Алексей Макеев

Чисто сибирское убийство

1

В последний день весны агентство «Профиль» переживало творческий взлет. Ничто не предвещало падения с высот и больших, зудящих шишек.

– Господин Воропаев, – празднично сияя глазами, объявил Максимов, – наше агентство полагает взятые на себя перед вами обязательства выполненными. Отчет по надзору за вашей супругой составлен и лежит перед вами. Со всеми, как говорится, подробностями и вытекающими. Можете забрать.

Все сидели, важно надув щеки. Особенно Олежка Лохматов, наиболее отличившийся в наблюдении за гражданкой Воропаевой. Екатерина надменно улыбалась, Вернер изображал бронзовую статую сделавшего свое дело и готового уйти на заслуженный покой мавра.

Посетитель – положительный во всех отношениях мужчина с открытым, интеллигентным лицом и изящной проседью, одетый в российского производства костюм и темно-вишневую водолазку, – выстроил на лице вопросительное выражение.

– Вам удалось отследить похождения моей супруги?

Назревала комедия положений с банальной дракой в финале. Но о возможности последней пока не догадывались и профилактикой не озаботились. Хотя и могли догадаться.

– Наблюдение подтвердило – у вашей жены имеется хороший знакомый, с которым она проводит большую часть своего свободного и даже занятого времени.

– Ага, я так и знал! – патетично воскликнул положительный мужчина.

– Фигуранта зовут Любомиров Эдуард Эдуардович, двадцать шесть лет, владелец салона джинсовой одежды на Державина. Разведен, дочь пяти лет, с ребенком сидит приходящая няня из агентства «Мэри Поппинс», имеет две квартиры в городской черте и особняк на Гусинобродской трассе. Господин Любомиров пользуется заслуженным авторитетом в бизнес-кругах и у соседей по площадке, порядочен, не имеет вредных привычек, за исключением простительной слабости к женскому полу и пристрастия к игре в боулинг, коей тешит себя практически ежевечерне, будучи совладельцем кегельбана на улице Красина в здании бывшего профтехучилища номер…

– Постойте, – бледнея на глазах, перебил клиент, – растолкуйте, пожалуйста, насчет «простительной слабости». И насколько вы уверены, что имеет место супружеская измена? Моя жена также числится владельцем магазина модной одежды… на улице Пермитина, вероятность деловой связи вы не учитывали?

– А одно нисколько не противоречит другому, – обаятельно улыбнулась Екатерина. – Деловая связь возможна и вполне вероятна. Но вы же нас просили не об этом?

Определенные метаморфозы на лице очаровательной сыщицы не понравились посетителю. Но он решил не заострять. Опустив голову, тяжело вздохнул и соорудил на лбу две скорбные, праведные морщинки.

– И чем же они занимаются в свободное от работы время?

– А именно тем, чем и должны заниматься двое привлекательных молодых людей, испытывающих друг к другу сильнейшее физическое влечение, – относительно тактично объяснил Лохматов.

– Бабахаются как кролики, – конкретизировал Вернер.

Посетитель вздрогнул. Максимов поморщился.

– К отчету приложены фотографии и полная хронология событий последней недели. Надеюсь, мы с лихвой отработали ваши деньги, господин Воропаев. Заберите отчет.

– Я больше ничего вам не должен? – поднял бледное лицо посетитель.

– Нет. Вы неважно себя чувствуете?

– С чего вы взяли? – нахмурился клиент.

– За последние два дня вы несколько раз посещали аптеку на улице Потанинской, покупали средства от головной боли. А в последний свой визит приобрели широко разрекламированный препарат по восстановлению мужской потенции. Вам доктор прописал, не так ли? Вы были у него на приеме вечером в пятницу. Андролог Вознесенский, дипломный специалист узкого профиля. Сочувствуем, господин Воропаев.

– А в рогах, как известно, нет ни правды, ни мужской силы, – осклабился Вернер. – Только у лосей мужская сила заключена в рогах.

Екатерина звонко засмеялась. Посетитель вспыхнул, налился румянцем и уставился на Максимова свирепеющим взглядом.

– Что происходит, господин Максимов? Вы отдаете себе отчет, что наносите клиенту оскорбление?.. Какое вы имеете право за мной следить?

– А мы отчет уже отдали, – бесстрастно перебил Максимов. – Он лежит перед вами. Если хотите, можете порвать – нам он точно не нужен. Да и вам, полагаю, в ближайшие бесцельно проведенные на зоне годы…

– На какой еще зоне! – взорвался Воропаев.

– Бывают зоны влияния, сумеречные, эрогенные… – забормотал Олежка, загибая пальцы.

– Бывают общего режима… Умерьте пыл, любезный, – строго сказал Максимов. – Вы явились в наше агентство десять дней назад, двадцатого мая. Описали ситуацию, внесли плату за десять дней вперед, включая расходные, и мы с энтузиазмом взялись выполнять ваши прихоти. Но вы неосмотрительно оставили визитку нашей организации в боковом кармане пиджака. Ее нашла супруга, проводящая плановую чистку ваших карманов. Четыре дня назад она, снедаемая сомнениями, пришла к нам…

– Да что вы себе позволяете… – зашипел Воропаев. – Немедленно верните мои деньги…

– С какой, позвольте, стати? – возразил Максимов. – Ваши деньги мы отработали добросовестно и профессионально. Но покажите мне устав, где сказано, что агентство не вправе рассмотреть заявление лица, за которым осуществляется наблюдение? Ваша жена нам все рассказала. И о систематических оскорблениях, и о том, как вы дважды поднимали на нее руку, и о том, что спите в разных спальнях, и даже о любовнице, которую вы завели четыре месяца назад, о чем она прекрасно осведомлена, хотя в известность о своей осведомленности вас не ставила. У вас действительно имеется любовница, господин Воропаев…

– Вы хотите сказать, моя жена вас перекупила? – ахнул Воропаев.

– Мы не продаемся, – отрезал Максимов, – мы оказываем платные услуги. Причем любым желающим. Вы с любовницей – некой Людмилой Старчук – собирались избавиться от вашей супруги, не правда ли? У нее стабильный бизнес, хорошая квартира в центре, оформленная отнюдь не на вас, господин Воропаев, приличная машина, дача в Коптеве… А как избавиться? Зарезать некрасиво, да и подозрения первым делом падут на вас. Пристойнее свести супругу с ума. Пускай, мол, кукушата прилетят. Но вас насторожил факт ее вошедших в моду отлучек. Вы заподозрили, что за этим кроется больше чем адюльтер…

– Я не могу воспринимать эту дичь! – разъярился клиент, вскакивая со стула. – Всего хорошего, господа, увидимся в суде!

– Присядьте! – рявкнул Максимов.

Клиент изменился в лице и медленно опустился в кресло.

– Вот так. Супруга ваша давно почувствовала неладное. Уж несколько месяцев ее терзают по ночам приступы беспричинного страха, озноб сменяется потливостью, изводит бессонница. Мысли жуткие, в том числе абсурдное желание покончить с собой. Давайте не забудем, что ночи вы проводите в разных спальнях… В субботу агенту экстра-класса, осуществлявшему за вами наблюдение, пришла на ум занятная мысль подняться за вами на пятый этаж, где расположена ваша квартира. Он не смог объяснить эту прихоть, просто интуиция. Оказалось, не напрасно. Вы достали ключи, но, вместо того чтобы открыть свою дверь, открыли… соседнюю.

– Это ложь! – раздулся от ярости клиент. Казалось, он сейчас взорвется.

– Сопоставив отдельные факты, мы сделали выводы. Если частное детективное агентство сталкивается по ходу работы с уголовщиной, оно обязано предоставить собранные материалы в милицию. Что и было благополучно проделано. Хозяин квартиры, проживающий в другом районе, якобы сдал ее неустановленному лицу. У последнего, как выяснилось, исключительно светские манеры, точеные ножки и хорошее русское имя – Людмила. В просторном зале, имеющем общую стенку со спальней вашей жены, был обнаружен подозрительный вентилятор в большом пластмассовом конусе. Узкий конец конуса упирался в стену как раз в то место, где когда-то была розетка. Дыра в стене почти сквозная. Фактически вся эта прилада находилась рядом с подушкой вашей жены. Технический эксперт выдал заключение, что в данной квартире находится примитивный генератор инфразвука, негативно воздействующий на жительницу соседней квартиры. Говоря иначе, покушение на чужое здоровье при помощи инфразвука. Рядом с аппаратом находился таймер, позволяющий включать установку каждый вечер в определенное время.

– До чего дошел прогресс, – покачала головой Екатерина.

– Мы исполнились любопытства и тоже навели справки. Вы заведуете лабораторией полупроводников в институте прикладной физики. Защитили диссертацию, перспективный, талантливый работник. Соорудить простейший генератор направленного действия – что уж легче для классного физика? И не важно, что датчики инфразвука в магазинах не продаются, а используются лишь в промышленности да на электростанциях – под строгим надзором инженеров по технике безопасности. Инфразвук – это не слышимые ухом колебания с частотой от нуля до двадцати герц. Наибольшую опасность представляет звук с частотой семь колебаний в секунду – резонансная для организма частота. На нее и была настроена ваша установка.

– Что, совсем паршивое воздействие? – поинтересовался Вернер.

– Да, почти фатальное, – кивнул Максимов. – При длительном воздействии гарантированы изменения альфа-ритмов сердца, сбои в работе нервной системы, приступы паники и даже смерть. Но о том, что супруга двинет кеды, гражданин Воропаев даже не мечтал. Ему хватило бы и маленького умопомешательства. Очень неразумно работал наш клиент – дилетантски, можно сказать, – он оставил на устройстве множество отпечатков пальцев, по которым правоохранительные органы… – Максимов деликатно кашлянул. – Но дело, конечно, необычное. Посмотрим, какую меру социальной защиты изберет суд.

Переход с «господина» на «гражданина» не остался для клиента не замеченным. Он опять вскочил с кресла, намереваясь бежать как можно дальше и быстрее.

Но в этот момент в кабинет вошла женщина. Комедия шла своим чередом. Эффект тотчас сказался. Гражданин Воропаев стал как вкопанный и смертельно побледнел.

– Раечка…

А вот и госпожа Воропаева собственной персоной. Одетая со вкусом, привлекательная женщина с большими, выразительными глазами. Усталая чрезмерно – чему в фигуре и в лице достаточно примет. Смятение супруга даму нисколько не впечатлило. Она молча подошла и внимательно глянула ему в глаза. Отвесила пощечину уверенной рукой и, скупо кивнув Максимову, вышла. Физиономия Воропаева загуляла леопардовыми пятнами.

– Козел, – улыбчиво прокомментировала Екатерина.

– А так не скажешь, – почесал загривок Вернер.

– Да что вы понимаете в козлах! – воскликнула Екатерина. – Давно подмечено, что настоящие козлы – это белые, пушистые животные!

Все разом посмотрели на Воропаева. Пушистым он сегодня явно не был.

– У вас все? – тупо прошептал Воропаев.

– Отнюдь, – выдал широкую рекламную улыбку Максимов. – Сейчас в эту комнату суровой поступью войдет милиционер.

– Не надо, – испугался Вернер.

– Но вы же ничего не докажете! – взвизгнул Воропаев.

– А нам и незачем, – пожал плечами Максимов. – Пускай милиция ломает голову. Захочет засадить талантливого физика – так, собственно, без сложностей. Ведь некая Людмила Старчук, насколько нам известно, не возражает дать показания. Ей суровое возмездие, в отличие от вас, не светит. Неглупая бабенка, продумала защиту.

Последняя фраза была явно на любителя. Растерянность сменилась тупой яростью. Безумие ударило физику в голову. Возопив с чувством: «Ах вы гады!!!» – он растопырил пальцы и бросился на Максимова, явно собираясь свернуть сыщику шею. Возможно, и добился бы своего (не ждали), не случись на пути злоумышленника стол. Впечатавшись животом в столешницу, он тем не менее простер к заветной цели руки, но сыщик оказался проворней. Отвесив сочную затрещину, добавил в переносицу, а когда Воропаев размазал нос по мышиному коврику, сцапал за шиворот и отбросил прочь как котенка.

Открылась дверь, и в кабинет вошел всамделишный милиционер. Заломил преступнику руки и вывел, хлюпающего, за дверь. Еще один, в гражданке, посторонился, пропуская процессию. Затем вошел, не вынимая рук из карманов, насмешливо обозрел присутствующих.

– Допрыгаешься когда-нибудь, Максимов. Смотри, по краю ходишь.

– Завуалированная благодарность, Юрка? – поинтересовался Максимов. – А между прочим, на твоем парадном кителе еще недавно красовались четыре маленькие звездочки. Теперь красуется одна, зато большая. Ну-ка честно посмотри в мои глаза – Господь ли Бог тому причиной?

Шевелев достал одну руку из кармана, почесал аккуратно стриженный загривок. Затем снисходительно ею же отмахнулся.

– Да ладно, благодетели… Вы только много из себя не корчите, а то приду и всех построю. Не кашляйте.

И вышел. Екатерина тут же кашлянула.

– Не замечала за тобой, Константин Андреевич, склонности к показухе и красочным спецэффектам. Не хочешь ли в театр пойти работать?

Вернер встрепенулся.

– Я знаю бывший погорелый. Им эксцентричный главреж требуется.

– А славно потрудились… – мечтательно воздел глазенки к потолку Олежка. – Теперь бы славно отдохнуть… Время, между прочим, два часа как нерабочее.

– Мы вынуждены действовать красиво, коллеги, – нравоучительно заметил Максимов, – тогда и славу обретем в широких массах населения, и люди к нам с подарками потянутся… Вы по домам вообще-то собираетесь?

…Он остался один в пустынных помещениях агентства. Задвинул все запоры и составлял отчет о проделанной работе. За правило взял строго – текущая трудодеятельность должна быть задокументирована. Отчеты, докладные, закладные, шифровки агентов, фотографии, паспортные данные фигурантов – все подлежало систематизации и помещению в отдельный файл. На всякий нежелательный случай. Но вовсе незачем хранить в компьютере пикантную информацию. Компьютер – штука общественная. Запечатлеть на DVD и с глаз долой куда-нибудь припрятать – в стальную ячейку, например, арендованную в ближайшем банке. Не самое уместное хранилище – в стальной ячейке сподручнее хранить увесистые пачки долларов, – но все увесистое он уже истратил. Хранил компакты. Другого места выдумать не мог. Фантазия не работала.

За пыльным стеклопакетом давно стемнело. Максимов упоенно трудился, позабыв про время. Настольная лампа, мерцающий экран монитора. Уединение, чайник, сигареты, облезлая клавиатура – что еще надо для рабочего уюта? Настолько погрузился в хитросплетения дела Воропаевых, что даже на телефонный звонок среагировал не сразу.

– Папахен, совесть имей – десять вечера, – протянула Маринка жалобно, – тоскливо мне одной. Думаешь, тетя Маша уехала в командировку, так можно и домой не приходить?

– Что?.. – Он слышал голос дочери, но пребывал в каком-то виртуальном мире.

Вздохнув, Маринка повторила текст, добавив после паузы:

– Тебе настойчиво вызванивал какой-то дядька с голосом механического киллера. С интервалом в пять минут, между прочим. Я попыталась при последнем контакте объяснить человеку, что Константин Андреевич здесь больше не живет…

– А где я живу? – очнулся Максимов.

– На работе! – рявкнула Маринка. – Влюбленный ты в нее обидною любовью!..

– Я понял, Мариша. – Максимов потряс головой. – Скоро приду. Ты уроки сделала?

– Дважды, – вздохнула дочь, – на весь сентябрь. Папа, у меня каникулы! – И бросила трубку. Он задумчиво уставился на бывалый аппарат, а затем прикинул угол между часовой и минутной стрелкой. Почему она говорит про десять? Без двадцати десять! Обожает Мариша преувеличения…

Второй звонок заставил его вздрогнуть. Максимов сцапал трубку: не наигралась?

– Максимов Константин Андреевич? – осведомились сухо и негромко. Голос механического киллера.

А какие они вообще, эти парни – механические киллеры?

– Слушаю вас внимательно.

– Я стою на улице под закрытой дверью. Если вы не возражаете, хотелось бы войти.

– А с кем имею честь?

– Посетитель. По важному и срочному делу. Я звонил вам домой, но меня направили сюда.

– Наберите три семерки, – раздраженно бросил сыщик, – откройте дверь и поднимайтесь. Второй этаж, вывеска подскажет.

Пульт под боком – можно открыть офисную дверь, не вставая из-за стола. Он надавил на клавишу и закрыл просматриваемый документ. Усмехнулся про себя – ни разу не видел клиента, умеющего отличать важное от срочного.

…Посетитель выгодно сливался с полумраком. Невысокий, в сером, прямой, как шест. Шляпа с узкими полями, лицо в тени.

– Господин Максимов? – В ровном голосе ни капли угрозы, ни одной эмоции – полная сухость и невозмутимость.

– Угадали, – кивнул Максимов, – только время для визита вы избрали не совсем подходящее. Не могли бы вы зайти, скажем, в девять утра? Вас с удовольствием выслушают и примут живейшее участие в вашей проблеме. Если вы, конечно, не… – Сыщик выжидающе замолчал.

Посетитель успокоил:

– Не бойтесь, я с мирными целями. Автомат не выну и свинцом поливать не стану. Вашему агентству предлагается прояснить обстоятельства смерти одного добропорядочного гражданина. Небедного, заметим, и влиятельного гражданина.

– А ваше имя, простите? – смутился Максимов.

– Не играет роли, – уверил серый визитер. – Называйте меня как вам будет угодно – Сергей Сергеичем, например.

– Видите ли, Сергей Сергеевич, – деликатно начал Максимов, – частное агентство не занимается расследованием убийств, о чем вам, как человеку умному, доподлинно известно… Мы говорим об убийстве, верно? Существуют серьезные организации – милиция, скажем, прокуратура. А если погибает небедный, влиятельный и, как вы утверждаете, образцово добродетельный человек, то к делу могут подключить и органы государственной безопасности. Понимаете? Или не совсем?

Посетитель медленно вырос из тени. Ничем не примечательное лицо. Губы тонкие, кожа бледная. Глаза обыкновенные. Возраст любой – от двадцати пяти до пятидесяти.

– На счет вашего агентства сегодня вечером переведены двадцать тысяч долларов, – поставил перед фактом посетитель. – Благодаря влиянию определенных лиц на руководство филиала Сбербанка завтра утром эти деньги уже будут лежать на вашем счету. Легко проверить. В случае успешного расследования эта сумма возрастет вдвое… – Голос по-прежнему звучал негромко, суховато, но он уже не казался голосом механического киллера.

– Присаживайтесь, – предложил, сглотнув комок в горле, Максимов. – В ногах правды нет. Сообщите имя погибшего.

Посетитель покачал головой.

– Не уполномочен. Время, Константин Андреевич, надо ехать.

– Но все же думается, уважаемый… извините, Сергей Сергеевич, не знаю вашего настоящего имени… что вы не совсем отчетливо представляете… Да и обстоятельства произошедшего…

– Обстоятельства узнаете на месте. Собирайтесь. Это займет день или два – зависит от ваших способностей. Возьмите с собой толкового работника. Можно двоих. В вашем агентстве, насколько знаю, нет женатых?

– В текущем месяце нет, – заставил себя улыбнуться Максимов. – Веселый клуб холостяков…

– Берите любых. И не надо волноваться. Вам не предлагают убивать. Напротив, вычислить убийцу – что дело, безусловно, богоугодное и даже святое.

Интуиция удрученно подсказывала – шансов на успешное сопротивление немного. Двадцать тысяч долларов… А стоит ли оказывать сопротивление? Работа есть работа, пора привыкнуть, что временами она обретает причудливые формы.

Максимов не спеша выключил компьютер, подошел к окну и отогнул штору. Посетитель безмолвствовал. Шансов на успешное сопротивление не было в принципе. У тротуара проступали контуры больших, зловещих автомобилей. Джип и что-то вроде микроавтобуса, похожего на катафалк. Эскорт значительный, просто так не отвертишься.

Он резко повернулся:

– Я должен заехать домой, взять кое-что из вещей…

– Не надо, – отрезал посетитель, – необходимые вещи, включая зубную щетку и пару сменного белья, вам будут предоставлены. Не на зону едем. Поторопитесь, Константин Андреевич, время уходит. Предупредите дочь – телефон у вас под рукой.

Маринка приняла известие стоически – не привыкать. Голос у отца серьезный, но невзволнованный – ладно, она согласна, продержится денек-другой. Про отцовские заначки она в курсе, на еду хватит.

– Не вздумай заходить в гараж и садиться в машину, – предупредил Максимов, – и домой никого не приводи – я сразу почувствую.

– Будь спокоен, папа, – тоскливо вздохнула Маринка. – Буду делать уроки, вышивать гладью и смотреть по телевизору «Бандеру». Ты же запрещаешь кровавые боевики.

– «Баядеру», – машинально поправил Максимов. Давно пора его дочери научиться отличать «Баядеру» от «Бандеры», а «Бандеру» от бандероли. Пятнадцать лет кобылке.

Олежка Лохматов в этот поздний час оказался дома. Жевал пельмени и, услышав голос начальства, явно не вскочил по стойке «смирно».

– Остаешься в агентстве за старшего, – повелел Максимов. – Меня, Екатерины и Вернера пару дней не будет. Сиди на связи, никому не открывай, сортируй почту. Можешь повесить табличку, что агентство закрыто, все ушли в налоговую. Все.

– А куда вы, Константин Андреевич? – выронил пельмень изо рта Олежка.

– На Таити. Косточки погреем. Вернер дома, не знаешь?

– Не знаю, Константин Андреевич. Я не сторож брату своему.

Максимов нажал на рычаг и вопросительно уставился на нового знакомца. Уснул он, что ли?

– Вызываем работников?

Посетитель, словно робот, покачал головой.

– Заберем по дороге. Время, Константин Андреевич…

Бесценная сотрудница высунула нос в подъезд и красиво хлопнула ресницами. Что-то надоумило ее перед явлением народу набросить халатик на убивающе прозрачный пеньюар.

– Ой, – сказала Екатерина, – что-то воздуха мне мало.

– Здравствуйте, Екатерина Сергеевна, – вежливо поздоровался Максимов.

– Знаешь, отец родной… – судорожно сглотнула сотрудница. Прошлась глазами по застывшей за его спиной молчаливой троице (лучше не спрашивать, где работают). – Вот кабы не ты, я бы точно испугалась. А с тобой мне и черт не страшен. У тебя новые друзья?

Максимов покосился на прилипчивое трио. Человек, представившийся Сергеем Сергеевичем, остался в машине.

– Отличные парни, не комплексуй. У тебя случайно Вернера нет?

Екатерина на мгновение задумалась. Оглянулась во мрак прихожей, словно запамятовала.

– И не было никогда. Знаешь, Костик, у меня сегодня вообще никого нет.

– Я пройду, ты не возражаешь? А ребята на площадке подождут.

Он не стал дожидаться разрешения – шагнул в прихожую, прикрыл дверь.

Зашептал с хрипотцой:

– Делать нечего, Екатерина, надо ехать. У ребят серьезные намерения, собирайся.

– Типичный эгоизм! – всплеснула руками сотрудница. – Не успеешь почистить перышки, забраться на насест… Что случилось, Костик? Тебя не поезд переехал?

– Не знаю, Катюша. У этих ребят конкретные виды на наше агентство. Скончался некий значительный товарищ – предлагают вагон долларов за прояснение обстоятельств. Я посчитал, что не обратиться к тебе будет злостным неуважением.

У Екатерины заблестели глаза.

– А ты уверен, что нам не надо забаррикадироваться и позвонить в милицию? Дверь прочная, мы могли бы продержаться минут двадцать. А ломать станут – по веревке спустимся, сбежим…

– Ерунда, – засмеялся Максимов, – не на казнь приглашают. Я не стал бы тебя беспокоить, существуй реальная угроза – обошелся бы Лохматовым. Знаешь, Катюша, неясное чувство подсказывает, что отсидеться не удастся – все агентство под колпаком. А милиция при виде этих ребят не только свисток не достанет – честь отдаст! Собирайся, одним словом, поехали.

– Ты начальник, – пожала плечами Екатерина, – а я дура – причем набитая. Одеваться как прикажешь?

– С шиком, дорогая. Но практично. В тех местах, где нас сегодня ждут, встречают по прикиду, – Максимов настороженно покосился на дверь, – а провожают по понятиям.

Второй незаменимый работник «Профиля» стоял, поигрывая рельефами, на лестничной площадке и разбирался с нетрезвым соседом, обожающим крутить всероссийского «зайку» после одиннадцати. В принципе он мог расплющить меломана одним ударом, но европейское воспитание не позволяло. Однако наезжал Вернер круто – мускулатура под майкой вздымалась от возмущения и перекатывалась. Видно, это издевательство над здравым смыслом добило даже человека с абсолютным отсутствием слуха.

– А ты ему ямбом трехэтажным врежь, – посоветовал Максимов. – Должно пронять.

– А это за тобой, сладкий мой, – обрадовался Вернер, показывая подбородком на взбирающуюся по лестнице команду. – Говорил я тебе, что ОМОН вызову?

Меломан испуганно полупал глазами и поспешил захлопнуть дверь. «Ты не слышишь ме…» – проблеял «зайка» и заткнулся.

– «Это за тобой», остряк, – проворчал Максимов, запихивая Вернера в квартиру (команда мыкалась снаружи, Екатерина – в машине). – Чем занимаешься, работничек?

Сотрудник поборол уместную растерянность, но здорово побледнел.

– Час досуга, Константин Андреевич. Расслабляюсь. Старинный русский промысел – выдувание бутылок… Ты кого ко мне привел?

Судя по запаху, парочку бутылок «Гессера» «суперагент» уже выдул. В квартире было пусто. В этот вечер понедельника, по счастью, склеить одинокую прохожую Вернеру не удалось. Для человека, способного любить каждый движущийся предмет, это достижение.

– Халтура назревает, Саня, – зашипел Максимов. – Деньги просто небывалые, жадность давит… Давай без вопросительных знаков, я сам теряюсь в догадках. Собирай котомку, сигарет возьми побольше – мои уже на нуле, а купить негде было… Ты куда?

– А напоследок я схожу, ничего? – кивнул коллега на приоткрытую дверь в туалет. – Пиво, знаешь ли…

Он ожидал нытья, справедливых упреков – но реакция вышла достойной. Сообразил неглупый Вернер, что лучше обождать с защитой законного досуга. Не оценят. Оделся как прилежный солдат, выскочил за Максимовым.

– А мне знакомо это привидение, – прошептал, садясь в микроавтобус.

Белесый лик Екатерины, окольцованный мраком ночи, иной характеристики не заслуживал.

– Присаживайся, дорогой. Добро пожаловать в компанию полуночников…

Вереница машин катила по пустому городу. Возглавлял процессию джип, замыкал – «катафалк». Темнота в салоне. Гудит размеренно. Человек в шляпе сидел рядом с водителем – он почти не шевелился!

– Вам не кажется, что мы совершаем ошибку? – пробормотал Вернер, наклоняясь к коллегам.

– Вариантов не нашлось, – пожал плечами Максимов. – А забираться в эту труповозку в бессознательном состоянии как-то не хотелось.

– Во всяком случае, тебе предложили работу по специальности, – прошептала Екатерина. – Поживем – посмотрим…

Промчались по центральному проспекту, не сбрасывая скорости у поста ГАИ. Свисток не сорвался (видно, что-то это значило). Поворот у Вознесенской церкви. Цирк, путепровод с кусочком Транссиба. Беспорядочные глыбы высоток, пасть метродепо. За квартал до городского зоопарка свернули на боковую улочку и погрузились в лабиринты дворов. Детективы беспокойно заерзали – не похож запущенный район на конечную точку путешествия. Иначе как-то представлялось. Незнакомец в шляпе обернулся и некоторое время молчал. Лицо загадочного джентльмена во мраке ночи ничем не отличалось от затылка.

– Заедем в одно место, – оповестил он, насладившись безмолвием, – вы все поймете.

Узкий переулок, загроможденный тополями, оборвался чугунной больничной оградой. Джип повернул направо и, раздвигая низко висящие ветви, покатил мимо узорчатой решетки. Снова поворот. Приземистое здание, замаскированное неприхотливыми сибирскими яблоньками. Плавное торможение.

– Занимательно, – свистящим шепотом произнесла Екатерина, – никогда бы не подумала…

– А по мне, так ясный перец, – догадался проницательный Вернер. – Музейная экскурсия по следам трагических событий. Из машины, коллеги, – скомандовал он по-армейски.

– Прошу на выход, – подтвердил незнакомец в шляпе.

Туманные, неясные тени колебались в ночной прохладе – крепкие парни успели выйти из джипа и перекрыть возможные пути срыва. Отличная дрессировка. Убегать, правда, никто не собирался.

Узкая калитка в кряжистых воротах, неухоженная зелень. Блеклая вывеска под мутным фонарем жизнерадостно утверждала: «Морг больницы № 9».

– Батюшки… – передернуло Екатерину. – А ведь могли спокойно спать. Плохой ты начальник, Константин Андреевич…

– По настроению, – пробормотал Вернер. – Но это цветочки, коллеги, ягодки будут позже, помяните мои пророчества…

Сопровождающий торопил:

– Проходите, не задерживайтесь.

Дежурные «сени» с зевающим охранником. Мерклый свет, струящийся с потолка. Запах формалина, подавляющий все прочие (невольно начинаешь принюхиваться и погружаться в лед). Просторный зал освещен неравномерно – с одной стороны иллюминируют галогеновые лампы, другая – в полумраке. К приходу посетителей все готово. Небритый служитель в белом халате подвозит к светильнику тележку, отбрасывает желтоватую простыню. Он недавно поел – вытирает губы рукавом и пытается языком прочистить зубы от застрявшей еды…

– Ваш клиент, – равнодушно произнес санитар.

Максимов почувствовал, как Екатерина, тяжело задышав, ненароком берет его под руку и прижимается бедром. Хоть кто-то живой…

Покойник – импозантный мужчина лет сорока пяти, с орлиным носом, массивной челюстью. Модный, с проседью ежик, ни капли жира. На породистом лице следы предсмертной судороги – перекошенная белая маска, цепко въевшаяся в родную кожу.

– Укол строфантина в бедерную мышцу, – безразлично объяснил служитель. – Быстрая смерть. Наличие шприца необязательно. Достаточно смоченного в препарате кончика булавки.

– Влипли, командир… – обжигающе зашептал Вернер. – От ножа с пулей еще можно уклониться, выжить, если подфартит… А от хреновины под названием «строфантин» уклонистов нет, уж проще меня научить играть на барабане…

– Но позвольте, – шевельнулась Екатерина, – строфантин – сердечное средство…

– В целом да, – снисходительно согласился медик, – смесь сердечных гликозидов, выделяемых из семян строфанта Комбе. Белый, с желтоватым отливом кристаллический порошок. Применяется в виде инъекций при сердечно-сосудистой недостаточности, в том числе на почве острого инфаркта миокарда. Повышает сократительность сердечного мускула. Быстрое введение гарантирует шок. При невозможности внутривенного укола строфантин можно применять внутримышечно. Но процедура болезненная, предварительно требуется новокаин. В нашем случае концентрация препарата превышена в десятки раз. Внезапный укол – и быстрая смерть от паралича мышц и закупорки сосудов. Агония продолжается не более двадцати секунд.

– Превосходное оружие, – прошептал Вернер, – сущая находка для чужого среди своих…

– Еще вопросы есть? – сухо спросил незнакомец. Ухо неприятно кольнуло. Демон в шляпе висел над душой, никуда не испарился…

Максимов резко обернулся, скрипнув подметкой:

– Кто это?

На дурацкие вопросы субъект не отвечал. Он даже не шевельнулся.

– Вопросов по существу нет, господа? Тогда прошу в машину…

2

И снова засыпающий город за окном. Высотки канули во мрак, нагромождения частного сектора, перелески. Дорога на кладбище, стартующая опрятной церквушкой и веселеньким теремком бюро ритуальных услуг. Темные личности, крадущиеся кустами, – то ли бомжи, то ли воры… Загородное шоссе, компактные дачные поселения, неподвижные хвойники. Проплыла развилка с освещенной заправкой. Детективы напряженно всматривались в темень.

– Я, кажется, догадываюсь, куда нас этапируют, – уныло прошептала Екатерина, – здесь одна дорога…

– Долина нищих, – подхватил Вернер, – мне б так жить…Тысяча коттеджей, и каждый возведен по особому проекту. Извращаются кто во что горазд.

– А за Мишанькиным логом – Долина особо нищих, – вспомнил Максимов, – но это натуральное Малибу – особенно летом, со второго этажа собственной виллы перед прыжком в бассейн…

– Сам Кореец, поговаривают, обитает в Долине особо нищих, – покосившись на сопровождающего, прошептал Вернер. – Милиция с ног сбивается, губернский розыск рассылает телеграммы, пятый год во всероссийском розыске… А этот отморозок преспокойненько живет по соседству с начальником Центрального РУБОПа и в ус не дует… Я даже больше слышал – Кореец с этим деятелем закадычные враги аж с детсадовского горшка и друг без дружки просто не способны существовать…

– А Шевелев рассказывал байку – брали там кого-то на прошлой неделе – а он, зараза, в коттедже заперся, не подступиться, а когда ОМОН все же пробился с потерями – обнаружили подземный лаз, забитый глиной, и пустые сейфы… Но это не Кореец был – газеты раструбили бы на всю Сибирь…

Неверное предположение – машины, не сбавляя скорости, неслись по шоссе, оставив за спиной все «долины и взгорья». Приближался лес – знаменитый на всю округу и недоступный большинству горожан Кудяковский бор. При Советах здесь располагались обкомовские дачи, при «капиталистах» – те же закрытые зоны, но, по словам сумевших в них побывать, значительно облагороженные и благоустроенные.

– На обкомовские дачи нас пока не заносило, – зачарованно прошептал Максимов, – но это в некотором роде лучше, нежели прямиком в Мочищенский могильник. По крайней мере, сразу не расстреляют и, возможно, накормят.

Какое-то время Екатерина в одиночку полемизировала, зачем перед расстрелом завозить в морг и демонстрировать тамошние прелести, но сыщики ее не слушали. Процессия съехала с шоссе и надолго погрузилась в хитросплетения асфальтовых дорожек. Пространство для проезда окружал густой, разлапистый ельник. Столетний лес сомкнулся над головой. А потом внезапно разомкнулся, экспозиция сменилась, и процессия выкатила на просторную поляну.

Огромные ворота с чугунными завитками послушно разошлись. Кортеж втянулся на территорию. Проплыли хрестоматийные мордовороты в строгих костюмах. Высокая ограда в оба конца, пушистые шапки невысокого кустарника… Головной внедорожник плавно съехал в сторону, пропал из поля зрения. Микроавтобус продолжал движение без ведущего. Свернул на асфальтовую дорожку с белым зубчатым бордюром, пополз мимо стриженых кустов. Мелькнул цветник, краешек озера, увенчанный игривым фонариком. А вот и автостоянка, уставленная цветом мирового автомобилестроения – в основном массивными, величаво-угрюмыми внедорожниками.

Середину открытого пространства украшала громада дома. Фонари освещали крыльцо с помпезными колоннами, опрятные насаждения по бокам парадного входа. Остальное плавало во мгле, однако отчетливо выделялись резные балкончики на втором этаже, пышные карнизы, грации, подпирающие кровлю. Все это напоминало классическое русское поместье начала девятнадцатого века, хотя в Сибири никогда не было помещиков.

– Пансионат «Боровое», будь он неладен… – шептал всезнающий Вернер. – Я почти убежден, ребята. Закрытая зона отдыха… Вас не посещает мысль, что мы приобщаемся к великим тайнам мира сего?..

– Носители великих тайн имеют свойство временами пропадать, – напомнил Максимов. – Прошу вооружиться этой мыслью, коллеги, и постараться не лезть куда не просят.

– Выходите, господа, прибыли, – лаконично известил сопровождающий.

На парадной лестнице уже поджидали крепкие тихони в костюмах. Изъяли сотовые телефоны, заставили поднять руки и грубовато провели досмотр. Екатерину избавили от унизительной процедуры, технически отточенными движениями поводили у тела какой-то металлической штукой, похожей на дозиметр, просверлили взглядом и оставили в покое.

– Прошу в дом, – вежливо сказал сопровождающий.

Максимов вошел первым и мысленно ахнул от восхищения…

…За гулким вестибюлем открылось просторное, отделанное лепниной помещение. Потолочная роспись в стиле гризайля, люстра чистого горного хрусталя – расходящаяся на четыре люстры-«спутника» (центральная не горит, а только поблескивает, отражая свет от соседних. Пространство кажется огромным, немыслимо растянутым, пресыщенным кубатурой. Парадный вход – это, судя по всему, южная сторона. Две пышные лестницы разлетаются на запад и восток. Широкие ступени из «тигрового» мрамора, внушительные перила. По краям лестниц, точно лакеи, застыли круглые полированные тумбы, увенчанные вазами с искусственными цветами. Создателям этого великолепия, должно быть, хотелось отразить величавый эпический ампир – стиль империи, соседство роскоши со строгой скромностью, детище Шарля Персье и Пьера Фонтена, расцветший в России в ее золотой век – эпоху Пушкина и гусаров. А отнюдь не первобытно-пугающий сталинский «ампир». Но, как всегда, перестарались. Хотя и не сказать, что это не смотрелось. Пространство между лестницами украшала ковровая дорожка. Прямо по курсу помещение со стеклянными дверьми. Виден краешек ломберного столика, кресла с позолоченными подлокотниками, камин, снабженный античным порталом. Судя по обстановке, там гостиная. Справа, в восточном крыле, почему-то бассейн, выложенный розовой плиткой и огороженный для приличия раскидистыми пальмами в кадках. На вычурных решетках филодендроны. Между входом и бассейном роскошный альпинарий. Буйство зелени и красок в четыре уровня. За альпийской горкой, на дальней восточной стене, видны какие-то двери, массивные настенные канделябры. Налево от входа, на западе, буфетный зал – отделан в бежевых тонах и изолирован от прочего цветущей ипомеей. Глубина западного крыла – мерцающий полумрак. Зеленый бархат бильярдных столов. Помимо игрового зала там, по-видимому, зона отдыха – виднеются кресла, шкафчик для телевизора с закрывающимися створками, книжные шкафы, набитые томами с золотым тиснением на корешках. Из бильярдной слышатся глухие человеческие голоса. Скользят тени…

Окинув бегло пространство, Максимов не преминул отметить узкие коридорчики по бокам гостиной – очевидно, на северной стороне имелись аналогичные лестницы (что резонно во всех отношениях – вплоть до пожарного).

– Пройдите в бильярдную, – вымолвил сопровождающий и ненавязчиво испарился – вместе со шляпой. Больше в этом доме мышино-серую личность Максимов не наблюдал.

– Предлагаю выстроиться в шеренгу, – ухмыльнулся Вернер, – и физиономии сделать каменные. Командуй, командир…

Боевой порядок дрогнул на подступах к бильярдной, когда навстречу сыщикам выдвинулся невысокий, представительный мужчина с серьезным лицом. Ничего бандитского. Седые волосы зачесаны назад, взгляд незлой, сверкающая белизной рубаха с расстегнутым воротом, парусиновые брюки. Под рубахой – крестик. Невзрачные туфли от Тестони за тысячу долларов.

– Сан Саныч, – представился мужчина и первым протянул руку Екатерине.

«Отличное прикрытие – наша Катька, – с умилением подумал Максимов. – Просто загляденье. И громоотвод что надо».

Благотворные внешние качества сотрудницы не остались неоцененными. Человек улыбнулся. Поздоровался с остальными.

– Вы хозяин этого благолепия? – вежливо осведомился Максимов.

– Увы, не я, – отозвался встречающий. – Хозяин этого благолепия, как вы выразились, мэрия.

Максимов с пониманием кивнул: конечно, он готов переварить любое вранье и не задавать дурацких вопросов. Он может даже развернуться и отправиться домой – с превеликой, кстати, охотой и без всякого гонорара.

– Рад, господа, вашему прибытию, – сдержанно сказал Сан Саныч. – Полагаю, вы понимаете, что все происходящее в доме не является темой для пересудов. Меньше всего хотелось бы вам угрожать…

– Мы догадливые, – кивнул Максимов.

– На самоубийц пока не тянем, – поддакнул Вернер.

– Очень хорошо, – сдержанно улыбнулся Сан Саныч. – Надеюсь, вас поставили в известность, что в этом доме вчера ночью произошло убийство. Люди изолированы, с территории никого не выпускают. Необходимо провести независимое расследование. Выбор пал на ваше агентство – у него неплохая репутация. Я имею в виду умственные качества сотрудников, а не скандалы, в которых вы иногда фигурируете.

– Какие мы, оказывается, хорошие, – не сдержалась, блеснув улыбкой, Екатерина. – И почему мы так мало получаем…

– Я не знаю, – удивился Сан Саныч. – На месте вашего начальника, Екатерина Сергеевна, я бы не скупился на зарплату.

– Разберусь, – швырнул через плечо Максимов, – не сочтите за труд напомнить, Екатерина Сергеевна. Позвольте нелепый вопрос, Сан Саныч? Почему частное агентство? Не милиция, не прокуратура?

«Принимающая сторона» долго безмолвствовала. Начались метаморфозы. Лицо человека посерело («Зачем спросил? – расстроился Максимов. – Все и так понятно»). Невзирая на высокий сан, безмерное влияние и несметное богатство, этот человек был банально испуган. Стоически совладав с эмоциями, он выстроил на лице подобие улыбки.

– Я уже сказал, Константин Андреевич. Требуется независимое расследование. В этом доме имеются представители милиции и… других структур. Но нам не нужен шум. О смерти за пределами пансионата никому не известно. И не станет известно – пока не появится ясность. Работники морга не в счет – в отличие от своих клиентов, они хотят жить.

Представившийся Сан Санычем господин еще раз внимательно обозрел своих гостей – не стыдно ли предъявлять приятному обществу (Максимова – в чем застала нелегкая на работе, Екатерину – в сногсшибательном деловом наряде; сверкающего заплатами на джинсах Вернера) – и простер руку в направлении бильярдной:

– Ну что ж, господа, добро пожаловать. Прошу, однако, учесть, что некоторые из присутствующих в доме обладают пресквернейшим характером.

В бильярдной было многолюдно. Хотя турниров не проводилось. Публика уныло рассредоточилась по сидячим местам. Единственный «энтузиаст» лениво работал кием, мрачно поглядывая на входящую компанию. Первым делом бросилась в глаза ваза для фруктов – тяжелая конструкция из ярусов-тарелок, нанизанных на стержень. Массивные подлокотники кресел – в виде длинношеих лебяжьих головок. Канделябры на обтянутых бархатом стенах – золоченые египтянки…

Персоны с положением выделяются на фоне этой роскоши не только позами. Превосходство над всеми теми, кто по воле рока оказался рядом с ними (седовласый господин – приятное исключение), читается на лицах. Персоны подавлены и раздражены тем, что вынуждены здесь сидеть.

Толстощекий здоровяк, развалившийся на диване, утирает пот со лба. Глазки крохотные, в жиру. Мясистая ручонка перекинута через шею девицы в потрясающе короткой юбке, нервно массирует костлявую ключицу. У девицы остренький носик и шныряющие, плутоватые глазки – они мечутся по гостиной, прикидывая, чего бы спереть. Замирают на Максимове, перебегают на Вернера. Создается впечатление, что спереть она готова обоих. Девица в этом гадюшнике персона маленькая, так, сопутствующий продукт…

Вяло тыкающий кием господин невысок, волосы тонкие, редеющие, сушеный, как таранька, глаза пронзительные, злые, околеть можно от такого взгляда – он давно «сфотографировал» прибывших и определил им достойное место на шкале городских плебеев. Одет в полосатый двубортный костюм, в зубах огрызок сигары «робусто». Есть и третья значительная персона – тоже колоритная внешность. Залысины до самой макушки. Обрюзгшее лицо, шея «в три наката». Но, в отличие от мясистого, ниже шеи нетолстый. Глаза с искринками, наглые. Господин вальяжно расположен в кресле, попивает вино с кирпичным отливом из граненого фужера, таращится на Екатерину. Бархатный костюм от французского диктатора моды, но сидит кривее, чем на пугале. Фуфайка смотрелась бы изящнее. Массивный перстень на пальце красноречиво говорит о месте господина в обществе. А кусочек татуировки на запястье, мягко оттененный золотой запонкой, – о количестве ходок по молодости.

Эти трое – представительные люди. Толстый, короткий и сиделый. Плюс Саныч. Плюс тот, кого убили. Остальные – мелочь. Прислужники «большой пятерки». Долговязый молодой субъект, застывший истуканом. Нескладно скроенный, брови кустистые – взирает надменно, свысока. Сорокалетний крепыш в жилетке – с физиономией отпетого начбеза, маячит у стойки бара и всех видит. Глаза насмешливые, не дурак, не заносчив. Приятная дама лет тридцати с хвостиком – сидит в кресле, напряжена, руки на коленях. Волнистые волосы обрамляют скуластое личико, глаза непростые, с горчинкой. Ухмыляющаяся «Буратино» в объятиях мясистого – готова сойти за дурочку, но никакая не дурочка. И наконец, девушка с испуганным кукольным личиком, одетая в форменное платье и фартук с кружевами, – мнется в сторонке, теребя накрахмаленную ленту фартука.

Полный набор «приятного общества» в гостиной девятнадцатого века.

– Прошу внимания, господа, – объявил Сан Саныч. – Детективы агентства «Профиль». Просьба не хамить и оказывать посильное содействие.

– Хороша Барби, – подмигнул сиделый Екатерине. – Любуюсь на тебя, пава, и тепло на душе… Ты не побоялась сюда приехать, крошка?

Екатерина промолчала. Хамские наезды она умела не только комментировать, но и замалчивать.

– Воздержитесь от неприличных замечаний, Олег Васильевич, – нахмурился Саныч, – ситуация серьезная. Предлагаю познакомиться с присутствующими, господа. Это Олег Васильевич, вы уже усвоили. Милейший человек и отличный собеседник. – Сиделый ощерился. – Господин в обнимку с дамой – Валентин Иванович. – Толстяк издал невнятное урчание. – Джентльмена с бильярдным кием зовут Дмитрием Сергеевичем – желательно шепотом и почтительно. – Сан Саныч усмехнулся, а упомянутый господин прищурился и перекинул сигару в уголок рта. – Высокий молодой человек – Марголин Дмитрий – референт вашего покорного слуги. – Долговязый молча кивнул. Человек за стойкой бара – некто Коржак, начальник охраны Дмитрия Сергеевича и специалист, отвечающий за безопасность усадьбы.

– Хреново отвечающий… – прошелестела Екатерина.

– Занятно, блин, – прошептал, не шевеля губами, Вернер, – еще одно подтверждение, что начбезов подбирают по фамилиям…

Человек за стойкой сдержанно кивнул и с любопытством воззрился на Вернера.

– Девочка с испуганным личиком – горничная Юля, – выразительно продолжал Саныч, – имеет убедительные причины выглядеть испуганной. Жутковатые, я бы даже заметил, причины. А в целом девочка послушная, радивая. – Горничная вздохнула. – Дама на диване – Черкизова Надежда Борисовна, управляющая нашим славным имением. – Дама на диване поспешно выразила согласие. Здание на балансе, если не ошибаюсь, мэрии, очевидно, там и числится эта симпатичная и бесконечно трудолюбивая женщина. Никого не забыл?.. Ах прости, Лизонька. – Сан Саныч саркастически улыбнулся. «Буратино» потешно сморщила носик. – Несравненная Лисавет – боевая подруга нашего милейшего Валентина Ивановича. Сопровождает его везде и всюду, только не дома. Дома у Валентина Ивановича другая подруга.

– Перестаньте, Сан Саныч, – поморщился толстяк, – охота вам ворошить это дерьмо?

– Какое дерьмо? – хлопнула глазами Елизавета. – Я дерьмо?

– А ты вообще мурлычь и не вякай, – отрезал мясистый.

– А я вякаю? – вскинулась девица.

– Тогда сиди и не жужжи.

– Какая трогательность в отношениях, – похвалил Саныч. – Ладно, не будем мусолить боевое прошлое Елизаветы, оно неплохо прорисовано на ее мордашке. Древнейшая профессия, но отнюдь не журналистика. Сколько лет на рынке интимных товаров, Лизонька? – Сан Саныч не удержался от издевки.

Видно, тема была ходовая и всеми любимая. Елизавета надула худые щеки и отвернулась.

– Прости, – вздохнул Саныч, – из прошлого каши не сваришь. Главное – настоящее, лучистое и светлое. А если повезет, и будущее. Итак, уважаемые детективы, это все персоны, находившиеся в доме вчера ночью. Есть еще садовник Петрович, он живет в каморке за холстом… пардон, за альпинарием, он сам его взрастил, но данную фигуру хотелось бы не рассматривать. Пожилой, с чудинкой. Добрейшей души создание, никогда не поднимавшееся на второй этаж. Он уже спит. Кухня в этом доме в отдельной пристройке, на ночь запирается, повара в темное время суток по дому не болтаются. Охраны намедни не было – дежурила по периметру, а в доме появилась только сегодня… после инцидента.

Саныч глянул на часы. Потом по очереди на всех присутствующих. Сиделый демонстративно зевнул.

– Пойдемте, господа сыщики, я покажу вам ваш флигель. Это домик во дворе. Не совсем взыскательно, но отдохнуть можно… Если захотите. А остальные могут разойтись.

Убежище гостям отвели компактное, но неплохо оборудованное. Четыре комнатки-клети, две душевые, кухонька с микроволновкой и холодильником. Жить действительно можно, если не вглядываться. При наплыве отдыхающих во флигельке обитает прислуга, вернее, ночует в свободное от беготни время. Но сегодня нет никого. Такое подозрение, что в свете важного совещания часть прислуги удалили, дабы не путалась под ногами.

– Располагайтесь, – радушно предложил Сан Саныч, – постели мягкие, комары не донимают. Имеете что-то сообщить, Константин Андреевич?

Максимов колебался. Слова не желали произноситься. Но ясность обретать необходимо – иначе вся затея с поиском убийцы выльется в банальную профанацию. Под пристальными взорами коллег он решился.

– Мы не дети, Сан Саныч, – откашлялся Максимов, – и вы человек бывалый, серьезный – понимаете, что без конкретики мы с места не сдвинемся. Половинчатая информация хуже простоты, а простота, как известно, хуже воровства. Так что решайтесь: дальше наших ушей информация не просочится – тему самоубийц мы уже обговорили.

– Посвятите же в суть, Сан Саныч, – поддержала Екатерина, – от этого никто не пострадает.

Хозяин пансионата остановился на крыльце, приняв задумчивый вид.

– Ваша фамилия Ухватов, – обнаружил недюжинную осведомленность Вернер. – Прошу простить, но у меня хорошая память на лица. В девяносто втором вы основали Сибирскую фондовую биржу. Четыре года депутатствовали в областном Совете. В определенных кругах о вас ходила молва как о самом преуспевающем человеке области. Коммерсант с широкими связями и возможностями. Современный жилой комплекс на Депутатской, система кинотеатров европейского уровня – исключительно ваша заслуга. Снос коммерческих киосков и строительство на их месте современных торговых павильонов не инициатива мэра, о чем трубили газеты, а всего лишь ваша. Где же наш неимущий мэр возьмет деньги?.. В конце девяностых ваше имя пропало из средств массовой информации. Появились новые герои. А вы ушли в тень. Но сохранили позиции и преуспели в делах, верно? Вы фактически хозяин нашей большой орденоносной области и третьего по величине города России, я ничего не путаю, Сан Саныч?

– Правдоруб ты наш, – уныло сопроводила Екатерина.

– Но это же правда, – возразил Вернер.

– А правду лучше всего говорить из танка, – заметил Максимов.

Ухватов засмеялся. Похоже, он испытывал облегчение.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, господин сыщик. У этой области много хозяев. А также претендентов на царственный престол.

– Особенно виртуальных, – вздохнул Максимов. – А нам сегодня приспичило поговорить о фактических. Не каждый день удается. Будем говорить, Сан Саныч?

– Хорошо, – улыбнулся Ухватов, – задавайте вопросы.

– В этом доме проходило совещание с участием пяти человек. Один из оных мертв – остается четверо. Очень важное совещание, судя по количеству охраны и глухомани, в которую вы забрались. Валентин Иванович – толстяк с девицей под мышкой – крупный чин из Главного управления МВД по федеральному округу. Фамилия, если память не подводит, Косаренко. Звание, если не путаю, полковник. Остальных не знаю. Но Дмитрий Сергеевич – человек с кием, – безусловно, выдающийся представитель бандитского сословия, прошу простить за грубость. Что он держит в городе? Игорный бизнес, рестораны, наркотики?.. Сиделый господин с перстнем пытается выглядеть респектабельно, но это дань эпохе, которую он всячески не приветствует. Блатняк из всех отверстий. Кто такой, Сан Саныч? Коронованный воришка в законе? Смотрящий за областью, попутно сидящий на общаке? А кто был пятый? Вернее, первый…

«Язык мой – враг мой», – с гордостью думал Максимов, видя, как Ухватов удрученно покачивает головой. Естественно. Кому хочется поверять посторонним сокровенные тайны. Ладно, его хорошо приперли. И страх отлично развязывает язык.

– Вы слышали про загребущую руку Москвы?.. – Неловкая пауза. – Дельцы из столицы скупили все что можно в центральном регионе и вот уже несколько лет обращают свои помыслы к Сибири. Их последнее приобретение – клуб «Отдых», крупнейший развлекательный центр в городе.

– Дискотека на набережной Оби, яхт-клуб «Ассоль»… – забубнил в пространство Вернер, – ресторан «Центральный», пивные залы «Окраина»…

– Но с этим невозможно бороться, Сан Саныч, – совершенно справедливо заметила Екатерина, – москвичи мощнее, раздавят.

– Вы решительно правы, прекрасная дама, – манерно поклонился Ухватов, – с ними не нужно бороться. Поздно. С ними нужно сотрудничать. Поделить собственность и мирно сосуществовать. От этого выиграют все: город, коммерция, население. Никаких войн, никаких трупов! Канули те смутные времена! Хватит гангстерских войн!

– Я, кажется, понимаю, – осенило Максимова, – погибший принадлежал к московской группировке. Партнер по принуждению. И самое страшное для вас – его загадочная смерть.

– Так и есть, – покосился в темноту Ухватов, – последствия гибели Кравца непредставимы. Форменный ужас… Мы не знаем, кто распорядился его убрать. С какой целью? Что последует за этим преступлением – убийства других? Или ликвидацией Кравца планы врагов исчерпываются?

– И на совещании вы решали… – приоткрыла пухлый ротик Екатерина.

Ухватов колебался недолго. Ответил, словно шашкой рубанул:

– Вопросы безопасности. Очень сложная, деликатная тема. Мы должны удержать этот город и область. Враги подбираются, они начинают подтачивать наши структуры…

– Опишите, пожалуйста, ваших врагов, – попросил Максимов.

Ухватов прищурился:

– А вы сами не догадываетесь?

– Питерские… – зловещим шепотом подсказал Вернер.

– Китайцы… – пахнула жаром в висок Екатерина. Максимов поежился.

Ухватов тускло рассмеялся.

– Неприятно, Константин Андреевич? А мне такое приходится выслушивать каждый день. И что примечательно, ваши коллеги правы. Угроза исходит отовсюду. И что она собой представляет, сказать трудно. Понятно, верные дзержинцы не въедут в город на бронепоезде – оставят на запасном пути. И китайцы в него войдут с хорошими русскими лицами. Но на кого работают их капиталы – этих всевозможных Ивановых, Петровых, Сидоровых? Во что они превратят наш любимый город за несколько лет, высосав из него все соки?

Тишина стояла на крыльце какая-то недоверчивая. Трудно образованным людям вникать в патетику. Сова монотонно ухала в лесу. Ветер шевелил кроны деревьев. Натасканная охрана в глаза не лезла, но можно было предположить, что темнота в округе набита под завязку.

– А вот теперь имеем ясность, – молвил вкрадчиво Вернер. – Позвольте правду-матку в глаза, Сан Саныч? Фактическое руководство города – сибиряк, москвич, вор, мент и бандит – проводят совещание, как не допустить в город проникновения чужаков, и по ходу дискуссии одного из них убивают. Занимательный сюжет. Скажите, убитый Кравец был один в этом доме? Ни секретаря под боком, ни любовницы?

– Никого, – подавленно признался Ухватов. – Он был моим гостем, и я поручился за его безопасность.

– Паршивенько, – почесал комариный укус Вернер. – Последствия действительно не ахти… А погиб он…

– В постели горничной Юли.

– Во как! – воскликнули восхищенно детективы. Хором.

– Запутанная история, – отмахнулся Ухватов. – Но горничная, возможно, ни в чем не виновата. Разберитесь. Еще раз повторяю, господа: с этой территории до выяснения подробностей никто не выйдет – пусть даже нас начнут убивать одного за другим. Коржак получил инструкции. Это касается и вас.

– Да ладно вам стращать-то, – ухмыльнулся Максимов, – в этом хвойном закутке так уютно. Поживем как белые люди…

3

Ложиться спать в этот час не рискнули. Хотя и стоило. В сопровождении Ухватова вернулись в дом. Бильярдная многозначительно помалкивала, в бассейне и буфетной – темнота. Разбежались сонные гости. Восточную лестницу украшал охранник – мимо него и потянулись гуськом на второй этаж (Ухватов согласился поучаствовать в экскурсии).

Два пролета мрамора – шикарный «бельэтаж», устланный паркетом, с массивными дверьми красного дерева. Канделябры на стенах. Освещение приглушенное, интимное. Этаж симметричен: западная сторона является зеркальным отражением восточной. Галерея – монументальные перила, фигурные балясины – окружает лестничный колодец с трех сторон. Четвертая, южная, – витраж. Шесть дверей на галерее. Пара – на севере, по паре – на востоке и западе. Между ними изогнутые коридоры – убегают в глубь здания – на северо-восток и северо-запад.

Слева почивают вор, учтиво представленный Пузыревым Олегом Васильевичем по кличке, понятно, Пузырь, и влиятельный бандит – Шалевич Дмитрий Сергеевич (кличкой не обзавелся). Крайняя справа комната пустует.

Северная часть галереи также имеет жилищные вакансии. Слева поселили работника ГУВД с любовницей Лизаветой, справа проживал покойный Кравец Аркадий Николаевич – «воспитанный, интеллигентный человек чисто столичной закваски». Теперь не проживает никто. Мимо означенной двери и потянулась процессия, втягиваясь в северо-восточный коридор.

– Здесь ночует Коржак, – коснулся Ухватов крайней двери на галерее. – Парень молчаливый, служил в охране банка «Державный», переведен по протекции. К сожалению, практически ничего о нем не знаю. Работник новый. Но с обязанностями пока справлялся, – по крайней мере, нареканий от Дмитрия Сергеевича не поступало.

– Но убийство он прохлопал, – пробормотал Максимов.

– Прохлопал, – согласился Ухватов. – Что, понятно, чести ему не делает.

Растянутое чрево коридора почти не освещалось. Канделябров с золотыми грациями здесь не было. Мутноватая лампа, вправленная в абажур, – на все протяженное пространство. Восточное крыло отдано прислуге, изыски неуместны. Двадцать шагов – поворот направо. Угловое помещение, имеющее с комнатой покойного общую стенку, – скромное жилище горничной Юли. Далее по ходу подсобное хозяйство, за ним еще одна дверь – по штату положена вторая горничная, но на время совещания, как верно догадался Максимов, ее удалили. Стены облицованы рейками, ворсистое покрытие на полу скрадывает шаги. За комнатой второй горничной – поворот налево – виден край коридора, переходящий в северную лестницу на первый этаж. Девять шагов – пожарный щит под стеклом. Слева – утопленная в арочный проем дверь. Апартаменты Надежды Борисовны, следящей за порядком в доме и, ввиду нехватки персонала, частенько вынужденной помогать Юле.

– Сдержанная женщина, – глуховато информировал Саныч, – но имеется в ней шарм и особенная стать. Ей можно посочувствовать – половину дней в году Надежда Борисовна проживает в этом доме. Получает неплоxo – по российским, конечно, меркам. Кстати, если отобразить комнаты Надежды и горничной на западную сторону здания, то получатся апартаменты вашего покорного слуги и его секретаря. Они, вестимо, понаряднее, и кубатура несколько значительнее, но расположены примерно так же. А пролеты северной лестницы просто зеркально отображают друг друга…

– В этом доме только двое из обслуживающего персонала? – удивленно спросила Екатерина.

– На виду, пожалуй, да, – призадумался Ухватов. – По крайней мере те, кто здесь ночует. Плюс Петрович – смотрящий за садом, попутно дворник. Не забывайте поваров – эти ребята трудятся в две смены, меняясь через неделю. Ночуют на базе отдыха бывшего Калининского райкома – в трехстах метрах. Кухня в западном крыле, там и колдуют. Доставка продуктов контролируется, кашеварят под охраной, а влияние официанта дальше буфетного зала не распространяется. Есть монтеры, есть сантехники, электрики, но стоит ли держать их в доме? Прохудится труба, заискрит проводка – уж не волнуйтесь, через три минуты появится аварийная бригада…

Двенадцать шагов от комнаты Надежды Борисовны – и Ухватов вывел сыщиков на северную лестницу. Уменьшенная копия парадной – узкая клеть, крохотная галерея. Перила хлипкие, ненадежные. Зона серых сумерек… У подножия мелькнула тень охранника. Но когда процессия спустилась, никого уже не было – парень деликатно испарился. Слева бассейн с выложенными кафелем подходами, прямо тянется коридор. Тридцать шагов – северная дверь в сад – помпезная стеклянная конструкция (на крыльце мерцает страж). Налево – узкий проход вдоль восточной стороны гостиной. Финальные тридцать шагов – и парадная лестница, а под ногами мягко стелется раскинутый по ступеням ковер. Бледный свет из бильярдной. Виден кий, небрежно брошенный Шалевичем, зеленое сукно. Длинношеие лебедицы грустят на подлокотниках кресел…

– Если желаете, можно прогуляться по западному крылу, – предложил Ухватов, – но оно, уж поверьте, геометрически точно отражает восточное. Про чердачные помещения можете не беспокоиться – ключи у охраны.

– Жутковато как-то, – обняла себя за плечи Екатерина. – Было бы странно, если бы в этом доме никого не убили… Давайте честно, Сан Саныч, что вы собираетесь с нами сделать после проведения расследования?

– Убивать не буду, – блеснул кошачьими глазами в полумраке Ухватов, – возможно, награжу – зависит от вас. Поймите, я не людоед и в вашей смерти не вижу никакого кайфа. Я хочу знать, кто убил Кравца, и через убийцу выйти на заказчика. Вам незачем волноваться.

– И почему мне так волнуется?.. – вздохнула Екатерина.

– Предложение, Сан Саныч, – очнулся Максимов. – Давайте не тянуть резину. Нужен толк от расследования? Тогда поднимайте народ в ружье. Всех пинками из кроватей и свистать в гостиную. Поспят в другое время.

«Чай, не баре», – хотел добавить по инерции, но воздержался. Чересчур.

Ухватов несколько секунд размышлял. Затем в полутьме плотоядно заблестели ухоженные зубы.

– Почему бы нет, Константин Андреевич? Чай, не баре…

– И садовника не забудьте, – не преминул напомнить Максимов.

Этой грубой выходкой детективы «Профиля» обрели себе целое неприятельское войско. Успокаивало только то, что пока Ухватов на их стороне.

– Я не понял, что за дела, вы, пинки… пинкертоны хреновы… – сварливо брюзжал авторитет Пузырь, озирая заплывшими глазками развалившихся на диване детективов. Подтянул штанины и плюхнулся в кресло, взгромоздив ноги на ломберный столик из карельской березы. Уголовные замашки не сокрыть запонками от «Картье».

Шалевич, выразительно помалкивая, метал молнии. Пристроился к камину и раскуривал очередную «робусту».

Каминное сооружение в этой гостиной невольно притягивало взгляд. Витая решетка, античный портал. На портале – каминные часы с приятной мужскому глазу скульптурой «Отдых Дианы» и постаментом, украшенным мифологическими сценами. В качестве натюрморта – настоящее ведерко с углем и практически нержавая кочерга.

Толстяк Косаренко матерился сквозь зубы, подыскивая себе местечко. Лизавета терла глазки и пялилась на Максимова не без любопытства. Кое-как расселись по диванам и креслам.

Референт Марголин маячил столбом за спиной шефа. Коржак, цинично улыбаясь, наблюдал из угла за суетой (он не только не уснул, но, похоже, и не раздевался). Надежда Борисовна с заспанной мордашкой смотрелась очень привлекательно (достойную конкуренцию Екатерине она бы составила). Горничная Юля, понимая, что тряхнут ее обязательно, выглядела совсем напуганной. Появился хромой, сутулый господин с морщинистым лицом и в холщовой робе. Уставился на собрание пустыми глазами, отошел в сторонку, не зная, куда деть мозолистые руки. Пан садовник.

– Я прошу прощения, уважаемая публика, – приветливо начал Максимов, – но со сном сегодня незадача. Если нас сюда вызвали, мы должны работать. Надеюсь, никто не хочет отправиться вслед за господином Кравцом?

– Это любопытно, – медленно произнес Шалевич, скрещивая руки на груди, – продолжайте, любезный. Вы имеете что-то сказать? – Тяжелая ухмылка преследовала сыщика.

– Да пошел он на хрен, этот шпик… – сварливо забормотал Косаренко. – Специалист, едрить его… Саныч, я предлагал тебе нормальных оперов, ты отказался. Они бы вмиг эту путаницу распутали, по полочкам разложили и отчет предоставили…

– Да пусть бухтит, Валька, – вальяжно разрешил вор, – а мы послушаем. С утра не на работу… А своих оперов ты засунь себе в одно место – там же ни одного толкового, мне ли не знать? Жору Клевера ловили, как бабочку, поймать не могли – под носом ваших оперов квартиры раздевал. Кабы не глупая Валька-открывалка – так и дальше веселил бы народ…

Про обезвреженную банду грабителей протрубили всему городу. А «открывалкой» на блатном жаргоне именуется дама в нескромном халатике, звонящая в дверь. «Вы меня заливаете… а можно ли щепотку соли… а не позволите ли позвонить?..» Хозяин, истекая слюнками, отворяет, врываются ребята в масках, а далее все быстро и банально.

Ухватов, погруженный в кресло, казался расслабленным: глаза полузакрыты, бледная улыбка на тонких губах. Владеет ситуацией – кто бы сомневался? Но и вор достаточно бдителен. Лагерные замашки – просто театральная ширма, за которой прячется внимательный и собранный человек.

– Не собираюсь ничего говорить, – с улыбкой возразил Максимов. – Говорить сегодня будете вы, господа. А мы – внимательно слушать и делать выводы. Не начать ли нам, собственно, с убийства?

– Это смутно мне напоминает… – нахмурилась, подбирая аналогию, Надежда Борисовна.

– В Агату Кристи поиграть вздумалось, – подсказал круглолицый начбез. – Увлекательное хобби, особенно вместо сна.

– Подозреваются все, – смело вякнула Елизавета, покосившись на Шалевича.

– Заткнись, – хлопнул ее по затылку Косаренко.

Марголин брезгливо глянул на невоспитанного полковника, открыл рот, но ничего не произнес.

– Господа, – распахнул глаза Ухватов, – не пора ли переходить к делу?

Аудитория понемногу успокаивалась. Но цельная картина происшествия нарисовалась не сразу. Преодолевая сопротивление и негативное отношение, сыщики складывали полотно из разноцветных кусочков мозаики.

Совещание длилось третий день. Между делом уважаемые господа отдыхали – к чему располагало все: обстановка, время года. Бильярд, бассейн, озеро с неплохой рыбалкой (особая бригада, откомандированная от лесничества, разводит в озере серебристых карпов). Погодка на заказ. Природа, солнышко…

– Юля, вы меня простите, – учтиво обратился к горничной Максимов, – но, похоже, в этой драме вы являетесь главным действующим лицом. Стартуем с вас, не возражаете?

Давно ожидавшая этого горничная тем не менее еще больше побледнела и с новой силой стала тискать передник.

– Но поверьте, в этом нет моей вины, я сама не понимаю, почему так произошло…

Хорошая девочка, отметил про себя Максимов, наивная, смешная, а главное – невероятно скромная.

– Пожалуй, в этом есть доля моей вины, – глянув сыщику в глаза, налилась румянцем Надежда Борисовна, управляющая имением. – Но, видит бог, я не хотела никому навредить…

В двух словах все это выглядело так. Наблюдая за полковником Косаренко, предусмотрительно прихватившим из города девочку, на второй день работы Аркадий Николаевич Кравец крупно пожалел, что не озаботился тем же. Вдруг обидно стало. Работа – это, конечно, святое, но работа без отдыха – нонсенс и пустая трата времени. Мужчина представительный, конь в соку. Играй, гормон, все такое. Лизавета занята, Надежда Борисовна – особа честных правил, вольностей на работе не позволяет. Вот и начал Кравец охмурять горничную. То в углу прижмет, то проводит долгим взглядом – словом, знаки внимания ей всяческие оказывал. А куда исчезнуть девочке с этой большой «подводной лодки»? Тут Надежда Борисовна и намекнула Юленьке в завуалированной форме: дескать, не противься, девочка, расслабься, тебя не убудет. Проявишь фантазию – получишь удовольствие. Да и гостей надо держать в хорошем настроении – поскольку в том и состоит прямая обязанность прислуги. Словом, устройте друг другу праздник тела.

Юля – девочка незамужняя, женихом не обзавелась – противилась заигрыванию недолго. «Я приду к тебе сегодня, золотце», – похотливо урчал Кравец во время вечерней партии в американку, хлопая Юлю по упругой попке. Она как раз заправляла свежими фруктами так называемый сюрту-де-табль – зеркальный, оправленный в золоченую бронзу поднос с ножками-опорами в виде грифонов. Юля покраснела до ушей, но с обязанностями справилась. Эту сцену видели многие.

Грехопадения, впрочем, не случилось. Безжалостно комкая белоснежный передник, срывающимся от волнения голоском Юля повествовала, как Кравец в изрядном подпитии ввалился в ее комнату около часа ночи. Она как раз закончила наглаживать свежий фартук и собиралась принять душ. «Прими, киска, прими, – похотливо урчал Кравец, стягивая штаны. – Но не забывай: когда девушка раздевается и лезет под душ, маньяк уже где-то на подходе, гы-гы…» Она, исполненная ужаса, ускользнула в ванную, а Кравец между тем уже забирался в кровать.

Юля пустила воду на полную громкость и стала выжидать: а вдруг уснет? Сомнения терзали девушку. Ну уснет. И что с того? Все равно проснется. Не сегодня, так завтра. За теплое место горничной в богатом доме с окладом двенадцать тысяч надо платить.

Глотая слезы, она обмылась в самых ответственных местах и вышла из душа. И сразу почувствовала зловещую атмосферу… Страшно стало Юле. Но страх какой-то необычный, не связанный с домогательствами Кравца. Посторонний дух витал в комнате. Зловещий какой-то. Тишина звенящая в ушах. Ночник притушен до минимума, ветерок проникает в открытую форточку. Словно призрак вьется в воздухе… И Кравец под одеялом как-то странно дышит – укрытый с головой, одеяло отрывисто подрагивает. Но Юля отринула страхи – будь что будет. Обошла кровать со стороны окна и легла прямо в халате. Вытянула ноги, расслабилась. Пусть терзает. Но с Кравцом определенно творилось что-то загадочное. На Юлю не реагировал, из-под одеяла не проявлялся. Пыхтел, словно разбуженный вулкан. Кошмарное озарение снизошло на девочку: протянула онемевшую ручонку, прибавила свет и отогнула кончик одеяла…

Ужас махровый пронзил бедняжку. Кравец, волосатый и голый, исходил последними корчами. Лицо перекошено, на губах пена. Хватает воздух, захлебывается, но ничего не может поделать – не продохнуть. Последние конвульсии были просто безумные. Изогнулся дугой, захрипел и застыл. Затем рухнул, больно ударив Юлю кулаком по животу. У Юли перехватило горло. В глазах поплыло, потемнело. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но не смогла. Сама вдруг начала задыхаться. Сползала с кровати и вдруг случайно скользнула взглядом по окну. Мамочка! Такого звериного ужаса она никогда не испытывала! Штора отогнута, медленно колышется, словно человек, стоящий за ней, размеренно дышит, а на полу под шторой отчетливо видны два ботиночных носка!..

«Он рядом – убийца!» – пронзила Юлю страшная мысль. Проник в комнату, когда она терзалась в душе, вколол Кравцу яд, а услышав, что Юля скрипит шпингалетом, не успел выскочить, шмыгнул за портьеру. И сейчас ее убьет!!!.. Никогда бедняжка не занималась акробатикой, но в эту ночь сама не поняла, как перелетела через кровать, ударившись локтем о прикроватную тумбочку, олимпийскими прыжками допрыгала до двери и вынеслась в коридор…

– Минуточку, дверь была не заперта? – спросила Екатерина.

Юля замерла с открытым ртом, помедлила и пожала плечами:

– Наверное… Я ее просто отбросила… Я бы не успела убежать, будь она заперта, верно? Ну конечно! Аркадий Николаевич вошел – он просто прикрыл дверь, не запирая на задвижку, – сильно выпимши был… А мне и в голову не могло прийти закрыть за ним, у меня что, других проблем не было?

– Допустимо, – отмахнулся Вернер. – В пьяном виде люди редко запираются. Голова забита предстоящим свиданием, перекос в мозгах, все дела…

– Зигмунд ты наш, – пробормотала Екатерина.

– Человек за шторой – это, конечно, серьезно, – призадумался Максимов. – А скажите, Юлечка, вам не померещилось? Все же ветер в форточку, ткань колышется, мысли всякие в голове…

– Да вы что, – вздрогнула Юля. – Полагаете, я совсем сбесилась от страха?

– Про бешенство никто не говорит, – укорила Екатерина. – Но вот выпасть из реальности под воздействием вполне объяснимого фактора страха…

– Да никуда я не выпадала… Не знаю, как насчет ветра, возможно, вы и правы, но ботинки были самые настоящие.

– Мужские?

– Не скажу… Нет, правда. Обыкновенные носки. Темные.

– Дальше, Юля. Продолжайте, мы внимательно вас слушаем.

Итак, горничная выскочила в коридор. Горло отпустило, и она заверещала на весь дом. Бросилась налево по коридору, опять свернула налево, добежала до комнаты Надежды Борисовны и принялась биться в нее кулачками и прочими частями молодого тела. Управляющая выбежала в ночной сорочке, всклокоченная, взбудораженная, кинулась спросонок к пожарному щитку, но Юля ей что-то закричала, потащила за собой. Не пожар, сообразила управляющая.

У Юлиной двери столкнулись с Коржаком – шефом охраны. Он как раз прибежал с галереи и метался по коридору. «Кто орал?!» – «Я орала! – вопила Юля. – Он там! За шторой! Он убил Аркадия Николаевича и меня хотел убить!» Юлю оттолкнули – она мешалась как голодный кот на кухне – и вдвоем вломились в комнату – но никого там не нашли, только труп.

Надежда приводила в себя брызжущую слезами горничную, Коржак свистал по рации подчиненных. Ад царил кромешный. Трогать ничего не стали, вынесли лишь тело, Юлю на время переселили в соседнюю комнату, а под дверью взгромоздили рослую охрану. Весь день ругались, пытались обмозговать ситуацию, дождались экспертизы из морга, опять ругались…

– Это она виновата, нечего думать! – визгливо выкрикнул Косаренко, выстреливая пальцем в Юлю. Девочка съежилась, втянула голову в плечи.

– Она, она, – закивала согласная с любовником Лизавета. Ухватов на секунду вскинул глаза и брезгливо поморщился.

– Вот как? – удивился Максимов. – У вас есть серьезные основания обвинять эту несчастную девушку, господин полковник?

– Да знаю я! – зарычал мент. – Она же полный бред несет, ваша несчастная, послушайте! Какие-то ботинки, флюиды страха, блин… Умнее придумать не смогла!

– Она бы смогла, – улыбнулась Екатерина, – девушка неглупая.

– Не успела, какая разница! Помяните мое слово, господа, она и вкатила Аркашке яд!.. А вам, горе-сыщики, я бы решительно рекомендовал осмотреть ее комнату на предмет обнаружения следов строфантина…

– Не волнуйтесь, – перебил Максимов. – Осмотрим. И не только комнату горничной.

– Валентин, солнышко, – потянула буяна за рукав Лизавета, – кончай бунтовать, мы спать хотим.

– И не стыдно вам такое заявлять, Валентин Иванович? – с упреком бросила Надежда Борисовна. – Вы ведете себя не вполне деликатно, не находите? А еще милиционер, называется… Я работаю с Юлей полгода, она и таракана не обидит, уверяю вас…

– Таракана? – захохотал, обнажая вставную челюсть, Пузырь. – То-то их в буфетной развелось как собак нерезаных. Не пора ли начать обижать тараканов, дорогая Надежда Борисовна?

– Да врете вы все, – вспыхнула Надежда. – К вашему сведению, Олег Васильевич, мы обрабатываем наши помещения самыми современными средствами – откуда здесь тараканы?

– Не строфантином случайно? – загоготал Пузырь.

– Да нет, серьезно, Надежда Борисовна, – хихикнула в кулак Лизавета, – я сама очевидица. Это был, наверное, неправильный таракан. Он носился по полу быстрее меня – чуть лоб не разбила. Я где-то читала, что тараканы способны развивать скорость семьдесят пять сантиметров в секунду. Не поверите, но этот отморозок гнал еще быстрее!

Косаренко заржал, за ним залился гаденьким смешком Пузырь. Остальные бесмолвствовали. Молчал молодой секретарь Ухватова, равнодушно фиксируя свару. Молчал Ухватов. Коржак постукивал спелым персиком (в начале-то июня!) по столу. Зловещий Шалевич, перебравшийся к книжному шкафу, листал книжку в золотистом переплете (вроде буквы знает) и исподтишка наблюдал за собравшимися. Молчала Юля – иссякли последние слезинки, глазки подсыхали. Молчал пожилой дядька с мозолистыми руками, моргая на всех по очереди. Он вообще не понимал, зачем его сюда позвали, что происходит и почему нельзя перед рабочим днем по-человечески выспаться.

– Хорошо, не смею вас больше задерживать, – сдерживая улыбку, произнес Максимов. – Спокойной ночи, господа. А мы еще поработаем, если нет возражений. Сан Саныч, распорядитесь, чтобы нас впустили в комнату Юли.

Горенка невзрачная. Голубенькие обои. Шкаф для форменной одежды, комод. Гладильная доска. Шикарный гелиотроп на окне, усеянный лиловыми цветами и издающий густой аромат. Постель хранит вмятину от мертвого тела «чисто столичной закваски». Тумбочка сдвинута – Юля зацепила, прыгая через кровать. Ковровая дорожка также смещена. Тщательный обыск не принес желаемого результата – строфантина не было. На всю аптечку – порожняя упаковка анальгина, коробочка со смектой, флакончик йода да биопарокс – аэрозоль от ангины – практически пустой, в чем немедленно и убедился Вернер, направив пшикалку себе в горло.

– Информация к размышлению, коллеги, – скривился Вернер. – В Англии входит в моду употребление спиртного через ингалятор. Мгновенное опьянение, похмелья практически нет, печень не страдает.

– Ты к чему? – спросила Екатерина.

– Просто, – пожал плечами Вернер. – Голос разума.

Но одну интересную вещь сыщики все же обнаружили. За шторой в трех шагах от кровати действительно кто-то стоял! Вытирать пыль с собственного подоконника у горничной, вероятно, не хватало ни сил, ни рвения, ни мужества. Закуток закрытый, все равно никто не увидит. На торце подоконника пыли меньше, чем на самом подоконнике, но она там есть. Осмотр с лупой убедительно показал – совсем недавно чье-то мягкое место соприкасалось с подоконником!

– Вот так номер, – присвистнул Вернер. – Молодец, девочка. Не соврала. Надо бы с ней подробнее поговорить, оживить, так сказать, ретроспекцию.

– Я бы очень удивилась, оставь ты Юлю в покое, – хищно улыбнулась Екатерина. – Разговаривать будешь с Пузырем и душкой Шалевичем, а с Юлечкой я сама поговорю.

– Не отвлекайтесь, коллеги, – сказал Максимов. – Исходя из предположения, что за шторой стоял убийца – а иного допустить пока не можем, иначе совсем запутаемся, – получается, что у Надежды Борисовны превосходное алиби. Юля сразу побежала к ней. Вряд ли она могла выскочить из-за шторины, просочиться в форточку и пробежаться по карнизу до своей комнаты. Нет там никакого карниза, я посмотрел.

– Это плохо? – посочувствовал Вернер.

– Не знаю, – Максимов пожал плечами. – Не думал еще.

– А тебе не приходило в голову, что если у человека безупречное алиби, он, может статься, ни в чем не виноват? – едко осведомилась Екатерина.

– Вот именно, – засмеялся Вернер. – Каких только казусов не случается в криминалистике.

– И еще один нюанс, – повысил голос Максимов. – Убийца проник в комнату, когда горничная принимала душ. Откуда он мог знать, что в этот момент она будет в душе? Объясните, пинкертоны.

– Он мог и не знать, – пожал плечами Вернер, – прикончил бы обоих.

– Но не прикончил же. Дождался, пока горничная поднимет крик и умчится, после чего ускользнул, имея в запасе секунд двадцать.

– В воздухе растворился, – понятливо кивнула Екатерина. – С одной стороны бежит Коржак, с другой – Надежда Борисовна с Юлечкой…

– Хорошо, не двадцать секунд, – допустил Максимов, – десять. Есть подсобка, есть комната второй горничной…

– Есть отличный повод заподозрить в убийстве горничную, – оскалился Вернер. – Послушай, Константин Андреевич, а тебе не приходило в голову, что продажный мент Косаренко в отношении ангелочка Юли не совсем уж не прав?

– Приходило, и не раз, – согласился Максимов. – Предлагаю интересную тему, коллеги. Допустим, у убийцы обширные планы. Он знает, что Ухватов никого не выпустит с территории и потому может спокойно планировать работу. Кого убьют в дальнейшем?

– А мы откуда знаем? – вразнобой воскликнули коллеги.

– Хотелось бы, не нас, – добавила Екатерина.

– Безусловно. Хорошо, зайдем иначе. Город прибирают к рукам чужаки – злые и беспринципные люди. Китайцы, другая группировка, не суть. Кто из оставшихся усидит на престоле?

– Ухватов точно не усидит, – сообразил Вернер. – Ты прав, Константин Андреевич. Ухватов – первый кандидат на вылет. Оттого и хочет все знать.

– Но если он чувствует опасность для своей жизни, какого черта выделывается? – возмутилась Екатерина. – Прыгай в лимузин, и под охраной – до дому. Какое-то время проживешь.

– Вот именно – какое-то время. Им не нужно время. Им нужно всегда. Или пропади оно пропадом. Сложная философия, Катя. Ставки больше, чем жизнь, понимаешь?

– Косаренко тоже не усидит, – продолжал размышлять Вернер. – Быстренько слепят из него «оборотня» – причем вполне заслуженно – и отправят с половиной управления за решетку. А вот бандит и вор… – Сыщик изобразил неопределенный жест. – Не знаю, что с ними произойдет и насколько они заинтересованы в сохранении статус-кво… Бандит Шалевич, возможно, удержит позиции – не думаю, что новые хозяева начнут правление с кровопролитной войны. Но разрешат ли ему сидеть до наступления естественной смерти? Казино, наркота, махинации с топливом – кто упустит эти лакомые кусочки? То же касается и вора. Пузырь курирует местные зоны, а многие кормятся у этого корыта. Цех по производству контрафакта на зоне номер восемь, накрытый в прошлом месяце, – как вам нравится? Зэки организовали? Да ни в жизнь. А значит, бери все руководство зоны за шиворот и уверенно веди в тюрьму… Постой, Константин Андреевич, – спохватился Вернер, – полагаешь, кто-то из участников совещания ведет двойную игру?

– Я этого не исключаю, – задумчиво произнес Максимов, – сволочи знатные. Но не станет он убивать собственными руками. Не тот уровень. Работать надо, коллеги.

– Спать надо, Костик, – мягко поправила Екатерина. – Ты на часы когда в последний раз смотрел?

4

Он проснулся в три часа ночи. Повертелся с боку на бок, потянул за ниточку бра и постиг, что это стены давят. Слишком близко одна от другой. Не дают уснуть. Сполз с кровати, босиком прошлепал на кухоньку. В холодильнике отыскал творожную массу от «Даниссимо» – потребил. Заорать на пике вдохновения и с ревом выбежать на улицу желания как-то не почувствовал. Сделал кофе по-гречески (с холодной водой) – отправил вслед за творогом. Прошлепал в комнату, сел на кровать.

По крыше барабанил дождь – монотонная, заунывная дробь. Маринка в тридцати верстах от этой глухомани тоже, поди, ворочается, от крана к унитазу курсирует, от кровати к кухне. Страшновато одной в трехкомнатной квартире – как бы ни храбрилась. Маша – в бессрочной командировке в столице нашей родины – постигает азы цивилизованного рекламного бизнеса и, вероятно, неплохо себя чувствует. Ни одного звонка за четыре дня.

За стеной коллеги посапывают – этих точно с городом ничто не связывает: детей не держат, цепями брака не обзавелись. Дети – это сложно, убеждена Екатерина. А Вернер любит говорить, что, если жизнь лишить счастья, радости, удачи, останется лишь горький смысл, а это скучно. И вообще, в Сомали когда-то существовал справедливый закон: жениться дозволялось лишь тому, кто убил человека. «А я еще не вырос, – удрученно разводил руками Вернер. – По сусалам бил, челюсти ломал, а убивать не доводилось»…

Накинув куртку, натянув ботинки, Максимов вышел из дома. Дождь пошел на спад – молотило реже и слабее. Постояв на крыльце, хлопнул по лбу, чертыхаясь, вернулся, окатил себя «Москитолом», стоящим на тумбочке (оттого и не кусают), и, забыв глянуть в зеркало, поволокся обратно.

Пока курил, стоя на крыльце, дождь закончился. Свежесть царила какая-то негородская, давно забытая. Громада дома довлела над поляной. Окна не горят, лишь портал и колоннада подрагивают в желтоватом свете. Россыпь фонариков, стриженый бульденеж у подъездной дорожки. От колонны отделился охранник, постоял на ступенях, прикуривая, медленно сошел на аллейку, отправился в обход дома. Долго же ему ходить… Максимов гнал прочь мысли об убийстве. Волнует ли его теневая власть в городе и ее нелегкая судьба? Интриги, разводки, сведение счетов? Нужно о себе подумать. Слова Ухватова нисколько не убеждают – судьба агентства «Профиль» по завершении дознания (а итог дознания неважен) покрыта мраком неизвестности. Неплохо бы продумать вариант отхода.

Он мысленно прикинул размеры усадьбы. Поляна метров полтораста в обхвате (хороши объятия!). Ограда подступает плотно к лесу, – значит, метров на шестьсот это удовольствие тянется. Ворот как минимум двое. Не будут слесарей и прочих монтеров пускать парадным входом.

За флигелем никто не наблюдал (он почуял бы). Максимов выбросил окурок и скользнул с крыльца.

Стараясь избегать освещенных зон, он неспешно обошел главные ворота (две башенки с фривольными наличниками, витые створки, зевающие лбы), оставил справа парковку и погрузился в заросли акации и кленов, успешно маскирующие двухметровую ограду…

Быть пойманным Максимов не боялся – объяснение вертелось на языке. Но затея явно попахивала гнильцой. Минут за десять он промочил ботинки и проклял все на свете. Двигался медленно, держась за стальную ограду, а другой рукой отводил прилипчивые ветки. Ни одной приличной дырки, интервал между прутьями сантиметров десять, а концы заостренные. На такой частокол даже под хмельком не сядешь. Понимая, что сегодня ночью он немного перемудрил, Максимов все же добрался до стыка оград, поднял воротник и потащился по восточной стороне поляны.

Здесь ему удалось продвинуться метров на тридцать (кусты росли до неприличия густо), а затем нога провалилась в ложбинку, и он куда-то съехал на пятой точке. Овражек подныривал под забор и убегал к хвойнику. Но в месте встречи ограды и оврага, где по-хорошему должна красоваться дырка, красовался строительный бетонный блок, втиснутый практически без просвета! Нет прохода. Даже тут позаботились, черти… Максимов подобрался поближе и нагнулся. В принципе ничто не мешает расширить стенки оврага и по-тихому пролезть. Была бы малая саперная лопатка…

Он услышал шорох за спиной и проявил похвальную реакцию. Кто-то бросился ему на спину! В прыжке Максимов расставил ноги, сжался. Чужое предплечье уже сдавило горло. Он врезал локтем под дых – пока стальные объятия не лишили воздуха. Противник с хрипом отлетел в сторону. Но тоже пружина в заднице – подбросила, нацелила… Разворот, масса в пятки, и любимый прием Екатерины – каблуком в переносицу! Короткий крик предварил падение. Пока копался, решая буриданову проблему, затрещали кусты, и новый претендент спикировал на дно лощинки. С десантной прытью Максимов бросился ему под ноги, размазавшись по сочной прелости. Земля не круглая – она грязная и на зубах скрипит!.. Человек совершил цирковой кульбит и, сдержанно воскликнув, шмякнулся на спину.

Отплевываясь, Максимов вскочил на ноги – пора чесать, пока не замели. Однако поздно – целая толпа свалилась на голову, кто-то врезал по селезенке, двое схватили за локти, вывернули руки – до хруста! Лучи от фонарей скрестились на «злоумышленнике» – рослый здоровяк влепил ему в живот, – впрочем, щадяще, желание подергаться не пропало. Двое продолжали держать. Упавший на спину, сочно матерясь, поднимался. Второй, с квадратной челюстью, держась за разбитую переносицу, занес кулак, намереваясь раздробить сыщику челюсть. Максимов зажмурился, задергался между двух опор – еще академик Челомей доказал, что вибрирующая система наиболее устойчива…

– Так-так, и что мы здесь имеем? – раздался знакомый голос. – Ба, господин сыщик…

Начбез Шалевича по фамилии Коржак с демонстративной неспешностью спустился на дно оврага и, хитро улыбаясь, подошел к дерущимся. Охранник с квадратной челюстью разочарованно опустил кулак. Суставы скрипнули, освобождаясь от давления.

– Отпустите его.

Хорошо-то как стало, свободно…

– Ребята, вы могли меня и не будить, – упрекнул Коржак.

– Валера, мы не видели, как он вышел из флигеля, – оправдывался охранник. – Вощук сообщил – кто-то шарит по кустам, ну мы и прибежали… Вздрючить его, Валера?

– Отставить. – Коржак уставился в глаза пойманному – кто-то услужливо поднес фонарь. – Вы так бесстрашно смотрите, Максимов. Объясниться не хотите? Какими судьбами, в чем проблема? – В размеренном голосе явственно звучала усмешка.

– Перестаньте, Коржак, – пробормотал Максимов. – Вы не можете не знать про распоряжение Ухватова предоставить нам полную свободу передвижения по территории. Понимаю, охранники не в курсе – вы им не сообщили из простой человеческой вредности. Но теперь, надеюсь, недоразумение разрешилось?

– Вы ищете убийцу по периметру имения? – сыронизировал Коржак. – Попутно калеча моих людей?

– Ваши люди не представились. Извините. Я случайно оказался в этой части пансионата…

– Случайно, говорите…

Коржак отнял у подчиненного фонарь, присел на корточки и принялся осматривать стык ограды со строительной бетонной махиной.

– М-да, господин сыщик. Случайно… Случайно, между прочим, только преступления раскрываются. И кролики рождаются. А еще Дзержинский, говорят, случайно в детстве пристрелил из ружья свою сестру Ванду…

Коржак пружинисто поднялся на ноги.

– Смотрите, рисковый вы наш, охрана могла не церемониться. Ваше счастье, что она решила повременить со стрельбой.

– А вы их накажите, – посоветовал Максимов, – за то, что вели себя неправильно, проявляя несвойственный гуманизм и мягкотелую интеллигентность. В следующий раз будут стрелять.

– Валера, ты уверен, что его не надо вздрючить? – хмуро уточнил пострадавший.

– Не надо, – улыбнулся Коржак, – на первый раз прощается. Следите за ними хорошенько, ребята. Спокойной ночи, господин сыщик. Не лезьте куда не просят.

– Спокойной ночи, господин начбез, – раскланялся Максимов. – Я постараюсь следовать вашим инструкциям.

…Утро выдалось лучистым, пронзительно голубым. О ночном дожде напоминала лишь сырость под окном да разводы на коленках. А еще глухая боль под ребрами. Впрочем, боль под ребрами напоминала не о дожде, а о собственной глупости. Максимов сидел на кухоньке, задумчиво разглядывая закипающий чайник. Восемь утра. Размахнувшись, ударил в стену – дрожь прошла по домику. Что-то заскрипело, застонало. Упали часы с тумбочки. Пять минут прошло – показалась Екатерина в полуразобранном виде – всклокоченная, мятая. Загляденье.

– Боже правый… – приоткрыла один глаз. – Вы храпели всю ночь, ироды. Стульчак кто-то из вас не опустил… Меня уже достает этот мужской шовинизм, Костик…

Максимов звонко вскрыл кофейную банку.

– А в передовых странах, Катюша, женщины борются за свои права, заставляя мужчин сидя справлять малую нужду.

– Да что ты говоришь? – изумилась Екатерина. – А как они их заставляют? Над душой стоят?

– Не знаю, – пожал плечами Максимов. – Клопов в унитаз подбрасывают. Чуть что не так – секса лишают. Или в полицию бегут. Ты есть будешь?

– Опять «Даниссимо»? – Она картинно застонала. – А где перепела, фаршированные трюфелями, вымоченными в бруснике?

– Перепелов вымачивают в бруснике? – не понял Максимов.

– Трюфеля вымачивают в бруснике… Послушай, Костик, мне череп вчера не трепанировали?

– Совсем плохо? – посочувствовал Максимов.

– Просто невыносимо.

Екатерина плюхнулась за стол, уставилась с ненавистью на творог.

– Спалось, как на военном плацу во время парада… Мне голос был, – вспомнила ненароком, – явился ночью и поведал, что влипли мы в ужасную историю и только немыслимое везенье позволит из нее выпутаться.

– А третий глаз случайно не открылся? – проворчал, вползая в кухоньку, опухший Вернер. – Отлично выглядишь, Екатерина… Коллеги, это страшно – у меня на форточке оторвалась сетка от комаров, сожрали насмерть…

Чесался он действительно во всех доступных местах. Постанывая, добрался до холодильника и погрузился в холод по самую шею.

– Несчастный, – пожалела Екатерина. – А знаешь, Вернер – достаточно двухсот пятидесяти укусов комаров в течение сезона, чтобы выработать стойкий иммунитет против кровососущих. Привязываешь себя к дереву, терпишь ночку – и все лето свободен. Красота, согласись?

– Остряки, блин. – Обескураженный Вернер выбрался из холодильника, растерянно обозрел кухоньку.

– Только кофе, – скорбно заметил Максимов, – или свежая водопроводная вода. Не стоит лишний раз напоминать, что богатеи народ прижимистый.

– Жмоты, – выругался Вернер. – Я бы лучше дома пиво лупил.

В гнетущем молчании смолотили завтрак, после чего подчиненные выжидающе уставились на начальника.

– Как насчет срочной эвакуации? – встрепенулся Вернер. – Голоса – это серьезно, игнорировать нельзя.

– Я думал об этом, – отмахнулся Максимов. – Прогулялся ночью. Но это плохо кончилось.

– Коленки грязные, – проницательно заметила Екатерина.

– Ага, поскользнулся. Эвакуация не пройдет, коллеги. Будем работать. Выглядим мы, конечно, прелестно, особенно Екатерина, но лучше привести себя в божеский вид. Публика в пансионате взыскательная – высший свет нашего несчастного общества…

– Мы тоже себя не на помойке нашли, – фыркнула Екатерина. – Уж за экстерьер не беспокойся, Константин Андреевич…

Каждый получил ответственное задание и строевым шагом отправился выполнять. Похоже, за прошедшую ночь никого не убили – в пансионате «Боровое» царило спокойствие. Охрана бродила по дорожкам. Максимов обошел здание и неторопливо прогулялся по саду. Садовника Петровича здесь пригрели не зря. Чистота в саду какая-то нероссийская. Яблоньки в белоснежном цвету, вишни. Аромат на всю округу. Клумбы с роскошными тюльпанами – на одних махрово-красные, на других белоснежные, на третьих – полосато-пегие – взращенные с любовью и непревзойденным умением. Гаревые дорожки, обрамленные белым кирпичом и фиолетовыми фиалками. Беседка в центре сада – опрятный теремок, сверкающий пастельной охрой. Пара охранников на резной скамеечке, правда, несколько портили пейзаж. Дружно повернули головы и уставились на Максимова хмуро и с антипатией. Видно, весть о ночных похождениях сыщика уже прокатилась по рядам охранных псов. Максимов изобразил молчаливое приветствие и нырнул в стеклянные двери северной стороны здания.

В бассейне что-то плавало. Поколебавшись, он решил изменить намеченный маршрут и отправился в восточное крыло. Раздвинув хитроумно сплетенные живую фацхедеру и рукотворный плющ, осторожно ступил на скользкое.

Лизавета в символическом купальнике, разбросав ручонки, лежала на водной глади и почему-то не тонула. Глазки широко открыты, остренький носик уставлен в потолок. Тельце худенькое, ладное, отшлифовано кремами и лосьонами, поджарено в солярии. Абсолютно неподвижно, оторванно от беспокойной жизни.

– Все в порядке? – тревожно спросил Максимов.

Жрица милицейской любви совершила круговое движение глазными яблоками, отыскала говорящего и осторожно приподняла правую руку, устремив к потолку большой палец.

– Все вот так… – поперхнулась, хлебнув воды, и мгновенно ушла под воду. Всплыла, молотя ручонками, отфыркалась. – Ну вот, испортили такую тему.

Но раздражения в ее лице Максимов не нашел – а искал внимательно. Девица уверенно держалась на плаву и с интересом разглядывала собеседника. Максимов присел на корточки:

– Простите, что разрушил вашу идиллию, Лизавета, но вы очень напоминали покойницу.

– Терпеть не могу покойниц.

Лизавета беспокойно покосилась по сторонам, подплыла поближе.

– И покойников терпеть не могу. Все в порядке. Вас ведь Костей зовут? Я люблю просто так тупо плющиться и ни о чем не думать.

– А почему бы вам не пойти на озеро и там не расплющиться? – Максимов невольно улыбнулся. Лизавета очень походила на рано повзрослевшего и заматеревшего ребенка. Но улыбка у нее была очень интересная. Вернее, одна из улыбок – поскольку первую из арсенала Максимов уже вчера видел, и она ему не понравилась.

– Фу-у, как негигиенично. – Девица потешно скривила мордашку. – Была я там уже, Костя. Опять придет садовник и будет меня бесстыже лапать глазами. Обожает он это дело. А за ним притащится Пузырь со спиннингом, забросит и будет меня ловить. Он такой пошляк, вы даже не представляете. Валентин, конечно, тоже пошляк, но у него хотя бы челюсть родная и замашки не столь лагерные…

– Олег Васильевич – рыболов? – удивился Максимов.

– А что в этом такого? – фыркнула Лизавета. – Валентин, например, маслята любит собирать… Нет, не те, что патроны по фене, а те, что под елочками растут. Нравится ему, что они такие сопливые… А Пузырь купил себе катушку для спиннинга за полторы штуки баксов и все уши прожужжал этой катушкой. Рыбак с опытом, блин, – полжизни по северам бегал… Вы улыбаетесь, Костя?

– Вы покорили меня, Лизавета, – без всякого утрирования признался Максимов. – Скажите, мы могли бы с вами поговорить в спокойной, сухой обстановке?

– Да хоть сейчас, – обрадовалась Лизавета. – Вы полотенце не видите?

– Проблемы, детектив? – запыхтели ревниво в спину.

Максимов поднялся. Лизавета разочарованно надула губки.

Коррумпированный мент Косаренко вблизи казался еще неприятнее. Пыхтящий сгусток жира. Казалось, он сейчас ударит сыщика. Свирепо дышал, исторгая в пространство алкогольное амбре. Бессонница замучила? Не уснуть без спиртного?

Полезное замечание Вернера о принятии водки через ингалятор Максимов решил не цитировать.

Учтиво поздоровался:

– Добрый день, полковник. Никаких проблем, просто здесь одна дорога. Мы немножко поговорили с вашей знакомой. У вас отличный вкус, Валентин Иванович, развлекайтесь.

Работник Главного управления МВД подозрительно прищурился. Покосился на тоскующую любовницу, царапнул взглядом улыбчивого сыщика.

– Вы обыскали комнату горничной?

– Первым делом, Валентин Иванович, – козырнул Максимов, – исправно следуя вашим указаниям. Очень жаль, что никаких следов строфантина не обнаружено. Но мы старались…

– Да кто так ищет, бездельники! – вспыхнул мент. За спиной раздался громкий всплеск – Лизавета камнем ушла на дно.

– Очень жаль, – вежливо повторил Максимов. – Но мы привыкли искать не под фонарем, а там, где потеряли. Честь имею, господин полковник.

Уходя, он вновь поймал заинтересованный взгляд всплывшей Лизаветы.

В районе лестницы столкнулся с зазевавшимся охранником.

– Извините. – Сама любезность.

– С ноги сойди, урод… – налился бешенством страж. На переносице белел кусочек бактерицидного лейкопластыря.

– Простите, – Максимов сошел с отдавленной ноги. – Я такой неуклюжий. Не болит? – сочувственно показал на переносицу. – А вы алоэ попробуйте. Говорят, как на собаке зарастает. – И торопливо, пока не дали по кумполу, запрыгал по ступеням.

Дмитрий Марголин, референт Ухватова, лично сторожил покои шефа. Или просто так совпало – мялся у двери в апартаменты, шевелил губами. Эдакая вышка пожарная с интеллигентной физиономией, страдающая непомерной подозрительностью. На лбу – образование не менее Сорбонны. Уставился на Максимова как на дерзкого киллера с базукой за пазухой, сделал шаг, закрывая грудью дверь.

– Здравствуйте, – выдав улыбочку рекламного агента, сказал Максимов и с любопытством посмотрел на ботинки секретаря. Марголин проследил за его взглядом, тоже опустил глаза.

– Добрый день, – отозвался с неохотой.

– Настроение, как вижу, боевое, – похвалил сыщик. – Вы всегда сопровождаете Сан Саныча в деловых поездках?

Марголин наморщил лоб. Больше всего на свете он боялся сболтнуть что-нибудь лишнее. Молодой какой-то референт пошел у мафиозных боссов. Интересно, обо всем осведомлен?

– Почти всегда, – неохотно выдавил Марголин.

– Вы давно работаете на Ухватова?

Марголин размышлял целую вечность. За это время в коридор нагрянул Шалевич с сигарой в зубах, окатил Максимова бездной гадливости и удалился.

– Давно, – созрел Марголин.

– То есть в плане профессиональной деятельности у Сан Саныча от вас секретов нет?

Марголин старательно работал извилинами.

– А что?

– А у вас – от него?

– Простите?..

– Да нет, ничего. – Сценический образ до тошноты учтивого джентльмена начинал рушиться. Утомительное занятие. Еще один ответ в подобном ключе – и останется только материться. – Вы сущая находка для шпиона, Дмитрий, – оскалился улыбочкой леопарда сыщик. – К шефу пустишь?

– Минуточку, – засомневался референт. – Вообще-то Сан Саныч неважно себя чувствует… Я спрошу.

Высоким соизволением сыщика приняли. Распахнулись двери, и Максимов прошествовал в роскошные покои, где царил вычурный ампир и кондиционер исправно гонял воздух. Мягкий полумрак. Тонкий ковер с преобладанием красного. Просторный обеденный стол с золочеными накладками. Фарфоровые вазы на постаментах. Открытая дверь в кабинет – виднеется письменный стол красного дерева. В декоре стола воинственно поблескивают перекрещенные мечи – олицетворение власти Древнего Рима.

Смежив морщинистые веки, Сан Саныч восседал в массивном чиппендейловском кресле – весь во власти мировой меланхолии. Под рукой фужер с плоским донышком, на дне которого тонкой пленкой растянут коньяк. Музыкальный центр приглушенно выводил тревожную классическую увертюру.

– Есть успехи, Константин Андреевич? – приоткрыл усталые глаза Ухватов.

Максимов с любопытством огляделся:

– Непременно будут, Сан Саныч. Позвольте вопрос в лоб? Вас никогда не посещала мысль, что один из участников вашего, гм, совещания работает не на ваше общее дело? А на, скажем так, чужое общее дело? Понимаете, что я хочу сказать?

Вопрос был задан чересчур прямолинейно. Понять несложно – есть свое, а есть чужое… Ухватов не изволил меняться в лице. Он машинально потянулся к фужеру и принялся совершать им вращательные движения, создавая небольшую коньячную бурю. Несколько минут он безмолвствовал, медленно выпил, поднял глаза. Эмоции на морщинистом лице, хоть тресни, не читались.

– У вас имеются конкретные подозрения?

Максимов не смутился.

– А у вас? Полагаю, Сан Саныч, с вашей колокольни это виднее. Мое дело – расследовать убийство… Вы доверяете своему секретарю?

Ухватов вздрогнул. Сощурил глаза и посмотрел на Максимова как-то странно. Долго и пристально. От комментария воздержался.

– Подумайте, – пожал плечами Максимов, – горькая истина где-то рядом. Ваша воля – поверять ли мне свои секреты, а нам отраднее – меньше знаем, крепче спим.

– Что-то еще? – мрачно процедил Ухватов. Общаться с детективом ему явно расхотелось.

– Да, Сан Саныч. У нас отняли сотовые телефоны. Разрешите позвонить в офис?

– Звоните, – Ухватов подтолкнул суперплоский и какой-то микроскопический мобильник…

Олежка Лохматов надтреснутым от волнения голосом доложил, что агентство пока не сгорело, гостей нет, а скромный счет в Сбербанке сегодня утром пополнился на двадцать тысяч долларов и смотрится очень даже некриво. Можно полгода не работать – сидеть в начальственном кресле и регулировать движения финансовых потоков.

– А как у вас на Таити, Константин Андреевич?

– А почему ты спрашиваешь? – удивился Максимов. – Никогда не бывал на Таити? Все по-старому, океан, мулатки, цикады спать мешают. Позвони Маринке и передай, что со мной все в порядке.

А есть ли на Таити мулатки? – отключив телефон, засомневался Максимов. Хоть бы раз задумался. Надо у Вернера спросить – он знает.

Глаза Ухватова были полузакрыты. Намек предельно прост. Похоже, Максимов больно врезал старику по живому. Деликатнее бы надо. Положив на стол микроскопический телефон, он на цыпочках покинул помещение.

Горничная Юля в глубине коридора пылесосила ковровые дорожки. Жужжал агрегат. Максимов невольно загляделся. Любопытно наблюдать за девушками, когда они не знают, что на них смотрят. Эта девушка отдаленно напоминала актрису Софи Марсо. Такое же невинное, кроткое личико. Интересно, Софи Марсо представляет, с какого конца браться за пылесос? Максимов рискнул приблизиться. Девчушка вздрогнула и чуть не снесла античную вазу с древнеримским сюжетом. Максимов подставил плечо и спас громоздкую антикварную вещицу.

Горничная смотрела испуганно, но не без интереса.

– К вопросу о ботинках, Юлечка, – радостно сказал Максимов, – Кравец явился к вам, надеюсь, не босиком?

– Да нет, что вы. – Юля порывисто прижала ручонку к груди (прижала бы и вторую, но она была занята шлангом). – Но он был пьян до изнеможения, честное слово… Бросил все в кучу под кровать – и одежду, и обувь… А когда тело выносили, все и сгребли. Там и ботинки были, я помню. Такие кожаные, с заплетенными ленточками…

– Усвоено, – намотал на ус Максимов. – Счастливо поработать, Юлечка. Вы можете, кстати, вернуться в свою комнату, мы закончили. Дочитаете свой детектив – мы нашли его на полке.

– Это не мой детектив, – покачала головкой Юля, – это Женькин – второй горничной – ну той, которую домой отправили. Она глотает их как анальгин. А я читаю мало…

– Да и правильно, – засмеялся Максимов, – чтение портит глаза. Кстати, Юлечка, – он резко поменялся в лице, – когда вы учились в театральном училище, какая оценка у вас была по актерскому мастерству?

– Четыре, – машинально ответила Юля. И вдруг осеклась, сделала квадратные глаза. – Ой… а как вы догадались?

– Чутье, – загадочно улыбнулся Максимов. – И пугаетесь вы грамотно, и ведете себя натурально, однако все же не хватает чего-то для убедительности. Сущей мелочи. Пустяка. Длиной в один балл. Совет на будущее, Юля, когда хочется поплакать, а не получается, используйте газовый баллончик – эффект, как говорится, гарантирован. Успехов вам.

Солнце жарило во все глаза. Максимов постоял на парадном крыльце, выискивая очередную жертву. Снял куртку, перекинул ее через плечо, сбежал по ступеням и бодрым шагом зашагал к озеру.

Рафинированное какое-то озерцо. Словно бы ненастоящее. Идеальный геометрический эллипс. Живописные камыши, ивы на дальнем берегу как одна грудятся над водой, любуясь своим отражением. Вода на метр прозрачная, вспыхивает искрящимися звездочками.

Фигуру со спиннингом он узрел еще с крыльца – сутулая спина, обтянутая ветровкой, лучистая лысина. Сойдя с гаревой дорожки, Максимов сбавил шаг. Подкрадывался на цыпочках, тихо, стараясь отследить реакцию. Последняя заслуживала всяческих похвал. Пузырь повернул угрюмое лицо:

– Рискуете, сыщик.

А тот ли это Пузырь, что сидел вчера в гостиной, играя шута горохового? – мелькнула мысль. На Максимова смотрел другой человек – неглупый, настороженный. Блатные повадки, жутко раздражающие, остались во вчерашнем дне.

– Как волк крадусь во мраке, – отшутился Максимов. – Извините, Олег Васильевич, хотел проверить, не растеряли ли вы былую форму. Не стареют душой ветераны?

– Телом стареют, – сдержанно отозвался вор.

– Но былые навыки остаются и готовы спасти в критическую минуту, так?

– Не в любую. – Пузырь придирчиво окинул взглядом сыщика и, сочтя разделяющее их расстояние неприемлемым, отодвинулся. Он явно не собирался гнуть пальцы. Скромничал. Заплывшие жиром глазки смотрели выжидающе.

– На что ловите? – дружелюбно поинтересовался сыщик.

– На удачу, – буркнул вор.

– Толковая наживка, – согласился Максимов. – А вы не боитесь находиться здесь, Олег Васильевич? Мало ли что? Вдруг охрана отвернется? Подойдет некто и вынет ножик из кармана. А то и крохотную булавочку. Я, поверьте, не иронизирую. Некоторые события в этом доме наводят на мысль об опасности.

Сработал стопорный механизм. Отлитое в столовой ложке грузило закачалось между удилищем и водной гладью. Крючки сиротливо пустовали. На одном болтался размокший клочок приманки – хлебный мякиш.

– Премудрые караси, – беззлобно ухмыльнулся Пузырь, – научились сжирать наживку и не попадать на крючок.

– Первейшее правило жизни, – философски заметил Максимов. – Люди, бытует мнение, произошли от рыб. А что насчет опасности, Олег Васильевич?

– Не будоражит.

Пузырь не торопился заряжать снасть. Положил спиннинг на обрывчик и уставился на Максимова со смесью любопытства и раздражения:

– Объясните популярно, господин ищейка, что может со мной произойти?

– Понятия не имею, господин рыбак, – пожал плечами Максимов. – Прибудет злой озерный дух, которому требуется человеческая жертва. Или крокодил, например, из воды выскочит, откусит от вас кусочек.

– Крокодилы не откусывают, – компетентно заметил вор, – крокодилы отрывают или откручивают. И нападают только в том случае, когда добыча расположена сбоку – так им удобнее.

– Не намекайте, пожалуйста, – засмеялся Максимов, – уж мне-то нападать на вас резона нет. Неплохо провели ночку, Олег Васильевич?

– Неплохо, – нахмурился вор.

– А предыдущую?

– А в чем, собственно, дело?

– Вы не просыпались позапрошлой ночью?

– Ах вот оно что, – догадался рыболов, – как мудро выразилась Елизавета: подозреваются все! Чушь собачья!..

– А подробнее, Олег Васильевич?

Пузырев, слегка подумав, взял себя в руки. Вынул из кармана портсигар, из портсигара – хлебный мякиш – присел на корточки и принялся отыскивать в траве крючки.

– Почивал как убитый, уважаемый сыщик. Сон имею глубокий, временами беспробудный. Впрочем, когда по дому забегала охрана, пришлось проснуться и даже выйти в коридор. Мир его праху, бедный Аркадий Николаевич… – скорбно поджал губки вор, яростно втыкая крючок в наживку.

Максимов подумал, что Пузырь насмехается. Но нет, ничего подобного – глаза вора действительно на миг заволокла скорбь. Неприятно стало.

– Счастливо порыбачить, Олег Васильевич, – распрощался Максимов. – Увидимся.

Он брел, опустив глаза, погрузившись в нелегкие думы, как вдруг наступил на чью-то тень и, оторопевший, остановился. Но претензий по поводу вопиющего неуважения не последовало. Дорогу, словно черный кот, переходил сутулый, похожий на зомби Петрович. Тяжело передвигался, с одышкой. В одной руке тащил лопату, в другой – ополовиненный мешок с удобрениями. Наличие сыщика по встречному курсу проигнорировал начисто – словно того и не было.

– Послушайте, любезный, – окликнул его Максимов, – позвольте с вами поговорить?

Садовник не спеша сбавил скорость. Медленно повернул голову. Такое ощущение, будто он смотрел не на Максимова, а куда-то в сторону.

«Издевается, наверное, – мелькнула мысль, – или с глазами нелады». Оригинальная сцена завершилась очень быстро – закончив поверхностный осмотр, Петрович сделал вид, что задумался, вернул голову в исходное положение и продолжил движение. Больше он не оглядывался.

Максимов озадаченно смотрел ему вслед.

– Зато исправный работник и безобидное существо, – рассмеялись сбоку.

Максимов развернулся. Внезапная смена визави – как будто в диапроектор вставили новый слайд и добавили яркости. С боковой аллеи свернула управляющая имением Надежда Борисовна – одета в строгую пару. Настолько женственная и неотразимая, что Максимов невольно приоткрыл рот. Если женщине глубоко за тридцать, а удается выглядеть слегка за двадцать – не повод ли это для искреннего и восторженного любования?

Крамольной мыслью он обзавестись не успел. Женщина приблизилась, постукивая каблучками, поправила непослушный локон и сделала аппетитную ямочку на щечке.

– Вы что-то сказали, Надежда Борисовна? – растерянно переспросил Максимов.

– К вопросу о садовнике, – дружелюбно улыбалась дама.

– Зловещая личность, вы хотите сказать?

– А вы не обратили внимания, в каком идеальном состоянии наши угодья? Этот человек просто сердцем чувствует нужды своих подопечных. Он может сутками возиться с цветами и не замечать людей. Поразительное качество, правда? Я не удивлюсь, если однажды выяснится, что Петрович в совершенстве владеет языком растений и втайне от всех с ними общается. Ходят слухи – не поверите! – он ночами покидает имение, причем охрана эти вылазки не замечает, пробирается на чужие участки и ворует луковицы цветов, которые ему понравились…

– По принципу: украденные цветы лучше растут? – блеснул Максимов когда-то подслушанной фразой.

– Наверное, Константин Андреевич. Подтверждения, к сожалению, нет, да и трудно поверить – в окрестных усадьбах не только имеется охрана, но и злые сторожевые собаки – однако слухи среди обслуживающего персонала упорно муссируются…

– Полезная личность, – согласился Максимов.

– А почему, вы думаете, мы держим немого, туговатого на голову, одноглазого садовника?

– Я думал, ради экзотики, – улыбнулся Максимов. – Признаться, об отсутствии глаза я пока не подозревал. Семь нянек было в детстве, наверное.

По крайней мере ясно, почему взгляд садовника показался ему немного чудным. Забавная комбинация ущербностей.

Неловкая пауза затягивалась.

– Разумеется, Надежда Борисовна, я заметил, как у вас здесь мило и ухожено, – подхалимски заявил Максимов. – И хозяйка этого великолепия – само очарование…

Он сделал новую паузу, а женщина засмеялась:

– Я знаю одно прекрасное омолаживающее средство.

– Какое же?

– Развод. Отлично действует на организм, не давая расслабляться. Не буду лить помои на бывшего мужа – это некрасиво и порочно, он прекрасный человек, просто однажды вбил себе в голову, что живет в обществе, лишенном предрассудков.

– А вы жили в другом обществе?

– Попалась на уловку. Это было десять лет назад. Теперь, как видите, осталось лишь следить за собой и не питать иллюзий насчет общества.

– Одно удручает, – манерно вздохнул Максимов, – что только избранным дано лицезреть эту красоту. Я имею в виду дом… и вообще. Вы давно работаете в «Боровом»?

– Года четыре. – Она стояла в метре от Максимова и увлеченно рассматривала его глаза. Настолько увлеченно, что Максимов сам увлекся. – По счастью, я не сижу безвылазно в этом доме. Нас двое – у меня есть сменщица. Меняемся, как сторожа на складе. Полмесяца дома – и обратно.

«И никаких перспектив на размножение», – подумал Максимов.

В глазах Надежды Борисовны отражалось бездонное летнее небо. Становилось интересно. Они стояли и без причин улыбались друг другу.

– Вы ходили на озеро?

– С фигурантом общался. Некий Пузырев Олег Васильевич. Любопытная и колоритная личность.

– С его-то жизнеописанием, – рассмеялась Надежда. – Безусловно, любопытная личность. Вы знаете, Константин Андреевич, этот дом битком набит любопытными и колоритными личностями…

– Скажите, Надежда, а вы интересуетесь происходящим в доме?

– Не то слово, Константин. – В ее голосе появилась лукавая нотка. – Я очень интересуюсь происходящим в доме. В противном случае меня уволят. Неделю назад поднялся сильный ветер – мы бегали по саду, натягивая пленки и вбивая колья… А в прошлом месяце прорвало канализацию в подвале. Пришлось раздеться до белья и, пока не приехала аварийной команда, закрывать собой течь. Очень полезно для эластичности мышц и улучшения кровообращения. Угадайте, это было увлекательно?

Максимов сглотнул, представив заманчивую позу-асану. Героя в этом доме явно не хватает.

– А цель приезда в пансионат «Боровое» пятерых влиятельных особ вас не интересует?

Глазки блеснули разочарованием.

– Вы шутите, Константин Андреевич. В этот дом постоянно приезжают влиятельные особы. Доярку, или, скажем, фармацевта вы здесь не встретите. Однообразно, поверьте. Влиятельные особы имеют вредное свойство быть похожими. В конце концов начинаешь смотреть на этих бонз сквозь пальцы – как… ассенизатор сами понимаете на что. Надо лишь добросовестно выполнять свои обязанности и иметь чуток самоуважения, чтобы в случае необходимости ставить их на место… А прилично ли вам, Константин Андреевич, интересоваться целью приезда пятерых влиятельных особ? По-моему, вас позвали, чтобы расследовать гибель Кравца, нет?

– Мы усердно расследуем, не сомневайтесь, – уверил Максимов. – Недавно, например, выяснилось, что в деле Кравца один лишь человек имеет непробиваемое алиби. Это вы, Надежда Борисовна. Занятно, правда?

Женщина состроила озабоченное лицо.

– Почему?

– За шторой действительно кто-то стоял. Но в тот момент вы находились у себя в комнате, что очень ярко иллюстрируют показания горничной.

– Тяжелые воспоминания, – сглотнула женщина. – Нелепая ночь, право. Я не помню, чтобы в доме происходили подобные инциденты. Были драки, однажды случилось изнасилование – горячий финский банкир, откушав водочки, набросился на секретаршу своего компаньона… Помню инфаркт у высокого гостя из Приморья… Вы знаете, я даже не задумывалась о своем алиби. Пожалуй, вы правы – в момент убийства я находилась в своей кровати. Спала, если не возражаете. Скажите, это очень нежелательно? – Красивый лоб пересекла озабоченная морщинка.

– Да нет, что вы, с кем не бывает, – еле сдерживая смех, отозвался Максимов, – не переживайте.

Она вздохнула с облегчением.

– Вы напугали меня, Костя, как вам не стыдно? – погрозила сыщику пальчиком и неохотно простилась – в отличие от сыщика, у нее в этом доме масса дел.

Он задумчиво наблюдал, как она удаляется – уверенной, летящей походкой. Волосы по ветру, ножки точеные. Средняя длина женских ног в России сто два и четыре десятых сантиметра, уверяют заинтересованные исследователи.

«Хорошо бы измерить», – оформилась наконец в голове крамольная мыслишка.

Широкоплечий Коржак, поигрывая связкой ключей, стоял на крыльце и смотрел на Максимова как на первомайскую демонстрацию: мол, ходят всякие с придурью. В глазах начбеза веселились бесенята. Не воспринимал этот странный человек всерьез стоящего перед ним сыщика.

– Два вопроса, господин Коржак, – призывно улыбнулся Максимов, бросая мимолетный взгляд на его ботинки. – Вы не заняты, ничего?

– Если быстро, то ничего, – кивнул начбез бандита и тоже уставился на свои ботинки.

– Спасибо. Умолчим о ночном недоразумении, согласны? Вот и славно. Позапрошлой же ночью, если мне не изменяет память, был убит некто Кравец – человек, за безопасность которого вы по долгу службы отвечали.

Коржак уже не смотрел на Максимова как на первомайскую демонстрацию. Но от комментария воздержался.

– Не хочу вас ни в чем обвинять. Вы не обязаны сидеть под кроватью каждого охраняемого. А убийство, если очень нужно, случится при любой погоде и в тройном кольце охраны. Вы проверили наружные посты (а внутренних и не было), отдали распоряжения и отправились спать. В начале второго вас разбудил крик горничной.

– Она орала как резаная, – кивнул Коржак. – В час двенадцать, если быть точнее.

– А теперь подробнее. Ваши действия и действия тех, кого вы видели.

– Извольте, – согласился начбез, возвращая на место смешинки. – Из комнаты я слышал только крик, а откуда он проистекал, увы, непонятно. Моя дверь выходит на галерею. Я побежал на лестницу, спустился в вестибюль. Понял, что кричали наверху, – помчался обратно, вбежал в коридор – в эту минуту Юля с Надеждой Борисовной как раз подбегали к комнате горничной. А дальше вы знаете – никого в комнате не нашли. Только труп. Я проверил ванную, Надежда – гардеробную. Тут она сообразила, что стоит в ночнушке, как-то вся засмущалась, побежала переодеваться…

– Подождите, – смекал Максимов, – если в комнате присутствовал убийца, то теоретически после бегства горничной он мог выскользнуть из комнаты, пробежать по коридору, а затем по галерее (вы как раз спустились на первый этаж) и скрыться в западном крыле здания.

– Он мог бы и практически, проявив должную прыть. Секунд двадцать – тридцать у него имелось.

– Благодарю вас. Вы здорово помогли следствию. И второй вопрос: как долго вы работаете на господина Шалевича?

– Это играет роль в вашем расследовании? – приподнял брови Коржак. – Хорошо, извольте: несколько месяцев. Прежний начальник охраны Дмитрия Сергеевича погиб в перестрелке у отеля «Сибирь», когда неустановленные личности покушались на его жизнь. Две пули в сердце.

– Опасная должность, – уважительно заметил Максимов. – Простите покорно, но вы производите впечатление относительно порядочного человека, в то время как ваш хозяин… Хотя могу и ошибаться. Спасибо за информацию, господин Коржак.

Необъяснимо потянуло в бильярдную – поразмяться с кием. Давно он не брал в руки этот шикарный мужской инструмент. Он нанес удар, метко поразив пустой борт, когда кресло с высокой спинкой бесшумно провернулось и в непосредственной близости образовалась неприятнейшая физиономия Шалевича. Максимов вздрогнул – эффектно, черт возьми… Форменный демон. Спина прямая, руки на подлокотниках, взгляд буравящий, безжалостный. Рогов не хватает.

Максимов отложил кий и выстроил за спиной принятый у католиков жест защиты от сглаза – вытянул мизинец и указательный палец.

– Являетесь, как Мефистофель… – кожа на висках натянулась, что-то сжало голову, – и прожигаете, точно лобзик. Это эффектно, Дмитрий Сергеевич, честь и хвала, но зачем?

Шалевич остался весьма доволен произведенным впечатлением. Развивая успех, оторвал локти от подлокотников и хищно подался вперед.

– Кто бы объяснил мне, Максимов, – выцедил сквозь зубы, – почему вы мне так не нравитесь?

– Потому что я не девочка, – справился с испугом сыщик. – А что, Дмитрий Сергеевич, я успел наступить на вашу любимую мозоль?

– А вы не догадываетесь?

– Нет. Если вы о ночном происшествии, то мы уже разобрались с Коржаком – сойдясь на том, что имело место досадное недоразумение…

– К черту ночные происшествия! – рявкнул Шалевич. – Доходят слухи, Максимов, что вы распространяете порочащие приличную публику измышления. Во-первых, это не совсем этично, во-вторых, не очень полезно для вашего здоровья. Я знаю, вы любите ходить по краю, но в данном случае вас явно заносит. Остерегайтесь. Еще одно неосторожное высказывание или, не дай бог, движение, и за вашу жизнь не дадут даже фантика.

Шалевич бесшумно поднялся и, ступая как кошка, покинул бильярдную. Растворился в гулких залах.

Виски отпустило – груз невероятной тяжести свалился под ноги. Гнетущая энергетика у иных людей – поистине дьявольская… Максимов уныло катал шары, пытаясь сосредоточиться. А стоит ли садиться на ежа без штанов? «Порочащие приличную публику измышления» – это из какой области? По-видимому, последняя беседа с Ухватовым и неосмотрительное высказывание об «иуде» не прошли мимо ушей Шалевича. Но при чем тут слухи? Дело в современной подслушивающей аппаратуре, добравшейся до такого уровня, что осталось только мысли читать. Беспроводной клопик, прилепленный где-нибудь под кроватью. А еще Максимов с пронзительной ясностью понял, что безопасность коллег и его собственная отныне обеспечены только наличием в доме живого и невредимого Ухватова.

5

– Гадюшник какой-то, – капризно жаловалась Екатерина, отправляя в рот хрустящую куриную кожицу. – Уж лучше банду геронтофилов обезвреживать. Я бродила по территории и честно пыталась работать. Они все врут или недоговаривают. Причем ссылаются на то, что ты их уже допрашивал. Двое предложили прошвырнуться до ближайших кустов – неожиданно, да? Знаешь, Костик, это невыносимо. Домой хочется. Чует мое слабое сердце, проторчим мы в этой избушке до зимы, а в итоге останемся безработными.

– Или просто не останемся, – вставил Вернер.

– Тоже мысль, – согласилась Екатерина. – Кстати, Костик, твое мирное сосуществование с местной управляющей – довольно серенькой, между нами, личностью – не осталось незамеченным, я все вижу.

– А мое существование с остальными фигурантами ты, выходит, проглядела? – возмутился Максимов.

– Нет, не проглядела, – бесстрастно отбила выпад Екатерина, – но данное существование наиболее запомнилось. Ты совсем не ешь, Костик, почему? В этой забегаловке прилично кормят. Хочешь рулетик из говяжьего языка с икоркой? Или сырной мексиканской запеканки?

– Не делай из еды приключения, Екатерина, – пробурчал Вернер.

– Аппетита нет, – огрызнулся Максимов. – Сами ешьте. У меня Шалевич до сих пор из головы не идет.

– Ешь, Костик, ешь, это издержки. Придет в процессе…

– Кто придет во время еды? – испугался Максимов.

– Аппетит. Чего ты пугаешься?

– А я охрану пытался разговорить, – сладострастно чавкал Вернер, – но это юмор в коротких штанишках. Проще разговорить немого Петровича или камень у дороги. Им плевать, что указом свыше детективам «Профиля» разрешено задавать вопросы. Впрочем, некоторым надо отдать должное – на вопросы они отвечают. Но совсем не потому, что знают ответы.

– А почему?

– А потому что спрашивают. Это выглядит забавно. Не беседа, а диалог глухого со спящим. Кстати, некоторые из этих людей когда-то работали операми в Главном управлении МВД по федеральному округу. Помните чистку полтора года назад?

– Под непосредственным управлением Косаренко, – сообразил Максимов. – Но не думаю, что они до наших дней верны этому винному бочонку. У Косаренко корешей и без этих бездарей хватает.

– А также недругов, – подхватил Вернер. – Брали в апреле одного майора: наладил у себя в коттедже производство фальшивых денег и документов. Изъяли два типографских станка, громадное количество упакованной продукции и двух азербайджанцев-«первопечатников» – не сам же майор у станка стоял. Дипломы штамповали, акцизные марки, деньги… По слухам, лучший кореш Косаренко, а за две недели до ареста не поделили барыш, расплевались.

– Подозреваю, лапа Косаренко простирается не только на родные органы, – вздохнул Максимов. – Шевелев тут недавно жаловался на судью Анищенко – трехэтажным крыл. Обидно, ты не слышала, Екатерина. Поймали пушера – стоял, наглец, у самой мэрии и наркотой торговал. Менты подсуетились, блестяще сделали работу. В кои-то веки! Замели, одним словом. При обыске нашли триста штук экстези, полтора грамма кокаина, реладорм, эфедрин и кучу помеченных купюр. И видеокассету со съемкой предоставили. Хоть ты тресни, все улики, больше ничего не надо. Отправили дело в суд. И что, вы думаете, сделал судья? Посадил? – нет. Отправил на доследование? – нет. Он его – ух!.. выпустил. Под подписку о невыезде.

– И больше его не бачили, – захохотал Вернер.

– Разумеется. Менты обиделись страшно, а что делать? Судья Анищенко – дальний родственник Косаренко и социально близкий элемент. Кто кого прикрывает – даже неинтересно.

Троица детективов сидела в пустой буфетной, дожевывая обед. Гости давно поели. Приходящие повара унесли остатки еды в подсобку и терпеливо ждали, пока детективы насытятся.

Внезапно появился Марголин. Вошел в буфетную, косо глянул на сыщиков и, вздернув нос, порулил на кухню. Через минуту вышел с доверху нагруженным подносом, одарил компанию в углу очередным косым взглядом и гордо удалился. Максимов машинально посмотрел на часы: 16.02. Очевидно, Ухватов вовремя не поел, а тут спохватился, но по ряду причин предпочел откушать в апартаментах.

– Я имею как минимум четверых подозреваемых и трех кандидатов, – уныло сообщил Максимов, – хотелось бы к вечеру этот список сократить.

– Мы слушаем тебя внимательно, работящий ты наш. – Вернер вытер салфеткой рот и преданно уставился на шефа.

В этот миг огромное здание огласил истошный женский крик – и спокойная загородная жизнь полетела кувырком!

В этом доме неплохая акустика. Крик взмывал к потолку и бился раненой птицей под перекрытиями. Екатерина выронила вилку:

– Страсти-то какие…

– Где это? – вскочил Максимов.

Вернер ошарашенно вертел головой.

– Не знаю, командир…

Кричали где-то далеко – явно не на первом этаже. Скверные предчувствия уже на месте – скребут и злорадствуют. Не сговариваясь, детективы бросились наверх. Крик – уже не столь пронзительный, с перерывами на скулеж – продолжал будоражить. В западном крыле, за изгибами коридоров, на северной лестнице! Хвостом кометы мелькнули пятки охранника. Пронесся встревоженный Коржак, едва не споткнувшись о поднос, который выронил Марголин…

– Держись, крошка, – умудрился еще пошутить Вернер, – помощь уже в пути…

Картина на северной лестнице им предстала, конечно, безобразная. Сбежались все – даже те, кто плотно поел. Первым делом взор порадовали проломленные, хлипкие перила на галерее, затем горничная Юля, застывшая на второй ступени, рыдает в голос, в лице ни кровиночки, к груди прижимает стопку чистого белья. И наконец, внизу, у подножия лестницы, – скрюченное, лежащее ничком тело, принадлежащее ни много ни мало Ухватову С. С. (в смысле А. А.)!!!

– Бедная Юлечка, – прошептала Екатерина, – снова вляпалась…

– Очевидно, диагноз, – пробормотал Вернер. – Судьба у нее такая – от прецедента к прецеденту.

– Не знаю как Юлечка, – выдавил из себя Максимов, – но нашей участи теперь точно не позавидуешь.

С этой минуты не стало покоя в доме. Карнавал страстей, безудержных эмоций и хамского поведения.

– Тварь подсобная! – орал с выпученными от страха глазами, потрясая кулачками и топая ножками, Косаренко. – Я же говорил, что это она виновата! Мразь! Гадюка! Второй раз ее находят возле тела!.. Шалевич, чего ты ждешь?! Хватай эту падлу, видеть не могу ее в этом доме!!!

– Не виноватая я! – колотилась в рыданиях горничная. – Я белье разносила, а он лежит!

– Не может быть, не может быть, – тупо повторяла, держась за голову, остолбеневшая Надежда Борисовна. – Никогда в этом доме… Никогда в мое дежурство… Да за что Господь нас так!..

Лизавета хлопала ресницами, силясь что-то сказать. Пузырь держался за косяк и от страха отпустил четвертый подбородок. Мялась охрана с пришибленными рожами. Детективы «Профиля» сиротливо куковали в уголочке.

Шалевич, срывая голос, орал на Коржака: куда, матьперемать, подевалась охрана!!! Коржак, то бледнея, то краснея, в свою очередь орал на охрану – куда, вы, мать-перемать, подевались!!! Парни растеряны. Один отлучился в туалет, другой перешел в восточное крыло… Бездельники! Лоботрясы! Шалевич впал в неистовую ярость, источая в пространство загогулистую матерщину, грозясь всех уволить и переуволить, к чертовой матери, и очень несвоевременно обнаружил присутствие в непосредственной близости скромных детективов «Профиля».

– А вы какого хрена тут делаете, олухи, тунеядцы?! Среди белого дня на ваших глазах убивают людей! Да я вас!..

– Заткнитесь, Дмитрий Сергеевич! – вспылил Максимов. – Лично мне плевать, как далеко простирается ваша власть и сколько человек вы способны уволить или убить за сутки! Защищать людей – обязанность ваша, Коржака и двух десятков широченных лоботрясов! А в обязанности «Профиля» входит прояснение обстоятельств, и не больше! И если уж пошло такое веселье, то так и быть – мы готовы расследовать и второе преступление, но исключительно на добровольной основе!

– Сам-то понял, что сказал? – опасливо шепнул Вернер.

– Костик, мы тобой гордимся, – икнула Екатерина, – но извини, каждый день посещать твою могилку…

Шалевич побагровел от бешенства. Еще один сомнительный перл – и он бы бросился на Максимова с кулаками. Положение спас Марголин. Бледный, словно призрак, кусая синие губы, он медленно спустился, держась за перила, сел на корточки у скрюченного тела и дрожащими руками перевернул его на спину.

– Живой! – воскликнул патетично, простирая руки к небу.

Карнавал страстей продолжался. Публика нездорово возбудилась. Крики, истеричный хохот. «Сан Саныч!» – расталкивая людей, гремел по ступеням Шалевич. Пузырь неистово крестился. Косаренко испортил воздух и нисколько не смутился. Лизавета истерично хохотала. Коржак облегченно утирал испарину. Надежда Борисовна недоверчиво качала головой и дышала полной грудью. Юлечка в изнеможении опустилась на ступени, вторично затряслась в рыданиях. «Живой, – как попка повторял Косаренко, – живой…»

Ухватов приоткрыл глаза, обвел мутным взором склонившихся над ним людей:

– Не дождетесь…

– Кто вас толкнул, Сан Саныч? – спросил Максимов.

Очевидно, что старика столкнули. Нехитрое это дело – пробить худое ограждение и пуститься в завораживающий полет.

– Не видел, – облизнув губы, прошептал Ухватов.

– Отстаньте от него! – взвизгнул Марголин. – Неужели вы не видите, Сан Санычу плохо? Вы можете подняться, Сан Саныч? Помогите же…

Желающих подставить плечо оказалось даже с лишком. Вялое тельце схватили под локти и утвердили вертикально. Особых увечий, по всей видимости, у старика не было. Ободранные в кровь руки, шишка на лбу, ребра отбиты. Случись переломы – он кричал бы от боли и терял сознание. Но Ухватов не кричал. Сонно вращал глазами и даже пытался отшучиваться: дескать, при первых признаках немощи необходимо срочно выпить. Повезло ему, конечно, невероятно – траектория полета впечатляющая. Со всеми мерами предосторожности старика перенесли в апартаменты и вызвали «скорую».

Ажиотаж не утихал. Народ нервничал и постепенно выходил из себя.

Охранники шатались толпами, зыркая по сторонам. Косаренко обвинял во всех немыслимых грехах горничную и шарахался от любого, кто пытался к нему подойти. Брызгал слюной, требовал, чтобы его немедленно выпустили из этого вертепа – почему он должен сидеть и смиренно ждать, когда его прикончат?! Шалевич орал, что никто из этого дома не выйдет, уж он позаботится, а если попытается это сделать, то горько пожалеет. И вообще, он арестует всех до единого, бросит в подвал и будет бить до полного изнеможения, пока кто-нибудь да не признается. Оправившись от страха, хохотал, хлопая себя по ягодицам, вор, задавая резонный вопрос: а кто в таком случае арестует и будет бить до полного изнеможения Шалевича с Коржаком, поскольку они ничем не лучше прочих и прекрасно вписываются в потенциальные злоумышленники… Дурдом настоящий. Непаханое поле для практикующего психиатра. Театр абсурда отдыхал и тихо выл от зависти.

В разгар этой клинической суматохи отворились парадные ворота и на территорию «Борового» въехала карета «скорой помощи». В кольце набыченных телохранителей испуганно озирающиеся эскулапы с дипломами и степенями проследовали в апартаменты и двадцать минут спустя вышли. Выяснилось, что Сан Санычу дико повезло: отделался ушибами средней тяжести и небольшим сотрясением. Переломов нет. «Жить будет», – радостно оповестили эскулапы. Но лучше перебраться в больницу – как-никак возраст, организм может не справиться, и вообще, за последствия ручаться никто не будет… К всеобщему изумлению, Сан Саныч отказался ехать в больницу, заявив, что ему и здесь неплохо, постельный режим он обязуется соблюдать, а врачам об инциденте лучше всего забыть, если не хотят неприятностей. Наблюдательный сыщицкий глаз тонко подметил, что бежали медики из дома как тараканы от дихлофоса, а «скорая» сорвалась с места, словно она не «скорая», а болид «Формулы-1».

В 19.0 °Cан Саныч выгнал из апартаментов лизоблюдов и бесполезную охрану, капризно заявив, что жаждет видеть Максимова.

Сыщик вошел в полумрак, исполненный живейшего участия в судьбе человека. Ухватов лежал на кровати, обложенный подушками, и с укором смотрел на сыщика.

– Что ж вы так лажанулись, Константин Андреевич? – произнес он слабым голосом.

Максимов устыдился – в голосе старика не было ни угрозы, ни превосходства.

– Да ладно, не отвечайте, – улыбнулся Ухватов. – Я шучу. Придвигайте кресло, присаживайтесь. Выпить хотите?

– Хочу, – откровенно признался Максимов.

– Так налейте – коньяк в баре. И про меня, старика, не забудьте – несколько капель в теперешнем состоянии в гроб не загонят…

По мере неторопливой беседы выяснилось следующее. Без десяти минут четыре Сан Санычу приспичило поесть, и он отправил секретаря в столовую. Марголин с готовностью удалился. И тут Сан Саныч внезапно почувствовал себя неважно – дышать как-то тяжело стало. Кондиционер в помещении, разумеется, имелся, но работал еле-еле – этот «чертов Дмитрий», постоянно опасающийся застудить шефа, установил режим минимальной вентиляции. А сам Ухватов в технике не Копенгаген. Минут пять он подождал, но референт не возвращался – заплутал где-то. Тогда со скрипом выбрался из кресла и выглянул в коридор. Здесь было не в пример прохладнее. И воздух свежий циркулировал.

Сан Саныч сделал несколько шагов, вышел на галерею северной лестницы – здесь было совсем хорошо. Пару раз он успел глубоко вдохнуть. Почувствовал себя нормальным человеком. И в этот миг услышал шорох за спиной. Слух у старика не музыкальный, но довольно тонкий. Оглянуться Ухватову не позволили – резко толкнули в спину.

Пол ушел из-под ног, хрупкое ограждение затрещало – он пробил его грудью и вывалился наружу. Благо вытянул руки и схватился за перила находящегося рядом пролета. Повиснуть не удалось, руки сорвались, полетел дальше. Зацепился за балясины, опять сорвался. В итоге рухнул на ступени и, теряя сознание, покатился вниз. Но торможение за перила, безусловно, смягчило падение – благодаря чему он избежал переломов и, что замечательно, смерти. Погружаясь в бесчувствие, Сан Саныч отчетливо слышал, как по лестнице кто-то бежит. Но кто? Полный туман. Только факт.

– Константин Андреевич… – прошептал, закрывая глаза, «сибиряк». – Я хочу, чтобы в этой комнате по одному появились все люди, живущие в доме, за исключением охраны. Я не буду вам мешать, поговорите с ними…

Истерики поутихли, народ осознавал свою причастность к драме. Выхода нет, хамить бесполезно. Они возникали один за другим, молчаливые, угрюмые. Кто-то сдержанно фыркал, кто-то прожигал глазами, третьи торопливо отвечали на вопросы, испуганно косясь на смежившего веки Ухватова, четвертые отвечали толково и твердо.

Где носило Марголина, когда шефу стало плохо? Ответ невразумительный. На добычу провианта референт отправился без десяти минут четыре. В 15.55 Ухватов ощутил дискомфорт. В четыре вышел из апартаментов и отправился на северную лестницу. Упал по воле злоумышленника и провалялся минуты три, пока горничная не подняла крик. Марголин появился в буфетной в 16.02! Забавная арифметика. Краснея и кусая губы, Марголин сказал, что зашел по пути в библиотеку (там же, где бильярдная) – подобрать шефу томик Куприна, он сам просил (Ухватов сдержанно кивнул), поскольку обожает этого писателя с его «неуемным и жгучим интересом к жизни». Да и оба они, к слову, произошли от татарских княжон. Но не нашел нужного произведения – мемуары «Купол св. Исаакия Далматского», в которых писатель повествует о своей борьбе за выживание в трудные годы Советской власти. Он вообще не нашел в библиотеке Куприна! Поэтому махнул рукой на это дело и отправился в буфетную за обедом. Подтвердить слова Марголина оказалось некому – в библиотеке было пусто.

Горничная Юля на часы не смотрела. Она несла стопку белья из свободной комнаты восточного крыла в прачечную (закуток у охраняемого перехода в кухонный домик), намереваясь сократить дорогу по северной лестнице. Сокращение на пользу не пошло: ступив на узкую галерею, она спустилась на пару ступеней, узрела «труп» и подняла истошный крик (при слове «труп» Ухватов беспокойно шевельнулся).

Надежда Борисовна, воспользовавшись послеобеденным затишьем, писала письмо маме в Астрахань – и в подтверждение сунула под нос Максимову незавершенную эпистолярию. Шалевич в собственных покоях знакомился с фундаментальными трудами Макиавелли (находит иногда) – из номера не отлучался и даже заперся. Пузырь за стенкой от Шалевича активно рефлексировал и тоже никуда не выходил. Коржак смотрел «Дежурную часть «Вестей», а после – записанную с вечера документалистику «Воры в законе». Косаренко банально спал.

Лизавета, не в силах выносить богатырский храп, спустилась в сад, залезла в отдаленную беседку и усердно творила маникюр. Возвращаясь по парадной лестнице, услышала истошный крик.

Садовник возился у себя в сарае. Повара томились на кухне. Охрана выполняла свои обязанности…

Такое ощущение, что бедлам в доме создавался искусственно. Охрана ходила чуть не строем – затоптали место происшествия, ничего не найдешь. Постояльцы косились друг на друга. Косаренко по-прежнему от всех шарахался – в том числе от милой сердцу Лизаветы. Народ бродил без дела – никто не хотел сидеть в одиночестве. То сбивались в группы, то распадались. Шалевич злобно стучал шарами в бильярдной. Пузырь, проинструктировав широкоплечего охранника (на предмет, куда тот должен смотреть), уволокся на озеро.

Вне подозрений, как ни странно, оказались только сотрудники агентства «Профиль». К моменту происшествия они сидели в буфетной, чему свидетелями – целых три работника общепита. Но этот отрадный факт не избавлял от косых взглядов. В конце концов Максимову надоело спотыкаться об охрану.

Он опять пробился «на прием» к Ухватову и безапелляционно заявил:

– Сан Саныч, в подобных условиях работать невозможно. Немедленно распорядитесь удалить охрану – она мешает. Пусть полянки топчут. Скоро ночь. Неужели трудно запереться в номере и никуда до утра не выходить? Это элементарно – зачем усложнять работу?

– Вы хотите оставить дом без охраны? – встревожился Ухватов.

– Сами будем ходить и патрулировать, – отрезал Максимов, – а ваши люди пусть стоят снаружи – не замерзнут. Объясните, Сан Саныч, что случится ночью, если народ предупрежден, надежно заперт и не делает попыток выбраться из скорлупы? А нам – значительно удобнее.

– Хорошо, – помедлив, согласился Ухватов, – если вы уверены в своей правоте… Я отдам распоряжение Шалевичу.

– Неужели ты и впрямь хочешь, чтобы агентство «Профиль» занималось ночным обходом? – ужаснулась Екатерина. – Спасибо тебе огромное, Костик, от всех нас, всю жизнь мечтали…

– К тебе это не относится, – успокоил сотрудницу Максимов, – а Вернер как-нибудь переживет. Иди в домик, хорошенько запрись и постарайся до утра не выходить. А мы уж позаботимся о своей безопасности.

Сохранять рассудок в дурковатом доме – занятие сложное, но жизненно необходимое. В преддверии ночи Максимов совершил небольшой вояж. Не за знаниями – за впечатлениями. Горничная Юля долго не открывала. А когда открыла, видок у нее был так себе. Бледный и трясущийся.

– Господи, – шептала Юля, – опять вы… Послушайте, сыщик, а вам не приходила в голову мысль оставить меня в покое?

– Приходила, – признался Максимов, – но я ее прогнал. Просто шел мимо, Юля, решил свернуть. С вами все в порядке?

– Насколько возможно, – кивнула горничная.

– А насколько возможно?

– Простите, не могу говорить… – Она колебалась, ломая голову, стоит ли пускать сыщика в комнату. – У меня беспорядок, да и в голове такой винегрет… Не могу прийти в себя. Как глаза закрою, так вижу тело этого человека у подножия лестницы… Не поверите, но я такая впечатлительная…

– Почему же, Юля, готов поверить. – Максимов с любопытством заглянул в комнату. – Боюсь, вашей впечатлительности хватает ровно на сутки. Вы лежали в постели, которую еще позавчера по неосторожности разделили с мертвым телом. Ассоциации не беспокоят?

– Вы нарочно надо мной издеваетесь? – вспыхнула девушка, наливаясь стыдливым румянцем. – Какое вам дело, где я лежу? На полу прикажете?

– Не обижайтесь, – улыбнулся Максимов, – просто мысли о вашей неудавшейся театральной карьере не дают мне покоя. Спокойной ночи, Юленька.

На ловца бежал большой, неповоротливый зверь – похожий на водную свинку, скрещенную с бегемотом. Размышляя о короткой памяти некоторых особ, Максимов вынырнул из коридора и столкнулся с полковником Косаренко, собирающимся отомкнуть собственную дверь.

– Послушайте, полко…

– Не подходить! – взвизгнул мент, бросая руку за пазуху. Ох как страшно.

– А я не подхожу. – Максимов миролюбиво показал пустые руки. Мент психованный – опасный вид для общества, стоит ли нарываться?

– Обойдите. – Полковник ткнул подбородком в массивные перила. От него убийственно разило шотландским скотчем.

Максимов подавил улыбку и боком сместился по краю галереи.

– Вы не хотите ничего сказать, полковник?

– О чем? – Воспаленные глазки настороженно следили за сыщиком.

– О вашей излюбленной мишени, – пояснил Максимов, – о некой горничной Юле – злодейке в пятом поколении.

– Насмехаетесь? – зашипел Косаренко. Но ядерного взрыва не последовало – внезапно он замолк и резко поменялся в лице. Небритая барсучья физиономия отразила какое-то неуместное случаю торжество. Глазки зажглись в предвкушении триумфа, он выпрямил спину и подбоченился. Это выглядело смешно, но, вероятно, что-то означало.

– Вы дилетант, Максимов, – четко проговаривая слова, возвестил полковник. – Ну ничего, вы скоро убедитесь в моей правоте и своей полной несостоятельности. И не только вы. Все идиоты в этом доме убедятся… На месте, говорю!

– Да стою я, стою, – поморщился Максимов. – С вами связываться, Валентин Иванович… Покусаете еще.

Он бочком скользнул к лестнице и, размышляя теперь уже о пристрастии некоторых наводить туман, устремился вниз. Но ровно через десять ступеней пришлось оставить в покое высокие думы. Навстречу поднималась Надежда Борисовна. Пройти мимо и не проявить внимание было бы нетактично. Он остановился.

Женщина также притормозила и приветливо улыбнулась. Она казалась усталой – словно полдня ругалась с пьяными грузчиками, а потом таскала за них мебель. Завивка раскрутилась, личико поблекло.

– Вы неважно выглядите, – посочувствовал Максимов.

– Я и чувствую себя неважно, – пожаловалась Надежда. – Голова болит просто зверски. Давно, признаться, не получала такого неудовольствия.

– Тяжелый день?

– Безумный день. Не помню, чтобы за четыре года случалось подобное. Я даже не подозревала, что в душе такая трусиха. Считала себя храброй, как Лара Крофт, и ужасно умной.

– Чертовски неприятно, – кивнул Максимов. – Загадочная личность начинает несколько докучать. Но вам по крупному счету разве может что-то угрожать?

– Надеюсь, нет, – Надежда Борисовна как-то рефлекторно передернула плечами, – если не считать, что я уже в двух шагах от увольнения. Гибель Кравца, покушение на Ухватова… Не дай бог, произойдет что-то еще – и тогда меня точно пинком под копчик. Да ладно, – женщина шутливо отмахнулась, – попросят с работы – открою фитнес-клуб, давно мечтала. Появится время свободное, женихом обзаведусь на старости лет…

Последнюю фразу она произносила безо всякого кокетства или ожидания. Просто так – о сокровенном. Надежда неудержимо засыпала – мутные глазки заволакивал сиреневый туман.

– А можно еще и собаку завести, – подхватил Максимов. – Приятных снов, Надежда. Вы способны без эскорта дойти до своей комнаты?

– Должна, – рассмеялась Надежда. – Спокойной ночи, Константин Андреевич.

Лизавета в игривых шортиках и маечке с двойными тонкими лямочками, имитирующими надетый под маечку бюстгальтер, сидела под шиповником и строила глазки тучному громиле с оттопыренными карманами. Вечерняя прохлада ее не беспокоила. По ликвидации трехсот граммов мартини это нормально. Увесистая бутылка с популярной наклейкой совершала взлетающие движения, замирала у рта и ненадолго опускалась.

Узрев Максимова, девица разулыбалась и заявила с хмельной прямолинейностью:

– Посидите со мной, Костя. Поплачусь вам в манишку, – и громко икнула.

Максимов с готовностью присел. Девица вильнула попкой и уперлась ему в бок острой тазовой косточкой.

– Поссорились с Валентином Ивановичем? – сочувственно спросил Максимов.

– Да подавись он насмерть вшивыми своими страхами, – ругнулась Лизавета, – трусишка зайка серенький… Терпеть не могу этого борова… а куда прикажете, Костя? Не хотите выпить?

– Давайте. – Максимов перехватил бутылку и решительно отхлебнул. Кислятина скрутила горло. Не любил он популярные дамские напитки.

– Не нравится? – разочарованно спросила Лизавета.

– Нормально, – Максимов вернул бутылку, – лишний раз доказывает, что все, что мы пьем, уже когда-то пили.

Девица прыснула в кулак:

– А вы забавный парень, Костя. Хотите со мной поговорить?

– Хочу, Лизавета. Вам некуда деваться от Валентина Ивановича? Я что-то не совсем понимаю.

– Да что вы можете понимать… – Бутылка взлетела и надолго застыла в наклонном положении. Уровень жидкости стремительно падал, а Лизавету развозило буквально на глазах. – Я обязана ему, понимаете? – Острая косточка впивалась все глубже, Максимов ощущал дискомфорт. – Из дерьма меня вынул, приласкал, и теперь я обязана его ублажать и оказывать всяческие почести в особо извращенных формах. Он мнит себя таким выдумщиком, особенно по части… – Девчонка щелкнула пальцами, подбирая нужные слова.

– По части гротескного решения эротических сцен? – сконструировал окончание Максимов.

– Ага… Вы свойский парень, Костя. – Девица залилась тоненьким смешком и чуть не выронила бутылку.

Охранник, наблюдавший за протеканием беседы, равнодушно зевнул и отвернулся.

Выслушивать нетрезвые женские откровения приходилось всю жизнь. Истории под копирку с небольшими и редкими вариациями.

Трудное детство, пьяная родня, поездка в большой, красивый город из занюханного рабочего поселка. Работать неохота, а красиво жить не запретишь, да и жизнь уходит. Яркий ресторан, «лянча» на парковке… После первого акта с хамоватым коммерсантом чувствовала себя говяжьей отбивной, но тысяча рублей в лифчике хрустела вполне реально. Дальше по наклонной. Грызущийся «рабочий коллектив» с «мамкой» Ариной, «мобильная бригада» по вызову – четыре девки в салоне и шофер Жорик – компанейский и незлой парень. Первые синяки, порезы. Ментовские облавы. Гэбэшникам барабанила, кирзовую кашу в «обезьяннике» глотала. Оскотинилась максимально. В долг влетела на четырнадцать «штук» – пришлось квартиру заложить и напрячься без выходных. Невнимательной сделалась – просто жуть. Натурального маньяка проворонила! Ах какая небрежность.

Подходила к ночному ресторану, а там парковка в полутьме и машины длинными рядами. Заманил мужской ласковый голос, бархатный такой, глубокий: присядьте, девушка, на заднее сиденье, полюбезничаем. Сотня долларов не повредит? Очень даже не повредит, молодой человек! Села, а как только угнездилась, нож блеснул! И рожа страшная, оскаленная! Патлы длинные, очки на носу… Увернулась, ручку давай искать, а нет на дверце изнутри ручки! Лезвие блузочку рассекло, ключицу задело – махал, ублюдок, пером, а опыта, видать, маловато. Снова перекатилась, а на левой дверце тоже ручки нет! Отличная ловушка! Тут как гаркнет ему прямо в рожу: «Ура-а-а!!!» Тот и растерялся, выпал в осадок. А Лизавета девушка резкая, вонзила пальцы маньяку в глаза да оттолкнула что есть мочи – тот и грохнулся виском о приборную панель. Нож выронил. Рыбкой нырнула через спинку, давай в переднюю дверь выползать. Руками по земле, а тот за ноги держит, не пускает. Молчит, зараза. Ножик, видать, оброненный ищет. Молотила пятками – выпала. Подпрыгнула – давай ближайшие машины пинать как следует: такой концерт поднялся!

Чесанула в ресторан, охранника сбила и какому-то пузану прямо в брюхо впилилась – он как раз в туалет направлялся. А у испуганной девушки видок, надо признать, весьма непосредственный. Ну и выпалила ему всю правду, проплакалась в объемистую жилетку. А мужчина серьезным показался, положительным. Смотрел на нее с такой неподдельной отцовской заботой…

Маньяка, вестимо, не нашли, но жизнь у Лизы с той поры как-то вдруг начала налаживаться. Съемная хата в центре, все удовольствия, одна лишь издержка – строгий наказ: на стороне не блудить, сидеть дома и пару раз в неделю ублажать потного толстяка, занимающего видное место в городской иерархии…

– Да пошел он в баню, этот окорок! – в сердцах воскликнула Лизавета, опустошая емкость: – Лучше бы меня маньяк тогда зарезал! Надоел хуже горчичника… Костя… – она вцепилась ему в плечо, – этот фраер уже спит. Он выселил меня в пустой номер – ну там, в восточном крыле… Вы, ей-богу, мне очень нравитесь, Костя. Пойдемте чего-нибудь придумаем…

В заводных постельных сценах он давно не участвовал. С Машей выходило скромно – по-семейному. Положение спас Коржак, весьма своевременно объявившийся на крыльце. Осмотрел подотчетные владения, заприметил парочку на скамейке и насмешливо присвистнул.

Елизавета виртуозно выругалась.

– Простите, – облегченно вздохнул Максимов, – мне еще кое с кем предстоит пообщаться. Не сидите здесь, Елизавета, замерзнете, идите спать. Я, возможно, загляну.

– С-смотри не обмани, с-сыщик… – сказала в дупель пьяная Лизавета.

– Неплохо проводите время, уважаемый, – констатировал начбез, внимательно наблюдая за приближающимся сыщиком. – Выслушиваете душещипательные истории?

– Могу и вашу выслушать, Коржак. Ничего не накопилось?

– Абсолютно. Не имею за душой душещипательных историй. И вам не советую относиться к ним серьезно. Половина этих повествований – бесстыжее вранье.

– Но на высокие думы настраивает, согласитесь. А вы довольно равнодушны, Коржак. Вам не интересно, кто безобразничает в доме?

– Очень интересно, – удивился начбез, – но боюсь, уважаемый, вы действительно суете нос не в свои дела. И потом, не приходит ли вам в голову, что распоряжение Ухватова убрать из дома охрану несколько вредит делу?

– Да что вы говорите? – изумился сыщик. – Он действительно распорядился убрать охрану? А признайтесь, Коржак, вам ровно до лампочки, что ночью дом останется без присмотра? Приказали – вы и рады выполнять. Не дорожите своим местом?

– Не зарывайтесь, Максимов, – прищурился начбез.

– Простите, я не прав, – спохватился сыщик, – вам очень интересно, чем окончится закрытая вечеринка. Но интерес ваш глубоко академичен. Могу вам предсказать – она закончится весьма занятно.

Он не верил, что убийца этой ночью решится на очередную акцию. Во-первых, не многие знали, что Ухватов удалил охрану. Во-вторых, какого рода акцию может совершить убийца, если постояльцы заперты в номерах, замки со степенями защиты, а любая попытка открыть дверь снаружи повлечет сигнал тревоги и сбегутся все охранники, бродящие по периметру? Как видно, Максимов так и не усвоил, что имеет дело с изворотливым и изобретательным убийцей.

– Ты предлагаешь бродить по дому до рассвета? – уныло вопросил Вернер, внимая жутковатой ночной тишине. – Прости, Константин Андреевич, но ночной ампир как-то не располагает к покою и гармонии. Может быть, продумаем варианты?

– Ночной ампир располагает к работе извилинами, – отозвался Максимов, – давай не ныть, Шура. Работа есть работа. Разрешаю изредка спускаться в гостиную и прикладываться к бутылке виски, стоящей на карточном столике. Надеюсь, ее никто не умыкнул. Но пить в разумных пределах – исключительно снятия страха для.

– Вот так-то лучше, – приободрился Вернер. – Схожу-ка я в гостиную, посмотрю, как там…

– Сходи-ка ты наверх, в западное крыло, – перебил Максимов, – твой пост – апартаменты Ухватова. На привидения не реагировать, всех прочих останавливать, вязать и доставлять в будку на воротах. Сдается мне, вменяемые люди этой ночью бродить по дому не будут…

Условившись пересечься в гостиной через полчаса, сыщики разделились. Вернер поволокся в западное крыло, бормоча под нос заговоры против злых духов, Максимов же покурил напротив лестницы, поднялся до середины пролета и застыл.

Половина второго ночи. Вязкая тишина окутывала здание как саван – покойника, казалась нерушимой, постоянной. Если долго стоять с широко открытыми глазами, таращась в полумрак, то можно разглядеть кривые тени, пляшущие на галерее, услышать голоса ангелочков, тихое шуршание парящих в воздухе астральных тел, писк мышей в подвале… Интересно, сколько лет этому зданию?

Подавив желание немедленно спуститься в гостиную и приложиться к спиртному, Максимов продолжил восхождение. Гладкий мрамор глушил звук шагов. Казалось, за спиной кто-то есть. И волосы шевелились на макушке – от предчувствия горячего дыхания в затылок… Какое, право, невежество – любое здание, где днями многолюдно, аккумулирует психическую энергию – это знает даже двоечник! Он прошел поворот, одолел еще несколько ступеней и, когда голова почти поравнялась с уровнем второго этажа, чуткое ухо уловило шорох…

Он машинально затаил дыхание, пригнул голову. Горло предательски перехватило. Липкий страх пополз по позвоночнику – от копчика к загривку – заставляя кровь холодеть, а ноги делаться чугунными. Прав дружище Вернер – этот чертов ампир доведет до белого каления… Он заставил себя сосредоточиться. Шорох мог почудиться, однако ушам своим он доверять привык. Шорох был. Издавал его не Вернер. Шифроваться не в привычках последнего, да и нечего тому делать в северо-восточном коридоре, в глубинах которого проживают Надежда Борисовна с горничной Юлей! А чутье подсказывало – шуршали там.

Убийцы-одиночки Максимов не боялся – если в честном поединке, один на один. А вдруг вооружен и опасен? Он стряхнул наваждение – чушь с рогами. Естественно, Надежда Борисовна способна оказаться злодейкой, да и Юля тоже. Но… Он поспешил напомнить себе – не выйдет злоумышленник этой ночью на охоту – незачем! Максимов приободрился – приготовил на всякий случай кулак и одолел еще несколько ступеней. Наваждение какое-то! Снова звук! Уже не шорох – очень явственно провернулся ключ в замке! Причем не где-то в кулуарах, а в непосредственной близости. Он присел. И очень своевременно! В центральной части галереи, где двое апартаментов – мертвого Кравца и живого Косаренко – открылась дверь. Левая! Образовался серый прямоугольный проем. В проеме что-то колыхнулось. Выросло, сделалось неповоротливой фигурой полковника Косаренко!..

Такого нахальства от высокого милицейского начальства Максимов не ожидал. Но времени на размышления – куда собрался этот обремененный массой трус – уже не было. Толстяк на цыпочках вышел из номера, померцал в проеме, затем осторожно прикрыл дверь и запер на один оборот. Постоял, навострив уши, спрятал ключ в карман, вынул что-то из другого кармана, еще немного постоял, как бы собираясь с духом перед долгим странствием, и крадучись отправился в северо-западный коридор!

Сыщик положительно ничего не понимал. Происходило что-то определенно важное. Массивная фигура уже скрывалась в извилистом чреве, когда Максимов спохватился. На цыпочках взлетел на галерею, перебежал открытое пространство и вжался в стеночку. Несмело высунул нос.

Если память в порядке, вчерашней ночью в коридоре имелось бледненькое освещение. Сегодня не горело ни одной лампы! Хоть глаз выколи. Массивный силуэт пока еще был в зоне видимости. Косаренко перемещался по какой-то замысловатой траектории – от стены к стене, рывками. А стены в этом коридоре абсолютно гладкими и ровными не были. Стилизации под колонны, образующие сложные выступы в стене – с громоздкими балдахинами и увесистыми арочными перекрытиями. Древний Рим в миниатюре…

Максимов оторвался от косяка, перебежал коридор, выждал. Если строго соблюдать дистанцию, то он его не потеряет. Огромная серая клякса продолжала колыхаться впереди. Вот сейчас поворот направо, надо догонять. Но случилось странное – не дойдя до поворота, полковник приблизился к комнате горничной и остановился. Вероятно, приложил ухо к двери – фигура как-то съежилась, уменьшилась в габаритах. Перетечь собрался в замочную скважину?

Максимов перебежал к очередной колонне, слился с гранитом. Такое ощущение, что Косаренко хотел постучать, но передумал. Рука отправилась в карман, что-то тихо звякнуло. Ключи?! Становилось жуть как интересно. Максимов оттолкнулся от колонны и сделал еще три шага, чтобы лучше видеть. И скорее мозгом, чем ушами, уловил присутствие за спиной! Человек прятался за колонной, а сыщик неосмотрительно проследовал мимо! Ах какая неловкость… Красивого разворота не получилось. В воздухе просвистел тяжелый, предположительно металлический предмет, хрястнул по затылку, и целый сноп искр брызнул из глаз!

Примечательно, что свое бесславное падение он запомнил. Рушился поэтапно: колени, бок, плечо, лоб…

6

Возвращение к жизни было жутко и сравнимо только с выходом из глубокой комы. Он лежал на животе, разбросав руки, ощущая щекой ворсистую поверхность дорожки. Голова взрывалась и искрила так, словно именно в ней проводился салют по случаю дня города. Рвота волнами подкатывала к горлу. Он поскреб ногтями по дорожке – неприятный звук, но руки не чувствовал. Подтянув колено к животу, Максимов рывком попробовал встать. Боль ударила, словно пушечный залп, в затылок! Терпи, казак… Но терпеть такую пакость невозможно. Он свалился на спину, широко открыл глаза и увидел абсолютную, непроницаемую чернь. Страшно заволновался. Где глаза?..

Он читал в бездонном Интернете: появился новый вид преступлений – характерный, к счастью, для Америки. Жертвы – молодые, физически развитые американцы. Идет такой лощеный парень поздно вечером по темному парку, получает по голове и, естественно, теряет сознание. Усыпляют хлороформом, везут в подпольную клинику, где хирург сноровисто проводит операцию по удалению глаз – на донорские нужды. Вкалывают анальгетик, везут обратно. Просыпается такой амбициозный, энергичный и готовый к покорению вершин бизнеса яппи – а глаз-то нет… И ОПГ работает грамотно, полиция бьется лбом об стенку – никаких следов. Кошмар, конечно, начнется, когда поймут врачи-убийцы, что здоровых, крепких телом людей полно и в России…

Он вспомнил все. И про темноту, царящую в доме. Притушил панику, попробовал перебороть пальбу в голове. Подняться, впрочем, не успел – послышались шаги, и кто-то споткнулся о лежащее поперек коридора тело.

– Блин, бревно положили… – Вспыхнула спичка, и темнота голосом Вернера забубнила: – Константин Андреевич, проблемы? Да что с тобой?.. А я прождал тебя в гостиной, пришлось одному вискарем давиться – и за маму, и за папу… А потом побрел тебя искать.

– Ты меня нашел…

Судя по таймеру в голове, работающему от независимого источника питания, провалялся он минут сорок.

– Не видел никого? – приподнялся на локте Максимов.

– Не видел… А должен?

– Черт… – Пронзительная боль мешала думать. Опершись на плечо коллеги, он поднялся, в двух словах описал ситуацию. Попутно ощупал шишку на затылке – огромная, зараза, но крови нет, тупым бабахнули.

Похоже, вариантов умного поведения больше не осталось. Сжимая зубы до кровавых чертиков в глазах, он доволокся до комнаты горничной и толкнул дверь. Дверь поддалась.

– Ты уверен, что это решение? – озабоченно спросил в спину Вернер.

– Ты все поймешь, – пробормотал Максимов, – ты все увидишь сам… – Он вошел в комнату, нащупал на стене выключатель, включил свет и зажмурился от иллюминации, показавшейся ему невыносимо яркой.

Раздался пронзительный визг – одетая в кружевную сорочку Юля подпрыгнула на кровати и натянула одеяло по самые зубы:

– Не подходите!

Никто и не собирался. В двух шагах от ее постели расплывшейся по полу грудой лежал полковник Косаренко. Живые так не лежат…

…Барсучье лицо коверкала судорога, синий язык, свесившийся изо рта, придавал ему какое-то клоунское выражение.

– Ангел смерти вы наш, Юлечка, – почти ласково произнес Максимов и, обессиленный, прислонился к косяку.

Вошел Вернер, почесал затылок. Хотел приблизиться к телу, но передумал (правильно сделал), прислонился ко второму косяку и взялся сосредоточенно ерошить шевелюру.

Горничная вытянула шею, уронила одеяло и покрылась асфальтовыми пятнами. Можно было предположить, что третья истерика в исполнении Юли по мощи и накалу затмит все предыдущие, сметет сыщиков как торнадо, и театральное училище здесь ни при чем. Но что-то помешало Юле побить прошлые рекорды. Тельце обмякло, глазки закатились, она банально хлопнулась в обморок и обездвижела.

«Влетели, – успел подумать Максимов. – Трудновато будет доказать ребятам, что от ошибок никто не застрахован».

А дальше было такое, что словами не описать, а надо видеть. Высыпали все – и спящие, и те, кто притворялся. Дом наводнила охрана, затопив все впадины и пустоты. Злорадно скалился здоровяк с кусочком пластыря на переносице. Пришла взъерошенная Екатерина, посмотрела на Максимова долгим укоризненным взглядом. Наливался трупной зеленью Пузырь, зачарованно гипнотизируя перекошенное лицо бывшего подельника. Плакала Надежда Борисовна, не способная навести порядок на вверенной территории. Кусал губы Коржак, смурнел и бурчал непристойности Вернер.

Юля потихоньку приходила в себя. Завидев покойника под собственной кроватью, завизжала, замахала ручонками – как будто он уже вставал и расстегивал штаны.

Примчалась похмельная Лизавета – обвела арену мутными глазенками: дескать, что я тут пропустила, почему без меня? – обнаружила любезного любовника в состоянии весьма недвусмысленном, помрачилась рассудком и с воплем: «Га-адина!!!» – набросилась на горничную. Вцепилась в кружевную ночнушку, стащила с кровати. Юля не сопротивлялась, она вообще туго соображала, только плакала и взывала о помощи. Когда два здоровенных охранника оторвали от нее взбесившуюся фурию, на груди горничной красовалась длинная, кровоточащая царапина. Лизавета колотила пятками, материлась.

Наливался праведным негодованием Шалевич – кипел, искрился, исходя многогранной ненавистью ко всем гостям, а особенно к Максимову. Созрев, подошел к сыщику и выстрелил указательным перстом. Сгусток клокочущей ярости поразил Максимова в самое сердце.

– Бездарная ищейка… Конец тебе… Добился своего – удалил охрану из дома?.. – Затем последовал водопад унизительной матерщины, низводящий Максимова до уровня помойного быдла.

Определенная доля истины в словах Шалевича, безусловно, присутствовала, виноватым Максимов себя отчасти чувствовал, но Шалевич явно перебрал – уж очень много неласковых слов досталось на долю сыщика. Вскипев, Максимов ответил тем же – ближайших родственников Шалевича не трогая, но дав ослепительно яркую характеристику самому бандиту и его жизненному кредо. Бандит впал в исступление, схватил Максимова за грудки.

– Допрыгался, Максимов… – От оплеухи сыщик увернулся, из последних сил сдерживая ответное рукоприкладство. Ударь он Шалевича – и Максимову действительно можно ставить памятник на ближайшем кладбище.

– Послушайте, любезный, а нельзя ли поинтеллигентнее? – пришел на выручку Вернер, хватая Шалевича за запястье.

Бандит отдернул руку:

– Прочь, тварь!

– Кто тварь?.. – оторопел Вернер.

– Бордюр, убери этого подонка!

Охранник с очаровательным погонялом и разбитым носом словно того и ожидал – подскочил сзади, врезал костяшками ладони по почкам. Вернер, взвыв, махнул рукой, не заботясь о попадании. Но плюха дошла по адресу – пострадавший в позавчерашней сече бодигард с воплем схватился за нос. Еще один ворвался в комнату – ах как вовремя! Максимов оттолкнул Шалевича – мешаются тут всякие… Вернер изготовился к отражению атаки: мол, помирать – так весело. Максимов вытянул ногу – рвущийся на выручку громила пролетел пару метров по воздуху и впечатался носом в покойника. Бордюр, возжаждав отмщения, позабыл про боль – уже бежал, занося пудовый кулак. Вернер гибко отклонился. Максимов соорудил боковую оплеуху – охранник с треском обрушился на тумбочку, которая мгновенно перевернулась, и если бы парень вовремя не выставил руки, вообще лишился бы носа.

– Мочите их, бездельники! – визжал, потрясая кулачками, Шалевич.

– А ну прекратить драку, ишь разбуянились! – Громоподобный голос перекрыл потасовку.

Драчуны застыли. На пороге стоял Ухватов – собственной персоной. Ярость в глазах.

– Пшли вон!

Побитые охранники гуськом выскочили из комнаты. Ухватов, покачиваясь, вошел, долго и внимательно обозревал покойного. Екатерина изобразила выразительный «но пасаран» и бочком проскользнула в коридор. Высунула любопытную мордашку.

Сан Саныч выглядел больным, изможденным. Медленно поднял голову и почтил внимательным взглядом всех причастных и непричастных к свалке.

– Итак, что здесь происходит?

Шалевич отряхнул колени. С ненавистью царапнул взглядом Максимова.

– А вы не догадываетесь, Сан Саныч?

– О смерти Косаренко мне уже доложили, – Сан Саныч задумчиво пожевал губами, – об избиении младенцев, называющих себя смешно и неприлично охраной, пока еще нет.

– А вам не кажется, Сан Саныч, что пора кончать этот бардак? – визгливо заявил бандит. – Максимов категорически не способен справиться с расследованием, по его вине гибнут люди, а сам ведет себя нагло и возмутительно!

Ухватов помолчал. Поворотился к Максимову:

– Имеются возражения, Константин Андреевич?

Максимов пожал плечами:

– По дому бродит некая личность, Сан Саныч, взявшая себе в привычку убивать людей. Мы искренне хотели найти убийцу. К сожалению, никто не застрахован от ошибок. Если вы считаете, что агентство «Профиль» и в дальнейшем не способно справиться, – воля ваша, вы хозяин. Но не надо на нас натравливать цепных псов уважаемого Дмитрия Сергеевича – мы этого не любим.

– Цепные псы, насколько мне видится, проявили незрелую инициативу, – задумчиво пробормотал Ухватов, – их никто на кулачные бои не уполномочивал. Вы неважно выглядите, Константин Андреевич. Не объяснитесь?

Максимов вкратце описал события текущей ночи. Шалевич фыркнул и вооружился сигарой, окутав себя облаком терпкого дыма.

– Полагаете, Косаренко сознательно шел к горничной? – поморщился Сан Саныч.

– А куда еще? Своим глазам пока еще доверяю. Но это не повод, Сан Саныч, тащить горничную в подвал, включать станок для битья и ударными темпами добывать признания. Все гораздо сложнее. Предлагаю дать ей время успокоиться и разрешить выполнять свои повседневные обязанности. Если не она, то кто это будет делать?

– Хорошо, – тряхнул шевелюрой Ухватов, – решение принято. Вам сутки, Максимов, на поиск убийцы и определение имени заказчика… Впрочем, с последним мы сами разберемся, у Дмитрия Сергеевича наработан неплохой опыт общения с людьми. А к вам, Дмитрий Сергеевич, огромная просьба: воздержаться от провокаций и не чинить агентству «Профиль» досадных препятствий. В противном случае это зачтется в ваш пассив. Вы умный человек, Дмитрий Сергеевич, а дело серьезное. Успехов, Константин Андреевич.

Ухватов выстроил на губах иезуитское подобие дружеской улыбки и вышел из комнаты. Шалевич проводил его презрительным взглядом. Вскинул руку с часами и усмехнулся ухмылочкой гиены.

– Ровно сутки, Максимов, прошу не забывать. Три часа ночи. Не буду огорчать вас рассказом о том, что произойдет в случае ваших крупных неуспехов.

Максимов промолчал. Не дождавшись ответа, Шалевич сплюнул ему под ноги и вышел. Максимов также не стал задерживаться. Переступил плевок и покинул приют многострадальной горничной.

Штормило по-крупному. Он держался из последних сил. Ноги заплетались, словно стебли непослушного вьюна. Он шел по стеночке, буквально сгибаясь от боли. Боль свирепствовала повсюду – от затылка до ног, крутя и разрывая. Екатерина с Вернером догнали его на галерее, когда Максимов слабеющими ногами искал ступеньку, чтобы эффектно с нее свалиться.

– Никаких глупостей, Костик, – безапелляционно заявила Екатерина, хватая Максимова за локоть, – мы же видим – ты ни бэ, ни мэ, ни кукареку. А нам работать с тобой, не забывай. Спать, и немедленно! Быстро в домик, подушку в зубы – и вперед! И не дай бог тебе, Костик, подняться раньше полудня…

– Но у нас нет времени, Катюша, – слабо отбивался Максимов, – я должен что-то делать, изображать хотя бы видимость кипучей работы…

– Он оскорбляет нас своим неверием, Екатерина! – восклицал задетый Вернер. – Он хочет сказать, что мы не можем изобразить видимость кипучей работы! А чем же, Константин Андреевич, мы, по-твоему, занимаемся последние пять лет?

– В общем, не бузи, Костик, – мягко увещевала Екатерина, – допросить фигурантов мы и сами с усами. Постараемся это сделать грамотно. А тебя будем держать в курсе. Вдруг узнаем что-то новое? Топай, Костик, топай… ставь ножку, вторую… ай ты умница… Вот и чеши отсюда рысью.

Безусловно, Екатерина была права. Работник в эту ночь из Максимова получился бы никакой. Держась за перила, он спустился на первый этаж, доволокся до входной двери и, выйдя на улицу… пережил еще несколько неприятных секунд. Что-то зловещее, бледно очерченное, покачивалось на фоне горящего за крыльцом фонаря и, похоже, намеревалось войти в ту же дверь.

«Не охранник», – сообразил Максимов. Фигура явственно напоминала дряхлого, согбенного временем и тяжелой жизнью гориллу. Сутулая, понурая, руки висят. Запах гнили, немытого тела и некачественного алкоголя окутал не утративший способности воспринимать запахи нос. Человек безмолвствовал, дыша хрипловато и тяжело.

– А вы, позвольте осведомиться, что за хрень такая? – слабым голосом поинтересовался Максимов. Не дождавшись ответа, отступил в вестибюль.

Фигура грузно перевалилась с ноги на ногу и косолапо вошла в дом.

Садовник, догадался Максимов. Гуляем по ночам, ваше святейшество?

Не удостоив сыщика своим царственным взглядом, Петрович кривобоко проследовал мимо, завернул за лестницу и побрел в свою каморку.

А Максимов, вспомнив, что он сегодня не сыщик, – вернее, взрывы в голове напомнили, – отправился в свою каморку…

Ноги не слушались. Хорошо его отоварили – перспективно так. Он доволокся до крыльца, взгромоздился на продавленные ступени, где немного передохнул, поплелся дальше. Плюхнулся на койку и мгновенно выбыл из мира времени и пространства.

А в мире сновидений ему также не повезло. Теплая ночь обернулась немыслимой каторгой. Кошмар за кошмаром. Уродливые тени кривлялись и паясничали. Кто-то методично и размеренно бил кувалдой по голове. Оскаленная смерть в белом халате пыталась воткнуть в него шприц со строфантином, Максимов лихорадочно извивался и проявлял чудеса акробатики, увиливая от укола. Квадратная челюсть тупого охранника по прозвищу Бордюр клацала, кусая за нос. Отвратное ржание – корявая конечность с узловатыми пальцами сдирает пластырь с переносицы, образуется рваная, кровоточащая рана с копошащимися червями-паразитами… Лохматая, рогатая харя популярного библейского персонажа – горящие глаза, клыки из оскаленной рыжей пасти… И снова удары кувалды по голове, которая в силу невыясненных обстоятельств обращается в стеклянный шар и уже готова треснуть. Удары все сильнее, звонче…

Он проснулся оттого, что кто-то действительно самозабвенно лупил по стеклу. Серый рассвет набухал за окном, расползаясь блеклыми пятнами по стенам и потолку. В окно без устали тарабанили. Он смотрел на стены и не мог узнать свою каморку.

– Костик, мать твою, ты какого дьявола заперся? – долетел с улицы раздраженный голос Екатерины. – А ну, отопрись немедленно, мать твоя пришла, молока принесла…

Похоже, состояние не улучшилось. Кровавые дьяволята в глазах, тошнота у горла. Он вылез из комнаты, поковылял, держась за стеночки, по коридору.

– А ты знаешь, командир, что изволишь спать на моей кровати? – строго вымолвила осунувшаяся за ночь Екатерина. – Мама моя… – всплеснула руками и прижала их к сердцу, – Косаренко и тот краше… А ну в постель немедленно, не злить меня!

Он опять лежал пластом на Екатерининой кровати, вспоминая ночные события, а Екатерина бегала вокруг него кругами, снимала ботинки, заворачивала в одеяло, прилаживала на горячий лоб мокрое полотенце.

– Вы добились успехов, Катюша? – вопрошал, проваливаясь в бездонную бездну, Максимов.

– Все пучком, Костик, работаем, – уверяла хлопочущая сотрудница. – Новых трупов не поступало, рутина… Результатов, правда, с гулькин нос, зато видимость кипучей деятельности обеспечена на пять с плюсом… Ну что тебе поведать, Костик? Подвода с трупом ушла, результаты вскрытия еще не обнародованы, но скажу тебе прямо – погиб от строфантина. Дом обложен охраной – мышь не проскочит. Обшаривают все комнаты на предмет обнаружения неучтенного лекарственного препарата. Шалевич мечет молнии. Ухватов посреди ночи проводил совещание с уцелевшими корешами. О чем базар, народу не поведали, но разговор велся на повышенных тонах. Установка прежняя – с территории «Борового» никого не выпускать. За непослушание – кара. Фигуранты допрошены…

– К огромному сожалению, все спали… – прошептал Максимов.

– К огромному, да, – согласилась Екатерина, – Проверить их слова невозможно, а психологический аспект не работает. Нельзя сказать, кто из них наиболее взволнован, все взволнованы! Вернер плюнул на это дело и улегся в гостиной… Ах, прости, Костик, я тебе попить принесла.

Спохватившись, Екатерина вскрыла емкость с этикеткой, просунула ладошку под шею больному и вставила в рот горлышко.

– В братской Белоруссии изобрели прохладительный напиток из картошки – это он и есть. Продукт ужасно дефицитный, импортный. Неплохо?

– Прохлаждает, ничего. – Максимов откинул голову на подушки и закрыл глаза.

– Ну ты давай болей, выздоравливай, – заторопилась Екатерина. – Пойду будить наше порождение хаоса, пусть работает, а то уж весь диван отлежал, охрану искушает…

Когда он очнулся во второй раз, в комнате никого не было. Из отпущенного Ухватовым времени минуло десять часов. Практически убежденный, что работа стоит на месте, Максимов натянул ботинки, побрел на улицу.

На крыльце ему сделалось совсем дурно – ноги подкосились, земля свирепо надвинулась. Он схватился за перила, перевел дыхание. Флигель явно не желал отпускать жильца на волю. И резонно, кстати, делал – состояние мерзейшее. Свежий воздух раскрутил карусель в голове. И куда его так грамотно долбанули?

Передохнув, он потащился обратно в домик, обнял унитаз и долго изливал душу в журчащее, проеденное желтизной нутро, пока вконец не обессилел. Дополз до кровати и разом отключился.

«Порождение хаоса» заявилось в начале пятого, когда Максимов начал приходить в себя и даже спустил ноги на пол.

– Гостинцев принес, – обрадовал Вернер, с металлическим лязгом водружая на стол пакет.

– Тяжеловат, – осторожно заметил Максимов.

– Так вестимо, – хохотнул Вернер, – это тебе не пошлые апельсины. – Запустил руку в пакет и извлек увесистый пожарный топорик с красной ручкой и плоским обушком.

– Это гостинец? – посмурнел Максимов.

– Это улика, тундра, – снисходительно объяснил Вернер. – Девять шансов из десяти, что вот этой штуковиной тебя и отхреначили. Пожарный щит на втором этаже видел? Как раз оттуда. Висел обушком вправо. А вот вчера уже висел обушком влево – я мимо проходил, запомнил. Ты же знаешь, у меня феноменальная память…

– Постой, – перебил Максимов, – ты зачем его лапаешь? А вдруг…

– А вдруг бывает только ГБР – группа быстрого реагирования, – доходчиво объяснил Вернер, – еще бывает ГНР – группа немедленного реагирования – но это уж совсем вдруг. О чем это я? Ах да, вспомнил: у начбеза в багажнике по нелепой случайности оказался набор юного криминалиста – так мы эту хреновину измазали кисточкой вдоль и поперек – нет на ней никаких отпечатков. Кстати, я тебе еще один гостинец принес. – С этими словами Вернер извлек из пакета плоскую ребристую фляжечку и сунул Максимову: – Живой водицы испить не желаете?

– Тоже из картошки? – с подозрением принюхался сыщик.

– Ну не знаю, – удивился Вернер, – на этикетке было написано что-то про армянский коньяк.

– Давай дальше. – Максимов с наслаждением отхлебнул и застыл в ожидании чуда. Чудо не замедлило явиться – напиток с изумительными целебными качествами тонко заструился по жилам, сводя к пустяку головную боль.

– Вот и щечки зарумянились, – обрадовался Вернер. – Излагаю дальше. Косаренко, как и следовало ожидать, сгубил строфантин – заключение специалистов. В доме дьявольский препарат не обнаружен – перевернули все два раза и искали в самых неожиданных местах. Шалевич злобствует. Лизавета буйствует – разбила о косяк литровую мартини и не хочет убирать свое же свинство. Марголин прогибается – лично сторожит покои шефа и пускает только по спецпропускам. Черкизова на все забила – сидит в беседке и усиленно моргает. Горничная Юля проплакала полдня, теперь занимается домашним хозяйством. Пока не плачет. Пузырь принял «французского ерша» – вина с коньяком – сломал спиннинг, густо обхамил Екатерину, планировавшую взять у него интервью, и таинственным образом пропал. Последний раз его видели в кустах напротив ворот. Сидел и щелкал на всех зубами. Словом, никаких успехов, Константин Андреевич. Ждем не дождемся твоего возвращения в строй.

– Я скоро приду, – пробормотал Максимов, – вот только подлечусь еще немного…

Возмутительное равнодушие снизошло на сыщика. Он лежал, практически придя в норму, и упорно не желал работать. Абсолютно не хотелось вставать и идти искать убийцу. Душа противилась этому мерзкому занятию. А тут еще внутренний голос злорадно нашептывал: незавидная, дескать, тебя ждет участь, сыщик. И коллегам твоим не поздоровится. Не найдете убийцу – плохо, найдете – еще хуже. Кто из родственников, друзей или коллег на воле знает о вашем местоположении? Да никто – ни одна живая душа. Так задумано. Пыль в глаза: двадцать тысяч на счет – это чтобы не думали чего плохого. Действуйте, ребята. А что фактически на уме у вампиров – покажет только время. Так стоит ли из кожи лезть и рвать жилы?

Удивительный покой на душе у сыщика. За ближних только обидно. В восьмом часу вечера он все же внял угрызениям совести, встал с кровати и выбрался из домика. Но отправился не к зданию пансионата, а немного левее – к озеру. Постоял у основательно сбитых мостков – в деревнях с таких «причалов» бабы полощут белье, а в пансионате «Боровое» отдельные рыбаки таскают карпа. Впрочем, больше не таскают – спиннинг с обломанным удилищем валялся под мостками. Катушку за полторы тысячи долларов хозяйственный вор решил сберечь, демонтировал и уволок в дом. В хозяйстве пригодится…

Максимов задумчиво смотрел на водную гладь, и неизвестно, сколько бы так простоял, не случись за спиной шорох. Он резко обернулся (рефлекс за годы наработал). Знакомая фигура – сутулая, с висящими руками. Пан садовник. Как водится, угрюмый, отрешенный от царящей в усадьбе суеты. В руке засаленная авоська. Вылез из кустов – видать, имел на озере козырный интерес, а тут посторонний. Притормозил под уже зажженным фонарем и хмуро уставился на помеху.

Беседовать с Петровичем – номер пройденный. Максимов молча созерцал садовника как непреложную часть пейзажа, а тот в свою очередь созерцал сыщика. Обычное угрюмое лицо живущего наедине с собой человека. Персона малоприятная, но никак не монстр. Лицо в бороздках морщин, огромные уши, глаза расположены несимметрично. Выпить любит – заметно по мешкам под глазами. Максимов явно занял его место.

Беззвучный поединок продолжался несколько минут. Затем садовник тяжело вздохнул, промычал что-то под нос, развернулся и потопал обратно в кусты. Качнулись ветки, зашуршала листва. Максимов выдрался из ступора и отправился следом – кто бы объяснил, зачем он это делал.

Бытует спорное мнение, что у немых людей со временем портится слух. Но сыщицкая практика доказывает обратное – со слухом у безгласных людей полный порядок и даже чересчур. Поэтому двигался Максимов на значительном расстоянии, стараясь не шуршать. Петрович, впрочем, не оглядывался. Прижимая к груди авоську, пролез через прибрежный кустарник, пересек аллейку, парковку и потащился куда-то за угол, где ухоженный сад переходил в запущенные дебри шиповника и кленового молодняка.

Двое охранников на воротах равнодушно смотрели ему в спину. Один по случаю выразился. Другой гоготнул. Максимов подождал, пока они отвернутся, и проворно перебежал аллею.

Конечный пункт хождения Петровича находился в глубине зарослей. Покосившаяся фанерная сараюшка – для хранения удобрений и инвентаря. Сбитая из разнокалиберных кусочков ДСП, дверь протяжно заскрипела. Петрович вместе с авоськой протиснулся в «помещение». Затворил дверь. Однако вследствие ряда конструктивных особенностей дверь затворяться не пожелала: со скрипом поехала обратно, образовала щель сантиметров пятнадцать и остановилась. Больше и не надо.

Воровато посмотрев по сторонам, Максимов перешел прогалинку и сунул нос в просвет.

Ну что ж, он досыта насытил свое любопытство. Петрович сидел на еловой чурке, вполоборота к двери, и вытрясал из авоськи содержимое. Бутылка водки, пара луковиц, батон «Восемь злаков». Свернул с родимой затычку и с аппетитом приложился к горлышку. Забулькало. Максимов сглотнул. Ложная тревога – Петрович просто искал место, где можно без свидетелей отдохнуть, а заодно поужинать.

Он все же выждал пару минут. Но нет, загадочных событий не дождался. Петрович пил и смачно чавкал луковицей. Расслабился человек. Не привык он к переполоху в доме – вот и лечил расшатанные нервы. Однако определенный интригующий момент в увиденном присутствовал. Водка, которую в охотку потреблял Петрович! Типовая заурядная поллитровка – сероватое стекло, блеклая наклейка. Можно жизнь поставить на кон – не найдет он в загашниках «Борового» столь явного палева! Уважает себя здешняя публика, чтобы травиться сомнительным алкоголем. Да и не пустят Петровича в гостиную, где в баре представлена палитра лучшего отечественного и зарубежного пойла. А тогда выходит следующее. Выходит, что Петрович совершает вылазки за пределы «Борового», в соседний поселок например, – до него километра три, – где просто обязан присутствовать заштатный магазинчик с продукцией подпольных «виноделов». За ворота местного садовника охрана не пустит. Получается, что у Петровича имеются собственные «ворота»… Интересно. А может, питается старыми запасами? Тоже вариант. Однако все равно интересно. Сомнительно, что прожженные алкоголики способны питаться старыми запасами. Они же не белки.

Петрович между тем ополовинил емкость, слез с пенька и развалился на заплесневелых мешках с мочевиной. Сладострастно замычал. Максимов оторвался от косяка, на цыпочках перебежал прогалину и скрылся в кустах.

На землю укладывалась сумеречная мгла, когда он вошел в здание. Из гостиной доносился шум. Резкий голос Лизаветы, невозмутимый – Вернера. Проигнорировав очередной бесперспективный допрос, Максимов поднялся на второй этаж и отправился в западное крыло.

Долговязый референт неприкаянно болтался между покоями шефа и собственной комнатушкой. Тяжелые думы омрачали высокое чело. Увидев Максимова, он мгновенно подобрался и принял боевую позу. Заступил тропу. Максимов сделал попытку обойти слева. Референт качнулся, сместившись вправо. Максимов улыбнулся, шагнул в другую сторону. Марголин сделал то же самое. Баскетболом по молодости увлекался. Максимов произвел обманный финт, ныряя под локоть. Но Марголин не зевал – отпрыгнул назад и широко расставил руки.

– Брысь, – сказал Максимов.

– Я прошу прощения, – ответствовал референт, – но Сан Саныч неважно себя чувствует.

– А в торец? – вежливо осведомился сыщик.

– Простите, – повторил Марголин, – но Сан Саныч неважно себя чувствует…

– Да пошел ты, – возмутился Максимов. – Можно подумать, я себя лучше чувствую.

Сделал новый обманный выпад и искусно пробил защиту противника. Невольно рассмеявшись, устремился к заветной двери. Но Марголин был крепкий орешек. Он догнал Максимова и схватил за локоть:

– Что вы делаете? Хулиган! Я сейчас вызову охрану!

Отвяжись, противный… Максимов несильно стукнул парня в живот. Референт икнул и выпучил глаза. А Максимов вырвал рукав и открыл дверь в царственные покои. Поздороваться не успел – униженный референт отважно бросился на защиту шефа, сцапал Максимова за ворот.

– Стоять! Вам туда нельзя!..

Максимов резко обернулся и отвесил парню затрещину. Голова референта дернулась как у куклы. До чего достали эти цепкие ручонки! Он резко ударил по рукам, и референт взвыл от боли.

– Дима, прекрати бодаться, пусть войдет, – донесся из «палат» слабый голос.

Марголин опустил руки, сильно оскорбленный таким поворотом дела.

– Извини, – улыбнулся Максимов. – Сам виноват. Готов принять верительные грамоты твоих секундантов.

Совмещенная со спальней, VIP-гостиная тонула в серой полумгле. Красиво очерчивались античные вазы на постаментах, полированный стол, опаловые стены, столовое серебро в фигурном серванте. Квадратная кровать у стены – с массивными узорчатыми спинками. В хитроумном нагромождении белоснежных подушек угадывались контуры старика – словно бутылка шампанского, обложенная льдом. Кряхтя, Ухватов подтянулся и принял относительно сидячее положение. Похоже, он и вправду отвратительно себя чувствовал.

– Проходите, Константин Андреевич, не стесняйтесь… Буяним помаленьку? Похоже, у вас входит в правило периодически избивать моих людей.

– Это не со зла, Сан Саныч. – Максимов смущенно потупился. – Просто ваши люди имеют вредное свойство бессмысленно перечить и мешать работе.

Хриплый старческий смешок и новое кряхтение – любая поза, кроме той, в которой кладут в гроб, доставляла старику страдания.

– Простите, Константин Андреевич, кости старые, молодецкие встряски для них уже недопустимы… У вас тоже не слишком бодрый вид. Вы кажетесь виноватым, Константин Андреевич…

– Кажусь, – без выкрутасов признал Максимов.

– Не выходит каменный цветок, Данила-мастер? – помолчав, пошутил Ухватов.

Максимов сокрушенно вздохнул:

– Не выходит, Сан Саныч. Не можем справиться с высокой миссией. Стыдно признаться, но почти двое суток бьемся – и ни с места. По моему глубокому убеждению, здесь нужны опытные следователи с мозгами Ниро Вульфа и хваткой собаки Баскервилей. А я из ситуации вижу только два выхода. Распустить людей и попытаться сделать хорошую мину при плохой игре. Или схватить всех до единого, включая вашего секретаря, Шалевича с Коржаком да, собственно, и вас тоже, извините, посадить в волчью яму и палками выбивать признания. Но тогда, боюсь, признаются все. Кроме тех, кто должен.

Тишина воцарилась – могильная. Было слышно, как комар жужжит по ту сторону окна, не способный продраться через марлевую сетку.

– Вы полагаете, преступник не один? – каким-то странным, надломившимся голосом спросил Ухватов.

– Не исключаю. Творить злодейства без прикрытия в закрытом, напичканном охраной месте – нужно быть вконец безбашенным. А убийце в хитрости и уме не откажешь. Но это так, предположения, Сан Саныч. Где сокрыта истина, я не знаю.

– Истина совсем рядом, Константин Андреевич… – прошептал старик. – Нужно только посмотреть на нее другими глазами… Увы, мой дорогой, – старик повысил голос, – оба варианта меня не устраивают. Идите работайте. Не хочу вам угрожать, это бессмысленно – я вижу, вы выкладываетесь, да и сами пострадали. Буду поощрять, Константин Андреевич. В случае поимки убийцы к назначенному сроку и определения имени заказчика ваш гонорар вырастает втрое.

– Уверены, что это лучший вариант? – уныло мялся Максимов. Не впечатляла сыщика щедрость «патриарха». Имелись веские причины не доверять фантастическим цифрам и твердым обещаниям.

– Идите, дорогой пинкертон. Работайте.

Максимов не мог подобрать нужных слов, чтобы донести до Ухватова что-то важное. Это важное крутилось в голове наподобие замысловатой криптограммы, а он не мог ее расшифровать.

– Идите же, – настаивал Ухватов. – Не то дождемся, Константин Андреевич… прискачут четыре всадника…

– Четыре всадника? – пробормотал Максимов.

– Вы не ослышались, – подтвердил Ухватов трескучим шепотом. – Вы знаете, как называются четыре всадника Апокалипсиса? Голод, Смерть, Война, Бойня… Исполнители божьего гнева. Явятся, когда священный агнец сломает четыре печати с книги, содержащей тайны человеческой судьбы…

– И копытами своих коней растопчут в прах всех грешников, – завершил Максимов. – Откровение Иоанна. Вы верите в возможный конец «тысячелетнего Царствия Божьего», Сан Саныч?

Блажен, кто верует. Хотя, возможно, в чем-то Сан Саныч и прав. Происходящее в «Боровом» для отдельных личностей вполне аналогично предвестию конца света.

– Я не верю, Константин Андреевич, – нормальным голосом заговорил Ухватов, – в обычные дни я весьма далек от Бога. Дела, заботы, все сиюминутное… Просто выдалось несколько свободных часов – мысли странные в голову приходят…

Вполне соизмеримые с криптограммой, терзающей Максимова. Ну что ж, Сан Саныч в этом деле не одинок. У странных людей мысли, как правило, одинаковые.

– Скажите, Сан Саныч, вы женаты? – неожиданно для самого себя спросил Максимов.

Ухватов засмеялся.

– Забавный вопрос, Константин Андреевич… Я вам отвечу – ибо чем-то вы мне симпатичны… О да – у меня имеется хорошая, молодая жена. Такая перспективная особа – уже загнала в гроб парочку мужей. По счету третья, если быть точным. А детей – по разным подсчетам – у меня четверо. И даже два внука… Удовлетворили любопытство? Ступайте же, Константин Андреевич. Пять часов вам осталось.

– Хорошо, Сан Саныч, воля ваша. Выздоравливайте. – Максимов приподнял воображаемую шляпу.

В этот момент в доме раздался какой-то шум. Громкие голоса, крики. А через несколько секунд в апартаменты, не испросив разрешения, вломился взволнованный Марголин.

– Сан Саныч, я прошу прощения, там Пузырь… в смысле, Пузырев… – Марголин вспыхнул как гимназист, – он шумит на весь дом! Прибежал такой взбудораженный, глаза дикие, говорит, что спустился к озеру, а там лежит… мертвый мужчина! Все уже побежали… Что делать, Сан Саныч?

Максимов скрипнул зубами. До написания картины «Восемь трупов, один я» остается совсем немного. Только подождать… Что еще делать? Бежать надо, любоваться. Но что-то странное происходило в голове – внезапный туман, густое липкое облако окутало, как жар из паровой трубы. Резким усилием стряхнул с себя наваждение.

– Сбываются пророчества, Константин Андреевич, как вам это нравится? – прошептал Ухватов. Хорошо, что в полумраке не видно выражения глаз. Один лишь блеск – отчаянный, тоскливый.

– Марголин, оставайтесь здесь, никуда не ходите, – приказал Максимов, – я скоро вернусь…

Он летел по лестнице, перемахивая через ступени, и думал не о том, что разобьется, как куриное яйцо, а о том, что двое суток совершает неправильные поступки. Но тревога есть тревога – надо бежать… Когда он выскочил на крыльцо, толпа людей уже неслась к озеру. Уже стемнело, но фонари горели. Умчались все – охранники, прислуга, постояльцы. Максимов завертелся в растерянности. Имеет он право уподобляться прочим? Коллеги в гуще толпы – сами справятся. Он бросился влево, намереваясь выйти к озеру со стороны кустов. Убийца, если труп в реальности существует, воспользуется кустами неизбежно! Не пойдет он напрямую к дому! Кустов там тьма-тьмущая – легко пробежать до восточных ворот и, пользуясь рассеянностью охраны, убраться восвояси. Он сам этим вечером подобный финт провернул. Максимов пробежался по пустынной аллейке и погрузился в хитросплетения зарослей…

На старой «козьей» тропке, где час назад он выслеживал Петровича, никого не было. Максимов метнулся в одну сторону, добрался до аллеи – побежал в другую. Скрипя зубами, сообразил, что опоздал – поздно выслеживать зверя! Матюгнувшись в сердцах, взял курс на озеро…

Театр, мать его. Кокетливый фонарик доходчиво освещает место действия. Сгрудились все, кто к моменту инцидента находился в доме, включая туповатую охрану. Спуск к воде, песчаный пятачок… На этом пятачке сегодня вечером удил Пузырь, доламывая спиннинг. Но Пузырь вроде живой – не станет же трубить о собственной смерти! У самой воды, зарывшись лицом в глину, лежит мужчина. Ноги колесом, одежда бесформенная, невзрачная, грязная. Рукав задрался, обнажив увитое синевой вен предплечье. Знакомая фигура. Да это же садовник! – осенило Максимова.

Народ глухо ропщет, теснясь на тропинке. От толпы отделяется охранник с настороженным лицом, облизывает губы, склоняется над телом и одним рывком его переворачивает!

И мгновенно дружный гогот оглашает окрестности! Слетает напряжение. «Покойник» в стельку пьян! Он мычит что-то невнятное, водит водянистыми глазами, отталкивая брезгливо склонившегося над ним парня: изыди, мол, сатана! Добрался все же старик до своего любимого местечка – доковылял и рухнул без сил. Устал на вредной работе. Рука безвольно падает, богатырский храп взмывает к небесам. Народ гогочет. Охранник, тупо ухмыляясь, нашаривает что-то рядом с телом, поднимает и предъявляет публике – пустая бутылка серого стекла. Возбуждение нарастает – кто бы мог подумать, что единственный юморист, не говоря ни слова, способен вызвать такое нездоровое веселье.

– В озеро его, Хасан! – хохочет бледный Пузырь. – Бросай в озеро, пущай трезвеет!

Максимов с изумлением смотрит на предложенную его вниманию сцену. В ней нет ничего веселого, она предельно зловеща и вызывает только дрожь. Зарисовка из бытия сумасшедшего дома. Он не может избавиться от мысли, что происходит что-то не то, он упустил существенную деталь.

Народ расслаблен и явно забывает, где находится. Предохранители сгорают – даже у тех, кто на службе. Охранников не меньше полудюжины. Хихикают, словно им палец показали. Физиономия Шалевича на переднем плане – осунувшаяся, с резко обведенными скулами. Тонкие губы кривит усмешка. Коржак, как водится, под боком. Руки в карманах, сдержанно ухмыляется. Пузырь изрыгает непристойности. Юля теребит фартук и делает попытки улыбнуться. Надежда Борисовна прыскает в кулак – хотя глаза невыразительны, а лицо выглядит каким-то сдутым. Лизавета ядовито вторит Пузырю…

Сотрудники «Профиля» на заднем плане. Всеобщее веселье не для них. У Вернера явные перебои с чувством юмора – он мрачно пялится на толпу и не может взять в толк, почему такой кураж. Екатерина ищет глазами Максимова – находит и хлопает ресницами. Скверно на душе. Максимов отрывает глаза от толпы, смотрит наверх – в середине открытого пространства красуется громада дома – и вдруг с ужасом обнаруживает, что в доме не горит свет!

…Нигде не горит! Ни в окнах, ни в вестибюле. Темная махина на фоне иссиня-черного неба. Чубайс обесточил? Долги накопились? Но тогда и фонарики бы не горели. А они горят! Пробки выкрутили? Рубильник опустили? Дурные предчувствия дыбом взметнули волосы. Народ продолжал хохмить и балаганить. Полный сюрреализм… Максимов закрыл глаза, мотнул головой, открыл – картина не менялась. Скверны дела твои, боженька…

Народ пока не обращал внимания на то, что творилось за спиной. Максимов бочком отступил в кусты, протиснулся сквозь упругие ветви и рванул напрямик – через поляну, подтянутую шеренгу бульденежа, безжалостно топча газоны и клумбы. Взлетел на крыльцо, рванул дверь.

Темнота в холле – значит, не почудилось. Он не мог вспомнить, где щиток, да и черт с ним… Ориентируясь по памяти, на ощупь нашел боковую тумбу слева от лестницы, нащупал ступени. Пока одолел первый пролет, глаза привыкли к темноте: проступили контуры предметов: монументальные перила, балюстрада над головой. Обозначились ступени – Максимов прибавил скорости, прыжками вознесся на второй этаж и побежал в западное крыло. Ворвался в узкий коридор – бежать дальше остерегся, можно шею сломать – прижался к стеночке, пошел медленно, перебирая руками. Поворот, другой. Сбавил скорость почти до черепашьей – вытянул руку как слепой.

– Марголин, – произнес негромко, – это Максимов…

Произнес и сразу споткнулся обо что-то лежащее поперек коридора. Сердце загремело в пятки. Оглянулся на всякий пожарный – мало ли какая нечисть за спиной, сел на корточки, щелкнул зажигалкой. И чуть не заорал от злости и бессилия! Пламя высветило залитое кровью лицо референта. Пробитый череп, кровь выходит толчками, лужа под головой растекается, близится к ботинкам. В шаге – компактный стальной ломик, заляпан красным. Убийца выронил? Растерялся, не стал искать в темноте? А с чем на Ухватова пошел?.. Максимов отшатнулся, вскочил на ноги. Дождались судного дня…

Поднял руку с зажигалкой, снова высек пламя. Дверь в апартаменты напротив – закрыта неплотно, видна щель. Побывали непрошеные гости… Он кубарем вкатился в апартаменты (циркач, блин, на руках походить осталось), вскочил на ноги и прижался к стене. Интуитивно понял: нет здесь никого. Из живых никого… Машинально хлопнул по выключателю, бесполезно. Тогда на цыпочках отправился в глубину комнаты, реконструируя в памяти расположение предметов. Что-то хрустнуло под ногами. Осколки… Кровать оказалась ближе, чем он думал – ударила по коленям, ошеломила. Уговаривая себя не паниковать (ведь жив еще, не помер…), он снова прибегнул к помощи карманного «кресала».

Ситуация вкратце такова. Убийца проник в комнату, обезвредив неопытную охрану. Понимая, что мобильность у жертвы низкая и находиться она может только в кровати, убийца хладнокровно приблизился к объекту, поднял с тумбы увесистую расписную античную вазу и опустил Ухватову на голову. Днище раскололось, осколки разлетелись по полу, по кровати. Возможно, Ухватов пытался приподняться, взглянуть убийце в глаза, но вряд ли у него это получилось. Удар пришелся в висок, убив мгновенно. Так и лежал Сан Саныч, обложенный подушками, весь в осколках, глаза навыкат – маленький, скукоженный, мертвый на все сто…

Вот и все. Своим дурацким поступком убийца подписал Максимову с компанией смертный приговор. Испытывая нарастающий ужас, он побежал к двери. Время поджимало. Люди наверняка уже в доме. Он ворвался в коридор, перепрыгнул через референта и с разгона в кого-то ткнулся!

Размазать неприятельский нос Максимов не успел. Атакующую конечность ловко перехватили.

– Ну что за мода ручонки распускать, не спросив имени, – забубнила темнота голосом Вернера. – Свои, Максимыч, опомнись…

– Отлично! – Груз с души свалился кубарем. – Катька где?

– Здесь я, Костик, здесь, – пискнула невидимая мышка. – Я видела, как ты рванул в дом, еле Вернера за собой утащила… Слушай, что за чертовщина, почему свет отключили?

Он непроизвольно вытянул руку, ткнулся в приятную округлость. Екатерина не возражала – дышала тяжело, сладострастно.

– Мы в пролете, коллеги, – торопливо заговорил Максимов, – Ухватов нас покинул…

– Черт! – воскликнули хором коллеги. – Строфантин?..

– Ваза.

– Какая ваза?

– Античная. Вернее, не совсем. Подделка. Да какая разница – качество гарантировано! Ищут нас на том свете, чуете? Теперь Шалевича не остановить, он прибьет нас в бешенстве, и правильно сделает. Выбираться надо из этого гадюшника…

– Куда, Костик? – отчаянно пищала Екатерина.

– Да хоть куда. В прокуратуру, к представителю президента. Должны же быть в двухмиллионном городе неподкупленные люди! Уж лучше делать что-то, чем дожидаться конца!

– Давай, – толкнул его в плечо Вернер. – Пока неразбериха со светом, проскочим…

В доме нарастал шум. Громыхала охрана. Кто-то поскользнулся, звонко выругался. Все валили через парадный вход. Максимов потащил своих на северную лестницу. Спускались гуськом, дрожа от возбуждения. Екатерина стучала каблучками, Вернер чертыхался. Бегом до застекленной двери – и в сад…

– Быстрее, коллеги, быстрее, – торопил Максимов. – Кто последний, тот моет посуду…

К счастью, никому не пришло в голову перекрыть северный вход. Аллейки, кусты… Горел всего один фонарь, да и тот лишь для пикантного украшательства – мерцания хватало ровно на то, чтобы привлечь густое облако мошкары. Троица пронеслась по аллее, свернула в сторону – безжалостно топча цветущие клумбы.

– Костик, а давай не так быстро… – задыхалась Екатерина. – Ты не пробовал в качестве эксперимента бегать на шпильках?..

– Руку дай. – Он схватил ее тонкую кисть. – Еще немного, ребята, поднажали… Есть тут одно местечко, отсидимся, если не поймают…

– Думай, мыслитель, думай, – ерничал на бегу Вернер. – Объясни мне только одно, Максимыч, как можно сбежать из запертой клетки?

– Не знаю, коллеги, но что-то мне подсказывает, что выход можно найти…

Они пробились через заросли жимолости, пересекли дорожку и вбежали в кусты, укрывающие домик, облюбованный Петровичем. Кривая конструкция Максимову не пригрезилась (хотя и было такое подозрение). Сколоченная из фанерного хлама, прогнившая, зияющая дырами – стояла уныло посреди крохотной полянки. За приоткрытой дверью – чернота. Явственный гнилостный душок. Он вошел первым, пригнувшись, опустился на колени, зашарил по земле. Довольно быстро в районе еловой чурки нашлась щепа. Подождав, пока сухое дерево разгорится, поднял высоко над головой.

– Западня в западне, – ухмыльнулся Вернер, недоверчиво озирая убогую клетушку. Обломки деревянной тары, три-четыре чурки в углу, инвентарь у входа. Груда мешков, подпирающая дальнюю стену, издавала едкий, вонючий запах.

– Под мешки, – скомандовал Максимов. – Закрыли рты – и за работу. Неприятно, коллеги, но умирать еще неприятнее. Предлагаю не упускать последнюю возможность.

– А сколько там в запасе? – поежилась Екатерина.

– Секунд двести. Екатерина, держи свечку.

Груду разбросали за пару минут, подгоняемые отдаленными криками. А затем сложили заново – полукругом, в два мешка высотой. Вернер загрузился первым, взяв на грудь половину центнера, следом Екатерина, последним разместился Максимов, надвинув на себя заранее заготовленные кули. Вонь стояла нещадная.

– Мочевина, – уважительно заметил Максимов.

– И не только… – сипела Екатерина с таким напрягом, как будто ей уже перетянули горло.

– Дерьмо коровье… – чуть не плакал Вернер.

– А этот костюм, уважаемые коллеги, между прочим, стоил мне апрельской зарплаты, – жаловалась Екатерина. – Объясни, Константин Андреевич, нам положена за эту порнуху хоть какая-то компенсация?

– К черту компенсацию, – фыркал Вернер. – Предлагаю проиграть события, последующие за нашим бегством. Вспыхивает свет. Охрана находит свежие трупы. Нас нет. Шалевич мечет молнии и мгновенно ставит в ружье бойцов. Сколько штыков у бандита в наличии, порядка дюжины? Часть обшаривает дом, другая – территорию. Учитывая скорбный факт, что из поместья просто так не выбраться, ребята не спешат, работают тщательно. Круг поисков сужается. Вопрос на засыпку: сколько времени нам отпущено? Молиться можно?

– А кто-то из толпы обязательно вспомнит, что Максимов появился на озере позднее всех, – капнула дегтя Екатерина. – Рождается стройная версия: а не Максимов ли прикончил господина Ухватова и его любезного секретаря?

– Предлагаю заткнуться, – шикнул Максимов.

Топот на поляне подтвердил, что помолчать уместнее, чем спорить. Дверь сарая с противным скрежетом распахнулась. Фонарь осветил стены, попрыгал по мешкам, лежащим как-то чересчур уж аккуратно.

– Нет никого!

– Вперед! – прохрипел старший группы.

Дверь забилась в петлях, отброшенная сильной пяткой. Топот на поляне затихал.

– Экие, однако, торопыги… – облегченно потянулся Вернер. Груда запакованной вони грузно прогнулась.

– Да пошли они… – Екатерина энергично завозилась, отвалила мешок и с брезгливыми стенаниями принялась выбираться. Вернер взвыл – захрустела отдавленная нога.

– Ты куда? – спохватился Максимов. – Лежать, Катька… А вдруг вернутся?

– Да пошел ты… – позабыла о своем интеллигентском прошлом Екатерина. – Я ж не йога просвещенная – лежать тут заживо погребенной…

Пришлось вставать всем – возвращать на место Екатерину было бы занятием неперспективным. Максимов добежал до двери, сел на корточки, высунул нос. Охрана удалялась – голоса перекликались где-то в зоне парковки.

– Ну и? – резонно поинтересовалась Екатерина.

– Садовник Петрович потребляет паленую водку, – задумчиво сообщил Максимов.

Вернер хмыкнул:

– Начал издалека.

– Не найдет Петрович в пансионате «Боровое» паленой водки. Обыщется – не найдет. Я согласен присягнуть – имеет этот блаженный алкоголик дыру для собственного потребления. Но где?

– Уж проще в стоге сена искать иголку, – справедливо заметила Екатерина, – или в солнечный день, имея в запасе бездну времени и благожелательные отношения с дружелюбной охраной…

– Тащиться на обратную сторону поместья отрезвлять Петровича? – скептически поцокал Вернер. – Номер, конечно, смертельный. Но глу-упый…

– Да, – решился Максимов, – глупый. Надо идти к воротам. Только внезапность нам поможет. Ну и Бог, конечно… В общем, так, коллеги, слушаться меня беспрекословно, плюрализм засуньте в задницы, и прошу учесть – основную часть пути передвигаться будем ползком…

Дождь собрался, как всегда, не вовремя. Крупные капли молотили по крышам машин – охранник, стороживший парковку, забрался под сосну и курил в кулак, тоскливо озирая вверенную территорию. За парковкой вполне отчетливо просматривались ворота. Добротное сварное железо – такое кенгурятником не выбить. Будочка-теремок с миниатюрной елочкой у крыльца. В теремочке свет горит – есть там кто-то. Тени в окне шевелятся… Похоже, Максимов крупно недооценил перевес противника. Из будки выбрались сразу четверо, видно, получили сигнал из дома. По аллее кто-то бежал, направляясь к воротам. Фигура коренастая – не Коржак ли?.. Максимов напряженно всматривался. Нет, не Коржак. Эмоций многовато. Человек энергично жестикулировал – подбежал к привратникам, стал им что-то горячо втолковывать. Один из инструктируемых тотчас же вошел в будку, еще один остался киснуть под дождем, а двое побежали к пансионату вместе с посланцем. Забавная математика – из четверых осталось двое. Плюс бездельник на парковке. Кстати, этот индивид и требовал первоочередного внимания…

Максимов подобрал камень на дорожке, пригнувшись, добежал до разлапистой елочки и начал поджидать удобного момента, притоптывая от нетерпения. К счастью, страдальцу на воротах этот беспримерный героизм очень быстро осточертел – он прыгнул на крыльцо и скрылся в будке. Весьма оправданный поступок. И ужасно своевременный. Портил картину только лоботряс под сосной. Но и этот на мгновение притупил бдительность – выбросил окурок, полез под пиджак за новой сигаретой. Максимов швырнул камень в ближайшую машину – серебристый «харриер» с алой молнией на борту. Сигнализация, как и ожидалось, не работала – кому придет на ум включать сигнализацию в закрытом заведении, где все свои? Звонко чиркнуло по двери – страж встрепенулся, вытянул шею. Максимов выскользнул из-за елочки, в пять саженных скачков достиг охранника, прыгнул тигром. Свалились оба, противник вякнуть не успел – схлопотал ребром ладони в основание шеи. Поплыл, болезный… Свои уже подбегали – бесшумно, словно призраки. Максимов поднял оброненный парнем фонарь, сунул Вернеру.

– Шурик, быстро осмотрите машины на парковке. Если с ключами – хватайте. Дверь закрыта – разбивайте стекло. Но не шуметь раньше, чем я подам знак. Действуйте.

– А ты? – икнула Екатерина.

– Прогуляюсь.

Объяснять свои поступки – дохлый номер. Он сам не до конца разобрался в своих намерениях. Перевернув бесчувственное тело, впопыхах его обшарил. Кобура под мышкой – просто бальзам. Увесистый вальтер – отличное подспорье в безнадежном мероприятии (за успех которого давно пора бы выпить). Сжимая рукоять, низко пригнувшись, он побежал мимо парковки.

– Слышь, командир, – зашипел из-за ближайшего кузова Вернер, – «гелентваген» тебя устроит? Имеется ключ в зажигании, комфортный салон, сигнализация отключена…

– Устроит, действуй… – Спасаться бегством на навороченном «мерседесе»? Еще не доводилось. Но в жизни надо испробовать все, пусть будет «мерседес»…

Стремительным маршем он пронесся от стоянки до будки, взлетел на крыльцо и, пинком распахнув дверь, влетел в караулку.

– Замерли, гаврики…

Парни бдили – похвальное рвение. Долговязый с готовностью вздернул руки, выкатил глаза. Второй сидел на стуле – лысина мокрая, весь взъерошенный, глаза болотные, пустые. Вариация паука, и движения какие-то зоологические – вкрадчивые, обманчиво безвредные. Он как бы ненароком повернулся боком, правая ручонка поползла по поясу. Максимов рассвирепел:

– Я сказал, замерли! Стреляю просто так, от шибкой дури, непонятно?!

Долговязый врубился с полуслова. Стоял не трепыхаясь. Второй соорудил опасную ухмылку. Водянистый взгляд отяжелел, налился злобой. Такие взгляды способны доставлять массу неприятностей. Вплоть до сглаза – так называемый «механизм психического бумеранга»… Но ручонка озоровать перестала, хотя пальцы и продолжали шевелиться, будто паучьи лапки.

– А теперь двумя пальчиками – оба! – достали пушки, сняли рации, аккуратненько положили на пол и пнули сюда.

Максимов отодвинулся от двери, прижался к стенке.

– И учтите, пацаны, я сегодня наблюдательный и злой. Так и хочется кого-нибудь убить.

Охранники повиновались. Без особого, конечно, рвения, но в целом без нареканий.

– И куда же ты, родной, собрался? – процедил «паук». – Из этого леса нет дороги, ты ничего не напутал?

– А я, однако, попробую, ладно? – Максимов героически улыбнулся, наблюдая, как у ног образуется кучка железа. – Теперь ты, – ткнул стволом в «паука», – живо на пол, ноги врозь, ручонки за голову. Возражения потом. Аты, – переместил ствол, – открывай ворота. Живо!!! – заорал для пущей доходчивости.

Парень позеленел от страха. Пулей метнулся к пульту, судорожно отыскал кнопку-грибок, утопил в панель. Коллега неохотно укладывался на пол, косясь недобрым глазом. Забурчал движок. Ворота за бортом заскрипели.

– И ты ложись, – приказал Максимов долговязому. – Две минуты не шевелиться.

Не переставая целиться, он ногой выгреб за дверь железо, сбросил с крыльца. Попятился, выбрался на улицу, махнул рукой. «Паук» зашевелился.

– Лежать! – рявкнул Максимов.

Дождь свирепствовал, барабаня по затылку. На парковке заревел двигатель, слепящий свет фар озарил ворота, будку с завитушками, одинокого сыщика с пистолетом. Утробно рыча, подкатил вороненый джип с трехлучевой звездой на капоте. У распахнутых ворот замедлил скорость.

– Проезжай за ворота! – крикнул Максимов. Фигуры в прицеле становились мутными, теряли резкость.

– Понял, командир, – осклабился в разбитое окно Вернер и рывком подал машину вперед.

И вдруг со стороны пансионата загремели выстрелы! Кто-то завопил – истошно так, с надрывом. Не должен этот джип выезжать, а он выезжает!.. Было видно, как с ярко освещенного крыльца скатываются люди. Двое бегут от озера, размахивая руками. Зло ругнувшись, Максимов выбросил в кусты пистолет (он миссию выполнил, а таскать с собой – полное самоубийство) и помчался к машине. Прыгнул на заднее сиденье. И в самом деле мягкое, комфортное…

– Гони!

Вернер утопил педаль.

Екатерина повернула трясущееся лицо:

– Ты в порядке?

– А то! – воскликнул Максимов, приподнимаясь. Уперся головой в велюровую обивку. Свет фар прорезал плотную чащобу. Елочки толпятся… Асфальтовая дорожка виляет вправо, теряется во тьме – по ней теоретически можно выбраться на шоссе. А налево еще одна – отгибается от первой, тянется вдоль пансионата и пропадает где-то в лесу.

– Давай налево! – Он перегнулся через Вернера и резко вывернул руль. Стена деревьев метнулась в глаза. Безбожно матерясь, Вернер ударил по тормозам.

– Ты что, командир, белены облопался?! Похоронить нас хочешь?..

– Налево, говорю! – рычал Максимов. – Нехоженые тропы, Шура! Для них это будет неожиданно!

– В лесу, говорят, в бору, говорят!.. – истерично хихикала Екатерина.

Подгоняя себя горячим словцом, Вернер переключил трансмиссию, сдал назад и неуклюже вписался в аллею. К сожалению, время играло не на агентство «Профиль». Не все из подчиненных Коржака оказались неповоротливыми и боязливыми. Погоня вынеслась за ворота буквально по пятам – громоздкий «лендкрузер» миновал пропускной пункт и грузно разворачивался. Фора минимальная – и Вернер это в лучшем виде понимал. «Гелентваген» мчался по ночной аллее, исправно уворачиваясь от вылезающих на обочину деревьев. Фары висящих на хвосте держались в удалении. Рисковый участок – слишком узенькая дорожка, а в дальнейшем и вовсе сузилась, ветки скребли по окнам – пришлось сбрасывать скорость и до ближайшего поворота тащиться черепашьим шагом.

За поворотом дорога вновь расширилась, красавицы ели отступили, освобождая проезд, у обочин образовались водоотводные канавы, заросшие чертополохом. Мелькнули резные ворота, фрагмент ограды. И снова стена чащобы. Погоня гладко вписалась в поворот, поддала газу – загрохотали выстрелы.

– Ложись, Екатерина! – крикнул Максимов, падая на сиденье. Трясущаяся голова сотрудницы испарилась; лишь кряхтение и мольба гнездились под панелью.

Стреляли, разумеется, на шару, но Вернера заколбасило – джип вильнул, едва не клюнув носом в обрывистую канаву, помчался на другую обочину и снова чудом избежал падения. Машину затрясло. Лихорадочно вертя баранку, Вернер принялся озираться – паника прошибла. «Гелентваген» продолжал выписывать кренделя, замедлил скорость. Советовать что-то в этой ситуации – дело наиглупейшее – Максимов помалкивал, вцепившись в ручку над головой.

С большим трудом Вернер выровнял движение, добавил газу. Но роли это уже не играло. Водитель «лендкрузера» был парень не промах – фары приближались с фантастической скоростью. Стрельба оборвалась. Размеренно гудя, капот погони поравнялся с джипом. Оторваться Вернер не успел. Водитель крутанул баранку. Треск сминающегося железа – «Гелентваген» развернуло влево, бросив на обочину. Опасный трюк, но Вернер на него решился – нажал на газ одновременно с выворачиванием руля. Нависнув колесом над канавой, машина тем не менее не рухнула, неслась дальше, но толку? Джип погони теперь возник у правого борта. И ударил более грамотно – над задними колесами! Салон затрясся. Екатерина с воплем явила мордашку – растрепанную, искаженную от ужаса, завертела ею по сторонам.

– Гони, Шурик! – Они двигались каким-то странным образом – машина вроде ехала, но как-то боком, нелогично. А сзади ее подпирал «лендкрузер». Рычал возбужденно. Внезапно сбросил скорость, оторвался и в тот же миг рванулся, чтобы ударить заново.

– Тормози, Шурик! – взвизгнула Екатерина.

– Какая ты непостоянная, Катька… – каркнул Вернер. – То «гони», то «тормози»… – Он вцепился в руль мертвой хваткой, ожидая удара. Завыл в нетерпении. Удар не замедлил. Долбануло так, что все вокруг завертелось каруселью – Максимов отпустил ручку – его вдавило в сиденье и швырнуло, благо спинки мягкие – не расплющило. Екатерина клацнула зубами. Вернер – умница – не подвел, держал машину. Но они уже ехали практически перпендикулярно дороге!

– Тормози, Шурик! – заклинило Екатерину. – Кто же так ездит, блин, неуч!!!

– Учиться пойду! – рявкнул Вернер. – Повышать свое водительское мастерство!

– Я знаю одну хорошую инструкторшу, – бросил зачем-то Максимов. – На днях ей, правда, срок впаяют – лет пятнадцать за тройное убийство…

На этом месте Вернер и проявил отчаянную изобретательность. Явно с горя. Он выжал газ до упора, одномоментно провернув баранку вправо. И в тот же миг нажал на тормоз. Джип лихо развернуло, тряхнув напоследок и погрузив задними колесами в кювет. Преследователи, потеряв «буксир», явно растерялись. Пронзительно завизжали тормоза, крутобокий японец дал вираж, но, по инерции продолжая движение, пролетел метров двадцать и прочно погрузился в водосток. В салоне громко выражались. Водитель насиловал движок, пытаясь добиться невозможного, но передние колеса все глубже уходили в яму. «Гелентвагену» выбираться из канавы оказалось проще. Яростно вертелись колеса – миллиметр за миллиметром, выметая брызгами жидкую кашу… С простуженным ревом машина взгромоздилась на дорогу. Вернер лихорадочно работал рычагами, разворачивая капот по курсу. Сидящие в «тойоте» запоздало сообразили, что сели они надежно, – захлопали дверцы, какой-то храбрец карабкался из канавы на проезжую часть.

– Гони… – сладострастно выдохнула Екатерина.

Вернер дал по газам. Человек, летящий наперерез, отшатнулся, рыбкой убрался в канаву. Снова замелькали елочки, полоса асфальта в перекрестье фар…

– Быстрее, Шурочка, быстрее… – чувственно стонала Екатерина. – Ну хочешь, я тебе за просто так отдамся… Все твои трещинки, все твои родинки перецелую… особенно такую эротичную, под левой грудью…

– Не хочу, Катька, ну тебя на фиг… – истерично ржал Вернер. – Я уже достиг высокого полового наслаждения, обойдемся без посторонних…

– Какая-то странная у него родинка, – бормотал Максимов, – «ДМБ-92»…

– А ты откуда знаешь? – рявкнул Вернер.

– Так у тебя же в комнате фотка висит, ты в обнимку с корешами из десантуры…

– И все при родинках, – развеселилась Екатерина.

Веселье оказалось несколько преждевременным. Вторую машину, набитую головорезами, позорно проворонили. А могли и догадаться, что автотранспорта у клевретов Шалевича больше, чем у мэра. Сразу две машины прошли далекий поворот и помчались по прямой…

– Да пошли они в баню! – гневно завопил Вернер, всей массой наваливаясь на акселератор.

– Уйди от них! – взвизгнула Екатерина. – Вернер, родненький…

Но и у этих парней намерения были не менее воинственными. Рассусоливать они не стали – еще на дальних подступах открыли шквальный огонь. И снова завибрировал салон, заскрежетало многострадальное железо. Свинец хлестал по корпусу, разлетелось заднее стекло, осыпав осколками Максимова.

– Уроды, блин! – заголосил Вернер. – На поражение бьют! Умышленное причинение смерти – статья сто пятая часть первая!..

Екатерина скрючилась под сиденьем, тихо поскуливала, Максимов свернулся на полу. Даже Вернер сполз под руль, и очень кстати – лобовик под градом пуль затрещал, сморщился, как бумага, и с неприятным хрустом вывалился на капот… Одна из пуль пробила заднее колесо. Справляться с управлением уже возможности не было. Последнее, на что сподобился Вернер, – отыскал среднюю педаль… Мучительный тормозной путь, мерзкий визг протектора, водосток… Машина встала дыбом, задрав задние колеса, и Максимов, спасая себя от кувырка в разбитый ветровик, обнял спинку сиденья.

Конец машине. Уже не роскошь и не средство…

– Мамочка, забери меня отсюда… – жалобно молила Екатерина.

Вернер ругался высоким штилем. Становилось светлее – погоня, слепя фарами, приближалась. Голова внезапно вспыхнула разноцветной болью – давно ее что-то не было. Приключение начинало принимать утомительный характер.

– А ведь нас еще не поймали, – как-то зачарованно догадался Вернер.

– Точно, – бросил Максимов. – Бежим отсюда! – Повернул ручку, ногой распахнул дверь и с метровой высоты сверзился в канаву. Плечо отзывчиво выстрелило. Он рванул переднюю дверцу, выволок за локоть Екатерину, схватил за талию, приподнял, вытолкнул из канавы.

– Как твои лодочки, Катюша?

– На завязочках… – стонала Екатерина. – Их оторвать можно только с ногой…

Проверка на мужество в реальных боевых условиях только начиналась. Они ворвались в лес, будоража лапник – как раз в тот момент, когда первая машина поравнялась со вздыбленным джипом. Но не остановилась, промчалась дальше. Ушла за поворот и только там завизжала тормозами. Вторая стала, основательно не доехав.

«В клещи зажмут», – догадался Максимов. Пропитанный водой покров из опавших хвоинок податливо чавкал под ногами. Ельник сгущался. Не предназначены обильные еловые заросли для того, чтобы носиться по ним сломя голову. И тропок не предусмотрено. Он помнил, как сопливым пацаном на корточках ползал по замшелому ельнику, сгребая маслята. Подняться невозможно – только на четырех конечностях…

Екатерина ныла, что в гробу она видала эти адские грибные места, хочется домой, в ванну, да будет проклят тот день, когда она еще раз отправится в путешествие с несносными мужиками. Чертыхался Вернер. Курить хотелось просто зверски.

– Я не пролезу… – всхлипывала Екатерина, застряв между стволами. – Костик, дай руку, вытащи меня отсюда…

– На коленях, Катюша, на коленях, – приговаривал Максимов, шаря рукой на голос.

Ельник кончился внезапно. Открытое пространство, поросшее травой, а за ним разреженный сосняк с очажками подлеска. За спиной, в пугающей близи, отрывистые голоса – охранники перекликались, чтобы не заблудиться.

Екатерина со вздохом облегчения опустилась в траву.

– Никаких привалов! – рассвирепел Максимов. – Нас еще не поймали, Катюша. Вот поймают, тогда и отдохнешь.

Он схватил ее за талию, поволок к сосняку. Споткнулся о корягу – повалились оба. Вернер пришел на выручку, но и сам запнулся.

– Пошли, родимые, пошли… – хрипел Максимов, буксуя в месиве из травы, иголок и размокшей почвы. Насилу добрели до сосняка. Оглянулись как один – фора есть: охрана тоже завязла в дебрях.

– Костик, объясни… – повисла на плече Екатерина. – Не хочу умереть дурой… Кто убил этих троих?

– Четверых, – поправил Вернер.

– А я откуда знаю? – удивился Максимов. – Расследование прервалось на самом интересном месте. Екатерина, твоя тяга к знаниям просто бесит! А ну пошли!

Они бежали, спотыкаясь о колдобины, увязая в сочном мохе, пока на пути не выросла стена кустарника. Встали, задыхаясь. Екатерина обмякла, зашаталась. Пришлось обнять ее и прислонить к себе.

– За мной, друзья, – сказал Вернер. – Я знаю, куда идти.

С этими словами он раздвинул ветви и смело бросился вперед. Тотчас раздался испуганный крик, хлынула земля вперемешку с камнями, и испуганный крик начал удаляться.

– Что это было, Костик? – вздрогнула Екатерина, поднимая на Максимова блестящие глаза.

«Как романтично», – подумал сыщик.

– Ничего особенного, Катя. Просто наш душка Вернер точно знает, куда идти. Нюх у него отменный – рыло бы еще набить…

И сам застыл, пронзенный обидной мыслью – а ведь знают охотники, куда гнать волчат. Неужели сами себя по доброй воле завели в ловушку?

– Пошли, Катюша.

За кустами ровный лес обрывался. Гигантский разлом – язык не повернется назвать эту пасть в земле оврагом – дальний склон во мгле, даже то, что под ногами, видно с трудом. Шапки кустов, уступы, трещины. Шевельнулось что-то на дне.

– Вы идете или остаетесь? – раздался снизу недовольный голос Вернера.

– Идем, – сказал Максимов.

– Страшно, Костя, – вцепилась в грудь Екатерина.

– Страшно – это запор, Катя. Пошли.

Они катились, как на саночках, со свистом в ушах. У самого дна досадная неровность. Максимов сделал кувырок, защищая мозги руками, и больно шмякнулся хребтом о какую-то глыбу. Екатерина издала предсмертный крик, но не успела разбиться – вкатилась Вернеру в объятия. Отдохнуть он ей не дал – потащил на противоположный склон. Максимов задержался, прислушиваясь, – слева крики, справа крики, и совсем, что характерно, не за горами… Стиснув зубы, он бросился догонять своих.

На этом, собственно, беготня и подошла к концу. Почти отвесный склон – они карабкались, сдирая кожу на пальцах, соскальзывали, падали обратно. Максимову удалось взгромоздиться на торчащий выступ. Протянул руку, чтобы подхватить Екатерину – глина под ногами просела, он провалился в вязкое тесто, потерял равновесие… Вопли нарастали – преследователи с улюлюканьем посыпались с обрыва. Метаться по дну оврага вскоре надоело. Завертели головами, ища естественные укрытия. Слева огни, справа. В клещи берут. В пятнадцати метрах на склоне – нагромождения каких-то глыб. Словно глиняный домик нависал над обрывом, а в один прекрасный день обвалился. Бесформенное что-то, беспорядочное. Побежали, не сговариваясь. Капитулировать никогда не поздно… На поверку глиняная масса оказалась преимущественно каменной – что и подтвердило разбитое колено. А свет от фонарей уже плясал по глыбам – сейчас их обнаружат…

– Нет, ребята, нельзя так жить, – пробормотала Екатерина, забралась на камень и ужом ввинтилась в какую-то узкую щель. На троих там места не было. Вернер заметался, изрыгая отнюдь не молитвы. Мозг работал с перегревом – лихорадочно перебирая варианты. Единственное укрытие – между двух расколотых плит – напротив щели, похоронившей Екатерину. Укрытие так себе – сработает до того момента, пока кто-нибудь с ним не поравняется.

– Не удалась виктория, командир, – замогильно резюмировал Вернер. – Пошли сдаваться.

– Лезь, – пихнул его Максимов к расщелине.

Машинально мозг отмерял секунды – хотя нужды и не было. Двадцать восемь, двадцать девять… Камешки поскрипывали под ногами. Шли двое. Наверху – страхующая команда…

– Поравняются с нами – выходим, – шепотом приказал Максимов. – Мой – первый, твой – второй. Вынимаем Катьку – и ходу.

Выпрыгнули из укрытия одновременно, не давая неприятелю сплотить ряды. Вернер повалил своего одним ударом – слабоват оказался. Максимов молотил до боли сжатыми кулачищами – яростно, устремленно, – пробивая отчаянную защиту. С пятого удара пробил – противник опустил конечности, рухнул на колени. Пластырь на носу смотрелся как-то трогательно, жалостливо. Ах, какое совпадение…

– Прости, Бордюр, – вздохнул Максимов, – издержки профессии.

Побитый что-то простонал, заваливаясь на бок. Вернер спохватился: схватил с земли фонарь – направил луч по ущелью. С этой стороны вроде никого. Но с противоположной уже бегут – прыгают с камня на камень. И наверху кусты трещат как-то подозрительно. Пожалуй, не медведь… Максимов выдернул из трещины Екатерину. Она почти не шевелилась. Несчастная женщина – за что такая морока…

– Уж больно вялая ты нынче, Катюша, – обнял за плечи. – Здорова ли?

– Грации лишилась, – пробормотала Екатерина. – Вы бегите, я догоню…

Что лучше для нормального ускорения – пинок или чмокнуть в щечку, – он не решил. Да надо ли? Рванули из последних сил. И, вероятно, ушли бы – почему нет? – во всяком случае, остаток ночи продолжали бы играть в кошки-мышки. Но вдруг Екатерина как-то резко отстала (опять проклятые лодочки подвели), Максимов проскочил по инерции, а когда оглянулся, паника охватила необъятная – с обрыва кубарем катились двое! – решительно отсекая Екатерину от коллег. И те, что по распадку, неумолимо приближались. Сдавленный крик – и озлобленные темные твари накрыли простую русскую женщину! Ноги продолжали нести – до первого куста. Влетел, упал пластом, свернулся, скрипя всей челюстью. Вернер завозился где-то невдалеке – выражаясь по поводу отсутствия удобств.

– Эй, уроды! – загрохотал на весь овраг какой-то горлопан. – А ну давай до хазы, а не то пришьем вашу бабу!

– Мужики, бегите! – вякнула Екатерина.

– Виктория не удалась, это точно, – пробормотал Максимов. Обида душила. Такая динамичная ночь…

– Выходите, выходите, – раздался сверху спокойный и немного насмешливый голос Коржака. – Достаточно уже. Хорошо побегали.

– Ладно, командир, пошли, – злобно выплюнул Вернер, выбираясь из-за камней. – Не наша ночь сегодня.

«А будет ли вообще «наша» ночь?» – как-то кисло подумал Максимов.

– Вы, мироеды, не троньте женщину! – крикнул он. – Идем уже!..

Возможно, был приказ – до смертоубийства не доводить. И не метелить до синевы. Тычки под ребра, мелкие плюхи по печени, почкам, другим ответственным за здоровье органам – не в счет. Заслужили гораздо большего – куча покалеченного народа, разбитые тачки, моральные увечья… А главное – полный провал вверенного дела. Руки у парней чесались. Но был приказ – оттого и обращались с ними почти гуманно. Волокли по склону, награждая мелкими затрещинами, тянули со связанными руками через ельник на дорогу. Распахнутый автомобиль – куда их загружали, матерясь в затылок… Память давала сбои. Дорога, знакомые ворота, асфальтовые дорожки… Мозги отдыхали, а тело вяло сопротивлялось насилию.

Окончательно ситуация прояснилась в гостиной, куда их загнали пинками (с Екатериной обращались несколько помягче) и бросили, оборванных, перепачканных грязью и глиной, на плюшевый диван.

– Развяжите им руки, – приказал Шалевич. Он сидел, забросив ногу на ногу, в комфортном кресле и прожигал плененных тяжелым, ненавидящим взглядом василиска. Дымилась сигара.

Сыщиков распутали. Дрожащая Екатерина мгновенно забралась с ногами на диван, свернулась калачиком, спрятала мордашку. Вернер покрывался красными пятнами, кожа на висках натянулась. Двое опекунов с каменными лицами воцарились над диваном, готовые при малейшем бунте крошить и ломать.

Молчание тянулось сонной черепахой. Шалевич поменял местами ноги, откинул голову – начал выпускать дым колечками. Высший пилотаж – красиво выпустить изо рта большое кольцо, а потом пропустить через него два маленьких! Весьма способствует самоанализу…

В дальнем углу гостиной равнодушно позевывал Коржак.

– Вы завалили работу, Максимов, – вкрадчиво начал Шалевич. – Вы проворонили гибель троих наших людей…

– Двоих, – уточнил в пространство Коржак.

Шалевич без восторга покосился на помощника.

– Хорошо, двоих… Сбежали с места происшествия, искалечили четверых охранников…

– Пятерых, – зевнул Коржак. – Астахов о баранку разбился. Перелом ребра – а то бы не орал.

– Пятерых, – согласился Шалевич. – Угробили машину стоимостью три ваших гонорара, повредили другую, довели меня до бешенства. Не думаю, что это здорово. Есть идеи, Максимов?

Смеяться хотелось до коликов. В такой глубокой заднице – вонючей, беспросветной, похожей на барсучью нору без выхода, – находиться еще не доводилось. Максимов попытался совладать с головной болью. Екатерина подняла мордашку, вынула из-под попки кулачок и смахнула слезинку.

– Есть идея, – кивнул Максимов. – Но для начала, Дмитрий Сергеевич, неплохо бы уяснить: вы действительно хотите поймать убийцу?

– Да хотелось бы узреть эту личность, – процедил бандит, – а также поговорить с заказчиком. Но что-то подталкивает меня к мысли, Максимов, что решение задачки вам не по зубам. Отпущенные сутки истекают. А значит, разговор меняет направленность…

Свалилась тишина. Шалевич иезуитски затягивал паузу. Коржак пристроил кулак под подбородок и уставился на Максимова в высшей степени заинтересованно: мол, а как у нашего героя с ущемленным самолюбием?

С ущемленным самолюбием у Максимова было все нормально. Неуместная сегодня штука, но от нее избавиться труднее, чем от геморроя.

– Как насчет пары часов, Дмитрий Сергеевич? – произнес он с достоинством. – Вывести убийцу на чистую воду и назвать имя заказчика – вернее… покровителя? С заказчиком уж сами.

Коржак почесал небритую щеку. Шалевич сверкнул глазами.

– Два часа – это много. Максимов. Час! Ни минутой больше.

– Перестаньте, что за глупый торг, – поморщился Максимов. – Не гуся ведь жарим. И пожар как будто не назревает. Полтора часа, Дмитрий Сергеевич. Ни минутой меньше. Полная свобода передвижений, беспрекословное содействие. И еще одно: моим коллегам необходимо переодеться, отдохнуть, привести себя в порядок. И дайте нам, в конце концов, выпить!

7

Часовая стрелка проползла четыре деления и задрожала, готовясь перепрыгнуть на пятое. Максимов обошел все закоулки, периодически натыкаясь на неспящих. Народ уже проведал про ночные события и хотел все знать. Кто-то не шифруясь провожал его взглядом, кто-то следил исподтишка. Ему было плевать – голова работала в режиме ошпаренной кошки, серое вещество дымилось и клокотало – он не видел людей. Много раз Максимов ставил себя на место преступника – что бы сделал он сам, поимей желание убить того или иного человека. Получалось довольно складно – образ убийцы вырисовывался из тумана. Но это был не тот образ, который предъявляется «общественному мнению» в качестве готового продукта. Не хватало существенных деталей. А главное – не хватало лица. Некомплект какой-то получался у Максимова.

Озарение пришло, когда он стоял в задумчивой позе, облокотясь на балюстраду южной лестницы, как оглоблей по затылку врезали… Ошарашенно повернул голову – ухватил жар-птицу за хвост. Тишина какая-то насупленная на этаже. Не было здесь никого. Были – и пропали. Но кто-то, без сомнения, здесь был. Коридоры и стены имели глаза, которые настороженно смотрели на Максимова… Он забыл об опасности. Возбудился, занервничал. Жарко стало – скинул куртку, бросил на руку. Он обязан дополнительно все хорошенько обдумать и совершить очередной круг по дому…

Нырнул в восточный коридор – как поезд ныряет в змеистый, неосвещенный тоннель – и всплыл на северной лестнице. Мысли роились в голове, щипали за темечко. Гробовая тишина подогревала азарт. Он спускался – неторопливо, ощущая приятную гладкость отполированных перил. У подножия лестницы ощутил сквозняк – кто-то приоткрыл северную дверь в сад. Он прошел мимо мутного плафона, миновал простенок, отделяющий «аппендикс» коридора от бассейна, и остановился, чтобы прикурить.

Над бассейном клубился коричневый полумрак. Лицезрение воды – пусть даже и ограниченной четырьмя стенами – должно настроить… Но незадача – шорох за спиной. Среагировал не сразу, потому что тормозил этой ночью, но рука с висящей на предплечье курткой тем не менее спасла. Машинально поднял ее на уровень груди. Неведомая сила взметнула тонкую кожу куртки. Он ощутил сильный толчок – отшатнулся на скользкую мраморную плиту, замахал руками, пытаясь сохранить баланс. Схватил чью-то руку – что за дела, граждане, мало ему досталось за две ночи?! – но уже позорно падал – понимал, что не может не упасть, и в последней попытке сотворить из падения благо упруго спружинил от кромки бассейна.

Он свалился в воду с таким оглушительным плеском, что, должно быть, переполошил весь дом. Страх пульсировал в висках. Нахлебавшись носом, оттолкнулся ногой от дна, всплыл и яростно заработал руками, удерживаясь на плаву. Над душой никто не висел. Полумрак, тоскливое одиночество. Вылезать из воды откровенно не хотелось. В полутьме выделялась лесенка из бассейна, куртка, лежащая у самой кромки. Никого. Но со стороны вестибюля уже топали люди…

Он вылез, отфыркиваясь, костеря свою тупость. Сел на пол, задумался. Прохладная вода не только прилепляет одежду к телу, но и несказанно бодрит…

– Искупались, Максимов? – спросили сдержанно над головой.

– Оступился, Коржак. – Он поднял мокрую голову и попытался улыбнуться. – Хороша водичка.

Начбез соорудил кривоватую ухмылку. Подбежали двое парней и, злорадно скалясь, остановились в отдалении.

– Даже не знаю, что вам сказать, – пожал плечами собеседник. – До вас в этот бассейн никто не падал.

– А не надо ничего говорить. – Максимов, скрипнув коленями, поднялся на ноги. – Будем считать, что вы ничего не видели. Ну упал – эка невидаль.

– Да мне без разницы. – Коржак цинично улыбнулся. – Можете и дальше тренироваться. Между прочим, время неуклонно летит, и в сухом остатке… – запястье с золочеными часами взмыло к насмешливым глазам, – у вас осталось тридцать две минуты.

– Про сухой остаток очень славно подмечено, – оценил Максимов. – В этом доме, кстати, найдется какая-нибудь одежда, желательно не с плеча покойника – а то я тут немного постирался?

– Почему бы нет? – Коржак не выдержал, рассмеялся. – У Кравца в апартаментах вполне сносный гардероб. Куда его? А насчет «плеча покойника» не волнуйтесь – умирал упомянутый господин вообще без одежды…

Коржак с охранниками удалились. Максимов стряхнул оцепенение, посмотрел им вслед. Медленно подошел к валяющейся куртке, опустился на колени. Приподнял ее двумя пальчиками. На полу под курткой лежала перчатка. Обыкновенная тонкая нитяная перчатка. Он невольно, падая в бассейн, стянул ее с руки напавшего. Подумав, опустил в мокрый карман. Подошел к плафону, осмотрел куртку. Как и следовало ожидать, преступный замысел имел-таки место. Затаив дыхание, вынул из полы булавку со сферической головкой и с любопытством начал рассматривать. Повезло сегодня Максимову. Не дошло изящное изделие до тела. А у кого-то в этом доме, похоже, крепко сдают нервы.

Часовая стрелка проследовала девять делений. И еще немного. Застыла в ожидании. Но часы продолжали тикать, отмеряя отпущенное кому-то время. Снова тишина в гостиной; единственный источник шума – этот самый массивный, раздражающий хронометр с полураздетой бабой на постаменте. Народу прибыло. Собрались все, кто в силу обстоятельств остался жив. Максимов для непосвященных казался растерянным. Екатерину продолжало лихорадить – закуталась в покрывало, тянула чай из глиняной кружки. Вернер мрачно пялился на Максимова – удивлялся его новому наряду. Не верил Вернер в командира. Максимов сам в себя не верил. Для завершения композиции не хватало очень многого.

Шалевич и Пузырь сидели в креслах друг против друга. Вели беззвучную дуэль. Пузырь вращал печатку на безымянном пальце, взирал исподлобья. Шалевич, страшный, как оскал покойника, предельно собран, насторожен – сигара меж изящными перстами, – за неимением пепельницы стряхивает пепел на пол. Коржак забил местечко на Камчатке, где все видно, а на тебя не смотрят. Юля с Надеждой Борисовной – на одном диване, плечом к плечу. Лизавета – в отдельно стоящем кресле, забравшись с ногами – постреливает влажными глазенками. Марголин с забинтованной головой (жив, курилка!) примостился за книжным шкафом – низко согнувшись, сжал виски и почти не шевелился.

– Вы обещали найти убийцу, – нарушил тишину Шалевич. – Говорите, Максимов, посмотрим, что вы родили за девяносто минут. Вам предоставили ключи от всех помещений и полную свободу передвижения по дому. Не надо затяжных преамбул в стиле Эркюля Пуаро. И не жалобите нас рассказом о том, как вы свалились в бассейн. Давайте – удивите. Покажите нам убийцу.

Максимов вовсе не был уверен. Он не мог решиться. Требовалось подтверждение – а ввиду отсутствия достаточных улик – возможность взять на пушку. Но он не видел этой самой пушки. А экспромт – штука хлипкая. Максимов задумчиво прошелся по гостиной. Остановился напротив Надежды Борисовны. Посмотрел на нее пристально. Женщина испуганно вскинула голову, залилась краской. Изумление, страх, недоумение – все в одной палитре. Горничная Юля втянула голову в плечи и на всякий случай отодвинулась.

– Я многих подозревал, – утробным голосом начал Максимов, – особенно тех, у кого прекрасные непробиваемые алиби. Надеюсь, это понятно. Чем безупречнее алиби, тем больше интереса.

Свои слова он сопровождал улыбочкой истинного салонного джентльмена. Давалась она с трудом.

– Стоп-стоп, – справилась с испугом Надежда Борисовна. – Нельзя ли не устраивать подобных… Константин Андреевич, это просто нечестно!

– Да ладно вам, – поморщился Максимов. – Какая честность в три часа ночи? Простите, Надежда Борисовна, это я так… – немного помедлил, отошел от дивана. Надежда Борисовна с облегчением откинулась на спинку. Юля вернулась на место, виновато глянув на начальницу.

А Максимов уже сверлил глазами Коржака. Начбез, охваченный легким беспокойством, приподнял брови. Шалевич замер с недонесенной до рта сигарой. Открыла ротик Лизавета.

– А еще я подозревал того, кто, невзирая на занимаемую должность и неприглядные поступки, представлялся в глубине души порядочным человеком. Нет ничего резоннее – подозревать порядочного человека. Современный убийца, если хочет жить долго, обязан выглядеть именно так.

Шалевич как бы невзначай отогнул левый борт пиджака и сунул сигару в зубы. Коржак немного побледнел.

– Картина маслом, – пробормотал смурнеющий Пузырь.

Но Максимов наложил на чело загадочную улыбку и повернулся к Коржаку спиной. Отбой тревоги. Лизавета облизнула пересохшие губки. А она-то почему вспотела?

– Надеюсь, мне простятся ошибочные подозрения.

Коржак криво усмехнулся. Достал-таки сыщик. Два шага до потери самообладания.

Шалевич раздраженно крякнул, мотнув головой:

– Довольно ерунды, Максимов. Покажите нам убийцу.

Максимов двинулся к книжному шкафу. Остановился над скрюченным Марголиным – широко расставив ноги, как палач над жертвой. Референт задрожал, съежился. Скользнул глазами снизу вверх и потрясенно уставился на Максимова.

– Вы… что хотите сказать?.. – Слова отправились не в то горло, референт закашлялся.

– Хочу сказать, что вы идеальная кандидатура, Дмитрий. Подходите по занимаемой должности и всем прекрасно сложившимся обстоятельствам. Не правда ли? Треснули Сан Саныча вазой, а потом себя – но только чтобы не насмерть.

– Оставьте в покое ваши измышления… Не смейте… – Марголин густо позеленел.

– Не смею, – засмеялся Максимов. – Хотя искус велик, согласитесь – подозревать сподручнее того, кто имел возможность совершить преступление, а не того, кто не имел. Но, увы, как говорится, кишка тонка. Слабоват по личностным качествам. Живите, Дмитрий.

– Да чтоб вы сдохли… – обмяк и зарыдал Марголин.

– Максимов, вы испытываете наше терпение, – процедил Шалевич. – Повторяю в третий раз – покажите нам убийцу.

Похоже, Лизавета неважно себя чувствовала. Судорожно искала платок, а сообразив, что платка нет, утерла лоб ладонью. Горничная Юля сидела ни жива ни мертва – синеющие губы шептали молитву. Пузырь нервно стянул перстень и безуспешно пытался приспособить его на большой палец.

– Мы ждем, Максимов! – рыкнул Шалевич.

Максимов подошел к горничной. Юля затравленно посмотрела по сторонам и вцепилась ногтями в обшивку дивана. Пузырь перевел дыхание. Лизавета оставила свой лоб в покое.

– Показать вам убийцу, Шалевич?.. – Юля стремительно побледнела. – Скажите, Юлечка, – вежливо обратился Максимов, – а кто после убийства Кравца подозревал вас всерьез? Косаренко, царствие ему небесное? Так это – в силу врожденной умственной недалекости господина полковника – всем понятно. На вас подумаешь в первую очередь, вот он и подумал. А любой здравомыслящий человек подозревать вас не станет. Кому придет в голову подозревать скромное, непорочное создание осьмнадцати годов? Всем понятно, что девочка попала в хитро сплетенные сети. Возможно, случайно. А возможно, и сознательно подставляют крошку. А кто всерьез верил в то, что вы столкнули Ухватова с лестницы? Да никто – кроме упертого Косаренко. Даже Лиза не верила, хотя и поддакивала полковнику. Верно, Лизунь?

– Ага, – хрипловато сказала Лизавета.

– Но даже сам полковник Косаренко на том свете не посмел бы вас подозревать в собственном убийстве. Ясен пень – вами просто манипулируют и прикрываются. Неплохая комбинация, Юлечка.

– Я не убивала, – с дрожью в голосе сказала горничная. – Как вы можете такое говорить?

– Я сказал хоть слово неправды? – изумился сыщик.

– Послушайте, – перебил Шалевич, – не пора ли заканчивать эту трепотню? Вы хотите нас уверить, что горничная – убийца?

– Ужас какой, – прижала руки к груди сидящая рядом Надежда Борисовна.

– Я этого не утверждаю, – покачал головой Максимов. – Девочка Юля – скромное, непорочное создание осьмнадцати годов. Во всяком случае, на вид непорочное. Не проверял.

– Пошляк, – прошептала Екатерина.

– А кто тогда убил? – налился бешенством окончательно запутавшийся Шалевич.

– Она. – Максимов положил руку на плечо Надежды Борисовны.

Управляющая имением попыталась засмеяться и сбросить с себя тяжелую руку:

– Вы спятили, Константин Андреевич…

– Но ты же ее исключил! – возмутился Вернер.

– А это прием такой, – охотно объяснил Максимов.

– Похоже, ты действительно свихнулся, – смущенно пробормотала Екатерина. – Кто-то говорил по поводу убийства Кравца, что у этой женщины идеальное алиби.

– Не люблю идеальных алиби, – помрачнел Максимов, – как и идеальных женских фигур. Слишком поздно заработала моя голова, а глаза обрели способность видеть. Зато Надежда Борисовна тут же подметила эту метаморфозу – пыталась меня прикончить. Проницательная женщина. Но вам это не интересно, опустим. Первое. Пожарный щит расположен недалеко от ее комнаты – наискосок. Остальным проблематично, проходя мимо, извлечь оттуда лом с топориком. Извлечь-то можно, но зачем проходить мимо? В том углу никто не ходит. Да ладно. Улика так себе. Второе. Очень трудно, отключив электричество на общем щитке у входа, бежать в темноте наверх – за ломиком в восточное крыло, потом через галерею в западное крыло – чтобы дать по голове Марголину и убить Сан Саныча. Проще воспользоваться аварийным щитком наверху – напротив комнаты второй горничной, – он покрыт теми же панелями, что и стены вокруг, удачно сливается с обстановкой и почти не виден. О нем надо знать. Увидеть, как народ по призыву Пузырева покидает дом, быстро сориентироваться, спрятать ломик под жакет. Добежав до апартаментов Ухватова, узреть Марголина на посту, пробежаться обратно, вырубить свет – а в доме уже не было никого, – повторить крутой маршрут и отоварить по кумполу дезориентированного Марголина. Хлопнуть Ухватова вазой и бежать на озеро – ко всей честной компании…

– Подождите, – нахмурился Коржак. – Отключили наверху, но вернули иллюминацию с нижнего этажа, я лично нажимал кнопку…

– Вот именно, кнопку, – ухмыльнулся Максимов, – а не старый дедовский рубильник. Это вам не совковая автоматика. Отключить можно с аварийки, а вернуть подачу энергии – с главного щитка. Прогресс, знаете ли. Продолжаем. Надо знать, где стоит ваза, чтобы ловко ее схватить в темноте и использовать по назначению. Но опять улики так себе. О щитке и вазе могла знать горничная, мог знать Коржак. Третье. Это посерьезнее. Я никак не мог понять, почему Кравца убили в тот момент, когда горничная принимала душ. Откуда убийца мог знать, что она в душе? Пока не зашел в подсобку между комнатами Юли и второй горничной – если не ошибаюсь, ее звать Женечка? Я увидел вентиляционную отдушину. Решетка размером с книгу. Меня осенило. Я отправился к Юлечке, извинился за беспокойство и попросил включить душ. Вы знаете, в этой подсобке прекрасно слышно, как хлещет вода! Понимаете мысль? А ведь Кравец прилюдно объявил, что наведается ночью к Юле. Нужно объяснять дальше? Не мог никто иной, кроме Надежды Борисовны, знать об особенности местного водопровода. Даже Коржак не мог знать.

– Я и не знал, – пожал плечами Коржак.

– Осталось лишь дождаться Кравца – утомительно, но что делать? – а потом войти в подсобку, полагая, что Юля обязательно умчится в душ – «до того» или «после» любая женщина это делает. Но это вопрос терпения.

– Очень мило, – произнес с издевкой Шалевич. – Но улики, что ни говори, косвенные. А Надежда Борисовна не намерена сознаваться.

– Бред какой-то, – шептала бледная Надежда Борисовна. – Неужели в это можно поверить?..

– Они могли и запереться, – с улыбочкой сказал Коржак. – Тогда какой смысл дежурить полночи, выжидать, пока горничная уйдет в душевую, если все равно не сможешь войти?

– Сможешь, – возразил Максимов. – Есть улика посолиднее. Каким образом Косаренко вошел в комнату Юли? Да, его навела Надежда Борисовна, желая окончательно добить горничную, она же и хлопнула меня по макушке, дабы не лез куда не просят, но каким образом он вошел? Ключ – у Юли, второй – у охраны, отмычками такие люди пользоваться не умеют. А почему не допустить, что в комнатах обеих горничных одинаковые замки? – вдруг подумал я. И проверил. Вторично извинился за беспокойство, попросил у Юли ключик и вставил в соседнюю дверь. Он прекрасно подошел! Простейший замок, и ключик барахло. Невелики птицы. Не нуждаются они в сложных, навороченных системах. А какие ключики вы изъяли у Надежды Борисовны, Дмитрий Сергеевич? От помещений, где живут гости! Только лишь! Другие остались в безраздельном владении Надежды Борисовны у нее в комнате. Простейшее головотяпство. Понятно, только она могла всучить Косаренко ключ от помещения горничной Женечки.

Плечо у Надежды Борисовны начало дрожать – хотя Максимов сильно не давил. Это не укрылось от Шалевича.

– А нельзя поподробнее?

– Легко, – кивнул Максимов. – Начнем с удачного стечения обстоятельств. Им и обусловлено так называемое алиби. Убийца лишает Кравца жизни, но время есть. Душ журчит. Пока покойник агонизирует, она замечает валяющиеся в груде одежды ботинки Кравца. Модные такие – с заплетенными ленточками. На носках, впрочем, ленточек нет. И штора красиво отгибается под ветерком. Если притушить свет, выйдет очень изящно, соображает убийца. А не получится – да и черт с ним. Что она теряет? Ей не чуждо воображение. Она ставит ботинки под портьеру, убавляет свет и спокойно уходит. Естественно, Юля первым делом бежит к ней. Надежда Борисовна уже в ночнушке, всклокочена, «заспана»… Она первой должна оказаться в комнате, раньше Коржака. Так и происходит. Не забудем, что в комнате полумрак. Она бежит к шторе, зная, что никого за ней нет, ногой отбрасывает ботинки и кричит Коржаку: «Проверьте ванную!» Юля в комнату вообще не заходит. У Надежды Борисовны три секунды, чтобы вернуть ботинки в груду одежды Кравца, что она блестяще и проделывает. Все. А потом, когда стихает ажиотаж, тело вместе с одеждой и ботинками уносят, забирается за штору, чтобы прислониться своей симпатичной попкой к подоконнику…

– Бред… – пробормотала Надежда. – Какой же это наглый бред…

– На следующий день подворачивается еще один удобный случай. Время послеобеденное. Все по комнатам. Но наша героиня не пишет письмо. Она проходит по хозяйственным делам в западное крыло и видит Марголина, который направляется в буфет. А также удаляющегося охранника. Опасно. Она делает свои дела, отнюдь не связанные, повторю, с написанием письма маме в Астрахань, возвращается и вдруг замечает, что Ухватов вышел из комнаты и побрел на северную лестницу. Ее он не заметил. А вот это уже интересно. Строфантина при себе нет, но все равно интересно. Она крадется за Ухватовым, сталкивает его с галереи – Сан Саныч довольно тщедушен – и по той же северной лестнице пробегает к себе в номер.

– Вот сука, – резюмировала Лизавета.

– С окончательным убийством Ухватова, кажется, неясностей нет: я описал его вкратце в начале своей речи.

Невыносимо медленно, словно скелет из заброшенной могилы, поднялся с кресла Шалевич, подошел к дивану, остановился напротив Надежды Борисовны. Юля снова отодвинулась. Убийцу начала бить крупная дрожь.

– Вы напали на меня у бассейна, чтобы сделать «прививку», – продолжал Максимов. – Но я оказался ловчее, чем вы думали. Строфантин с иглой остался в куртке, а перчатку я с вас содрал. Помните, Коржак отвлек вас минут на десять – по какому-то пустяковому делу? Я попросил ключ у Дмитрия Сергеевича, прошел в вашу комнату – убежденный, что вторую перчатку вы прятать не станете, а постараетесь от нее избавиться. Засорять унитаз, вентиляцию? Проще сжечь. Я открыл окно и на жестяном карнизе собрал пальцем немного золы – из той, что впопыхах вы не стряхнули вниз. Имеете что-то сообщить про случайное совпадение?

Шалевич медленно растянул губы в улыбке. Маски делать для Хэллоуина с такими улыбками – цены бы им не было.

– И последнее, – беззастенчиво врал Максимов. – Мы нашли строфантин.

Это была последняя капля. Надежда Борисовна погрузила лицо в ладони и зарыдала в полный голос. Аудитория потрясенно молчала.

– Объясните, пожалуйста, как вам удалось подловить Косаренко? – мягко попросил Максимов. – Его зациклило на виновности горничной, и вы подбросили ему улику. Какую?

Этот вопиющий феномен – почему еще мгновение назад страстно отвергающий все обвинения убийца вдруг начинает активно сотрудничать с сыщиком и рассказывать даже то, о чем не просят, – нуждается в кропотливом исследовании психологами. Поскольку явление противоестественное. Но случается тем не менее.

– Обрывок белой шелковой ленты… – промолвила сквозь рыдания Надежда Борисовна. – Обычный шелковый клочок, я нашла его в своей комнате… После обеда повстречала полковника на лестнице… Он шарахнулся, а потом выслушал… Я сказала, что подняла это у перил, в том самом месте, где упал Сан Саныч… Дескать, когда Юля столкнула его, она зацепилась за сломанную балясину… Другой бы не поверил, а Валентин Иванович поверил, обрадовался… Он так хотел доказать виновность Юли…

– Как вы могли, Надежда Борисовна? – парализованно прошептала Юля.

– Ясненько, – ловил на лету Максимов, – вы посоветовали ему зайти к Юле посреди ночи и поискать этот злополучный фартук с оторванной ленточкой. Сверить, так сказать, на месте. Не могу поверить, что Валентин Иванович оказался таким доверчивым.

– Нет, не совсем так. – Надежда Борисовна тяжело вздохнула и подняла голову. Она была белее извести. – Я не могла ему советовать, это вызвало бы подозрения… Другое дело – подвести его к мысли, чтобы Валентин Иванович самостоятельно принял решение…

– А как только принял, вы отдали ему ключ. И на всякий случай поприсутствовали в коридоре – я слышал, как вы шуршали. Да еще топорик под жакет спрятали – на всякий пожарный. Мало ли что, такой боров.

– Но он не мог найти в комнате горничной фартук с оторванной лентой, – не въезжала в ситуацию Екатерина, – разве только подбросить днем? Но сомневаюсь, что под чутким глазом охраны она бы решилась это сделать.

– Какая ты тундра, – усмехнулся Вернер. – Не нужно искать то, чего не может быть. Он должен войти в комнату. Надежда Борисовна проникает за ним, вонзает строфантин и делает ноги. А если Юля при сем не проснется – так совсем проще, целая ночь пройдет. Но влез, как водится, некстати наш Константин Андреевич. Убийца замечает слежку, прячется за колонной и дает ему по голове. Косаренко, разумеется, неглухой, он слышит, что кого-то мочат – приходится вкатить ему строфантин прямо на пороге Юлиной комнаты. А потом втащить тело внутрь и тихо вышмыгнуть. Тяжело, не спорю – но кому сейчас легко? А у Юли крепкий сон – устает за день сильно.

– Это так, – подтвердила Юля. – Я на шум почти не реагирую – два будильника приходится ставить – один под левое ухо, другой под правое… А на свет всегда подпрыгиваю…

– Постойте, – вскинула заплаканное личико Надежда Борисовна, – вы сказали, что нашли строфантин… Но ведь этого не может быть… Олег Васильевич, он ведь у вас, под двойным дном портсигара… Вы нарочно меня подставили… Как вы могли? – Глаза убийцы блеснули отчаянием. – Зачем вы подбросили им этот строфантин? Он должен находиться у вас!

Удивленно присвистнул Коржак:

– Вот так закрутка…

– Что ты несешь, падла?! – взревел, меняясь в лице, вор Пузырь. Непривычно молчаливый с момента разоблачения Надежды Борисовны, тише воды ниже травы, испытывающий явный дискомфорт, за две секунды он сделался буквально другим человеком. Взметнулся из кресла, как от хорошего пинка. Рука потянулась к поясу…

В глазах рябило, прыгало. Гостиная пришла в суматошное движение. Подскочил Коржак, метнулся наперерез. Встающий со стула Марголин возник на пути. Да лучше б сидел – начбез отшвырнул его с дороги, референт врезался забинтованной головой в стекло книжного шкафа и рухнул без чувств. В трясущейся руке Пузыря образовался миниатюрный пистолет. Шалевич не успел вынуть свой. Но прыть имел антилопью. И силу недюжинную. Отпрянув от Надежды Борисовны, он мигом оценил обстановку. В прыжке вырвал из соседнего кресла визжащую Лизавету, повалил ее на пол – да так, что Лизавета оказалась сверху! Молотила ногами, пытаясь вырваться. Загрохотали выстрелы. Девица дико закричала. Первая пуля пробила ей живот, вторая грудь, но она продолжала извиваться – и даже когда судорога перекосила лицо, все еще пыталась оторвать от себя цепкие ручонки Шалевича. Пузырь ревел благим матом, всаживая пулю за пулей. Лицо тряслось от страха. Стрельбу перекрыли резкие хлопки другого пистолета. Коржак палил с двух рук – из вороненой девятимиллиметровой «беретты» солидной убойной силы, – методично выбивая обойму; физиономия бледная, губы сжаты. Пузырь выронил пистолет, его швырнуло в кресло, нагретое Лизаветой, расплющило в какой-то неестественной позе – голова вывернута, глаза навыкате, колени на полу… Подпрыгнула Надежда Борисовна, намереваясь рвануть из гостиной. Взгляд дикий, всклокоченная – пронеслась мимо задумчивого Максимова. Споткнулась о карточный столик и с истошным визгом покатилась по полу. Встала на колени, зарыдала. Явилась как нельзя вовремя охрана (очень рано у нас встает охрана) – двое растерянных лбов ворвались в гостиную и застыли в интересных позах.

– Не успела… – безразлично прошептала Екатерина.

– Господи, я должна немедленно отсюда уволиться… – пробормотала, проваливаясь в прострацию, горничная.

Гостиная напоминала поле битвы. Разбросанные тела, перевернутая мебель. Горькое пороховое безмолвие. Коржак медленно, словно раздумывая, не нужно ли еще кого пристрелить, опустил «беретту». Сбросив с себя мертвое тело, поднялся на ноги Шалевич – белый как мел, трясущийся. На негнущихся ногах доковылял до бара, открутил крышку с початой текилы, запрокинул голову и долго вливал в себя ядреное мексиканское пойло. Отшвырнув бутылку, повернулся – начал созерцать все, что натворили. Сыщики в ряд, парализованная охрана. Марголин с повторно пробитой головой – пытается со стоном приподняться, но ноги разъезжаются, земля не держит. Рыдающая Надежда, Юля в прострации. Лизавета с перекошенным мукой лицом – лежит, разбросав ручонки, фиолетовые трусики наружу. Пузырь, улегшийся подбородком в кресло…

– С-суки… – непонятно в чей адрес процедил Шалевич.

– Ну вот и стали вы, Дмитрий Сергеевич, хозяином большого красивого мегаполиса, – опасливо заметил Максимов. – Большая социальная ответственность. Вы готовы ее принять?

– Ненадолго, – словно ветерок, прошелестел Вернер.

Шалевич безмолвствовал, глаз у него заметно дергался.

– Не знаю, что вам и посоветовать, – вздохнул Максимов. – Надежде Борисовне заплатили очень хорошие деньги… Хотя и не представляю, какие должны быть деньги, чтобы согласиться на серию убийств. Вы так удачно собрались вместе, устоять просто невозможно. Где еще вас собрать? Бегать за каждым, отстреливать поодиночке? А подставивший ей локоть Пузырь, полагаю, спелся с китайской мафией. Уважаемых господ с удостоверениями госбезопасности мы оставим в покое. В наше время, конечно, можно все, но больно уж противоестествен этот союз – почетный «авторитет» и апологеты Железного Феликса… Проверьте мою теорию, Дмитрий Сергеевич. А то, смотрите, поздно будет. Расхлебывать такую кашу…

Шалевич медленно приходил в себя. Но это был уже не тот Шалевич – безукоризненный бандит с демоническим взором и кошачьими манерами. Надломился товарищ. Но сволочью остался. Отыскал глазами охрану, пожевал губами.

– Приберите здесь, бездельники… Жмурье – в подвал, эту сучку, – подбородком ткнул в скрюченную на полу Надежду, – в комнату Косаренко, и глаз с нее не спускать. Позже пообщаемся. А этих гавриков, – поморщившись, он поглядел на сыщиков, – придержи пока, Коржак. Я решу, что с ними делать. Но не сейчас…

Сейчас действительно этот человек не мог принимать решения. Он медленно проковылял через гостиную, еще раз потрясенно окинул взором поле битвы и вышел.

– До утра не проснется, – резюмировала Екатерина.

Гостиную освободили от покойников. Охрана удалилась, волоча за руки всхлипывающую Надежду. Марголину удалось прислониться к шкафу, в этой позе он и застыл, соорудив на лице улыбочку мертвеца. Постанывала Юля. Молчаливый начбез из дальнего угла загадочно посматривал на сыщиков.

– Бедная Лиза, – прошептала Екатерина, кутаясь в покрывало. – Никого из этих ублюдков не жалко, а вот ее жалко.

– Лучше нас пожалей, – фыркнул Вернер. – Убьют ведь – и спасибо не скажут.

– За что? – Екатерина скуксила мордашку. – Мы не сделали им ничего плохого. Костик преступление вон сложное распутал…

– Вот за это и прикончат. Отсутствие закона не освобождает от ответственности, Екатерина, а любое добро нуждается в строгом наказании. Очнись, коллега, ты же умная до ужаса, неужели не понимаешь? Слишком много тайн мы узнали, едрить их в душу…

– В веселенькую историю ты нас втянул, Костик, – пихнула Екатерина Максимова. – Скажи, какая нелегкая тебя побудила?

Максимов что-то проворчал.

– Зато открылся с новой стороны, – ухмыльнулся Вернер. – Теперь, Екатерина, нам нужно очень осторожно обтяпывать свои дела в рабочее время. Максимов не дурак, он все видит.

– А еще я беспощаден, – отрешенно прошептал Максимов. – Ни женщин не щажу, ни коллег.

– Неужели тебе не жалко Надежду Борисовну? – упрекнула Екатерина. – Ты отдал эту женщину на растерзание Шалевичу не моргнув глазом. Ты жестокий, Костик.

– Не пожалел… – Максимов с кряхтеньем поменял позу. – Не люблю, когда меня пытаются убить. Не люблю, когда убивают других – неважно, каких. Тем более за деньги. Или ты считаешь, она связалась с Пузырем из идейных соображений? Надежда Борисовна очень хотела открыть собственный фитнес-клуб…

Пришлось замолчать – поигрывая ключиками, подошел Коржак. Остановился в трех шагах и принялся насупленно озирать присмиревших детективов.

– Веселенькая ночка, не так ли, любезный? – спросил Максимов. – А вы опять нисколько не расстроены, нет? Признаться, не думал, что вы успеете сразить Пузыря раньше, чем он прикончит вашего шефа. Но вы успели. Хотя не слишком к тому стремились, верно?

– А ты не заговариваешься? – сварганила бледную улыбочку Екатерина.

– Чушь порет, – убежденно заявил Вернер. – Отнеситесь снисходительно к этому придурку.

Коржак неторопливо отцепил от связки два ключика и молча протянул Максимову.

Помявшись, разжал губы:

– Черный «додж» – «А три пятерки БН». Стоит на парковке. Я распоряжусь, охрана вас выпустит. Убирайтесь быстро – чтобы духу вашего через три минуты тут не было. Машину поставите на стоянке у «Трех пингвинов», а я попробую объяснить Дмитрию Сергеевичу, почему желательнее вас видеть живыми на свободе, чем мертвыми в бетоне. Не знаю, что у меня получится.

– Спасибо, Коржак… – Мощная дрожь пробежала по телу. – Вы уверены?

– Не уверен, – отрезал начбез. – Могу передумать.

– А она? – ткнула Екатерина в навострившую ушки горничную. – Эта девушка виновна только в том, что выполняла свои обязанности.

– О боже, берите ее с собой, – Коржак раздраженно скрипнул зубами, – и убирайтесь. Время пошло. Надеюсь, у вас хватит ума держать язык за зубами? Вон отсюда, я сказал!

До рассвета два часа. Темь непроницаемая. Пелена дождя накрывает глухой ельник. Ветер рвет облака, обнажая в разрывах полную луну. Машина благородных кровей несется по асфальтовой дорожке, разбрызгивая лужи. Фары прорезают мглу, цепкие ветви скребут по крыше. Максимов судорожно вертит баранку, до боли в глазах всматриваясь в дорогу. На поворотах машину заносит, визжат протекторы. Рядом подпрыгивает Екатерина, вцепившись двумя руками в рукоятку на приборной панели. На заднем сиденье Вернер обнимает тихо поскуливающую Юлю.

– Могу представить, что они с ней сделают… – стучит зубами Екатерина. – Убьют, не пощадят, а перед смертью будут пытать, вытягивая информацию… Но что она может знать, боже мой… Знал Пузырь, а эта женщина – исполнитель… Ужас тихий, не хотела бы я оказаться на ее месте…

– Она рискнула – и проиграла, не томись, Екатерина, – бурчит, поглаживая девичью коленку, Вернер. – Наша жизнь игра, и это Надежда Борисовна прекрасно усвоила. Пожелаем ей не столь мучительной смерти…

Максимов молчит, кусает губы. Напряженно смотрит в ветровое стекло.

– Господи, – бормочет Екатерина, – не верю я в такое счастье, Костик… Скажи, а не хочет ли Коржак нам аварию устроить? Мы тут радуемся, а потом – бац! – взрываемся… Или тормоза на крутом повороте откажут…

Максимов молча ведет машину. Тормоза работают, причем прекрасно, а про бомбу под днищем он не знает ничего и не хочет знать!

– Типун тебе на задницу, Катька! – взрывается Вернер. – А нельзя ли нас убить гораздо проще? Эта тачка, между прочим, стоит десятки тысяч баксов, которые добываются не просто так, лежа на диване, а непосильным бандитским трудом!

Максимов изнывает от чесотки – не больно-то уютно сидеть на пороховой бочке. Но идти пешком – занятие обхохочешься. Достанут и так… Машина с ревом вырывается из леса. По траверсу – шоссе, мерцающее редкими фонарями. Заправка «Лукойла» в полуверсте. Жидкая грязь при въезде на главную дорогу, колеса буксуют, рычит двигатель.

– Давай же, Костик, давай… – молит Екатерина. – Еще немного, еще, напрягись… ах ты сладкий… – «Додж» взгромождается на шоссе и поворачивает в сторону города.

Дорога ровная, ни одной машины. Максимов врубает последнюю передачу, утапливает газ. Черный джип на полных парах несется по ночной трассе…

Молчание в салоне. За спиной подозрительно кряхтят. Екатерина начинает чихать и сопливить – простудилась, бедняжка. Громады окраинных микрорайонов растут как грибы, машина входит в городскую черту, и Максимов сбрасывает газ – перекресток с мигающим светофором. Явление из прошлой жизни. Гадское ощущение, что все свои лучшие годы он провел в пансионате «Боровое», а в город прибыл лишь на временную побывку…

– Тебя домой? – косится Максимов на сотрудницу.

– Боже упаси, – шмыгает носом Екатерина. – Меня сегодня домой и Годзиллой не загонишь. Отсидеться надо. Давай на Мичурина, Костик…

– К другу? – ерничает Максимов.

– К любовнику, – огрызается Екатерина. – Не спрашивай, командир, верти свою баранку.

– Я тоже боюсь домой, – вмешивается Юля. Нотки мольбы в голосе. – У меня там брат и мама парализованная… А вдруг придут, и с ними что-то случится?

– Пойдем со мной, крошка, – предлагает Вернер. – Я знаю дом, где нет ни мамы, ни брата. Отсидимся денек-другой, отдышимся.

– Ой, спасибо, – в порыве признательности восклицает Юля.

Екатерина, давясь соплями и кашлем, внезапно начинает хохотать:

– Вернер, ты неисправим…

– Нормальное дело, – усмехается Максимов. Он чувствует, как пропадает теснота в груди, дышать становится легче. – Ведь наша смерть не состоялась, правильно? И неизвестно, когда состоится. Очень уместно расслабиться. Завидую я вам, ребята.

– А ты давай с ними… – всхлипывает от смеха Екатерина.

– Не судите строго, коллеги, – сдержанно отзывается Вернер, – но это лучше, чем водка.

– Он уже три дня не ел омаров… – давится хохотом Екатерина.

– Вы о чем говорите? – не может сообразить Юлечка.

– Ни о чем, крошка, – обнимает ее Вернер. – Ты расслабься, успокойся…

Город уже везде, и громоздкий автомобиль с разбегу погружается в его бетонные объятья…

…Максимов ввалился в дом в пятом часу утра с жуткой головной болью… Скрип пружин в гостиной, и лохматое горячее чудо погрузилось в его объятия.

– Папка, где ты был? Ты три ночи не видел ребенка…Я испсиховалась, чуть не повесилась… Тетя Маша из Москвы звонила, еще какие-то дядьки звонили, ругались, костерили тебя последними словами, а у тебя сотовый молчит, в конторе ничего не знают, ты решил меня с ума свести, папка? Где ты был?..

Тянущее чувство в груди, на душе легко. Как бы объяснить ребенку, что он не просто так прогуливал эти ночи, а в некотором смысле зарабатывал деньги?

– Все в порядке, Маринка, – бормотал Максимов. – Давай оставим откровения на потом… Как жила без меня, расскажи?

– Скучно, пап… – умиротворенно урчал ребенок. – В школе, правда, весело. Представь, у нас на школьном дворе газон между корпусами коноплей засеяли…

О боже. Хоть не приезжай…

– Фирма «Монолит» – обои, кафель, унитазы – у школы кусок территории отхватила и по договору обязана озеленить наши участки, вот она и постаралась. Красивая такая травка подросла – все рады. А вчера директриса случайно проходила, принюхалась, сбегала за атласом по ботанике… Знаешь, какой скандал был! Милицию вызывали. Ошибся кто-то из озеленителей. Убивать надо таких ботаников, правда, пап?

– Убивать мало, Мариш. Надо скосить эту чертову траву и заставить их жрать, пока не замычат… Да, насчет еды – я безумно хочу есть! Никогда не ел в пятом часу утра! Что у нас на завтрак?

– Ты свалился с дуба, папахен. – Маринка подняла голову, уставилась на него огромными блестящими глазами. – Если хочешь, съешь меня. А больше, хоть тресни, ничего не найдешь, готовить надо. Хотя, знаешь, пап, и меня готовить надо. Слушай, у тебя такой замызганный вид и лицо ужасно бледное. Никого не убил, а, пап?

– Не убил, – гордо заявил Максимов. – А вот меня пытались. И в этой связи, Мариша, мы два дня будем сидеть дома как корабли в ледяной гавани, ты освобождаешься от школы, а я от работы. Будем в телевизор смотреть, друг друга познавать. Здорово, да?

– Слушай, пап, – осторожно заметила Маринка, – не хотелось бы тебя конфузить, но я при всем желании не пошла бы завтра в школу. Лето на дворе, пап, каникулы…

Максимов хрипло засмеялся. Башню куда-то понесло, он неудержимо вылетал из времени и пространства.

Эпилог

Четырнадцатое июня на отрывном календаре. День тяжелый, понедельник. В офисе агентства «Профиль» нормальная деловая обстановка. Олежка Лохматов с нетерпением смотрит на закипающий чайник. Вернер – мечтательно – в окно. Максимов слушает собеседника в телефонной трубке, вставляет междометия и угрюмо вертит карандаш. Екатерина листает газету с объявлениями.

– Ну и чего там требуется? – отрывается от окна Вернер.

– Требуется бухгалтер с опытом лишения свободы, – с серьезным видом читает Екатерина, – а еще няня с собственной кружкой для работы в непогоду…

– Турагентства скидку не дают? Надоела мне эта тягомотина…

– Кто ж тебя отпустит? – хмыкает Лохматов. – Для таких единственный экзотический отдых – пьянство в гараже.

– Тьфу ты, – чертыхается Вернер и продолжает мечтательно смотреть в окно.

– Дерьмовая газета, – раздраженно комкает прессу Екатерина. – Везде одно и то же – аморальные хроники, чисто конкретные материалы… Анекдоты и те под копирку!

– Я понял, Юрка, будь здоров, – произносит Максимов, кладет трубку и загадочно смотрит на коллег.

Шумно отключается чайник. Все вздрагивают.

– По ком звонил Шевелев? – поворачивает голову Вернер.

– По убиенным, – с расстановкой произносит Максимов. – «Бээмвэшник» вчера утром расстреляли на Ленинградской. У светофора стоял, никого не трогал. Джигит какой-то на неопознанной иномарке подвалил – из «мухи» жахнули, а потом свинцом поливали, пока внутри все не закипело. Погибли шофер, два телохранителя и некто Дмитрий Сергеевич Шалевич – авторитетный лидер одной неформальной организации. Юрий Леонидович настойчиво интересуется, не знаю ли я такого.

– Но мы же не энциклопедия – все знать, – возмущается Екатерина.

– Вот и я ему про то же. Господин Шалевич, оказывается, председательствовал в широко известном Фонде поддержки предпринимательства. За день до описанных событий в кабинете председателя вскрыли сейф, набитый валютой. Ищут некоего Коржака Валерия Анатольевича – начальника охраны фонда и лично Дмитрия Сергеевича. Вроде он и свистнул деньги.

– И с концами? – светло и радостно улыбается Екатерина.

– Как сквозь землю провалился. А некоторые личности из городского руководства хотели бы наложить лапу на эти деньги.

– Как здорово, – бормочет Екатерина. – Ищут пожарные, ищет милиция… Стыдно признаться, коллеги, но хотелось бы пожелать этому человеку большой удачи и всяческого процветания. Хотя я его даже не знаю… Я вообще не понимаю, о ком вы говорите!

– А о ком вы говорите? – Олежка Лохматов, обиженный, что от него скрывают материалы дела, начинает беспокойно вертеться.

– Мал ты еще, мужичок, рано тебе об этом, – с улыбочкой авгура заявляет Вернер.

– А в городе, между прочим, назревает новая власть, – мрачно вещает Максимов. – Почта и телеграф уже разобраны… И с Пузырем не надо делиться.

– Не печалься, Константин Андреевич, – отмахивается Вернер, – в «Зимний» они не сунутся. Мы с тобой и не заметим этих метаморфоз. Официальное руководство останется прежним, все тот же мэр будет разъезжать по стройкам и учить строителей строить дома, солнышко будет светить, девочки улыбаться, тетки на базаре обвешивать. А по понедельникам, что самое противное, придется, как и прежде, ходить на работу…

Вернер замолкает. Благостная тишина устанавливается в офисе. Птички за окном щебечут. Неплохая все-таки это штука – жизнь. И даже по понедельникам…

Content

Алексей Макеев
Чисто сибирское убийство

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог