Даниэла Стил

До конца времен

Моим замечательным детям – Беатрисе, Тревору, Тодду, Нику, Сэму, Виктории, Ванессе, Максу и Заре, которых я буду любить до конца времен.

С любовью, мама

Билл и Дженни

Глава 1

Любовь – упавшая звезда, что остается в сердце навсегда.

В большой гримерной за кулисами концертного зала отеля «Пьер» в нью-йоркском Мидтауне царила атмосфера лихорадочной спешки. Сорок пять высоких, худых как щепки, полураздетых девушек-моделей неподвижно сидели на низких пуфиках, стояли перед высокими зеркалами или примеряли туфли и платья, пока многочисленные стилисты и визажисты торопливо работали над их прическами и макияжем. До начала показа оставались считаные минуты, и напряжение все нарастало. То и дело требовались срочные изменения в костюме той или иной манекенщицы, и тогда в дело вступали ассистенты, вооруженные ножницами, булавками и катушками клейкой ленты.

Знаменитый кутюрье Дэвид Филдстон расхаживал между девушками, всматриваясь то в одно, то в другое платье или костюм. За ним по пятам следовал оператор с громоздкой видеокамерой на плече. Он снимал эпизод для рекламного фильма, посвященного очередной Неделе высокой моды, а Филдстон рассказывал о своей новой зимней коллекции. Сам кутюрье был высоким, стильно одетым и довольно моложавым на вид мужчиной, хотя его густые волосы уже тронула седина. Ему не исполнилось и пятидесяти, но он проработал в модном бизнесе уже больше двадцати лет и был в этом мире хорошо известен. Два года назад Филдстон, однако, оказался на грани банкротства. Критики и журналисты утверждали, что он выдохся, что его моделям не хватает свежести и оригинальности, что он повторяется и уже не в состоянии угнаться за требованиями времени. И, по большому счету, так оно и было. Дэвид понимал все едва ли не лучше других и лихорадочно искал выход из тупика.

К счастью, в последнее время в его делах наметился перелом к лучшему, и все благодаря энергии и таланту молодой Дженни Арден. Именно ее усилиями он сумел вернуться практически из небытия и сейчас снова был на подъеме. Коллекция к новому сезону оказалась едва ли не лучшей из того, что Филдстон создал за свою карьеру. Конечно, дизайном занимался сам Дэвид и мог по праву этим гордиться, но… как говорится, дьявол – в деталях, а за них как раз и отвечала Дженни, его советник-консультант. Созданные с ее помощью платья и костюмы отличались изяществом, изысканностью и приятной глазу новизной. Больше того, теперь они казались живыми, тогда как раньше напоминали просто драпировки: сшитые по всем правилам дизайнерского искусства, они, однако, оставались холодными и абсолютно не функциональными. А вот новые модели хотелось носить.

И это была заслуга Дженни – что сам Филдстон всегда признавал. Он, правда, отнюдь не кричал об этом на всех углах, однако в беседах с самыми близкими друзьями и коллегами не раз говорил, что Дженни – подлинный гений и может спасти самую бездарную коллекцию, всего лишь сдвинув на полдюйма в сторону пройму, распустив вытачку или изменив форму воротничка.

Сама Дженни оценивала свою роль гораздо скромнее – главным образом потому, что действительно не занималась конструированием одежды в полном смысле этого слова. Она лишь проводила для Дэвида соответствующие исследования и подавала оригинальные идеи или находила свежие решения, благодаря которым его коллекция начинала «играть», привлекая всеобщее внимание. В межсезонье, когда работа над новыми моделями шла, что называется, ни шатко ни валко, они встречались всего два-три раза в неделю. Когда же наступало время представить результат на суд зрителей, Дженни работала с Дэвидом гораздо плотнее, лично наблюдая за тем, как преображается каждая мелочь из батиста или крепа. Разумеется, Дэвид щедро платил ей за советы, благодаря которым вернулся в обойму ведущих модельеров. Правда, он не был ее единственным клиентом, но зато самым известным, и именно с ним Дженни добилась наибольшего успеха.

Мир моды Дженни любила беззаветно и искренне, с раннего детства. Ее бабушка, француженка по происхождению, когда-то была лучшей закройщицей – «конструктором одежды», как это тогда называлось, – в одном из крупнейших парижских ателье, а мать работала там же швеей. Впоследствии, уже в Америке, в Филадельфии, куда они перебрались после войны, мама с бабушкой основали собственный небольшой бизнес, копируя для клиентов лучшие образцы парижских домов моды. Дженни внимательно за всем наблюдала, а когда ей исполнилось восемнадцать, поступила в парсонсовскую Школу дизайна в Нью-Йорке. Она хотела стать модельером, однако заскучала на утомительных занятиях. Работать с тканями, чертить детали будущих выкроек было не особенно интересно, и Дженни не хватало для этих расчетов терпения. Довольно скоро она убедилась, что таланта к моделированию одежды у нее нет или почти нет. Куда больше ее интересовали не сами модели, а общие тенденции моды, их направление и развитие, и именно в этой области Дженни неожиданно нашла свое призвание. Нынешние клиенты часто отмечали ее способность «учуять», что будут носить через год или пять, и при этом никогда не ошибаться. Наделенная тонким художественным вкусом, Дженни действительно могла предугадать развитие той или иной только что появившейся тенденции моды, а благодаря советам, которые она давала своим клиентам, одобренные ею фасоны завоевывали подиумы по всей стране и за рубежом. Можно было даже сказать, будто она не просто заглядывает в будущее, а сама формирует тенденции, творит моду. Официально ее работа называлась «художественный консультант», но, по сути, Дженни была самой настоящей музой для тех модельеров и кутюрье, которым посчастливилось с ней работать. От ее острого глаза не ускользала ни одна деталь, ни один стежок. Дженни знала, как следует носить ту ли иную вещь, отменно разбиралась в аксессуарах и бижутерии. «Стиль – это все», – утверждала она, когда приходилось убеждать заупрямившегося кутюрье изменить что-либо в новой модели. «Мало нарисовать и скроить платье, костюм или пальто, – говорила Дженни. – Нужно еще оживить их, вдохнуть в них душу, чтобы предмет одежды превратился в нечто, живущее своей собственной жизнью, и как результат – обрел способность поражать окружающих». Дженни и сама вкладывала в работу весь жар души, заражая клиентов своей энергией и взглядами, которые впоследствии, обретя форму фантазийных платьев и необычайных гарнитуров, поражали зрителей и критиков во время демонстраций на подиумах готовых коллекций.

Именно это и должно было произойти сейчас. Шла нью-йоркская Неделя моды, для которой Дэвид Филдстон подготовил очередную коллекцию, способную стать одной из лучших в его творческой карьере. В зале собрались и критики, и журналисты, профессионально пишущие о моде, а главное – представители модных магазинов и специализированных бутиков. Все эти люди, затаив дыхание, ждали начала показа, гадая, чем поразит их Дэвид Филдстон на сей раз. До начала дефиле оставались считаные минуты, и, пока оператор снимал Дэвида «для истории», Дженни продолжала заниматься своей работой. Лавируя между девушками-моделями, она в последний раз окидывала взглядом прическу и макияж, расправляла складки на уже надетом платье, поднимала или, наоборот, опускала воротничок блузки либо жакета, надевала на запястье манекенщицы браслет, закалывала брошь, а дважды даже распорядилась срочно надеть другие туфли, так как их оттенок или фасон вдруг показался ей выбивающимся из общей картины.

– Нет-нет-нет!.. – быстро говорила она, пока ассистенты наряжали ту или иную модель, словно большую куклу. – Ожерелье надето задом наперед, а пояс – вверх ногами. Поправьте все как можно скорее!

И прежде чем ассистенты успевали отреагировать, Дженни сама бросалась исправлять промахи. Удовлетворенно кивнув, она двигалась дальше, переходя к следующей манекенщице, которую облачали в полупрозрачное кружевное платье. Молнию в нем установить забыли, и теперь ассистенты зашивали его «на живую нитку» прямо на девушке, которая стоически переносила привычную операцию. Из-за спешки подобные инциденты случались частенько, хотя, по замыслу Филдстона и Дженни, это платье должно было стать изюминкой сегодняшней программы. Сквозь тончайшее кружево просматривались и обнаженные груди манекенщицы, и все ее тело – за исключением самых интимных мест, приличия ради закрытых узенькими трусиками-бикини телесного цвета. Сначала Дэвид подумывал сделать платье немного скромнее, но Дженни уверила его, что на дворе семьдесят пятый год и что публика давно готова видеть груди и «все остальное» хотя бы на модельном подиуме. Руди Гейнрайх пришел к подобному умозаключению почти одновременно с Дженни, и его дерзкие, чувственные модели имели невероятный успех. Журнал «Вог» публиковал фотографии девушек с обнаженной грудью уже больше десятка лет – с тех пор как в 1963 году его главным редактором стала Диана Вриланд.

Дженни подражала Диане, считала ее своим кумиром. Одиннадцать лет назад, осознав после окончания парсонсовской Школы дизайна, что не может и не хочет работать на Седьмой авеню [1], Дженни устроилась в «Вог» курьером. Довольно скоро она, однако, сделалась хранительницей так называемого Модного шкафа. Представлял он собой на самом деле довольно большую комнату без окон, где хранились совершенно сказочные платья и костюмы, и для молодой девушки, с детства влюбленной в мир моды, было настоящим счастьем заведовать всем этим богатством. Дженни принимала на хранение новые, сногсшибательные наряды, выдавала платья для фотосессий, смотрела, как колдуют над манекенщицами фотографы, добиваясь самого лучшего, эффектного и выигрышного ракурса, и даже осмеливалась давать им советы, часто довольно дельные. Видимо, именно страсть, с которой она относилась к своим обязанностям, и привлекла к ней внимание знаменитой миссис Вриланд. Очень скоро юная курьерша стала основным художественным консультантом главного редактора, что, впрочем, не мешало Дженни и дальше работать с гардеробом Модного шкафа, хотя она и обзавелась помощницей.

Диану Вриланд Дженни боготворила с первого своего дня в «Вог», однако, не проработав в журнале пяти лет, неожиданно решила уйти. Коллеги в один голос твердили, что она сошла с ума и что другой такой работы нигде не найдет, но Дженни оставалась непреклонной. Ей хотелось создать свой бизнес, чтобы консультировать модельеров и организовывать собственные модные фотосессии. Поддержала ее решение только миссис Вриланд. В беседе с глазу на глаз она сказала, что Дженни поступает совершенно правильно и что ее несомненно ждет большой успех. Дженни удивилась этим словам, однако еще сильнее поразилась, когда вскоре после ее ухода Диана Вриланд сама покинула «Вог» и сделалась ведущим консультантом в Институте костюма при музее «Метрополитен». Сейчас, впрочем, Диана ожидала в концертном зале отеля начала показа новой коллекции Дэвида Филдстона. В этом, однако, не было ничего удивительного, поскольку она до сих пор относилась к Дженни и ее работе очень внимательно и по-доброму, а та платила бывшей начальнице преданной дружбой и высоко ценила ее мнение. Диана была очень талантливой женщиной – Дженни поняла это, еще когда работала в «Вог». Она многому научилась у миссис Вриланд и даже брала с нее пример, что, впрочем, не мешало Дженни иметь свой собственный, не похожий ни на чей другой стиль.

Как хороший кукловод, которого никто не должен видеть, когда он, находясь за сценой, дергает за ниточки, Дженни с ног до головы одевалась во все черное. Ее темные, блестящие волосы свободно падали на плечи, оттеняя матовую бледность лица, почти не тронутого косметикой. Большие синие глаза Дженни казались огромными и мечтательно-отрешенными, но это впечатление было обманчивым, ибо ни одной мелочи она никогда не упускала. Даже сейчас, когда большинство манекенщиц были полностью одеты и готовы к показу, Дженни продолжала следить за ними словно ястреб, и допусти кто-то из гримеров, стилистов или костюмеров хоть малейшую оплошность – эта ошибка обязательно была бы тут же замечена и исправлена.

Но сегодня, кажется, все шло хорошо. Заиграла музыка (Дженни сама выбрала для открытия композицию «Битлз», чтобы создать непринужденную, спокойную атмосферу), и шум голосов в зале мгновенно стих, словно публика затаила дыхание. Коллекция Филдстона предназначалась для осеннего сезона, до которого оставалось еще больше полугода, но в мире высокой моды обычно готовили модели заранее, чтобы магазины могли заказать понравившиеся образцы уже сейчас, поэтому никого в зале не волновало, что на дворе февраль и что в Нью-Йорке идет снег. Сегодня в отеле «Пьер» собрались исключительно профессионалы, привыкшие размещать заказы за несколько месяцев до начала сезона продаж.

Стоя за кулисами, Дженни смотрела, как выстроившиеся в длинную очередь манекенщицы готовятся каждая к своему выходу. Сама она почти не уступала им ростом, разве что девушки были в туфлях на высоких каблуках, а Дженни – нет. Гибкая, стройная, пропорционально сложенная, она выглядела великолепно, однако, постоянно вращаясь в мире моды, предпочитала оставаться за сценой, чтобы оттуда приводить в действие ту хитрую механику, которую журналисты столь непринужденно именовали осенним показом.

Режиссер дефиле сделал Дженни знак, и она кивнула.

– Ну, с богом… Поехали! – скомандовала она, и первая, самая красивая манекенщица, отодвинув плечом черный бархатный занавес, ступила на обшитый блестящей листовой медью подиум, который тянулся через весь зал. На таком покрытии было легко поскользнуться, и Дженни шепотом напоминала девушкам о необходимости соблюдать осторожность: падения время от времени случались и порой заканчивались переломом лодыжки. Главная проблема, однако, состояла не в скользком покрытии и не в том, что большинство манекенщиц выходили на подиум в туфлях на каблуках в шесть или даже семь дюймов, а в том, что сами туфли, столь красивые и элегантные на снимках и на телеэкранах, были безразмерными технологическими прототипами – «болванками», на сленге модельеров. На ноге они сидели не слишком надежно, поэтому девушки проявляли чудеса профессионализма, чтобы их походка выглядела изящной и непринужденной. Особую опасность таила остановка в конце подиума – в этой точке манекенщице следовало на мгновение замереть, скрестив ноги, а затем повернуться через плечо, чтобы двигаться в обратном направлении. Бывало, девушки даже падали в публику, но показ не останавливался – как и в шоу-бизнесе, в мире моды действовал жестокий закон: представление должно продолжаться во что бы то ни стало.

– Пошла!.. Пошла!.. – командовала Дженни каждой выходящей на подиум манекенщице после того, как окидывала ее последним внимательным взглядом и что-то поправляла, одергивала, перекладывала небрежно уложенную пройму или отворот. Между тем после первого прохода девушки возвращались в гримерную, где ассистенты помогали им спешно сбросить одно платье и надеть другое. Дэвид Филдстон наблюдал за этим процессом из угла гримерной и, судя по его напряженной фигуре, сильно волновался. Впрочем, взрывы аплодисментов в зале свидетельствовали, что показ идет хорошо и что новые предложения кутюрье производят весьма благоприятное впечатление. Филдстон действительно создал очень красивую осеннюю коллекцию, в которую Дженни удалось внести свой вклад. Например, еще на первом этапе работы она забраковала несколько образцов, показавшихся ей бесперспективными, хотя самому Дэвиду они представлялись весьма многообещающими, чуть ли не гвоздем грядущего сезона. Со своей стороны, Дженни сделала ряд предложений, которые Филдстон поначалу принял в штыки, однако в итоге признал свою неправоту. Так бывало достаточно часто – при всем своем таланте Дэвид не умел воспринять кое-какие ее оригинальные, дерзкие, подчас экстравагантные идеи, что называется, «с лёта». К счастью, ему хватало терпения и такта, а также мудрости, чтобы как следует поразмыслить над ними, а не отметать с порога, к тому же он платил Дженни именно за то, что она находила для него новые, нетривиальные ходы. А в девяноста девяти случаях из ста идеи Дженни работали, и работали прекрасно, так что Филдстону было не на что жаловаться. Казалось, само небо послало ему консультанта с практически безупречным художественным вкусом и чутьем.

Но вот шоу закончилось, и все манекенщицы снова вышли на подиум, чтобы поклониться зрителям. Вызвали и Дэвида Филдстона, как в театрах после удачной премьеры просят автора. По пути на сцену – под руку с роскошной моделью в изумрудном вечернем платье – он успел торопливо чмокнуть Дженни в щеку и прошептать слова благодарности. Успех и в самом деле был оглушительным (если судить по аплодисментам), и Дженни почувствовала, как ее охватывает радость и ликование. С новой коллекцией Дэвида Филдстона она снова добилась триумфа. Больше того, всего за два коротких года ей удалось превратить кутюрье, карьера которого шла на спад, в звезду первой величины. Такое не каждому по плечу, и у Дженни имелись все основания испытывать удовлетворение. Она и в самом деле гордилась, но только не собой, а сделанной работой, которая приносила людям радость и делала мир чуточку красивее.

Надо сказать, Дэвид и сам отлично понимал, чем обязан Дженни Арден, – понимал и был ей за это бесконечно благодарен. Он щедро ей платил, ни секунды не сомневаясь, что без нее давно бы разорился и канул в безвестность. Сделал бы для нее и больше, но не знал, что именно ей нужно.

А Дженни было нужно очень мало. Нет, она не имела ничего против гонораров, но радовала ее прежде всего возможность заниматься любимой работой, о которой она мечтала с детства. Делать моду живой, нужной кому-то – что может быть прекраснее? И если Дэвид и его коллеги по цеху создавали модели платьев и костюмов, то Дженни творила саму моду, превращая дизайнерские образцы в удобные, запоминающиеся, красивые вещи – мечту каждой женщины.

Это был интереснейший и по-настоящему творческий процесс, и Дженни с увлечением отдавалась работе, не пропуская ни одного дня. Ничего лучше она не могла бы и придумать. Именно об этом она размышляла, когда, наскоро попрощавшись с моделями и ассистентами, сгребала в сумочку пакетики с английскими булавками и мотки двусторонней клейкой ленты и стремительно неслась к служебному выходу из отеля. Дженни спешила на новый показ, который должен был начаться всего через пару часов в арендованном театральном зале в деловой части города. Нью-йоркская Неделя моды оказалась довольно напряженной, ибо Дэвид Филдстон был не единственным клиентом Дженни, однако она только радовалась своей востребованности. Вчера у нее тоже был показ, который прошел исключительно успешно, да и завтра готовилась демонстрация еще двух коллекций. Модельеры арендовали для своих шоу рестораны, театры, концертные залы, а иногда даже пентхаусы, каждый спешил продемонстрировать агентам торговых фирм все, что он приготовил к следующему сезону, и Дженни изо всех сил старалась успеть всюду, где ее ждали. Вот и сейчас она торопилась к молодому дизайнеру Пабло Чарльзу, с которым работала сравнительно недавно. Пабло был небогат, но очень талантлив, и Дженни снабдила бы его советами даже бесплатно. Она не могла обмануть его ожидания, а он равным образом с замиранием сердца ждал своего «доброго гения», без которого вряд ли сумел бы добиться успеха в условиях жесткой конкуренции, свойственной миру высокой моды.

Когда Дженни уже пересекала вестибюль отеля «Пьер», сзади ее нагнал привлекательный молодой мужчина. Он легко выхватил из ее руки тяжелую сумочку и дружески улыбнулся, когда Дженни обернулась. Это был ее муж Билл, который специально приехал посмотреть показ. Он старался не пропускать ни одного дефиле, которое готовила Дженни, и ужасно гордился ее работой.

– Что там у тебя, камни? Или гнилые помидоры, чтобы бросать в журналистов? – пошутил Билл, выходя на улицу вслед за женой. Он был высоким, светловолосым, с тонкими, почти аристократическими чертами лица и такими же, как у Дженни, голубыми глазами. Полюбил он ее с первого взгляда – с самой первой встречи, и с тех пор его чувство стало только сильнее. Билл всегда утверждал, что их знакомство было предопределено свыше, и Дженни теперь казалось, что он прав, хотя поначалу она об этом просто не задумывалась. Как бы то ни было, они прекрасно подходили друг другу, несмотря на несхожесть характеров.

У отеля уже ждало такси. Билл усадил Дженни на заднее сиденье и сел рядом. Сегодня вечером он был свободен и мог посмотреть оба показа. Именно это он и намеревался сделать: более горячего и преданного поклонника Дженни не могла и желать. Билл не уставал восхищаться ее талантом.

– У тебя получилась отличная коллекция, Джен, – сказал он сейчас. – Особенно мне понравились платья в конце показа, но ведь, наверное, так и должно быть? Правда? Сладенькое напоследок… Публика, по-моему, тоже в восторге. Я сидел неподалеку от Сьюзен Менкес и видел, как она улыбается во все свои тридцать две коронки.

Сьюзи Менкес была самой известной и влиятельной журналисткой, пишущей о моде, и не часто высказывала свое одобрение. Среди зрителей Билл заметил также Диану Вриланд, которая от души аплодировала моделям на подиуме. Впрочем, Диана всегда благоволила своей бывшей помощнице.

Похвалы Билла согрели Дженни, и она нежно ответила на очередной его поцелуй. Для человека, который еще пару лет назад не отличал проймы от вытачки, Билл добился значительного прогресса и теперь разбирался в современной моде почти профессионально. Он, во всяком случае, мог отличить одного дизайнера от другого, к тому же, когда Дженни рассказывала, что нужно было сделать с тем или иным платьем, чтобы оно лучше смотрелось, ее объяснения не казались ему китайской грамотой. Правда, Билл по-прежнему не мог самостоятельно пришить пуговицу к рубашке, однако совершенно искренне восхищался работой жены и любил все связанное с миром высокой моды. Дженни сама порой уставала от суеты, переполоха, спешки и следующих один за другим показов, но для Билла каждая Неделя моды становилась настоящим праздником. Он к тому же всегда старался поддержать Дженни и старательно ей помогал, полностью освобождая от домашних хлопот. Иначе Билл поступить просто не мог, потому что любил жену, ценил ее талант и восхищался успехом, которого она добилась исключительно благодаря собственным усилиям. Дженни всю свою жизнь трудилась не покладая рук, чтобы достичь нынешних профессиональных высот. До встречи пять лет назад с Биллом ей никто особенно не помогал. Только после того, как они поженились, Дженни почувствовала за собой прочный тыл и немного перевела дух. Это, впрочем, не означало, что она позволяла себе работать спустя рукава. Как и прежде, Дженни трудилась порой по восемнадцать часов в сутки, просто теперь работа перестала быть для нее вопросом выживания, и она могла в большей мере наслаждаться тем, что делала, благо их с Биллом отношения год от года становились только прочнее. Любовь, которая вошла в их жизнь, сделала Дженни самым счастливым человеком на свете.

Но до знакомства с Биллом ее жизнь не была ни легкой, ни безоблачной. Дженни появилась на свет в довольно бедной семье и всем, чего добилась, была обязана только себе, своему трудолюбию и таланту. Ее мать Элен иммигрировала из Франции в Соединенные Штаты накануне Второй мировой войны в надежде на новую, лучшую жизнь. Она высадилась в нью-йоркской гавани весной 1939 года без цента в кармане, не зная ни языка, ни обычаев чужой страны. Найти работу портнихи тоже оказалось не так легко, как рассчитывала Элен. В конце концов, однако, ей все же удалось устроиться в нелегальную мастерскую в Нижнем Ист-Сайде, где она пришивала пуговицы к рубашкам из контрабандной материи. Платили за этот нелегкий труд сущие гроши, которых едва хватало на оплату жилья, но не на еду. То, что во Франции Элен была швеей высшей категории, никого не интересовало. «Твоя пришивать пуговицы, – категорично заявил ей хозяин мастерской, такой же иммигрант, приехавший в США в поисках лучшей доли, кажется, из Бельгийского Конго. – Нет пришивать пуговицы – идти на панель или сдохнуть от голод. Ясно?»

Да, жизнь в Нью-Йорке оказалась гораздо труднее, чем ожидала Элен, к тому же ей только исполнилось девятнадцать. Она уже готова была сдаться и даже начала копить деньги на обратный билет, когда началась война, и мать в коротком письме велела ей оставаться в Америке. Как ни трудно приходилось Элен в Штатах, жизнь в оккупированной фашистами Франции была намного тяжелее и опаснее, поэтому она проработала в пошивочной мастерской еще три года. Наконец в 1942 году, на вечеринке ОСОДО [2], куда ее пригласила подруга, Элен познакомилась с молодым американском солдатом, который только что окончил ускоренный курс подготовки и ожидал отправки на европейский театр боевых действий.

Молодые люди полюбили друг друга с первого взгляда. Время было военное, поэтому поженились они всего неделю спустя, а еще через десять дней муж Элен отправился на фронт в Европу, и супруги расстались до самого возвращения солдат из Старого Света. Надо сказать, что после свадьбы жизнь Элен не стала легче. Хотя она и получала за мужа-солдата какое-то пособие, но не жаловалась – ведь у нее была Дженни, маленькая Дженни, которая родилась в 1943 году на кухонном столе в крошечной квартирке в том же Нижнем Ист-Сайде.

Джек Арден вернулся с войны только в сорок пятом и сразу увез жену и дочь в Пенсильванию, откуда был родом. В письмах с фронта он несколько раз предлагал Элен перебраться к его матери, но она боялась оказаться среди совершенно чужих людей и поэтому решила дождаться мужа в Нью-Йорке, где у нее было несколько подруг.

Как ни тяжела была ее жизнь после приезда в Америку, Элен не ожидала того, с чем столкнулась в родном для Джека Питстоуне. Это был даже не город, а старый шахтерский поселок, затерянный в пенсильванской глуши. Все его жители на протяжении поколений работали под землей, добывая уголь, и родные Джека Ардена не были исключением. Он, правда, несколько раз все ей рассказывал, но Элен просто не представляла себе, что это означает – ведь она выросла в Париже, в семье, которая не только могла похвастаться достаточно высоким доходом, но и постоянно соприкасалась с миром, где царили законы красоты и гармонии. Мать Элен работала ведущей закройщицей у легендарной Шанель и, хотя формально она принадлежала к рабочему классу, занималась самым настоящим искусством. В прославленный на весь мир модный дом принимали далеко не каждого – мать Элен двенадцать лет проходила в ученицах, прежде чем ей доверили первую самостоятельную работу. К счастью, ее отличали трудолюбие и талант, поэтому она довольно скоро стала настоящим мастером своего дела. Что касается отца, то он и вовсе окончил отделение изящных искусств Парижского университета и работал экспертом-реставратором в знаменитом Лувре.

Джек оказался совсем другим. Нет, он был нежным, любящим мужем и отцом и обращался с женой и дочерью как с величайшей драгоценностью, однако за его слишком тяжелую и опасную работу платили мало. В Питстоуне семья часто голодала, хотя Джек буквально сутками не вылезал из шахты, где он работал вместе с четырьмя родными братьями и многочисленными кузенами. Отец Джека и оба его дяди погибли в шахте еще до войны. А мать его в свои пятьдесят с небольшим совершенно поседела и напоминала иссохшую старуху, которая постоянно плачет от страха за сыновей. Время от времени на шахте случались забастовки, и тогда ни денег, ни еды не было совсем. Впрочем, и без всяких забастовок семье Джека частенько приходилось перебиваться с хлеба на воду. Несколько облегчали положение овощи с собственного огородика, но они появлялись только в сезон, да и было их не слишком много.

Одним словом, жизнь в Питстоуне была еще тяжелее, чем в Нью-Йорке, но Элен не жаловалась. Она слишком любила Джека, который буквально наизнанку выворачивался, чтобы у его жены и дочери был хотя бы кусок хлеба на обед. Увы, это не всегда удавалось, так что «шахтерский» период жизни ассоциировался у Элен с чувством постоянного голода и холода, поскольку крошечный дощатый коттедж, в котором они ютились, никогда не удавалось протопить как следует, а климат в Пенсильвании был суровым. В довершение всего через год после их приезда умерла мать Джека, и Элен пришлось самой сидеть с дочерью, поскольку никаких яслей в городке, разумеется, не имелось, и ей не на кого было оставить Дженни, чтобы найти себе работу.

Целыми днями Элен занималась с малышкой и ждала Джека, который возвращался с рабочей смены далеко за полночь. К счастью, оба были еще очень молоды и не замечали трудностей, которые испугали бы людей более зрелых. Они даже пытались завести второго ребенка, но Элен несколько раз выкинула, к тому же они все равно не смогли бы прокормить еще один рот. Кроме того, Элен очень скучала по Франции, по Парижу, по оставшимся там родителям, но денег на дальнюю поездку у них не было. Жизнь казалась беспросветной, и терпимой ее делала только любовь к Джеку и его ответная нежность. А еще у них была Дженни – их главная и единственная радость. Джек играл с дочерью, носил на плечах, рассказывал сказки на ночь. Она и походила на него – такая же черноволосая и чернобровая, синеглазая, не по возрасту высокая. Элен же была типичной француженкой – невысокой, изящной, светловолосой, только с карими глазами.

Они прожили в Питстоуне почти три с половиной года, когда произошло несчастье. В забое взорвалась угольная пыль, погибла вся рабочая смена из десяти человек, в том числе Джек. На шахте он пользовался любовью и авторитетом, поэтому сообщить Элен о случившемся приехал лично управляющий угольной компанией. Ей даже выплатили компенсацию – не слишком большую, но все же этих денег должно было хватить на первое время. Кроме того, выяснилось, что Джек втайне от нее застраховал свою жизнь на довольно крупную сумму. Он аккуратно платил взносы, выкраивая их из своей нищенской зарплаты, зато теперь Элен была обладательницей небольшого капитала, который, если правильно им распорядиться, мог бы поддерживать их с дочерью достаточно долгое время. И благодаря прощальному дару Джека Элен и Дженни смогли перебраться из пенсильванской глуши в Филадельфию.

Сразу после переезда Элен списалась с матерью, которая осталась совершенно одна после смерти мужа, скончавшегося за два месяца до гибели Джека. Терез пыталась убедить дочь вернуться, но Элен знала, что после войны найти работу во Франции еще труднее, чем в Штатах, поэтому она предложила матери перебраться к ней. Дженни в ту пору только-только исполнилось пять, но она хорошо запомнила и дорогу из Питстоуна в Филадельфию, и приезд своей французской бабушки, с которой они долго не понимали друг друга, поскольку одна не говорила по-английски, а другая могла сказать по-французски всего несколько фраз. Впрочем, с бабушкой Дженни быстро подружилась и стала называть ее «мами», на французский манер. По вечерам они учили друг друга английским и французским словам – только в это время, потому что днем Терез была очень занята. Вскоре после ее приезда из Парижа они с Элен открыли в Филадельфии небольшую швейную мастерскую-ателье. В послевоенной Америке этот вид бизнеса оказался достаточно востребован, а когда о мастерицах-француженках узнали почитающие себя светскими дамами обитательницы Мэйн-Лайна [3], от клиенток не стало отбоя. Крошечное ателье процветало, чуть не в одночасье сделавшись «самым большим маленьким секретом» многих филадельфийских состоятельных леди, для которых Элен и Терез копировали новейшие парижские фасоны. Главная роль принадлежала, конечно, матери Элен, которая кроила дорогие ткани и подгоняла модели по фигуре заказчицы. Сама Элен делала более простую работу, так как не обладала ни талантом, ни подготовкой, которую получила у Шанель ее мать. Зарабатывали они достаточно, чтобы начать кое-что откладывать – именно на эти средства Дженни впоследствии училась в парсонсовской Школе дизайна.

Там началась ее собственная карьера. Еще учась на последнем курсе, она попала на стажировку к Олегу Кассини. Это произошло как раз в тот период, когда его фирма шила платья для Джеки Кеннеди. Дженни несколько раз видела Первую леди Соединенных Штатов, когда та приезжала в офис фирмы, чтобы заказать подходящий наряд для того или иного важного события, а однажды даже осмелилась порекомендовать супруге президента выбрать к платью гладкий лакированный ремешок вместо пояса из змеиной кожи. К ее огромному удивлению, Джеки Кеннеди последовала совету; она, правда, ничего не сказала молоденькой стажерке, но, когда потом Дженни увидела ее по телевизору, на ней был именно лакированный пояс! Когда об этом случае узнали мать и бабушка, они пришли в восторг, ибо считали, что их дочь и внучка на верном пути. Еще больше они обрадовались, когда Дженни окончила учебу и устроилась в «Вог». Обеим женщинам было приятно сознавать, что она продолжает дело, которому они посвятили всю жизнь. Ее недавние успехи были предметом их особенной гордости; они даже подписались на «Вестник современной моды», чтобы почаще читать о том, что сделала и чего добилась их Дженни.

В целом страховка Джека Ардена и доходы от крошечного ателье сослужили всем троим хорошую службу. Во всяком случае, Билл, узнав Дженни и ее историю (впоследствии он познакомился и с ее матерью, и бабушкой), совершенно искренне восхитился мужеством и трудолюбием трех слабых женщин, которые сумели победить неблагоприятные обстоятельства и столь коренным образом переменить собственную судьбу. Он считал это самым настоящим подвигом, на какой способен далеко не каждый, и относился к матери и бабушке Дженни с подчеркнутым уважением.

Впрочем, саму Дженни он, конечно, любил и уважал больше. Они были женаты уже пять лет, и за это время их чувства не только не остыли, но сделались еще сильнее. С Дженни его жизнь стала совсем другой; она тоже считала, что с появлением Билла мир для нее изменился, стал лучше и ярче. А самое главное – муж поддерживал все ее решения.

Они встретились, когда Дженни еще работала в «Вог». Это было в Нью-Йорке, в холодный и снежный зимний день. Дженни устраивала фотосессию на площади перед отелем «Плаза», и Билл, проходя мимо, остановился посмотреть. Девушки-модели кутались в меха, а Дженни деловито сновала между ними, расставляла по местам, подбадривала. По случаю зимней погоды на ней были тяжелые ботинки, джинсы, просторная мужская куртка и черная шапка-ушанка из искусственного меха (как впоследствии она сказала Биллу, это была зимняя матросская шапка, которую она купила на черном рынке в Москве, когда ездила туда искать подходящую площадку для очередных натурных съемок). Несмотря на мороз, куртка на Дженни была расстегнута, шапка сдвинута на затылок, а лицо раскраснелось. Казалось, она вовсе не замечает холода. Поправить прическу или макияж манекенщицы, подсказать фотографу, с какого угла лучше взять крупный план, – она занималась сразу тысячей дел, и, судя по скорости перемещения по площадке, управиться с ними ей было вполне по силам.

В тот день Билл спешил на важную деловую встречу, но что-то как будто толкнуло его, заставив остановиться. Впоследствии он называл это перстом судьбы. Билл так долго наблюдал за Дженни, что на плечах его пальто наросли два маленьких снежных сугроба, но ни холода, ни ветра он не замечал. В конце концов ему повезло: Дженни обернулась и посмотрела на него. Билл улыбнулся, а она улыбнулась в ответ. Она была так красива в запорошенной снегом русской шапке, с запутавшимися в ресницах снежинками, что он буквально лишился дара речи и стоял как загипнотизированный. Билл не мог даже сдвинуться с места, хотя и понимал, что в ее глазах выглядит, должно быть, глуповато.

Впрочем, ему было наплевать. Год назад Билл окончил юридический факультет университета и теперь работал в адвокатской фирме своего отца, где уже трудились оба его старших брата. Юриспруденция была их семейным бизнесом, но Биллу это занятие не особо пришлось по душе; хотя он и подчинился семейной традиции, возня с законами, контрактами, завещаниями ему изрядно наскучила. Но при виде Дженни что-то в его душе переменилось. Она буквально излучала радость, и Билл понял, что хочет быть с ней, а все остальное – работа, фирма – не имеет особого значения.

Позабыв о назначенной деловой встрече, он стоял и стоял на площади перед «Плазой», хотя его пальто и ботинки давно промокли. Когда в съемках наметился перерыв, Билл набрался смелости и подошел к Дженни. Что ей сказать – он не знал, поэтому выпалил первое, что пришло в голову (хотя впоследствии буквально рвал на себе волосы от досады и жалел, что его глупый язык не отсох, прежде чем он раскрыл рот).

– Вот, возьмите… – пробормотал Билл, протягивая Дженни свою визитную карточку и чувствуя себя идиотом. – Если вам когда-нибудь понадобится юрист, я к вашим услугам.

– Надеюсь, юрист мне не понадобится, – ответила она, но визитку все же спрятала в карман, а не бросила в снег. Впрочем, Билл не сомневался, что она выбросит ее, как только он уйдет. В самом деле, зачем этой девушке может понадобиться юрист? Он не посмел сказать ей, как она прекрасна и как он очарован ее красотой. Он вообще не посмел ничего ей сказать. Вручить ей свою визитную карточку было единственным пришедшим ему в голову способом сообщить прекрасной незнакомке свое имя, телефон (служебный) и адрес фирмы, в которой он работал, чтобы она могла как-то с ним связаться. Вот только захочет ли она ему звонить?.. Билл на это не особо надеялся. С чего бы? Все время, пока он бормотал свои жалкие слова, она уголком глаза наблюдала за фотографами, потом вежливо кивнула и сказала, что перерыв закончился и ей пора возвращаться к работе. Только после этого Билл немного пришел в себя и уныло побрел прочь. Покидая съемочную площадку, он услышал, как девушка обращается к одному из операторов по-французски. «Она еще и иностранка!» – подумал Билл в отчаянии. В эти мгновения он совершенно уверился, что никогда больше ее не увидит.

В ту первую встречу Дженни не назвала ему своего имени и не сказала, как он может ее отыскать. Она была слишком сосредоточена на работе, чтобы задумываться о подобных мелочах, к тому же Билл поначалу не произвел на нее никакого впечатления. Он же казнил себя как полного кретина за то, что ничего не узнал о понравившейся ему девушке. На протяжении нескольких дней он каждую минуту ее вспоминал, думая о том, что никого красивее еще никогда не встречал. Его незнакомка была полна жизни, и в те краткие мгновения, что он смотрел в ее глаза, ему казалось, будто в них отражается ее богатая и щедрая душа.

В конце концов Билл попытался предпринять хоть что-то, чтобы отыскать поразившую его девушку. Для начала он поручил своей секретарше обзвонить редакции всех городских журналов, которые могли иметь отношение к искусству, моде или рекламе, и выяснить, не проводил ли какой-то из них фотосъемки перед «Плазой» такого-то числа. Узнав, что это был «Вог», Билл немедленно позвонил туда сам, но секретарша на редакционном коммутаторе разговаривала с ним крайне нелюбезно, наотрез отказавшись назвать имя сотрудницы, которая руководила упомянутой фотосессией. Единственное, чего удалось добиться Биллу, это обещания передать ей сообщение.

Чувствуя себя еще более глупо, чем в день первой встречи с незнакомкой на площади перед «Плазой», Билл попросил передать ей привет от «мистера Суита, юриста», и оставил свой телефон на случай, если она все-таки выбросила его визитку. Он, однако, был уверен, что никогда больше ее не увидит, поэтому постарался выбросить Дженни из головы и вернулся к своим служебным обязанностям. Билл как раз погрузился в наследственные дела одного богатого клиента, однако перспектива до старости заниматься чем-то подобным его отнюдь не радовала. В очередной раз он убедился, что практическая юриспруденция вряд ли является его призванием, однако что тут можно предпринять – Билл просто не знал. Мужчины в семье Суит всегда работали адвокатами или юрисконсультами: такова была традиция, и никто из них ничуть не возражал. Напротив, его старшим братьям эта работа даже нравилась. Оба уже стали совладельцами семейного предприятия Суитов, которое было основано еще их прадедом и считалось одним из самых респектабельных и надежных в городе. Нечего и говорить, что в нью-йоркском юридическом сообществе Суиты слыли своего рода аристократией и на протяжении десятилетий обслуживали главным образом людей состоятельных и знаменитых. И неудивительно, что Биллу просто не пришло в голову заняться чем-то другим.

Дней через десять после разговора с секретаршей «Вог» (Дженни ему так и не перезвонила) Билл отправился на машине в Бостон, чтобы встретиться с очередным клиентом, желавшим учредить трастовые фонды для своих многочисленных внуков. Примерно на половине пути он свернул на заправку, чтобы залить в бак порцию бензина. Холодная и долгая зима осталась позади, наступил март, но с неба по-прежнему сыпалась колючая снежная крошка. Пока служитель на заправке наполнял бак и проверял масло, Билл вышел из машины, чтобы размяться, и вдруг увидел, как, переваливаясь на неровностях асфальта, на заправочную площадку вполз небольшой грузовичок. Он остановился у колонки, и какая-то молодая женщина, выскочив из кабины, нетерпеливо махнула рукой, чтобы привлечь внимание заправщика. Присмотревшись, Билл увидел теплую мужскую куртку и русскую матросскую ушанку из искусственного меха. Мгновение спустя женщина обернулась, и Билл тут же ее узнал. Это была она, его таинственная незнакомка!

На этот раз Билл ни секунды не сомневался, что эта вторая встреча была предопределена свыше. Да и в самом деле, как он мог снова столкнуться с этой женщиной, если в одном только Нью-Йорке было больше двенадцати миллионов жителей? Даже если женщины составляли половину этого числа, вероятность подобной встречи была ничтожна, тем более что случилась она не в самом городе, а по пути в Бостон! Нет, если уж ему выпал уникальный шанс, пренебрегать им нельзя, решил Билл и, изобразив на лице приветливую улыбку (больше похожую на напряженную гримасу человека, у которого болит зуб), шагнул навстречу девушке.

Увидев, что к ней приближается какой-то человек, Дженни вскинула на него удивленный, но отнюдь не испуганный взгляд, и Билл, который даже не знал, с чего начать разговор, вдруг почувствовал себя легко и свободно.

– Я просил передать вам привет, – сказал он так непринужденно, словно они встречались уже несколько раз и были хорошо знакомы, хотя даже имени девушки он по-прежнему не знал. – Только, боюсь, ваша мегера на коммутаторе ничего вам не сказала. – Тут Билл улыбнулся простой, бесхитростной улыбкой, словно ребенок накануне Рождества. Он снова чувствовал себя глупо, но на сей раз это ему почему-то не мешало.

– Нет, почему же? – спокойно ответила она. – Вы – мистер Суит, юрист, не так ли? Должна сказать, что у меня пока нет никаких проблем юридического характера, поэтому-то я вам и не звонила.

Его визитная карточка до сих пор где-то у нее валялась – то ли на рабочем столе, то ли в сумочке, а может быть, даже в кармане той самой куртки, которая и сейчас была на ней. Фамилия Билла показалась ей забавной – она означала «сладкий, приятный» – и поэтому запомнилась.

– А почему вы на грузовике? – неловко пошутил Билл. – Вы только что ограбили банк или просто помогаете соседям с переездом?

– Ни то, ни другое, – серьезно сказала Дженни. Она почти никогда не шутила, когда дело касалось ее работы. – У меня ответственные съемки в Массачусетсе: известный французский фотограф будет делать репортаж об одной бостонской знаменитости, а я должна проследить, чтобы все было в порядке. Фотографии будут напечатаны в «Вог», – добавила она, и Билл кивнул.

– Я знаю, где вы работаете. Я пытался разыскать вас, после того как увидел у «Плазы», но в редакции мне отказались назвать ваше имя. Что ж, я не в обиде: должно быть, они решили, что вас разыскивает какой-нибудь сбрендивший поклонник или фанат.

Дженни рассмеялась его словам и его серьезному виду. Билл Суит казался вполне порядочным молодым человеком, к тому же она видела, что он ужасно волнуется, и это не могло ее не тронуть.

– Поклонники действительно звонят нам достаточно часто, но обычно они охотятся за моделями и манекенщицами, а не за художественными консультантами, – слегка улыбнулась она. Ее черную меховую шапку снова запорошил снег, и Дженни выглядела в точности как при их первой встрече. Билл глядел на нее во все глаза и не верил, что ему посчастливилось снова ее встретить. Еще никогда в жизни ему так не везло.

– В таком случае мне остается лишь пожалеть тех несчастных, которые видят только блестящую мишуру и не замечают подлинной красоты, – отважился он на комплимент и с опаской покосился на служителя, который, по его мнению, слишком спешил заправить ее грузовичок. – Когда вы снова будете в Нью-Йорке? – спросил Билл и затаил дыхание. Вдруг она ответит, что это его не касается? В конце концов, он был для нее совершенно посторонним человеком. Сам Билл рассчитывал вернуться в Нью-Йорк уже следующим вечером; назавтра была пятница, и он надеялся, что выходные у него будут свободными. Правда, в субботу у него было назначено свидание с некоей молодой особой, с которой он познакомился месяц назад, однако Билл без колебаний решил отменить эту встречу – равно как и все последующие. Никаких сожалений и угрызений совести он по этому поводу не испытывал: Билл давно убедился, у них нет и не может быть ничего общего. Эта женщина ему даже не особенно нравилась, но она приходилась младшей сестрой жене его брата, к тому же никакого другого занятия у него все равно не было, и он продолжал этот вялый роман исключительно по инерции, хотя прекрасно знал, что из него вряд ли выйдет что-либо путное. В конце концов, вокруг хватало женщин и покрасивее, но и они Билла не очень интересовали. Другое дело – его незнакомка. Таких, как она, Билл еще никогда не встречал, да и сомневался, что когда-нибудь встретит. Все в ней казалось особенным, волнующим и неповторимым, и Билл считал – ему очень повезло.

– Это зависит от того, когда закончится съемка, – ответила Дженни на его вопрос и слегка пожала плечами. – В субботу, может быть, в воскресенье… У меня в грузовике весь съемочный реквизит, так что с площадки я, скорее всего, уеду последней.

Билл кивнул, а сам пожалел, что не может поехать с ней. Почему-то ему казалось, что она будет не против. Насколько он мог судить, его незнакомка была человеком веселым, любящим пошутить и посмеяться. Даже сейчас, когда речь шла о вроде бы серьезных вещах, в ее огромных синих глазах нет-нет да и вспыхивали озорные искорки.

– Как вы посмотрите, если я предложу вам встретиться на следующей неделе, в любой удобный для вас день? – храбро выпалил он. Билл и сам не ожидал от себя подобной дерзости и теперь с замиранием сердца ждал, что она ответит.

Дженни, к счастью, не рассердилась.

– Я бы с удовольствием, – сказала она с легким сожалением (которое, впрочем, могло быть просто формой вежливости, но Билл отказывался об этом думать), – но на будущей неделе у меня запланированы одна за другой три фотосессии. В журнале я работаю художественным консультантом, и в мои обязанности входит следить за тем, чтобы снимки, которые публикуются там в разделе моды, выглядели безупречно с точки зрения стиля.

Билл кивнул, старательно делая вид, будто понимает, о чем идет речь, хотя «Вог» почти никогда не читал и тем более не заглядывал в раздел мод. Несмотря на подробное объяснение, он по-прежнему довольно смутно представлял себе, в чем заключается работа художественного консультанта. Ему вообще было невероятно трудно сосредоточиться на чем-либо, кроме ее удивительного лица, огромных синих глаз, очаровательной улыбки и полных, чувственных губ безупречной формы. Кроме того, в данную секунду его куда больше занимал вопрос, действительно ли его незнакомка так занята, или она просто вежливо дает ему понять, что не желает его видеть.

– Но… может быть, у вас будет выходной? – спросил Билл с надеждой.

– Да, у меня бывают выходные, но, к сожалению, не слишком часто. – Дженни снова пожала плечами. – Так уж сложилась, что я… Моя работа – это все, что у меня есть, – добавила она, и Билл снова спросил себя, какова может быть ее жизнь и почему, кроме работы, у нее больше ничего нет.

– Вам нравится то, что вы делаете? – осторожно спросил он.

– Очень! – тотчас ответила она, причем Билл ни на секунду не усомнился в искренности этого ответа. – Я мечтала об этом всю жизнь!

– Возить реквизит на стареньком грузовичке? – пошутил Билл, и Дженни рассмеялась.

– Да, и это тоже! Если хотите, приходите как-нибудь на съемку – вы сами все увидите. Хотя бы на будущей неделе! Правда, две съемки будут студийными, зато для третьей мы сняли в Гарлеме ночной клуб, он называется «Смолл парадайз». Часов в десять вечера у меня будет перерыв на обед, и, если вы подъедете, мы сможем перекусить в «Кентукки фрайд» [4]или в китайском кафе, куда всегда ходим, когда работаем на окраине города. Правда, это даже не кафе, а скорее столовая или буфет, но готовят там замечательно. Только, – предупредила она, – я не смогу уделить вам много времени. Мне предстоит снимать четырех знаменитых манекенщиц, которые специально прилетят на эту сессию из Лондона и Милана, так что заранее прошу у вас прощения.

Но счастливый Билл только едва кивнул. Что ему были какие-то там манекенщицы? Главное, он снова встретится с ней, а где, при каких обстоятельствах, с едой или без еды, не имело абсолютно никакого значения.

– Хорошо. Я приеду, – проговорил он, и она продиктовала ему адрес, где и во сколько Билл должен быть вечером следующего четверга, пообещав позвонить, если что-то вдруг изменится.

И тут Билл вспомнил, что так и не задал ей главный вопрос.

– А… а как вас зовут? – проговорил он, слегка запинаясь от волнения.

– Дженни Арден, – ответила она. – Кстати, вы тоже можете позвонить мне в редакцию «Вог», если не получится прийти. У меня, правда, есть пейджер, но я использую его только для работы.

Она действительно никому не давала номер своего служебного пейджера, так как считала, что он нужен исключительно для дела.

– Я не стану вам звонить, Дженни Арден, – торжественно пообещал Билл. – В четверг вечером я приеду в этот ваш «Парадайз», чего бы мне это ни стоило. Ну а пока… желаю вам успешно закончить вашу массачусетскую съемку и поскорее вернуться в Нью-Йорк.

Потом они оба расплатились за бензин, и Дженни забралась в кабину своего грузовичка.

– Как странно, что мы с вами снова встретились, да еще вот так, случайно… – проговорила она задумчиво, и Биллу захотелось сказать, что об этой встрече они когда-нибудь будут рассказывать своим внукам, но он не посмел.

– Ничего странного, – ответил он небрежно и ухмыльнулся: – Ведь я слежу за вами уже почти два месяца.

Дженни рассмеялась.

– Тогда до встречи в четверг, – сказала она и, махнув ему на прощание рукой, выехала на заснеженную дорогу. Билл проводил ее взглядом, а потом улыбался до самого Бостона. У него было чудесное настроение. Похоже, судьба не только повернулась к нему лицом, но и кивнула в знак своего особого расположения. Оставалось только дождаться четверга.

* * *

Их свидание оказалось типичным для Дженни в том смысле, что, работая для «Вог», она не могла полностью посвятить себя общению с Биллом. Дела на съемочной площадке не задались с самого начала. Одна из манекенщиц была простужена, фотограф постоянно нервничал, срывался и орал, поэтому долгожданный перерыв объявили не в десять, как планировалось, а намного позже – после полуночи. Китайская забегаловка была уже давно закрыта, поэтому, когда Дженни наконец освободилась, они отправились в «Бургер кинг», да и то всего на двадцать минут.

Билл, терпеливо дожидавшийся Дженни на протяжении почти трех часов (он, разумеется, не утерпел и приехал на площадку не к десяти, а раньше), был восхищен тем, что она делает. Он очень внимательно наблюдал за ее работой и не мог не отметить ее скрупулезный, профессиональный подход к деталям. Даже после перерыва он провел на площадке еще около часа – до того приятно ему было смотреть, как легко Дженни решает проблемы, которые – он был уверен – поставили бы в тупик любого другого. Да и то сказать, какая разница, на левой руке манекенщица носит браслет или на правой, но разница была. И Билл убеждался в этом, стоило Дженни вмешаться и уговорить девушку переместить браслет на другую руку или вовсе его снять. Довольно скоро он понял, что без Дженни на съемочной площадке процесс мог бы затянуться и принести совсем не те результаты, которых требовало редакционное начальство. Она не кричала, не суетилась, не командовала, но Билл видел, что она управляет фотосессией, контролируя буквально все и вся. И это произвело на него такое сильное впечатление, что он даже позавидовал Дженни. На своем рабочем месте Билл действовал далеко не так эффективно и умело – он не мог этого не признать.

В тот день Билл уехал с площадки в половине второго, а когда назавтра позвонил Дженни, то узнал, что съемки закончились только в четыре утра. Для нее, впрочем, это оказалось обычным делом – Дженни сказала, что частенько ей приходится работать всю ночь и именно поэтому у нее нет никакой особой «личной жизни», что ее не смущает. «Пока не смущает», – добавила Дженни, чтобы Билл не подумал, будто она его отшивает, и он с облегчением вздохнул. Они уже начали узнавать друг друга, и это ему нравилось. Билл всем сердцем надеялся на продолжение знакомства.

В следующие месяцы они встречались настолько часто, насколько позволяла работа Дженни, и прекрасно проводили время вдвоем. Биллу новая знакомая нравилась все больше и больше; по сравнению с ней другие женщины бледнели, превращаясь в нечто плоское, двухмерное, не заслуживающее внимания. Кроме того, он помимо своей воли лучше узнал мир моды, хотя ему всегда казалось, что нормального мужчину эти вопросы волновать не должны. Дженни, однако, была одержима своей работой, и ей удалось разбудить в нем жадный интерес ко всему, что происходит на подиумах и за кулисами. Речь шла, разумеется, не о слухах и сплетнях, которых так жаждут обыватели, а о смелых идеях, новых решениях и дерзких прорывах в будущее, поэтому вскоре Билл уже начал совершенно искренне считать, что конструировать платья, костюмы и вечерние гарнитуры так же сложно и увлекательно, как создавать космические летательные аппараты.

Во время одного из свиданий Билл признался Дженни, как мало интересует его работа в отцовской фирме.

– Разве ты не можешь найти какую-то область, э-э… юридической науки, которая бы тебя увлекла? – удивилась она. – Мне всегда казалось, что юриспруденция – это довольно интересно.

– Ну, среди дел, которых больше всего в конторе моего отца, трудно найти что-то по-настоящему интересное, – криво улыбнулся Билл. – Суиты уже сто пятьдесят лет специализируются на налоговом законодательстве. Быть может, заниматься гражданским или уголовным правом мне было бы не так тоскливо, но отец никогда мне не простит нарушения семейной традиции. Кажется, со мной действительно что-то не так, – добавил он, сокрушенно качая головой. – Во всяком случае, моим братьям их работа весьма по душе. Что касается меня, то я с гораздо большим удовольствием оказываю бесплатную юридическую помощь неимущим и консультирую Союз защиты гражданских свобод [5], но папе это тоже не слишком нравится.

И Билл покачал головой. Он был на два года старше Дженни, но она, похоже, гораздо лучше его знала, куда идет и чего хочет добиться в жизни. Ей нравилась ее работа, нравились даже неизбежные авралы, неразбериха и трудности, с которыми она сталкивалась по нескольку раз в день и которые успешно, чуть ли не с удовольствием, преодолевала. Билл же пока блуждал в тумане, пытаясь ощупью найти свой путь. Он сам это понимал и немного стеснялся собственной беспомощности и неуверенности, но надеялся, что рано или поздно сумеет взять жизнь в свои руки. Раз Дженни справилась – значит, он тоже сможет.

Они встречались уже больше трех месяцев, когда Билл решил прослушать курс теологии в Колумбийском университете. Именно этим ему всегда хотелось заниматься. Отцу и братьям он, разумеется, ничего говорить не стал, но рассказал обо всем Дженни, и ей эта идея показалась интересной. Она всегда была открыта для всего нового, не боялась никаких трудностей, и Билл одновременно и восхищался этим ее качеством, и черпал в нем решимость. Ну а если называть вещи своими именами, то он был просто без ума от Дженни. Меньше чем через полгода после их первой встречи Билл понял, что любит ее.

А она призналась себе, что тоже его полюбила.

Никаких планов они пока не строили и только наслаждались временем, которое проводили вместе. К сожалению, им не часто удавалось побыть вдвоем, потому что Дженни продолжала напряженно работать, а Билл, успешно завершив начальный курс теологии и сдав экзамен, решил продолжить образование и записался еще на один цикл лекций и семинаров. Учиться приходилось по вечерам, так что его основной работе эти штудии не мешали, однако с каждым днем Биллу становилось все очевиднее, что Закон Божий и все, что с ним связано, нравится ему гораздо больше обязанностей, которые он исполнял в отцовской фирме. Свою работу юриста Билл буквально возненавидел и даже попытался расспросить братьев, довольны ли они тем, чем занимаются, и не испытывают ли что-то подобное тому, что чувствует он сам. Билл, впрочем, старался действовать как можно осторожнее, так как ему не хотелось, чтобы кто-то из родни узнал о его вечерних занятиях, однако довольно скоро он выяснил, что оба брата совершенно счастливы и даже не представляют, как нормальный человек может увлечься чем-то кроме налогового законодательства.

В семейной жизни у братьев тоже все было в порядке – так, во всяком случае, казалось со стороны. Оба состояли в браке с женщинами своего круга: длинноногими и голубоглазыми блондинками из респектабельных семейств, с которыми они когда-то учились в закрытой частной школе и которых знали уже много лет. Больше того, мать Билла когда-то училась в Вассаровском колледже вместе с матерью нынешней жены его старшего брата Тома, так что этот брак был, можно сказать, предрешен. Разумеется, жены обоих братьев – невестки Билла – получили прекрасное образование, но сейчас ни одна из них не работала, они занимались воспитанием детей, которых у каждого из братьев было по двое. Таким образом, и Том, и средний брат Билла Пит могли служить образцом добропорядочности, однако ему самому почему-то не очень нравилось их шаблонное счастье. Биллу казалось, что жить такой жизнью, в которой каждый шаг от рождения до могилы прописан заранее, – невероятно скучное занятие.

Дженни, в отличие от обеих невесток Билла, никогда не была блестящей дебютанткой высшего света и не могла похвастаться хорошим происхождением, зато представлялась ему куда более интересным человеком. Детство в шахтерском поселке в глубокой провинции только закалило ее характер, сделало упорной и настойчивой, и Билл не уставал восхищаться ее успехами. Ее мать и бабка тоже казались ему весьма достойными женщинами. Уже дважды он ездил с Дженни в Филадельфию, и его глубоко поразили мужество и спокойное достоинство, с которым они держались. С другой стороны, пережитые трудности не ожесточили их и не озлобили, они показались Биллу весьма приятными женщинами. К нему, во всяком случае, они отнеслись очень тепло и приветливо.

Совсем иначе повела себя его собственная семья, когда Билл пригласил Дженни на уик-энд в их коннектикутский дом (это было на День труда [6], примерно через полгода после того, как они начали встречаться). Ему казалось: он должен познакомить ее с родными хотя бы приличия ради, однако ничего хорошего Билл от этого визита не ждал, и его опасения подтвердились. Отец держался с Дженни внешне приветливо, но Билл слишком хорошо его знал и сразу заметил в его глазах холодок отчуждения и неприятия. Мать же устроила Дженни форменный допрос: где она выросла, кто ее родители, в каком колледже училась и окончила ли пансион. Дженни ничего скрывать не собиралась, однако ее открытость и искренность, которые обычно располагали к ней окружающих, произвели на мать Билла шокирующее впечатление. Она сразу решила, что гостья бравирует тем, что ее отец простой шахтер, а мать – портниха, что она провела детство в провинции и училась в самой обыкновенной бесплатной средней школе. Даже когда Дженни сообщила, что окончила парсонсовскую Школу дизайна и работает в «Вог», мать Билла не переменила своего мнения: там, где любой непредвзятый человек увидел бы впечатляющую историю успеха, миссис Суит узрела только желание нищей провинциальной девчонки любой ценой пробиться к славе и богатству, что, в свою очередь, вряд ли могло расположить ее к гостье. Во всяком случае, она явно не считала Дженни подходящей партией для своего младшего сына и не собиралась этого скрывать.

Братья Билла держались с Дженни с холодной вежливостью, а их жены были откровенно грубы. Каждым словом и жестом они давали ей понять, что дочь шахтера им не ровня и что ее место где угодно, но только не в гостиной респектабельного дома Суитов. Напрямую они, разумеется, этого не говорили, но всякому было ясно, что Дженни они не одобряют.

На обратном пути в Нью-Йорк Билл, которого реакция родных привела в ярость, горячо извинялся за них перед Дженни, но она сказала только:

– Не говори глупостей, Билли, твои родные ни в чем не виноваты. Должно быть, они просто редко встречают людей не своего круга и не знают, чего от них ждать. Я сталкиваюсь с подобным отношением довольно часто, и меня это нисколько не беспокоит.

Действительно, многие знаменитости, снимавшиеся для «Вог», вели себя с ней очень заносчиво, считая ее просто наемным работником – кем-то вроде уборщицы или официантки, с которыми можно не церемониться. Дженни привыкла воспринимать подобное отношение как издержки профессии, поэтому снобизм и высокомерие так называемых светских дам ее нисколько не трогали. Правда, в случае с родителями Билла ее чувства оказались задеты несколько сильнее, однако сам он выглядел сейчас таким расстроенным и несчастным, что его она жалела куда больше, чем себя.

– Не переживай, – добавила Дженни. – Наверное, твои родители очень боялись, что ты захочешь на мне жениться.

Она рассмеялась, но Билл неожиданно остановил машину у обочины и повернулся к ней. Лицо его выглядело очень серьезным.

– Именно это я и намерен сделать, – сказал он торжественно. – Я знаю, что недостоин тебя, – чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, как вели себя с тобой мои родные, но их мнение как раз меня волнует меньше всего. Я… я люблю тебя, Дженни, и хочу быть с тобой. Ты выйдешь за меня?..

Дженни ответила не сразу. Слова Билла застали ее врасплох, хотя она давно догадалась, что он любит ее. Сама она тоже полюбила его, но ей и в голову не могло прийти, что Билл настроен столь решительно. Кроме того, она хорошо представляла себе, в каком мире он живет, и прекрасно понимала, что его родные, друзья и коллеги никогда ее не примут и не признают. И если Билл вопреки желанию родителей все-таки на ней женится – он, скорее всего, сам станет изгоем. Его семья просто отречется от него.

– Но как же твои родственники? – спросила она. – Если мы поженимся, они очень… расстроятся. – Это было еще мягко сказано, и Дженни заранее сочувствовала Биллу, которого ожидали нелегкие времена. Меньше всего на свете Дженни хотелось, чтобы он страдал из-за нее.

– А если мы не поженимся, тогда расстроюсь я, – ответил Билл, серьезно глядя на нее. Он давно хотел сделать Дженни предложение, но не решался, боясь отказа. Мысленно он пообещал себе, что к Рождеству непременно признается ей в своей любви, но сегодняшняя поездка к родным заставила его поторопиться. Билл понимал, что Дженни глубоко задета резкой реакцией его семьи, и хотел, чтобы она узнала о его чувствах и намерениях.

Прежде чем Дженни успела что-то ответить, Билл крепко ее поцеловал, и этот поцелуй сказал ей больше, чем слова.

– Ты действительно хочешь, чтобы мы?.. – проговорила она, когда он разжал объятия.

– Да! – торжественно ответил он, неотрывно глядя ей в глаза. – Ты согласна выйти за меня, Дженни Арден? Если да, то я клянусь, что буду любить тебя до конца времен!

Услышав эти слова, Дженни невольно улыбнулась его горячности. Билл представлялся ей очень хорошим человеком – серьезным, искренним и чистым, и она с самого начала знала, что с ним ей будет очень хорошо. Ему даже не нужно было особенно убеждать ее в том, что их встреча предопределена свыше. За полгода они ни разу не поссорились и научились понимать друг друга с полуслова, и Дженни сама часто думала, что они буквально созданы для счастливой совместной жизни, как бы ни сомневались в этом его родители.

– Да, – ответила она сдавленным голосом, потому что от волнения у нее вдруг перехватило дыхание, а на глазах выступили слезы. – Да, я выйду за тебя замуж, Билл Суит, хотя твои родители тебя, конечно, убьют. Худшей жены ты просто не мог выбрать – я не училась в закрытом пансионе, не кончала Вассаровского колледжа, к тому же я даже не блондинка, но если тебя это не останавливает…

Она, разумеется, слегка его поддразнивала, но Билл не мог не признать, что Дженни совершенно точно перечислила основные требования, которые его родители могли предъявить будущей невестке.

– А мне наплевать, – храбро ответил он и, улыбнувшись, снова поцеловал Дженни. Внутри Билл ощущал небывалый подъем; сейчас он мог бы горы своротить, и Дженни, почувствовав это, улыбнулась в ответ. Они были помолвлены!.. Это произошло так неожиданно, что у нее слегка захватило дух, но в глубине души она была довольна и счастлива.

– Мне уже двадцать девять лет, – продолжал Билл, – и никто не может запретить мне жениться на женщине, которую я люблю! Даже мои родители. У них нет никакого права решать за меня и вмешиваться в наши отношения. Кстати, я думаю – подсознательно они это понимают, иначе бы не были сегодня с тобою так грубы. Это все от беспомощности…

Но, как вскоре выяснилось, Билл недооценивал своих родных. Когда он объявил родителям о своем намерении жениться на Дженни, его отец пришел в ярость. Что касается матери, то она едва не упала в обморок. «Ты с ума сошел! – наперебой твердили Биллу мать и отец. – Жениться на шахтерской дочке? Она тебе не пара, разве ты не понимаешь? А может, ты просто чего-то нанюхался?»

Братья тоже просили Билла не разбивать родителям сердце. Дженни показалась им достаточно милой, и все же они считали, что такой брак иначе как мезальянсом назвать нельзя. Оба не сомневались, что Билл и сам это поймет, и уговаривали его не торопиться – дескать, со временем он придет к другим выводам, но, когда Билл ответил, что все давно продумал и решения своего не изменит, его средний брат Питер в гневе выбежал из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Перед этим, впрочем, он успел сообщить Биллу, что тот всегда был странным и что теперь окончательно выяснилось – у его младшего брата не все дома. Старший из трех братьев, Том, вел себя более сдержанно, но Билл видел, что он полностью согласен с Питом. В целом и родители, и его братья вели себя так, словно он собрался прыгнуть с небоскреба без парашюта. За всю историю семьи не было случая, чтобы кто-то из Суитов соединился браком с человеком, чье имя не значилось бы в «Светском альманахе» [7]. Родные явно считали, что Билл позорит фамилию, но об этом он рассказывать Дженни не стал. Больше того, их реакция только убедила его в собственной правоте. Единственное, что Билл вынес из тяжелого разговора, так это уверенность в том, что медлить со свадьбой незачем – все равно его родственники не передумают.

На День благодарения [8]он сообщил родным, что они с Дженни поженятся в январе и что свадьба будет скромной. Сочетаться браком они решили в Нью-Йорке – в небольшой церковке, которая нравилась обоим. На церемонию обещали приехать мать и бабушка Дженни, после чего Билл планировал пригласить немногочисленных гостей в ресторан.

Услышав, что сын упорствует в своем решении, мать Билла разрыдалась, и он порадовался, что на этот раз с ним не было Дженни – она как раз уехала к родным в Филадельфию. На нее, пожалуй, эти слезы могли бы и подействовать. В целом праздники получились довольно безрадостными – родителям не удалось поколебать его решимость, но они сделали все, чтобы он пожалел о своем упрямстве. Только в воскресенье, перед самым его отъездом, ему сказали, что после свадьбы они с Дженни могут приехать к ним на скромный ужин. Очевидно, отец с матерью не хотели потерять сына, что могло случиться, если бы они полностью проигнорировали его свадьбу, однако у Билла сложилось впечатление, что его похороны были бы для родителей куда меньшей трагедией.

Домой Билл вернулся в несколько подавленном настроении и делиться подробностями визита к родным с приехавшей из Филадельфии Дженни не стал – рассказал только об ужине, который родители обещали устроить для них в день свадьбы.

Дженни тоже поделилась с ним своими новостями. К матери она ездила, чтобы шить свадебное платье. Дженни хотелось что-нибудь не слишком вычурное, но красивое и элегантное, и бабушка посоветовала белое батистовое платье, расшитое шелком и мелким речным жемчугом. Нашлись у нее и старинные кружева, которые она привезла с собой из Парижа. Втроем они набросали несколько эскизов и даже начали делать выкройки, так что уже к вечеру платье было практически готово. Правда, пока оно было из бумаги, но уже сейчас все три женщины поняли, что на Дженни оно будет смотреться потрясающе. Оставалось только купить ткань, раскроить и сшить, но для таких мастериц, как бабка и мать Дженни, это было не слишком сложной задачей. Терез даже обещала, что попробует обойтись всего одной примеркой – чистовой, когда платье уже будет готово и его останется только подогнать по фигуре.

В Париже такой наряд стоил бы целое состояние, и Дженни заранее им гордилась, хотя была вовсе не тщеславна.

Свадьба прошла, как и планировалось. Билл и Дженни венчались в небольшой церкви в присутствии нескольких самых близких друзей. Мать и бабушка, приехавшие из Филадельфии, были очень счастливы, хотя отсутствие на бракосочетании родных со стороны жениха огорчало и настораживало. Их тревога еще больше возросла, когда после церемонии они отправились на ужин в дом родителей Билла. Как и следовало ожидать, его отец, мать и братья обращались с новыми родственниками сдержанно-холодно, не скрывая своего неодобрения. До скандала дело, к счастью, не дошло, и тем не менее Билл и Дженни вздохнули с облегчением, когда ужин закончился. В свадебное путешествие они отправились на Багамы, где провели незабываемую, счастливую неделю и вернулись в Нью-Йорк отдохнувшими и бодрыми. К сожалению, в офисе отцовской фирмы Билла ждал отнюдь не теплый прием. Отец и братья держались с ним отчужденно, а его жену вовсе не упоминали, словно ее не существовало на свете, что не могло его не ранить. Билл чувствовал себя изгоем, однако это только подтолкнуло его решиться еще на один непростой жизненный шаг, который он сделал, как только прослушал последнюю лекцию теологического курса.

Но прежде Билл посоветовался с Дженни, как поступал в последнее время всегда, когда решался важный вопрос. И дело было не в том, что он сомневался в себе или своем призвании и жаждал ее одобрения, чтобы потом было на кого свалить вину за неудачу. Просто Билл считал, что раз они теперь одна семья, то и решения должны принимать вместе, по обоюдному согласию. В данном случае речь шла о поступлении в духовную семинарию, где он мог бы постигать уже не отвлеченную теологию, а практическое богословие и другие смежные науки. По окончании учебы Билл планировал получить степень магистра богословия и стать священником епископальной церкви в одном из приходов Нью-Йорка. Билл заранее выяснил, что защитить диплом он сможет при Колумбийском университете. Это его вполне устраивало, хотя полный курс мог потребовать от трех до пяти лет – в зависимости от того, какую форму обучения он выберет. Сам Билл планировал уйти из отцовской фирмы и учиться на дневном отделении, посвятив занятиям все свое время, однако ему хотелось знать, что думает по этому поводу Дженни – все-таки решение было непростое, ибо означало полную перемену старого образа жизни. Самого его, впрочем, ничто не смущало: Билл не сомневался – это именно то, что ему нужно.

– Мне кажется, я нашел свое призвание, – смущенно сказал он Дженни. – Призвание свыше. Конечно, кому-то это может показаться чистой воды ханжеством, даже фарисейством, но… Во-первых, все, что я изучал на теологических курсах, мне не просто нравилось. Эти знания разбудили мою душу, заставили ее откликнуться словам Высшей Истины и… и теперь мне кажется, что для меня это не только правильный, но и единственно возможный, совершенно логичный шаг. Вот только одно… Что ты скажешь насчет того, чтобы быть женой священника?

Задавая этот вопрос, Билл выглядел очень обеспокоенным, и Дженни ободряюще улыбнулась.

– А ты будешь любить меня, когда станешь священником? – спросила она.

– Я буду любить тебя еще сильнее, – ответил Билл, целуя ее.

– И ты не будешь чувствовать себя неловко оттого, что твоя жена работает в такой области, как мода? Ведь, помимо всего прочего, мода – особенно женская – очень тесно связана с тщеславием, а это, кажется, большой грех…

Она говорила совершенно серьезно, и Билл ненадолго задумался.

– Нет, – ответил он наконец. – Конечно, нет. Напротив, я буду гордиться тобой, потому что ты превращаешь моду в искусство, в красоту, а это уже совсем другое. И вообще, став священником, я не буду педантом-ортодоксом, который требует точного соблюдения буквы закона, забывая о духе. Как и ты, я буду просто стараться сделать мир прекраснее и добрее, ведь это единственное, ради чего стоит жить.

– Я тоже так думаю, – согласилась Дженни. – И еще, я… я горжусь тобой. По-моему, стать священником – замечательная идея, и если ты этого хочешь, если ты будешь счастлив… в таком случае я хочу того же.

Она всегда поддерживала его, что бы он ни задумал; Билл знал это и очень ценил. Для него мнение Дженни было важнее всего.

Потом он рассказал ей, что хочет уйти из отцовской фирмы, и Дженни встревожилась. Дело было не в деньгах – в конце концов, она зарабатывала достаточно, чтобы они могли продержаться, пока Билл будет учиться в семинарии. Просто Дженни предвидела, какой взрыв способно вызвать его решение, когда родители узнают подробности. Отношения между Биллом и его родными и без того были достаточно натянутыми, но этот его шаг мог спровоцировать полный разрыв с семьей.

– Я все понимаю и готов к любому повороту событий, – сказал Билл, когда Дженни поделилась с ним своими опасениями. И он действительно чувствовал, что сможет пережить реакцию родителей. Сам процесс принятия практически одного за другим двух непростых решений закалил его характер, сделал Билла более зрелым, внушил ему большую уверенность в себе и в своих силах, и сейчас он был совершенно спокоен. Дженни еще никогда не видела его таким собранным и целеустремленным и окончательно убедилась в том, что Билл поступает совершенно правильно.

– Если ты уверен, – повторила она, – тогда я тоже за. Насчет меня можешь не беспокоиться.

– Да, я уверен. Другого пути у меня просто нет.

* * *

Билл не ошибся, когда предсказывал, что реакция отца и братьев на его уход из фирмы будет бурной. Они просто отмахнулись, когда Билл попытался объяснить, что священническое служение – его призвание, посчитав подобное заявление незрелым и безответственным. Несколько поколений Суитов традиционно избирали для себя юридическую карьеру; больше того, в семье никогда не было мужчины, который бы не работал в основанной далеким пращуром фирме, поэтому отец и братья вполне логично сочли Билла предателем. Средний брат Питер, впрочем, добавил, что он не только изменник, но и псих. Том ничего такого не сказал, но по лицу его было хорошо видно, что он тоже осуждает младшего брата. Что касается отца, то он, конечно, обвинил во всем Дженни, которая «заморочила голову» его сыну.

Но Билла ничто не могло сбить с избранного пути. В феврале он уволился из отцовской фирмы (что сопровождалось еще одним скандалом), а уже в марте приступил к занятиям в семинарии, имевшей статус профессиональной школы [9]. Об уходе из фирмы он ничуть не жалел, хотя его родные продолжали держать себя так, словно Билл страдает редкой формой острого психического расстройства и вообще всячески позорит свою фамилию и семью. Билла это нисколько не трогало – он продолжал идти избранным путем и занимался богословскими науками с рвением неофита.

Сейчас, когда они с Дженни ехали на второй за сегодня показ, ему оставалось всего пять месяцев до защиты диплома. Это означало, что меньше чем через полгода осуществится его желание – он станет священником. Пока Билл учился, Дженни всячески поддерживала мужа, а он тоже полностью одобрил ее решение уйти из «Вог» и начать консультировать модельеров и дизайнеров. Надо сказать, что за время обучения в семинарии Билл стал куда более терпимым и сострадательным человеком, чем раньше. Он, правда, и раньше был человеком искренним и мягким, но сейчас эти природные задатки и черты его характера еще сильнее развились, и Билл не раз признавался Дженни, что чувствует все большее влечение к служению пастыря. Это, в свою очередь, подразумевало довольно глубокое изучение психологии и даже психиатрии, однако и столь сложные науки давались ему сравнительно легко благодаря внутреннему настрою и особой расположенности души. К последнему году у Билла открылся талант прирожденного пастыря, и эта сугубо практическая деятельность нравилась ему куда больше, чем отвлеченные дисциплины вроде церковной истории, библеистики, гомилетики и собственно богословия, хотя и ими Билл не пренебрегал. И все же самой сильной его стороной оставалась способность разговорить человека, помочь ему раскрыть душу, утешить и дать надежду. За время учебы его врожденный талант развился и окреп, и Дженни очень гордилась прогрессом, которого Билл сумел добиться упорным трудом.

Благодаря столь полному взаимопониманию и готовности поддержать друг друга в любых сложных обстоятельствах их семейная жизнь превратилась в полноценный, гармоничный союз двух любящих, всецело преданных друг другу сердец. О таком браке можно было только мечтать, и Дженни часто не верилось, что подобное происходит с ней на самом деле. Никогда, ни на минутку она не пожалела, что вышла за Билла, а он равным образом буквально боготворил свою жену.

Через два года после их свадьбы умерла Терез, и Дженни сильно горевала. Ей так хотелось, чтобы бабушка смогла присутствовать на праздничном обеде, который она собиралась устроить Биллу в честь окончания учебы, но увы – Терез больше не было на свете. Зато из Филадельфии обещала приехать мать Дженни. Элен все еще была полна сил и шила платья для местных модниц. Правда, ее модели были попроще, чем у Терез, однако Элен по-прежнему очень неплохо зарабатывала и могла жить в свое удовольствие, ни в чем не нуждаясь.

На церемонию вручения дипломов решено было пригласить и родных Билла. Дженни предложила это сама, но в глубине души дала себе слово, что не позволит отцу и братьям испортить им настроение. Билл долго ждал этого знаменательного дня, он упорно трудился, и Дженни решила, что праздник должен запомниться ему надолго – в хорошем смысле. Она сама потратила несколько месяцев, чтобы все как следует приготовить к торжеству.

* * *

Наконец такси остановилось перед театральным залом, в котором Пабло Чарльз устраивал свой показ, и Билл с Дженни вышли из машины. Дженни уже бывала здесь, когда планировала порядок и организацию шоу. Буквально накануне она и молодой модельер проторчали здесь до двух часов ночи, но все-таки решили большинство вопросов и проблем, которые могли бы испортить демонстрацию его второй в жизни большой коллекции. И все же, когда Дженни и Билл прошли за кулисы, где модели надевали свои платья, здесь царил сущий бедлам. Так, во всяком случае, могло показаться постороннему человеку, но Билл уже кое в чем разбирался и отлично видел, что подготовка идет именно так, как спланировала его маленькая женушка. Суетились стилисты, сновали туда-сюда помощники, повсюду валялись булавки и мотки скотча, мелькали обнаженные груди и бедра манекенщиц, но Билл едва ли их замечал: часто бывая с Дженни на показах, он успел привыкнуть к подобному зрелищу, вдобавок большинство девушек-моделей были настолько худыми – или же настолько юными, – что лишь слегка напоминали нормальных женщин. Как-то Билл даже сказал, что воспринимает их просто как ходячие вешалки для новых платьев и костюмов, но Дженни довольно строго попросила его больше никогда не говорить так о ее коллегах. Вскоре Билл понял, что даже девчонки пятнадцати-семнадцати лет, которых часто использовали в качестве манекенщиц именно из-за их молодости, действительно были для Дженни такими же коллегами, как и самые известные кутюрье.

Когда они появились в зале, Пабло лихорадочно пришивал к какому-то платью стоячий воротничок, покрытый затейливой вышивкой. Заметив Дженни, молодой модельер бросил на нее затравленный взгляд.

– Чертов воротничок только что привезли из мастерской! – в панике выпалил он. – Как, скажите на милость, я успею приготовить платье к показу, если самые важные детали мне доставляют в последнюю минуту?!

Похоже, парень действительно был близок к отчаянию. Билл даже подумал, что положение, наверное, несколько хуже, чем ему показалось вначале, но Дженни, как говорится, и бровью не повела. Пообещав Пабло, что обо всем позаботится, она знаком подозвала ассистентку, отвечавшую за изменения и исправления, которые Дженни или сам модельер могли внести в платье в последнюю минуту, и показала ей, как именно следует пришить воротничок, причем посоветовала сделать это, когда платье будет уже надето на манекенщицу. Тут же явилась полуодетая девица – худая как спичка, но с роскошной гривой черных вьющихся волос. Ассистентка надела на нее платье, пару раз приложила злосчастный воротничок, а потом – раз! – пришила его на место двумя взмахами иглы с заранее заправленной в нее ниткой. Все было готово, и Дженни, удовлетворенно кивнув, двинулась дальше, чтобы проверить, как идут дела у остальных. Похоже, все было в полном порядке, и, хотя Пабло продолжал нервничать и трястись, Дженни уже сейчас видела, что его коллекцию ждет успех. Несмотря на молодость, Пабло, недавно приехавший в США из Пуэрто-Рико, был очень способным модельером. Всего за два года он стремительно ворвался в двадцатку самых известных кутюрье страны и продолжал набирать популярность, естественно, не без помощи Дженни, которая консультировала молодого человека едва ли не с самого начала его американской карьеры.

– Не переживай! – подбодрила она его сейчас. – У нас все готово, шоу вот-вот начнется. Вот увидишь, все будет супер!

Билл, наблюдавший из укромного уголка, как Дженни порхает по комнате, раздает указания, легко и изящно решает мелкие проблемы, просто не мог не залюбоваться женой. Ему всегда нравилось смотреть, как она работает, а ее способности неизменно приводили его в восхищение. В его представлении Дженни была кем-то вроде фокусника, который ловко достает из своей черной шляпы одного кролика за другим.

Прежде чем отправиться в зрительный зал, откуда он любил наблюдать показы больше всего, Билл поцеловал жену. Он чувствовал себя бесконечно счастливым от того, что может быть с ней сейчас, что может поддержать ее, как она всегда поддерживала его в трудную минуту.

– Увидимся после шоу. Покажи им, пусть со стульев попадают! – шепнул он и отправился искать свободное место в зале, где уже собрались критики, журналисты, представители магазинов и бутиков. Многих он знал если не лично, то в лицо и чувствовал себя среди них почти своим – в случае необходимости Билл мог бы без особого труда поддержать разговор на профессиональные темы с любым из специалистов по современной моде. За пять лет брака с Дженни он успел неплохо узнать этот мир и временами находил его даже интересным, но больше всего ему нравилось, конечно, то, что все эти люди хорошо знали и высоко ценили его жену – ее высокий профессионализм, тонкий художественный вкус и редкостную интуицию. Среди этих людей Дженни была своего рода знаменитостью, и эта известность была ею вполне заслужена. Она стала тем, кем стала, не только благодаря своим исключительным способностям – подняться на вершину ей помогли упорство и трудолюбие, которым Билл по-хорошему завидовал. Шутка ли, девчонка из шахтерской семьи, чье детство прошло в глуши в Пенсильвании, сумела стать звездой в мире моды! Такое, конечно, было не каждому по плечу. Врожденный талант – говорили о ней, и лишь немногие знали, что Дженни потребовалось почти одиннадцать лет неустанного, упорного и довольно тяжелого труда после окончания парсонсовской Школы дизайна, чтобы подняться на олимп моды.

В зале Билл наконец отыскал место рядом с группой покупателей-оптовиков, приехавших, судя по акценту, откуда-то со Среднего Запада. Этих людей он видел впервые, они тоже его не знали, поэтому он мог без помех думать о Дженни, об их браке, об их жизни вдвоем. Уже не в первый раз Билл приходил к выводу, что он очень счастливый человек. У него была жена, которую он нежно любил, было призвание, которому он посвящал все свои силы и все время. Чего же еще желать, чего еще просить у Судьбы? Пожалуй, только примирения с родными, которых Билл продолжал любить, несмотря ни на что. Кроме того, ему все чаще хотелось завести собственных детей. Они с Дженни много говорили об этом, но конкретных планов пока не строили: того, что у них уже было, обоим хватало с избытком.

Глава 2

Не успела закончиться февральская Неделя моды, а большинство модельеров уже начали работать над следующей коллекцией, посвященной сезону летних отпусков. В мире моды не существовало перерывов или простоев: к успеху приводил только неустанный поиск чего-то нового, необычного, небывалого – того, что могло произвести впечатление на публику и на оптовиков. Именно поэтому первые недели после окончания сезонных шоу всегда доставляли Дженни немало хлопот. Она встречалась с модельерами, у которых работала, и давала советы, в каком направлении им следует развивать свои идеи и замыслы, чтобы наилучшим образом подготовиться к следующему сезону. Некоторые дизайнеры в это время занимались и историческими исследованиями – копались в архивах, надеясь отыскать работы давно забытых мастеров, на основе которых можно было создать современную коллекцию стильной и модной одежды. С точки зрения творчества это было самое интересное время, и Дженни с удовольствием участвовала в работе, беспрерывно подавая новые, оригинальные идеи. Многие модельеры называли ее своей музой, когда, обсуждая с ней свои планы, вдруг испытывали прилив необычайного творческого вдохновения. В большинстве случаев это помогало сформировать общую концепцию и заложить основу коллекции, над которой им предстояло планомерно работать вплоть до начала очередной Недели моды.

Самой Дженни очень нравилось работать с модельерами и дизайнерами – и со знаменитыми, и с начинающими. Главное, все они были очень разными, непохожими друг на друга. Они по-разному мыслили, по-разному видели и чувствовали, и она с удовольствием переходила от строгих, классических силуэтов Дэвида Филдстона к экзотическому буйству красок и неправильным, асимметричным линиям, свойственным молодому поколению конструкторов одежды. Порой Дженни и сама удивлялась, как ей удается успешно сотрудничать со столь разными людьми, однако она никогда не позволяла себе слишком об этом задумываться. Ей нравился сам процесс творчества, возможность импровизации, которая, будучи помножена на природную интуицию, неизменно приносила потрясающие результаты. Конечно, в одиночку Дженни было трудно управиться со всеми делами чисто физически, поэтому она обзавелась двумя помощниками, выполнявшими для нее часть рутинной организационной работы. Они следили за расписанием ее рабочих встреч и консультаций, занимались вопросами снабжения и поисками подходящих материалов, фурнитуры, наводили справки, однако консультировала клиентов Дженни по-прежнему только сама. Это была ее работа, за которую она получала деньги, ее призвание, смысл и главное содержание ее жизни.

Один из ее помощников по имени Нельсон Ву был двадцатилетним китайцем из Гонконга; в США он приехал, надеясь со временем стать известным модельером. Пока же он кроил и шил свои первые модели в мансарде дома в Гринвич-Виллидж [10], а Дженни помогал лишь время от времени – когда нужно было срочно ее выручить. Собственная карьера оставалась для него главным в жизни, однако работать с Дженни ему нравилось, к тому же он рассчитывал многому у нее научиться. Она же, в свою очередь, была благодарна ему за помощь, которую Нельсон оказывал ей в сложных обстоятельствах.

Вторая помощница – Азайя Джексон – работала у нее постоянно. В свое время она тоже училась в парсонсовской Школе дизайна, но ушла с предпоследнего курса, когда поняла, что моделирование одежды – не для нее. Азайя была великолепным иллюстратором и фотографом и по выходным частенько отправлялась «на натуру», как она выражалась, чтобы потом продать свои снимки тем или иным популярным журналам. Дженни не возражала – она давно знала, что люди из индустрии моды редко специализируются на чем-то одном. Подлинно творческие натуры просто не могли ограничивать себя узкими рамками моделирования одежды: кто-то фотографировал, как Азайя, кто-то писал натюрморты или коллекционировал предметы искусства – правда, чаще всего эти занятия соприкасались опять же с конструированием одежды. К примеру, один ее знакомый, известный модельер, собрал лучшую в мире коллекцию пуговиц, причем в ней имелись даже такие редкие экземпляры, как деревянные и костяные палочки с одежды первобытных людей. Сама Дженни когда-то увлекалась вышивкой и лишь в последнее время забросила это занятие, поскольку теперь предпочитала тратить свое свободное время, которого и так было немного, на то, чтобы побыть с Биллом.

Азайя была очень красивой девушкой. Наполовину эфиопка, наполовину американка, она в свое время была знаменитой манекенщицей и изнанку мира моды знала не понаслышке. Несмотря на неоконченный курс в парсонсовской Школе, она тоже пыталась создавать собственные модели, но пока не слишком продвинулась, зато с интересом присматривалась к работе Дженни. Познакомились они еще в те времена, когда Дженни работала в «Вог», а Азайя участвовала в съемках в качестве модели. Потом они какое-то время не встречались, но, когда Дженни стала подыскивать себе помощников, Азайя откликнулась одной из первых. Сейчас ей шел двадцать седьмой год, она была умной, способной, аккуратной девушкой и к тому же считала за честь работать с Дженни и учиться у нее всему – в том числе деловым сторонам модного бизнеса. Работа ее не пугала: Азайя бралась за любое задание, утверждая, что все это – бесценный опыт, который может пригодиться ей в будущем.

Подобно Дженни до встречи с Биллом, Азайя была полностью занята как своими служебными обязанностями, так и собственными художественными и модельными проектами, так что времени на личную жизнь у нее совершенно не оставалось. Она постоянно находилась в офисе и часто перерабатывала, поэтому Дженни частенько приходилось буквально прогонять ее домой. «Ты должна отдыхать, – говорила она в таких случаях, – иначе ты просто свалишься! Кроме того, существует такая вещь, как развлечения. Большинство людей считают это недостойным времяпрепровождением, но я точно знаю: развлекаться нужно. Человеческий мозг должен время от времени переключаться на пустяки, от этого ему только лучше».

«Вы работаете больше меня, но почему-то не падаете, – парировала Азайя. – А насчет развлечений… Вот скажите честно, когда вы с Биллом в последний раз ходили в ресторан или в театр?»

«Я – другое дело, – улыбалась Дженни. – Во-первых, я старше тебя, к тому же я замужем. И потом, у Билла все равно скоро экзамены и защита диплома».

Шла середина марта, и Билл действительно почти окончил курс обучения в семинарии. Сейчас он подбирал материалы для диплома, готовился к получению степени магистра богословия, а Дженни с головой ушла в работу над пляжными коллекциями клиентов, так что виделись они только поздно вечером. Билл, правда, возвращался домой раньше ее, но, наскоро приготовив ужин для двоих, тут же садился за книги и справочники, ибо ему хотелось как можно лучше подготовиться к экзаменам и защите диплома. В глубине души он был даже рад, что у Дженни нет ни одной свободной минутки – благодаря этому Билл мог посвятить учебе каждый из оставшихся дней. В июне, после экзаменов, они планировали небольшие каникулы, но сейчас обоим было не до развлечений. Впрочем, особой роли дефицит времени не играл, поскольку каждый занимался любимым делом, к тому же оба знали, что это ненадолго и что после того, как Билл получит диплом, они смогут бывать вместе чаще.

Несмотря на то что до выпускных экзаменов оставалось еще почти три месяца, Билл уже начал рассылать свои резюме по епископальным церквям в Нью-Йорке и ближайших пригородах. Он отправил по выписанным из телефонного справочника адресам уже несколько десятков писем в надежде, что по крайней мере в одной из церквей найдется место для молодого священника, только что окончившего семинарию. Местонахождение церкви имело важное значение – Билл не хотел тратить по несколько часов в день только на то, чтобы добраться из Нью-Йорка до какого-то отдаленного прихода, переехать же в другой город или штат он не мог позволить себе из-за Дженни. Ее работа была слишком тесно связана с Нью-Йорком: здесь проходили все самые важные мероприятия мира моды, здесь находились ее многочисленные клиенты, к тому же в Нью-Йорке было гораздо легче достать или заказать любой, самый экзотический, материал, ткань или фурнитуру. Наконец, Дженни, при ее занятости, тоже не могла совершать ежедневные путешествия в Нью-Йорк, чтобы проконсультировать клиентов, обсудить с ними последние модные тенденции, выбрать подходящие ткани для новой коллекции. Словом, ему кровь из носу необходимо было найти место как можно ближе к Нью-Йорку, но пока ни одна из церквей не прислала ему положительного ответа. На всякий случай Билл даже зарегистрировался в специальной службе, которая отправляла соответствующие запросы в приходы и церкви на всей территории Соединенных Штатов – в надежде, что среди возможных предложений все же окажется какое-то место неподалеку.

К несчастью, ни в самом городе, ни даже в пригородах ни одной вакансии для Билла не нашлось. Ответы из приходов шли пачками, но все они были отрицательными. Билл, однако, не отчаивался – он все еще надеялся: что-нибудь да подвернется. Несколько его резюме попали даже в Коннектикут и Нью-Джерси, но ответы оттуда пока не приходили.

Как-то вечером, когда Билл работал над дипломом, ему неожиданно позвонил старший брат Том и пригласил на следующий день на ланч. Звонок застал Билла врасплох – в последнее время он почти не общался с родными. Ему, однако, не хотелось, чтобы разделившая их пропасть стала глубже, поэтому он старался при каждом подходящем случае видеться с семьей. Не стал он отказываться и на этот раз, тем более что Том, в отличие от Питера и отца, отличался большим здравомыслием, хотя даже он был не в силах понять мотивы младшего брата. Принятые Биллом решения – женитьба на шахтерской дочери и намерение стать священником – по-прежнему ставили его в тупик. С точки зрения Тома, уход младшего брата из фирмы был большой потерей как для их дела, так и для юриспруденции вообще (он всегда считал Билла талантливым юристом). Не мог он одобрить и столь радикального разрыва с семейной традицией, которая, как считал Том, не только обеспечивала Суитов материально, но и давала им в руки такой немаловажный инструмент, как полезные знакомства и связи в высших слоях общества.

Именно ради того, чтобы хоть как-то поддержать ослабшие родственные связи, Том и Билл встретились на следующий день в «21» [11]. Этот ресторан был хорошо знаком и приятен обоим – братья часто ходили туда еще в юности.

– Ну, как твои дела? – с искренней теплотой в голосе спросил Том после того, как они уселись и каждый заказал по бокалу вина. Он был старше Билла на десять лет и всегда опекал младшего братишку. Сейчас, однако, Билл подумал, что его брату уже исполнилось сорок четыре и он вполне может считаться мужчиной средних лет. Да и другому его брату – Питеру – вот-вот должно было стукнуть сорок, что, как ни крути, тоже выглядело достаточно солидно. Кроме того, у каждого из братьев было по двое детей, тогда как они с Дженни все еще не обзавелись потомством. Жизненные установки, цели и привычки Тома и Пита были, таким образом, совершенно иными, более «взрослыми». Билл же, несмотря на свои тридцать четыре года, по-прежнему ощущал себя совсем молодым, и его почти шокировало, что младший сын Тома уже заканчивал школу, а старший учился в колледже. Билл даже признался Дженни, что каждый раз при мысли об этом чувствует себя по сравнению с братьями сопливым мальчишкой. Хорошо еще, что сыновья Питера были намного моложе.

– Дела нормально. Скоро напишу диплом, потом защита и экзамены. Мне даже иногда кажется, что это никогда не закончится, – покачал головой он.

– Работу еще не нашел? – поинтересовался брат.

– На вакансии священников в городских церквях – очередь длиной по меньшей мере в милю. – Он снова покачал головой. – Да и в пригородах ситуация не лучше. Вся загвоздка в том, что нам нельзя уезжать слишком далеко от Нью-Йорка. Мне-то все равно, но Дженни… Я не могу так с ней поступить. У нее слишком много работы, и почти все – здесь.

Том кивнул. Он знал, что Дженни в своей области – настоящая звезда, хотя в чем конкретно заключается ее работа, представлял слабо. Известно ему было и то, что у Дженни свой бизнес, однако Том всегда считал моду чем-то переменчивым, ненадежным и несолидным. Подобный образ жизни был ему не по душе, и он не считал нужным это скрывать.

– А вы не собираетесь завести ребенка? – снова спросил он. – Или ваши планы пока так далеко не простираются?

Он впервые заговорил с братом на эту тему и не знал, что в последние два года Билл и Дженни очень стараются добиться зачатия, но пока у них ничего не получалось, а почему – неизвестно. Дженни сильно расстраивалась по этому поводу, а Билл успокаивал ее, говоря, что дело в ее излишне напряженной, полной стрессов работе и что в свое время все наладится. Быть может, добавлял он, что-то произойдет во время отпуска, которого у них обоих не было уже года три.

– Мы несколько раз говорили об этом, – осторожно ответил Билл. Будучи юристом, он прекрасно знал: все, что он скажет, может быть использовано против него. Правда, у него не было оснований не доверять Тому, но и делиться с ним своими тревогами он не спешил. Для него, как и для Дженни, вопрос о ребенке был слишком болезненным, и даже с братом обсуждать его Билл не хотел. Отчего-то ему казалось, что он предаст Дженни, если скажет Тому, что жена никак не может забеременеть.

– Но мы пока не спешим, – добавил он уклончиво.

– Однако ведь с каждым годом вы не становитесь моложе, – заявил Том. – Впрочем, для твоей Дженни карьера, вероятно, значит больше, чем ребенок, – добавил он не слишком доброжелательным тоном. Ни Том, ни остальные даже не знали Дженни как следует, однако никакого снисхождения делать ей не собирались. Очевидно, им слишком хотелось верить, что она – выскочка и гордячка, только потому, что Дженни выросла в простой семье.

– Я уверен, что Дженни будет замечательной матерью для нашего ребенка, – спокойно возразил Билл. – Кроме того, прежде чем мы начнем рожать детей, мне нужно найти место. Сам понимаешь, дети – это большая ответственность.

Он старался показать брату, что не намерен спешить, хотя на самом деле давно мечтал о ребенке.

Том немного помолчал, потом все-таки задал вопрос, ради которого он позвонил брату:

– Не хочешь вернуться назад, в фирму? Там работа найдется – твое место все еще свободно. Тебе ведь необязательно служить в церкви каждый день – насколько я знаю, некоторые священники окормляют своих прихожан только по выходным. Правда, это чисто волонтерская работа, но…

Билл покачал головой. Том и остальные по-прежнему считали его желание служить в церкви чем-то вроде эксцентричного хобби. Сам Билл уже давно отчаялся объяснить им, что для него это не хобби, а призвание, которое значит в его жизни очень многое, если не все.

– Отец тоже не становится моложе, – продолжал между тем Том. – Рано или поздно он отойдет от дел, и, я думаю, ему будет очень приятно знать, что ты вернулся и что все трое его сыновей трудятся на благо семьи. Я знаю, тебе всегда нравилась работа pro bono [12], но я полагаю – это можно будет как-нибудь уладить. Думаю, ты сможешь оставаться полноправным партнером, просто будешь получать меньшую долю прибыли, если станешь работать с бесплатными клиентами…

Этот вопрос они уже обсуждали раньше, но тогда у Билла не было Дженни и не было призвания.

– Дело не в деньгах, – возразил Билл. – Просто… Как тебе объяснить? Мне кажется… Нет, я уверен, что каждый человек должен следовать своему предначертанию. Церковное служение – моя судьба. Мне понадобилось много времени, чтобы это понять, зато теперь я точно знаю – я на верном пути. И мое обращение к Богу, и женитьба на Дженни – все это не было случайностью. Это было предопределено свыше, как… как твой брак с Джулией. Понимаешь?

Том не ответил, но Биллу показалось: в глазах брата промелькнуло какое-то странное выражение то ли тревоги, то ли просто легкого беспокойства.

– Но как ты можешь знать подобные вещи? – спросил Том после довольно продолжительной паузы. Ему действительно казалось, что Билл твердо уверен в своих действиях. Не мог он сказать только одного: то ли его брат действительно спятил, то ли он разумнее их всех, вместе взятых.

– Возможно, тебе это покажется глупым и смешным, но я… я много молюсь. Я обращаюсь к Богу и стараюсь услышать ответ. И до сих пор Он всегда мне отвечал: я просто чувствую, когда поступаю правильно, чувствую не разумом, а душой, сердцем… Пока я работал в отцовской фирме – был несчастен. Я знал, что это не мое, что мне это не подходит, и в глубине души ненавидел каждый день, когда мне приходилось тащиться на работу и заниматься там скучными наследственными или налоговыми вопросами. Я мучился так несколько лет, но, как только поступил в семинарию, мне сразу стало легко и я понял: вот мое предназначение, моя судьба. Наверное, подсознательно я знал это еще прежде, чем записался на первый курс лекций по теологии, но как только познакомился с самыми азами, все сразу встало на свои места. Так же и с Дженни… С той самой минуты, когда впервые ее увидел, я ни разу не усомнился в том, что мы созданы друг для друга, что нам суждено быть вместе. Я просто знал это, понимаешь?!

Последние слова Билл произнес с таким жаром и с такой уверенностью, что Том впервые за все время подумал: похоже, его младший братишка действительно знает, что делает. Но понять, в чем суть, у него никак не получалось. Он долго молчал, переваривая услышанное, и Билл, видя его растерянность, поспешил на помощь:

– Разве у вас с Джулией было не так? Я всегда думал, что вы по-настоящему любите друг друга.

– Так-то оно так, но… Просто я никогда не считал, будто мы предназначены друг для друга свыше, – проговорил наконец Том. – Джулия была самой очаровательной дебютанткой очередного светского сезона, нас познакомили, и мы понравились друг другу. Мы оба были молоды и вместе чувствовали себя отлично, но теперь… За двадцать лет многое может измениться, Билл. Проходит время, и начинаешь понимать, что тебе нужно нечто большее, чем хорошенькая дебютантка. Кроме того, людям свойственно взрослеть… Тогда ни я, ни она не представляли себе, какие мы на самом деле и какими мы станем с годами…

Когда Том женился на Джулии, ему было двадцать четыре – на пять лет меньше, чем Биллу, когда тот познакомился с Дженни, – и ему не хватало ни мудрости, ни обыкновенного житейского опыта. Что он думал о своем выборе сейчас? Сожалел или?.. Билл не знал точно, что именно означают сказанные братом слова, а допытываться не хотел, однако у него появилось ощущение, что в семье Тома не все благополучно. Выглядел брат, во всяком случае, не особенно счастливым, но в чем тут может быть дело – Билл сказать затруднялся. И Том, и Питер были женаты на женщинах того вполне определенного типа, который ему самому не нравился, однако он всегда считал, что братьев их жены устраивают. Их семьи казались достаточно крепкими, сыновья были ухоженными и хорошо воспитанными, и Билл привык думать, что в жизни братьев все благополучно. Сам он, однако, не последовал их примеру – в том смысле, что его Дженни не была похожа ни на Джулию, ни на Джорджину и ни на одну из тех избалованных красоток, с которыми он волей-неволей общался в привилегированной частной школе, где по традиции учились почти все Суиты. Она была другой – более глубокой, сильной, самостоятельной, и Биллу очень нравилось быть рядом с ней. Кроме того, в их союзе никогда не было, да и не могло быть никакой лжи.

– Ну, в семейной жизни, наверное, всякое бывает, – рассудительно сказал он сейчас. – Мы с Дженни очень счастливы, и я надеюсь, что и у вас с Джулией все будет просто отлично. Я, во всяком случае, очень бы этого хотел. Меня, однако, сильно огорчает, что ни отец, ни вы с Питом ни разу не сказали Дженни теплого слова, а она – уж поверь! – этого заслуживает. Дженни потрясающий человек, Том! Редкий, удивительный! Впрочем, как я уже говорил, нам хорошо вместе, а что вы думаете по поводу Дженни и нашего брака – не так уж важно.

Том ничего не ответил. В глубине души он чувствовал легкую неловкость от того, что поддался привычным стереотипам и позволил себе оценивать жену брата только на основании ее происхождения, однако это ощущение было не настолько сильным, чтобы Том заставил себя пересмотреть отношение к невестке. Пит же и вовсе ни о чем подобном не помышлял. Выбор Билла ему просто не нравился – и точка. Подобным образом вели себя и их родители. Во всяком случае, держались они так, словно воспринимали его женитьбу на Дженни как личное оскорбление. Том был несколько более сдержан, но и он при встречах практически полностью игнорировал Дженни, общаясь и разговаривая только с братом. По крайней мере, он хотя бы не скатывался до откровенной грубости, но Билл понимал, что одно это еще не позволяет ему считать Тома своим союзником.

– И все-таки скажи, есть у меня хотя бы крошечная надежда убедить тебя вернуться в фирму? – снова спросил Том, но еще прежде, чем Билл ответил, он понял, что брат вряд ли изменит свое решение. Тот действительно отрицательно покачал головой:

– Я уверен, что сумею найти место в одной из церквей, просто на это может потребоваться время. Буквально на днях я получил предложение из Кентукки, но, как ты сам понимаешь, мне… то есть нам с Дженни это не подходит. Ладно, подожду еще. Что-нибудь обязательно подвернется. Дженни тоже все время говорит мне, что я должен набраться терпения.

– Ну, если решишь по-другому – дай мне знать, – сказал Том и подписал чек, поскольку это он пригласил Билла. Теперь он окончательно убедился, что брат не передумает и не свернет с избранного пути, если только с ним или с Дженни не случится чего-то экстраординарного, но о подобной возможности Тому даже думать не хотелось. Наверное, только тяжелая болезнь Дженни могла заставить Билла отказаться от своего призвания, оставить священническое служение и вернуться в фирму, чтобы зарабатывать достойные деньги. Но подобного Том ни в коем случае не желал, а это означало, что Билл будет и дальше искать подходящую вакансию в одной из городских церквей, пока в конце концов не станет настоящим служащим священником.

– Я склонен вернуться к юриспруденции еще меньше, чем ты – уйти в монастырь, – со смехом сказал Билл, когда они уже покидали зал ресторана. – Спасибо за ланч. – Он улыбнулся на прощание и остановил такси, а Том медленно пошел назад в офис, размышляя о том, что он только что услышал от Билла. Казалось, брат точно знает, чего хочет, не колеблется и не сомневается, так что Том даже немного ему позавидовал.

Когда он поднялся в офис фирмы, первым ему встретился Пит, который сразу спросил, как у Билла дела и когда он думает вернуться к своим служебным обязанностям.

– Скорее всего – никогда, – ответил Том, качая головой. – У него все хорошо, он выглядит счастливым и уверенным в себе человеком. Быть может, он даже счастливее, чем мы. Мне показалось, что это его увлечение религией не блажь, а настоящее призвание. Как бы там ни было, назад он не вернется.

– Билли всегда был с приветом, – сказал на это Питер, причем с крайне самодовольным видом. Видимо, очень гордился тем, что «с приветом» оказался не он, а его младший брат.

– Я так не думаю, – возразил Том, который всегда относился к Биллу лучше, чем Пит. – Он занимается тем, что ему нравится, тем, во что он верит и что хочет делать. Кроме того, он женат на женщине, которую искренне и сильно любит. Что же тут ненормального?

– Ненормально то, что ради своих прихотей Билл способен порвать с семьей и с семейной традицией. Сам посуди: бросить отличное место в одной из самых уважаемых нью-йоркских юридических фирм и жениться на какой-то портняжке – разве это поступок здравомыслящего человека? Я абсолютно уверен, что в нем говорит подростковый нигилизм, который Билл так и не изжил до конца. Ну а если хочешь знать мое мнение – ему давно пора повзрослеть и начать относиться ответственно к своим поступкам, – с негодованием закончил Пит.

– Билл давно вырос, – возразил Том. – Просто он хочет не того, чего хотим мы с тобой или отец. Он никогда не увлекался девчонками, которые нравились нам, да и на юридический Билл пошел только потому, что так захотел папа, но я уверен, что работа в фирме ему не нравилась. Ему хочется помогать людям – утешать отчаявшихся и наставлять павших духом, и я не могу его за это осуждать, – добавил он, стараясь быть справедливым к брату.

На Пита, однако, его слова не произвели ни малейшего впечатления. Он продолжал считать уход Билла из фирмы неумным детским бунтарством. Того же мнения придерживался и отец; что касается матери, то ее куда больше расстраивала женитьба младшего сына на шахтерской дочке. Никто из родственников не одобрял Билла, никто, кроме Тома, не пытался разобраться в его побудительных мотивах.

– Еще можно понять, – сказал Питер, – когда в двадцать лет человек записывается в Корпус мира, но Биллу уже тридцать четыре, а он по-прежнему хочет быть бойскаутом.

Эти слова неприятно поразили Тома – особенно после всего, что он услышал от Билла во время встречи за ланчем. Подобного презрительно-пренебрежительного отношения к брату он не ожидал даже от Пита. В конце концов, Билл хотел быть священником, а не бойскаутом.

– Навряд ли священников можно сравнивать с бойскаутами, – заметил он. – Да и в бойскаутском движении тоже нет ничего плохого. Ты злишься потому, что Билл будет исцелять человеческие души, а мы до старости будем возиться с налогами, – добавил Том и сам удивился: ничего подобного он от себя не ожидал. Впрочем, избранное братом поле деятельности действительно казалось ему более благородным, чем работа в области налогового и наследственного права.

– Попробуй сказать это папе! – фыркнул Питер. – Когда Билл ушел из фирмы, у отца едва инфаркт не случился. А мама сама не своя с тех пор, как он женился на своей Дженни. Нет, не понимаю, зачем он это сделал! Ни я, ни ты никогда не сомневались в том, что наше призвание – юриспруденция. Именно ею занимались все наши предки, и никто не жаловался. Только Билл у нас такой особенный: ему, вишь ты, приспичило спасать души!

– Ты же сам сказал, что юридическая практика – наше призвание. У Билла оно другое. Хотя, быть может, все дело в том, что он оказался храбрее нас, – задумчиво проговорил Том. Он никак не мог забыть выражения лица Билла – это было лицо человека, который пребывает в мире с самим собой, и Тому оставалось только ему позавидовать. Сам он ничего подобного не испытывал. Никогда.

– Вот, теперь и ты туда же! – с досадой воскликнул Питер. – Ну что тебе еще нужно? Мы работаем в лучшей юридической фирме Нью-Йорка, хорошо получаем, причем ни ты, ни я не боимся потерять место, что по нынешним временам тоже не последнее дело. Когда-нибудь папин бизнес достанется нам, а это значит, что если мы не наделаем глупостей, то сумеем обеспечить себя и наши семьи до конца наших дней. Какой нормальный человек откажется от такого?

Вопрос был сложный, и Том не стал на него отвечать, однако, уже вернувшись в свой кабинет, он продолжал размышлять над тем, что услышал от Билла и что сказал ему Пит. Последний, впрочем, не слишком его удивил: из трех братьев он больше всех походил на отца – такой же властный, деспотичный, верный традициям. Суит-старший никогда не скрывал, чего он ожидает от своих сыновей, а когда пришло время, и Том, и Питер, не колеблясь ни секунды, поступили в юридическую школу, после которой пришли на фирму. И только сейчас Том впервые задумался о том, является ли следование традиции единственным разумным способом прожить свою жизнь. Его младший брат первым восстал против семейных канонов и, насколько Том мог судить, был вполне счастлив и умиротворен. Во всяком случае, выглядел он намного счастливее, чем сам Том или Питер, и это было удивительно и… прекрасно. Глядя на Билла, Том невольно спрашивал себя, насколько разумно он сам распорядился собственной жизнью. Увы, ответов на свои вопросы Том не знал. Сейчас он мог сказать только одно: его жизнь перестала быть чем-то простым, цельным, раз и навсегда данным. Она оказалась сложенной из десятков фрагментов, обстоятельств, частей, и Том обнаружил, что в общей картине чего-то недостает. Только Билл, похоже, получил что хотел – все, чего только мог хотеть. Призвание, о котором он говорил с такой уверенностью, жену, которую он любил и с которой был счастлив… Дженни, кстати, с самого начала показалась Тому вполне приличной и приятной молодой женщиной, и они с Биллом действительно очень подходили друг другу.

* * *

Вернувшись из ресторана, Билл сел просматривать утреннюю почту и обнаружил еще несколько ответов из церквей, куда он посылал свои письма. Три из них содержали вежливый отказ, еще в одном ему сообщали, что включили его кандидатуру в очередь заявок. Последнее, пятое письмо Билл перечитал несколько раз. Оно пришло не по обычной почте, а было доставлено из службы поиска вакансий, куда он обращался. Ему предлагали место, однако Биллу и в голову не могло прийти рассматривать подобное предложение всерьез. Слишком далеко от Нью-Йорка… Билл в последний раз перечитал письмо и со вздохом убрал обратно в конверт. Бросив его в верхний ящик стола, он придвинул к себе черновики дипломной работы, но мысли его то и дело возвращались к встрече с Томом.

Он был рад видеть брата, рад даже больше, чем обычно. С самого начала Билл не сомневался – Том станет убеждать его вернуться в отцовскую фирму, однако на этот раз его аргументы звучали скорее как пустая формальность. Выслушав отказ, Том больше к этой теме не возвращался, так что Биллу даже не пришлось с ним спорить, доказывать свою правоту и отстаивать право жить своей жизнью. Сейчас ему почему-то стало жаль брата, хотя для этого, казалось, не было никаких оснований. И Том, и Питер были послушными сыновьями, они подчинились отцовскому желанию и получили за это уважение, деньги, определенный вес в обществе. И все же ему показалось, что Том выглядит каким-то потерянным, почти несчастным. Быть может, подумал сейчас Билл, это оттого, что, подчинившись отцу, брат продал свою душу? Сам он был только рад, что решился уйти из фирмы. Если бы не это, сейчас он влачил бы такое же жалкое и бессмысленное существование, как и оба его брата.

* * *

Когда вечером Дженни вернулась домой после долгого трудового дня, Билл рассказал ей о своем разговоре с Томом.

– Значит, он снова уговаривал тебя вернуться? – переспросила она, с наслаждением вытягиваясь на кушетке с бокалом вина в руке. Дженни нравилось, возвращаясь к Биллу, рассказывать, как прошел ее день, и расспрашивать, чем он занимался в ее отсутствие. Он со своей стороны был очень рад снова увидеть Дженни после нескольких часов упорной учебы или работы над дипломом, которая, к счастью, шла довольно быстро.

– Конечно, уговаривал, – улыбнулся Билл. – Знаешь, даже странно, что мои родственники до сих пор не могут успокоиться, хотя прошло уже пять лет. Наверное, я должен гордиться тем, что они никак не могут без меня обойтись.

На самом деле гордиться тут было нечем, и Билл это отлично понимал. Родные просто пытались его сломить, сделать таким же, как они.

– Они переживают, что ты сорвался с крючка, – проницательно заметила Дженни. – Дело не в тебе, а в твоем поступке. Он угрожает их привычному образу жизни, и они это чувствуют. Вот почему, я думаю, твои родные еще долго не откажутся от своих попыток все изменить. Твой уход из фирмы и женитьба на «чумазой шахтерке» их просто пугают. Они тревожатся, что мы – другие, не такие, как они. И этот страх еще усилится, когда они увидят, что мы счастливы.

Билл кивнул. Он был вполне согласен с Дженни. Том неспроста расспрашивал его, собираются ли они завести ребенка, ибо всем трем братьям родители внушали: если в семье что-то неладно – разумные люди воздерживаются от деторождения. Ни о чем подобном, однако, Билл сейчас упоминать не стал – он знал, что для Дженни эта тема достаточно болезненна. Всякий раз они надеялись, что беременность наконец наступила, но каждый новый месяц приносил им очередное разочарование. Ребенок – это единственное, чего им не хватало, так что в конце концов они даже договорились побывать у врача, если в ближайшие полгода зачатия так и не произойдет. Билл, однако, не слишком переживал, ибо считал, что и это предопределено свыше и что все случится в свое время, когда они меньше всего того ожидают. Для паники, во всяком случае, оснований пока не было, поскольку и Билл, и Дженни оставались довольно молодыми. С другой стороны, то, что за два года ожидаемое событие так и не произошло, все же внушало обоим некоторые опасения, в которых они, однако, не спешили признаться даже друг дружке. Дженни возлагала определенные надежды на отпуск, поскольку и в самом деле работала очень напряженно, Билл же считал, что все получится само собой, как только он получит место священника.

Тут Билл вспомнил о полученном сегодня письме, которое убрал в ящик стола. О нем он тоже не сказал Дженни ни слова. У него не было от нее секретов, просто Билл знал, что упоминать об этом предложении бессмысленно и он только зря расстроит жену. Рано или поздно стоящее место найдется, да и ребенок появится в свой срок, убеждал он себя. Им нужно просто быть терпеливыми, и тогда Бог и Судьба дадут им все, что нужно. В этом Билл ни секунды не сомневался.

Поздно вечером, когда оба наконец легли, они снова занимались любовью. Засыпая в его объятиях, Дженни надеялась, что в этот раз точно забеременеет. Если не считать ребенка, у них было все, о чем только может мечтать человек, и она не сомневалась, что Билл тоже так думает.

Глава 3

Если не считать свадьбы с Дженни, день окончания Объединенной теологической семинарии [13]стал самым важным в жизни Билла.

Выпускная церемония проходила во внутреннем дворе семинарского корпуса. Когда Биллу вручали мантию и академическую шапочку, Дженни даже прослезилась – таким одухотворенным и счастливым выглядело в эти минуты его лицо. Дипломную работу он защитил блестяще и удостоился ученой степени магистра богословия, которая была ему намного дороже, чем свидетельство об окончании юридической школы Гарварда, хотя последнее и досталось Биллу с куда большим трудом. Теперь он официально считался действующим священником протестантской епископальной церкви, даже несмотря на то, что у него до сих пор не было постоянного места. Почта неизменно приносила одни лишь вежливые отказы, но он не отчаивался, уверяя себя, что со временем все образуется.

На выпускную церемонию приехала и Элен, которая просто не могла оставаться в Филадельфии в такой важный день. Суитов тоже пригласили, но они отказались, сославшись на занятость. Впрочем, на праздничный обед они обещали приехать в полном составе (за исключением племянников, у которых еще продолжались занятия в школе и в колледже), и Дженни зарезервировала столик на девятерых в «21», который, как она знала, был любимым рестораном семьи Суит. Никого из родственников мужа Дженни не видела уже много лет, но, поскольку они все же согласились прийти, надеялась, что обед пройдет в цивилизованных рамках. В конце концов, это было не просто мелкое семейное торжество – а действительно один из самых важных дней в жизни Билла. Исполнилась его мечта – он стал настоящим священником с правом совершать все необходимые обряды и таинства. Сейчас ему не хватало только прихода, в котором он мог бы применить полученные в семинарии знания. Впрочем, сидеть сложа руки и ждать, пока в одной из городских церквей освободится место младшего священника, Билл не собирался. В последний год своей учебы он прошел практику при одной из церквей в Бронксе и прослушал дополнительный курс на звание больничного или тюремного капеллана. Кроме того, он дополнительно изучал психологию, специализируясь на вопросах насилия, а в свободное время занимался волонтерской работой при другой церкви, которая помогала бездомным. Буквально на днях он зарегистрировался в качестве внештатного капеллана в двух больницах и в женской тюрьме, расположенной неподалеку от городского центра, и в течение двух недель должен был приступить к исполнению своих обязанностей. Билл с нетерпением ждал этого момента, да и Дженни была рада, что у него будет какое-то занятие на то время, пока он подыскивает постоянное место. Сама она не ожидала, что это может занять так много времени – Билл находился в поиске уже около полугода, но ни одного подходящего варианта ему пока не предложили.

Когда выпускная церемония завершилась, Билл, Дженни и Элен отправились в ресторан. Старшие Суиты были уже там: отец Билла потягивал «Кровавую Мэри», мать мрачно склонилась над бокалом джина с тоником. Сухо кивнув Дженни, она посмотрела на сына таким взглядом, что впору было подумать – он тяжело болен и, если не принять каких-то решительных мер, может даже умереть. Миссис Суит, впрочем, никогда не скрывала, что и женитьбу сына на «шахтерской дочери», и его неожиданный уход из семейной фирмы она воспринимает как симптомы серьезного психического заболевания, с которым «нужно что-то делать». На приветствие Дженни она едва ответила, а ее матери и вовсе не сказала ни слова.

Начало, таким образом, получилось не слишком обнадеживающим, и Билл невольно напрягся, предчувствуя очередной скандал. К счастью, скоро подъехали его братья со своими женами, и это если не разрядило обстановку за столом, то, по крайней мере, несколько отвлекло миссис Суит. Том и Питер, однако, вели себя немногим лучше родителей. Никто из них даже не упомянул о выпускной церемонии и не поздравил Билла с успешным окончанием семинарии, что глубоко задело Дженни. Можно было подумать, Суиты предпочитают вовсе не упоминать об этом, словно их сын и брат совершил поступок, которого приличным людям подобает стыдиться. Впрочем, точно так же они вели себя, когда Билл на ней женился, поэтому чего-то подобного Дженни ожидала, и все же ее сильно огорчило, что никто из родных Билла не смог или не захотел по достоинству оценить его успех. С их стороны это было не только грубо, но и жестоко.

– Ну и как ты себя чувствуешь в новом качестве? – спросил наконец у Билла Том. – Каково это – быть церковником?

– Пока не знаю, – честно ответил Билл. – Ведь я пока не нашел себе постоянного места, но… Надеюсь, я смогу почувствовать свое служение, так сказать, «на вкус», когда начну работать капелланом в женской городской тюрьме. Это тоже очень важное и ответственное дело.

Услышав эти слова, мать Билла нахмурилась еще сильнее и сдавленным голосом произнесла:

– Какой кошмар! А ты не мог бы найти себе… другое занятие, пока будешь ждать места?

– Я уже нашел. Кроме тюрьмы, буду посещать пациентов в двух больницах, – с улыбкой ответил Билл, а его отец недоуменно покачал головой и напомнил:

– В нашей фирме много дела как раз для тебя. Зачем обязательно болтаться по тюрьмам и больницам? Приходи и работай! Ведь ты дипломированный юрист, Билл. И ты можешь вернуться в любой момент…

Было совершенно очевидно: он уверен, что его сын именно так и должен поступить, но у Билла было другое мнение на этот счет.

– Спасибо, папа, – вежливо ответил он и, покачав головой, посмотрел на Дженни. Та была очень расстроена тем, что никто из Суитов так и не сказал ни слова ее матери, но саму Элен это, похоже, вовсе не трогало. Она отлично помнила, как эти важные господа обошлись с ней на свадьбе, и не сомневалась, что сегодня история повторится. На обед Элен пришла только ради Билла, который с самого начала пришелся ей по душе, и все же ее сердце сжималось от боли каждый раз, когда его мать с видимой неохотой обращалась к Дженни. Жены его братьев, казалось, и вовсе не замечали ни невестки, ни ее матери и разговаривали исключительно друг с другом. Один лишь Том держался по-светски и изо всех сил старался разрядить атмосферу, но особого успеха не достиг. Остальные Суиты подчеркнуто игнорировали своих новых родственников.

На десерт Дженни заказала большой торт, на котором кремом было написано «Поздравляем, Билл!». Его подали в конце трапезы вместе с шампанским, но даже это не могло поднять безнадежно испорченное настроение. Отец Билла слишком много выпил и погрузился в какие-то свои мрачные раздумья, Питер откровенно скучал, а миссис Суит и вовсе выглядела так, словно у нее разболелись все зубы разом. Билл и Дженни тоже чувствовали себя не лучшим образом и с облегчением вздохнули, только когда меньше чем через два часа «праздничный» обед завершился. Покидая ресторан вместе с женой и тещей, Билл, впрочем, захватил с собой почти не тронутый торт, сказав, что настоящий праздник он устроит себе дома. Дженни кивнула в ответ – она уже жалела, что пригласила в ресторан его родственников. Время не смягчило их отношения к родне, которую они считали много ниже себя; казалось, Суиты лишь еще больше закоснели в своем снобистском высокомерии. Они не смогли даже скрыть свои чувства и поздравить Билла с успехом.

Словно прочтя ее мысли, Билл заметил, что ему приходилось бывать на похоронах, которые производили куда менее гнетущее впечатление, чем сегодняшнее торжество.

– Извини, дорогой, – виновато сказала Дженни, когда они садились в такси, чтобы ехать домой. – Я не знала, что они будут так себя вести.

– Не извиняйся, ты тут совершенно ни при чем! – с горячностью возразил Билл. – Я и сам не ожидал, что мои родители и братья окажутся такими… упертыми. Весь вечер они держались так, словно я отправляюсь в тюрьму отбывать пожизненный срок! В общем, думаю – это я должен извиняться за таких родственников. Один Том пытался как-то держаться, но и он…

Дженни машинально кивнула. Она заметила, что на протяжении всего вечера Том исподтишка за ней наблюдал. Он словно пытался понять, какова она на самом деле и почему ее так полюбил его младший брат, но, если Том и пришел к каким-то выводам, на его поведении это почти не отразилось. Что касается родителей, то они разговаривали с ней буквально сквозь зубы, зато несколько раз спрашивали у Билла, почему он до сих пор не обзавелся детьми, и настойчиво интересовались, отчего это – может, оттого, что его жена слишком много работает? Они, несомненно, считали, что проблема в Дженни, – точно так же, как с самого начала винили ее в том, что сын оставил юридическую карьеру и «пошел в священники». Билл, однако, старательно делал вид, что все идет по плану. В ответ на расспросы он говорил, что, мол, они с самого начала решили дождаться, пока он окончит семинарию и найдет постоянное место, однако от нее не укрылось, что каждый раз, когда речь заходила о деторождении, Билл заметно мрачнел. Отсутствие детей и в самом деле было единственным, что омрачало их совместную жизнь. Дженни даже решилась посоветоваться с матерью, и та сказала, что они с Джеком так и не сумели обзавестись вторым ребенком, несмотря на неоднократные попытки. Элен с легкостью беременела, но каждый раз дело заканчивалось выкидышем. Возможно, сказала она, дело было в Джеке: когда они познакомились, он еще ни дня не работал в шахте – только на поверхности, и Элен без проблем зачала и выносила Дженни, но все изменилось, когда после войны он начал регулярно спускаться в забой. Тяжелый труд, плохое питание, скверная экология – все это не могло не сказаться на его здоровье. Впрочем, наверняка Элен ничего не знала, только предполагала, и Дженни пришлось этим удовлетвориться.

Из ресторана они отвезли Элен на вокзал, чтобы посадить в поезд до Филадельфии. На прощание мать Дженни еще раз поздравила зятя с успешным окончанием семинарии и добавила, что очень им гордится. Только после этого Билл и Дженни вернулись домой и, едва войдя в гостиную, со вздохом облегчения повалились на диван. Даже если исключить обед с родителями, для обоих это был не самый легкий день, но не успели они перевести дух, как позвонила Азайя и сообщила Дженни, что один из клиентов не получил заказанные в Париже образцы тканей, которые потерялись где-то по дороге, и теперь близок к инфаркту. Другой клиент интересовался, сможет ли Дженни на будущей неделе поехать с ним в Милан. И это было далеко не все – после Азайи ей позвонило еще человек пять, и каждый требовал срочного решения своих проблем. Впрочем, Дженни разобралась со всеми вопросами достаточно быстро, после чего вернулась на диван к Биллу, который так и сидел, рассеянно глядя в пространство перед собой. Лицо у него было мрачным – обед с родителями сильно его расстроил. Правда, Билл с самого начала предполагал, что их мнение о Дженни вряд ли переменилось, но это не мешало ему ждать улучшения. Увы, его надежды не оправдались, и он чувствовал себя вдвойне разочарованным, поскольку так или иначе поход в ресторан задумывался как праздник, а не как повод в очередной раз выяснить отношения с родными, которые не одобряли ни один из поступков, которые сам Билл считал чрезвычайно важными.

Когда Дженни снова села рядом с ним, Билл грустно посмотрел на нее и сказал:

– Знаешь, хотя мои родные и претендуют на безупречное воспитание и благородное происхождение, на самом деле они просто высокомерные снобы. Пожалуй, более грубых людей я еще не видел. Обещаю, что больше не стану требовать твоих с ними встреч. А как они обращались с твоей бедной мамой!.. – За весь вечер только Билл поговорил с Элен. Остальные вели себя так, словно ее вовсе не существует.

– Они все еще злятся, что ты женился на мне, – хладнокровно пояснила Дженни. Ее это не слишком удивляло.

– Они бы хотели, чтобы я женился на ком-то вроде Джулии или Джорджины. Но с такими, как они, я бы давно помер со скуки. Даже моим братьям их жены, похоже, надоели до чертиков.

Дженни кивнула. Она тоже заметила резкие ноты в голосах обеих женщин, когда те обращались к своим мужьям. Можно было подумать – они стремились напомнить им о своем существовании, требовали внимания, напоминали о своих правах. Это могло свидетельствовать только об одном – в семьях обоих братьев Билла не все было благополучно, не все ладно. Особенно это касалось Тома. Джулия то и дело на него рявкала, отпускала нелицеприятные, уничижительные замечания и вообще вела себя так, словно хотела показать всем вокруг, что это ее муж, ее собственность, которой она может распоряжаться как ей заблагорассудится. Том, в свою очередь, ее осаживал, причем довольно резко, хотя и старался, чтобы окружающие обращали на это поменьше внимания.

В отличие от старших братьев и их супруг, Билл и Дженни на протяжении всего обеда крепко держали друг друга за руки, черпая в этом прикосновении поддержку и уверенность. Они, правда, старались делать это как можно незаметнее, чтобы не спровоцировать родственников на еще большую враждебность. Тем не менее обоим приходилось нелегко. У Дженни буквально кусок в горло не лез; Билл тоже чувствовал себя настолько скованно, что, пытаясь справиться с напряжением, выпил две «Кровавых Мэри» и несколько бокалов вина, хотя обычно не злоупотреблял спиртным. В данном случае, впрочем, это был единственный способ хоть как-то досидеть до конца праздничного обеда, который его родители превратили в очередную демонстрацию своего неприятия и холодности по отношению к невестке. Они, конечно, не желали Биллу зла – просто им хотелось еще раз показать сыну, что он совершает очень серьезную ошибку, однако добились совершенно неожиданного эффекта. Именно сегодня, сидя за столом со своими родными, Билл особенно отчетливо понял, что его единственная семья – это Дженни. Мать, отец, братья, их жены – все они фактически перестали для него существовать. Связь, которая когда-то соединяла его с ними, оказалась нарушена их ярко выраженным отрицательным отношением к его браку и к выбору нового жизненного пути. Билл просто не мог и дальше считать этих людей своими близкими. По крови они оставались его родственниками, но чисто семейные связи между ними были разорваны окончательно. Шестеро против одного – именно таков был расклад, когда они сидели в ресторане. Родные перестали быть его союзниками, его друзьями: вместо того чтобы радоваться вместе с ним, они только и делали, что нападали на него и на Дженни, и теперь Билл сожалел, что не отговорил жену, когда та захотела пригласить в ресторан семейство Суит. Без них, думал сейчас Билл, сегодняшний день стал бы для него намного счастливее.

Потом Дженни удалилась в свою рабочую комнату, чтобы сделать несколько деловых звонков людям, которые находились в других часовых поясах и даже в других странах, а Билл прошел в кабинет просмотреть поступившую за день почту. Конверт со знакомым обратным адресом привлек его внимание. Дважды пробежав глазами текст, напечатанный на листке бумаги, Билл нахмурился и спрятал его в стол – туда, где уже лежало письмо, полученное от того же корреспондента. Вернувшись в гостиную, Билл ничего не сказал Дженни, как умолчал он и о первом письме. «Какой смысл? – думал он. – Все равно ведь ничего не получится… Зачем же лишний раз ее расстраивать?»

Дженни к этому времени тоже закончила свои переговоры и сидела на диване с каким-то каталогом на коленях. Она предупредила Билла, что через полчаса к ним приедет Азайя с образцами тканей, из которых необходимо отобрать для клиента несколько самых подходящих. По его лицу она сразу поняла, что он чем-то расстроен, но решила, что Билл никак не может отойти от встречи с родными.

Азайя действительно приехала минут через двадцать, и Билл сказал, что пойдет немного прогуляться. Он хотел дать Дженни возможность поработать спокойно, но как только он вышел из квартиры, Азайя сразу повернулась к Дженни.

– Ну, как прошел праздничный обед? Было очень скверно? – озабоченно спросила она. Помощница знала, что отношения между Дженни и родителями мужа оставались напряженными, и очень ей сочувствовала.

– Было просто ужасно! – с чувством ответила Дженни, ненадолго отложив в сторону образцы и каталоги. – Мне очень неприятно это говорить, но родители Билла держались на редкость высокомерно. Они делали вид, будто совершенно не замечают мою маму, да и с самим Биллом обращались не самым лучшим образом. Меня они просто презирают, теперь я окончательно в этом убедилась, но главное – они не считают нужным скрывать свою неприязнь, а Билл от этого страдает. Ему, бедняжке, очень нелегко приходится – терпеть такое от собственных отца с матерью. Да и его братья тоже не лучше… Я-то надеялась, что теперь, когда прошло столько времени, они хоть немного успокоятся, но этого не произошло. Боюсь, его родные будут и дальше меня ненавидеть.

Говоря это, Дженни тяжело вздохнула, но уже через пять минут совершенно забыла обо всех неприятностях, с головой уйдя в любимую работу. Выбрав для клиента подходящие образцы тканей, она подписала несколько писем и счетов, просмотрела два десятка эскизов и фотографий и сделала кое-какие замечания и дополнения. Через час с небольшим Азайя уже ушла, а еще минут через двадцать домой вернулся Билл. Он все еще выглядел подавленным, и Дженни, которая варила в кухне кофе, крепко обняла мужа и прижалась к его груди.

– Прости, что я их пригласила, – снова сказала она, и Билл кивнул, но Дженни уже догадалась, что его огорчило что-то еще.

– Ты не виновата, – ответил он. – Если они так себя ведут, то… В общем, я больше не хочу их видеть и говорить о них тоже не хочу, хотя мне, положа руку на сердце, их даже немного жалко. Мои родные – просто несчастные люди, которые живут в своем собственном крошечном мирке и не желают ничего знать, кроме собственного «я». Конечно, им неприятно думать, что я сумел вырваться из тех узких рамок, которые они сами для себя установили, но тут уж ничего не поделаешь. Главное, мы с тобой вместе, а больше мне ничего не надо.

И Билл улыбнулся Дженни. Во время прогулки он принял важное решение. У него никогда не было секретов от жены, но три месяца назад – когда пришло первое письмо – такой секрет появился, и Билл очень по этому поводу переживал. Но теперь ему было ясно, что, расскажи он ей всю правду, это ни на что бы не повлияло, к тому же Дженни имела право знать о его жизни все. И, осторожно высвободившись из ее объятий, Билл принес письма, которые лежали в его столе.

– Вот, – начал он. – Я давно собирался их тебе показать… но у меня не хватало смелости, к тому же не хотел беспокоить тебя понапрасну. Первое письмо я получил еще в марте. Мне предлагают стать основным священником прихода в Вайоминге… вот почему я от этого места отказался. Я не могу поступить так с тобой, Дженни! Чтобы нормально работать, тебе необходимо находиться в Нью-Йорке, а Вайоминг слишком далеко. В общем, мы туда не поедем, так что не беспокойся… Дело, однако, в том, что сегодня я получил второе письмо. Они до сих пор не нашли священника и очень просят меня еще раз подумать над их предложением. Откровенно говоря, лучшего места я бы и не желал. Кроме того, мне было приятно узнать, что хоть кому-то я нужен, вот только приход этот расположен в двух с лишним тысячах миль отсюда. Странно, как мое резюме вообще там оказалось. Когда я регистрировался в церковной службе поиска вакансий, то специально уточнил, что мне нужно место только в Нью-Йорке или в пригороде, но они, как видно, что-то перепутали, и мои резюме разлетелись по всей стране… – Билл виновато улыбнулся и слегка развел руками. – Я получил несколько подобных писем из самых разных мест, но эти люди из Вайоминга откликнулись чуть ли не самыми первыми. Должно быть, им действительно очень нужен пастор, если они согласны даже на человека, который только что окончил семинарию…

С этими словами Билл протянул Дженни оба письма. Она быстро пробежала их взглядом и взглянула на мужа с нескрываемым испугом.

– Ты действительно хотел бы туда поехать? – быстро спросила Дженни. – Но как же… как же… – От волнения она не смогла продолжать. Как и Билл, Дженни отлично понимала, что для нее переезд в Вайоминг означал бы конец профессиональной карьеры. Жить в этом отдаленном штате и консультировать клиентов в Нью-Йорке было физически невозможно. Большинство ее клиентов, особенно из числа знаменитостей, отличались требовательностью и капризным характером, да и сама работа Дженни носила сугубо практический характер. Зачастую изменения в готовую коллекцию вносились в самый последний момент – за считаные часы и даже минуты до показа. Как же она сможет оценивать, хорошо ли сидят платья на готовых выйти на подиум манекенщицах, если Вайоминг отстоит от Нью-Йорка на две с лишним тысячи миль? Или ей придется жить отдельно от Билла, а этого Дженни тоже не хотелось. Во что превратится их брак, если они окажутся так далеко друг от друга?

– Я написал, что не могу принять их предложение, – быстро сказал Билл и невольно вздохнул. До сих пор только два прихода – в Кентукки и Вайоминге – ответили согласием на его просьбу о месте священника, но оба варианта были для него неприемлемы. – О письме я решил рассказать тебе только потому… потому что мне было приятно его получить. Условия, которые они предлагают, весьма неплохие, к тому же мне показалось, что в Вайоминге живут очень приятные люди, и… и похоже, я им очень нужен. Жаль, что приходится отказываться.

Второе письмо из Вайоминга действительно отличалось от первого. Это был настоящий крик души. В нем староста прихода предлагал Биллу вдвое большее содержание (хотя было очевидно, что местная протестантская община вряд ли может позволить себе сколь-нибудь значительные расходы) и напоминал, что приходской священник получит в свое полное распоряжение довольно большой дом.

– Наверное, – добавил Билл, – я был не прав, когда ничего не сказал тебе про первое письмо. Но ведь мы все равно не сможем туда переехать, так что особой разницы нет. С другой стороны, хоть кто-то откликнулся на мое резюме!..

Ему очень не хотелось выглядеть в глазах Дженни безнадежным неудачником или лентяем, который не может добиться места просто потому, что ничего не ищет. Билл как мог старался что-то найти, но ему пока не везло.

– Если бы ты согласился, мне пришлось бы бросить работу, – тихо сказала Дженни, и он вдруг с ужасом увидел, что она готова расплакаться. Тогда Билл крепко обнял жену и прижал к себе.

– Я никогда этого не сделаю, Дженни. Я же все понимаю!

– Но ведь тебе нужно место. Какой же ты будешь священник, если не сможешь служить? А вдруг в Нью-Йорке так и не отыщется ничего подходящего?

В глазах Дженни блестели слезы, и Билл поспешил успокоить ее:

– Я обязательно что-нибудь найду, обещаю. Просто на это может понадобиться времени больше, чем мы думали. Ну а пока… У меня же есть работа капеллана, помнишь? Это, по крайней мере, что-то.

– Но ведь ты не этого хотел. Ты стремился к большему, и… – Дженни не договорила. Пока Билл учился в семинарии, ей и в голову не приходило, что он может не найти работу. Да и сам Билл ни разу не спросил себя, много ли в Нью-Йорке подходящих вакансий для молодого священника. Ему казалось, что, как только он получит степень магистра богословия, все дальнейшее устроится само собой, но ошибся. В Нью-Йорке мест не оказалось вовсе, в пригородах – тоже. Что касается Кентукки и Вайоминга, то Билл просто не мог позволить себе отправиться туда, наплевав на Дженни. Сама она, правда, ни в коем случае не хотела становиться у него на пути, но бросить карьеру и отправиться вслед за мужем к черту на рога Дженни была не готова. И, скорее всего, никогда не будет готова. Билл это очень хорошо понимал, поэтому сказал твердо:

– Я хочу, чтобы решение, которое я приму, устраивало нас обоих, а не меня одного. Просто… просто предложение из Вайоминга выглядит очень соблазнительно. Было бы неплохо найти что-то подобное здесь, в Нью-Йорке.

– А если ты ничего не найдешь, что тогда? – не могла успокоиться Дженни, глядя на него своими большими синими глазами.

– Найду, – пообещал Билл, стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее. За прошедшие полгода он написал и отправил не один десяток писем с копиями своего резюме, к тому же на него работала церковная служба поиска вакансий. Не может быть, думал он, чтобы это не принесло результата. Увы, факты говорили об обратном: до сих пор Билл получил только два предложения, и оба ему не подходили, однако он твердо решил не отчаиваться. И все же он был расстроен отсутствием выбора; это было хорошо видно по его лицу. Дженни стало его жалко, и она попыталась подбодрить мужа:

– Конечно, найдешь.

Билл кивнул и, убрав письма обратно в конверты, предложил поужинать. Сегодняшний день оказался очень нелегким (сначала – выпускная церемония, затем – обед с родными), и оба чувствовали себя усталыми и разбитыми. Дженни, впрочем, казалось, что дело не только в усталости. Второе письмо церковного старосты из Вайоминга повисло над ними подобно дамоклову мечу. Она хорошо понимала, что Билл заинтересовался этим предложением, иначе бы он просто не стал показывать ей письма. И все же Дженни пока не чувствовала в себе готовности пожертвовать карьерой ради служения Билла. Да, он испытывал трудности с устройством на приход, но положение вряд ли можно было считать критическим только потому, что ему не удалось подыскать место сразу после окончания семинарии, и Дженни сказала себе, что беспокоиться, пожалуй, рано. Как она много раз говорила Биллу, что-нибудь да подвернется, нужно только немного потерпеть.

За ужином они говорили мало, что было для них достаточно необычно. Когда после этого они легли в постель и погасили свет, Билл обнял Дженни за плечи и сказал:

– Я знаю, ты беспокоишься. Не надо. Я не потащу тебя в Вайоминг насильно, не стану даже просить сделать это ради меня.

«И слава богу!» – чуть не вырвалось у Дженни, но уже в следующую секунду ей стало стыдно своих мыслей.

– Я боюсь, в Нью-Йорке ты ничего не найдешь, – призналась она немного погодя. Дженни казалось – вся ее жизнь поставлена на карту, а карьера для нее так много значила! Не так много, как для Билла, но все же… С восемнадцати лет, когда она поступила в парсонсовскую Школу дизайна, и до сегодняшнего дня Дженни упорно трудилась, карабкаясь на вершины профессионализма, зарабатывая авторитет, добиваясь известности и славы. На это у нее ушло почти полтора десятка лет, и она не могла вот так запросто все бросить. Дженни трудно было даже вообразить себе что-либо подобное.

– Найду, – упрямо повторил Билл. – Надо только набраться терпения.

Он уже говорил ей это, правда, тогда речь шла о детях, которых у них до сих пор не было. Дженни беспокоилась и об этом; она боялась, что бесплодна, и уже не раз спрашивала себя, согласится ли Билл усыновить чужого младенца. До недавнего времени она считала, что у них все получится, но в последнее время ее стали одолевать сомнения. Два года они старались добиться зачатия, но безуспешно, а теперь еще эти трудности с поисками подходящего места для Билла…

– Прости меня, Билл, – грустно сказала она в темноту, чувствуя, как по щекам течет соленая влага. Дженни не стала уточнять, за что она просит прощения, но он прекрасно ее понял.

– Когда я женился на тебе, я отлично знал, как много значит для тебя твоя работа, – отозвался он, крепче прижимая ее к себе. – Ты ничего от меня не скрывала, поэтому я ничуть не удивлен и ни на чем не настаиваю. Мне самому очень нравится то, чем ты занимаешься, и… и я бы не хотел, чтобы из-за меня тебе пришлось отказаться от любимого дела. Да у меня и права такого нет… – Он немного помолчал, затем добавил негромко: – Я очень горжусь тобой, Дженни! Горжусь и не хочу, чтобы ты чего-то лишилась. Даже ради меня. Это будет… неправильно.

В ответ Дженни кивнула и в свою очередь прижалась к нему. И тогда – очень нежно и неторопливо – он начал заниматься с ней любовью, так что очень скоро все их тревоги и печали исчезли, вытесненные страстью. Как уже бывало, они забыли обо всем в объятиях друг друга, а потом долго лежали потные, задыхающиеся, чувствуя, как их сердца переполняют нежность и любовь. Вокруг по-прежнему было темно, но Дженни казалось, что даже сквозь потолок спальни она видит сияющие в вышине звезды.

Билла тоже переполняли эмоции. Он лежал неподвижно, крепко обняв Дженни, и ему хотелось сказать, что если дети – плод любви, то сегодня они наверняка зачали хотя бы одного.

То же самое думала и Дженни. Она, однако, не стала ничего говорить Биллу. Лишь поцеловала его и, устроившись поудобнее, провалилась в спокойный и крепкий сон без сновидений.

Глава 4

Две недели спустя Билл начал работать капелланом, посещая то больницы, то тюрьму. Это оказалось непросто, но очень интересно – особенно когда ему разрешили беседовать с пациентами закрытых психиатрических отделений. К счастью, в свое время Билл получил солидную подготовку в области психологии и психиатрии, и сейчас она ему очень пригодилась. Пока, правда, он только знакомился с пациентами по заранее приготовленному списку, однако, несмотря на это, слухи о новом капеллане распространились очень быстро, и люди сами начали звать его, чтобы поговорить на религиозные темы. В результате Биллу пришлось даже увеличить количество рабочих часов – теперь он посещал нуждающихся в духовном окормлении не три раза в неделю, а пять.

Особенно интересной была работа с заключенными женской тюрьмы, в которой сидели самые разные преступницы. Некоторые из них отбывали срок за убийство, но Билл не осуждал их – только жалел и старался понять. Со своей стороны, женщины-заключенные, истосковавшиеся по сочувствию и простому человеческому разговору, очень любили долгие, обстоятельные беседы с молодым капелланом. Домой Билл возвращался буквально падая с ног от усталости, однако с каждым днем его энтузиазм становился только сильнее, к тому же теперь он мог рассказать Дженни немало интересных, порой трогательных историй. Ни он, ни она больше не вспоминали о предложении из Вайоминга.

Весь июнь и следующий за ним июль Билл напряженно работал. Дженни тоже доставалось. К началу августа ситуация в мире моды стала особенно напряженной. До начала осенней Недели оставалось еще полтора месяца, но многие клиенты – особенно из молодых – нуждались в помощи и советах Дженни, и она приезжала домой поздно. Билл, конечно, заметил, что в последнее время его жена устает больше обычного, но, когда он сказал ей об этом, она ответила, что как раз сейчас отдыхать ей совершенно некогда. Раз или два друзья приглашали их на уик-энды за город, но они так и не сумели вырваться: то у одного, то у другого клиента Дженни случался аврал, и она мчалась на выручку. Сам Билл тоже не сидел сложа руки: помимо работы в больницах и в тюрьме, он продолжал рассылать свои резюме, но ни одного положительного ответа не получил.

Как-то ближе к концу августа один из самых важных клиентов Дженни пригласил их обоих в Хэмптонс [14], и на сей раз они решили, что поедут обязательно. На этом настоял Билл, который считал, что Дженни необходимо сделать перерыв, иначе она просто свалится. Дженни действительно вымоталась до предела, поэтому, когда в пятницу вечером они отправились в путь, она даже не смогла поговорить с Биллом и рассказать ему последние новости из мира моды. Пока их машина прорывалась через плотные пятничные заторы, Дженни задремала на переднем сиденье, и Билл не стал ее будить. Насколько он знал, прошедшая неделя оказалась для нее особенно напряженной. Глядя на ее побледневшее лицо, на ввалившиеся глаза и запавшие щеки, Билл с острой жалостью думал о том, что его жена совершенно не жалеет себя. В августе они планировали поехать на отдых в Мэн или на курорт Мартас-Виньярд, но ему стало очевидно, что Дженни вряд ли сумеет выкроить необходимое для этого время. Конец августа и сентябрь всегда были для нее самой горячей порой, а если учесть, что клиентов у нее прибавилось (все дизайнеры, и молодые, и знаменитые, хотели, чтобы их консультировала только Дженни Арден – та самая Дженни Арден, которая сумела вернуть из небытия Дэвида Филдстона), то перспектива летнего отпуска обращалась в нечто совершенно нереальное. Впрочем, и в межсезонье она не могла оставить своих клиентов достаточно надолго, и Биллу оставалось только сожалеть о том, что он не модельер. Ему уже давно хотелось провести с Дженни настоящий, полноценный отпуск, чтобы вокруг никого не было и они принадлежали только друг другу.

Он все еще думал об этом, когда час спустя Дженни проснулась и увидела, что они только-только выехали из Нью-Йорка, преодолев едва ли половину пути до вожделенного Хэмптонса.

– Прости, я, кажется, задремала… – пробормотала Дженни, сладко потягиваясь. Ей и правда было немного стыдно, что она заснула посреди разговора, зато теперь она чувствовала себя намного бодрее.

– Ничего страшного. Ты совершенно вымоталась, тебе необходимо было отдохнуть. Даже удивительно, как ты выдерживаешь, – всю неделю крутилась как белка в колесе и… Я бы так не смог.

На самом деле Дженни уставала редко. Ей хватало энергии и для любимой работы, и для домашних дел. Чувствовать некоторое утомление она начала только в последнее время, но списывала его на необыкновенно жаркую погоду, от которой страдали все. Сейчас ей больше всего хотелось поскорее добраться до Хэмптонса, окунуться в море, поплавать, поваляться на прибрежном песочке. Билл мечтал о том же, вдобавок ему нравился человек, который пригласил их к себе, но когда он заговорил об этом с Дженни, то увидел, что она его совсем не слушает. Вытащив свою записную книжку-ежедневник, она что-то подсчитывала на пальцах, беззвучно шевеля губами. Билл уже собирался мягко напомнить ей, что они наконец-то едут отдыхать и работу лучше отложить до понедельника или как минимум до вечера воскресенья, когда они вернутся и начнут готовиться к новой рабочей неделе, и тут Дженни негромко ахнула.

– Боже мой! Я совершенно заработалась и не обратила внимания… А оказывается… – Она загадочно улыбнулась, и Билл вопросительно посмотрел на нее. Он понятия не имел, о чем может идти речь.

– На что ты не обратила внимания, Джен? – поинтересовался Билл, немного прибавляя скорость. Они как раз вырвались из пробки, и шоссе впереди немного расчистилось. – Только не говори, что на субботу у тебя назначено десять важных деловых встреч с клиентами, которые совершенно невозможно пропустить, – пошутил он. Подобный вариант, впрочем, был не исключен – насколько Билл помнил, в прошлые выходные Дженни работала, как в обычные дни.

– Я не обратила внимание на… Знаешь что? Мне кажется, я… я в положении, – сказала Дженни так тихо, словно боялась сглазить.

Билл настолько удивился, что на мгновение оторвал взгляд от дороги, но, спохватившись, снова сосредоточился на шоссе впереди.

– Ты – в положении? Правда?! – переспросил он немного растерянным тоном – очень уж неожиданной была эта новость.

– Думаю, да. – Дженни кивнула. – И еще мне кажется, это случилось в день твоей выпускной церемонии. В общем, у меня задержка… уже почти четыре недели. А я даже не заметила! – Она рассмеялась, счастливо и немножечко нервно, а Билл почувствовал, как у него по спине пробежали мурашки. Каким-то образом ее последние слова убедили его в том, что Дженни не ошибается и то, чего они оба так долго ждали и о чем мечтали, наконец-то произошло. Билл хорошо помнил внезапную сильную страсть, которая овладела ими после кошмарного обеда с родителями и разговора о приходе, который предлагали ему в Вайоминге. Вспомнил он и как они надеялись на зачатие, и как потом заработались и позабыли обо всем на свете. Теперь же главное свершилось, и Билл, протянув руку, коснулся щеки Дженни, а она смотрела на него счастливыми, исполненными надежды глазами.

– В понедельник я еще раз все проверю и тогда буду знать точно, – проговорила она чуть слышно и, не в силах более сдерживаться, крепко обняла его и поцеловала. На самом деле никаких других причин для задержки быть не могло – во всяком случае, ни Билл, ни сама Дженни не могли хоть что-то припомнить. Ничего подобного с ней никогда не случалось, напротив, критические дни всегда наступали у Дженни точно по расписанию, и даже напряженная работа никак не влияла на ее женский цикл. В свои тридцать с небольшим Дженни была в полном расцвете сил и здоровья, поэтому в глубине души оба были уверены, что причина задержки может быть только одна – то самое, на что они надеялись и о чем мечтали. Наконец это свершилось, и, хотя оба очень старались не слишком волноваться, к тому моменту, когда Билл и Дженни добрались до Хэмптонса, они не могли ни говорить, ни думать ни о чем другом. Теперь-то у них будет по-настоящему счастливый брак, нормальная, полноценная семья.

В Хэмптонсе они провели очень приятный уик-энд на вилле знаменитого клиента Дженни и даже присутствовали на званом ужине, который тот устраивал для друзей и коллег. Из гостевой комнаты, в которой они ночевали, открывался великолепный вид на океан и на подступающие к самому берегу живописные рощи. Билл и Дженни часами гуляли в тени деревьев, купались и загорали, а в воскресенье вечером вернулись в Нью-Йорк отдохнувшими и посвежевшими – и в отличном расположении духа.

И все же главным для них был не удачно проведенный уик-энд. Обоим не терпелось убедиться в том, что Дженни не ошиблась. В понедельник утром она вскочила ни свет ни заря и сразу потянулась к телефону, чтобы позвонить своему врачу. Пока она набирала номер, Билл, который встал еще раньше, принес ей чашку чая и сел рядом. О ребенке они по обоюдному молчаливому соглашению решили не упоминать до тех пор, пока догадка Дженни не подтвердится, но каждый из них думал о нем и о том, как с его появлением изменится их жизнь.

К врачу Дженни заехала по дороге на работу. Осмотр ничего определенного не дал – все-таки срок был еще совсем маленьким. Наличие беременности мог показать только анализ крови, но, к сожалению, результатов исследования нужно было ждать несколько дней, а это означало, что и ей, и Биллу придется еще некоторое время томиться неизвестностью. Дженни, во всяком случае, визит к врачу никакого успокоения не принес, поэтому, даже оказавшись у себя в офисе, она довольно долго не могла сосредоточиться на работе.

Азайя, разумеется, сразу заметила, что после выходных Дженни какая-то не такая, и даже Нельсон Ву, присоединившийся к ним, чтобы помочь подготовить несколько показов, догадался, что с ней что-то происходит. Они, однако, воздержались от расспросов и постарались взять на себя побольше текущих дел, чтобы немного разгрузить Дженни. Втроем они составляли отличную команду, способную решить любую трудную задачу. Наконец Азайя все-таки не выдержала.

– У тебя, похоже, отличное настроение сегодня, – проговорила она с напускной небрежностью. – Что-нибудь случилось? Что-то важное?

Но Дженни только неопределенно пожала плечами и отвела взгляд. Из чистого суеверия она не хотела ничего говорить, пока не будут готовы анализы.

– Да нет, ничего такого… – ответила она уклончиво. – Мы отлично отдохнули и вообще прекрасно провели время. Может, в том-то все дело?..

Ничего больше Азайя выудить у нее не смогла.

В этот день Дженни работала до девяти вечера и домой пришла сравнительно рано. Билл уже вернулся из тюрьмы, где он по понедельникам встречался с женщинами-заключенными, и теперь отдыхал, вытянувшись на диване перед телевизором. Он успел, впрочем, приготовить ужин, и они с удовольствием поели, а потом сразу легли спать.

Во вторник Дженни позвонила своему врачу, как только открылся консультационный кабинет. Оказалось, что анализы уже пришли, но сестра отказалась сообщать что-либо по телефону, по крайней мере, до тех пор, пока не придет сам доктор, а он, как назло, задерживался. Дженни едва удержалась от того, чтобы не завопить от досады, но делать было нечего, и она стала собираться на работу. Спустя полчаса она, не утерпев, снова набрала номер консультационного кабинета. К счастью, врач уже был на месте – сестра переключила телефон на него, и он сообщил Дженни радостные новости. Да, она беременна. Да, примерно на втором месяце. Услышав эти слова, Дженни едва не закричала от восторга. Они сделали это! Наконец-то сделали!!

Билл как раз принимал душ, когда Дженни вошла в ванную комнату. По ее щекам текли слезы. Билл высунул голову из-за занавески, чтобы узнать, в чем дело, увидел ее лицо и испустил ликующий вопль. Выскочив из ванны, он крепко обнял жену и поцеловал. Дженни при этом сразу промокла насквозь, но ей было наплевать. Подумаешь, какое-то платье!.. Главное, они дождались. Билл все не выпускал ее из объятий и целовал, целовал без конца, шепча слова любви. Ребенок, о котором они так долго мечтали, еще не родился, но он уже существовал, уже занял свое место в их жизни, и это было все, чего им так не хватало. Теперь их счастье наконец-то стало полным, без изъяна.

Глава 5

Когда в начале августа Дженни побывала у врача в первый раз, он определил ее срок примерно в семь или восемь недель. На второй прием Билл отправился вместе с ней. После осмотра врач подтвердил, что ребенок действительно должен появиться на свет в марте и что никаких оснований для беспокойства он пока не видит, если не считать того, что Дженни кажется ему чересчур худой для своего роста. Врач считал, что ей непременно нужно набрать несколько фунтов, но Билл ответил, что с ее образом жизни это вряд ли возможно. Осенняя Неделя моды неуклонно приближалась, и Дженни с каждым днем работала все напряженнее, возвращаясь домой далеко за полночь. Его это очень беспокоило, но она всякий раз отвечала, что не может подвести клиентов. Подготовка коллекций шла полным ходом, и каждый из модельеров требовал внимания, помощи, советов, рекомендаций.

– Я не могу бросить клиентов только потому, что беременна, – сказала Дженни. Она собиралась работать вплоть до самых родов, да и врач, похоже, считал, что в этом нет ничего невозможного, если только она не будет слишком себя перегружать, мало спать и питаться урывками. «Я уверен, у вас все будет в порядке, – увещевал он. – Только будьте благоразумны. Во всем нужно знать меру».

Но Билл знал, что Дженни забывает про всякое благоразумие, когда речь идет о ее любимом деле.

– Твоя работа просто несовместима с такими понятиями, как режим сна или режим питания, – пожурил он ее. Впрочем, в глубине души Билл понимал, что работа ни при чем. Такой уж был у Дженни характер. Если она делала что-то, по ее мнению, важное и нужное, то просто не могла не выкладываться на двести процентов, зато ее усилия неизменно приносили ошеломляющие результаты. Именно поэтому клиенты и ценили ее так высоко, именно поэтому старались во что бы то ни стало прибегнуть к ее совету. Даже самые маститые кутюрье признавались, что без нее им вряд ли удалось бы добиться успеха. Дженни понимала, конечно, что это не совсем так и что в конструировании одежды решающую роль играет талант, которым она не обладала. Ее способности лежали в другой области: к готовым моделям Дженни добавляла штришок-другой, какую-нибудь мелкую деталь (или просто советовала испробовать образец на другой манекенщице), и тогда, словно в сказке, костюм или платье преображались, начинали «играть», превращаясь из добротной ремесленной поделки в самое настоящее произведение искусства. Тем не менее слышать похвалы мэтров ей было приятно. Особенно радовалась Дженни, когда то же самое говорила о ней миссис Вриланд, обладавшая безупречным вкусом и известная своей способностью судить о людях объективно, без лести и снисхождения. «У Дженни, – частенько повторяла бывшая главная редакторша «Вог», – поразительно острый глаз и невероятная для столь молодой женщины интуиция». А Дженни действительно умела отыскивать наилучшие решения, благодаря которым индивидуальный стиль каждого конкретного дизайнера или модельера максимально полно соответствовал новейшим тенденциям моды.

– У меня к тебе большая просьба, Дженни, – сказал Билл, когда они вышли от врача. – Работай поменьше, ладно? Хотя бы постарайся!

Дженни ответила не сразу. Она глубоко задумалась, вертя в руках выписанные врачом рецепты на лекарства. Собственно говоря, речь шла не о настоящих лекарствах, а об обычных витаминах для беременных и общеукрепляющих препаратах с железом, от которых, как предупредил врач, у нее может расстроиться желудок. Никаких специальных сильнодействующих средств он назначать не стал, поскольку Дженни прекрасно себя чувствовала. Собственно говоря, именно поэтому она не сразу поняла, что беременна: все шло как обычно, а она слишком увлеклась работой и не обратила внимания на отсутствие месячных. Теперь Дженни надеялась, что и дальше будет чувствовать себя хорошо и продолжит работать как раньше. Впрочем, чтобы успокоить Билла, она пообещала переложить часть своей нагрузки на Азайю – если, конечно, клиенты не станут слишком сильно возражать. В случае необходимости она готова была чаще привлекать на помощь и Нельсона, хотя он, разумеется, был не таким опытным и способным, как Азайя.

– Да мне наплевать, будут возражать твои клиенты или нет, – проворчал Билл. – Этот ребенок слишком важен для нас обоих, поэтому мы должны думать в первую очередь о нем, а не о каких-то модных тряпках.

У него, впрочем, не было никаких дурных предчувствий – просто, как всякого нормального мужчину, его волновало здоровье жены и будущего ребенка, который, как казалось Биллу, был зачат по воле Провидения в самое подходящее для них обоих время. Именно сейчас, счастливо прожив в браке пять лет и узнав друг друга как следует, они были готовы к пополнению в семье. Учебу Билл закончил, диплом защитил, единственное, чего ему недоставало, так это постоянного места. Впрочем, и своим служением капеллана он был доволен. У него обнаружился талант разговаривать с людьми: понимание и сочувствие, которое он демонстрировал, заставляли даже тяжело больных людей и закоренелых преступниц раскрывать ему душу. В тюрьме Билл в последнее время бывал регулярно и поражался тому, как много заключенных собиралось на службы. В душе он мечтал создать группу поддержки для женщин, подвергшихся насилию, которое в подавляющем большинстве случаев прямо или косвенно привело их к преступлению. Некоторые из тех, с кем он сталкивался, когда-то и впрямь совершили нечто ужасное, но Билл никого не осуждал, никого не сторонился. Напротив, он очень быстро со всеми познакомился и многих называл просто по имени. Буквально на днях его попросили поработать и в мужской тюрьме, и Билл с нетерпением ожидал того дня, когда будут оформлены все необходимые документы и он начнет служение.

После врача Билл отправился в одну из больниц, где замещал приболевшего священника, а Дженни поехала на встречу с новой клиенткой – молодой и очень талантливой шведкой, которая готовила к осенней Неделе моды свою первую коллекцию. Дженни помогала ей правильно организовать показ, чтобы она сразу заявила о себе и произвела на публику выгодное впечатление. Работать с этой молодой девушкой с самого начала ее карьеры, фактически – с нуля, было на редкость интересно и увлекательно, к тому же Дженни прекрасно понимала, что именно от нее зависит, как сложится будущая карьера клиентки. Понимала и старалась изо всех сил.

Со шведкой она проработала почти весь день и только вечером ненадолго заехала к Дэвиду Филдстону, который добавил к своей осенней коллекции два новых образца и хотел знать ее мнение. Дженни новые модели понравились, и все же она посоветовала Дэвиду поработать над одной из них, чтобы придать силуэту более строгие, классические очертания. Чтобы не быть голословной, Дженни вооружилась фломастером и прямо на одном из эскизов продемонстрировала, что именно она имеет в виду, а затем показала, как этого можно добиться, не меняя кроя, а просто распустив вытачки на спине. Подправленный ею образец действительно стал выглядеть лучше, и Дэвид остался очень доволен.

Было уже шесть часов вечера, когда Дженни уехала от Дэвида и отправилась в свой офис.

Не успела она усесться за свой рабочий стол, как Азайя принесла ей целую стопку новых каталогов, вырезок, счетов, поступивших сообщений. Над ними еще предстояло как следует поработать, и Дженни тихонько вздохнула. Она помнила, что врач советовал ей снизить нагрузки, но не представляла, как это сделать. Сегодняшний день был еще не самым тяжелым, хотя пообедать она так и не успела, а на завтрак съела только несколько тостов с апельсиновым соком. Когда в восемь вечера Дженни покидала свой кабинет, у нее слегка кружилась голова – то ли от голода, то ли от того, что сегодня она очень старалась закончить все дела хотя бы до девяти. Впрочем, с собой Дженни захватила две увесистые сумки, в которых лежали недопросмотренные каталоги с последними образцами парижской и итальянской моды. Уже садясь в такси, Дженни кривовато усмехнулась, подумав о том, что скажет Билл, когда узнает о взятой на дом работе.

Едва Дженни вошла в квартиру, Билл понял по ее лицу, как она устала. Сам он тоже выглядел осунувшимся и расстроенным. Весь день Билл работал в больнице, а придя домой, сразу сел просматривать поступившую почту. Увы, во всех письмах говорилось одно и то же – свободных вакансий нет. Обещания уведомить его, как только такая вакансия появится, Билла не слишком обнадеживали – за полгода ему ни разу ничего не предложили.

Увидев, как он понуро сидит на диване с письмами в руках, Дженни догадалась, что хороших новостей нет. Она, впрочем, была рада, что Билл не стал снова заговаривать о Вайоминге. Отказываться от карьеры Дженни не хотела, как не хотела рожать где-нибудь в глуши. Конечно, Вайоминг – это не заполярные области Аляски, и все же… Нет, уезжать из Нью-Йорка ей в любом случае было нельзя, и Дженни лишь тихонько вздохнула с облегчением, когда поняла, что Билл, по крайней мере, на время отказался от мысли о переезде. Правда, это означало, что он может еще долго искать место, но Билл вполне мог пойти на эту жертву ради жены, и она была ему за это благодарна.

– Я хотел повести тебя сегодня в ресторан, чтобы отпраздновать… то, что сказал доктор, но ты, наверное, очень устала, – проговорил Билл несколько разочарованным тоном, и Дженни кивнула. Вместо ресторана они обошлись салатом и жареным картофелем. Кроме того, Билл откупорил бутылку шампанского и налил себе и Дженни по бокалу. Врач разрешил ей спиртное – в умеренных количествах, но сейчас Дженни только пригубила искрящееся вино и отставила бокал. У нее все еще побаливала и кружилась голова, и она боялась, что от шампанского ей станет хуже. После ужина они немного поболтали о том, как прошел день, и Билл невольно подумал, как сильно изменилась его жизнь и какой бы унылой и безрадостной она могла быть, если бы он не бросил работу в отцовской юридической фирме, если бы не женился на Дженни и не окончил семинарию. Нет, пожалуй, нынешняя жизнь нравилась ему куда больше!..

Немного отдохнув и придя в себя, Дженни засела за каталоги, которые принесла с собой. Незаметно для себя она увлеклась и проработала до часу ночи. Билл задремал прямо на диване. Когда Дженни уже собиралась спать, он проснулся, почистил зубы, разделся и лег в постель рядом с ней. Взглянув на жену счастливыми, хотя и затуманенными сном глазами, Билл улыбнулся и бережно прижал к себе ее длинное, стройное тело. Ему очень хотелось дождаться, когда ребенок у нее во чреве подрастет и можно будет почувствовать, как он шевелится. Билл с трудом представлял себе, что через каких-то семь месяцев их будет уже не двое, а трое: он, Дженни и маленький человечек, который станет их продолжением. Сама Дженни тоже еще не вполне осознала всю важность того, что произошло и что должно было произойти, – она просто думала о том, что, когда их ребенок появится на свет, они с Биллом будут еще счастливее, чем раньше. Кстати, внезапно подумалось ей, им, наверное, понадобится другая квартира, побольше. Правда, и сейчас у них было две спальни, но в одной из них Дженни устроила свой рабочий кабинет. Он был ей необходим, чтобы работать дома с Азайей, с Нельсоном или с клиентами, и отказаться от него она не могла, а значит… Впрочем, новая квартира не проблема, подумала Дженни. Это просто мелочь по сравнению с переменами, которые произойдут в их жизни. И она ничуть не боялась этих перемен, а ждала их с нетерпением, не сомневаясь, что и Билл думает так же.

Еще она жалела, что не сообщила новости матери. За весь день у нее не нашлось ни одной свободной минутки, чтобы позвонить в Филадельфию, но ничего – она сделает это завтра. Что касается клиентов, то им Дженни не собиралась ничего говорить до самого последнего момента, точнее – до того дня, когда ее положение будет уже невозможно скрывать. Ей не хотелось, чтобы они занервничали раньше времени, боясь лишиться ее консультаций. Дженни считала, что ее личные дела не должны наносить ущерб работе, и наоборот. В том, что ей это по плечу, она не сомневалась. Билл, которому она рассказала о своем решении, по большому счету, с ней соглашался. Он хорошо изучил жену и знал, что Дженни своего добьется. Сама жизнь научила ее справляться с трудностями, и она делала это изящно, почти играючи, неизменно добиваясь отличных результатов. Глядя на нее, Билл чувствовал растущую уверенность в том, что у них все будет хорошо.

Да что там хорошо – просто прекрасно!..

* * *

В конце августа Дженни все же удалось выкроить несколько дней, и они решили отправиться на отдых на побережье Мэна. Там они остановились в крошечном частном пансионе и целыми днями гуляли в окрестных лесах, купались, загорали и катались на яхте, которую Билл взял напрокат. Он с детства умел ходить под парусом и очень любил это занятие – в отличие от Дженни, которая росла с матерью и бабкой и никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Она, однако, с восторгом отнеслась к предложению Билла немного покататься вдоль берега и не разочаровалась. Он, правда, заставил ее надеть спасательный жилет, поскольку Дженни плавала не слишком хорошо, зато она не страдала морской болезнью и поэтому получала от этих прогулок максимум удовольствия.

В один из дней они отплыли на яхте довольно далеко от пансиона и, высадившись на берег в каком-то рыбацком поселке, несколько часов бродили по окрестностям, беседуя о будущем ребенке и осматривая местные достопримечательности: дома причудливой архитектуры и старинные кладбища с трогательными надписями на каменных надгробьях. Больше всего их поразили две могилы, в одной из которых упокоились молодая мать и ее новорожденный младенец, а в другой – безутешный вдовец, скончавшийся через считаные недели после супруги. За высеченными на камне именами и датами угадывалась такая трагическая история, что Дженни почувствовала, как у нее встал в горле комок, да и Билл тоже едва удерживался от слез.

– Я всегда верил, что если двое любят по-настоящему, то после смерти они непременно снова встретятся в другой жизни, – негромко сказал он. Его слова тронули Дженни до глубины души, и она кивнула в знак согласия, решив, что он имеет в виду загробную жизнь. «Как эти молодые супруги, – подумала Дженни. – Они наверняка воссоединились после смерти. И их ребенок тоже…» По выбитым на камне датам она определила, что это была девочка, которая скончалась через три дня после рождения, лишь ненамного пережив собственную мать, умершую, по всей видимости, от осложнений во время родов. Вскоре после этого скончался и отец ребенка. Молодым влюбленным было всего по восемнадцать лет, и их жизнь показалась Дженни слишком короткой. Правда, два века назад, когда жили эти юноша и девушка, столь ранняя смерть была, вероятно, куда более распространенным явлением, чем сейчас, однако, на взгляд Дженни, это не делало ее менее трагичной. Вот почему она сразу согласилась с Биллом, когда он предположил, что молодые родители и их дитя снова встретились на небесах. Ей это казалось справедливым и полностью совпадало с ее системой жизненных ценностей и взглядов.

– Да, я тоже считаю, что они встретились в раю, – сказала она негромко и взяла Билла за руку. – Иначе жизнь была бы слишком жестокой, правда?

Она уже не могла не думать о юных любовниках и об их грустной истории, которую поведали выбитые на могильных камнях даты. Но Билл, оказывается, имел в виду нечто иное.

– Конечно, ты права, – сказал он. – Но мне кажется, что, если мужчина и женщина действительно любят друг друга, они непременно получают еще один шанс здесь, на земле. Потому что перед истинной любовью бессильна даже смерть, – твердо добавил Билл, и Дженни удивленно повернулась к нему. Ничего подобного он еще никогда ей не говорил, к тому же ей казалось, что подобные убеждения противоречат канонам пресвитерианской церкви.

– Ты имеешь в виду, что умершие влюбленные иногда возвращаются, чтобы снова встретиться в нашем мире? – уточнила она, недоверчиво качая головой, и Билл кивнул.

– Не знаю, откуда я это взял, но мне всегда казалось, что иначе просто не может быть, – сказал он. – Истинная любовь бессмертна. И если с нами что-нибудь случится, я не сомневаюсь, что наши души снова отыщут друг друга. Не может быть, чтобы со смертью тела наша любовь просто исчезла, растаяла. Мы с тобой с самого начала были созданы друг для друга, а значит, мы будем вместе и в этой, и в другой жизни. Я понял это еще тогда, когда увидел тебя в первый раз. То, что соединило нас, слишком сильно, чтобы умереть вместе с нами – Бог не допустит этого, потому что Он Сам – любовь. А раз так, то можно не сомневаться: мы снова отыщем и полюбим друг друга, пусть даже мы не будем знать, что когда-то уже жили. Наша история будет длиться и длиться и не закончится, пока этот мир вертится.

Его слова, а главное – убежденность, с которой он их произнес, даже немного напугали Дженни. Она никогда не верила в реинкарнацию, в переселение душ и прочую мистику. Дженни верила в сегодняшнюю жизнь, в сегодняшнее счастье и не сомневалась, что после смерти их души вновь соединятся уже в раю. Вернуться на землю, воскреснуть в чужом теле, снова полюбить друг друга, даже не зная прошлого, – все это казалось ей почти бредом. Билл, однако, выглядел совершенно уверенным в своих словах, поэтому, когда они шагали прочь от могил, Дженни спросила себя: встретились ли эти двое и их ребенок? когда? где? как это произошло? Она не знала ответа на эти вопросы; по-видимому, не знал их и Билл, так что (хотя, строго говоря, это было не совсем логично) его теория показалась Дженни не слишком правдоподобной.

– Ладно, – проговорила она задумчиво, – может быть, ты и прав, но… Давай лучше постараемся жить подольше, чтобы нам не пришлось искать друг друга неизвестно когда, неизвестно где… В конце концов, в следующий раз я могу тебя и не узнать, – поддразнила его Дженни. – С моей точки зрения, «сейчас» всегда лучше, чем «потом».

– Я тоже так считаю, – спокойно ответил Билл, когда они вышли со старого кладбища и он аккуратно прикрыл за собой проржавевшие ворота. В Новой Англии [15]было много таких погостов, живописных и печальных, полных старых могил и трагических историй. – Ты меня просто не совсем поняла. Я имел в виду, что, если уж нам суждено быть вместе, это не на время – не на те несколько десятков лет, что мы живем на земле. Это навсегда, понимаешь?

– Кажется, понимаю, – серьезно ответила Дженни. Ей очень хотелось, чтобы сказанное им было правдой, но она все еще сомневалась. Билл, напротив, был совершенно уверен в своих словах, и его уверенность помимо ее воли передавалась ей.

– Я вовсе не думаю, что это не так, – добавила Дженни. – Просто я очень благодарна судьбе за то, что мы вместе сейчас, – подчеркнула она последнее слово. – Ведь если подумать, это очень, очень много. Куда больше, чем мы заслуживаем.

Ей действительно хватало того, что у нее было, и она не стремилась к чему-то еще. Прожить жизнь с Биллом, всегда быть с ним рядом и никогда не расставаться – вот и все, чего она хотела. А теперь, когда у них будет ребенок, ее жизнь и вовсе стала полнее, чем когда-либо.

На шоссе Билл и Дженни остановили такси и отправились в ближайший поселок, чтобы перекусить. Разговаривали они мало – после того, что сказал ей Билл, Дженни была задумчива и молчалива. Она не знала, прав он или нет, но, по крайней мере, поразмыслить над его теорией стоило.

– Однажды я рассказал о своих взглядах моему брату, – с улыбкой сказал Билл, когда они уже сидели за столом. – Он решил, что я сошел с ума. Впрочем, мои родные и без того считают, что я спятил. Они хотели бы видеть меня совершенно другим, но я, наверное, никогда не соответствовал стандартам, которые люди, подобные моим родственникам, предъявляют к окружающим. Неудивительно, что они так разочарованы.

Билл говорил правду. Из всех близких ему людей только Дженни принимала его таким, каким он был на самом деле, не пытаясь переделывать или перевоспитывать в соответствии со своими представлениями о том, каким должен быть идеальный муж и респектабельный член общества. Именно поэтому он был так счастлив с нею. Дженни и ребенок, который у них родится, – это была его новая семья, и ничего больше Билл не желал.

И точно так же считала Дженни. Именно о таком муже, как Билл, она всегда мечтала. Он никогда ее не подводил, и она знала – Билл не предаст ее, что бы ни случилось. Особенно ей нравилось, когда он говорил, что будет любить ее до конца времен. Кому-то эти слова могли бы показаться просто красивой фразой, но сама Дженни так не думала. А как можно желать или требовать большего, если кто-то действительно будет любить тебя вечно?

На следующий день после прогулки на яхте Билл и Дженни взяли со стоянки свою машину и отправились в обратный путь. Время у них еще оставалось, поэтому они ехали самой длинной дорогой через – Мэн и Вермонт – и даже побывали в Нью-Гемпшире в гостях у старого приятеля Билла, товарища по колледжу. Узнав о том, что Билл теперь священник, его однокашник пришел в восторг и сказал, что обращение к вере – это, наверное, единственный правильный шаг, который только может совершить человек в нынешнем безумном, разваливающемся мире. Сам приятель Билла был глубоко верующим человеком, к тому же он жил вместе со своей женой и тремя детьми, и они все прекрасно провели время вместе.

В Нью-Йорк Билл и Дженни вернулись отдохнувшими и свежими, но полученного за время отпуска заряда бодрости хватило ненадолго. До начала осенней Недели моды оставался месяц, и для Дженни наступила самая горячая пора. Очень скоро она снова начала работать по восемнадцать часов в сутки, а о своем обещании быть осторожной и беречь себя вспоминала лишь изредка, когда поздним вечером едва доползала до постели. Клиенты, каждый из которых подготовил для показа новую коллекцию, буквально разрывали ее на части, к тому же сказывались неизбежный хаос и неразбериха. Менялись места проведения запланированных мероприятий, пропадали на почте заказанные образцы тканей, пошивочные портили раскроенный по дизайнерским лекалам дорогой материал, примерки срывались, манекенщицы болели, являлись на репетиции пьяными или опаздывали на самолеты, которые должны были доставить их в Нью-Йорк из других городов и стран, серийные образцы оказывались совершенно не похожи на замысел модельера… и все эти проблемы решала Дженни. Она прилагала героические усилия, чтобы угодить каждому из своих клиентов, которые с каждым днем становились истеричнее, и в большинстве случаев ей это удавалось, однако ей приходилось дорого за это платить. К тому моменту, когда началась Неделя моды с ее следующими один за другим показами, всеобщей нервотрепкой и пристальным вниманием прессы, Дженни, несмотря на беременность, потеряла семь фунтов и выглядела изможденной, как узница нацистского концлагеря. Она несколько раз обещала и себе, и Биллу, что, как только главное событие в мире моды будет позади, она сразу возьмет целую неделю отдыха и начнет хорошо питаться, но до этого было еще очень далеко. Пока же ей приходилось носиться по городу, чтобы успеть на все показы, переживать вместе с клиентами, успокаивать нервных манекенщиц и так далее и так далее. И конца этому не было видно.

Трое ее самых важных клиентов показывали свои коллекции в самом начале Недели моды. Двое из них произвели настоящий фурор и удостоились восторженных статей в прессе. Третий клиент, с которым Дженни работала впервые, в самую последнюю минуту внес в свои модели слишком много изменений, и газеты назвали его работу эклектичной, слабой и сырой, с чем Дженни была полностью согласна. Она с самого начала предвидела подобный исход, но ей так и не удалось уговорить клиента придерживаться первоначального замысла, который был достаточно целостным и отличался ярко выраженной приверженностью к южноазиатским мотивам.

Кроме мэтров, свои коллекции демонстрировали и молодые, одаренные модельеры. Не все они были ее клиентами, но их работы Дженни в основном нравились. Ее всегда привлекали творческий поиск, дерзость и новаторство молодых, однако работать она предпочитала с состоявшимися мастерами, соглашаясь на сотрудничество только с теми из новичков, кто мог позволить себе потратить значительные суммы, чтобы поскорее заявить о себе. Впрочем, как она знала из опыта, решающее значение все-таки имели не деньги, а талант: несколько молодых модельеров, в которых Дженни когда-то заприметила значительный потенциал, сумели пробиться на вершину с помощью одних лишь способностей и сейчас уже считались достаточно известными кутюрье. Вслед за ними в индустрию моды устремлялись другие, пока безвестные художники, последователи и подражатели, что порождало здоровую конкуренцию и способствовало не только быстрому прогрессу в отрасли, но и делало куда более разнообразной общую палитру, что Дженни тоже считала положительным фактором.

Все вместе, однако, означало, что и ей нельзя застаиваться – нужно успевать поворачиваться, чтобы не оказаться за бортом, и Дженни старалась изо всех сил. Поворачиваться приходилось и чисто физически: чтобы попасть на показы всех своих клиентов, Дженни летала по всему Нью-Йорку как метеор и совершенно загнала Азайю и Нельсона. Показ следовал за показом, времени катастрофически не хватало, но пока все шло без сучка, без задоринки, и даже Билл, который несмотря на занятость, сумел побывать почти на всех шоу, откровенно восхищался ее работой и организаторскими способностями. За пять лет брака с Дженни он научился разбираться в современной моде как настоящий профессионал, и поэтому его похвала была ей особенно приятна.

К концу Недели моды Дженни была уже на третьем месяце беременности, но никто из коллег ни о чем не подозревал, а она не спешила объявить о своем положении. Даже Азайе Дженни ничего не сказала. Правда, и на беременную она походила мало – Дженни исхудала почти до прозрачности, кожа побледнела, щеки ввалились. Никаких неприятных симптомов, часто появляющихся в первые месяцы беременности, она тоже не испытывала, если не считать легких головокружений и упадка сил, вполне, впрочем, объяснимых тем, что в последние месяцы она работала особенно много и почти не отдыхала. Мать, с которой Дженни поделилась своей радостью, тоже уговаривала ее поберечь себя и не переутомляться, и она обещала – как только закончатся показы.

И Дженни намеревалась выполнить свое обещание, но не успела.

Вечером последнего дня – после официального завершения Недели моды – Дженни собиралась поехать прямо домой, но сначала ей все же пришлось побывать на двух вечеринках. Одна из них состоялась на Пятой авеню, в роскошной квартире знаменитого модельера; другая – в художественной мастерской на верхнем этаже дома в Ист-Виллидж, где работала молодая шведская дизайнерша, коллекция которой произвела настоящий фурор и удостоилась самых восторженных отзывов в профессиональной прессе. Своим успехом шведка была на две трети обязана Дженни, поэтому та просто не могла отказаться от приглашения. Когда же она попала наконец домой, то буквально вползла в прихожую. Билл уже спал – он не смог пойти с ней на вечеринки, хотя его и приглашали: теперь он каждый день служил в мужской тюрьме ранние обедни, которые начинались в шесть утра. Это было нелегко, и он совершенно вымотался, хотя и старался успеть повсюду. К сожалению, ему недоставало сил и энергии, в сравнении с Дженни; даже сейчас, во время беременности, она была куда работоспособнее своего мужа.

Немного отдышавшись, Дженни разделась и легла в постель рядом с Биллом, думая о новых успехах, которых ей удалось добиться. Завершившаяся Неделя моды снова подтвердила: Дженни Арден по-прежнему остается лучшим специалистом в своей области. И ей казалось, что для девчонки из нищей шахтерской семьи это неплохой результат. Но главным для нее были все же не известность и не деньги, которые клиенты платили за консультации. Главным для Дженни было то, что она занималась любимым делом, о котором мечтала с тех самых пор, когда впервые приехала с матерью в Филадельфию. Что касается успеха, то это был, так сказать, дополнительный приз, который она получила за свое упорство, трудолюбие и талант.

Засыпала Дженни с мыслями о двух своих показах, которые завершали Неделю моды и о которых должны были написать в прессе уже завтра. Она не сомневалась, что отзывы будут благоприятные, но ей хотелось убедиться в этом собственными глазами… Завтра… Это будет завтра, а сейчас – спать!..

Билл не слышал, как Дженни открывала дверь, он даже не пошевелился, когда она легла рядом и по обыкновению обняла его за плечи. Но когда около четырех утра Дженни вдруг громко застонала, он сразу проснулся и открыл глаза. Сначала Билл решил, что ей снится кошмар, и, ласково погладив ее по спине, собирался заснуть снова, но тут Дженни издала еще один громкий, мучительный стон. Это был протяжный, исполненный боли и страдания звук, в котором Билл с ужасом разобрал свое имя. Казалось, Дженни задыхается, и он легонько потряс ее за плечо, чтобы выяснить, в чем дело.

– Билл… Бо-ольно!.. Помоги! Я не могу пошевелиться!

Она снова застонала – протяжно, жутко, – и Билл мигом проснулся. Приподнявшись на локте, он включил свет. Дженни лежала, свернувшись калачиком, спиной к нему, и прижимала руки к животу. Казалось, все ее мышцы свело судорогой, и он постарался аккуратно развернуть ее лицом к себе, однако стоило ему дотронуться до нее, как Дженни громко закричала от боли:

– Билл! О, Билл!!

– Что с тобой, Дженни, дорогая? Скажи хоть что-нибудь! Что у тебя болит?!

Ему наконец удалось перевернуть Дженни на спину, и он увидел, что ее лицо сделалось белее наволочки, а губы казались серыми, как зола. Машинально он откинул одеяло и отшатнулся. Вся простыня была залита кровью. Дженни, продолжавшая прижимать живот руками, тоже была в крови и выглядела как жертва безумного убийцы с топором. На мгновение Биллу показалось, что она умирает, уже умерла, но он справился с подкатившей к горлу паникой и, как мог, взял себя в руки.

– Не бойся, милая, все будет в порядке. Я позабочусь о тебе, – пробормотал он, стараясь ее подбодрить, хотя сам еще не понимал, что именно с ней происходит. Дженни было так больно, что она едва могла говорить внятно, а когда Билл инстинктивно прижал ее к себе, то почувствовал, как все ее тело сотрясают короткие, частые судороги. Это было так непонятно и страшно, что Билл, оставив Дженни в кровати, бросился к телефону. Набрав 911, он вызвал «Скорую». Уверенный голос оператора помог ему немного прийти в себя, и он сказал, что его жена на третьем месяце беременности и что у нее – сильное кровотечение. Бросив короткий взгляд в сторону кровати и увидев кровавые пятна не только на простыне, но и на полу, Билл понял, что ребенка уже не спасти. Речь теперь шла о жизни Дженни. «Ради бога, скорее, иначе она умрет!» – хотелось крикнуть ему в трубку, но он побоялся напугать Дженни еще больше. Впрочем, сейчас она вряд ли его слышала. Ее взгляд на глазах тускнел, веки опускались, как у смертельно уставшего человека, и Билл принялся трясти ее, умоляя не спать, умоляя поговорить с ним, пока они будут ждать «Скорую».

И Дженни услышала его. Она боролась изо всех сил, но вскоре уже не могла держать глаза открытыми. Ее голос превратился в чуть слышный шепот, лицо побледнело еще больше. Кровотечение не останавливалось; теперь и Билл сам был весь в крови, как мясник. Торопливо бросившись в ванную, он схватил несколько полотенец и, наскоро вытерев ими руки и ноги, оделся и вернулся к кровати, чтобы не дать Дженни соскользнуть в опасное забытье. «Скорая помощь» приехала через восемь минут, и санитары сразу приступили к делу. Они поместили Дженни в специальный пневматический костюм-кокон, чтобы остановить или ослабить кровотечение, потом переложили ее на носилки, установили капельницы и вынесли за дверь. Билл бежал следом и запрыгнул в «Скорую» прежде, чем санитары успели ему помешать. Дженни была без сознания, и водитель, трогаясь с места, включил сирену. Сверкая проблесковыми огнями и опасно кренясь на поворотах, «Скорая» неслась сквозь ночной город к больнице «Леннокс-хилл». Там Дженни сразу отвезли в предоперационную и после проверки на перекрестную совместимость сделали переливание крови. Потом ее отправили в операционную, а Билл остался в приемном покое. Какой-то врач сунул ему под нос планшетку с бланком согласия на оперативное вмешательство, которое он машинально подписал.

– С ней все будет в порядке? – запинаясь, пробормотал Билл, возвращая врачу документы, но тот только покачал головой.

Он так долго не отвечал, что у Билла похолодело груди.

– Она ведь не умрет, нет? – со страхом спросил он.

– Положение очень серьезное, – честно сказал врач. – Ваша жена потеряла много крови. Еще пять минут, и было бы поздно. Мы сделаем все, что в наших силах, но… – Он поднял голову и серьезно посмотрел на Билла. – Но ребенка она потеряла, – добавил врач, и Билл кивнул. Это он уже понял, но решил, что оплакивать своего нерожденного сына или дочь он будет позже. Сейчас главным было спасти Дженни.

– Пожалуйста, помогите ей! – крикнул он, когда врач уже шел к дверям операционной, где его ждали коллеги. Потом дежурная сиделка отвела Билла в комнату ожидания, и он опустился на диван, молясь, чтобы Бог сохранил Дженни жизнь.

Он просидел в одиночестве почти три часа. Потом в комнату вошел молодой мужчина, жена которого рожала в отделении больницы. Роды были трудные, и он жаловался, что ему не разрешают находиться с ней в палате. Мужчина явно пытался вызвать Билла на разговор, но ему было не до болтовни. К счастью, минут через десять появилась сиделка, которая отвела Билла в отдельную комнату, где он мог без помех дождаться известий о Дженни, и предложила ему кофе или чай, но он отказался, и она ушла. Билл снова остался один – сидя в кресле, он горячо молился Богу, потом встал на колени.

– Только бы она осталась жива! – шептал Билл. – Господи, сделай так, чтобы она жила, и я больше никогда ничего у Тебя не попрошу!

Прошло еще полчаса, и в комнату, где оставался Билл, вошли двое врачей в хирургических костюмах и шапочках. Их лица, наполовину скрытые хирургическими масками, были сосредоточенными и мрачными, и Билл в страхе поднялся им навстречу.

– Она… Что с ней? – проговорил он срывающимся голосом.

– Ваша жена жива, – ответил один из врачей. – У нее был редкий случай внематочной беременности. Эмбрион развивался не в матке, а в одной из фаллопиевых труб, что всегда представляет опасность для жизни матери и приводит к выкидышу. По-видимому, в вашем случае рост плода происходил достаточно медленно, в противном случае миссис Суит ощущала бы приступы боли и колики, которые послужили бы сигналом о том, что беременность протекает неблагополучно. Сейчас ваша жена в сознании; мы спросили, замечала ли она что-то подобное, но она ответила – нет.

В таких случаях, – добавил врач, – фаллопиева труба рано или поздно рвется под давлением растущего плода, что сопровождается массивным кровотечением. Это и произошло с вашей женой. Плод в таких случаях изначально бывает нежизнеспособен, поэтому, если внематочная беременность диагностирована достаточно рано, его все равно приходится удалять. Подобные вещи встречаются не так уж редко – это обычная аномалия развития, и, если ваша жена вела активный образ жизни или много работала, она могла не обратить внимания на тревожные симптомы. К сожалению, когда происходит разрыв фаллопия, многие женщины умирают от потери крови. Вашей жене повезло, что вы оказались рядом и своевременно вызвали «Скорую помощь». Поврежденную трубу и яичник с правой стороны нам пришлось удалить, но это не должно сказаться на репродуктивной способности миссис Суит: после того как она оправится, она сможет снова забеременеть и родить нормального ребенка. Правда, в случае наступления повторной беременности я рекомендую постоянное наблюдение у гинеколога, чтобы нынешняя ситуация не повторилась, но мне кажется, что это маловероятно. В конце концов, молния не бьет дважды в одно и то же дерево, так что впредь можете не волноваться. Миссис Суит просто не повезло, что она потеряла своего первого ребенка. Примите мои соболезнования.

Билл слушал и только тупо кивал. Главное, Дженни жива! Ситуация, в которой она оказалась, была достаточно опасной, но она выжила, к тому же врачам удалось сохранить ее репродуктивные органы, так что Дженни не осталась бесплодной. И слава богу!

– Как она? – проговорил Билл. Это был единственный вопрос, который пришел ему на ум. Сейчас он мог думать только о том, что Дженни едва не умерла из-за того, что ее долгожданная беременность оказалась неправильной, патологической.

– Как я уже говорил, ваша жена в сознании, приходит в себя после наркоза. Кроме того, она ослабла после сильной кровопотери. В ходе операции мы сделали два переливания, но, полагаю, миссис Суит еще долго будет страдать быстрой утомляемостью, головокружениями и дрожью в конечностях. Ей потребуется, я думаю, несколько месяцев, чтобы преодолеть последствия операции, после чего вы снова можете попробовать завести ребенка. Повторюсь: я не вижу никаких препятствий к тому, чтобы миссис Суит снова забеременела и выносила нормального ребенка, хотя у нее остается только один яичник. Как показывает практика, при удалении одного из парных органов оставшийся начинает функционировать гораздо эффективнее… То, что случилось с вашей женой, я считаю просто несчастным случаем, капризом природы. Предусмотреть или как-то диагностировать подобную патологию довольно трудно, особенно если пациент не жалуется на боли в области живота. Но даже если бы врач своевременно обнаружил несвоеместную беременность, ему оставалось бы только удалить плод, чтобы предотвратить разрыв фаллопия, – повторил врач специально для Билла. – Постарайтесь объяснить это вашей жене – насколько я понял, она очень огорчена потерей ребенка. Скажите ей, что в следующий раз все будет хорошо, нужно только немножечко поберечься.

Действительно, Дженни даже заплакала, когда узнала, что именно с ней произошло. Она очень хотела видеть Билла, однако в послеоперационную палату, где Дженни находилась под наблюдением врачей, ему входить было нельзя. Хирурги все еще боялись повторного кровотечения, которого она наверняка не перенесла бы, поэтому предпочитали не спешить с переводом Дженни в обычную палату. Так врачи и объяснили Биллу, и он только кивнул. Известие о том, что в будущем Дженни сможет иметь ребенка, лишь слегка его ободрило. Сейчас он слишком волновался за ее жизнь, чтобы заглядывать так далеко вперед. Впрочем, по своему нерожденному сыну (один из врачей сказал ему, что это был мальчик) Билл горевал глубоко и искренне. Для него это был не зародыш, не плод, а реальный человек, которого они с Дженни будут еще долго оплакивать.

Дожидаясь, пока Дженни переведут в общую палату, Билл совершенно извел сестер и сиделок вопросами о ее самочувствии. Время от времени он принимался упрашивать то одну, то другую пропустить его к ней, а когда те отказывались, ссылаясь на больничные правила, предъявлял свое удостоверение больничного капеллана. Это, однако, ему ничем не помогло, и не потому, что Билл был капелланом в другой больнице. Одна пожилая сиделка так и сказала, что инфекция, мол, не разбирает, кто капеллан, а кто водопроводчик, и что в послеоперационную он сможет попасть только в одном случае: когда его позовут прочесть отходные молитвы над умирающим, чего, к счастью, от него пока не требуется.

Только после полудня Дженни наконец перевезли в отдельную палату в родильном отделении, занимавшем целый этаж, а Биллу позволили увидеться с ней. К этому времени он успел позвонить в Филадельфию и рассказать Элен, что случилось. Связался Билл и с Азайей, которую нужно было предупредить, что в ближайшие дни Дженни не сможет приходить в офис. Кроме того, он известил капелланскую службу о том, что его жена попала в больницу и на протяжении некоторого времени он не сможет посещать своих прихожан в больницах и тюрьмах.

Узнав о произошедшем с дочерью несчастье, Элен очень испугалась. Когда она была моложе, две ее подруги умерли от сильного кровотечения, вызванного именно внематочной беременностью. Правда, это было еще в Питстоуне, где медицинское обслуживание оставляло желать лучшего: несчастные женщины истекли кровью еще до того, как врачи сумели добраться до поселка и понять, в чем дело. Вот почему Элен была крайне признательна зятю за то, что он оказался рядом и сумел вовремя вызвать «Скорую». Да и сам Билл тоже вздрагивал при мысли о том, чем все могло закончиться, если бы он не услышал стоны жены и не проснулся. Будь его сон хоть чуточку крепче – и Дженни могла бы умереть буквально рядом с ним, а этого Билл никогда бы себе не простил.

Едва увидев жену на больничной койке, Билл сразу бросился к ней, чтобы поцеловать, и Дженни разрыдалась от облегчения и пережитого страха. Она хорошо понимала, что побывала на краю могилы, к тому же ей было жаль погибшего ребенка, которого ей не удалось ни обнять, ни даже увидеть.

– Не плачь, дорогая, я все понимаю… – уговаривал Билл, сидя на стульчике рядом с койкой и сжимая ее руку в своей. – Все будет хорошо, ты поправишься, и у нас будут другие дети… Главное, ты жива. Я очень боюсь тебя потерять, понимаешь? Поправляйся скорее, милая, и мы снова будем вместе. Вот увидишь, как мы тогда заживем: ты, я и наши будущие дети!

– Но мне нужен этот ребенок! Почему, почему мы не смогли его сберечь? Это я виновата, – всхлипнула Дженни. – Мне сказали, что это был мальчик.

– Я знаю и обещаю… нет, я клянусь тебе, что у нас будут еще дети: братья и сестры этого мальчика, и он будет смотреть на нас с небес и радоваться. Ну, ты мне веришь?

Дженни кивнула и сильнее сжала его пальцы, а Билл обнял ее за плечи и погладил по волосам. Она все еще плакала, но совсем тихо; крупные слезы текли по ее лицу, и Билл тоже заплакал. Сегодня он лишился сына и едва не потерял жену, и ему было очень тяжело на душе, хотя он и старался не поддаваться отчаянию.

– Знаешь, – проговорила наконец Дженни, – я все вспоминаю то кладбище в Мэне, где мы с тобой были, вспоминаю ту несчастную семью… Я не хочу, чтобы мы умирали… Разве Бог не может сделать так, чтобы мы жили вечно? Или, по крайней мере, чтобы мы умерли в один день, потому что я тоже очень не хочу с тобой расставаться. Никогда!

Билл невольно улыбнулся ее горячим словам.

– Нет, миссис Суит, от меня вам так просто не избавиться, – сказал он. – Потому что у меня насчет вас самые серьезные планы. Я намерен прожить с вами до глубокой старости и завести целую кучу детей, а потом и внуков. Обещаю вам, что не передумаю, а значит, вам придется терпеть меня еще довольно долгое время.

Дженни нашла в себе силы улыбнуться шутке, но ее глаза почти сразу стали закрываться. Она все еще была очень слаба после обильной кровопотери и операции. Наркоз, который ей дали, давно перестал действовать, и она почувствовала острую боль в правом боку, где находились удаленные органы. Обезболивающие таблетки, которые принесла ей сиделка, действовали не слишком эффективно и только навевали сон. Пульс у Дженни по-прежнему был слишком слабым, давление – низким, и врач предупредил, что вечером ей сделают еще одно переливание крови. После него она сразу заснула и проснулась только утром, и Билл, который всю ночь просидел на стуле рядом с ее кроватью, тут же заметил, что Дженни чувствует себя лучше. Ее кожа стала не такой бледной, щеки немного порозовели, и только печаль в глазах никуда не исчезла. Сразу после утреннего осмотра Дженни сказала Биллу, что не испытывала ни болей, ни колик, которые могли бы указывать на развитие ребенка не внутри матки, а в фаллопиевой трубе. Ни она сама, ни ее лечащий врач не замечали никаких тревожных признаков и считали, что все идет нормально. Как раз на днях, вспомнила Дженни, она должна была пойти к нему на плановый осмотр, но теперь, конечно, в этом не было никакого смысла.

Немного погодя в больницу приехал и сам лечащий врач Дженни. Он был очень огорчен тем, что случилось с его пациенткой, и постарался заверить обоих, что – как и обещали больничные хирурги – Дженни вполне сможет зачать и нормально выносить следующего ребенка, даже имея один яичник. Билл, однако, был настроен менее оптимистично. Чтобы забеременеть в первый раз, Дженни понадобилось больше двух лет, и он боялся, что теперь на это потребуется еще больше времени – особенно если учесть поистине сумасшедший рабочий ритм, в котором она жила практически постоянно. Да, заметил врач, если миссис Суит хочет в ближайшее время иметь здоровых детей, ей необходимо снизить рабочие нагрузки.

Дженни слушала их разговор молча и только изредка кивала. Она была слишком слаба, чтобы спорить, да и Билл тоже понимал, что сейчас не самое подходящее время, чтобы обсуждать подобные вещи. Все это можно сделать потом, когда Дженни полностью поправится.

В больнице Дженни оставалась пять дней. Ее кровяное давление выросло почти до нормального, но врачи все еще опасались повторного кровотечения, поэтому при выписке настоятельно рекомендовали ей в ближайшие две недели беречь себя – не поднимать тяжести, не утомляться, соблюдать режим дня. Впрочем, Дженни и не чувствовала себя настолько здоровой, чтобы сразу вернуться к прежнему ритму жизни с постоянными поездками с места на место, нервотрепками и суетой. Тем не менее, как только Билл привез ее домой, она сразу позвонила Азайе и попросила привезти кое-какие рабочие материалы.

Когда помощница приехала, ее потрясло, какой слабой и больной выглядела Дженни. Она все еще была бледной и тонкой как тростинка. Казалось, любой сквозняк может свалить ее с ног. Азайя сразу спросила, что случилось, и Дженни пришлось открыть ей правду.

– О, Дженни, мне так жаль! – воскликнула Азайя и даже поднесла пальцы к губам. – Но ведь ты… Да я понятия не имела, что ты беременна! По тебе ровным счетом ничего не было заметно!

– Я не хотела никому говорить, – пояснила Дженни. – По крайней мере – вначале… Ты ведь знаешь наших клиентов, они такие мнительные. В общем, я сама виновата. Наверное, врачи были правы, мне следовало быть поосторожнее.

Она все еще была очень слаба и по-прежнему горевала о потерянном ребенке, однако это не помешало Дженни сразу включиться в работу. Она, правда, никуда не ездила, но подолгу просиживала над каталогами и фотографиями новых моделей, а с клиентами разговаривала по телефону. В глубине души она не раз благодарила Господа за то, что несчастье случилось с ней после Недели моды, а не накануне и не во время нее. Что бы она тогда делала? О своей болезни Дженни никому из клиентов не сообщила – сказала только, что по семейным обстоятельствам некоторое время будет работать на дому, а поскольку горячая пора была позади, это никого не удивило. Никто даже не заподозрил, что Дженни может быть серьезно больна.

Как-то утром Дженни разбирала свежую корреспонденцию. Азайя только что привезла ей очередную порцию рабочих материалов, новые каталоги и образцы ткани, которые Дженни хотела увидеть своими глазами, прежде чем рекомендовать клиентам. Многие модельеры уже начали работать над новыми коллекциями и все чаще обращались к ней за советом – в том числе и по почте, поэтому письма приходили Дженни не только в офис, но и на домашний адрес. И вот среди множества конвертов она вдруг наткнулась на письмо на имя Билла. Машинально Дженни бросила взгляд на обратный адрес: Вайоминг. Должно быть, ему снова писали из того прихода, где срочно требовался священник.

Чувствуя себя немного виноватой, она вскрыла конверт.

Билла снова просили, нет – умоляли занять должность приходского священника. Местной общине так и не удалось найти пастора, и староста надеялся, что Билл передумает и согласится перебраться в Вайоминг. Дженни прочла письмо от первой до последней строчки и почувствовала, как сердце у нее упало. Письмо производило очень приятное впечатление, условия, которые в нем предлагались, выглядели соблазнительно, но главное заключалось в том, что Билл никак не мог подыскать себе место ни в Нью-Йорке, ни в его окрестностях. С каждым днем он все очевиднее падал духом и даже пару раз заговаривал о возвращении в отцовскую фирму. Билл считал, что не может и не должен слишком долго сидеть без работы, а похоже было, что именно к этому идет дело. Ни в самом городе, ни в его ближних и дальних пригородах просто не было церквей, которые нуждались бы в молодом священнике. Постоянные вакансии были заполнены, и единственное, на что Билл мог рассчитывать, это на работу капеллана или заменяющего священника, который служит только во время болезни или отъезда штатных священнослужителей. Его это, разумеется, не устраивало или устраивало только как временная мера, однако никаких иных возможностей он не видел. Да, пока Билл продолжал свои поиски, Дженни могла спокойно работать и не задумываться о необходимости куда-то переезжать, но что будет, если он так ничего и не найдет?

Письмо из Вайоминга Дженни положила Биллу на стол, но мысленно то и дело к нему возвращалась. Сначала она хотела уничтожить конверт, чтобы лишний раз не искушать мужа, но совесть твердила, что это будет неправильно и несправедливо по отношению к нему. Меньше всего Дженни хотелось тем или иным способом принуждать Билла остаться в Нью-Йорке, но, с другой стороны, она не собиралась бросать свою карьеру в мире моды, без которой она себя давно не мыслила. Во что она превратится без любимой работы? В домохозяйку? В жену священника, которая сходит с ума от скуки в вайомингской глуши? Будь у них дети, она бы еще подумала, а так…

Место, куда приглашали Билла, действительно было самой настоящей глухоманью. На конверте стоял обратный адрес – город Мьюз, который Дженни с трудом отыскала на карте – такой он был крошечный. Проблема, однако, заключалась в том, что, как она поняла из письма, приходская церковь находилась даже не в самом Мьюзе, а в пятнадцати милях от него. Ближайшим крупным городом (в полусотне миль от Мьюза) был Джексон-хоул. О нем Дженни приходилось кое-что слышать; она даже считала его достаточно приятным городом, и все же Джексон-хоул вряд ли можно было считать одной из столиц мировой моды, так что лично для нее вопрос о переезде в Вайоминг звучал абсурдно. Ее место было в Нью-Йорке – и нигде больше.

Потом Дженни постаралась забыть о письме и сосредоточилась на каталогах и образцах. О приглашении из Вайоминга она вспомнила только вечером, когда Билл вернулся домой. Он принес с собой жареного цыпленка и, увидев Дженни снова за работой, упрекнул ее, что она совсем себя не бережет. Правда, Дженни с каждым днем выглядела все лучше, и тем не менее он считал, что ей следует быть осторожнее и не перегружать себя, как прежде.

Днем Дженни приготовила овощи и салат, и они сели ужинать. Билл устал и проголодался, а вот у нее не было никакого аппетита, и она буквально заставляла себя глотать каждый кусок. В весе она тоже почти не прибавляла и оставалась болезненно худой и бледной. Это было, пожалуй, единственным, что ее огорчало: Дженни знала, что, если она хочет снова забеременеть и выносить ребенка, ей необходимо набрать около десяти фунтов, а главное – поменьше работать. Так сказал ей врач, и Дженни знала, что он прав (впрочем, то же самое она слышала и от Билла на протяжении последних двух лет). С другой стороны, в ближайшее время ни о какой беременности не могло быть и речи – все-таки слишком рискованно, а значит, у нее в запасе было еще несколько месяцев, и она надеялась, что за это время сумеет полностью выздороветь и даже потолстеть. Куда больше беспокоила ее утрата одного из репродуктивных органов – Дженни подозревала, что теперь, когда у нее остался только один яичник, забеременеть ей будет еще труднее. Врачи ничего конкретного сказать по этому поводу не могли, поэтому Дженни оставалось только положиться на Провидение.

После ужина Билл отправился в свой кабинет и сразу же нашел письмо, лежавшее у него на столе. Когда он вернулся в гостиную с конвертом в руках, Дженни сразу заметила, каким серьезным было выражение его лица.

– Извини, что вскрыла твое письмо, – сказала она. – Просто я увидела, что оно из Вайоминга, и мне захотелось узнать, что они пишут. Похоже, им так и не удалось найти священника на это место.

– Нет, не удалось. – Билл покачал головой. – Но я по-прежнему не хочу туда ехать – это слишком далеко. К сожалению, церковь в Бруклине, куда я писал на прошлой неделе, мне отказала. Они только в прошлом году взяли на работу молодого священника, который ждал этого места семь лет, а других вакансий у них нет. Даже место церковного сторожа занято… – Он пытался шутить, но по его лицу было хорошо видно, насколько он близок к отчаянию. – Так что я по-прежнему безработный.

– Мне очень жаль, Билли, – сочувственно сказала Дженни. Она знала, сколько сил он тратит на поиски места. Как на беду, все вакансии не только в Нью-Йорке, но и в радиусе двухсот миль от него (а для ежедневных поездок из пригорода на работу и обратно это было максимально доступное расстояние) были заняты, и рассчитывать на то, что одна из них вдруг освободится, не приходилось: служащие священники увольнялись исключительно редко, так что перспективы получить подходящее место выглядели достаточно иллюзорными.

– Не волнуйся, – ответил Билл. – Бог дает что нужно и когда нужно.

Он часто повторял эти слова, но сегодня его голос звучал не слишком убедительно. Он устал, переволновался за Дженни, к тому же потеря ребенка тоже сильно на него подействовала. То, о чем они столько мечтали, отчего-то не спешило сбыться. Ни ребенка, ни работы – вполне достаточно, чтобы испытывать подавленность и разочарование, и это касалось не только Билла. В последнее время они оба прилагали значительные усилия, чтобы не отчаяться и сохранить надежду.

Желая переменить тему, Билл заговорил о людях, с которыми он сегодня встречался в тюрьме. Среди них был и серийный убийца, ожидавший суда, – на удивление интеллигентный, воспитанный молодой мужчина, который сам когда-то изучал теологию в университете. У Билла состоялась с ним очень интересная беседа, в результате которой он с особенной остротой почувствовал парадоксальность сложившейся ситуации. Билл совершенно искренне не понимал, как мог столь умный и утонченный человек убить семь женщин, к тому же, как признался сам заключенный, он продолжал бы убивать и дальше, если бы его не схватили. Это было непонятно, странно и очень, очень печально, но, по крайней мере, Билл на работе не скучал.

Так прошла еще неделя, и Дженни снова начала ездить в свой офис. Она успела основательно соскучиться по полноценной деятельности и теперь накинулась на работу с рвением человека, который долго томился от жажды и вдруг оказался на берегу огромного озера, полного прохладной, чистой воды. Наверстывая упущенное, она в течение нескольких дней побывала у всех своих клиентов и даже обзавелась парочкой новых. Правда, договоры с ними пока не были подписаны, но Азайя активно работала над их составлением и даже спрашивала совета у Билла, который еще не успел забыть то, что знал из юриспруденции. Билла эта бешеная активность жены очень беспокоила и даже пугала. Он видел, какой усталой и измотанной Дженни приезжает домой, и боялся, что непомерные нагрузки ей повредят.

– Тебе не кажется, что ты слишком много на себя взвалила? – как-то спросил он. – Неужели хотя бы в первое время нельзя работать поменьше?

– Наверное, можно, но я просто не могу удержаться! – честно призналась Дженни. – Я просидела дома почти две недели и все это время почти ничего не делала. Мои клиенты даже начали волноваться. Не могу же я их подвести!

В ответ Билл только кивнул, но ничего не сказал. Однако когда в конце первой полноценной рабочей недели Дженни побывала на приеме у врача, выяснилось, что она снова похудела и весит теперь даже меньше, чем до своей болезни. Да и чисто внешне Дженни не производила впечатления здорового человека. Худая и бледная, она казалась почти прозрачной, и врач, заполняя карточку, неодобрительно покачал головой.

– Я снова настоятельно советую вам подумать над тем, как изменить ваш образ жизни, – сказал он. – Вы слишком много и слишком напряженно работаете, и ваш организм, еще недостаточно окрепший после выкидыша, подвергается чрезмерным нагрузкам. В таких условиях вам будет очень трудно снова забеременеть, не говоря уже о том, чтобы сохранить и выносить ребенка. Да, природа в конце концов берет свое – я знаю случаи, когда смертельно больные женщины рожали здоровых детей, но на вашем месте я бы на подобные чудеса не рассчитывал. Кроме того, ведь не хотите же вы оставить вашего ребенка сиротой? Говорю вам еще раз: беременность сама по себе серьезное испытание для организма, поэтому вы просто обязаны подумать о себе, о своем здоровье.

В этот раз Дженни ходила к врачу одна, поэтому решила ничего не говорить Биллу. Но едва войдя в квартиру, она увидела, что он сидит за столом, склонившись над очередной пачкой писем с отказами, и лицо у него потерянное и несчастное. Свою неспособность найти постоянное место Билл воспринимал как личное и профессиональное поражение, как свидетельство собственной никчемности, и Дженни – как и всегда в такие минуты – захотелось обнять и утешить мужа. Сбросив у порога туфли, она беззвучно пересекла комнату и, сев за стол напротив него, заглянула Биллу прямо в глаза.

– Напиши им, что ты согласен, – негромко сказала Дженни, чувствуя себя как человек, который вот-вот отправится по головокружительному маршруту в кабинке «американских горок». Но она почему-то нисколько не боялась. В глубине души Дженни была уверена, что настало время отбросить рассудочность и осторожность и прислушаться к зову сердца, к голосу мечты.

– Кому написать? – переспросил Билл, окидывая ее потускневшим взглядом. Он действительно был очень расстроен и решил, что Дженни имеет в виду его отца и братьев. Буквально несколько дней назад Билл обедал с Томом, который снова уговаривал его вернуться в фирму. И на этот раз Билл чуть было не согласился. Никаких других вариантов он не видел, а годами сидеть без работы, ожидая места, ему не позволяла совесть.

– Ты хочешь, чтобы я написал отцу?..

– Конечно же, нет, глупый! – Дженни, казалось, была глубоко возмущена подобным предположением. Она скорее согласилась бы, чтобы Билл пошел мести улицы или убирать общественные туалеты. Все, что угодно, только не работа в семейной фирме Суитов. Там родственнички съедят его живьем. А если даже не съедят, то он все равно изменится и перестанет быть похожим на того Билла, которого она знала и любила.

– Я имела в виду твой приход в Вайоминге. – Она намеренно сказала «твой», чтобы подтолкнуть его к единственно возможному решению. – Здесь мы все равно ничего не найдем, по крайней мере в ближайшие лет пять, а они уже давно уговаривают тебя приехать. Соглашайся!

Насколько она знала, в Вайоминге Биллу предлагали не только хорошее содержание, но и уютный домик рядом с церковью, так что им не придется даже снимать жилье. Единственная причина, по которой Билл уже дважды отверг это предложение, заключалась в ней самой, и все же Дженни произнесла решающие слова, даже не поразмыслив над ними как следует.

Впрочем, если бы она задумалась, стала взвешивать все «за» и «против», то, скорее всего, так и не осмелилась бы их вымолвить, хотя в глубине души твердо знала: в сложившейся ситуации это единственно верный шаг.

В первые несколько секунд Билл смотрел на Дженни такими глазами, словно она вдруг сошла с ума, потом опустил взгляд и покачал головой.

– А как же ты? – проговорил он глухо, и его лицо исказилось гримасой страха. Билл решил, что Дженни его бросает. – Ты со мной поедешь?

– А как же! Конечно, поеду. Что я буду здесь делать без тебя?

– Ну, заниматься своей модой, например, – пошутил он, пряча рвущуюся наружу радость.

Дженни вздохнула:

– Я люблю свою работу, люблю то, что я делаю, но тебя я люблю больше. В тебе – вся моя жизнь. – Она всегда это знала, но с особенной остротой Дженни почувствовала, что значит для нее Билл, когда едва не умерла. Он так о ней заботился, так переживал… Дженни не сомневалась – это его любовь помогла ей выжить.

– Но как же ты, Дженни? Ведь не можешь же ты все бросить и переехать в Вайоминг. Это будет несправедливо по отношению к тебе. Я… я тебе просто не разрешу!.. Ты потратила почти пятнадцать лет, чтобы добиться того, что у тебя есть. И отказаться от всего… Это было бы неправильно!

Дженни слегка улыбнулась – ей нравилось, что Билл так хорошо ее понимает и так за нее волнуется.

– Я не собираюсь совершать никаких необратимых шагов, не собираюсь ни от чего отказываться, – пояснила она. – Для начала я возьму что-то вроде отпуска, скажем, на год или около того. Посмотрим, как все будет складываться, да и на новом месте надо обжиться. Вдруг нам там не понравится?

Они оба знали, что даже годичный отпуск – дело довольно рискованное. За это время Дженни могла потерять клиентов, могла даже «выпасть из обоймы». Большинство модельеров, особенно из числа знаменитостей, требовали постоянного внимания к себе, к своим работам и замыслам, и именно поэтому Дженни достаточно плотно работала с ними даже в межсезонье. Заочные консультации, которые она могла давать им из Вайоминга, вряд ли решат проблему; знаменитым кутюрье требовалось ее личное присутствие, пусть даже зачастую в нем не было особой необходимости. Такие клиенты наверняка отказались бы от ее услуг, если бы Дженни заявила, что впредь будет консультировать только по телефону или по почте, однако молодые дизайнеры вполне могли на это пойти. Дженни даже считала, что им будет полезно поработать самостоятельно, не полагаясь на нее в каждой мелочи. Кроме того, она считала, что за год ее вряд ли успеют забыть, и не сомневалась, что в случае возвращения в Нью-Йорк она без клиентов не останется.

– Думаю, мы должны попробовать, – добавила Дженни. – Ничего особенного мы не потеряем, а приобрести можем многое. Кроме того, мне кажется – Вайоминг гораздо лучше подходит для того, чтобы зачать и выносить ребенка. Здесь, в Нью-Йорке, мне покоя не дадут – я так и буду носиться с консультации на консультацию, пока не свалюсь. А в Мьюзе жизнь куда спокойнее, не так ли?.. Нет, Билл, я считаю, мы должны попытать счастья. Быть может, на новом месте у нас все получится!..

Пока она говорила это, в ее глазах стояли слезы, но она пыталась улыбаться, и Билл сумел по достоинству оценить жертву, которую она приносила ради него, ради их любви, ради ребенка… А Дженни действительно считала, что раз она любит Билла, то должна поступиться своими интересами. В конце концов, он с самого начала старался сделать все так, как лучше для нее, и не его вина, что в Нью-Йорке не нашлось ни одной вакансии священника, которую он мог бы занять. Теперь была ее очередь сделать что-то для Билла, и она хотела это сделать. Кроме того, Дженни – как она только что сказала – не собиралась принимать никаких необратимых решений. Она всегда сможет вернуться, если на новом месте что-то пойдет не так.

– Это очень великодушно с твоей стороны, Дженни, – ответил Билл. – И все-таки я пока ничего не буду им отвечать. Давай ты еще раз как следует подумаешь, а потом скажешь мне окончательно, договорились? – добавил он серьезно. – И еще: я не стану ловить тебя на слове и настаивать, если ты в конце концов ответишь «нет». Может быть, у тебя сегодня был не самый удачный день, вот ты и решила все бросить и уехать куда-нибудь подальше. У каждого бывают такие дни, когда мнится, что все надоело, но… Так дела не делаются. Подумай хорошенько, ладно?

Он говорил серьезные, правильные слова и при этом смотрел на нее с такой надеждой, что Дженни не выдержала и, крепко обняв его за шею, расхохоталась.

– Мне ничего не надоело, а главное – мне не надоел ты! Неудачный день здесь ни при чем, просто у меня замечательный муж, и я хочу, чтобы он был счастлив. В любом случае ты имеешь право хотя бы попробовать жить так, как мечтал, а я, твоя верная жена, не могу тебя оставить. Кто знает, быть может, мне даже понравится в этом твоем Мьюзе?!

Говоря начистоту, Дженни не могла даже представить, как она будет жить в этом диком захолустье, но ради Билла готова была попробовать. С ее стороны это было настоящим самопожертвованием, но в нем как раз и проявлялась ее великая любовь к нему, и Билл все отлично понимал. В то же время ему не хотелось, чтобы из-за него Дженни отказалась от своей работы и от всего, чего она сумела достичь. Для нее это было слишком важно, а Билл не собирался ломать ей жизнь только потому, что, кроме Вайоминга, другого места для него не нашлось.

– И все-таки подумай, Джен, ладно? Не спеши – время у нас есть. И если ты передумаешь и решишь остаться – мы останемся, о’кей?

– О’кей. – Дженни снова поцеловала его, а на следующий день позвонила матери и все рассказала. Элен, разумеется, забеспокоилась. Ситуация живо напомнила ей собственную юность.

– Примерно так же я полагала, когда соглашалась ехать в Питстоун с твоим отцом, – сказала она. – Тогда мне тоже думалось, что я поступаю правильно, но… Все оказалось гораздо хуже, чем я могла себе вообразить. Конечно, говорить так, наверное, неправильно, но, если бы твой отец не погиб, мы бы сейчас прозябали в нищете. Первые три года в Питстоуне мы едва сводили концы с концами, и это было ужасно. Кроме того, раньше я никогда не жила в провинции, а Питстоун – это самая настоящая провинция в худшем смысле этого слова, – и мне казалось, что я буквально похоронена заживо. И если бы не страховка, которую оплачивал твой отец, мы бы с тобой там и остались…

На своем веку Элен хлебнула горя и не представляла, как ее дочь будет жить в каком-то захолустном Мьюзе, который не на каждой карте отыщешь. В Нью-Йорке Дженни вращалась в мире высокой моды, среди знаменитых кутюрье, художников и манекенщиц и при этом сама была достаточно известна, а главное – востребована. Что она будет делать в Мьюзе? Сидеть у очага, дожидаясь возвращения мужа, да проливать горькие слезы, оплакивая увлекательную, интересную работу, которой лишилась?

– Билл сказал, что для начала мы можем перебраться туда на год. Если мне не понравится, мы вернемся. – Дженни изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал уверенно, но на самом деле она очень боялась того, что ждало ее впереди. Мать разделяла ее страхи и, озвучивая их, невольно раздувала огонек паники, которому было нужно совсем немного, чтобы превратиться во всепожирающее пламя. И все же в борьбе с неуверенностью и страхом верх одержала твердая воля Дженни. Она приняла решение и не собиралась от него отступать.

– В мире моды нельзя исчезать со сцены даже на месяц, не говоря уже о целом годе, – сказала Элен. – Дожидаться тебя никто не будет. Как только ты уедешь, твои клиенты быстро найдут себе других консультантов, и тогда… В общем, если ты вдруг надумаешь вернуться, может оказаться, что твое место уже занято. Тебе придется очень постараться, чтобы восстановить хотя бы то, что у тебя было. В любом случае твой бизнес серьезно пострадает, и…

– А если мы никуда не поедем, пострадает мой брак, – решительно возразила Дженни. – Билл на пределе, я это чувствую. Он даже сказал, что, если до конца года не найдет место, ему придется вернуться в отцовскую фирму. Представляешь, чего ему это будет стоить? Нет, я не хочу, чтобы из-за меня Биллу пришлось страдать. Кроме того, эта вакансия в Вайоминге выглядит очень и очень… соблазнительно. Билл всегда мечтал о чем-то подобном – за исключением расстояния, естественно. Но ведь он, в конце концов, не виноват, что единственный приход, который нуждается в священнике, расположен не в том месте, где нам хотелось бы. А может, как раз наоборот – в том… Быть может, мне там даже понравится!

Элен слушала Дженни и не верила своим ушам. Нет, она всегда знала, что ее дочь – человек порядочный, но ей и в голову не приходило, что Дженни способна на подобное самопожертвование. Ее отвага и ее любовь были поистине неисчерпаемы, если ради мужа она готова пойти на столь рискованный шаг – да еще с непредсказуемыми последствиями. Билл тоже это понимал и был очень благодарен Дженни за то, что она для него делала. Однажды он сказал ей об этом, но Дженни даже рассердилась. «При чем тут благодарность? – спросила она. – Разве мы не одна семья? Разве мы не любим друг друга? Эх ты, а еще священник!.. Ведь даже в Библии написано «да будут двое одна плоть». По-моему, это значит, что мы всегда должны быть вместе: куда ты, туда и я. Ведь не может же быть так, что твоя правая рука скажет: «Я поеду в Вайоминг», а левая ответит: «Ну а я останусь в Нью-Йорке, потому что у меня там интересная работа». Между ними просто не может быть никаких разногласий. И мы с тобой должны вести себя так же!»

Это был исчерпывающий ответ, и Биллу даже стало немного стыдно. Дженни была совершенно права, и он больше об этом не заговаривал.

Тем временем Дженни начала готовиться к отъезду. В первую очередь она рассказала о своих планах Азайе. Вместе с помощницей они подробно обсудили, что та должна делать, чтобы сохранить бизнес, пусть и в несколько урезанном виде. Азайя, конечно, не могла полностью заменить Дженни, однако вдвоем с Нельсоном они должны были справиться. Образцы тканей, каталоги, фотографии и наброски новых моделей Дженни могла получать по почте, а свое мнение сообщать по телефону. Конечно, в этом случае о постоянном оперативном консультировании речь не шла, но многих клиентов могли устроить даже подобные советы «с задержкой». Немаловажно было и то, что таким образом Дженни оставалась в курсе событий и продолжала, так сказать, «держать руку на пульсе». Что касается февральской Недели моды, то она могла приехать в Нью-Йорк заранее, а потом снова вернуться в Вайоминг.

Таким образом большинство вопросов было снято, и Азайя твердо обещала Дженни, что будет обслуживать ее клиентов, по крайней мере в течение года. Они договорились созваниваться как можно чаще – каждый день, если потребуется. Кто-то из клиентов, конечно, уйдет, сказала Азайя, но большинство наверняка останется – авторитет, которым Дженни Арден пользовалась в мире моды, поработает на нее еще долгое время. Что будет через год – Дженни пока не загадывала: то ли она вернется в Нью-Йорк и снова возьмет управление бизнесом на себя, то ли останется с Биллом в Вайоминге. Там будет видно, с улыбкой сказала она, и Азайя почувствовала, что уважение, которое она питала к Дженни, выросло еще больше. Далеко не каждая женщина решилась бы отправиться за мужем в захолустье, каким был – по крайней мере, с точки зрения моды – город Мьюз в Вайоминге.

А Дженни действительно больше не колебалась. После того как вопрос с бизнесом уладился, она вдруг поймала себя на том, что ей не терпится отправиться в путь.

– Так когда мы переезжаем в Вайоминг? – небрежно спросила она примерно через неделю после того памятного первого разговора, и Билл удивленно вскинул на нее взгляд.

– Ты не шутишь? Ты правда решила? – спросил он, отодвигая тарелку с остатками жареного цыпленка, которого Билл купил на ужин в китайской кулинарии.

– Я абсолютно серьезна, – отозвалась Дженни. – Кстати, если не возражаешь, я бы предпочла не сдавать нашу квартиру в поднаем. Пусть она остается свободной на случай, если что-то пойдет не так и мы захотим вернуться. С работой я все утрясла: моими клиентами – теми, кто меня не бросит, – будет заниматься Азайя, а Нельсон ей поможет. Думаю, мне понадобятся еще две-три недели, чтобы как следует натаскать обоих. Сейчас октябрь. Думаю, в начале ноября я буду готова к переезду. А ты что скажешь? Мне кажется, мы просто обязаны попытаться.

Ее голос звучал абсолютно спокойно и уверенно, словно речь шла о чем-то совершенно обычном, и Билл снова поразился отваге и мужеству жены.

– Скажи, ты делаешь это только ради меня? – невольно вырвалось у него. Билл был на девяносто девять процентов уверен, что Дженни передумает: от переезда она ничего не выигрывала, а теряла очень многое. Он даже заранее пообещал себе, что не будет расстраиваться, если жена в конце концов откажется перебираться в Вайоминг.

– Я уже говорила тебе: я делаю это ради нас с тобой, – ответила Дженни без малейших колебаний. – Кто знает, быть может, нам повезет и мы обзаведемся маленьким. Даже врач говорил, что перемена обстановки пойдет мне на пользу. Попробовать, во всяком случае, стоит… Но самое главное, там ты сможешь служить. Ведь ты давно об этом мечтаешь, а в Вайоминге твоя мечта может наконец осуществиться.

Она улыбнулась, и Билл, вскочив, так крепко обнял ее, что чуть было не задушил.

– Обещай мне одну вещь, Дженни, – сказал он. – Если тебе там не понравится, если тебе будет скучно или слишком тяжело, через год мы вернемся. Даже раньше, если захочешь. – Тут Билл подумал, что Дженни правильно решила не сдавать в поднаем квартиру. Было разумно сохранить в Нью-Йорке место, куда они могут вернуться в любой момент.

– Я… я никогда не забуду того, что ты для меня сделала! – добавил он дрогнувшим голосом.

Весь остаток вечера они проговорили о будущем переезде, а на следующее утро Билл позвонил в Мьюз старосте прихода и сообщил о своем согласии занять место священника. Староста предложил ему приехать уже через неделю, и Билл не стал отказываться. Дженни могла присоединиться к нему и позже, после того как закончит дела в Нью-Йорке. В телефонном разговоре староста подтвердил, что дом для нового священника давно готов, а обстановку Билл рассчитывал приобрести на месте. Дженни уже сказала ему, что на всякий случай хотела бы оставить их семейное гнездышко в полном порядке, и Билл нашел это решение мудрым. Тогда они действительно смогут вернуться в любой момент, рассуждал он. Особенно если что-то пойдет не так и Дженни заскучает. Кроме того, ему импонировала идея начать с чистого листа. Ведь на новом месте все будет другим. Сама жизнь станет другой, так зачем тащить с собой старое барахло?

Словом, к добру или к худу, но они все же ехали в Вайоминг. Что-то их там ожидает?..

* * *

Том Суит едва не упал с кресла, на котором сидел, когда Билл позвонил ему перед отъездом и сообщил новости.

– Ты правда туда поедешь? – переспросил Том, справившись с удивлением. – А мне-то казалось, мы почти убедили тебя вернуться в фирму! Папа очень расстроится! – В голосе Тома также звучали нотки разочарования.

– «Почти» не считается! – улыбнулся Билл. – Ну а если серьезно, я действительно готов был вернуться, но Дженни убедила меня попытать счастья в Вайоминге.

Том невольно рассмеялся. Он примерно представлял, чем занимается его невестка, и не мог понять, что она будет делать вдали от Нью-Йорка.

– Твоя жена либо святая, либо сумасшедшая, да и ты не лучше. Словом, два сапога пара!.. Как бы то ни было, это очень серьезный шаг для вас обоих. Не понимаю только, кого твоя Дженни будет консультировать в этом медвежьем углу. Как она намерена поступить со своим бизнесом?

– Ну, мы решили, что в течение первого года бизнесом будет заниматься в основном ее помощница. Сама Дженни будет консультировать клиентов по телефону – ну, и приезжать иногда… Впрочем, она понимает: это мало что даст – без сомнения, она потеряет часть клиентуры, но ее это не пугает. В общем, это Дженни святая, а я сумасшедший.

– Не могу не согласиться, – хмыкнул Том. – Ну и когда вы уезжаете?

– Я уеду через два дня, Дженни чуть позже.

– Ладно… Только не пропадай, звони, – напомнил Том. В эти минуты он не мог не восхищаться своим младшим братом, его отвагой и упорством. Но главное, у Билла была жена, которая любила его больше всего на свете, и Тому оставалось ему только позавидовать. Относительно своей собственной семейной жизни он никаких иллюзий не питал: его жена вряд ли была способна на столь самоотверженный поступок. Она скорее бы с ним развелась, чем поехала неизвестно куда.

– Приезжай к нам в Мьюз, – сказал Билл на прощание. У него был такой счастливый и взволнованный голос, что Том снова ему позавидовал. Похоже, заветная мечта Билла наконец сбылась, а это случается далеко не с каждым. Что ж, Билл этого заслуживал – терпение и трудолюбие, которые он продемонстрировал, пока учился в семинарии и искал работу, все-таки были вознаграждены.

– Я подумаю. Как бы то ни было, спасибо за приглашение, – рассмеялся Том и повесил трубку. Он все еще улыбался, когда в кабинет вошел его брат Питер.

– Кто звонил? – спросил он сварливым тоном, который в последнее время вошел у него в привычку. Похоже, у него на семейном фронте тоже не все ладилось, но он, как и Том, тщательно это скрывал.

– Наш любимый младший братишка.

– Неужто надумал возвращаться? – спросил Пит и зевнул.

– Напротив, – ответил Том. – Он с женой едет в Вайоминг, чтобы стать приходским священником. Надо отдать ему должное, Билл добился своего.

И Дженни тоже, мысленно добавил он. Том все еще считал, что они оба просто спятили, и вместе с тем продолжал завидовать той любви, которая связала Билла и Дженни.

– В Вайоминг?! – изумленно переспросил Пит. – Ты не шутишь?

– Нисколько. – Том весело покосился на брата. – И ты знаешь – я почти жалею, что не еду с ними, – добавил он. Жизнь в Вайоминге вдруг показалась ему куда интереснее и привлекательнее, чем то безрадостное, унылое существование, которое он влачил в Нью-Йорке.

Глава 6

До Солт-Лейк-Сити Билл летел на «Боинге», а там пересел на маленький самолет местных авиалиний, который доставил его в Джексон-хоул. В этих краях зима начиналась рано, поэтому, когда они приземлились, шел небольшой снег, но было сравнительно тепло. В здании аэропорта Билла встречал высокий седой мужчина в ковбойских сапогах и широкополом стетсоне. Это был староста местной протестантской общины Клей Робертс, с которым Билл разговаривал по телефону. Именно он писал Биллу письма, в которых уговаривал принять предложение и занять место приходского священника. У Клея было суровое, обветренное лицо, покрытое сеткой глубоких морщин, но его ярко-голубые глаза смотрели внимательно и молодо. Увидев Билла, он улыбнулся: тот, хотя и был одет в теплую парку и высокие горные ботинки, все же имел вид типичного ньюйоркца. Сам Клей выглядел настоящим ковбоем, который целыми днями не вылезает из седла, и он действительно много ездил верхом, так как владел небольшим ранчо неподалеку от Мьюза. Сегодня, впрочем, Клей был на машине: у выхода из аэропорта стоял его большой черный грузовой внедорожник с названием ранчо на дверцах. На нем они и отправились туда, где рядом с церковью Святых Апостолов Петра и Павла стоял домик приходского священника.

По дороге Клей рассказывал Биллу об округе Джексон-хоул, о его жителях, многие из которых, как и он сам, владели ранчо и разводили лошадей или скот. С большинством из них Клей был хорошо знаком. «Это отличные парни, – говорил он, – но в церкви вы их не увидите». Приход, по его словам, состоял главным образом из жителей Мьюза и окрестных ферм, все хорошо знали друг друга. «В городке, – добавил он, – есть школа, несколько кафе, почта, аптека, магазин, автоматическая прачечная и два мотеля для проезжающих через город туристов». В соседнем городе, милях в двадцати от Мьюза, были также очень неплохая библиотека, современный кинотеатр и супермаркет. И наконец, церковь и дом священника находились всего в часе езды от окружного центра Джексон-хоул, куда в последние годы все чаще наезжали богатые и знаменитые и который постепенно превращался в типичный туристский городок. Летом здесь даже устраивали родео для приезжих.

Тут Клей спросил, умеет ли Билл ездить верхом.

– Умею, – ответил тот. – Правда, я давно не садился в седло… – Он и его братья ездили верхом каждый раз, когда родители отправляли их на каникулы в летний лагерь. Кроме того, Билл несколько раз отдыхал с родителями на ранчо-пансионате [16]в Монтане. Вообще, в седле он чувствовал себя достаточно уверенно, и Клей сказал, что это умение может весьма ему пригодиться, поскольку Билл наверняка станет навещать престарелых и больных прихожан, которые не могут сами прийти в церковь, а зимой и в весеннюю распутицу иначе как на коне до некоторых мест просто не добраться.

«Саму церковь, – добавил Клей, – построили в расчете на две сотни прихожан, однако эти расчеты оказались излишне оптимистичными». Впрочем, по воскресеньям, а также на большие праздники в церкви собиралось довольно много народа – до ста человек и больше, причем не только протестанты, но и католики, поскольку ближайший католический храм Девы Марии находился в Сейнт-Мэри, то есть в соседнем штате.

Когда машина уже приближалась к Мьюзу, снег прекратился. Билл увидел встающие над горизонтом горные вершины и почувствовал, как у него буквально захватывает дух от этого великолепия. Ему приходилось слышать о Больших Тетонах, но он и представить себе не мог, что они настолько красивы. Величественные горы были словно нарисованы густо-синим, нежно-лиловым и закатным розовым на фоне бледно-голубого неба. У их подножий темнели хвойные леса, укутанные таинственным сумраком близкого вечера. Ничего подобного он в жизни не видел, и ему подумалось, что ради одного этого стоило ехать в Вайоминг.

Когда они проезжали через Мьюз, Клей показал Биллу кафе, аптеку, магазин и другие места, о которых он упоминал. Когда же они выехали на дорогу к церкви, Билл еще издалека приметил высокий и тонкий шпиль, венчавший бревенчатое строение типичной сельской архитектуры с небольшой колокольней на крыше. Церковь недавно покрасили и отремонтировали, а ее двор, окруженный беленым штакетником, тоже выглядел аккуратным и ухоженным: живые изгороди подстрижены, цветочные клумбы обложены крупным камнем, под раскидистыми кронами деревьев, которые летом давали приятную тень, вкопаны удобные скамьи.

Сразу за церковью Билл увидел дом священника, где им с Дженни предстояло прожить как минимум год. Дом был небольшим – меньше, чем он думал, но казался очень уютным. Светло-желтые стены, белые ставни на окнах и красная черепица на крыше выглядели очень гармонично, а в палисаднике перед домом были высажены кусты роз, аккуратно укрытые на зиму еловым лапником. По словам Клея, за садом и цветами следили прихожанки – те, кто живет поближе. Они же предоставили все необходимое на первое время: кровать, шкаф, рабочий и кухонный стол, стулья и пару кресел, но все остальное Билл должен был приобрести сам. С мебелью и прочим, добавил Клей, проблем не будет: в двадцати милях отсюда находится крупный торговый центр, где можно купить или заказать все, что угодно, от постельного белья до туалетной бумаги. Староста даже вызвался отвезти Билла туда, когда тот пожелает, и Билл попросил помочь ему съездить за покупками завтра, чтобы Дженни могла приехать в уютный, обжитой дом.

Клей остановил машину перед церковью, и Билл вошел в неф, чувствуя, как от восторга и благоговения замирает сердце в груди. Сейчас ему хотелось кричать и плакать одновременно. Это была его первая церковь, в которой он впервые в жизни станет служить как священник. Беленые ряды деревянных колонн, витражи из цветного стекла, гипсовые скульптуры, новенькие скамьи, величественный алтарь из темного дерева… церковь казалась ему великолепной, хотя на самом деле ее убранство было довольно скромным или, точнее, непретенциозным. Особенно понравился Биллу расположенный рядом с алтарем служебный кабинет с небольшой приемной, откуда через черный ход можно было попасть прямо к дому священника, который отныне был его домом.

У дверей желтого коттеджика Клей достал ключи, и они вместе вошли. На втором этаже расположились три спальни (на случай, если у священника есть дети), на первом – просторная гостиная, уютная кухня с выделенной обеденной зоной и служебные помещения; обширный подвал занимала игровая комната. Словом, в доме было все, что нужно, и даже сверх того. Билл сразу подумал, что одну из спален Дженни может переоборудовать под свой рабочий кабинет; туда же надо будет провести второй телефон, чтобы она могла разговаривать с Нью-Йорком, не спускаясь вниз.

Еще Билл заметил, что коттедж недавно покрасили не только снаружи, но и внутри. Одна из спален была светло-голубой, остальные комнаты – белыми, если не считать кухни, с покрытыми теплой желтой краской стенами. По сравнению с остальным домом, который без мебели выглядел пустоватым, здесь было особенно уютно: обеденный и разделочный столы, буфет, холодильник, шкафчики для утвари, посудомоечная машина и плита создавали ощущение обжитого пространства.

Оглядев кухню, Билл повернулся к Клею и улыбнулся.

– Превосходно! Просто превосходно! – воскликнул он, чувствуя себя ребенком, получившим на Рождество свой первый велосипед.

– Я рад, что вам нравится. Позвоните мне, если вам что-нибудь понадобится. Кстати, я поставил в гараж одну из своих машин с ранчо. Если захотите куда-то съездить, можете ею воспользоваться, но в будущем вам придется купить свой автомобиль. При доме есть конюшня, завтра я приведу вам лошадь. Это старый горный конь по кличке Навахо: он не очень быстрый, зато отлично знает окрестности, не спотыкается и не шарахается от каждого пустяка, так что можете садиться на него без опаски. Думаю, когда выпадет снег, он вам очень пригодится.

– Спасибо огромное. – Билл с признательностью кивнул, думая о том, что члены общины хорошо позаботились о своем будущем пастыре и сделали все, чтобы он с первых минут чувствовал себя в Мьюзе как дома.

Потом Клей записал на листке бумаги свой номер телефона, а Билл снова осмотрел кухню, которая ему так понравилась, и обнаружил, что и в холодильнике, и в шкафах, и в крошечной кладовке полно еды. Кастрюли, миски, стеклянные и пластиковые контейнеры, целлофановые пакеты, даже корзины с яблоками, украшенные большими красными бантами на ручке, – от всего этого разнообразия он слегка растерялся. Увидев его изумление, Клей рассмеялся:

– Ваши прихожане будут хорошо о вас заботиться. По крайней мере, с голода вы не умрете. Ну а если серьезно, нам всем хотелось, чтобы вы почувствовали, как вам здесь рады.

При этих словах Билл едва не прослезился – до того его тронули забота и внимание людей, которых он еще ни разу не видел и которые никогда не видели его.

Потом Клей попрощался и ушел, а Билл огляделся по сторонам и от избытка чувств исполнил несколько танцевальных па. Еще раз обойдя дом, он отправился в церковь, ключи от которой Клей оставил ему, и там, преклонив колени перед алтарем, обратился к Господу с горячей благодарственной молитвой, помянув всех прихожан церкви Святых Апостолов Петра и Павла, которые так радушно его встретили. Поистине, стоило ждать так долго, чтобы в конце концов оказаться в таком гостеприимном приходе.

Вечером Билл позвонил Дженни и все подробно ей описал. Он был в полном восторге, и она сразу подумала, что они приняли совершенно правильное решение. Сама Дженни весь день звонила своим клиентам и объясняла, что временно отходит от дел, чтобы поддержать своего мужа-священника в его служении на далеком приходе. Как она и предвидела, мало кто оказался способен понять ее движущие мотивы. Большинство были откровенно шокированы и отказывались верить, что она уезжает в края, где о современной моде даже не слышали, а слово «кутюрье» принимали за ругательство.

Несколько дней спустя новости о ее отъезде попали на первую страницу «Вестника современной моды», и тут-то клиенты Дженни запаниковали по-настоящему. Трое позвонили ей и попросили подобрать другого консультанта, поскольку советов по телефону им-де будет недостаточно. Еще пятеро сказали, что во время ее отсутствия готовы работать с Азайей при условии, что Дженни будет не только как можно чаще наставлять ее по телефону, но и приезжать лично в случае форс-мажорных обстоятельств. Им Дженни пообещала, что непременно вернется в Нью-Йорк к началу февральской Недели моды или даже немного раньше, чтобы помочь наилучшим образом организовать демонстрацию коллекций. На самом деле ей было очень приятно, что хоть кто-то готов и дальше пользоваться ее услугами, несмотря на переезд, и она пообещала себе сделать все, чтобы те, кто остался ей верен, ничего не потеряли. В целом же тот факт, что часть клиентов осталась при ней, сделал ее переезд в Вайоминг менее травматичным: по крайней мере, у нее не возникло ощущения, будто она навсегда расстается с любимой работой, бросает на произвол судьбы друзей и знакомых, теряет все, чего сумела достичь. У Дженни появилась надежда на продолжение, и в оставшееся до отъезда время она усердно натаскивала Азайю, чтобы та смогла полностью заменить ее если не в творческом, то хотя бы в организационном и техническом плане. Теперь она брала помощницу на все встречи и переговоры; это нужно было, и чтобы Азайя сама вникала во все подробности, и чтобы клиенты могли сразу начать сотрудничать с ней после того, как Дженни уедет.

В последний нью-йоркский уик-энд к Дженни приехала мать, которой хотелось попрощаться с дочерью и провести с нею пару дней. Поначалу переезд в Вайоминг казался Элен слишком рискованным, но, узнав, что дочь здраво и разумно позаботилась о своем бизнесе, и увидев, как она весела и оживленна, Элен подумала, что, возможно, все сделано правильно. Ей, во всяком случае, больше не хотелось сравнивать этот переезд со своим собственным переселением в шахтерский Питстоун, где она больше страдала, чем радовалась. Немало способствовало этому и то, что Билл рассказывал о Мьюзе и его окрестностях, о церкви и о доме, в котором они будут жить. Судя по его словам, природа в Вайоминге была очень живописной, дом – удобным и красивым, люди – радушными и гостеприимными. В одном из последних писем он даже прислал Дженни фотографию их коттеджа, а она показала ее матери, окончательно успокоив Элен.

Билл тем временем развил бурную деятельность. Он готовился к своей первой воскресной службе, писал проповедь, знакомился с прихожанами, купил подержанный внедорожник, чтобы вернуть Клею его машину, и даже съездил заказать мебель в торговом центре, о котором говорил ему староста. Ее привезли буквально через два дня; она, правда, была довольно простой, без изысков, но вполне современной, сочетавшей удобство и функциональность, и Билл остался доволен. Он не сомневался, что Дженни добавит к купленной им обстановке какие-то свои штришки, которые превратят их новое жилище в настоящий уютный дом, в семейное гнездышко наподобие того, что они оставили в Нью-Йорке.

А Дженни, которой Билл прислал еще несколько фотоснимков, на этот раз с интерьерами комнат, действительно не терпелось начать обживать новый дом. Она даже отправила Биллу по почте несколько вещиц: вышитые салфетки на мебель, циновку в индейском стиле в прихожую, пару акварелей и фотографий на стены. Насколько она могла судить, в доме, несмотря на скромные размеры, было много света и воздуха, что ей очень понравилось. Даже Элен, которой она показала снимки, с ней согласилась и тут же предложила передать Биллу, чтобы он замерил окна, а она сошьет подходящие занавески из тонированного тюля. Как только она это сказала, Дженни пришло в голову, что именно так поступила бы и ее бабка, и от этой мысли ей стало тепло на душе. Она пообещала Элен, что сегодня же попросит Билла снять размеры окон, а когда он сделает это – сообщит ей в Филадельфию.

Билл тем временем приобрел для гостиной большой, удобный диван, обитый мягким бежевым плюшем, два таких же кресла и телевизор. Полы в комнатах были из твердой лиственной древесины, и он купил несколько простых вязаных ковриков нейтрального тона и почти без рисунка. Укладывая их то так, то эдак и пытаясь понять, как они лучше смотрятся, Билл поймал себя на мысли, что занимается этим с отменным удовольствием. Чувствовал он себя, во всяком случае, так, словно они с Дженни вновь стали молодоженами и только готовятся жить вместе и любить друг друга. То же самое испытывала и Дженни. Поездка с Биллом в Вайоминг представлялась ей чем-то вроде ритуала обновления супружеских обетов – они как будто снова клялись любить друг друга в печали и в радости, в богатстве и в бедности, и клялись не для проформы, а намереваясь исполнять свои обещания, по крайней мере, до тех пор, пока их не разлучит смерть.

В течение нескольких недель, пока Билл ожидал приезда Дженни, он провел три воскресные службы и произнес несколько проповедей, которые, как он сам считал, получились довольно удачными. Дженни, которой он прочел заготовленные им тексты по телефону, нашла их и вовсе великолепными. Особенно ей понравилась первая проповедь, в которой говорилось о доме – о том, что он значит для человека вообще и для самого Билла в частности, а также о том, как он рад оказаться наконец там, куда подсознательно стремилась его душа. Вывод, который Билл сделал, был довольно неожиданным, но, поразмыслив, Дженни решила, что он совершенно прав. Дом, утверждал Билл, – это не постройка из бревен или камней, не город и не страна. Дом – это особое для сердца человека место, в котором он обретает счастье и покой.

В целом проповедь была не слишком заумной, но прочувствованной и искренней, и несколько прихожан даже подошли к Биллу после службы, чтобы поблагодарить за хорошие и добрые слова. В основном, правда, это были люди, с которыми Билл успел познакомиться в последние дни, но приехали и незнакомые ему жители Мьюза – специально, чтобы посмотреть на нового пастыря. Билл, похоже, произвел на них неплохое впечатление, что стало предметом его особой гордости. Он побаивался, что первый блин получится комом, но все прошло даже лучше, чем он ожидал.

Вторая его проповедь посвящалась духовному воскресению, точнее – возможности начать жизнь заново после того, как с человеком случилось что-то плохое. Для этого, утверждал Билл, необходимо мужество – много мужества, которое способна дать только вера. И эта проповедь тронула немало прихожан; что касается Дженни, то она пришла в восторг – настолько найденные Биллом слова оказались созвучны всему ее и Элен жизненному опыту.

Третью проповедь Билл посвятил прощению, которое он назвал самым важным в отношениях между людьми. В особенности, подчеркнул он, это касается союза мужа и жены, а также семейных, дружеских и даже деловых связей. Только способность прощать, резюмировал он, является верным признаком доброго христианина – без различия конфессий. И даже атеист, если он способен от души простить ближнему любые обиды, находится ближе к Царствию Небесному, чем бескомпромиссный святоша, чтущий букву закона, но забывающий о милосердии.

Эта проповедь тоже произвела сильное впечатление на прихожан, которых на сей раз собралось в церкви гораздо больше, чем в предыдущие воскресенья. По окончании службы люди снова подходили, чтобы поблагодарить Билла, называли свои имена, и он даже стал бояться, что забудет или перепутает, как кого зовут, и может нечаянно кого-то обидеть.

В будние дни Билл обычно посещал стариков и больных. Навестил он и молодую вдову, которая одна воспитывала трех подростков. Нанося эти визиты, Билл обнаружил, что даже весьма непродолжительный опыт служения в качестве тюремного и больничного капеллана прекрасно подготовил его к общению с обычной паствой. Во всяком случае, сейчас он легко находил для нуждающихся слова утешения и ободрения, тогда как, общаясь с умирающими пациентами или с закоренелыми преступниками, запятнавшими руки человеческой кровью, Билл частенько просто не знал, что сказать.

В ходе знакомства с прихожанами Билл выяснил также, что в Мьюзе и окрестностях довольно много детей и что воскресная школа при церкви продолжала действовать даже в отсутствие на приходе священника. Занятия в школе вела довольно приятная женщина, но она, к сожалению, была человеком в значительной степени светским, и Биллу пришлось срочно засесть за составление новой учебной программы, в которую он считал необходимым ввести занятия по библейской истории и Закону Божьему.

Слухи о деятельном молодом священнике довольно быстро распространились по округе, и число прихожан росло от воскресенья к воскресенью. Все больше людей приходило послушать его проповеди, соответственно росла и сумма пожертвований, так что вскоре у Билла появилась возможность помогать людям не только словом, но и делом. Многие прихожане интересовались, когда же приедет его жена. Было видно, что люди ждут ее с нетерпением, желая познакомиться с супругой своего пастыря.

Очень ждал Дженни и сам Билл. По вечерам ему часто бывало одиноко, к тому же хотелось поделиться с ней всем интересным, что приносил каждый прожитый на новом месте день. В таких случаях его обычно выручал телефон, но он не мог, конечно, заменить живое общение лицом к лицу. Прихожанам, в особенности женщинам, засыпавшим его вопросами, он объяснял, что работа его жены связана с модным бизнесом и что она консультирует дизайнеров и кутюрье, но растолковать людям, достаточно далеким от мира высокой моды, все детали ее профессии оказалось выше его сил. Билл и сам не особенно хорошо разбирался во всех тонкостях работы Дженни, хотя в течение шести лет брака не раз бывал с ней на показах и других мероприятиях. «Мужчине в таком сложном деле никогда не разобраться!» – отшучивался он, и этого зачастую оказывалось достаточно, чтобы прихожанки не просто оставили его в покое, но и начали считать нового пастора своим сторонником, отчего авторитет Билла рос не по дням, а по часам.

В один из дней, примерно через неделю после его переезда в Вайоминг, Биллу неожиданно позвонил его старший брат Том.

– Ну, ты еще не надумал вернуться в Нью-Йорк? – шутливо спросил он, как только Билл взял трубку, и оба рассмеялись.

– Нет, что ты! Здесь очень интересно. Большие Тетоны великолепны, церковь такая, о какой я и мечтать не смел, дом уютный, а люди – славные и очень гостеприимные. Они постоянно приносят мне самую разную еду, так что если я не буду двигаться, то скоренько растолстею.

– Боже мой, ты уже говоришь точь-в-точь как настоящий сельский священник! Ну погоди, вот приедет Дженни, она вас там расшевелит. Сам увидишь, она в два счета научит местных кумушек одеваться по последней нью-йоркской моде. Надеюсь, в твоем новом доме достаточно встроенных шкафов, чтобы складывать новейшие образцы платьев и костюмов?

– Встроенных шкафов у нас совсем нет, но на распродаже я купил несколько вместительных шифоньеров, – рассмеялся Билл. Он уже решил, что превратит одну из спален в рабочий кабинет Дженни, а вторую – в гардеробную и примерочную. Если у них родится ребенок, гардеробную или кабинет придется переделать в детскую, но Билл знал, что Дженни возражать не станет.

– Знаешь, я купил внедорожник, чтобы навещать моих прихожан, но к некоторым можно добраться только на лошади, – сказал Билл. – Но я не возражаю. Если бы ты знал, Том, какая здесь красивая природа!

Он еще некоторое время рассказывал брату о местных достопримечательностях, а Том слушал и думал, что уже давно не слышал в голосе Билла таких спокойных и счастливых интонаций. Похоже, он пребывал в полной гармонии с окружающим миром и с самим собой, а это, в свою очередь, означало, что принятое им решение, каким бы сомнительным и спорным ни казалось оно посторонним, было единственно правильным. Том радовался за брата и надеялся, что Дженни, когда приедет в Вайоминг, там тоже понравится. Для нее, без сомнения, это был очень смелый шаг, связанный с полным изменением складывавшейся на протяжении жизни системы привычек и приоритетов. На такое, очевидно, мог отважиться только очень сильный и мужественный человек, и Том чувствовал, как меняется его отношение к Дженни. Похоже, ее любовь к Биллу сумела смягчить даже начинавшее черстветь сердце его старшего брата, которому она была теперь заметно ближе и роднее, чем прежде.

– Надо будет выбрать время и приехать, чтобы своими глазами увидеть всю эту красоту, – пообещал он и, тепло попрощавшись с Биллом, повесил трубку. Он был рад, что у брата все хорошо, однако ни Питеру, ни отцу рассказывать о своем звонке Том не собирался. Зачем? Они все равно ничего не поймут, только еще больше озлобятся. Том и сам никогда не понимал своего младшего брата как следует; пожалуй, только в последнее время он начал прозревать. Нет, Билл не был ни сумасшедшим, ни неудачником, ни романтически настроенным глупцом. Он был просто другим, не похожим ни на кого из Суитов. И еще он был лучше, добрее и мужественнее, чем любой из них. К сожалению, чтобы понять это, Тому потребовалось почти тридцать пять лет – ровно столько, сколько Билл прожил на этом свете.

А Билл и правда частенько объезжал своих прихожан верхом на Навахо, которого привел ему Клей Робертс. Это был смирный, работящий конь самой обычной гнедой масти с белой звездочкой на лбу. Клей разрешил Биллу держать его столько, сколько понадобится, и тот нередко пользовался «гужевым транспортом» даже для поездок туда, куда быстрее и проще было добраться на машине. Секрет был прост – Биллу очень нравились неспешные конные прогулки в окружении природы, которая поражала его, горожанина, своей почти первозданной, суровой красотой. Ухаживать же за Навахо было не сложнее, чем за автомобилем: позади дома имелась небольшая конюшня и сарай, куда тот же Клей привез несколько тюков прессованного сена, мешки с опилками и овсом.

Однажды утром Билл как следует вычистил коня, задал ему корм и уже направлялся в дом, чтобы переодеться (он собирался нанести несколько визитов своим прихожанам, на этот раз – пешком), как вдруг увидел на крыльце какого-то мальчишку лет тринадцати-четырнадцати, который стоял там, по-видимому не решаясь войти. Гость был в джинсах, широкополой ковбойской шляпе и поношенных ковбойских сапогах, которые были велики ему как минимум на два размера. Заметив Билла, выходившего из-за угла дома, он бросил на него настороженный взгляд, но не двинулся с места. Только тут Билл увидел, что у ног мальчишки сидит на ступеньке трехмесячный щенок лабрадора. В отличие от паренька, щенок выглядел достаточно упитанным; тем не менее он то и дело принимался грызть задник ковбойского сапога. Мальчишка его отпихивал, но через минуту все повторялось сначала.

– Привет! – поздоровался Билл и широко улыбнулся. – Ты у нас кто? Как тебя зовут?

– Мэттью Уитмен, – нерешительно ответил мальчик, глядя на Билла настороженно и как-то… оценивающе. – Но обычно меня зовут Тим, или Тимми. Э-э, мистер Суит… Моя тетка велела отнести вам пирог, который она испекла, но вот этот жирняй, – нарочито суровый взгляд в направлении щенка, который принялся с упоением глодать мысок полюбившейся ему обуви, – его сожрал, и я подумал: может, я принесу вам кое-чего другое…

– Тим Уитмен, значит… – задумчиво произнес Билл. – Ты что, живешь где-то поблизости? – Отправляться на встречу с прихожанами, как он планировал, было еще рано, а паренек ему понравился. У него были пшеничного цвета волосы, зеленые глаза и замечательная коллекция веснушек, покрывавших нос, обе щеки и даже, кажется, подбородок. Особенно примечательным Биллу показалось, что шерсть у щенка была точь-в-точь такого же цвета, как и волосы у хозяина.

– Ну да… Мой дом вон там, с той стороны холма. – Широким жестом руки мальчик обвел полгоризонта, так что Билл мог определить направление лишь очень приблизительно. По всему выходило, что Тимми очень стесняется, но старается этого не показать.

– Что ж, – серьезно сказал Билл, – большое спасибо, что заглянул. Хочешь чего-нибудь перекусить?

Тимми отрицательно покачал головой.

– Большое спасибо, мистер… то есть преподобный. Я только что позавтракал.

– Можешь называть меня просто Билл. – Ему не хотелось начинать знакомство с подростком в формальном ключе. – Ну, или отец Билл.

– Хорошо, преп… отец Билл. Я хотел сказать – мне очень понравилась ваша проповедь в прошлое воскресенье. Ну, насчет того, чтобы всех прощать… – Он опустил голову, чтобы взглянуть на щенка, который запрыгал возле его ног. – Очень трудно прощать тех, кто делает… плохие вещи.

– Да, я знаю. И порой на это уходит немало времени, но если ты в конце концов сумел, это… это очень хорошо. Подобный поступок сразу снимает бремя с души… – Билл прислонился плечом к ограде палисадника, потом наклонился погладить щенка. – Сколько месяцев твоей собаке?

– Три, – ответил Тимми. – Наша Бетси принесла троих, один умер, остальных я хотел оставить, но тетя… Она сказала, что трех собак нам не прокормить, вот я и подумал, что, может быть, вы… может быть, вам захочется… Его зовут Гас! – выпалил он, вскидывая на Билла глаза. Щенок тем временем уже бегал вокруг него, обнюхивал брючины и дружелюбно вилял толстым хвостом.

– Ты подумал, что мне захочется его взять? – переспросил Билл несколько растерянным тоном. У него не было собаки с тех пор, как он учился в школе. Уже став взрослым, он несколько раз задумывался об этом, но держать в Нью-Йорке собаку, особенно большую, казалось слишком хлопотным, к тому же они с Дженни были слишком заняты и не могли уделить псу должного внимания.

– Ну да… Я подумал, вдруг вы любите собак и все такое. Гас – хороший пес. Я его уже немного учил, и он почти все запомнил. Его мать, Бетси, тоже очень умная. Я повязал ее с лабрадором нашего соседа, так что Гас чистокровный, не какой-нибудь ублюдок. Правда, он съел ваш пирог, но это я не уследил, а вообще он очень послушный. Только… только тетя сказала, что вам, наверное, собака ни к чему…

Билл внимательно посмотрел на Тимми. Для мальчугана это был, безусловно, очень щедрый подарок, и Билл почувствовал, как у него потеплело на сердце.

– Я очень люблю собак, – сказал Билл, подхватывая щенка на руки. Гас немедленно воспользовался этим, чтобы лизнуть его в лицо. – Что ж, будем считать, что ты все-таки принес мне этот пирог… внутри собаки, о’кей? – Он немного подумал, потом спросил: – А ты точно хочешь подарить его мне? Жалеть не будешь?

– Нет, – ответил Тимми и сглотнул. – У меня уже есть две собаки, к тому же тетя…

– Понятно. – Билл кивнул. От него не ускользнула промелькнувшая в глазах мальчика печаль. – Ты живешь с теткой?

– Ну да. Она моей мамы сестра. Мама и папа погибли в дорожной аварии в прошлом году, когда ездили в Шайенн, – объяснил Тимми, и Билл спросил себя, не этот ли несчастный случай имел в виду мальчуган, когда говорил о прощении. Что ж, если в тринадцать лет Тимми действительно потерял обоих родителей, ему было что прощать миру и судьбе. Да и отцу с матерью, если на то пошло…

– Как это случилось? – спросил он сочувственно.

– Какой-то водитель сбил обоих прямо на улице и скрылся. Его так и не нашли. Может, это турист проезжал через наш штат по пути в Калифорнию, а может… не знаю. С… с мамой и папой была моя младшая сестра, но она не погибла, только долго лежала в больнице. У нее были сломаны обе ноги, но сейчас она уже ходит. И почти не хромает. – Тут Тимми страдальчески закатил глаза. – Эми только семь, но от нее никакого житья нет! Впрочем, я рад, что она выздоровела.

– Я тоже рад, – с чувством сказал Билл и добавил: – Хочешь, я отвезу тебя домой? – Это был самый лучший предлог, какой он смог придумать, чтобы узнать, где все-таки живет его маленький даритель, а заодно – познакомиться с его непоседливой сестрой и теткой, которая печет столь замечательные пироги, что перед ними не способен устоять ни один трехмесячный щенок.

Тимми немного поколебался, потом спохватился и решительно кивнул:

– Конечно, подвезите. Если вам не трудно…

– Не трудно. – Билл отвел щенка в кухню и закрыл там, предварительно налив в подходящую миску молока. Он очень надеялся, что за время его отсутствия Гас ничего больше не съест и не испортит, хотя ожидать подобного от живого и активного щенка было трудновато. Тем не менее это был замечательный подарок, и ему не терпелось рассказать Дженни и о щенке, и о четырнадцатилетнем сироте с широкой и щедрой душой. Забрав в прихожей ключи, Билл вышел из дома и знаком показал Тимми, что он может садиться в машину.

– Знаешь, Тим, – сказал он, выруливая на дорогу, – мне тут может понадобиться что-нибудь починить, поправить, подготовить к воскресной службе, и я был бы очень рад, если бы ты смог немного мне помочь. Заходи, когда у тебя будет свободное время, о’кей? Да и Гас, я думаю, будет рад тебя видеть.

– Договорились, отец Билл! – Тимми просиял, словно он тоже получил какой-то дорогой подарок, и Билл понял, что после смерти родителей мальчику очень не хватает мужского общения, тем более что ни о каком «дяде» он не упоминал. Очевидно, его тетка была не замужем или овдовела.

Следуя указаниям Тимми, Билл очень скоро подъехал к небольшому, начинающему ветшать сельскому дому-ранчо, позади которого виднелись конюшни, сенник и какие-то другие хозяйственные постройки. Во дворе ощутимо пахло лошадьми, а из-за дома доносилось их ржание и фырканье. На крыльце играла маленькая девочка в джинсовом комбинезоне и розовой курточке. Ее волосы, заплетенные в две тоненькие косички, были такими же светлыми, как у брата, а веснушек на носу оказалось даже больше. Когда они вышли из машины, она улыбнулась, и Билл увидел, что у нее не хватает двух передних зубов.

Примерно минуту спустя на шум мотора из дома выглянула миниатюрная, худая женщина в джинсах и фартуке. Увидев Тимми в обществе незнакомого мужчины, она явно занервничала, и Билл поспешил назвать себя и поблагодарить за пирог и щенка.

Как только женщина узнала, что он – новый священник прихода, она сразу успокоилась и даже улыбнулась:

– Я говорила Тимми, что вам, возможно, собака ни к чему. Но раз уж Гас вам так понравился… Кстати, я – Энни Джонс. Тим и Эми – мои племянники.

На вид Энни Джонс было около тридцати: не слишком много, чтобы воспитывать двоих детей, в том числе – четырнадцатилетнего мальчишку.

– Да, я знаю. Тимми мне сказал.

– Мы не часто бываем в церкви, святой отец, но в прошлое воскресенье сходили. Нам очень понравилась ваша проповедь… Ну-ка, слезай с забора! – Последние слова Энни относились к племяннице, которая, хоть и оробела при виде незнакомца, довольно быстро пришла в себя и начала баловаться. Сначала она бегала вокруг Тимми и пыталась сбить его с ног, потом нашла возле корыта для скота маленькое ведерко и надела на голову как шляпу. Глядя на ее проделки, Билл с трудом удерживался, чтобы не рассмеяться, хотя и понимал: только его присутствие спасает девочку от подзатыльника.

– Большое спасибо за теплые слова, – поблагодарил он и кивнул в сторону Эми. – Я вижу, у вас хватает хлопот с этой юной леди.

– Хватает, – вздохнула Энни. – Но… все-таки приятно видеть, что она снова бегает. Она провела в гипсовом корсете почти весь прошлый год, после того как… – Ее голос дрогнул, и Билл поспешно кивнул.

– Да-да, я уже знаю – Тимми мне говорил. Знаете что, мисс Джонс?.. Через неделю или через десять дней приедет моя жена. Приходите к нам, когда будете свободны, хорошо?

Он, впрочем, подозревал, что и без приглашения у них с Дженни не будет недостатка в гостях. Местные жители, насколько Билл успел заметить, были по-провинциальному любопытны; они уже давно расспрашивали его о жене, полагая, что делают это незаметно, но от него не укрылась их настойчивость. Он, впрочем, не возражал. Во-первых, скрывать ему было нечего: своей Дженни Билл всегда гордился, а во-вторых, священник, что ни говори, профессия публичная: он всегда на виду, всегда в центре внимания.

– Еще раз спасибо за щенка… и за пирог, – с улыбкой сказал Билл и, попрощавшись, поехал домой. Когда он вернулся, Гас блаженствовал, лежа на одном вязаном половике и догрызая другой, маленький, который Билл положил перед раковиной. Кроме того, он попытался перевернуть мусорное ведро, но, к счастью, не преуспел.

– Вот, значит, каково это – держать дома щенка?! – проговорил Билл и, почесав Гаса за ухом, стал приводить кухню в порядок. Он очень надеялся, что щенок понравится Дженни. Надо будет устроить ей сюрприз, внезапно решил Билл. Он ничего ей не скажет, пока она не приедет. То-то она удивится, когда увидит Гаса! В глубине души Билл немного боялся, что Дженни попросит его вернуть щенка Тимми, но эта мысль показалась ему самому такой детской и глупой, что он невольно рассмеялся вслух, а Гас залаял и завилял хвостиком.

* * *

Дженни села в самолет только после того, как оставила Азайе целую кучу инструкций и попрощалась с клиентами – с теми, кто пожелал продолжить свое сотрудничество с нею. Каждому из них она дала свой номер телефона в Вайоминге, а также почтовый адрес для службы «Федерал экспресс», который звучал как «Церковь Петра и Павла в пятнадцати милях к северу от Мьюза, штат Вайоминг». Кое-кого этот адрес развеселил, но самой Дженни было не до смеха: несмотря на всю ее решительность и отвагу, ей казалось, будто она уезжает из Нью-Йорка в пустыню, в дикий и суровый край, где ни она, ни ее искусство будут никому не нужны.

Квартиру она заперла, договорившись с уборщицей, что та будет приходить раз в неделю – протирать пыль и следить, чтобы не протекли батареи. В районном почтовом отделении Дженни написала заявление с просьбой пересылать всю почту на новый адрес в Вайоминге. Позаботилась она и о многих других вещах, так как не любила оставлять дела недоделанными. Когда начинаешь что-то большое, новое, считала Дженни, душа не должна тяготиться мелочами, которые ты оставил в прошлом.

Как и Билл, она добралась на самолете до Солт-Лейк-Сити, пересела на рейс местных авиалиний и приземлилась в Джексон-хоул. Там ее встречал Билл, одетый в теплую куртку и ковбойскую шляпу. Для Дженни он тоже привез шляпу, которую и нахлобучил ей на голову после того, как они обнялись. Билл очень обрадовался, увидев жену после месяца вынужденной разлуки. За все шесть лет брака они еще никогда не расставались так надолго, и он успел ужасно соскучиться. Несмотря на это, выглядел он спокойным, умиротворенным и почти счастливым, и Дженни сразу это заметила. По-видимому, тот факт, что он наконец нашел свое место – место священника и место в жизни, – подействовал на него самым благоприятным образом.

По дороге Билл показывал Дженни местные достопримечательности, потом сказал, что дома ее ждет сюрприз. Дженни ему внимала, прислушиваясь не столько к словам, сколько к интонациям. Да, похоже, Билл окончательно избавился от неуверенности и нервозности и теперь твердо стоял на земле обеими ногами. Глядя, как ловко он управляет тяжелым внедорожником, Дженни не выдержала и рассмеялась.

– Чему ты смеешься? – поинтересовался Билл. Он прожил в Вайоминге уже достаточно долго, чтобы ощущать исходящую от жены нью-йоркскую ауру. Это проявлялось и в одежде (на Дженни были узкие черные джинсы, легкие мокасины из крокодиловой кожи и стильная длинная куртка, каких в Мьюзе никто не носил и, наверное, даже не видел), и в ее интонациях, жестах, даже в том, какими глазами она смотрела на проносящиеся за окном пейзажи. Дженни была здесь чужой, и Билл не без тревоги подумал, сумеет ли она когда-нибудь стать своей. Впрочем, эта мысль была мимолетной и не сумела отравить ему радость от встречи с женой.

– Ты похож на ковбоя, – ответила Дженни на его вопрос. – Не киношного, а настоящего – из тех, кто много работает и живет суровой и трудной жизнью. – Она снова хихикнула. – Не много же тебе понадобилось времени, чтобы усвоить местные обычаи!..

– Реакция хамелеона, – шутливо ответил Билл. – Не хотелось слишком выделяться на общем фоне. Ну а если серьезно, мне здесь очень хорошо. Даже лучше, чем дома.

Потом они подъехали к зданию церкви, и Дженни сказала, что оно ей очень нравится, но еще больше ей понравился дом, в котором ей предстояло жить. Снаружи он выглядел как настоящий кукольный домик, только что сошедший с конвейера игрушечной фабрики. Что касается обстановки, то она тоже производила впечатление тепла и уюта и казалась обжитой. Билл купил самую лучшую, самую уютную мебель, которую только можно было достать в здешних краях, и угадал – Дженни полностью одобрила его выбор. Впрочем, кресла, диваны, книжные шкафы и тумбочки она разглядела потом, потому что, как только они вошли в дом, откуда-то выскочил крупный щенок лабрадора и, играя, встал на задние лапы, упираясь передними Дженни в живот. Он несколько раз звонко гавкнул и приветственно завилял хвостом, и Дженни удивленно повернулась к мужу.

– Билл, что это?! Откуда?!

– Это Гас. Мне подарил его один из соседей. Можно мы его оставим?.. – Его вопрос прозвучал совершенно по-детски, и Дженни, обняв Билла, крепко поцеловала.

– По-моему, Гас появился здесь раньше меня. Как ты думаешь, он не будет против, если я тоже буду жить с вами?

– Пусть только попробует быть против! – рассмеялся Билл. – Добро пожаловать домой, Дженни!

С этими словами он повел ее наверх, чтобы показать спальню, рабочий кабинет и примерочную. А спустя еще несколько минут они оба уже лежали в новой кровати, занимаясь любовью и чувствуя себя так, словно давно живут в этом благословенном и мирном краю. И, глядя на Билла, Дженни думала, что с самого начала им суждено было оказаться именно здесь.

Глава 7

Свой первый день в Вайоминге Дженни провела, распаковывая чемоданы и устраиваясь на новом месте. Билл оборудовал для нее отличную примерочную, но Дженни хотелось уложить и расставить все по-своему, потому что она привезла с собой довольно много вещей, а еще больше – отправила по почте заранее. Теплые свитера, лыжные костюмы, длинные анораки и парки от «Эдди Бауэра», меховые куртки – и безумное количество босоножек на высоком каблуке. Между тем даже беглое знакомство со здешними местами, которые она видела из окошка автомобиля, вполне ее убедило: носить такую обувь она никогда тут не сможет. Даже сейчас, дома, Дженни была не в туфлях, а в любимых балетках на низком каблуке, а также в джинсах и теплом кашемировом свитере. Свои блестящие черные волосы она закалывать не стала, и они разметались по плечам (впрочем, перед отъездом из Нью-Йорка Дженни попросила знакомую стилистку подровнять кончики). Никакой косметики она наносить не стала, но сделала полный маникюр и даже покрасила ногти. Кроме того, на руке у нее был массивный золотой браслет: Дэвид Филдстон разработал его для своей последней коллекции, а после показа подарил ей. В таком виде она и стояла посреди кухни, наблюдая, как Билл, который собирался по делам, возится в прихожей со щенком. В какой-то момент он обернулся посмотреть на нее, и его губы тронула улыбка. Дженни по-прежнему выглядела в точности так же, как в Нью-Йорке, словно никуда не переезжала, и даже ковбойская шляпа, которую он ей купил, ничего не меняла. Присущие ей шик и стиль никуда не делись, поэтому и в черных джинсах, черном свитере и балетках Дженни оставалась той, кем была всегда: человеком, который долгие годы жил и работал в индустрии высокой моды и насквозь пропитался духом «от-кутюр». Она, впрочем, умело сочетала изящество, элегантность и шик с естественностью; даже самые модные наряды Дженни носила с восхитительной небрежностью, словно это была ее вторая кожа, что выгодно отличало ее от большинства манекенщиц, на которых самые изысканные модели висели порой, как на вешалке.

– На что это вы уставились, сэр? – поинтересовалась Дженни и показала ему язык.

– На тебя. – Билл, до этого сидевший на корточках, выпрямился во весь рост. – Знаешь, я тебя очень люблю, и мне тебя ужасно не хватало.

– Я тоже тебя люблю, и я тоже очень скучала. – Дженни вышла в прихожую и крепко обняла Билла, позабыв о привезенных из Нью-Йорка картинах, которые она собиралась повесить во все еще пустоватой гостиной. Билл неплохо потрудился, обставив дом вполне приличной мебелью, но Дженни хотелось кое-что добавить. Первым делом она сама измерила все окна и сообщила по телефону матери, какие именно занавески им нужны, причем не ограничилась размерами, а высказала свои мысли относительно покроя и предполагаемого цвета. Слушая ее, Билл подумал, что Дженни удалось с первого взгляда определить характер дома, и теперь она хочет сделать его совершенным. Нет, она вовсе не собиралась превращать его в копию ультрамодных нью-йоркских квартир: с ее точки зрения, в их доме все должно было быть устроено очень просто («Простота – другое название красоты», – любила повторять Дженни). Оба предпочитали обстановку в светлых тонах, что имело еще один плюс: долгими и темными зимними вечерами в их доме будет гораздо веселее. Те многочисленные мелочи, которые Дженни расставляла, стелила и развешивала в разных местах, делали интерьер комнат еще более уютным и стильным, но не загромождали пространство, – ее отличал отменный вкус, поэтому хватало одной салфетки или вазочки (определенного цвета и формы), чтобы полностью преобразить комнату. Делала она все быстро, почти не задумываясь, и Билл, наблюдая за тем, как под ее руками меняется дом, думал о том, что, если бы Дженни не избрала своей специальностью модную одежду, из нее мог бы получиться превосходный дизайнер по интерьеру. Кое-каких мелочей ей, впрочем, не хватило, и Билл обещал, что вечером отвезет ее в торговый комплекс, купить все необходимое. Сейчас, однако, ему нужно было навестить трех прихожан, и он наконец вышел из дома, чтобы оседлать Навахо. Дженни последовала за ним, и пока Билл надевал потник и затягивал подпругу, скормила коню яблоко и морковку. Ей очень хотелось прокатиться на нем, когда конь будет не нужен Биллу.

Потом Билл уехал, Дженни помахала ему от дверей и снова вернулась в дом. Кухню ей хотелось обставить несколько иначе, чем сделал он. Покончив с этим, она отправилась в гостиную, чтобы повесить наконец последнюю пару картин, когда в парадную дверь постучали. Отложив картины и молоток в сторону, Дженни пошла открывать.

На пороге стояла женщина лет на десять старше ее – в толстой вязаной кофте, джинсах и ковбойских сапогах (похоже, это был самый популярный в здешних краях вид обуви), полноватая, с обесцвеченными волосами и бирюзовыми тенями (и это – в десять утра!). В руках она держала целое блюдо шоколадных ореховых пирожных и шоколадный торт, на котором сахарной глазурью было выведено: «Добро пожаловать!»

Справившись с первоначальным удивлением, Дженни пригласила женщину войти. Ей хотелось быть приветливой и вежливой с паствой Билла: он не раз говорил ей, что прихожане то и дело заглядывают к нему и приносят небольшие подарки, в основном еду. Снеди было столько, что сам он почти не готовил – обходился тем, что ему приносили, и еще оставалось.

В кухне, куда Дженни проводила гостью, женщина поставила торт и блюдо на стол. От печенья поднимались аппетитные запахи, а торт и вовсе просился на обложку кулинарного журнала.

– Хотите кофе или чаю? – предложила Дженни, пока гостья с любопытством оглядывалась по сторонам.

– По вам сразу видно, что вы не местная, – сказала женщина. Она, конечно, приметила, как изящно и стильно выглядит хозяйка. – Надо будет достать для вас ковбойские сапоги. В этих тапочках, – она кивнула на балетки Дженни, – вы здесь далеко не уйдете.

– Обычно я надеваю их, когда работаю. Мне в них удобно, – смущенно сказала Дженни. Она знала, что по нью-йоркским стандартам одета довольно небрежно, но только сейчас до нее в полной мере начало доходить, насколько «расфуфыренной» она кажется местным жительницам.

Тем временем женщина сняла свою вязаную кофту, словно собираясь остаться надолго, хотя на вопрос о чае она так и не ответила, да и имени своего не назвала.

– Чем вы занимаетесь? Вы – танцовщица? – поинтересовалась безымянная женщина. С Биллом она познакомилась три недели назад и с тех пор не пропускала ни одной воскресной службы, но о самой Дженни знала мало. Одни говорили, что жена нового священника – танцовщица, другие возражали – нет, актриса. Находились такие, кто утверждал, что Дженни – знаменитая нью-йоркская манекенщица, и на первый взгляд она действительно соответствовала тому, что гостья знала о манекенщицах и современной моде.

– Я… работаю стилистом, только не по прическам, а в… в области моды. Кутюрье создают новые платья, а я советую им, какую деталь лучше изменить, а также помогаю им правильно организовать дефиле… показ, – туманно пояснила Дженни. – Точнее, работала, – добавила она с обезоруживающей улыбкой. – Теперь я просто Дженни, жена священника. Можете поверить, для меня это совершенно новое занятие.

– Гретхен Маркус, – представилась наконец гостья, когда Дженни налила ей большую кружку кофе и положила на тарелку несколько шоколадных печений с блюда.

– Очень приятно с вами познакомиться, миссис Маркус, – вежливо ответила Дженни.

– Просто Гретхен, – рассмеялась гостья. – У нас тут по-простому… А вы, должно быть, совсем не едите сладости?.. – добавила она, окидывая одобрительным взглядом стройную фигурку Дженни. – Вон вы какая худенькая! Мы-то другое дело. Зимы у нас длинные, развлечений мало, вот мы и сидим дома, и едим, едим, едим… Правда, раньше я была постройнее, но после того, как родила своего пятого, мне так и не удалось сбросить вес.

– А сколько вашим детям? – поинтересовалась Дженни. Несмотря на некоторую провинциальную бесцеремонность, Гретхен начинала ей нравиться. Она была приветливой, открытой и, по-видимому, очень добросердечной женщиной. «Хотела бы я знать, – спросила себя Дженни, у нас все соседи такие или Гретхен – приятное исключение?» Впрочем, от Билла она уже знала, что большинство его прихожан – славные, милые люди.

– Моему младшему пять, – охотно пояснила Гретхен. – А самому старшему в июне исполнилось четырнадцать. Он уже учится в старшей школе [17]и буквально сводит меня с ума.

Тут она засмеялась, а Дженни ее поддержала. Ей и в голову не могло прийти, что Гретхен – ее ровесница. Она выглядела старше только потому, что была полнее, к тому же ее старили обесцвеченные волосы и нелепые бирюзовые тени для век. На самом деле Гретхен накрасила глаза только затем, чтобы не выглядеть перед приехавшей из Нью-Йорка женой священника полной деревенщиной, поэтому ее очень удивило, насколько просто держалась Дженни, да и одета она была не сказать чтобы слишком шикарно.

Женщины довольно долго сидели в кухне и болтали. Правда, Дженни в основном слушала. Гретхен рассказывала о Мьюзе, о самых примечательных событиях, произошедших в округе, о людях, имена которых Дженни ничего не говорили, об их детях и о многом другом. Так Дженни узнала, что муж Гретхен Эдди – прекрасный автомеханик и владеет в Мьюзе ремонтной мастерской, которая обслуживает едва ли не все здешние автомобили, что библиотекарша завела роман с владельцем одного из мьюзских кафе, что буквально в прошлом году какая-то туристка из Лэреми – «чрезвычайно наглая особа» – ухитрилась увести мужа у одной из местных женщин, что Клей Робертс считается завидным женихом, но он, по слухам, тайно влюблен в некую замужнюю даму в Шайенне, которую, впрочем, никто не видел, зато все о ней слышали. Напоследок Гретхен перечислила имена женщин, чьи мужья слишком много пьют, а также женщин, которые сами частенько прикладываются к бутылочке, не забыв упомянуть о двух учителях в старшей школе, которых все считали гомосексуалистами, но никто не знал наверняка.

– Ух ты, да у вас тут не соскучишься! Жизнь буквально кипит! – проговорила Дженни, несколько ошарашенная свалившейся на нее информацией. Новых сведений было, пожалуй, чересчур много для первого раза, но Дженни все же обратила внимание на то, сколько среди местных мужчин – мужей и отцов, – по словам Гретхен, горьких пьяниц и дебоширов. Кажется, только о своем муже она говорила исключительно в положительном ключе – он-де и работящий, и с детьми ей помогал, так что Дженни даже показалось: еще немного, и Биллу придется причислить Эдди Маркуса к лику святых.

– Разве здесь нет групп Анонимных алкоголиков? [18]– уточнила она, и Гретхен покачала головой.

– В Мьюзе и окрестностях – нет. Ближайшая такая группа существует в Джексон-хоул, а у нас здесь… никто не удосужился ее создать.

– Что ж, судя по тому, что я от вас услышала, такой группе пора появиться, – сказала Дженни, отправляя в рот очередное печенье. За разговором они основательно подчистили блюдо, и Гретхен, поняв, что ее печенье пришлось по вкусу, выглядела очень довольной. Ей давно хотелось познакомиться с женой нового священника, поэтому, как только Дженни приехала, она воспользовалась первым подходящим предлогом, чтобы нанести ей визит, – и не разочаровалась. С первых же минут Дженни очень ей понравилась: она была веселой, общительной, открытой и совсем не гордилась тем, что жила в Нью-Йорке. Так Гретхен и сказала, а Дженни рассмеялась в ответ:

– В Нью-Йорк я попала только в восемнадцать лет, когда решила учиться в Школе дизайна. До этого я жила с матерью в Филадельфии, а еще раньше – в поселке Питстоун в Пенсильвании, где мой отец добывал уголь на шахте. Он погиб, когда мне было пять, и мама решила оттуда уехать. Все равно там не было для нее никакой работы.

– Так твой отец – простой шахтер?! – Гретхен была настолько поражена, что забыла о правилах вежливости. Она-то думала, что Дженни происходит из семьи если и не очень богатой, то, по крайней мере, аристократической, «с традициями», а оказалось – жена священника такая же, как большинство местных жительниц. Если кто и мог претендовать на «аристократическое происхождение», так это Билл, но Гретхен об этом было неведомо, а просвещать ее на сей счет Дженни не стала.

– Да, – подтвердила она. – И отец, и его братья – все работали на шахте. Что касается мамы, то она иммигрировала в Америку из Франции еще до войны. Мои мама и бабушка были опытными портнихами, они шили замечательные наряды для дам из высшего общества Филадельфии, поэтому в том, что я с детства интересовалась модой, нет ничего странного. Сколько я себя помню, мне всегда хотелось стать модельером, но таланта не хватило. К счастью, я нашла себя в качестве стилиста-консультанта, и очень довольна.

– Вы прекрасно одеваетесь, – согласно кивнула Гретхен. – И вы такая тоненькая, – добавила она не без нотки зависти. – Но на вашем месте я бы больше пользовалась косметикой. Впрочем, от нашего деревенского воздуха на ваших щеках скоро зацветут розы.

Дженни казалась ей слишком бледной, но Гретхен приписывала это влиянию города. В целом же она была очень красива и отличалась природным изяществом, которое в Мьюзе – увы! – встречалось достаточно редко.

Потом Гретхен заметила большой золотой браслет у нее на руке и подумала, что было бы неплохо завести такой же.

– Я всегда была худой, должно быть, это наследственное, – сказала Дженни. – К тому же мне приходится много работать. Прибавьте к этому постоянную спешку, стрессы, разного рода непредвиденные обстоятельства, которые возникают в последний момент, и… В общем, жизнь в мире моды спокойной не назовешь. У вас – совсем другое дело. Правда, я приехала только вчера, но мне здесь уже нравится. – «Думаю, я смогла бы прожить здесь даже больше чем год», – чуть не сказала она, но вовремя прикусила язык. Биллу не хотелось, чтобы кто-то с самого начала подумал, будто они здесь временно, поэтому было решено молчать о том, что их пребывание в Мьюзе будет зависеть от того, как сложатся нью-йоркские дела Дженни.

Наконец – примерно час спустя – Гретхен поднялась и стала прощаться.

– Мне, пожалуй, пора, – сказала она с отчетливым сожалением в голосе. – Я оставила своих младших с соседкой, сказала, что вернусь скоро, а оно вон как получилось! Боюсь, за время нашей с вами беседы они разнесли ее дом по бревнышку. Сейчас мне нужно домой, но я как-нибудь еще зайду, когда преподобный Билл будет дома. И вы тоже заходите к нам, о’кей? Здесь каждый знает, где я живу, только спросите.

– Да, я не прочь еще раз послушать, кто с кем спит и кто сколько пьет по вечерам, – со смехом сказала Дженни, провожая Гретхен на улицу через кухонную дверь. – И спасибо за печенье и за торт. Билл будет очень рад.

Гретхен кивнула. Билл ей тоже понравился; она считала, что он – хороший человек. В целом супружеская пара Суитов произвела на нее очень приятное впечатление. Чувствовалось, что это люди честные, отзывчивые, порядочные. Поистине удивительные качества для тех, кто приехал из Нью-Йорка!

Помахав Дженни рукой на прощание, Гретхен села в старенький пикап, который, как она сказала, ее муж восстановил своими руками. Как видно, имея пятерых детей, Маркусы не могли позволить себе новую машину, хотя Гретхен и утверждала, что ремонтная мастерская Эдди процветает.

Не успела Дженни перевести дух (впрочем, общаться с Гретхен ей было приятно), как к ней зашли «на огонек» еще двое: пожилая женщина, которая сказала, что она школьная учительница на пенсии, и молодая женщина лет двадцати с небольшим, которая катила перед собой коляску с ребенком, тогда как второй висел у нее на груди в «кенгурушке». Учительница принесла лимонный пирог, молодая мать зашла просто познакомиться. Дженни сразу заметила у нее на скуле следы основательного синяка, но та сказала, что неудачно упала с лошади. По ее словам, детей у нее было четверо, из чего Дженни заключила, что она, вероятно, несколько старше, чем это показалось вначале. Задерживаться надолго многодетная мать не могла; она к тому же очень стеснялась и нервничала, но ей ужасно хотелось познакомиться с женой нового священника, и Дженни нашла это даже трогательным. Звали ее Дебби, и она казалась застенчивой, легкоуязвимой и ранимой. Дженни даже захотела ее обнять, но сдержалась. Вместо этого она немного поиграла с малышом в коляске, пока Дебби укачивала вдруг раскапризничавшегося младенца, а еще через несколько минут молодая мать попрощалась и ушла.

Пристраивая в гостиной последнюю картину, Дженни все еще думала о Дебби, но тут вернулся домой Билл. Время было обеденное, и он сильно проголодался. Когда Дженни, смеясь, предложила ему на выбор торт, лимонный пирог и остатки печенья, Билл сказал:

– Ага, теперь я знаю, как ты провела утро. Картины просто замечательные, – добавил он. – Они здорово украсят нашу гостиную. Ну а кто все-таки наведался?

– Твои прихожане, – улыбнулась Дженни. Все три гостьи произвели на нее самое приятное впечатление, и она начинала думать, что и остальные местные жители – такие же радушные и гостеприимные. – Первой явилась Гретхен Маркус – это она принесла торт. Ты ее знаешь?.. У нее пятеро детей, а ее муж Эдди владеет в Мьюзе авторемонтной мастерской. Судя по машине, на которой она ездит, он действительно отличный механик. Потом приходила школьная учительница на пенсии, ее зовут Элен, как мою мать, – она испекла для тебя лимонный пирог. А перед самым твоим приходом заглянула молодая женщина по имени Дебби Блекмен. У нее на лице довольно большой синяк после падения с лошади – так она, во всяком случае, его объясняет, но я что-то сомневаюсь… По-моему, причина в другом, к тому же, если верить Гретхен, большинство здешних жителей – закоренелые алкоголики и дебоширы, – выпалила Дженни, спеша поделиться с мужем полученной информацией. – Половина твоих прихожан пьет, а другая половина – спит с чужими женами и мужьями. Господи, Билл, куда ты попал?! – со смехом добавила она.

– Я вижу, ты тут зря времени не теряла, – улыбнулся Билл. – Скажу честно, для меня это новость. Я живу здесь уже больше месяца, но мне никто ничего подобного не говорил, а ты – погляди-ка! – разузнала все в первый же день. Ну а откуда ты знаешь, что эта твоя Гретхен не утрирует?

– Она все-таки местная жительница, – пожала плечами Дженни. – Может, она действительно несколько преувеличивает, но проблема наверняка существует, и тебе, как приходскому священнику, следует обратить на нее самое пристальное внимание.

– На кого, на Гретхен? – пошутил Билл. – Никогда, ведь у меня есть ты!

– На проблему, конечно… – Дженни тоже улыбнулась. – Гретхен называла мне имена, но я мало что запомнила – информации слишком много. Одно ясно: в Мьюзе и окрестностях жизнь бурлит не хуже, чем в Нью-Йорке, хотя на поверхности все тишь да гладь, да Божья благодать. И тебе, хочешь ты или не хочешь, придется иметь с этим дело. – И Дженни решительно кивнула в подтверждение своих слов. Из трех женщин, с которыми она познакомилась, Гретхен заинтересовала ее несколько больше остальных. Дебби была чересчур робкой, а учительница – милой, но слишком старой, к тому же она плохо слышала, и беседовать с ней было непросто.

– Я думаю, ты должен создать при церкви группу Анонимных алкоголиков, – сказала Дженни. – Гретхен сказала – ближайшая такая группа есть только в Джексон-хоул, а туда так просто не доберешься, особенно в зимнее время. А может, стоило бы завести и Семейную группу тоже [19].

– Ну вот ты и стала настоящей пасторской женой, – рассмеялся Билл, целуя ее. – Я за тобой просто не поспеваю. Если хочешь создать АА-группу – пожалуйста. Делай что хочешь, лишь бы тебе было интересно.

Лицо Дженни внезапно стало серьезным.

– Знаешь, я все думаю насчет Дебби… Ну, той молодой женщины с двумя детьми, которая приходила ко мне утром… Она такая робкая, такая… забитая. И этот синяк… Я почти уверена, что на самом деле ни с какой лошади она не падала и причина совершенно в другом. – Дженни обеспокоенно нахмурилась. – Как ты думаешь, мы можем ей как-то помочь?

– Конечно, – мягко сказал Билл. – Мы ведь только недавно приехали, но мы постараемся. Только не забывай: как священник, я обязан помогать людям, но вмешиваться в их жизнь, особенно если меня об этом не просят, я не имею права. Я могу только молиться и просить Господа, чтобы он смягчил злые сердца и направил грешников на путь исправления. Кроме того, я пока не знаю этих людей, а они не знают нас. И я, и они находимся в самом начале пути, поэтому двигаться навстречу друг другу нам следует с осторожностью… что бы там ни говорила твоя подруга Гретхен, – добавил он с улыбкой, но Дженни только упрямо покачала головой. «Продвигаться медленно» было совершенно не в ее характере, поэтому сразу после обеда она позвонила Азайе и попросила найти и прислать ей все материалы о том, как организовать работу в группах Анонимных алкоголиков, в Семейных группах, а также методические указания по программе «Двенадцать шагов» [20].

Азайя в свою очередь рассказала о последних событиях в Нью-Йорке, о том, что поделывают ее клиенты, и заверила Дженни, что все под контролем. Работы не слишком много, к тому же ей помогает Нельсон, так что волноваться совершенно не о чем.

Потом, дожевывая на ходу кусок лимонного пирога, телефоном завладел Билл, которому нужно было сделать несколько звонков. Одна из прихожанок просила посетить ее больного отца. Двое молодых людей собирались вступить в брак и хотели, чтобы Билл дал им соответствующие наставления. Кроме того, ему позвонил какой-то старик, который чувствовал себя одиноко и хотел просто поболтать. Он не просил его навещать, но Билл сам вызвался приехать к нему в любой удобный день. Подобной рутинной работы было много и с каждым днем становилось все больше, но Билла это только радовало: люди тянулись к нему, а это означало, что он пока все делает правильно. Дженни тоже так считала и гордилась мужем. Насколько она успела заметить, членам приходской общины Билл нравился, стиль его работы пришелся им по душе, и они надеялись, что обретут в его лице просвещенного советчика и духовного руководителя.

Когда Билл закончил, Дженни напомнила ему, что после обеда они собирались в торговый комплекс, где она надеялась докупить кое-что для кухни и дома: посуду, салфетки, плечики для одежды и прочие мелочи. И конечно, ей не терпелось заглянуть в местные универсальные магазины и познакомиться с их ассортиментом.

– Здесь тебе не Париж и даже не Нью-Йорк! Вряд ли ты найдешь в местных лавчонках последние шедевры знаменитых дизайнеров и модельеров, – рассмеялся Билл, но Дженни не возражала и против сугубо практичных вещей, лишь бы они были удобными и хорошо пошиты. Нравилось ей бывать и в отделах бытовой техники, и в хозяйственных отделах, где всегда можно было наткнуться на что-то интересное.

Поездка в торговый центр стала для нее настоящим праздником. Дженни все обошла, ничего не пропустив, и накупила целую кучу полезных и нужных вещей – и еще больше бесполезных (с точки зрения Билла), но она видела в них глубокий смысл. В книжном отделе, куда Дженни зашла купить несколько брошюр о домашнем насилии и Анонимных алкоголиках, они наткнулись на Клея Робертса. Билл представил его жене, и они немного поговорили о пустяках. Потом Клей отправился по своим делам, а Дженни повернулась к Биллу с оживленным блеском в глазах.

– Ты знаешь, что у Клея – роман с замужней женщиной из Шайенна? – прошептала она с заговорщическим видом, и Билл расхохотался.

– Не представляю, откуда ты можешь знать такие вещи, ведь ты только вчера приехала! И тем более не представляю, почему ты так уверена, что это правда?

– Потому что так сказала моя новая лучшая подруга Гретхен, – в тон ему ответила Дженни. – А уж она-то знает всю подноготную о каждом.

– А тебе не приходило в голову, что она может сказать что-то подобное и о тебе?

– Вот уж нет, – ответила Дженни. – То есть я имею в виду – ничего такого о супруге уважаемого священника Гретхен говорить не будет. «Жена Цезаря вне подозрений».

Вскоре они вернулись в машину, но на обратном пути остановились у офиса фирмы, торгующей подержанными автомобилями. Дженни хотелось как можно скорее познакомиться с округой; для этого ей нужен был собственный автомобиль, но она пока не знала, какой именно. Впрочем, вопрос решился сам собой, как только она увидела ярко-желтый полугрузовой «Шевроле» 1959 года. Машина была в отличном состоянии: продавец сказал, что двигатель полностью восстановлен, обивка салона и вовсе выглядела как новенькая.

– Это именно то, что мне нужно! – с восторгом сказала Дженни, поворачиваясь к Биллу. Она еще никогда не водила подобных машин, и ей очень хотелось попробовать. В Нью-Йорке такой двухтонный пикап с глубокой зимней резиной смотрелся бы, пожалуй, несколько эксцентрично, но для местных условий это было самое то.

– Может, поищем что-нибудь поновее? – предложил Билл. – Мне бы не хотелось, чтобы ты ездила по здешним дорогам в этом антикварном автомобиле. В конце концов, ему уже около двадцати лет, а зимой большинство здешних дорог становятся труднопроходимыми.

– Но на нем же установлены зимние покрышки! – Дженни показала на широкие рубчатые колеса. – К тому же мне нравится цвет.

Билл только закатил глаза. Он еще не сталкивался с тем, как женщины покупают автомобили, – только слышал об этом и считал неправдой. Впрочем, своей жене он простил бы и не такое, к тому же подобный поступок был вполне в ее характере: в нем чувствовались и юмор, и даже стиль. Для большинства людей это был просто старый пикап, но с Дженни за рулем он превращался в нечто совершенно иное, почти одушевленное. Вскоре Билл уже понимал – или ему казалось, что он понимает, – почему из всех подержанных машин она выбрала именно эту.

Пока он в раздумье качал головой, Дженни заплатила за «Шевроле» из собственных денег, выписав чек. Старый пикап оказался на удивление дешевым, к тому же он действительно понравился ей с первого взгляда. Домой она возвращалась уже на собственной машине, аккуратно ведя ее следом за мужниным внедорожником, и аккуратно припарковалась прямо позади него возле гаража на заднем дворе. Глядя, как Дженни выбирается из своего желтого «железного коня», Билл невольно подумал, что уже очень скоро и ее, и ее новый старый «Шевроле» будет знать весь приход. Ему было совершенно очевидно, что Дженни не собирается отсиживаться за его спиной (хотя как жене единственного в округе священника ей в любом случае было бы нелегко оставаться в тени) и что она намерена действовать инициативно и решительно, как прежде в Нью-Йорке. В этом была вся Дженни, и именно за это он так ее любил.

Вечером за ужином они снова обсуждали события сегодняшнего дня, и Дженни высказывала все новые и новые идеи относительно того, как еще она могла бы ему помочь. За десертом (остатки торта Гретхен) Дженни предложила устроить после воскресной службы совместный ланч [21]для всех желающих.

– Это будет что-то вроде общей трапезы, как у первых христиан! – воскликнула она, воодушевляясь собственной идеей.

– А где? У нас дома? – удивился Билл. Их коттедж был слишком мал, и прихожане церкви Святых Апостолов Петра и Павла не поместились бы в нем при всем желании. Кроме того, кто будет убирать после гостей? В отличие от Нью-Йорка, в Мьюзе, штат Вайоминг, наемных официантов и уборщиков не было в принципе.

– Нет, в церкви, – тут же ответила Дженни. – Там в полуподвале есть отличный большой зал – я видела, когда ты показывал мне церковь. Гретхен говорит, что раньше они устраивали там собрания прихожан. Я думаю, в этом зале поместится довольно много народа. Мы попросим каждого принести что-нибудь к общему столу, и у нас получится замечательный ланч. Ну, как тебе?.. По-моему, отличный способ познакомиться со всеми твоими прихожанами сразу. Если хочешь, я сама всех обзвоню и приглашу прийти в зал после службы. Тот, кто не захочет, может не приходить, но я думаю, отказов будет немного.

Она говорила, а Билл смотрел на нее с восхищением и любовью, удивляясь той энергии и легкости, с которыми Дженни приняла на себя новые обязанности жены священника. Она не прожила в Вайоминге и двух суток, а уже организовывала совместные ланчи, основывала группу Анонимных алкоголиков, знакомилась с прихожанками. Кроме того, она успела купить для дома несколько вещиц, которые украсили его и облегчили их быт, так что теперь их новое жилье выглядело даже более уютным, чем нью-йоркская квартира. Как ей это удается? – спросил себя Билл. Не иначе, Дженни владела каким-то волшебством, особым умением создавать красоту одним прикосновением буквально на пустом месте. Похоже, Мьюзу и окрестностям тоже предстояло испытать на себе всю силу этого волшебства… и Биллу это нравилось. «Берегись, Вайоминг! Дженни Арден уже здесь!» – вот что думал он, любуясь своей очаровательной женой.

Глава 8

На следующий день Дженни действительно ухитрилась еще до трех часов обзвонить всех прихожан, чьи имена были в церковных списках, и рассказать об общем ланче, который она решила организовать после воскресной службы, добавив, что они с Биллом с нетерпением ждут возможности с ними познакомиться. Многих этот звонок удивил – до Дженни еще никто в Мьюзе не делал ничего подобного, в особенности на третий день после приезда. Билл, однако, отлично знал, что его жена терпеть не может откладывать дело в долгий ящик, и не сомневался, что очень скоро она найдет себе не одно, а целую кучу занятий и станет работать не меньше, чем в Нью-Йорке. И все для того, чтобы помочь ему.

Как Дженни и предсказывала, лишь немногие отказались от участия в общем ланче, большинство же сочли это прекрасной идеей. Ей удалось даже составить примерный перечень блюд, которые обещали принести гости, и прикинуть, что надо докупить к столу за счет церковных средств. Правда, в церковной кассе скопилась пока не слишком большая сумма, и она без раздумий добавила к ней собственные деньги. Рассказывая Биллу о результатах своих усилий, Дженни поделилась с ним желанием сделать подобные совместные обеды или ужины регулярными.

Несколько женщин из тех, с кем она разговаривала по телефону, спрашивали, есть ли у Дженни дети, и были несколько разочарованы, когда узнали, что у нее пока никого нет. Это, однако, навело Дженни на мысль устроить при церкви какие-то кружки или курсы для малышей и подростков, чтобы, с одной стороны, немного разгрузить многодетных матерей, а с другой – уберечь мальчишек и девчонок от неприятностей, в которые они могут попасть, если будут предоставлены сами себе. И это была не первая и не последняя блестящая идея, ее посетившая. Будучи натурой творческой, Дженни просто не могла удовлетвориться синицей в руках – ей непременно нужен был журавль или, лучше, сразу несколько.

Когда, продвигаясь по списку прихожан, Дженни набрала номер Гретхен Маркус, та была очень рада ее слышать. Услышав о совместном ланче, она сразу заявила, что это отличная мысль, и пообещала помочь с подготовкой. Больше всего Дженни заботила послепраздничная уборка, но Гретхен разом сняла проблему, сказав, что, поскольку они с Эдди лучше знают, кто из местных на что способен, им будет проще самим сформировать команду добровольцев, которые вымоют посуду и полы и расставят все по местам. Она даже добавила, что двое членов команды уборщиков уже есть – ее сыновья двенадцати и четырнадцати лет.

– Какой смысл заводить пятерых детей, если не можешь заставить их работать? – заявила она и еще раз повторила, что Дженни отлично придумала насчет совместного ланча и что большинство прихожан поддержат ее идею. Гретхен действительно очень понравилось, что Дженни включилась в жизнь общины, как говорится, с хода, без раскачки. Их предыдущий священник, скончавшийся полтора года назад, был вдовцом семидесяти с лишним лет, и сил ему хватало только на воскресные службы и короткие проповеди. Вот почему после его смерти совет прихода решил, что общине нужен молодой, энергичный священник, да и женская рука в организации повседневной работы с прихожанами тоже не помешает.

Еще через день, когда слухи о совместном ланче разошлись достаточно широко, Биллу позвонил Клей Робертс. Он сказал, что инициатива Дженни ему очень по душе и что он, конечно, тоже примет участие в совместной трапезе. Рассказывая об этом Дженни, Билл добавил, лукаво улыбнувшись:

– Знаешь, я как-то не решился предложить ему привести на ланч ту замужнюю леди из Шайенна, о которой ты упоминала. Как ты думаешь, он не слишком обиделся?

– Вот досада! – воскликнула Дженни, разочарованно хмуря свои очаровательные брови. – А мне так хотелось на нее поглядеть!

– Думаю, не тебе одной. – Билл крепко обнял жену. – Но мне почему-то кажется, что у тебя и так хватает дел, чтобы ты могла позволить себе отвлекаться на любовную жизнь нашего церковного старосты.

Еще через день фургон «Федерал экспресс» доставил Дженни материалы по группам Анонимных алкоголиков и Семейным группам. Их прислала Азайя, воспользовавшись оставленным Дженни адресом: «Церковь Святых Петра и Павла в пятнадцати милях к северу от города Мьюз, Вайоминг». Откровенно говоря, поначалу этот адрес вызывал у Дженни некоторые сомнения, но теперь она сама убедилась, что все работает как надо. Вместе с методичками и брошюрами она также получила толстую бандероль с образцами тканей, которые ей нужно было просмотреть и выбрать, что порекомендовать клиентам для дальнейшей работы.

Впрочем, куда больше интересовали Дженни материалы по Анонимным алкоголикам. Из них она узнала, как правильно организовать группу, как готовить собрания, как стимулировать общение, и многое другое. Целью АА-групп была борьба с алкоголизмом, Семейные группы создавались для того, чтобы поддержать ближайших родственников и друзей алкоголиков. Создание групп оказалось делом на удивление несложным – для этого необходим был только секретарь, в обязанности которого входило вести собрания, и Дженни решила, что возьмет эту функцию на себя. Регламент мероприятий был полностью определен, и ей оставалось только следовать методическим указаниям. Со временем Дженни могла бы передать проведение собраний одному из излечившихся участников группы, но пока у нее таковых не имелось. Собрания Семейных групп она тоже решила взять на себя. С разрешения Билла объявление о создании обеих групп Дженни поместила в притворе церкви, где его могли увидеть все прихожане. Встречи должны были проходить по вечерам в полуподвальном зале для церковных собраний во вторник и четверг соответственно, так как эти дни казались Дженни наиболее удобными для местных жителей, но она готова была изменить расписание, если выяснится, что время выбрано неудачно. Самой Дженни было все равно, когда заниматься: в отличие от большинства местных женщин, она не была обременена детьми и могла свободно планировать свое время, чтобы помогать Биллу в работе с прихожанами.

Не утерпев, она позвонила Гретхен и рассказала ей о своих начинаниях.

– Отличная работа, Дженни! – воскликнула та. – Нет, ты действительно молодец! Правда, я думаю, что на первое собрание никто не придет, но если ты будешь терпелива и станешь являться в зал каждый вторник и четверг, рано или поздно людям станет любопытно… Так всегда бывает, можешь мне поверить. Я-то знаю – мой отец тоже был алкоголиком, а мы с мамой ходили на собрания Семейных групп. К сожалению, в АА-группу папа так и не попал – он умер от цирроза печени, когда ему было сорок пять, так что… Я, собственно, имела в виду, что мне это дело знакомо и, если ты не против, я могла бы вести вместо тебя некоторые занятия для родственников и друзей. Думаю, один или два раза в неделю мой Эдди согласится посидеть с детьми, если, конечно, ему не нужно будет работать допоздна. Впрочем, я думаю – он не станет возражать. Эд всегда мне помогал, и с детьми, и по дому.

Дженни машинально кивнула. Она уже знала, что у Гретхен дружная и крепкая семья. Правда, самого Эдди Дженни еще ни разу не видела, но, по словам Гретхен, он был человеком порядочным и добрым.

– Большое тебе спасибо! – сказала она искренне. – Если ты действительно сможешь, это будет очень здорово. Просто замечательно! Ведь ты, в конце концов, лучше меня знаешь, кто есть кто. – Дженни была очень благодарна подруге за помощь и поддержку, да и информация, которую она от нее получала, служила замечательным подспорьем в ее знакомстве со здешним обществом, в котором, конечно же, имелись неведомые чужаку подводные течения и камни. – Кстати, давно хотела тебя спросить: что ты знаешь о Дебби Блекмен? Она заходила ко мне в тот же день, когда мы с тобой познакомились, и знаешь – у нее на лице был огромный синяк! Дебби, правда, сказала, что упала с лошади, но… я почему-то сомневаюсь.

– Знаю я эту лошадь! – мрачно заметила Гретхен. – Это ее муж Тони, он – запойный пьяница, и я не удивлюсь, если выяснится, что синяк – его рук дело. Он был довольно хулиганистым подростком, потом пристрастился к бутылке, несколько раз сидел в тюрьме за вождение в нетрезвом состоянии и за пьяные драки в барах. Что касается Дебби, то она намного моложе нас с тобой, поэтому я знаю ее не слишком хорошо, но…

– Мне она показалась довольно приятной, только слишком робкой. Кажется, Дебби сказала, что у нее четверо детей.

– Я время от времени встречаю ее в наших краях, но почти не разговариваю, только здороваюсь. Ей лет двадцать пять – почти совсем девчонка. После школы работала в кафе официанткой, потом выскочила за этого Тони… Вот кому не помешало бы походить на собрания твоей АА-группы! Ну а Дебби не повредят семейные занятия. Мне и моей маме они в свое время очень помогли.

– А как ты думаешь, может быть, стоит создать отдельную группу для женщин, подвергшихся домашнему насилию? – задумчиво поинтересовалась Дженни. – Жены, дочери, сестры – все, кто страдает от рукоприкладства родственников… есть такие в округе? Ты должна знать…

– Есть, как не быть! В основном это, конечно, связано с пьянством здешних мужчин. Если ты сумеешь затащить их в свою АА-группу, они перестанут колошматить жен и проблема решится сама собой. В крайнем случае можно попробовать убедить тех, кого бьют мужья, присоединиться к группе для родственников. Кстати, женщины у нас тоже пьют дай боже!.. Зимой, когда все дороги заметает и из дома не выберешься, других занятий просто не найти. От скуки люди либо хлещут виски, либо трахаются как кролики. Ни театра, ни балета, ни оперы у нас тут нет. Секс, виски и телик – вот для большинства и вся культурная жизнь.

Дженни рассмеялась шутке Гретхен, однако она понимала, что домашнее насилие может стать очень серьезной проблемой, с которой Биллу одному не справиться. Нужно было только выяснить, насколько широко оно успело распространиться.

В пятницу утром к Дженни неожиданно снова зашла Дебби, однако на этот раз она была только с одним ребенком. День выдался сравнительно теплый, поэтому под длинной курткой на ней были только жилет и футболка с короткими рукавами. Когда гостья разделась в прихожей, Дженни сразу заметила свежие синяки у нее на руках. На этот раз тем не менее Дебби ничего не объясняла, а Дженни не стала расспрашивать, сделав вид, будто ничего не заметила. На самом деле она была очень рада, что при всей своей стеснительности и робости Дебби решилась снова ее навестить. Молодая женщина, в свою очередь, была явно очарована новой знакомой, к тому же, сидя на кухне с ребенком на коленях и болтая о всякой ерунде, она выглядела как человек, наконец-то нашедший безопасную гавань, где ему не грозит никакая опасность. Само собой, разговор зашел о детях, и Дженни узнала, что малышу Дебби всего три с половиной месяца и что она больше не хочет иметь детей, так как у нее уже четверо, и ей этого хватает с избытком. О муже гостья не упоминала вовсе, только сказала, что они вместе учились в старшей школе и поженились, когда после выпускного вечера она забеременела. Еще Дженни узнала, что Дебби было даже не двадцать пять, а двадцать четыре и что ее старшему сыну исполнилось шесть.

– А у вас почему нет детей? – спросила Дебби, очевидно озадаченная выражением лица хозяйки. Она, впрочем, произнесла эти слова извиняющимся тоном, словно боялась задеть Дженни. – Вы не хотите, или?..

– Очень хочу, – тихо ответила Дженни. – Но сначала я долго не могла забеременеть, а когда удалось… В общем, беременность оказалась внематочной, и два месяца назад у меня случился выкидыш. Я чуть не умерла, но, к счастью, все обошлось. Врачи сказали, что мне необходимо подождать несколько месяцев. Сначала я должна поправиться, только после этого мы сможем попробовать еще раз…

Они с Биллом действительно надеялись, что спокойная, размеренная жизнь в Вайоминге поможет Дженни быстрее прийти в себя и зачать. Впрочем, о том, что именно ради этого они сюда приехали, она упоминать не стала.

– Мне очень жаль, Дженни. Если бы вы только знали, как я вам сочувствую! – воскликнула Дебби, прижимая к груди младенца, который наконец заснул. Она и сама походила на ребенка, вот только синяк у нее на руке выглядел совсем не по-детски. Сейчас Дженни разглядела, что синяков на самом деле было четыре или пять и что они очень похожи на следы пальцев, однако задать прямой вопрос она не решилась, боясь, что Дебби больше не придет. Ей до боли в сердце хотелось помочь девушке, но сначала нужно было установить с ней доверительные отношения, добиться, чтобы Дебби сама рассказала все о своих проблемах, ничего не утаивая. А в том, что проблемы существуют, Дженни больше не сомневалась. Синяк на лице, который уже почти прошел (к тому же Дебби явно пыталась замаскировать его с помощью косметики) еще мог быть случайностью, но свежие следы на руке свидетельствовали о том, что кто-то – возможно, собственный муж – регулярно избивает девушку, вымещая на ней свое плохое настроение, разочарование в жизни или просто похмелье. Дженни было не совсем понятно, как, с такими отметинами на руках, Дебби пришло в голову надеть футболку с коротким рукавом, но потом она подумала – и эта мысль ужаснула ее: девушка настолько привыкла к побоям, что не обращает на синяки особого внимания.

Они еще немного поболтали, потом Дебби собралась уходить. Прощаясь, Дженни напомнила ей о воскресном общем ланче, и та смущенно потупилась.

– Моему мужу не нравится, когда я хожу в церковь, – тихо сказала она. – Он считает это глупым занятием. Я бываю на службе, только если Тони куда-то уезжает с друзьями, но по воскресеньям он обычно спит допоздна, и я не могу уйти.

– Разве он не помогает тебе с детьми?

Прежде чем ответить, Дебби долго молчала, потом отрицательно покачала головой:

– Нет. Тони… он поздно приходит. Он устроился барменом в одной закусочной в Мьюзе («Подходящая работка для алкоголика!» – подумала Дженни) и возвращается домой только в два или в половине третьего ночи, а потом спит до двух. Тони очень не любит, когда дети его будят, поэтому по утрам я обычно вожу их гулять, но к двенадцати я должна вернуться, чтобы приготовить для него обед. Иногда… – Дебби вздохнула. – Иногда дети просто сводят меня с ума!

Учитывая возраст детей (Дебби упомянула, что им шесть, четыре и два года, плюс только родившийся младенец), в это было довольно легко поверить.

– Тебе что же, совсем никто не помогает? – уточнила Дженни.

– Мама иногда помогает, только у нее не всегда получается. У меня ведь есть сестра, она тоже живет здесь, неподалеку. Кэрол моложе на два года, но у нее у самой трое, так что маме приходится помогать нам по очереди, к тому же она уже немолода, и сил у нее все меньше. Есть у меня и еще одна сестра, старшая, но она живет в Шайенне. – Дебби застенчиво улыбнулась, потом посадила малышку в детское кресло, отнесла его в автомобиль и установила на переднем сиденье. Дженни уже знала, что, пока Тони спит, Дебби пользуется машиной мужа, но когда он уезжает на работу, она остается без средств передвижения и вынуждена сидеть дома или возить детей в коляске. Понятно было, что таким манером никуда особо не доберешься.

Ярко-желтый «Шевроле» Дженни, стоявший тут же, заставил Дебби рассмеяться:

– Где вы достали это чудо?

– В Мьюзе, в одной фирме, которая торгует подержанными автомобилями, – с гордостью ответила Дженни и тоже улыбнулась. – Он мне ужасно нравится. Я знаю, этот пикап выглядит довольно эксцентрично, но я получаю настоящее удовольствие от вождения. Да и цвет у него веселенький, ты не находишь? Кстати, если тебе понадобится за чем-нибудь поехать, позвони мне, я отвезу тебя куда скажешь. Правда, кабина рассчитана лишь на двоих, но… – Она действительно могла посадить в «Шевроле» только саму Дебби и одного ребенка, но и это стало бы для молодой женщины значительной помощью, особенно если ее мать или сестра побудет с остальными. – Все-таки постарайся прийти в воскресенье, – добавила Дженни. – Приводи мужа, детей или свою маму. Каждый участник должен принести какое-нибудь угощение, но я думаю – еды будет больше чем достаточно, так что, если тебе некогда, можно обойтись и без него. Приходи, – повторила она, – тебе надо немного развеяться.

Дженни действительно надеялась, что совместный ланч будет веселым, запоминающимся мероприятием, а Дебби, похоже, очень не хватало именно возможности приятно провести время в хорошей компании. Чем дольше Дженни за ней наблюдала – тем больше примет неуверенности, неухоженности и накопившейся усталости подмечала. Волосы Дебби казались тусклыми и безжизненными, лак на ногтях облупился, глаза были подкрашены неодинаково. Ни одна женщина, если только она не махнула на себя рукой, не допустила бы ничего подобного. Нет, совершенно определенно в жизни Дебби что-то было не так – об этом красноречиво говорило затравленное выражение, то и дело мелькавшее в ее больших, грустных глазах, пусть даже сама она предпочитала молчать. И все же Дженни не решилась пригласить ее на собрание Семейной группы Анонимных алкоголиков, которое, как она начинала подозревать, будет, скорее, встречей женщин – жертв домашнего насилия. Во-первых, Дженни могла ошибиться, хотя интуиция и подсказывала ей, что главное она угадала верно. Во-вторых, ей не хотелось форсировать события. В конце концов, на дверях церкви висит ее объявление, и Дебби обязательно его увидит. А когда прочитает, то, быть может, все-таки решится.

Помахав на прощание рукой, Дебби отъехала, и Дженни в глубокой задумчивости вернулась в дом, но поразмыслить обо всем как следует она не успела – к обеду вернулся Билл.

– Все прихожане только и говорят что о совместном ланче, который организует моя жена, – сообщил он ей с широкой улыбкой. Билл и в самом деле был очень доволен. Благодаря Дженни его авторитет в приходе за считаные дни поднялся на небывалую высоту. Но главное, он очень старался познакомиться со всеми, угробил на это почти месяц, однако своей цели так и не достиг, а тут приехала Дженни – и одним махом решила проблему.

– Похоже, мы с тобой – неплохая команда, – добавил Билл, качая головой. На самом деле он считал, что до жены ему далеко. Со дня ее приезда в Вайоминг не прошло и недели, а она уже устраивала ланчи, организовывала группы помощи алкоголикам и их семьям, планировала открыть какие-то курсы и кружки для детей. Местные жители – или, точнее, жительницы – уже принимали ее за свою, словно она прожила здесь не пару дней, а по меньшей мере несколько месяцев, и все потому, что Дженни интуитивно сумела распознать главные болевые точки местной общины и, не тратя времени даром, предложила эффективное лекарство. Группы для Анонимных алкоголиков и их родственников оказались именно тем, что нужно приходу в первую очередь.

За обедом Дженни рассказала Биллу о Дебби – о том, что та о себе поведала и о чем предпочла умолчать. Билл в целом согласился с выводами и догадками жены, однако еще раз предупредил, что Дженни должна быть очень осторожна и не пытаться форсировать события:

– Пусть Дебби сама сделает первый шаг, не нужно ее принуждать и даже подталкивать. Потому что иначе ее муж решит, будто ты пытаешься добраться до него, а такие типы очень не любят, когда их «воспитывают». Свое недовольство он будет срывать, разумеется, на Дебби. Думаю, он даже может причинить ей вред.

– Уже причинил, – твердо сказала Дженни. Она совершенно перестала верить в падение с лошади, о котором Дебби рассказывала ей в свой первый визит.

– В таком случае он может пойти дальше, – серьезно сказал Билл. – Ты правильно делаешь, что позволяешь ей приходить сюда. Домашнее насилие – страшная вещь, с которой очень трудно бороться.

Дженни кивнула. Она была совершенно согласна с Биллом, который к тому же знал, что говорил. Еще в семинарии, во время учебной практики, ему приходилось сталкиваться с женщинами, подвергшимися насилию, и он хорошо представлял себе, к чему это может привести, чем закончиться. Двух его подопечных мужья забили до смерти, и с тех пор Билл не питал никаких иллюзий насчет того, что подобная ситуация может благополучно разрешиться сама собой. Как он считал, беззащитность женщин, их физическая слабость и склонность терпеть жестокое обращение ради детей, ради семьи или ради чего-то еще неизбежно превращали их мужей из мелких самодуров в не знающих удержу тиранов.

Всю субботу Дженни потратила, прибираясь в церковном зале и устанавливая вдоль стен длинные столы, на которые прихожане должны были складывать принесенные снадобья. Для трапезы предназначались другие столы со скамьями, в центре зала. Билл тем временем съездил в универмаг и привез несколько десятков комплектов одноразовых тарелок, чашек, пластиковых столовых приборов и даже кипу бумажных салфеток. К вечеру все было готово, и Дженни с нетерпением ждала, когда же ее идея воплотится на практике.

Воскресная служба, по обыкновению, заканчивалась проповедью. Дженни давно знала о красноречии Билла, но в этот раз он превзошел самого себя, и она была в самом настоящем восторге. Темой своей проповеди Билл избрал благодарность. Всего в нескольких простых словах, подкрепленных цитатами из Библии, он показал, как может измениться к лучшему вся жизнь человека, если вместо того, чтобы жаловаться на неудачи и невзгоды, он научится благодарить Провидение за каждый прожитый день, за каждую мелочь, видя в них великое благодеяние всемилостивого Господа. Как и раньше, проповедь сильно впечатлила прихожан. Когда Билл закончил, многие подходили к нему и говорили, что под влиянием его слов им захотелось стать лучше, добрее и научиться благодарить Бога и ближних за все, что те ни сделают. Кроме того, многим нравилось, что сам Билл – человек простой и скромный, который к тому же очень любит людей и относится ко всем с пониманием и сочувствием. Больше того, вера в Бога не была для него чем-то посторонним, внешним, чем-то, что он в силу служебных обязанностей должен был проповедовать и разъяснять. Вера была для Билла образом жизни и ее фундаментом, и это привлекало к нему все больше людей.

Сразу после проповеди прихожане спустились в полуподвальный зал, где они еще до начала службы сложили принесенные с собой блюда. В этот день народу в церкви было намного больше обычного – всем хотелось поучаствовать в общей трапезе и поближе познакомиться с новым священником и его женой. Обзванивая прихожан, Дженни называла задуманное ею мероприятие «ланчем», но сейчас она убедилась, что к нему больше подходит название «пир». Столы вдоль стен буквально ломились от пирогов, тортов, печений, сдобы, сэндвичей с сыром и разными сортами мяса, и других домашних лакомств. Огромный титан, который установили здесь накануне приятели Клея Робертса, обеспечивал кипятком всех, кто хотел выпить чаю или кофе, а молодежь налегала на колу, которую привез из Мьюза Билл.

Ланч был в самом разгаре, когда к Дженни подошла Гретхен.

– Ну, миссис Суит, – сказала она с восторгом, – поздравляю. Такого я даже не ожидала. И как это ты додумалась устроить общий ланч для прихожан? Кстати, все женщины в округе буквально влюблены в твоего мужа. Он у тебя очень видный мужчина.

– Я знаю. – Дженни бросила быстрый взгляд в противоположный угол зала, где Билл, позабыв о зажатом в руке сэндвиче, что-то серьезно объяснял двум молодым мужчинам. – Но он – мой.

– Они и в тебя тоже влюбились, – подмигнула Гретхен. – Не понимаю, почему мы не делали ничего подобного раньше? Я имею в виду – не собирались все вместе, чтобы просто пообщаться?.. До тебя подобное отчего-то никому не приходило в голову.

– Иногда требуется свежий взгляд, чтобы различить очевидное, – пожала плечами Дженни. – Знаешь, мне кажется – нам следовало бы устраивать такие трапезы каждое первое воскресенье месяца. А ты как считаешь?

– Полностью с тобой согласна, – кивнула Гретхен, краешком глаза приглядывая за пятью своими детьми, которые вместе с толпой сверстников затеяли какую-то игру. – По-моему, это отличный способ сплотить прихожан, превратить их из толпы в самую настоящую крепкую и дружную общину единомышленников. Сегодня, например, на службу пришли даже те, кто обычно бывает в церкви не чаще раза в год. Им нравится Билл, а если их еще и накормить чем-нибудь вкусненьким… Послушай, а может, кроме общих обедов, нам устраивать и вечера игры в лото или еще во что-нибудь этакое? – предложила она.

– Честно говоря, я задумывалась о создании группы взаимной поддержки для женщин, подвергшихся домашнему насилию, – тихо сказала Дженни, и Гретхен тотчас кивнула. Они были очень разными, и в других обстоятельствах их дорожки, быть может, никогда бы не пересеклись, но случай свел двух женщин вместе, и Дженни казалось, что в лице Гретхен она обрела близкого друга и единомышленника. С самого начала они прекрасно ладили, к тому же Гретхен рассказывала Дженни много интересного и важного о ее новом доме, о местных жителях, их взглядах, привычках и обычаях и учила, как скорее стать среди них своей. Для Дженни это было тем более важно, что ей хотелось сделать для людей, среди которых она теперь жила, как можно больше хорошего, а Гретхен видела это и не могла не одобрить. С приездом Дженни жизнь в округе всколыхнулась и стала интереснее, и это было именно то, в чем так нуждались местные жители.

Ланч почти закончился, когда появилась Дебби. С ней были все четверо ее детей: один на руках, один в коляске, еще двое ковыляли следом, держась за полы материной длинной куртки. Дебби сказала, что ее муж уехал куда-то с приятелем, а она, сделав вид, будто идет на прогулку, поспешила в церковь. Для малышей это был нелегкий путь, и Дженни тут же положила им на тарелки самые вкусные кусочки, а сама присела поболтать с Дебби. В Мьюзе и окрестностях оказалось на удивление много хороших поваров; еда была вкусной и сытной, а некоторые торты и вовсе напоминали произведения искусства, достойные кулинарной выставки. Глядя на них, Дженни просто не могла удержаться и довольно скоро почувствовала, что больше не может проглотить ни кусочка. Это ее, разумеется, нисколько не огорчало. Напротив, она очень радовалась, что ее затея так блестяще удалась. Как справедливо заметила Гретхен, сегодня в церковь пришли даже те, кто не бывал здесь годами, и Билл, который с самого начала задался целью лично приветствовать каждого оставшегося на ланч и перекинуться с ним хотя бы несколькими словами, встретил немало людей, которых еще ни разу не видел. Было в зале и несколько человек из тех, кого Билл навещал по просьбе родных или по собственной инициативе – в том числе четырнадцатилетний Тимми, его тетка и проказница-сестра.

– Я чувствую себя почти как Джон Кеннеди после женитьбы на Джеки, – с улыбкой заметил Билл, когда Дженни, ненадолго оставив Дебби, подошла к нему. – Никаких иллюзий я не питаю, все эти люди пришли, чтобы познакомиться с тобой. Я для них – просто парень, который переехал в Мьюз, Вайоминг, вместе с блистательной Дженни Суит. Впрочем, для меня важно лишь то, что сегодня они собрались вместе, а по какой причине – дело десятое. Ну а что будет дальше, то в руках Божьих. Скажу тебе только одно: ты делаешь мне бешеную рекламу. С такой женой даже самый бездарный священник будет популярен, как пророк или святой.

– Если так, я рада, – смеясь ответила Дженни, заметив, что Дебби поела и теперь весело болтает с несколькими молодыми женщинами, очевидно – своими знакомыми. Выглядела она спокойной, расслабленной и ничем не отличалась от остальных гостей. Даже ее обычная скованность куда-то пропала, и Дженни впервые увидела перед собой ту озорную, смешливую девчонку, какой Дебби была, наверное, в старших классах.

Когда гости начали наконец расходиться по домам, Билл и Дженни встали у дверей, чтобы попрощаться с каждым и поблагодарить за участие в общей трапезе. Им было радостно видеть веселые, счастливые лица прихожан, которые шутили и смеялись и в свою очередь горячо благодарили священника и его жену за доставленное удовольствие. Дебби тоже казалась спокойной и довольной. На прощание она сказала Дженни, что прекрасно провела время, и по всему было видно, что она нисколько не преувеличивает.

Ланч закончился в начале четвертого. Еще час Дженни, Билл, Гретхен, двое ее старших детей и несколько добровольных уборщиков потратили на то, чтобы все убрать и привести церковный зал в порядок. Вечером Билл снова поблагодарил Дженни за все, что она сделала.

– Ты превращаешься в образцовую пасторскую жену, любимая, – сказал он, и Дженни улыбнулась. Она была очень довольна.

* * *

Создать АА-группы для алкоголиков и их родственников оказалось труднее, чем организовать совместный ланч. Никому не хотелось признаваться в том, что у него или у его близких имеются такого рода проблемы, так что подопечные появились у Дженни далеко не сразу. Во вторник на собрание не пришел вообще никто, и в следующее воскресенье Билл осторожно упомянул о создании АА-групп с церковной кафедры. Это возымело свое действие: уже на следующее собрание, которое Билл посоветовал перенести из полуподвального зала в приемную своего служебного кабинета, где стояло достаточно стульев и было по-домашнему уютно, пришли две женщины. К ним присоединилась и Гретхен, которая давно обещала Дженни рассказать подругам по несчастью о своем отце-алкоголике и поделиться с ними опытом занятий в такой группе.

Прошло целых две недели, прежде чем к Анонимным алкоголикам добавилась еще одна женщина. Мужчины по-прежнему не спешили появляться на собраниях, но начало все-таки было положено, и Дженни продолжала вести занятия для своих трех подопечных. Женщина, которая присоединилась к группе последней, рассказывала, что начала пить два года назад, когда умер ее муж, и что принять участие в занятиях ей посоветовали взрослые дети, которых она уже много раз ставила в неловкое положение, напиваясь до положения риз на различных семейных мероприятиях. В последний раз она отключилась на День труда прямо за праздничным столом, и ей хотелось что-то срочно предпринять, чтобы не опозориться на встрече семьи в День благодарения. Дженни заверила ее, что она поступила совершенно правильно, что здесь ей всеми силами постараются помочь, и женщина была очень довольна. В соответствии с методическими указаниями для АА-групп она назвалась просто Мэри – фамилиями участники не пользовались, поскольку анонимность была одним из основных правил программы «Двенадцать шагов». Благодаря возможности назвать только свое имя – подчас даже вымышленное, – члены группы чувствовали себя свободнее и раскованнее. Еще одним правилом, о котором Дженни напоминала всем в конце каждого занятия, был запрет на разглашение состава участников, особенно актуальный для Мьюза, поскольку в городке многие знали друг друга в лицо.

Прошло еще две недели. Наступил День благодарения, который Билл и Дженни решили отпраздновать дома. Они, разумеется, получили немало приглашений, но пойти на праздничный обед к кому-то одному означало обидеть остальных, и Билл сказал, что для них разумнее всего будет встретить День благодарения вдвоем. Так они и поступили и ничуть об этом не пожалели. К празднику Дженни приготовила небольшую индейку с традиционным гарниром и тыквенный пирог, однако этого хватило, чтобы оба как следует наелись и почувствовали себя спокойными и расслабленными. После обеда они позвонили матери Дженни в Филадельфию. Элен сказала, что вечером собирается пойти в гости, что она чувствует себя хорошо, хотя скучает по дочери, и в свою очередь поинтересовалась, как у них дела. Подробно рассказывая матери о том, что она делает и чем занимается, Дженни впервые осознала, как много она успела всего за месяц жизни в Вайоминге. Впрочем, они оба с мужем зря времени не теряли. Билл служил, писал проповеди, совершал требы, навещал больных, одиноких и пожилых членов общины, которые не могли прийти в церковь сами. Его Навахо (формально конь все еще оставался собственностью Клея, но Билл уже привык считать его своим) не стоял без дела, и Дженни поражалась тому, скольких прихожан приходится посещать на дому. Удивляться, однако, не стоило: многие из членов общины жили довольно далеко от Мьюза, на фермах и ранчо, куда в лучшем случае вела проселочная дорога, а в худшем – просто лесная или горная тропа. Зимой, когда выпадал глубокий снег, эти люди оказывались фактически отрезаны от цивилизации, и если продуктами они запасались заранее, то с духовным утешением и поддержкой дело обстояло сложнее, и Билл считал себя обязанным нести им Слово Божие вне зависимости от погоды и состояния дорог. В сарайчике за церковью он нашел небольшие конные сани и собственноручно отремонтировал, чтобы использовать, когда дороги станут совсем непроезжими – если, разумеется, Навахо не будет слишком возражать. Билл, впрочем, надеялся, что никаких проблем со старым конем не возникнет и что Навахо станет ходить в упряжке так же охотно, как и под седлом, ведь сани были красивыми и очень легкими.

Время от Дня благодарения до Рождества пролетело незаметно. В сочельник Дженни организовала для прихожан еще одну совместную трапезу, на которую собралось едва ли не вдвое больше народа, чем в первый раз. Кроме того, после Дня благодарения в обеих ее группах появились новые члены – те, кто позволил себе лишнего в праздник, пришли на занятия Анонимных алкоголиков, а те, кто пострадал в результате их невоздержанности, влились в Семейную группу. Прочие члены общины много говорили о работе обеих групп, считая, что потребность в них давно назрела, однако ни об их членах, ни о том, что обсуждалось на собраниях, никто ничего не знал, поскольку Дженни каждый раз напоминала своим подопечным о правилах конфиденциальности. И к ее большому удивлению (она уже знала, что в провинции сплетни о соседях – одно из главных развлечений), никто из них не проболтался. К Рождеству численность обеих групп выросла настолько, что Дженни перенесла собрания из приемной в гостиную, да и то пришлось покупать дополнительные стулья. Билл не верил своим глазам – настолько очевидными были успехи Дженни, а она, не желая останавливаться на достигнутом, планировала после Нового года организовать и группу для подвергшихся насилию женщин.

Но даже этим дело не ограничилось. Еще до Рождества несколько девочек-подростков из воскресной школы обратились к Дженни с просьбой научить их правильно одеваться и пользоваться косметикой. Они утверждали, что им очень нравится, как она красится и как одевается (хотя сама Дженни мало об этом думала и только старалась выглядеть опрятно, а макияжем почти не пользовалась), и что им очень хочется быть похожими на нее. Девочек было всего четыре, но они упомянули подруг, которые с удовольствием присоединятся к занятиям в таком кружке, если Дженни согласится его вести. Было совершенно ясно, что жена нового священника стала для них образцом, которому хочется подражать, и Дженни чувствовала себя и польщенной, и смущенной одновременно. Она, однако, сочла необходимым посоветоваться с Биллом. Церковь во все времена считала косметику и моду занятиями слишком мирскими, несерьезными, и она боялась скомпрометировать мужа, однако Биллу идея неожиданно понравилась.

– Но ведь Библия запрещает женщинам краситься! – напомнила ему Дженни.

Впрочем, Билла это не смутило, и он строго сказал:

– Священное Писание – не догма и не мертвый фарисейский закон, требующий соблюдения бесчисленных правил и отменяющий любовь к ближнему. Да, традиция, в соответствии с которой женщины не должны злоупотреблять сурьмой, румянами и «плетением волос», существует, и именно поэтому я, священник, не мог бы вести курсы современного макияжа. Но ты – другое дело… Во время занятий вы, несомненно, будете беседовать не только о помаде и туши, но и об общечеловеческих ценностях, о вреде наркотиков, об опасности раннего секса и о многом другом, а это принесет только пользу и ничего кроме пользы. По-моему, такой кружок – отличное средство привлечь молодые души к церкви. В общем, я обеими руками за.

Убедившись, что Билл полностью поддерживает ее новый проект, Дженни разыскала двух из четырех девочек и сказала, что после Нового года они могут приходить к ней домой каждую пятницу после школы. Так, считала она, кружок не помешает ни учебе, ни отдыху в выходные, ни приготовлению домашних заданий, что, в свою очередь, должно вызвать одобрение родителей.

Девочкам ее план тоже понравился. В основном это были четырнадцати– и пятнадцатилетние ученицы старшей школы. К ним, впрочем, хотели присоединиться еще две подруги одной из них, которые учились только в восьмом классе. Дженни не возражала. Билл сумел убедить ее в том, что все это очень нужно и важно.

Прежде чем начать занятия в кружке, Дженни позвонила Азайе и попросила достать несколько книг и учебных пособий по театральному гриму и профессиональному макияжу. Сама она почти не пользовалась косметикой и знала о ней только то, что успела подметить у визажистов и стилистов, работавших с манекенщицами и фотомоделями «Вог». Азайя обещала, что все сделает, и даже предложила поговорить с Нельсоном, который получал большое количество бесплатных пробников и образцов косметики от фирм, с которыми работал. Если он сможет прислать пробники в Вайоминг, сказала она, для Дженни это станет хорошим практическим подспорьем. Новая затея нанимательницы Азайю не удивила – она давно привыкла, что Дженни постоянно выдвигает самые неожиданные идеи. Поражало ее другое – количество этих идей, а также решимость и трудолюбие, с которыми Дженни бралась за их осуществление.

Спросила Дженни и о том, как идут дела в Нью-Йорке, но помощница ее успокоила, сказав, что никто из клиентов не жалуется, даже несмотря на то, что в последнее время Дженни звонила им не чаще одного раза в неделю – только для того, чтобы, так сказать, не прерывать контакт. При таком расписании ни о каких полноценных консультациях не могло быть и речи, однако ничего большего от Дженни пока не требовалось, разве что у кого-то из модельеров возникли бы какие-то трудности. Пока же Азайя и Нельсон справлялись со всеми вопросами сами, полностью удовлетворяя требования и запросы клиентов. Ничто не указывало на то, что положение может измениться, и Дженни это вполне устраивало. Нью-Йорк уже казался ей чем-то далеким, хотя она пока не решалась себе в этом признаться. Отныне ее дом был в Вайоминге, и нигде больше.

* * *

Накануне Рождества Билл провел в церкви особую праздничную службу с пением псалмов и рождественских гимнов. В Святую ночь состоялось еще одно торжественное богослужение, на которое собралось столько народа, что в церкви яблоку было негде упасть. Когда же наступил праздник, Билл и Дженни лично посетили и поздравили немало членов общины, в первую очередь – стариков и больных, а вечером пожелали счастливого Рождества друг другу и обменялись подарками. Они заранее договорились, что купят подарки в местном торговом центре, но не будут говорить – что это, чтобы получился сюрприз. И Дженни действительно сильно обрадовалась, когда получила новую теплую куртку, ковбойскую шляпу, очень красивые ковбойские сапоги из кожи ящерицы и такой же ремень. Кроме того, Билл подарил ей сувенирные игральные кости из игрушечного меха, чтобы она повесила их на зеркальце заднего вида в своем желтом «Шевроле». Дженни тоже купила ему ковбойские сапоги, очень похожие на те, что он преподнес ей, два теплых свитера, чтобы он не мерз, когда будет навещать прихожан зимой, фотоаппарат, о котором он давно мечтал, краги для верховой езды и такой же, как у Клея Робертса, черный стетсон, который ему всегда нравился и который Биллу очень шел. Гасу они купили новый ошейник. За последние два месяца щенок сильно вырос, и Билл даже начал брать его с собой в поездки, если отправлялся не слишком далеко. Тимми несколько раз заходил к ним навестить своего бывшего питомца и говорил, что Гас стал настоящей большой собакой. Мальчик был очень рад, что щенок так привязался к Биллу. Сам он по-прежнему очень скучал по отцу; ему остро не хватало мужского общения, поэтому, бывая у них в гостях, он ни на шаг не отходил от Билла.

В целом Билл и Дженни чувствовали себя на новом месте совершенно счастливыми. Так они и сказали Тому и Элен, когда поздравляли их по телефону с праздником. Прежняя, нью-йоркская жизнь уже казалась обоим очень далекой, и они с трудом верили, что еще совсем недавно Дженни ужасно нервничала перед каждым показом и что родные Билла демонстративно не одобряли и их брак, и его решение сделаться священником. Прежние волнения ушли в тень, их волновало теперь лишь то, что происходило с ними здесь и сейчас, в данную минуту. Вот почему, когда в конце января Дженни все же поехала в Нью-Йорк, чтобы консультировать клиентов перед началом сезонных показов, ее не покидало ощущение того, что она очутилась на чужой планете. Едва ли не единственным, что обрадовало Дженни, был прогресс, которого сумели достичь ее клиенты, даже несмотря на то, что в последние два месяца она разговаривала с ними только по телефону. Никто из них не испытывал никаких серьезных затруднений с коллекциями, и все же они были очень довольны, что Дженни приехала помочь им с организацией шоу. Впрочем, и с этим особых сложностей не предвиделось, поскольку за последние два месяца она надавала клиентам немало советов и рекомендаций, а в некоторых случаях даже сама подбирала манекенщиц для дефиле, воспользовавшись присланными Азайей профессиональными каталогами и портфолио модельных агентств. К ее помощнице, кстати, у клиентов никаких претензий тоже не было. За последнее время Азайя стала настоящей профессионалкой, к тому же перед отъездом в Вайоминг Дженни ее неплохо натаскала.

Как бы там ни было, из Нью-Йорка она уезжала с легким сердцем. А в Мьюзе по ней уже соскучились. Особенно радовалась Гретхен, которая успела стосковаться по Дженни, да и участники АА-групп с нетерпением ожидали ее возвращения. Для Гретхен она привезла из Нью-Йорка кое-какую модную одежду и золотой браслет – почти такой же, как был у нее. Одежда пришлась Гретхен точь-в-точь по фигуре, и она радовалась обновкам, как ребенок, когда же Дженни вручила ей браслет – подруга едва не прослезилась.

Сразу после своего возвращения домой Дженни начала заниматься с девочками-подростками в «модном кружке», как она его называла. Это оказалось даже интереснее, чем она ожидала. Девочки ее почти не стеснялись и довольно откровенно рассказывали обо всем, что их волновало, – в том числе и о своих проблемах. Разумеется, их интересовало, как правильно накладывать тушь, тональный крем и тени для век; хотели они знать и последние новости моды, однако в конце концов разговор неизменно сворачивал на мальчиков, на секс, наркотики, противозачаточные средства и на отношения с родителями. Кое-кто из девочек стремился покинуть Вайоминг, чтобы учиться в колледже или даже в университете, другие робели, боясь оставить родные края, и все спрашивали у Дженни совета, как лучше поступить, как добиться своего.

Каждую неделю на занятиях кружка появлялись новые и новые девочки. Всего через месяц их стало пятнадцать, а спустя какое-то время это число выросло еще больше, так что Дженни пришлось разделить участниц на две группы. Особенно впечатляло ее то, как быстро девочки учились, как быстро усваивали все, что она стремилась им дать. С каждым разом они выглядели все более ухоженными, аккуратными, элегантными и стильными. Лучше причесывались, следили за ногтями, перестали злоупотреблять парфюмом и оценили преимущества простого силуэта. Дженни сама покупала им косметику (а вскоре и Нельсон прислал ей две огромные коробки с пробниками) и ездила с ними в торговый центр выбирать одежду. Благодаря ее усилиям все девочки очень скоро стали настоящими красавицами, чему не переставали поражаться их родители. Удивлялся и Билл. Он даже представить не мог, что в его жене скрываются такие педагогические таланты. Дженни действительно сумела подобрать ключик к каждой из девочек, и все они ее просто обожали. В День святого Валентина участницы кружка устроили для Дженни сюрприз-вечеринку, чтобы еще раз показать, как ее любят и ценят. Они испекли маленькие кексы с выведенными глазурью инициалами наставницы, а сами надели изготовленные на заказ футболки, на которых внутри большого красного сердца разместились их маленькие фотографии. Под сердцем притягивала взгляд надпись: «Девочки Дженни». Быть одной из «девочек» в Мьюзе отныне было престижно, и в кружок стремились попасть не только старшеклассницы, но и ученицы восьмых и даже седьмых классов.

В том же феврале, вскоре после Валентинова дня, начала работу группа взаимопомощи для женщин, пострадавших от рукоприкладства мужей. Она называлась «Анонимные жертвы домашнего насилия» и, как и обе АА-группы, собиралась у Дженни в гостиной. Как и в случае с «Алкоголиками», потребовалось некоторое время, чтобы в группе появились первые участницы, однако к концу февраля их было уже шесть. Они приходили к Дженни по понедельникам, а дома говорили, что пошли в церковь, на курсы вышивания. Эти женщины так и называли себя – «кружок вышивания» (как не раз казалось Дженни, группу следовало бы назвать «кружок выживания», уж больно тяжело приходилось этим несчастным в повседневной жизни), однако в городе многие знали, зачем они ходят в дом священника. Очень скоро название «кружок вышивания» стало своеобразным паролем, эвфемизмом, используя который женщины могли без помех обсуждать между собой затронутые на собраниях проблемы. К сожалению, среди участниц кружка не было Дебби, и Дженни это очень огорчало. Она пыталась поговорить с миссис Блекмен, пригласить ее на одно из собраний, но та ответила – мол, если муж что-то пронюхает, он ее просто убьет. Именно поэтому Дженни не решилась настаивать, хотя не проходило и недели, чтобы у Дебби не появились новые синяки на лице или на руках. Она, впрочем, уже не притворялась, будто налетела на дверь или упала с лошади. О том, что случилось с ней на самом деле, Дебби, правда, тоже не рассказывала, но Дженни и так догадалась, что Тони избивает ее каждый раз, когда напьется, или когда дети разбудят его после смены, или… Словом, всегда, когда ему хотелось сорвать на ком-то свое раздражение. Уйти от него Дебби явно боялась – страшилась того, что может последовать, если она совершит что-то подобное. Да и куда ей было идти? В Мьюзе и в Шайенне жили ее сестры, но они вряд ли могли приютить у себя Дебби вместе с ее четырьмя детьми, поэтому никакого выхода из создавшейся ситуации она не видела. Дженни, однако, опасалась, что дело может закончиться очень плохо: судя по всему, Дебби повторяла судьбу своей матери. Окольными путями Дженни выяснила, что отец девушки был запойным пьяницей и злобным домашним тираном, который избивал ее мать по любому поводу, а чаще – вовсе без повода, пока та не умерла. Все это происходило на глазах у маленькой Дебби, которая, по-видимому, с раннего детства научилась воспринимать подобную модель поведения как норму. Именно поэтому она готова была бесконечно терпеть издевательства мужа, полагая, что иначе просто не может быть. Но даже если бы она захотела освободиться от него, из этого вряд ли получилось бы что-нибудь путное, поскольку у Дебби не было ни денег, ни собственного дома, ни специальности, а официанткой много не заработаешь. Четверо детей, которых нужно кормить, цепью приковывали ее к мужу, и в двадцать четыре года жизнь Дебби фактически закончилась. Понимая это, Дженни очень жалела молодую женщину, которая оказалась в безвыходной ситуации. Она часто разговаривала об этом с Биллом, но сделать они ничего не могли, так как любое вмешательство могло только ухудшить положение Дебби.

Февраль уже заканчивался, когда Дженни поняла, что беременна. Это была поистине счастливая новость, однако ни она, ни Билл не спешили радоваться. Оба опасались, что беременность может осложниться, поэтому о том, что Дженни ждет ребенка, они сообщили только ее матери и Гретхен.

Впрочем, чувствовала себя Дженни отлично. Она продолжала вести собрания в группах и кружок для девочек, а в свободное время старалась больше гулять. Несколько раз Билл свозил ее к врачу в Джексон-хоул, и тот нашел ее состояние удовлетворительным. Ни о какой внематочной беременности на этот раз речи не шло, и Дженни вздохнула с облегчением.

Заканчивался март, когда одним воскресным вечером она вдруг почувствовала острую боль. Поспешив в ванную, Дженни обнаружила, что у нее началось кровотечение. Ее срок только-только перевалил за восемь недель, и из ванной она вернулась в слезах.

Едва увидев ее, Билл вскочил с дивана.

– Что случилось?! – воскликнул он в панике. Билл слишком хорошо помнил, что произошло в прошлый раз и как он едва не потерял Дженни. Теперь, однако, все было по-другому. Врач, которому они позвонили, велел им срочно приехать. Осмотрев Дженни, он предложил положить ее в больницу – «для страховки», как он выразился, – и Билл решил остаться с женой до утра. Всю ночь он сидел рядом с Дженни, держал ее за руку и пытался отвлечь разговором. Тем временем боли усилились и переросли в схватки. К утру Дженни потеряла ребенка, и Билл, которому на этот раз разрешили остаться в палате, сделал все, чтобы хоть как-то утешить рыдающую жену. К счастью, ее жизни ничто не угрожало, и после необходимых медицинских процедур их обоих отпустили домой.

В Мьюз Дженни вернулась в крайне подавленном настроении. Один из врачей сказал, что некоторые женщины способны зачать ребенка, но не могут благополучно его выносить и что она, возможно, одна из таких. И хотя предсказать, как все сложится дальше, было нельзя, врач все же советовал им подумать о приемных детях. Ни Билл, ни Дженни, однако, и слышать не хотели ни о чем подобном. Они все еще надеялись завести собственного ребенка и считали усыновление крайней мерой.

– Это не конец света, Дженни, – мягко сказал Билл, когда они оказались наконец дома. – Ты очень молода. Вот увидишь, все будет в порядке.

Он и сам глубоко переживал потерю еще одного ребенка и в то же время радовался, что на этот раз жизни Дженни ничто не угрожало. Сама она, однако, была близка к отчаянию. Два выкидыша за полгода – ей казалось, что это приговор и она никогда не сможет иметь собственных детей.

На собрание группы для женщин – жертв домашнего насилия, которое должно было состояться этим вечером, Дженни пойти не смогла – после перенесенного она чувствовала себя слишком слабой и разбитой. Пришлось позвонить Гретхен, которая с готовностью согласилась ее заменить. Когда занятия «кружка вышивания» закончились и женщины разошлись (они очень сожалели, что Дженни приболела, хотя и не знали, что с ней), Гретхен поднялась из гостиной в спальню, чтобы проведать подругу. Дженни лежала в постели, и Гретхен села рядом с ней на стул.

– Мне очень жаль, – проговорила она негромко, глядя на бледное лицо Дженни. – К сожалению, жизнь – очень несправедливая штука. Половина женщин в Мьюзе и окрестностях вышли замуж только потому, что пришлось, и дети, которых они в конце концов родили, им тоже не в радость, а ты… Ты очень хочешь ребенка, но у тебя не получается.

Дженни горестно кивнула. Потом она заметила, что Гретхен одета в лиловый брючный костюм, который она привезла ей из Нью-Йорка. Костюм ей очень шел, и Дженни поспешила сказать об этом подруге. Похоже, она сумела в одиночку изменить многих женщин в Мьюзе, не прилагая к этому никаких особенных усилий. Одного ее присутствия было достаточно, чтобы окружающие вольно или невольно начинали брать с нее пример.

– Вы все-таки подумайте насчет усыновления, – продолжала Гретхен. – Если у вас будет приемный малыш, ты перестанешь волноваться и нервничать и в конце концов родишь своего ребенка. Я слышала, многие женщины, которые считали себя бесплодными, успешно беременеют после того, как усыновят какого-нибудь сироту или малыша, от которого отказались родители. Вы же с Биллом хотели бы иметь много детей, правда?

– Нам хотя бы одного завести!.. – тяжело вздохнула Дженни. – Забеременеть для меня не так сложно, а вот выносить…

– Многие местные девушки, – продолжала гнуть свое Гретхен, – беременеют вне брака и отправляются рожать в монастырь Святой Девы Марии в Элпайне. Некоторые отказываются от младенцев и оставляют их в монастырском приюте. Можно обратиться туда, а можно найти такую девушку и заранее договориться о том, что вы заберете ребенка. Подумай об этом, Дженни. Вреда от этого, похоже, не будет.

Но Дженни решила сначала посоветоваться с Биллом. Об усыновлении она никогда не думала и не знала, как к нему относиться. С другой стороны, Дженни боялась остаться вовсе без детей. Если врач прав и она не способна к нормальному деторождению, тогда усыновление – единственный вариант.

Когда Гретхен ушла, Дженни рассказала Биллу о монастыре Святой Девы Марии, где есть родильный дом для незамужних девушек. Гретхен утверждала, что туда часто попадают девочки в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. Дженни считала, что это настоящая трагедия, и даже решила еще раз побеседовать с участницами «модного кружка» о том, как избежать нежелательной беременности. Некоторые девочки признавались ей, что сидят на таблетках, но даже это не давало стопроцентной гарантии, а Дженни ни в коем случае не хотелось, чтобы кто-то из ее подопечных оказался в монастыре Святой Девы Марии.

Дженни и Билл долго говорили о том, стоит ли им усыновлять ребенка, но так ничего и не решили. Оба склонялись к мысли, что думать об этом им еще рано, что время у них еще есть и, если будет на то воля Провидения, они сумеют обзавестись собственным малышом. Дженни, во всяком случае, очень хотелось попробовать еще раз. Несколько тревожило ее то обстоятельство, что она снова выкинула, хотя на этот раз ни о каком переутомлении, стрессах, тяжелой работе не было и речи. Все случилось само, без всякой видимой причины, и Дженни от души благодарила Бога за то, что закончилось это более или менее благополучно и ей не удалили оставшийся яичник. Значит, думала она, забеременеть снова ей почти наверняка удастся, но вот сможет ли она выносить? Пока у нее это не получилось, но кто знает, что будет дальше?

До конца недели занятия со всеми группами взяла на себя Гретхен, и Дженни много времени проводила в постели – не по медицинским показаниям, а потому, что чувствовала себя слишком слабой и подавленной, чтобы вставать и заниматься делами. Это была самая настоящая депрессия, которая могла надолго вывести из строя любого человека, но только не Дженни. Ее сильный характер в конце концов взял свое, и в пятницу Дженни встала с постели, чтобы провести занятия с девочками-подростками. Ей не хотелось их разочаровывать, к тому же Азайя прислала ей из Нью-Йорка новые образцы косметики и несколько модных журналов, и Дженни решила посмотреть их со своими питомицами. Разговор получился очень живой и откровенный, они обсуждали не только новую моду, но и много-много других проблем – в том числе и вопрос о противозачаточных средствах, который Дженни поднимала уже не раз. И, как и прежде, она напомнила девочкам о необходимости смотреть на вещи трезво, не обманывать себя и предохраняться, не надеясь на случай или на фазы луны. Конечно, сказала Дженни, лучший способ не залететь – это не заниматься сексом вовсе, но если уж ты им занимаешься, следует серьезно подумать о надежном способе предупреждения беременности.

Никто не возражал, и Дженни позволила себе надеяться, что до следующей пятницы никто из них не залетит. Но когда участницы «модного кружка» начали расходиться, одна из девочек, которую Дженни знала не очень хорошо, попросила дозволения немного задержаться, чтобы «поговорить». Звали ее Люси Фергюссон, ей было четырнадцать лет, и она только этой осенью перешла в старшую школу. На прошлых занятиях она упомянула, что не ладит с матерью, что ее отец пьет, а наклюкавшись, избивает их обеих, и Дженни мысленно завязала узелок на память – подумать, как привлечь эту женщину к занятиям в группе для родственников алкоголиков или в группе для жертв домашнего насилия. Она, однако, не была знакома с матерью Люси и даже ни разу с ней не встречалась, поэтому просто предложить ей прийти на одно из собраний Дженни не могла. Значит, решила она, нужно найти какой-нибудь другой способ.

Про себя Дженни подумала, что Люси хочет поговорить об обстановке в семье или об отцовском пьянстве, поэтому, когда остальные разошлись, она отвела девочку на кухню и налила ей стакан колы.

– Ну, как твои дела? – спросила Дженни с доброй и немного усталой улыбкой. Хотя их пятничные собирушки по-прежнему назывались «модным кружком», в своих разговорах они довольно далеко ушли от макияжа и причесок. Сегодня, например, девочки очень много и горячо обсуждали, почему наркотики лучше вообще не пробовать и стоит ли садиться с парнем в машину, если он выпил, и Дженни, которая еще не пришла в себя после своей болезни, вымоталась так, словно таскала мешки с хлопком. С другой стороны, живое общение с юными, еще очень наивными, но в большинстве своем – свежими и чистыми душами немного подняло ей настроение. От депрессии не осталось и следа, и Дженни, почти позабыв о собственных неприятностях и тревогах, готова была вернуться в мир, который в ней так нуждался.

– Как дела дома? – добавила она, и Люси неопределенно пожала плечами. Она была очень красивой девочкой, с темными, как у Дженни, волосами, темно-карими глазами и лицом восточного или, скорее, индейского типа. Кроме того, у Люси было уже вполне сформировавшееся тело, благодаря чему она выглядела старше своих лет, но взгляд выдавал ее неискушенность и наивность. Дженни знала, насколько это опасное сочетание. Именно таких девочек легче всего обмануть, заставить сделать что-то такое, о чем они впоследствии будут жалеть. Она старалась научить своих подопечных избегать ситуаций, в которых они могут потерять контроль над собой и событиями, но сама не была уверена в том, что в критических обстоятельствах девочки смогут устоять. Порой даже взрослые женщины теряют голову, что уж говорить о подростках.

– Нормально. – Люси снова пожала плечами. – Отец в последнее время… более или менее… Терпеть можно. Ма говорит, это потому, что мы его не сердим, а как рассердим…

Дженни знала, что у Люси есть брат, на четыре года старше ее. Пару лет назад он убежал из дома и теперь жил в Лэреми и работал на родео. Этот поступок сильно разозлил отца, и он вымещал свой гнев на тех, кто оказывался под рукой. Больше всего доставалось жене, которую он обвинял в бегстве сына. На самом деле парень спасался от его грубости, жестокости и беспробудного пьянства, но признать это отец, разумеется, не мог и не хотел.

– Послушайте, Дженни, – нерешительно начала Люси, – у меня, кажется, возникла одна проблема… Вроде тех, о которых мы сегодня говорили.

Дженни поощрительно кивнула, мысленно припоминая, о чем шла речь на занятиях. Вероятно, подумала она, речь пойдет о способах предохранения или о молодом человеке, который пытается уговорить Люси сделать что-то, чего она делать не хочет, но отказать не может, так как боится его рассердить. Ведь так трудно сказать «нет» парню, который очень хорош собой – или кажется таковым. Ничего нового в этом, однако, не было: во все времена юным девушкам приходилось сталкиваться с подобной проблемой, и сама Дженни тоже не составляла исключения.

– Проблема, наверное, с молодым человеком? – сочувственно осведомилась она.

Люси кивнула:

– Вроде того. У меня был парень, который мне действительно нравился. Я познакомилась с ним на Хэллоуин на школьной дискотеке. Он учится в выпускном классе и… В общем, он не знал, что я только что перешла в старшую школу, к тому же я сказала, что мне уже шестнадцать, понимаете?..

– Понимаю. – Дженни кивнула. Люси, с ее фигурой, могла говорить, что ей восемнадцать, и никто бы в этом не усомнился. Многие девочки прибавляли себе год-два, чтобы привлечь внимание старших мальчиков.

– Папа не пустил бы меня на дискотеку, так что я наврала и ему тоже, – продолжала Люси. – Сказала, что пойду к подруге. Но мама знала… маме я никогда не вру.

– Правильно, – одобрила Дженни. – Кто-то из взрослых обязательно должен знать, где ты находишься. Вдруг с тобой что-нибудь случится?

– И кое-что случилось, – жалобно пролепетала Люси, и ее глаза наполнились слезами. – У него с собой была бутылка виски. Он выпил и дал мне немного, но меня стало тошнить. А он говорит – выпей еще, и все пройдет. Я выпила… и дальше я ничего не помню. Не помню, что произошло, понимаете? Кажется, я все-таки сделала с ним это, но я не помню! Потом он проводил меня домой, и я сразу легла в постель. На следующий день, когда я проснулась, то даже не знала, было ли все это на самом деле, или мне просто приснилось… а спрашивать у него я не хотела. Он больше никуда меня не приглашал и даже ни разу не позвонил, и я решила, что, наверное, я ему отказала, вот он на меня и рассердился… Но мне-то самой казалось, что я… Я не знаю, ничего не знаю! – почти выкрикнула Люси и заплакала. – Я думала, что ничего не было. Я бы никогда не сделала ничего такого!..

– Ну, выяснить, было что-то или нет, не так уж трудно, – сказала Дженни, пытаясь утешить девочку. – Я могла бы отвезти тебя к врачу, который скажет точно.

Тут Люси рывком задрала свитер и рубашку, открыв округлившийся животик. Ответ был очевиден, и Дженни понадобились немалые усилия, чтобы скрыть свое потрясение. Меньше всего ей хотелось, чтобы Люси подумала, будто она ее осуждает.

– С тех пор как… В общем, после Хэллоуина у меня не было месячных, – всхлипнула Люси. – Я думала, может, они прекратились по какой-нибудь другой причине… скажем, из-за каких-то нарушений. Такое ведь бывает, особенно когда цикл еще не установился, правда? Но потом оно… потом у меня начал расти живот, и я поняла, что тогда я все-таки сделала это. Как мне теперь быть, миссис Суит?! Я ничего не могу сказать этому парню, потому что он перевелся в другую школу, да он, наверное, и не станет меня слушать. Я же говорила вам, что после того раза он даже не посмотрел в мою сторону, ни слова мне не сказал! А теперь… Господи, папа меня просто убьет, если узнает! И маму тоже!..

Люси зарыдала громче, прижавшись к Дженни, которая машинально обняла ее за плечи, мысленно производя нехитрый подсчет. Март подходил к концу, а значит, Люси сейчас на пятом месяце, подумала Дженни и невольно вздохнула. Всего несколько дней назад она потеряла ребенка, которого отчаянно желала, а эта глупая девчонка, которая даже не помнит, как занималась сексом, зачала младенца, который ей совершенно не нужен и который почти наверняка исковеркает всю ее жизнь. Да, Гретхен была права – жизнь жестока и несправедлива.

Тем не менее Дженни постаралась сделать все, чтобы успокоить Люси. Одновременно она размышляла, как помочь девочке.

– Хочешь, я пойду с тобой, чтобы поговорить с твоими родителями? – предложила Дженни, и Люси после непродолжительного раздумья кивнула.

– Не позволяйте папе бить маму, – попросила она. – Ведь если он узнает о… о том, что со мной случилось, ей достанется больше моего. Папа всегда вымещает на ней все свои неприятности и плохое настроение. Даже если он сердится на меня, попадает все равно маме.

– Он ее и пальцем не тронет, – решительно пообещала Дженни, хотя и не представляла себе, как этого добиться. – Когда бы ты хотела рассказать обо всем маме?

– Приходите к нам завтра… если можете, конечно. По субботам папа обычно ездит в бар в Мьюзе и возвращается поздно. Мы с мамой будем одни.

– Во сколько?

– Ну, около двенадцати, я думаю, будет нормально… К этому времени папа наверняка уже уйдет. А мама будет дома… По субботам она весь день стирает.

– Договорились. Я приду, – сказала Дженни и еще раз крепко обняла Люси. – Не бойся, все будет хорошо.

Через несколько минут Люси ушла, а Дженни поднялась наверх, чтобы рассказать обо всем Биллу, который терпеливо сидел в спальне, чтобы не мешать ее занятиям с девочками.

– Вот бедняжка! – вздохнул он, качая головой, когда Дженни пересказала ему все, что услышала от девочки. Билл несколько раз видел Люси на занятиях кружка, но ее родителей не знал, поскольку в церковь они не ходили (в этом, кстати, состояло основное различие между ним и Дженни: Билл поневоле имел дело только со своими прихожанами, тогда как ее кружки и группы были открыты для всех).

– Как ты думаешь, что теперь с ней будет? Что сделают ее родители? – спросил он после небольшой паузы.

– Понятия не имею. Я знаю только, что глава семьи пьет, а напившись, бьет мать, да и дочери наверняка попадает, так что предсказать отцовскую реакцию довольно легко. Что касается матери… вряд ли она обрадуется, все-таки Люси только четырнадцать. Завтра я поговорю с ней, пока отца не будет. Ребенка, скорее всего, придется оставить: Люси на пятом месяце, и предпринимать что-либо уже поздно. С другой стороны, рожать в этом возрасте – такое же преступление, как и аборт. Люси придется многое вынести – и не только роды, а ведь она сама еще ребенок!

На этом разговор закончился. На следующий день Дженни встала пораньше и без четверти двенадцать сидела в своем ярко-желтом «Шевроле», чтобы ехать к матери Люси. Когда она отыскала наконец нужный дом, девочка уже ждала ее на крыльце.

Когда Дженни вошла, мать Люси складывала на кухне предназначенное для стирки белье и что-то негромко напевала себе под нос. При виде Дженни на ее лице отразились испуг и растерянность. Мать Люси знала, кто такая Дженни Суит, знала, что ее дочь ходит к ней в кружок.

– Что-нибудь случилось? – спросила она, бросив на дочь подозрительный взгляд. – Ты что-нибудь натворила?

Люси отрицательно покачала головой, но отвела глаза.

– Все в порядке, миссис Фергюссон, – ответила за нее Дженни, и мать Люси растерялась еще больше. Она производила впечатление нервной, немного истеричной, неуверенной в себе женщины, о чем свидетельствовала и ее первая реакция – попытка обвинить дочь в каких-то проступках (на занятиях Люси несколько раз жаловалась на эту «привычку» матери, так что Дженни не удивилась).

– Я беременна! – неожиданно выпалила Люси и, бросившись матери на шею, зарыдала. Миссис Фергюссон тоже заплакала, крепко обнимая дочь. Дженни усадила обеих за кухонный стол, налила матери стакан воды, после чего Люси, запинаясь и всхлипывая, пересказала свою простую и печальную историю.

Признание дочери повергло миссис Фергюссон в самое настоящее смятение. «Как ты могла?! – то и дело повторяла она. – Как ты могла?!!» Но дело было сделано (зов природы, виски и настойчивость молодого человека этому способствовали), и теперь нужно было искать выход из создавшегося положения. Мать Люси, однако, все еще пребывала в растерянности. Первым делом она сообщила дочери, что теперь «отец убьет нас обеих». Дженни вызвалась было сама довести все до сведения мистера Фергюссона, но мать Люси, поблагодарив за предложение, отрицательно покачала головой. Она была уверена, что это не улучшит, а только ухудшит ситуацию. Нет, сказала она, придется им как-нибудь самим выпутываться. Люси, сказала она, поедет в монастырь Святой Девы Марии – как можно скорее, пока никто не заметил ее состояния, – и останется там до родов. Когда ребенок появится на свет, она оставит его в приюте на попечение монахинь, а сама вернется домой. «Хоть бы он родился мертвым!» – добавила миссис Фергюссон, и Дженни вздрогнула. Ей было очень тяжело слышать подобное, но она постаралась справиться с собой. Впрочем, разговор и без того получился очень тяжелым. Люси все время плакала, ее мать – тоже, и Дженни снова вернулась домой в подавленном настроении. Она, конечно, рассказала обо всем Биллу, но только для того, чтобы выговориться. Так или иначе сделать они ничего не могли.

Вечером Дженни все же позвонила Люси домой, но ей никто не ответил. Зато рано утром, еще до начала церковной службы, Люси появилась на пороге ее дома. Ее лицо раскраснелось и блестело от пота – всю дорогу она бежала, чтобы еще раз повидать Дженни и попрощаться с ней. Мать, как и собиралась, отправляла ее в монастырь. Отец, когда обо всем узнал, пришел в ярость и заявил, что не желает видеть свою дочь-шлюху до тех пор, пока она не избавится от своего ублюдка. Он даже хотел ударить Люси, но мать заслонила дочь собой, и в результате отец избил ее.

На прощание Люси крепко обняла Дженни и, поблагодарив за все, что та для нее сделала, поспешила домой, сказав, что мама уже ждет ее, чтобы отвезти в монастырь. Дженни в свою очередь сказала, что обязательно навестит ее там, и пообещала ничего не говорить другим девочкам, хотя обе понимали: те обязательно догадаются, в чем дело, если Люси вдруг исчезнет на несколько месяцев. Ребенок должен был появиться на свет в июле; вскоре после этого Люси предстояло вернуться домой, но Дженни невольно подумала, что после родов и расставания с младенцем девочка уже никогда не будет прежней. Всю свою оставшуюся жизнь она будет мучиться и гадать, где сейчас ее дитя, с кем, хорошо ли ему…

Эти мысли одолевали Дженни весь оставшийся день. Когда наступил понедельник, она не выдержала и отправилась навестить миссис Фергюссон. Та плакала на кухне, под глазом у нее чернел огромный синяк. Увидев Дженни, она подняла голову, и в ее глазах отразилось отчаяние. Она походила на человека, у которого нет выхода и нет надежды. Так выглядели многие женщины, которые приходили по понедельникам в группу жертв домашнего насилия, и Дженни почувствовала, как ее сердце сжимается от жалости. Увы, единственное, что она могла сделать для миссис Фергюссон, это пригласить ее в группу для родственников алкоголиков или для тех, кто пострадал от рукоприкладства мужа, и мать Люси пообещала прийти, однако оставалась очень испуганной. Дженни была совершенно уверена, что она не придет, однако, как ни удивительно, вечером миссис Фергюссон, которую звали Мэгги, появилась у нее в гостиной. Поначалу она явно чувствовала себя не слишком уверенно, но, послушав рассказы других женщин, несколько приободрилась. Таков, насколько успела заметить Дженни, был самый первый результат занятий в группах жертв домашнего насилия: женщина, которой до этого приходилось в одиночку терпеть издевательства и грубое обращение, начинала сознавать, что она не одна и что выход есть.

Во вторник Дженни поехала в монастырь Святой Девы Марии, чтобы проведать Люси. С первого же взгляда ей стало ясно, что девочка чувствует себя очень несчастной и одинокой, хотя условия здесь казались неплохими, да и монахини были к ней очень добры и внимательны. Одна из них рассказала Дженни, что врач уже осмотрел Люси и подтвердил, что ребенок должен родиться в июле. Монахиня обещала, что после того, как малыша поместят в приют, они постараются подобрать для него хороших приемных родителей. Что касается Люси, то ее должны были отправить домой сразу после родов.

Когда после разговора с монахиней Дженни вернулась к Люси, та крепко к ней прижалась и, плача, умоляла не оставлять ее в монастыре, но это было невозможно – забрать девочку могли только родители. Стараясь хоть немного поддержать Люси, Дженни сидела с ней, пока та не начала успокаиваться. Внезапно девочка подняла на нее глаза, в которых была отчетливо видна уже совсем не детская тоска.

– Возьмите моего ребенка себе, миссис Суит! – прошептала она. – Я знаю, вы давно хотите собственных детей, и… У вас ему будет хорошо. Я не хочу никому его отдавать – только вам. По правилам он не должен знать, кто его настоящая мать, – вы и не говорите, но я, по крайней мере, буду знать, что моему ребенку ничто не угрожает, что его любят, о нем заботятся… Я знаю, вы с преподобным Биллом будете ему хорошими родителями. Возьмите его, ладно?.. Возьмете?

Она снова начала плакать, а Дженни, потрясенная услышанным, не сразу нашлась что сказать. Первой ее реакцией был шок, но потом она подумала, что тут не обошлось без вмешательства Провидения – уж больно хорошо все совпало. Только неделю назад она потеряла ребенка, потом Гретхен заговорила с ней об усыновлении, описав точь-в-точь такую ситуацию, какая сложилась сейчас: несовершеннолетняя девочка забеременела и собирается оставить ребенка для усыновления в приюте Святой Девы Марии. Правда, они с Биллом не отказывались от мысли завести собственных детей, но… Неожиданное предложение Люси могло обернуться благом для всех.

– Я… я поговорю с Биллом, – пробормотала она наконец, и Люси сразу успокоилась, но Дженни уезжала в полном смятении. В монастыре Святой Девы Марии ожидали родов не меньше дюжины совсем юных девушек, некоторые – еще моложе Люси, и это очень сильно на нее подействовало. Весь обратный путь Дженни размышляла об их незавидной участи, о Люси, о ее словах и чувствовала, как ее сердце буквально обливается кровью.

Вернувшись домой, Дженни первым делом бросилась искать Билла. Она нашла его в кабинете, где он работал над текстом очередной проповеди. Теперь Билл больше полагался на импровизацию – «на то, что подскажет сердце», но все равно считал необходимым подготовить тезисы и выверить цитаты. Он с головой ушел в работу, но, увидев в дверях Дженни, сразу отложил бумаги и поднял на нее глаза. Он знал, что она ездила в Элпайн навестить Люси, но не понимал, чем вызваны смятение и глубокая озабоченность, которые проступили на ее бледном лице.

– Все в порядке, дорогая? Что-нибудь с Люси?

– Она хочет, чтобы мы взяли ее ребенка, – проговорила Дженни сдавленным голосом, падая на стул напротив него. – Я не знаю… не знаю, как отнесутся к этому ее родители, но… это не такая уж плохая идея. В любом случае завести своих детей нам это не помешает, – сказала она, с грустью думая о том, что ее заветная мечта может так и остаться несбывшейся. Что бы ни говорили врачи, вероятность нового выкидыша оставалась довольно большой.

– Люси должна родить в июле, – добавила она.

– А ты… ты точно хочешь? – мягко спросил Билл. Эта мысль как-то не приходила им в голову – до сегодняшнего дня они беспокоились только о девочке и ее матери и даже не думали о том, что могут взять этого нежеланного ребенка себе и сделать его желанным и счастливым. Ни он, ни она не чувствовали себя готовыми к усыновлению, но, с другой стороны, ребенок есть ребенок, он нуждается в тепле и заботе, и у него должен быть дом. И если Люси хочет отдать своего ребенка им, почему бы нет?..

– Даже не знаю… как-то это все… – Дженни покачала головой, и Билл кивнул. Он хорошо понимал, что она сейчас испытывает.

– Давай пару дней подумаем, хорошо? А потом поговорим с ее родителями, – предложил он, и Дженни согласилась. Слова Билла показались ей разумными. Все случилось слишком неожиданно, а спешить она не хотела.

Несколько дней они действительно думали, обсуждали между собой различные аспекты предстоящего важного решения, пока не обнаружили, что спорят не о том, усыновлять или не усыновлять, а о том, как сделать это наилучшим образом. В самом деле, ситуация, казалось, была создана словно специально для них, да и родителей Люси подобный исход дела мог только обрадовать, поэтому Билл позвонил им и договорился о встрече после воскресной службы. В телефонном разговоре он сказал, что хочет поговорить об их дочери, но когда миссис и мистер Фергюссон вошли в его служебный кабинет рядом с алтарем, он без обиняков заявил им, что хотел бы усыновить ребенка Люси.

При этих его словах мать девочки вздохнула с нескрываемым облегчением. Отец же потребовал заключить дополнительный договор, по которому Билл и Дженни принимали на себя обязательство ни при каких условиях не разглашать имена настоящих родителей ребенка. Будет лучше, добавил он, если они скажут всем, что усыновили младенца в Нью-Йорке.

Это было очень простое условие, так что Билл и Дженни с готовностью согласились. Оставалось только уведомить обо всем монастырь. Дженни также хотела присутствовать при родах, и мать Люси сказала, что не возражает и что сама обязательно приедет в монастырь, чтобы быть с дочерью, когда начнутся схватки. Отцу же было наплевать. Выглядел он так, словно вчера весь вечер пил и сегодня ему явно не терпелось продолжить. Как только текст соглашения был составлен и каждый поставил под ним свою подпись (оставалось только заверить документ у нотариуса, но Билл брал это на себя), мистер Фергюссон буквально выбежал из кабинета, не удосужившись даже закрыть за собой дверь. Мать Люси на прощание крепко обняла Дженни и ушла вся в слезах.

В понедельник Мэгги Фергюссон снова появилась на собрании группы жертв домашнего насилия. Выглядела она куда более собранной. Мэгги даже сама попросила слова и сказала, что приняла твердое решение: больше она не позволит мужу тиранить себя и не даст в обиду дочь, когда та вернется из монастыря. На следующий день Дженни позвонила Люси, и та сказала, что мать приезжала к ней уже несколько раз и что теперь они ладят друг с другом куда лучше. Оставалось только удивляться, как быстро подействовали на Мэгги Фергюссон собрания в группе.

Сама Дженни смогла приехать в монастырь Святой Девы Марии только в конце недели. Она сообщила Люси, что они с Биллом с радостью возьмут ее ребенка к себе, и девочка вздохнула с облегчением. Ей очень хотелось, чтобы малыш попал в нормальную семью, к нормальным людям. Билла и Дженни она считала самыми лучшими родителями, каких только можно вообразить. Теперь оставалось лишь дождаться родов, до которых – если все пойдет хорошо – оставалось еще четыре месяца.

– Даже не верится, что все это происходит на самом деле, – сказала Дженни Биллу, когда вернулась домой. – И что через четыре месяца у нас будет малыш!

В ответ он только улыбнулся и крепко обнял ее. У них было еще четыре месяца, чтобы подготовиться к самому важному в жизни дню. У них будет ребенок! Дженни нисколько не смущало, что она его не носила и не рожала, – не сомневалась, что от этого не будет меньше его любить. Кроме того, она собиралась присутствовать при родах. Биллу тоже хотелось быть рядом с женой, но он понимал, что может смутить Люси. Впрочем, он был готов ждать в приемной, пока Дженни выйдет из родильного отделения с младенцем на руках. «Наконец-то все будет в порядке!» – подумалось ему. В самом деле, уже дважды они теряли ребенка, и вот какая-то четырнадцатилетняя девчонка буквально на блюдечке поднесла им их заветную мечту. Это был великий дар – тут никаких сомнений быть не могло, и они оба это понимали. Дженни благодарила Люси за то, что она сделала, каждый раз, когда звонила или ездила в монастырь, но Билл знал, что без вмешательства Провидения здесь не обошлось. Небеса были милостивы к ним, и ему хотелось встать на колени и вознести Богу горячую благодарственную молитву.

Теперь Билл и Дженни говорили о своем будущем ребенке каждый раз, когда оставались одни. Ни о чем другом они просто не могли думать. В конце концов Дженни призналась Гретхен, что они решили усыновить ребенка, но добавила, что о его родителях им ничего не известно. Своей матери она сообщила чуть больше подробностей, не называя, впрочем, никаких имен. Элен эта новость и обрадовала, и обеспокоила. Она боялась, что биологическая мать в последний момент передумает и оставит ребенка себе. Для Дженни это могло стать серьезным ударом, но дочь заверила ее, что подобный поворот событий маловероятен. «Все будет хорошо, мама, я знаю», – сказала она с такой неколебимой уверенностью в голосе, что Элен почти перестала волноваться.

В мае Дженни перенесла свой кабинет из верхней спальни в гостиную, чтобы освободить комнату для малыша. Мэгги Фергюссон продолжала ходить на собрания группы жертв домашнего насилия, и хотя ее рассказы почти слово в слово повторяли то, о чем говорили другие женщины (брань, раздражительность, рукоприкладство и так далее), что-то в ней переменилось. Похоже, она перестала считать свое положение нормальным и единственно возможным, и Дженни, которая продолжала вести собрания и кружки, старалась уделить ей побольше внимания. Одновременно она потихоньку закупала пеленки, игрушки, мебель, питание и прочие вещи. Билл помогал ей и при каждом удобном случае не уставал повторять, что будет любить ее до конца времен.

Глава 9

В дверь позвонили ранним июньским утром, когда Дженни красила стены в детской. Билл уехал к Клею Робертсу, чтобы обсудить с ним текущий ремонт церкви. Спустившись вниз, Дженни отворила дверь и увидела на пороге Дебби и четырех ее детей (самый младший сидел у нее на груди в «кенгурушке»). Лицо у Дебби было испуганным, один глаз заплыл и почернел, правая рука висела на перевязи.

– Вы не поможете мне, Дженни? – с ходу выпалила Дебби, даже не поздоровавшись, и Дженни отступила в сторону, пропуская все семейство в дом. Только теперь она рассмотрела, что старшие дети в пижамах, сама Дебби тоже одета наспех. Никаких вещей у нее с собой не имелось, если не считать бумажного пакета с памперсами и бутылочкой молока.

– Что случилось? – с тревогой спросила Дженни. Она открыла холодильник, чтобы достать апельсиновый сок для детей, потом налила Дебби чашку кофе.

– Тони сказал, что убьет меня! – хриплым шепотом сообщила Дебби, когда они отступили на несколько шагов от стола, чтобы дети не слышали разговора. – Почему-то он вообразил, что я ему изменила, а я… Я ничего такого не делала. Он… он просто сошел с ума! Один из его друзей зашел к нам, чтобы помочь мне починить кроватку Мики, только и всего. Должно быть, он что-то сказал Тони, когда на следующий день они вместе выпивали в баре. Я не знаю, в чем дело, но… Тони примчался домой как бешеный, столкнул меня с лестницы и подбил глаз. Я… я хочу уехать к сестре в Шайенн. Я ей уже звонила, и она сказала, что я могу жить у нее, пока не найду работу. Помогите мне, Дженни! Я никому не говорила, куда мы едем. Как только Тони ушел, я схватила детей – и бежать! Он точно спятил! И я боюсь, что он действительно может сделать что-то очень плохое со мной или с малышами. Тони теперь не только пьет, он начал принимать наркотики, и я… я не могу рисковать.

Слушая ее, Дженни только головой качала. Сейчас эта молодая женщина была готова на все для спасения детей, но прежде она годами терпела плохое обращение, побои, унижения, не предпринимая ничего, чтобы изменить ситуацию. К счастью ей хватило мужества – и ума – сделать решительный шаг, который напрашивался давно. Дебби была еще молода, и Дженни верила: она еще сможет начать все сначала и зажить спокойно и счастливо.

– Как ты собираешься добраться до Шайенна? На автобусе? – уточнила она, и Дебби глубоко задумалась. До Шайенна ходил автобус, но у нее не было денег, к тому же она боялась, что Тони увидит ее на остановке, и тогда… тогда ад начнется для нее снова.

– Давай лучше я сама тебя отвезу, – решительно добавила Дженни, поняв, что никакого конкретного плана у Дебби нет. Да и ее побег из дома больше походил на жест отчаяния, чем на продуманные действия. Она просто схватила детей, побросала в пакет памперсы для малыша и кое-какую еду и выскочила из дома, фактически в чем была. Что ж, подумала Дженни, в этом, пожалуй, есть свои плюсы. Дебби не взяла ни вещей, ни дорожной одежды, ни денег; она также не оставила никакой записки, поэтому, наверное, Тони не скоро догадается, что его жена сбежала из дома. Скорее всего, он решит, что Дебби пошла гулять с детьми или засиделась у подруги, так что два-три часа форы у них есть. Ну и отлично!.. За это время они преодолеют почти половину расстояния до Шайенна, до которого было семь-восемь часов езды. Слава богу, Билл отправился к Клею верхом на Навахо, так что она могла взять его внедорожник с большой кабиной. Правда, детских кресел у Дженни не имелось, а ремней безопасности в салоне было всего пять – два на переднем сиденье и три на заднем, но если Дебби сядет сзади с младенцем на руках, все они отлично там поместятся. Впрочем, Дженни готова была увезти Дебби к сестре даже в кузове своего пикапа. Для них это в любом случае было безопаснее, чем оставаться дома.

– О’кей, поехали, – сказала Дженни, хватая с полки блокнот, чтобы оставить записку Биллу.

«Извини, пришлось угнать твой внедорожник, – нацарапала она карандашом на вырванном из блокнота листке. – Если тебе понадобится куда-то ехать – смело бери мой «шеви». У меня срочное дело, речь идет о помощи ближнему. Позвоню, когда смогу. Подробности вечером. Не беспокойся, со мной все в порядке. Целую. Твоя Дж.».

Конкретных деталей Дженни намеренно избегала на случай, если Тони, разыскивая жену, вломится к ней в дом. Насколько она знала, он был на это способен, а раз так, следовало принять меры предосторожности.

Потом Дженни отвела Дебби и ее детей к внедорожнику Билла и усадила в кабину. Вернувшись в дом, она взяла свою сумочку с водительским удостоверением, немного денег и пакет сока из холодильника. Ее джинсы, руки и косынка, которую она повязала на голову, все еще были в краске, но она не стала задерживаться, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Дженни хотелось как можно скорее увезти Дебби и ее детей подальше от мужа, который, конечно, очень разозлится, когда поймет, что жена от него ушла. Тянуть с отъездом не следовало и еще по одной причине. Дженни уже несколько месяцев ждала, чтобы Дебби сделала свой выбор, и теперь ей не хотелось, чтобы молодая женщина в последний момент испугалась и передумала. Один Бог знает, к чему это могло бы привести. Тони, похоже, окончательно утратил над собой контроль и действительно мог убить или искалечить жену или кого-то из детей.

Они были в пути уже больше двух часов, когда дети начали жаловаться на голод. Остановив машину возле «Бургер кинга», Дженни купила каждому ланч, состоявший из большого гамбургера, жареного картофеля и газировки. После еды дети уснули. Дебби на заднем сиденье тоже задремала, повиснув на ремнях безопасности и прижимая к себе младенца, так что в течение еще нескольких часов Дженни вела машину в полной тишине. Чтобы не скучать и не заснуть самой, она тихонько включила радио и настроила его на волну классической музыки. К счастью, движение на шоссе было не слишком плотным, но она все равно старалась ехать помедленнее, чтобы не подвергать опасности своих многочисленных пассажиров.

После шести часов пути сначала Дебби, а за ней и дети начали просыпаться. Еще дважды они останавливались, чтобы купить воды, и в начале седьмого вечера оказались на окраине Шайенна. Здесь Дебби показала Дженни, как лучше проехать к дому сестры, и уже через несколько минут они парковались на площадке перед небольшим дощатым коттеджем, выкрашенным дешевой бледно-салатовой краской.

Старшая сестра Дебби оказалась ее точной копией. Дом у нее был небольшим, прихожая – узкой, крошечная гостиная завалена игрушками. Половину столовой занимал диван, на котором сидел муж сестры и смотрел телевизор. Он только что пришел с работы и держал в одной руке жестянку с пивом, а в другой – сэндвич с огурцом.

Увидев Дебби и племянников, сестра широко распахнула дверь, приглашая всех войти. Уже стоя в гостиной, Дженни в смятении подумала о том, как трудно будет двум семьям жить вместе – пусть и не очень долго – в таком маленьком доме. Впрочем, сестра давно обещала Дебби найти ей в Шайенне работу, если она уйдет от Тони. Теперь это наконец произошло, и Дженни надеялась, что, когда Дебби начнет работать, она сумеет снять для себя и детей небольшую квартиру.

Одно было очевидно: обратного пути у Дебби нет. Тони Блекмен наверняка уже понял, в чем дело, и пришел в бешенство. И вряд ли с течением времени его злоба уляжется. Может, она немного утихнет, но не пройдет совсем, и если Дебби будет настолько глупа, что вернется, то… случиться может все, что угодно. С точки зрения Тони, жена не только ушла, но и отняла у него детей, что, несомненно, сильно ударило по его мужскому самолюбию. Нет, он никогда ее не простит, но… Другого выхода у Дебби все равно не было, так что она поступила правильно. В противном случае для нее все могло кончиться плохо уже в самое ближайшее время.

Прежде чем тронуться в обратный путь, Дженни отдала Дебби все деньги, которые прихватила с собой. Набралось чуть больше двухсот пятидесяти долларов. Маловато, конечно, но Дженни казалось, что даже такая скромная сумма лучше, чем ничего. Только потом ей пришло в голову, что в ближайшем отделении банка она могла бы обналичить чек, чтобы оставить Дебби больше денег. Увы, Дженни слишком торопилась домой – как-никак ей предстояло провести в дороге еще семь часов, – поэтому она подумала об этом, только когда, выехав из Шайенна, остановилась на заправке, чтобы наполнить топливный бак и позвонить Биллу.

Билл сразу взял трубку, и по его голосу Дженни тут же поняла, что он очень волнуется, не зная, куда и зачем она уехала. В самом деле, час был уже достаточно поздний, и Билл беспокоился. Правда, по пути в Шайенн Дженни звонила ему из магазина, где они покупали воду для детей, но тогда ей никто не ответил.

– Ты где? – сразу спросил Билл. – Я места себе не нахожу! Пришел домой, а тебя нет. Когда ты вернешься?

– Извини, но мне пришлось действовать как можно скорее. Дебби Блекмен опять избил муж, и она прибежала ко мне вместе с детьми практически раздетая – сказала, что хочет уйти от него и уехать к сестре в Шайенн. Мне пришлось самой их отвезти, чтобы Тони не успел перехватить Дебби на автобусной станции в Мьюзе, к тому же у нее все равно не было денег. Сейчас я уже еду обратно, но буду, наверное, очень поздно.

– Послушай, Джен, ты не забыла, что в этих краях должность ангела милосердия занимаю я, а не ты? – Билл рассмеялся с явным облегчением. – К тому же если мистер Блекмен догадается, что это ты помогла его жене бежать, он рассердится уже на тебя, а мне этого совсем не хочется… Теперь тебе придется быть очень осторожной и держать входную дверь на замке, когда меня нет… Ладно, с этим потом разберемся. Во сколько примерно ты вернешься?

– Даже не знаю, я только что выехала из Шайенна. Часов через шесть-семь… Может, немного быстрее – ночью шоссе будет совсем свободно.

Биллу очень не нравилось, что Дженни придется ехать ночью одной, к тому же она наверняка будет гнать, чтобы попасть домой поскорее, но поделать он ничего не мог. К счастью, Дженни была хорошим водителем, и он надеялся, что с ней ничего не случится.

– Лучше бы ей больше сюда не возвращаться, – заметил он, имея в виду Дебби.

– Очень маловероятно, – ответила Дженни. – Она слишком боится Тони и того, что он может сделать с ней и с детьми. Обратного пути у нее нет, и она это понимает.

– Я бы на твоем месте не был так уверен, – мрачно возразил Билл. – Жертвы жестокого обращения нередко возвращаются туда, где им было плохо. Это… зависимость, если хочешь. И справиться с такой кабалой достаточно сложно. – Он знал это и из курса психологии, который прослушал в семинарии, и из собственного опыта. Работая с женщинами-заключенными, Билл не раз сталкивался с подобными ситуациями: многие из них вопреки всякой логике возвращались к тиранам-мужьям и в конце концов дорого за это расплачивались. Иногда – по самой высшей ставке.

– Не думаю, что Дебби… настолько зависима, – медленно проговорила Дженни. – К сожалению, ее сестра живет отнюдь не в особняке, и у нее есть собственные дети. Дебби необходимо как можно скорее найти работу. Тогда она сможет снять собственную квартиру.

– Ладно, о Дебби поговорим потом. А сейчас просто поезжай домой. И будь осторожнее, очень тебя прошу. Если почувствуешь усталость, лучше остановись на обочине и поспи. – Он уже подсчитал, что, даже несмотря на почти пустое ночью на шоссе, Дженни доберется до Мьюза в лучшем случае в три-четыре часа пополуночи, проведя за рулем в общей сложности почти пятнадцать часов. Нелегкое испытание даже для крепкого мужчины, а она к тому же очень ослабела после того, как потеряла ребенка.

– Хорошо, я так и сделаю, – послушно согласилась Дженни, хотя спать ей совершенно не хотелось. Весь день она провела на нервах, стараясь как можно скорее увезти Дебби и ее детей от опасности. Перевозбуждение не прошло до сих пор, и на обратном пути усталость могла взять свое, поэтому, прежде чем вернуться в кабину внедорожника, Дженни выпила в закусочной при заправке две чашки крепкого кофе. Сейчас ей больше всего хотелось поскорее вернуться к Биллу. Все, что было в ее силах, она сделала, и оставалось только надеяться, что начиная с сегодняшнего дня жизнь Дебби и ее детей изменится к лучшему.

Всю обратную дорогу Дженни непроизвольно нажимала на педаль газа и была дома в половине третьего, поставив своеобразный рекорд. Когда она ложилась в постель, проснулся Билл.

– Слава богу, ты вернулась! – прошептал он, обнимая ее. – Я очень беспокоился. – Сам Билл лег только полчаса назад, хотя очень устал после поездки к Клею Робертсу, с которым они побывали сначала на лесном складе, чтобы заказать материал для церкви, а потом – в офисе строительной фирмы в Мьюзе.

– Все в порядке?

– Все в порядке, – ответила Дженни, и, крепко прижавшись к Биллу, положила голову ему на плечо.

– Ну и хорошо, – пробормотал он. Через две минуты Билл уже крепко спал, а следом за ним уснула и Дженни.

На следующее утро она встала поздно. Билл уже спустился вниз и готовил завтрак.

– Ну и денек вчера выдался… – проговорила Дженни, спускаясь в кухню и потягиваясь. – У меня все тело болит! – пожаловалась она, садясь возле стола, и Билл, наливавший кофе у плиты, бросил на ее лицо пристальный взгляд. Сон немного освежил Дженни, но она все равно казалась бледной, уставшей и невыспавшейся. Почти пятнадцать часов за рулем и волнение, вызванное неожиданным побегом Дебби от мужа, сделали свое дело, и Дженни чувствовала себя так, словно накануне таскала доски вместе с рабочими на лесном складе, куда ездили Билл и Клей. Впрочем, собственное самочувствие ее почти не занимало. Куда больше ее интересовала Дебби. Как она устроилась на новом месте? Обещала позвонить, но пока никаких вестей от нее не было.

После завтрака Дженни вернулась в детскую докрашивать стены, а Билл вызвался ей помочь. Через полчаса работа была закончена, и Билл перенес из подвала и собрал купленную ими на прошлой неделе детскую мебель, а Дженни наклеила на кроватку, пеленальный столик и высокий стул картинки-аппликации в виде разноцветных медвежат. С ними мебель выглядела гораздо симпатичнее, и Дженни осталась очень довольна. Теперь все было готово к встрече младенца, появление на свет которого предполагалось примерно через пять недель. Но если Дженни ждала этого момента с нетерпением, то Люси с каждым днем нервничала все сильнее. Как большинство девочек ее возраста, она была не готова к родам ни морально, ни психологически, и Дженни надеялась, что их с Мэгги присутствие в родильной палате хоть немного ее подбодрит. Да и врач, уже много лет подряд принимавший в монастыре роды у несовершеннолетних девочек, был человеком опытным, мудрым и добрым. Он от души сочувствовал своим юным пациенткам и обещал, что постарается сделать и схватки, и роды как можно менее болезненными, но Люси продолжала трястись от страха. Беседуя с Дженни по телефону, она часто говорила, что хотела бы поскорее забыть обо всем и вернуться к своей жизни, к учебе, к экзаменам. В монастыре Святой Девы Марии Люси занималась по программе первого года старшей школы, поэтому осенью ей предстояло поступить в десятый класс. Да и монахини обещали Люси, что со временем все с ней случившееся потускнеет, забудется, как дурной сон, но Дженни думала, что это ложь, ничем не лучше той, к которой прибег молодой человек, чтобы заставить Люси заняться с ним сексом. Сама Дженни просто не представляла, как можно забыть о своем ребенке, которого пришлось отдать совершенно чужим людям. Для нее ничего хуже и быть не могло. До сих пор Дженни чувствовала себя крайне неловко от сознания того, что величайшая радость в ее жизни принесет Люси столько боли и страданий, и не только физических, но и душевных. Разве можно спокойно отдать своего ребенка в чужие руки, а потом выкинуть это из головы? Впрочем, понимала Дженни и то, что Люси совершенно не готова к материнству, да и ее отец был по-прежнему настроен весьма негативно. Он не желал видеть дочь, если она не оставит ребенка в приюте, и заставить его изменить свое мнение было не под силу даже Мэгги, хотя в последнее время отношения мистера Фергюссона с женой заметно улучшились. После нескольких месяцев занятий в группе для женщин, подвергшихся домашнему насилию, Мэгги стала спокойнее, увереннее в себе и готова была не только морально поддерживать дочь, пока та находилась в монастыре, но и защищать ее после возвращения домой. Что ж, решила в конце концов Дженни, по крайней мере, Мэгги и Люси будут знать, что у ребенка есть дом, есть заботливые и любящие родители. А это уже немало.

Сама Дженни думала о Люси и о ее будущем малыше почти постоянно. Не стал исключением и ничем не примечательный день две недели спустя, когда она отправилась в универмаг в Мьюзе, чтобы купить еще несколько упаковок памперсов и кое-какие мелочи для детской. Она как раз стояла перед витриной со спринцовками, когда в универмаг вошла Дебби со всеми четырьмя детьми. При виде ее Дженни почувствовала, как у нее буквально отвисла челюсть. Она не получала от Дебби никаких известий с тех пор, как отвезла ее к сестре в Шайенн, однако считала, что та находится в безопасности. Увидев ее в Мьюзе, да еще вместе с детьми, Дженни почувствовала, как от страха у нее подпрыгнуло сердце. А если Дебби так же случайно столкнется с мужем? Страшно даже подумать!

– Что ты здесь делаешь? – спросила она хриплым шепотом, шагнув навстречу молодой женщине. – Почему ты не в Шайенне? Ты вернулась? Тони знает?

– Я… я не смогла найти работу, – ответила Дебби, нервно оглядываясь через плечо. – А потом приехал Тони и увез меня обратно.

Глаза Дебби говорили обо всем лучше всяких слов. Они были до краев наполнены отчаянием и страхом, и Дженни почувствовала, как у нее самой все похолодело внутри.

– Как он узнал, что ты поехала к сестре?

– Я… – Дебби замялась. – Я сама ему позвонила. У меня не было денег, чтобы кормить детей, а сестра не смогла мне помочь. Никакой подходящей работы для меня тоже не нашлось, потому что мне не на что было нанять няню для детей.

– Почему же ты не позвонила мне? Я бы тебе помогла. – И снова Дженни почувствовала себя виноватой, что не оставила Дебби больше денег, когда уезжала из Шайенна. Только потом она вспомнила, что говорил Билл о жертвах домашнего насилия, которые часто возвращаются к своим мучителям. По его словам, во многих случаях это кончалось довольно скверно, а Дженни ни в коем случае не хотелось, чтобы Дебби пострадала, хотя эта женщина сама сунула голову в пасть льва.

Дебби как будто угадала, о чем она думает.

– Пожалуйста, миссис Суит, – пролепетала она с мольбой, – прошу вас, не приходите ко мне домой и не звоните, потому что тогда Тони меня точно убьет. Я… я сама вам позвоню, когда смогу.

Не успела она договорить, как в универмаге появился сам Тони. Лицо у него было сердитое, брови мрачно нахмурены, к тому же его плотным облаком окутывал запах спиртного. Демонстративно не замечая Дженни, он шагнул к жене и грубо схватил за руку.

– Что ты здесь копаешься? Пошевеливайся! – рявкнул он и, все так же не глядя на Дженни, круто развернулся и вышел.

Дебби больше ничего не сказала. Виновато поглядывая на Дженни, она торопливо собрала детей, успевших разбежаться по залу, и бросилась вслед за мужем.

Эта сцена произвела на Дженни чрезвычайно тяжелое впечатление. Вернувшись домой, она сразу рассказала обо всем Биллу, а потом и Гретхен, которая заглянула к ней, чтобы полюбоваться детской. Услышав о возвращении Дебби, Гретхен покачала головой:

– Вот бедняжка. Не повезло ей с мужем, прямо скажем – не подфартило. Этот Тони Блекмен – настоящий подонок… Напрасно она не осталась с сестрой в Шайенне. По мне – так лучше околеть с голода, чем жить с таким под одной крышей.

– Я очень за нее боюсь, – призналась Дженни. – Дебби может серьезно пострадать. Вплоть до… – Она не договорила. Обе понимали, что имеется в виду.

– К сожалению, тут ты не в силах что-то изменить. Дебби должна освободиться сама, сколько бы времени это ни потребовало. Никто не сделает этого за нее. Сейчас, верно, чувствует себя в безвыходном положении: четверо детей, ни гроша денег… но это пройдет. Или не пройдет.

Дженни согласно кивнула, но мысленно попросила Бога, чтобы Дебби поскорее приходила в себя и начинала бороться. Иначе ей действительно никто не сумеет помочь. При всем желании.

Вечером Дженни снова, вместе с Гретхен, занималась с группой для жертв домашнего насилия. Правда, на отношения с мужем ее подруга пожаловаться не могла, однако на собраниях она приносила много пользы – подбадривала женщин, рассказывала про свою мать и отца-алкоголика, к тому же, как местная жительница, прекрасно знала не только самих участниц группы, но и их мужей.

Среди женщин, собравшихся в этот вечер в гостиной, была и мать Люси. Она впервые пришла в группу почти три месяца назад и с тех пор не пропустила ни одного занятия. Дженни наблюдала за ней с радостью и гордостью: на ее глазах Мэгги стала совершенно другим человеком – сильным, решительным, знающим себе цену. Достигнутый ею прогресс впечатлял. Она посещала и семейную группу для родственников алкоголиков, и Дженни только удивлялась, как Мэгги до сих пор не затащила мистера Фергюссона на собрание АА-группы.

На следующий день, когда Дженни и Билл завтракали, в их доме раздался телефонный звонок от Гретхен. Она так волновалась, что Дженни не сразу ее узнала.

– Боже мой, Дженни! – воскликнула Гретхен, даже не поздоровавшись, и заплакала. – Ты была права! Ты была права! – несколько раз повторила она.

– Насчет чего? – Дженни и удивилась, и встревожилась.

– Насчет Тони. Вчера вечером он… он убил Дебби. Пришел домой пьяный и столкнул ее с лестницы. Она ударилась головой и… Сегодня утром она умерла от кровоизлияния в мозг. Я только что разговаривала с ее матерью, и она сказала…

– А что с детьми? – перебила Дженни. Дебби было уже не помочь, поэтому она считала своим долгом позаботиться о малышах.

– С ними все в порядке, мать Дебби взяла их к себе. Тони сам вызвал полицию и сказал, что его жена случайно оступилась и упала, но копы нашли следы… Прежде чем сбросить Дебби с лестницы, Тони ее жестоко избил, так что теперь он в тюрьме. Тони ее убил… как ты и предвидела, – повторила Гретхен сдавленным голосом.

– Я это предвидела, но я этому не помешала, – с горечью отозвалась Дженни. Ужасная новость ее буквально сразила. После того как Гретхен попрощалась и дала отбой, она целую минуту приходила в себя и только потом повернулась к Биллу, чтобы рассказать ему обо всем. Он, однако, уже догадался, о чем шла речь, по ее репликам и почти не удивился. Дебби Блекмен подписала свой смертный приговор, когда вернулась к Тони. Билл знал много таких случаев.

– Я… мне нужно было быть понастойчивее с Дебби, – проговорила наконец Дженни, скорбно глядя на мужа. – Но я не хотела слишком на нее давить. Она могла подумать, будто я специально настраиваю ее против Тони, а Деб… Она всегда так боялась его рассердить!

Билл обнял ее за плечи:

– Мне кажется, что ты все равно не могла ничего изменить. Ты не могла заставить ее уехать или держаться от него подальше. Дебби должна была прийти к этому сама, в противном случае никакие доводы, никакие уговоры не помогли бы.

– Но… Когда она уехала в Шайенн, я думала… Я была уверена, что Дебби никогда не вернется. Однако прошло всего две недели, и она сама ему позвонила, а теперь ее дети остались без матери, да и без отца тоже. И сама Дебби мертва… А ведь ей было всего двадцать пять. Такая молодая!..

Весь день Дженни размышляла о несчастной судьбе Дебби. В конце концов она не выдержала и поехала в монастырь, чтобы проведать Люси. Дженни надеялась, что поездка отвлечет ее от мрачных мыслей, однако особого облегчения она не почувствовала. Погода стояла по-летнему теплая, и Люси страдала от жары, к тому же она по-прежнему очень боялась родов и постоянно хныкала и жаловалась. Увидев Дженни, Люси вцепилась в нее, словно маленький ребенок, каковым она, собственно, и была. Ей, впрочем, предстояло повзрослеть, и притом быстро, но сама Люси этого еще не понимала. Говорить ей, что пути назад нет, было бесполезно, и Дженни просто старалась утешить ее, как могла.

На обратном пути она заехала к Гретхен. Они снова говорили о Дебби, и Дженни передала подруге слова Билла.

– Он прав. Я думаю, никто из нас не смог бы убедить Дебби держаться подальше от мужа. Она слишком привыкла к издевательствам и побоям, завязла в них, как в паутине, и вот результат, – сказала Гретхен, но Дженни по-прежнему казалось, что все это просто отговорки и что они могли помешать Тони Блекмену расправиться с женой. Она уже собиралась возразить, но Гретхен, которой, по-видимому, хотелось поскорее уйти от этой мрачной темы, неожиданно спросила ее о самочувствии молодой женщины, ребенка которой Дженни собиралась усыновить. О том, что это Люси Фергюссон, которую она прекрасно знала, Гретхен не догадывалась. Соблюдая условия соглашения, которое они заключили с родителями Люси, Билл и Дженни продолжали скрывать имя биологической матери младенца.

– С ней все в порядке, – сказала Дженни и впервые за весь день улыбнулась. – Думаю, нам недолго осталось ждать. Когда ребенок родится, нам позвонят, и мы сразу заберем его к себе.

– Разве ты не хотела бы присутствовать при родах? – удивилась Гретхен. Насколько она успела узнать Дженни, подобный шаг был вполне в ее духе. Да и Билл, наверное, тоже не упустил бы подобной возможности. Супруги Суит – и это было общее мнение – производили впечатление людей внимательных и заботливых, и если уж они решили усыновить новорожденного младенца, то постарались бы быть с ним с первых минут его жизни.

Вопрос застал Дженни врасплох.

– Я… я бы хотела, но… мать ребенка против. Она еще очень молода, и… – Тут Дженни вспомнила, что, по легенде, они с Биллом собирались усыновить малыша, который должен появиться на свет в одном из нью-йоркских приютов для одиноких матерей. – К тому же Нью-Йорк слишком далеко, – добавила она поспешно. – Если роды начнутся внезапно, мы просто не успеем туда добраться.

– Сколько же ей? – перебила Гретхен.

– Четырнадцать, – машинально ответила Дженни и тут же пожалела об этом. Ей не хотелось нарушать соглашение, которое они заключили с мистером и миссис Фергюссон. Насколько она знала, во хмелю отец Люси был способен на самые дикие выходки, да и на внука ему было плевать.

Гретхен наградила ее долгим, внимательным взглядом и покачала головой, но расспрашивать дальше не стала. Почему-то ей казалось, что этого делать не стоит, и она заговорила о чем-то другом, и Дженни потихоньку вздохнула с облегчением.

Следующие несколько дней в приходе только и разговоров было что о несчастной Дебби и об аресте ее мужа, который дожидался предъявления официального обвинения в тюрьме Джексон-хоул. На похороны Дебби собралось довольно много народа – кроме Билла с Дженни, пришли и Гретхен с мужем, а также все, кто ее знал, кто с ней вырос или учился. Дети Дебби остались дома с нанятой по этому случаю няней, но ее мать и сестры сидели в церкви в первом ряду. Все трое плакали не переставая, и впоследствии Дженни решила, что ей, пожалуй, еще не приходилось бывать на таких тяжелых похоронах. На нее, во всяком случае, они подействовали на редкость угнетающе, да и Билл тоже был подавлен и немногословен. Отпевание и погребальную службу на кладбище он провел, но, когда вечером они вернулись домой, выглядел настолько разбитым, что Дженни не решилась снова заговорить с ним о происшедшей трагедии.

Жизнь более или менее вернулась в норму, когда до предполагаемых родов Люси осталось около недели. Дженни старалась навещать ее как можно чаще, но из-за жаркой погоды в горах начали подтаивать снеговые шапки. Чуть не каждый день со склонов срывались потоки грязи, воды и камней, и дорога через перевал к монастырю сделалась небезопасной. Дважды Дженни пыталась проехать в Святую Марию, и оба раза полицейские кордоны останавливали ее на полпути. Она приготовилась попытать счастья в третий раз – муж Гретхен сказал ей, что существует еще одна, не такая опасная дорога в обход главного хребта (правда, чуть не втрое длиннее, но Дженни такой пустяк остановить, разумеется, не мог), когда обнаружила, что Билл тоже собирается в путь. Увидев, что муж вывел из конюшни Навахо и хочет надеть на него седло, Дженни спросила, куда это он собрался.

– К старику Харви Адамсу, – пояснил Билл. – Он заболел воспалением легких, и я обещал его навестить.

Говоря это, Билл улыбнулся. Он любил свою работу, любил людей и край, где они теперь жили. Билл и Дженни уже давно решили, что сюда привела их Судьба и что ничего другого им не нужно. Нью-Йорк оба вспоминали как что-то далекое, то ли бывшее наяву, то ли пригрезившееся во сне, и ни один из них даже представить не мог, что когда-нибудь они туда вернутся. Теперь их дом был здесь, в Вайоминге.

– Может, лучше подождать, пока в горах станет не так опасно? – предложила Дженни.

– Я обещал доктору Смиту взглянуть на Харви. Если он плохо себя чувствует, док тоже подъедет к нему сегодня, если ему лучше – завтра или послезавтра… – Билл снова улыбнулся. – Дети Харви давно предлагают ему перебраться к ним поближе, но старик упрям как осел!

– Ты тоже, – рассмеялась Дженни и поцеловала Билла. Она знала, как он верен своим прихожанам. Если уж Билл пообещал старику Адамсу приехать – только что-то экстраординарное помешает ему сдержать слово.

– Не волнуйся, ничего со мной не случится, – пообещал он. – Навахо обо мне позаботится. – Старый конь был спокойным и умным верховым животным, к тому же за те девять месяцев, в течение которых Билл регулярно на нем ездил, Навахо успел хорошо изучить его основные маршруты и не хуже самого всадника знал, где можно идти быстрее, а где следует ступать предельно осторожно. Дженни, которая и сама не раз каталась на нем по окрестностям, успела в этом убедиться и никогда не волновалась за Билла, когда тот отправлялся куда-то верхом. Исключение составляли дни, когда в горах валил снег, шли проливные дожди или, как сейчас, таяли от жары снеговые шапки на самых высоких вершинах. Впрочем, за прошедшие недели Билл совершил уже несколько таких небезопасных поездок и всегда возвращался целым и невредимым.

– Береги себя, – все же попросила она.

Билл кивнул:

– Обещаю. Не волнуйся, я скоро вернусь. Ты будешь дома или у тебя есть какие-то планы?

– Я собиралась навестить Люси – Эдди Маркус подсказал мне, как добраться до монастыря в обход перевала, но сначала мне нужно позвонить в Нью-Йорк, поговорить с клиентами и обсудить с Азайей несколько вопросов. Я ведь не звонила ей почти целую неделю. Совсем разленилась!.. – Дженни весело рассмеялась, хотя дело было вовсе не в лени. Просто с каждым прошедшим днем ей становилось все труднее концентрироваться на своих нью-йоркских клиентах, на их коллекциях, на швах, вытачках, лекалах. Теперь ее жизнь была здесь – с Биллом, с его прихожанами, с ребенком, которой появится на свет через считаные дни. Дженни по-прежнему не хотелось обмануть ожидания клиентов, которые на нее надеялись, но работа, которая когда-то так ей нравилась, утратила значительную часть своей привлекательности. Почему-то ее больше не тянуло возиться с платьями и гарнитурами, которые она никогда не наденет – и никто из ее друзей не наденет тоже. Похоже, бизнес пора сворачивать, нередко думала Дженни, но все мешкала, хотя Азайя уже несколько раз жаловалась на Нельсона, который пошел в гору и помогал ей все меньше и меньше. Дженни, однако, знала, что ей нужно как минимум подготовить клиентов к сентябрьской Неделе моды – только тогда она сможет объявить, что лавочка закрывается. Еще пара месяцев, чтобы ликвидировать дела, – и она будет свободна.

«Давно пора», – подумала Дженни. Раньше подобная мысль не могла бы прийти ей в голову, но теперь все изменилось. Ее жизнь стала другой. Начинался новый этап, который – Дженни не сомневалась – будет очень, очень счастливым.

Билл уже собирался вскочить в седло, но вдруг остановился. Забросив поводья на спину Навахо, он почти бегом вернулся к крыльцу и еще раз поцеловал Дженни.

– Я тебя очень люблю, – просто сказал он, жалея, что не может остаться дома. Ему казалось – Дженни стала еще красивее, и каждый день он влюблялся в нее, словно в первый раз.

– Очень!! – добавил Билл, не зная, как еще выразить свои чувства.

– И ты будешь любить меня всегда? – тихо спросила Дженни.

– Всегда. Пока этот мир вертится.

Он часто повторял эти слова, но от этого они не затерлись, не стали шаблонной фразой. Билл действительно любил ее больше жизни, и Дженни это знала – знала и понимала, как ей повезло, что у нее есть Билл.

– Ладно, поезжай. Возвращайся скорее и будь осторожен. В крайнем случае ты всегда можешь навестить Харви завтра.

Билл кивнул в ответ и, вернувшись к Навахо, легко вскочил в седло. Через минуту, прощально приподняв выгоревший на солнце стетсон, он уже скакал прочь, а Дженни смотрела ему вслед. Когда Билл скрылся из вида, она вернулась в дом, чтобы позвонить Азайе. Раскладывая на рабочем столе образцы тканей, фотографии и журнальные вырезки, Дженни неожиданно подумала, что на самом деле не имеет никакого значения, что использовать для новых моделей – ситец или сатин, органзу или шелк. Ее, во всяком случае, эти вопросы уже не занимали. Сердце Дженни давно было отдано другим, куда более важным вещам.

* * *

Билл быстро поднимался в горы, по пути к Харви Адамсу. Ярко светило солнце, на небе не было ни облачка. Навахо уверенно шагал по знакомой тропе, и Билл, отпустив поводья, думал о Дженни – о том, как хорошо им вместе и как будет еще лучше, когда у них появится малыш. Исполнится их заветная мечта, и вся жизнь изменится, наполнившись новым смыслом. Быть может, у них даже будут еще дети – свои или приемные. Для Билла это не имело особенного значения. Главное, чтобы Дженни была счастлива.

Он так глубоко задумался, что не услышал, как в горах выше по склону раздался какой-то шум. Лишь в последний момент он поднял голову и потянулся к поводьям, но было уже поздно. Могучий селевой поток с ревом сорвался со скалы и швырнул человека и коня к краю ущелья. Мгновение – и Навахо полетел в глубокую пропасть, на дне которой торчали острые камни. Билл успел ухватиться за подвернувшийся под руку сук какого-то дерева, но вода хлестала и давила, и ему приходилось напрягать последние силы, чтобы не сорваться. Перчатки для верховой езды он не надел из-за жары, и теперь его ладони медленно скользили по мокрой коре. Еще несколько секунд, и Билл понял, что не удержится. Тогда он запрокинул голову и, глядя в бездонное синее небо, крикнул так громко, как только мог:

– Я люблю тебя Дженни!

Ему хотелось, чтобы она услышала его, чтобы знала, что в последние мгновения своей жизни он думал о ней. Потом его руки соскользнули, и Билл почувствовал, что летит вниз, навстречу острым камням, но даже в эти краткие секунды никакого страха он не испытывал. Любовь, которая переполняла все его существо, была сильнее страха, сильнее уносившего в пропасть потока, сильнее самой смерти.

Дженни!!!

Это была его последняя мысль.

Глава 10

Поговорив с Азайей, Дженни решила не ездить к Люси сегодня. Вместо этого она отправилась в детскую, чтобы разложить по местам последние мелочи, которые еще не успела убрать. Впрочем, остались именно мелочи, в остальном же все было готово. Недоставало только самого ребенка, и Дженни с нетерпением ждала того момента, когда они с Биллом наконец привезут его домой из монастырского приюта. Размечтавшись о счастливой жизни втроем, Дженни не замечала, как летит время. Когда же она все-таки закончила возиться в детской и снова спустилась в кухню, то с удивлением обнаружила, что с момента отъезда Билла прошло уже почти четыре часа. Это ее, однако, ничуть не встревожило. Навещая своих прихожан, Билл мог просидеть у них и час, и два. Тот же Харви Адамс любил рассказывать Биллу истории из своей молодости, поскольку жил на отшибе, совершенно один и не имел возможности поболтать даже с соседями. Так же обстояло дело и с другими стариками, которые зачастую страдали от одиночества, хотя и жили вместе со своими взрослыми детьми. Билл выслушивал их рассказы и жалобы с неподдельным сочувствием, поэтому старики просили его бывать у них чаще, а он никогда не отказывал. Дженни говорила Биллу, что у него – терпение святого, но он только смеялся в ответ: разговаривать с пожилыми прихожанами – все же не камни ворочать, да и вообще, именно ради этого он и стал священником.

Вот почему Дженни сразу подумала, что он снова засиделся у старика Адамса. Она не сомневалась, что в конце концов Билл непременно появится, да еще будет извиняться за то, что припозднился, она же ответит, что «именно ради этого он стал священником», а затем позовет его ужинать.

В пять часов Дженни достала из холодильника свежую зелень и приготовила салат. Она как раз положила размораживаться несколько бифштексов, когда услышала снаружи шум мотора. Выглянув в окно, она увидела подъехавшую к дому машину шерифа. В начале недели он уже приезжал к ним, чтобы задать несколько вопросов о Тони Блекмене. Следствие шло полным ходом, и шериф объезжал свидетелей, которые могли подтвердить, что Дебби регулярно подвергалась издевательствам и побоям, поэтому Дженни нисколько не удивилась, увидев его снова. Открыв дверь, она пригласила его войти.

– Здравствуйте, Кларк, – приветливо поздоровалась она. – Билла нет дома, но он может вернуться каждую минуту. Он поехал к Харви Адамсу. Старик болен и просил его навестить.

Шериф серьезно кивнул и, шагнув в прихожую, снял свою широкополую шляпу.

– Мне нужно поговорить с вами, Дженни, – сказал он.

– Я уже догадалась. Это опять насчет Тони, верно? – Дженни было не слишком приятно рассказывать, как она встречала Дебби то с подбитым глазом, то с синяками на руках, но она готова была сделать это хотя бы ради того, чтобы Тони наконец-то упрятали в тюрьму за его преступления.

– Нет. Это насчет Билла… – Шериф покачал головой. Он приехал, чтобы сообщить Дженни ужасные новости, и не знал, как начать. – Он… По пути к Харви Адамсу ваш муж попал под сель. Он и его лошадь упали в пропасть и погибли. Мне очень жаль, Дженни.

Это была очень короткая речь, но шерифу потребовалось все его мужество, чтобы ее произнести.

– Что-что? – переспросила Дженни. Она решила, что ослышалась, точнее – ее разум отказывался поверить только что прозвучавшим словам.

– Билл мертв, Дженни. Мы нашли его в ущелье. Поток сорвался со склона и сбросил его с тропы.

Сама того не сознавая, Дженни с силой вцепилась в его руку, и шерифу показалось, что она вот-вот упадет в обморок, но она справилась с собой. Дженни только покачнулась, и на мгновение шериф совсем близко увидел ее глаза… увидел, и понял, что этот взгляд он не забудет никогда. В этом взоре была вся ее боль, вся ее любовь и разорванная в клочья душа, и у шерифа мелькнула мысль, что он не колеблясь отдал бы жизнь, если бы кто-то любил его так, как Дженни боготворила своего Билла.

– Мне очень жаль, – повторил шериф. Он двадцать лет служил закону и многое повидал на своем веку, но сейчас растерялся. – Ваш муж был очень хорошим человеком.

С этими словами шериф взял Дженни под руку и бережно усадил в кресло. Надо бы принести ей воды, подумалось ему, но он боялся оставить ее одну даже на несколько секунд.

Некоторое время Дженни сидела неподвижно, словно человек, который о чем-то глубоко задумался, затем подняла на него свои большие синие глаза.

– Это… неправда, – проговорила она. – Этого не может быть. Вы ошиблись. Ну скажите же, что вы ошиблись!.. – В глубине души она уже знала, что Билла больше нет, но ей все равно хотелось спорить, хотелось повернуть время вспять, чтобы что-то изменить, исправить.

– Вы ошиблись… – машинально повторила Дженни почти шепотом.

– К сожалению, нет, мэм. – Шериф уже взял себя в руки. – Мы привезли его в… в Мьюз. – Ему не хотелось говорить, что разбитое, изломанное тело Билла находится в городском морге и что, прежде чем выдать его вдове, шериф обязан был вызвать эксперта, чтобы произвести вскрытие. Так полагалось по закону, хотя в данном случае это была чистая формальность. Все указывало на то, что священник погиб, когда поток воды и камней сбросил его в пропасть. Единственное, что поразило Кларка, – это выражение лица Билла. Оно казалось безмятежным и спокойным, как у человека, который крепко спит и видит приятные сны. Такое лицо могло бы быть у святого, и шериф невольно подумал о том, что, возможно, их молодой священник и был святым или ангелом, спустившимся с небес к отчаявшимся грешникам, чтобы утешить их и напомнить, что тело может умереть, но душа бессмертна.

– Мне очень жаль, Дженни, – повторил шериф в третий раз. – Могу я чем-то помочь? Хотите, я кому-нибудь позвоню?

Но Дженни отрицательно покачала головой. Она не могла ни думать, ни говорить. Ничего не могла. И только когда минут через пять шериф уехал, Дженни набрала номер Гретхен и срывающимся голосом попросила приехать к ней как можно скорее. Она ничего не объяснила, просто не могла, и Гретхен решила, что мать ребенка в последний момент все-таки передумала. Ей и в голову не могло прийти, что с Биллом какие-то неприятности. Но по лицу Дженни она сразу все поняла. Пожалуй, еще никогда Гретхен не видела, чтобы человек выглядел подобным образом. Казалось, Дженни умерла; ее тело еще двигалось, но огонек жизни в глазах померк, словно с уходом Билла ее душа покинула свое обычное вместилище.

– Они ошиблись. Я знаю, они ошиблись, – снова и снова повторяла Дженни, пока Гретхен сидела с ней на кухне. – Билл не мог так поступить. Он никогда бы меня не покинул!

Увы, никаких сомнений в случившемся быть не могло. Жизнь, которая часто бывает жестокой, вмешалась в их планы и мечты, и даже любовь оказалась бессильна перед слепой игрой случая. Гретхен даже боялась, что, столкнувшись с подобной несправедливостью, Дженни повредится рассудком, но этого, к счастью, не произошло, хотя смириться с такой потерей ей было невероятно трудно.

Спустя два или три часа Дженни более или менее взяла себя в руки (хотя, возможно, так только казалось) и позвонила в Нью-Йорк Тому. Услышав страшную новость, Том заплакал, потом спросил, когда состоятся похороны, но Дженни не смогла ему ответить. Она этого просто не знала, и Том пообещал перезвонить завтра.

Потом Дженни позвонила матери. Элен тоже заплакала. Она жалела Билла, жалела дочь, чья жизнь переменилась так неожиданно и страшно. Сама Элен тоже пережила нечто подобное, когда погиб ее муж, поэтому она хорошо знала, что сейчас чувствует Дженни. В каком-то смысле Элен даже было легче, ведь у нее осталась дочь. А дом Дженни опустел.

Как прошла ночь – Дженни не помнила. С утра она начала готовиться к похоронам, которые по традиции должны были состояться на третий день. Отпевание в церкви Святых Петра и Павла обещал совершить епископальный священник из Джексон-хоул. Дженни сама позвонила матери и Тому, чтобы сообщить дату похорон, а Гретхен связалась с Азайей и попросила известить родителей Билла. Все эти три дня она не отходила от подруги буквально ни на шаг, но Дженни держалась на удивление стойко. На вопрос удивленной Гретхен она ответила, что ей помогает Билл:

– Он по-прежнему со мной. Билл обещал, что никогда меня не оставит, и сдержал слово. Я чувствую, что он где-то рядом.

Дженни позвонила также Мэгги Фергюссон. Она сообщила ей о смерти мужа и добавила, что их уговор остается в силе и она готова взять ребенка. Ничего не изменилось, сказала Дженни, напротив, теперь ребенок будет ей еще дороже, и Мэгги вздохнула с облегчением. Она боялась, что после смерти Билла Дженни станет не до малыша. Вечером Мэгги рассказала обо всем Люси, и девочка заплакала. Она очень сочувствовала Дженни и жалела Билла, который умер таким молодым.

Элен прилетела из Филадельфии на следующий день после смерти зятя и остановилась в доме Дженни. Гретхен тоже приходила туда утром и оставалась до вечера, присматривая за подругой, которая все еще была оглушена происшедшим. Дженни часто отвечала невпопад, подолгу задумывалась над самыми простыми вопросами или вдруг начинала вслух разговаривать с Биллом, но на помешательство это не походило. Гретхен, во всяком случае, была совершенно уверена, что рано или поздно Дженни выправится.

Приехали из Нью-Йорка и родные Билла. Они сняли номер в отеле в Джексон-хоул, а Том в тот же день побывал у Дженни. Едва войдя в дом, он обнял ее как родную, и оба разрыдались. Том жалел брата, жалел и Дженни, которую он полюбил словно сестру. Теперь он понимал, что прозрел слишком поздно, и собирался упомянуть об этом в прощальной речи в церкви. Клей Робертс и еще несколько прихожан тоже хотели произнести несколько слов, и Дженни не стала возражать. Так или иначе все эти люди не могли сказать о Билле ничего такого, чего бы она не знала.

Накануне похорон Дженни всю ночь просидела на открытой веранде коттеджа, глядя на усыпанное звездами небо и гадая, где может быть сейчас Билл, его бессмертная душа. Она никогда не верила, что после смерти от человека ничего не остается, да и сам Билл постоянно твердил, что люди, которые любят по-настоящему, обязательно находят друг друга снова. Сначала, говорил он, они поднимаются на небо и превращаются в звезды, а потом возвращаются на Землю, чтобы встретиться в другом обличье, и когда такая встреча происходит, две души мгновенно узнают друг друга – узнают, чтобы провести в любви и согласии еще много, много лет. Слушая его, Дженни не раз думала про себя, что это – фантазия, красивая сказка, но сейчас ей очень хотелось верить, что они с Биллом снова обретут друг друга, чтобы прожить вместе еще одну жизнь. Это была ее единственная надежда, потому что со смертью Билла ее собственное существование потеряло всякое значение и смысл.

Но вот настал день похорон. Рано утром в Мьюз приехали из Джексон-хоул мать, отец и оба брата Билла. Они выглядели совершенно раздавленными, однако даже горе не смягчило их сердца и не примирило с «шахтерской дочерью». Если не считать Тома, который побывал у Дженни накануне, никто из них не сказал ей ни слова. На отпевании Суиты тоже держались особняком, словно полагая собравшихся в церкви прихожан «неподходящим обществом», поэтому рядом с Дженни стояли только Том, Гретхен и Элен. Глядя на гроб с телом мужа, Дженни не шевелилась; ее лицо выражало столь глубокое потрясение и горе, что казалось неживым, отчего все присутствующие глубоко ощущали свое бессилие и беспомощность перед лицом смерти. Через Тома родители Билла предложили забрать тело в Нью-Йорк для погребения, но Дженни отказалась. Она хотела, чтобы Билл лежал на местном кладбище – Вайоминг в конце концов стал его домом, Нью-Йорк же казался Дженни не самым подходящим местом даже для его бренных останков. Билл сам много раз говорил, что быть здесь предназначено им Богом и Судьбой, и теперь она тоже так считала.

Речь Тома была очень проникновенной и трогательной. Он начал с детских лет Билла и закончил рассказом о том, каким человеком – «настоящим мужчиной, самостоятельным, решительным и мудрым» – стал его брат. Том говорил и о его доброте, о самопожертвовании, о готовности отдать себя людям («черта, которую даже его родные принимали за инфантильность и эгоизм»), чем окончательно растрогал прихожан. Прослезился даже Клей Робертс. Многие подходили к Дженни, чтобы принести ей свои соболезнования и сказать несколько сочувственных слов, большей частью ею не услышанных и не воспринятых. Как, думала она, эти люди могут ей со-чувствовать, если никто из них даже не представляет, что значил для нее Билл? Кем он для нее был? Все происходящее виделось ей как в тумане, зато день, когда они с Биллом встретились в первый раз, вспоминался с особенной, почти кинематографической отчетливостью. Будто наяву Дженни видела снегопад на площади перед «Плазой», серое небо, манекенщиц в мехах и его высокую, стройную фигуру в строгом пальто, которая вдруг возникла перед ней, словно посланный Судьбой знак. Вспоминала она и их встречу на заправочной станции в Массачусетсе, которую Дженни долго считала случайной, но потом – как и Билл – пришла к убеждению, что иначе просто не могло быть и что они с самого начала были созданы друг для друга. Но Билла не стало, и даже воспоминания, которыми она так дорожила, утратили прежний смысл. Без него все обесцветилось, и Дженни чувствовала, что от нее самой осталась пустая телесная оболочка, которая лишь по недоразумению сохраняет способность двигаться, стоять, издавать какие-то членораздельные звуки. Все остальное ушло вместе с Биллом.

Сами похороны Дженни почти не запомнила, да и, наверное, к лучшему. Остаток дня тоже прошел как в бреду – размытые фигуры, с трудом узнаваемые лица, неразборчиво произнесенные слова. Вечером Дженни буквально валилась с ног, и Гретхен уложила ее в постель. Родные Билла прямо с кладбища уехали в Джексон-хоул. Они все-таки попрощались с ней, но довольно формально, и Дженни уверилась, что никогда больше их не увидит. Только Том задержался, чтобы поговорить с ней более тепло; он дружески пожал Дженни руку и обещал время от времени ее навещать. Элен хотела остаться с ней хотя бы на неделю, но Дженни уговорила мать уехать как можно раньше – она хотела побыть со своим горем наедине. Сначала Элен колебалась, но возражать не стала, к тому же Гретхен обещала ей позаботиться о Дженни. Пожалуй, из всех, кто окружал Дженни, именно она лучше других понимала, что творится в душе подруги. Билл не просто вошел в жизнь Дженни, он стал частью ее существа чуть не в тот самый день, когда они впервые встретились, и поэтому сейчас она никого не хотела видеть рядом с собой, не исключая и матери. Гретхен тоже пришлось бы удалиться, но она старалась держаться как можно незаметнее и поменьше говорить, хотя постоянно была рядом, готовая в любой момент прийти на помощь.

В первый день после похорон Дженни оправилась настолько, что решила проведать Люси. Та очень беспокоилась – она не видела приемную мать своего будущего ребенка почти неделю. За это время немного похолодало, опасность внезапных селей вроде того, что отнял жизнь у Билла, практически сошла на нет, и короткая дорога через перевал снова открылась, так что до монастыря Дженни добралась без проблем и сравнительно быстро. Выглядела она, однако, не лучшим образом, поэтому, едва увидев ее ввалившиеся щеки, серое лицо и глубоко запавшие, покрасневшие глаза, Люси не выдержала и заплакала. Ее испуганно-жалобные всхлипывания помогли Дженни окончательно прийти в себя. Крепко обняв девочку, она гладила ее по голове и старалась успокоить. «Все будет хорошо, Люси. Все будет хорошо…» – повторяла Дженни и в конце концов сама почти поверила в то, что говорила. Ей действительно казалось, что с появлением ребенка жизнь более или менее наладится, благо ждать оставалось совсем недолго. Врачи ожидали родов со дня на день, и, глядя на раздутый живот юной матери, в это легко можно было поверить. Люси, однако, по-прежнему боялась родов. Теперь она плакала почти постоянно, и Дженни еще раз пообещала, что, когда настанет срок, и она, и Мэгги приедут в монастырь и будут рядом.

Когда Дженни вернулась домой, к ней неожиданно зашли Тимми с сестрой. Они принесли огромный букет полевых цветов, а Эми, стесняясь, сунула ей в ладонь несколько плотно слипшихся тянучек. Потом появилась Гретхен. Она приготовила горячий обед, но Дженни так ни к чему и не прикоснулась. Вечером обе женщины снова допоздна сидели на веранде и смотрели на звезды, и, хотя Дженни ничего не говорила, у Гретхен появилось отчетливое ощущение, будто ее подруга надеется увидеть высоко в небесах Билла, который дожидается ее в раю. Подобное поведение Гретхен не удивляло и не пугало: сама она давно решила, что у этих двоих – одна общая душа и ничего прекрасней быть не может… Вот только как Дженни будет жить без Билла? Впрочем, никакого выбора у нее не оставалось.

Было уже далеко за полночь, когда Гретхен наконец отправилась домой. На этом настояла Дженни. Она уверяла, что с ней ничего не случится («Что со мной может случиться теперь?»), и добавляла, что Гретхен тоже нужно отдохнуть, что мужу и детям она нужна не меньше, чем ей, и подруга в конце концов сдалась, пообещав, что снова придет завтра.

– Ну, как она? – спросил Эдди Маркус, когда Гретхен добралась до дома.

– Трудно сказать, – задумчиво ответила Гретхен и тяжело вздохнула. – Выглядит она так, будто умерла вместе с ним. Даже не знаю, что с ней теперь будет!..

Гретхен дошла даже до того, что тайком позвонила Азайе, чтобы посоветоваться насчет Дженни. Помощница считала, что самым лучшим для нее было бы вернуться в Нью-Йорк, чтобы снова с головой уйти в знакомую работу. Наверное, полагала она, это поможет Дженни хотя бы немного забыться, но Гретхен такая идея не слишком понравилась. Здесь, в Вайоминге, Дженни была счастлива, и возвращаться к прежней жизни она вряд ли захочет. Сама Гретхен думала, что Дженни предпочла бы остаться в Мьюзе, но здесь имелась одна проблема. Как только община наймет нового священника, Дженни придется освободить дом при церкви – и куда ей тогда деваться? Правда, на это тоже могло потребоваться время, и достаточно большое, так что в ближайшие полгода или даже больше она могла оставаться на прежнем месте. Немаловажное обстоятельство, поскольку Дженни со дня на день ждала рождения ребенка, которого она решила усыновить и уже считала своим.

Телефонный звонок из монастырской больницы раздался в четыре часа утра – всего через пару часов после ухода Гретхен. Звонила дежурная сиделка, которая сообщила, что роды начались. Дженни давно обещала быть с Люси в этот важный момент, поэтому не мешкая она вскочила с дивана, на который в конце концов прилегла, и схватила ключи от машины. Когда она уже выбегала на улицу, в ее ушах отчетливо зазвучал голос Билла. «Я здесь, с тобой, – говорил он. – Все будет хорошо, Дженни».

При этих словах на Дженни снизошел странный покой. Она накинула легкую куртку, потому что снаружи накрапывал дождик, и через минуту уже сидела за рулем своего желтого «Шевроле». По телефону сиделка сказала, что ребенок «идет быстро», а до монастыря было минут сорок езды, поэтому Дженни рванула машину с места и понеслась по шоссе на довольно приличной скорости. Ее ждали несколько крутых поворотов, но старый пикап отлично держал дорогу – его даже не заносило, хотя Дженни почти не снижала скорость на виражах. Вот она одолела перевал и стала спускаться к монастырю. Еще один поворот – и он покажется впереди. Уже замелькали предупреждающие знаки, когда Дженни почувствовала, что рядом кто-то есть. Повернув голову, она даже не особенно удивилась, увидев на соседнем сиденье Билла. Он смотрел на нее и улыбался такой знакомой и родной улыбкой.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Дженни и тоже улыбнулась.

– Я же говорил, что никогда не покину тебя, – ответил он, и Дженни кивнула. Она очень хорошо помнила, как он повторял ей именно эти слова.

Дженни все еще улыбалась Биллу, когда на последнем повороте «шевроле» вышел из-под контроля, закрутился на мокром шоссе и вылетел на встречную полосу. В лицо Дженни ударил яркий свет мощных фар – какая-то машина неслась прямо на нее. Она еще успела повернуться к Биллу, ожидая, что он что-то скажет, но он сидел совершенно спокойно и молчал – только поднял руку и ласково сжал ее пальцы, лежащие на руле.

Мгновение спустя многотонный грузовик, мчащийся на огромной скорости, подмял желтый «Шевроле» под себя. Заскрежетало железо, брызнули во все стороны осколки стекол, взметнулся вверх столб огня… а Билл и Дженни не спеша пошли от места катастрофы прочь.

Глава 11

Мэгги позвонили из больницы через пять минут после того, как роковое сообщение из монастыря получила Дженни. Узнав, что ее дочь отвезли в родильную палату, Мэгги торопливо оделась и схватила сумочку. Ее возня разбудила Фрэнка Фергюссона, который недовольно посмотрел на нее и проворчал:

– Что случилось? Куда это ты собралась среди ночи? Где-нибудь пожар? – Накануне он опять напился, и взгляд его был мутным, а голос звучал раздраженно и зло.

– Люси рожает, – тихо ответила Мэгги, вопросительно глядя на мужа, но чуда не произошло.

– Ну и пусть рожает. Не желаю об этом слышать, и ты забудь. Тоже мне, проблема! Отдать ублюдка в приют – и дело с концом, – фыркнул он.

Фрэнк вел себя так, словно рождение человека – это пустяк, о котором не стоит и беспокоиться и о котором можно легко забыть. Собственный внук был для него досадной помехой, которая могла осложнить ему жизнь и от которой он готов был с легкостью избавиться, и Мэгги невольно спросила себя, что, если Фрэнк точно так же относится и к ней? Впрочем, сейчас ей было не до выяснения отношений, поэтому она только покачала головой и, ничего не сказав, вышла из дома. Садясь в машину, Мэгги на мгновение задумалась, не заехать ли ей за Дженни, но потом решила, что та, наверное, уже в пути. А как же иначе? Ведь в больнице знали, кто будет приемной матерью, и должны известить ее в первую очередь. И как хорошо, что Дженни не изменила своего решения усыновить ребенка, несмотря на смерть Билла! Так у нее будет по крайней мере, что-то, ради чего стоит жить. Потом Мэгги стала молиться о дочери – о том, чтобы Люси благополучно разрешилась от бремени. Даже для зрелых женщин первые роды были нелегким испытанием и с психологической, и с физиологической точки зрения, что же говорить о четырнадцатилетней девочке, в особенности если роды окажутся непростыми? А что осложнения не исключены, Мэгги знала с самого начала. Ей самой роды дались очень тяжело, а главное – она оказалась совершенно не готова к той разрывающей чрево боли, которую ей довелось пережить, хотя тогда Мэгги была на десять лет старше, чем ее дочь теперь, и считалась вполне взрослой женщиной.

Нет, как ни суди, а родовые муки можно вытерпеть, только если твердо знаешь, на что идешь. И ради чего. У Люси не было этого знания; ребенка она рожала только оттого, что так получилось, а значит, была совершенно не готова к тому, что ждало ее в ближайшие минуты или часы. И Мэгги оставалось лишь уповать на милость Господа и молить Его, чтобы все закончилось быстро и как можно менее болезненно.

До монастыря Мэгги добралась не без труда. Она была не очень опытным водителем, поэтому дождь и мокрый асфальт заставляли ее то и дело сбавлять скорость. К тому же на повороте перед самым монастырем дорога оказалась блокирована. На шоссе стояли полицейские машины и «Скорая помощь», валялись какие-то искореженные обломки, в кювете догорал опрокинутый тяжелый грузовик. На подъезде к месту аварии Мэгги остановил полицейский в черном блестящем плаще, но, узнав, что она торопится в монастырскую больницу к дочери, которая вот-вот должна родить, тотчас пропустил ее дальше. Спустя несколько минут Мэгги уже припарковалась на стоянке перед монастырской больницей. В приемном покое ей сразу выдали больничный халат и провели в родильную палату.

Люси была там. Схватки давно начались, и она жалобно вскрикивала каждый раз, когда мышцы сводила предродовая конвульсия. Увидев мать, девочка мертвой хваткой вцепилась в ее пальцы.

– Где Дженни?! – выкрикнула Люси срывающимся, тонким голоском и так сильно дернулась, что двум акушеркам пришлось чуть придержать ее за плечи, чтобы она не свалилась со стола. Немного позднее ее и вовсе пристегнули специальными ремнями, и девочка, лишенная возможности двигаться, стала кричать почти без перерыва. Насколько поняла Мэгги, Люси должна была тужиться; в противном случае врачам пришлось бы использовать щипцы, что могло причинить ей только более сильную боль. К несчастью, убедить дочь сделать это необходимое усилие у нее никак не получалось – девочка слишком страдала и не воспринимала никаких уговоров.

– Где Дженни?! – продолжала выкрикивать она. – Позовите Дженни! Она обещала! Я хочу, чтобы она пришла!!!

– Она уже едет, милая, – сказала Мэгги, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее, хотя ей тоже было нелегко. Ни одна мать не могла бы спокойно смотреть на мучения своего ребенка. – Ей позвонили одновременно со мной, но на улице идет дождь, дорога мокрая, вот она и задержалась. К тому же в горах на шоссе авария… Подожди немного, Дженни скоро приедет!

Но ребенок Люси не желал ждать. Своих сил у него было мало, но ему помогала сама Природа, и по-детски нежное тело Люси буквально разрывалось от боли. Единственное, что она могла, – это кричать, кричать, кричать… и каждый крик невольно помогал ее телу довести до конца начавшийся девять месяцев назад процесс.

– Люси, Люси, помоги нам… Пожалуйста… Тужься! – ласково приговаривал старый акушер, но девочка почти не слышала его, а если и слышала, то не могла заставить себя сделать то, чего от нее хотели. В конце концов врачам все-таки пришлось наложить щипцы, и это причинило Люси новые ужасные страдания. Для эпидуральной анестезии [22]времени не осталось, поскольку роды были в самом разгаре. Традиционные лекарственные средства могли облегчить боль, но их применение еще больше затянуло бы роды, а врачи хотели избежать этого во что бы то ни стало.

– Неужели ничего сделать нельзя? – взмолилась Мэгги. Люси кричала уже не переставая, звала Дженни, а той все не было. «Где же она? Что ее задержало?» – думала Мэгги в панике. Почему-то ей казалось, что присутствие Дженни могло бы успокоить дочь.

– В принципе, возможно кесарево сечение, – негромко ответил врач, – но лучше обойтись без него. Такое хирургическое вмешательство наверняка осложнит последующие роды. В первый раз лучше рожать естественным путем.

Но то, что «лучше», не всегда безболезненно, Люси продолжала корчиться от боли и хрипло кричать при каждом судорожном сокращении мышц. Впрочем, мало-помалу дело все-таки шло, хотя и с помощью щипцов. Когда показалась головка, Мэгги неожиданно увидела на лице младенца почти осмысленное, хотя и несколько удивленное выражение. Голову малыша покрывали густые волосики – почти такие же темные, как у Люси и у Дженни. В целом ребенок (а это была девочка) оказался на удивление похож на обеих матерей – родную и приемную.

Едва освободившись от бремени, Люси сразу затихла. Никаких сил у нее не осталось, и она лишь негромко всхлипывала, а мать ласково гладила ее по мокрым от слез щекам. Потом Люси сделали укол обезболивающего – после трудных родов образовались разрывы, которые нужно было зашить. Дженни так и не приехала, и ребенка унесли в палату для новорожденных, а Мэгги оставалась с дочерью до тех пор, пока под действием лекарства ее глаза не начали сами собой закрываться. Вскоре Люси уже крепко спала, но даже во сне она время от времени жалобно всхлипывала, и Мэгги подумала, что эти несколько часов ее дочь запомнит надолго, быть может – навсегда. Она действительно сильно страдала, как, впрочем, и многие другие женщины, но если для большинства из них наградой за перенесенные муки становились сын или дочь, то Люси предстояло отдать своего ребенка пусть и очень хорошему, но, в общем-то, совершенно чужому человеку. И думать об этом Мэгги было грустно и горько.

Люси тем временем перевезли в операционную, а Мэгги проводили в гостевую комнату, где ей удалось немного подремать на кушетке. Когда она проснулась, уже наступило утро, но Дженни так и не появилась, и Мэгги позвонила ей домой, но там никто не взял трубку.

«Где же она может быть?» – гадала Мэгги.

Тем же самым вопросом задалась и Гретхен, когда пришла к Дженни приготовить для нее завтрак, но обнаружила, что в комнатах никого нет. Желтого «Шевроле» тоже не было ни перед домом, ни в гараже, и Гретхен догадалась, что подруга уехала, но куда? Никакой записки она не оставила. Гретхен не знала даже, у кого навести справки. У Клея Робертса? Азайи? Шерифа? У кого?!

Гретхен уже собиралась уходить, когда зазвонил телефон, и она после некоторого колебания сняла трубку. Но это оказалась Мэгги, которая решила еще раз позвонить Дженни домой на случай, если та вдруг объявилась. Она ничего не стала объяснять, просто спросила, где может быть Дженни, но Гретхен этот звонок показался странным. С чего бы Мэгги Фергюссон звонить сюда? Уж не ребенка ли ее дочери собрались усыновить Дженни и Билл?.. Это было похоже на правду, но Гретхен не спешила объявлять о своей догадке.

– Ее нет. И машины тоже нет, – ответила она.

– Я ждала ее вчера вечером, – сказала Мэгги, по-прежнему ничего не объясняя, – но Дженни так и не приехала.

Она очень устала, не выспалась и плохо соображала, но потом ей вспомнилось кое-что еще.

– Да, вчера на шоссе была авария… – тихо проговорила Мэгги в трубку. – Столкнулись какая-то машина и большой грузовик. Я видела кучу исковерканного железа и… – Она не договорила. Обеим женщинам пришла в голову одна и та же страшная мысль, но ни одна не решалась первой высказать ее вслух, и установившаяся на линии тишина тянулась и тянулась бесконечно.

– Боже мой! – выдохнула наконец Гретхен. – Я… я сейчас же позвоню шерифу. Кларк наверняка знает, что там произошло. Он вообще должен быть в курсе всех чрезвычайных происшествий в округе, и если Дженни… Если с ней что-нибудь случилось…

Она дала отбой и сразу набрала номер шерифской службы. Секретарь соединил ее с Кларком, который и подтвердил то, о чем Гретхен уже догадалась.

– Она потеряла контроль над машиной. Не справилась с управлением, – проговорил шериф мрачно. – Ее пикап выбросило на встречку, прямо под колеса грузовика, который как раз вылетел из-за поворота. Она умерла мгновенно.

При этих словах Гретхен почувствовала, как у нее закружилась голова и потемнело в глазах. «Она умерла мгновенно…» Только потом Гретхен подумала, что Дженни погибла через четыре дня после Билла и что ей бы, наверное, именно этого и хотелось. Нет, они умерли не в один день, однако почти одновременно, и сейчас Гретхен казалось, что все было правильно. Эти двое были созданы друг для друга. Им суждено было быть вместе; без Билла жизнь Дженни стала бы совершенно иной, и даже ребенок не мог этого изменить. А раз так – значит, все правильно. Все правильно.

Коротко поблагодарив шерифа, Гретхен повесила трубку, но телефон тут же зазвонил вновь. Это снова была Мэгги, которая ужасно волновалась за Дженни, и Гретхен рассказала ей все. Потом она позвонила в Нью-Йорк Азайе, и та пообещала известить мать Дженни и родных Билла. Как и Мэгги, Азайя плакала. Она не представляла, как сообщит ужасную новость Элен, которая в течение недели потеряла и зятя, и дочь. Эта двойная трагедия могла стать для нее слишком тяжелым ударом – все-таки Элен была уже немолода. Впрочем, Азайя надеялась, что она выдержит, но не знала – как. Даже вообразить подобное было совершенно невозможно.

А тем временем Мэгги сидела в больничной палате рядом с кроватью дочери и, вытирая катящиеся по лицу слезы, ждала, когда Люси проснется. Было уже за полдень, когда девочка наконец открыла глаза, но взгляд у нее все еще был плавающим, рассеянным, руки тряслись, а голос сделался хриплым от криков и слез. Она так и не видела своего ребенка и не хотела видеть, коль скоро все равно собиралась отдать его на усыновление. Ей сказали только, что у нее родилась девочка. Не знала Люси и того, что Дженни уже не приедет – ни сегодня, ни вообще когда-либо.

Мэгги долго собиралась с силами, но все же решилась рассказать дочери, что случилось на шоссе накануне ночью. Слез у Люси почти не осталось, но она все равно заплакала. Она любила Дженни, к тому же теперь у нее не было никого, кто мог бы взять к себе ее собственную дочь.

– Мама… – негромко проговорила Люси, подняв на Мэгги взгляд, и та вдруг увидела, что перед ней уже не дитя, а взрослая женщина. – Мама, я хочу оставить ребенка себе…

Ни секунды не колеблясь, Мэгги кивнула, и Люси с облегчением всхлипнула. Только теперь все, что она вынесла прошлой ночью, обрело смысл. Только теперь все оказалось не зря. Да, Люси очень страдала, зато теперь у нее будет ребенок. Ее собственный ребенок.

Потом девочке пришла в голову новая мысль.

– А как же папа? – спросила она, и в ее глазах мелькнул прежний страх. Именно в эту секунду Мэгги окончательно и бесповоротно поняла, что настало время изменить свою жизнь. Теперь она была к этому полностью готова и не испытывала ни малейших сомнений.

– Я собираюсь от него уйти, Люси, – твердо ответила она. – Будем жить втроем: ты, я и малышка. Уж как-нибудь не пропадем. – Мэгги ободряюще улыбнулась. – Кстати, как ты назовешь свою дочку?

Люси на мгновение задумалась.

– Дженни, – проговорила она с печальной улыбкой. – Я назову ее Дженни.

И тут Мэгги наклонилась к дочери и крепко поцеловала в соленую от слез щеку.

Глава 12

Подготовкой к похоронам Дженни снова занималась Гретхен, но на этот раз ей помогала Мэгги, да и Азайя, которая так и не смогла приехать из Нью-Йорка, дала ей несколько советов. Прощальная церемония проходила в церкви Святых Петра и Павла, а отпевал Дженни все тот же священник, который приезжал на похороны Билла.

Прилетела из Филадельфии Элен. Она походила на привидение, и Гретхен постаралась окружить ее особенным вниманием. Казалось, мать Дженни сломлена свалившимся на нее горем, она ничего не могла решить, постоянно плакала и выглядела очень хрупкой и слабой. Дженни была ее единственной дочерью, со смертью которой само существование Элен утратило смысл.

На похороны собрались многие прихожане и все мужчины и женщины, которые занимались в ее группах: Анонимных алкоголиков, Семейной, для женщин, пострадавших от насилия, а также девочки-подростки из «модного кружка». Все, кому Дженни сделала добро, кому помогла, посочувствовала или просто согрела добрым словом, – все пришли в церковь, чтобы отдать ей последний долг уважения и любви. Она не прожила в Вайоминге и года, но многим казалось, что они знали эту удивительную женщину уже много, много лет. Каждый из членов общины, кто хотя бы раз столкнулся с Дженни, считал, что благодаря ей его жизнь изменилась к лучшему, и так полагали не только местные жители. Из Нью-Йорка прилетели двое знаменитых модельеров, которых она когда-то консультировала, еще несколько человек прислали огромные венки из живых цветов. «Вестник современной моды» посвятил ее памяти статью на полразворота, особенно отметив уникальный талант Дженни и ту роль, которую она сыграла в формировании новейших модных тенденций. И это были не пустые слова. Дженни многое удавалось, она всегда старалась не следовать за модой, а развивать ее. Сама того не подозревая, она научила многих молодых дизайнеров творить и тем самым сумела поднять современную моду на новый уровень.

Из родственников Билла на поминки приехал один лишь Том. Он был удручен, подавлен и печален. Сначала он лишился брата, а потом и невестки, которую успел полюбить как сестру. Но главное, Том чувствовал себя виноватым перед обоими – не столько за себя, сколько за остальных родственников, – а теперь ему даже не у кого было попросить прощения. И ничего исправить тоже было нельзя. Он потерял двух людей, ближе которых у него, наверное, никого не было, и Тому оставалось только оплакивать свою потерю.

А между тем солнечный и теплый день, на который были назначены похороны, вовсе не располагал к унынию и печали. И когда Дженни предали земле на маленьком поселковом кладбище, в кронах деревьев весело заливались птицы и шелестела под ласковым ветерком мягкая, сочная трава. Могила Билла успела порасти белыми и голубыми полевыми цветами, охапки таких же цветов украсили и небольшой земляной холмик, под которым покоилась Дженни, и хотя супруги ничего этого не видели, они снова были вместе, как и хотели.

После похорон все собрались в бывшем доме Дженни, теперь пустом и неуютном. Некоторое время гости потерянно слонялись из комнаты в комнату, потом по одному, по двое начали расходиться. Вскоре коттедж опустел – в нем остались только Том, Гретхен и Элен. Мать Дженни знала, что должна собрать и упаковать вещи дочери, но эта работа была ей вряд ли по силам, и Гретхен довольно легко уговорила ее вернуться домой. Даже просто оставаться в Мьюзе было для нее слишком тяжело, так что уже на следующий день Элен улетела назад в Филадельфию.

Вещами Гретхен и Том занимались вдвоем. Он сам вызвался помочь, чувствуя, что обязан сделать для брата хотя бы это. Нужно было также что-то решать с Гасом, который вырос и превратился во вполне взрослую (по крайней мере, по размерам) собаку, и Том предложил взять его в Нью-Йорк. Ему казалось, что такой поступок поможет ему почувствовать большую близость с братом хотя бы после его смерти. Том любил собак и собирался держать Гаса у себя.

Вечером следующего дня Том и Гретхен на веранде, где после смерти Билла часто сидела Дженни, смотрели на звезды и долго разговаривали о них обоих. Том рассказывал о детстве брата, о том, что уже тогда он сильно отличался и от Питера, и от него самого, да и на родителей походил мало.

– Билл вырос очень хорошим человеком. Куда лучшим, чем мы с Питом, – подвел он неутешительный для себя итог. – К сожалению, мне потребовались годы, чтобы это понять. Я начал прозревать совсем недавно. Теперь-то мне ясно, что Билли был во много раз лучше, чем я, Пит и наш отец, вместе взятые. У него, в отличие от нас, была широкая, щедрая, мудрая душа и такое же сердце. Должно быть, именно поэтому Бог послал ему Дженни. Она была самое настоящее чудо, и Билл любил ее больше всего на свете.

– И она тоже очень любила его, – добавила Гретхен.

– Билл… – Том слегка замялся, потом добавил: – У него была весьма странная – во всяком случае, для служителя церкви странная – теория о том, что люди, которые очень любят друг друга, никогда не разлучаются. Даже когда они умирают, то сначала превращаются в звезды, а потом живут на земле в других телах и снова находят друг друга. Раньше… я смеялся над этой теорией, но сейчас я надеюсь, что Билл был прав и что именно это произойдет с ним и Дженни. Они, во всяком случае, заслуживают этого больше, чем кто бы то ни было.

Том немного помолчал, а потом заговорил снова. Он обращался к Гретхен как к очень близкому другу, потому что они познакомились на похоронах людей, которых оба любили. Правда, Дженни Том знал не слишком хорошо, но это не мешало ему относиться к ней очень тепло.

– В последнее время я много думал и в конце концов принял важное решение, – начал он доверительным тоном. – Я… я собираюсь развестись с женой и попробовать начать все заново. Мой брат доказал мне, что настоящая любовь, о какой пишут в романах, существует на самом деле. Раньше я этого не понимал, но теперь вижу, что Билл был на сто процентов прав. Одним словом, я… мне тоже захотелось найти человека, которого я мог бы любить так, как он любил свою Дженни. И я надеюсь, что мне повезет.

Гретхен только кивнула. Она очень хорошо его понимала, потому что тоже любила своего Эдди.

Прошло еще несколько минут или секунд, и в ночном небе над домом что-то ярко сверкнуло. Оба разом подняли головы и увидели, как две падающих звезды прочертили ночную мглу и исчезли за горизонтом.

– Я думаю, это были они, – негромко сказал Том, и Гретхен улыбнулась, хотя глаза ее застилали слезы. Она тоже надеялась, что это были они, Билл и Дженни. Две звезды в небесах – снова вместе. И так будет всегда.

Как говорил сам Билл – до конца времен.

Роберт и Лиллибет 2013

Глава 13

День обещал быть теплым и солнечным. Небеса над лесом нежно голубели, в ветвях беззаботно перекликались ранние пташки, золотистые солнечные лучи пронизывали кроны деревьев, играя на бронзовых стволах сосен. Безмятежность утра нарушало лишь поскрипывание колес – семейные повозки одна за другой сворачивали к заранее расчищенной поляне на опушке леса, где в тени «вылеживались» штабеля заготовленных еще в прошлом году бревен и досок.

Сегодня здесь должно было начаться строительство нового дома, на которое съезжались целыми семьями. Женщины аманитской [23]общины заранее наготовили еды, чтобы кормить строителей во время работы. Младшие дети будут играть на поляне (но так, чтобы не путаться под ногами), девочки постарше – помогать матерям с провизией, а юноши – работать наравне с отцами и взрослыми братьями. Строительство дома всегда было для общины праздником, в котором участвовали все ее члены, так что никто не сомневался – к вечеру у нуждающейся семьи появится новое жилище или, во всяком случае, его стены и крыша. На второй день обычно вставляли окна, настилали полы, прокладывали примитивный водопровод и устанавливали баллоны с пропаном, чтобы обеспечить освещение и обогрев нового дома, поскольку ни о каком электричестве не могло быть и речи.

Не тратя времени даром, мужчины взялись за дело, и над поляной запахло свежими стружками. Стучали топоры, визжали пилы, плотники то и дело перекликались между собой, кто-то запел религиозный гимн. На кострах разогревались привезенные блюда, и уже к середине утра на длинных столах выстроились деревянные и глиняные миски с простой, но обильной едой. Вот прозвучал сигнал к первому перерыву, и строители, тотчас оставив инструменты, сели за столы перекусить, а их жены, проходя вдоль рядов, щедро подливали в подставленные кружки и стаканы лимонад и ледяной чай.

Лиллибет Петерсен с детства любила совместные работы, в которых принимала участие вся община, и сегодняшний день не стал исключением. Ее братья трудились вместе с мужчинами, а она помогала женщинам готовить и накладывать новые порции в миски. Строители, впрочем, поели достаточно быстро и вернулись к своему инструменту, чтобы как можно скорее поставить стены, а женщины собрали посуду и начали разогревать обед, зная, что плотники скоро проголодаются вновь.

К сумеркам на лесной опушке выросли стены и на них легла крыша, а к исходу следующего дня новый дом был готов, хотя строительство – в воскресенье – возобновилось лишь после молитвенного собрания. Остались только кое-какие мелочи, но справиться с ними было под силу и самим новоселам. Что касается остальных, то они погрузились в повозки и разъехались.

Лиллибет тоже вернулась домой, чувствуя себя очень счастливой. Такого замечательного уик-энда в ее жизни давно не случалось. Новый дом был таким красивым, еда – такой вкусной, а как чудесно пахло на поляне смолой и свежеспиленным деревом! Она даже забыла об усталости, хотя все эти дни провела на ногах, жаря цыплят и нарезая для салатов овощи и яйца вкрутую, а ведь ей еще предстояло готовить ужин для отца и младших братьев. Было у нее и четверо старших братьев, все – от отцовского первого брака, но они давно жили своими семьями, и заботиться о них предстояло их женам. Тем не менее работы у Лиллибет хватало. Кроме ужина для отца и младших братьев, надо было подоить коров, накормить цыплят и коз, починить одежду, кое-что постирать. Обязанностей много, и, хотя Лиллибет иногда выражала недовольство тем, что ей приходится слишком много работать, в дни, когда все жители поселка выходили на строительство нового дома, сенокос или совместную заготовку дров, она никогда не ворчала. В том, что община помогает своим членам, было что-то, казавшееся ей единственно правильным. В эти выходные дни, к примеру, строился новый дом для семьи, которая с рождением шестого ребенка уже не помещалась в прежнем жилище. С матерью ребенка, кстати, Лиллибет была хорошо знакома – они восемь лет вместе учились в школе [24], но хотя подруга очень быстро выскочила замуж, их жизни не слишком отличались. У Лиллибет, правда, не было мужа и собственных детей, зато ей приходилось заботиться о трех младших братьях и об отце. На строительстве они с подругой немного поболтали о житье-бытье, но та больше смотрела, как буквально на глазах растет ее новый дом. Новорожденного сынишку она держала на руках, а ее лицо буквально лучилось счастьем, которое Лиллибет честно пыталась понять, но не слишком преуспела. Ей казалось, что быть женой и матерью еще тяжелее, чем дочерью и сестрой.

Поздно вечером, когда Лиллибет наконец легла в постель, руки и ноги у нее буквально гудели от усталости, но в душе она была очень довольна. В коллективном труде на общее благо ей виделось что-то возвышенное и благородное, пусть даже это было такое прозаическое дело, как постройка дома. «Дело ведь не в доме, не так ли? – думала Лиллибет. – Сегодня я помогала своей старой школьной подруге, а завтра она поможет мне. Только так и можно выжить в этом погрязшем в грехах мире».

Несмотря на усталость, ей долго не удавалось заснуть. Ее отец и братья, наработавшись за выходные, легли рано и давно спали, а Лиллибет по-прежнему лежала на кровати в своей комнатке, размышляя о той жизни, которую веками вела аманитская община. Ей нравились эта размеренность и упорядоченность, нравились складывавшиеся столетиями законы и правила, охватывающие буквально все стороны повседневной жизни. Одним из основных принципов общины как раз и была взаимопомощь. Благодаря ей Лиллибет могла чувствовать себя частью чего-то большего, чем собственная семья, что, в свою очередь, давало ощущение защищенности и уверенности в завтрашнем дне.

Уже засыпая, Лиллибет припомнила, как за ужином случайно прикоснулась к щеке своего младшего брата Марка. Щека показалась ей очень горячей, и сейчас она спросила себя, уж не заболел ли он. Утром надо будет поглядеть на него повнимательнее, подумала Лиллибет и провалилась в сон.

На следующий день ее опасения подтвердились. Не только Марк, но и двое других ее братьев покрылись болячками и волдырями и яростно чесались. Лиллибет, однако, не особенно испугалась – она хорошо знала, что такое ветряная оспа, так как переболела ею еще в детстве. Через неделю-другую все пройдет, нужно только сделать отвар из трав, чтобы уменьшить зуд. Самым неприятным в болезни братьев было, пожалуй, то, что до выздоровления их обязанности по дому ложились на нее, а у Лиллибет и без того хватало работы, однако никакого особого внутреннего протеста у нее эта мысль не вызвала. Забота о младших легла на плечи Лиллибет еще семь лет назад, когда погибла ее мать. Оставшись единственной женщиной в семье, она в течение всего этого времени выполняла все соответствующие обязанности и как будто неплохо с ними справлялась.

Вот и сейчас Лиллибет приготовила и поставила на стол завтрак, а сама отправилась в хлев, чтобы подоить коров. Сначала она раздумывала о том, что за выходные ее больные братья, работавшие вместе с остальными, вероятно, заразили многих, но с этим Лиллибет ничего поделать не могла, поэтому ее мысли сами собой вернулись к делам более насущным, а именно – к большой куче навоза, которую Марк и компания должны были сегодня раскидать в огороде. Увы, братья выбыли из строя, и эту проблему тоже предстояло решать ей.

Ну, ничего, она справится. Не в первый раз.

* * *

Лиллибет Петерсен была тоненькой как тростинка двадцатичетырехлетней девушкой с большими зелеными глазами и мягкими белокурыми волосами, которые то и дело выбивались из-под плотного черного капора. Закончив дойку, она нетерпеливым жестом убрала волосы обратно и шлепком отправила последнюю корову обратно в стойло. Несмотря на ранний час, Лиллибет уже чувствовала легкое утомление, так как по утрам ей обычно помогали одиннадцатилетние близнецы Марк и Иосия. Увы, и они, и четырнадцатилетний Вильгельм, он же Уилл, или Вилли, заболели и остались дома, а это означало, что ей придется работать за четверых, пока они не выздоровеют. Их сестра Бернадетт, которой сейчас исполнилось бы девятнадцать, умерла от воспаления легких в десятилетнем возрасте, так что Лиллибет была единственной оставшейся в живых дочерью своего отца, который, недолго думая, возложил на нее заботу и о братьях, и о всем домашнем хозяйстве.

Отца Лиллибет звали Генрик. На ее матери он женился вскоре после того, как умерла его первая жена, от которой у него было четверо сыновей. Все они были старше своей мачехи Ревекки, которой в ту пору едва исполнилось шестнадцать. Ревекка Петерсен была тихой, покорной и трудолюбивой, однако под кроткой оболочкой скрывалась поистине стальная воля, обнаружить которую в своей юной жене Генрик никак не ожидал. Она, впрочем, хорошо о нем заботилась, держалась с ним уважительно и к тому же родила ему пятерых детей, четверо из которых выжили. У нее, однако, оказались и свои «странности», в первую очередь стремление при каждом удобном случае сунуть нос в какую-нибудь «умную» книжку, что Генрику не слишком нравилось. Он считал, что женщина-аманитка, почтенная мать семейства, должна больше времени уделять домашнему хозяйству и поменьше увлекаться разными пустяками. Ревекка, однако, не только не собиралась отказываться от книг, но и постаралась привить любовь к чтению своим детям. Увы, из всех младших Петерсенов только Лиллибет унаследовала склонность матери к хорошей литературе. Она читала запоем – сначала детские книжки, потом настал черед таких авторов, как Джейн Остин, Дюма, Пруст, Шекспир, Чехов, Толстой и Генри Джеймс. Ревекка сама подбирала для дочери книги и объясняла все непонятное. Отец пытался возражать; он считал, что самым подходящим чтением для человека является Библия, а все остальное – чушь и разврат, но Ревекка в очередной раз продемонстрировала мужу свой несгибаемый характер. Она заявила, что ее дети должны читать классику, и переубедить ее Генрик так и не смог. Ему пришлось удовлетвориться тем, что сыновья больше походили на него и не выказывали пристрастия к изящной словесности. Бернадетт читала, но без особой охоты, и только Лиллибет обожала книги, которые ее матери удавалось доставать какими-то неведомыми путями. Как и все женщины общины, они не покладая рук трудились и дома, и на ферме, но это не мешало им оставаться романтическими мечтательницами.

Дело было, вероятно, в наследственности. Мать Ревекки тоже любила литературу, искусство и живопись, считая, что молодые аманиты должны получать более полное образование, чем могла обеспечить общинная школа-восьмилетка, но отец – церковный староста – придерживался традиционных, а значит, крайне консервативных взглядов и на образование, и на роль женщины в семье.

В этом отношении Генрик Петерсен очень походил на своего покойного тестя. И даже с возрастом – а лет ему было уже немало – он ничуть не смягчился. Напротив, с каждым годом Генрик становился все более суровым и бескомпромиссным сторонником традиционного уклада. Особенно быстро этот процесс пошел после страшной гибели Ревекки от рук спятившего преступника. Как и прочие члены аманитской общины, Генрик официально заявил, что прощает убийцу, застрелившего его жену и еще пятерых маленьких девочек в Уэст-Никельской школе семь лет назад, однако даже этот христианский поступок не принес его душе ни мира, ни покоя.

Когда погибла ее мать, самой Лиллибет шел восемнадцатый год, и она хорошо помнила эту трагическую историю. Обезумевший от наркотиков вооруженный маньяк ворвался в школу и взял в заложники учениц одного из младших классов. Когда прибывшая с большим опозданием полиция попыталась взять школьное здание штурмом, преступник расстрелял заложниц (пятерых он ранил, пятеро погибли, остальные не пострадали, по крайней мере – физически), а затем покончил с собой. Погибла и Ревекка, пытавшаяся заслонить девочек своим телом. Мать Лиллибет не была учительницей, но часто помогала преподавателям небольшой восьмилетки в Уэст-Никеле работать с учениками выпускного класса. В тот страшный день она оказалась в школе…

Через десять дней после инцидента старое школьное здание разобрали по бревнышку, а полгода спустя построили новое – на другом месте. Школа получила название «Новая надежда», и она действительно была совершенно новой, даже своей архитектурой не напоминая старую, где произошла ужасная трагедия. Строить «Новую надежду» помогали и местные жители, не принадлежавшие к аманитской церкви. Бессмысленное убийство ни в чем не повинных детей потрясло многих, к тому же местное население считало аманитов людьми глубоко порядочными и добрыми, никому зла не делающими. За всю историю конгрегации это был первый и единственный акт агрессии, направленный против аманитского сообщества.

Лиллибет и ее родня принадлежали к общине старого обряда [25]и жили в поселке Барт района Никель-Майнз, округ Ланкастер, Пенсильвания, то есть фактически на том же самом месте, где их предки триста лет назад основали свое первое поселение. И, как и три века назад, современные аманиты не пользовались электричеством, Интернетом, телефоном, радио и прочими благами цивилизации. Единственным средством передвижения им служила конная повозка, а землю они обрабатывали теми же инструментами и орудиями, какие были в ходу у их далеких предков. Лишь после стрельбы в Уэст-Никеле в общине появился телефон, точнее – две телефонные будки, которые стояли на въезде и выезде из поселка и предназначались исключительно для вызова полиции и пожарных.

Одежда односельчан Лиллибет также не претерпела никаких изменений с тех пор, как община обосновалась на этом месте. Никаких «молний» и «липучек», и даже пуговиц, на ней не имелось. Серый рабочий фартук Лиллибет, который был на ней во время дойки, крепился к черному хлопчатобумажному платью, закрывавшему ее от лодыжек до запястий с помощью обычных медных булавок. Черный капор с завязанными под подбородком лентами был точной копией тех головных уборов, какие носили еще ее прапрабабушки. На ногах у Лиллибет были высокие ботики со шнуровкой и толстые бумазейные чулки также черного цвета.

Мужской гардероб тоже не отличался разнообразием. Одежда для работы была простой и грубой, и лишь по воскресеньям мужчины облачались в подобие сюртуков и надевали черные касторовые или фетровые шляпы с низкой тульей и широкими, опущенными полями. Летом позволялось носить шляпы из соломки. Молодые люди брились, но после женитьбы начинали отращивать бороды – без усов. Женщины никогда не стригли волос, а заплетали их в косы или убирали в пучки, которые прятали под капорами. В повседневном быту аманитов также не было заметно никаких признаков того, что на дворе – двадцать первый век. Современная цивилизация обошла их стороной, и аманиты продолжали уединенно жить на своих фермах и в поселках, как предписывала доставшаяся от предков традиция. Для чужаков их сообщества неизменно оставались закрытыми – только так аманиты могли надеяться сохранить свое наследие, уберечь его от тлетворного влияния внешнего мира.

В целом это были благочестивые, честные, преданные своим семьям и своей общине люди, предпочитавшие не пользоваться сомнительными благами, которые предоставляла гражданам государственная власть. Они не принимали благотворительной помощи от правительственных агентств, не пользовались страховкой, пенсией, выплатами по программам социального обеспечения и пособиями по безработице. Аманиты, правда, всегда старались по мере сил помогать тем, кто жил рядом с ними, а несколько молодых людей из поселка даже служили добровольцами в местной пожарной команде, однако в остальном они держались крайне обособленно и ни при каких обстоятельствах не смешивались с теми, кто не принадлежал к старому обряду. Отец Лиллибет, будучи одним из самых рьяных ревнителей традиций, считал, что у «англичан», как его единоверцы называли всех чужаков, есть свой мир, а у аманитов – свой и что они ни в коем случае не должны пересекаться. В жизни общины просто не было места для «англичан» и всего «английского», то есть греховного, сатанинского. Да, аманиты относились к посторонним с подобающим уважением и даже вели с ними дела, но всегда отстраненно, как бы издалека. Поселок и фермы членов общины оставались для «англичан» запретной территорией. Ни деловые партнеры, ни даже друзья – если кто-то из молодежи решался подружиться с «англичанином» – в дома не допускались ни при каких обстоятельствах. Вся история аманитов, а также их религиозные представления учили одному: от греховного внешнего мира следует держаться как можно дальше. Бывало, конечно, что кто-то из молодых покидал родительский дом, чтобы получить образование или выйти замуж, однако это случалось исключительно редко. Каждый, кто осмеливался на подобный поступок, подвергался строгому осуждению со стороны общины и своих родных и вернуться назад уже не мог. На человека, соприкоснувшегося с «английским» миром, ставилось несмываемое клеймо, которое превращало беднягу в изгоя, в парию. Подобная практика называлась у аманитов избеганием [26]и была серьезным наказанием, которого страшились и которое надежно удерживало молодежь в рамках «Орднунга» [27]. Молодым аманитам обоих полов надлежало выходить замуж и жениться только на единоверцах, строго следовать традициям и прививать детям уважение к сложившимся порядкам, причем большинство так и поступало. Брак с «англичанином» считался делом неслыханным и становился позором для всей семьи. Это правило было одним из наиболее жестких, исключений не делалось ни для кого, за чем пристально следил совет старост общины.

Одним из самых строгих членов этого совета был отец Лиллибет. Ревекке почти удалось смягчить крутой нрав мужа – она, во всяком случае, старалась это сделать, но после ее смерти Генрик окончательно закоснел в своих взглядах и в приверженности традициям. В частности, даже дома он все чаще разговаривал с детьми не по-английски, а на пенсильванском диалекте немецкого языка, что должно было еще сильнее подчеркнуть его желание строить жизнь по заветам предков. Младших сыновей это раздражало, поскольку по-немецки они говорили не слишком уверенно, но перечить отцу никто из них, разумеется, не решался.

Отогнав взмахом руки налетевших мух, Лиллибет стала переливать молоко из ведер в большие металлические фляги, в которых его обычно возили на сыроварню. Фляги были довольно тяжелыми, но она все равно перетаскала их в погреб. Обычно этим занимались Марк, Иосия или Уилл, но сегодня ей пришлось управляться самой. Потом Лиллибет взяла тачку, вооружилась лопатой и начала возить навоз на огород. Справившись с этой работой, она разогрела обед и пошла проведать братьев. Все трое отчаянно чесались и выглядели очень несчастными. Они страдали от жара, и Лиллибет поставила каждому холодный компресс, протерла болячки льняной тряпочкой, смоченной в отваре лекарственных трав, и только потом накормила. Она давно заменила мальчикам мать. Кроме этого, Лиллибет была поваром, уборщицей, экономкой и помощницей на ферме, но она не жаловалась. Все это были женские обязанности, и она безропотно их исполняла. А как же иначе?

В год, когда погибла ее мать, Лиллибет исполнилось семнадцать. Именно в этом возрасте девушки-аманитки обычно выходили замуж. Несколько мужчин действительно просили у Генрика ее руки, но Лиллибет никто из них не нравился, к тому же после смерти матери у нее совершенно не осталось времени, чтобы знакомиться с потенциальными мужьями. Целыми днями она готовила, чистила, стирала, ухаживала за братьями, которые тогда были еще совсем маленькими, помогала отцу на ферме и занималась другими необходимыми делами. К двадцати четырем годам Лиллибет на своем опыте убедилась, сколь нелегка повседневная жизнь многодетной замужней женщины (она знала только тяжелый труд от рассвета до заката, но понятия не имела о преимуществах семейной жизни), поэтому ей вовсе не хотелось начинать все сначала. Вот если бы нашелся мужчина, который ей очень понравился, Лиллибет, пожалуй, и решилась бы еще раз пройти по этому пути, но никому из односельчан не удалось тронуть ее сердце. Несколько пожилых вдовцов – многие со взрослыми детьми – добивались ее расположения, но она всякий раз отказывала наотрез. Поэтому теперь, когда очередной претендент обращался к ее отцу с подобным предложением, Генрик отвечал, что, хотя его дочь красива, трудолюбива и неглупа, замужество ее не интересует. Очевидно, со временем он уверился, будто Лиллибет решила остаться незамужней, чтобы ухаживать за ним и растить братьев, но это было не совсем так. На самом деле положение дочери и сестры давало Лиллибет возможность спокойно предаваться тому, что она любила больше всего: чтению. И не ему одному – она старалась изучать то, что читает, будь это старинная Библия в кожаном переплете или оставшиеся от матери книги из сундучка в ее комнате. Книг осталось довольно много, и каждую из них Лиллибет прочла по несколько раз. Она читала каждую свободную минуту, но больше – по ночам, при мерцании свечи, когда в доме все спали. Генрик и не подозревал, чем занимается его дочь, точнее – он не знал, что Лиллибет читает так много. А она со все возрастающей жадностью набрасывалась на любую книгу, на любое печатное издание, какое удавалось достать. Когда материны книги были по многу раз перечитаны от корки до корки и практически выучены наизусть, Лиллибет стала просить учителей из школы «Новой надежды», чтобы они дали ей что-нибудь почитать. Ничего другого ей в жизни не хотелось.

Единственным ее товарищем мужского пола был мальчик, с которым она когда-то училась в школе. Звали его Фридрих – Фредди, как называли его в семье. Когда-то мать Фредди надеялась, что молодые люди полюбят друг друга и поженятся, но этого не случилось – они так и остались просто друзьями. Со временем Фредди женился на довольно милой, но очень тихой девушке, которая, впрочем, никогда Лиллибет особо не нравилась. Сейчас у него было уже четверо детей, и его жизнь, его интересы на многие мили отстояли от всего, чем дорожила она. Тем не менее, встречаясь каждое второе воскресенье после церковных служб [28], они часто болтали, поскольку отношения между ними оставались достаточно теплыми, к тому же оба хорошо помнили, как весело им было когда-то. Жена Фредди утверждала, что Лиллибет превратилась в законченную старую деву, но сам он жалел свою школьную подружку, которой приходилось так много работать, заботиться об отце и братьях, да еще помогать им на ферме. Несмотря на молодость, Лили вела суровую жизнь взрослой женщины, а ведь Фредди хорошо помнил, что еще совсем недавно она обожала мечтать и при каждом удобном случае с головой уходила в книги, которые прятала от отца. Увы, судьба обошлась с ней довольно круто, отняв у Лиллибет мать, когда ей шел восемнадцатый год. Трое ее младших братьев росли настоящими сорванцами и, конечно, не оставляли ей ни одной спокойной минутки. Что касается отца, то он всегда был человеком суровым и требовательным и к тому же вполне мог прожить еще лет двадцать, так что на скорое освобождение от домашних трудов Лиллибет рассчитывать не приходилось. Она постоянно была занята если не одним, так другим, и даже для того, чтобы поболтать и посмеяться с Фредди или с подругами, могла выделить не больше десяти-пятнадцати минут в неделю, чаще всего – после воскресных богослужений, которые и так длились почти четыре часа и занимали едва не все утро.

После обеда Лили покормила цыплят, сварила на ужин куриный бульон с овощами, а потом снова вытащила фляги с молоком из погреба во двор. Молоко нужно было отвезти на сыроварню мистера Латтимера. Обычно этим занимался Уилл, который в прошлом году окончил школу и уже считался достаточно взрослым, чтобы помогать ей с особо тяжелыми работами, но сегодня Лили могла рассчитывать только на себя.

В последний раз закрыв за собой дверь погреба, Лиллибет ненадолго замерла при мысли о предстоящей поездке. Ведь для нее это было, как для обычного человека – побывать за границей, повидать мир. Там все было другое, и даже люди говорили иначе. Общаясь с братьями и ровесниками, Лили использовала множественное число второго лица, как это принято в современном английском языке, но к отцу или к старейшинам общины она должна была обращаться на «ты», как требовала древняя традиция. В большом мире люди говорили на нормальном, простом языке – как в книгах, которые она так любила. Именно книги помогли ей открыть для себя далекие африканские страны и экзотический Восток, узнать Лондон, Нью-Йорк и Париж, побывать, пусть только мысленно, там, куда – она знала – ей никогда не попасть. Мать научила Лили мечтать, помогла развить воображение и снабдила книгами, которые поставляли ей пищу для размышлений. Посеянные Ревеккой семена пали на благодатную почву. В свои двадцать четыре Лиллибет знала большой мир гораздо лучше, чем любой из членов общины, – и хотела узнать все, хотя ее отец, братья, а также все соседи довольствовались своей жизнью и никогда не стремились за пределы округа Ланкастер. Что ж, думала по этому поводу Лили, верно сказано в Библии: каждому Бог дает талант по силам его.

Когда она вернулась в дом сказать братьям, что уезжает, Уилл озабоченно нахмурился.

– На сыроварне есть рабочие, они помогут тебе разгрузить фляги, – сказал он, явно стараясь успокоить Лили. Это было тем более неожиданно, что обычно четырнадцатилетний Уилл яростно спорил с сестрой по каждому поводу и без повода, подначивал, дразнил и вообще старался показать, что он уже почти взрослый мужчина, а она – женщина и должна знать свое место. Близнецы доставляли ей гораздо меньше хлопот: Марк и Иосия были намного младше ее, и авторитет старшей сестры еще что-то для них значил.

– Ничего, я и сама могу разгрузиться, – твердо ответила Лиллибет, машинально отметив, что брат не предложил ей помочь с погрузкой фляг. Впрочем, ворочать десятигаллонные бидоны с молоком ей действительно было не впервой, и она неплохо с этим справлялась. При всей своей кажущейся хрупкости Лили была девушкой крепкой. Годы тяжелого труда на ферме укрепили ее мускулы и закалили характер, и теперь никакая работа ее не страшила.

По-видимому, Уилл тоже это подозревал, так как перевернулся на другой бок и заснул, а Лиллибет поставила на плиту обед для отца, который должен был вот-вот вернуться с полей, где он работал со своими старшими сыновьями, и вышла во двор. Потеряв мать и младшую сестру, Лили осталась единственной женщиной в семье и научилась справляться со всеми делами сама. Никто и никогда ей не помогал. Единственными близкими друзьями были для нее герои прочитанных книг.

Больше всего нравились Лиллибет романы Джейн Остин. Она познакомилась с ними еще в раннем детстве и с тех пор много раз перечитывала. Особенно ей импонировали глубокий психологизм, за душу берущая искренность и романтичность повествования о переживаниях героев. Лили настолько увлеклась прозой Остин, что даже попыталась сама написать что-то в этом роде, стараясь, впрочем, избежать прямого подражания. Она надеялась выработать свой собственный стиль, и порой ей даже казалось, что кое-что у нее получается. Над своим романом Лиллибет работала несколько лет, главным образом по ночам, в полутьме крошечной каморки под самой крышей. У одной из школьных учительниц – ее ровесницы, с которой она когда-то училась, – Лиллибет выпросила несколько книг по литературоведению, а заодно с полдюжины толстых общих тетрадей. Тетради, правда, быстро закончились, и ей пришлось снова обратиться к подруге. На удивленный вопрос – что Лили с ними делает – она объяснила: ведет дневник, в который записывает примечательные события из жизни братьев, а также все, что помнит о маме. Это была ложь, но она сработала – с тех пор подруга регулярно снабжала ее тетрадями и блокнотами. В течение трех лет Лиллибет пыталась написать книгу о юной девушке (не аманитке), которая живет на ферме на Среднем Западе и приезжает сначала в Нью-Йорк, а затем попадает в Европу. Все подробности о европейских городах и даже о Нью-Йорке, которого Лили тоже никогда не видела, она почерпнула из прочитанных книг, поэтому у нее не было уверенности в том, что ее сведения не устарели. Она, впрочем, пыталась избежать явных анахронизмов (так, по Лондону люди разъезжали все-таки в автомобилях, а не в каретах, как у Диккенса), и ей это по большей части удавалось, зато внутренний мир своей героини, ее чувства и переживания Лили сумела отразить глубоко, выпукло и точно. Часто она ставила на ее место себя – как будто это ей открывается новый мир, как будто она знакомится с новыми людьми и бывает в новых, незнакомых местах, а потом старалась описать то, что чувствует. И если при этом Лиллибет в чем-то и подражала Джейн Остин, так только в стремлении изобразить внутренний мир героини как можно полнее и красочнее; что же касается стиля изложения, то он был ее собственным – слегка необычным, но довольно оригинальным и запоминающимся.

Свой роман Лиллибет закончила всего несколько недель назад. Чистовой вариант представлял собой двенадцать общих тетрадей, исписанных ее аккуратным, еще немного детским почерком. Что делать с рукописью дальше – Лиллибет понятия не имела. Возможно, она должна была куда-то ее отослать, но куда? Кто будет ее читать? Знакомых издателей у нее, конечно, не имелось, и даже просто посоветоваться ей было не с кем. Кроме того, если бы отец узнал о написанном дочерью романе, он бы сделал все, чтобы ее отлучили от церкви и подвергли избеганию, поэтому свои тетради Лили обычно прятала под матрасом у себя в комнате. Место казалось ей надежным. В ее каморку, где не было ничего, кроме кровати, комода, сундучка с книгами и свечи, при свете которой она обычно писала, никто никогда не заходил. Лишь однажды Марк случайно застал ее в тот момент, когда Лили, разложив на комоде тетрадь, заканчивала очередную главу своего романа. Тогда она сказала, что проверяет счета по просьбе отца, и брат ничего не заподозрил. Ее книга была самым главным и тщательно оберегаемым секретом Лиллибет Петерсен.

Матери она, конечно, рассказала бы все. Мама бы поняла. Быть может, даже гордилась бы дочерью. Но и Ревекка не помогла бы Лили опубликовать рукопись, а именно этого ей больше всего хотелось теперь – после того как работа была закончена. Почему-то ей вдруг стало казаться очень важным, чтобы ее книга вышла в большой мир. Пусть отец, старейшины, община раз и навсегда решили, как она должна жить, однако они не смогут заставить ее молчать. Лили твердо знала, что у нее есть собственный голос, и хотела, чтобы мир его услышал и узнал о ее существовании. Роман, который она написала, и был ее голосом, но Лили не представляла, как его опубликовать… Да что там, она даже не знала, хорош ли он, или все, над чем она в течение трех лет трудилась не покладая рук, выеденного яйца не стоит. Показать свою рукопись Лиллибет, естественно, никому не могла, во всяком случае – никому из членов общины. Среди аманитской конгрегации она оказалась единственным человеком, у которого было что сказать миру, но ее голос напоминал негромкую песнь одинокой птицы во мраке. Свой роман Лили так и назвала – «Когда поет ласточка», и в последнее время ей все чаще казалось, что он навсегда останется лежать у нее под матрасом. Каждый раз при мысли об этом ей становилось грустно, а сердце наполняло отчаяние. В голове Лили уже вызревал замысел нового романа, но она не спешила брать перо, не зная, стоит ли тратить силы и время на книгу, которую все равно никто не прочтет. С другой стороны, не писать она не могла: персонажи обеих книг – и написанной, и будущей – уже стали ее самыми близкими друзьями. Одинокую, лишенную радостей жизнь, которую она вела в отцовском доме, наполняли смыслом именно они. Без них Лиллибет жилось бы намного тяжелее.

У ее матери была близкая подруга, ставшая для Лили после смерти Ревекки кем-то вроде доброй тетушки. Звали ее Маргарет. Она никогда не была столь дерзкой, как Ревекка, не обладала таким, как у подруги, пытливым, творческим умом, зато отличалась редкой добротой и очень любила Лиллибет и ее братьев. Маргарет была вдовой и воспитала пятерых детей, хотя ей исполнился всего сорок один год. Столько сейчас было бы и Ревекке, останься она в живых. Маргарет, впрочем, всегда выглядела старше своей подруги. Ревекка была легкой, изящной, стройной, с лицом как у девочки-подростка. Стоило ей, однако, засмеяться или просто улыбнуться, как девочка-подросток исчезала и на ее месте появлялась очень красивая молодая женщина с живыми, темными глазами, в которых светились сила и ум. Точно так же улыбка преображала и лицо Лиллибет, однако случалось это редко – свет в ее глазах вспыхивал, только если ей в голову приходила какая-то интересная идея или удавалось все это с кем-то обсудить, то есть очень нечасто. Лишь в школьные годы они с Фредди порой беседовали о большом мире, о тех удивительных вещах и событиях, которые там могли происходить, но те времена, увы, давно миновали. Нынешний Фредди совершенно не интересовался жизнью за пределами общины, а с Лиллибет разговаривал только о своей ферме, о жене, о детях и видах на урожай, поэтому она так и не решилась показать ему свою книгу.

Не осмелилась она довериться и Маргарет, хотя та и была по-прежнему очень к ней расположена. Несмотря на то что подруга матери любила Лиллибет всей душой, ум у нее был по-деревенски медлительным, робким, скованным традициями и установлениями, которым Маргарет неукоснительно следовала всю жизнь. Она и Лили стремилась загнать в те же рамки, делая все, что в ее силах, чтобы та не спорила с отцом, не бунтовала и не совершала поступков, которые не одобрялись «Орднунгом». И со временем Лили действительно перестала возражать отцу, что нередко случалось с ней в ранней юности, но это вовсе не означало ее смирения. Просто теперь весь жар своей души она вкладывала в то, что писала, в свою книгу, пусть та и представляла собой несколько исписанных тетрадок под матрасом.

Еще утром Лиллибет предупредила отца, что сама отвезет молоко на сыроварню на их повозке. Генрик разрешил, но предупредил, чтобы дочь держалась подальше от шоссе. Правда, в будние дни в здешних местах почти никогда не бывало туристов, и все же он предпочитал не рисковать, не желая, чтобы «англичане» смеялись над его детьми или снимали «на память» своими бесовскими фотоаппаратами. Лили охотно пообещала держаться проселочной дороги, которая шла через лес. Она обрадовалась возможности побывать на сыроварне – за всю свою жизнь она ездила туда всего один раз, да и то в детстве. Генрик, однако, не слишком за нее волновался – Лили стала уже совсем взрослой, и поездка была ей вполне по силам. Не заблудится же она, в самом деле! А вот сыр, изготовленный на сыроварне из их молока, Лиллибет вполне могла забыть, и отец еще раз напомнил, чтобы она обязательно его взяла.

Лили погрузила фляги с молоком в старую повозку (это было нелегко, но она справилась даже без помощи братьев) и запрягла Старушку Бет, которую в семье использовали для поездок по хозяйственным нуждам. Для воскресных и праздничных дней у них была другая повозка – более красивая и легкая, а также другая лошадь – молодой, серый в яблоках жеребец. Отец, однако, его берег и старался не использовать на тяжелых работах. Кроме того, лошадь, которую взяла сейчас Лили, была очень спокойного нрава, а главное, она регулярно возила на сыроварню молоко и другие грузы и совершенно не боялась автомобилей и грузовиков, которые встречались на подъезде к шоссе. В этом отношении Старушка Бет могла дать несколько очков вперед даже Лили, которая никогда не ездила на машине и даже не видела ни одной достаточно близко, а поэтому немного побаивалась этих шумных железных чудищ. Конь и повозка казались ей куда более надежным, а главное – более привычным средством передвижения.

Едва выехав на лесную дорогу, которая вела к сыроварне, Лили отпустила поводья и задумалась о своей книге, предоставив лошади самой выбирать темп, скорость и направление (на самом деле свернуть с дороги было некуда). Как быть с рукописью, она так и не решила. Посоветоваться ей было не с кем, так что вопрос о публикации, похоже, полностью зависел от ее изобретательности и предприимчивости.

Если, конечно, эту рукопись вообще можно опубликовать.

День для поездки на сыроварню был как нельзя более подходящим – погожим, солнечным и довольно жарким. Лили хотела даже снять капор, но не осмелилась; она только ослабила завязанные под подбородком ленты и сдвинула головной убор назад, подставляя лицо и лоб просеянному сквозь листву солнцу. Генрик был бы очень недоволен, если бы увидел ее сейчас, но Лили старалась об этом не думать. Ей было очень жарко в длинном черном платье из плотной домотканой холстины и толстых бумазейных чулках, и она решила, что подобное нарушение традиций будет не слишком страшным, особенно если о нем никто не узнает.

Кроме платья и чулок на ней были также высокие, до середины лодыжки, кожаные башмаки на шнуровке и серый рабочий фартук. Лили никогда не пользовалась косметикой, не знала, как это делается, и не представляла, как она будет выглядеть, если, к примеру, подведет глаза, накрасит губы и наложит на щеки румяна. В книгах и журналах ей приходилось видеть фотографии накрашенных женщин и даже – смешно сказать! – женщин с маникюром, но в ее жизни для подобных глупостей не было места. Как бы она, к примеру, доила коров с наманикюренными и накрашенными ногтями? Но в воображении, на редкость живом и богатом, Лили рисовала себе портреты изящных, со вкусом одетых героинь, которые умело пользовались всеми косметическими ухищрениями, какие только можно себе представить, чтобы очаровывать мужчин, плести интриги или скрывать свои истинные чувства. Ни отец, ни братья даже не подозревали – и к лучшему, – каким подвижным и проницательным умом наделена Лиллибет. Она тоже отнюдь не стремилась демонстрировать родным свои уникальные способности, тщательно скрывая их, как прячут алмазный венец под плотным капюшоном.

Примерно через час неторопливой езды (она специально не погоняла лошадь, чтобы насладиться поездкой и немного отдохнуть) Лили добралась до цели своего путешествия. Перед воротами сыроварни она ненадолго остановила повозку, чтобы поправить капор и туго завязать ленты под подбородком. Широкая передняя часть капора скрывала большую часть ее лица, но и под ним было видно, как ярко и возбужденно блестят большие зеленые глаза Лили. Даже такой пустяк, как поездка на сыроварню, стал для нее настоящим приключением, а свежие впечатления давали более чем обильную пищу для воображения, рождавшего возвышенные, романтические картины, которые так и просились в новую книгу.

Когда Лили въехала во двор сыроварни Латтимера, к повозке подошли два парня лет восемнадцати.

– Простите, вы мне не поможете? – спросила она и улыбнулась, и парни дружно кивнули. Лили они видели в первый раз, но повозка была им знакома.

– Я – Лиллибет Петерсен, – представилась Лили. – И я здесь в первый раз. Обычно молоко возят мои братья, но сейчас они больны, – объяснила она. – Кроме того, я должна забрать готовый сыр и масло. Мне нужно куда-то за ними идти или вы мне их принесете?

Один из парней отрицательно покачал головой, второй указал рукой куда-то в сторону большого ангара из гофрированного железа.

– Спросите там, мэм. – Парни были просто грузчиками, которые разгружали фляги с молоком и относили в цех. И действительно, не успела Лили глазом моргнуть, как они уже составили тяжелые бидоны на ручную тележку и покатили в сторону ангара. Тем временем Лиллибет спешилась и, тщательно привязав лошадь к специально врытому в землю столбу, отправилась на поиски того, у кого можно было бы узнать насчет сыра и масла. Сначала она, впрочем, попала в большой хлев, где стояли десятки коров, потом – в специальное помещение, оборудованное промышленными доильными аппаратами, а затем уперлась в двери огромных холодильных установок. Сыроварня Латтимера была самой большой на много миль вокруг и считалась весьма солидным предприятием, принимавшим у окрестных фермеров на переработку коровье и козье молоко. Отец Лиллибет возил сюда молоко уже больше тридцати лет. Правда, сам владелец сыроварни Джо Латтимер был протестантом, «англичанином», однако он охотно вел дела с аманитами, считая их самыми надежными и честными партнерами, и они действительно никогда его не подводили.

Вернувшись во двор, Лили остановилась, растерянно оглядываясь по сторонам. Она не знала, куда идти дальше, а спросить было не у кого. К счастью, владелец сыроварни заметил ее из окна своего офиса и вышел, чтобы спросить, кто она такая и что ей нужно.

Увидев незнакомого мужчину лет шестидесяти, который шагал к ней от двухэтажного административного здания, Лили улыбнулась, и Латтимер сразу подумал, что у нее умные глаза и красивое лицо, хоть и наполовину скрытое традиционным аманитским капором. Сперва незнакомка показалась ему совсем юной, но, едва заговорив с ней, Джо понял, что она несколько старше, чем он подумал вначале. Года двадцать два – двадцать три, решил он, продолжая всматриваться в черты этой незнакомой девушки, которые неожиданно напомнили ему другую молодую женщину – которую Джо не видел с того времени, когда ему самому было восемнадцать, то есть уже больше сорока лет. В ту пору она несколько раз приезжала на сыроварню с отцом, и юный Джо Латтимер влюбился в нее с первого взгляда. Увы, она тоже была аманиткой, и ни встречаться с ним, ни даже разговаривать ей не дозволялось. Через полгода ему стало известно, что она вышла замуж, и он больше никогда ее не видел, но забыть свою любовь Джо так и не смог. Она была как сказочный сон, который он помнил всю оставшуюся жизнь, как символ ушедшей юности, как идеал красоты, к которому можно долго стремиться, но так никогда его и не достичь. Из уважения к этой женщине Джо не пытался ее разыскать, но выбросить ее из памяти – и из сердца – тоже не мог. Даже сейчас он помнил ее черты так отчетливо, словно виделся с ней только вчера.

– Чем я могу вам помочь? – вежливо спросил Джо сейчас. С каждой минутой ему все сильнее казалось, что он уже видел эту юную девушку раньше. Ее лицо… оно оживило в нем воспоминания далекой юности, и взгляд Джо был мягок и задумчив.

– Я привезла коровье молоко от Петерсенов, – сказала Лили. Поначалу она даже слегка смутилась, уж больно странно смотрел на нее этот человек, но быстро взяла себя в руки. – У нас есть и козье молоко, но я привезу его завтра. А еще папа сказал, что я должна забрать масло и сыр. Его зовут Генрик Петерсен, – повторила она на всякий случай, и Джо кивнул. Теперь он понял, с кем имеет дело: Генрик Петерсен возил молоко еще его отцу, от которого Джо унаследовал свой бизнес. Правда, в последнее время ему чаще приходилось иметь дело с сыновьями Генрика, и вот теперь он увидел и его дочь. Она походила на братьев, но ее необычная красота и поразительное сходство с женщиной, которую Джо любил в юности, поначалу сбили его с толку.

– Ну да, разумеется, – приветливо кивнул он. – Значит, вы его дочь?..

– Да, его единственная дочь! – Она рассмеялась, и ее голос зазвенел, как серебряный колокольчик на ветру. – Меня зовут Лиллибет.

Джо Латтимер снова кивнул. Он хорошо помнил трагедию семилетней давности, когда погибла жена Генрика. Кажется, кто-то упоминал, что старый Петерсен остался вдовцом с четырьмя детьми. Его троих сыновей Джо знал – выходит, Лиллибет была четвертой.

– Мои братья подхватили ветряную оспу, – продолжала Лили. – Они неважно себя чувствуют, да и выглядят ужасно, так что папа послал меня. – Она слегка наклонила голову набок и снова улыбнулась: – А можно мне посмотреть, как у вас все устроено? Я была здесь только один раз, еще совсем маленькой.

– Разумеется. – Джо Латтимер кивнул. Он знал, что аманитские женщины редко покидают свои фермы. За все годы, что Джо был знаком с Генриком, Лили приехала на сыроварню только сегодня, что было достаточно красноречивым фактом. Ее мать он тоже никогда не видел, хотя ему приходилось слышать, что она была очень хороша собой и что погибла, едва ей исполнилось тридцать пять. Совсем молодая… Джо вздохнул и подумал, что дочь Генрика Петерсена не очень-то похожа на тех аманитских женщин, которых ему доводилось встречать. Те, как правило, держались очень скованно и разговаривали с ним только по делу, ради которого приехали, к тому же большинство из них были уже в годах, и все без исключения обременены большими семьями. Лиллибет же оробела только в первый момент, но быстро оправилась, и сейчас он видел, что ее переполняют любопытство и энтузиазм. Воспользовавшись его разрешением, она тотчас отправилась обследовать сыроварню, и Джо, проводив ее взглядом, вернулся к себе в офис. «Совершенно очаровательная девушка, – думал он. – Красива, умна, мила… Кому-то достанется это сокровище? Впрочем, не мое дело. Пусть об этом у Генрика голова болит».

На сыроварне было на что посмотреть, к тому же Лиллибет не стала особо торопиться и вернулась к административному корпусу лишь минут через сорок. Перед входом в здание был разбит небольшой сквер – несколько деревьев, пара цветочных клумб и удобная скамья, на которой работники Латтимера отдыхали в обеденный перерыв, а клиенты дожидались, пока им отгрузят готовые сыры или масло. На скамье лежала какая-то книга, по-видимому, кем-то забытая, а может, просто выброшенная, и Лили, не совладав с искушением, взяла ее в руки. Сначала ей показалось, что она уже читала ее, но нет – книга оказалась незнакомой, и Лиллибет прочла несколько наугад выбранных абзацев. Текст ей понравился, и она уже хотела взять книгу себе, но потом подумала, что человек, оставивший ее здесь, может вернуться за своей собственностью. Уголки у нескольких страниц были загнуты, значит, книгу кто-то читал, кому-то она была дорога, а раз так – этому человеку наверняка не хотелось бы ее лишиться. Вздохнув, Лиллибет уже собиралась положить книгу на прежнее место, но в последний момент словно по наитию открыла последнюю страницу, чтобы посмотреть выходные данные.

Издательство было нью-йоркским, но его название ничего ей не говорило.

А еще мгновение спустя Лили вдруг поняла, что сама судьба вложила ей в руки шанс, о котором она столько думала. Эта книга… она как будто была положена здесь в ответ на ее молитвы. Выхватив из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги, Лиллибет быстро записала название и адрес издательства. Она уже почти не сомневалась, что это знак, что душа Ревекки на небесах пришла к ней на помощь. Решено, она пошлет свою рукопись в Нью-Йорк, и будь что будет!

Положив книгу обратно на скамью, Лиллибет решительно вошла в административное здание, чтобы разыскать мистера Латтимера. Довольно скоро она обнаружила его в кабинете, где он сидел за столом и что-то набирал на клавиатуре компьютера.

– Можно войти? – вежливо спросила Лили, предварительно постучав согнутым пальцем по полуоткрытой двери, и Латтимер невольно вздрогнул от неожиданности.

– Конечно… – Подняв голову, он встретился с ней глазами. Ее взгляд был открытым и прямым, без тени страха и робости – только легкое смущение, вызванное непривычной обстановкой. Лиллибет действительно редко сталкивалась с «англичанами» и не была на сто процентов уверена, как ей следует держаться. За всю свою жизнь она видела вблизи только государственных чиновников, которые встречались со старейшинами общины по поводу, кажется, переписи населения, да еще журналистов, пожарных и полицейских, которые во множестве съехались в Никель-Майнз в тот трагический день, когда погибла ее мать.

– Чем могу служить, Лиллибет? – Джо сразу запомнил ее имя. Да и как он мог его забыть, даже если бы Лили не навеяла ему воспоминания о его первой и единственной любви?

– Скажите, мистер Латтимер, вы… Мне нужно отправить в Нью-Йорк одну небольшую посылку. Не могли бы вы сделать это для меня? – «В Нью-Йорк!» – мысленно повторила она. Для нее это звучало как «на другую планету», хотя о Нью-Йорке Лили читала достаточно много.

– Разумеется. Никаких проблем, Лиллибет. – Джо с огромным с удовольствием произносил ее имя – настолько оно ему нравилось. Как и сама Лили, впрочем. – Мы каждый день что-нибудь куда-нибудь отправляем, так что это будет совсем не трудно. – Он старался говорить спокойно, чтобы она не подумала, будто для него это сколь-нибудь сложно. Не стал Джо и интересоваться, что она отправляет и почему.

– Есть одна проблема, мистер Латтимер. – Лили слегка покраснела. – Я… у меня нет денег, чтобы заплатить вам. – Она хорошо знала, что у отца был счет в банке, на который Латтимер переводил деньги за молоко, но Лили считала, что у нее нет никакого права взять оттуда хотя бы доллар.

Джо Латтимер радушно улыбнулся и встал из-за стола.

– Думаю, – сказал он, – я в состоянии заплатить за вашу посылку, если только вы не собираетесь послать в Нью-Йорк лошадь или пианино.

Это была удачная шутка, и Лиллибет рассмеялась, но скорее от облегчения.

– Нет, что вы! Это просто… несколько тетрадей. Я привезу их завтра, можно?.. – Ее глаза сверкали, а лицо раскраснелось, отчего она стала еще красивее.

– Привозите, когда вам будет удобно. Я обо всем позабочусь, только оставьте мне адрес. И передавайте мои наилучшие пожелания мистеру Петерсену, – добавил Джо, выходя вместе с Лили во двор, где двое парней заканчивали укладывать в тележку головки сыра и бруски масла в больших жестяных контейнерах. Масло Петерсены использовали сами, что касается сыра, то он предназначался для продажи. Генрик утверждал, что козий сыр пользуется хорошим спросом у «англичан».

– Значит, до завтра, – попрощался с ней Джо Латтимер и вернулся в офис, а Лили взобралась на козлы и, легонько хлестнув лошадь поводьями по спине, тронулась в обратный путь. Старушка Бет торопилась попасть домой и бежала довольно резво, но Лиллибет не стала ее сдерживать. Сейчас ей самой хотелось поскорее оказаться в своей комнате, потом достать из-под матраса заветные тетради и упаковать их как следует, чтобы завтра… Да, завтра она сделает первый шаг навстречу своей судьбе. Чем все закончится, Лили не знала, но пока она ехала через лес, ее лицо буквально светилось от радости. «Это судьба», – думала она. Ей удалось найти способ передать рукопись издателю. Ее книга попадет в Нью-Йорк!

А в это время Джо Латтимер сидел в своем кабинете и вспоминал девушку, которую он любил сорок лет назад.

* * *

Как Лиллибет и думала, на следующий день ее братья все еще были далеки от выздоровления. Близнецам даже стало хуже, и Маргарет обещала прийти и побыть с ними, пока Лили отвезет на сыроварню вторую партию молока. Врача они вызывать не стали. Ветрянка считалась неопасным заболеванием, и тем не менее все трое братьев ужасно себя жалели – даже старший Уилл, у которого было заметно меньше волдырей, чем у Марка и Иосии.

С утра Лиллибет, как всегда, доила коров, а потом стала грузить на повозку фляги с молоком – на этот раз еще и с козьим. Коз в хозяйстве Генрика Петерсена было много, но они давали не так много молока, как племенные голландки, поэтому его возили на сыроварню, только когда набиралось достаточное количество. На этот раз таскать тяжелые фляги из погреба Лили помогали племянники – сыновья ее самого старшего брата, которые были одних лет с близнецами. Наскоро позавтракав, Лили снова запрягла Старушку Бет, чтобы отправиться на сыроварню, но прежде она поднялась в свою комнату и, достав из потайного места заветные тетради, завернула их в серый рабочий фартук. Она уже собиралась спуститься во двор, но вдруг передумала и достала другой, очень красивый фартук из жемчужно-серого с голубым отливом полотна, который мать сшила ей незадолго до смерти. Фартук уже изрядно обтрепался по краям, и Лили больше его не носила, а хранила как память. Тщательно упаковав в него стопку тетрадей, она закрепила концы фартука двумя булавками и, на секунду зажмурившись, крепко прижала драгоценный сверток к груди. «Пусть мамин фартук принесет мне удачу», – подумала Лили.

Потом, держа фартук с тетрадями в руках, она выбежала во двор и, сунув сверток на дно повозки, вскочила на козлы и взяла поводья. Никто ее не видел. Племянники уже ушли, а больше во дворе никого не было, и Лили, пустив Старушку Бет легкой рысью, выехала со двора.

На этот раз она всю дорогу подгоняла лошадь – до того ей не терпелось поскорее оказаться на сыроварне и передать Джо Латтимеру свою посылку. Что будет с ее рукописью дальше, Лили не представляла, но сердце ее буквально пело от радости. Ее книга попадет в Нью-Йорк! В большой мир!

Потом Лили вдруг овладел страх. Что, если рукопись потеряется по дороге? Что, если она не понравится издателю? А вдруг все, что она написала, никуда не годится и редакторы будут смеяться над ней? Вдруг они пришлют ответ, в котором будет сказано, что она совершенно не умеет писать? Впрочем, узнать это можно было только одним способом, и Лиллибет решила использовать свой шанс до конца, а там будь что будет. Она и так зашла достаточно далеко, и теперь ей оставалось только положиться на удачу и на волю провидения, которое уже продемонстрировало Лили свою благосклонность, вложив ей в руки книгу с адресом нью-йоркского издателя. Теперь она пошлет туда свое сочинение и посмотрит, что из этого выйдет. Лили верила, что рукопись не потеряется по дороге. Фартук Ревекки ни за что не даст ей пропасть.

До сыроварни Лили доехала минут за двадцать пять – намного быстрее, чем накануне. Пока грузчики снимали с повозки фляги с молоком, она достала из-под козел свой сверток и отправилась в офис Джо Латтимера. Он снова работал на компьютере и, казалось, был очень занят, но, увидев Лиллибет в дверях своего кабинета, тотчас отодвинулся от стола и улыбнулся. То, что это именно компьютер, Лили догадалась еще вчера, хотя никогда не видела ни одного. Правда, следователь, который приходил к ним после гибели матери, пользовался ноутбуком, но гораздо меньшего размера, чем компьютер мистера Латтимера.

– Это оно? – спросил Джо, увидев сверток в ее руках. – То, что я должен отправить в Нью-Йорк?

Лили только кивнула в ответ. От волнения она слегка запыхалась, ее глаза ярко блестели, и Латтимер невольно ею залюбовался.

– Что ж, это будет нетрудно, – сказал он. – Я отправлю вашу посылку завтра же утром. Давайте адрес.

Лили протянула ему бумажный листок с адресом издательства, написанным ее аккуратным, почти каллиграфическим почерком, и Джо быстро пробежал его глазами.

– Так, понятно… А адрес отправителя? – спросил он, хотя и подозревал, каким будет ответ. Навряд ли, думал он, Лиллибет захочет воспользоваться своим домашним адресом, иначе бы она обратилась со своей просьбой не к нему, а к отцу. Очевидно, эта посылка была ее личным делом, о котором мистеру Петерсену вовсе не обязательно было знать. Наверное, какие-нибудь женские секреты, подумал Джо Латтимер. Они есть у всех женщин, и аманитки, по-видимому, не исключение.

– Нельзя ли воспользоваться адресом вашей сыроварни? – предложила Лили после недолгого размышления.

– Отчего же нет? Конечно, можно, – ответил Джо с видом радушного хозяина, и Лили торжественно вручила ему свой сверток. Вид у нее при этом был таким, словно под простым голубовато-серым полотном таился как минимум алмаз Хоупа [29].

– Должно быть, это что-то очень важное, не так ли, мисс? – Джо позволил себе слегка улыбнуться. Ему было совершенно ясно, что содержимое посылки действительно имеет огромное значение, во всяком случае – для нее. Лиллибет пришлось сделать над собой усилие, чтобы расстаться со свертком, и даже после того, как он перешел в руки Джо, она никак не могла оторвать от него взгляда.

– Не беспокойтесь, ваша посылка не пропадет, – пообещал он. – Я приму меры, обещаю. – Он действительно собирался отправить ее посылку первым классом и к тому же застраховать на разумную сумму. По собственному опыту Джо знал, что застрахованные посылки пропадают редко.

– Большое спасибо, мистер Латтимер. Огромное! – выдохнула Лиллибет и, попрощавшись, вышла из кабинета. Минут через пять она уже ехала домой, тщетно стараясь унять отчаянно бьющееся сердце. Лили чувствовала себя так, словно своими руками упаковала в картонную коробку собственного ребенка и отправила по почте неизвестно куда, неизвестно кому, даже не зная, увидит ли она его вновь и как его примут. Совершенно неожиданно отправка рукописи стала не только самым волнующим, но и самым пугающим своей неопределенностью событием в ее жизни, и тем не менее Лили ни секунды не сомневалась, что поступила правильно. Она знала, что должна была отправить рукопись в издательство, чтобы наконец узнать, стоит ли ее роман хотя бы той бумаги, на которой он написан. Да и мама, будь она жива, наверняка сказала бы ей, что другого способа выяснить это просто не существует. Больше того, Ревекка гордилась бы этим поступком дочери вне зависимости от того, как все закончится. Лили, впрочем, не особенно обольщалась насчет возможной публикации своей рукописи. Она понимала, что превращение двенадцати общих тетрадей в книгу – событие весьма маловероятное, но… не невозможное. А вдруг ей все-таки повезет?

В одном не приходилось сомневаться: как все будет – она узнает очень не скоро.

Глава 14

Роберт Белладжо негромко выругался, поняв, что лифт в офисном здании опять не работает. За последнюю неделю его отключали уже несколько раз. Оно и понятно – в Нью-Йорке стояла жара, а поскольку кондиционерами теперь обзавелись в каждом офисе и в каждой квартире, перегруженные электрические сети то и дело давали сбой. Но Роберту было от этого не легче. Издательство, основателем и владельцем которого он был, располагалось на пятом этаже старинного офисного здания в Трайбеке [30]– достаточно высоко, чтобы, поднимаясь к себе в кабинет, Роберт успел пять раз вспотеть. В другие дни подъем не стал бы для него большой проблемой, но нынешний июль побил все температурные рекорды. В довершение всего кондиционеры в офисе не работали уже неделю, а буквально вчера из-за скачков напряжения вышел из строя факс, так что, строго говоря, сегодня Роберт мог бы и вовсе не приезжать, но он решил не подавать плохого примера сотрудникам. Еще не случалось, чтобы он не приехал на работу, к тому же это, в конце концов, было его издательство.

Пыхтя и отдуваясь, Роберт вскарабкался на пятый этаж и толкнул дверь издательства, которое основал пять лет назад.

Тогда ему был тридцать один год.

Как и многое в жизни, собственный бизнес давался ему нелегко, особенно поначалу. Роберт приложил немало усилий, чтобы организовать работу и удержать издательство на плаву. В первые два года он опубликовал несколько книг, написанных безусловно талантливыми, хотя и весьма радикально настроенными молодыми авторами. Собственно говоря, это Роберту они казались талантливыми, да и критики с ним в целом соглашались, но читающая публика отреагировала довольно вяло: и без того мизерные тиражи так и остались нераспроданными. В последующие годы вышло из печати еще несколько книг – успешных ровно в той мере, какая была необходима, чтобы издательство не обанкротилось, а его владелец сохранил желание работать дальше в надежде когда-нибудь опубликовать настоящий бестселлер. Этот гипотетический бестселлер требовался Роберту как воздух, и его редакторы перелопачивали горы и горы макулатуры, силясь найти Ту Самую Книгу, которая не только принесет долгожданную прибыль, но и создаст издательству соответствующую репутацию.

Увы, пока им ничего не попадалось, так что Роберту даже стало казаться, что или его редакторам мешало слишком хорошее литературоведческое образование, или они обладали уж очень тонким вкусом, который не давал им отыскать наконец текст, способный потрафить вкусам массового читателя. В издательстве действительно работали выпускники Гарварда и Йеля, одна молодая женщина из Принстона и совсем юный вундеркинд, который недавно окончил школу, но подавал большие надежды и отличался редким умом. Сложилась неплохая команда молодых оригиналов и ниспровергателей традиций, которая так и сыпала блестящими идеями, однако на данном этапе Бобу требовался самый обыкновенный коммерческий успех. Ему нужен был бестселлер, способный выдержать не один многотысячный тираж и пополнить издательскую казну, а вовсе не гениальная литература, которая соберет блестящие рецензии и в конце концов выйдет в трех или пяти сотнях экземпляров, большинство из которых так и останется на складе, а оставшиеся бесплатно разойдутся на ежегодной встрече выпускников Йельского или Принстонского университета. Именно это Роберт раз за разом пытался втолковать своим передовым редакторам, опасаясь – и не без оснований, – что их (и его собственное) пристрастие к подлинно интеллектуальной прозе приведет издательство к закрытию. Честно говоря, они и так висели на волоске. Правда, последние два проекта принесли кое-какую прибыль, но явно недостаточную, чтобы Роберт мог чувствовать себя спокойно, и он продолжал настойчиво и упорно искать книгу, способную переменить положение к лучшему, в одночасье вызвав золотой дождь. В этом, однако, он был не одинок. Все издатели хотели примерно того же, поэтому за автора, которого еще предстояло найти, нужно было бороться, а Роберт смутно представлял – как. Обычно популярные авторы уходили туда, где больше платят, то есть в крупные издательские корпорации. Следовательно, ему нужно было отыскать молодого, безвестного автора-новичка, который удовлетворился бы той небольшой (скромной для отрасли, но не для самого Роберта) суммой, какую он мог позволить себе ему заплатить. Увы, конкуренция в издательском бизнесе была очень жесткой. Чуть не каждый день Роберт узнавал о том, что еще одно независимое издательство, стремившееся к высоким идеалам, исчерпало свой банковский счет и пошло ко дну. Такая же печальная судьба грозила и «Белладжо пресс».

Подъем на пятый этаж утомил Роберта. Наверху было еще жарче, чем на улице, и к тому же очень душно. Дождь принес бы облегчение, но осадков не обещали, и старинное каменное здание продолжало нагреваться под палящими лучами солнца. В офисе, куда он вошел, сильно пахло потом и выхлопными газами – очевидно, кто-то из сотрудников открывал окна, пытаясь как-то компенсировать отсутствие кондиционеров, и Роберт с тоской подумал о Хэмптонсе, куда его приглашали на выходные друзья. Он, однако, отказался, решив остаться дома и поработать с новой рукописью одного довольно известного автора, которого он «окучивал» уже года два. Роберт, впрочем, не сомневался, что автор послал рукопись еще в два-три места – так сказать, кинул сочный кусок на «драку-собаку», – поэтому за автора еще предстояло выдержать серьезный бой с конкурентами. Что ж, раз надо, так надо… Заодно Роберт решил поработать и с бухгалтерскими документами – посмотреть, какие расходы еще можно урезать, какие издержки сократить. Издательство было его детищем, и Роберт заботился о нем как настоящий отец. Он твердо решил добиться успеха, благо у него имелось для этого все необходимое: учеба в Гарварде и в школе предпринимательства при Колумбийском университете, а также работа в «Кнопфе», где Роберт три года вкалывал редактором, прежде чем набрался смелости отправиться в самостоятельное плавание.

Начать собственный бизнес – это был самый волнующий и захватывающий поступок в его жизни, и у него все вроде бы получилось. Оставалось только продержаться, пока не попадется подходящая книга, и тогда – успех! Роберт не сомневался, что этот день когда-нибудь наступит, хотя поработать придется. И он работал, работал постоянно, не упуская ни одной возможности немного приблизиться к цели. Только сегодня Роберт обедал с крупным литературным агентом, чтобы, образно говоря, потрясти яблоню и посмотреть, не упадет ли с ветвей сладкий, созревший плод. С агентами Роберт встречался регулярно, да и со своими редакторами он частенько устраивал «мозговой штурм» в надежде, что кто-то из них вдруг выскажет идею, которая сделает издательство известным, а его владельца – счастливым.

Направляясь к своему кабинету, Роберт невольно задержался возле стола Патрика Рили. Этот двадцатидевятилетний подвижный и энергичный ирландец с отличием окончил филологический факультет Гарварда и теперь сам писал книгу, которую надеялся когда-нибудь издать. Книга была посвящена философским системам Древней Греции периода упадка и их влиянию на современную общественную жизнь, поэтому Роберт наотрез отказался ее публиковать, прекрасно понимая, что, каким бы гениальным ни был этот труд, книгу купят разве что мать Патрика, его восьмидесятилетняя бабка, два десятка кузенов и кузин да один-два гарвардских профессора, которые когда-то преподавали автору эти самые философские системы. Пат Рили был, несомненно, парнем очень умным и образованным, но, на взгляд Роберта, – слишком не от мира сего, чтобы задумываться о коммерческом успехе своих изысканий. Это тем не менее не помешало ему подыскать для «Белладжо пресс» несколько вполне приличных популярных романов, большинство из которых Роберт уже издал. Они, правда, не перевернули современный рынок «литературы для всех», но, по крайней мере, неплохо расходились, что и требовалось для того, чтобы еще какое-то время не думать о необходимости всех уволить и закрыть издательство.

В «Белладжо пресс» Патрик работал два года, придя в издательство сразу после защиты диплома на тему «Итальянское литературное Возрождение»… или «Литература итальянского Возрождения» – Роберт уже запамятовал. В штате он числился младшим редактором, но это не отменяло того факта, что парень был дьявольски талантлив… и так же дьявольски неряшлив. Выглядел он, по меткому выражению матери Роберта, «словно неубранная постель», и это было еще довольно мягко сказано. Его кудрявые черные волосы, которые Пат изредка расчесывал пятерней, свалялись до такой степени, что походили на африканские дреды. На работу он являлся в одних и тех же до невозможности драных джинсах, которые менял на точно такую же рванину, только когда первая пара окончательно расползалась по ниточке. Кроме джинсов, в его гардеробе имелось с полдюжины застиранных, вылинявших, продранных в самых неожиданных местах толстовок, которые он носил зимой, и с десяток таких же выгоревших и порванных футболок для лета. Пат утверждал, что это настоящие винтажные футболки, каждая из которых когда-то принадлежала знаменитой рок-звезде, – если это действительно так, думал иногда Роберт, значит, эти футболки попали на помойку еще до его рождения. Рваные кеды «Конверс» Пат носил исключительно на босу ногу. По его словам, носки он в последний раз надевал еще в старшей школе, и Роберт ему верил. Впрочем, за годы издательской деятельности ему не раз приходилось обедать с агентами, которые одевались как бомжи, но смущало это, по-видимому, только самого Боба. В конце концов он пришел к выводу, что неважно, как выглядят его редакторы, главное, чтобы они хорошо выполняли свою работу. Пат, безусловно, дело знал, и именно поэтому Роберт взял его к себе. Однажды он все же предложил ему хотя бы иногда одеваться поприличнее, но Пат посмотрел на него так, словно вообще не понимал, о чем речь, и Роберт решил, что его манера одеваться – это его личное дело.

Сам Роберт старался выглядеть респектабельно, поскольку он, что ни говори, все же был руководителем компании. Вдруг какой-нибудь важный клиент или потенциальный партнер нагрянет к нему на переговоры, думал он. До сих пор такого не случалось ни разу, но он все равно тщательно выбирал, что надеть. Летом Роберт обычно ходил в наглаженных джинсах, а зимой – в серых фланелевых брюках, в рубашке или дорогом свитере. На всякий пожарный в рабочем шкафу у него всегда висел пиджак спортивного покроя, в кармане которого лежало два заранее завязанных галстука. Узнав об этом, Патрик во всеуслышание заявил, что галстуки носят только безнадежные буржуа. Очевидно, он полагал, что пренебрежение к собственному гардеробу делает из него подлинного интеллектуала и мыслителя, но дискутировать на эту тему Роберт не стал.

Он, впрочем, признавал, что привычка носить костюм и галстук характерна для вполне определенного социального слоя. Сам Роберт происходил из семьи, в которой все упорно трудились, стараясь преуспеть в жизни, и в итоге добились своего. Его отец был известным нейрохирургом, мать – партнером в крупной юридической компании, а брат работал в инвестиционном подразделении банка «Морган-Стэнли», и только у Роберта «все было впереди», как деликатно выражались по этому поводу родители. С другой стороны, его родные, хотя и поднялись по карьерной лестнице довольно высоко, по сути, оставались все теми же наемными работниками, и только он рискнул открыть собственное дело. Теперь Роберт отчаянно старался доказать всем, и в первую очередь – самому себе, что ему тоже вполне по силам достичь успеха и процветания. Иногда, правда, его посещали сомнения, и все же он считал, что обязан сражаться до конца и пойти ко дну с гордо поднятыми флагами.

Впрочем, до этого пока было далековато. На счете издательства в банке хватало средств, чтобы продержаться еще года два даже при нулевой прибыли (разумеется, если не рисковать и соблюдать режим строгой экономии), однако Роберт надеялся, что за это время ему подвернутся один-два ярких бестселлера, благодаря которым дела сразу наладятся, и они смогут выйти на более высокий уровень. Как же иначе, ведь издательство было его единственной страстью. Роберт мало интересовался женщинами, забросил приятелей, спорт, путешествия и почти отказался от секса, и все ради того, чтобы проводить на рабочем месте как можно больше времени. Иногда он ездил в редакцию даже в выходные, а большинство женщин не желали мириться с подобным режимом работы, но ему было наплевать. В конце концов, ни одна из тех женщин, с кем он изредка встречался, не заставила его сердце биться быстрее – в отличие от надежды на встречу с агентом, способным предложить что-то стоящее для издательства. Если же Роберт все-таки приглашал в ресторан какую-нибудь дальнюю родственницу жены своего старшего брата Пола, не оставлявшего надежды его женить, ему очень скоро становилось скучно, и он уже не чаял, когда все закончится и он вернется к оставленной дома или в кабинете рукописи. Брат в подобных случаях обижался: мол, не в коня корм. Сам Пол Белладжо был женат на адвокатше и уже имел от нее двух детей; должно быть, поэтому его очень раздражало, что Боб лет десять мечется от женщины к женщине и никак не может остепениться.

– Если мне суждено жениться, я женюсь, никуда не денусь, – отшучивался Роберт.

– Но ты и сам должен приложить определенные усилия, – втолковывал ему Пол, когда однажды они вместе ужинали в ресторане. – Горячая сексуальная красотка не свалится тебе в руки сама собой по пути на работу. Тебе необходимо бывать где-то кроме твоего офиса, искать, назначать свидания, иначе ты так и останешься до конца жизни угрюмым холостяком.

Роберту было уже тридцать шесть, и на этом основании Пол считал, что лучшие времена остались у брата позади и что с каждым годом он становится все более нелюдимым и замкнутым.

– Мне некогда бегать по свиданиям, – возразил Роберт. – Сначала нужно наладить бизнес, как следует раскрутиться, а уж потом можно подумать о жене и детях, – добавил он и ухмыльнулся. Обзавестись семьей во что бы то ни стало он отнюдь не стремился.

– Похоже, я знаю, в чем дело. Тебе просто лень! – разозлился Пол, но Роберт только рассмеялся и легко согласился:

– Может быть, и лень. А зачем тратить время на встречи с женщинами, которые мне безразличны, с женщинами, которых я никогда больше не увижу? Не понимаю, зачем это вообще нужно?!

– Затем, что нужно встретиться с девяноста девятью девушками, чтобы найти свою единственную, – строго сказал Пол. – Так устроен этот мир, братец.

– А-а, еще успею!.. – отмахнулся Роберт и заговорил о чем-то другом. С братом он предпочитал беседовать о делах, о бизнесе и всегда слушался его советов относительно того, куда лучше вложить деньги, но обсуждать с ним свою личную жизнь решительно отказывался. Он и правда считал, что еще успеет обзавестись семьей. Пол, правда, женился сравнительно рано, но Роберт предпочитал брать пример не с него, а со своих школьных приятелей, среди которых женатиков почти не было. Кое у кого, правда, имелись дети, но не жены, и он любил напоминать об этом Полу, утверждая (в шутку), что брат отстал от жизни и следует правилам позапрошлого века. Сам Роберт почти гордился тем, что ни разу не был влюблен. До сих пор его единственной настоящей страстью был его бизнес, его издательство. Именно оно овладело его помыслами, а вот ни одной женщине подобное до сих пор не удалось. В этом отношении Роберт был прирожденным предпринимателем, и такое положение его вполне устраивало. Ничего большего он для себя не хотел, во всяком случае – пока. Что касается Пола, то он был на шесть лет старше и действительно принадлежал к другому поколению: ему нравилось иметь жену, детей и дом в Коннектикуте, откуда он каждый день ездил на службу на пригородном поезде. Роберту же казалось, что от такой жизни с тоски помереть можно. Сам он специально купил в Трайбеке небольшую квартиру в двух кварталах от издательства, чтобы иногда задерживаться в офисе допоздна, а также работать по выходным и в праздники.

– Как дела, Пат? – спросил Роберт у Рили, невольно вздрагивая от отвращения при виде царившего на столе младшего редактора беспорядка. Впечатление было такое, будто там разорвалась ручная граната или что похуже. Бумажные листы, блокноты, скрепки, стикеры, карандаши, смятые стаканчики из-под кофе, газетные вырезки, визитки и прочий хлам образовывали на столе младшего редактора монбланы и эвересты, так что было совершенно непонятно, как сам Рили находит что-то в этом хаосе. На краю стола, опасно кренясь в разные стороны, громоздились стопки авторских рукописей.

– Все в порядке, босс. Все под контролем.

– А это что такое? – указал Роберт на рукописи и нахмурился. У него были густые черные брови и темно-карие глаза, так что, когда он хмурился, зрелище получалось довольно внушительное.

– Да ерунда всякая… Мусор, – отозвался Пат, старательно выкапывая что-то в завалах. Сейчас он очень походил на мышкующую лисицу – таким сосредоточенным было его лицо. Редактор имел в виду присланные по почте рукописи начинающих авторов, не имевших агента. Как правило, они никуда не годились. Литературные агенты всегда просеивали материал, направляя издательствам только то, что могло пользоваться хоть каким-то спросом. По почте присылали свои произведения люди, которые были напрочь лишены таланта, но считали, что умеют писать.

– Я уже собирался отослать их обратно, – пояснил Пат, выхватывая из-под груды бумаг карандаш, который оказался сломанным. – Просто руки не дошли.

– Ты их хотя бы прочитал? – поинтересовался Роберт, хотя был уверен, что Пат их даже не открывал.

– Нет, – честно ответил редактор. – У меня нет на это времени. Если я буду читать все, что нам присылают, на это уйдет лет десять. Вы же сами знаете – по почте никогда ничего хорошего не приходит. Когда-то я пытался читать то, что шлют нам скучающие домохозяйки и школьники, но не смог, просто не смог. Это хрен знает что, босс! Чушь собачья. Что угодно, но только не литература.

Роберт машинально кивнул. Он знал, что Пат прав, и тем не менее принялся разбирать ближайшую стопку, в основании которой лежало что-то завернутое в красивую серую ткань. Этот сверток невольно привлек его внимание – работая у «Кнопфа», Роберт привык, что рукописи приходили к ним в картонных коробках или в больших конвертах из желтовато-коричневой манильской бумаги, предназначенных для многостраничной корреспонденции.

– Совсем народ обалдел! – заметил он, взяв сверток в руки. – Скоро в нижнее белье станут рукописи заворачивать!

Действительно, посылка была аккуратно завернута во что-то, напоминающее женский фартук, и Роберт подумал, что ожидать чего-то особенного от рукописи, упакованной подобным образом, вряд ли разумно. Тем не менее он не спешил выпускать посылку из рук. Чем-то она его заинтересовала, хотя он никак не мог понять, в чем дело.

Пат сочувственно кивнул:

– Уже присылают. Одна фермерская дочка то ли из Айовы, то ли из… забыл откуда, прислала нам восьмисотстраничный роман, завернутый в нижнюю рубашку. Я отправил его обратно, вдруг эта ночнушка ей дорога?

– Погоди… – Роберт поднял руку. – Сколько времени обычно уходит у нас на ответ автору? – Он вдруг подумал, что, сами того не желая, они поступают довольно жестоко. Вне зависимости от наличия таланта, пишущий человек вкладывает в работу всю душу, изливает на бумаге свои сокровенные чувства и мысли (пусть даже он пишет роман о космических приключениях королевы патагонских вампиров) – а затем получает плевок в лицо в виде стандартного ответа, в котором кто-то совершенно неизвестный советует ему бросить писать и попробовать свои силы в чем-нибудь другом.

– Ну, обычно что-то около двух месяцев… – Пат почесал за ухом. – Но той леди, которая прислала нам вместе с рукописью свое белье, я отправил ответ через месяц. Честно говоря, ее поступок произвел на меня впечатление. Я даже сунул нос внутрь, но читать все равно не смог… Думаю, она очень молода, к тому же ее роман был весь написан от руки. Все восемьсот страниц, представляете?..

– Надеюсь, она хотя бы сделала копию, прежде чем послать нам. Или записала на диск, – сочувственно сказал Роберт, начиная распаковывать рукопись. Ткань, в которую она была зашита, оказалась к тому же скреплена несколькими булавками, об одну из которых он едва не уколол палец. Наконец Роберт справился с последним стежком и, отложив ткань в сторону (это действительно оказался фартук, изящный, но совсем небольшой, почти детский), увидел стопку общих тетрадей.

– Похоже, еще одна рукопись, – заметил он, но без капли насмешки.

Роберт еще не знал, что внутри этих тетрадей, но почему-то ощущал какое-то странное волнение… или, может быть, предчувствие.

– Странно… – пробормотал он в такт своим мыслям и наугад раскрыл верхнюю тетрадь. В глаза ему бросился по-европейски четкий, почти каллиграфический почерк. Очевидно, и в этот раз отправитель, кем бы он ни был, прислал им оригинал рукописи, и Роберт снова задумался: а существует ли копия, или это единственный экземпляр? Похоже, автору повезло; посылка, хоть и отправленная первым классом, могла затеряться, и что тогда?.. Как восстановить двенадцать толстых тетрадей, исписанных от корки до корки? Конечно, у автора могли остаться черновики, но все равно это будет титанический труд!

Никакого сопроводительного листка в посылке не оказалось, только обратный адрес, тоже довольно странный: сыроварня такого-то, округ Ланкастер, Пенсильвания.

– Действительно, еще одна рукопись, – проговорил Роберт несколько растерянным тоном. – Только на этот раз не из Айовы, а из Пенсильвании. Округ Ланкастер – я думал, там живут одни только… – Он снова взял в руки фартук, и вдруг до него дошло. Это был фартук юной аманитской девушки.

– Черт, Пат!.. Я уверен, что наша авторша – аманитка! Надо будет взглянуть на текст повнимательнее, здесь что-то может быть… Конечно, писать она вряд ли умеет, но… но посмотреть все-таки стоит. Мир аманитов глазами аманитки с уединенной пенсильванской фермы – это может быть интересно, даже если она пишет через пень колоду.

– Я бы на вашем месте на многое не рассчитывал, – проворчал Пат. Он успел куда-то засунуть только что найденный карандаш и снова пустился на его поиски, методично разгребая бумажные завалы. – Если бы она умела писать, то писала бы не в тетрадочках и не завертывала их в свою нижнюю юбку, или что это там такое…

– Это фартук, – терпеливо объяснил Роберт. – Аманитский женский фартук. И если наша авторша действительно аманитка, то у нее, скорее всего, просто нет ни компьютера, ни даже пишущей машинки. Ксерокс, я думаю, ей тоже недоступен, так что мы держим в руках первый и единственный экземпляр ее рукописи.

– Ну и слава богу, – недобро заметил Пат и, отчаявшись отыскать потерянный карандаш, полез в ящик стола за новым, а Роберт взял со столешницы пачку тетрадей и фартук.

– На вторую половину дня у меня не запланировано никаких деловых встреч, – сказал он, – так что я, пожалуй, сам взгляну на эту рукопись, пока ты не отправил ее обратно. И если она действительно окажется ни на что не пригодной, я снова положу ее к тебе на стол, о’кей?

– Как вам будет угодно, – пожал плечами редактор, и Роберт, повернувшись, отправился в свой кабинет. Войдя внутрь, он положил тетради на стол. Некоторое время он задумчиво вертел в руках серый фартук и размышлял о женщине, которая его когда-то носила. Молодая она или не очень (при ближайшем рассмотрении фартук оказался изрядно поношенным и производил впечатление старого), как она выглядит, какие у нее волосы, глаза, губы… Почему-то собственная догадка, что неизвестная авторша может оказаться аманиткой, взволновала Роберта, и ему захотелось узнать, кто же написал эту книгу – и почему. Аккуратно положив фартук на стол, он опустился в кресло и раскрыл первую тетрадь. Каллиграфический почерк выглядел довольно старомодно, но рука, державшая перо, была достаточно твердой, из чего он заключил, что авторша, скорее всего, молода. И все же это было только предположение. Достоверно он знал только ее имя – Лиллибет Петерсен, – выведенное на первой странице под заглавием.

Роберт начал читать и вскоре оказался в плену слов. Почему-то ему очень хотелось, чтобы неведомая Лиллибет Петерсен умела писать (быть может, в пику Пату Рили), поэтому сначала он не слишком задумывался над тем, что читает, обращая куда больше внимания на то, как построены фразы и как делится на абзацы текст. Довольно скоро Роберт понял, что Лиллибет обладает врожденным чувством ритма и обширным словарным запасом, которым она пользуется с таким естественным изяществом и непринужденностью, что ее голос – голос рассказчика – звучит с тетрадных страниц естественнно и выразительно. Стиль несколько напомнил ему Джейн Остин, но лишь отдаленно: манера письма Лиллибет была вполне оригинальной, свежей и… пронзительной, так что буквально каждое ее слово доходило до самого сердца.

По мере того как Роберт переворачивал одну страницу за другой, его захватил и сюжет, и персонажи, выписанные не в современной схематичной манере («она была похожа на такую-то в таком-то фильме»), а так, как и полагается в нормальной книге: ярко, выпукло и образно. Главной героиней повествования была молодая девушка, которая покидает родительскую ферму в глуши и отправляется сначала в Нью-Йорк, а потом и за границу, где ее ждут новые, не испытанные ранее переживания, впечатления, чувства. Описания от лица героини встреченных ею людей, ситуаций, новых мест завораживали своей художественной силой. Роберт и сам не заметил, как буквально проглотил первую тетрадь и взялся за следующую.

Он немного пришел в себя, когда на часах было уже начало шестого, а это означало, что он провел за работой почти целый день. Не выпуская из рук недочитанную тетрадь, Роберт слегка потянулся, разминая ноющую спину, потом откинулся на спинку кресла и несколько минут сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой. На губах его блуждала улыбка. Отчего-то ему казалось, что Лиллибет Петерсен находится в комнате вместе с ним, и это ощущение еще усилилось, когда взгляд его случайно упал на лежащий на столе жемчужно-серый фартук. От гладкой, тонкой ткани как будто исходила некая невидимая сила, и Роберту вдруг показалось, что от него больше ничего не зависит и что дальше все будет складываться по воле Судьбы – по тем непостижимым законам, которые управляют на земле всем и вся.

В конце концов Роберт все-таки закрыл тетрадь, подписал несколько бумаг, которые секретарша положила ему на стол еще утром, и в начале седьмого покинул свой кабинет. Тетради и фартук он взял с собой, бережно уложив их в большой бумажный пакет из универмага. Сейчас Роберту не терпелось поскорее оказаться дома, чтобы продолжить чтение.

По дороге он все же зашел в кафе, где часто покупал полуфабрикаты на ужин, и уже через двадцать минут был дома. Устроившись на диване в гостиной, Роберт снова взялся за тетради Лиллибет. Примерно час спустя им вдруг овладело сильнейшее желание позвонить ей по телефону, чтобы сказать несколько теплых, благодарственных слов или хотя бы отправить ей мейл или смс-сообщение, но он не знал ни ее номера телефона, ни электронного адреса (скорее всего, ни того, ни другого у нее просто не было), поэтому Роберт взял в руки фартук и некоторое время сидел, пропуская между пальцами мягкую, шелковистую ткань, которая как будто еще хранила тепло ее рук.

– Я не знаю, кто ты, Лиллибет, но я читаю твой роман и слышу твой голос… – негромко проговорил он, потом отложил фартук и вернулся к тетрадям. Последнюю из них он закрыл, когда время уже приближалось к полуночи. Обычно Роберт читал довольно быстро, но на этот раз ему хотелось смаковать сюжет и наслаждаться тем, как Лиллибет строила фразы, как нанизывала слова на струну логики. Он не знал, какие из описанных ею событий были вымышлены, а какие произошли в реальности, однако в целом повествование выглядело на редкость убедительно и стройно. В героев книги он буквально влюбился и даже поймал себя на том, что воспринимает их не просто как живых, реально существующих людей. Ему казалось – они любят, думают, страдают и радуются прямо здесь, в этой комнате, совсем рядом с ним, и стоит ему только захотеть, как он начнет различать их лица и фигуры. Упругий, живой сюжет также увлек его настолько, что он просто не мог остановиться, пока не узнает, чем закончилась история главной героини. Даже после того, как Роберт перевернул последнюю страницу, он еще долго сидел в темноте, размышляя над прочитанным. Интригующая завязка, кульминация, развязка – казалось бы, что может быть проще? Они есть, должны быть, в каждом литературном произведении, и большинство писателей – такова уж их работа – добывали свой хлеб, по мере сил и способностей облекая этот грубый скелет плотью. Но Лиллибет Петерсен работала не ради хлеба насущного, это был полет фантазии, вдохновенный танец, каждое па которого отмечено печатью несомненно большого таланта.

И снова Роберт задумался над тем, что он закончил читать. Как простая фермерша из пенсильванской глуши сумела написать книгу, которая буквально нокаутировала его? Такого с ним еще никогда не случалось.

– Черт побери! – негромко воскликнул Роберт, глядя на светлеющее небо за окном. – Кто ты, Лиллибет Петерсен? Гений или, может быть, ангел? Я не знаю, но могу сказать одно: ты сводишь меня с ума!

Неожиданно Роберт рассмеялся. Эта книга была лучше всех, что он когда-либо держал в руках, и где он ее нашел? В куче отвергнутых рукописей, среди издательского мусора! Несколько тетрадок, исписанных по-школьному правильным почерком и завернутых в старый фартук, оказались настоящим шедевром, который создала никому не известная аманитка. Впрочем, она могла и не быть аманиткой – в рукописи ни слова не говорилось об этой секте, да и в округе Ланкастер в Пенсильвании наверняка жили не одни только аманиты. Лиллибет Петерсен вполне могла оказаться самой обыкновенной фермершей… Нет, не обыкновенной. Она была невероятно талантливой, прирожденной писательницей, и это делало ее уникальной. Сама Судьба вложила Роберту в руки бриллиант, который сверкал ярче звезд и солнца. Подумать только, сколько раз он проходил мимо стола Пата Рили и даже не подозревал, что в этой груде литературного хлама может скрываться подобное сокровище! И только сегодня… Не иначе – завернутые в фартук тетрадки сами потянули его к себе, как магнит притягивает железо, и он не прошел мимо, остановился и достал из кучи бумаг именно их. Что это, как не перст Судьбы?

Ночью Роберт так и не заснул. Он думал о романе, о его авторе, о том, что могло подвигнуть молодую – скорее всего, молодую – женщину на его написание. На следующий день была суббота, в редакцию идти Роберт не собирался и после завтрака снова вернулся к тетрадям, отыскивая и перечитывая особо полюбившиеся ему места. Днем он пошел прогуляться и даже зашел в свой офис, но, куда бы он ни направился, сюжеты и образы из романа преследовали его повсюду. Чувствуя, что книга понемногу сводит его с ума, Роберт решил в понедельник первым же делом попытаться дозвониться до этой Лиллибет Петерсен и поговорить с ней. Впереди, однако, было еще много времени, и Роберт подозревал, что эти выходные будут самыми долгими в его жизни. Непонятно, почему его не оставляло ощущение, будто Лиллибет ждет его звонка, а он зачем-то тянет время, хотя Роберту и самому хотелось как можно скорее узнать от нее все подробности.

В понедельник утром Роберт даже не пошел в издательство. Отыскав в справочниках телефон сыроварни в Пенсильвании, адрес которой был указан на посылке в качестве обратного, он набрал номер и стал ждать соединения. На том конце линии долго не брали трубку, хотя Роберт всегда считал, что рабочий день в деревне начинается намного раньше, чем в городе, и он еще трижды набирал номер и, слушая длинные гудки, смотрел на лежащий на столе фартук.

Наконец на сыроварне ответили, но, когда он попросил позвать к аппарату Лиллибет Петерсен, ему сказали, что здесь таких нет. Роберт настаивал, и женщина на том конце (очевидно, секретарша) отправилась выяснять, кто это такая. Минут через пять она вернулась и сказала, что среди сотрудников никакой Лиллибет нет и что никто, похоже, даже не слышал этого имени.

Только тут Роберту пришло на ум, что имя «Лиллибет Петерсен» могло быть авторским псевдонимом, и он едва не запаниковал, боясь, что теперь никогда ее не найдет. Только потом он сообразил, что адрес сыроварни был подлинным, следовательно, эта таинственная Лиллибет все-таки рассчитывала на какой-то ответ.

– Скажите, могу я побеседовать со старшим управляющим или владельцем вашего предприятия? – вежливо спросил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него все буквально переворачивалось от волнения. Похоже, он оказался в положении принца, нашедшего хрустальный башмачок, и теперь ему предстояло обойти всю Пенсильванию, – а может, и всю страну, – чтобы найти женщину, которой этот башмачок окажется впору.

– Сейчас я соединю вас с мистером Джо Латтимером, – ответила секретарша. – Он, кажется, уже пришел.

В ожидании соединения с мистером Латтимером Роберт бросил взгляд на часы. Они показывали начало девятого, и он утвердился в мысли, что все деревенские жители – лентяи и засони. Подумать только, мистер Латтимер только что пришел на работу, когда сам он давно на ногах!

– Джо Латтимер слушает, – раздалось в трубке. – Чем могу быть полезен?

А на Роберта внезапно напала немота. Он, во всяком случае, чувствовал себя страшно косноязычным, пока пытался объяснить причину своего звонка. Роберт понятия не имел, почему вся ситуация действует на него столь сильно. Его как будто несло могучей приливной волной, сопротивляться которой бессмысленно, и оставалось только гадать, на какой берег его в конце концов выбросит.

– Я… Меня зовут Роберт Белладжо, – представился он. – Я – владелец издательства в Нью-Йорке. Примерно месяц назад мы получили по почте одну рукопись… Отправителем значится некая Лиллибет Петерсен, которая указала в качестве обратного адреса вашу маслобойню… то есть сыроварню. Ваша секретарша, однако, утверждает, что никакой Лиллибет не знает. Может быть, вам известно, кто она такая?

– Да, я ее знаю, – ответил Латтимер. Честно говоря, Джо совершенно забыл о посылке, но сейчас сразу вспомнил. – Действительно, примерно месяц тому назад Лили попросила меня отправить кое-что в Нью-Йорк, но что именно – не сказала. Кажется, это были какие-то тетради, завернутые в серый фартук… Значит, Лили написала книгу? Никогда бы не подумал! – В голосе Латтимера прозвучали удивленные и даже уважительные нотки. Ему и в голову не могло прийти, что Лиллибет что-то пишет – у нее и без этого хватало забот. С тех пор, как она привезла посылку, Джо ее больше не видел. Очередную партию молока доставил на сыроварню ее брат Уилл, сама же она, по-видимому, работала дома.

– Да, и очень хорошую книгу! – ответил Роберт с горячностью, какой сам от себя не ожидал. – Это просто… просто шедевр. Собственно говоря, именно поэтому я ее и разыскиваю. Мы хотели бы заключить с мисс Петерсен издательский договор, и мне необходимо поговорить с ней об условиях. К сожалению, она не сообщила нам своего номера телефона, только адрес – ваш адрес. Именно поэтому я вас и побеспокоил.

– Ничего страшного, – ответил Латтимер. – А свой номер телефона она вам не дала потому, что у нее его нет. У них там вообще ни у кого нет телефона – ни у нее, ни у соседей.

– Вот как? – Роберт призадумался. Похоже, его первая догадка оказалась правильной. – Значит, мисс Петерсен живет в аманитской общине? – осторожно уточнил он.

– Ну да, – подтвердил Латтимер. – Лили принадлежит к церкви аманитов старого согласа, ее отец – дьякон и один из старейшин общины. Думаю, он понятия не имеет о том, что его дочь написала книгу: насколько мне известно, их религия подобные вещи не одобряет. А что, Лили пишет о своей жизни? Или разоблачает царящие в общине порядки? – Латтимер помимо своей воли заинтересовался, что могла написать Лиллибет в книге, которую нью-йоркский издатель объявил шедевром.

– Нет, ничего такого нет!.. – поспешно ответил Роберт. – Она ничего не разоблачает. В романе вообще нет ни слова об аманитах. Просто ваш адрес… Всем известно, что округ Ланкастер – это самое сердце страны аманитов, вот я и подумал…

– Все так, – подтвердил Латтимер. – Моя семья сотрудничает с ее отцом уже лет тридцать или даже больше. Мы покупаем молоко и делаем масло, сыры, сыворотку… Мистер Петерсен – очень серьезный и ответственный человек. И к тому же неплохой человек, как все аманиты.

– Ага… – промолвил Роберт, который не совсем хорошо представлял себе, как строить разговор дальше. – В таком случае… Что, если я приеду и поговорю с мисс Петерсен лично? Как вы думаете, это возможно?

– На вашем месте я бы даже не стал пробовать, – откровенно сказал Латтимер. – Аманиты очень вежливые люди, но «англичан» они, мягко говоря, не приветствуют. Их община держится очень замкнуто. Аманиты никогда не лезут в чужие дела и от нас ожидают того же. – Джо Латтимер явно знал, что говорил, да и сам Роберт тоже слышал об аманитах что-то в этом роде. Но если так, подумал он, значит, никакого способа связаться с Лиллибет Петерсен просто не существует, не так ли? Нет, не может быть!.. Его разум просто отказывался принять подобное положение дел.

– Англичан? – машинально переспросил он.

– Чужаков. Посторонних, – пояснил Латтимер. – Аманиты называют «англичанами» всех, кто не принадлежит к их церкви, то есть таких, как мы с вами. И свято блюдут традиции, которые не менялись, наверное, с семнадцатого века. Между собой они общаются на пенсильванском немецком, на котором говорили еще их предки до того, как перебрались в Новый Свет, не пользуются электричеством, двигателями внутреннего сгорания и прочими достижениями цивилизации. Даже их одежда за триста лет почти не изменилась. Я все это говорю к тому, чтобы вы поняли: отец Лили навряд ли разрешит вам увидеться с ней, если вы ни с того ни с сего появитесь на его пороге. Аманиты тщательно оберегают своих женщин от «растлевающего влияния цивилизации», как они это называют. Я и сам видел Лиллибет всего дважды, когда она привозила молоко вместо заболевшего брата. Именно тогда она и попросила меня отправить вам посылку. Должно быть, – добавил он задумчиво, – эта книга много для нее значит.

– И для меня тоже, – признался Боб. – Хотел бы я знать, как она узнала адрес издательства?

– Понятия не имею. Она дала мне его написанным на листке бумаги.

– Сколько ей лет?

Джо Латтимер ненадолго задумался, вспоминая лицо Лили.

– На мой взгляд, года двадцать два – двадцать четыре, – сказал он. – Обычно в этом возрасте аманитки уже выходят замуж и имеют детей, но Лиллибет вынуждена заботиться о младших братьях и об отце. Ее мать погибла лет семь назад, когда какой-то вооруженный псих ворвался в нашу местную школу и расстрелял заложников.

– Да, я читал об этой трагедии, – негромко сказал Боб. Теперь ему стала понятнее главная идея прочитанного романа и чувства его автора. Чего он не мог взять в толк, это как совсем молодая девушка, которая никуда не выезжала даже из своей деревни, смогла так достоверно описать чужие города и страны. Никаких других источников информации вроде телевизионных и радиопрограмм у нее тоже не могло быть – в конце концов, ее отец был одним из старост общины и, конечно, не потерпел бы у себя в доме ни радио, ни телевизора, не говоря уже об Интернете.

И тут Роберта осенило:

– Послушайте, мистер Латтимер, у меня появилась одна идея. Что, если я пошлю сообщение на вашу электронную почту, а вы его распечатаете и передадите мисс Петерсен? У нее, наверное, нет своего компьютера, и…

Джо рассмеялся:

– У нее нет никакого компьютера. Электричества – и того нет. Я же говорил: аманиты не пользуются современными технологиями, они только недавно начали обогреваться газом. Во многих домах до сих пор нет даже водопровода. Что касается вашей идеи, то… Пожалуй, из этого что-то может выйти. Ее братья привозят мне молоко почти каждый день, я могу передать ваше сообщение с кем-нибудь из них. Правда, они еще совсем мальчишки, так что будем надеяться – они не забудут отдать записку сестре и не покажут ее предварительно отцу.

Боб не подумал об этом. Перед ним лежала рукопись блестящего романа с именем автора, связаться с которым он не видел никакой возможности по причине того, что Лиллибет Петерсен и ее родные жили фактически в семнадцатом столетии. Чтобы добраться до нее, нужна была, как минимум машина времени… и все же Роберт не собирался отступать. В крайнем случае он сам приедет в Пенсильванию – и будь что будет. Все-таки в семнадцатом веке люди были уже достаточно цивилизованными, они не съедят его, словно какие-нибудь каннибалы. Грозного мистера Петерсена Боб не боялся, ну, почти не боялся, но ему определенно не хотелось, чтобы из-за него у Лиллибет возникли неприятности. Отец мог попросту запретить ей встречаться с «англичанином», мог даже посадить под замок. Вот тогда точно никакого выхода не останется.

– Ладно, давайте попробуем, – сказал Роберт. – Я пришлю мейл, а вы постарайтесь его передать. Огромное спасибо за помощь, мистер Латтимер.

Он уже не раз подумал, что хозяин сыроварни проявляет не совсем понятную готовность выступить посредником в тайных контактах молодой аманитской девушки с внешним миром, но решил, что другого пути у него все равно нет. Ему неоткуда было знать, что Джо Латтимер помогает Лиллибет в память о своей первой любви. Кроме того, он сочувствовал девушке, которая лишилась матери и оказалась в отцовском доме на положении служанки. Лили не может не чувствовать себя одинокой, рассуждал Джо, ей необходим друг, и он готов был стать таким другом.

– Не за что, – ответил он сейчас. С одной стороны, Джо не очень хотелось сердить Генрика Петерсена, но с другой стороны, раз он помог Лили отправить рукопись в Нью-Йорк, значит, должен помочь ей и получить ответ. Тем более что ответ, если судить по звонку этого нью-йоркского издателя, был весьма и весьма благоприятным. Лили обрадуется, подумал Джо, и это стало решающим аргументом в его споре с самим собой.

– Я положу ваш мейл в конверт и отдам одному из младших Петерсенов, как только они появятся, – пообещал он.

– Еще раз спасибо большое, – повторил Боб и повесил трубку. Некоторое время он раздумывал над тем, что узнал от Джо Латтимера: кто такая Лиллибет Петерсен, сколько ей лет, кто ее отец, как она живет и даже как погибла ее мать (это, считал он, несомненно повлияло на ее жизнь и душевный склад). Но даже этого ему было недостаточно – Роберт хотел знать больше, как можно больше. Зачем – он сказать не мог, однако желание выяснить все о Лиллибет не становилось слабее. Увы, ему необходимо было набраться терпения, поскольку на скорую встречу лицом к лицу рассчитывать не приходилось.

Со своего домашнего компьютера Роберт отправил на адрес Латтимера короткое сообщение. Ему хотелось многое сказать Лиллибет, но он боялся напугать ее раньше времени, поэтому соблюдал осторожность и старался не касаться вопросов, которые не имели отношения к делу.

«Уважаемая мисс Петерсен, – писал он. – Я получил огромное удовольствие от вашего романа «Когда поет ласточка» и намерен его издать. Для вашего удобства я готов лично приехать в округ Ланкастер, чтобы обсудить с вами условия издательского договора. Дайте мне знать (через мистера Латтимера или иным способом), где и когда вам будет удобнее всего встретиться со мной. Еще раз примите поздравления с замечательной книгой. Искренне ваш – Робертс Белладжо, издатель».

На всякий случай он добавил адрес электронной почты и телефоны – издательские и номер своего личного мобильника. Если Лиллибет захочет ответить, рассуждал он, то сделает это, скорее всего, через владельца сыроварни, а раз так – следует быть наготове, чтобы не пропустить звонок. Пока же ему оставалось только ждать.

Дождавшись мейла от Роберта, Латтимер сразу его распечатал и убрал в конверт, чтобы отдать одному из братьев Лиллибет. Он ждал их как раз сегодня и специально предупредил грузчиков, чтобы они сообщили ему о приезде младших Петерсенов, как только те появятся. И долго ждать ему не пришлось. Ближе к полудню во двор сыроварни въехала знакомая повозка, нагруженная большими молочными флягами. На козлах сидели близнецы Марк и Иосия, и Латтимер сам вышел во двор, чтобы осведомиться о здоровье Генрика и вручить одному из братьев (близнецы были очень похожи друг на друга, и он вечно их путал) конверт для Лиллибет. «Обязательно передай», – сказал Джо, и Марк – а может, Иосия – с готовностью кивнул. Когда разгрузка закончилась, мальчики положили в повозку несколько головок свежего сыра и уехали, а Латтимер смотрел им вслед, думая, как ему повезло, что сегодня с ними не было четырнадцатилетнего Уилла, который вполне мог задаться вопросом, а что за письма передает сестре владелец сыроварни. В последнее время, впрочем, Уилл приезжал все реже: близнецы подросли и могли добраться до сыроварни без помощи старшего брата.

Выполнив свою миссию, Джо довольно скоро обо всем забыл и вернулся к своим заботам, которых у него всегда хватало. У Роберта тоже было полно дел, но выбросить из головы Лиллибет Петерсен и ее роман никак не получалось. Даже придя на работу, он не смог отвлечься от этих мыслей. Чувствуя настоятельную потребность с кем-то поговорить, Роберт покинул свой кабинет и подошел к столу Патрика Рили. Казалось, за выходные мусора на нем прибавилось, что было довольно странно, поскольку ни в субботу, ни в воскресенье Пат не работал.

– Я прочел рукопись, которая попала к нам в фартуке, – без предисловий начал Роберт. – Знаешь, Пат, мы чуть было не пропустили настоящую жемчужину. Это совершенно исключительный роман, подлинный бестселлер, а написала его простая фермерша, молодая аманитка. Я намерен его издать, но тут есть… определенные трудности. Я не знаю, как с ней связаться.

– Как с ней связаться? – переспросил Пат. – Она что, скрывается? Работает в подполье?

– Почти. Что тебе известно об аманитах?

– Не очень много, – признался Пат. – Это они живут в пещерах, охотятся на мамонтов и едят мясо сырым?

В другое время Роберт посмеялся бы шутке, но сейчас он только поморщился.

– Не совсем так, – возразил он. – Их образ жизни ближе к семнадцатому-восемнадцатому веку. Для нас, впрочем, имеет значение только то, что аманиты не пользуются никакими современными приборами – телефонами, компьютерами, телевизорами, автомобилями и прочим. Их общины, в которых всеми делами заправляют церковные старосты, закрыты для посторонних. Проникнуть в такую общину очень нелегко, поэтому если я не получу разрешение от отца Лиллибет или если она не сбежит из своей деревни, что маловероятно, – встретиться и поговорить с ней мне не удастся. И тогда нам не видать договора как своих ушей.

– Похоже на тюрьму строгого режима! – присвистнул Пат.

– Возможно. Однако аманиты против нее не возражают. Это их выбор, и мы должны его уважать. Мне, правда, сказали, что они очень спокойные, вежливые и благоразумные люди, но я не знаю, как они относятся к писательскому труду. Что-то мне подсказывает – их церковным старостам вряд ли понравится, если какая-то девчонка… К счастью, она пишет не об аманитах, но я не знаю, насколько нам это поможет.

– Просто Средневековье какое-то! – фыркнул Пат. – Кстати, вы сказали – «девчонка»? – уточнил он. – Сколько ей? Двенадцать?

– Почти вдвое больше, но это ничего не меняет. Аманитам, а в особенности аманитским женщинам, запрещены контакты с теми, кто не принадлежит к их секте, так что многое будет зависеть от того, повезет нам или нет. Сегодня утром я послал на адрес сыроварни мейл для мисс Петерсен. Один человек взялся его распечатать и передать ей через ее братьев… – И Роберт вкратце пересказал Пату свой разговор с мистером Латтимером.

– Прямо детектив, – хмыкнул Пат. – Да, вы правы, босс, эти люди все еще живут в семнадцатом столетии, и нам придется как-то к этому приспосабливаться. Возможно, чтобы получить возможность издать книгу, вам даже придется сражаться на дуэли с отцом девицы или с ее женихом, если таковой имеется.

– Ну, до таких крайностей дело вряд ли дойдет, – покачал головой Роберт. – И тем не менее наша задача от этого не легче.

Меньше всего ему хотелось, чтобы его младший редактор догадался, до какой степени он очарован книгой и ее загадочной авторшей. Если Пат узнает, что босс все выходные размышлял о мисс Петерсен и ее романе, он точно решит, что от жары у Роберта поехала крыша. Да что там Пат – Роберту и самому порой казалось, что он слегка свихнулся. В самом деле, стоит ли книга, присланная безвестной аманитской девушкой, таких трудов, спросил он себя, и сам же себе ответил – стоит! Роман был великолепен, это подтвердил бы любой профессионал, но Роберт и так знал, что к нему в руки попал настоящий бестселлер, способный произвести сенсацию на книжном рынке. Правда, его еще нужно было заполучить, но Роберт надеялся, что в итоге все будет именно так, как ему хочется. Больше того, он был почти уверен в этом, и его уверенность только крепла каждый раз, когда взгляд Роберта падал на жемчужно-серый фартук, который он захватил из дома и повесил на спинку кресла в своем кабинете. Почему-то ему казалось, что этот фартук, словно талисман, принесет ему удачу. Кроме того, была и еще одна причина, по которой Роберту не хотелось с ним расставаться. Эта вещь когда-то принадлежала Лиллибет Петерсен, и каждый раз, когда он смотрел на нее или брал ее в руки, ему казалось, что таинственная аманитка становится ближе и понятнее.

* * *

После обеда к Лили зашла Маргарет, чтобы помочь ей приготовить мороженое и лимонад. Стояла жара, и Лили решила, что эти лакомства освежат отца и братьев, когда те вернутся домой после целого дня работы, а Маргарет славилась на всю общину своими кулинарными рецептами. О сегодняшней встрече они условились еще в воскресенье, сразу после церковной службы, которая продолжалась четыре часа, но казалась просто бесконечной из-за царившей в доме жары и духоты. Неудивительно, что, выйдя на улицу, женщины почувствовали огромное облегчение и принялись болтать. Маргарет рассказала Лили, что одна из ее дочерей скоро родит второго ребенка и что другая, самая младшая, которая недавно вышла замуж, тоже ждет малыша, так что скоро у нее будет еще больше внуков и внучек.

Лиллибет знала, что младшей дочери Маргарет всего семнадцать. И она чувствовала себя почти старухой каждый раз, когда слышала о таких молодых девушках, которые выходят замуж и рожают детей. Это, впрочем, было понятно: уже много лет Лили вела жизнь зрелой женщины, работая на ферме и заботясь об отце и братьях.

– Натаниэл Вайс снова хочет свататься, – заметила Маргарет, когда две женщины принесли из погреба сливки, молоко и лед, а также свежие яйца и начали отделять белки от желтков.

– Понятно. – Лили кивнула, но без особого интереса. Натаниэлу Вайсу было тридцать с небольшим; его жена умерла в прошлом году от родов, оставив его одного с пятью детьми.

– И он еще довольно хорош собой, – продолжила Маргарет.

Лиллибет улыбнулась:

– Нет. Я воспитываю троих братьев – это те же дети, а вдобавок мне нужно заботиться о папе. Еще пятеро детей и муж мне ни к чему. Скоро братья вырастут и женятся, тогда у меня останется только папа. Нет, Натаниэл, наверное, очень хороший человек, но мне не особенно хочется взваливать на себя новую ношу, вдвое тяжелее прежней. Ты бы на моем месте захотела начать все сначала и иметь вдвое больше детей?

– Если на то будет воля Господня – я готова. Бог создал человека не для праздности, Лили, – наставительно сказала Маргарет. – В Писании сказано: «В поте лица будешь добывать хлеб свой».

– Я же не говорю, что нужно бездельничать, – возразила Лиллибет. – Я говорю о том, что у меня совершенно нет времени для себя. – У нее действительно не оставалось ни одной свободной минутки, чтобы просто помечтать, почитать книгу или поработать над новым романом. Она могла заниматься этим только ночью, отнимая часы от сна. Днем же ей буквально некогда было присесть: она готовила, стирала, штопала, ухаживала за птицей и скотом, занималась огородом и прочими делами. Этот бесконечный марафон продолжался уже семь лет – с тех пор, как погибла ее мать, и Лиллибет начинало казаться, что она превращается в какой-то хозяйственный инвентарь.

Впрочем, положение Маргарет немногим отличалось, хотя ее проблемы были несколько иными. Ей шел сорок второй год, и последние двадцать пять лет – с тех пор как в шестнадцать она вышла замуж – Маргарет только и делала, что занималась сначала детьми, а потом и внуками. От мужа, который умер довольно рано, ей достался большой участок земли, обрабатывать который Маргарет помогала община. Правда, в последние годы ее старшие дети начали сами работать на семейном наделе, и Маргарет немного полегчало.

– Ну а ты-то хотела бы снова выйти замуж? – поинтересовалась Лили. Сама Маргарет не видела для этого никаких особых причин. Благодаря помощи соседей она никогда особенно не нуждалась, а ее дети не жили впроголодь. Одинокой она себя тоже вряд ли чувствовала, так зачем?.. Лили, правда, знала, что Маргарет нравится ее отцу, однако они оставались просто друзьями. Генрик так и не смог забыть Ревекку и смириться с ее трагической гибелью.

– Хотела бы, – кивнула Маргарет. – Почему нет? Главное, чтобы человек был… хороший. Порядочный.

– Вроде моего отца? – напрямик спросила Лили.

– Почему нет? – повторила Мэгги. – Только он ко мне ни разу не сватался. И я думаю – вряд ли посватается. Мы с ним добрые друзья, и его это вполне устраивает. Пока у Генрика есть ты, чтобы заниматься хозяйством, жена ему не особенно нужна. Понятно?

Лили кивнула. Ее отцу уже исполнилось семьдесят – не самый подходящий возраст, чтобы жениться. С другой стороны, кто может сказать, на что способен семидесятилетний мужчина? Генрик был все еще довольно крепким и энергичным человеком, на здоровье он никогда не жаловался, да и выглядел намного моложе своих лет. Маргарет всегда думала, что, как только Лиллибет выйдет замуж, Генрик снова женится просто для того, чтобы иметь в доме бесплатную работницу, однако сама она вовсе не стремилась выйти замуж ни за него, ни за кого-либо другого. Положение вдовы ее вполне устраивало: сама себе хозяйка, и можно сколько угодно общаться с соседками и подругами, в случае же необходимости ей на помощь приходили все мужчины общины.

– Кроме того, – добавила Маргарет после непродолжительной паузы, – Генрик очень любил твою маму. Я уверена, что ему до сих пор ее не хватает, поэтому он не хочет, чтобы в его доме появилась другая женщина.

Лили согласно кивнула. Ей тоже очень не хватало мамы. Ревекка была нежной, мудрой, ласковой и очень красивой женщиной – другой такой просто не найти. Она знала, что нужно сказать или сделать в той или иной ситуации, и ее решение часто оказывалось не просто удачным, но и единственно верным. Лиллибет всегда хотелось когда-нибудь стать такой же, как Ревекка, но она понимала, что до матери ей еще очень далеко.

Генрик и мальчики сильно обрадовались, когда после ужина Лили подала на десерт лимонад и мороженое. Маргарет тоже ужинала с ними и, когда все поели, помогла убрать со стола. Все ее дети жили своими семьями, и по вечерам у нее было гораздо больше свободного времени, чем у многих других молодых женщин, которым порой приходилось допоздна заниматься домашними делами. Та же Лили, к примеру, редко ложилась спать раньше полуночи – особенно зимой, когда ей приходилось проверять за близнецами школьные задания.

После ужина Генрик и Маргарет немного поговорили о делах общины. Когда гостья ушла, Лиллибет села штопать носки и чинить одежду. В десять она загнала близнецов умываться и спать. Лили как раз зашла к ним в спальню, чтобы пожелать мальчикам спокойной ночи, когда Марк вдруг выскочил из постели и, схватив висевшие на стуле штаны, достал из кармана какой-то мятый конверт.

– Это тебе! – проговорил он с виноватой улыбкой и протянул конверт сестре. – От мистера Латтимера. Когда мы ездили за сыром, он велел передать тебе, но я забыл, а вот теперь вспомнил.

– Ну хорошо, – кивнула Лили, принимая конверт. – А теперь ложись и спи. Спокойной ночи. – И она вышла из спальни с конвертом в руках. Лиллибет никогда не получала писем, и ее очень удивило, что Джо Латтимер вдруг решил написать что-то не отцу, а ей. Вскрыв конверт, она, однако, сразу увидела, что письмо вовсе не от хозяина сыроварни. Пробежав текст глазами, Лили крепко прижала конверт к груди и чуть не бегом поспешила к себе в комнату. Там она закрыла дверь на крючок и, опустившись на кровать, перечитала письмо еще раз. Это был ответ от издательства. Некий Роберт Белладжо прочитал ее роман и высоко его оценивал. Только это Лили и поняла – настолько она разволновалась. Трясущимися руками она сложила письмо и спрятала под матрас, где хранились черновики «Ласточки» и несколько чистых тетрадей, потом еще некоторое время сидела, стараясь унять слабость в коленях. Наконец Лили встала и спустилась вниз, чтобы проведать отца. Генрик дремал в своем кресле, утомившись после целого дня в поле, на жаре. В свои семьдесят лет он по-прежнему работал наравне с молодыми мужчинами, но возраст все же брал свое, и по вечерам Генрик часто засыпал где сидел. Сейчас Лили осторожно разбудила его и, проводив в спальню, пожелала спокойной ночи, а отец улыбнулся и потрепал ее по руке. Минут через десять он уже вовсю храпел, и Лиллибет, погасив керосиновую лампу в гостиной, снова поднялась к себе. Там она зажгла свечу и, достав из-под матраса письмо, перечитала его в третий раз. Издатель ожидал ответа, и ей нужно было придумать какой-то предлог, чтобы снова попасть на сыроварню мистера Латтимера. Вот только какой?.. Этой ночью Лили долго лежала без сна, перебирая различные варианты, но так ничего и не придумала. Оставалось только одно – попросить помощи у матери. Она была уверена, что сумела написать книгу только благодаря Ревекке. «Пусть теперь мама поможет мне довести дело до конца», – подумала Лили, засыпая.

Глава 15

На следующий день Уилл снова ушел с отцом, чтобы помочь ему в полевых работах. Что касается близнецов, то им предстояло сначала отвезти на сыроварню партию молока, а потом присоединиться к Генрику и старшему брату. Марк и Иосия уже погрузили в повозку молочные бидоны из погреба, когда Лиллибет неожиданно подошла и заявила, что отправится с ними. Она была в капоре и в длинном дорожном платье, и близнецы поняли, что их старшая сестра нисколько не шутит.

– Зачем? Мы и вдвоем отлично справимся, – раздраженно протянул Марк. Братья предпочитали ездить на сыроварню одни – так они чувствовали себя куда взрослее, к тому же оба норовили оказаться подальше от дома, где им всегда находилась какая-то работа. Кроме того, если они вдруг делали что-то не так, Лили начинала их бранить, а потом и заставляла все переделывать. От Уилла же недолго было и оплеуху получить. Нет уж, лучше они поедут к Латтимеру одни – заодно и искупаются в прохладном лесном ручье.

Лили, однако, даже не стала слушать их возражений. Подтянув ленты капора, она легко взобралась на козлы, и близнецы мрачно переглянулись. «Накрылось купание», – подумали оба.

– Сегодня у меня совсем мало работы, – как ни в чем не бывало заявила Лили. – Вот я и решила прокатиться с вами. Надо же мне когда-нибудь отдыхать?

На самом деле домашней работы у нее оставалось препорядочно, но ничего другого она просто не смогла придумать. Письмо издателя со всеми телефонными номерами лежало у нее в кармане платья, она надеялась, что Джо Латтимер разрешит ей позвонить из своего офиса. Лили пришлось сделать подобное допущение, хотя она заранее чувствовала себя неловко – в конце концов, он был вовсе не обязан ей помогать. С другой стороны, иного выхода просто не нашлось – Джо Латтимер оказался единственной ниточкой, связывающей ее с большим миром, куда она столь самонадеянно отправила свою рукопись. Теперь Лили просто должна была связаться с этим Робертом Белладжо, пока он не передумал издавать ее роман.

До сыроварни они добрались довольно быстро – при сестре близнецы не осмеливались ни собирать ягоды, ни купаться. Когда повозка въехала во двор, Лили сразу отправила братьев за готовым сыром, а сама незаметно проскользнула в административное здание и поднялась в кабинет Джо, молясь, чтобы он был на месте (помимо всего прочего, Лили просто не знала, как пользоваться телефоном).

Он сидел в своем кресле. Когда Лиллибет заглянула в кабинет, Джо оторвался от бумаг и вопросительно взглянул на нее.

– Здравствуйте, мистер Латтимер, – поздоровалась Лили. – Извините, что снова вас беспокою, но… – Ей хотелось как можно скорее созвониться с издателем, пока близнецы занимаются погрузкой сыра, но, взглянув в окно, она увидела, что оба мальчугана о чем-то беззаботно болтают с грузчиками. В другое время Лили не преминула бы взгреть обоих за нерадивость, но сегодня любая задержка была ей только на руку.

– Я так и думал, что скоро вас увижу, – улыбнулся Джо. – Письмо, которое передал вам брат, пришло на мою электронную почту, так что я волей-неволей его прочел и знаю, о чем речь. Должен вам сказать – издатель настроен очень серьезно. По-видимому, вы написали очень хорошую книгу, мисс.

Он говорил совершенно искренне, и Лиллибет почувствовала, что краснеет.

– Благодарю вас, мистер Латтимер, – сказала она, – но я…

– Вы, вероятно, хотите, чтобы я послал издателю ответ? – приветливо спросил Джо.

– А нельзя ли ему позвонить? Если только это не слишком дорого… – робея, осведомилась Лиллибет, и Джо кивнул.

– Это совсем недорого, мисс. У вас ведь есть номер?

Вместо ответа, Лили протянула ему распечатанное письмо, и Джо, надев очки, придвинул к себе телефонный аппарат и быстро набрал один из номеров. Примерно минуту спустя он удовлетворенно кивнул и протянул ей трубку, в которой раздавались длинные гудки. Еще через несколько секунд в трубке щелкнуло, и она услышала женский голос. Что говорить, Лили не знала и беспомощно оглянулась на Латтимера, который кивнул в знак ободрения.

– Я… Можно мне поговорить с мистером Белладжо? Робертом Белладжо, – проговорила Лили, стараясь унять противную дрожь в руках и коленях. Она очень нервничала, однако и волнение не помешало ей заметить, как хорошо она слышит собеседницу, хотя та находилась в самом Нью-Йорке – за много десятков миль от округа Ланкастер, Пенсильвания. Сначала Лили думала – ей придется говорить очень громко, почти кричать, чтобы ее услышали на том конце, но в этом, по-видимому, не было никакой необходимости.

– Подождите немного, я узнаю, на месте ли он, – сказала женщина, и на линии воцарилась такая глубокая тишина, что Лили совершенно растерялась.

– Она пропала!.. – в панике прошептала Лили, поворачиваясь к Джо, но он только покачал головой.

– Вас просто переключили в режим ожидания, – пояснил он. – Подождите немного, она сейчас вернется.

И действительно, не прошло и минуты, как в трубке снова зазвучал тот же голос:

– Сейчас я соединю вас с мистером Белладжо. Как вас представить?

– Лиллибет Петерсен. Скажите ему – звонит Лиллибет Петерсен из Пенсильвании! – почти прокричала Лили. Ей казалось – Роберт Белладжо, наверное, очень важный и занятой человек, который вполне мог позабыть о ее существовании.

Она, однако, ошиблась. Когда секретарша сообщила Роберту, что ему звонит «Элизабет Педерсон», он мгновенно понял, о ком идет речь, и схватил телефонную трубку обеими руками. Боб ждал этого звонка сразу после того, как отправил Латтимеру мейл; он надеялся, что Лили не потребуется много времени для ответа, и его ожидания оправдались.

– Мисс Петерсен? – произнес он в трубку, и Лили невольно вздрогнула, услышав его голос. У нее появилось стойкое ощущение, что она уже слышала его раньше. Это было совершенно невозможно, и все же голос Роберта показался ей хорошо знакомым.

– Да, это я… – почти прошептала она, чувствуя, как от волнения ее горло стиснуло внезапной судорогой.

– Я бы хотел встретиться с вами, мисс Петерсен, – торопливо сказал Роберт. Он очень боялся, что она положит трубку, что прервется связь, что над Пенсильванией пронесется ураган, который повалит телефонные столбы и оборвет провода… Да мало ли что может случиться! – Мне очень понравилась ваша рукопись, и я готов ее опубликовать, – добавил он несколько более твердым голосом. – Скажите, когда мне лучше подъехать и где вас ждать?

Лили ответила не сразу. Разговаривать по телефону с незнакомым человеком ей было непривычно и странно, к тому же она просто не знала, что ему сказать.

– Спасибо, – прошептала она наконец, и Роберт догадался, что она очень волнуется. Ему даже не пришло в голову, что Лиллибет еще ни разу не держала в руках телефонной трубки и не знает, как работает телефонная связь. Все происходящее действительно казалось Лили самым настоящим волшебством… или колдовством, и она оробела еще сильнее.

– Как и когда мы встретимся? – повторил Роберт несколько более мягким тоном, и Лили постаралась взять себя в руки.

– Я… не знаю. – Лили не хотелось признаваться, что ей запрещено покидать деревню без веского повода – в особенности для того, чтобы встретиться с «англичанином». Вдруг он скажет: «Очень жаль!» – и передумает издавать книгу? – Мой отец… он очень строгий, – пролепетала она, чувствуя, как ее глаза наполняются слезами.

– Я все понимаю, мисс Петерсен, – тут же ответил Роберт, ощущая иррациональное желание обнять ее и прижать к себе. Он понятия не имел, как она выглядит, но ему все равно хотелось защитить ее от мужчины, которого он совершенно не знал. – Что, если мы встретимся у мистера Латтимера? Думаю, он не станет возражать, да и вам это будет удобнее.

Попасть на сыроварню Лиллибет было лишь немногим проще, чем встретиться с ним в любом другом месте за пределами аманитского поселка, но она все равно сказала, что постарается. Лили готова была горы свернуть, лишь бы довести начатое до логического конца, однако она понимала, что помешать ей встретиться с издателем может любая случайность. Никаких причин ездить на сыроварню с братьями или без них у нее не было (Лили еще предстояло что-то придумать, чтобы объяснить отцу свой сегодняшний неожиданный поступок), а значит, удачу ей принесло бы только редчайшее стечение обстоятельств вроде недавней болезни мальчиков. Увы, вряд ли в ближайшие дни они снова заболеют ветрянкой, да она и не желала братьям ничего плохого.

– Как насчет пятницы? Вам это удобно? – предложил Роберт. Он уже прикинул, что ему нужно выехать из Нью-Йорка в четверг вечером, и тогда к утру пятницы он гарантированно будет на месте. Пенсильвания находилась довольно далеко, но Роберт рассчитывал, что сумеет добраться до места вовремя и даже будет иметь в запасе пару часов на случай, если в пути его что-то задержит.

– Я постараюсь, но… я не могу обещать, – честно призналась Лили. – Видите ли, это довольно сложно. У меня много работы на ферме, к тому же я должна заботиться о братьях и об отце.

– Да, конечно… Я все понимаю. – Роберт честно старался представить, как она живет, но даже самые смелые его догадки были весьма далеки от реальности: слишком уж сильно отличался ее мир от всего, к чему он привык и что считал естественным и нормальным. – А во сколько примерно вас ждать?

– Скорее всего, в первой половине дня, но не очень рано, – нерешительно ответила Лиллибет. – Где-то около одиннадцати. – Именно в это время братья обычно привозили молоко на сыроварню, если только их что-то не задерживало.

– Хорошо, я буду на месте в десять, – пообещал Роберт. – Это на случай, если вы сумеете выбраться раньше. Значит, договорились, мисс Петерсен?

– Да, – выдавила она.

– В таком случае – до скорого. И еще, Лиллибет… Огромное вам спасибо за вашу замечательную книгу и за то, что вы согласились со мной встретиться. Я уверен, что ваш роман будет пользоваться огромным успехом.

– Надеюсь, что так, – машинально ответила она, хотя довольно смутно представляла, что означает этот «успех» применительно к ее книге и к ней самой. – Спасибо, что вы согласились приехать и дождаться меня. Мне очень не хочется вас затруднять, но… по-другому просто не получится. – Сама не зная почему, она с каждой минутой доверяла ему все больше, да и самому Роберту тоже казалось, что они давно знакомы и хорошо знают друг друга.

– Я в данном случае лицо заинтересованное, так что пусть это вас не беспокоит, – сказал он. – В крайнем случае встретимся в другой день.

– Спасибо, – снова сказала Лили и, попрощавшись, протянула трубку Латтимеру, который и положил ее обратно на аппарат.

Что до Роберта, то он еще долго сидел за столом, слушая раздающиеся на линии короткие гудки. Голос Лиллибет, почти осязаемо реальный, потряс его. Ее интонации звучали так трогательно, так по-детски неловко и смущенно, что он почувствовал, как в его душе шевельнулась самая настоящая нежность, а потребность защитить, помочь стала еще сильнее. Сейчас Роберту безумно хотелось сделать все как можно проще и удобнее для Лиллибет. А еще ему почему-то казалось, что назначенная на пятницу встреча изменит всю его жизнь.

Лили долго молчала, глядя на Джо Латтимера расширившимися от ужаса глазами.

– Он хочет издать мою книгу, – прошептала она наконец. – И он приезжает в пятницу!

Джо только кивнул. По ее репликам он догадался, о чем идет речь, хотя и не знал всех подробностей.

– Вы собираетесь рассказать обо всем Генрику? – спросил он спокойно. Джо уже чувствовал себя ее сообщником и союзником и не собирался выдавать Лиллибет отцу. Это было, разумеется, не совсем лояльно по отношению к старому приятелю и клиенту, но он не сомневался, что поступает правильно. Кроме того, Джо было просто интересно поучаствовать в заговоре против старого Петерсена – ничего столь увлекательного и романтичного в его жизни уже давно не случалось. А вдруг, думал Джо, ее книга правда станет бестселлером? Тогда он сможет гордиться, что был не просто знаком со знаменитой Лиллибет Петерсен, но и помогал ей опубликовать первый роман!

– Да, но не сейчас, – ответила Лили, несколько успокоившись. – Я не хочу, чтобы папа… помешал. А он обязательно постарается это сделать. Может быть, он и поймет меня, но не сразу… – «А может, вообще никогда!» – подумала она печально. Лили, однако, не верила, что за ее проступок отец может отлучить ее от церкви или подвергнуть избеганию. В конце концов, она не совершила святотатства, не впала в ересь, не нарушила ни одного из законов общины. Она не собиралась замуж за чужака и не уезжала из деревни, чтобы жить с «англичанами». Просто она написала книгу и хотела ее опубликовать, вот и все. Тем не менее Лили не сомневалась, что отец очень рассердится. Может быть, он даже перестанет с ней разговаривать на какое-то время, но в конце концов все наладится. Должно наладиться.

– Мне кажется, вы должны гордиться, что нью-йоркское издательство хочет опубликовать вашу первую книгу, – серьезно сказал Джо. – Такое случается нечасто.

– Я просто очень рада, – коротко ответила Лили. – Рада, что кому-то понравилась моя… то, что я написала. И в то ж время мне очень страшно, – откровенно добавила она.

Латтимер улыбнулся:

– Не бойтесь. Я уверен, все будет хорошо. Ваш отец, конечно, рассердится, но потом он поймет. В конце концов, вы не совершили ничего такого… Вы все сделали правильно.

Она кивнула, желая, чтобы отец тоже так подумал.

– Значит, до встречи в пятницу? – проговорил Джо Латтимер, вопросительно глядя на нее.

– Да. Если только я смогу вырваться, – тихо ответила Лили. Впрочем, приехать на сыроварню в пятницу утром ей нужно было во что бы то ни стало.

Потом она поблагодарила Джо за помощь и отправилась на поиски братьев. Они как раз выходили из ворот одного цеха, и она велела им побыстрее грузить сыры и масло. Погрузка, впрочем, не заняла много времени, и минут через десять все трое уже ехали в обратном направлении. Близнецы так и не узнали, что она побывала в кабинете Джо Латтимера, и это было только к лучшему. Они на самом деле боялись, что сестра начнет их бранить – ведь они так долго болтали со знакомыми грузчиками вместо того, чтобы заниматься делом. Но, к их огромному облегчению, за весь обратный путь Лили произнесла едва ли пару слов. Она сидела на козлах, погрузившись в глубокую задумчивость, и только сердце ее отчаянно билось при мысли о том, что ей предстояло. Она должна, должна приехать на сыроварню в пятницу. Ради этого Лиллибет была готова на многое.

* * *

В среду Роберт в очередной раз обедал со своим братом Полом в небольшом ресторане на Уолл-стрит, который очень нравился обоим. Сначала они говорили о крупной биржевой сделке, которой как раз занимался Пол, о последней удаче на финансовом рынке одного его крупного клиента, а также о школьных достижениях старшего сына. Жизнь Пола можно было назвать во всех отношениях успешной, почти образцовой – таковой она, во всяком случае, казалась его младшему брату, который никак не мог наладить собственный бизнес, не встречался с женщинами, ни разу не женился и не имел детей – хотя бы внебрачных. У него даже не было собаки (у Пола – целых две). Кроме того, супруга Пола была, что называется, «настоящей леди». Адвокат по образованию, она никогда не работала по специальности, зато умела произвести впечатление на его клиентов, прекрасно воспитывала детей (включая уроки фортепиано, китайского языка и виндсерфинг), работала добровольцем в Младшей лиге [31]и безупречно вела домашнее хозяйство. Все, вместе взятое, действовало на Роберта несколько угнетающе – рядом с братом он порой чувствовал себя то ли низшим существом, то ли жалким неудачником, который позорит своего блестящего родственника. Впрочем, Боб не особенно стремился обзавестить женой, собакой, образцовым домом и детьми-отличниками. Он мечтал издавать хорошие книги, но его достижения в этой области пока оставались более чем скромными – особенно в сравнении с успехами Пола, – и сейчас ему особенно хотелось выпустить в свет настоящий бестселлер, чтобы доказать всем: его пятилетние труды на издательском поприще не пропали зря и принесли наконец достойные плоды.

– А знаешь, на этой неделе я наткнулся на отличную рукопись, – сказал Роберт, когда обед уже подходил к концу. Все остальное время они говорили о Поле и о его делах: так бывало всегда, если только брат не начинал учить его жизни и указывать на совершенные ошибки. Такие отношения сложились между братьями с раннего детства: Пол был само совершенство, а Роберт постоянно совершал глупые промахи и ляпсусы, заблуждался, делал все не так и поэтому нуждался в направляющей руке. Так, во всяком случае, считал и сам Пол, и даже их родители, а Боб часто думал, что они, возможно, в чем-то правы. Лишь недавно он пришел к выводу, что на самом деле они правы только в одном: он – не такой, как они. Несмотря на это, он продолжал любить и родителей, и брата и старался безропотно сносить их нравоучения, хотя иногда ему очень хотелось напомнить им, что он уже давным-давно вырос.

– Книга действительно потрясающая, – добавил он взволнованно. – Ее сочинила никому не известная деревенская девушка из аманитов, и мы едва не выбросили текст. Я наткнулся на него совершенно случайно, когда просматривал стопку «отказных» рукописей. Послезавтра я надеюсь подписать с автором издательский договор.

– Отличная новость! – Пол, судя по всему, искренне обрадовался. Он знал, как нужен брату настоящий, стопроцентный хит. Впрочем, он всегда радовался, когда Роберт в очередной раз говорил о скором успехе. Разочарование приходило позже, когда успех оказывался не таким, как ожидалось, и тогда Пол не мог удержаться, чтобы не указать брату на неверно выбранные деловые и жизненные приоритеты.

– Я только не совсем хорошо представляю, что за книгу может написать фермерша-аманитка. Может, пособие по уходу за зерновыми? – добавил он скептически.

– Нет, это художественное произведение, и вдобавок превосходное. Она пишет, как современная Джейн Остин, даже еще лучше. Намного лучше! Я давно не встречал такой чистой, пронзительной и позитивной прозы.

– А продаваться это будет? – усомнился Пол. Как профессионала, его в первую очередь заботила прибыль, которую может принести та или иная сделка. Ему было искренне жаль брата, который уже пять лет бился как рыба об лед, но так ничего и не достиг. Пол даже подозревал, что еще немного – и Роберту придется закрыть лавочку.

– Еще как! – ответил Роберт, испытывая странную уверенность в своих словах. Он не был новичком на книжном рынке, хорошо знал, а главное – чувствовал текущую ситуацию и мог предвидеть рост и падение спроса на различные жанры. С его точки зрения, читающая публика устала от секса, насилия и ужасов и ждала чего-то светлого, романтичного и позитивного, как он и сказал Полу пару минут назад. Кроме того, роман Лиллибет Петерсен оказался настолько хорошим сам по себе, что просто обречен был стать бестселлером.

– А кто она, собственно, такая? – уточнил Пол. – Я имею в виду твою авторшу.

– Пока мне известно только, что она из аманитов и живет с отцом на ферме в Пенсильвании. Ей всего двадцать четыре или двадцать пять лет, и она дьявольски талантлива.

– Она сама аманитка или всего лишь происходит из аманитской семьи? – снова спросил Пол.

– Она сама аманитка, да еще принадлежит к старому обряду.

– Это должно быть интересно! – ухмыльнулся Пол. – Думаю, для начала тебе придется научить ее пользоваться ватерклозетом. А на каком-нибудь телевизионном шоу она сможет подоить корову в прямом эфире – как сиротка Ребекка с фермы Саннибрук [32]. Иначе я просто не представляю, как ты ее используешь для рекламы книги.

При этих словах Роберт невольно скривился. Он терпеть не мог сарказма Пола. Язык у брата был таким же острым, как у их матери, которая до сих пор могла буквально размазать любого из своих сыновей с помощью одного-двух едких замечаний.

– Я с ней еще не встречался, – сказал он недовольно. – Только один раз беседовал по телефону.

– По телефону? Слава богу, хотя бы телефон у нее есть, а то я уже начинал беспокоиться.

– У нее нет телефона. – Роберт неожиданно успокоился и даже улыбнулся брату. На этот раз Полу не удалось его унизить, потому что теперь у него было секретное оружие – оружие по имени Лиллибет Петерсен, которая умела писать как бог. – Она звонила мне с местной сыроварни. Там я и поговорю с ней в пятницу, если, конечно, отец ее отпустит. Только представь себе – издатель и автор тайно встречаются среди головок сыра, чтобы подписать контракт века!.. – Теперь уже сам Роберт намеренно дразнил брата, который любил порядок всегда и во всем и слишком привязался к достижениям современной цивилизации. Это, впрочем, не мешало Роберту волноваться за Лиллибет – сумеет ли она выскользнуть из дома. Как бы там ни было, отступать он в любом случае не собирался.

– А если ее не отпустят? – Пол был явно заинтригован.

– В таком случае сам ее найду, – твердо ответил брат. – Я не собираюсь выпускать из рук такую замечательную книгу. Как я уже говорил, наткнулся на нее случайно, в куче рукописей, которые мы готовы были выкинуть. Думай что хочешь, но я уверен, что это судьба.

– Боже мой! – Пол внимательно посмотрел на него. – Уж не влюбился ли ты в эту свою Лиллибет как-ее-там?.. Прожить на свете тридцать шесть лет, чтобы в конце концов втюриться в аманитку, которая до сих пор пребывает в семнадцатом веке… – Он покачал головой: – Ради всего святого, скажи мне, что я ошибаюсь!

– Я действительно с первого взгляда влюбился в ее рукопись, – ответил Пол. – И я не сомневаюсь, что, когда ты прочтешь книгу, тебе она тоже понравится. Лиллибет пишет просто божественно.

– Ну ладно, тебе виднее. В конце концов, из нас двоих именно ты специалист по современной литературе. Только не приглашай ее к нам домой, ладно?

– Почему нет? – удивился Боб. Он еще никогда не видел Лиллибет Петерсен, но она ему уже нравилась, а ее голос проник в самую его душу.

– Потому что у мамы будет сердечный приступ, я это тебе точно говорю, – самодовольно хмыкнул Пол. – Аманитка в нашей гостиной – это будет чересчур даже для нее.

Их мать была одним из самых высокооплачиваемых нью-йоркских адвокатов. Она успешно защищала богатых и знаменитых, вращалась в самых высших сферах, поэтому мысль о том, чтобы познакомить ее с фермершей-аманиткой, заставила Роберта рассмеяться.

– Почему бы, нет? Думаю, маме это будет только полезно.

– Книгой можешь заниматься сколько угодно, но девушку оставь на ферме, о’кей? В конце концов, она может оказаться не слишком хорошенькой, ты об этом подумал? И потом, она слишком молода для тебя.

– В крайнем случае я могу ее удочерить, – отшутился Роберт и знаком подозвал официанта, чтобы рассчитаться (сегодня была его очередь платить). – Если будут новости, я тебе сообщу.

– Обязательно сообщи, – ответил Пол и добавил: – Не забывай, мы должны жениться на женщинах, которые похожи на наших матерей. Только тогда от брака будет толк.

Сам он именно так и поступил. Больше того, его жена была настолько похожа на их мать, что Роберта это подчас пугало. Почувствовав, что брат не шутит, он откровенно ответил:

– Именно этого я старался избежать всю сознательную жизнь. Мне это просто не подходит. Честно говоря, мамы мне вполне хватает, зачем же еще ее второе издание?

– И все-таки влюбиться в сектантку… это уже экстрим какой-то, – заметил Пол, когда братья выходили из ресторана. – Ну ладно, дело твое. Все-таки ты у нас уже не маленький. Удачной поездки на сыроварню, – ухмыльнулся он на прощание.

На этом они расстались, и Роберт отправился в свой офис. Разговор с братом поверг его в глубокую задумчивость, и он честно пытался разобраться со своими мыслями и чувствами, но не преуспел. Пожалуй, только встреча с Лиллибет могла что-то прояснить, и он с нетерпением ожидал пятницы, когда они наконец смогут увидеть друг друга. Почему-то Роберту казалось, что это будет не обычная встреча издателя с автором, а нечто большее. С тех пор как он поговорил с Лиллибет по телефону, его не оставляло странное чувство, будто они уже встречались раньше и хорошо знают друг друга. Отчасти это объяснялось тем, что он прочел ее книгу, – ведь даже посредственный автор вкладывает в написанные им строки частичку своей души. Лиллибет же была очень талантлива, и за страницами ее романа Роберт угадывал неординарную личность, настоящий, сильный характер. Интересно, спрашивал он себя, можно ли на самом деле влюбиться в человека, если ты ни разу его не видел и только прочел то, что он написал? Роберт считал, что это не исключено. В жизни порой случаются и более странные вещи.

Глава 16

В пятницу утром Марк пожаловался на жар и боль в горле, и Лиллибет приготовила ему горячий целебный настой из трав, чашку чая с медом и велела оставаться в постели. Уилл с отцом уехали еще до рассвета, поэтому из работников дома остались только она и Иосия. Как и всегда, рабочий день начался с дойки – Лили немного помогла брату, который не очень ловко управлялся с этим делом, однако они все равно провозились дольше обычного, и Лили с неудовольствием заметила, что времени уже много. Ей пришлось помогать брату и поднимать на тележку молочные фляги. Когда погрузка была закончена, она вдруг сказала, что поедет с ним, причем постаралась сделать вид, будто эта блестящая мысль только что пришла ей в голову.

– Я и один могу, – недовольно буркнул Иосия, которому вовсе не улыбалось снова ехать на сыроварню в компании старшей сестры.

– Я тоже могу отвезти молоко сама, – ответила Лили как ни в чем не бывало. – Так что если тебе хочется остаться с Марком…

Эта идея пришлась мальчугану по душе. Честно говоря, ему поднадоело чуть не каждый день ездить на сыроварню. Кроме того, Иосия подумал, что, если сестра сейчас укатит, он сможет почти целый день ничего не делать – только играть в доме или во дворе. Конечно, Лили могла послать его работать на огород, который нуждался в регулярной прополке, но ему казалось – он все равно сумеет выкроить время для какого-нибудь интересного и увлекательного занятия.

– Я вовсе не против съездить туда и обратно, – добавила Лиллибет, прекрасно понимавшая, что творится в душе брата. – Да и папа не будет возражать. Когда вы болели ветрянкой, я уже возила молоко на сыроварню.

– О’кей, – кивнул наконец Иосия. – Только не забудь взять готовый сыр, – добавил он, подражая отцу, и Лили рассмеялась и пообещала:

– Не забуду.

Иосия вприпрыжку бросился к дому, даже не оглянувшись, а Лили мысленно поблагодарила покойную мать за то, что та все так хорошо устраивает. Потом она взобралась на козлы, и Старушка Бет зашагала вперед. Нечего и говорить, что Лили хотелось ехать как можно быстрее, но об этом не могло быть и речи. Только когда повозка въехала в лес, она рискнула пустить лошадь рысью, чем та осталась крайне недовольна.

Как бы там ни было, минут через двадцать Лили уже въехала во двор сыроварни. Первым, кого она там увидела, был Джо Латтимер, который о чем-то беседовал с высоким темноволосым «англичанином», одетым в темно-синюю рубашку и защитного цвета брюки. Увидев повозку, оба повернулись в ее сторону и некоторое время смотрели, как она спускается на землю и привязывает лошадь к столбу.

Как только ноги Лили коснулись земли, она первым делом поправила капор и свой лучший голубой фартук (самое красивое воскресное черное платье она так и не решилась надеть, боясь, что это может вызвать вопросы), потом махнула рукой грузчикам, чтобы те начинали работу, а сама зашагала к Латтимеру и незнакомцу. Колени у нее подгибались от волнения, сердце отчаянно стучало в груди, и все же ей показалось, что этого мужчину в синей рубашке она уже где-то видела. Это было совершенно невозможно, и тем не менее она могла поклясться, что его улыбка и внимательный взгляд темно-карих глаз ей хорошо знакомы. В следующую секунду Лили неожиданно поняла, что она его даже не стесняется и волнуется исключительно от мысли, что ее книга, ее роман все-таки будет напечатан и его прочтут сотни людей. А может быть, и больше. Может быть, несколько тысяч или даже миллион! Такое количество людей ей было трудно представить, и она почувствовала, как сердце у нее замирает от удивления и восторга.

– Здравствуйте, мисс Петерсен, – поздоровался незнакомец, протягивая руку, чтобы обменяться с ней рукопожатием. Лили шагнула вперед – и даже не почувствовала его прикосновения. Их глаза встретились – ее большие, красивого зеленого оттенка, и его темно-карие, с золотой искоркой где-то в глубине, и она подумала, что кто-то когда-то уже смотрел на нее так.

– Так вот вы какая, Лиллибет Петерсен, – услышала она как будто со стороны и постаралась улыбнуться, но так и не поняла, получилось у нее или нет. Каким-то чудом она все же вспомнила его имя. Роберт… Роберт Белладжо…

– Здравствуйте, мистер Белладжо. Спасибо, что приехали. Простите за опоздание, но я… мне… У меня выдалось очень хлопотное утро.

– Ничего страшного… – Он внимательно рассматривал ее покрытое ровным загаром лицо и выбившиеся из-под капора белокурые локоны. – Я все понимаю. Вы, насколько я могу судить, очень занятой человек.

– Вы приехали одна, Лиллибет, – вмешался Джо Латтимер. – Что-нибудь случилось? Дома все в порядке?

– Марк простудился – должно быть, перекупался, когда ездил за сыром и маслом без меня. – Она лукаво улыбнулась. – А Иосии захотелось остаться дома и немного побездельничать. Учитывая обстоятельства, я не стала ему мешать… – Лили говорила и сама себе удивлялась. С каждой минутой она чувствовала себя все свободнее и раскованнее, словно беседовать как ни в чем не бывало с двумя «англичанами» было для нее самым обычным делом. – Даже отец с Уиллом обедают сегодня у моего старшего брата, так что все сложилось очень удачно. Мне повезло.

– Ну что ж, я рад, если все в порядке, – кивнул Латтимер и ушел по своим делам, а Роберт и Лили направились к той самой скамейке перед административным корпусом, где она когда-то нашла забытую книгу с адресом издательства. Это было почти два месяца назад, и вот теперь они сидят на скамье вместе – она и человек, который хочет опубликовать ее рукопись. Лили все еще не верилось, что это происходит на самом деле. Ей казалось – она спит и видит сказочный сон.

А Роберт смотрел на нее и удивлялся. Он был потрясен ее молодостью, ее природным очарованием и живостью, а также уверенностью, с какой она держалась. Лиллибет Петерсен была совсем не такой, как он ее представлял. Грациозная, изящная, совсем юная, она совершенно не растерялась, оказавшись в непривычной ситуации. Правда, он чувствовал, что Лиллибет все еще немного робеет, поэтому специально заговорил о ее романе, чтобы дать ей возможность почувствовать под ногами знакомую почву. Это сработало – Лиллибет окончательно успокоилась, и уже через несколько минут ее личико под черным капором стало почти по-детски озорным. Потом она и вовсе ослабила завязанные под подбородком ленты и сдвинула капор далеко назад, и Роберт едва не заморгал, ослепленный сиянием ее белокурых волос.

– Прошу прощения, мне не следовало этого делать, но сегодня слишком жарко, – проговорила Лиллибет. Ее волосы сверкали на солнце, как золотые нити, глаза улыбались, и Роберт невольно подумал, что она была именно такой, как ему мечталось, да и сам он, похоже, был ей симпатичен.

– Я редко встречаюсь с «англичанами», – добавила Лиллибет и после небольшой паузы пояснила: – «Англичанами» мы называем тех, кто не принадлежит к нашей вере. За всю жизнь я видела вблизи всего нескольких – мистера Латтимера и полицейских следователей, которые приезжали к нам, когда погибла мама. Нам, женщинам, не разрешается покидать поселок без очень веских причин.

– Да, я знаю, – кивнул Роберт. Слушая ее голос, он узнавал его тембр, узнавал интонации, хотя и не понимал, при каких обстоятельствах мог его слышать. Такое же ощущение появилось у него, когда он говорил с Лиллибет по телефону, только сейчас оно заметно усилилось. Вместе с тем Роберт был абсолютно уверен, что они никогда не встречались и не могли встречаться. Учитывая ее образ жизни, это было совершенно исключено, и все же он еще раз окинул взглядом ее лицо, отыскивая знакомые черты. Лиллибет была совершенно очаровательна, и даже глухое черное платье, подпоясанное голубым фартуком, очень ей шло. Чем-то она походила на антикварную куклу из тонкого фарфора – такую же изящную, хрупкую, но в то же время в ней угадывалась недюжинная сила и какой-то внутренний огонь, согревавший ее изнутри и мелькавший искорками в глазах. «Нет, мы не встречались, – снова подумал Роберт, – но почему мне тогда кажется, будто мы знакомы давным-давно?»

– Не хотите ли взглянуть на договор? – проговорил он наконец, доставая документы, и Лиллибет кивнула. Кое-что ему пришлось ей объяснить, но суть она уловила достаточно быстро. Издательство выплачивало ей аванс в размере двадцати пяти тысяч долларов и пятнадцать процентов потиражных – как сказал Роберт, вполне разумные условия для первой книги никому не известного автора, но Лиллибет двадцать пять тысяч казались сказочным богатством. На случай, если она согласится, он захватил с собой чек, и когда Лиллибет расписалась на всех экземплярах договора, торжественно вручил его Лиллибет, извинившись, что не может пока заплатить больше.

– Если первый тираж разойдется хорошо, в чем я уверен, думаю, мы сможем увеличить ваш гонорар до двадцати процентов, – пообещал он.

Лили изумленно разглядывала чек.

– Это огромные деньги, – прошептала она растерянно. – Что я буду с ними делать?

– Для начала можете положить их в банк. – Роберт улыбнулся, но не покровительственно, а как другу. Те несколько минут, что они провели вместе, странным образом сблизили их, хотя большую часть времени они обсуждали финансовую и юридическую стороны договора. Правда, Лиллибет от природы обладала живым и острым умом, и все же внезапный переход из семнадцатого столетия в двадцать первое дался ей нелегко, и Роберту снова захотелось защитить ее от всех проблем и опасностей, с которыми она могла столкнуться. Он, однако, видел, что, несмотря на вполне объяснимую наивность и кажущуюся уязвимость, Лиллибет была человеком сильным и волевым. Весьма необычное для столь молодой женщины сочетание ранимости и мужества, смирения и отваги, с которой она бросала вызов новому миру.

– У меня нет счета в банке, – сказала Лиллибет, и Роберт кивнул. Чего-то подобного он ожидал.

– Мы можем открыть счет на ваше имя прямо здесь, в Ланкастере, чтобы деньги всегда были у вас под рукой и вы могли ими распоряжаться. Думаю, мистер Латтимер посоветует, куда лучше обратиться.

Лили немного подумала и кивнула. Его предложение пришлось ей по душе.

Потом Роберт убрал подписанные экземпляры договора, а один протянул ей. За все пять лет в книжном бизнесе это была его самая простая и быстрая сделка. Большинство авторов, с которыми ему приходилось иметь дело, были куда менее покладистыми.

– Спасибо вам большое, мистер Белладжо, – сказала Лиллибет, аккуратно пряча договор и чек в карман фартука. – Это все?

– Не совсем. Как вы помните, в договоре есть статья, согласно которой вы должны просмотреть окончательный вариант текста после того, как с ним поработают мои редакторы. Они уже занимаются этим, и, насколько я знаю, исправлений почти нет… – Сам он заметил в тексте всего один-два небольших анахронизма, которые, пожалуй, даже не бросились бы в глаза непрофессионалу. – Понимаю, что сделать это будет непросто, поэтому я готов пойти вам навстречу и привезти правку сюда. Или вы можете приехать в Нью-Йорк, если хотите.

При этих его словах глаза Лиллибет изумленно раскрылись.

– Я? В Нью-Йорк?! Но как?!! – Она и в самом деле не понимала, как это можно устроить.

– Разрешите мне поговорить с вашим отцом, Лили? – За все время он впервые назвал ее по имени, и это прозвучало очень дружески и тепло.

Она лишь покачала головой:

– Нет. Сначала я хочу сама с ним поговорить. Папа… наверняка очень рассердится и не захочет, чтобы я ехала в Нью-Йорк. Я должна… выбрать удобный момент, чтобы все объяснить. Иначе дело может кончиться избеганием.

– Избеганием?

– У аманитов есть свод правил, который называется «Орднунг», – пояснила она. – И если старейшины решат, что ты совершил действительно серьезный проступок, тебя… тебя отлучают от церкви или просто выгоняют из общины и из поселка, и вернуться ты уже не можешь, а я… Я хочу жить здесь. – Она повернулась к нему, и волосы вспыхнули на солнце бледным золотом, а в глазах промелькнула лукавая искра. – Но мне бы хотелось посмотреть Нью-Йорк. Быть может, когда-нибудь папа мне разрешит, если увидит, что в книге я не написала ничего плохого.

– Вы и не написали, – уверил ее Роберт. – Ваша книга просто замечательная. Вот увидите, она очень понравится вашему отцу. – Тут Роберт невольно подумал, что выдает желаемое за действительное, но иначе он не мог – уж больно ему хотелось, чтобы у Лиллибет все сложилось хорошо. Он, во всяком случае, не мог представить, что старейшины поселка способны изгнать ее из общины или наказать каким-то иным способом. Что она будет тогда делать? В современном мире Лиллибет придется очень трудно – в этом можно было не сомневаться.

– Я постараюсь, чтобы к вашему приезду в Нью-Йорк все было готово, – сказал он. – Если… если вы приедете, я лично прослежу за тем, чтобы вы не испытывали никаких неудобств. Могу даже прислать за вами машину, которая доставит вас туда и обратно.

Лили серьезно кивнула. Она не сомневалась в его добром расположении, и не только потому, что написала книгу, которая его заинтересовала. Отчего-то ей казалось, что Роберт – очень хороший, порядочный и честный человек. Увы, для ее отца главным аргументом будут не эти личные качества, а необходимость отправиться в Нью-Йорк, который многие аманиты считали воплощением современной цивилизации, погрязшей в грехе и пороке.

– Да, насчет банка… – спохватился вдруг Роберт. – Если хотите, можем открыть для вас счет прямо сейчас. Средства по чеку переведут на него в течение одного-двух дней. – Если что-то случится, думал он, у нее по крайней мере будут хоть какие-то деньги.

– Правда? – Лиллибет явно заинтересовалась. – Ну, давайте попробуем.

Они зашли в офис к Джо Латтимеру, и он посоветовал им обратиться в отделение банка, которое находилось от сыроварни милях в трех. Был еще один банк – поближе, но именно в нем держал свои деньги Генрик Петерсен, и его там, конечно, все знали.

– Давайте я вас подвезу, это займет не больше получаса, – предложил Боб, и Лиллибет согласно кивнула. Вместе они вышли на улицу, где Роберт оставил свой автомобиль. Здесь Лили остановилась и посмотрела сначала на машину, потом на него.

– Я еще никогда в жизни не ездила в автомобиле, – промолвила она.

– Это совсем не страшно, – весело отозвался Роберт, но тут же посерьезнел. – Обещаю, я привезу вас обратно, как только мы откроем счет, – добавил он, и Лиллибет кивнула. Почему-то она полностью ему доверяла.

Потом Роберт отворил для нее заднюю дверцу, помог усесться и показал, как пользоваться ремнями безопасности. Не успел он тронуться с места, как Лиллибет начала негромко смеяться, и Боб, бросив на нее быстрый взгляд в зеркальце заднего вида, тоже улыбнулся.

– Это, наверное, мой самый безумный в жизни поступок, – сообщила она, продолжая хихикать. Похоже, девушка нисколько не боялась ехать с ним в «железной повозке». Она вообще выглядела так, словно получает от этого немалое удовольствие, и Роберт мысленно возблагодарил Бога за то, что все складывается так удачно.

Они быстро нашли нужное отделение банка, и Боб остановил машину на свободном месте у тротуара. Некоторое время Лили сидела, с волнением глядя в окно, – она еще никогда не видела столько «англичан» одновременно, затем перевела взгляд на него. Роберт ждал, что она откроет дверцу и выйдет, но она только сказала:

– Я не знаю, что делать дальше.

Она не умела открывать дверцы, и Роберт показал ей, как справиться с замком. В эти секунды Лиллибет напомнила ему отважную юную инопланетянку, которая впервые знакомится с земными реалиями.

– Вот так, теперь можете выходить, – сказал он. – Только сначала нужно отстегнуть ремень… – Как это сделать, ему тоже пришлось показывать. Роберт не сомневался, что Лиллибет вполне по силам самой справиться со столь несложной технической задачей, но ему ужасно нравилось помогать ей осваиваться в новом для нее мире.

В банк они вошли вместе, причем Лиллибет держалась так, словно заходила сюда каждую неделю и ничего необычного в этом не было. Но как только начались бюрократические формальности, Роберту снова пришлось подсказывать ей, что и как нужно сделать. К счастью, в банке привыкли иметь дело с аманитами, поэтому никаких трудностей у них не возникло. Роберт выступил в качестве поручителя, и управляющий сам сделал в документах отметки об отсутствии у клиента водительских прав и удостоверения личности, предупредив, что банку придется подать заявление о присвоении мисс Петерсен номера системы социального страхования.

Потом они открыли на имя Лиллибет простой депозитный вклад, который впоследствии можно было перерегистрировать как сберегательный, и депонировали чек Роберта. Операционистка выдала ей временную чековую книжку, сказав, что постоянную пришлет по почте через пару дней, но Лили попросила отправить ее на адрес сыроварни Латтимера.

– У папы будет сердечный приступ, если чековую книжку принесут к нам домой, – шепотом сообщила она Роберту, и он кивнул.

На все операции ушло от силы десять минут. Когда они вышли из банка, Лиллибет приметила на противоположной стороне улицы киоск с мороженым и посмотрела на Роберта с тем же наивно-детским выражением лица, какое было у нее, когда он впервые ее увидел.

– А я могу выписать чек на одну порцию мороженого? – серьезно спросила она, и Роберт едва не поперхнулся. Лиллибет вела себя то как взрослая женщина, то как ребенок, и это ему тоже нравилось, хотя и несколько сбивало с толку. – Я знаю как, женщина в банке мне показала, – добавила Лили, но Роберт покачал головой.

– Можете, конечно, но в этом нет необходимости. Я… Позвольте мне вас угостить, Лиллибет. Должны же мы как-то отметить… – «наше знакомство», – хотел он сказать, но в последний момент передумал, – … подписание нашего договора.

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Белладжо, – церемонно ответила она, но в глазах ее заплясали озорные искорки.

Они вместе подошли к ларьку, и Лили выбрала вафельный рожок с шоколадным пломбиром, и еще один – со вкусом банана, а Роберт взял мороженое с орехами. Потом он расплатился, и они медленно пошли обратно к машине, откусывая мороженое на ходу. И снова Лиллибет стала очень похожа на очаровательную девочку-подростка, которая наслаждается мороженым в жаркий день, так что Роберту даже пришлось напомнить себе, что перед ним – взрослая, самостоятельная женщина, у которой на счете в банке лежит двадцать пять тысяч долларов, и это только начало, потому что, когда пойдут потиражные, первоначальная сумма очень скоро вырастет во много раз.

– Боюсь, у меня теперь будут крупные неприятности, – неожиданно сказала Лиллибет, и Роберт кивнул – он и сам об этом догадывался. – Эта поездка с вами на машине, книга, договор, огромная сумма в банке… Может быть, даже это мороженое… – перечислила она и слегка повела плечами. – Кошмар!..

– Ну, мороженое не считается, все равно вы его уже съели, – сказал Роберт, когда они ехали обратно на сыроварню. – Но вот насчет всего остального… Скажите, это действительно так серьезно? Я бы не хотел, чтобы из-за меня вы попали в беду.

– Я тоже этого не хочу, – ответила она, отправляя в рот остатки последнего вафельного рожка. – Ум-м, вкусно!.. Поэтому лучше не доводить дело до… до крайностей. Обманывать, конечно, нехорошо, но я… я пока не собираюсь никому ничего рассказывать. Ну а потом… Надеюсь, мама меня защитит. – Она посмотрела на него неожиданно грустными глазами, и Роберт ощутил желание сделать все, чтобы уберечь ее от неприятностей.

– У вас есть мои телефоны, в том числе мобильный, – сказал он. – Звоните мне в любое время, если… если вам понадобится помощь. Или дайте знать мистеру Латтимеру, а уж он известит меня, и я сразу приеду. Вы не сделали ничего плохого, Лиллибет, только написали очень хорошую книгу, которую обязательно надо издать, чтобы прочесть ее смогли и другие люди. Скрывать ее от них было бы просто грешно.

Лиллибет серьезно кивнула:

– Я очень люблю читать, и мне кажется, что хорошие книги нужно обязательно издавать. Чтобы все, кто хочет, могли прочесть о других городах и странах, и даже о других… мирах? – Она слегка пожала плечами. – Я не знаю, насколько хороша моя книга, но моя мама знает. Это она помогала мне ее писать, а потом сделала так, что я нашла вас… Я уверена, что она станет помогать мне и дальше, – серьезно сказала Лиллибет, когда они въехали во двор сыроварни и Роберт заглушил двигатель. – Что касается меня, то я сама хотела, чтобы вы опубликовали мою рукопись. Именно поэтому я вам ее отправила.

– А мне было суждено найти вас! – вырвалось у Роберта. – Я это тоже знаю. Все в мире происходит по законам Судьбы. Что должно случиться – непременно случится.

Лиллибет серьезно кивнула в ответ и выбралась из машины, на сей раз без его помощи.

– Спасибо за все, мистер Белладжо, – поблагодарила она, когда Роберт тоже вышел из салона, чтобы проводить ее до повозки. – До свидания.

– Я сообщу, когда редактор закончит работу и нужно будет ваше мнение, – ответил он. До издания рукописи оставался еще год, так что времени хватало с избытком. – Через мистера Латтимера… – добавил Роберт, жалея, что не может просто позвонить Лиллибет. – Я пошлю ему мейл или позвоню. И вы звоните, если вам понадобится совет или помощь.

Лиллибет снова кивнула и, взобравшись на повозку, взяла в руки поводья. В следующую минуту она наклонилась и легко коснулась губами его щеки.

– Спасибо вам за все. Я получила огромное удовольствие, – сказала она с улыбкой. Свой капор Лиллибет снова надела как полагается, и Роберт видел только ее глаза, которые смотрели на него невинно и открыто. Когда она уже выезжала со двора, он подумал, что еще немного – и его сердце разорвется от какой-то непонятной печали. Больше всего на свете ему хотелось побежать за ней, догнать, попросить, чтобы она осталась, но он знал, что это невозможно. Лиллибет возвращалась в свой мир, в свое семнадцатое столетие, куда он при всем желании не мог за ней последовать. На прощание Лиллибет еще раз обернулась и помахала ему рукой, затем повозка свернула в лес и пропала из вида, а Роберт все стоял посреди двора, неподвижный, как статуя.

Лишь через пару минут он немного пришел в себя и отправился в административное здание, чтобы поблагодарить Джо Латтимера и попрощаться с ним.

– Лиллибет очень славная девушка, – сказал Джо, грустно глядя на него. – Когда-то много лет назад я тоже знал одну молодую женщину, которая была необыкновенно на нее похожа, но… Впрочем, сейчас это уже неважно. Я примерно представляю, что ждет Лиллибет, но думаю, у нее хватит мужества, чтобы все преодолеть. Конечно, с отцом ей будет нелегко, но она справится и с этим.

Роберт машинально кивнул. Он знал, что Лиллибет ждут непростые времена, но надеялся, что все закончится благополучно. Латтимер тоже так считал, и еще он был рад за Лили: Роберт показался ему человеком порядочным и честным.

– Аманиты вовсе не плохие люди, – добавил Латтимер. – Просто они другие.

Роберт снова кивнул. Он все еще думал о Лили и не знал, что ответить. Ему было ясно только одно: сегодня он приобрел лучшую в своей жизни рукопись и надеялся, что она принесет много хорошего и ему, и Лиллибет.

– Ее отец действительно настолько суровый человек? – спросил он.

– Генрик строгий, но справедливый. Дело не в нем, а в том, что аманиты живут по правилам «Орднунга», которым обязаны подчиняться все, даже старейшины. Он, конечно, будет очень недоволен этой историей с книгой… Подобные вещи просто не вписываются в мировоззрение аманитов. Кроме того, они стараются держать своих женщин если не в четырех стенах, то, по крайней мере, в пределах поселка. Лиллибет совершила очень храбрый поступок, когда согласилась встретиться с вами. Надеюсь, он не будет напрасным и принесет пользу и ей, и вам, – добавил Латтимер искренне. – Я-то, конечно, никому ничего не скажу, но… В наших краях все обо всем знают, поэтому рано или поздно правда выплывет наружу.

Роберт кивнул – в лояльности Латтимера по отношению к Лили он не сомневался. Пару минут назад владелец сыроварни проговорился, что когда-то знал очень похожую на Лиллибет аманитку, но Роберт сразу догадался, что Латтимер был в нее влюблен. Быть может, он любил ее до сих пор.

Потом мужчины пожали друг другу руки, и Роберт сел в машину, чтобы ехать обратно в Нью-Йорк. По пути он думал о Лиллибет, о том, как ей живется на ферме с братьями и отцом, и даже пытался представить себе, что она делает в эту самую минуту, но не преуспел. Все-таки она принадлежала к другому миру, а он… он ни разу не видел, как доят коров, никогда не работал на огороде и не собирал урожай с помощью одного серпа или лопаты. Тогда он стал вспоминать, как Лили сражалась с замком на автомобильной дверце и ела мороженое, и эти картины вызвали у него на лице улыбку. До вчерашнего дня Роберт считал, что написанная ею книга была величайшей удачей в его жизни, но сейчас переменил свое мнение.

Лучшим, что только могло с ним случиться, была встреча с самой Лиллибет.

Глава 17

Когда Лили вернулась домой, там все было спокойно. Удивляться, впрочем, не приходилось – как-никак она отсутствовала чуть больше двух часов. Правда, за это время вся ее жизнь коренным образом изменилась – она подписала издательский договор и положила в банк аванс, но об этом никто не знал, а свой экземпляр документов и чековую книжку Лили положила под матрас у себя в комнате. Покончив с этим, она спустилась вниз проведать больного Марка и покормить его супом. Брату стало лучше, и Лиллибет занялась привычными делами, но думала не о них, а о Роберте – о том, каким приятным человеком он оказался. Ближе к вечеру Лили села штопать отцовскую одежду, потом к ней ненадолго заглянула Маргарет, а вечером вернулись с работы Генрик с Уиллом, и она стала накрывать к ужину. Отец был в прекрасном расположении духа, и у Лиллибет немного отлегло от сердца – она боялась, что он каким-то образом обо всем узнал.

Суббота прошла спокойно, но в воскресенье разразилась гроза. Когда вся семья, включая поправившегося Марка, вернулась с церковной службы в доме одного из соседей, Генрик неожиданно услал всех троих братьев во двор, чтобы поговорить с Лиллибет наедине.

– Мне сказали, что на этой неделе ты дважды ездила на сыроварню, – негромко начал он, и она почувствовала, как от страха у нее в груди екнуло сердце. Должно быть, подумала Лили, кто-то видел, как она выходила из машины Роберта возле банка или во дворе сыроварни. Пытаться объяснить такое было совершенно немыслимо – Генрик все равно бы не поверил ни единому ее слову.

– Да, папа, – твердо ответила она. – Один раз у меня не было никаких дел, и я просто решила составить компанию мальчикам, а в пятницу… Ты сам знаешь, что Марк заболел, а Иосии хотелось поиграть с друзьями, поэтому я поехала одна. Помнишь, когда близнецы болели ветрянкой, ты сам послал меня на сыроварню. Тогда я тоже была одна, и ничего со мной не случилось.

– Не случилось? – Генрик как-то загадочно посмотрел на нее. – Скажи правду, Лили, может быть, ты встречаешься на сыроварне с молодым человеком? С «англичанином»? Тебе уже много лет, все твои ровесницы давно замужем, у многих уже по несколько детей, и… После того как умерла твоя мать, к тебе тоже не раз сватались, но я никогда не настаивал, чтобы ты кого-то выбрала. Не скрою, тогда ты была нужна мне, чтобы воспитывать мальчиков, но теперь… Если хочешь, я найду тебе мужа, если нет – можешь оставаться со мной, никто тебя не гонит. – Лиллибет и в самом деле отказала уже многим, и Генрик надеялся, что дочь останется с ним. Он не возражал – возраст брал свое, поэтому с каждым годом ему становилось все труднее обрабатывать поля и работать по дому. – Но я не допущу, чтобы ты встречалась с «англичанином»! – грозно повысил голос Генрик. – Ты и сама знаешь, что говорит по этому поводу наш «Орднунг». Никаких чужаков! Никаких контактов с погрязшим в грехе миром! Девушки должны сидеть дома и выходить замуж только за кого-то из нашей общины.

– Но я и не собиралась встречаться ни с какими чужаками, папа! И жить в большом мире я тоже не хочу, – возразила Лиллибет дрожащим голосом, невольно вспомнив о деньгах на ее банковском счете. – Мне просто хотелось немного прокатиться!

Генрик тяжело вздохнул:

– Пора тебе обзавестись мужем и детьми, Лиллибет. Мальчики уже совсем большие, через год близнецы закончат школу и тоже смогут работать по хозяйству. А тебе мы подберем жениха получше.

– Но я не хочу замуж! Не хочу снова возиться с детьми, с утра до вечера готовить и заниматься хозяйством, – возразила Лиллибет. – С тех пор как умерла мама, я только и делала, что работала. Я семь лет ухаживала за братьями, как за собственными детьми, а теперь ты предлагаешь мне начать все сначала?

– Тебе нужна своя семья, Лиллибет! – твердо сказал Генрик. Ничего подобного он еще никогда ей не говорил.

– Я не хочу, папа. Мне и с тобой хорошо.

– Негоже молодой девушке жить с отцом и братьями. Тебе нужен муж и дети, – решительно заявил Генрик. Он не понимал, что после того, как Лиллибет вырастила и воспитала его детей, у нее не осталось ни малейшего желания иметь собственных. – Вот Клаус Мюллер – хороший человек и будет тебе добрым мужем. Он как раз собирается снова жениться, и…

При этих словах сердце у Лиллибет упало.

– Но, папа, ему же за пятьдесят!

– Я женился на твоей матери – почти на тридцать лет моложе меня, но мы были очень счастливы. И тебе тоже нужен мужчина намного старше тебя. Для молодого парня ты слишком развита.

– И достаточно умна, чтобы не выходить замуж за человека, которого не люблю, – возразила Лиллибет. Она никогда не влюблялась и считала, что теперь ей это не грозит.

– Ты его полюбишь… со временем. Когда я женился на Ревекке, мы почти не знали друг друга. Ее отец решил, что я буду для нее хорошим мужем, и не ошибся, хотя в ту пору твоя мать была почти ребенком. Ты же совсем взрослая, самостоятельная женщина, и тебе сам Бог велел любить солидного, порядочного мужчину. А если ты раскатываешь туда-сюда на повозке, значит, тебе просто нечего делать и необходимо как можно скорее найти себе занятие, – закончил он сурово.

– Да, – негромко сказала Лиллибет, чувствуя, что больше не может лгать отцу. Напрасно она пыталась его обмануть – ничего хорошего из этого все равно не вышло. – Только я уже нашла себе дело по душе, папа. Я не хочу ухаживать за мужем и детьми, я… Вот мама меня бы поняла. Я даже думаю – ей хотелось бы, чтобы я занималась тем, что мне нравится. Кроме того, так я смогла бы еще долго оставаться с тобой.

Она видела, что отец ее не понимает и не одобряет, хотя он еще не знал, о чем пойдет речь. Как-то он отреагирует, когда узнает?.. Впрочем, как – было совершенно ясно. То, что она собиралась ему рассказать, не могло понравиться Генрику ни при каких условиях.

Лиллибет набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

– Я написала книгу, папа. Очень хорошую книгу – почти такую же, как те, которые любила мама. Она не о нас, не об аманитах. Это просто… история молодой девушки, которая выросла на ферме, а потом отправилась путешествовать, чтобы увидеть мир.

– Так ты этого хочешь? Путешествовать?! – Генрик изумленно уставился на нее.

– Нет. Мне хорошо здесь, с тобой, со всеми нашими… Я хочу просто писать книги о других странах, других народах… В «Орднунге» не говорится, что мне нельзя писать романы и рассказы. – Путешествовать ей тоже хотелось, но сказать об этом Лиллибет не осмелилась.

– Я не хуже тебя знаю, о чем говорится в «Орднунге», – перебил отец. – А там ясно сказано: женщине нужны дом и семья. И если она будет заниматься ими, как… как подобает доброй аманитке, у нее просто не останется времени, чтобы писать и… мечтать. Если ты так хочешь читать – возьми Библию, там есть все, что нужно. В других книгах нет ничего, кроме ереси и блуда. В общем, Лиллибет, я хочу, чтобы ты выбросила эту свою книгу, и…

– Я не могу, папа, – прошептала Лиллибет чуть слышно. – Я… я уже послала рукопись издателю в Нью-Йорк, и она ему понравилась. В следующем году мой роман опубликуют.

– А я тебе запрещаю! – рявкнул Генрик и стукнул кулаком по столу. – Как ты посмела совершить подобное за моей спиной?

– Прости меня, папа. Я знаю, что была не права, но… Я молилась Богу, чтобы он меня наставил, подсказал, что и как нужно делать. И я думаю, мама была бы не против, – повторила она, хотя и понимала, что с ее стороны это довольно дерзко и глупо.

– Твоя мать никогда не разрешила бы тебе того, что я запрещаю! – отчеканил он. – Ревекка была послушной женой. Еще раз повторяю, Лиллибет Петерсен: я не желаю, чтобы «англичане» издали эту твою книгу. Немедленно дай им знать, что ты передумала!

– Я никогда не пойду на это, папа, – тихо возразила Лили. – Я хочу, чтобы моя книга была опубликована. И я не сделала ничего плохого.

– Ты не подчиняешься мне и говоришь, что не сделала ничего плохого?! Повторяю в последний раз: я запрещаю тебе публиковать эту книгу. И писать тоже! Ты будешь изучать Библию и выйдешь замуж, когда я найду тебе мужа. Это решено.

– Ты не можешь заставить меня перестать писать и не можешь выдать замуж против моей воли. Я не твоя рабыня, и я не в тюрьме!

– Ага, я понял! Ты хочешь убежать и жить с «англичанами», верно?! Этого тебе хочется, правда? – В голосе Генрика явственно прозвучали угрожающие нотки, но Лиллибет не собиралась отступать, хотя и знала, каков он в гневе.

– Вовсе нет! – храбро ответила она. – Я хочу остаться здесь, в нашем доме, с тобой и с братьями. Если хочешь, я буду жить здесь, пока не состарюсь, но писать я не перестану. Этого требует моя душа, понимаешь? Мне необходимо это как воздух!

– Для души необходим только Бог, и ничего кроме Него. Вот тебе мое последнее слово, Лиллибет: если ты издашь эту свою книгу, я не позволю тебе оставаться в моем доме. А сейчас ступай в свою комнату. Ужин я приготовлю сам. И еще – я не желаю больше слышать о бесовской книге! Надеюсь, тебе хватило ума не подписывать никаких бумаг?

– Я заключила авторский договор. – Лили по-прежнему говорила очень тихо, почти шепотом, но сейчас ее голос прозвучал неожиданно твердо.

– Тогда напиши в издательство, скажи, что ты передумала. Они не смогут заставить тебя публиковать книгу против твоей воли.

– А ты не можешь заставить меня ее не публиковать! – с горячностью возразила она. – Вот, я честно говорю тебе об этом. Я не хочу лгать и обманывать.

Генрик начал терять терпение.

– Ты никуда не выйдешь из этого дома, пока не разорвешь контракт. А если ты не подчинишься, я… я потребую, чтобы тебя отлучили от церкви и… и изгнали из поселка! Отправляйся к своим «англичанам», если ты так этого хочешь!

– Ты не заставишь меня уехать, потому что я этого не хочу! – почти выкрикнула Лиллибет. Никто из детей еще никогда не осмеливался перечить Генрику, поэтому, когда Лили вышла из комнаты и стала подниматься по лестнице к себе, старик буквально трясся от ярости. Сыновья слышали, как он с криком стучит кулаком по столу, и не показывались. Боясь попасть под горячую руку, они дожидались снаружи, пока буря немного уляжется. Мальчики понимали, что случилась какая-то беда, но никто из них даже не догадывался, в чем дело. И уж конечно, никому из них не могло прийти в голову, что их сестра написала книгу.

А Лиллибет уже сидела в своей крошечной комнатке. Она больше не сказала отцу ни слова и не вышла к ужину. Когда наступила ночь, она разделась и легла, но не спала, а все думала о своей книге, о Роберте, о контракте. Нет, решила Лили, она ни за что не станет разрывать договор. Несмотря на отцовский гнев, она решилась довести дело до конца.

Утром она все же спустилась вниз и как ни в чем не бывало занялась домашними делами. Отец не сказал ей ни слова. В течение нескольких дней он вообще не заговаривал о случившемся. Только в среду Генрик неожиданно спросил, написала ли она в издательство и потребовала ли остановить издание книги.

– Нет, папа, – тихо ответила Лиллибет. – Не написала и не напишу.

Он ничего не сказал, только покачал головой. Еще две недели Генрик вообще с ней не разговаривал, так что в конце концов доведенная почти до отчаяния Лиллибет отправилась за советом к Маргарет, поскольку та была в курсе происходящего. Генрик рассказал ей и о книге, и о глупом упрямстве дочери, которая не желала подчиняться освященному веками укладу. Подобная откровенность была совершенно не в его характере, и Лили могла объяснить ее только тем, что отец наконец-то надумал жениться на старой подруге матери. Давно пора, думала она по этому поводу.

– Ничего, – сказала ей Маргарет. – Генрик, конечно, упрям как осел, но со временем он успокоится и начнет рассуждать здраво. Разумеется, тебе нелегко приходится, но… Знаешь, у нас, женщин, есть одно секретное оружие – терпение. – Она лукаво улыбнулась. – Пусть мужчины бесятся и мечут громы и молнии сколько хотят; женщина, которая умеет терпеть, всегда добьется своего. В общем, полагаю – все будет нормально, нужно только немного подождать. Что касается твоей книги и всего, что ты сделала, то, я думаю, твоя мать тобой бы гордилась. Да, гордилась!.. – негромко повторила Маргарет, и Лили изумленно воззрилась на нее. Подруга матери всегда казалась ей слишком покорной и смиренной, и даже несколько туповатой, неспособной нарушить ни одного из правил, которые предписывали женщинам сидеть дома, воспитывать детей и во всем слушаться мужа. Она не ожидала, что Маргарет вот так просто возьмет и поддержит ее, пусть даже только на словах.

А Маргарет действительно считала, что Лиллибет все сделала правильно. Правда, сама она за всю свою жизнь прочла от силы три книги (включая Библию), однако ей казалось, что раз Лили не хочет иметь мужа и детей, ей просто необходимо чем-то заполнить свою жизнь. Так почему бы не книгами, которые Лили обожала с детства, как было прекрасно известно Маргарет? Ей это казалось вполне логичным и естественным, однако Генрик явно придерживался другого мнения. В течение еще двух недель он то бранил дочь, угрожая ей самыми страшными земными и небесными карами, то вовсе переставал с ней разговаривать, но она не сдавалась. Чувствуя, что проигрывает войну характеров, отец снова заговорил об избегании, и на этот раз за его словами чувствовалась решимость привести угрозу в исполнение.

Избегание было, пожалуй, единственным, чего Лиллибет по-настоящему страшилась. Это означало, что ее навсегда выгонят из поселка и запретят возвращаться и никто из прежних знакомых, соседей и родственников не сможет с ней ни разговаривать, ни помогать ей, чтобы не разделить ее участь. В начале сентября Лиллибет не выдержала и написала письмо Роберту Белладжо, в котором рассказала о происходящем и попросила, если возможно, отказаться от издания книги. Она обещала также вернуть ему аванс, из которого не истратила ни цента, и даже приложила к письму заполненный и подписанный чек на всю сумму из своей временной чековой книжки. Письмо она отнесла Джо Латтимеру (на сыроварню ей пришлось идти пешком) и попросила отправить его в Нью-Йорк.

Вернувшись в поселок, Лиллибет первым делом пошла к отцу и, с ненавистью глядя на него, рассказала о том, что сделала, но Генрик ничего ей не сказал. Ему было все равно, что она чувствует. Промолчал он и когда Лиллибет добавила, что сама уйдет из общины, если он заставит ее выйти замуж, и она в отчаянии бросилась к себе в комнату, заперлась на крючок и не выходила три дня. Только после этого похудевшая, с ввалившимися глазами, она вернулась к своим домашним обязанностям, то есть к жизни, которая мало чем отличалась от рабства. Взгляд ее потух, да и сама Лиллибет походила на призрак, на механизм, раз и навсегда запрограммированный на выполнение одних и тех же операций. Увидев ее в таком состоянии, Маргарет сказала Генрику, что серьезно беспокоится за Лили и что он не прав, но он затопал на старую подругу ногами и, брызжа слюной, крикнул, что не желает больше видеть ее в своем доме.

* * *

Получив письмо, испещренное неровными, скачущими буквами, совершенно непохожими на обычный каллиграфический почерк Лиллибет, Роберт сразу понял, как сильно она расстроена. Самому ему было страшно даже представить, какому давлению и угрозам подвергается она со стороны отца и, возможно, других членов общины. В письме Лиллибет рассказала ему абсолютно все, что произошло, и просила остановить работу над книгой.

Совершенно разбитый и опустошенный, Роберт отложил письмо. При этом из конверта выскользнул чек на двадцать пять тысяч долларов. Лиллибет возвращала полученный аванс. Это еще больше огорчило Роберта, но сдаваться он не собирался. Чек он разорвал пополам и уже на следующий день был на сыроварне Латтимера. Разыскав в административном здании кабинет Джо, Роберт попросил дать ему адрес Лиллибет.

– А что стряслось? – встревожился Латтимер, увидев отчаяние на лице гостя.

– Отец не разрешает ей издавать книгу! – выпалил Боб. – Я хочу сам с ним потолковать.

Джо кивнул, хотя и сомневался, что из этого что-нибудь выйдет. Генрик Петерсен свято хранил заветы предков и слыл человеком крайне упрямым. Тем не менее Латтимер объяснил Роберту, где находится аманитский поселок и как туда лучше проехать. В глубине души Джо все же надеялся, что издатель сумеет как-то помочь Лили.

День клонился к вечеру, Лиллибет хлопотала в кухне, готовя ужин, когда кто-то постучал в дверь. Чужих в поселке не бывало, поэтому она без страха пошла открывать и буквально остолбенела, увидев на пороге Роберта.

– Что ты здесь делаешь?! – испуганно ахнула она, от волнения переходя на «ты», как было принято среди аманитов. – Как ты меня нашел?

Роберт ответил не сразу. Несколько мгновений он рассматривал Лиллибет, которая показалась ему похудевшей и очень печальной.

– Я приехал, чтобы поговорить с твоим отцом и попытаться убедить его насчет книги, – несколько сбивчиво объяснил он наконец. – Я даже привез с собой копию твоей рукописи – быть может, он прочтет ее и увидит, что там нет ничего такого, что противоречит вашей вере.

– Папа не станет читать, – проговорила Лиллибет с самым несчастным видом. – Он… он уже пообещал, что проклянет меня, если я не откажусь от публикации. И тогда меня выгонят из общины.

Вместо ответа Роберт вынул из кармана разорванный пополам чек и, вложив ей в руку, посмотрел Лили прямо в глаза.

– И ты… откажешься? – спросил он. Ему ни в коем случае не хотелось давить на нее, даже несмотря на подписанный договор. Роберт хорошо понимал: если он потеряет только хорошую книгу, то Лиллибет может лишиться всего, что у нее есть.

– Да. То есть я не знаю… – Она опустила голову, глядя себе под ноги. – С одной стороны, я хотела бы, чтобы мой роман напечатали, но с другой… Тогда меня точно выгонят из поселка, и куда я пойду? Кроме этого, у меня ничего нет… – Она жестом показала себе за спину, и Боб, обведя взглядом кухню, почувствовал себя так, словно действительно перенесся в семнадцатый век на какой-то сказочной машине времени. Пожалуй, единственным свидетельством нового тысячелетия была газовая плита, впрочем, тоже довольно древняя.

– И все-таки я немного поговорю с твоим отцом, – сказал он, и Лиллибет кивнула. Она сомневалась, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное, но тем не менее позволила Роберту подождать в большой, сумрачной гостиной и даже заварила ему чашку травяного чая. Сама она, впрочем, сразу вернулась в кухню, так как ей не хотелось, чтобы отец видел их вместе.

Генрик вернулся домой через полчаса, и Лили сразу предупредила его, что у них гости. Он ничего не сказал – только удивленно приподнял брови и прошел в комнату. Лили следовала за ним по пятам. Увидев хозяина, Роберт сразу поднялся со стула и, почтительно поклонившись, протянул руку. Не зная, кто перед ним, Генрик ответил крепким рукопожатием.

– С кем имею честь?

– Мое имя Роберт Белладжо, и я – тот самый издатель, который хочет опубликовать книгу вашей дочери. Даю вам слово профессионала: это очень хорошая книга, к тому же она никоим образом не очерняет ни вашей веры, ни того образа жизни, к которому вы привыкли. Собственно говоря, она вообще не об аманитах… Ваша дочь невероятно талантлива, и я не сомневаюсь, что люди, которые прочтут этот роман, будут восхищаться не только ею, но и всеми вашими женщинами, которые так хорошо образованны и так блестяще владеют литературным языком. Думаю, если бы вы прочли рукопись, вы и сами гордились бы вашей дочерью, которая может стать одним из самых известных современных авторов. Поверьте, я нисколько не преувеличиваю – это действительно так, и я приехал сюда, чтобы сказать вам об этом лично. Должен добавить, что я отношусь с глубоким уважением к вашим взглядам и к вашим религиозным убеждениям, и все же мне хотелось бы, чтобы ее книга была опубликована. Это важно для меня, это важно для читателей, и это очень важно для мисс Петерсен.

– Для мисс Петерсен важно слушаться старших, – проворчал Генрик. – Когда она будет делать то, что ей говорят, вот тогда я буду ею гордиться. Мы здесь живем по определенным правилам, мистер Белладжо, и Лиллибет обязана им подчиняться. Закон не делает исключений ни для кого! – добавил он с нажимом, но тут же взял себя в руки и предложил гостю сесть – меньше всего ему хотелось показаться этому «англичанину» неотесанной деревенщиной. – С вашей стороны было очень любезно приехать, чтобы побеседовать со мной, – сказал Генрик (Лили заметила, что он говорит искренне: ее отец умел ценить уважительное отношение), – но я не могу позволить вам опубликовать эту книгу, потому что… потому что…

– Что я могу сделать, чтобы вы переменили свое мнение? – негромко спросил Роберт, и Генрик окинул его оценивающим взглядом. С каждой минутой этот чужак нравился ему все больше, но он знал, что не может уступить. И Лиллибет это тоже понимала. Отец и Роберт выглядели достойными соперниками, но победить издатель не мог: Генрик находился на своей территории, и они играли по его правилам.

– Ничего, – отрезал он. – Раз я решил, что книги не будет, значит, ее не будет. Что касается Лиллибет, то она – моя дочь и должна уважать своего отца, – добавил Генрик непререкаемым тоном.

– Если я откажусь от издания книги, для нее это будет серьезным ударом, – серьезно ответил Роберт. – Насколько я знаю, мисс Петерсен работала над своим романом три года, по ночам…

– Она не должна была так поступать, – перебил Генрик. – У нее есть другие, более важные дела. Я – вдовец, и к тому же немолод, поэтому в первую очередь Лиллибет должна заботиться обо мне и о своих младших братьях. Пока она не вышла замуж, это ее главная и единственная обязанность.

Роберту эти слова показались довольно эгоистичными, но он все равно кивнул – ему не хотелось еще ухудшить положение девушки.

– Не останетесь ли поужинать с нами, мистер Белладжо? – неожиданно предложил Генрик. – Вы проделали долгий путь, чтобы только увидеться со мной. Должно быть, эта книга действительно имеет для вас очень большое значение.

– Так и есть. – Роберт кивнул. На Лиллибет он старался не смотреть, чтобы не сердить ее отца. До сих пор он обращался только к Генрику, держась подчеркнуто уважительно в надежде хоть немного смягчить старика. Увы, пока ему это не удалось. Генрик Петерсен стоял на своем неколебимо, как скала.

– В таком случае мне жаль, что обстоятельства сложились для вас столь неблагоприятным образом. Вы, конечно, не могли знать, что я и община будем решительно против издания книги, которую написала моя дочь. Она поступила нечестно, когда разрешила вам ее публиковать и согласилась на заключение договора… Так вы останетесь на ужин? – снова спросил он.

Роберт не стал отказываться. Ему было приятно находиться рядом с Лиллибет, к тому же, наблюдая ее в домашней обстановке, он надеялся лучше понять, как живут эти люди. То, что он успел увидеть, его неприятно удивило, и дело было не в примитивных условиях быта, а в полной и безграничной власти главы семьи над домочадцами. По всей видимости, Генрик считал, что работа от зари до зари сама по себе является для Лиллибет высшей наградой и что ничего другого она желать не должна – разве только выйти замуж, чтобы подобным же образом обслуживать мужа и собственных детей. Роберту это казалось дикостью. Латтимер, правда, намекал ему, что жизнь в аманитской общине организована непривычно для современного человека, но Роберт не думал, что настолько.

– Почту за честь, – сказал он, имея в виду приглашение на ужин, и Генрик, кивнув, пригласил его в столовую. По дороге он спросил, не желает ли гость взглянуть на его хозяйство, и Роберт, не раздумывая, согласился. Ему уже хотелось на свежий воздух.

Как только мужчины вышли из дома, Лиллибет без сил опустилась на кухонный табурет. Колени у нее дрожали. Пару минут спустя в дверь заглянул Уилл.

– Как дела? – осторожно осведомился он. Конфликт между Лиллибет и отцом длился уже больше месяца, и все они успели устать от царившей в доме атмосферы напряженности и враждебности. – Кто этот «англичанин»?

– Издатель, который хочет напечатать мою книгу, – ответила Лили. – Он приехал, чтобы все объяснить папе, да только без толку. – В ее голосе прозвучало отчаяние, но брат только рассмеялся:

– А куда папа его повел? Пристрелить на заднем дворе? – Собственная шутка развеселила его еще больше, и даже Лили улыбнулась через силу.

– Возможно, – проговорила она и встала, чтобы присмотреть за овощным рагу и убавить огонь под кастрюлей с супом.

А Боб тем временем с любопытством осматривал огород и надворные постройки и задавал вполне разумные вопросы. Его интересовало, как аманиты ухитряются вести хозяйство без электричества и большинства современных приспособлений, которые так облегчают труд фермера, – в том числе без тракторов, а Генрик объяснял ему основные принципы и правила, которых придерживалась община в повседневной жизни, и даже приводил аргументы в пользу подобного выбора. Роберту все казалось интересным, кое с чем он даже согласился (например, ему уже приходилось слышать, что тяжелые машины, работая на полях, не только загрязняют окружающую среду, но и слишком уплотняют плодородную почву, которая впоследствии дает плохой урожай), однако в глубине души он продолжал считать, что этот архаичный и патриархальный мир мало подходит Лили. Главное, в нем она не могла получить той свободы творчества, к которой стремилась и которой, по мнению Роберта, вполне заслуживала. Да, и в аманитском мире женщины играли важную роль, но сугубо традиционную: супружество, материнство, домашнее хозяйство, кое-какие полевые работы. Все важные решения принимали мужчины. Именно им принадлежало последнее слово в ответе на любой вопрос, уделом женщин оставалось полное и беспрекословное подчинение. Генрик, впрочем, утверждал, что женщинам такое положение дел нравится, и Роберт решил, что хозяин сам в это верит. На него мистер Петерсен произвел впечатление человека сурового и упрямого, но честного, искреннего, глубоко верующего.

Генрику Роберт тоже пришелся по душе. Сразу было видно: издатель – человек хорошо воспитанный, порядочный, открытый. В дом они, во всяком случае, вернулись если не друзьями, то, по крайней мере, людьми, которые глубоко уважают друг друга. Так как ужин был готов, Лиллибет позвала со двора мальчиков, которые все это время прятались от чужака на сеновале.

Вечер прошел на удивление приятно. Роберт продолжал держаться спокойно и просто; даже с младшими Петерсенами он разговаривал уважительно и очень им понравился. Роберт задавал серьезные вопросы о жизни аманитов, а мальчики в свою очередь расспрашивали его, чем он занимается, на что похож Нью-Йорк, как называется его машина и сколько миль в час она «дает». Обмен информацией между двумя мирами продолжался и после ужина; на улице смеркалось, когда Роберт засобирался в обратный путь. На прощание Генрик еще раз поблагодарил его за то, что он взял на себя труд приехать к ним. Говорил он, похоже, от всей души, и это позволило Роберту надеяться, что ему, возможно, все-таки удалось разжечь в сердце старого упрямца искорку, которая растопит его решимость окончательно и бесповоротно превратить Лиллибет в домашнюю прислугу.

– Спасибо, что приехали. Это был очень храбрый поступок, – чуть слышно сказала Лили, когда Роберт уже садился в машину. Отец сам велел ей проводить гостя до ворот, что было с его стороны знаком высокого доверия, которым он проникся к издателю. – Жаль, я не могу уехать с вами! – добавила она грустно. Лили произносила подобные слова впервые в жизни, и это было не пустое нытье. Она говорила правду.

– Я бы тоже этого хотел, – ответил Роберт, заглядывая ей в глаза. – Ваш отец – очень суровый человек, Лиллибет.

– Да, он строгий и упрямый, но хороший. И добрый.

– И тем не менее… Если вы сейчас скажете мне не издавать вашу книгу, я не буду. Не хочу поломать вашу жизнь.

– Нет, не скажу. – Лили покачала головой. – Я по-прежнему хочу, чтобы вы ее издали. – При этих словах в ее глазах вспыхнул огонек решительности, и Роберт подумал, что она такая же упрямая, как мистер Петерсен.

– А вдруг отец выгонит вас из дома? Как это называется… Избегание?

– Надеюсь, до этого не дойдет. В крайнем случае я смогу жить у Маргарет – это старая подруга моей матери. Думаю, она меня примет. – Лили, однако, вовсе не была уверена в том, что говорила. Если отец убедит старейшин подвергнуть ее избеганию, все члены общины будут обязаны ее избегать. Никто не рискнет помочь ей – из страха оказаться в таком же положении. И все же Лиллибет не верила, что Генрик может решиться на подобное. Он был очень суров, когда речь заходила о правилах «Орднунга», но Лили знала, что отец любит ее. Наказать он ее может, но прогнать?.. Навряд ли.

– Если что-то пойдет не так, можете приехать в Нью-Йорк, – предложил Роберт, криво улыбнувшись.

– Когда-нибудь, – пообещала она. – Было бы очень интересно взглянуть на него хоть одним глазком, но жить там… Я, наверное, не смогу.

– Думаю, Нью-Йорк вам понравится, – дипломатично заметил Роберт и пожал ей руку; поцеловать ее в щеку он не решился – вдруг кто-нибудь наблюдает за ними из окна? – Значит, решено, книга будет издана, так?

Он пристально посмотрел на Лиллибет, и она кивнула.

– В таком случае нам – то есть вам – придется ее редактировать. Вы согласны?

Лиллибет снова кивнула, хотя и не представляла, как это можно будет устроить – особенно в ее теперешней ситуации.

– Спасибо, что приехали, – снова поблагодарила она, и Роберт, кивнув, сел за руль и завел мотор. Прежде чем отъехать, он долго смотрел на нее; наконец машина тронулась с места, и Лиллибет, помахав ему вслед, повернулась и направилась к дому. На сердце у нее было тяжело – приезд Роберта перевернул все в душе девушки, оживил былые надежды и мечты. А главное, Лили больше не хотелось жить в мире, где царили средневековые законы, где она подчинялась тирану-отцу, где ей не с кем было поговорить по душам и никто не мог защитить ее от трудностей и проблем, сыпавшихся как из рога изобилия. Это было очень странное чувство, и возникло оно в те минуты, когда машина Роберта на ее глазах удалялась все дальше и дальше. Так Лили могла бы смотреть вслед уходящему в дальние страны паруснику, на борту которого ей очень хотелось оказаться и который увозил от нее единственного в мире близкого друга.

Слезы катились по щекам Лиллибет, когда она вошла в дом и поднялась к себе. Только это был уже не дом – ей казалось, будто она возвращается в тюрьму, из которой нет выхода.

Глава 18

Неожиданный приезд Роберта слегка успокоил Генрика. На следующий день он глядел на Лили чуть приветливее, чем обычно, и даже сказал ей несколько слов. Очевидно, на него подействовали вежливость и уважительные манеры издателя, который показался Генрику неплохим человеком. Слегка удивляло его только то, что в свои тридцать шесть Роберт не был женат, но он не слишком об этом задумывался, зная, что у «англичан» хватает странностей и причуд. Того, что парень начнет ухаживать за его дочерью, Генрик не опасался: Роберт, несомненно, был человеком здравомыслящим и благоразумным, к тому же он демонстрировал совершенно искреннее уважение к законам и правилам аманитской общины и не мог позволить себе ничего подобного. Кроме того, целью его приезда явно был бизнес, а не какие-то романтические чувства, поэтому Генрик решил, что на сей счет можно не волноваться.

Да, он не мог отрицать, что молодой «англичанин» пришелся ему по сердцу, однако свой запрет на публикацию злосчастной книги Генрик отменять не собирался. Он не позволит Лиллибет сделать это ни сейчас, ни потом. Так решил он – глава семьи, и дочь должна ему подчиниться, если не хочет, чтобы ее отлучили от церкви и изгнали из общины. Генрик дал ей это понять совершенно недвусмысленно, да и «англичанин», кажется, тоже убедился, что все его красноречие ни к чему не привело. Придется им обоим смириться – и они, похоже, смирились.

Лиллибет действительно больше не спорила и не возражала отцу. Генрику было невдомек, что в глубине души она тоже приняла решение. Лили хотела, чтобы ее книга была напечатана, и одновременно надеялась, что отец все же прислушается к голосу сердца и не выгонит ее из дома. Он любил ее, и она тоже его любила. Конечно, папа рассердится, когда правда выплывет наружу, но Лили не сомневалась, что со временем он успокоится и все пойдет по-прежнему. В конце концов, Генрик и мальчики слишком сильно в ней нуждались: кто станет им готовить, стирать и штопать, если старейшины объявят ее вне закона? И Лили продолжала, как обычно, заниматься привычными делами, ни слова не сказав отцу о своем решении. Это не казалось ей обманом, просто она не видела смысла осложнять с ним отношения. До того момента, когда ее книга выйдет из печати и попадет на полки магазинов, оставалось еще месяцев десять, и Лиллибет предпочла тактику умолчания прямому вызову, способному только озлобить обоих.

В то же время Лиллибет ждала известий от Роберта. Он намеревался сообщить ей о готовности редакторской правки, которую ей предстояло просмотреть и одобрить, к тому же они так и не решили, где и как она будет этим заниматься. Лили предпочла бы Ланкастер. Тогда она смогла бы проверить правку у себя дома и отправить назад через мистера Латтимера, но Роберт полагал – ей необходимо поддерживать тесный контакт с редактором, чтобы обсудить сомнительные или непонятные места. Тем более что Лили пока просто не знала, как работает редактор, что он делает и почему. Эти вопросы ей мог объяснить только профессионал, и было бы куда лучше сделать все не по переписке, а при встрече лицом к лицу.

Такой человек у Роберта имелся. Мэри Пакстон занималась рукописью «Ласточки» с того самого дня, когда в Ланкастере состоялось подписание издательского договора. В начале ноября она сообщила Роберту, что редактура готова, так как в рукописи оказалось куда меньше исправлений, чем ожидалось. Правда, роман нуждался в некоторой стилистической шлифовке, и все же в нем было на удивление мало «блох» и описок, характерных для начинающего писателя. Роберт, впрочем, воспринял это как должное, поскольку, помимо редкостного таланта, Лили была наделена отличной памятью, аккуратностью и вниманием к мелочам. Он своими глазами видел, в каком образцовом порядке Лили содержит дом, где кроме нее живут еще четверо мужчин, и нисколько не удивлялся, что она не путает имена героев, цвет их глаз и волос.

– Сколько времени тебе понадобится, чтобы согласовать правку? – спросил он у Мэри, когда та с трудом втиснулась в просторное кресло у него в кабинете. Редакторша была похожа на Эгнес Гуч в пьесе «Тетушка Мэйм» [33]: полноватая от природы, Мэри вот-вот ожидала двойню, так что в последнее время ей приходилось очень нелегко. Все лето она ужасно страдала от жары, у нее отекали руки и ноги, но работу Мэри не бросала. Роберт нанял ее несколько лет назад, когда только основал свой бизнес, – к тому моменту Мэри окончила Йельский университет и успела поработать в разных издательствах, так что во многих отношениях даже превосходила его опытом. Кроме того Мэри отличалась спокойным нравом, и он с самого начала решил, что для работы с Лили она подойдет лучше всего.

– Дней пять, не больше, – ответила Мэри. – Меня другое беспокоит – как скоро мисс Петерсен сможет приехать в Нью-Йорк? Я-то подожду, а вот они… – Она показала на свой раздутый живот. – …Они ждать не станут. Так что лучше бы начать прямо сегодня, босс. Или даже вчера, – добавила Мэри и ухмыльнулась. Она, конечно, шутила, но Роберт понимал, что времени остается не слишком много. Если не случится ничего экстраординарного, в запасе у них есть не больше двух недель, поскольку после родов Мэри собиралась взять трехмесячный отпуск, чтобы побыть с малышами. Это были ее первые роды, поэтому она не знала, как все сложится и чего можно ожидать.

– Честно говоря, я не знаю, когда мисс Петерсен сумеет вырваться, – озабоченно ответил Роберт. – Как тебе кажется, какую часть работы вы сумеете сделать по электронной почте? – Он говорил Мэри, что Лиллибет – аманитка и живет в общине, но не рассказывал ничего о ее отце и о том, как яростно тот возражал против публикации «Ласточки». Почему-то ему казалось, что Мэри вовсе не обязательно это знать. Редакторшу же больше всего поражало, как подробно и точно Лили сумела описать то, чего никогда не видела: другие города и страны, современные самолеты, внешний облик и поведение людей других национальностей, их характеры, образ мыслей, их мечты и надежды. Для столь молодой женщины у нее была просто потрясающая интуиция; казалось, она способна читать чужие мысли и разбираться в сложных жизненных ситуациях, в которых сама никогда не бывала. У Мэри даже сложилось впечатление, что Лиллибет может и умеет намного больше, чем любой профессиональный писатель: ее врожденный талант граничил с самым настоящим волшебством и не поддавался рациональному объяснению. Неудивительно, что Роберт считал Лиллибет лучшим автором из всех, с кем ему приходилось иметь дело.

Мэри покачала головой:

– Что-то, конечно, можно решить и по электронной почте. Но не все. Мне просто необходимо пообщаться с ней лично, чтобы, так сказать, «поставить руку», показать и объяснить несколько профессиональных приемов, растолковать, почему лучше строить диалог так, а не эдак. Может быть, впоследствии, когда мы с мисс Петерсен привыкнем работать вместе, решать подобные вопросы получится и по электронке, но сейчас я хотела бы сделать все безукоризненно. Книга уж больно хорошая, поэтому я считаю – все должно быть по высшему разряду, а для этого мисс Петерсен надо приехать в Нью-Йорк. Как думаешь, она сможет?.. Мне-то самой в Пенсильванию лучше не ездить… – И она снова показала на свой живот.

– Я думаю, ей это будет нелегко. Видишь ли, ее отец… В общем, она должна помогать отцу на ферме – кроме нее, у мистера Петерсена нет взрослых работников, а сейчас как раз начался сбор урожая – горячая пора. Вдобавок Лиллибет никогда не покидала не только границ штата, но и не выезжала за пределы округа Ланкастер, поэтому ее родные будут, гм-м… волноваться.

Это было еще мягко сказано. Вряд ли Генрик будет просто «волноваться», подумал Роберт. Скорее всего, он взорвется, как небольшая атомная бомба.

– Да и для самой Лиллибет поездка в Нью-Йорк будет чем-то вроде полета на другую планету, – добавил он. – Честно говоря, я надеялся, что она будет постепенно знакомиться с особенностями нашей работы – и с нашим миром, если на то пошло. У них на ферме нет даже электричества – они готовят на газе и обогреваются им же. Лили не умеет пользоваться телефоном, а в автомобиле она впервые проехалась, когда мы подписывали договор. Притащить ее сюда… для нее это будет нелегким испытанием.

– Но я тоже не могу поехать в Пенсильванию, если, конечно, у них в деревне нет опытной повитухи, – усмехнулась Мэри. – Нет, Роберт, ты как хочешь, но я считаю – нам непременно нужно встретиться здесь.

Роберт тоже так считал, но не знал, как все устроить. Он даже написал Лиллибет письмо и отправил его обычной почтой, поскольку, прежде чем попасть к Лили, любой мейл, отправленный на компьютер Латтимера, должен был пройти через руки ее братьев. Теперь ему оставалось только надеяться, что Лили получит письмо до того, как о нем узнает ее отец.

Через два дня Лили позвонила ему с сыроварни – довольно рано, однако Роберт, к счастью, уже пришел на работу.

– Как мне приехать в Нью-Йорк? – сразу спросила Лили. Она даже не поздоровалась, и он услышал в ее голосе панические нотки. В письме Роберт объяснял, что его редакторша ждет ребенка и поездка в Ланкастер для нее крайне нежелательна. Как вариант, он предлагал приехать сам, однако Лили знала, что не сможет встречаться с ним ни в гостинице, ни дома. Как бы она объяснила отцу, зачем Роберт снова приехал в Пенсильванию? С другой стороны, самой отправиться в Нью-Йорк, исчезнуть из дома на неделю, а то и больше?.. Нет, такое было совершенно невозможно! Во-первых, это еще больше разозлило бы Генрика, а во-вторых, она просто не знала, как это устроить.

– Для окольничества мне уже слишком много лет, – озабоченно сказала Лили.

– Для окольничества? – переспросил Роберт. Он слышал это слово впервые в жизни.

Лиллибет рассмеялась и, кажется, даже немного успокоилась.

– Извините, это наше аманитское слово. Еще у нас говорят – румспринга, это по-немецки… Понимаете, мистер Белладжо, мы крестимся не в младенчестве, а в сознательном возрасте, когда человек уже может отвечать за свои поступки и сам выбирает, хочет ли он становиться аманитом или нет. В некоторых семьях подросткам и молодым людям, которые еще не прошли обряд крещения, даже позволяются некоторые, гм-м… вольности. Им можно курить, употреблять спиртное, дружить с ровесниками-«англичанами» и ездить в автомобилях, чтобы впоследствии они знали, от чего отказываются [34]. Но в нашей семье такого никогда не было. Отец, я думаю, лично выпорол бы каждого, кто позволил бы себе что-то в этом роде. Вряд ли он сочтет проведенную в Нью-Йорке неделю невинным путешествием румспринги, которая решила своими глазами увидеть большой мир. Путешествие в Содом и Гоморру – вот что подумает папа!

Тут оба рассмеялись: предположение Лиллибет показалось обоим забавным, хотя на самом деле все складывалось не очень весело. Что бы они ни делали, как бы тщательно ни продумывали свои действия и поступки, как бы ни старались все предусмотреть – косность и традиционализм, свойственные Генрику и остальным старейшинам, грозили серьезно осложнить жизнь Лиллибет. Впрочем, до сих пор ей удавалось приспособиться к складывавшемуся веками общинному укладу и примириться со множеством ограничений, которые накладывали на ее повседневное существование правила «Орднунга». Бунтовать Лили не собиралась, ибо отлично знала: пока жив отец, ее положение вряд ли станет другим. Да и потом тоже… Чтобы что-то изменить, она должна порвать с общиной, с привычным образом жизни, но Лиллибет отнюдь не чувствовала себя готовой к столь решительным шагам.

– Когда я был румспрингой, – рассмеялся Роберт, – мои родители тоже не очень-то потакали моим выходкам. Однажды, еще в колледже, полиция задержала меня за пьяную езду – ох и попало же мне тогда!.. В другой раз, уже в университете, мы с приятелем участвовали в традиционном забеге новичков. Нам нужно было по первому снегу дважды обежать университетский кампус голышом. Признаюсь, потом немного начудили, да и погода стояла на редкость холодная… Сразу после забега мы всей толпой отправились в бар, который находился за территорией университетского городка. Одеться, разумеется, никто даже не подумал… Полиция прилетела мгновенно, нас забрали… Отец специально приехал из Нью-Йорка, чтобы внести за меня залог. В тот раз меня на два месяца лишили карманных денег.

– Ну, наши румспринги ведут себя более скромно, – рассмеялась Лили, которой очень понравилась эта история. – И все-таки, что мы будем делать? – спросила она после небольшой паузы. – Мне действительно нужно приехать в Нью-Йорк, чтобы работать с вашей редакторшей?

– Она так считает, – осторожно ответил Роберт, – и я склонен с ней согласиться. Мэри – гораздо более опытный редактор, чем я, к тому же она с самого начала работала с вашей книгой. Сама Мэри, к сожалению, не сможет приехать в Пенсильванию. Я уже писал, что в ближайшее время она ждет ребенка, и не одного, а сразу двоих, так что для нее, как ни прискорбно, любые дальние поездки исключены.

– Тогда я приеду сама, – твердо сказала Лиллибет. – Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю.

– Мне очень жаль, но другого выхода действительно нет.

– Не сожалейте ни о чем, Роберт. – Ее голос звучал немного испуганно и вместе с тем уверенно. – Вы дали мне величайшую возможность в моей жизни, и будьте спокойны – я не собираюсь ее упускать.

– Я пришлю за вами машину, – предложил Роберт. Он обрадовался, что Лиллибет по-прежнему настроена решительно. – И зарезервирую для вас номер в отеле рядом с издательством. Мы, разумеется, все оплатим, так что пусть финансовый вопрос вас не волнует. Когда работа будет закончена, я сам отвезу вас назад… или можно будет снова нанять машину… – Он вдруг подумал, что для Лиллибет будет гораздо лучше, если домой ее доставит машина с наемным шофером. Тогда, быть может, Генрику не придет в голову, что эту неделю она провела в его постели.

– А в отеле не… Там мне будет спокойно? – спросила Лиллибет, в очередной раз удивив его своей почти детской наивностью и неосведомленностью в реалиях большого мира.

– Разумеется, – заверил ее Роберт. – Ведь это будет очень хороший отель. Днем вы с Мэри будете работать в издательстве, а вечером я смогу показывать вам Нью-Йорк.

Он и сам обрадовался найденному решению, к тому же его не на шутку взволновала перспектива провести с Лили несколько лишних часов. Правда, сначала ей предстояло пережить отцовскую ярость и шквал угроз, которые он, несомненно, обрушит на нее, когда узнает, что дочь все-таки едет в Нью-Йорк, но она, похоже, считала, что дело того стоит.

– Так когда вы сможете приехать? – уточнил Роберт.

– Пока не знаю. Может быть, уже на этой неделе, а может, на следующей. – Лили в этот момент тоже думала об отце – о том, что он скажет или даже сделает, когда узнает, что она не только не отказалась от публикации книги, но и отправляется в Нью-Йорк, чтобы окончательно подготовить ее к изданию. Реакция Генрика могла оказаться очень бурной, но лгать Лили все равно не собиралась. «Неправдой весь свет пройдешь, да назад не вернешься» – так учила ее мать, и она запомнила эти слова на всю жизнь.

– Постарайтесь все-таки приехать пораньше, – попросил Роберт. – Если бы вы только видели Мэри… Когда смотришь на нее, кажется, будто она может родить в любую минуту! – Он и в самом деле еще никогда не встречал женщин, чья беременность выглядела бы столь устрашающе.

– Наверное, моя мама выглядела так же, когда носила Марка и Иосию, – спокойно ответила Лили. Как и она сама, Ревекка была хрупкой, миниатюрной женщиной, но накануне рождения близнецов выглядела страшновато – до такой степени ее разнесло. – Ладно, сегодня у нас вторник… Как насчет пятницы? И еще – скажите сразу, сколько примерно дней я буду вам нужна?

«Много. Всегда», – чуть не сказал Роберт, но не осмелился. Он, разумеется, хотел просто пошутить, но в этой фразе было бы слишком мало шутки, и ему казалось, что Лили сразу все поймет, а Роберту не хотелось смешивать вопросы бизнеса с чувствами, природу которых он сам не понимал до конца и не мог бы объяснить ей. Нет, лучше подождать, когда работа над книгой останется позади, решил он. Тогда мы уже не будем настолько зависеть друг от друга и сможем хладнокровно судить о том, что каждый из нас думает и чувствует.

Тут ему пришло в голову, что судить о чувствах хладнокровно не может ни один человек. Это был такой же парадокс, как «горячий лед» или «ледяное тепло», и Роберт поспешил выбросить его из головы.

– Давайте так: рассчитывайте на неделю, а если управимся раньше, я сразу отвезу вас в Ланкастер. Впрочем, с возвращением вы можете не спешить – по-моему, вам не помешает небольшой отдых. Как вам такой план?..

Никакой план не мог бы избавить ее от отцовского гнева, который непременно обрушится на нее, как только Генрик узнает, куда и зачем она едет. Для него не имело принципиального значения, пробудет ли она в Нью-Йорке пять дней или неделю: ему достаточно было того, что дочь вообще намерена туда отправиться. Лиллибет хорошо помнила старые пословицы: «семь бед – один ответ» и «двум смертям не бывать, одной не миновать», и все же ей не хотелось перегибать палку и доводить старика до крайности. Она по-прежнему не верила, что Генрик станет добиваться ее отлучения от церкви и изгнания из общины, – для этого он ее слишком любил. И все же…

– Что ж, пусть будет так, – сказала Лиллибет.

– Тогда в пятницу утром я пришлю за вами машину, – пообещал Роберт, чувствуя изрядное облегчение от того, что вопрос наконец решился. Это, впрочем, не ослабило его беспокойства за Лили. – Думаю, сумею объяснить шоферу, как добраться до вашего поселка.

– Нет, – возразила она, – пусть лучше ждет на сыроварне мистера Латтимера. Меня отвезет туда Уилл… или я доберусь пешком. Не надо дразнить гусей… – добавила она тихо, размышляя о том, что подумает ее отец, когда увидит, как его дочь отъезжает от дома в чужом автомобиле. Слава богу, Генрик пока не знал о том, что она уже ездила в машине с Робертом, что ела с ним мороженое, что у нее есть счет в банке… Он пришел бы в ужас, но сама Лили не видела в этом ничего особенного или греховного. Напротив, она до сих пор с тихой радостью думала о том дне, когда впервые увидела Роберта. Это было одно из самых приятных и дорогих ее сердцу воспоминаний.

– Хорошо, – согласился Роберт и добавил уже не как издатель, а как друг: – Надеюсь, отец не будет слишком строг с вами, Лиллибет. А насчет поездки можете не волноваться: обещаю, что стану хорошо о вас заботиться, пока вы будете в Нью-Йорке.

Лили знала, что он сдержит слово, и, поблагодарив, дала отбой. Потом она отправилась искать Джо Латтимера, чтобы сказать спасибо и ему. Джо не только позволил ей воспользоваться своим офисным телефоном, но и деликатно вышел из кабинета, чтобы она могла говорить свободно. С тех пор как Лиллибет отправила в Нью-Йорк свою рукопись, точнее с того дня, когда Роберт Белладжо прислал свой ответ, ее жизнь сильно изменилась и стала очень непростой. Джо от души надеялся, что Лили не совершила ничего предосудительного – ничего такого, что противоречило бы религиозным воззрениям аманитов и их пресловутому «Орднунгу», хотя и знал: в случае чего ее это вряд ли спасет. Сам он мало чем мог помочь Лиллибет, но делал все, что было в его силах, хотя ему вовсе не хотелось, чтобы дело кончилось избеганием. Джо подумывал даже сам поговорить с ее отцом, но слабо надеялся на то, что это принесет какие-то положительные результаты: Генрик Петерсен был человеком суровым и упрямым, к тому же положение церковного дьякона [35]и одного из старост общины обязывало его проявлять особую принципиальность даже по отношению к дочери.

В особенности по отношению к собственной дочери.

Закончив все дела, Лиллибет села в повозку и отправилась домой. Сегодня она снова приехала на сыроварню одна, и, хотя она привезла молоко и забрала готовые сыры, ей было ясно, что как оправдание это вряд ли годится. В конце концов, отец запретил ей здесь бывать, а она не послушалась, значит, как минимум одна причина для недовольства у него уже есть. А если он узнает, что она говорила по телефону с Робертом… Тут, пожалуй, достанется и мистеру Латтимеру, а этого Лили очень хотелось избежать (не хватало еще, чтобы Джо пострадал из-за нее и ее дел). Вот почему она взяла повозку и тронулась в путь только после того, как отец с Уиллом и близнецами ушли на дальний луг – Генрик собирался скирдовать оставшуюся после обмолота пшеницы солому и поэтому взял с собой всех своих младших сыновей.

На обратном пути Лили заехала к Маргарет. Генрик по-прежнему не желал видеть ее в своем доме, и Лили очень по ней скучала. Теперь они встречались только по воскресеньям, после церковной службы, да и то мельком, однако сейчас Лиллибет было просто необходимо с ней поговорить. Прихлебывая мятный чай, который заварила для нее Маргарет, Лиллибет, торопясь и волнуясь, рассказала подруге матери о необходимости съездить в Нью-Йорк, чтобы закончить работу над книгой, так как редакторша из издательства не может приехать к ней в Ланкастер по причине беременности.

– Я должна поехать, – закончила Лиллибет свой рассказ и со вздохом склонилась над опустевшей чашкой. К сдобным булочкам с абрикосовым джемом, которыми Маргарет славилась на весь поселок, она так и не притронулась. – Я не могу не ехать, но… Папа меня просто убьет.

Что бы она ни говорила Роберту по телефону, Лили по-прежнему находилась на распутье. Либо она поедет в Нью-Йорк – и тогда неприятностей не миновать, либо не поедет, но тогда ей придется распрощаться с книгой и – самое страшное – распрощаться с мечтой. Отчего-то Лиллибет казалось, что Маргарет посоветует ей остаться дома, потому что в противном случае она рискует потерять все, что у нее есть. Лили и сама порой думала, что разумнее всего остановиться, пока еще остается такая возможность, подождать, чтобы когда-нибудь потом начать все сначала… Вот только будут ли у нее потом силы и желание?

Комкая черный капор на коленях, Лили с надеждой смотрела на Маргарет большими зелеными глазами. Белокурый локон упал ей на лоб, и она резко выдохнула, пытаясь отбросить его в сторону, но волосы прилипли к влажной от испарины коже, и она поправила их рукой.

– Да, у тебя есть выбор, – осторожно начала Маргарет. Ей ни в коем случае не хотелось подталкивать девушку к решению, она стремилась только помочь Лиллибет. – Твой отец, как мы с тобой отлично знаем, очень упрям, но… – Маргарет улыбнулась. Она всегда любила дочь старой подруги и хотела видеть Лиллибет счастливой, но ей было прекрасно известно, что за счастье приходится бороться, порой даже страдать. – Можно даже сказать, что он – упрямый старый осел, – добавила она с улыбкой, – но он тебя очень любит и желает тебе только добра. Пожалуй, хуже всего то, что Генрик является одним из старейшин общины и церковным дьяконом. Человек, занимающий подобное положение, просто обязан строго придерживаться церковных уложений и «Орднунга», и все-таки… все-таки мне кажется, что бывают вещи поважнее старых традиций. На карту поставлены твое сердце, твоя судьба и твоя мечта, Лили. Мы, аманиты, живем спокойной, размеренной, монотонной, где-то даже скучной жизнью; все наши поступки заранее расписаны и определены законами и правилами, которые достались нам от наших предков, поэтому нам редко приходится принимать по-настоящему важные решения. В первую очередь это касается женщин, в особенности – замужних женщин, но ты, Лили… Ты еще молода и свободна, и, хотя ты обязана уважать своего отца, в первую очередь ты должна слушать свое сердце и Бога. Я верю, что это Он дал тебе шанс добиться всего, о чем ты мечтала, это Он одарил тебя светлой головой, и если ты сейчас закопаешь свой талант в землю, то совершишь самое настоящее святотатство…

Маргарет перевела дух и пристально посмотрела на девушку.

– Вот все, что я хотела тебе сказать, Лиллибет. Точнее, ты услышала то, что, как мне кажется, сказала бы тебе твоя мать. Мы с Ревеккой не на все смотрели одинаково, она была умнее и намного храбрее меня, но сейчас я с ней полностью согласна. Иди своим путем, Лили… Иди туда, куда зовут тебя твоя мечта и твое сердце. Если эта книга так много для тебя значит, поезжай в Нью-Йорк, работай над ней сколько нужно… Главное, не упусти свой шанс, потому что другого, скорее всего, не представится, и тогда ты до конца жизни будешь корить себя за то, что упустила возможность, которая открылась для тебя сейчас. Может быть, ты даже озлобишься и начнешь обвинять всех вокруг в том, что не стала такой, какой хотела, но виновата в этом будешь только ты сама. Поезжай, Лили!.. Твой отец это переживет. У него просто нет другого выхода – Генрик слишком в тебе нуждается. Конечно, сначала он будет метать громы и молнии, но если ты будешь помнить, что на самом деле он тебя любит, то легче выдержишь его гнев. Поезжай в Нью-Йорк, и… счастливого пути.

И Маргарет устало улыбнулась. Лили смотрела на нее в немом изумлении. Она не ожидала услышать ничего подобного. Маргарет призывала ее выбрать свободу, какими бы ни были последствия, и в глубине души Лиллибет знала, что именно этого хотела бы от нее мама. Да, Ревекка сказала бы то же самое – возможно, она сама купила бы ей билет в Нью-Йорк, а затем помогла помириться с отцом. Увы, мамы больше не было, и Лиллибет предстояло самой решать эту проблему, но она не сомневалась, что у нее получится. Она, во всяком случае, готова была попытаться.

– Спасибо! – воскликнула она и, вскочив, порывисто обняла Маргарет. – Огромное тебе спасибо! – Не упустить шанс – эти слова запали ей глубоко в душу и помогли принять окончательное решение. Бог дал ей талант и возможность его использовать, значит, и она должна поступить так же, должна подарить свой талант людям. Отказаться от книги означало бы отвергнуть дар Небес и мамы, которая – Лили твердо в это верила – продолжала помогать ей даже после смерти.

Вернувшись домой, Лиллибет начала потихоньку готовиться к отъезду. А на следующий день, когда отец с Уиллом снова ушли скирдовать сено, а близнецы отправились в школу, Лили запрягла в повозку Старушку Бет и отправилась на сыроварню в надежде, что кто-нибудь подбросит ее до города. Один из фермеров, который каждый день доставлял Латтимеру молоко, действительно согласился ее подвезти. Вскоре Лиллибет уже входила в магазин готового платья, потому что ей не хотелось ехать в Нью-Йорк в аманитской одежде. Чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, она решила приобрести несколько вещей в «английском» стиле. После некоторого колебания Лили купила черную юбку самого непритязательного фасона, несколько блузок, темно-синий жакет, а также туфли на низком каблуке, несколько похожие на балетки, зато очень легкие и удобные. Немного подумав, она добавила к списку покупок пару джинсов (ее совершенно очаровали блестящая латунная застежка-«молния» и красивые металлические пуговицы) и удобный дорожный чемодан. На случай холодной погоды Лили хотела взять с собой плотную шерстяную накидку с капюшоном, которую обычно носила зимой, но та выглядела очень уж по-аманитски, поэтому она приобрела полупальто из синей шотландки. Оно оказалось не очень дорогим, но теплым и к тому же прекрасно на ней сидело. В последний момент Лили купила и две пары чулок – тонких, почти прозрачных. Таких она еще никогда не видела. Когда Лили надела их вместо привычных бумазейных, ее ноги казались голыми, но прикосновение прозрачного нейлона к коже было хотя и непривычным, но на редкость приятным.

За все покупки Лили расплатилась банковским чеком, и продавщица, которой она сказала о поездке в Нью-Йорк по делам, помогла ей уложить вещи в чемодан и дала несколько советов относительно того, как лучше одеться в дорогу.

Дома Лили спрятала чемодан под кроватью. Никто не видел, как она уезжала и как вернулась, и она чувствовала себя обманщицей, хотя и знала, что поступает правильно.

В четверг вечером Лиллибет решилась рассказать все отцу. Дождавшись, пока Генрик поужинает, она попросила его с ней поговорить. Почувствовав неладное, отец жестом услал сыновей в их комнаты, а потом повернулся к ней. До сих пор он думал, что дочь отказалась от своей идеи опубликовать книгу, но сейчас засомневался – очень уж серьезным было выражение ее лица, к тому же Генрик отлично знал, что Лили умеет быть почти такой же упрямой, как он.

Пока братья не ушли, Лиллибет буквально тряслась от страха, но старалась этого не показывать. Встав перед отцом, она непроизвольно взялась руками за проймы фартука, и это прикосновение неожиданно придало ей мужества. Фартук сшила ее мать, и Лили специально надела его для серьезного разговора. Сейчас ей казалось, что мама рядом, что она непременно поможет.

– Я должна сказать тебе одну вещь, папа, – начала она. – Вернее, две вещи… Во-первых, я решила, что не буду отказываться от издания моей книги, потому что в ней нет ничего плохого и… греховного. Я уверена, что мама была бы не против. Ну а во-вторых, я должна поехать в Нью-Йорк, чтобы кое-что исправить в моей книге. Мистер Белладжо сказал, что мне поможет одна женщина, которая у него работает. К сожалению, она не может приехать сюда, потому что ждет в ближайшее время ребенка, поэтому мне придется отправиться к ней. Я вернусь, как только закончу, – через неделю или даже раньше, и все пойдет по-прежнему. Я очень люблю тебя, папа, но я должна ехать.

Свою маленькую речь Лиллибет произнесла на немецком (на котором они часто говорили дома), чтобы показать отцу – она не собирается ни бросать его, ни отказываться от традиций и правил, но это, похоже, нисколько на него не подействовало. Когда Лили закончила, Генрик долго молчал и только сурово смотрел на нее из-под нахмуренных бровей. И не двигался. Прошло минут пять, прежде чем он наконец заговорил – заговорил на английском. Его голос звучал отчетливо и так громко, что Лили даже показалось, будто она слышит отраженное от стен эхо.

– Если ты поедешь в Нью-Йорк, Лиллибет Петерсен, то можешь не возвращаться. Я поговорю со старейшинами, и они отлучат тебя от церкви. Никто из нашей общины не станет иметь с тобой никаких дел. Нельзя не слушаться старших, жить подобно «англичанам» и оставаться аманиткой, а значит, тебе здесь не место. У тебя больше не будет дома, Лиллибет. Подумай об этом!

Его резкие слова попадали в нее как камни, и Лиллибет чувствовала, как от горя и обиды у нее сжимается сердце, но… она не верила отцу. Он просто не мог поступить с ней так хотя бы в память о Ревекке… Кроме того, Лили казалось – раз она его любит, значит, и он любит ее и не сможет вот так взять и выгнать из дома. Ее разум и ее сердце отказывались принять такую возможность.

– Я вернусь, папа. Вернусь, как только закончу работу. Самое большее – через неделю или даже раньше, – сказала она как можно спокойнее, но отец ничего не ответил. Резко повернувшись на каблуках, Генрик вышел из столовой и поднялся к себе, громко топая башмаками по ступенькам. Лиллибет услышала, как наверху хлопнула дверь отцовской спальни, и без сил опустилась на стул. Она еще долго сидела, вспоминая гневные слова Генрика, потом задула лампы и тоже пошла в свою комнату. Достав из-под кровати чемодан, она уложила в него оставшиеся мелочи: два аманитских платья из шерсти, теплый капор, накидку и высокие боты на шнурках. После разговора с отцом Лили решила одеться в дорогу, как требовала традиция, хотя и не видела в этом большого смысла. В конце концов, что бы ни было на ней надето, внутри она все равно останется аманиткой, верной данным при крещении обетам. И она все равно вернется сюда, в свой мир, что бы там ни говорил ей отец. Ничего другого Лиллибет просто не хотела – это был ее сознательный выбор, отступать от которого она не собиралась.

Но сначала ей необходимо было попасть в Нью-Йорк. Как бы ни сердился Генрик, как бы ни угрожал, она должна туда поехать.

И если говорить честно, Лиллибет не терпелось оказаться там поскорее.

Глава 19

В пятницу утром Лиллибет встала намного раньше обычного и отправилась будить Уилла. Меньше всего ей хотелось, чтобы у брата возникли неприятности, но другого выхода она не видела: чемодан с вещами получился слишком тяжелым, и добраться до сыроварни пешком, как она планировала вначале, Лили не могла. Уилл должен был отвезти ее на повозке, а потом вернуться. Накануне вечером она поговорила с братом, и тот согласился ей помочь. Он, правда, очень боялся отца, но ему не хотелось, чтобы Лиллибет шла через лес одна, да еще с тяжелой ношей. В этом случае ей предстояло отправиться в путь еще до рассвета, а Уилл хорошо знал, что в темном лесу с одинокой девушкой может случиться что угодно. Правда, район, где жили аманиты, считался спокойным, но рядом с сыроварней проходило шоссе, по которому ездили самые разные люди.

– Ты вернешься? – Уилл с беспокойством посмотрел на сестру. – Когда?

– Обязательно вернусь, – пообещала она. – Через неделю, а может быть, и раньше, ты и соскучиться не успеешь.

– А вдруг папа тебя все-таки проклянет? – Судя по голосу, Уилл боялся этого куда больше, чем сама Лиллибет.

– Не проклянет, – уверенно ответила она. – Он, конечно, будет очень злиться, что я опубликовала свою книгу, но в конце концов папа поймет, что я не сделала ничего плохого.

– А о чем эта твоя книга? О нас, об аманитах?

– Вовсе нет. Это история одной молодой девушки, которая очень хотела увидеть мир и отправилась путешествовать.

– А-а… – Уиллу это показалось довольно скучным, и он никак не мог взять в толк, из-за чего отец так разозлился. Ну подумаешь, книга… Подумаешь, какая-то девчонка села в автобус и отправилась в Нью-Йорк. Она ведь даже не аманитка, и никто не мог ей этого запретить, правда? Из-за чего же шум поднимать?! Уиллу очень хотелось, чтобы размолвка между отцом и сестрой, длившаяся уже несколько месяцев, поскорее закончилась, но он не знал, что тут можно сделать.

Весь этот разговор происходил вчера, а сегодня Лиллибет встала еще до рассвета и быстро оделась. Она не посмела даже согреть себе чаю, чтобы не нашуметь и не разбудить отца и близнецов. С башмаками в руках Лили и зевающий во весь рот Уилл прокрались на задний двор, где стояла повозка, покрытая утренней росой. Там они обулись, и Уилл вывел из конюшни и запряг Старушку Бет, а затем положил в повозку чемодан сестры. Держа лошадь под уздцы, оба медленно вышли со двора, стараясь производить как можно меньше шума. Им было невдомек, что отец давно проснулся и лежал, прислушиваясь к шорохам и шагам внизу. Когда же начали легко постукивать копыта и поскрипывать повозка, увозя в неизвестность его единственную дочь, Генрик сел на кровати и беззвучно заплакал.

* * *

Как и обещал Роберт, машина уже дожидалась Лиллибет во дворе сыроварни. Пока водитель укладывал в багажник ее чемодан, Лили повернулась к Уиллу и крепко обняла его на прощание. Младшие братья порой доставляли ей немало хлопот, но она любила их, к тому же Лили еще никогда не разлучалась с ними даже на один день. Сейчас ей предстояло уехать из дома на целую неделю, и она чувствовала себя, как героиня ее же книги, когда та готовилась впервые в жизни пересечь океан.

– Я буду скучать, – сказала она Уиллу. – Смотри, веди себя хорошо, заботься о папе и о братьях. Если… если случится что-то непредвиденное, обращайся к мистеру Латтимеру – он знает, где меня найти. – Она, впрочем, надеялась, что все обойдется: ее отец хотя и был немолод, на здоровье пока не жаловался.

– Ну, пока. – И Лили поцеловала Уилла.

– Привези мне что-нибудь из Нью-Йорка, – смущенно попросил он, и она невольно рассмеялась. Все-таки ее брат был еще мальчишкой, несмотря на то что он уже окончил школу и работал на ферме наравне с отцом. Впрочем, она знала, что через пару лет Уилл станет мужчиной, в то время как его ровесники в большом мире еще будут учиться в старших классах. Ревекка всегда считала, что дети должны учиться хотя бы десять лет (и Лили была с ней полностью согласна), но у аманитов так было не принято.

– Хорошо, привезу, – пообещала она. – А сейчас поезжай домой, пока папа не проснулся.

Уилл сглотнул и хотел сказать что-то еще, но только кивнул. Через минуту он уже выехал со двора, то и дело погоняя лошадь, и Лили подумала, что минут через двадцать брат будет дома. Ей оставалось только надеяться, что отец не станет вымещать на нем свой гнев, когда обнаружит, что она все-таки уехала в Нью-Йорк.

Тем временем водитель открыл для нее дверцу, и Лили села на заднее сиденье, не забыв воспользоваться ремнем безопасности, как учил ее Роберт. Потом она откинулась на спинку и стала смотреть, как за окошком проносятся поля, леса и фермы, освещенные только что вставшим из-за холмов солнцем. Одновременно Лили пыталась представить себе, как выглядит настоящий Нью-Йорк. Она, правда, подробно описывала его в своей книге, но сейчас ей казалось, что большой город окажется совсем другим. Он будет реальным, и она пройдется по его улицам уже не в своем воображении, а на самом деле.

* * *

Роберт проснулся задолго до звонка будильника и лежал в постели, думая о Лиллибет. Он надеялся, что отец не посадил ее под замок и она выехала из дома без особых затруднений. Разумеется, формально Лили считалась свободным человеком и могла поступать так, как считала нужным, однако ему приходилось учитывать и то, что она была аманиткой, дочерью одного из старейшин общины, человека неуступчивого и принципиального. Роберт, впрочем, продолжал надеяться на лучшее и, зная, что Лиллибет наверняка выехала рано, ожидал ее примерно к полудню. Не знал он только одного: как скоротать несколько часов томительного ожидания до ее приезда.

Когда наконец зазвонил будильник, Роберт встал и прошел в свой маленький домашний кабинет, где на столе лежал аккуратно свернутый фартук, в котором прибыла в издательство рукопись Лиллибет. С тех пор Роберт прочел «Ласточку» уже несколько раз – в том числе и для того, чтобы подготовить достойный издательский комментарий, однако это была не главная причина. Ему просто нравилось «слышать» голос Лиллибет, который отчетливо звучал у него в голове, когда он вчитывался в ровные рукописные строки. У нее действительно был свой собственный, ни на кого не похожий писательский голос, и каждый раз, перелистывая ее тетради, Роберт открывал для себя какую-то новую, не замеченную им раньше черту характера Лили.

Сейчас Роберт машинально расправил фартук и в очередной раз поразился, каким маленьким он был. Лиллибет, правда, говорила, что в последний раз надевала его лет пять назад, однако Бобу все равно было приятно прикасаться к мягкой жемчужно-голубой ткани, которая как будто впитала в себя часть ее души. Этот фартук сшила еще ее мать, и Лиллибет верила, что именно он принес ей удачу. Действительно, Роберт обратил внимание на ее рукопись, затерявшуюся в куче издательского мусора, только благодаря фартуку, однако по зрелом размышлении он пришел к выводу, что этот эпизод лишь завершал собой череду счастливых событий. В самом деле, сначала Лили написала замечательный роман, потом нашла на скамье книгу с адресом его издательства, и только какое-то время спустя ей пришла в голову мысль завернуть свою посылку в старый фартук. Нет, считал Роберт, это не везение и не случайность – это Судьба, которая уже давно исподволь готовила их встречу. Ведь не зря же всякий раз, когда ему доводилось видеть Лили, он испытывал необъяснимое, но отчетливое ощущение deja vu, хотя никак не мог встречать ее раньше. Странное чувство на первый взгляд не имело под собой рационального объяснения, но Роберт решил, что не будет придавать этому большого значения и тогда, быть может, со временем разгадка отыщется сама собой.

Зато благодаря Лиллибет он многое узнал об аманитах. Когда-то они его весьма интересовали, и вот теперь его любопытство оказалось удовлетворено. Не все ему понравилось, а кое-каких вещей Роберт предпочел бы вовсе не знать, но, как говорится, из песни слова не выкинешь. В конце концов, он давно был взрослым человеком и прекрасно знал, что в мире нет только белого и только черного, поэтому его не удивляло и не шокировало, что хорошие «в целом» люди (так характеризовал аманитов Латтимер) могли совершать глупые и даже жестокие поступки только потому, что слепо подчинялись букве давно устаревшего закона.

Впрочем, кто он такой, чтобы их судить? Аманиты, к примеру, имели немало веских оснований, чтобы сторониться «англичан», к числу которых, как ни крути, принадлежал и Роберт.

Потом он не спеша оделся, позавтракал и отправился на работу. Первой ему встретилась Мэри Пакстон, которая с пыхтением ковыляла по коридору, и Роберт с облегчением вздохнул. Он побаивался, что роды начнутся раньше объявленного врачами срока. Мэри, впрочем, очень хотелось самой познакомиться с аманитской девушкой, которая написала такой замечательный роман, поэтому она обещала Роберту не торопиться.

– Доброе утро, Мэри. Рад, что ты еще с нами, – шутливо приветствовал он свою сотрудницу.

– Я тоже, – ухмыльнулась Мэри. – Мои парни пока ведут себя спокойно, и я постараюсь, чтобы так все шло и дальше, пока мы не закончим работу.

Роберт кивнул. Он знал, что Мэри – настоящий профессионал и на нее можно рассчитывать. Еще вчера она заказала чистовую распечатку рукописи и приготовила свои блокноты с заметками, поэтому теперь могла начать работу в любой момент. Тетради с оригиналом «Ласточки» ей были не нужны – роман еще раньше перенесли в компьютер и даже записали на отдельный компакт-диск, а Роберт решил, что вернет их Лили, потому что они наверняка ей очень дороги.

– Ну, скоро приедет наша Ласточка? – спросила Мэри, мимоходом окрестив Лиллибет в честь ее романа, и Роберт машинально бросил взгляд на часы.

– Думаю, еще несколько часов у тебя есть. Отдыхай пока, но потом придется поработать в полную силу. Чем быстрее вы закончите, тем лучше: Лили нужно возвращаться, да и ты… В общем, мне бы не хотелось, чтобы ты родила прямо на рабочем месте.

Он проводил Мэри до ее редакторского закутка, а сам отправился к себе в кабинет. Потягивая кофе, который приготовила секретарша, Роберт смотрел в окно и думал о Лиллибет. Потом ему позвонил Пол – брат хотел узнать, как идут дела.

– Ну и где твоя аманитская авторша? – поинтересовался он. – Когда ты порадуешь читающую публику ее первым шедевром? Кстати, будет ли второй?.. – Роберт как-то говорил ему, что у Лиллибет появился замысел нового романа, но, насколько он знал, она пока к нему не приступала.

– Скоро порадую, – пообещал он. – Как раз сейчас Лиллибет едет в Нью-Йорк, чтобы поработать с моей лучшей редакторшей Мэри Пакстон. Мэри говорит – правки на удивление мало, но кое-что все-таки нужно подчистить.

– Потрясающе! – выдохнул Пол. – А что сказал ее отец?

Как-то во время очередного совместного обеда Роберт пожаловался брату, что Генрик запрещает Лиллибет издавать книгу, и с тех пор не раз об этом жалел.

– Полагаю, много чего, – коротко ответил он. – Как бы там ни было, скоро мисс Петерсен будет здесь.

– Хотел бы я знать, она когда-нибудь покидала свою деревню?

– Никогда. – Боб невольно улыбнулся. Ему очень хотелось показать Лиллибет Нью-Йорк, который он неплохо знал и любил, к тому же он понимал, как много будет значить для нее знакомство с городом, который она только вообразила, но никогда не видела воочию. Для Лили это могло стать исполнением давней мечты.

– Остается надеяться, что она будет в туфлях, а не в залепленных навозом башмаках, – продолжил ерничать Пол, и Роберт раздраженно поморщился. Ему не очень нравилось, когда брат шутил подобным образом. Сам Пол, вероятно, полагал свои остроты уместными, но Роберту они казались глупыми и грубыми. Впрочем, их мать вела себя точно так же, а Пол унаследовал от нее острый, как бритва, язык и язвительный ум. Роберт пошел в отца, который был куда мягче и спокойнее, а едкие замечания, которыми мать сыпала направо и налево, почему-то никогда его не задевали. Прежде Роберта очень интересовало – почему, но потом он решил, что за сорок лет брака отец просто научился пропускать все мимо ушей.

– Она будет в капоре, платье с фартуком и высоких ботиках на шнуровке, если тебя это так интересует, – холодно ответил Роберт. – Впрочем, когда она приедет, ты сможешь увидеть ее собственными глазами, – добавил он и тут же пожалел о своих словах. Роберту не хотелось, чтобы Пол унизил Лили или задел ее чувства каким-то иным образом – или испортил настроение ему. К счастью, Пол вроде не собирался знакомиться с Лиллибет.

– Так и быть, оставлю «сиротку Ребекку» тебе. Деревенские красотки не в моем вкусе, – рассмеялся брат, Роберт же подумал: «А мне не по вкусу такие, как твоя жена». Они с Полом действительно всегда сильно отличались – даже в детстве у них почти не было общих игр и забав. «Похожи, как гвоздь на панихиду» – эта поговорка была как будто о них сложена.

Роберт все еще сидел за столом в своем кабинете, когда машина с Лили пересекла мост Вашингтона и въехала на улицы Манхэттена. При виде открывшейся перед ней панорамы у девушки захватило дух. Она почти сразу приметила сверкающее на солнце здание Эмпайр-стейт-билдинг и почувствовала себя Дороти в волшебной стране Оз. Ничего красивее Лиллибет в жизни не видела. Все здесь казалось ей удивительным и прекрасным – и почему-то хорошо знакомым, словно она возвращалась домой после долгой отлучки.

Следуя полученным от Роберта инструкциям, водитель позвонил ему на мобильник, как только машина въехала в город и направилась к деловому центру. Они были уже на Уэст-сайдском шоссе, когда шофер передал мобильный телефон Лиллибет, но девушка только недоуменно вертела аппарат в руках. Она не знала, что это и как им пользоваться.

– Что мне нужно сделать? – растерянно спросила Лили, и шофер поглядел на нее так, словно она с луны свалилась. Впрочем, пассажирка, одетая в подпоясанное фартуком длинное черное платье и какой-то средневековый головной убор, с самого начала показалась ему странной, хотя он и не слышал, чтобы где-то в округе Ланкастер распустили сумасшедший дом.

– Просто говорите, и все, – посоветовал он.

– Куда говорить? – уточнила она, и Роберт, который слышал весь этот обмен мнениями, подумал, что ближайшая неделя принесет Лили множество удивительных открытий. Водитель тем временем жестами показал ей, как держать аппарат, и она чуть боязливо прижала его к уху.

– Алло?

– Добро пожаловать в Нью-Йорк, мисс Петерсен. – Голос Роберта звучал в трубке на удивление четко и ясно.

– Да-да, я еду! – радостно воскликнула она. – Здесь так красиво! – добавила Лиллибет, глядя то на высотные дома слева от шоссе, то на джерсийский берег и Гудзон справа. Несмотря на осень, погода стояла отличная и вода в реке ярко блестела. – Нью-Йорк даже красивее, чем я думала!

– Я очень рад, что вам нравится, – искренне сказал Роберт. – И еще – замечательно, что вы все-таки смогли приехать. Надеюсь, ваш отец… он не очень сильно ругался?

– Не сильно. Я уехала, пока все спали. Уилл довез меня до сыроварни.

– Ну и отлично. – Боб обрадовался, что обошлось без скандала. Он боялся, что отец никуда ее не пустит. – Ну, до встречи. Вам осталось совсем немного.

И действительно, десять минут спустя Роберт уже встречал ее на тротуаре перед входом в офисное здание, где располагалось его издательство. Когда машина остановилась, он сам открыл заднюю дверцу и протянул руку, чтобы помочь Лиллибет выйти, и она посмотрела на него снизу вверх, словно давно и хорошо его знала. Этот взгляд не показался Роберту странным – Лили как-то призналась ему, что, еще когда увидела его в первый раз, у нее возникло ощущение, будто они уже знакомы. Боб даже пошутил, что они, возможно, встречались когда-нибудь в прошлой жизни, но Лиллибет не приняла шутки, противоречившей ее религиозным убеждениям, и только кротко заметила, что и эта жизнь кажется ей удивительной и прекрасной.

– Здравствуйте, мистер Белладжо, – церемонно поздоровалась она, выбравшись из машины, и тут же, не удержавшись, воскликнула: – Как же все-таки здесь красиво! Не ожидала увидеть ничего подобного.

В ее голосе прозвучало самое настоящее благоговение, и неудивительно: дома вокруг казались ей огромными, хотя в Трайбеке почти не было по-настоящему высотных зданий.

– Надеюсь, вам у нас понравится, – галантно ответил Роберт и предложил ей опереться на его руку. Она с готовностью взяла его под локоть, словно самая настоящая светская дама, и они вместе вошли в вестибюль, предварительно отпустив водителя, которому предстояло доставить ее чемодан в отель.

Лифт, к счастью, работал.

– А это что? – с любопытством спросила Лили, когда дверцы кабины автоматически открылись.

– Самое обыкновенное волшебство, – пошутил Роберт. – Это лифт. Он у нас то работает, то нет. Сегодня нам повезло – не придется карабкаться на нужный этаж пешком. Надо просто войти внутрь, нажать кнопку, и электрический двигатель поднимет кабину куда надо.

– А это не опасно? – Лили неожиданно оробела. Ей приходилось читать о лифтах, но она представляла их несколько иначе, к тому же этот лифт выглядел довольно древним.

– Нисколько… – Роберт первым шагнул в кабину и серьезно посмотрел на нее. – Скажите только «абракадабра».

Лиллибет рассмеялась и вошла следом. Едва она нажала кнопку пятого этажа, дверцы закрылись и лифт с лязгом и скрежетом пополз вверх. Меньше чем через минуту они были уже в офисе «Белладжо пресс». В большом зале теснились столы, в углах было выгорожено несколько небольших кабинетов для старших редакторов, под потолком горели длинные лампы дневного света, сверкал до блеска натертый линолеум. И все же первой в глаза Лиллибет бросилась эпическая фигура Патрика Рили, сидевшего ближе всех к входной двери. Сегодня он выглядел особенно растрепанным, и Роберт пожалел, что не отправил его с поручением куда-нибудь на Западное побережье. Или на другую сторону Земли. Его стол был, как всегда, завален «издательским мусором», но теперь Роберт относился к этой груде бумаг с куда большим почтением, ведь именно там он отыскал свой золотой самородок – рукопись «Ласточки», которая вполне могла стать книгой года, а то и десятилетия.

Стиснув зубы, чтобы никак не выдать своего неудовольствия, Роберт все же представил Лиллибет Пату, затем показал на гору отвергнутых рукописей на его столе.

– Вот в этой огромной куче я и нашел вас, – негромко сказал он, пока Патрик с любопытством рассматривал гостью. Он еще никогда не видел аманиток в традиционном платье, и сейчас его лицо выражало неподдельное восхищение. Лиллибет казалась ему сошедшим с экрана персонажем какой-то исторической драмы.

Пока они знакомились, из своего закутка в углу появилась Мэри Пакстон, точнее, сначала показался ее огромный живот и только потом – все остальное. Подойдя к Лиллибет, она дружески ее обняла.

– Добро пожаловать в Нью-Йорк, дорогая, – сказала она, и Лили улыбнулась в ответ, хотя огромное количество новых впечатлений не могло ее не ошеломить.

– Здравствуйте. Вы – Мэри? Мистер Белладжо мне о вас рассказывал. Как вы себя чувствуете?

– Как может чувствовать себя женщина, которую раздуло, словно воздушный шар? Нормально… – Мэри с трудом пожала плечами. – Хотя должна признать: двойня – это не фунт изюма.

– Вы не поверите, но моя мама была еще больше, когда вынашивала близнецов, – утешила ее Лили. – Когда они родились, каждый весил больше девяти с половиной фунтов. Аманитские младенцы всегда очень крупные. – Так оно и было: обильное и качественное питание, физическая активность и свежий воздух круглые сутки не могли не сказаться на здоровье рожениц и младенцев.

– Ну, мои, думаю, тоже не будут какими-нибудь задохликами, – несколько самодовольно заметила Мэри. – Впрочем, если говорить откровенно, мне поднадоело служить для них живым контейнером. Вы приехали очень вовремя, Лиллибет, думаю, через неделю-другую я избавлюсь от этого бремени.

– Будем надеяться, – кивнула Лиллибет. – Мои младшие братья родились на две недели позже положенного.

– Сплюньте! – Мэри прошла за Лиллибет и Робертом в его кабинет и поспешно рухнула на диван, а Роберт заказал в ближайшем кафе ланч, чтобы Лили перекусила с дороги и как можно скорее приступить к работе. Мэри нисколько не шутила – каждая минута была на вес золота.

Лиллибет быстро освоилась на новом месте. Устроившись поудобнее в уголке дивана, она огляделась по сторонам, отыскивая, куда положить легкий пыльник и капор. Роберт и Мэри зачарованно на нее смотрели. В эти минуты Лили была как никогда похожа на оживший портрет работы старых голландских мастеров. Это сходство еще усиливалось длинной белокурой косой, которую она перекинула через плечо. Коса была толстая и спускалась много ниже пояса, поскольку Лиллибет, как и все аманитки, ни разу в жизни волос не стригла.

Почувствовав на себе их взгляды, Лили грациозно повернула голову и улыбнулась:

– Даже не верится, что я на самом деле в Нью-Йорке.

От нее потребовалось самое настоящее мужество, чтобы в течение многих недель сносить гнев и угрозы отца, и сейчас ей казалось – она терпела не зря. Правда, она приехала в город своей мечты всего на неделю и теперь с жадностью впитывала новые впечатления, спеша увидеть и перечувствовать как можно больше. И, конечно, ей очень хотелось поскорее начать работу над книгой. Она успела соскучиться по «Ласточке» и теперь воспринимала ее текст как совершенно новый. Да и то сказать – с тех пор как она отправила рукопись в издательство, прошло немало времени, за которое Лиллибет успела многое пережить, сама измениться, так что теперь она могла взглянуть на собственноручно написанную книгу по-новому.

– Здесь все выглядит почти так, как я себе представляла, только… – Она на секунду запнулась, подбирая слова. – …Только намного больше. Не думала, что дома могут быть такими… огромными. И людей очень много. У нас в деревне никогда столько людей не бывает! – Она обезоруживающе улыбнулась, и Роберт кивнул. Он собирался несколько позднее устроить Лиллибет экскурсию по городу.

После легкого ланча Лиллибет и Мэри занялись работой. Роберт уступил им свой кабинет, чтобы их ничто не отвлекало. Он, впрочем, время от времени заходил узнать, как идут дела и не нужно ли им что-нибудь. Насколько он мог судить, Лиллибет подошла к работе очень внимательно и вдумчиво. Она соглашалась почти со всеми исправлениями, которые предлагала Мэри, но не потому, что на нее действовал авторитет и опыт редакторши, а потому, что она сама видела – измененный текст действительно лучше. К половине шестого вечера они успели сделать довольно много, и Мэри была довольна. Она даже предложила сделать перерыв, но Лили, увлекшись процессом, захотела поработать еще немного, и Роберт снова оставил их одних. Его очень обрадовало, что работа идет хорошо.

Было уже почти семь вечера, когда Мэри, потянувшись, сказала, что больше не может – иначе она родит «прямо сейчас». Лили не решилась настаивать и даже извинилась, что из-за нее Мэри пришлось высидеть на рабочем месте лишние часы. Потом редакторша ушла домой, а Роберт предложил Лиллибет отвезти ее в отель. «Мерсер», где для нее зарезервировали просторный номер, находился в Сохо [36]– сравнительно недалеко от издательства, поэтому, когда Роберт сказал об этом Лиллибет, она сразу предложила пойти туда пешком.

Роберт не стал возражать. Лили надела капор и пыльник, и через пару минут они уже шагали по улицам Трайбеки по направлению к отелю – не спеша, поскольку Лиллибет никак не могла наглядеться на машины, дома и пешеходов, во множестве попадавшихся им навстречу.

– Он совсем такой, как в книге! – сказала она, имея в виду Нью-Йорк. Лили приходила в восторг от всего, что ее окружало, и совершенно не замечала буравивших ее взглядами прохожих, глазевших на ее старинный наряд. Большинство из них, разумеется, полагали, что это что-то вроде маскарадного костюма, и лишь немногие узнавали в ней аманитку. Сама Лиллибет отнюдь не считала себя живым анахронизмом – длинное черное платье и капор были для нее привычной одеждой, какой она пользовалась изо дня в день на протяжении всей своей жизни. Что касается Роберта, то, шагая рядом с ней, он не испытывал ничего, кроме гордости. Ему было лестно, что его видят со столь очаровательной и колоритной девушкой.

После непродолжительной прогулки по Сохо, где им встретилось немало магазинов и бутиков (их названия – «Шанель», «Прада», «Миу-Миу» и другие – Лиллибет ничего не говорили; куда больше ее интересовали люди, а не их наряды, и это очень понравилось Роберту), они добрались наконец до «Мерсера» и, войдя в вестибюль, направились к стойке регистрации. Номер был готов и уже ждал свою постоялицу (Роберт специально зарезервировал люкс на случай, если Лили предпочтет работать над текстом в гостинице, а не в издательстве). На этот раз она сразу узнала лифт и вошла в кабину без малейших колебаний, словно проделывала что-то подобное по десять раз на дню. Коридорный проводил их до номера, отпер дверь и, получив от Роберта солидные чаевые, вручил Лиллибет ключ и удалился. Ключ представлял собой небольшую пластиковую карточку, которую нужно было вставить в прорезь на двери (о том, что замок открыт, сигнализировала зеленая лампочка), и Лили, вертя ее в руках, сосредоточенно нахмурилась.

– Это тоже… волшебство? – шепотом спросила она.

– Что-то вроде, – ухмыльнулся Роберт и распахнул дверь. – Думаю, вы быстро освоитесь с нашими чудесами. Входите.

Он договорился, чтобы ее номер украсили цветами, и в прихожей действительно стояла корзина крупных роз. Люкс был очень красивым и удобным, с великолепным видом, открывавшимся из окон. Лили пару минут переходила из спальни в гостиную и обратно, стараясь свыкнуться с мыслью, что все это только для нее, и вспоминая свою каморку под самой крышей. Все комнаты освещались электричеством, и Роберту пришлось показать ей, как включать и гасить лампы, как включать телевизор и пользоваться ванной комнатой. Ванна и душевая кабинка с горячей водой сразили Лиллибет наповал.

– Когда я была маленькая, – сказала она, – мы все купались в коровнике. Мне было уже лет одиннадцать, когда папа построил мыльню. Там мы моемся все по очереди и стираем. А теперь, когда старейшины разрешили пользоваться газом, у нас есть и горячая вода.

Роберт показал, как отрегулировать душ, чтобы струя была нужной температуры, и дважды спустил воду в унитазе. В ванной комнате стояло и биде, но объяснить его назначение он не решился. Для Лили все было новым, незнакомым, но ей очень нравилось – особенно телевизор, когда Роберт его включил, она даже подпрыгнула от неожиданности. Лили никогда не смотрела телевизор – только читала о нем.

– Вы, наверное, устали, – сказал наконец Роберт. За считаные часы Лиллибет получила просто огромную порцию новых впечатлений и знаний, и он подозревал, что в голове у нее настоящий хаос.

– Вовсе нет, – ответила она, изрядно его удивив. – Я не устала, просто я… Все это меня немного ошеломило. Вокруг столько всего нового, удивительного, незнакомого… Даже в самом обычном гостиничном номере! – Она улыбнулась. – Я, наверное, кажусь вам совсем глупой, да?

Но Роберт покачал головой. Ничего глупого он тут не видел, напротив, ее изумление казалось ему необыкновенно трогательным, и он тут же захотел еще чем-нибудь ее удивить. Мини-бар не произвел на нее большого впечатления – Лили не пила спиртного, хотя с удовольствием съела несколько шоколадных конфет с ликером, зато одноразовый фотоаппарат [37], которым можно было сделать две дюжины снимков, привел ее в восторг (после того как Роберт объяснил, что это такое и как им пользоваться).

– А можно мне будет сфотографировать вас, когда я поеду домой? – смущенно спросила она, и Роберт ухмыльнулся, но тут же стал серьезным. Слова Лиллибет напомнили ему об одном деле, о котором он совершенно забыл, точнее, упустил из виду за всеми тревогами и волнениями последних недель.

– Мне ведь тоже понадобится ваша фотография, чтобы поместить ее на обложке книги, – заметил он. – Скажите, когда вам будет удобно, и я приглашу профессионального фотографа, который проведет с вами фотосессию.

– Я не могу. – Лиллибет отрицательно покачала головой. – «Орднунг» запрещает аманитам фотографироваться [38].

– Очень жаль. – Роберт действительно расстроился. Ему стало ясно, что он еще многого не знает об аманитах и их традициях. За последние два месяца Роберт более или менее разобрался в правилах «Орднунга» и даже выучил несколько немецких слов, которые были в ходу у единоверцев Лили, но многие бытовые мелочи от него ускользнули.

– Хотите поужинать? – спросил он, и Лиллибет кивнула.

– А можно, мы потом еще немного погуляем? – спросила она. Ей хотелось увидеть как можно больше до того, как она вернется в Пенсильванию.

– Вы же только сегодня приехали. Обещаю, что покажу вам все, что смогу, но не сегодня. Сегодня вам нужно отдыхать. – Роберт посмотрел на часы. Было уже начало девятого – действительно поздно, но он сразу подумал, что для Лили, наверное, имеет огромное значение каждая минута, которую она проведет на улицах Нью-Йорка. – Вот как мы поступим, – предложил он. – Давайте я заеду за вами через час, мы поедим, а потом покатаемся по окрестностям, хорошо? – За этот час, решил он, Лили успеет немного освоиться, привести себя в порядок, может даже немного полежать.

– Замечательно! – обрадовалась Лиллибет. Ей действительно хотелось переодеться, а главное – испытать ванну, однако она не решилась сказать об этом Роберту.

Потом она поблагодарила его за цветы, и Роберт ушел, а Лили открыла чемодан и разложила на кровати одежду, которую привезла с собой. Немного подумав, она выбрала черную юбку, белую блузку, черные балетки, прозрачные чулки и темно-синий жакет и, отложив их в сторону, отправилась в ванную комнату.

Поначалу дело не заладилось. Лили слишком сильно отвернула кран, и лейка ручного душа на длинном и гибком шланге, вырвавшись из рук, прыгнула на нее точно змея, с ног до головы обдав брызгами. Она изловила ее и, переключив воду с душа на кран, попробовала еще раз. На сей раз все получилось как надо, и Лиллибет, наполнив ванну, немного поэкспериментировала с ароматической пеной и шампунями.

Из ванны она выбралась бодрой и освеженной. Встав перед зеркалом, Лили расчесала волосы и снова заплела в косу, а затем вернулась в комнату и не спеша оделась. Еще раз взглянув в зеркало, она даже не сразу себя узнала – одежда сильно изменила ее, но в целом Лиллибет осталась довольна тем, как она теперь выглядит.

Ровно через час в дверь позвонили – это вернулся Роберт, и Лили, чувствуя себя слегка неловко, пошла открывать. Увидев ее, он замер на пороге и невольно ахнул от удивления. Молодая аманитская фермерша исчезла – перед ним стояла очень смущенная и очень красивая юная девушка.

– В этом я чувствую себя настоящей «англичанкой», – пробормотала Лиллибет, машинально поправляя на себе юбку, которая казалась ей слишком короткой. Ничего подобного она никогда не носила. Юбка едва доставала ей до колен, что, в сочетании с прозрачными, тонкими чулками создавало у Лили ощущение наготы, и это было очень непривычно и странно. – Я выгляжу глупо, да? – спросила она чуть не плача и подняла на него взгляд. Сейчас Роберт был ее единственным советником и наставником, и она полностью доверяла его мнению.

– Вовсе нет. Выглядите потрясающе, Лиллибет. Просто я не ожидал увидеть вас в… в нормальной одежде. – Он понимал, что она, должно быть, чувствует себя крайне непривычно, но надеялся, что это скоро пройдет. Роберт уже заметил, что Лиллибет быстро адаптируется ко всему новому.

– Знаете, мне очень понравились «молнии». – Она с заговорщическим видом хихикнула и тут же продемонстрировала ему, как работает небольшая «молния» у нее на юбке. – Они очень удобные. Жаль, что у нас такого нет – аманиты не пользуются даже пуговицами. У нас вся одежда на крючках или на булавках. Бывает, все пальцы исколешь, пока оденешься, а если кровь попадет на светлый фартук, приходится переодеваться.

Роберт покачал головой. Он с трудом представлял себе подобную жизнь, но Лили, похоже, не имела ничего против. За все время она даже ни разу не намекнула на то, что ее что-то не устраивает, ни разу не высказала желания покинуть общину. Больше того, Лили по-прежнему очень боялась, что ее отлучат от церкви и ей придется уехать из дома. Это наказание представлялось ей самым суровым из всех возможных, из чего Роберт заключил, что после окончания работы над книгой Лили намерена вернуться в привычный и родной мир. Другой вопрос, примет ли Генрик обратно свою блудную дочь? Сама Лили считала, что отец простит ее и до избегания дело не дойдет, а Роберту оставалось только надеяться, что она не ошибается и что все будет именно так.

Выйдя из отеля, они отправились в ближайший итальянский ресторан, и Лили заказала пиццу. Она сказала, что в период окольничества некоторые молодые аманиты привозили в поселок пиццу, которая ей очень понравилась. Себе Роберт взял спагетти и бокал вина. Лили от спиртного отказалась – она никогда не пробовала ни вина, ни самогона, который тайком гнали некоторые члены общины. Это было запрещено «Орднунгом», и она не собиралась нарушать правила только потому, что оказалась далеко от дома и ее некому одернуть. Кроме того, Лили считала, что раз она приехала в Нью-Йорк редактировать свою книгу, значит, должна работать, а не развлекаться. Так она и сказала, и Роберт в очередной раз поразился благородству и цельности ее характера.

После ужина Роберт вызвал такси, чтобы показать Лили хотя бы некоторые нью-йоркские достопримечательности. Правда, час был уже поздний, но Роберт все продумал заранее, поэтому он сразу велел шоферу отвезти их к Эмпайр-стейт-билдинг. Там они поднялись на верхнюю наблюдательную площадку. Отсюда открывалась обширная панорама вечернего города, и Роберт показал Лили статую Свободы и место, где стояли башни-близнецы Центра международной торговли. Она, разумеется, слышала о трагедии одиннадцатого сентября, но не знала подробностей, и Роберт рассказал ей все, что он знал о причинах и последствиях этого страшного террористического акта.

Потом они поехали на Бродвей и Таймс-сквер, где даже по ночам было светло как днем от рекламы многочисленных театров и развлекательных центров. Роберту очень хотелось показать Лили Центральный парк, и он велел водителю свернуть на Пятую авеню. Напротив отеля «Плаза» Роберт попросил остановиться, и они оба вышли из машины. Лили с удивлением разглядывала огромный отель, потом опустила взгляд и даже вскрикнула от радости, увидев среди припаркованных перед гостиницей машин несколько конных экипажей.

– Смотрите! Совсем как у нас дома! – сказала она Роберту, хотя, на ее взгляд, запряженные в повозки лошади были слишком старыми и изможденными. Экипажи предназначались для романтических прогулок по парку (пока они смотрели, какая-то молодая пара села в один из них, и экипаж тотчас отъехал), но Лили такая возможность не слишком интересовала: то, что ньюйоркцы считали экзотикой, для нее было самым обычным делом. В стране аманитов просто не существовало другого вида транспорта. Кроме того, она сразу заметила, что разукрашенные пластмассовыми цветами и бахромой лакированные ландо были все-таки не такими изящными и легкими, как «воскресная» повозка ее отца.

– Вы когда-нибудь ездили в таком? – спросила Лиллибет, показывая вслед удаляющемуся экипажу.

– Бр-р… нет! Я боюсь лошадей! – смущенно признался Роберт. – Действительно боюсь, и всегда боялся. Это у меня с детства. Стоит мне увидеть вблизи живую лошадь, как у меня начинают дрожать коленки.

– Вообще-то я не знаю животных, которые были бы умнее и спокойнее, – мягко сказала Лили. – Должно быть, когда-то одна из них чем-то вас напугала. Вы никогда не падали с лошади?

– Честно говоря, не припоминаю ничего такого. – Роберт покачал головой. – Но факт остается фактом. У нас, городских жителей, много необъяснимых фобий, – добавил он. – Вам это может показаться смешным, но многие взрослые мужчины боятся гусей, лошадей, коров…

– В таком случае я не буду просить папу, чтобы он прокатил вас в нашей «воскресной» повозке, – пошутила Лиллибет, когда они пересекли улицу и остановились на площади возле фонтана. Здесь Роберт неожиданно сделался задумчивым, он словно силился что-то припомнить, и Лили бросила на него испытующий взгляд.

– О чем вы думаете? – осторожно спросила она. – Или это секрет?

– Нет, конечно, нет!.. Просто… – Роберт немного помедлил, глядя на вздымающийся на другой стороне фасад отеля «Плаза». – …Просто мне почему-то кажется, что я уже бывал здесь раньше… С вами, – уточнил он, поскольку ему, конечно, приходилось проезжать по этой площади и до знакомства с Лиллибет.

Она улыбнулась, не зная, что сказать, а Роберт смотрел на нее и почему-то видел перед собой женщину в припорошенной снегом черной меховой шапке. Это была не Лили, а какая-то другая молодая и красивая женщина, но когда он попытался рассмотреть ее черты, видение пропало. И только чувство, будто они с Лиллибет когда-то стояли на этом же самом месте, не проходило, но как его объяснить – Роберт понятия не имел.

– Куда мы пойдем теперь? – спросила тем временем Лили. Пережитое Робертом deja vu никак на нее не подействовало, и она казалась радостной и оживленной, точно ребенок накануне Рождества. Никакой усталости она, по-видимому, не чувствовала – то ли от возбуждения, то ли потому, что рассматривать достопримечательности было значительно легче, чем мыть посуду, доить коров и разбрасывать навоз на огороде.

– Сейчас подумаем, – сказал Роберт и, взяв ее под руку, повел обратно к дожидавшейся их машине. С площади перед «Плазой» они поехали на Вашингтон-сквер в Гринвич-Виллидж, и Роберт показал Лиллибет собор Святого Патрика и рассказал об огромной елке, которую каждое Рождество устанавливали перед Рокфеллер-центром. Было уже совсем поздно, когда они зашли в кофейню, чтобы выпить по чашке капучино и съесть по паре пирожных с кремом, которые Лили очень понравились, и она сказала, что хотела бы научиться делать такие же у себя дома.

На этом их прогулка по Манхэттену закончилась, но Роберт обещал, что в последующие дни постарается показать Лили и другие городские достопримечательности. В отель они вернулись в половине двенадцатого, и Роберт проводил ее до дверей, чтобы убедиться – она сумеет отпереть дверь при помощи магнитной карточки-ключа. Его опасения, впрочем, оказались напрасными – Лили справилась с электронным замком и без его помощи. Потом она широко улыбнулась и горячо поблагодарила Роберта за доставленное удовольствие.

– Еще никогда в жизни мне не было так интересно! – сказала Лиллибет, глядя на него живыми, смеющимися глазами.

– Мне тоже было очень приятно, – серьезно ответил он, вспоминая посетившее его на площади видение. Когда он смотрел на Лили или даже просто разговаривал с ней по телефону, ощущение deja vu возникало у него достаточно часто, но сейчас он решил, что женщина, померещившаяся ему на площади перед «Плазой», не имеет к Лиллибет никакого отношения. Он, впрочем, не стал ничего ей говорить – Роберт и без того чувствовал себя достаточно неловко после того, как признался в своем страхе перед лошадьми.

– Завтра утром я заеду за вами и провожу в офис, – сказал он. Ему не хотелось, чтобы по дороге Лиллибет заблудилась или попала в какую-нибудь историю – пренебрежение, с каким нью-йоркские таксисты относились к правилам дорожного движения, успело войти в поговорку, а Роберт обещал, что будет заботиться о ней все время, что она пробудет в городе. Кроме того, ему было приятно находиться с ней рядом, видеть ее, слышать ее голос.

Потом Роберт попрощался и ушел, а Лили сняла свою «английскую» одежду и аккуратно повесила во встроенный шкаф, который оказался лишь чуть меньше по размеру, чем ее комнатка дома. Потом она надела фланелевую ночную рубашку, которую в прошлом году подарила ей Маргарет, и легла в постель. Толстая, много раз стиранная фланель была очень теплой и мягкой, она создавала ощущение уюта и напоминала о доме, и Лили долго думала о братьях и об отце. Она успела очень по ним соскучиться, хотя сегодняшний день и был чрезвычайно насыщен новыми впечатлениями и переживаниями. Возможно, впрочем, дело было в том, что Лили еще никогда не уезжала от родных так далеко, и теперь тоска по дому брала свое.

Внезапно зазвонил телефон, и Лили без колебаний сняла трубку. Она хорошо помнила объяснения Роберта, как обращаться с аппаратом.

– Лиллибет Петерсен слушает, – сказала она.

Это был Роберт.

– Извините за поздний звонок, Лили. Надеюсь, я вас не разбудил. Мне просто хотелось удостовериться, что ни одно из наших странных английских устройств вам не повредило, – сказал он, и Лили, рассмеявшись, рассказала ему о происшествии с душем.

– Все остальные приборы ведут себя хорошо, – закончила она, и Роберт тихонько вздохнул с облегчением. Он действительно немного за нее волновался, однако главная причина его позднего звонка заключалась в том, что ему очень нравились ее мягкие, напевные интонации и он хотел услышать их еще раз.

– Еще раз спасибо за прекрасный вечер. Я никогда его не забуду, – добавила Лили.

– Не благодарите, ведь мы еще не закончили, – грубовато пошутил он. – Завтра я покажу вам много интересного. И послезавтра… – Не удержавшись, Роберт снова вздохнул. Ему очень не хотелось расставаться с Лили, но он понимал, что у них в запасе считаные дни, а потом… потом праздник закончится, и она вернется в свой мир, куда ему вход заказан. Именно поэтому Роберту так хотелось продлить каждую минуту их общения, насытить ее словами, взглядами, мыслями и чувствами.

– Кстати, забыл сказать: если проголодаетесь, можно заказать еду в номер, – сказал Роберт. – Вам принесут все, что захотите. Даже шоколадное мороженое, – добавил он, вспомнив тот день, когда они встретились в первый раз и поехали открывать счет в банке.

– Почему-то сейчас мне ничего не хочется. Даже мороженого, – задумчиво ответила она. Лиллибет действительно совсем не чувствовала голода, да и неудивительно. Она все еще была слишком взбудоражена, чтобы захотеть есть.

– Закажите в коридорной службе завтрак в номер, – предложил Роберт. – К утру-то вы наверняка проголодаетесь.

– Ну, так и разбаловаться недолго. А что я буду делать потом, дома? – рассмеялась Лили. – Там я коридорная служба!

Роберт тоже рассмеялся:

– Ну ладно. До завтра, Лили. Спокойной ночи.

– И вам тоже спокойной ночи, – ответила она и дала отбой. Потом она погасила свет и, завернувшись в одеяло, стала смотреть, как ползут по полу квадраты льющегося в окно лунного света. «Какой чудесный был день!» – подумала Лиллибет, засыпая.

Глава 20

На следующий день была суббота, однако в девять утра Роберт уже постучался в дверь ее номера. Когда Лиллибет открыла, он увидел, что на ней простое аманитское платье и свежий фартук. Ее ждала работа, поэтому она и оделась соответственно, и все же переход от вчерашней беспечной и веселой Лили к сегодняшней строгой и сосредоточенной мисс Петерсен застиг Роберта врасплох.

Впрочем, по дороге в офис они довольно беззаботно болтали и даже зашли в «Старбакс» выпить по чашке кофе с датским печеньем, поскольку ни один не успел позавтракать. Когда они добрались до издательства, Мэри была уже на месте – Роберт специально попросил ее поработать в выходные, чтобы не терять времени, – и Лили с редакторшей сразу засели за рукопись. Согласование правки шло очень быстро, и обе были довольны друг другом. Мэри потом сказала Роберту, что Лиллибет сразу уловила суть дела и в дальнейшем не только не требовала от редакторши объяснений, почему изменено то или иное место, но и предлагала свои, еще более удачные варианты.

Примерно в два пополудни они пообедали в ближайшем ресторане. После этого обе женщины проработали еще часа полтора, пока Мэри не заявила, что полностью выложилась и на сегодня с нее достаточно. Она и правда очень устала, хотя в выходной день издательство пустовало и ей никто не мешал, и Роберт отправил Мэри домой на такси. Сам он предложил Лили погулять по городу, и та с радостью согласилась.

Их экскурсия началась со статуи Свободы, которую они накануне видели со смотровой площадки на верхушке Эмпайр-стейт-билдинг. Увидев знаменитый монумент вблизи, Лиллибет поразилась его размерам. Она сказала – у нее просто в голове не укладывается, как люди могли построить такое. Потом они побывали в музее иммиграции «Остров Эллис» [39], который произвел на Лиллибет неизгладимое впечатление. Она очень внимательно рассматривала экспозицию, и Роберту даже показалось – его спутница с трудом сдерживает слезы.

Из музея они поехали в «Мерсер». Оба очень устали, поэтому даже не пошли в ресторан, а решили перекусить в баре отеля. Заказав гамбургеры и колу, они сидели за столиком и говорили о множестве вещей, которые вызывали у Лиллибет жадный интерес. В какой-то момент речь зашла о родных Роберта, и он признался, что всегда был в семье чем-то вроде паршивой овцы.

– Мои родители и брат – настоящие интеллектуалы, – сказал он. – Они всегда были чрезвычайно мотивированы, заряжены на успех, на блестящую карьеру, а я никогда не отличался особенным честолюбием. Всю жизнь мечтал заниматься книгоизданием, но мои родители считали, что чего-то добиться можно только в юриспруденции, в банковском деле или, на худой конец, в медицине. Даже моя невестка и та получила юридическое образование, хотя, насколько я знаю, ни дня не работала по специальности. Вместо этого она стала профессиональной домашней хозяйкой, как Марта Стюарт [40]. Она превратила жилище Пола в образцовый дом, а детей – моих племянников – в типичных маленьких роботов. Музыка, танцы, карате, иностранные языки, курсы информатики – кажется, они перепробовали все, что помогает достичь в жизни еще большего успеха и занять высокое положение в обществе.

Лили слушала и удивлялась. Ей это было непонятно и незнакомо – ведь в ее мире дети заканчивали учиться в восьмом классе и начинали помогать родителям: доить коров, пахать землю и ухаживать за огородом. Никто из них не брал уроков чечетки и китайского языка, хотя, насколько она знала, аманитские мальчишки любили играть в бейсбол не меньше своих «английских» ровесников, а девочки учились вышивать и готовить.

– Что касается меня, – задумчиво продолжал Роберт, – то я всегда считал, что жизнь – особенно жизнь молодого человека – должна быть менее напряженной и более приятной. Иметь цель, стремиться к ней, безусловно, нужно, однако лезть из кожи вон только ради того, чтобы заработать больше денег или удостоиться упоминания в светской хронике, по-моему, просто глупо. – Он пытался объяснить Лили свою точку зрения, но она, похоже, все поняла и так.

– Я никогда не стремилась заработать больше денег или стать известной на всю общину швеей или поварихой. – Она улыбнулась. – Но сколько себя помню, мне всегда хотелось большего, чем я могла получить. Я всегда жалела, что мы учимся только восемь лет. Стремилась знать и уметь больше, чем обычная аманитская женщина, но… К счастью, мама очень любила книги и с детства приучила меня читать. Она говорила – я должна полюбить то, что узнаю из книг. Именно книги открыли для меня большой мир и научили мечтать… Еще мама хотела, чтобы я пробовала писать, но взялась за перо я лишь после того, как она погибла. И знаете что, мистер Белладжо? Пока я работала над своим романом, мне все время казалось, будто мама мне помогает, подсказывает, что и как нужно сделать… ну, и вообще не дает лениться – ведь я писала в основном по ночам, после целого дня работы. А еще я чувствовала – надо попытаться что-то написать просто в память о маме. Я не могла обмануть ее ожиданий, понимаете? К сожалению, писательство у нас не в почете. Прямого запрета нет, но… Пока жила с отцом, я еще могла выкраивать время для работы над романом, но если бы вышла замуж… Наверное, ни один мужчина в нашей общине не одобрил бы того, чем я занималась. А выходить за «англичан» нам не дозволяется, – пояснила Лили с таким видом, словно считала подобный запрет естественным и правильным. – Брак очень сильно влияет на жизнь женщины, – добавила она задумчиво. – Он ее… сковывает, ограничивает свободу. По крайней мере, у нас дело обстоит именно так. Все решения принимает мужчина. От замужней женщины ничего не зависит, она только подчиняется, а я бы так не смогла.

На самом деле не имело большого значения, замужем Лили или нет, поскольку сейчас всем распоряжался ее отец, которого ей надлежало слушаться.

– В нашем мире семейные отношения не такие, – сказал Роберт. – Брак – это в первую очередь партнерство, основанное на взаимном уважении между супругами. – Он неожиданно рассмеялся. – Так, во всяком случае, гласит теория. А как обстоят дела в действительности, я вряд ли могу судить, ведь женат никогда не был, да и постоянной девушки у меня не было, наверное, с тех пор, как я учился в колледже.

– А куда она потом девалась? – поинтересовалась Лили, не сумев совладать с любопытством. – Ну, та ваша девушка из колледжа?

– Ушла к моему лучшему другу. Впрочем, она поступила совершенно правильно – я вряд ли бы ей подошел. В те времена меня интересовали только лекции, да еще семинары по филологии и теории литературы. И книги. Я читал буквально запоем, и, если быть откровенным до конца, книги интересовали меня куда больше, чем моя подружка.

– А какие книги вы читали? – спросила Лиллибет, и Роберт стал рассказывать о том, что ему нравилось, а потом перечислил авторов, которых до сих пор любил и ценил больше остальных. Лили в свою очередь тоже поведала ему, что она читала в юности. При этом выяснилось, что их литературные вкусы и пристрастия почти совпадают, хотя в оценках некоторых книг они расходились – правда, не сильно. Увлекшись разговором, Роберт рассказал Лиллибет, как ему в голову пришла мысль о собственном книжном бизнесе, что для этого понадобилось и какие трудности встретились поначалу. Лили слушала и завидовала. Работать с писателями, открывать новые замечательные книги и интересных авторов… Ей казалось, что ничего лучше и быть не может.

– Не так уж много талантливых авторов я открыл, – сказал Роберт. – Признаться по совести, вы – первая. – Он слегка поддразнивал Лили, однако истина состояла в том, что Роберт действительно считал ее очень талантливой и не переставал удивляться, как ему повезло. До сих пор он слегка вздрагивал при мысли о том, что в тот день мог и не остановиться у стола Патрика Рили, и тогда рукопись «Ласточки» отправилась бы назад в Пенсильванию вместе с формальным отказом.

Он подробно рассказал, как обнаружил посылку в груде издательского мусора, и добавил:

– Мое внимание привлек ваш фартук. Если бы не он… Боюсь, сейчас мы бы с вами не разговаривали.

– Я специально упаковала рукописи в фартук, который сшила мне мама, – улыбнулась Лили. – Мне казалось – он принесет мне удачу. Видите, я не ошиблась!

– Этот фартук принес удачу нам обоим, – ответил Роберт, взмахом руки подзывая официанта, чтобы расплатиться. Потом он проводил Лиллибет в ее номер. Завтра она была свободна – пока они сидели в баре, Мэри позвонила ему на мобильник и попросила выходной. Ей нездоровилось, и она хотела посидеть дома и немного отдохнуть. Роберт возражать не стал. Во-первых, завтра все равно было воскресенье, а во-вторых, он чувствовал себя несколько неловко оттого, что заставляет беременную женщину работать в выходные. Однако оба отлично понимали: времени почти не осталось, и, если они хотят согласовать всю правку до того, как Мэри окажется в роддоме, следует поспешить.

– Чем бы вы хотели заняться завтра? – спросил Роберт, входя в гостиную номера Лиллибет.

Она немного замешкалась:

– Я еще не думала. Может быть, прогуляться в парке, побывать в каком-нибудь музее или картинной галерее…

– Ну, хорошо, давайте завтра и решим, – предложил он. – Ведь вам тоже нужно отдыхать, поэтому если вы хотите поспать подольше…

Лиллибет рассмеялась.

– Подольше? – переспросила она. – Шесть утра для меня – уже позднее утро. Обычно мне приходится вставать еще раньше, чтобы успеть подать завтрак отцу и Уиллу, прежде чем они уйдут на работу.

Роберт покачал головой. Он знал, что жизнь Лиллибет никто бы не назвал легкой, но она не возражала и не жаловалась, и он уважал ее за это. Если ее что-то и не устраивало, так это древние правила и ограничения, мешающие ей свободно заниматься любимым делом.

В итоге они договорились, что завтра он заедет за ней в десять, и Роберт ушел.

На следующий день он приехал даже раньше назначенного времени, но Лиллибет уже ждала его в вестибюле отеля, одетая в джинсы, легкую водолазку и вчерашний синий жакет. Она, однако, еще не позавтракала; смущаясь, Лили призналась, что встала не в шесть, а в семь, то есть ужасно для нее поздно, и Роберт повез ее в кафе Клуни, где, насколько ему было известно, подавали вкусные и разнообразные блюда. Из кафе они на такси поехали в Центральный парк и бродили по дорожкам несколько часов кряду, разговаривая обо всем на свете. Утомившись, они вышли к пруду, где на воде покачивались модели пароходов и яхт, купили по порции мороженого и посидели на скамье под деревьями, а вечером отправились ужинать в Гринвич-Виллидж. Оттуда Роберт позвонил Мэри и с облегчением узнал, что она еще не родила и готова продолжить работу над книгой завтра.

Но как бы ни тревожила Роберта перспектива в решающий момент остаться без редактора, он не мог не признать, что провести выходной день с Лили ему было очень приятно. Они отдохнули, развеялись и готовы были работать дальше. Во всяком случае, когда Роберт доставил гостью в отель, она выглядела посвежевшей и бодрой, а прогулкой осталась очень довольна.

По пути домой Роберт снова думал о Лили и вдруг поймал себя на том, что не представляет, как он будет жить после ее отъезда. Ему очень нравилось быть с ней рядом, разговаривать, шутить, беседовать о книгах, о жизни, о происходящем вокруг, просто смотреть на нее… Казалось, сам того не понимая, он всю свою жизнь искал такого друга и теперь торопился наверстать упущенное. Увы, Роберт был не в силах остановить время, как бы ему этого ни хотелось; уже совсем скоро Лили вернется домой, и… что он будет делать тогда? Разумеется, Роберт мог бы навестить ее в Пенсильвании, но лишь для того, чтобы увидеть издалека. Он знал, что даже поговорить с ним Лили вряд ли позволят. Рассчитывать на что-то большее Роберт не осмеливался – насколько он успел заметить, Лиллибет вполне свыклась с принятым у ее единоверцев образом жизни и ничего в нем менять не собиралась. С тем же успехом он мог бы мечтать о женщине с другой планеты: от Нью-Йорка до Пенсильвании было несколько сот миль, а казалось – тысячи световых лет. И как ему преодолеть эту пропасть, Роберт понятия не имел.

Он переживал бы еще сильнее, если бы знал, как сильно Лиллибет скучает по отцу и братьям. К утру понедельника прошло ровно три дня, как она уехала из дома, и все это время Лили не видела родных и не разговаривала с ними. Она не могла им даже позвонить, сообщить, что с ней все в порядке, рассказать, что она видела и чем занималась. Лили скучала даже по Маргарет, поэтому, когда в понедельник они с Мэри вновь засели за работу, она казалась задумчивой и немного печальной. Мэри, впрочем, тоже выглядела не лучшим образом. Накануне ей так и не удалось полностью восстановить силы, и вид у нее был больной и усталый. Тем не менее они корпели полный рабочий день, прервавшись только на обед, и добились впечатляющего прогресса. Роберту, который время от времени заходил к ним узнать, как идут дела, Мэри сказала, что завтра они, пожалуй, закончат, и он был очень доволен.

Вечером Роберт снова отправил Мэри домой на такси, а сам повез Лили на бейсбольный матч. Встречались профессиональные команды: «Бостон ред сокс» и «Нью-Йорк янкиз», поэтому игра получилась напряженной и захватывающей, а Лили очень понравилась. Хозяева победили, и она призналась Роберту, что ей не терпится рассказать об увиденном братьям. Уилл и близнецы обожали бейсбол (это был единственный «английский» вид спорта, разрешенный у аманитов) и часто играли в него с друзьями. Кроме того, сидя на трибуне, Лиллибет впервые в жизни попробовала попкорн. Кукурузу они выращивали и дома, из нее у Лили получалось около десятка различных блюд, но попкорн, приготовленный в специальной машине меньше чем за минуту, вызвал у нее неподдельный восторг. Ей вообще было очень приятно проводить время с Робертом: каждый новый день в его обществе оказывался лучше и интереснее, чем предыдущий. Он был порядочным и добрым человеком, к тому же Лили видела, как Роберт старается, чтобы она чувствовала себя спокойно и ни в чем не нуждалась, – и ее действительно не покидало ощущение уюта и комфорта. Порой Лиллибет даже начинало казаться, что она знает его сто лет – до того близким и понятным он был.

Вечером, когда они уже возвращались в отель, она застенчиво сказала:

– Знаете, мистер Белладжо, мне еще ни с кем не было так хорошо и спокойно. Вы… вы как будто мой старший брат или близкий друг, с которым я могу разговаривать обо всем. И еще мне кажется, будто я давно вас знаю…

– У меня такое же ощущение, Лили, – серьезно ответил он. – И я… я просто не представляю, что буду делать, когда вы уедете. Как я буду без вас?!

– Странно, что мы оба чувствуем одно и то же, – задумчиво произнесла она. – А ведь мы встречаемся всего несколько дней. Может быть, это моя мама как-то познакомила нас… ну, через книгу? – Лили улыбнулась, но на самом деле она нисколько не шутила. Роберт и правда казался ей очень близким… почти родным, и это ее даже немного пугало. Беспокоила, впрочем, новизна этого ощущения, а вовсе не оно само. Кроме того, – подобно самому Роберту, – Лили не представляла, как она будет жить без него дальше, а между тем в ее мире для него по-прежнему не было места. Быть может, когда-нибудь отец все-таки простит ее за книгу и позволит Роберту время от времени приезжать в гости, но на большее рассчитывать не приходилось. Аманиты сторонились чужаков, не делая исключений ни для кого. Чтобы видеться с ней чаще, Роберту пришлось бы перейти в их веру, но она считала – он вряд ли на это согласится.

– Мне будет очень вас не хватать, когда я вернусь, – промолвила она, чувствуя, как ее сердце разрывается пополам. Тоска по дому, по отцу и братьям с каждым днем становилась все сильнее, но Лиллибет очень не хотелось расставаться с Робертом, который за считаные дни превратился из делового партнера, издателя в близкого друга.

Роберт только вздохнул в ответ. Он старался относиться к ней с подчеркнутым уважением и ни разу не пересек черты, ни разу не допустил ничего такого, что выходило бы за рамки приличий. В отличие от Лили, он уже понял, что влюбился, однако не смел обнаружить свои чувства, боясь смутить и напугать девушку. На его взгляд, она была еще слишком молода и к тому же принадлежала к аманитской общине, где действовало слишком много архаичных, запутанных и весьма строгих правил. Роберт не смел ни поцеловать ее, ни даже просто обнять, хотя каждый раз, когда они прощались, ему очень хотелось прижать Лили к себе и сказать, как сильно он ее любит. Увы, поступить так означало бы выпустить джинна из бутылки – и кто знает, какие будут последствия? Сам Роберт этого тоже не знал, но уверился в одном: подобное признание разом все изменит и усложнит, так что ни он, ни она уже не смогут вернуться к простым и теплым отношениям, которые связывали их сейчас. Вот почему он предпочитал молчать и скрывать свои чувства, какими бы сильными они ни были. Признаться, означало бы заставить ее страдать, а Роберту меньше всего этого хотелось. Лиллибет была слишком невинна и уязвима; открывая вместе с ним большой мир, она восхищалась всем как ребенок, но Роберт слишком хорошо знал, что остаться с ним она не может. Сама Лиллибет наверняка это понимала – не могла не понимать, к тому же он вовсе не был уверен, что она сама захочет остаться. Один или два раза Лили уже обмолвилась, что скучает по дому, хотя из Пенсильвании она уехала неполных четыре дня назад. Правда, новый мир, который он старался для нее открыть, безусловно, произвел на нее сильнейшее впечатление (многое привело Лиллибет в самый настоящий восторг), однако даже в шутку она ни разу не сказала, что хотела бы навсегда перебраться в Нью-Йорк. Похоже, Лили твердо решила вернуться домой, к отцовскому очагу, к привычному патриархальному укладу аманитской общины, и Роберт не знал, что здесь можно поделать.

Как и обещала Мэри, согласование внесенной правки они закончили вечером во вторник – довольно поздно, так как редакторша специально задержалась, чтобы в среду можно было не приходить на работу. Когда последняя страница рукописи была перевернута, обе женщины вздохнули с облегчением, и Мэри перебросила отредактированный файл на компьютер Роберта. Выглядела она так, словно была не в силах не то что подняться, но просто пошевелиться, и ему пришлось самому провожать ее на улицу и сажать в такси.

Как и всегда в последние дни, он и Лили отправились в отель пешком. По дороге они зашли перекусить в кафе, а оказавшись в номере, долго сидели в гостиной и разговаривали. Лили осталась очень довольна проделанной работой. Роман был наконец полностью готов, и ее согревала мысль, что «Ласточка», на которую она возлагала столько надежд, скоро увидит свет. Останавливаться Лили, впрочем, не собиралась. Она уже давно говорила Роберту о замысле новой книги, которой твердо решила заняться, как только вернется домой. Кое-какими подробностями Лиллибет поделилась и с Мэри, и та не только одобрила ее задумку, но и сказала, что Роберту новая книга наверняка понравится. Он в этом, впрочем, не сомневался, как не сомневался в таланте Лиллибет. Больше того, ему казалось, что новый роман непременно будет еще лучше, поэтому Роберт взял с нее шутливое обещание, что впредь она будет публиковаться только в «Белладжо пресс».

Но вскоре книжная тема оказалась исчерпана, и оба неловко замолчали. Работа была закончена, и Лили предстояло вернуться домой, но ни он, ни она не хотели об этом говорить. О чем Роберту хотелось сказать – так это о своих чувствах, но сейчас он больше чем когда-либо боялся все испортить и только смотрел на Лиллибет исполненным любви взглядом, не смея открыть рот. Но и молчать с каждой минутой становилось все труднее.

– Почему вы на меня так смотрите? – спросила наконец Лили, но Роберт только отрицательно покачал головой. В эти минуты она представлялась ему нежной и хрупкой, как молодая лань, и он боялся спугнуть ее одним неловким словом или движением, боялся сломать, разрушить ту атмосферу близости и доверия, которая установилась между ними в эти пять коротких дней.

– Даже не знаю, как вам сказать… – проговорил он наконец и вздохнул. – Дело в том, что, когда я с вами, я… я иногда чувствую себя довольно странно. Мне начинает казаться, будто я очень хорошо вас знаю, но почему… откуда? – Роберт пожал плечами. – Впрочем, это, наверное, не имеет большого значения.

– Но я тоже испытываю нечто подобное! – воскликнула Лиллибет. – Порой мне кажется, что мы… Нет, не мы, а наши души… или, может быть, сердца… – Она покачала головой. – Не знаю, как сказать. Все это очень странно, но, быть может… быть может, это и есть любовь?

Час был поздний, они оба очень устали, и это заставило их позабыть о привычной сдержанности и осторожности. Впрочем, подобная откровенность казалась им естественной – к чему скрывать свои мысли от друга, который тебе по-настоящему близок?

– Я никогда не любила, – призналась Лиллибет. «До сегодняшнего дня», – чуть не добавила она, но вовремя прикусила язык. Что бы она ни внушала себе, Роберт был ей не просто другом, а чем-то большим, и Лили не хотелось шокировать его неуместными словами. Кроме того, она действительно была слишком молода и неопытна, чтобы уверенно судить, влюблена ли она в Роберта, а главное – взаимно ли это чувство.

Роберт тоже боялся ее ранить, поэтому так и не осмелился задать вертевшийся у него на языке вопрос, любит ли она сейчас. А еще он очень боялся, что Лиллибет ответит «нет», поэтому просто молча сидел, осторожно гладя ее светлые волосы, которые она распустила по плечам. Они спускались ниже талии и были того очень красивого, редкого оттенка, который обычно называют «белым золотом», и даже смотреть на них было очень приятно. Оба молчали, оба не знали, что еще сказать, как выразить то, что было у каждого на сердце.

Наконец Роберт поднялся. Он решил уйти, прежде чем совершит что-то, о чем впоследствии пожалеет. Или она пожалеет… Лили проводила его до двери. В прихожей она встала на цыпочки и легко коснулась ладонью его щеки.

– Спасибо тебе, Боб, – сказала она тихо. – Мне очень хорошо с тобой. Что бы это ни значило, мне очень приятно, когда ты рядом.

– Я… Мне тоже очень приятно, – грустно ответил Роберт. Он заметил, что Лили снова перешла на «ты», как то принято в общине аманитов, все члены которой были друг другу добрыми соседями или даже родственниками, но даже это его не обрадовало. Сейчас он мог думать только о ее скором отъезде. Работа закончена. Лили возвращается к себе, а он… он остается, и теперь его жизнь будет пуста и одинока. И бессмысленна. Роберту казалось – он много лет искал такую, как она… нет, он искал именно ее, Лили, а когда нашел, выяснилось, что остаться с ним она не может.

– Ты будешь навещать меня там, дома? – спросила она. Ее лицо тоже было печально. Лили знала, что ее место в Пенсильвании, среди таких, как она, и все же сама мысль о расставании казалась ей непереносимо тяжелой.

– Если твой отец позволит – конечно, – ответил он, и Лили кивнула. Ей казалось, Генрик в конце концов простит ее за то, что она не послушалась и разрешила Роберту издавать книгу, вот только произойдет это далеко не сразу. Сколько же потребуется времени, чтобы он смягчился? Несколько месяцев? Год? Целый год без Роберта!.. О боже… С другой стороны, именно книга соединила, свела их вместе, без книги ничего бы не было, поэтому Лили ни о чем не жалела. А папа… папа все поймет и простит. И если даже не поймет, то все равно простит, потому что он ее любит.

На прощание Роберт поцеловал ее в бледно-золотую макушку.

– До завтра. Спокойной ночи, Лили.

«Я люблю тебя», – чуть не сказал он. Эти слова уже готовы были сорваться у него с языка, и Роберт с трудом сдержался. По пути домой он думал о Лили, а она смотрела ему вслед из окна своего номера и гадала, что же произошло между ними несколько минут назад. Случилось что-то важное – в этом она не сомневалась. Лили не знала, каким словом это можно назвать, но у нее появилось отчетливое ощущение, что отныне они принадлежат друг другу, и изменить это она была не в силах. Лили, впрочем, и не собиралась ничего менять. Она даже почти не боялась. Глубоко внутри она знала, что все правильно. Что так и должно быть.

* * *

На следующий день Роберт снова приехал в «Мерсер», чтобы позавтракать с Лили. Когда они уже сидели в ресторане, ему на мобильник позвонила Мэри. Ночью, около двух часов, она родила двойню. Голос у нее был усталый, но довольный, и Роберт от души поздравил ее с благополучным разрешением от бремени. Потом он передал телефон Лили. Та тоже поздравила добрую знакомую и попросила разрешения навестить ее в родильной палате.

После обеда оба поехали к Мэри в больницу. Та лежала в кровати – странно похудевшая, бледная, но счастливая. Рядом в колыбельке дремали новорожденные младенцы. Лили по очереди брала их на руки и прижимала к себе, а Роберт смотрел на нее и думал, что хочет иметь от нее детей. Ничего подобного с ним еще никогда не случалось, так что в первое мгновение он даже испугался. Похоже, общение с Лили изменило его сильнее, чем ему казалось. Вся его устоявшаяся система приоритетов разваливалась буквально на глазах, и ему оставалось только старательно притворяться, будто ничего не происходит и что он – прежний Роберт Белладжо. Но внутри он уже стал другим и сам знал это.

Для Мэри они купили большой букет цветов и двух голубых плюшевых медвежат для ее близнецов. Счастливая мать собиралась назвать их Тревор и Тайлер. Глядя на них, Лили невольно вспомнила своих собственных братьев, которые появились на свет, когда ей было тринадцать. Ревекка, разумеется, рожала дома, и Лили помогала повитухе принимать и обмывать обоих.

Когда они уже покинули больницу и возвращались в отель, Лили неожиданно призналась Роберту, что не хотела бы иметь детей. Его это заявление удивило – увиденные в больнице картины все еще стояли перед его мысленным взором. Лили с младенцем на руках была похожа на юную Боттичеллиеву Мадонну. Да и обращалась она с детьми куда ловчее, чем сама Мэри.

– Почему? – только и спросил он.

– Когда погибла мама, мне пришлось ее заменить. Я одна растила и воспитывала своих младших братьев, никто мне не помогал… И мне не хотелось бы начинать все сначала.

– Ну а вдруг вы… ты кого-нибудь полюбишь? – («На «ты» так на «ты», – решил про себя Роберт.) – Полюбишь и захочешь иметь от этого человека детей?

– Нет. – Лили отрицательно покачала головой. – То есть я так не думаю. Папа говорит – я должна выйти за одного из наших вдовцов и родить ему детей, но я не хочу… И не хочу выходить за человека, которого не люблю.

Роберт воспринял этот ответ с облегчением, но тут Лиллибет хихикнула и добавила:

– Честно говоря, мне хотелось бы стать ворчливой старой девой, которая ни от кого не зависит и делает все, что хочет.

Они, однако, оба знали, что решающее слово все равно останется за Генриком.

– Что ж, пригласи меня на… на свадьбу, если все-таки соберешься замуж, – нашел в себе силы сказать он, но – боже! – с каким же трудом дались ему эти внешне шутливые слова.

– Не беспокойся… не приглашу, – серьезно ответила Лили и, шагнув к нему, оперлась на его согнутую руку. Роберту очень нравилось, когда она так делала, – тогда Лили оказывалась совсем близко, и он чувствовал ее живое тепло. – Я… – добавила она нерешительно. – Мне нужно возвращаться домой, Роберт.

Именно это он страшился услышать всю неделю – не хотел даже думать об этом, хотя и понимал: Лиллибет права. Книга готова, а никаких других дел в Нью-Йорке у нее нет. Если только…

– Когда? – глухо спросил он. – Когда ты хочешь ехать?

– Наверное, в пятницу. Утром?.. – нерешительно предположила Лили. Она обещала отцу, что будет отсутствовать самое большее неделю, и не хотела нарушать слово.

Роберт кивнул:

– Хорошо, я закажу машину. Сегодня у нас среда… значит, остается еще один день. Как бы ты хотела его провести?

– Я хотела бы побыть тобой, – просто ответила она. Лили как будто прочла его мысли, и Роберт вдруг испугался, что девушка угадает и остальное – как он мечтает заняться с ней любовью и никогда больше от себя не отпускать. Это было, конечно, настоящее безумие, но Роберт ничего не мог с собой поделать. Не думать о Лили, не любить ее было выше его сил.

На мгновение ему захотелось упасть на колени и умолять ее не уезжать, но даже этого он не мог себе позволить.

– Может, снова погуляем в Центральном парке? – предложила Лиллибет, видя, что он долго не отвечает.

Роберт кивнул:

– Хорошо. Так и сделаем.

* * *

Наступил четверг, и они действительно отправились в Центральный парк. Там они катались на лодке, бродили по дорожкам или лежали на брошенном на траву одеяле, которое Роберт прихватил с собой. И все время они болтали, словно не могли наговориться напоследок. Потом они перекусили хот-догами и побывали в зоопарке, послушали шумовой оркестр [41], посмотрели на жонглеров, а вечером, по пути в отель, снова свернули на площадь перед отелем «Плаза». И опять, как в прошлый раз, у Роберта возникло отчетливое ощущение, что они уже побывали здесь когда-то давно, но он ничего не сказал Лили.

Потом они на такси поехали в «Мерсер». Там Лиллибет взяла в номере теплый жакет, и они снова отправились на улицу, чтобы полакомиться пиццей. Когда они сидели за столом, она вдруг сказала, что ее неделя окольничества подошла к концу и теперь ей придется навсегда стать взрослой женщиной.

– А ты… ты еще приедешь в Нью-Йорк? – с замиранием сердца спросил он.

– Я попробую, – ответила Лили, но как-то не слишком уверенно. Ей не хотелось лишний раз сердить отца. Быть может, когда она напишет новую книгу, ей придется сюда приехать, чтобы согласовывать правку, но просто так… ради удовольствия?.. Вряд ли из этого что-то выйдет, думала она. Во всяком случае, не раньше, чем папа успокоится и простит ее за своеволие, непослушание и нарушение «Орднунга». До тех пор ей придется довольствоваться визитами Боба – опять же если отец не будет слишком сильно возражать. Все упиралось в Генрика, и Лили едва не посоветовала Роберту не задавать вопросы ей, а спросить лучше отца, но сдержалась – уж больно несчастный был у него вид.

И тут Роберт сказал нечто такое, что показалось странным ему самому.

– Если… если с тобой случится что-нибудь неприятное, сразу же звони мне. Или вызови машину в компании по прокату и возвращайся сюда… ко мне. Я буду ждать. И сам приеду за тобой, если будет нужно. Главное, помни: ты не в тюрьме, не в ловушке, тебе есть куда пойти. Я приду на помощь, когда бы она тебе ни понадобилась! – выпалил он на одном дыхании, и Лили удивленно посмотрела на него.

– Я вовсе не считаю нашу общину ловушкой или тюрьмой, – ответила она. – Это мой дом, и там мое место. Я – такая же аманитка, как мой отец, мои братья, как все соседи… – Последние слова Лили произнесла, гордо выпрямившись, и Роберт понял, что она действительно говорит, что думает. Но и он не собирался отказываться от своих слов.

– Просто знай, что ты не одна; у тебя есть я, так что если возникнут проблемы…

Лили улыбнулась, и Роберт замолчал. Ему оставалось только надеяться, что все будет хорошо и что его помощь не понадобится. Одно хорошо, подумал он, Лили, похоже, выслушала его слова с искренней благодарностью, а значит, она их не забудет и действительно позвонит ему, если возникнет такая необходимость. Надо будет только оставить ей номера телефонов – его собственные и прокатной фирмы, чтобы она могла в случае чего вызвать машину. В конце концов, кто знает, как все обернется? Насколько он успел заметить, ее отец был человеком суровым и упрямым – возможно, даже более суровым, чем считала сама Лили, к тому же Генрик привык к беспрекословному подчинению, а дочь его не послушалась. И по идее, этого больше чем достаточно, чтобы рассердить его всерьез.

Уже поздно вечером, когда настала пора уходить, Роберт буквально заставил себя подняться и пожелать ей спокойной ночи. Он, правда, все равно собирался навестить ее утром, чтобы попрощаться, но Лили сказала, что хотела бы сама прийти в издательство и поблагодарить всех, кто работал над ее книгой. Возражать Роберт не стал и наутро действительно проводил ее в «Белладжо пресс», где она тепло попрощалась со всеми и попросила передать привет и слова благодарности Мэри, которая все еще оставалась в родильном доме. Ближе к полудню Лиллибет наконец погрузила свои вещи в нанятый Робертом лимузин (поначалу она хотела обойтись обычным такси, но ему очень хотелось сделать ей приятнее, к тому же большая машина действительно была удобнее для столь продолжительного путешествия).

– Огромное тебе спасибо за все! – сказала она и, привстав на цыпочки, обняла его доверчиво, словно ребенок. Он действительно сделал для нее очень много – Лили просто не представляла, что случилось бы с ней и с ее книгой, обратись она к другому издателю. Стал бы он так с ней возиться?

– Не за что, – ответил Роберт внезапно севшим голосом. О, если бы эти объятия длились вечно! Но он понимал – это невозможно. – Береги себя. Все телефоны у тебя есть – звони, и я сразу примчусь. Договорились?

Лили кивнула, и в ее глазах заблестели слезы. «Зачем, зачем я уезжаю от него?» – подумала она, но все-таки нашла в себе силы разжать объятия и сесть в машину.

– Ты тоже береги себя, ладно? И… приезжай, когда соскучишься.

Роберт кивнул в ответ. Лили застегнула ремень безопасности и даже закрыла на кнопку дверцу, но сразу же опустила стекло, чтобы помахать ему рукой на прощание. Через минуту лимузин тронулся, и Роберт провожал его взглядом, пока машина не скрылась за поворотом. Только потом он повернулся и медленно пошел по улице прочь от отеля.

Еще никогда в жизни он не чувствовал себя таким одиноким.

Глава 21

Дорога до округа Ланкастер заняла больше времени, чем думала Лили, – главным образом потому, что из Нью-Йорка они выехали поздно и на дорогах уже начались традиционные пятничные заторы. Пока она ехала, Роберт дважды звонил ей в машину. Они пытались говорить о пустяках, и все равно обоих не покидало ощущение, что Лили в космическом корабле летит на далекую планету, откуда вряд ли вернется. И в каком-то смысле так оно и было. Лили возвращалась не просто домой в Пенсильванию – она возвращалась в прошлое, отстоявшее на триста лет от того времени, в котором жил Боб.

Примерно на половине пути лимузин остановился, чтобы заправиться, и водитель дал Лиллибет свою визитку с телефоном, как велел ему Роберт, чтобы у нее было куда обратиться в случае неприятностей дома.

До района Никель-Майнз в округе Ланкастер они добрались только в начале восьмого вечера. Сыроварня к этому времени уже закрылась, да и в любом случае Лили не могла никому позвонить, чтобы за ней заехали, поэтому она велела шоферу везти ее прямо домой. Ей пришлось самой показывать ему дорогу через лес – другой она просто не знала, – и пока лимузин, подпрыгивая на ухабах и корнях деревьев, медленно полз к поселку аманитов, Лили вдруг захотелось позвонить Роберту, чтобы еще раз с ним попрощаться, но она не стала этого делать. В конце концов, она возвращалась не куда-нибудь, а в родные места, и что бы ни ждало ее там, другого дома у нее все равно не было и не будет.

И вот странно: чем ближе она подъезжала к старой ферме Петерсенов, тем спокойнее становилось у нее на душе. Лили знала, что отец, наверное, очень на нее сердится, но она его нисколько не боялась. Напротив, она была несказанно рада снова увидеть его и братьев. За неделю в Нью-Йорке Лили очень соскучилась и по ним, и по Маргарет, и по всем остальным. Да, в городе ей понравилось, но именно этот небольшой поселок стал ей самым дорогим, и Лиллибет не покинула бы его за все сокровища большого мира. Поездка в Нью-Йорк ничего в ней не изменила: ее родина по-прежнему была здесь. Вот только папа… Она, однако, очень надеялась, что пройдет еще несколько недель – и Генрик успокоится. А может, за прошедшие дни он настолько соскучился по дочери, что… Нет, папа, конечно, немного поворчит для приличия, но на самом деле будет очень рад ее видеть. Что касается самой Лиллибет, то она готова была без возражений вернуться к своим домашним обязанностям. Правда, она собиралась работать над новой книгой, но ведь никто не помешает ей писать по ночам, при мерцании свечи, как раньше.

Водитель высадил ее прямо перед крыльцом и помог выгрузить чемодан. Лиллибет поблагодарила его, и машина отъехала, а она еще несколько минут стояла на дорожке, глядя на старый дом, который почему-то казался ей очень маленьким. Наконец она вздохнула и, подхватив чемодан, стала медленно подниматься на крыльцо, ощупывая свободной рукой некрашеные, чуть шершавые перила. Лили было очень приятно вернуться, и это прикосновение окончательно убедило ее – она дома.

Потом она толкнула дверь и, войдя в сени, снова остановилась. Здесь ничего не изменилось, и Лили почти сразу стало казаться, будто она никуда не уезжала. Нью-Йорк, «английская» одежда, новые впечатления – для разнообразия это было даже неплохо, но ее место здесь. Так она думала сейчас, и даже Роберт, с которым у нее установились тесные дружеские отношения, казался ей в эти минуты очень далеким, словно привидевшимся во сне.

Лили поправила капор и фартук (в дорогу она оделась по-аманитски, да и в Нью-Йорке часто носила привычное платье) и прислушалась. В доме стояла тишина, и это удивило ее. Насколько она могла судить, шел девятый час, а значит, отец и мальчики как раз должны были заканчивать ужин… если, конечно, они не пошли в гости к одному из ее старших братьев. Да, подумала она, наверное, так и есть. Ведь она не предупредила родных о своем приезде, да и не могла предупредить. Лили уже решила, что в доме никого нет, поэтому, когда одна из дверей отворилась и в прихожую вышел отец, она чуть не подпрыгнула от неожиданности. Братьев по-прежнему было не видно и не слышно – наверное, они действительно отправились куда-то в гости, но Генрик оказался дома. Он стоял молча и только пристально смотрел на нее, но в полутьме Лили не могла разобрать выражения его лица.

– Здравствуй, папа. Я вернулась, – сказала Лиллибет с улыбкой. – Я ужасно по тебе скучала. А где мальчики?..

Генрик не ответил. Он только шагнул вперед, и Лили сумела наконец рассмотреть его лицо. Оно казалось высеченным из гранита, возле губ залегла суровая складка. Мгновение спустя Генрик заговорил с ней по-немецки, и в его голосе звучала с трудом сдерживаемая ярость.

– Вон из моего дома, Лиллибет. Ты мне больше не дочь, и здесь тебе не место. Я… мы тебя не знаем. Уходи и больше не возвращайся.

Лили была потрясена. Машинально она шагнула к отцу и попыталась обнять, но Генрик оттолкнул ее от себя.

– Вон!!

Лили попятилась. Она не верила своим ушам. Как может отец так с ней поступить?! Ведь он любит ее. Любит!!! Неужели законы «Орднунга» оказались для него дороже дочери? Лили этого не понимала, не могла понять. Это было неправильно и… несправедливо, и она попыталась что-то сказать, но Генрик не дал ей вымолвить ни слова.

– Убирайся к своим «англичанам»! – выкрикнул он злобно. – Живи в своем Нью-Йорке, если тебе так хочется! Или ты думаешь, что можешь уезжать и приезжать когда вздумается? Нет, Лиллибет Петерсен, ты обязана слушаться отца, а если не хочешь, тогда… тогда живи как знаешь. Убирайся! – Генрик шагнул к входной двери и широко ее распахнул. – Убирайся сейчас же! – повторил он.

Но Лиллибет по-прежнему не верила, что отец хочет ее прогнать. Это ей послышалось! Показалось!! В отчаянии она попыталась проскользнуть к лестнице и взбежать наверх, в свою комнату, но Генрик схватил ее за руку и силком оттащил к порогу. В другой руке он держал ее чемодан.

– ВОН!!! – проревел он и вышвырнул чемодан за дверь. Потом настал черед Лиллибет. Отец с такой силой толкнул ее в спину, что она не удержалась на ногах и полетела с крыльца на землю. Стоя на четвереньках на засыпанной мелким речным песком дорожке, Лиллибет подняла голову, чтобы взглянуть на него.

– Папа, нет!!! Я… Подожди!.. – всхлипнула она, но дверь уже захлопнулась. Громыхнул засов – Генрик заперся изнутри, а Лиллибет осталась снаружи. Значит, подумала она, ее все-таки изгнали из общины… Именно поэтому братьев не было дома – наверняка отец отослал их к одному из своих старших сыновей, чтобы дождаться ее и объявить об избегании. И теперь… теперь ей некуда идти!

Она еще некоторое время плакала, лежа на земле, потом кое-как поднялась на ноги. Обе коленки у нее были разбиты в кровь, толстые бумазейные чулки порвались. Продолжая всхлипывать, Лили подобрала чемодан и, прихрамывая, побрела к дому Маргарет в надежде, что старая подруга матери ей чем-то поможет.

Но и у Маргарет она наткнулась на запертую дверь, хотя в доме явно кто-то был – изнутри слышались шорохи и скрип половиц. Лиллибет долго стучала, плакала и звала Маргарет, и та в конце концов сжалилась. Правда, замка она так и не открыла и разговаривала с Лили сквозь дверь.

– Я не могу впустить тебя, – сказала Маргарет. – Ты же знаешь, избегание есть избегание. Тебе придется уйти.

– Это старейшины меня изгнали? Или только папа?.. – спросила Лили, снова заливаясь слезами.

– Я не знаю, но… Генрик подумал, что ты придешь ко мне, и запретил тебя впускать. Он не примет тебя обратно, Лили. Не сейчас, а может, и вообще никогда. Уезжай. Возвращайся в Нью-Йорк. Деньги у тебя есть, ты не пропадешь. Здесь тебе оставаться нельзя.

– О боже!.. – в отчаянии воскликнула Лиллибет. – Что мне делать?! Папа не мог!.. Он не мог!..

– Мог и сделал. Об избегании знает вся община, и никто из наших тебе не поможет. А теперь уходи… Уходи, пожалуйста. – И она тоже заплакала. – Я люблю тебя, Лили. Прощай, – добавила Маргарет, потом за дверью послышались удаляющиеся шаги, и Лиллибет осталась одна на крыльце чужого дома. Что ей теперь делать – она понятия не имела. Отец… Ей и в голову не приходило, что он может так поступить, но факт оставался фактом: Генрик выгнал ее из дома и добился того, что теперь никто из членов общины не станет ей помогать, чтобы самому не оказаться в таком же положении.

Как же быть?..

Взяв в руку чемодан, Лили повернулась и, спотыкаясь на каждом шагу, побрела прочь. Ей была знакома только одна дорога, ведущая из деревни, – дорога на сыроварню, по ней она и отправилась. Чемодан был неудобным и тяжелым, нещадно бил по ногам, и по пути Лили несколько раз садилась на обочине, чтобы отдохнуть и поплакать как следует. Успокоиться она никак не могла, голова плыла, на сердце лежала свинцовая тяжесть. Папа, милый папа!.. Как он мог? Неужели «Орднунг» ему действительно дороже дочери? Или все дело в том, что, без спросу отправившись в Нью-Йорк, она бросила вызов его самолюбию и этого старик уже не смог стерпеть? Как бы там ни было, теперь она – изгнанница, и деваться ей совершенно некуда. Даже если она вернется в Нью-Йорк, к Роберту, что она там будет делать? Работать у него в издательстве? Но кем? Уборщицей? Ведь чтобы быть редактором, нужна, наверное, специальная подготовка…

Уже совсем стемнело, когда Лили добралась наконец до сыроварни. Ночью там не было даже сторожа, зато у себя в кармане Лиллибет нашла несколько монеток. Она знала, где стоит телефон-автомат, но в таком состоянии Роберту звонить не хотела, как не хотела признаваться, насколько черствым и жестоким оказался ее отец. Случилось то, чего она больше всего боялась, и теперь Лиллибет чувствовала себя растерянной и подавленной. Нет, решила она, Роберт не должен ни видеть, ни даже слышать ее, когда она в таком состоянии. Для начала ей необходимо успокоиться, взять себя в руки; только потом она сможет позвонить Бобу и рассказать, что произошло.

Мысленно попросив маму о помощи, Лиллибет вошла в телефонную будку и набрала номер, который оставил ей водитель лимузина.

Долго ждать не пришлось. Водитель взял трубку почти сразу, и Лили попросила его вернуться за ней как можно скорее. Тот ответил, что «скорее» не получится, поскольку он уже находится у выезда на Нью-джерсийское шоссе и на обратный путь ему понадобится часа полтора, но Лили согласилась – другого выхода у нее все равно не было.

Дожидаясь лимузина, Лили примостилась на той самой скамеечке, где сидела с Бобом и где еще раньше нашла книгу с адресом его издательства. Каким все казалось правильным тогда, как она радовалась, что все складывается столь удачно, – и к чему это привело? Что же ей делать? Попытаться устроиться в Нью-Йорке? Нет, не подходит. Она хотела жить здесь, в родной деревне, среди аманитов, среди своих.

Но кто для нее теперь «свои»? Она помнила, как больно резанули по сердцу слова Маргарет – «никто из наших тебе не поможет». Значит, теперь она такая же чужая, как Роберт, как прочие «англичане». Может, ее и от церкви отлучили и она больше не аманитка?.. Как мог папа так с ней поступить?!

Потом Лили подумала о матери. Если бы Ревекка была жива, ничего бы не случилось. Мама не позволила бы Генрику проклясть ее и выгнать из дома. Именно после смерти жены Генрик стал суровее, непреклоннее, черствее… а может, это просто возраст дает о себе знать.

Что же делать?!!

Она не заметила, как пролетел час, за ним еще один. Все это время Лили то плакала, то молилась маме, прося помочь. Наконец в темноте сверкнули фары – это подъехал лимузин. Увидев Лили, водитель невольно ахнул: ее лицо было заплакано и в грязи, порванный фартук испачкан в земле. Казалось, на нее напали разбойники.

– Что с вами, мисс? Вы в порядке? – спросил водитель с тревогой.

– Да, я в порядке. Просто я… я упала, – пояснила она и, поплотнее запахнув накидку, села на переднее сиденье, поскольку заднее было занято какими-то кульками и пакетами из супермаркета. Очевидно, по дороге домой водитель заезжал в магазин, чтобы купить продукты для себя или для семьи. Чемодан она еще раньше положила в багажник.

– Отвезите меня, пожалуйста, обратно в Нью-Йорк, – попросила Лиллибет, не желая пускаться в дальнейшие объяснения. – В любую гостиницу, только приличную и не слишком дорогую, – добавила она. У нее был домашний адрес и телефон Роберта, но заявиться к нему посреди ночи, да еще в таком виде, Лили не могла. Ей нужно было место, чтобы очухаться и привести себя в порядок. Утром, быть может, она позвонит Бобу, а пока…

– Хорошо, мисс. Я как раз знаю один недорогой отель… – Ничего больше не прибавив, водитель тронул машину с места. Лили тоже молчала – она только несколько раз всхлипнула, а потом высморкалась в салфетку из пачки, которая лежала перед ней на приборной доске. Вскоре они выехали на шоссе и помчались вперед, причем ей показалось, что лимузин движется гораздо быстрее, чем днем. Пару раз водитель опасно вильнул на совершенно прямом участке, и Лили подумала, что он, возможно, задремал за рулем. В конце концов она не выдержала и спросила, как он себя чувствует.

– Нормально, мисс, – был ответ.

– Но, может быть, вы устали?

– Устал, конечно, но не очень. Все в порядке, мисс, – сказал водитель, и Лили, немного успокоившись, стала смотреть в окно и думать о том, что произошло дома: как отец орал на нее и как буквально вышвырнул за порог, так что она пролетела по воздуху несколько футов и упала. Похоже, он и правда сильно на нее разозлился, но почему? За что? Чем она так провинилась? Неужели ей нельзя быть писательницей, тем более что от своих домашних обязанностей она отказываться не собиралась?

Так они ехали и ехали, а Лиллибет все так же смотрела в окно и думала о своем. Потом машину снова потащило куда-то в бок и сильно качнуло, и Лили, повернув голову, посмотрела на водителя. Он все-таки задремал, навалившись грудью на руль, но от толчка сразу очнулся. В следующее мгновение Лили увидела огни фар, которые неслись, казалось, прямо на нее, и вскрикнула. Водитель тоже их заметил, но среагировал слишком поздно. Пока он спал, лимузин перескочил разделительную полосу и оказался на встречке, и теперь водитель машинально крутанул руль в обратную сторону. Лимузин занесло, потом снова тряхнуло, затем пол и потолок почему-то поменялись местами, а еще через секунду фары встречного грузовика вспыхнули ослепительно-ярко и раздался оглушительный удар. Многотонная груженая машина протаранила опрокинутый лимузин, подмяла под себя и со скрежетом остановилась.

Последним, что запомнила Лили, был оглушительный рев клаксона, а еще мгновение спустя она провалилась во мрак и тишину.

* * *

Полиции понадобилось три часа, чтобы растащить поврежденные машины и извлечь из груды металла, в которую превратился лимузин, тела пострадавших. Движение пришлось перекрыть, но, поскольку час был поздний, машин на шоссе скопилось немного. Сверкали красно-синие проблесковые маячки полицейских и пожарных автомобилей, резко пахло разлившимся топливом, но пожара, к счастью, не произошло – в противном случае спасатели вряд ли смогли бы подвести под кабину грузовика домкраты и разрезать специальными ножницами искореженный корпус легковушки. Шофер лимузина погиб, та же участь постигла водителя грузовика и его пассажира. Единственной, кто еще дышал, была молодая женщина на переднем сиденье лимузина, и ее тотчас отправили в реанимационное отделение ближайшей больницы в Нью-Браунсвике. Никаких документов при ней не нашли, поэтому в канцелярии ее зарегистрировали просто как «неизвестную женщину белой расы». Только санитарка, которая раздевала ее перед операцией, предположила, что пострадавшая, судя по одежде, – аманитка. Никто из врачей не надеялся, что она выживет: у нее были сломаны обе руки и разбита голова. Тем не менее реанимационная бригада без задержек приступила к работе.

Рано утром полиция связалась с владельцем компании по прокату лимузинов Уильямсом, чтобы сообщить ему о случившемся и гибели одного из водителей. Причина аварии была пока неизвестна – посмертное вскрытие, с выявлением в крови погибшего алкоголя или наркотиков, еще не закончилось. Представитель полиции упомянул и о пассажирке, надеясь выяснить ее имя из путевого листа компании, но Джек ответил, что его водитель возвращался в гараж после того, как выполнил последний за сутки заказ, так что никаких пассажиров у него быть не могло – если, конечно, он не посадил кого-то по дороге.

– Скверные новости, – сказал Джек Уильямс своей секретарше, опуская трубку на рычаги. Машина разбита вдребезги, Грейсон погиб, и его проверяют на алкоголь. Наше счастье, что он не вез пассажиров – то-то бы мы прославились! «Пьяный водитель компании Уильямса стал причиной гибели клиента!» – вот что написали бы о нас бульварные газетки уже завтра. Правда, полиция говорит – в машине был кто-то еще, но это, к счастью, не наш клиент. Диспетчер утверждает: около девяти вечера Грейсон освободился и ехал домой. Должно быть, он взял попутчика, который «голосовал» у дороги.

– Бедный Грейсон! – вздохнула секретарша. У погибшего водителя не было ни жены, ни детей, и вообще никаких близких родственников, поэтому она не знала, кого следует известить о его смерти.

На следующий день выяснилось, что водитель лимузина был пьян. В его крови нашли достаточно много алкоголя, поэтому он, вероятно, заснул за рулем.

Тем временем дорожная полиция связалась с местными полицейскими участками и обратилась с просьбой отправить несколько патрулей в ближайшие аманитские общины и выяснить, не заявит ли там кто-то об исчезновении молодой женщины с такими-то приметами. Ответ, однако, был отрицательным – никто никакой женщины не разыскивал. Между тем сама неопознанная жертва дорожной аварии никаких сведений о себе сообщить не могла – после операции она впала в кому.

Лишь через шесть дней компания Уильямса получила из полиции вещи, уцелевшие после аварии: набор инструментов, одеяло, кое-какие бумаги и небольшой чемодан, в котором также не нашлось ни документов, ни удостоверения личности, ни даже бирки с именем владельца. Полицейские считали, что чемодан принадлежит пассажирке, но это было все. Больше ничего они пока сделать не могли.

Заглянув в чемодан, Джек Уильямс обнаружил там женскую одежду весьма небольшого размера. Осматривая ее, он наткнулся в кармане джинсов на небольшой конверт, который почему-то не заметили полицейские. На нем стояло имя Лиллибет Петерсен и адрес сыроварни Латтимера, а внутри лежала записка, подписанная Робертом Белладжо. Насколько Джек помнил, именно на сыроварню Латтимера он отправлял машину две недели назад, чтобы доставить некую мисс Петерсен в нью-йоркское издательство «Белладжо пресс». Джек Уильямс справился у дежурного диспетчера и убедился, что память его не подвела. Больше того, он узнал, что в прошлую пятницу Грейсон должен был отвезти обратно в Ланкастер все ту же Петерсен.

– Боюсь, это все-таки была клиентка, – озабоченно сказал Джек своей секретарше. – Та самая девушка, для которой заказывал машину мистер Белладжо. Правда, диспетчер утверждает, что заказ был выполнен: Грейсон доставил пассажирку в Пенсильванию и возвращался домой. Тогда как же ее чемодан оказался в машине? Может быть, эта мисс Петерсен его просто забыла?

Скорее всего, так и было, подумал Джек минуту спустя. Или Грейсон почему-то вернулся за пассажиркой, не сообщив об этом диспетчеру? Неужели женщина, которая сидела на переднем сиденье во время аварии, а теперь лежала в больнице, и есть та самая Лиллибет Петерсен? Но почему она вдруг решила снова ехать в Нью-Йорк? Ведь Грейсон возвращался, в этом не могло быть никаких сомнений. Значит, все-таки не Лиллибет?..

И он решил позвонить в полицию, чтобы рассказать о своей находке. В дорожной полиции его внимательно выслушали, потом полицейский сказал:

– Пострадавшая женщина все еще в коме, и мы по-прежнему не знаем, кто она такая. В больнице считают, что она аманитка, однако ни в одной из близлежащих общин никто не заявлял об исчезновении молодой женщины или девушки. Может быть, вам она знакома: на вид ей года двадцать два – двадцать четыре, длинные белокурые волосы, зеленые глаза, рост – пять футов и один дюйм, вес – около девяноста фунтов.

Но Джек Уильямс не знал, как выглядит Лиллибет Петерсен, – сам он никогда с ней не встречался, ее видел только шофер. И тут ему пришла в голову одна идея. Полицейскому он ничего говорить не стал, но, едва закончив разговор, сразу же набрал номер Роберта.

– Здравствуйте, мистер Белладжо, – осторожно начал он, предварительно назвав себя. – У нас тут произошла одна крупная неприятность. Водитель, который в прошлую пятницу отвозил вашу знакомую мисс Петерсен в Ланкастер, попал в аварию – столкнулся с восьмиосной фурой на Нью-джерсийском шоссе. К сожалению, он погиб, но… Проблема в том, мистер Белладжо, что с ним в машине была пассажирка. Насколько я знаю, Грейсон благополучно доставил мисс Петерсен до места назначения и, как положено, отзвонился диспетчеру – сообщил, что закончил смену и едет домой. Но в полиции нам сказали, что он был не один – кого-то подвозил, вероятно… Вообще-то нашим шоферам запрещено делать что-либо подобное, но иногда они все равно подрабатывают… а как их проверишь? К счастью, пассажирка осталась жива, но попала в больницу с тяжелой черепно-мозговой травмой. Она до сих пор без сознания, никаких документов при ней не было, поэтому полиция никак не может установить ее личность. Единственное, что они нашли, это ее чемодан – по крайней мере, в полиции считают, что это именно ее вещи. Их передали мне вместе со всем, что уцелело после аварии, и вот в одном из карманов я нашел конверт с вашей запиской, адресованной мисс Петерсен… Либо она просто забыла чемодан в машине, либо по какой-то причине решила вернуться в Нью-Йорк, и наш водитель ее повез… Вы случайно не в курсе, где сейчас может быть мисс Петерсен? – закончил Джек Уильямс свою пространную речь.

Роберт ответил не сразу. Всю эту неделю он вспоминал Лили, но был уверен, что она находится дома, с родными. Ему она не звонила (Роберт, впрочем, этого и не ожидал), да и сам он тоже не писал ей и не слал мейлы. Неужели?..

– Эта женщина в больнице… она жива? – спросил он, чувствуя, как в душе его нарастает… нет, даже не страх, а самый настоящий панический ужас. Неужели это Лили?!

– Да, она жива, – подтвердил Джек. – Но после аварии она впала в кому и до сих пор не приходила в себя. Врачи говорят – состояние очень тяжелое. Судя по одежде, в которой ее привезли, она из этих… из аманитов. Белокурая, зеленые глаза, худощавая, рост пять с чем-то футов… – повторил он то, что запомнил из слов полицейского.

– О боже!.. – ахнул Роберт. – Боже мой!! – Его сердце замерло, пока Джек Уильямс говорил, но сейчас вдруг забилось так часто и громко, что он почти слышал его гулкие удары. – Где? Где она?!

Уильямс дал ему адрес больницы в Нью-Браунсвике, и Боб тотчас перезвонил туда. В больнице подтвердили, что неопознанная жертва дорожной аварии все еще находится в тяжелом состоянии и что она действительно светловолосая, зеленоглазая, очень хрупкая на вид молодая женщина. Описание совпало почти во всех деталях, но Роберт все равно сказал, что немедленно приедет убедиться: это именно Лили Петерсен, и никто иной. Тогда медсестра или регистраторша, с которой он разговаривал, спросила, кем он ей приходится и кого из ближайших родственников она должна известить, но Роберту не хотелось пугать Генрика раньше времени, поэтому он лишь повторил, что сейчас приедет, и бросил трубку. Только потом ему пришло в голову, что отец и братья Лили давно должны были ее хватиться и попытаться связаться с ним, но никто из Петерсенов ему не звонил.

Следующие два часа стали, наверное, самыми тяжелыми в жизни Роберта. Вскочив в машину, он помчался в больницу, нисколько не заботясь о том, что превышает скорость и рискует нарваться на полицию. Ему повезло – никто его не остановил, да и сам он не слетел в кювет и ни во что не врезался. Кое-как припарковавшись на стоянке возле больницы, Роберт бросился внутрь. Из приемного покоя его провели наверх, в отделение интенсивной терапии. Больница, к счастью, оказалась вполне современной, оборудованной по последнему слову техники – во всяком случае, в палате, где лежала Лиллибет, было не повернуться от многочисленных мониторов, капельниц и прочей медицинской аппаратуры. Когда Роберт вошел, возле нее как раз находились дежурная сестра и врач, который осматривал больную каждые полчаса.

– Как… она? – сдавленным голосом спросил Роберт, который, конечно, сразу узнал Лиллибет, несмотря на покрытое синяками лицо и повязку, закрывавшую верхнюю часть головы. Руки ее тоже были забинтованы и в лубках и бессильно лежали поверх тонкого одеяла. Наклонившись, Роберт коснулся ее лица кончиками пальцев и тотчас испуганно отдернул руку – такой холодной и чужой показалась ему ее кожа. Лиллибет была где-то очень, очень далеко, и хотя лицо ее выглядело спокойным, это было спокойствие смерти. Пожалуй, только зигзаги на мониторах показывали, что кровь все еще течет по ее жилам, а мозг не умер. Несмотря на то что после аварии и операции прошла уже почти неделя, ее состояние оставалось тяжелым, и врачи не давали никаких прогнозов. Правда, специальная аппаратура показывала, что гематома в мозгу значительно уменьшилась, однако до сих пор Лиллибет ни разу не приходила в сознание.

Из палаты Роберт вышел, утирая катящиеся по щекам слезы. Он знал, что должен сообщить о несчастье Генрику, но ему очень не хотелось оставлять Лиллибет. Ему становилось плохо при одной мысли о том, что все эти шесть дней она пробыла здесь, балансируя между жизнью и смертью, тогда как сам он считал, что Лили давно дома и ей ничто не угрожает.

В конце концов он все-таки позвонил Латтимеру и рассказал ему, что случилось, где находится Лили и каково ее состояние.

– Не представляю, как все это могло произойти! – воскликнул он, чувствуя себя ответственным за случившееся. Умом Роберт понимал, что его вины тут нет, но сердце продолжало болеть, и он буквально не находил себе места. – Водитель сообщил диспетчеру, что довез ее до самого дома и высадил… Но, быть может, Лили позвонила ему и попросила снова ее забрать?

– Так, скорее всего, и было, – подтвердил Латтимер. – Ее отец… он выставил Лили из дома за то, что она ездила в Нью-Йорк без его разрешения. Вы ведь знаете, что такое избегание у аманитов? Пару дней назад братья Лили сказали мне, что ее отлучили от церкви и изгнали из общины. Они очень расстроены – теперь она всем чужая и никто из жителей поселка не имеет права ей помогать и даже видеться с ней. Вот почему я думаю, что Лили позвонила шоферу и попросила отвезти ее обратно.

– Да, вы правы, – согласился Роберт. История была душераздирающая, и он жалел Лили и злился на Генрика, который так жестоко поступил с собственной дочерью. Именно избегания она боялась больше всего… и вот теперь оказалась буквально на волосок от смерти. Врачи не сказали Роберту ничего определенного, но он и сам понял, что Лили может умереть в любой момент… или на долгие годы остаться в коме.

А он так и не сказал ей, как сильно ее любит!

– У меня к вам просьба, мистер Латтимер, – проговорил Роберт в трубку. – Не могли бы вы рассказать о произошедшем отцу Лиллибет? Я думаю, ему необходимо приехать. Он никогда не простит себе, если Лили умрет…

То же самое можно было сказать и о нем самом. Роберт умом понимал, что виной всему – несчастное стечение обстоятельств и пьяный шофер, но успокоиться все равно не мог. Он винил себя… нет, не в том, что с ней случилось, а в том, что не сумел оградить любимую женщину от беды.

– Вы думаете, она может умереть? – Латтимер был потрясен.

– Положение очень серьезное, – честно ответил Роберт. – У Лили пробита голова, ее оперировали, но… За шесть дней она ни разу не пришла в себя. В общем, убедите мистера Петерсена приехать. Избегание избеганием, но ведь Лили – его единственная дочь!.. – Роберт продиктовал Латтимеру адрес больницы, потом ему в голову пришла еще одна идея. – Не могли бы вы его подвезти? Больница слишком далеко, чтобы добираться сюда на конной повозке. Мистер Петерсен может… опоздать.

– Не знаю, согласится ли он сесть в машину, – усомнился Латтимер. – Я, конечно, предложу, но… Впрочем, у аманитских повозок быстрый ход.

– Спасибо, Джо, – сказал Роберт и, дав отбой, вернулся к Лили. Дежурная медсестра куда-то отошла, и он, опустившись на стул, взял руку Лиллибет в свою. Где-то он читал, что с людьми, впавшими в кому, нужно разговаривать, тогда им легче вырваться из пространства между мирами, в котором они застряли.

– Лили, любимая, проснись!.. Я очень тебя люблю. Вернись ко мне, пожалуйста… Я знаю, что должен был сказать тебе обо всем еще в Нью-Йорке, но боялся тебя напугать. Возвращайся, Лили!.. Все будет хорошо, обещаю… Я люблю тебя, Лили. Люблю!!! – повторял он снова и снова, не сознавая того, что почти кричит.

Вернувшаяся сестра даже вздрогнула от неожиданности, но он ее не заметил и продолжал заклинать Лили:

– Я искал тебя всю жизнь и не могу потерять сейчас… Не уходи. Не покидай меня. Вернись ко мне, Лиллибет. Я буду любить тебя всегда, вечно, до конца времен!..

Лишь мгновение спустя Роберт осознал, что еще никогда в жизни не произносил таких слов. Он не знал, откуда они вдруг всплыли у него в голове, не знал, почему это произошло именно сейчас, но никаких сомнений в их правильности он не испытывал.

– Я буду любить тебя до конца времен, – в эти минуты других слов Роберт подобрать не мог.

Глава 22

Лили гуляла в удивительном, по-весеннему прозрачном саду среди усыпанных цветами деревьев. Ее ласкал теплый ветерок, беззвучно сыпались на землю невесомые бело-розовые лепестки. В саду было очень тихо и спокойно – и почти безлюдно. Лишь изредка Лили замечала среди темных стволов группы людей, которые так же, как и она, гуляли, вдыхая полной грудью напоенный ароматами цветов воздух. Устать, утомиться от ходьбы здесь было совершенно невозможно, но Лили все равно прилегла на мягкую траву под раскидистой цветущей яблоней и задремала, а когда проснулась – увидела свою мать. Ревекка сидела рядом с ней на траве и, гладя ее по волосам, говорила, как гордится дочерью и той замечательной книгой, которую она написала.

– Я так и знала, что тебе понравится, мама, – сказала Лили, чувствуя во всем теле необычную легкость и энергию. Она действительно была очень рада, что мама довольна ее книгой.

Потом Лили снова заснула, но на этот раз ей что-то мешало. Кто-то окликал ее откуда-то издалека, и, хотя она не различала слов, голос казался ей смутно знакомым. Он звал ее прочь из сказочного, волшебного сада, но Лили не желала никуда уходить. Она хотела остаться здесь, дышать сладким чистым воздухом, дремать на мягкой траве, а главное – здесь была ее мама. Лили очень скучала по ней и хотела увидеть ее снова, но когда она открыла глаза, то увидела на тропинке двух незнакомых людей. Это были статный мужчина и очень красивая женщина с черными волосами и ярко-синими лучистыми глазами. Сначала Лили показалось – это ее мама приняла такой облик, но почти сразу поняла свою ошибку. Весело смеясь, незнакомая женщина медленно шла по тропинке рядом с мужчиной, который ехал верхом на лоснящемся гнедом с белой звездочкой во лбу. Увидев Лили, оба сразу остановились и спросили, кто она и как здесь оказалась. Назвав себя, Лиллибет призналась, что ничего не помнит.

– Я хотела бы остаться. Мне нужно отыскать мою маму, она только что была здесь… – добавила она, однако черноволосая женщина покачала головой.

– Тебе нельзя, – сказала она мягко. – Пока нельзя. Тебя ждут в другом месте.

– Но я не хочу! – возразила Лили и почувствовала, как вместе с этими словами на нее навалилась усталость. – Не хочу никуда уходить, и потом… мама…

– Ты не можешь остаться с нами, – повторила женщина и посмотрела на нее в упор своими синими глазами. – Ты должна вернуться, Лили. Ради нас… Ради себя…

Лили почувствовала, что кивает.

– А вы?.. Вы тоже пойдете со мной? – спросила она, но женщина только грустно улыбнулась и покачала головой.

– Возвращайся, – повторила она еще раз, и Лили снова услышала далекий голос, который звучал теперь гораздо отчетливее. Тем временем мужчина на лошади посадил женщину на седло впереди себя. Они поцеловались, потом мужчина тронул поводья, и они поскакали прочь. Вскоре их силуэты растворились в золотом сиянии за концом тропы – в том самом невечернем свете, с которым Лили так хотелось слиться. Она больше не видела ни мужчины, ни женщины, но слышала эхо их голосов, повторявших одни и те же слова:

– Возвращайся, Лили! Возвращайся!..

Потом до нее долетел голос матери, которая тоже просила ее вернуться, а еще мгновение спустя она услышала, как кто-то другой произнес совсем рядом:

– Вернись! Вернись ко мне, Лили!

Но ей все еще хотелось остаться в этом теплом и светлом саду, где было так спокойно и так приятно пахло цветами и молодой листвой, да и повернуться спиной к далекому сиянию и идти от него было куда труднее, чем к нему. Кроме того, Лили ужасно устала, а обратный путь был так долог, так непрост…

И все-таки она развернулась и сделала первый шаг.

* * *

Боб просидел с Лиллибет весь день. Все это время он не выпускал ее руки, разговаривал с ней, просил вернуться и говорил о своей любви. За окнами давно стемнело, когда Лили вдруг негромко застонала и пошевелилась, и Роберт тут же вызвал звонком дежурную сестру.

Кроме него, в палате находились Генрик и Маргарет, которые приехали несколько часов назад. Маргарет тихо плакала, отец крепился, но на его суровом лице застыло выражение отчаяния. Они почти ничего не говорили – только молились, потому что спасти Лили могло лишь чудо. Об этом-то чуде они и просили Бога, а Роберт то повторял за ними слова молитв, то снова принимался звать Лиллибет:

– Возвращайся! Пожалуйста! Я люблю тебя!

И вот она пошевелилась еще раз, открыла глаза и окинула их плавающим расфокусированным взглядом. Потом веки ее снова опустились, но Роберт мгновенно понял: что-то изменилось. Лили вернулась, как он и хотел!

В палату вбежала сестра, за ней, торопливо шагая, вошел врач. Они стали осматривать Лили, но прежде чем они закончили, она еще раз открыла глаза и удивленно посмотрела на Боба. Она никак не могла сообразить, откуда он взялся, ведь только что она разговаривала с матерью и с незнакомой парой верхом на коне… И папа тоже здесь… Да что происходит?!

– Мне нужно в больницу, – чуть слышно прошептала Лили. – У Люси начались роды… – Она снова посмотрела на Боба, и тот улыбнулся и погладил ее по щеке.

– Кто такая Люси, милая? – спросил он.

– Я не знаю… – По щеке Лиллибет скатилась одинокая слезинка. Она была очень рада видеть Роберта.

– Все будет в порядке, Лили. Мы здесь, рядом с тобой – и я, и твой отец, и Маргарет. Мы очень ждали тебя, и ты вернулась. Теперь все будет хорошо!

– Да-да… – прошептала Лили все еще немного растерянно и снова закрыла глаза, и хотя это было уже не беспамятство, а самый обыкновенный сон, бороться с ним она оказалась не в силах. Ей ужасно хотелось рассказать Роберту о матери, о незнакомой черноволосой женщине и ее спутнике, но Лили слишком устала. Спала она, впрочем, не больше двадцати минут, а когда проснулась, увидела отца.

– Прости меня, папа, – проговорила она чуть слышно.

– Все хорошо, родная моя, – ответил Генрик и добавил несколько фраз по-немецки. Его губы дрожали и прыгали от облегчения и радости, а Роберт и Маргарет смотрели друг на друга и плакали.

– Нам тебя очень не хватало, – добавил он, после того как Генрик закончил говорить. – Спасибо, что вернулась к нам!..

В ответ Лили улыбнулась и несильно сжала его пальцы.

– Сначала я не хотела, но они велели, – ответила она, и Роберт не стал допытываться, кто такие «они». Вместо этого он сказал:

– Я рад, что ты их послушалась. Я очень ждал тебя, Лили, – ждал всю жизнь и наконец нашел. Я люблю тебя!..

Он хотел сказать ей это еще в Нью-Йорке, но не решился, зато сейчас произнес нужные слова отчетливо и громко, нисколько не боясь, что их услышит кто-то посторонний. Про себя Роберт уже решил, что никогда больше не расстанется с Лили и не допустит, чтобы с ней случилось что-то плохое.

– Я тоже ждала тебя… – прошептала Лили в ответ. – Но тебе понадобилось слишком много времени.

– Прости… – Роберт слабо улыбнулся. – Я постараюсь, э-э… постараюсь сделать все, чтобы мы больше не расставались.

Лили закрыла глаза и в очередной раз провалилась в сон, а Роберт, Генрик и Маргарет вышли в коридор, чтобы она могла отдохнуть спокойно.

В коридоре отец Лили взял Роберта за плечо. Лицо у него оставалось суровым, но во взгляде смешались тревога и надежда. Они чуть не потеряли Лили – два часа назад у нее упало давление и пульс, начали отказывать почки и легкие, но потом основные функции организма внезапно восстановились.

– Ты любишь мою дочь? – без обиняков спросил Генрик, и Роберт не стал увиливать.

– Да, сэр. Я искал ее всю жизнь. Она очень сильная. Сильная и цельная. – «Как и ее отец», – хотел он добавить, но сдержался, а Маргарет улыбнулась.

– И она поедет с тобой в Нью-Йорк? – снова спросил он.

– Лили хотела вернуться домой, к вам… – Роберт очень старался, чтобы эти слова не прозвучали как упрек. – Она никогда не говорила, что хотела бы остаться в Нью-Йорке, – добавил он, и Генрик кивнул. – Лили – аманитка, и для нее это очень важно. Я сам привезу ее домой после выписки. Думаю, чтобы поправиться окончательно, ей лучше быть в знакомой обстановке, среди родных.

– А ты будешь ее навещать?

– Если она захочет. И если вы позволите.

– Думаю, она захочет. А мое позволение ты только что получил. Ты хороший человек, Роберт Белладжо… – Генрик немного помолчал. – Ну а потом?.. Когда Лили выздоровеет? Ты увезешь ее к себе в Нью-Йорк?

– Только если она сама захочет, – повторил Роберт. Он считал, что этот вопрос может решить лишь сама Лиллибет, и больше никто.

Генрик кивнул и негромко сказал:

– Она… С тобой ей будет хорошо. – Генрик уже убедился, что Роберт любит его дочь. Для этого ему достаточно было услышать, как он зовет ее, умоляя вернуться.

– Надеюсь, она тоже так думает, – скромно заметил Роберт. Он был очень рад, что Лили жива и даже пришла в себя. Возможно, до полного выздоровления оставалось еще много времени, но теперь он больше не сомневался в благополучном исходе.

– Думает, думает… уж можешь мне поверить, – привычно заворчал Генрик и неожиданно улыбнулся. Эта улыбка преобразила его суровое лицо – казалось, он разом сбросил лет тридцать. – Привези ее домой, когда ей станет лучше.

За все время он ни разу не упомянул об избегании, и Роберт догадался, что Генрик позаботится или уже позаботился об отмене решения старейшин. Сам он тоже простил дочь. Кроме того, несчастье, случившееся с Лили, не только смягчило его и сделало более уступчивым, но и сблизило с Маргарет: они приехали вместе на машине Латтимера и держались почти как муж и жена. Вместе они и уехали: Джо Латтимер всю ночь просидел в больничной комнате ожидания, не желая никому мешать, хотя переживал за Лили не меньше Генрика.

А Боб снял в местной гостинице комнату и оставался с Лили еще две недели, пока она не почувствовала себя лучше. Он сидел у нее целыми днями, а бывало – и ночами, и разговаривал с ней или охранял ее сон. Иногда он даже ночевал на раскладушке в ее палате. В одну из ночей, когда Лили не спалось, она рассказала ему про удивительный сад и про то, как она встретилась с покойной матерью и странной парой на лошади.

– Это они сказали, что я должна вернуться, – объяснила Лили. – И ты знаешь, у меня такое чувство, будто эти двое… Конечно, это звучит глупо, но мне кажется – это были мы, хотя внешне они нисколько не были похожи на нас с тобой.

– Мужчина на лошади – точно не я, – шутливо сказал Роберт. – Ты же знаешь, что я боюсь лошадей.

– А как тебе кажется, у человека может быть какая-то прошлая жизнь? Я ни во что подобное не верила, но едва увидела этих двоих, как сразу поняла, что когда-то мы уже были знакомы… Нет, даже не так! Эта женщина… Мне показалось, что это была я, хотя она и выглядела по-другому.

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем, хотя… Все возможно. Лично я очень счастлив, что ты сейчас здесь, со мной, в этой жизни. – Он улыбнулся. – Я очень люблю тебя, Лили.

Лиллибет кивнула. Она знала, что Боб говорит правду. Не просто знала – чувствовала это каждый раз, когда смотрела на него.

– Я тоже тебя люблю…

Лили поправлялась на удивление быстро; неделю спустя она уже вставала и пыталась что-то делать сама, хотя руки в лубках ей очень мешали, и Роберт кормил ее с ложечки, а сиделки помогали справляться с мытьем и другими делами. Еще неделю спустя ее выписали, и Роберт сказал, что сам отвезет ее в Ланкастер, к отцу. Поначалу он не знал, кто будет помогать ей дома, но Маргарет, также навещавшая Лили достаточно часто, пообещала, что переедет к Генрику и будет ухаживать за Лили, пока врачи не снимут гипс, и вопрос решился. После этого Роберту оставалось только договориться с Латтимером, чтобы тот передавал Лиллибет его мейлы и пересылал ответы в Нью-Йорк, куда ему давно пора было вернуться.

* * *

Дома Лили встречали Генрик, Маргарет и младшие братья. Когда Роберт помог ей выбраться из машины, они по очереди обняли ее, а близнецы исполнили вокруг сестры что-то вроде пляски диких индейцев. Марк даже заявил, что в гипсе она выглядит глуповато – «как Франкенштейн», и тут же попытался передразнить ее, разведя в стороны чуть согнутые руки и шагая, словно какое-то фантастическое чудовище или робот. Впрочем, было очевидно, что он просто очень рад ее возвращению, и Лили ни капли не обиделась.

– Смейся, смейся! – весело сказала она. – Поглядим, как ты будешь смеяться, когда с меня снимут эти штуковины!

Братья приготовили для нее подарок – щенка лабрадора золотистой масти, которого по их просьбе привез из города Латтимер.

Пока Лили любовалась щенком, Генрик предложил Роберту остаться у них на ночь – или дольше, если гость пожелает. Уилл готов был уступить ему свою комнату – сам он мог перебраться в спальню близнецов. Маргарет собиралась спать рядом с больной, чтобы помогать ей вставать и переодеваться, пока не снимут гипс. Для этого в каморку Лиллибет с трудом втиснули раскладушку. Перед выпиской врач велел Лили больше отдыхать и не перегружать себя работой по крайней мере до Дня благодарения, то есть еще почти полтора месяца, поэтому присутствие Маргарет оказалось как нельзя кстати.

После ужина Генрик пригласил Роберта немного пройтись. Мужчины вышли на задний двор и остановились у стены амбара. Там Генрик с улыбкой посмотрел на Роберта и спросил:

– Ты не хочешь ничего мне сказать?

– Да, хочу. Я… – Роберт смущенно кашлянул. – Я думал, что, может быть, после Рождества… Если Лили согласится… И если вы не будете против…

– Ты хочешь взять в жены мою дочь? – уточнил Генрик, напуская на себя строгий вид.

– Да, сэр! – Роберт тоже улыбнулся. – Но сначала я должен поговорить с ней.

– Нет, парень, сначала полагается спросить родителей, – ухмыльнулся Генрик. – Но ты уже спросил, так что… Считай, что мое благословение ты получил. – Он покачал головой: – Вот не думал, что когда-нибудь скажу подобное «англичанину»!.. Только имей в виду: здесь вам все равно нельзя венчаться, так что придется тебе везти Лиллибет в свою «английскую» церковь, а вот праздничное угощение устроим дома. Ну а потом… потом ты можешь забрать Лили в свой Нью-Йорк, только привози ее почаще, – добавил Генрик, строго глядя на будущего зятя. – Потому что мы к вам ездить не станем! И еще… мы с Маргарет скоро поженимся, и вы обязательно должны быть на нашей свадьбе.

– С удовольствием. Спасибо, мистер Петерсен, – сказал Боб, гадая, какие еще чудеса ждут его сегодня. В последние часы их произошло даже больше, чем за всю его жизнь.

За разговором они обошли амбар и снова двинулись к дому, а Лили и все остальные наблюдали за ними из окон.

– Как ты думаешь, что сказал папа? – с беспокойством спросила Лили у Маргарет.

– Я думаю, папа снова пытается сбыть тебя с рук, – быстро сказал Иосия. – На этот раз – «англичанину». И похоже, теперь у него все получилось.

– Ах ты!.. – Лили покраснела, но тут же рассмеялась, а ее братья захихикали.

Когда мужчины вернулись, Маргарет отправила мальчиков спать, а сама взялась убирать посуду. Генрик зажег керосиновую лампу, а Роберт предложил Лили немного посидеть на улице. При этих его словах Генрик и Маргарет понимающе переглянулись, потом глава семьи слегка кивнул, и Маргарет, с облегчением вздохнув, подумала, что Генрик очень изменился. Еще недавно он ни за что не стал бы принимать у себя в доме «англичанина», а теперь… Жаль только, что Лили пришлось побывать на грани жизни и смерти, чтобы растопить лед в его сердце.

Боб и Лили вышли во двор и сели на старые качели, как на протяжении столетий сидели многие влюбленные парочки.

– Что тебе сказал папа? – спросила Лили, с наслаждением вдыхая прохладный осенний воздух.

– Чтобы я почаще привозил тебя погостить, потому что они с Маргарет не собираются ездить в «англичанский» Нью-Йорк, – ответил он, и Лили рассмеялась.

– Значит, они поженятся? – уточнила она, и Роберт кивнул.

– Да, он так сказал. – Он повернулся к Лили и посмотрел на нее с нежностью. – А мы?.. Мы поженимся?

– Я думаю, мы уже были женаты в прошлой жизни, – серьезно ответила Лиллибет, вспоминая мужчину и женщину, с которыми говорила в своем видении в прекрасном саду. Мужчина был очень красив, он уверенно сидел в седле, и черные волосы женщины летели по ветру, когда они скакали навстречу разгоравшемуся в конце тропинки сиянию волшебной зари.

– А как насчет этой жизни? – уточнил Роберт. – Может, все-таки поженимся еще раз? Просто на всякий случай?..

Он, впрочем, понимал, что она имеет в виду. Ему самому всегда казалось, что он знает Лили уже очень давно. И она, глядя ему в глаза, видела перед собой человека, которого давно знала и любила.

– Да, я думаю, теперь мы можем пожениться, – проговорила Лили с мечтательной улыбкой. – А что сказал тебе мой папа? – добавила она с толикой беспокойства. Ей было очевидно, что отец и Роберт говорили именно об этом и, похоже, пришли к какому-то соглашению, но подробности оставались ей неизвестны.

– Он сказал, что благословляет наш брак, но венчаться нам придется в Нью-Йорке. Впрочем, праздничный банкет мистер Петерсен обещал устроить здесь.

– Вот не ожидала, что папа позволит мне выйти замуж за «англичанина»!.. – пробормотала Лиллибет.

– Он и сам этого не ожидал. – Роберт рассмеялся. – Как бы там ни было, родительское благословение получено, и… А какая у нас будет свадьба? – спросил он, неожиданно захваченный открывшейся перед ним перспективой.

– Шумной, многолюдной, веселой, – тотчас ответила Лили. – Много гостей, много вкусной еды, много ребятишек… Я буду в голубом платье, и… И первую ночь нам придется провести здесь, чтобы утром мы помогли прибраться в доме. Так полагается, понимаешь?

Роберт кивнул. Про себя он уже решил, что для своих родителей и брата он устроит небольшой праздничный прием в каком-нибудь нью-йоркском ресторане пошикарнее. Приглашать их в аманитский поселок Роберт побаивался, ибо отлично знал, что новые родственники вряд ли им понравятся. Мать и Пол запросто могли испортить торжество своими снобистскими замечаниями и едкими комментариями, а он не хотел, чтобы кто-то или что-то отравило самый счастливый день в его жизни.

Потом Роберт поцеловал Лили, и они долго сидели, слегка покачиваясь на старых качелях и любуясь высыпавшими на небе звездами.

– В детстве я думала, что, когда люди умирают и отправляются на небо, они становятся звездами, – проговорила наконец Лили. – Я думала, что это и есть рай, и моя мама тоже там – ждет меня…

В ответ Роберт обнял ее за плечи и, несмотря на лубки, осторожно привлек к себе:

– Я не знаю, куда отправляются люди после смерти. И не хочу, чтобы ты или я узнали это в ближайшие лет пятьдесят или больше. Один раз ты почти шагнула за край, и я едва вытащил тебя… Нет, Лили, не знаю, были ли мы вместе в прошлой жизни, я только хочу, чтобы мы были счастливы в этой. Я люблю тебя и буду любить до конца времен.

Лиллибет вдруг стало очень спокойно и хорошо, и она кивнула.

– Я знаю. И я тоже буду любить тебя всегда…

Не успела она договорить, как над их головами пронеслись две яркие точки – пронеслись и растаяли в ночном небе, а Лили и Роберт смотрели им вслед и улыбались.

Примечание

1

Седьмая авеню в Нью-Йорке – Авеню моды. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

ОСОДО – Объединенная служба организации досуга войск в армии США.

3

Мэйн-Лайн – престижный жилой пригород Филадельфии, объединяющий несколько населенных пунктов. Назван так по главной ветке Пенсильванской железной дороги.

4

«Кентукки фрайд чикен» – фирменное название сети экспресс-кафе, где подают курицу, жаренную в сухарях по запатентованному рецепту, картофель фри, пресные лепешки, капустный салат и прохладительные напитки.

5

Американский союз защиты гражданских свобод – организация социалистов-пацифистов, созданная в 1920 г. Впоследствии расширила сферу своей деятельности, специализируясь на защите конституционных и гражданских прав.

6

День труда – справляется в первый понедельник сентября.

7

«Светский альманах» – ежегодник, в котором приводятся имена и адреса лиц, принадлежащих к избранному обществу. Обычно издается для города или района. Фраза «быть упомянутым в «Светском альманахе» часто трактуется в более широком смысле и означает «принадлежать к высшему обществу».

8

День благодарения – национальный праздник, ежегодно отмечаемый в США в четвертый четверг ноября и традиционно обедом с индейкой.

9

Профессиональная школа – учебное подразделение третьего цикла (магистратура) в составе университета; факультет, на котором из бакалавра общего профиля готовится специалист. Курс может завершаться защитой диплома с присуждением степени магистра или сдачей экзамена с выдачей свидетельства о специализации.

10

Гринвич-Виллидж – богемный район в Нью-Йорке. В 1960—1970-е гг. – один из центров контркультуры.

11

«21» – ресторан в Нью-Йорке. В прошлом – известная забегаловка времен «сухого закона», в которой без соответствующего разрешения продавали алкоголь. Сегодня ресторан представляет собой излюбленное место отдыха самых богатых и знаменитых людей Америки.

12

Pro bono (лат.) – бесплатная профессиональная работа ради общественного блага (в особенности – юридические услуги).

13

Объединенная теологическая семинария – межконфессиональное высшее теологическое учебное заведение. Присваивает степень магистра теологии, религиозного образования и церковной музыки.

14

Хэмптонс – популярный курорт в двух часах езды от Нью-Йорка. Находится на берегу Атлантического океана. В Хэмптонсе с мая по сентябрь отдыхают многие знаменитости и миллионеры.

15

Новая Англия – исторически сложившийся в начале XVII в. регион в северо-восточной части США. Включает штаты Вермонт, Коннектикут, Массачусетс, Мэн, Нью-Гемпшир и Род-Айленд.

16

Ранчо-пансионат – ранчо, которое в сезон отпусков служит в качестве места отдыха. Одно из главных развлечений – верховая езда, а также вечера у костра и жарение мяса на открытом воздухе. На некоторых современных ранчо построены плавательные бассейны и теннисные корты.

17

Старшая средняя школа – 9—12-й классы общеобразовательной школы, дающие также некоторые профессиональные навыки.

18

«Анонимные алкоголики» (АА) – международная общественная организация, объединяющая желающих излечиться от алкоголизма. Основана в США и действует в 115 странах на основе принципов самопомощи и добровольной помощи другим. Форма работы – собрания членов местных организаций и групп, состоящих, как правило, из 10–40 человек.

19

«Семейные группы Анонимных алкоголиков» – общественная организация, объединяющая семьи и друзей алкоголиков. Штаб-квартира находится в Нью-Йорке.

20

«Двенадцать шагов» – специальная программа, с помощью которой организация Анонимных алкоголиков старается помочь своим членам излечиться. Она сводится к следующим положениям: «Мы признаем свое бессилие и знаем, что сами не сможем излечиться. Мы обсуждаем свое положение с другими. Мы стараемся загладить свою вину перед людьми, которым мы причинили зло. Мы обращаемся с молитвой о помощи к Высшей Силе, как каждый из нас ее понимает. Мы стараемся помогать другим алкоголикам, не щадя сил и не думая о вознаграждении».

21

Совместный (общий) обед или ужин – традиционная трапеза, на которую каждый гость приносит свою долю пищи.

22

Эпидуральная анестезия – инъекция местного обезболивающего в пространство между внутренним и наружным листками твердой оболочки спинного мозга для снижения болевых ощущений в области брюшины и таза. Широко используется при родах, но может вызвать существенное увеличение продолжительности родового периода, поэтому дозу препаратов рассчитывают так, чтобы к началу потуг его действие прекратилось.

23

Аманиты (они же амиши) – религиозная секта, зародившаяся как самое консервативное направление в меннонитстве и затем ставшая отдельной протестантской религиозной деноминацией. Аманиты отличаются простотой жизни и одежды, а также нежеланием принимать некоторые современные технологии и удобства. Вероучение основано на буквальном и строгом толковании Библии. Местная религиозная организация аманитов называется конгрегацией и возглавляется епископом, или «полным служителем».

24

Аманиты создают собственные однокомнатные школы, т. е. такие, где дети разных возрастов обучаются в одном большом зале и заканчивают формально образование в восьмом классе.

25

Аманиты старого обряда – исходный соглас аманитской церкви, от которого затем отделились аманиты других согласов. Последователи старого обряда придерживаются более строгих правил. Придают особое значение традиционной практике и старой вере.

26

Практика избеганияу аманитов предусматривает общественное осуждение, проявляющееся в форме ограничения социальных контактов с человеком, совершившим неблаговидный проступок, с целью пристыдить заблудшего и побудить его вернуться в лоно церкви. В замкнутых религиозных группах и сообществах избегание может приводить к серьезным психологическим травмам.

27

«Орднунг» – правила Церкви, затрагивающие большинство аспектов повседневной жизни аманитов и включающие в себя систему запретов и ограничений, в том числе на использование сетевого электричества, телефонов, автомобилей и прочего, а также предписания относительно одежды.

28

Большинство аманитских общин не строят культовых сооружений и проводят богослужения в доме одного из членов общины по очереди. Богослужение длится около четырех часов и включает пение гимнов и проповедь.

29

Алмаз Хоупа – крупный алмаз массой свыше 45 карат из Музея естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне. Возможно, самый знаменитый из бриллиантов Нового Света. Назван по имени первого владельца – британского аристократа Г. Хоупа. Был получен при переогранке голубого алмаза французской короны, куда попал из Индии в XVII в.

30

Трайбека – микрорайон Нижнего Манхэттена в Нью-Йорке. Сегодня Трайбека входит в топ-список районов с самой дорогой арендой жилья.

31

Младшая лига – некоммерческая благотворительная и образовательная международная женская организация, которая борется за улучшение условий жизни молодых женщин и всеобъемлющее развитие их способностей, а также готовит своих членов к роли общественных лидеров.

32

«Ребекка с фермы Саннибрук» – американский музыкальный фильм 1938 г. об одаренной девочке-сироте, которая живет на ферме с теткой, но благодаря счастливому стечению обстоятельств попадает в Нью-Йорк и становится звездой популярного радиошоу.

33

Роль Эгнес Гуч в пьесе «Тетушка Мэйм» (1957) и ее последующей экранизации исполнила американская актриса Пегги Касс.

34

О к о л ь н и к, или р у м с п р и н г а, – этим словом у аманитов называется подросток в возрасте 14–16 лет до того момента, когда он сделает окончательный выбор: принять крещение и стать членом Церкви, либо покинуть общину. Подавляющее большинство выбирает крещение и остается в лоне церкви. В некоторых конгрегациях окольничество иногда рассматривается еще и как время ухаживания и поиска супруга (-и). Встречается мнение, что в это время молодым аманитам разрешается (или даже поощряется) «исследовать» или «испытывать» внешний мир, нарушая традиционные для них правила поведения, однако такая точка зрения не поддерживается серьезными исследователями, так как проистекает из необоснованных обобщений, сделанных журналистами, общавшимися с нетипичными, крайне недовольными молодыми людьми.

35

Кроме возглавляющего местную религиозную конгрегацию «полного служителя» богослужение в аманитской церкви осуществляют два служителя и дьякон. Они избираются пожизненно голосованием всех членов общины, но не пользуются никакими привилегиями.

36

Сохо – район в Южном Манхэттене к югу от Хаустон-стрит. Здесь бывшие промышленные склады превращены в жилые дома и студии художников. Название произошло от фразы «Sоuth of Hоuston», что означает «к югу улицы Хаустон» и не имеет никакого отношения к знаменитому лондонскому Сохо.

37

Одноразовый фотоаппарат – фотоаппарат-«мыльница» со встроенной пленкой на 24–36 кадров. Часто входит в комплект, предлагаемый туристам – постояльцам гостиничных номеров. Чтобы получить фотографии, фотоаппарат следует сдать в специальное ателье или лабораторию вместе с пленкой. Там же в аппарат вставляют новую пленку, после чего он снова готов к использованию.

38

Аманиты старого согласа действительно относятся к фотографии вообще и фотографированию себя резко отрицательно, хотя в некоторых конгрегациях аманитов нового обряда это допускается.

39

Остров Эллис – небольшой остров в заливе Аппер-Бэй близ Нью-Йорка. В 1892–1943 гг. – главный центр по приему иммигрантов в США, а до 1954 г. – карантинный лагерь. Использовался также как пересыльный пункт и лагерь для депортации, за что был прозван иммигрантами островом слез.

40

Стюарт, Марта – американская телеведущая и писательница, получившая известность и состояние благодаря советам по домоводству.

41

Шумовой оркестр – оркестр, играющий на канистрах, бочках и т. п.

Content

Даниэла Стил
До конца времен

Билл и Дженни

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Роберт и Лиллибет 2013

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечание