Николь Жамэ, Мари-Анн Ле Пезеннек

Дольмен

1

В портовом кафе царила предпраздничная суета. Шла подготовка к «похоронам холостяцкой жизни» по-бретонски, или попросту — мальчишнику. Я не мог без улыбки наблюдать за разгоряченными, шумными от возбуждения людьми, поневоле связанными со мной общей судьбой. Знай они, что произойдет завтра, ни у кого не возникло бы желания смеяться.

Жениться — тем более.

Залпом допив содержимое чашки, я поднялся из-за столика и не без труда пробрался к выходу. Мое «До скорого!», обращенное в пространство, растворилось в атмосфере всеобщего веселья.

Я побрел вдоль причала и, миновав мэрию, находившуюся в самом конце порта, ощутил суровое дыхание океана. Лето началось три недели назад, но, несмотря на яркое солнце, выстуженный норд-вестом воздух оставался прохладным.

Окруженный рифами, обдуваемый всеми ветрами, постоянно затянутый пеленой тумана и в непогоду полностью изолированный, этот край скал и песчаных пляжей — пятнадцать километров в длину и десять в ширину — редко привлекал внимание туристов. Они предпочитали более приветливые и доступные островки Морбиана, расположенные севернее Ланд.

Впрочем, «Ланды» отнюдь не означали «затерянный уголок». В наши дни регулярное морское сообщение позволяло добраться до Бреста меньше чем за полтора часа. Ходили слухи, что в будущем году на острове начнется строительство аэродрома, второй гостиницы и центра талассотерапии.[1]

Старики ворчали, что Ланды собираются продать душу дьяволу.

Но мне и еще нескольким жителям острова, посвященным в нашу тайну, было хорошо известно: сделка уже состоялась.

И скреплена кровью.

Оставив поселок далеко позади, я наконец добрался туда, где все началось. Самая северная оконечность острова. Самая дикая. Ти Керн.

Таможенная тропинка, петляя между изъеденными ветром, круто обрывавшимися в океан скалами, спускалась к бухточке, усеянной острыми, как лезвие ножа, прибрежными рифами. Заканчивалась она у каменного мостика, ведущего к заброшенному маяку, огней которого никто не видел уже лет двадцать.

Старики возмущались: ни в коем случае не стоило пускать заезжего писателя в крохотную каморку, которую раньше занимал смотритель маяка. То, что писатель ирландец, в расчет не принималось: местные с недоверием относятся к любому чужаку. Своим тебя сочтут, только если ты бретонец. Желательно не в первом поколении. Еще лучше — если родился на острове. Как я, например.

Здесь мне знаком каждый камень — ведь это было излюбленное место наших детских игр, — и все же у меня от волнения перехватило дыхание, когда передо мной выросли величественные менгиры[2] Ти Керна. Шесть обращенных в сторону океана гранитных гигантов, образующих полукруг с дольменом[3] в центре. Если верить легенде, в полнолуние на них проступает кровь невинно убиенных береговыми разбойниками.[4]

Один за другим обошел я монолиты, которым июньское солнце придавало обманчиво приветливый вид, чуть дольше задержав взгляд на самом выразительном из них — с профилем старого слона. Потом опустил ладонь на горячий камень дольмена.

И меня пронзило холодом.

Сегодня ночью как раз полнолуние. Менгиры вновь обагрятся кровью. В такое время лучше держаться от них подальше…

— Хватит вертеться! От этого он быстрей не появится!

Мари, наклонив голову, посмотрела на мать. Жанна, расположившаяся возле ее ног, резко дернула край юбки, чтобы дочь наконец успокоилась. Коротко стриженная, седая, с изможденным морщинистым лицом — обычный удел женщин, живущих у моря, — она в прошлом году отметила семидесятилетие.

— Из Сен-Мало он вышел рано утром. Ветер попутный, ему давно пора вернуться, — вздохнула будущая новобрачная.

— Вспомни, когда отец ходил на тунца, мы полгода не виделись, а ты расхныкалась из-за пары часов… Стой ровно.

Кружевное платье с изящной отделкой, вышитой еще ее прапрабабкой, удлинялось уже несколько раз в соответствии с ростом невест. На белоснежной ткани сохранились едва заметные следы, подобные тем черточкам на стене, которые добавляются по мере взросления ребенка: они постепенно стираются от времени, но не исчезают окончательно. Жанна не принадлежала к женщинам, предающимся бесплодным сожалениям о прошлом, ее пристальное внимание к подолу свадебного наряда объяснялось совсем другим. Она хотела убедиться, во-первых, что путем многократных и бережных стирок ей удалось справиться с неизбежными следами времени, и, во-вторых, что длина идеальна — платье касалось пола, но не мело его. Удовлетворенная, она выпрямилась, подтолкнув дочь к зеркалу:

— Взгляни, будто на тебя сшито!

Мари обернулась, в ее зеленых глазах вспыхнуло недоумение, даже брови слегка сдвинулись. Неужели это она? В зеркале перед ней стояла совсем другая женщина. Белизна платья незнакомки выгодно оттеняла матовую кожу и редкий золотисто-рыжий цвет густых волос, обычно заплетенных в косу, а сейчас вольно струившихся по плечам до линии бедер. «Золото Морганы,[5] — шутил ее жених Кристиан. — Ты сведешь с ума любого моряка, зеленоглазая сирена!» Мужчины, с которыми Мари раньше встречалась, все как один называли ее красавицей. Сегодня, пожалуй, она была готова в это поверить.

Одарив незнакомку смущенной улыбкой, Мари вдруг нахмурилась, увидев сбоку в зеркале, что мать, встав на цыпочки, тянется к верхней полке шкафа за отрезком кисеи.

— Подожди, я достану сама!

Поздно. Жанна успела схватить кончик ткани, которая увлекла за собой тяжелый предмет, глухо ударившийся о паркет. Отпрянув, мать быстро перекрестилась, словно увидела нечто, принадлежавшее самому дьяволу. Впрочем, для Жанны так оно и было.

Пистолет-автомат — девятимиллиметровый «парабеллум». Устрашающего вида оружие, которому не следовало бы покидать Брест. Мари еще предстоял серьезный разговор с начальством, который, правда, пугал ее куда меньше, чем мрачный, осуждающий взгляд матери.

Мари подняла пистолет и убрала его в ящик стола, заперев на ключ.

— И не смотри на меня так! Он не заряжен. — В ее голосе зазвучали агрессивные нотки, как это бывает у всех застигнутых на месте преступления. Подойдя к матери, чье лицо едва заметно осунулось, Мари, заставив себя улыбнуться, покорно подставила голову, чтобы та приколола ей фату. — Это мой рабочий инструмент, — добавила она почти ласково.

— Лучше бы оставила его там, свой инструмент! — заметила Жанна, поднося к волосам дочери ворох кисеи.

«Там». Жанна не употребляла иного выражения, если речь заходила о региональной службе судебной полиции. На вопрос о месте работы дочери она неизменно отвечала, что та служит в министерстве внутренних дел.

Мари бросила взгляд в зеркало: фата обрамляла лицо нежным ореолом, но магия исчезла.

Мысли ее полетели далеко-далеко, приземлившись «там».

По случаю отъезда коллеги устроили Мари торжественные проводы. Застигнутая врасплох, она объявила суховатым тоном, что не собирается прощаться с ними навсегда.

— Убедится, что вышла не за того, и вернется! — услышала она в ответ.

Это Франк, догадавшись, что она испытывает, поспешил на выручку. Милый Франк, с легкостью воспринимавший жизнь, хотя в его словах и прозвучала горькая нотка отставленного воздыхателя. Все расхохотались, и она, Мари, громче остальных. Толстогубый, толстощекий, с нежной, как у девушки, кожей, тридцатилетний лейтенант Франк Карадек до сих пор оставался холостяком. Он ненавидел свою кукольную, по его убеждению, абсолютно лишенную мужественности внешность, считая ее главной виновницей всех бед. Несмотря на пять лет разницы и более высокий пост Мари, они какое-то время были близки, но потом пришли к выводу, что им лучше остаться просто друзьями.

Годичный отпуск. Подумать только — целых двенадцать месяцев она носа не покажет на работе! Ни тебе шуточек Франка, ни борьбы с ленью подчиненных, нехваткой средств, начальниками, сломанными кофеварками, вечной бюрократической волокитой. Год без допросов, осмотров мест преступлений, следствий, версий и слежки. «Сколько ни рядись в шелковую кисею, сколько ни тверди себе: „Я счастлива“, — подумала Мари, — но в моем случае…»

Всего этого ей будет не хватать. Страшно не хватать.

Домашние не одобрили решения Мари стать полицейским. В семействе Кермер оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Жанна на свой манер, по-спартански кратко, выразила общее мнение: «С тобой не оберешься хлопот».

Мари знала, что бесполезно искать поддержки и у братьев, хотя те в ней души не чаяли. Может, именно поэтому. Лойк и Жильдас не рискнули бы перечить матери. В Ландах жены моряков с незапамятных времен пользовались в семье уважением. Когда они говорили — их слушали.

Отец Мари тогда не произнес ни слова, продолжая попыхивать трубкой. Разумеется, Милик не оправдывал дочь, хотя и привык потакать ей во всем, просто он знал: ничто и никто не заставит ее переменить свое решение. Ничто и никто.

Ничто и никто. За исключением Кристиана.

— Наконец-то!

Вырвавшись из рук матери, опрокинув по пути графин с водой, пролившейся на ее фату, Мари со всех ног бросилась на балкон, окруженная кисейным облаком, столь же белоснежным, как надутый зюйд-вестом парус приближавшейся к берегу шхуны. За штурвалом вырисовывалась высокая, мощная фигура шкипера. На таком расстоянии Мари не могла разглядеть его лица, но ей достаточно было закрыть глаза, чтобы представить широкую улыбку «морского волка», как любила говорить она в детстве, слегка вьющиеся на затылке белокурые волосы, глаза небесной синевы, загорелую кожу, вечную трехдневную щетину на подбородке и широкие плечи, которые так приятно ощущать в своих объятиях. «В этом бретонце есть что-то от корсара», — утверждал Милик.

Она открыла глаза. Сомнения, одолевавшие ее минуту назад, улетучились в один миг: двухмачтовик вошел в порт, и моряк, великолепный, сияющий, приложив руку к сердцу, издали приветствовал ее низким поклоном.

* * *

В январе прошлого года они столкнулись нос к носу в управлении порта Сен-Мало. Кристиан собирался зарегистрировать свою шхуну, а Мари просмотреть кое-какие документы по делу о наркоторговцах. Любовь вспыхнула мгновенно, хотя и не с первого взгляда, — знали друг друга они много лет.

Еще шестилетней девочкой Мари объявила во всеуслышание, что когда-нибудь выйдет за него замуж. В ту пору Кристиану сравнялось шестнадцать, и он едва не прыснул со смеху, однако не по-детски серьезное, гордое личико с большими зелеными глазами, из которых вот-вот могли брызнуть слезы, чем-то его тронуло. Кристиан хотел сказать, что для него Мари навсегда — любимая сестренка, но не такого ответа она ждала. Тогда он заговорил с ней, как говорят с женщиной, поскольку в его планы, как ближайшие, так и перспективные, не входило обзаводиться подругой, ибо с раннего детства Кристиан мечтал об одном: стать моряком.

И, глядя на ее выпяченный — чтобы не дрожал — маленький подбородок, Кристиан дал обещание, которое она уже не забудет: если однажды он решит жениться, то женится только на ней и ни на ком другом.

В пятнадцать лет Мари поступила в брестский пансион Керишерн. А Кристиан — надежда французского парусного спорта — отправился в первое кругосветное путешествие. Спустя десять лет лейтенант Мари Кермер вошла в число сотрудников региональной службы судебной полиции, а он завоевал награду победителя в пятнадцатой «Ромовой гонке».[6] И он, и она по возможности наведывались на родину, но только из-за несовпадения их отпусков или просто по прихоти судьбы в Ландах они всегда оказывались в разное время. Единственными связными между ними оставались Жильдас, Лойк и Анна — братья и лучшая подруга одной и лучшие друзья и сестра другого. Благодаря им Кристиан и Мари всегда были в курсе дел друг друга, она же узнавала новости о нем еще и из газет.

И вот тридцать лет спустя, день в день после того, как девчушка сделала ему предложение, Кристиан, преклонив колени, умолял женщину, в которую она превратилась, стать его женой.

Мари бросилась ему в объятия так, будто еще вчера они не виделись, и повлекла за собой в кают-компанию, обшитую красным деревом, матово поблескивающим под медными накладками. Будь на то ее воля, они так и не добрались бы до сдвоенной каюты в глубине парусника. Но Кристиан спешить не любил. Ему нравилось, до того как предаться любви, вволю наглядеться на свою невесту. Почувствовать. Вдохнуть ее аромат. Он говорил, что прелюдия страсти — самое важное. Мари находила, что он излишне осторожничает, словно боится ее сломать. Любовь с ним была чем-то нежным, воздушным, даже целомудренным. Порой она сожалела, что Кристиан не вкладывает в нее той страсти, с которой каждый раз отправляется в море, потом спохватывалась и называла себя «вечно неудовлетворенной дурочкой». Какими нежными становились его привыкшие к штурвалу руки, когда ласкали ее, доводя до головокружения, полуобморока. Сначала они скользили по щеке, огибая нежную линию рта, спускались к подбородку, потом пальцы погружались в ее золотисто-рыжие волосы, в то время как губы их сливались в поцелуе.

Не разжимая объятий, они оказались на кушетке. В высший миг наслаждения легкая качка придала их ощущениям еще большую остроту…

По случаю предстоящей свадьбы отель «Ируаз» — двадцать номеров, в том числе один люкс, — и ресторан кругового обзора с видом на песчаный пляж были закрыты для клиентов.

Первым парочку увидел Жильдас.

— Ну вы даете!

Вихрем подлетев к сестре и ее жениху, он так стиснул плечи Кристиана, что тот запросил пощады. Дружеские излияния продолжил Лойк, затем пришла очередь его сына Никола, обладателя редкой синевы глаз с золотистыми крапинками. «Нет и шестнадцати, — мелькнула у Мари мысль, — а уже взгляд мужчины».

Жильдас и Лойк искоса посматривали на сияющую, хотя и утомленную сестру. Слегка осунувшееся лицо и синеватые круги под глазами не оставляли сомнений в том, как она провела последние два часа. Увидев, что братья смущенно отводят взгляды, Мари почувствовала себя виноватой, будто нашкодившая девчонка.

— И намерены продолжить! — с вызовом бросила она. — Многократно!

Кристиан и Никола расхохотались — звонко, раскованно, в то время как братья густо покраснели.

Мари в очередной раз поразилась их сходству. Близнецы, да и только. А ведь в детстве Жильдас и Лойк Кермеры были совсем разные. Сорок лет трудилась природа, чтобы добиться их полного подобия, и теперь они словно два камешка на морском берегу. Светлый цвет глаз, взгляд исподлобья, движения, смех, вспыльчивость — все одинаковое, кроме прически. Темно-русый Жильдас, который был старше брата на год, носил волосы до плеч, а рано поседевший — в мать — Лойк стригся коротко.

Она тоже засмеялась.

— Берегитесь, нечестивцы! — шутливо заметил Жильдас. — Но уж сегодняшнюю ночь будущая новобрачная обязана провести в одиночестве — таков обычай.

— Мужчины пьяны в стельку, а женщины — в постельку! — выпалил Лойк.

— Помилуйте, друзья! — взмолился Кристиан, состроив смешную гримасу. — Дайте хоть душ принять с дороги. Или обычай предписывает мне оставаться немытой чушкой до самой свадьбы?

— Обычай на этот счет молчит, верно, Жильдас? — произнес Лойк.

Жильдас покачал головой:

— Обычай велит в двадцать ноль-ноль, тютелька в тютельку, быть в кафе твоей сестры, где парни острова покажут тебе, что такое настоящие бретонские похороны холостяцкой жизни!

Лойк бросил связку ключей, которые шкипер подхватил на лету.

— Последний этаж, номер-люкс для новобрачных! Я не крохобор.

— Подожди! Не поднимайся первым! Дай мне несколько минут, чтобы убрать свадебное платье, — попросила Мари, увидев, что Кристиан берется за свою здоровенную дорожную сумку.

«Глупый обычай», — пронеслось у нее в голове.

Увидев, что мать уже спрятала платье в чехол, скорее от посторонних взглядов, чем от пыли, Мари улыбнулась. Зато фата, которую она облила водой, выбегая на балкон, комком валялась на паркете. Должно быть, Жанна повесила ее перед окном сушиться, и фату сдуло ветром. Внезапно Мари почувствовала смутную тревогу. Инстинкт подсказывал, что ей нужно поскорее бежать отсюда, бежать подальше не оборачиваясь. Она не вняла ему, подхватила кисею и застыла от ужаса.

На воздушной ткани расползалось багровое пятно.

Не владея собой, Мари выпустила фату из рук, и та, упав на пол, раскрылась с грацией распускающегося цветка.

В середине оказался окровавленный труп чайки.

По пустым этажам отеля прокатился громкий, леденящий душу крик.

2

Ссора между Жильдасом и Рианом вспыхнула вскоре после полуночи.

Невольной виновницей оказалась Анна, попросившая Кристиана пригласить писателя на мальчишник.

— Он же спец по кельтским ритуалам и знает, что на празднике соберется все мужское население острова. Если не позвать — обидится.

— И отменит пресловутую презентацию?

Анна Бреа больше всего на свете любила книги. Втайне она мечтала открыть литературное кафе, но для этого ей пришлось бы покинуть Ланды. Тогда, смирив честолюбие, девушка удовольствовалась скромным книжным киоском, который устроила в одном из двух залов небольшого кафе, принадлежавшего еще ее отцу. Добавим, к огромному разочарованию завсегдатаев, любивших перекинуться там в картишки во время непогоды. Однако они продолжали его посещать, и неудивительно: оно было единственным на острове.

Видя, как сестра заливается краской, Кристиан подумал, что у нее совсем плохо с чувством юмора. Вернее, оно полностью отсутствует. Глупой Анну не назовешь, но она все принимает за чистую монету.

Обычно сдержанная, на этот раз сестра разошлась, произнеся пламенную речь в защиту писателя. Дескать, не каждый день на остров приезжают люди такого ранга…

Поймав недоуменный взгляд брата, Анна застенчиво улыбнулась и, чтобы сгладить горячность своих доводов, проговорила:

— Не хочу, чтобы он принял нас за невеж. Впрочем, решать тебе.

Но для Кристиана уже все было решено. Раз сестра так упадочно улыбается, то кто бы ни был Риан — местный или нет, — y него он будет желанным гостем.

Пиво лилось рекой уже несколько часов, когда наконец пожаловал писатель. Окинув взглядом сизый от дыма зал, импровизированный оркестр, поднос, уставленный кружками, который, казалось, самостоятельно перемещался поверх голов, он улыбнулся, разглядев Анну, — это она держала поднос на кончиках пальцев, — выплывшую из однородной мужской толпы, нетрезвой и крикливой.

— Мы уже не надеялись, что вы придете. Почти все выпито, — прибавила она извиняющимся тоном.

— Это мои первые похороны по-бретонски. Ни за что на свете я бы их не пропустил!

Заметив, что у Анны слегка вытянулось лицо, он снова улыбнулся:

— Сочтите это не слишком удачным каламбуром стареющего писателя, который на самом деле очень польщен приглашением его в столь тесный круг друзей.

Пока Анна обдумывала слова Риана, к ним подошел Кристиан. Бросив небрежный взгляд на гостя, чье присутствие явно волновало его сестру, он протянул ему руку. Рукопожатие писателя оказалось крепким, энергичным, и шкиперу это понравилось. Он подал Риану стакан, чокнулся с ним, поприветствовав его на бретонском, и повернулся к остальным, ожидавшим продолжения прерванной речи.

— На чем мы остановились? Так вот… Когда я взял главный приз на Вандейской кругосветке…

— Первую яхту построил ему я! — взревел Жильдас.

— Зато я научил его управлять парусами! — не отставал Лойк.

К голосам братьев добавились другие:

— Так-то оно так, только через Атлантику поплывет он, а не вы!

— Одиночное плавание без захода в порт — самое опасное!

— Ерунда, если разговариваешь с морем на равных!..

— Можно продолжать? — нетерпеливо проворчал Кристиан. — Значит, когда я выиграл «Вандею», мне показалось, что это — лучший день в моей жизни…

Остаток тирады утонул в пьяном хохоте.

По пути на кухню за чистыми стаканами Анна заметила в другом конце зала Риана, облокотившегося на стойку бара, и решила потихоньку обойти свои владения, чтобы быть к нему поближе. Писатель принадлежал к той породе шестидесятилетних мужчин, которым несправедливая природа вместе с морщинами лишь добавляет очарования. Отлично сшитый костюм. Ни унции лишнего жира, насколько она могла судить. И сердечная улыбка, несмотря на тревожно-проницательный взгляд серых глаз. Минуту назад ей показалось, что в них промелькнула грусть. Риан смотрел тогда на светившегося от счастья Кристиана, который в сотый раз сообщал публике, что самым главным стал для него день, когда Мари сказала ему «да».

Вскоре Анну окликнул кто-то из гостей. Риан, оглянувшись, заметил ее присутствие, и смущенной девушке пришлось вернуться к своим обязанностям. Писатель проводил ее глазами. Странная особа. Несколько дней не решалась заговорить с ним о том, что хочет провести презентацию его книги, все как положено, с автографом автора. А уж когда заговорила… Риан готов был поклясться, что она затвердила речь наизусть — такой она показалась ему искусственной. Посмотрев на витрину киоска, он нахмурился: там, где еще утром на небольшом возвышении лежал его роман, было пусто.

В этот момент Риан увидел, что к нему нетвердой походкой очень пьяного человека приближается Жильдас. Сразу стало ясно, куда делась книга.

— А-а, писатель! Ты должен знать, что все это значит!

От него разило алкоголем, язык заплетался. Риан невольно отшатнулся.

— Что именно?

— Если чайка издохла в фате новобрачной, чего ждать?

Риан молчал. Жильдас ткнул ему под нос книжку. «Говорящие камни». Красная бумажная полоска указывала на то, что это историко-фантастический детектив. Модный жанр.

— Ты или не ты это написал? Выскажи свое мнение! — И он громко икнул.

Риан попытался его урезонить:

— Сейчас не время об этом заводить разговор. Мое мнение таково — ты порядком набрался.

— Я и пьяный понимаю, что ты корчишь из себя неизвестно кого! Эксперт по кельтским легендам, дьявол тебя дери!

Жильдас размахнулся и запустил книжкой в стойку бара. Сбив несколько стаканов, она упала на пол.

Никто не обратил на них внимания. Кроме Анны. Риан сделал ей знак: «Не поднимай шума», подобрал книгу, поправил покосившуюся красную ленточку и спокойно положил ее на стойку. Подойдя к Жильдасу, он впился в него взглядом и произнес:

— Фата, превратившаяся в саван, предупреждает, что вскоре семью невесты постигнет несчастье.

Увидев, что брат Мари стиснул челюсти, Риан слегка пожал плечами.

— С судьбой можно и поспорить! Давай говори, что нужно делать! — настаивал Лойк.

— Заклинания не относятся к точным наукам, и мои рекомендации вряд ли тебе понравятся.

— Говори, я сказал!

Писатель не спеша достал из пачки сигарету.

— Старики советовали выгнать невесту из родительского дома, пока она не потеряла девственность.

— Сволочь!

С противоположного конца зала Анна увидела, как Жильдас схватил Риана за ворот рубашки, вплотную приблизив к нему побагровевшую физиономию. Со стуком опустив поднос на стойку, девушка подбежала к парню лет тридцати с открытым лицом и насмешливым взглядом, в котором никто не признал бы местного стража порядка.

— Стефан, посмотри, что творит Жильдас! Боюсь, он… — сбивчиво обратилась она к старшему сержанту жандармерии.

У писателя, по-видимому, сдали нервы. Он нанес противнику удар такой силы, что брат Мари не устоял на ногах и, падая, опрокинул стол со стаканами, поднявшими фонтан стеклянных брызг. Публика загалдела, готовая вмешаться в поединок.

Стефан Морино, не затрудняя себя правилами хорошего тона, грубо схватил Риана за плечо:

— Проспитесь в камере!

— Я выпил лишь кружку пива. Он первым начал меня оскорблять.

— Зато вы первым полезли драться. Потом, он — это совсем другое дело.

— Выходит, виноват всегда чужак?

Жандарм спокойно выдержал его взгляд.

— Не всегда, но часто.

Писатель, с досадой махнув рукой, покорно дал себя увести под сочувствующим взглядом Анны, не осмелившейся открыто за него вступиться. Покидая кафе, он успел увидеть, как Лойк помог брату подняться и вытянул вперед руку с пустым стаканом: «Вина!»

Веселье возобновилось.

Повисший над морем туман окружал гребни скал молочно-белым ореолом, влажным, как морозное дыхание. По зарослям папоротника волнами пробегал легкий ветерок. В мертвенно-бледном сиянии полной луны пейзаж Ти Керна казался нереальным, обретая фантастические черты. В этом царстве света и тени темные величественные глыбы менгиров напоминали заколдованных исполинов, которые вот-вот оживут. Ничто не нарушало тишину и покой, однако в воздухе словно разлилось беспричинное, необъяснимое чувство тревоги.

На тропинке, которую местные прозвали «таможенной», возникла молчаливая процессия из шести человек. Ровным шагом, след в след, не останавливаясь, они обогнули менгиры и один за другим исчезли за дольменом, словно их поглотила гранитная плита.

Потом появилась седьмая фигура. Двигалась она нерешительно, покачиваясь из стороны в сторону, временами делая странные скачки. Не приближаясь к дольмену, подобно остальным, она остановилась возле древнего захоронения — невысокой кучи из больших камней.

Ти Керн снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь шумом прибоя: двадцатью метрами ниже волны неистово бились о прибрежные скалы Разбойничьей бухты.

* * *

Захлебываясь соленой водой, Мари задыхалась, чувствуя, как быстрое течение увлекает ее на глубину. Сопротивляясь, она изо всех сил колотила ногами по воде и, не ощущая боли в израненных руках, цеплялась за острые как нож обломки скалы. Наконец ей удалось выбраться на поверхность. Похолодев от ужаса, смотрела она, как прямо на ее глазах морская волна постепенно превращалась в кровавую пену. В этот миг ночную тишину разорвали непонятные резкие звуки, слившиеся с ее немым криком…

Лежа во «внутриутробной позе» — колени подтянуты к подбородку, руки сложены на груди, рот открыт в безнадежной попытке глотнуть хоть немного свежего воздуха, Мари наконец проснулась, испуганная и вся в поту.

Она выбежала на балкон и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь восстановить сердечный ритм. К черту обычаи! Ей захотелось побежать за Кристианом, упасть в его объятия, крепко-накрепко прижать к своей груди, лишь бы избавиться от чувства тревоги, которое никак не хотело ее отпускать. Испачканная наяву фата во сне превратилась в кровавую пену! Посмотрев вниз, на поблескивающие в лунном свете серебристые гребешки волн, она обозвала себя идиоткой. Море не могло быть врагом. Просто ночной кошмар.

Только ли кошмар?

Мари собиралась вернуться и снова лечь в постель, как вдруг ее внимание привлекла какая-то движущаяся точка. Она прищурилась, приспосабливая глаза к темноте, и вскоре взгляд ее сосредоточился на силуэте мужчины, который быстро шел к отелю со стороны пляжа. Он все время озирался, будто опасался преследования.

Мало сказать, что инстинкт полицейского никогда не изменял Мари, он составлял неотъемлемую ее часть. Теперь она пыталась лучше разглядеть приближавшегося мужчину. Лойк? Нет, высокий, слишком тонкий для Лойка. К тому же кафе совсем в другой стороне. Да и от кого ему скрываться? Даже если он перебрал — кстати, пьяные обычно ни от кого не прячутся, — его не ждали дома упреки жены.

Она прошла вдоль балкона, чтобы не терять из виду незнакомца, который тем временем подошел к зданию. Садовый фонарь высветил темные пушистые кудри племянника, еще более взлохмаченного, чем обычно, в кое-как застегнутой рубашке. Она улыбнулась: «Мать права — работа, связанная с преступлениями, в конце концов ударила мне в голову: в море я вижу кровавую пену, а Нико принимаю за вора. Год спокойной жизни пойдет мне на пользу».

Вернувшись в спальню, Мари постаралась прогнать мысль о том, что похожие кошмары преследовали ее по ночам, когда она была еще маленькой.

Однако и три часа спустя, когда Мари окончательно потеряла надежду заснуть и решила устроить пробежку, странный сон не выходил у нее из головы. Физические упражнения всегда действовали на нее благотворно, опустошая голову, но на этот раз мысли не пропадали бесследно, а возвращались бумерангом, следуя четкому ритму ее бега. Чайка. Фата. Пена. Кровь. Чайка… Странные звуки, раздавшиеся в ночи…

Невольно замедлив шаг, Мари осознала, что все еще их слышит.

Вот тогда-то она и увидела чаек. Сотни птиц, испуская отчаянные вопли, пролетали над ее головой, держа курс на один из утесов и исчезая за ним. Удивленная их количеством и маневром, Мари снова ускорила бег. Миновав менгиры Ти Керна, она достигла берега в том месте, где чайки резко снижались, подобно японским бомбардировщикам.

Начался прилив, и море уже осторожно лизало края песчаного пляжа. Внизу, на расстоянии двадцати метров, стая птиц яростно что-то терзала, должно быть, труп выброшенною волнами дельфина.

Почему ей так и не удалось справиться с тоской?

Затаив дыхание, Мари быстро спустилась по тропинке между скал к бухте, пробежала мимо входа в грот, где в давние времена морские грабители прятали добычу, и громко крикнула, чтобы вспугнуть обезумевших чаек, которые никак не отреагировали на ее появление.

Вдруг взгляд Мари упал на ярко-желтое пятнышко, мелькнувшее среди черно-белых птиц, и, охваченная все возраставшим чувством тревоги, она, подобрав несколько камешков, с силой запустила их в чаек. Оглушительно хлопая крьшьями и выражая истеричными стонами свое возмущение тем, что их потревожили, птицы наконец улетели. Тогда Мари смогла рассмотреть предмет их вожделения, который, как она уже догадалась, вовсе не был дельфином.

Трупов она повидала немало, но ей до самой смерти не удалось бы забыть глаз, наполовину вырванный из орбиты, и страшные рваные раны, оставленные на теле острыми клювами хищниц.

Шею убитого, лежавшего на спине, обвивал шарф ярко-желтого цвета, который он обновил вчера вечером.

Жильдас.

Сраженная горем, Мари упала на колени; ей захотелось вытянуться на песке возле брата — пусть море накроет волной их обоих и унесет далеко-далеко… Взяв руку Жильдаса в свою, она вздрогнула, обнаружив в его зажатом кулаке клочок бумаги. Мари осторожно высвободила его и развернула. Текст, написанный по-бретонски, ее ужаснул:

«За Мари. Всевышний вынесет приговор. Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет».

3

Стефан Морино включил полный привод, преодолевая сотню метров по пересеченной местности, отделявшей Ти Керн от грунтовой дороги. Припарковав автомобиль рядом с пожарной машиной, старший сержант открыл заднюю дверь и сделал знак Риану, что тот свободен. Писатель, не считая себя обязанным благодарить его за этот жест, сразу направился к женщине, стоявшей к нему спиной на берегу.

— Мы не знакомы, но Жильдас много о вас рассказывал… Мое имя Патрик Риан. Хочу…

Когда Мари обернулась, слова замерли у него на губах. Потемневший от горя бездонный взгляд зеленых глаз, маленький подбородок, гордо выпяченный и все-таки дрожавший… На долю секунды ему показалось, что он стал жертвой галлюцинации. Писатель тряхнул головой, будто пытаясь прогнать печальное воспоминание, и закончил:

— …выразить вам глубокое соболезнование.

Обычная формула вежливости утратила банальность, потому что он вложил в нее подлинную искренность. Мари едва кивнула, и сердце у него сжалось. Опустив голову, Риан отправился помочь пожарным, которые, привязав труп к носилкам, поднимали его наверх. Из-за крутизны склона требовалась особая осторожность. Снизу подъемом руководил лысоватый человек средних лет.

Поравнявшись с Мари, Стефан не стал произносить слова утешения, а обратил на нее сочувствующий взгляд, который, по его убеждению, лучше мог выразить испытываемые им чувства, и присоединился к мужчинам.

Когда носилки уже находились наверху, внезапно поднялся сильный ветер. Конец брезента, в который было завернуто тело, откинулся, и обнажилось обезображенное лицо убитого. Не выдержав этого зрелища, Стефан Морино едва успел отбежать к машине, его тошнило.

Резиновые перчатки, целлофановые пакеты, моток желтой ленты, знак аварийной остановки… Он вверх дном перевернул багажник, пытаясь найти, чем бы вытереть лицо. Безрезультатно. Несмотря на унизительное состояние, Стефан с благодарностью принял бумажный носовой платок, который ему протянула Мари.

— Впервые вижу труп так близко, — пробормотал он, не задумываясь, что это признание не делает ему чести и свидетельствует о его неопытности. — Сквозь землю готов провалиться…

Мари собралась было его утешить, мол, все это пустяки, но вдруг Морино стал ей рассказывать о произошедшем накануне в кафе.

Она похолодела. Оказывается, вчера брат подрался из-за нее. За нее. За Мари.

— Лучше бы я задержал Жильдаса, чем этого треклятого писателя, лучше… — И он зарыдал в бумажный платок.

Сказать этому недотепе, что он здесь ни при чем и его угрызения совести беспочвенны? Вместо этого Мари, взяв целлофановый пакет, осторожно вложила туда записку, найденную в кулаке Жильдаса. Действовать надо, а не раскисать.

— Снимите копию и подлинник отправьте лейтенанту Карадеку в региональную службу судебной полиции Бреста, — произнесла она, протягивая ему пакет. — Необходимо узнать, остались ли на бумаге другие отпечатки пальцев, кроме моих и Жильдаса. Мои у них есть, а вот отпечатки пальцев брата нужно им переслать.

— Где же я их возьму?

— А как вы думаете?

Стефан чуть не поперхнулся. Мысль о том, что ему предстоит снимать отпечатки пальцев у мертвеца, вызвала у него такой ужас, что он решил пока с этим повременить, и достал записку. Брови у него поползли вверх.

— «Мари»… это вы? О чем здесь говорится? — спросил он извиняющимся тоном. — Я не знаю бретонского.

— О том, что нельзя терять ни минуты! — строго сказала она.

Морино мгновенно поднес палец к козырьку, уже не сомневаясь, что получил приказ от старшего по званию, который он обязан выполнить. Дверь его автомобиля захлопнулась как раз в тот момент, когда в пожарную машину втискивали носилки с трупом Жильдаса.

Мари подошла к лысоватому мужчине, стоявшему теперь без дела. Ив Перек — единственный на острове врач — исполнял обязанности мэра Ланд, унаследовав эту должность от отца, который когда-то тоже получил ее в наследство. От предков Иву достались и прозрачной голубизны глаза — единственная примечательная черта на слегка одутловатом, невыразительном лице. Дорогая, но без малейшей изысканности одежда говорила о его равнодушном отношении к своей внешности. Вчерашняя пьянка явно не добавила ему красноречия.

— Не знаю, что и сказать… Брат… Все… как свиньи! И несчастный случай…

— Это был не несчастный случай.

Ив нахмурился и удивленно посмотрел на Мари, внезапное горе которой никак не отразилось на ее красоте. На память ему пришли картины с Мадонной, оплакивающей Христа. Только в глазах Мадонны не могло быть того особенного блеска, который выдает охотника, преследующего добычу. Неловкость Перека от этого лишь возросла.

— О чем ты говоришь?! Жильдас был мертвецки пьян. Все мы набрались… — Ив расстегнул ворот куртки. — Взгляни!

На шее мэра отчетливо выделялись три глубокие царапины.

— Возвращался домой в час ночи и свалился в заросли туи…

Но Мари его не слушала.

— Пока оставишь тело брата у себя в медицинском кабинете, а я тем временем оформлю документы для доставки его в брестский Институт судебно-медицинской экспертизы.

Перек посмотрел на нее как на умалишенную и, без сомнения, нашел бы, что ей возразить, но Мари уже удалялась.

Оставшись наконец в одиночестве, Мари подошла к самому краю берега, чтобы в последний раз взглянуть на бухту, где волны прилива, то набегая, то отступая, смывали с песка кровь ее брата. Правда ли морская вода была красноватой, или это игра воображения, вызванная недавно пережитым кошмаром? Нет, на пляже не осталось ни малейшего следа от случившейся трагедии. Чего нельзя было сказать о сердце Мари.

* * *

К ней приближался человек, чье лицо, как зеркало, отражало одолевавшие его горестные чувства. К телу он прижимал моток тряпок, бывших скорее всего когда-то белого цвета. Несмотря на его массивность, походка мужчины казалась по-детски неуверенной, порой он делал какие-то странные скачки. Подойдя к Мари, он молча опустил свою лапищу на ее плечо.

Сорокадвухлетний Пьеррик Ле Биан из-за врожденного дефекта бедра был обречен на пожизненную хромоту. Мальчику не исполнилось и шести лет, когда однажды его нашли, промерзшего до костей и сильно чем-то напуганного, неподалеку от Ти Керна, как раз в ночь страшной бури, о которой жители острова помнили до сих пор. Тогда-то Пьеррик и утратил дар речи, остановившись в развитии на уровне шестилетнего ребенка. Злые языки, правда, утверждали обратное: он, дескать, уже родился идиотом, что было неудивительно при таком отце. Ведь Эрве Легелек, которого в детстве воспитывали всем островом, был форменным деревенским дурачком. Тем не менее все сходились во мнении, что с Пьерриком дела куда лучше. Главное, он не унаследовал буйного нрава своего папаши, во всяком случае, до сей поры никак его не проявлял.

Когда тяжелая ручища Пьеррика легла ей на плечо, Мари покачнулась и чуть не закричала. Но вместо того чтобы столкнуть вниз, рука потянула ее назад, будто хотела уберечь от падения. Ее черты лица мгновенно разгладились, когда Мари узнала Пьеррика, и она ласково попросила отпустить ее. Однако тот сильнее прежнего вцепился в нее, почти отрывая от земли, на его физиономии появилось выражение ужаса, и тогда Мари поняла, что, должно быть, немой увидел труп и до сих пор не может прийти в себя.

— Знаю, Пьеррик, знаю. Большое горе… Но тебе пора домой — Гвен будет волноваться.

Тот яростно затряс головой, раскачиваясь из стороны в сторону. Из его рта вырывались нечленораздельные звуки. Пьеррик хотел ее о чем-то предупредить, только о чем? У Мари не было ни времени, ни желания отгадывать загадки. Она взяла его за руку.

— Пошли, проводишь меня.

Первые лучи солнца заскользили по менгирам, обращенным на восток. По серой каменной поверхности одного из них сбегали два красных ручейка.

Кровь!

Затаив дыхание, Мари посмотрела вверх. Кровь сочилась из самой середины глубоко вырезанного на камне символа. «Из каменного сердца брызнет кровь…»

Знак напоминал букву «V». Расправленные крылья. Птица. Чайка. Окровавленная чайка в ее фате. Чайки, терзавшие тело Жильдаса.

У нее все поплыло перед глазами. Словно молния высветила то, что произошло накануне. Ей вспомнилось побелевшее лицо Жильдаса, когда он увидел мертвую чайку в свадебной фате.

Кристиан назвал это случайностью. Дескать, мальчишки подбили птицу из рогатки. Фата сушилась возле окна. Несчастная чайка нашла в ней свою смерть. Ничего другого. Мать поспешила унести фату, чтобы поскорее ее выстирать, со словами: «Завтра и следа не останется!»

Случайность. Она ухватилась за эту мысль. Так было проще, спокойнее. Все равно что забыть о детских кошмарах, вернувшихся к ней из прошлого.

Теперь она убедилась в обратном — все взаимосвязано.

Чайка. Фата. Кровавая пена. Жильдас. Мари.

— Вчера было полнолуние, — раздался чей-то голос.

От неожиданности Мари вздрогнула. Обернувшись, она встретилась взглядом с Рианом. Писатель ответил на вопрос, который она только собиралась ему задать.

— Вчерашним вечером я прогуливался по таможенной тропинке, но никого не встретил, если не считать Пьеррика Ле Биана, который бродил возле менгиров, странно жестикулируя.

Мари машинально посмотрела вслед Пьеррику, удалявшемуся неровной, подпрыгивающей походкой с мотком тряпок под мышкой, потом вновь перевела взгляд на Риана.

— Раз вы заговорили о полнолунии, — заметила она, внимательно следя за его лицом, — значит, вам известна легенда о береговых разбойниках?

— Более того, из-за нее я и приехал сюда, — ответил писатель. — Она легла в основу моего следующего романа. По легенде…

— …в полнолуние менгиры обагряются кровью убиенных, — прервала его Мари. — Скажите, вы верите в сверхъестественное?

— Здесь все в это верят, — уклончиво ответил он. — А вы нет?

— Ответьте прямо: вы тоже думаете, что трагедия как-то связана с моим возвращением на остров?

Откровеннее некуда. Риан сразу почувствовал к ней симпатию. Он предпочел бы выразить сожаление, что не сдержался и повздорил вчера с Жильдасом, но интуиция ему подсказывала: от него ждут вовсе не извинений.

— Я убежден, что на знаки стоит обращать внимание. В них всегда заключен какой-то смысл.

Мари охватила дрожь. Это было почти слово в слово то, что накануне сказал ей Жильдас. До самой смерти она не простит себе, что тогда его не послушалась.

Прежде чем уйти, Риан рассказал ей, что в кустах, на полпути от менгиров до маяка, он заметил браслет. На случай если это важно — он до него не дотрагивался, но смог бы показать место. Мари отправилась туда вместе с ним, бросив последний взгляд на продолжавший кровоточить менгир.

Позже анализ подтвердит ее худшие опасения.

Это была кровь Жильдаса.

Кровь появилась на менгире через несколько часов после его смерти.

* * *

— Твой брат нас оставил, а ты ничего лучше не придумала, как по-прежнему строить из себя полицейского! Берегись, дочка! Тот, кто имеет дело со злом, притягивает его к себе.

У Мари перехватило дыхание. Она-то пришла к матери, чтобы разделить с ней горе, но Жанна отвернулась от нее, как только узнала о решении дочери отправить тело Жильдаса в Брест. С тех пор с лица Жанны не сходило выражение недовольства. Оно напоминало маску.

Старый рыбацкий домик, куда снова вернулась семья Кермер, поскольку оставаться в отеле, подготовленном для несостоявшейся свадьбы, всем было тяжело, стоял на окраине, возле самого порта, и потому счастливо избежал волны перекраски фасадов, за которую мэрия проголосовала в прошлом году.

Ветхие стены за все время своего существования еще не были свидетелями столь серьезного разлада в семействе. Даже когда Мари объявила родителям, что она уже записалась в школу полиции.

Что случилось с близкими Мари, которых она так любила? Только горем невозможно было объяснить ярость и гнев, вспыхнувшие на семейном совете, когда домочадцы узнали о ее решении отослать тело Жильдаса на медицинскую экспертизу.

— Я обратилась к начальству с просьбой заняться расследованием и на какое-то время отложить отпуск.

Им незачем было знать, что Лефлот, начальник региональной службы судебной полиции, сразу согласия не дал, а доложил о ее рапорте прокурору Бреста Дантеку.

— Что значит «на какое-то время»? — произнес Кристиан с мягкостью в голосе, не предвещавшей ничего хорошего. — Вынужден напомнить, что в конце недели мы отправляемся в Англию. Трансатлантические гонки не так легко перенести, как свадьбу!

Обвинение жениха прозвучало как пощечина, однако именно жестокость Лайка ранила ее до глубины души.

— Не сомневайся, дружище, суперагент Мари Кермер докопается до истины в два счета. Верно, сестрица?

С сердцем, полным горечи, она постаралась переключить внимание на предметы, стоявшие на полках в низенькой гостиной. Здесь, среди этих безделушек, прошло детство Мари. Историю любой из них она знала наизусть. «Каждой вещи — свое место», — повторяла Жанна, когда бывала в хорошем настроении. С тех пор ничего не изменилось.

И в то же время изменилось абсолютно все.

Ее потерянный взгляд остановился на Жанне с молчаливым укором. Жильдас был ее первенец, ее любимец, тот, кого она опекала больше, чем остальных, потому что он так и не обзавелся женой, которая могла бы о нем позаботиться. Неужели матери не хочется узнать, кто его у нее отнял?

Потом Мари перевела взгляд на брата, который старательно крошил кусочек сахара на клеенке. В ней поднялась волна гнева, родившаяся из непонимания.

— Что же, Лойк? — глухо проговорила она. — Ты говорил, что Жильдас для тебя больше чем брат. Неужели не хочешь узнать, почему на менгире кровь твоего брата? И кто автор найденной в его руке записки?

Лойк резко поднялся, опрокинув стул.

— Жильдаса все любили! Никто из жителей острова не мог причинить ему зла! И ничего другого я не хочу знать. А если ты в этом сомневаешься, значит, окончательно сошла с ума! — И он ушел, хлопнув дверью.

Через несколько минут то же сделала и Жанна, но молча. Кристиан вскоре последовал ее примеру под предлогом, что должен связаться по телефону со своей командой. Один Милик остался на ее стороне.

— Знаю, ты не отступишь от своего. И что бы мне ни говорили, я буду с тобой.

Отец вскоре тоже поднялся, решив отправиться на лов рыбы и в море успокоить свою тоску. Мари вновь осталась одна в гостиной с низким потолком. Ей достаточно было закрыть глаза, чтобы услышать отголоски заливистого смеха, доносившегося из страны ее детства.

К глазам подступили слезы, но стоило Мари вспомнить одну деталь, как они тотчас же высохли. Горю она предастся позже — сейчас нужно собраться с мыслями! Уж очень подозрительно выглядело позднее возвращение в отель ее племянника Никола прошлой ночью, когда был убит Жильдас. Она подумала о браслете Од Перек, замеченном в зарослях кустарника писателем. Как все девчонки острова, пятнадцатилетняя Од была без ума от ее племянника.

У Мари появился след.

4

Гвенаэль Ле Биан, явившаяся в мэрию с опозданием, чуть не разминулась с Кристианом, зашедшим сообщить об отсрочке их бракосочетания с Мари. Тогда она немедленно отправилась в порт, неподалеку от которого находился дом Кермеров, и стала ждать.

Часом позже на пороге показалась фигура Лойка. Держась на расстоянии, Гвен последовала за ним. Он шел прямо, никуда не сворачивая, видимо, не имея четкой цели. Дойдя до конца набережной, он остановился.

Гвен подошла к нему поближе и окликнула его. Лойк обернулся и посмотрел на нее с ненавистью.

— Ну что, довольна? Теперь уж брат не заговорит! — бросил он злобно.

Сорокачетырехлетняя сестра Пьеррика пользовалась заслуженной репутацией роковой женщины, верховодившей мужчинами.

Гвенаэль отшатнулась, словно ее ударили.

Она тут же вспомнила о случившемся прошлой ночью. Если вся эта история всплывет, им не поздоровится. Гвен была готова на все, чтобы не потерять Лойка, но и о себе никогда не забывала.

— Почему Жильдас? Почему не я? Или не ты? — продолжил он глухим голосом. — Мы все в ответе!

— А я — так даже больше остальных, верно?

Он увидел, как голубые глаза Гвен заволокла дымка слез, а в уголках пухлого рта появилась горькая складка.

Ровно через секунду он обнял ее и разрыдался, моля о прощении.

Время приближалось к полудню, когда Гвен вернулась на фаянсовую фабрику. По цехам уже прокатилась новость о смерти Жильдаса и кровоточившем менгире. Она резко положила конец самым безумным версиям.

— Первый, от кого я услышу бредни о воскресших береговых разбойниках, будет уволен, — возвестила она ледяным голосом. Потом, быстро поднявшись по ступенькам в застекленную надстройку, где размещалась канцелярия, Гвен открыла дверь в кабинет матери.

От Ивонны дочь унаследовала белокурые волосы, живые голубые глаза и роскошные чувственные формы. И еще, пожалуй, железный характер и задиристость. Ивонна была настоящим фабрикантом в юбке — двужильная в труде, суровая и беспощадная к себе и другим. Работать она начала с тринадцати лет разносчицей хлеба, в восемнадцать вышла замуж за Легелека, в двадцать два осталась вдовой с двумя детьми и солидной страховкой, которую она вложила в строительство фаянсовой фабрики по производству бретонских кружек и фигурок кельтских божков. Предприятие процветало на зависть конкурентам, обеспечивая работой больше половины жителей острова. Самые злобные из завистников утверждали, что алчность Ле Бианов не имеет пределов. И действительно, Гвен удалось убедить мать в необходимости расширения фабрики, для чего требовались не только средства, но и дополнительная площадь. Если первое осуществить было легко с помощью банковских ссуд, то для второго необходимо было поручительство мэрии. Голосование по вопросу, можно ли рассматривать прилегающие к фабрике земли как территорию, пригодную для застройки, должно было состояться через два дня.

Когда Гвен вошла к Ивонне, та только что закончила разговор по телефону. Гвен хватило одного взгляда на ее перекошенный в брезгливой гримасе рот, чтобы догадаться — сейчас мать заговорит о Пьеррике.

— Твоего кретина братца опять видели в Ти Керне, — проворчала она. — Зря он туда ходит, особенно после вчерашнего случая.

— Не могу же я посадить его под стеклянный колпак! — отпарировала Гвен.

— Зато можешь поместить его в Сент-Геноле. Я только что узнала: там освободилась комната. Завтра же можно его туда отправить.

Лечебницу в Сент-Геноле стыдливо именовали «Интернат для людей с проблемами здоровья». На деле же это был приют для умственно отсталых. Гвен уже посещала эту лечебницу, и она оставила у нее тяжелое впечатление. Она любила Пьеррика и категорически отвергла предложение матери, пригрозив: «Если он уедет, уеду и я». Ивонна, можно сказать без преувеличения, обожала дочь и потому уступила. Хотя и ворчала, что та когда-нибудь будет локти себе кусать.

Гвен постаралась уйти от опасной темы и перевела разговор на Жильдаса.

— Его счастье, что он так помер, — заявила Ивонна без обиняков. — Уж сколько он пил — наверняка сдох бы от цирроза печени! По крайней мере не мучился.

В кабинет Ивонны вошел Филипп, так тихо, что женщины даже не обернулись, да и он постарался не обнаружить своего присутствия. Супруг Гвен привык, что его не замечают.

Кроме больших выразительных глаз и тонких пальцев, как у пианиста, ничто во внешности Филиппа не могло привлечь внимания. В двадцать два года он с приятелями приехал в Ланды на время отпуска, да так здесь и остался, ибо ему выпала редкая удача влюбить в себя такую секс-бомбу, как Гвен, которая была старше его на десять лет. Они поженились, когда она уже была беременна Ронаном, и Филипп согласился на место бухгалтера на фаянсовой фабрике, очень скоро осознав, что вместе с приданым заполучил и тещу. Он не был по своей натуре борцом и сдался без боя.

Поначалу Филипп не понимал, почему Гвен остановила выбор на нем, но потом, узнав Ивонну получше, сообразил, что Гвен лишь повторила жизненный путь родительницы: вышла замуж за кретина, чью фамилию не стала брать по настоянию матери и которого могла вволю и безнаказанно оскорблять. Филипп был не столь уж высокого мнения о себе, чтобы постоянно требовать удовлетворения, но он уважал брата Мари и его смерть причинила ему боль.

— Жильдас слишком любил остров! И не мог допустить, чтобы его уродовали, застраивая как придется, — бросил он не без вызова. — Несомненно, он проголосовал бы против расширения фабрики. Его смерть, кажется, вполне вас устраивает, разве не так?

— Послушайте, Филипп, вы для меня — обыкновенный служащий, и никто другой! Не стоит задирать нос только потому, что дочь имела глупость выйти замуж и родить вам ребенка, — злобно проворчала Ивонна, не скрывая презрения. — Долго мне еще ждать отчет?

Филипп сразу пошел на попятный, а у Гвен и мысли не шевельнулось встать на его защиту. Закрывая за собой дверь, он услышал слова тещи, которая, похоже, уже успела забыть о его существовании.

— Пусть Лойк заткнет ей пасть! Как ты думаешь, он сможет?

— Я знаю одно: Лойк не сделает ничего мне во вред.

— Дай-то Бог!

Филипп весь обратился в слух. Прошлой ночью он дважды поднимался с постели, чтобы выпить таблетки от невыносимой головной боли. Во второй раз, уже под утро, он заметил жену, потихоньку возвращавшуюся домой. Он готов был поклясться, что Гвен провела веселую ночку! На какое-то мгновение у него зародилась мысль, а не рассказать ли об этом Мари, но потом Филипп решил, что лучше повременить: эта информация могла ему пригодиться.

Старый владелец замка редко присутствовал на свадьбах или похоронах жителей острова, предоставляя это право сыну Пьеру-Мари и снохе Армель. Уважая имя, обретенное ею в замужестве, Армель стремилась соответствовать положению, которое благодаря ему занимала. Обычно Артюс просто посылал цветы или венок. Но Жильдас был сыном Жанны Кермер, которая прослужила в их доме экономкой более сорока лет, и ради такого случая Артюс де Керсен сделал исключение.

Когда лимузин затормозил возле мэрии, к нему сразу же подбежал Кристиан, чтобы больному старику не пришлось понапрасну вылезать из автомобиля. Справивший восьмидесятилетие Артюс статью напоминал старого слона, а нос с горбинкой и трость с набалдашником в виде фамильного герба придавали ему особую величественность.

Смерть Жильдаса до такой степени выбила его из колеи, что до самого завтрака старик оставался в постели.

Артюс наблюдал за сыном, Пьером-Мари, которого все звали не иначе как «Пи Эм». Тот, сидя напротив отца в большой столовой замка, с удручающей медлительностью очищал от скорлупы верхнюю часть яйца. Рыжеватого блондина с неизменным платком вокруг шеи отличали надменный вид и тайная убежденность, никем, впрочем, не разделенная, что он обладает чудовищной силы умом. На деле же в свои сорок пять единственный наследник Керсенов был тем, чему идеально соответствовала его внешность: типичным вырожденцем рода.

— Потеря Жильдаса — тяжелый удар для всех нас, — глухо произнес Артюс. — Не говоря уже о его семье.

Пи Эм бросил взгляд на буфетную, где суетилась его супруга.

— Белок жидкий! Ведь знаете, что я этого не выношу, Армель!

Артюс ощутил безумное желание ударить сына тростью, как он не раз поступал, когда тот был мальчишкой и уже тогда раздражал его своими капризами.

— Оставь жену в покое! Армель старается изо всех сил в отсутствие Жанны, — сказал он ледяным тоном. — Предстоящее голосование куда важнее, чем яйца, хорошо они сварены или нет. Смерть Жильдаса, голос которого, несомненно, был бы в нашу пользу, сыграет на руку Ле Бианам.

— Позволю себе не согласиться, отец. По-моему, напротив, это печальное обстоятельство служит нашим интересам.

— В самом деле?

— Кристиан будет только рад избавиться от судоверфи, особенно теперь, когда он остался без компаньона. Уверен — вам удастся убедить Жанну уступить и долю покойного сына.

Артюс бросил на него взгляд, не лишенный интереса. Значит, Пи Эм уж не настолько безмозглый. А может, сын лелеял ту же мечту, что и он сам? Время, когда Керсены считались в Ландах полновластными хозяевами, давно прошло, однако надежда, что былое можно вернуть, глубоко засела в голове старика. Пока это проявлялось в том, что Артюс постепенно скупал земли, в течение нескольких веков разбазаренные предками, которых мало заботило процветание их рода.

Польщенный вниманием отца — что случалось нечасто, — Пи Эм, поддавшись соблазну, решил блеснуть:

— И потом… Рано или поздно Жильдас бы заговорил.

— О чем заговорил? — встревожился Артюс.

Пи Эм тут же пожалел о сказанном. Что за идиот!

— Объяснись, черт тебя дери! — пробасил старик.

Супруг Армель принялся бормотать что-то невразумительное. Неожиданное появление Жюльетты спасло его, хотя бы на некоторое время, судя по выразительному взгляду отца: разговор, мол, не закончен.

Только пятнадцатилетняя Жюльетта, хорошенькая ангелоподобная блондиночка, была способна смягчить сердце деда, ибо она напоминала ему Гайдик — его покойную жену.

— Прости, дедушка, за опоздание. Я заболталась с Од и Никола, — не моргнув глазом солгала она, одарив старика лучезарной улыбкой.

Артюс улыбнулся в ответ, продолжив еду. Жюльетта искоса взглянула на деда, забавляясь тем, что ей так легко удалось его провести. Знай он, что внучка полночи провела вне дома и к тому же не одна, аппетит бы у него испортился.

Примерно о том же думал и Пи Эм. Лучше бы уж он держал язык за зубами. Теперь старикан вопьется в него клещами и не отступится, пока все не выпытает. И он будет вынужден рассказать, почему отсутствовал прошлой ночью и по какой причине. От этой мысли Керсена-младшего бросило в пот, и он с отвращением отодвинул яйцо с ненавистным дрожащим белком.

Ресторанный зал словно застыл в унылом оцепенении несостоявшегося праздника.

Лойк от удивления чуть не выронил чашку кофе, стукнувшуюся о стойку бара, и уставился на Жанну.

— Не могу поверить, мама! Почему ты никогда не рассказывала нам о ней правду?

— Хотела защитить тебя и брата, — коротко ответила она.

— Защитить?

У Жанны сорвался с губ горький смешок, и она продолжила, понизив голос:

— Теперь ты понимаешь, что нужно молчать?

Лойк в отчаянии сорвался на крик:

— Что толку?! Всевышний — он все видит! И требует крови.

Пройдя за стойку, не поднимая головы, он достал с полки одну из бутылок. Шотландское виски. Не долго думая налил в стакан и выпил, не закусывая.

Лицо Жанны помрачнело. Из всех детей Лойк был самым уязвимым, и она прекрасно понимала, что ей снова придется не спускать с него глаз, чтобы он вторично не скатился в пропасть. После смерти жены Катерины тринадцать лет назад Лойк в полном смысле слова погибал у нее на глазах. Пьянки, лекарства, постоянные депрессии — не прошло и трех месяцев, как крепкий мужчина превратился в развалину. Жанна, пройдя все круги ада, все-таки собралась с духом и отправила сына в психиатрическую клинику Морбиана, где по ходатайству Ива Перека ему выделили отдельную палату. Через шесть месяцев интенсивного лечения и тщательного ухода Лойк вернулся на остров.

А ровно через год им выпала большая удача: Жанна выиграла в лотерею большую сумму, и они построили «Ируаз».

Отобрав у сына бутылку, она сердито проговорила:

— Не Всевышний написал твоему брату анонимное письмо, а тот, кому зачем-то понадобилось ворошить прошлое, и уж поверь мне, это существо — из плоти и крови!

— Кто он? И чего хочет?

В холле зазвонил телефон. Лойк двинулся было, чтобы снять трубку, но Жанна удержала его за локоть.

— Не нужно. — И, не отрывая глаз от его лица, пояснила: — Мари ничего не должна знать. Ты слышишь, Лойк?

— Разумеется, мама… Господи! Ну что мне стоило вернуться тогда вместе с Жильдасом! А я стал донимать его упреками, что он, дескать, настолько пьян, не стоит на ногах, и в конце концов бросил его с Ивом. — В запоздалом раскаянии Лойк обхватил голову руками.

— Стало быть, Ив Перек последний, кто видел его живым?

Удивленный изменившимся голосом матери, Лойк выпрямился. Выражение лица Жанны заставило его похолодеть.

— Не думаешь же ты в самом деле… — пробормотал он, содрогаясь от отвращения. — Нет… нет… Жильдас — его друг…

— Когда есть риск потерять все, друзей не бывает!

Лойк был готов защитить доктора, но вдруг вспомнил, что именно Ив вызвался подождать и проводить до дома отставшего Жильдаса той злополучной ночью.

Научно-производственный комплекс, принадлежавший Перекам, занимал около двух гектаров прибрежной территории и буквально утопал в зелени, обилие которой было скорее результатом человеческого упорства и безумных расходов на садовников, чем щедрости суровой бретонской природы. Созданный отцом Ива в семидесятые годы прошлого столетия комплекс средств ухода за кожей и лечебной косметики на основе водорослей и планктона — или, проще, лаборатории — достиг небывалого процветания на волне «возвращения к природе», сверхпопулярной в то время. После смерти Перека-старшего руководство лабораториями, естественно, перешло к Иву, врачу-терапевту, который тем не менее продолжил практиковать. Он любил говорить, что ему попросту не оставили выбора: на острове он был единственным медиком, а других последователей Эскулапа, пожелавших обречь себя на круглогодичную ссылку, не нашлось. Для самого Ива так вопрос не стоял — он родился и умрет в Ландах, что укладывалось в его жизненную философию: «Лучше быть королем у себя дома, чем лакеем во дворце».

— Повторяю, она не поверила в несчастный случай!

Ив нервно расхаживал взад-вперед по кабинету, прижав к уху трубку переносного телефона. Просторная, почти лишенная мебели комната казалась пустой. Мраморный пол, письменный стол матового стекла, низкий, обитый белой кожей диван. Лишенная жизни обстановка аскета. Единственная диссонирующая нота — старомодный, длиной во всю стену, шкаф — живая память медицинского прошлого островитян в течение многих поколений, в незыблемости перешедшая от отца к сыну. Через открытую дверь кабинета просматривалась смежная с ним приемная для обследования пациентов.

Обратив взгляд к небу, словно в поисках поддержки свыше, Ив простонал в трубку:

— Знаю, это создает проблемы, но я не мог настаивать, чтобы не вызвать подозрений.

Свободной рукой он шарил в ящике, пытаясь отыскать сигарету, припрятанную им на черный день, с тех пор как бросил курить. Мари, не позволившая ему подписать документ о захоронении тела Жильдаса, сделала для него этот день именно таким. Не говоря уже о ее требовании провести медицинскую экспертизу на материке.

Поначалу он взбунтовался:

— Твой брат умер в результате черепно-мозговой травмы при ударе о скалу!

— Я нашла его на песке, — возразила та с упорством, которое отличало всех Кермеров.

— Значит, он поранился об утес во время падения.

— У Жильдаса кружилась голова, когда он просто становился на табуретку, а ты хочешь, чтобы он ни с того ни с сего принялся разгуливать по краю двадцатиметровой пропасти?

— Да у него в крови обнаружено столько алкоголя, что он легко мог почувствовать себя птицей! Я видел и не такое.

— А кровь на менгирах ты тоже видел?

Тогда Ив решил поменять тактику. Если вскрытие — единственный способ положить конец ее сомнениям, следует его провести. Но доверить тело Жильдаса неизвестно кому, случайным людям, которые будут рассказывать сальные анекдоты, вскрывая ему грудную клетку и извлекая внутренние органы…

— Жильдас никогда бы мне не простил, а я не прощу себе, если допущу подобное. Из уважения к памяти брата — пойми, не с легким сердцем я тебе это предлагаю — разреши мне сделать вскрытие самому.

Мари была тронута, но отказала наотрез.

— Ты… вы с Жильдасом дружили… а здесь нужна холодная голова. И потом, ты не располагаешь необходимым оборудованием для проведения полноценной экспертизы.

Иву пришлось капитулировать. Он предвидел возможный отказ и принял ряд мер, чтобы ничем себя не скомпрометировать. Мари тогда поспешила уйти, захватив вещи, найденные при покойном. С четырехчасовым паромом на остров должны были прибыть представители регионального отделения судебной полиции, чтобы забрать с собой тело, передав его затем в Институт судебно-медицинской экспертизы. Не мог ли Ив отвезти тело брата к этому времени в порт?

Разумеется, он обещал.

Едва сдерживая ругательства, Ив Перек продолжал шарить пальцами по дну ящика. Как она сейчас нужна ему, эта чертова сигарета! Наверняка девица Курсен выкинула ее во время уборки, она и не на такое способна… Наконец он ее нашел, закатившуюся за степлер.

В трубке продолжал надсаживаться чей-то голос.

— О чем ты? — рявкнул Ив. — Конечно, проверил. Кроме колец, бумажника, нескольких фотографий и мелочи, в карманах не было ничего компрометирующего.

Чиркнув спичкой, он нахмурился. Анонимное письмо. Боже! Как он мог забыть такую важную деталь? Письмо должно было находиться при Жильдасе. Нашла ли его Мари? Нет, если бы это произошло, она бы уже до всего докопалась. Итак, куда же делось письмо? Ив терялся в догадках, и ни одна гипотеза не казалась ему правдоподобной. В любом случае анонимка не должна всплыть на поверхность. Никогда.

Что же касается Мари, нужно найти способ заставить ее покинуть остров. И как можно скорее.

На другом конце провода с этим согласились.

Положив трубку, Ив зажег сигарету. От первой же затяжки у него закружилась голова, совсем как в детстве, когда он десятилетним мальчишкой вместе с Жильдасом, Лойком и Кристианом, стащив у старика Бреа самокрутки, тайком курил, спрятавшись за менгиром. Вскользь подумав о Жильдасе, он постарался как можно скорее прогнать эту мысль. У брата Мари неминуемо развязался бы язык. Жаль, что все так получилось, но, говоря откровенно, его смерть устраивала всех. Через несколько дней от царапин на шее не останется и следа и жизнь войдет в прежнюю колею.

Ив распахнул окно, выходившее на террасу, и залюбовался видом своей виллы, примостившейся к уступу скалы. Четкие линии, стеклянный фасад и вдобавок роскошный бассейн. Гимн морю. Великолепное воплощение его давнишней мечты о том, что именно море обеспечит ему достойный образ жизни. Он посмотрел на обнесенный решеткой теннисный корт рядом с виллой, где порхала стройная темноволосая женщина, отбивая мячи, посылаемые через равные промежутки времени автоматом-вбрасывателем.

Шанталь сделала все возможное, чтобы приобщить к теннису мужа, но его коньком осталась игра в гольф, и тогда она переключилась на друзей дочери, которые с удовольствием пользовались кортом, исполняя роль ее партнеров. Раз в неделю приходила малышка Керсенов, частенько наведывался Ронан Ле Биан, еще девушка, помогавшая Анне в кафе, однако самым прилежным, равно как и самым способным игроком, бесспорно, был младший Кермер — Никола.

Заметив, что по аллее в направлении корта движется «мегари», Ив нахмурился. Зачем, интересно, к ним пожаловала Мари? Не слишком ли он упорствовал в этой истории со вскрытием? Да нет, он тогда ловко вывернулся и мог бы поклясться, что она искренне оценила величие его души. Не сомневался доктор и в том, что она приняла за чистую монету и его россказни о падении в колючий кустарник. Не собиралась ли Мари проверить, точно ли он вернулся домой в час ночи, как ему пришлось сказать в ответ на ее расспросы о той злополучной вечеринке? Если так, то Иву нечего было беспокоиться. Под предлогом, что он «страшно храпит», а ей необходимы ее двенадцать часов сна, Шанталь в свое время заставила его проглотить пилюлю раздельных спален. Тогда это вызвало у него чувство горечи, сейчас же он этому радовался.

— Пришла мадам Лассаль, доктор. Проводить ее в приемную?

Он вздрогнул. Обернувшись, кивнул в знак согласия. Молоденькая секретарша взглянула на зажатую в его пальцах сигарету и удалилась. Она сама снова закурила после смерти подруги, значит, должна его понять.

Затушив сигарету, которая вдруг показалась ему горькой, Ив направился в приемную. Внезапно он вспомнил, что, возвращаясь прошлой ночью домой, он заметил под дверью спальни Шанталь полоску света. Было около трех часов. Мысль о том, что, возможно, она слышала его шаги, обдала его холодом.

Мари толкнула решетчатую дверь корта и сделала несколько шагов, прежде чем Шанталь, увлеченно отрабатывавшая прямой удар, заметила ее присутствие. Шанталь Перек все называли между собой не иначе как Парижанкой. А между тем она жила в Ландах с двадцатилетнего возраста. Глупое прозвище прилипло к ней не столько из-за неоправданного, а проще сказать, мелочного остракизма, которому подвергалась жена врача, сколько из-за ее чересчур ухоженной по здешним меркам внешности и слегка пренебрежительных манер, которыми она давала понять, что не имеет с другими жителями острова ничего общего. Прозвище тем более нелепое, что Шанталь родилась в Рене.

Тоненькая, но мускулистая, с великолепными зубами и красиво очерченным ртом, сорокалетняя Шанталь выглядела на десяток лет моложе. Этим она обязана была только неустанному уходу за своим телом и косметическим средствам на природной основе. Разгладить некстати появившуюся морщинку было для нее самым серьезным делом, требующим уйму времени. Да и чем еще заниматься в такой глуши?

Промелькнувшая было тень озабоченности на лице Парижанки мгновенно сменилась радушной улыбкой. Свои соболезнования Шанталь выразила с изяществом и достоинством, отличающими истинных аристократов. Мари между тем отметила легкую нервозность и чрезмерное красноречие супруги врача при объяснении, что ее дочери Од не было дома. Ей показалось, что Шанталь внутренне напряжена и готова к обороне.

Мари устремилась в атаку, предъявив браслет в виде цепочки с подвешенными к ней брелоками. Один из них представлял собой крестильный медальон с именем Од Перек.

Улыбка, в которой вновь приоткрылись жемчужные зубки Парижанки, была уж слишком широкой и откровенно фальшивой. Она стала рассыпаться в благодарностях, ничем не оправданных, во всяком случае, в отношении такого браслета — самый ценный брелок на нем по стоимости не превышал двадцати евро.

— Ах, как счастлива будет дочь! Ведь она ищет его уже несколько дней. Од дорожит им как зеницей ока. Где же нашелся браслет?

— На берегу, возле утеса. Там, где она его потеряла. — Выдержав паузу и не сводя глаз с жены Перека, Мари добавила: — И произошло это прошлой ночью.

С лица Шанталь мгновенно сошла улыбка. На корте воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь равномерным стуком автомата, продолжавшего подавать мячи: «бам»… «бам»…

Никола снова набрал номер и сердито махнул рукой, в очередной раз попав на автоответчик. Он искоса взглянул на отца, который вместе с Жанной снимал с последних столов вышитые вручную скатерти, которые бабушка приберегала для особо торжественных случаев. Свадьба тети Мари должна была стать одним из таких событий.

Оставив новое сообщение — он умолял ее позвонить ему как можно скорее, — Никола положил трубку. С тех пор как час назад тетя Мари атаковала его вопросами, он никак не мог собраться с мыслями. Никола буквально содрогнулся, узнав, что она стала случайной свидетельницей его возвращения домой около трех часов ночи, но в настоящее неистовство его привел браслет, который она ему показала.

Ему пришлось сознаться, что прошлую ночь он провел с Од на берегу возле утеса, но он ничего не видел и не слышал. Как ни просил Никола тетю вернуть ему браслет и не предавать дело огласке, Мари осталась неумолимой, и вот тогда-то он впал в настоящую панику.

Поведение племянника насторожило Мари, и она устроила ему настоящий допрос. К счастью, Од уехала на континент, и это давало Никола возможность найти какое-нибудь решение, приемлемое для них обоих.

Почему же она все-таки не берет трубку? И как она могла потерять браслет?

Никола подарил ей украшение по прошествии первого месяца их близости.

— Это одна из двух самых дорогих для меня вещей, которые мне когда-либо дарили, — призналась она, застегивая его на запястье.

Он помрачнел:

— А другая?

Улыбнувшись, она подвесила к цепочке крестильный медальон. С тех пор с браслетом она не расставалась. Вплоть… до прошлой ночи. Тщетно пытался припомнить Никола, как они могли оказаться в кустах, в памяти всплывали лишь безумные сцены их лихорадочных объятий. Чувство, которое он к ней испытывал, пугало его самого. Для нее он был способен на все. И уж тем более скрыть имя убийцы Жильдаса.

Комната в виде буквы «Г», окруженная террасой, о которую бились волны, насчитывала сотню квадратных метров. Все окна выходили на море. Лестница, высеченная в скале, соединяла ее с крохотной бухтой — частным владением Переков. Внутри комната была подобна кабинету Ива — почти без мебели, сияющая больничной чистотой.

Шанталь вернулась со стаканом лимонада и протянула его Мари.

— Действительно не хотите? Собственного изготовления и, разумеется, без сахара.

Гостья отказалась, не сводя глаз с Парижанки, которая отпила несколько глотков. По стуку льдинок в стакане Мари догадалась, что спокойствие Шанталь чисто внешнее.

Она предпочла молчание. Нет лучшего способа выбить противника из седла, чем безмолвное давление. Самые воинственные могли продержаться довольно долго. Но для большинства это очень быстро становилось невыносимым, и они теряли самообладание на второй минуте.

— Даже если Од и провела прошлую ночь с Никола на берегу, я не вижу здесь прямой связи со смертью Жильдаса.

Прошло лишь полминуты. Шанталь станет легкой добычей. Мари продолжала молчать. Тихий стук стакана, поставленного на стол.

— Чего, в конце концов, вы добиваетесь? Чтобы муж обвинил Никола в совращении малолетней? Од не исполнилось и пятнадцати! Представляю реакцию вашего брата Лойка.

Во время допроса поведение подозреваемого проходит несколько последовательных этапов. Сначала ложь. Потом угрозы. Попытка поладить с полицейским добром. Затем бунт. Сдача позиций. И как результат — признание. Парижанка уже израсходовала две первых пули. Теперь, исходя из этой логики, она попытается воздействовать на чувства соперницы.

Как в прекрасно отрепетированной пантомиме, супруга доктора изобразила на лице горестную улыбку. Не улыбка, а само совершенство. Столь же безупречны и ласковые нотки в голосе.

— Простите, Мари. Меньше всего мне хотелось бы огорчать вас. Ведь вы готовились к замужеству… Как все это ужасно… — Шанталь поправила прическу идеально наманикюренным пальчиком. — Поверьте, если бы дочь что-нибудь знала о смерти вашего брата, она бы все мне рассказала. У Од не бывает от меня секретов.

Мари легонько кивнула, ощутив в тоне Шанталь едва уловимое расслабление, видимо, она была убеждена, что этот гейм удалось выиграть.

Прошло еще немного времени. Мари медленно встала с дивана. Очень медленно.

— Превосходно, — сказала она, делая вид, что собирается опустить браслет в карман. — Я сама верну Од ее украшение, и если она подтвердит показания Никола…

— Нет! Не делайте этого!

Внутренне Мари приготовилась к «бунту», о приближении которого она догадалась по изменившемуся лицу Шанталь.

— Ликуете, что удалось прищучить Парижанку, не так ли? Заарканить богачку — это не то что иметь дело со всяким сбродом! Приятное разнообразие в служебной деятельности! Я-то думала, что вы выше этого, Мари Кермер. Но я ошибалась: вы ничем не лучше других — такая же узколобая и упрямая!

Схватившись за голову, Шанталь рухнула на белый кожаный диван. Вот и «сдача позиций». «Признания» долго ждать не придется.

Ей вдруг захотелось поскорее закончить дознание.

— Ведь браслет принадлежит вовсе не Од, верно?

Нет ответа.

— Хорошо. Рано или поздно я это узнаю.

Жена врача подняла на нее глаза. Час «признания» пробил. Мари уже догадывалась, что оно не доставит ей удовольствия.

— Браслет — мой. Я просто подвесила к нему медальон дочери. И никак не предполагала, что могу его потерять.

Малыш Нико… Мари закрыла глаза, на мгновение представив, как он, словно Бэмби на тоненьких ножках, вытянув руки, делает первые шаги по гостиной Кермеров. Связь Никола и Парижанки шокировала ее не только разницей в возрасте — это само собой, — но у нее возникло ощущение, что все, кого она любила и, как ей казалось, хорошо знала, превратились в абсолютно чужих ей людей.

Приблизившись к частной бухте Переков, Никола сбавил скорость. Стоя по колено в воде, он спрятал водные лыжи в расселину в скале, чтобы их нельзя было увидеть со стороны виллы. На все у него ушло меньше минуты — он это делал не впервой. Молча поднялся по каменным ступенькам и резко остановился, застав сцену прощания Мари с Парижанкой.

— Умоляю, отдайте мне браслет!

— Не могу, Шанталь, он приобщен к делу. Но постараюсь, чтобы как можно дольше о нем знали только вы, я и Никола.

— Спасибо.

— Я на это иду не ради вас.

Никола дождался, когда смолкнет шум мотора «мегари», и только тогда проник на виллу. Шанталь вздрогнула, увидев устремленные на нее чудесные синие глаза с золотистыми крапинками, и первой отвела взгляд.

— Мари обещала ничего не говорить Од о прошлой ночи, — тихо проговорила она.

— Ты не знаешь теткин характер, — вздохнул Никола. — Она на этом не остановится. А уж если узнает, что произошло на самом деле…

Парижанка с тревогой посмотрела на него и почти шепотом предостерегла:

— Она не должна узнать. Ни за что на свете.

На лице Никола отразилось сомнение. Она подошла вплотную и провела рукой по его подбородку. От ее близости у юноши голова пошла кругом.

— Обещай, что будешь молчать!

Окончательно растаяв, Никола кивком подтвердил. Шанталь погладила его щеку почти по-дружески.

— Лучше нам не встречаться какое-то время.

Легко сказать! Не видеть, не касаться ее, не ласкать… Никола не в состоянии был такое представить. Он порывисто обнял возлюбленную, в которой с недавних пор заключался весь смысл его жизни.

— Я тебя хочу.

Те самые слова, что вырвались у него несколько месяцев назад, когда после особенно жаркого теннисного матча он заглянул к ней в душ, чтобы помочь ей завинтить разбрызгиватель, из которого во все стороны хлестали струи воды. Никола хватило одного взгляда.

Позже, правда, Шанталь вступила на привычную колею тех, кто, пресытившись, может позволить себе немного раскаяния: она более чем в два раза старше, хотя и не выглядит на свой возраст, — это уж слишком! Однажды потеряв голову, она не должна продолжать. Три месяца Парижанка вынашивала эту мысль, без конца к ней возвращаясь, но от ее решимости не оставалось и следа, стоило Никола появиться.

Чудо свершилось вновь, и Шанталь покорно дала увлечь себя в спальню. Едва дверь за ними закрылась, она первая раздела Никола, соскользнула к его ногам и прижалась губами к паху. Нарастающая волна желания заставила ее забыть не только о том, что их может застать Ив, но и об ужасах прошлой ночи.

5

Паром уже стоял на набережной, когда «мегари» припарковался в порту. На темно-синем фоне трубы парома четко выделялась белая надпись, выведенная курсивом: «Компания „Ируаз“». Жильдас говорил, что когда-нибудь обязательно купит эту посудину, которая прямиком будет доставлять туристов к отелю брата…

Вступив на борт, Мари присоединилась к Жанне и Лойку, стоявшим возле носилок с телом в черном полиэтиленовом чехле. Отсутствие отца ее не удивило. Если раньше он и старался поддерживать дочь, то в душе не меньше, чем другие жители острова, противился отправке Жильдаса в Институт судебной медицины Бреста. Милик был верующим. И не столько верующим, сколько суеверным, признавался он сам с улыбкой. Местный же обычай требовал, чтобы покойник не покидал пределов острова. В противном случае душа его обречена на веки вечные блуждать между небом и морем, не находя успокоения. Как ни любил Милик дочь, но вечной муки душе сына он желать не мог.

Укоряющий взгляд матери пронзил Мари насквозь, а от взгляда Лойка сердце ее заледенело. Мари могла поклясться, что она внушает им страх. Хуже — ужас!

Она распрямила плечи, словно стараясь избавиться от наваждения, и направилась к двум мужчинам, стоявшим в стороне. Франк Карадек с чувством пожал руку коллеги — целомудренный способ дать понять, что в мыслях он всегда рядом, — и перешел к главному.

— Других отпечатков пальцев не обнаружено, только твои, — произнес он, возвращая записку, найденную в руке ее брата.

— Даже Жильдаса? — удивилась Мари. — Значит, записку подложили после его смерти?

— Вероятно. Использованные чернила — самые ходовые, бумага тоже. Больше ничего интересного.

Мари кивнула и передала Франку пакет.

— Телефон Жильдаса. — И тут же поправилась, с трудом выговаривая слова: — Он принадлежал ему. Мобильник был сильно поврежден во время падения, внутрь проникла морская вода, и все-таки можно попытаться восстановить сим-карту. Это очень срочно, Франк, — сказала Мари. — Свяжись с лабораторией и позвони, как только будет информация.

От Мари не укрылась тень сомнения, скользнувшая по его лицу.

— В чем дело, Франк?

— Я не знал, что расследование возглавляешь ты, — осторожно ответил он.

Карадек собирался что-то добавить, но в этот момент пронзительный гудок возвестил об отплытии парома. Мари попрощалась с коллегами и поспешила сойти на берег вслед за Жанной и братом. Не успела она с ними поравняться, как буквально в последнюю секунду на борт поднялся Кристиан. Мари поразило его искаженное горем лицо. Часом раньше она несколько раз ему звонила, но связи с ним не было.

— Провожу Жильдаса до Бреста, — только и сказал он, торопливо скользнув губами по ее щеке. Раздался второй гудок, последний.

Минутой позже Мари осознала, что жених не предложил ей отправиться вместе с ним.

* * *

На причале образовалась толпа. В порту не собиралось столько народу с последнего Дня ракушек святого Иакова.[7] Жители острова оставили привычные занятия не только ради прощания с соотечественником: каждый хотел выразить свое неодобрение Мари, посмевшей пренебречь бретонским обычаем. Рабочие судоверфи, фаянсовой фабрики и лабораторий, простые рыбаки и завсегдатаи бара — все смотрели на нее с откровенной враждебностью. В первых рядах стояли Жанна и Лойк, семейство Ле Биан и Ив Перек. Чуть подальше — Риан и Анна Бреа, которой писатель принес извинения за ссору на вечеринке. Девушка казалась подавленной, но приняла их благосклонно.

Вопреки обыкновению Керсены на этот раз были вместе с народом, хотя и не снизошли до того, чтобы выйти из лимузина, припаркованного в отдалении.

Одна против всех. Я видел — она закусила губу, чтобы не сорваться на крик. Уроженка Ланд понимала гнев каждого. Мари Кермер оплакивала смерть брата. Но офицер судебной полиции стремилась узнать, кто его убил. И кто воскресил мрачное прошлое острова, обагрив кровью менгир.

Вот уж не мог я предположить, что расчувствуюсь при виде ее почерневшего от скорби лица. Я не сомневался, что она хлебнет горя сполна, но мог ли я знать, что ее страдание отзовется во мне почти непереносимой болью?

Тщетно пыталась она пробиться сквозь стену ненависти, и тогда лицо ее озарила мрачная решимость.

— Правду я узнаю — с вами или без вас. В последнем случае мне понадобится чуть больше времени.

Какого черта я дал волю чувствам? Отчего на мгновение поверил, что она — невинная жертва? Зачем проникся к ней жалостью? Поставим точку. Прежде всего она полицейский. Мерзкий полицейский.

Холодным взглядом я продолжал за ней наблюдать.

— Вместо того чтобы судить меня, помогите!

Невольно глаза мои остановились на тех, кто действительно мог помочь, но поклялся хранить тайну до самой смерти. Никогда они не были так близки к ней, как сейчас.

Паром давно отчалил, когда Пьер-Мари де Керсен вылез наконец из автомобиля и подошел к Кермерам, чтобы выразить им свои соболезнования. Он с чувством обнял Жанну — единственную из взрослых, питавшую к нему искреннюю привязанность в далекие времена его детства, и пожал руку Лойку.

— Если захотите посоветоваться насчет судоверфи, без колебаний обращайтесь к нам.

— Спасибо, ею занимается Кристиан, — сухо поблагодарил тот.

Пи Эм не стал настаивать и показал в сторону лимузина, в задней части которого за полуопущенным стеклом окна вырисовывался орлиный профиль Артюса.

— Отец просит прощения, но сегодня из-за мучительного артроза он не в состоянии двигаться.

Старик приподнял край черной шляпы, делая приветственный знак Жанне.

Ивонна Ле Биан не упустила ни крошки из этой сцены.

— Стервятники! Держу пари, что они нацелились на верфь, — цинично заметила она, наклоняясь к дочери.

Сочтя, что импровизированный митинг и без того слишком затянулся, она решила положить ему конец. Выступив вперед и перебивая Мари, которая как раз сообщала, что будет вести следствие совместно с Морино, Ивонна выкрикнула:

— В Ландах испокон веков все дела улаживались между собой. Полиции здесь не место. Убирайся отсюда, Мари Кермер!

В толпе поднялся глухой рокот: «Уби-рай-ся… Уби-рай-ся…»

Подав сигнал к отступлению, Ивонна повернулась к Мари спиной и пошла прочь. Возле лимузина Керсенов не удержалась, бросила нагловатый взгляд на старца:

— Теперь мы, кажется, заодно?

Артюс глаз постарался не отвести, хотя старческие веки дрогнули, словно он ей подмигнул. Закрыв до конца окно, он приказал шоферу ехать в замок.

Меньше чем за минуту порт опустел.

Разочарование и тоска переполняли сердце Мари. Она обернулась к Стефану Морино, который все еще колебался, какую позицию ему занять.

— Анна сообщила, что в час ночи Жильдас вышел из кафе и направился в сторону судоверфи.

Старший из сыновей Кермеров не стал спорить, когда мать велела ему взять на себя управление судоверфью после того, как дядюшка Жозеф отошел отдел. Он-то предпочел бы стать моряком, но это в расчет не принималось. В конце концов он все равно будет связан с кораблями, хотя ему предстоит строить всего лишь рыболовецкие суда. Десять лет назад, когда судоверфь переживала не лучшие времена, Кристиан, тогда уже располагавший средствами, вложил деньги, став, естественно, ее совладельцем.

Имена Кермеров и Бреа красовались рядышком на фасаде… «В нашем брачном свидетельстве могло быть так же», — пронеслось в голове у Мари, когда она входила в док, сопровождаемая Морино.

Десятка полтора рабочих — слесарей, плотников и маляров — молча занимались каждый своим делом, обступив стоявшие на стапелях суда. Кристиан разрешил им взять выходной, но они отказались, сказав, что в работе им будет легче справиться с горем… Жильдаса все любили.

Проходя мимо почти готового траулера, которому разве что недоставало последнего слоя краски, Мари заметила, что молоденький рабочий метнулся в сторону, норовя спрятаться за корпусом. Сделав Стефану знак, чтобы он продолжал путь без нее, она обогнула судно, выудив беглеца из его укрытия. Рыжеволосый веснушчатый паренек, вряд ли старше шестнадцати лет, залился краской.

— Ну что, Поль, вызвать тебя в полицию?

— Я не сделал ничего плохого… Мне только хотелось показать лодку… подружке…

Из сбивчивых объяснений Поля выяснилось, что прошлой ночью он уединился со своей возлюбленной в каюте траулера, не ожидая, что туда нагрянет Жильдас.

— Мы спрятались и стали ждать, когда он уйдет, думали — скоро, но он пробыл минут десять — с кем-то ругался.

— Он был не один?

— Нет, по телефону.

— Что он говорил?

— Не знаю. Мы услышали только, как он крикнул: «Ты придешь, иначе я сообщу в полицию!» — Парнишка добавил, что сразу после этого Жильдас выбежал, взбешенный. — Была половина первого ночи.

— Все рассказал?

— Да. — Поль нахмурился. — Он был очень рассержен… Не знаю, важно ли это, только, когда шеф уходил, в руках у него…

Страшный треск не дал ему закончить. В долю секунды Мари увидела, как подломились опоры и пятитонное судно готово было рухнуть прямо на них. Сделав подсечку, она свалила с ног Поля и покатилась вместе с ним по полу…

Позже следствие пришло к выводу, что авария на верфи — чистая случайность, хотя никто так и не смог объяснить, почему не выдержали опоры. Полю же просто повезло, что рядом оказался опытный полицейский. Мари и самой хотелось в это поверить, только вопреки здравому смыслу внутренний голос говорил ей, что не окажись она в доке, ничего бы не произошло.

Мари бросила взгляд на большой обломок траулера, валявшийся поблизости. «Потерпевший кораблекрушение до спуска на воду», — пронеслось у нее в голове. На письменном столе Жильдаса она нашла пустой конверт, и ей вспомнились первые слова юного Поля, которые он произнес сразу, как только оправился от шока.

«Когда шеф уходил, в руках у него было письмо…»

На конверте оказалась печать, расколовшаяся надвое. Соединив половинки, Мари увидела, что она собой представляет, и побледнела. Буква «V», подобная знаку, высеченному на менгире. Случайность исключалась. Во всем присутствовала связь.

Поднялся резкий ветер, небо заволокло тяжелыми облаками, предвещавшими бурю, но Мари ничего не замечала. Она стояла на утесе, уже в который раз пробуя связаться с Кристианом и продолжая попадать на автоответчик. А ведь он давно вернулся из Бреста: костюм, в котором он был на пароме, валялся на постели в их номере.

Лойк тогда подтвердил это без особых эмоций.

— Лучше бы уделяла побольше внимания своему парню, а то упустишь!

— Когда-нибудь Кристиан поймет…

— Что, интересно, поймет? — прогремел брат. — Жильдас мертв, и нечего тут понимать!

— …что это сильнее меня. Я убеждена, что смерть Жильдаса каким-то образом связана со мной.

— Чепуха!

Записка, найденная в руке Жильдаса, в которой упоминалось ее имя, лишь подтвердила дурное предчувствие, возникшее у Мари при высадке в Ландах — не верилось, что это произошло всего два дня назад! Паром медленно полз вдоль берега. На чистом небе не было ни единого облачка, но когда они проплывали мимо Ти Керна, то непостижимым образом вдруг все потемнело и шесть менгиров возникли из мрака, как шесть предвестников несчастья.

Лойк прервал ее коротким смешком:

— Сейчас ты вспомнишь о мертвой чайке и даже скажешь, что это предупреждение.

— Жильдас был в этом уверен, и Жильдас умер, — заметила она. — А что, если злой рок действительно сделал нашу семью своей мишенью?

В двух словах она передала ему все, что случилось в доке.

— Раз уж так, действуй по совету Риана, дабы предотвратить судьбу: сматывайся отсюда, — холодно заключил брат.

Мари посмотрела на волны, с силой ударявшиеся о скалы Разбойничьей бухты, и покачнулась. Без вмешательства писателя, который заметил ее еще с маяка и в этот момент оказался рядом, она могла упасть.

— Вы с ума сошли! Ведь знаете — берег здесь ненадежен! — крикнул он, заставляя ее отступить назад. Взглянув на ее лицо, он смягчился. — Какая вы бледная, вам нужно отдохнуть.

— Вы тоже советуете мне поскорее уехать?

Он улыбнулся:

— Вас и правда интересует мнение чужака?

Мари пожала плечами и собралась уйти, но Риан удержал ее за руку.

— Разумеется, я эгоист, но жаль, если мне не придется вас больше увидеть. Знаете… я наблюдал за вами в порту. Вы держались мужественно. И были… очень красивы, — добавил он, помедлив.

Он произнес эти слова настолько естественно, что Мари ничуть не обиделась.

Риан обратил внимание на небо, которое все больше затягивалось облаками, преждевременно погружая остров в сумерки, и как бы между прочим заметил, что до встречи с ней собирался выпить чаю. Мари поняла это как приглашение и, довольная, что сможет поближе познакомиться с писателем, согласилась составить ему компанию. Молча они прошли сотню метров, и, когда поравнялись с мостиком, который вел к маяку, Мари неожиданно спросила:

— Вы действительно верите в предзнаменования?

— Я — ирландец и всосал верования и легенды с молоком матери.

По недоуменному взгляду своей спутницы Риан понял: от него ждут более определенного ответа, и принял серьезный вид.

— В жизни я встречал столько необъяснимого… Да, я верю в предзнаменования. Так же, как верю в потусторонние силы и послания, которые они нам адресуют, зачастую не напрямую, а опосредованно.

— И каково, по-вашему, «послание» менгира, из которого сочится кровь?

Взгляд писателя задержался на волнах, образовавших под мостиком водоворот.

— Этот знак недвусмысленно напоминает о береговых разбойниках, отсылая к коллективной памяти острова. Что касается чайки, высеченной на камне, она имеет отношение к кельтской богине Рианнон, которую сопровождали птицы, наделенные властью оживлять мертвых и умерщвлять живых. Разумеется, это основано лишь на…

Он прервал свою речь, обнаружив, что его не слушают.

Мари, глядя куда-то через его плечо, прищурившись, не отрывала глаз от моря, и на ее лице, одно сменяясь другим, отражались множество чувств: удивление, беспокойство, сомнение…

Заинтригованный, он обернулся и увидел шхуну Кристиана, только что обогнувшую оконечность Соаз, которая на всех парусах мчалась в открытое море. Между тем на горизонте уже бороздили небо светящиеся ленты молний.

— Не волнуйтесь так, — деликатно заметил он. — Моряки всегда возвращаются в порт приписки.

Мари рассеянно кивнула и вдруг, пробормотав какие-то извинения, почти побежала прочь, лихорадочно выстукивая на мобильнике номер Кристиана. Раздались несколько гудков, затем подключился автоответчик. Она оставила краткое послание: «Позвони скорее. Я тебя люблю».

С тревогой Мари проследила взглядом за шхуной, удалявшейся на закат, прямиком в сторону грозы. А что, если он не вернется?

В тот момент, когда она добралась до автомобиля, в ветровое стекло ударили первые капли дождя. Мари открыла дверь, и от сквозняка разлетелись бумажки, лежавшие на передней панели. Быстро закрыв дверь, она собрала их и вздрогнула, увидев записку, написанную на листке, вырванном из блокнота: «Жду в том месте, где ты сказала мне „Да“».

Ничего не понимая, Мари снова взглянула на горизонт, где шхуна продолжала уменьшаться, превращаясь в точку, потом перечитала записку Кристиана. После недолгого колебания она включила зажигание.

6

Сгустившиеся на небе тучи окончательно одержали верх над сумерками, и Мари уже в полной темноте направила машину к развалинам аббатства. В свете фар перед ней возник таинственный и величественный силуэт здания, от которого на сегодняшний день сохранились лишь соединенные готическими сводами внешние стены.

Включив фонарик, она прошла в прежний неф. Внезапно молния осветила аббатство под открытым небом, и оно вдруг показалось ей гигантским каменным скелетом. Вздрогнув, Мари почти сразу улыбнулась, вспомнив незабываемые игры в прятки, блаженный ужас, испытанный в этом месте, где ей, как и другим маленьким жителям острова, посчастливилось предаваться детским забавам… Вернувшись мыслью к записке Кристиана, она двинулась к небольшому склепу, посвященному Деве Марии.

Подойдя ближе, она заметила у подножия статуи Мадонны фотографию, оставленную на самом видном месте. Заинтригованная, Мари взяла ее и снова улыбнулась. Томительная тревога, не отпускавшая ее с тех пор, как она проводила глазами шхуну Кристиана, мгновенно улетучилась. Мари узнала его почерк: «Он принадлежит нам, любовь моя, я хотел сделать тебе сюрприз». На фотографии была изображена симпатичная вилла, которую они с Кристианом посетили несколько месяцев назад. «Дом моей мечты!» — восхищенно сказала тогда она. Волна нежности охватила Мари. Милый Кристиан, до чего он романтичен, если не поленился так трогательно все разыграть! Должно быть, он долго ждал ее с нетерпением и гордостью за свой сюрприз, а потом, разочарованный, ушел в море.

Сунув фотографию в карман платья, она вскользь подумала, что немало у жениха и странностей: не проще ли было позвонить по телефону?

Конец размышлениям положило чье-то хриплое дыхание, раздавшееся у нее за спиной. Мгновенно собравшись, Мари резко обернулась, осветив склеп фонарем. Никого. Возможно, всего лишь завывание ветра в развалинах. Ее внимание привлек пляшущий на расстоянии нескольких метров от нее огонек. Мари замерла. Инстинкт полицейского и профессиональный опыт одержали верх: она выключила фонарь и тихо перешла на другое место в полной темноте. Огонек исчез.

В растерянности Мари громко крикнула, стараясь придать голосу твердость:

— Кто здесь? Ответьте!

Тишина, если не считать шума приближающейся грозы. Из предосторожности Мари двинулась к центральному пролету. Уже на пороге склепа перед ней возникла устрашающего вида фигура.

Высокая, массивная, в темной рясе, она напоминала средневекового монаха в капюшоне, только на месте лица зияла пустота.

Мари отскочила в сторону.

— Кто вы?!

Быстро включив фонарь, она успела заметить, что зловещий персонаж исчез за колонной.

Стараясь держаться и не поддаваться панике, которая почти ею овладела, Мари направилась туда, где недавно растворилось странное видение. И в это мгновение ощутила сильный удар в спину. У нее перехватило дыхание, и все же ей удалось, резко повернувшись, сделать прыжок. Напротив стоял все тот же монах, из его невидимого рта вырывалось хриплое дыхание.

«Ты проклята, убирайся! Проклята!»

В следующую секунду обшлаг широкого рукава рясы взметнулся вверх, выбив из руки Мари «парабеллум» и отбросив его на несколько метров.

Мыслей не было: нереальность происходящего их словно выжгла, остались одни рефлексы. Мари попыталась вернуть оружие и бросилась к нему, но тут же остановилась: перед ней находился второй монах, точная копия первого. Страх парализовал Мари, и она не сумела увернуться от удара, сбившего ее с ног.

«Ты проклята, Мари», — прошептал замогильный голос.

Не вдумываясь в смысл этих слов, Мари сконцентрировала все внимание на слабом блеске валявшегося поблизости пистолета. Она подползла к нему, протянула руку, чтобы его взять, но в этот миг из затененной стороны возникло новое видение, обратившее к ней зиявший капюшон без лица.

Мари сделала перекат, схватила оружие и вскочила. Бледный свет молнии озарил аббатство. Ни души.

В ее голове продолжали звучать безжалостные слова: «проклята… проклята… проклята».

Гроза уже бушевала вовсю, обрушивая на землю тонны воды, и Мари пришлось искать укрытие.

Она почти добежала под хлещущим дождем до портика, как путь ей преградила еще одна фигура в капюшоне. Охваченная злобой, Мари точным ударом сбила ее с ног, и они покатились по земле. Реакция у противника оказалась лучше, он быстрее извлек оружие и, нацелив его на Мари, прорычал:

— Полиция! Не двигайтесь!

Оцепенев от неожиданности, она наконец разглядела того, кто ей угрожал.

— Майор Ферсен, Парижский уголовный розыск.

Кроме клеенчатой накидки, на незнакомце был элегантный костюм, хотя с него струями стекала смешанная с грязью вода. Сморщившись, он потирал живот в области солнечного сплетения.

— Какого дьявола вы на меня напали? Приступ сумасшествия?

Постепенно приходя в себя, Мари выпрямилась и протянула ему удостоверение полицейского.

— Капитан Кермер, региональная служба судебной полиции Бреста. Я первая подверглась нападению!

— И где же агрессор?

— Пойдемте скорее, нужно их найти!

— Кого их?

Вместо ответа Мари увлекла его за собой в центральный пролет аббатства.

Освещая электрическим фонариком самые укромные уголки старинного храма, продрогший Люка Ферсен покорно следовал за своей коллегой, показавшейся ему очень привлекательной — мокрое платье соблазнительно облегало ее безупречные формы, — которая поведала ему невероятную историю об агрессорах-призраках. Ферсен знал одно: окажись она уродиной, не месил бы он сейчас грязь под проливным дождем, а сидел в теплом и сухом автомобиле где-нибудь на полпути в ближайшую психиатрическую клинику.

— Монахи без головы? Притом говорящие?… Да… да…

Задетая насмешливым тоном парижанина, Мари направила на него фонарик: майор полиции беззастенчиво разглядывал ее тело, облепленное мокрой тканью. Она смутилась, проговорив:

— Разве обнаружишь чьи-нибудь следы под таким ливнем?

— Наконец-то слышу разумные речи!

— Вы принимаете меня за сумасшедшую?

— Ничуть! Ночью, в разрушенном аббатстве, под проливным дождем, на вас напали безголовые монахи — что может быть нормальнее?

Когда они вернулись к месту, где состоялось их необычное знакомство, Ферсен поднял с пола плащ-накидку и набросил ей на плечи. Мари рассеянно поблагодарила. Он, не сводя глаз с ее груди, заметил:

— Не благодарите: я делаю это скорее для себя, чем для вас, — мне лучше сохранять голову холодной.

Мари его замечание не понравилось, и когда она задала вопрос, в нем невольно прозвучало раздражение.

— Что вы здесь делали?

— Да так, решил обновить под дождичком костюм и пару башмаков «Вестон», — сердито ответил он, шлепая по грязи.

Кажется, Ферсен начинал нервничать.

— А меня привело сюда совсем другое. Если монахи и существовали лишь в моем воображении, то найденная возле статуи фотография — вполне реальна. Записка жениха оказалась в моем автомобиле гораздо раньше, еще до грозы. Он долго ждал и, огорченный несостоявшейся встречей, отправился на шхуне в море, чтобы развеять тоску.

— Развеять тоску в море? — Чувствуя, что ботинки промокли насквозь и в них хлюпает грязь, он не сдержался: — Уж не в психушке ли вы познакомились? Только полный идиот выйдет в море в такую отвратительную погоду!

— А по-моему, только идиот может ночью, под проливным дождем шататься по развалинам в ботинках «Вестон» и в таком отвратительном костюме!

Ферсен оторопел. Надо же, его еще и обругали! Рассерженный намеком на его пристрастие к модным тряпкам, он с высокомерным видом влез в автомобиль Мари, громко хлопнув дверью.

Она села за руль.

— Вы к нам прямо из Парижа?

— Из Нанта. Заканчивал дело по линии ОРП.

— Что такое ОРП?

— Отдел ритуальных преступлений. В основном занимается убийствами, связанными с… как бы получше выразиться?., явлениями, которые трудно объяснить рациональным путем. Например, истекающие кровью менгиры. Или — почему нет? — монахи без головы…

Мари вздрогнула.

— Убийствами? Значит, брата со скалы сбросили…

— Нет, он был мертв еще до падения.

Увидев, что Мари побледнела, Люка Ферсен предложил себя в качестве шофера, но вместо ответа она нажала педаль газа.

«Тоже мне „отвратительный костюм“ — классика от Черрути! Только сидя в такой глуши можно этого не понять…» — с возмущением думал Люка, аккуратно расправляя промокший пиджак перед батареей в жандармерии. Правда, обида скоро прошла: через приоткрытую дверь он увидел переодевавшуюся в соседнем кабинете Мари. Сделав шаг в сторону, чтобы увеличить угол обзора, Ферсен залюбовался чувственной, безукоризненной пластикой ее тела. Хорошее настроение вернулось.

От горячего кофе распространялся знакомый бодрящий запах. Наполнив чашку, Мари поставила ее перед Ферсеном. Тот улыбкой поблагодарил и немедленно перешел к делу:

— Говорю прямо: в сверхъестественные явления я не верю. Любому из них есть объяснение. Мне нужны факты — голые, без домыслов.

С несвойственной ей покорностью Мари посвятила его во все детали дела, имевшиеся к этому времени в ее распоряжении. Пока парижанин изучал вещественные доказательства, она постаралась как следует его разглядеть. Мягко падающие на лоб каштановые волосы Ферсена слегка затеняли пристальный, цепкий взгляд карих глаз. Порой казалось, что они пронзают собеседника насквозь, не выражая при этом ничего личного. Мари раздражало, что слушал он ее невнимательно, сопровождая отдельные детали рассказа ироническими ухмылками. Скользкий, непроницаемый, безразличный к окружающим, как все слишком уверенные в себе люди, он вызывал у нее неприязнь. К примеру, Ферсен перебил ее, заметив, что не видит причин держать в тайне отношения Никола и Шанталь Перек.

Мари возразила:

— Зачем предавать огласке их связь, разрушая сразу две семьи, если этого не требуют интересы следствия?

— Кажется, мне преподносят урок профессиональной этики?

— Легковесность — не лучшее качество полицейского.

Несколько секунд они молча испепеляли друг друга взглядами. Завороженный апломбом, с которым его собеседница произнесла последние слова, и, уж чего греха таить, ее красотой, Ферсен не переставал сомневаться, может ли он доверять Мари. И она настороженно относилась к парижанину, раздражавшему ее своим цинизмом.

Перед прибытием на остров Люка навел справки. На службе Мари считали блестящим специалистом: умная, смелая, уравновешенная. Однако ко всей этой странной истории, вынудившей его застрять в этой дыре, семья офицера полиции Мари Кермер имела самое непосредственное отношение.

— А что думаете вы по поводу менгира? — спросил он.

Вздохнув, Мари призналась, что изучила монолит вдоль и поперек, проверила каждые трещинку или неровность на знаке с изображением птицы, но, не считая следов крови, не нашла ничего подозрительного.

— Менгир начал кровоточить в восемь тридцать утра, много позже, чем наступила смерть Жильдаса.

— И в чем же фокус?

— Не было никакого фокуса!

Люка возразил, делая упор на каждом слове:

— Речь идет об инсценировке, она адресует конкретное послание. Хотелось бы знать, какое и кому.

Мари не решалась заговорить о том, что ее волновало: резкость Ферсена не располагала к откровенности, — но ведь все равно рано или поздно он эту связь установит…

— Здесь замешана легенда о береговых разбойниках, — еле слышно произнесла она.

— Ну вот, теперь легенда!

Гнев словно придал Мари сил, голос ее окреп.

— Это часть нашей истории! Два века назад кровь уже обагряла менгиры Ти Керна! Если вы не отнесетесь к этому серьезно, вам никогда не понять жителей острова и ничего не добиться!

— Прекрасно! Да вы просто меня нокаутировали!

Окончательно выведенная из себя вызывающим поведением Ферсена, Мари встала с места и зашагала взад-вперед, едва не споткнувшись о чемодан на колесиках, брошенный им посередине комнаты. Ничего ни у кого не спросив, парижанин по-хозяйски устроился в жандармерии, приспособив под собственный офис самое просторное помещение — кабинет Морино.

Развалившись в кресле, Люка с улыбкой наблюдал за Мари.

— Итак, что же легенда? Давайте! Обожаю, когда мне рассказывают захватывающие истории. Ну?

Наглость парижанина доводила Мари до бешенства, ей с трудом удавалось сохранять хладнокровие. Молча она достала из шкафа связку ключей.

— В местном музее собрано все, что имеет к ней отношение. Там вы и ознакомитесь с текстом легенды.

Не успела она положить перед Ферсеном ключи, как тот вскочил с кресла.

— Идемте же!

— Прямо сейчас?

Гигантские, вздыбленные неистовой стихией волны, вспоротый прибрежными скалами трехмачтовик, тела, выброшенные на песчаный берег… Гравюра, перед которой стоял Люка, внушала ужас.

— В восемнадцатом веке «Мэри Морган» была на острове единственным рыболовецким судном, — объяснила Мари. — Однажды, отправившись в полугодовое плавание, оно больше не вернулось. В Ландах начался голод, и тогда ради спасения островитян шестеро отчаянных голов решили заняться грабежом оказавшихся поблизости чужеземных кораблей. В шторм, обычно ночью, они подвешивали к рогам коров фонарики, заставляя их бродить по крутому берегу над бухтой. Обманутые ложными огнями и принимая их за свет маяка, корабли разбивались о скалы, после чего разбойники умерщвляли выживших и завладевали грузом.

Взгляд Ферсена привлекла одна деталь картины, выписанная с чудовищным реализмом: грабитель, держа за волосы молодую женщину, воздевшую руки в умоляющем жесте, перерезал ей горло, из которого фонтаном хлестала кровь.

— Судя по всему, теплый прием — добрая традиция вашего острова, — присвистнул он.

Оставив реплику без внимания, Мари продолжила:

— Больше двух лет не прекращались убийства и грабежи. До той роковой ночи, когда был уничтожен уж не знаю какой по счету корабль. Команду постигла та же участь, что и остальных… Никто не узнал в них рыбаков «Мэри Морган», наконец-то вернувшихся к родным берегам.

Люка испустил саркастичный смешок.

Но Мари, твердо решив довести дело до конца, перешла к большому макету, воспроизводившему монолиты Ти Керна. Шесть грубо сделанных кукол изображали мужчин, прибитых к менгирам, с которых стекала кровь. Без особого вдохновения Мари рассказала, что женщины острова распяли шестерых разбойников за то, что те потопили «Мэри Морган» и перерезали их мужей.

Ферсен обернулся, съязвив в очередной раз:

— Ваши женщины до сих пор так поступают?

— Что-что, а характер у наших женщин есть. Смейтесь сколько хотите, только местные мальчишки с самого детства живут под впечатлением от этой легенды.

— Достойное воспитание! Оно, несомненно, призвано пополнять ряды береговых разбойников!

— Экскурсия закончена, — сухо объявила Мари, двинувшись к выходу.

Ей не терпелось поскорее попасть в отель и узнать, не вернулся ли Кристиан из своего странного морского путешествия. Ферсен, не догадываясь о ее беспокойстве, продолжал разглядывать уцелевшие обломки «Мэри Морган».

Внезапно погас свет. От неожиданности Люка чуть не упал, раздалось короткое ругательство. Послышался насмешливый голос его спутницы:

— Не бойтесь, я рядом! Это из-за грозы.

Она направилась к электрическому щитку, чтобы нажать кнопку предохранителя. За окнами вспыхивали молнии, придавая экспонатам музея зловещий вид. В тот момент, когда она уже собиралась открыть дверцу щитка, ее внимание привлекло необычное сияние на противоположной стене. Внезапно оно обрело форму светящихся букв, на долю секунды сложившихся в слова. Похолодев, Мари сразу узнала фразу на бретонском:

«За Мари. Всевышний вынесет приговор. Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет».

Послание снова было адресовано лично ей и никому другому. Тяжелая тоска охватила Мари, будто она только что очнулась после одного из ночных кошмаров, которые начали мучить ее с первого же дня после возвращения на остров. Встревоженный ее долгим молчанием, Люка не выдержал:

— Вам помочь?

Мари поспешила включить свет, и музейный зал обрел привычный вид. Ферсен заметил ее бледность.

— Что-то не так?

— Видели светящуюся надпись?

— Светящуюся надпись? Где?

Она молча показала на стену. Ферсен опять подумал, не водят ли его за нос, но Мари выглядела уж очень растерянной и утомленной. Обойдя зал в поисках проектора, майор ничего не обнаружил. Не удержавшись, он улыбнулся:

— И что же вы прочли?

Ей пришлось напомнить о записке, найденной в руке мертвого брата, текст которой на краткий миг возник на стене. Увидев, что Ферсен ей не верит, она решила не продолжать.

— Впрочем, не знаю… Может, просто молния… Простите, я очень устала.

«Эта дамочка знает больше, чем говорит, — мелькнуло у него в голове. — Не покрывает ли она кого-нибудь из своей семьи или жителей острова?» С момента приезда в Ланды он столкнулся с удивительной скрытностью местных жителей и редкой на сегодняшний день их неприязнью к чужакам. Любезным тоном он проговорил:

— Благодарю за интересную экскурсию. — Увидев, что Мари направилась к выходу, он пошел по ее следам, небрежно бросив: — В любом случае мне вас будет очень не хватать…

Мари обернулась:

— Что это значит?

— Следствие поручено вести мне, и я намерен действовать в одиночку.

На ее лице отразилось такое негодование, что ему пришлось уточнить:

— Прокурор отстранил вас от следствия по причине возможной личной заинтересованности. Ваша просьба была отклонена.

Щеки Мари порозовели.

— Вы обо всем знали с самого начала и ничего не сказали! Выжали меня как лимон, а теперь спешите отделаться!

— Все равно не вышло бы ничего хорошего…

— Это еще почему?

— Рядом с вами… — на его губах заиграла двусмысленная улыбка, — работа мне в голову бы не полезла…

— Да вы просто больной! — взорвалась Мари.

— Ну а теперь серьезно, капитан. Неизвестно, что предстояло вам еще узнать о ваших близких… и что еще испытать.

— Объяснитесь!

— В записке упоминается «Всевышний», что скорее всего отсылает к Богу. Типичный почерк серийного убийцы, сумасшедшего, который верит, что исполняет священную миссию.

Новые убийства… Внутри у Мари все похолодело.

— Здесь живет ваша семья, — продолжил Ферсен, — вы знаете каждого жителя…

— Зато вы не знаете, — перебила она. — Без моей помощи вам не обойтись!

— Если станете чинить препятствия следствию, то…

— Плевать мне на ваши угрозы! Пока не найду убийцу брата, с острова я не уеду!

— Боюсь, ваша дальнейшая карьера под вопросом!

Решительным жестом Мари достала жетон полицейского, служебное оружие и протянула их Ферсену.

— Я подаю в отставку. Вас это устраивает?

Мари открыла дверь, с порога бросила ему ключи от музея и исчезла, подхваченная воющим вихрем. Подняв ключи, Люка мысленно поблагодарил себя за то, что не побоялся резать по живому: эта мегера очень скоро стала бы неуправляемой.

Заперев дверь, он обернулся, надеясь найти Мари где-нибудь поблизости, но увидел только габаритные огни «мегари», удалявшегося по шоссе.

— Чертова бретонка! — выругался он, подбирая чемодан на колесиках, выброшенный из багажника и валявшийся в луже, ибо дождь припустил с новой силой. — Проклятый остров!

Ветер стонал, кружа в зловещем вихре между менгирами Ти Керна, казавшегося пустынным как никогда. Взбешенный, Ферсен с трудом тащил свой чемодан по размытой тропинке, утопая в жидкой грязи, которая с плотоядным чавканьем вторично пыталась завладеть его шикарными ботинками «Вестон».

Мари завязала узлом еще влажные волосы. В балконную дверь люкса для новобрачных хлестал ливень. Гроза только усилилась, а Кристиан все не возвращался. Спустившись в холл, она застала Лойка за стойкой приемной со стаканом в руке. Невольно бросив на брата укоризненный взгляд, Мари заметила, что тот раздраженно повел плечами, словно избавляясь от неприятного видения. Лойк почувствовал ее беспокойство, но не захотел поддержать, как это бывало прежде. Мари решилась с ним заговорить:

— Разве можно в такую погоду выходить в море?

— В шторм тренироваться лучше всего, — проворчал он, отвернувшись, чтобы положить конец диалогу. Но Мари предпочла словесную баталию — по крайней мере та могла напомнить шутливые пикировки их молодости.

— Прокурор направил к нам следователя… специалиста по ритуальным преступлениям… из Парижа.

Цель достигнута. Лойк обернулся с горящими от гнева глазами:

— Не ввяжись ты, он никогда бы не приехал!

— Думаешь, окровавленный менгир легко скрыть? Кстати, от следствия меня отстранили, и я подала в отставку. Доволен?

— Наконец-то хорошая новость!

— Боже, — взмолилась Мари, — нельзя же быть таким ограниченным! Парижский следователь — чужак, добиваясь результатов, он не пощадит ничего и никого! Неужели ты не понимаешь, что нужно было мне помочь, когда я об этом просила?

— Оставь меня в покое!

— Помоги хоть сейчас, Лойк! Убеди муниципальный совет высказаться в мою защиту!

— Сама себе помогай — завтра как раз заседание.

Мари собралась возразить, но тут дверь холла открылась и показалась фигура Ферсена, промокшего насквозь, усталого, уже не пытавшегося сохранять сколько-нибудь достойный вид. Мари не удержалась от улыбки при виде заляпанных грязью дорогих ботинок и щегольского чемоданчика. Стараясь не встречаться с ней глазами, парижанин подтащился к стойке приемной и попросил номер.

— Мест нет! — отрезал Лойк.

Затравленный взгляд Ферсена задержался на табло — все номера были свободны. Мари одарила его очаровательной улыбкой.

— Но из уважения ко мне брат постарается что-нибудь для вас сделать.

Лойк с изумлением уставился на сестру и с мрачным видом протянул один из ключей. Не спросив сдачи, полицейский потащился к лифту, оставляя за собой, как улитка, мокрый и грязный след. Едва двери кабины закрылись, Мари наклонилась к брату:

— Здесь легче будет за ним приглядывать. А при необходимости — и за его вещичками.

Брат посмотрел на нее с недоверием, как на чужого человека. Допив содержимое стакана, он взял плащ, ключи от машины и, пройдя мимо Мари без единого слова, пошел к двери.

— Куда ты?

— Прогуляюсь, — сказал тот не оборачиваясь.

Недоумение Мари все возрастало. Они с братом больше не понимали друг друга! Прежняя нежность уступила место холодной враждебности. Почему Лойк противился ее желанию узнать правду о смерти Жильдаса? Может быть, что-то скрывал? Куда пошел сейчас, в такое позднее время, в самый разгар непогоды? Мари похолодела: кажется, она подозревает собственного брата! Ужасно, конечно, но отчуждение близких заставляло ее сомневаться во всем. Почему Лойк, мать и даже Кристиан настаивали, чтобы она покинула Ланды и не занималась расследованием? Несмотря на тревожное чувство, порожденное грустными мыслями, Мари заставила себя вновь вернуться к странному происшествию в аббатстве. Призраки монахов, конечно, маскарад. Ферсен прав: проще было ее убить. Значит, это инсценировка, специально для нее устроенная. Кто в Ландах мог быть заинтересован в том, чтобы ее напугать, подтолкнув к отъезду? У Мари перехватило дыхание: на свидание пригласил ее Кристиан… Она сразу отбросила эту мысль, шхуна ушла в открытое море задолго до того, как она обнаружила записку. И все-таки ее удивляло, что она оказалась единственной, кто хотел узнать правду об убийстве брата, а уж тем более необъяснимым было то, что ей ставили это в вину.

Чувство несправедливости, одиночества и глубокой печали разрывало сердце Мари на части. Самые близкие люди ее отторгали, считали чужой. Как будто ее беззаботное детство прошло не здесь, на острове, а где-то совсем в другом месте. Она долго плакала, пока ее не свалил тяжелый, неспокойный сон.

Буря бушевала за окнами с прежней силой, когда от сквозняка вдруг зашевелилась тюлевая занавеска кровати, в которой лежала Мари. Слегка осветив комнату, дверь приоткрылась медленно и беззвучно. Погруженная в сон, она не почувствовала, что к ней приблизились, остановившись у изголовья. Но когда черневшая на фоне окна фигура наклонилась, чтобы коснуться ее, Мари тут же пробудилась. Мгновенно осознав, что ей грозит опасность, она громко вскрикнула, ударив изо всей силы того, кто на нее напал. Мужчина взвыл от боли, и они скатились на пол в абсолютной темноте.

— Мари, Мари, это я! — взмолился Кристиан.

Поднявшись, он включил свет, и она увидела перед собой жениха — вымокшего, со взъерошенными волосами, впалыми щеками и выражением ужаса на лице от такого приема.

— Прости… мне приснился страшный сон… — пробормотала она.

Внезапно дверь распахнулась, и в проеме появился Люка Ферсен с пистолетом в руке.

— Отпустите ее! Не двигаться! — При виде лежавшей на полу Мари и склонившегося над ней мужчины он прицелился в последнего.

Мари вскочила, шкипер обернулся, оба уставились на Ферсена в недоумении.

— Это что еще за фрукт? — спросил Кристиан, глядя на парижанина, как на умалишенного.

Пришлось представить их друг другу, что Мари и сделала, приняв шутливо-светский тон:

— Майор Ферсен… Кристиан Бреа, мой жених…

Люка пришел в ярость, ругая себя последними словами. Так опозориться! Его престижу нанесен непоправимый ущерб. Осталось только рассыпаться в извинениях перед этим викингом за нелепое вторжение и ретироваться поскорее из супружеской спальни.

— Простите… — ограничился он одним словом и не без тайной досады удалился.

Мари пришлось объяснить, кто такой майор Ферсен и почему она передала ему дело.

— Не такой уж он болван, твой сыщик, мне даже нравится, что он тебя заменит, теперь ты будешь в большей безопасности.

С горечью Мари осознала, что жениха вполне устраивает отстранение ее от следствия. Она помогла Кристиану снять мокрую одежду, раздумывая, не рассказать ли ему о случившемся в аббатстве. Но чувственность ее ласковых движений не оставила им времени для разговоров: Кристиан порывисто обнял невесту. «Позже», — успела подумать она, падая вместе с ним на кровать.

Утром следующего дня, когда Мари проснулась, вся комната была залита ярким солнцем. Посмотрев на спящего Кристиана, она разглядела на его даже во сне озабоченном лице, между бровей, две незнакомые вертикальные морщинки. Смерть Жильдаса стала для него тяжелой утратой.

Ночью, когда они прижались друг к другу, как два осиротевших ребенка, у Кристиана тоже возникло ощущение, что у него украли детство и все его мечты: прожить жизнь, разделив ее между любовью к ней и страстью к морю… Мари казалась ему далекой, поглощенной собственными тревогами. Он с бьющимся сердцем оставил записку в ее машине, несколько часов ждал, чтобы разделить с ней радость покупки их будущего дома, а потом почувствовал себя покинутым.

— Боюсь, ты забудешь о наших планах: путешествиях, собственном доме, ребенке… Не бросай меня, Мари, ты мне очень нужна…

Она протестовала, разубеждала Кристиана в своей холодности, хотя уже не была уверена, что сдержит обещания, которые давала вновь и вновь для его спокойствия.

Мари вздохнула, надеясь развеять едва уловимое чувство неловкости, вносившее путаницу в ее мысли, и встала с постели, стараясь не разбудить жениха.

7

Свободный стул излучал энергию пустоты.

Ив Перек, с лентой мэра через плечо, предложил объявить минуту молчания, чтобы почтить память покойного Жильдаса. В зале заседаний муниципального совета царила тяжелая, давящая атмосфера. Все сидевшие за круглым столом согласились. Среди депутатов присутствовали Лойк и Милик Кермеры, с осунувшимися от горя лицами, пышнотелая красавица Гвенаэль Ле Биан, тоже взволнованная. Напротив Гвен расположился Пьер-Мари де Керсен, с низко опущенной головой, словно во власти мрачных раздумий. На самом же деле он пытался соскрести с брюк крохотное пятнышко, которое никак не поддавалось.

Слово взял Ив, объявив, что на повестке дня стоит один вопрос: можно ли считать пригодными для застройки некоторые земельные участки острова, в частности те, на которые претендовали Ле Бианы для расширения фаянсовой фабрики? Гвен, в первую очередь заинтересованная в положительном исходе голосования, быстрее остальных открыла свою депутатскую папку.

Из ее груди вырвался крик.

То, что она там обнаружила, привело Гвен в состояние шока. Достав листок, она громко прочитала:

— «Голосование будет фальсифицировано, мэр подкуплен». — Оглядев присутствующих, она помолчала и дрогнувшим голосом добавила: — Подписано Жильдасом!

Неверие депутатов сменилось изумлением: во всех папках лежало такое же послание. Лица присутствующих невольно обратились в сторону Ива Перека, который задыхался от возмущения.

— Надеюсь, вы не думаете, что я… — с трудом выговорил он, заглядывая в глаза каждому. Мэр всеми силами старался придать голосу твердость. — Мне не в чем себя упрекнуть… Это… дурная шутка!

Пьер-Мари, задетый за живое, подхватил:

— Очень дурная! Это обвинение отвратительно пахнет! Оно, наконец, просто глупо…

— Не так уж и глупо! — резко оборвала Гвен, вперив голубые глаза в своего противника. — Никто не удивится, если вдруг выяснится, что у Переков и Керсенов общая кубышка! Вы готовы на любую пакость, лишь бы не допустить перевеса голосов в нашу пользу. А если фабрику не расширять, производство заглохнет, вы все это отлично знаете!

— Пока хоть один из Керсенов останется в живых, мы сделаем все, чтобы не дать вам изуродовать остров!

— Он признался, вы слышали? Признался!

— Вы с матушкой готовы на любые жертвы ради денег! В вашей семье все либо отъявленные мерзавцы, либо сумасшедшие!

— Дрянь! Хочешь, чтобы я начала вытаскивать скелеты из твоих шкафов?

Сильный удар кулаком по столу положил конец перепалке. Вопреки обыкновению голос повысил Милик:

— Замолчите! Из уважения к покойному, замолчите!

Только тогда депутаты увидели, что на пороге зала стоит Мари Кермер. В наступившей мертвой тишине она подошла к столу, взяла один из листков и с изменившимся лицом прочла послание. Не произнеся ни слова, Кермер-старший покинул зал. Когда он поравнялся с Мари, рука его легла на плечо дочери. За ним последовал Лойк, не удостоив сестру даже взглядом.

Заседание муниципального совета было отложено.

* * *

«Он слишком взвинчен», — подумала Мари.

Ив Перек нервно расхаживал взад-вперед по кабинету. Ему не терпелось немедленно открыть собственное судебное дело, чтобы установить, кем послания были написаны и каким образом оказались в папках депутатов. Мари пришлось буквально силой заставить его остановиться и посмотреть на нее.

— Ответь, Ив, где ты находился в ночь убийства Жильдаса?

— Прекрати, Мари. Говорю как человек, желающий тебе добра. Для твоей же безопасности, прекрати!

— Ты хочешь сказать: «Прекрати искать правду»?

— Поиски могут иметь роковые последствия. Не открывай ящик Пандоры, отступись.

Искренность его тона поразила Мари.

Она хотела возразить, но в двери неожиданно показался Ферсен. Сначала на лице парижанина отразилось удивление, затем досада, когда он увидел Мари в обществе мэра.

— Вы никогда не стучите, прежде чем войти? — ядовито поинтересовалась она.

— Когда рядом вы, такое случается. — Подойдя к Мари, он добавил: — В последний раз предупреждаю, если посмеете мне мешать…

Оборвав его, Мари изобразила оскорбленную невинность:

— Господин мэр должен был проводить брачную церемонию, мы как раз обсуждали, на какой срок ее лучше перенести.

Люка почувствовал, что теряет самообладание, было ясно: над ним издеваются в открытую. Он удовольствовался тем, что резким жестом указал Мари на дверь, и она, притворившись обиженной, удалилась.

Две продырявленные шины… Нет, все четыре.

Автомобиль, на котором приехал Люка, был торпедирован врагом. «Да, чужаков у нас не любят», — сказала себе Мари, и, может быть, впервые за все время, она никого за это не осудила.

Громкий звук хлопнувшей двери заставил ее обернуться. Перек отъехал на полной скорости. К горлу подступил ком: Ферсен не отказал себе в удовольствии сообщить о связи жены Ива с Никола.

Она видела, как парижанин, выйдя из здания мэрии, проследил взглядом за удалявшейся машиной врача. Любопытно, что Ферсен промокал нос платком, и пока он приближался, Мари сообразила, к ее великой радости, что по крайней мере Ив успел слегка отыграться на его физиономии.

Мари ждала Ферсена без боязни, решив не упускать удобного случая и открыть новому следователю глаза на его ущербность: вряд ли он сможет успешно работать в среде, которая скоро станет окончательно ему враждебной.

Демонстрируя полное безразличие к ее присутствию и снисходительной улыбке, Люка небрежным жестом, каким прогоняют надоедливую муху, отодвинул Мари, подошел к автомобилю и… замер, увидев спущенные шины. С непроницаемым лицом он повернулся к ней и произнес:

— Хорошо, что вы остались. Где ваша машина?

Пораженная его бесцеремонностью, она стала протестовать, но тот, не слушая, протянул руку:

— Ключи. Это приказ. В интересах следствия.

По голосу Ферсена она поняла, что выбора нет, хотя внутри у нее все клокотало от ярости. Мари направилась к «мегари», предварительно заявив, что раз уж так, то вести будет она, нравится ему это или нет.

— Помедленнее… Помедленнее! Выполняйте!

Знавшая как свои пять пальцев дороги острова, Мари вихрем мчалась к вилле Переков, находившейся высоко в горах. Люка, пытавшийся разглядеть в переднем зеркале свой нос, никак не мог этого сделать из-за чудовищной тряски. Время от времени он недовольно ворчал:

— Кончится тем, что я упрячу вас за решетку!

— Вряд ли это поможет развязать языки местных жителей. Особенно когда станет известно, что вы прошлись огнем и мечом по семье Перек, не имея ничего, кроме смутных подозрений…

Люка скосил глаза в ее сторону:

— Не таких уж смутных. Я только что говорил по телефону с судмедэкспертом из Бреста, он обнаружил под ногтями Жильдаса Кермера следы крови. Стопроцентная уверенность, что в результате анализов, которые сейчас проводятся, будет идентифицирована кровь Ива Перека.

— Ясновидение?

— Простая логика. Ногти жертвы были тщательно вычищены уже после смерти, однако не настолько, чтобы не оставить никаких следов. Перек — единственный человек, кто мог это сделать в своем кабинете. Царапины же на его шее, по моему мнению, не имеют никакого отношения к зарослям туи.

Заметив, что, слушая, Мари машинально сбавила скорость, Ферсен не преминул ее с этим поздравить. Тогда она достала из кармана анонимное письмо, взятое в мэрии, и протянула ему.

— Без меня вы не продвинетесь ни на йоту.

Бросив взгляд на записку, Люка улыбнулся:

— Предлагаете сотрудничество? Мило с вашей стороны…

— Мне попросту вас жаль. На данный момент, уж точно, только вам неизвестно, что произошло на сегодняшнем заседании муниципального совета.

Ферсен постарался скрыть раздражение, не без скепсиса заметив:

— Отошлю ее в лабораторию, хотя уверен, что они ничего не найдут. Записка не связана ни с убийством, ни с менгиром. Кто-то воспользовался ситуацией, чтобы обделать свои делишки, не более. — И, помедлив, добавил: — Не думайте, что, бросая мне жалкие крохи, вы добьетесь участия в расследовании. Вы упрямая, наглая и, вне всяких сомнений, по самые уши замешаны в этой истории…

Вместо ответа Мари прибавила скорость.

— И к тому же опасная! — огрызнулась она, вжимаясь в сиденье.

* * *

Заскрипели тормоза. Машина остановилась возле виллы Переков. Приближаясь ко входу, они услышали доносившиеся оттуда громкие крики. Мари бросила на Ферсена гневный взгляд:

— Что, довольны своей работой?

Не дожидаясь его реакции, она бросилась в дом.

Ив, окончательно потеряв контроль над собой, крыл последними словами супругу, которая, свернувшись клубком в углу комнаты, не успевала уворачиваться от его ударов.

Измена Шанталь была для него не в новинку, но здесь, в Ландах, притом с шестнадцатилетним мальчишкой, — это уж слишком! Ферсену понадобились вся его энергия и умение, чтобы обхватить мэра поперек тела, положив конец дикому приступу насилия. Пока Мари поднимала с пола Шанталь с кровоподтеками на лице, Люка бросил Перека на диван, где тот сразу затих, внезапно погрузившись в апатию. «Поведение, свидетельствующее о мягком характере, — отметил про себя Ферсен, — или притворяется, чтобы я в это поверил». Рука его легла на плечо Ива.

— Следуйте за мной, господин Перек, вы задержаны.

Мари почувствовала, как Шанталь вздрогнула, хотя на красивом лице, с которым так безобразно обошлись, не отразилось ни удивления, ни негодования. Мэр поднялся с дивана, протестуя:

— У вас против меня ничего нет!

— Перечислить? Обвинение в послании, подписанном рукой Жильдаса, отсутствие алиби, царапины на шее…

— Это ветки…

— Или результат драки, закончившейся убийством!

— Я не убивал Жильдаса, он был моим другом, — простонал Перек, обращаясь к Мари. — Скажи ему, поддержи меня…

Ускользая от сверлящего взгляда Ферсена, Мари отвернулась, снова сосредоточив внимание на Шанталь, у которой кровоточила губа. Люка надел Иву наручники и сказал его супруге:

— Жду вас в участке. Чем скорее вы явитесь, тем лучше. — Затем властным жестом приказал Мари: — Пошли!

— С какой стати? — возмутилась она. — Шанталь нуждается в помощи.

Ферсен, не настаивая, увел Ива, который даже не посмотрел в сторону жены.

Не задавая вопросов, Мари протерла лицо Шанталь лосьоном и наложила пластырь, вспомнив вдруг, как, еще подростком, на фоне благоухающей красоты мадам Перек она казалась себе грубой и неухоженной. И внезапно Мари поняла, какое неотразимое очарование таилось для Никола в этой изысканности. Устроившись на корточках у ног Шанталь, которую она усадила в кресло, несколько минут Мари молча на нее смотрела. Потом мягко, почти нежно, спросила, где сейчас находится ее дочь Од.

— У подруги, Жюльетты де Керсен.

— Не лучше ли ей погостить некоторое время у ваших родственников на континенте?

Шанталь с этим согласилась. И тогда Мари устремилась в атаку:

— Ведь вы видели Ива на берегу, когда были там с Никола?

Супруга мэра не шевельнулась.

— Будь вы уверены в невиновности мужа, вы бы его защитили.

Она сразу вся как-то съежилась, на элегантный костюм, пострадавший от драки, упала слеза. Мари молчала, не отрывая глаз от расплывавшейся на шелковой юбке крохотной лужицы, давая время жене Ива осмыслить неопровержимость этих доводов. Еще две слезинки упали вслед за первой, и раздался голос Шанталь — глубокий, монотонный, без малейшей искусственности:

— Когда мы их увидели, было около трех ночи. Они прошли в нескольких метрах, не заметив нас… Ив отчитывал Жильдаса…

— Угрожал?

— Да, — выдохнула она, с трудом вырываясь из плена воспоминаний. — Кричал, что заставит его молчать любыми средствами… Мы с Никола бросились бежать, и каждый вернулся к себе…

— А потом, узнав о смерти Жильдаса, вы подумали, что убийца — Ив, и попросили Никола сохранить все в тайне?

Шанталь кивнула. Слезы лились теперь рекой.

— Заговори мы об этом, пришлось бы раскрыть нашу связь. И потом, не могла же я разоблачать собственного мужа…

Она медленно провела пальцем по пятну на шелковой юбке и достала из сумочки сигарету. Руки ее не дрожали.

Допрос был в самом разгаре. Ив даже не посмотрел на супругу, когда та, сопровождаемая Мари, появилась в кабинете Ферсена. Люка почувствовал раздражение — они вошли как раз в тот момент, когда ему удалось-таки припереть мэра к стенке: Перек признался, что получил взятку от Керсенов.

И тут как снег на голову свалилась Шанталь.

— Зачем ты это сделал?

Перек нехотя повернулся в сторону жены и, окинув ее равнодушным взглядом, заговорил глухим, безжизненным голосом, призывая двух полицейских в свидетели:

— Красива она, не правда ли? Красота — дорогая штука… С тех пор как мы познакомились, я ни разу ей ни в чем не отказал, уступал всем капризам, потакал ее привычке к роскоши. Дом, драгоценности, меха, путешествия — все со временем теряло для нее цену. Ей требовалось все больше и больше… Для нее я и пахал как вол, занимаясь и частной практикой, и научной работой… Но дела у меня идут все хуже и хуже… Долги растут, лаборатории заложены…

Шанталь побледнела.

— Почему ты молчал? — Голос ее дрожал то ли от волнения за мужа, то ли от перспективы разорения.

— Хотел оградить тебя от всего, любовь моя, — процедил Ив. — Боялся потерять. Забавно? Теперь можно сказать правду: вилла заложена, у нас больше ничего нет, на счету пусто… Керсены хотели, чтобы голосование было проведено в их пользу, предложив мне кругленькую сумму. Как ты думаешь, почему я согласился? Чтобы ты была счастлива, дорогая, и ни в чем не нуждалась! — Из груди Перека вырвался горький смешок: — Все впустую! Ты предала меня, как предавала раньше, а на этот раз — особенно подло и унизительно… Попадись мне твое сопливое дерьмо — этот Никола, — я убью его, убью!

— Не осложняйте ваше положение, Перек, — посоветовал Люка.

— Достану из-под земли, и он за все заплатит… А тебя я никогда не прощу!

— Довольно! — Ферсен протянул руку в сторону Мари: — Не опасайтесь за жизнь племянника, он…

Но той в кабинете уже не было.

«Мегари» мчался к замку Керсенов. Играя на опережение, Мари собиралась узнать, подтвердят ли Артюс и Пи Эм показания Ива. Ее мучил вопрос, как далеко могли зайти Керсены, добиваясь желаемого. К горлу вновь подступила тошнота, как тогда, в полицейском участке, и она до конца открыла окна в машине, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вся эта история до крайности возмущала Мари, хотя ей не раз приходилось сталкиваться с подобными фактами, работая в Бресте. Но могла ли она смириться с тем, что с каждой минутой ей открывалось все больше темных сторон жизни то одного, то другого обитателя Ланд? Как она была слепа, веря, что ее остров — это идеальный мирок, которого не коснулись ни коррупция, ни махинации, распространенные повсеместно!

За поворотом внезапно выросла мрачная громада замка, и Мари прервала свои размышления, въезжая на территорию частного владения Керсенов. На сером фоне реки, огибавшей парк, показалась фигура Жанны с корзиной белья. Мари удивилась, что мать на работе, и впервые с печалью заметила, что ее неуверенная медленная походка была походкой старой женщины. Из-за тяжести, конечно, которую ей приходилось нести. Не только белья, но и глубокого горя. Ни разу Мари не слышала, чтобы мать пожаловалась на судьбу, хотя всю жизнь трудилась не покладая рук, разрываясь между торговлей рыбой, воспитанием троих детей и службой в замке. Она вспомнила: Жанна никогда не обсуждала с домашними того, что происходило в замке, ни словечка, ни намека, ни малейшей нескромности.

Услышав шум подъехавшего автомобиля, Жанна обернулась, остановилась и без всякого выражения на лице смотрела на приближавшуюся к ней дочь. Как хотелось Мари обнять мать, расцеловать ее, но суровый взгляд Жанны воздвигал между ними невидимую стену, и она лишь с нежностью произнесла:

— Зачем же ты, мама, вышла на работу?

— Теперь мне не о ком заботиться, вот и вышла. А ты, как я посмотрю, тоже не прекратила работать!

Сухой, бесстрастный голос матери ранил Мари в самое сердце, у нее на глазах выступили слезы.

— Мамочка, не ссорься со мной, очень тебя прошу!

Застывшее лицо Жанны смягчилось грустью, она поняла, что обидела дочь. Быстро поцеловав ее в щеку, старая женщина заспешила к массивной входной двери. Мари взяла из ее рук корзину, отметив, что мать даже не поинтересовалась, зачем она здесь.

Едва Мари переступила порог прихожей, как навстречу ей вышла Армель де Керсен. Худая, плоская, в бежевой кофточке и туфлях без каблуков, которые совсем ее не украшали, она удивленно вытянула остренькое личико без малейших следов косметики, чью непривлекательность лишь подчеркивал ряд жемчужин на шикарном платке «Гермес». Бросив на гостью прицельный, как рентгеновский луч, холодный взгляд и не дав ей раскрыть рта, сноха Артюса пронзительным тоном спросила Мари о цели визита. Почти сразу его сменил другой — мягкий и вкрадчивый, принадлежавший ее супругу:

— Мари Кермер! Не беспокойтесь, Армель, это ко мне…

Подняв голову, Мари увидела Керсена-младшего наверху каменной лестницы, ведущей из огромной прихожей в жилые помещения. Армель переключилась на Жанну:

— Не теряйте времени: вас ждут на кухне! Нужно как следует принять нашего дорогого Риана, сделайте все, на что вы способны! Ступайте!

Мари вздрогнула. Прихожая старинного замка всегда казалась ей зловещей. Вход на гранитную лестницу охраняли фигуры рыцарей, а древнее оружие и военные трофеи, развешанные по стенам, внушали мысль, что время здесь остановилось несколько веков назад. Внезапное вторжение Жюльетты де Керсен было как глоток свежего воздуха. Хрупкая, пленительная, одетая во все розовое девушка звучно расцеловала Мари и принялась рассказывать, что она только что проводила Од Перек, которая уехала погостить к бабушке в Рен.

— О чем это вы там шепчетесь? — Пи Эм бесшумно спустился с лестницы. Жюльетта одарила его улыбкой примерной дочери и вспорхнула на второй этаж. — Итак, кому обязан честью? Дочери нашей экономки или бывшему офицеру полиции?

«Не может избавиться от дурацкой спеси», — пришло ей на ум. Мари знала его с незапамятных времен, но из-за разницы то ли в социальном положении, то ли в возрасте — Пи Эм был на десяток лет старше — при встречах они ограничивались банальными приветствиями или пустыми репликами. Сообщив, что он будет счастлив ответить на ее вопросы, Керсен-младший повел Мари в библиотеку.

— Не откажу себе в удовольствии и вам задать парочку — хочу, так сказать, из первых уст услышать, что правда, а что ложь во всех этих сплетнях, — слащаво протянул он. — Как романтично! В нашей дыре давненько такого не случалось!

— Уверяю вас, убийство моего брата — отнюдь не сплетни, — резко произнесла Мари, чтобы положить конец его намекам.

Приняв обиженный вид, Пи Эм открыл перед ней дверь библиотеки, пропуская ее вперед.

Если большая часть замка и напоминала средневековый склеп, то библиотека производила великолепное впечатление. Деревянные стеллажи ломились от книг, в воздухе витал аромат пчелиного воска и старой бумаги.

Керсен-младший, не умолкая ни на секунду, продолжал распространяться, что, дескать, если верить слухам, столичный сыщик отстранил Мари от дела, и, следовательно, он может предположить, что визит носит частный характер… Она, прервав его, произнесла:

— Ив Перек утверждает, что подкуплен вами с целью повлиять на результаты голосования в муниципальном совете.

— Что? Это гнусная ложь!

Глухой голос заставил их вздрогнуть.

— Напротив, это чистая правда.

Мари и Пи Эм не заметили, что в библиотеке находился еще и Артюс, спрятанный в тени огромного кресла. Из полутьмы выплыл орлиный профиль, и Мари невольно вздрогнула. Каждый раз, когда она видела внушительную фигуру и необычное лицо владельца замка, ей становилось не по себе. Он продолжил важным и невозмутимым тоном:

— Я предложил Иву Переку двести пятьдесят тысяч евро, зная, что он испытывает денежные затруднения. — Старик остановил на Мари непроницаемый взгляд, его тонкие губы дернулись, что, по-видимому, означало улыбку. — Разумеется, это было исполнено по всем правилам высокого искусства, чтобы сделка выглядела вполне законной, если захотите ознакомиться со счетами…

— Благодарю за доверие, отец!

Возмущение и разочарование Керсена-младшего не вызывали сомнений.

— Двести пятьдесят тысяч евро — огромная сумма, слишком большая, чтобы просто помешать Ле Бианам расширить фабрику, — заключила Мари.

Артюс поднялся, опираясь на трость с серебряным набалдашником, величественный, высокомерный. Его позиция ясна: в отличие от Лойка, который не от большого ума мечтал о модернизации, и Ле Бианов, чьи невежество и алчность могли толкнуть их на любое преступление, он хотел любой ценой сохранить остров нетронутым, сберечь то, что еще оставалось от его дикой и самобытной природы. Сделав усилие, Мари посмотрела ему прямо в глаза:

— Как вы объясните, что эта история всплыла в мэрии, да еще в столь одиозном виде?

На лице старика промелькнула досада.

— Понятия не имею. О сделке знали только двое. Если, разумеется, он сдуру не посвятил в нее свою жену. Не мне вам объяснять, какой легкомысленностью она отличается, верно?

Последние слова были произнесены с таким презрением, что Мари задохнулась от обиды. Значит, слухи о связи ее племянника и Шанталь дошли и до старика. Меняя тему, она непроизвольно повысила голос.

— Отлучался ли кто-нибудь из замка в ночь убийства моего брата?

Пи Эм, который не мог усидеть на месте от возмущения, взвизгнул:

— Куда она лезет? Она окончательно сошла с ума! Скоро нам предъявят обвинение в убийстве!

Повелительным жестом Артюс прервал истерику сына и, загородив его спиной от Мари, произнес медоточивым голосом, от которого ее передернуло:

— Дитя мое, увы, я уже давно страдаю бессонницей и слышу малейший шорох. Выйди кто-либо той ночью из замка, уверяю, это не осталось бы мной не замеченным.

Керсен-младший тут же подхватил, пустившись в разглагольствования, словно желая оправдаться:

— Ни единой души! Впрочем, я даже проигнорировал мальчишник, устроенный вашим женихом. Нет, в заслугу я это себе не ставлю, просто не люблю обильных возлияний, да еще плохим вином…

— Пьер-Мари, проводите мадемуазель!

Приказ упал как нож гильотины. Перед уходом Мари бросила наглому старику:

— Уверяю, от майора Ферсена вы так легко не отделаетесь!

Дверь за ней закрылась. Артюс взмахом трости заставил сына обернуться и прогремел, зло сверля его глазами:

— У тебя не только нервы, но и мозги ни к черту! Не принимай ее за дурочку! А теперь я требую, чтобы ты немедленно рассказал, чем занимался в ночь смерти Жильдаса.

Пи Эм покосился на него, не отвечая.

— Я слышал, как ты вернулся в три часа ночи. Не тяни!

Выдержав паузу, Пи Эм со снисходительной улыбкой заметил:

— Я вышел из того возраста, когда отчитываются перед родителями!

— Говори! Или что, возникли проблемы?

— Никаких проблем, отец. Все проблемы решены. — Он снова растянул губы в улыбке, которая плохо вязалась с его тревожным взглядом, резко повернулся и вышел.

8

Весть о связи Шанталь и Никола уже облетела остров. С быстротой молнии переходила она из уст в уста базарных торговок, обсуждавших ее с наслаждением истинных гурманов. Каждой не терпелось, опередив остальных и сопроводив новость дополнительными подробностями, увидеть на других лицах волнение, только что испытанное самой.

Гвен была не из тех, кто тратит время на пересуды. Она с безразличным видом пересекала рыночную площадь, не упуская, однако, из внимания ни словечка из того, о чем шептались вокруг.

— Убийство? Да нет, Господи, не может быть!

— По менгиру текла кровь Жильдаса?

— Мать честная, как во времена разбойников!

— Вроде полицейский из Парижа арестовал доктора Перека?

— Да тот еще узнал, что его жена путается с мальчишкой Кермеров!

Оглядевшись вокруг, Гвен увидела Лойка, который на противоположной стороне площади загружал верши с крабами в ресторанный «универсал». Сплетни могли докатиться и до него. Она прибавила шаг, направляясь к автомобилю.

— Невозможно, у них двадцать лет разницы!

— Если уж Шанталь захочет мужика… Вот малыш Кермеров и не растерялся!

На этот раз Лойк услышал. Он бросил вершу и вцепился в плечо проходившей мимо женщины.

— Что ты болтаешь о моем сыне, дура?!

— Все об этом знают! Пустите!

Подбежала Гвен, пытаясь вырвать из его рук несчастную, которая не переставала вопить, что говорит чистую правду.

— Скажи, Гвен, ведь это не так?

Молчание было красноречивее любого ответа. Лойк побледнел и с перекошенным от злости лицом ринулся в машину.

— Лойк! Подожди, Лойк!

Но «универсал» уже тронулся с места. Из раскрытого кузова посыпались верши, откуда начали расползаться получившие свободу крабы.

После встречи с Артюсом Мари уже не сомневалась, что интрижка Шанталь и Никола перестала быть тайной. Она прибавила скорость, чтобы поскорее добраться до отеля. У брата было золотое сердце, но временами его охватывали приступы трудноконтролируемого гнева. Что, если Лойк узнает о связи сына с женой Перека? Племянник то и дело умудрялся влипнуть в какую-нибудь неприглядную историю. В прошлом году ей даже пришлось вмешаться: Никола принял участие в действе, которое обернулось несчастьем. Во время «обряда инициации», организованного группой подростков, в числе которых был и Никола, один из них погиб от удушья. Полиция сочла, что произошел несчастный случай, и, слава Богу, в прессе не всплыли имена фигурантов дела, поскольку все они оказались несовершеннолетними. Мари скрыла от Лойка, что в связи с этим ей стало известно о принадлежности племянника к так называемой друидической секте, руководство которой, пользуясь наивностью мальчишек, привлекало их к распространению мелких партий наркотиков.

Лишний раз Мари упрекнула себя в том, что уделяла племяннику мало внимания после смерти его матери. Тогда мальчику исполнилось три года. Ей вспомнилось бледное и серьезное личико во время похорон. На кладбище Никола не плакал; впервые столкнувшись с жестокостью реального мира, он уединился в мире воображаемом.

Сломленный горем, Лойк оставил сына на попечение своих родителей. Жанна, души не чаявшая во внуке, отличалась жестким характером, и мальчику недоставало нежности. Мари когда-то тоже от этого страдала, и Никола, подобно ей, часто убегал к Милику, в молчании которого было куда больше тепла, чем в неиссякаемой энергии его супруги.

Голова Никола глухо ударилась о стену. Лойк уже не владел собой. Не соизмеряя силу, он набросился на сына, осыпая его оскорблениями:

— Хуже кобеля! Какая мерзость! Ненавижу!

— Выслушай! Это не то, что ты думаешь, мы с Шанталь… любим друг друга!

Ярость Лойка только возросла. Новый удар. Никола увернулся, а отец, потеряв равновесие, налетел на шкаф. Тогда он выпустил полную обойму слов, еще более крепких, чем его кулаки:

— Шанталь — шлюха! Весь остров знает, что она ездит в Брест и трахается там с кем попало!

Снести такого Никола не мог, он кинулся на отца и нанес ему такой мощный удар в челюсть, что тот упал на пол.

— Никола! — взревела Мари, показавшись в дверях.

Она стала их разнимать, но не на шутку разошедшийся Никола оттолкнул ее и вновь обрушился на отца. В конце концов ей удалось оттащить парнишку, у которого от обиды и злости по лицу текли слезы. Лойк по-прежнему лежал на полу.

— Дерьмо! Бить отца? Никогда тебе не прощу!

Дрожа от гнева, Никола ответил, что плевать ему на его прощение: никому и никогда он не позволит чернить имя Шанталь — единственной, кто его любит!

С трудом поднявшись, Лойк с отвращением взглянул на сына:

— Не желаю больше тебя видеть в этом доме! И на острове! Иначе завтра же отведу в участок, где из тебя моментально выбьют всю дурь, гарантирую!

— Ты сам не знаешь, что несешь, дай я с ним поговорю!

— Нечего с ним говорить!

— Папа…

— Больше ты мне не сын! — зарычал Лойк.

— Лойк, не смей! — простонала Мари. — Клянусь, Нико, он так не думает!

— Вон! Уйди отсюда! — Схватив сестру за руку, Лойк грубо выпроводил ее из комнаты. Никола свернулся клубком на кровати, его плечи вздрагивали от рыданий.

Два часа спустя Мари осторожно постучала в комнату племянника.

— Нико, ты здесь? Ответь, пожалуйста!

Дверь была закрыта на ключ, на голос тетки Никола не отреагировал. Поднялся Лойк, снова потребовав, чтобы она оставила сына в покое.

— Не суйся, куда тебя не просят!

От него пахло спиртным, и, зная, какое оно оказывает действие на брата, Мари решила не спорить, а постараться его переубедить. Они вместе спустились в бар. Она осторожно завязала разговор о ближайшем будущем племянника, но Лойк, по-прежнему рассерженный, обратил свою агрессивность против нее:

— Ты и без того наделала дел! После твоего возвращения на остров нас преследуют несчастья. Неужели не понимаешь, что от тебя одни неприятности?

— Перестань, я здесь ни при чем! Почему все против меня? В чем моя вина? Я делаю все возможное, чтобы найти убийцу Жильдаса, бросаю работу…

— Тебя кто-нибудь об этом просил? Никто! Если и правда хочешь помочь — убирайся отсюда!

Лойк вышел, громко хлопнув дверью, а Мари вновь осталась один на один со своими горькими размышлениями.

Она долго бродила по пляжу, стараясь избавиться от ощущения глубокой несправедливости и непонимания, с которыми постоянно сталкивалась в последнее время, и пытаясь привести мысли хоть в какой-то порядок. Вдруг Мари вспомнила о Кристиане, и ей захотелось поскорее прижаться к груди жениха, вобрать часть его энергии и уже не чувствовать себя такой одинокой. Включив мобильник и обнаружив одиннадцать посланий от Кристиана, она посетовала, что забыла о нем на столько часов. Кристиан сообщал, что был вынужден уехать в Брест на пресс-конференцию и они увидятся лишь вечером, в отеле. «Целую тебя, моя любовь!» — заканчивалось последнее. Мари позвонила, но номер был занят, и она тоже отправила ему весточку, нежную как никогда, поскольку считала себя виноватой.

«Семья Перек», «Семья Кермер». Гордый проделанной работой, Стефан Морино передал парижанину досье, о которых тот его просил. В служебном рвении он составил справку и о Патрике Риане, присовокупив к ней две последние книги писателя.

— На всякий случай не помешает, этот парень не из здешних мест.

— Я тоже, — заметил Люка, чтобы его подколоть.

Специалисту по ритуальным преступлениям никак не удавалось сосредоточиться на досье семейства Кермер. Мысли его навязчиво крутились вокруг Мари. По лицу майора блуждала улыбка — он вновь видел перед собой ее стройное тело, облепленное мокрым платьем, округлую грудь… Он повидал немало красоток, кое с кем был знаком и поближе, но куда им всем до Мари!

Пришлось признаться, что она крепко его зацепила. Со свойственным ему прагматизмом Люка пытался понять, что было в ней привлекательного. Зеленые глаза, неуступчивость, дерзкий характер? Нет, что-то не поддающееся определению, что-то… Телефонный звонок прервал его лирические раздумья. Выслушав своего собеседника на том конце провода, Ферсен повесил трубку.

— Морино!

В проеме двери возникла физиономия старшего сержанта.

— Мне только что позвонили из судебной полиции. Завтра рано утром они приедут за Переком, а на ночь поручаю его вашим заботам.

Тот поморщился, но возражать не решился.

Ферсен встал со стула, снял с вешалки пиджак и захватил книжки Риана, впервые прочитав их названия: «Святилище Керридвен[8]» и «Говорящие камни». Что ж, по крайней мере они будут напоминать ему о деле. Перед уходом он попросил Морино собрать данные о рабочих судоверфи. На этот раз Стефан раскрыл рот.

— Я думал, убийцу уже нашли, — проворчал он, кивнув в сторону камеры Перека.

— А презумпция невиновности? Слышали о такой? Пока не будут готовы результаты анализов, следствие придется продолжать.

Едва за ним закрылась дверь, как старший сержант дал себе волю:

— Ну и тип, слишком много о себе понимает! «Морино, сделай то! Морино, сделай это!»

Дверь снова раскрылась, и послышался голос Ферсена, который не упустил ни словечка из монолога подчиненного:

— Раз уж вы остаетесь, Морино, заведите заодно досье и на Керсенов. Доброй ночи!

Стефан метнул свирепый взгляд в сторону камеры, где Перек неподвижно лежал лицом к стене, и с размаху плюхнулся в кресло.

По случаю приема «настоящего писателя» Армель де Керсен подкрасила губы и достала из шкатулки бриллианты. Званые ужины Керсены устраивали не часто. Изредка они приглашали в гости кого-нибудь из бретонской аристократии: только самых избранных, наименее разорившихся и строгих приверженцев традиций, иногда высокопоставленных чиновников, кто мог впоследствии пригодиться, как, например, прокурор Бреста Дантек и его жена Карлин, всю жизнь сокрушавшаяся, что у нее нет титула. Армель не отказывала себе в удовольствии лишний раз блеснуть: зажигались старинные люстры, извлекались фамильное столовое серебро и скатерти с вышитыми гербами Керсенов.

За ужином разговор, естественно, крутился вокруг окровавленного менгира. Артюс хотел было сменить тему, но Карлин и Армель, очарованные Рианом, продолжали забрасывать писателя вопросами по его излюбленной теме: кельтские обряды и легенды, приправленные мистикой, — именно то, что и происходило сейчас в Ландах. Боже, до чего это романтично!

Риан был в ударе: любезный и обольстительный, он охотно отвечал дамам, не забыв о легенде «Мэри Морган» и менгирах, обагренных кровью островитян. Он лукаво намекнул, что в одной старинной книге даже нашел упоминание, что кто-то из Керсенов был среди береговых разбойников и разделил их общую судьбу.

— Если в вашем семейном архиве есть документы, касающиеся легенды, или вам известны факты, которые легли в ее основу, буду счастлив с ними ознакомиться…

Артюс нахмурился, тем более что Пи Эм в запале опять сболтнул лишнее.

— Ничегошеньки! К отцу лучше с этим не обращаться, верно, папа?

— Все, что имело к ней хотя бы отдаленное отношение, я давно передал в музей. Полагаю, не следует ворошить подобные истории, способные воспламенить слабые умы…

Разговор был прерван звоном серебряного подноса, упавшего на мраморный пол. Все взоры обратились на выпустившую его из рук Жанну, которая, словно оцепенев от испуга, стояла в дверях. На сбивчивые извинения экономки первым отреагировал Риан, который встал на ее защиту, когда Армель принялась в резкой форме отчитывать старую женщину, — он-де считает госпожу Кермер очень мужественной, раз она продолжает исполнять свои обязанности, несмотря на постигшее ее семью глубокое горе.

— Страшно потерять сына, какой бы ни была его смерть…

— Отец знает об этом не понаслышке, — согласился с писателем Пи Эм, — он так и не оправился после гибели моего дорогого старшего брата.

От Риана не укрылось изменившееся лицо Артюса, и он не устоял перед любопытством.

— А что с ним случилось? — спросил он, обращаясь к его снохе.

Сияющая от того, что писатель удостоил ее вниманием, Армель с гордостью произнесла:

— Мой зять умер как герой от вражеской пули во время Алжирского восстания. К несчастью, мы не успели познакомиться и… — Тут она заметила резкий, выражавший досаду жест Артюса и осеклась. — И я предлагаю вам пройти в столовую, — закончила она тоном образцовой хозяйки дома.

Вечером, уединившись в своей спальне, Мари никак не могла успокоиться. Сначала она взялась за роман, прочтя несколько первых страниц, но мысль, с утра сверлившая ей мозг, к концу дня превратилась в навязчивую идею. Устав ей сопротивляться, Мари отбросила книгу в сторону, тихо вышла и, достав из кармана ключ-отмычку, позаимствованную в приемной, направилась к номеру Ферсена.

Обойдя комнату, Мари открыла шкаф и улыбнулась: целый ряд ботинок — роскошных, начищенных, за исключением одной пары, безнадежно испорченной дождем и грязью. Увидев небольшой чемоданчик, она открыла его без колебаний. Там оказалось несколько тонких папок, которые Мари осторожно перелистала, читая названия. Взгляд ее задержался на одной: «Жильдас Кермер. Результаты вскрытия». Дрожащими пальцами она вытащила папку и погрузилась в чтение. На ее лице почти сразу отразилось удивление.

В этот момент дверь бесшумно открылась.

— Проникновение со взломом! — с порога возвестил Люка.

Мари вздрогнула, немедленно положила папку, затем, выпрямившись, подошла к парижанину.

— Хорошо, раз уж вы застали меня на месте преступления, я сдаюсь! — Она протянула к нему обе руки, одарив Ферсена улыбкой, одновременно виноватой и кокетливой.

Тот чуть не поперхнулся и, чтобы придать себе уверенности, взял папку.

— Интересно, что за маленькие красные следы были обнаружены на его указательном и среднем пальцах? Ваш брат употреблял наркотики?

Мари решительно тряхнула золотисто-рыжей гривой. Конечно, Жильдас выпить любил, но когда однажды выкурил сигарету с травкой, тут же потерял сознание и больше не пробовал.

— Патологоанатомы сочли их следами от уколов, — продолжил Люка.

— Возможно, таким способом была взята кровь, которая потом оказалась на менгире? — осмелела Мари.

— Взятие такого количества крови из пальца технически невыполнимо.

— А кровь, сочащаяся из менгира, — это технически выполнимо? Распорядитесь лучше, чтобы в лаборатории продолжили исследования!

Люка поразился — воистину наглости ей не занимать: поймана с поличным и тут же поучает его, как нужно работать!

Сделав вид, что он очень рассержен, Ферсен выпалил:

— Вон! — И чуть мягче добавил: — Отправляйтесь спать!

Как ни странно, Мари покорно направилась к выходу. На пороге она обернулась и с ангельской улыбкой пожелала ему спокойной ночи.

Когда за Мари закрылась дверь, Ферсен схватился за голову: эта бретонка окончательно выбила его из колеи.

Вернувшись к себе, Мари с удовлетворением вспомнила «сцену вторжения». Впервые за последнее время она осталась собой довольна, ей удалось одержать верх над парижанином, который, в сущности, оказался не таким уж противным. Взглянув на часы, она снова пробежала глазами первые страницы романа. Детектив вгонял ее в скуку: что ни говори, а действительность куда интереснее, чем вымысел. Мари перевернула страницу и увидела на белой бумаге яркий отблеск. Она продолжила чтение, но не успела преодолеть и несколько строк, как странное явление повторилось. Заинтригованная Мари подняла голову. Неужели она бредит наяву? Луч света шел от маяка! Выскочив на балкон, она не поверила глазам: фонарь маяка, бездействовавшего лет двадцать, с равными интервалами прочесывал окрестности.

То и дело переводя взгляд с пляшущего луча на дорогу, Мари ехала в сторону маяка. Внезапно свет исчез. Сбитая с толку, она сбавила скорость. Ну как тут не усомниться в собственном рассудке? «Риан там живет, он все объяснит», — подумала она и нажала на газ. Машинально Мари потянулась рукой к ноге, по которой что-то ползло — крупное насекомое или маленький зверек. «Не мог писатель самостоятельно наладить сложный механизм, никого не поставив в известность…» Она вновь почувствовала что-то ползущее, теперь по другой ноге, посмотрела вниз, но в темноте ничего не разглядела. Пришлось включить освещение. Толстая ткань куртки помешала ей ощутить прикосновение клешней крохотного краба, который находился на ее спине, затем появился второй, направляясь прямиком к шее. Мари со все возрастающим отвращением чувствовала, как по ее ногам взбираются все новые и новые твари, и тут она взвыла от ужаса: по рукавам куртки ползло с полдюжины маленьких крабов! Один добрался до шеи, она вздрогнула и, отбросив его, вдруг осознала, что ее атакуют уже десятки других, они впиваются в волосы, падают в вырез свитера, резиновые сапоги, карабкаются по юбке…

Мари, словно в кошмарном сне, принялась отбиваться от крабов, поскрипывавших на ее спине и груди, мохнатые клешни уже царапали ей лицо… Она выпустила руль…

Автомобиль сделал резкий разворот, с которым ей не удалось справиться, и заскользил к обрыву, затем Мари подбросило от сильного удара, и машина остановилась. Очнувшись, она вспомнила о крабах, которые буквально роились на ней, и попробовала открыть дверь, но та не поддавалась. Внезапно перед «мегари» выросла чья-то темная фигура, и дверь распахнулась. Выскочив наружу, Мари принялась лихорадочно отряхиваться, избавляясь от крабов, которые цеплялись за ее одежду, путались в волосах, и лишь через несколько секунд заметила присутствие Риана, с изумлением за ней наблюдавшего.

— Что вас заставило перевозить крабов в такое время?

Мари взорвалась:

— Я не перевожу крабов, а хочу знать, откуда они берутся!

— Судя по всему, из вашего автомобиля, — не теряя спокойствия, заметил писатель.

Но Мари полностью утратила чувство юмора. Усевшись на камень, она застыла, будто ее парализовало.

Немного подождав, Риан, вздохнув, подошел поближе:

— Хотелось бы получить какие-нибудь объяснения, не зря же я рисковал своей машиной, чтобы помешать вашей свалиться в пропасть… Почти полночь, и у меня нет желания здесь ночевать.

Придя наконец в себя, Мари извинилась и тут же вспомнила о маяке.

— Вам удалось починить фонарь?

Писатель удивленно поднял брови и снова вздохнул. Он относился к Мари с большим уважением, хотя почти ее не знал, но сегодняшним вечером она была попросту несносна. Уступая ее настойчивости, он предложил вместе подняться и проверить состояние маяка.

Преодолевая нескончаемые ступеньки винтовой лестницы, Мари вкратце рассказала писателю, что произошло. С помощью мощного электрического фонаря, который одолжил ей Риан, Мари убедилась, что спутанные и покрытые пылью мотки проржавевшего, изъеденного солью кабеля находились в абсолютно нерабочем состоянии. Она даже потрогала огромную линзу, чтобы проверить, холодная ли она. К ней вернулось, увы, уже хорошо знакомое ей чувство неясной тревоги. Не могло же это быть галлюцинацией? Значит, кто-то, воспроизводя отдельные элементы легенды, снова старался ее напугать.

Ее состояние передалось Риану.

— Зато нашествие крабов вполне реально. Ясно, что это козни ваших недоброжелателей. — Писателю удавалось читать ее мысли. Мари взглянула на него с почти суеверным страхом. Он продолжил: — Предполагаю, только вы можете угадать, кому выгодно вывести вас из игры.

Нет, среди жителей острова, которых Мари знала с детства, не нашлось бы человека, способного…

— Кстати, откуда вы ехали в такой час? — поинтересовалась она.

Удивленный неожиданным вопросом, Риан рассмеялся:

— Я смотрю, вы при любых обстоятельствах остаетесь прежде всего профессионалом!

И писатель рассказал, что он возвращался от Керсенов, вечер был безнадежно скучным, прокурор Бреста с женой сидели с деревянными лицами, он понял, что приглашен для оживления обстановки, и с честью вышел из этого испытания…

Они еще долго стояли, облокотившись на перила верхней галереи маяка. Легкий ветер играл волосами Мари. Отсюда даже ночью при неверном свете луны просматривался весь остров. Двадцатью метрами ниже волны бились о камни, рассыпая шумные фонтаны серебристых искр. Мари почувствовала на себе взгляд Риана.

— Оригинальное выбрали вы жилище, — заметила она, чтобы прервать молчание.

Тот помедлил, прежде чем ответить, глаза его были устремлены в даль.

— Здесь я свободен… В гармонии с небом, землей и морем…

Мягкий тембр его голоса, в котором сквозила грусть, взволновал Мари. Ей было хорошо рядом с ним. Красота ночного моря, присутствие писателя и в особенности его голос оказывали на нее почти магическое действие. Странный человек, странный выбор — приехать и поселиться здесь.

— Как же сильно нужно любить одиночество, — подумала она вслух.

— Пожалуй, мне уже не избавиться от этой привычки. — Осторожным жестом он накинул ей на плечи свою куртку.

— Есть у вас семья? — тихо спросила Мари.

С обезоруживающей простотой Риан поведал ей, что давно лишился родителей, в Ирландии, откуда он был родом, у него никого не осталось, а женой и детьми он не имел счастья обзавестись. Закончив рассказ, он посмотрел на нее с нежной улыбкой:

— Слишком поздно я вас встретил…

Мари выдержала пристальный, слегка тревожный взгляд серых глаз, который он не отвел. Во власти новых, приятных и вместе с тем смущавших ее ощущений, она вздрогнула, собрала рукой распущенные волосы и сказала, чтобы развеять чары:

— Для ирландца вам явно не хватает акцента.

Писатель расхохотался. Она определенно ему нравилась.

— Разговор по душам или допрос — как прикажете понимать? Я много лет прожил во Франции… Нет, вы просто прелесть!

Испытывая одновременно и удовольствие, и неловкость, Мари решила поскорее уйти. Извинившись, что до сих пор не поблагодарила его за помощь, она распрощалась с писателем под предлогом, что у нее свидание с женихом, который наверняка уже беспокоится.

Две красные точки выписывали на дороге зигзаги. Риан долго смотрел вслед удалявшемуся «мегари». Каждая встреча с Мари Кермер вызывала в нем волнение, близкое к восхищению. Чего-чего, а смелости ей хватало с избытком — каждое новое испытание придавало Мари еще большую решимость идти до конца. Как же плохо нужно было знать Мари, чтобы поверить в ее отступничество! Риан очень надеялся, что в своих поисках истины она сумеет за себя постоять.

9

Подъехав к отелю, Мари посмотрела на окна. Свет горел, и на фоне занавески вырисовывался силуэт Кристиана, ходившего взад-вперед по комнате. Чувствуя за собой вину, Мари побежала, через несколько мгновений она прижмется к его груди — какое счастье!

Жених был настолько озабочен ее отсутствием, что почти оттолкнул Мари, когда она бросилась в его объятия.

— Где ты пропадала? Я места себе не находил! — Кристиан показал на ее мобильник, оставленный на кровати. — Позвонить и то не мог!

— Вчера, когда ты в бурю отправился в море, не предупредив, я тоже тебя ждала!

— Где ты все-таки была? — настаивал он. — Опять занималась расследованием? Никак не можешь развязаться?

Разочарование и гнев переполняли Мари.

— Не думала, что ты устроишь мне сцену… Кристиан, ведь мы все давно решили: каждый занимается своим делом и не чинит препятствий другому. Или ты изменил свое мнение?

— Напоминаю: ты в отпуске!

— Упрекаешь вместо того, чтобы поддержать, хотя бы выслушать!

Видя, что Мари очень устала и раздражена, Кристиан пошел на попятный.

— Я так боялся, что с тобой могло случиться… Потерять тебя равносильно смерти…

Мари насторожилась: «Потерять? Например, в дорожно-транспортном происшествии, вызванном нападением крабов?» Она ограничилась объяснением, что ей просто захотелось проветриться. Почему бы ей не рассказать, что произошло на самом деле? Мари сердилась на себя, во-первых, за то, что она так и не научилась до конца доверять Кристиану, а во-вторых, за собственную ложь — утаивая правду, она уже дважды успела солгать жениху.

Чувство раскаяния заставило ее смягчиться. Оба они потратили слишком много времени на пустые ожидания, не стоило и дальше его терять в бесплодных спорах.

Готовый к примирению, Кристиан зарылся лицом в золотистую шевелюру невесты.

— Главное, любовь моя… не потерять друг друга… Поверь, лучше всего нам отсюда уехать…

Она сразу напряглась, и Кристиан, почувствовав это, приблизился к ее лицу и, не отводя взгляда, осторожно продолжил:

— Знаю, как для тебя важно узнать правду о смерти Жильдаса, но много ли тебе это даст, если ты докопаешься, что брат был замешан в финансовых махинациях, связанных с голосованием?

— Может, докопаюсь и до чего другого!

— А стоит ли, Мари? Я, например, не хочу, чтобы образ друга потускнел в моих глазах. Разве не важнее сейчас наше будущее? И оно не должно ограничиваться крошечным скалистым островком на краю света! Ланды — мир нашего детства, самое время с ним расстаться.

Сожалея, что ей так и не удалось настроиться на одну волну с женихом, Мари промолчала. Прижавшись к груди Кристиана, вдохнув его запах, она впервые не нашла в этом успокоения. Но стоило ему просунуть руку под ее свитер, как нежные, горячие ласки сразу вернули Мари былые ощущения. Его жаркие губы покрыли поцелуями ее тело, шепча слова любви, в которых постепенно растворялись обиды и сомнения. Желание внезапно охватило Мари, и, закрыв глаза, она решила подарить себе это хрупкое перемирие и думать только о наслаждении, которое так щедро расточал ей Кристиан.

Уютно устроившись перед письменным столом, на котором лежала пустая картонка, Морино приканчивал пиццу «Вулкан» на четыре персоны. Однако звук открывающейся входной двери скоро положил конец его чревоугодию. В проеме показался Никола. Застигнутый врасплох, полицейский сердито спросил:

— Что ты здесь забыл?

— Нужно поговорить с Переком, — произнес паренек, с виду очень взволнованный.

Голос Никола моментально поднял врача на ноги. Он завопил что было мочи:

— Вот дерьмо! Мало ему спать с моей женой, он еще и сюда явился!

— Шанталь меня любит! Вы должны это понять! Она хочет жить со мной, и бесполезно этому препятствовать!

Ошалев от ярости, Перек вцепился в решетку камеры.

— Мерзавец! Дай мне только выйти, я заставлю тебя заплатить за все!

— Вы ей больше не нужны, ничего вам не сделать!

— Я уничтожу вас обоих! Убью!

Вначале растерявшийся Стефан не без труда одолел Никола и вышвырнул его за дверь, закрыв ее изнутри. За решеткой продолжал буйствовать Перек, угрожая смертью и еще худшей карой своей супруге и ее дружку. Морино подошел к окну. Никола как раз садился в машину любовницы.

Шанталь обняла паренька, стараясь его успокоить. Никола трясло от злости, он поклялся, что никогда этот человек больше не подойдет к ней, никогда не поднимет на нее руку! Жена врача, не утратившая величавого спокойствия, оглянулась на окна.

— Тише, Нико, доверься мне. Обещаю: мы исполним все, что задумали.

В здании жандармерии погасли огни, если не считать слабеньких голубоватых лампочек безопасности. Сквозь зарешеченное окно в камеру проникал лунный свет, падая на неподвижную фигуру Перека, вытянувшегося на кушетке лицом к стене. Стефан Морино дремал, откинув голову на спинку стула. Запор входной двери начал поворачиваться, медленно и бесшумно. Щеколда приняла нижнее положение, и дверь приоткрылась…

Ранним утром, когда в комнату робко скользнули первые лучи солнца, а Кристиан и Мари, обнявшись, мирно спали, раздался телефонный звонок. Стряхнув со вспотевшего лба волосы, Мари сняла трубку. Сначала она ничего не услышала из-за крика, потом ее лицо омрачилось.

— Тише, Стефан, зачем же так орать! Не понимаю… Что? Да успокойтесь же! Еду!

Она набрала в легкие побольше воздуха и начала медленно его выдыхать — так ей обычно удавалось восстановить душевное равновесие. Взглянув на Кристиана, который даже не шевельнулся, Мари стала осторожно выбираться из постели, стараясь его не разбудить. Но тут из-под одеяла высунулась рука, Кристиан обхватил ее за талию и с силой притянул к себе. Мари начала шутливо отбиваться, но тот не отпускал, И ей пришлось рассказать о звонке Морино, просившего о помощи.

— В чем дело? Пусть твой дурацкий сыщик сам разбирается!

Грубость жениха огорчила Мари, она поцеловала его в лоб и сказала, что это крайне важно и ей все-таки придется уйти. Кристиан с надутым видом отвернулся к стене, проворчав, что будет спать до обеда. Она спрыгнула с кровати и, схватив в охапку одежду, помчалась в ванную. Одеваясь, Мари размышляла, стоило ли ей сообщать об этом Ферсену. Да, непременно. После вчерашнего — выбора у нее не было. Но она не преминет намекнуть, что звонок Морино не случайность — он позвонил потому, что доверял ей.

Барабанная дробь в дверь Ферсена не дала результата. Мари застучала еще громче. Никакого ответа. Тогда она толкнула дверь, которая не была заперта изнутри. Не успела Мари сделать и шага, как из ванной вышел Люка, абсолютно голый, с махровым полотенцем в руке, которым он поспешил прикрыться. Смутившись, Мари извинилась:

— Простите, майор, я… Мне только что позвонил Морино. Это очень срочно!

— Надеюсь! Не выношу, когда меня видят без макияжа!

Неловкость Мари еще больше возросла, когда она бросила взгляд на зеркало, в котором отражались незащищенные тылы парижанина.

Несколько минут спустя они уже стояли перед камерой Перека, ничего не понимая. Она была пуста и притом закрыта на ключ. Морино совсем потерял самообладание:

— Полный бред! Он исчез! Исчез! Мистика какая-то, наподобие кровавых менгиров!

Ферсен велел ему заткнуться: он просто несет чушь. Кто-то вошел, открыл камеру, вывел Перека, потом снова закрыл, вот и все.

— Это невозможно, ключи всегда при мне, вот здесь! — взревел Морино, запуская руку в карман. И застыл с вытаращенными глазами: — Их нет!

Люка только руками развел. Мари, которая, натянув резиновые перчатки, уже обследовала помещение, помахала перед его носом связкой ключей:

— Вот они!

— Невероятно, просто невероятно… Если бы их у меня вытащили, я обязательно бы почувствовал! Я глаз не сомкнул, вернее, почти… клянусь!

Не на шутку рассерженный Ферсен принялся его отчитывать, но вдруг замолчал, увидев на кушетке белый прямоугольник. Проследив за его взглядом, Мари открыла дверь камеры, и Люка осторожно взял предмет, оказавшийся конвертом. Морино, не вытерпев, вмешался:

— Точно такой же! Как две капли воды похож на тот, что нашли на столе Жильдаса в доке!

— Верно. Только на этот раз от печати остались одни крошки.

Майор тщательно собрал с пола мелкие кусочки, сунул в пластиковый пакет вместе с конвертом и, не давая никаких объяснений, ушел в свой кабинет: нужно было срочно заблокировать Ланды. По мобильному телефону он вызвал управление порта и попросил взять под наблюдение все прибывающие и отплывающие суда. Едва за ним закрылась дверь, Стефан принялся хныкать:

— Он меня уволит, это точно! Бегство Перека — моя вина!

— Перестаньте сходить с ума, Стефан, успокойтесь!

Мари сняла трубку, чтобы сделать несколько звонков, но ей помешал Морино, пришедший в еще большее возбуждение: он только что получил факс.

— Ну и ну! Экспертиза установила, что под ногтями Жильдаса была кровь Перека! Значит, Ив — убийца! Менгиры — тоже дело его рук, немудрено, что он улетучился из камеры! — Стефан набросился на Мари: — Вы хоть понимаете, что он мог и со мной расправиться? А уж вашему племяннику точно не поздоровится, особенно после вчерашнего…

— При чем тут мой племянник?

Старший сержант вкратце рассказал ей о вечернем визите Никола и недвусмысленных угрозах врача. Покосившись на кабинет Ферсена, Мари решила потихоньку улизнуть: нужно было поскорее предупредить Нико об опасности. Она приказала Стефану немедленно доставить майору факс.

— Только пока ни слова о выходке Никола, договорились?

Выйдя из здания, Мари уже набирала номер брата, надеясь, что тревога за жизнь сына одержит верх над его гневом.

— Не волнуйся, я сейчас же дам ему знать, чтобы он носа не показывал из своей комнаты.

Какое облегчение! Лойк, кажется, отошел.

— Скажи, пусть не выходит из дома до тех пор, пока не поймают Ива, хорошо?

Разговаривая с сестрой, он уже подходил к комнате Никола. Стукнув в дверь, удивился, что та открылась сама от его удара. Ни души. Лойк заорал что есть мочи в трубку:

— Вот дрянь! Мерзавец, он надо мной издевается! Даже постель не разобрана! Если он сейчас с этой шлюхой, я его уничтожу!

— Спокойно, Лойк! — четко выговаривая слова, произнесла Мари. — Перестань ругаться, стой на месте и запоминай, что я тебе скажу…

Но брат не слышал, в бешенстве он метался из угла в угол, пытаясь отыскать в комнате сына хоть какие-то следы, например, записку, которую тот ему оставил.

Сначала решив ехать в отель, в дороге Мари вдруг изменила направление, позвонив еще раз.

— Оставайся дома, Лойк, я еду к Перекам. Осмотри повнимательнее его спальню, все номера в отеле, проверь, на месте ли водные лыжи и мопед…

Лойк положил трубку. К глазам подступили слезы ярости и бессилия: негодник уж слишком далеко зашел, наплевал на отца, полез драться… Мог ли он представить, что мальчишка… Да нет, не мальчишка! Лойк давно начал замечать, что Нико сильно изменился. Сотню раз он давал себе слово, что вызовет его на серьезный разговор, который сам же и откладывал со дня на день. Почему ему всегда было так трудно общаться с сыном?

Теперь хрупкая связь, существовавшая между ними, грозила разорваться совсем. Эта мысль была ему непереносима, тем более что он во многом чувствовал себя виноватым. И тогда гнев сменился тоской. Лойк сел на кровать сына и принялся разглядывать знакомые предметы, словно вел разговор без собеседника…

Входная дверь виллы Переков оказалась незапертой, что было странно для такого раннего часа. Мари вошла, соблюдая осторожность, поскольку в доме явно происходило что-то необычное. На ее зов никто не откликнулся. Она пересекла огромную пустынную гостиную и направилась к спальням. Везде пусто. Внимание ее привлек открытый шкаф в комнате Шанталь. Одежда с вешалок исчезла, ящики секретера были выдвинуты и тоже опустошены, в маленьком стенном сейфе остались лишь футляры. Однако никаких следов взлома или обыска она не обнаружила. Мари догадалась, что Шанталь спешно собрала наиболее ценные вещи и скрылась. Вместе с Никола, разумеется.

На всякий случай она заглянула в ванную. На ее лице отразилось беспокойство — оттуда шел запах горелого. На дне ванны лежала кучка обуглившейся бумаги. Взяв с полочки пинцет, Мари поворошила пепел. Несколько листков обгорели не полностью, она узнала почерк Никола: «…все, что угодно, дорогая, из любви к тебе… клянусь, любовь моя…» Письма к Шанталь. Уж конечно, Ферсен истолкует их не в пользу племянника. Она аккуратно отделила уцелевшие клочки и спрятала в карман. Затем для очистки совести позвонила самым близким приятелям Никола, там его не оказалось. Каким образом, интересно, парочке удалось покинуть остров? Первое, о чем подумала Мари, — это о небольшом траулере отца. Племянник умел им управлять. С тех пор как мальчишка научился ходить, Милик брал его с собой в море, и до последних месяцев тот всегда с восторгом помогал ему.

Мари уже дошла до берега, где находились садки для крабов, как зазвонил ее мобильник. Прочтя на экране «Ферсен», она без колебаний прервала связь.

Тщательный обыск, которому Лойк подверг спальню Никола, неожиданно приблизил его к сыну. Вспомнились редкие часы, проведенные вместе, подарки в день рождения, восторг мальчика перед новогодней елкой, поход в лавочку, где они долго не могли выбрать ему фотоаппарат. Он обязательно поговорит с Нико, постарается его образумить. Но сначала сына нужно найти.

Лойк вошел в гараж. Мопед на месте, привален к стене. Он поднял его, обнаружив за ним мусорный бачок с откинутой крышкой. Собираясь закрыть его, он машинально посмотрел внутрь. Оттуда торчал кусочек джинсовой ткани. Заинтригованный Лойк наклонился и достал сверток. У него сжалось сердце: одежда Никола. Зачем сын ее выбросил? Он развернул сверток.

— Боже!

В глазах у Лойка потемнело, руки задрожали, он выронил джинсы и рубашку: на них темнели пятна крови.

Траулер мирно покачивался на волнах — он не снимался с якоря уже неделю. Милик внимательно выслушал дочь, расстроенный, что ничем не может ей помочь. Теперь он понимал, почему в последнее время внук от него отдалился. Не осуждая парня, он был обеспокоен лишь тем, что Никола решил порвать с родными.

Ощущая страшную усталость, Мари присела прямо на берегу. Милик понимал ее состояние, он погладил дочь по голове и, тяжело ступая, двинулся к садкам. Она проводила его взглядом. Отец напоминал альбатроса: неуклюжий и неловкий на земле, как эта большая птица, он полностью преображался в море, находя общий язык со стихией куда лучше, чем с людьми. Телефонный звонок Лойка прервал ее раздумья.

— Одежда Никола? Где? — Голос ее дрогнул: — В крови? Послушай меня: ни к чему не прикасайся… успокойся, да успокойся же ты… — призывала она скорее себя, чем брата, пытаясь не поддаться панике.

В этот момент раздался громкий крик Милика.

Мари увидела, что отец выронил вершу и покачнулся, словно его ударили. Как загипнотизированный, Милик не сводил глаз с одного из своих садков в форме маленького огороженного пруда. Мари потеряла самообладание:

— Папа!

Она подбежала к нему, не завершив разговора с Лойком.

— О нет!..

Теперь и Мари не в силах была оторвать взгляд от поверхности садка, возле которого они стояли. В кишащей массе морских пауков и крупных крабов угадывались очертания человеческого тела. Милик схватил дочь за руку. Обоих пронзила одна и та же мысль: «Никола!»

Автомобиль Лойка резко затормозил у самой дорожки, идущей вдоль садков. В его ушах до сих пор звучал крик Мари. Издалека он увидел ее в объятиях Милика. Старик смотрел на садок, теперь покрытый старой простыней. Подбежав к ним и не дожидаясь объяснений, Лойк сорвал ткань, освобождая поверхность садка. Несколько мгновений он молча стоял перед погруженным в воду трупом, который терзали крабы. Слава Богу, не сын! Это был Ив Перек. Отвернувшись, Лойк встретился глазами с сестрой и отцом. На их лицах отражалось то же чувство. Мари обратилась к брату:

— Я предупредила майора Ферсена, который уже в пути. Уезжай, ты должен найти Никола раньше, чем это сделает он. Насколько мне известно, племянник еще не покинул Ланды.

— Неужели ты думаешь, что Нико… — глухо произнес тот.

— Нет, не думаю… Но его исчезновение и окровавленная одежда — это улики… — Мари не закончила, услышав сирену полицейской машины.

Лойк ринулся к автомобилю и скрылся внутри. Мари почувствовала на своем плече руку отца.

— Не оставляй брата одного: неизвестно, что он может натворить, а с полицейским я разберусь. Ступай, дочка.

Она порывисто обняла Милика, зная, что он достойно выйдет из любой ситуации, и была за это ему благодарна. Подойдя к «мегари», Мари поняла, что опоздала: подъехал Ферсен. Вылезая из машины, он сердито поинтересовался:

— У вас есть более важные дела, чем разговор со мной?

— Вы не оставили мне выбора.

Следующий вопрос был задан таким безразличным тоном, что ее передернуло.

— Кто?

— Ваш убийца… убит!

Проигнорировав ее сарказм, Ферсен знаком велел ей следовать за ним и подошел к садку.

— Что вы здесь делали?

Но тут к ним присоединился Милик и начал в подробностях рассказывать о страшной находке, мешая Ферсену продолжить расспросы. Мари, оценив сообразительность и выдержку отца, потихоньку стала отходить к дороге, но полицейский бросил на нее строгий взгляд. Она вздохнула и присела на край каменной ограды. Ферсен нервничал, видя, насколько неумело приехавший вместе с ним Морино управляется с трупом: он легко мог уничтожить следы, которые впоследствии позволили бы экспертам восстановить картину преступления. Отчитав старшего сержанта, Ферсен отодвинул его в сторону, надел резиновые перчатки и осторожно разогнул руки убитого. Наставив электрический фонарик, осмотрел пальцы. На среднем и указательном были следы от уколов.

— Наденьте на руки пакеты! — бросил он Стефану, который с недоумением на него уставился. — На руки, Морино! — потряс Ферсен ладонями перед его носом. — Упакуйте руки трупа!

Пока тот неловко исполнял приказание, Ферсен осмотрел липкие от крови волосы на голове жертвы. Рана находилась на затылке, где, обнажая розовую кожу черепа, начинала пробиваться лысина. Не вызывало сомнений, что Ива Перека и Жильдаса Кермера убили одним и тем же способом. Опуская голову Перека на землю, Ферсен вдруг обнаружил крохотный клочок бумаги, застрявший в уголке губ трупа, словно убитый заклеил порез от бритвы и бумажка сползла. Он слегка подцепил ее ногтем, почувствовав сопротивление, раздвинул губы, потом челюсти и мало-помалу извлек остальное. Осторожно развернув пропитанный слюной комок, он прочел:

«За Мари. Всевышний вынесет приговор. Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет».

Мари… Машинально взглянув в сторону низенькой ограды, он еле сдержался, чтобы не выругаться: она исчезла.

Когда Мари ворвалась в прачечную, брат выливал из канистры бензин в большой пустой чан для кипячения белья.

— Бесполезно жечь одежду! — закричала она, подбегая к Лойку. — Тем более если Нико невиновен!

Но тот не слышал, он заметил присутствие Мари, только когда она попыталась выхватить у него канистру. Повернув к ней искаженное ненавистью лицо — этот образ навсегда останется в ее памяти, — он произнес жестокие слова:

— Прочь отсюда! Ты — наш враг!

Поборов обиду и вцепившись в канистру, Мари вступила в единоборство с Лойком, сила которого от злости возросла вдвое, не замечая, что бензин заливает их одежду и пол под ногами. В какой-то момент Мари ослабила хватку, и брат, отскочив в сторону, выхватил зажигалку, пламя которой полыхнуло в его зрачках. Забыв об осторожности, Мари обрушилась на Лойка, точно бык на матадора, но в тот же миг, когда взлетевшая в воздух зажигалка описала перед ее глазами круг, ответный удар в лицо, рассекший ей бровь, бросил ее на пол. Она не почувствовала боли от падения и, погружаясь в беспамятство, не могла знать, что вокруг нее смыкается огненное кольцо вспыхнувшего бензина.

Ярость Лойка мгновенно улетучилась. Как завороженный следил он взглядом за языками пламени, которые начинали лизать одежду сестры.

— Дьявол! Не стойте как пень! Скорее за огнетушителем!

Люка схватил сушившуюся на веревке скатерть, оттолкнул Лойка, загораживавшего ему проход, и, прыгнув в огненный круг, набросил ее на Мари. Лойк, вышедший наконец из ступора, поспешил ему на помощь.

Склонившемуся над белой как мел Мари Ферсену вдруг показалось, что перед ним лицо Валентины.

С тех пор прошло десять лет. Валентина только начинала осваивать их профессию, действуя со свойственными юности беззаботностью, оптимизмом и верой, что жизнь — вечна. Однажды утром она ушла на задание, с которого не вернулась. Об их любовной связи никто из коллег не догадывался. Ферсен сделал все возможное и невозможное, чтобы присутствовать на похоронах. Перед тем как закрылась крышка гроба, он незаметно просунул туда футляр с бриллиантом весом около карата, оправленным в белое золото. Кольцо он купил незадолго до рокового дня и все ждал подходящего случая, чтобы предложить Валентине руку и сердце. Случай так и не представился. Напичканный наркотиком американец все решил за них… Под крышкой гроба навсегда остались Валентина, кольцо и сердце Ферсена.

Очнувшись, Мари поймала на себе пристальный взгляд майора. Но боль и тревога, вспыхнувшие в карих глазах, мгновенно сменились полным равнодушием, и она решила, что ей просто снился сон.

— Вас ни на минуту нельзя оставлять одну! — сердито буркнул он.

На самом деле Люка был глубоко взволнован воспоминанием, которое нахлынуло на него при виде безжизненного лица Мари. Не хотел бы он вторично оказаться во власти столь сильного чувства. Заметив, что она собирается встать, Ферсен нахмурился:

— Не двигайтесь! Я вызвал «скорую».

Посмотрев на прожженную в нескольких местах одежду Мари и кровавую бороздку на черной от гари щеке, Люка достал пластырь и наложил ей на бровь.

— Хоть вы здесь все и твердолобые, но, думаю, вам лучше показаться врачу.

— Единственный на острове врач мертв! — парировала она, принимая из его рук бумажный носовой платок.

Но Люка пропустил эту колкость мимо ушей. Отстегнув мобильник, он набирал номер, совершенно перестав ею интересоваться.

— Морино? Это Ферсен. Захватите людей и быстро в отель! — И, подняв глаза к небу, воскликнул: — Боже! В «Ируаз», естественно! В Ландах что, есть другие отели?

Оборвав разговор, он увидел, что Мари, воспользовавшись моментом, встала и подошла к брату. Ферсену не хотелось арестовывать Лойка в ее присутствии, но она не оставила ему выбора. Люка не сомневался, что Лойку было известно, где скрывался сын, и он надеялся, что ночь, проведенная в камере, склонит его к сотрудничеству.

Он отвел ее в сторону и поделился с ней своими мыслями. Мари с гневом возразила:

— Иначе брат так бы не волновался! Дайте мне с ним поговорить. Я хорошо знаю Лойка — силой вы от него ничего не добьетесь!

Ферсен был непробиваем. Убийца Никола или нет — покажет время. Но сам факт, что Лойк собирался сжечь спрятанную одежду сына, — достаточное основание для допроса.

— Вы действительно хотите мне помочь? — бросил он Мари ледяным тоном, доставая наручники. — Тогда больше не вмешивайтесь ни во что. Я понятно выразился?

Мари уже открыла рот, чтобы не остаться в долгу, но тут к ней обратился Лойк, в голосе брата чувствовалась огромная усталость.

— Делай, как он говорит, Мари. Пожалуйста!

Может, ей только показалось, что брат тихо добавил «Прости»?

10

Номер-люкс уже пустовал, поперек давно остывшей постели валялся ворох смятых простыней, хотя было еще раннее утро. Правда, Мари не слишком расстроило отсутствие жениха: взглянув на свое отражение в зеркале, она поняла, что в таком виде лучше ему не показываться. Единственным результатом драмы, разыгравшейся двадцать минут назад в прачечной, стала разбитая бровь, аккуратно залепленная пластырем. Через несколько дней и этот след исчезнет, что же до более глубоких ран, то они зарубцуются еще не скоро.

Выйдя из лифта, Мари застала в ресторане мать и Кристиана, сидевших за пустым столом. «Заговор» — первое, что пришло ей на ум. Они действительно говорили о ней, не прервав беседы, даже когда она подошла.

— Мне пришлось ускорить наш отъезд, — вздохнул Кристиан. — Жаль, что похороны Жильдаса пройдут без нас.

— Сын был бы рад, что Мари уезжает, — одобрила его Жанна.

— Решая мою судьбу, неплохо бы и со мной посоветоваться! Или это чрезмерное требование?

Почему они смотрели на Мари так, будто она допустила бестактность? Почему ей не верилось, что мать с женихом заботятся только о ее благе? От кого они хотели ее уберечь? Или от чего? Почему у Мари упорно складывалось впечатление, что они боятся скорее ее, чем за нее? Почему Жанна поднялась и ушла, не ответив? Почему Кристиан встал на сторону матери, вместо того чтобы поддержать невесту?

— Прекрати задавать вопросы! Жанна трясется за тебя и хочет знать, что ты в безопасности. Неужели трудно понять?

Нет, она не понимала. Да и как могла она отнестись к тому, что Кристиан перенес их отъезд на завтра, даже не поинтересовавшись ее мнением? Последнее вывело его из себя.

— Поездка в Плимут была запланирована давным-давно!

— А смерть Жильдаса, она тоже была запланирована?

При виде изменившегося лица Кристиана Мари почувствовала, что хватила через край. Такой низости она от себя не ожидала, ее не мог оправдать никакой гнев. Но жених не оставил ей времени на извинения.

— Ты беспокоишь меня, Мари, — холодно произнес он. — Что произошло с женщиной, которую я любил? Сейчас передо мной другая — черствая, неуступчивая… попросту эгоистка!

Эгоистка? Ей захотелось крикнуть, что, напротив, это он эгоист, раз думает только о предстоящей гонке, в то время как ее семья переживает большое горе… Но слова застряли у нее в горле. Мари выскочила на улицу и, не оглядываясь, побежала к песчаному пляжу и морю, которое уже покрылось барашками волн.

Начиналась буря, объявленная брестскими метеорологами.

Кристиану удалось догнать Мари у самого берега и буквально сбить ее с ног, чтобы заставить остановиться. Когда он, откинув волосы с ее лица, увидел покрасневшие, заплаканные глаза, то стал просить прощения за свою жестокость.

— Попробуй понять, любовь моя, — нежно шептал Кристиан, не отрывая взгляда от невесты, — я не хочу прожить всю жизнь, сходя с ума от страха за тебя.

— Думаешь, я не схожу с ума от страха, когда ты в море? — возразила она. — Но я с этим мирюсь, поскольку не вправе требовать, чтобы ты отказался от своего призвания, в котором вся твоя жизнь! Я согласилась на время оставить работу только из любви к тебе, но обстоятельства вынуждают меня поступить иначе. — Мари умоляюще посмотрела на жениха: — Дай мне время до конца недели, как мы договаривались раньше.

— Чего ты добьешься за такой короткий срок?

— Узнаю что-нибудь о Никола. — Она вздохнула. — По крайней мере я надеюсь.

Он задумался, прежде чем ответить:

— Обещай, что когда ты перестанешь волноваться за судьбу племянника, мы сразу уедем?

Мари поспешно согласилась.

Сила ветра достигла семи баллов. На мачтах яростно дребезжали ванты. Стоявшие на якоре парусники, хотя и надежно укрытые в бухте, были словно охвачены чудовищной пляской святого Витта. В опустевшем порту несколько забытых вершей, сдутые ветром, прокатились по площади и завалились под бытовку, с которой сорвало навес. Волны подбирались к набережной. Теперь Ланды были окончательно отрезаны от континента.

В непогоду море нередко обрушивалось на террасу отеля, продвигаясь далеко в глубь острова во время прилива и затопляя участки, расположенные чуть выше уровня моря. Однажды оно начисто смыло садовый инвентарь, который никто не подумал убрать.

Лойк, уже в наручниках, с угрюмым видом наблюдал за Ферсеном, сидя на корточках в углу прачечной. Надев резиновые перчатки, тот запихнул в целлофановый пакет полусгоревшую одежду и протянул его Леру — одному из помощников Морино, мужчине лет сорока с пышными усами.

— Мне нужны результаты анализов, срочно!

— Попросите об этом небеса, начальник!

— Насколько я знаю, на острове есть лаборатории!

— Там изучают водоросли и планктон.

— Что ж, им придется изменить профиль! Полученные данные по факсу перешлете в Брест, пусть сравнят их с кровью Перека! Как только закончите здесь, отправляйтесь на виллу доктора, будете мне помогать.

Буря подвергла нервы Ферсена серьезному испытанию, тем более что из-за разгулявшейся стихии не могла прибыть группа поддержки, необходимая для прочесывания острова, на случай если Никола скрывался в Ландах. На вопрос, когда все-таки наладят сообщение с континентом, ему порекомендовали обращаться прямиком к Господу Богу.

С раннего утра Люка пребывал в отвратительном настроении, и Морино, принимая на себя основной удар, изнемогал под градом вопросов:

— Кабинет Перека опечатали? Объявлены в розыск Никола Кермер и Шанталь Перек? Предупредили управление, что ни одно судно не должно покинуть порт?

Последний вопрос поверг Стефана в изумление.

— В такую бурю нужно быть полным идиотом, чтобы выйти в море!

— Вот и отлично, Морино. Действуйте так, словно убийца — «полный идиот», — передразнил Люка подчиненного. Потом показал на Лойка: — Почему не ведете его в участок? Ждете, когда он признается?

Гвен буквально внесло в здание отеля на миг опередившим ее сильным порывом ветра, который усеял листьями весь пол. Она сделала машинальный жест, чтобы поправить прическу, когда Морино вывел из прачечной Лойка. При виде наручников сердце ее сжалось: значит, слухи имели основание.

— Вы что, совсем обезумели, Стефан? — вперила она ледяной взгляд в полицейского. — Немедленно снимите с него наручники!

— Не могу, мадам Гвен, — признался тот и качнул головой в сторону прачечной: — Приказ начальства!

Обезоруженный ее шармом, Морино разрешил Гвен поболтать минутку с Лойком, хотя и в его присутствии. Удалившись на несколько метров и не зная, кого больше опасаться — Гвен или Ферсена, Стефан занял позицию, позволявшую ему одновременно наблюдать и за парочкой, и за дверью прачечной.

— Адвоката я найду и вытащу тебя отсюда, — шепнула Гвен, — не беспокойся.

— Поздно, — прохрипел Лойк. — Уезжай с острова, не дожидайся, когда он станет твоей могилой.

— Без тебя? Никогда!

— Боже, Гвен! — застонал тот. — Неужели ты еще не поняла, что мы обречены?

— Остальные стараются держаться, держись и ты.

— А что, если кто-нибудь из нас занес остальных в список вымирающих видов? Как думаешь? После получения Жильдасом письма это не выходит у меня из головы. Никто не мог знать — ни одна душа!

— Глупости говоришь, — возразила она не очень уверенно. — Выдать тайну для каждого — значит все потерять.

— Так ли уж потерять? А если наоборот — все заполучить? Раскинь мозгами, Гвен! Кому из нас выгодна смерть остальных?

Гвен увидела, что Стефан, нервозность которого возрастала с каждой минутой, двинулся к ним. Свидание закончилось. Она коснулась губами уха Лойка:

— Нико я отыщу, обещаю, любимый! — Быстро поцеловав друга в щеку, она просверлила Морино убийственным взглядом: — Если бы у вас хватило смелости вести расследование самостоятельно, такого бы не случилось!

И дочь Ивонны, раздираемая сомнениями, которые посеял в ней Лойк, направилась к выходу.

Не успел слух об аресте Лойка Кермера облететь остров, как у отеля, несмотря на непогоду, собралась толпа. Возмущенные, бессильные ему помочь люди провожали глазами полицейскую машину, увозившую брата Мари в жандармерию. Появление Ферсена было встречено мертвой тишиной, нарушаемой лишь завыванием бури. Несколько секунд он стоял перед плотной стеной враждебных взглядов, пока не раздался властный голос:

— Что? Гордишься собой, птица несчастья?

И только увидев на пороге Мари, майор понял, что эпитет относился не к нему.

— Убедилась теперь, что сеешь на острове зло с той самой минуты, как вернулась сюда? — вещала Ивонна Ле Биан, вцепившись в Мари, которая пыталась освободить себе проход.

— Ну хватит! — прогремел Люка, отталкивая мать Гвенаэль. — Отправляйтесь по домам! Все! — Положив руку на плечо Мари, он тихим голосом посоветовал ей сделать то же самое. — Я не смогу всегда быть рядом, чтобы вас защищать.

— Не заблуждайтесь! — резко произнесла она. — Нуждаетесь во мне вы, а не наоборот.

Будто в подтверждение этих слов к толпе присоединился старик из местных, сообщив по-бретонски новость, узнав которую многие перекрестились. Прошелестела волна: «Камни заговорили… Анку[9] рассердился… Кровь береговых разбойников…»

При других обстоятельствах Мари насладилась бы сполна вопросительным взглядом Ферсена, сейчас же она ограничилась сухим объяснением, что кровь показалась еще на одном менгире.

Когда Люка, согнувшись в три погибели — скорость ветра на берегу превышала сотню километров в час, — добрался до менгиров, Риан уже стоял перед каменной глыбой, с которой сползали красные змейки.

Работая в Отделе ритуальных преступлений, Ферсен часто имел дело со странными явлениями, но кровоточивший менгир видел впервые. Он вынужден был признать, что это производило впечатление.

— Книжка о говорящих камнях — ваше детище? — спросил он, разглядывая писателя и размышляя, что вряд ли такой холеный и хорошо одетый тип может оказаться сбежавшим преступником из местных.

Риан кивнул и представился, протягивая руку.

— А вы, наверное, майор Ферсен?

Скорее утверждение, чем вопрос. Люка ответил на рукопожатие, переключив внимание на менгир и, в частности, на знак, глубоко вырезанный на камне, откуда сочилась кровь. Это был овал, из верхней точки которого расходились в стороны две короткие черточки.

— После чайки — краб, — проговорил Риан, — как и следовало ожидать.

— Прослеживаете логику?

— В некотором роде, — согласился писатель. — Накануне смерти Жильдаса Мари Кермер нашла в фате труп чайки. На следующий день — тело брата, обезображенное чайками. — Он показал на камень, отгороженный полицейскими: — И на менгире с символическим изображением птицы выступила кровь.

— Ну… а что Мари обнаружила вчера вечером? Краба под майонезом в своей тарелке?

Писатель улыбнулся:

— Не совсем так.

И он вкратце передал Ферсену эпизод с крабами, который чуть не стоил Мари жизни.

— Даже если не верить в предзнаменования, согласитесь, это наводит на размышления.

Люка собирался ответить, но тут он заметил Пьеррика с тряпичным свертком в руках, который неслышно приблизился и, остановившись в нескольких метрах, не сводил с них странных, слегка навыкате, глаз. От пристального взгляда немого Ферсену стало не по себе, даже после уверений писателя, что, несмотря на пугающую наружность, тот абсолютно безобиден.

— Думаете, убийца предупреждает Мари о преступлениях, которые собирается совершить? — поинтересовался Люка.

— Полицейский вы, а не я, — послышалось ироничное замечание. — Мое дело — изучать загадочные явления, легенды…

— Легенда — не более чем рассказ, в котором исторические факты искажены человеческим воображением, — возразил Люка. — А здешняя публика не страдает от его недостатка!

— На вашем месте я бы поостерегся утверждать, что история «Мэри Морган» — вымысел, если не хотите, чтобы от вас отвернулись все жители острова. Они уважают свое прошлое, каким бы бесславным оно ни было, — уточнил писатель. — Что же касается крови на менгирах — это факт, а не плод воображения.

— Всему есть объяснение, — проговорил Ферсен не без раздражения. — И я найду его, пусть мне придется окончить свои дни на этой куче камней и превратиться в бретонца.

Риан махнул рукой в сторону маяка:

— В случае необходимости вы знаете, где меня найти.

Люка попрощался и, посмотрев ему вслед, снова наткнулся на неподвижный взгляд Пьеррика. Чтобы отвлечься, он отстегнул мобильник и позвонил Морино: тот должен поспешить в Ти Керн, заворачивая по пути любопытных, от которых, по его предположению, скоро не будет отбоя.

Потом он обошел менгир в надежде отыскать какое-нибудь хитрое приспособление, заставившее каменную глыбу весом более тонны проливать кровавые слезы.

За ним по пятам шел Пьеррик, останавливаясь, когда останавливался Ферсен, делая ровно столько шагов, сколько их делал он, примерно так, как раньше играли — да и сейчас еще играют — дети: «Раз, два, три… замри!» Раздосадованный его маневрами, Люка постарался больше не обращать на немого внимания, но постоянное присутствие за спиной этого неотесанного болвана выводило его из себя, он резко обернулся, чтобы отвязаться от него раз и навсегда, и замер, пораженный: Пьеррик бесследно исчез.

Выполняя обещание, данное Лойку, Гвен в конце концов убедила мать закрыть на один день фабрику, мобилизовав служащих на поиски Никола.

— Считай недополученную прибыль вложением в выгодное дело, — объяснила она Ивонне. — Когда придет время выдвигать мою кандидатуру на пост мэра, понадобятся голоса. А память у людей хорошая — они сразу вспомнят, что мы сделали все необходимое для спасения одного из островитян.

Ивонна сдалась под ее напором и немедленно собрала рабочих, обратившись к ним с возвышавшейся над цехами застекленной надстройки. Восхищенная Гвен слушала, как ловко мать подпиливала сучок, на котором сидели Керсены: дескать, по логике вещей, это им надлежало выступить с подобной инициативой, но Ле Бианы всегда были ближе к народу и никогда не стыдились своего скромного происхождения…

— Ничего не скажешь, просто готовая предвыборная речь!

Гвен молча посмотрела на Филиппа — ядовитое замечание плохо вязалось с его почти нежным взглядом — и вышла на улицу. Пьеррик снова куда-то запропастился, а Гвен трепетала при одной мысли, что он опять будет околачиваться возле менгиров.

— Ладно, скажите прокурору, что если группа поддержки отбыла вчера, как я просил, то не век же ей сидеть на континенте в ожидании хорошей погоды! — ревел в трубку Люка, стараясь перекрыть вой бури. — Призвать добровольцев? — Он поймал на лету желтую ленту, с которой сражался Стефан и которая от него только что ускользнула, унесенная порывом ветра. — Плохо же вы знаете местных жителей! В лучшем случае они просто мне плюнут в рожу, а в худшем — помогут малышу Кермеру понадежнее спрятаться… Все, до свидания!

Закончив разговор, Ферсен стал помогать старшему сержанту, которому сам же поручил расширить ограждение, включив туда второй менгир. Вдалеке виднелись две согнутые фигуры помощников Морино, которые ходили взад-вперед по берегу в поисках невероятных в таких условиях «следов преступления». Стефан недовольно поморщился, когда Люка сказал, что он и его люди должны постоянно находиться в Ти Керне, сменяя друг друга, до тех пор, пока приборы видеонаблюдения, заказанные на континенте, не будут сюда доставлены и налажены.

— Мы же оградили территорию, — возразил старший сержант, у которого это решение не вызвало восторга, — люди не посмеют проникнуть в запретную зону, тем более что убийства…

Слова замерли у него на устах, поскольку Люка с насмешливым видом показывал пальцем на завернутую в плащ-накидку Гвен, которая, без зазрения совести преодолев барьер, уже направлялась к ним. Не поздоровавшись, она холодно осведомилась, верны ли слухи о том, что Ти Керн скоро будет объявлен закрытой территорией. Люка лишний раз поразился скорости, с какой информация облетала остров, и утвердительно кивнул:

— Все верно. Кроме того, я прикажу блокировать остров. Перемещаться туда-сюда можно будет лишь по специальным пропускам. Разумеется, когда Господь Бог соблаговолит возобновить морское сообщение, — добавил он не без яда.

— Закрыть остров означает нанести непоправимый урон торговле! — с жаром запротестовала Гвен. — Вы не имеете права принимать такое решение в одиночку, муниципальный совет…

— …мне не указ, — оборвал ее Ферсен. — Давайте договоримся сразу, мадам Ле Биан: времена, когда вы улаживали все дела между собой, канули в Лету. Нравится вам это или нет, отныне вы обязаны выполнять мои распоряжения, иначе мне придется взять вас под стражу за противодействие уголовному расследованию. Или, используя местную терминологию, я, как Господь Бог, обладаю властью делать погоду в Ландах. Что же до коммерции и туризма, то, уж простите, я не разделяю ваших чувств: один за другим гибнут жители острова, а значит, пока преступника не схватят, Ланды будут заблокированы.

К трем часам дня ливень сменился противным мелким дождичком, рецепт которого Бретань хранит с давних пор. Связь с континентом наконец-то наладилась.

В портовом кафе Анна и ее молоденькая помощница раздавали бутерброды и стаканы с грогом тем, кто несколько часов провел в поисках Никола и забежал в тепло, чтобы сделать перерыв. Дверь не закрывалась, каждый раз на вновь прибывших устремлялись безмолвные взоры, но те лишь качали головой: Никола как в воду канул. Пьер-Мари де Керсен, пойдя на поводу у Армель, которая не могла допустить, чтобы ее муж изменил гражданскому долгу и не принял участия в акции, наравне с остальными прочесывал Ланды в компании супруги. Он только что впился зубами в щедро намазанный маслом ломоть хлеба, как Армель вырвала бутерброд у него из рук.

— Не забывайте о холестерине! — прошипела она, расточая улыбки направо и налево. — И о нашем будущем! Все эти люди — избиратели, следовательно, избавьтесь от самодовольного вида и берите пример с дочери — смешайтесь с народом!

У Армель наверняка испортилось бы настроение, знай она, что Жюльетта и Ронан Ле Биан, входившие в молодежную группу добровольцев, пользуясь случаем, украдкой пожимали друг другу руки.

Облокотившись на стойку бара, Ивонна с презрительной ухмылкой показала на Пьеррика, который изо всей мочи тряс установленный возле входа электрический бильярд.

— Посмотри на этого идиота, — шепнула она сидевшей рядом на табурете Гвен. — В машине даже нет денег. Правда, развлечение — бесплатное, и то слава Богу!

Взгляд ее остановился на Керсенах, которые подходили то к одному, то к другому с дружескими рукопожатиями и лицемерными приветствиями. Закатив глаза от возмущения, выслушала она, как Пи Эм громко провозгласил: «Выпивка за мой счет!» — что было встречено всеобщим ликованием.

— Этот пройдоха не упускает случая, — злобно прошипела она. — Напрасно мы закрыли фабрику: Никола, наверное, сейчас уже далеко.

Ивонна замолчала, увидев, что Керсен-младший с двумя стопками направляется к ним. Он выразил притворное сожаление по поводу изоляции острова, которая могла губительно сказаться на реализации их товара.

— Если я смогу вам чем-либо помочь… — начал он медоточивым голосом.

— Твои деньги — пахнут! — прервала его Ивонна, отказываясь от угощения и намеренно повышая голос, чтобы привлечь всеобщее внимание. — И ты воняешь тоже. Разве никто из вас не чувствует запах разложения? — обратилась она к публике.

— Старая сволочь!

Взбешенная Ивонна вцепилась ему в воротник и принялась трясти его с такой силой, которой трудно было ожидать от пожилой женщины. Забыв об обязательной для аристократа сдержанности, Пи Эм плюнул ей в лицо и отвесил бы пощечину, не вмешайся Морино.

В суматохе никто не заметил, как чья-то рука осторожно поднесла пипетку к стоявшему на столе стакану Ивонны.

Напуганная телефонным звонком, который полчаса назад раздался в кафе, и не обращая внимания на дождь, покрывавший нимбом мелких капель ее волосы, Ивонна быстрым шагом возвращалась домой. Как могла всплыть правда о ее детях? Знал об этом только отец Перека, но ведь он подделал документ на ее глазах. Неужели Ив? Да нет, в то время он только что родился. Конечно, не исключено, что старик Перек открыл ему тайну позже — чтобы снять груз со своей совести. Правда, она сомневалась и в том, что у старого Перека имелась совесть, и в том, что Ив проговорился кому-то третьему. Как ни крути, теперь оба были покойниками и свидетельствовать не могли.

Уж она-то заткнет рот шантажисту, негодяю, осмелившемуся портить ей кровь!

С этой обнадеживающей мыслью Ивонна толкнула дверь погруженной во мрак фабрики. Поставив в верхнее положение рубильник, подающий свет в цеха, она поняла, что электричество отключено, и нахмурилась. Осторожно, в полной тишине, она пересекла живописный цех, с легкостью — в силу привычки — двигаясь между стеллажами с фаянсовыми изделиями, которые словно замерли в ожидании, когда их раскрасят. В позе фигурок, выстроенных как на параде, было что-то воинственное, и, пока Ивонна пробиралась к ступеням, ведущим в надстройку, за ней неотступно следили белые глаза без ресниц.

Внезапно она почувствовала страшную слабость. Покачнувшись, Ивонна схватилась за стояк стеллажа, чтобы обрести равновесие. Сердце, стиснутое гигантской железной рукой, готово было выскочить из ее груди. Задыхаясь, она услышала шаги у себя за спиной. Ивонна попыталась обернуться и наугад выбросила руку в темноту.

— Ах ты, грязная…

Остальное растворилось в грохоте бьющегося фаянса, в то время как стеллаж падал на нее всей своей страшной тяжестью. Когда она уже лежала, уткнувшись лицом в пол, прежде чем окончательно погрузиться в небытие, последняя мысль ее была о том, что старик Перек, наверное, оставил о ее детях какое-нибудь письменное свидетельство.

11

Видя, с каким рвением жители острова обследуют каждый его уголок, чтобы найти племянника, Мари вновь обрела надежду. Взрослые, дети, старики, даже обитатели замка откликнулись на зов, невзирая на бурю. Впервые после смерти Жильдаса она видела их такими, какими они остались в ее памяти: крикливые и задиристые, но по сути — верные друг другу, способные сплотиться перед лицом общей беды. В поисках она не участвовала, решив хорошенько осмотреть комнату Никола, пока ее не опечатали. Мари просмотрела его электронную почту, проштудировала записную книжку, обзвонила всех приятелей по лицею, живущих в Бресте. Как выяснилось, никто из них в последние месяцы с племянником не общался. Один даже высказал предположение:

— Слишком уж он был занят, совсем забыл старых друзей. Говорил, что собирается сдавать на степень бакалавра, только вряд ли. Скорее всего подружку завел.

Повесив трубку, Мари подумала о Шанталь и письмах, которые жене врача посылал Никола. Ей вдруг показалось, что обгоревшие листки в ее кармане весят тонну. Что, если племянник, околдованный прелестной супругой Ива, и правда совершил преступление? Слишком уж отвратительной была эта мысль, и Мари, поспешив ее отбросить, отправилась в жандармерию навестить Лойка.

Брата она нашла в подавленном состоянии. Ей стало страшно. Погруженный в свою боль, он мучился угрызениями совести, что вел себя с сыном как последняя скотина.

— Мне не вынести, если с ним случится беда, — твердил он в отчаянии.

— Тогда помоги мне, Лойк! Помоги понять, что стало происходить на острове с тех пор, как я вернулась.

Он посмотрел на ее разбитую бровь, вокруг которой уже расплывался синяк, и низко опустил голову.

— Прости, я не хотел… — произнес он так тихо, что она едва расслышала.

Как ни старалась Мари, все напрасно: она не выжала из него ничего, кроме «Мне очень жаль». Ей тоже было жаль — еще как! А ведь в детстве они всегда приходили друг другу на выручку.

Появление Ферсена положило конец грустным размышлениям Мари.

Двадцать минут назад он встретил группу поддержки. И там же, в порту, ее проинструктировал. Показал фотографии и дал описание примет.

— Вы должны опросить всех жителей без исключения. Потрясите дружков Никола Кермера и проверьте связи Шанталь Перек. Я хочу знать, видел ли кто-нибудь его, ее или их обоих после полуночи. Побеседуйте с рыбаками, которые выходили в море прошлой ночью. К шести часам вечера у меня должен лежать полный список всех способных держаться на воде моторных лодок — в том числе и резиновых, — которые покидали остров за последние двенадцать часов хотя бы на несколько минут. Мне необходимы сведения о любом подозрительном перемещении, непредвиденном отъезде или неожиданном прибытии, короче, обо всем, что выходит за рамки обыденного. Остаемся на связи.

Несколько раз Люка принимался звонить Мари, но та не отвечала.

На втором часу допроса Лойка в кабинет Ферсена вкатилось местное светило от адвокатуры, мерзкий тип, вооруженный Уголовным кодексом и перечнем аргументов в пользу скорейшего освобождения задержанного. Звонок прокурору, и обвиненному в неправомочных действиях Ферсену пришлось капитулировать. Через час, минимум два, Лойк Кермер должен был вернуться домой. Люка напрасно потерял время: тот лишь пожимал плечами, обхватив голову руками, и не произнес ни слова.

Что он скажет его сестре?

Ферсен отвел в сторону Анник, секретаря жандармерии. Та, испугавшись, что начальник устроит ей разнос, пошла в атаку:

— Во-первых, он ее брат, а во-вторых, Мари никогда не сделает ничего противозаконного!

«Ну-ну!» — усмехнулся он про себя, вспомнив ее вторжение в свой номер.

— После ее ухода отпустите задержанного.

— Вот Мари обрадуется, — шепнула девушка с облегчением.

Он направился в кабинет Морино, в котором обосновался с первого же дня приезда, вынудив старшего сержанта потеснить подчиненных, дав знак Мари его сопровождать. Как только дверь за ними закрылась, парижанин разразился руганью. Ему надоело узнавать от случайных людей то, что она ухитрялась от него скрывать! Почему не рассказала об инциденте с крабами?

— Вы же не верите в предзнаменования, — с невинным видом проговорила она. — Зачем забивать вам голову всякой ерундой?

Чувствуя, что он еще больше разъярился, Мари изобразила воплощенную покорность, низко опустила голову и приняла град упреков без малейшего сопротивления. Дождавшись паузы, она положила на край стола небольшой пакетик с обгоревшими листками бумаги и, предваряя его вопрос, пояснила:

— Письма Никола к Шанталь. Для вас это новая улика против моего племянника, тем более что одно из них откровенно свидетельствует не в его пользу. Я же остаюсь при своем мнении: он непричастен к смерти Перека.

Люка взял верхний листок и пробежал глазами. Никола писал, помимо прочего, что Ив скоро перестанет им мешать.

— Морино и его люди сегодня утром обыскали виллу Перека. Наверное, они их не заметили, — добавил он, не сомневаясь, что Мари тайком там уже побывала. — Похоже, красотка Шанталь упорхнула и не собирается возвращаться.

— И вы сделали вывод, что, устранив ненавистного мужа, они отбыли в дальние края наслаждаться счастьем?

— Гипотеза о любовниках-монстрах не хуже любой другой.

— Но зачем им смерть Ива? — не сдавалась Мари. — Его уже задержали!

— Надолго ли? — Люка спрятал письма в папку. — Вы не хуже меня знаете, как несовершенна наша система правосудия. Нарушения процедуры стали настоящим бичом для следователей, которые больше времени тратят на проверку, не нарушен ли ими какой-нибудь подпункт Уголовного кодекса, чем на само расследование. У Никола и Шанталь не было стопроцентной уверенности, что Ив будет обвинен и приговорен за убийство Жильдаса. Боже!

Вздрогнув, Мари проследила за его взглядом и тоже остолбенела.

По внешней стороне окна скользнули две огромные ручищи, оставляя за собой кровавый след, и к стеклу, гримасничая, приблизилось уродливое лицо Пьеррика.

Только осознав, что он не ранен и кровь на руках — не его, видя, с каким отчаянием он тычет пальцем в висевшую на стене карту острова, Мари разгадала мимику немого и буквально чуть не вывернула руку Ферсену, убеждая взять ее с собой.

— В каком качестве? — грубо поинтересовался тот.

— В качестве переводчицы! — огрызнулась Мари.

Ивонне повезло. Падая, стеллаж уперся в тот, что стоял напротив, тем самым сохранив ей жизнь. Лицо старой женщины покрывала неестественная бледность, нос заострился, и Люка с трудом прощупал пульс. Пока Мари вызывала «скорую», он внимательно осмотрел руки пострадавшей и отрицательно кивнул, отвечая на безмолвный вопрос коллеги. Следов иглы не было.

— Кровь из носа не шла, значит, она упала на живот, — предположила Мари. — Пьеррик поранился о стекло, когда ее переворачивал, — показала она на темную лужицу, расплывавшуюся под затылком старой женщины.

Ферсен осторожно приподнял ей голову. Волосы Ивонны были перепачканы кровью вперемешку с осколками стекла и частичками дерева.

— Трудно будет установить, рухнул стеллаж сам или ему помогли, — сказал он чуть позже, спускаясь по лестнице, ведущей в канцелярию.

Нахмурившей брови Мари он объяснил, что дверь в бухгалтерию была открыта настежь, а железный сейф, где, очевидно, держали наличность, оказался взломан. Он посмотрел на Пьеррика, который, пользуясь бессознательным состоянием матери, ласково гладил ее по волосам с испуганным видом.

— У него врожденная немота? — поинтересовался он.

Мари поведала Ферсену о роковой ночи, которую Пьеррик, тогда еще ребенок, провел на берегу в разгар страшной бури. После этого сын Ивонны утратил дар речи, и никто не мог объяснить почему.

— Не вмешайся Гвен, мать давно упекла бы его в приют, — вздохнула она.

— Возможно, так и следовало поступить, — буркнул Люка.

— Разве мог Пьеррик на нее напасть? Взгляните, он — само обожание!

— Одно другому не мешает! — отрезал Ферсен.

Собравшаяся возразить Мари вдруг заметила тонкий белый провод, торчавший из-под осколков. Потянув за него, она вытащила наушники. Вскоре Мари извлекла и предмет, с котором те были соединены. Мини-плейер из голубоватого металла.

— Целых четыре гигабайта памяти! — объяснил ей тогда продавец в магазине радиотоваров. — Можно загрузить не меньше тысячи песен.

Цена ей показалась завышенной, но она тут же отругала себя за скупость. В конце концов, Никола ее единственный племянник, а шестнадцать лет — важная веха в жизни. Глаза Нико засияли от счастья, когда, вернувшись в Ланды, она преподнесла ему подарок. Всего четыре дня назад.

Аляповатая роскошь дома Ле Бианов сразу наводила на мысль, что хозяева, во-первых, не считались с расходами, а во-вторых, страдали отсутствием вкуса. Построенное рядом с фабрикой еще в семидесятые годы, внушительное здание в необретонском стиле с боков подпирали две башни, что объяснялось не прихотью архитектора, а откровенным желанием владельцев досадить Керсенам. Хотели того последние или нет, только на острове теперь было два замка.

Внутри холодный мрамор пола и стены, покрытые новомодными полированными обоями, плохо гармонировали с мебелью «под старину» и картинами, якобы повествующими об истории семейства, которое на деле не имело к Ле Бианам никакого отношения.

В просторной спальне Ивонны на первом этаже врач, прилетевший с континента на вертолете, уже установил компьютерный кардиограф. На груди пришедшей в сознание пациентки были укреплены электроды. По мере того как бумажная лента выползала из прибора, доктор ее просматривал. У изголовья матери сидела Гвен. Забившийся в угол Пьеррик, одной лапищей прижимая к себе тряпичный сверток, другой держал за руку Мари. Наконец врач отпустил ленту, которая волнами упала на пол.

— Похоже на инфаркт, — произнес он.

— Вы говорите так, словно не уверены, — заметил Люка, подходя ближе.

— Я только что говорил по телефону с ее кардиологом. Последняя электрокардиограмма не выявила никаких нарушений, кроме небольшой коронарной недостаточности. — Он бросил обеспокоенный взгляд в сторону Ивонны: — Вы не аллергик? Не принимали вы в течение последних двух часов какое-нибудь сильное болеутоляющее: кодеин, мепередин, морфин?

Пострадавшая покачала головой. На лице доктора отразилось сомнение.

— Главное сейчас, чтобы все поскорее пришло в норму. Советую чем раньше, тем лучше сделать повторную электрокардиограмму. Где можно помыть руки? — обратился он к Гвен.

— Пойдемте, я вас провожу, — вызвался Филипп, стоявший возле двери, позади остальных. Зять Ивонны предпочел смыться: Ферсен неминуемо должен был объявить теще и жене, что их ограбили, взломав в бухгалтерии сейф, где они держали около десяти тысяч евро наличными на случай «сверхсметных расходов».

И правда, больная, говорившая до сих пор голосом умирающей, гневно воскликнула, что вор, посягнувший на ее деньги, вряд ли умрет в своей постели.

— Зачем вы пошли на фабрику, если она не работала?

— Если ты не бездельник, дело всегда найдется. Впрочем, вам, чиновникам, этого не понять.

Вместо комментария Люка вынул из кармана плейер.

— Когда вас нашли, он лежал рядом. Мы проверили: плейер принадлежит Никола Кермеру…

— Наверное, он забыл его, когда приходил к Ронану. Современная молодежь не ценит никого и ничего!

Люка позволил себе съязвить:

— Дайте бедному чиновнику возможность хотя бы отработать свою зарплату, не отвечая на вопросы раньше, чем он их задаст.

— На что вы намекаете? По-вашему, Никола напал на мою мать и взломал сейф? — вмешалась Гвен.

— Только на то, что любой побег требует денег.

— Появись Нико на фабрике, его бы обязательно увидели. Уж жандармы-то, приехавшие с континента, и мыши не пропустят…

Ферсен впился взглядом в Ивонну:

— Вы действительно уверены, что не узнали нападавшего?

— Сколько раз повторять, что я услышала шаги и больше ничего не помню? Потом — черная дыра.

Люка посмотрел на экран компьютера, который врач еще не отключил, и несколько секунд следил за кривой.

— Совсем неплохо в качестве детектора лжи, — мягко проговорил он, отстегивая вибрирующий мобильник. — Слушаю, Морино. Что? — Брови его поползли вверх. — Ни к чему не прикасайтесь, это важно. Еду! Оставляю вас, мадам Ле Биан. При расстройстве памяти покой — самое главное.

Взволнованная Мари осторожно высвободила руку из ладони Пьеррика и вышла вместе с Ферсеном.

Едва полицейские удалились на безопасное расстояние, Гвен набросилась на Ивонну с расспросами о таинственном звонке, раздавшемся в кафе незадолго до ухода матери.

— Расстроенная, ты сразу заспешила домой, даже не захотела взять с собой меня. Почему?

Ивонна резким жестом сорвала с груди электроды.

— Как вы мне все надоели! Убирайся! Вон! — крикнула она, видя, что Гвен колеблется. — И забери этого дебила! — Мать ткнула пальцем в сторону Пьеррика. — Он выводит меня из себя!

* * *

На кольце болтался отрезанный конец каната. Люка обернулся к Мари, показывая на свободное место между привязанными к понтону лодками.

— Крейсерская яхта, оснащенная двумя моторами мощностью девяносто лошадиных сил каждый. Тот, кто ее угнал, очень спешил.

Мари промолчала. Новость о том, что в проливе Молен — из-за скалистых отмелей он был настоящим кошмаром для моряков — терпит бедствие какое-то судно, добавившаяся к найденному плейеру и краже десяти тысяч евро, заставляла ее опасаться худшего. Люка, словно прочитав ее мысли, смягчился и предложил ей вернуться в отель, обещая сразу позвонить, как только вернутся спасатели. К ним подбежал Стефан, чуть не растянувшись на понтоне, который из-за моросящего весь день дождя превратился в каток. Он протянул Ферсену свой мобильный телефон.

— Получены результаты анализа крови, что была на одежде малыша Кермера. Не поверите! Пусть они вам скажут сами!

После разговора, длившегося полминуты, лицо Ферсена помрачнело. Стоя вполоборота к Мари, он почувствовал на себе ее умоляющий взгляд.

— Кровь… Ива Перека? — очень тихо спросила она.

Ему пришлось кивнуть.

— Да, но это еще не все, Мари, — добавил он угрюмо. — На одежде Никола обнаружены и другие следы, оставленные раньше: кровь Жильдаса Кермера.

Я присоединился к большой группе жителей острова, продолжавших поиски, так же, как и они, демонстрируя холодную враждебность к жандармам из группы поддержки. Порт, поселок, утес, устье реки… Мы напрасно теряли время, но мое отсутствие показалось бы подозрительным. И еще: наблюдая за местными, я хотел узнать, как далеко заведет некоторых из них чувство страха. Все продрогли до костей, и я вместе с остальными. Зато рассудок мой, рассудок циника, вновь обрел ясность.

«Холодно… еще холоднее… теплее… почти горячо… сейчас задымишься!.. Нет!.. Снова тепло… холодно… ледяная стужа…» — так мы говорили в детстве, когда один из игроков прятал какой-нибудь предмет, а другие его искали. Я смотрел, как молодые и те, что постарше, заглядывают в каждый дом, обшаривают все уголки, и видел, что с угасанием дня тает и надежда в их глазах. Пусть катятся к черту! Я ничего им не скажу.

Мне-то было известно, куда подевались Никола и Шанталь. Вчера я видел, как они крутились возле жандармерии. Я знал, что они теперь вместе. И никогда не вернутся. Будь они прокляты!

Одним-единственным словом я мог положить конец поискам. Вопросам. Тревогам.

Но я его не произнесу.

Мари сидела в машине, обхватив голову руками, когда Люка открыл дверь и устроился рядом. По-дружески обняв ее за плечи, он сказал, что очень огорчен случившимся. Она выпрямилась и обожгла Ферсена недобрым взглядом, глаза ее сверкали скорее от ярости, чем от слез.

— Никто не заставит меня поверить, что племянник убил Жильдаса. Нико дядю обожал.

— Знаю, — деликатно подтвердил майор. — Но побег свидетельствует не в его пользу.

— Где доказательства, что яхту угнал он?

— Тогда почему вы ждете возвращения спасателей?

Ответом было молчание.

— Застань Жильдас вашего племянника и Шанталь, когда те тра… занимались любовью, — быстро поправился Ферсен, — как бы он реагировал?

— Вмазал бы ему как следует, — ответила Мари без колебаний. — Видите ли, несмотря на склонность к пьянству и грубоватые манеры, мой брат был пуританином. Мне он об этом не говорил, но я всегда подозревала, что Жильдас любил Гвенаэль Ле Биан. Брат и холостяком-то остался потому, что она рано вышла замуж. Другой попытался бы сделать ее своей любовницей, но не Жильдас: это не укладывалось в его представление о порядочности, только и всего.

Она утаила, что и Лойк был без ума от Гвен, а Жильдас никогда не пошел бы против брата.

Люка слушал не перебивая, он понимал, что Мари необходимо выговориться, а на острове не так уж много людей, кому она доверяла.

— Представим, что ваш племянник потерял голову, он защищался, по неосторожности убил Жильдаса и сбросил его со скалы, чтобы представить дело как несчастный случай.

— А записка и кровь на менгире?

— Инсценировка с целью запутать след, придуманная либо им самим, либо тем, кто ему покровительствовал, например, Шанталь.

Мари покачала головой, не столько возражая, сколько надеясь прогнать подступившие слезы.

— Нет… Хотя… возможно. Я уже ничего не знаю. Мне нужно побыть одной, пожалуйста, — попросила она.

— По-моему, вам нужно хорошенько выплакаться.

— Нет, сейчас пройдет.

Но плотину все-таки прорвало. Мари разрыдалась, громко всхлипывая, как ребенок. Сердце Ферсена разрывалось от боли и сочувствия. К черту интересы следствия! Позже он разберется со своими слабостями и противоречиями. Люка повернулся и положил голову Мари себе на плечо, не встретив сопротивления и ни на секунду не задумавшись о том, что воротник дорогого кашемирового пиджака заливают ее соленые слезы.

Мелкая сетка снова начавшегося дождя на стеклах машины окончательно отгородила их от остального мира.

Внезапно дверь открылась. Мари и Люка мгновенно отстранились друг от друга, но их движение не укрылось от глаз Кристиана.

— Яхту нашли на семиметровой глубине, — бросил он Ферсену, после чего посмотрел на невесту. — Можно тебя на пару слов?

Шкипер объяснил, что решил скрыть от Мари свое участие в спасательной операции. Кто-кто, а уж он знал, сколько опытных моряков нашли смерть в проливе Молен, где и ему не раз приходилось туго.

— На затонувшей яхте никого не оказалось, — объяснил он. — Спасательный круг исчез, это хороший знак, — добавил он бодрым тоном. — Думаю, Нико его взял, чтобы доплыть до континента.

— Это требует дока… — Мари осеклась, увидев в руках жениха предмет, который он осторожно показывал ей, так, чтобы не заметил Ферсен, стоявший в нескольких метрах от них среди спасателей.

Первый компас Кристиана, подаренный племяннику, когда тот начал выходить в море.

— Один из парней нашел его на борту. Я взял с него слово, что он не проболтается. Но ты должна знать: Никола жив.

Намерение жениха не оставляло сомнений. Кристиан напоминал о ее обещании уехать в Англию, как только она перестанет волноваться за судьбу племянника. Мари слукавила:

— Покрывать бегство Никола — не лучший способ ему помочь.

— Тогда отдай компас Ферсену и пошли! — Мари согласилась с таким решением. — Похоже, вы заключили с ним мир, — не удержался Кристиан от замечания.

— Глупенький! — с нежностью прошептала она, увидев, что к ним подходит Люка.

Обняв Мари с видом собственника, Кристиан сообщил ему о найденном компасе и о том, что завтра же с первым паромом они покинут остров и им необходимо собрать вещи.

Ферсен скрыл огорчение от этой новости за притворной холодностью.

— С вами я еще не закончил, — проговорил он, обращаясь исключительно к Мари. — Не бойтесь, это ненадолго, — добавил он для ее спутника, не удостаивая его взглядом, — требуется прояснить кое-какие детали.

Мари потихоньку сжала руку Кристиана, чувствуя, что он готов вцепиться Ферсену в глотку. Тот поцеловал невесту, сказав, что подождет ее в отеле.

— Не думаю, что мы еще встретимся, — произнес он вместо прощания, уставившись на Ферсена.

— Жизнь полна неожиданностей, — усмехнулся полицейский.

Кристиан ушел. Отныне у него была еще одна веская причина желать скорейшего отъезда Мари.

День клонился к вечеру. Стоя на берегу, откуда открывался величественный вид на Разбойничью бухту, Мари никак не могла прийти к решению: ехать ей или остаться? Дело в том, что «детали», которые попытался «прояснить» Ферсен, совпадали с ее собственными сомнениями. Даже если гипотеза о любовниках-монстрах оказывалась верной, Мари по-прежнему оставалась в центре этой истории. Чайка, крабы, записка на бретонском — все вело непосредственно к ней, о чем и сказал ей Ферсен.

— Вы, Мари, — ключевой свидетель и нужны мне здесь, чтобы я смог во всем разобраться.

В действительности ему была невыносима мысль, что вскоре он ее больше не увидит. Можно ли было этим оправдать его требование отложить отъезд Мари? Из эгоизма он решил, что да.

— Призываете к сотрудничеству? — съязвила она, добавив, что ей нужны доказательства его доброй воли, дабы принять предложение к рассмотрению.

Люка махнул рукой в сторону пустой камеры. Лойк давно отпущен, если она говорит об этом. Да, Мари имела в виду брата, но из гордости не призналась.

— Если рассчитываете, что он приведет вас прямиком к Никола, то это лишь доказывает ваше полное непонимание происходящего.

— Вот вы его и развейте! — впился в нее взглядом Люка.

Вместо ответа Мари сняла трубку телефона и протянула ее Ферсену.

— Не раньше чем прокурор разрешит мне вести следствие и официально подтвердит мои полномочия.

Майор и пальцем не пошевелил, чтобы взять трубку. Мари сдернула с вешалки куртку и пошла к двери.

— Не находите, что ваш племянник разбрасывает по пути предметы, не хуже Мальчика-с-пальчика из сказки? Если Никола хотел убедить нас в удачном побеге, то он со своей задачей справился. — Она замедлила шаг, но не обернулась. — Поразмышляйте над этим, прежде чем отправитесь в Плимут!

Слова прозвучали как выстрел. Хлопок двери тоже.

Встревоженная замечанием парижанина, Мари думала не только о Никола, но и о Кристиане, который наверняка недоумевал, куда запропастилась невеста, тем более что она отключила мобильный телефон. Решив, что пора возвращаться, Мари уже подходила к машине, как ее внимание привлекло какое-то движение в стороне дольмена. Издалека это напоминало дымок, поднимающийся из окна папского дворца в Ватикане, чтобы возвестить об избрании нового понтифика. Белое облачко выходило из самого центра каменной плиты. Из любопытства она приблизилась к дольмену, доходившему ей до груди, и вздрогнула: перед ней был испачканный в крови кусочек фаты новобрачной. Придавленный сверху круглым плоским камнем, он развевался на ветру.

Быстро взобравшись на плиту, Мари взялась за камень, и от ее движения вырвавшуюся на волю ткань унесло в море. С колотившимся от ужаса сердцем она проводила ее глазами и приподняла камень. Брови Мари поползли вверх: на нем виднелись знаки, которые невозможно было разглядеть из-за толстого слоя серой пыли. Смочив палец слюной, она очистила их, один за другим, и вздрогнула, узнав символы, вырезанные на менгирах. Пять располагались ближе к краям, а шестой — круг, от которого во все стороны шли короткие черточки, — в середине. Мари попыталась угадать, каков смысл этого нового действа, но тут в глазах у нее потемнело, тело охватило странное оцепенение, колени подкосились, и она без чувств рухнула на плиту.

Ти Керн огласился душераздирающим криком, который потревожил покой Риана, погруженного в написание новой книги. Спешно оставив уютную каморку на маяке, вооруженный биноклем ночного видения, он устремился по таможенной тропинке, осматривая окрестности. Поднеся бинокль к глазам, он увидел окруженный зеленоватым свечением дольмен. На плите, лежа во «внутриутробной» позе, корчилось от боли человеческое существо.

Люка говорил по телефону с представителем региональной службы судебной полиции Бреста. Несмотря на предпринятые на континенте поиски, спасательный круг с моторной яхты, угнанной Никола, до сих пор не был найден.

— Обшарьте все до одной бухты и позвоните мне, если будут какие-либо новости.

Расстроенный неудачным ходом расследования, Ферсен положил трубку и заклеил большой крафтовый конверт с мягкой подложкой, на котором написал имя Мари.

— Только что позвонил Риан, — сообщил ему ворвавшийся в кабинет без стука Морино. — Писатель сказал, что на верхней плите дольмена лежит человек. Возможно, это жертвоприношение.

— Где ваши люди?! — взревел Люка. — Пусть охрана разберется, что там творится!

Стефан смешался.

— Знаете… Я хотел предупредить… сейчас почти ночь… — проговорил он, понизив голос. — Люди суеверны, знаете… менгиры, из которых льется кровь… Они боятся…

Люка выругался, поняв, что в Ти Керне с наступлением сумерек прекращается всякое наблюдение. Он надел пиджак и вышел из кабинета с конвертом в руке, велев Морино следовать за ним. Разговаривая с Анник, которой он поручил доставить конверт в отель, он заметил, что его никто не сопровождает. Громким окриком он пригвоздил на месте помощника, который потихоньку собрался улизнуть.

— Вы идете или дожидаетесь, когда я тоже совершу жертвоприношение?

Сидя на кровати с изогнутыми спинками, Мари обвела глазами небольшое помещение круглой формы, письменный стол с переносным компьютером, перегруженные книгами полки, потом взгляд ее остановился на Риане, который что-то делал в крохотной кухне. Она еще чувствовала тепло его рук, которые унесли ее подальше от дольмена.

— Часто у вас бывают подобные припадки? — спросил он не оборачиваясь.

Очевидно, писатель намекал на то, что она некоторое время оставалась без сознания, больше часа, так по крайней мере ей показалось.

— Хотите сказать: сомнамбулической природы? — Мари отрицательно покачала головой и, сама не зная почему, — просто интуиция ей подсказывала, что этому человеку можно довериться, — она поведала Риану о своих детских кошмарах, возобновившихся с первого же дня после ее возвращения, которые вселяли в нее панический страх.

Мари подоткнула концы одеяла, которым укрыл ее писатель, прежде чем предложить ей горячего чая, который, как он уверял, быстро согреет и вернет силы. И правда, от крепкого сладкого напитка она сразу почувствовала себя лучше.

— Не исключено, что в детстве вы тонули. В результате — ощущение, что вас засасывает гигантская волна.

— Тогда я бы об этом помнила. Домашние мне бы рассказали, как я предполагаю, — добавила она, отхлебывая дымящуюся жидкость. Впрочем, откуда ей было знать, что могли сказать или сделать люди, чьих поступков с недавних пор она не понимала. Риан опять прочел ее мысли.

— У каждого человека есть свои темные зоны, куда нелегко проникнуть, — деликатно заметил он.

— У меня их нет, во всяком случае, мне так кажется. Главное — узнать, чем вызван этот кошмар!

— О каком кошмаре идет речь? — раздался знакомый голос.

Увидев в дверях Ферсена, Мари нахмурилась. Меньше всего ей хотелось посвящать парижанина в свои застарелые привычки, которые тот мог подвергнуть безжалостной вивисекции.

Риан, перехвативший ее вопросительный взгляд, чуть смущенно признался, что это он предупредил полицию.

— Что произошло? — спросил Люка, опустив «еще», которое готово было сорваться у него с языка.

— Скажите ему вы, — бросила Мари писателю. — Мне он все равно не поверит.

Она не ошиблась. Тем более что Морино, осмотревший дольмен, ничего необычного не обнаружил.

— Допустим, фата улетела. Но куда подевался камень, который ее прижимал? Что-то у вас не сходятся концы с концами, — заявил Люка после того, как Риан закончил рассказ. — Вы что, все это видели?

Писатель был вынужден признать, что не видел.

Мари рассердилась, чуть не сбросив одеяло, которое закрывало ее плечи.

— Не спорьте, — ядовито заметила она, — мне просто захотелось вздремнуть, дольмен оказался рядом, я взобралась на него и заснула.

Она встала, но не удержалась на ногах и, если бы ее не подхватили сильные руки Ферсена, наверное, упала бы. Несмотря на сопротивление Мари, он сказал, что проводит ее, и распрощался с писателем, поблагодарив его за помощь. Только сидя в машине, Мари увидела, что телефон переполнен сообщениями Кристиана, сначала раздраженного, а потом встревоженного не на шутку.

— Если позволите, я все объясню ему сам, — предложил Люка.

— Лучше не стоит, — прошептала она.

Нажав указательным пальцем кнопку «Удалить», она отдернула его, словно контакт с клавиатурой причинил ей боль.

Ферсен, резко затормозив, взял ее руку, которую она не отдернула, и поднес к свету. На первых фалангах указательного и безымянного пальцев виднелись следы уколов, точно такие же, как у Ива и Жильдаса.

— Без вмешательства Риана я бы уже была мертва, — слабым голосом произнесла Мари.

Люка не стал ее разубеждать. Не выпуская руки Мари, он извинился, что не принимал ее всерьез, теперь он изменил мнение насчет ее отъезда и будет только рад, если она завтра же покинет остров. Мари убрала руку, ничего не сказав. Они продолжили путь молча.

Кристиан, нервно затягиваясь сигарой, мерил шагами спальню в номере для новобрачных, когда дверь вдруг распахнулась. Но вместо его невесты вошла невзрачная, угловатая служащая гостиницы, которая принесла пакет, оставленный и для Мари. Увидев, как шкипер изменился в лице, девица побагровела и стала бормотать извинения. Кристиан почти вырвал конверт у нее из рук, и служащая спешно ретировалась.

Раздраженный Кристиан бросил конверт на кровать, и тот раскрылся, извергнув содержимое: значок полицейского, оружие и записку, которую Кристиан прочел с нарастающим гневом. «Вы мне нужны… Люка». На грани бешенства, он побросал все в пустой ящик комода, закрыв его на ключ, и вышел из спальни.

Лойк, которого он нашел в баре, был уже слишком пьян, чтобы чем-нибудь ему помочь.

— Она же без пяти минут твоя жена! — прохрипел он, увязая в словах. — Не давай ей слишком много воли!

— Насильно посадить ее на паром я не могу.

— Если это единственный способ увезти Мари — можешь!

И он плеснул в стакан из бутылки.

Кристиан невольно задал себе вопрос, сколько еще продержится Лойк, прежде чем окончательно опустится и выболтает их общую тайну. Нужно было поскорее поднимать паруса, как в прямом, так и в переносном смысле. Он зажигал вторую сигару, когда в дверь вошла Мари в сопровождении Ферсена. Ей хватило одного взгляда, чтобы прочесть упрек в глазах жениха и оценить жалкое состояние брата. К Лойку она и обратилась в первую очередь.

— Майор Ферсен узнал, что спасательный круг с яхты обнаружен в бухте Морга. Никола спасся, — добавила она, успокаивая брата. Боковым зрением Мари увидела, что на губах Кристиана промелькнула улыбка.

— Спасся? — Лойк поднял на нее налитые кровью глаза и усмехнулся: — Ты хочешь сказать, пока его не сцапала полиция?

— Главное — с ним все в порядке, — мягко возразила Мари, зная, что, произнося эти слова, она сжигает за собой все мосты. — Об остальном подумаем позже.

— Она права, — вмешался Кристиан. — Адвокат, который тебя освободил, займется и твоим сыном. Не волнуйся, старик!

Мари искоса посмотрела на Ферсена, который без зазрения совести приписал себе заслугу досрочного освобождения брата. Обманщик!

Взяв невесту за руку, Кристиан уже уводил ее, говоря, что отныне нет никаких препятствий для отъезда.

Люка настиг их в тот момент, когда они входили в кабину лифта.

— Могу я поговорить с вами, Бреа? Наедине.

— Пришла и моя очередь? Отлично, мне тоже есть что сказать. Собирай вещи, дорогая, я буду через минуту.

Перед тем как дверцы лифта сомкнулись, Мари увидела, как мужчины направились к террасе.

* * *

Кристиан ограничился одной фразой:

— Ничто и никто, а уж тем более вы, не помешает моей жене уехать со мной завтра утром.

— Жене? — деланно изумился Люка. — Вы говорите о Мари? Зная ее характер, трудно поверить, что кто-то может ею руководить. Даже вы. Тем не менее хорошо, что Мари уезжает. Находясь подальше от острова, она будет в большей безопасности. — Он посмотрел в глаза Кристиану, добавив: — По крайней мере я надеюсь.

Тот взглянул на него с непритворным удивлением:

— Как понимать ваши сомнения?

— Мари, может, и заглотнула наживку с запиской, где вы назначали ей свидание в аббатстве, чтобы преподнести дом ее мечты, — медленно проговорил Люка, доставая снимок, который он сопроводил словами «прекрасный, прекрасный дом», перед тем как продолжить: — Я же — нет. Впрочем, в отличие от Мари я вас не люблю.

Глаза Кристиана сузились.

— Вы действительно думаете, что я способен причинить ей зло?

— Цель была другая — напугать. Вы сами говорили, что готовы на все, лишь бы она с вами уехала.

— Ту ночь я провел в море, — напомнил Кристиан ледяным тоном.

— В море была ваша шхуна, что не одно и то же.

Люка не отводил взгляда от Кристиана. Сигара шкипера слишком быстро сгорала — он нервничал.

— Знаете, как поступают опытные преступники, чтобы остаться неузнанными? Стараются максимально бросаться в глаза: например, надеть желтый плащ или сесть за руль «феррари». Можете быть уверены: свидетели сфокусируют внимание на этой детали и не смогут описать внешность человека. Итак, — продолжил майор, — когда я впервые приплыл в Ланды на пароме, я заметил удалявшуюся от берега шхуну… — Ферсен выдержал паузу. — Готов поспорить, что тот, кто ею управлял, был сантиметров на десять ниже вас.

— И вы проиграете!

Кончик сигары покраснел.

— Убежден, это явления одного порядка: угнанная в шторм моторная яхта, компас Никола, на удивление вовремя найденный на ее борту, круг, подброшенный в бухту Морга… — перечислял неумолимый Люка. — И главное, все сделано, якобы не покидая Ланд: ваша сестра и несколько зевак из бара готовы засвидетельствовать, что видели вас в порту. Времени вы не теряли!

Взгляд Ферсена впился в обманчивую голубизну глаз шкипера.

— Попробую угадать… Бреа… Мари наверняка обещала уехать, как только перестанет волноваться за судьбу племянника?

Кристиан ткнул сигарой в сторону парижанина.

— Послушайте-ка, вы!..

Закончить Кристиану не удалось: Люка отшвырнул его к стене, пригвоздив к ней железными кулаками.

— Нет уж, вы меня послушайте! К огромному сожалению, не в моей власти заставить Мари разлюбить вас или помешать ее отъезду. Но знайте: если с ней что-нибудь случится по вашей вине, я отыщу вас и на краю света! — С этим напутствием Люка его отпустил.

— Вот уж напугал так напугал! — не очень уверенно проговорил тот, бросая недокуренную сигару и возвращаясь в отель. Успокоившись, Кристиан понял, что полицейский блефовал, не имея против него серьезных улик, — иначе он давно бы его задержал. В лифт жених Мари вошел уже твердым шагом, не подозревая, что в этот момент Ферсен осторожно подбирал с песка окурок, и не во имя спасения окружающей среды, а чтобы отправить его в лабораторию. Необходимо было сравнить ДНК слюны с той, что содержалась в частичках кожи и волосах, обнаруженных на спасательном круге угнанной яхты.

* * *

Мари вздрогнула, увидев подходившего Кристиана, и поинтересовалась, чего хотел от него Люка. Разъяренный тем, что она назвала полицейского по имени, шкипер непроизвольно перевел взгляд на комод, где лежали ее значок и оружие.

— Хотел, чтобы я увез тебя подальше отсюда, и поскорее! — Он заставил себя улыбнуться, но глаза оставались сердитыми. — Ладно, не буду тебе мешать.

— Объяснил почему?

— Для твоей же безопасности.

— А что ты собирался ему сказать?

— Давай покончим с вопросами!

Несмотря на все старания жениха, в его голосе звучало раздражение. Он зашел в ванную комнату за несессером с туалетными принадлежностями и сунул его в большую дорожную сумку. Мари приблизилась к нему сзади и обняла за талию. Кристиан замер.

— Я не могу уехать, — произнесла она на одном дыхании. — Прости, милый, но мне придется остаться.

Кристиан ждал этих слов с тех пор, как увидел содержимое крафтового конверта. Даже раньше. В сущности, он никогда не верил, что Мари с ним уедет.

— Наивно было думать, что ты бросишь работу ради меня, — с горечью произнес он. — Ты водила меня за нос, а я, жалкий дурак, попался на удочку.

— Сомневаешься в моей искренности? Но лучше быть честной до конца, Кристиан. Следствие немного продвинется, и я сразу…

Жених недобро усмехнулся:

— Посмотрела бы на себя со стороны: сама же этому не веришь! — Он стал застегивать сумку на молнию, которая не поддавалась. — С обещаниями покончено, Мари. Или мы завтра едем, или между нами все кончено.

Изумление, растерянность и разочарование сменили друг друга на лице Мари.

— Ты не смеешь так со мной поступать! Это отвратительно!

— Неужели? А какой эпитет подберешь для лжи? — Подойдя к комоду, он открыл ящик и бросил на постель значок и оружие. — В шесть утра жду на пароме!

Хлопнув дверью, Кристиан вышел. Мари не двинулась с места.

12

В предрассветные часы, когда ночь встречается с утром и небесная мгла погружена в морской туман, Ланды и океан неразличимы: они сливаются в одно целое.

Старики утверждали, что на заре и в сумерки мир мертвых соприкасается с миром живых. В эти неуловимые мгновения призраки, феи и злые духи вторгаются в жизнь людей, и тот, кто встретит одетого в черный плащ Анку с косой на плече, безвозвратно канет в небытие.

Но вот первый луч солнца очертил контуры реальности, феи исчезли в гранитных глыбах, злые духи растворились в прибрежном песке. Гудок парома возвестил рождение нового дня.

Анна поставила на цинковую стойку чашку с дымящимся кофе. Мрачнее тучи, Кристиан не слушал сестру, старавшуюся его подбодрить. У Мари, дескать, еще оставалось время, чтобы к нему присоединиться, но даже если этого не произойдет, ее можно понять: смерть Жильдаса, бегство Нико…

Услышав стук открывающейся двери, шкипер вздрогнул. Анне передалось разочарование брата при виде ввалившихся в кафе десятка жандармов. Несколько местных жителей отвернулись, угрюмо сосредоточившись на своих стаканах с белым вином. Дело приобретало все больший размах, и все новые группы прибывших с континента топтали сапогами их остров.

Резким движением Кристиан схватил дорожную сумку и встал. Анна вышла из-за стойки, чтобы его проводить.

— Вот уж не думал, что она когда-нибудь меня разочарует, — прошептал он, целуя сестру в щеку.

— Подожди еще чуть-чуть…

— Она не придет.

— Кристиан, послушай, Мари любит тебя с детства…

— Не желаю больше слышать это имя, — оборвал он Анну, удаляясь.

Застегивая кожаную куртку, Мари вышла на балкон. На этот раз пышные волосы были заплетены в тугую косу. Новая прическа, открывавшая лоб, подчеркивала ее бледность — ночью она почти не спала. Раздался гудок парома, и сердце ее сжалось, Мари еле удержалась, чтобы не побежать к причалу. Мысленно она представила Кристиана, бросившего последний взгляд в сторону набережной в надежде ее увидеть. Вот и последний сигнал. Наверное, он чувствует себя покинутым, обманутым. Чтобы положить конец бессмысленным терзаниям, Мари прошла в спальню, взяла кобуру и, пристегнув к поясу, сунула в нее «парабеллум».

Несколько минут спустя она уже стучала в дверь Ферсена. Когда тот, удивленный, наконец появился, Мари не оставила ему времени на вопросы.

— Есть работа! Жду вас внизу.

Она так круто повернулась, что тяжелая, источавшая тонкий аромат коса чуть не хлестнула его по носу. Люка улыбнулся, провожая Мари глазами: уж очень воинственный вид был у нее в этой короткой кожаной куртке, открывавшей его взору стройную линию бедер! Для Ферсена день начался удачно.

Люка и Мари стояли перед большой картой острова и утилизировали имевшиеся в их распоряжении факты. Ферсену понадобился фломастер, и Морино, желая доказать свою полезность, протянул ему целую коробку. Майор отметил на карте несколько точек, излагая свою гипотезу.

— Берег. Ти Керн. Жильдас застает Никола с Шанталь. Никола наносит Жильдасу удар и убивает… — Увидев, как омрачилось лицо Мари, он поспешил добавить: — По неосторожности… Шанталь и ваш племянник сбрасывают тело вниз…

— А где же Ив Перек? Ведь он был вместе с Жильдасом, — вмешался Стефан.

— Он прав, — иронично заметила Мари.

— Возможно, парочка дала ложные показания. Это в их интересах: обвинив Ива в преступлении, Никола и Шанталь избавились от ненавистного мужа…

Старший сержант снова подал голос:

— …и скрылись, чтобы наслаждаться любовью подальше от Ланд.

— Отлично, Морино, — сказал Ферсен.

Польщенный похвалой, Стефан помчался к факсовому аппарату, из которого выползал листок.

— Дополнительная информация по результатам вскрытия Перека! — объявил он, все больше воодушевляясь. — В крови обнаружена большая концентрация мезадрола.

Люка взял из его рук факс, пояснив, что речь идет о сильнодействующем успокоительном — препарате на основе морфия, отнесенном к высшей категории опасности, который при передозировке способен вызвать полное отключение сознания. От внимания Ферсена не ускользнуло, что при этих словах у Мари изменилось выражение лица.

— Знаете кого-нибудь, употреблявшего это лекарство?

Помедлив, она ответила утвердительно:

— Прошлым летом я видела рецепт с выписанным мезадролом на буфете в доме родителей. Мать быстро убрала его, сказав, что должна провести курс лечения Артюсу де Керсену.

— Интересно… — Понимая ее озабоченность, Люка постарался сохранить непринужденный тон. — Ваша матушка наверняка нам объяснит, кто прописал этот курс Керсену и почему.

— Сейчас матери дома нет, она работает в замке, — безжизненным голосом уточнила Мари.

— Отлично! Заодно расспросим и самого старика! — с энтузиазмом подхватил Стефан.

— Морино! Дайте нам спокойно работать, договорились? Останетесь здесь и дождетесь нашего возвращения.

Когда дверь за ними закрылась, обиженный Стефан передразнил своего шефа:

— Останетесь здесь и дождетесь… Вот пижон!

Всю дорогу они не проронили ни слова. Ферсен объяснял молчание Мари тем, что она обеспокоена рецептом, бросавшим подозрение на ее мать. Однако озабоченность его спутницы заключалась в другом, поскольку она и мысли не допускала, что Жанна могла быть причастна к убийству Ива Перека. Но как объяснить матери, которая не сомневалась, что она с первым же паромом уехала вместе с женихом, решение возобновить работу над следствием под руководством Ферсена? И хотя Мари давно вышла из детского возраста и много лет провела в чужих краях, она вновь почувствовала себя непослушной девчонкой.

Жанна вешала белье. Вместо приветствия она смерила дочь ледяным взглядом, от которого у Мари все сжалось внутри, и проговорила:

— Значит, Кристиан уехал один! Ты никогда ни с кем не считалась!

Люка, стоявший в нескольких метрах, подошел, чтобы разрядить обстановку, и представился. Не удостоив его и словом, Жанна посмотрела на Ферсена как на зловредное насекомое. Раздраженный таким приемом, Люка перешел к делу, спросив, где находится мезадрол, предназначенный для Артюса де Керсена. Не ответив, Жанна повернулась спиной и продолжила свое занятие.

— Мама, майор Ферсен здесь по долгу службы. Выяснилось, что Ив Перек, перед тем как его убили, был отравлен мезадролом.

— А не далее чем вчера та же судьба чуть не постигла вашу дочь! Или вам и это безразлично?

— Я советовала ей поскорее уехать, — тихо проговорила Жанна. — Лекарство лежит в аптечке, — коротко бросила она, перед тем как направиться к замку.

Сочувствуя Мари, огорченной размолвкой с матерью, Люка стал ее утешать:

— Мои родители тоже не проявляли восторга от моей работы…

Промолчав, она двинулась вслед за матерью, не дожидаясь Ферсена. Он увидел, как Жанна хлопнула дверью перед самым носом дочери. «Что ж, — подумал он, — теперь я хоть знаю, от кого у Мари этот ангельский характер!»

Им пришлось довольно долго ждать Артюса в огромной мрачной гостиной с рядами портретов на стенах. Под высокомерными взглядами предков Керсенов Мари и Люка чувствовали себя неуютно. Надеясь скоротать время, Ферсен поинтересовался, известно ли ей что-нибудь об этих чопорных персонажах. Она подвела его к полотну, где во весь рост был изображен красавец офицер с молодцеватой выправкой. Медная табличка гласила: «Эрван-Мари де Керсен, 1753–1782».

— Говорят, он возглавлял банду береговых разбойников, о которых рассказывает легенда…

Появившийся Артюс прервал ее объяснения.

— Прошу извинить меня за то, что я не смог прийти раньше.

Сначала беседа велась с соблюдением всех правил хорошего тона. Величественный старец охотно признал, что давно употребляет мезадрол для облегчения приступов суставного ревматизма.

— Уж вам-то, милочка, следовало бы знать, именно ваша матушка… наша экономка… — шепнул он Ферсену, — делает мне уколы.

Нет, Мари этого не знала. Она выслушала старика с непроницаемым видом.

— Аптечка доступна всем, в том числе и нашим работникам. Конечно, для применения такого средства — впрочем, очень действенного — нужны серьезные мотивы… — Артюс, на этот раз красноречивый как никогда, продолжил: — Предполагаю, вы сразу подумали о Шанталь Перек? Какая глупость, если она воспользовалась рецептами мужа! К тому же ее мотив слишком очевиден… Кстати, нет ли новостей от вашего племянника? — обратился он к Мари с фальшивым участием. Она мгновенно нанесла ответный удар, испепеляя старика взглядом:

— Надеетесь скупить земли Переков?

— Разумеется. Теперешнее положение мадам Перек сделает ее более сговорчивой. Заодно, пожалуй, я приобрету и судостроительную верфь.

Наглость Керсена-старшего потрясла Мари.

— Кристиан никогда не согласится, слышите?!

— Плохо же вы знаете своего жениха, дорогая: он отнесся к моему предложению с большим вниманием.

Видя, что Мари побледнела, Люка решил вмешаться, надеясь, что сумеет направить ее мысли в другое русло.

— Лучше расскажите нам о телефонном звонке Жильдаса, — обратился он к Артюсу, — раздавшемся в замке в ночь его смерти, а точнее — в час тридцать.

Результат превзошел все ожидания. Услышав о звонке, Мари вздрогнула, будто ее укусила оса. Старик тоже отреагировал, хотя и более сдержанно, не утратив апломба и притворно отеческого тона.

— Да, я сам подошел к телефону. Жильдас был настолько пьян и с таким трудом изъяснялся, что мне и в голову не пришло известить об этом полицию.

— И вы слушали его бессвязные речи в течение одиннадцати минут? Терпения вам не занимать, господин де Керсен!

Артюс побагровел.

— Если наш разговор переходит в допрос, то мне придется вызвать моего адвоката, господина Дантека.

Пока они шли к автомобилю, Люка искоса поглядывал на свою спутницу. Мари сердилась, и это очень ей шло: глаза потемнели, в уголках рта — презрительные складочки, подбородок приподнят. В гневе Мари нравилась Ферсену куда больше, чем в тревоге и тоске. Он первым сделал шаг к примирению.

— Да, насчет телефона вашего брата, я не успел сообщить, что экспертиза…

— Разве я требую у вас отчета?

«Хороша, но бретонка до мозга костей!» — подумал он.

Проглотив этот выпад, он сел за руль и больше не пытался заговорить, чему Мари была удивлена. Наконец, не выдержав, он наклонился в ее сторону:

— Сказать по правде, я плохо представляю Артюса де Керсена в роли отравителя, который потом оттаскивает труп на берег, а вот Никола и Шанталь, действуя вдвоем…

— Это лишь предположение, — холодно прервала она Ферсена. — Что толку пережевывать его как жвачку? Не лучше ли проверить, кто еще из местных принимал мезадрол? Все медицинские карточки находятся в кабинете Ива.

— Гениально! Скорее туда!

Они поехали в сторону лабораторий, как Ферсен и планировал еще с утра. Люка посмеивался: сделав небольшую уступку, он был вознагражден сторицей, Мари расслабилась, повеселела, и когда она снова тряхнула косой, он с наслаждением вдохнул аромат ее волос.

В лабораториях витал терпкий запах водорослей. Ферсен опустил рычаг переключателя. Свет ламп дрогнул, потом стабилизировался. Они обошли одно за другим абсолютно пустые помещения. На приоткрытой, с сорванными печатями, двери последней комнаты висела латунная табличка: «Доктор И. Перек». Люка ногой распахнул ее, и они вошли. В кабинете Ива все было перевернуто вверх дном, ящики старинного шкафа выдвинуты, на полу валялась куча медицинских карт.

— Кто-то побывал здесь до нас, — проворчал майор.

Мари огорченно вздохнула:

— Понадобится время, чтобы найти недостающие, я хочу сказать — украденные.

Люка отстегнул мобильник.

— Еще одно доказательство, что мы на верном пути… Морино? У меня найдется для вас работенка…

Ланды давно погрузились в сумерки, когда Мари вышла из здания жандармерии под предлогом, что желает немного размяться. Ей захотелось позвонить Кристиану. Образ жениха ее преследовал, Мари чувствовала себя виноватой и надеялась наладить с ним связь. Сообщение дежурной, что номер аннулирован, подействовало на нее отрезвляюще. Значит, Кристиан исполнил свою угрозу, сжег за собой все мосты. Мари не могла поверить, что это конец, будущего без него она не представляла. Неужели их любовь так внезапно оборвалась? Кроме сожаления в ней боролись оскорбленное самолюбие, гнев и страх одиночества. Неожиданно вернулось почти забытое, очень давнее воспоминание: она делает первые шаги, рука взрослого ее отпускает, у нее кружится голова — ведь дальше придется идти самой, — и ее охватывает одновременно и ужас, и восторг перед неведомым… Сейчас Мари переживала похожее чувство. Решив поскорее избавиться от этих мыслей, слишком тяжелых, слишком болезненных, она вернулась на рабочее место.

— Да, господин прокурор, потихоньку продвигаемся. — При виде Мари Люка многозначительно закатил глаза. — Нет, что вы, господин де Керсен ошибается, простой опрос свидетелей. Дело идет, но мы ведь на острове, почти на краю земли. Разумеется, это не может служить оправданием… Мое почтение, господин прокурор… Старый шакал не терял времени даром, — с досадой проговорил Ферсен.

Мари тоже выразила ему свою озабоченность вялым ходом расследования. Вокзалы, аэропорты, пункты уплаты дорожной пошлины на континенте были взяты под наблюдение, проверены приятели Никола и связи Шанталь, а результат нулевой — племянник и его подруга так и не нашлись.

— Не могут же они вечно питаться любовью, когда-нибудь им придется вылезти из норы, — предположил Люка.

— А что, если они не покидали остров?

— Жандармы обязательно бы их обнаружили.

Люка видел, что он не убедил Мари. Ее одолевали дурные предчувствия, когда она думала о Никола. Но делиться ими с Ферсеном не собиралась: они ничего не вызвали бы у него, кроме иронии.

Вдруг Мари и Люка застыли на месте. Снаружи кто-то пытался подцепить засов входной двери. Ферсен выхватил оружие и жестом велел Мари встать за ним, но та, не обращая внимания на приказ, тоже достала «парабеллум», и оба осторожно начали продвигаться к двери. Еще мгновение, и она распахнулась. На пороге выросла фигура Морино с толстой стопкой медицинских карт, которые он, увидев два направленных на него дула пистолетов, с испуганным возгласом уронил на пол. У Стефана было такое комичное выражение лица, что Мари расхохоталась, обидев его этим еще сильнее.

— Смешно? Я просто-напросто забыл ключ. — Он растерянно смотрел на валявшиеся разрозненные карты. — А ведь я разобрал их по алфавиту! — с трагической миной добавил он.

Убрав оружие, Люка наблюдал за Мари, помогавшей старшему сержанту собирать с пола рассыпанные карты.

— Я проделал сумасшедшую работу, — ныл Стефан, — и впустую: все до единой карты целы, а мезадрол никто, кроме Керсена, не принимал.

— Значит, либо визитер не нашел того, что искал, либо ему помешали, — заключил Ферсен.

Последней Морино подобрал старую тетрадь, которая раскрылась сама, и лицо его изменилось.

— Кажется, несколько страниц вырвано!

Взяв тетрадь, Мари ее перелистала.

— Записи старика Перека, и действительно… — Она обратила внимание Ферсена на место, где раскрылись страницы. — Стефан прав. Листы пожелтели от времени, но на сгибе, вот здесь, видно, что двух не хватает: бумага на месте разрыва светлее.

Люка внимательно осмотрел тетрадь.

— Отсутствующие страницы падают на тысяча девятьсот шестидесятый год, и речь идет об Ивонне Ле Биан. Придется навестить старушку на ночь глядя. А почему бы и нет? Не за куском же хлеба мы к ней явимся!

— Между прочим, к хлебу она когда-то имела самое прямое отношение, — сострил Морино.

Ферсен с жалостью взглянул на подчиненного:

— Сейчас умру от смеха. Почему вы не стали клоуном, Морино?

— Известно вам, который час?

Гвен приняла их более чем холодно и была на редкость краткой.

— Ивонна давно спит, и с вопросами лучше подождать до завтра! — Произнеся это, она захлопнула перед их носом дверь.

Проведя ладонями по лицу, не столько от усталости, сколько от отчаяния, Мари думала, что никогда еще Гвенаэль не смотрела на нее с такой ненавистью.

— Отвезти вас в отель? — тихо спросил Люка, догадавшись о состоянии своей спутницы. Но Мари покачала головой:

— Завтра похороны, и сегодняшнюю ночь я проведу с родителями.

В нем боролись два желания: настоять, чтобы Мари отдохнула после напряженного дня, и выразить восхищение ее мужеством. Вместо этого он вздохнул и молча направил машину в сторону порта.

Предстоящее печальное событие не сплотило Кермеров. Милик пошел к морю проверять верши, а Жанна пыталась урезонить охваченного паникой сына:

— Кроме нас двоих, никто про Мари ничего не знает…

— Виной всему — она! Ланды из-за нее стали добычей дьявола.

— Замолчи!

— Нужно отдать ему то, что он хочет, и все прекратится!

— Ни за что на свете я не принесу ее в жертву, слышишь?

— Предпочитаешь жертвовать сыновьями? Ты всегда любила ее больше, чем нас!

— Не смей, это ложь! Просто я старалась загладить зло, которое ей причинили!

Лойк откинулся на спинку стула.

— Тогда нам всем крышка…

Разве не понимала Жанна, что сын во многом прав? Но она уже давно жила двойной жизнью и редко бывала искренней. Долг свой она выполнит до конца, и никто не в силах ей помешать. Главное — справиться с тревогой, которая держала Жанну в железных тисках: она боялась, что провидение помешает ей совершить задуманное. Материнская рука легла на плечо Лойка.

— Уезжай, сынок, чем скорее, тем лучше. И Мари с собой возьми. Сделай это не столько для нее, сколько для себя и меня. Умоляю… — Жанна вздрогнула и замолчала. На пороге стояла Мари. Кто знает, сколько времени она их слушала?

— Не стоит из-за меня прерывать такой интересный разговор, мама!

От безжизненного голоса дочери Жанне стало не по себе.

— Не суди по нескольким словам, смысла которых не понимаешь!

Сердце Мари разрывалось от обиды и горя, она вновь почувствовала себя отрезанной от родных, выброшенной ими за порог, теперь они и смотрели на нее по-другому: как на чужого и неприятного человека. В чем причина такой разительной перемены? Она бросила взгляд на Лойка:

— Сказав «нам всем крышка», кого ты имел в виду?

— Это вопрос полицейского, а не сестры! — грубо выкрикнул он. — Мечтаешь надеть на меня наручники и упрятать в камеру?

Глаза брата горели ненавистью. Неужели он обращался к ней? Неожиданно вмешалась Жанна:

— Если пойдешь против брата — ты мне не дочь!

Как она осмелилась произнести такие страшные слова? В голосе ни капли материнского чувства, только решимость не спасовать перед противником.

Тяжело поднявшись со стула, Лойк вышел из комнаты. Мари двинулась было за ним, но Жанна схватила ее за руку:

— Оставь, ему и без тебя тошно!

— А мне, мне не тошно?

Мать молча отвернулась. Мари выдернула руку и тоже ушла: плакать она предпочитала без свидетелей.

В трех комнатах отеля горел свет. Лойк, Ферсен и Мари не спали. Измученная Мари попыталась избавиться от тоски с помощью вина, остатки которого нашла в холодильнике. Не добившись результата, она спустилась в бар и налила себе из первой попавшейся бутылки. Не сразу вскарабкавшись на высокий табурет, Мари взялась за стакан, не замечая находившегося в холле Ферсена, который с любопытством за ней наблюдал. Видя, что она покачивается и вот-вот рухнет со своего насеста, Люка быстро приблизился и поддержал ее за спину, заставив сесть ровно. Вскрикнув от неожиданности, Мари проследила туманным взором за своим коллегой, который прошел за стойку и тоже налил себе вина.

— У вас это что, семейный порок?

Нахмурив брови, Мари не без труда сфокусировала взгляд на Ферсене. Позвякивая льдинками в стакане с шотландским виски, тот продолжил:

— Предпочитаете набираться в одиночку, как братец, или можно составить вам компанию?

— При чем тут «братец»?

Люка сказал ей, что Лойк, прежде чем закрыться у себя в комнате, захватил с собой бутылку.

— Ведь он склонен к депрессии, насколько мне известно? — Ферсену вспомнилось досье Морино, в котором отмечалось, что после смерти жены Лойк впал в состояние тяжелой апатии.

Оторвав нос от стакана, Мари пробормотала:

— Если с Никола что-нибудь случится, он не выдержит…

Рука Мари потянулась к бутылке, но Люка, более проворный, ее перехватил.

— Вы тоже не выдержите, поглощая виски с такой скоростью!

Она сопротивлялась, уверяя, что наливает последнюю порцию, но Люка остался непреклонным, приказав ей идти и ложиться спать. Возмущенная Мари стала вырывать у него бутылку, и они оказались совсем близко. Ферсен почувствовал прикосновение ее груди и на этот раз не заставил Мари выпрямиться. Несмотря на опьянение, она прочла в его взгляде откровенное желание и резко отпрянула:

— Не смейте меня трогать!

— Что вы себе вообразили? — произнес Люка с вызовом. — В тот день, когда вы будете моей, все произойдет по вашей доброй воле и на трезвую голову!

От гнева, усиленного алкоголем и унижением, Мари залилась краской. Неловко соскочив с высокого табурета, она неверной походкой двинулась к ключам. Несмотря на отчаянный жест, который задумывался как твердый и точный, нужный ключ снять не удалось, и ей пришлось предпринимать усилие трижды, прежде чем его подцепить.

Ферсен с улыбкой смотрел, как Мари удалялась, потом в три прыжка догнал ее и схватил за запястье.

Она принялась вырываться:

— Отпустите меня, жалкий маньяк!

— Тогда верните ключ! Вы заграбастали ключ от моего номера!

Мари ошеломленно уставилась на свою ладонь и поняла, что он прав. Люка подлил масла в огонь:

— Вышла ошибка, или я могу все-таки рассчитывать?… — Мари, испепеляя его взглядом, бросила ключ, который Ферсен подхватил на лету. — Возможно, скоро я тоже начну верить в предзнаменования…

Но Мари уже рядом не было. Наполовину протрезвев, она сняла с табло нужный ключ и подошла к лифту. Люка, не замечая, что с лица у него не сходит блаженная улыбка, провожал ее глазами, пока за ней не сомкнулись дверцы лифта. Когда Мари благополучно поднялась наверх, Ферсен позволил себе последний глоток виски и чуть не поперхнулся от смеха, услышав, что она растянулась в коридоре.

Лойк, тоже не удовлетворенный выпитым, с пустой бутылкой в руке вышел из спальни. Тревогу о сыне алкоголем залить не удалось. Он прошел в свой рабочий кабинет и остановился как вкопанный. При слабом свете настольной лампы на письменном столе виднелось белое пятно. На лице Лойка появилось выражение ужаса.

Письмо.

Он взял его дрожащими пальцами, вынул листок и, затаив дыхание, стал читать. На выпавшем из рук конверте оказалась сургучная печать со знаком в виде овала, нижняя часть которого упиралась в небольшую черточку. Такой же символ был вырезан на одном из менгиров Ти Керна.

13

Вспарывая темную водную гладь и оставляя за собой серебристую борозду, ясным утром следующего дня в порт вошел паром. На набережной собралось почти все население острова. Семья Кермер, за исключением Лойка, в скорбном молчании, нарушаемом лишь криками чаек, смотрела на спускавшихся по сходням четверых мужчин, которые несли на плечах гроб с телом Жильдаса. Обведя глазами толпу, Мари наклонилась к отцу и с беспокойством спросила:

— Где же Лойк?

Милик не знал. Взяв дочь под руку, он возглавил длинную процессию, потянувшуюся к кладбищу.

Всего в нескольких метрах Ферсен и Морино наблюдали за разгрузкой поддона с ящиками. Внезапно трос подъемного крана со скрежетом лопнул, поддон качнулся, ящики, подняв фонтан брызг, попадали в воду и мгновенно затонули. Люка, не сдержавшись, выругался. Морино заметил с досадой:

— Такая аппаратура накрылась! Немыслимо! У вас что, дурной глаз?

— Заткнитесь, черт бы вас побрал! Пусть поднимут все, что можно! Живей!

— Не имеет смысла: для электроники морская вода — смерть!

Сопротивляясь безумному желанию утопить самого Стефана тут же, в порту, Ферсен быстро зашагал к кладбищу.

Траурная церемония началась. Люка отошел в сторону, собираясь пройти по кладбищу и осмотреть другие могилы. Его внимание привлекло помпезное сооружение в неоготическом стиле — семейный склеп Керсенов, который, судя по всему, не раз перестраивался. Ферсен не без иронии отметил, что с этим горделивым мемориалом тщетно пытался соперничать склеп Ле Бианов — из дорогого мрамора, весь усыпанный искусственными цветами и безделушками. Прочитав на стеле выведенную золотом надпись, он узнал, что, помимо прочих, с 1960 года там покоился прах двух близнецов, всего нескольких дней от роду. Год, отсутствовавший в записях старика Перека! Он обернулся и издалека посмотрел на Мари. В черном она показалась ему особенно беззащитной и трогательной.

Стоя между родителями у гроба Жильдаса, Мари не переставала волноваться из-за отсутствия второго брата. И она не была единственной: Гвен то и дело бросала на нее тревожные взгляды.

Догадавшись о чувствах дочери, Милик шепотом напомнил, что со времени смерти жены Лойк больше не мог выносить похорон. Наверное, сейчас он предавался горю в одиночестве. Жанна неодобрительно посмотрела на них, призывая к молчанию. От ее холодного взгляда Мари стало еще тяжелее, и она покачнулась. Тогда Жанна взяла дочь под руку и слегка погладила ее ладонь. Глубоко тронутая нежностью этого жеста, чего она уж никак не могла ожидать от матери, Мари не сумела сдержать слез, потоками хлынувших по ее щекам. Поддавшись порыву, она обняла мать, прижала к себе, уткнувшись лицом в ее шею, как это часто бывало в детстве на зависть братьям, которые этой привилегией не пользовались.

Во время соболезнований Армель де Керсен, как всегда, оказалась на высоте, приняв скорбно-торжественный вид, тогда как ее супруг едва скрывал на лице выражение смертельной скуки. И только Жюльетта, украдкой обменивавшаяся взглядами с юным Ронаном Ле Бианом, выглядела искренне опечаленной.

Вскоре почтительная тишина сменилась поскрипыванием гальки под ногами: небольшими группками публика двинулась к выходу. Мари заметила, что Гвен отделилась от своего семейства и поджидает ее. Догадавшись, что та не решается заговорить первой, она пошла ей навстречу.

— Ты не видела Лойка сегодня ночью? — Гвен была ошарашена. — Не смотри на меня так: я давно все о вас знаю. И, представь, радуюсь за Лойка — у него, кроме тебя, никого нет.

На краткий миг женщин связало неожиданное и мимолетное чувство сообщничества — их объединила тревога за судьбу Лойка. Они договорились, что будут делиться друг с другом новостями. Мари охотно продолжила бы общение, но ее собеседница поспешила уйти: Гвен увидела, что у кладбищенских ворот к матери приблизился парижский следователь.

Ферсен атаковал Ивонну без всяких церемоний.

— Какая связь между смертью ваших близнецов в 1960 году и вырванными страницами в журнале Перека-старшего?

— Полицию это не касается!

— Ага, вы ее не отрицаете! Это и есть ответ.

И Люка ушел, оставив Ивонну стоять столбом, будто в спину ей всадили топор. По изменившемуся лицу матери Гвен поняла: ей нанесен серьезный удар.

— Чего он от тебя хотел?

— Ничего. Я вернусь пешком — подышу свежим воздухом.

Ивонна стала быстро удаляться, провожаемая изумленным взглядом дочери.

Стефан осторожно заглянул в приоткрытую дверь кабинета Ферсена:

— Можно?

Люка что-то проворчал, не отрывая носа от компьютера. Морино протянул руку с прозрачным пакетом, где находился конверт.

— В лаборатории восстановили печать по обломкам, найденным в камере Перека.

— Держу пари, что это овал с двумя расходящимися черточками. Краб.

Морино положил на стол пакет и сопроводительный документ. Он был разочарован.

— Если вы все знали заранее, не стоило труда… Да, совсем забыл: ДНК в слюне окурка соответствует той, что обнаружена в найденном на спасательном круге волоске.

На этот раз Люка проявил больший интерес. Он схватил экспертное заключение и с отвращением процедил:

— Мерзавец!

— Кто?

— Вы еще здесь? Найти для вас работу?

Подчиненного как ветром сдуло. Люка набрал номер Мари. Уму непостижимо — негодяй Бреа потопил яхту и подбросил круг в бухту Морга, только чтобы заставить невесту поверить в подвиги Никола! Услышав автоответчик, он, не скрывая раздражения, оставил сообщение: «Срочно перезвоните. Мне необходимо иметь с вами постоянную связь». Повернувшись к двери, он позвал:

— Морино!

— Слушаю!

— Не знаете, где Мари?

— По-моему, она занята поисками брата. Лойка видели неподалеку от Разбойничьей бухты. Наверное, Мари отправилась туда.

Люка быстро вышел, небрежно отодвинув в сторону Морино, который попался ему на пути.

— Не стоит благодарности! — прошипел Стефан.

Мари не находила себе места. Она побывала везде, где мог скрываться Лойк, обзвонила общих знакомых — все безрезультатно. Кровать в его спальне даже не была разобрана. Когда Мари прошла в рабочий кабинет брата, от сквозняка раскрылось окно и бумаги, лежавшие на письменном столе, разлетелись. Она не увидела, как конверт с сургучной печатью и клочки разорванного письма скользнули под огромную бретонскую кровать,[10] исполнявшую роль шкафа и занимавшую почти половину комнаты. Ногой Мари поддала пустую бутылку, вздохнув, подобрала ее и тут обратила внимание на выдвинутый ящик, где оказались пустые пузырьки из-под лекарств — снотворного и антидепрессантов. Внутри у нее все сжалось, и уже не от дурного предчувствия, а от страха за жизнь брата, для которого теперь имелись основания. В этот момент снова завибрировал мобильник — ее вызывала Анник. Прослушав сообщение, оставленное секретаршей, она насторожилась. «Мари, если сможете, приходите скорее, это касается майора Ферсена».

Анник, оставшаяся одна в здании жандармерии, была охвачена паникой и с трудом себя контролировала. Она подскочила к Мари, когда та ворвалась в приемную со скоростью ветра.

— Майор Ферсен отправился осматривать Разбойничью бухту, я попробовала с ним связаться, и вот слушайте…

Настроившись на частоту радиостанции, находившейся в автомобиле Ферсена, Мари услышала прерывистое дыхание, чередующееся со стонами, бурчанием и каким-то похрюкиванием.

— Т-24, прием, прием! Отвечайте!

На вызов никто не откликнулся, странный шум не прекращался. Мари так же стремительно выбежала, как и появилась, под укоризненным взглядом Анник, которая опять осталась на боевом посту в одиночестве.

На берегу Мари сразу заметила машину Ферсена. Оставив «мегари» неподалеку, она побежала. Самое удивительное, что его автомобиль двигался, хотя в нем никого не было. Осторожно приблизившись, Мари достала «парабеллум» и рывком открыла дверь. Изумление заставило ее сразу опустить оружие. Забившийся в машину Пьеррик дул в микрофон и трогал все, что ему попадалось под руку, с восхищением и сосредоточенностью ребенка, получившего новую игрушку. У Мари тут же возникло желание сделать из него отбивную. С каким удовольствием отыгралась бы она за пережитую нервотрепку на этой нелепой туше! Но безмятежная улыбка, осветившая лицо немого, не оставила и камня на камне от ее агрессивности.

— Пьеррик! Выбирайся немедленно! Выползай, дружище, давай!

Мари затратила немало усилий, чтобы вытащить его из автомобиля и убедить вернуться домой. Прижимая к себе тряпичный сверток и явно не понимая, за что Мари лишила его удовольствия, Пьеррик с большой неохотой побрел прочь.

Люка должен был находиться где-то рядом. Мари пересекла Ти Керн и посмотрела с утеса на Разбойничью бухту. Узнав кашемировый пиджак Ферсена, она удивилась, что при его аккуратности он бросил одежду на скале, которую уже лизали волны прилива.

— Люка!.. Люка, отзовитесь!

Самым коротким путем она сбежала вниз, недоумевая, почему ее так волнует судьба этого несносного типа.

Когда Мари добралась до бухты, вода доходила ей уже до середины икр. Едва успев подхватить пиджак Ферсена — еще пара секунд и его унесло бы в море, — она закинула его повыше на скалы, куда не могла подобраться вода.

Повернувшись в сторону грота, уже начавшего заполняться водой, она несколько раз выкрикнула имя Ферсена. Подхваченная устремлявшимся туда потоком, она проникла под свод грота и исчезла в нем. Коридор пещеры делал резкий поворот, и, пройдя его, в глубине Мари увидела Ферсена, который с помощью электрического фонарика рассматривал потолок, не догадываясь об опасности.

— Вода прибывает, нужно выходить! Быстрее! Вы с ума сошли?

Она подошла к нему, вымокшая и рассерженная тем, что Люка по-прежнему оставался невозмутимым.

— Жандармы видели, как ваш брат поднимался на берег со стороны бухты. Я подумал, что, возможно, Никола…

— Он не идиот, чтобы забиваться в ловушку! Убирайтесь! Живее!

Мари потянула его за рубашку. Потеряв равновесие, Люка соскользнул с камня, на котором стоял, и очутился по пояс в воде.

Волны все прибывали, не ослабляя натиска, уровень воды быстро поднимался. Ударяясь о стены пещеры, волны создавали водовороты, которые с каждой минутой все больше затрудняли людям продвижение к выходу. Борясь со стихией, Мари и Люка не разговаривали. Когда они наконец выбрались, огромная волна накрыла Мари, и та потеряла почву под ногами. Увидев, что она исчезла под водой, Люка закричал. Он нырнул с открытыми глазами, но песок и пена не позволяли ничего разглядеть. Когда ему стало не хватать воздуха, он вынырнул, огляделся и, не найдя поблизости Мари, всем сердцем ощутил страшное отчаяние и пустоту.

Заметив неподалеку всплывшие волосы, Люка протянул руку наугад, вцепился в них, и рядом вынырнула Мари, ушедшая под воду, как и он, и у которой тоже кончилось дыхание. Ферсен почувствовал огромное облегчение и возблагодарил Бога, хотя был закоренелым атеистом. Они поплыли рядом, пока не нащупали ногами дно, а когда стали недоступны для волн, в изнеможении повалились на берег.

Ферсен с удовлетворением оглядел выжимавшую волосы Мари.

— Здорово, что я вас все-таки выловил?

Она посмотрела так, словно перед ней был инопланетянин.

— Да без меня бы вас пришлепнуло к потолку, как дохлую рыбу! Захотели утопиться?

— Приятно, что вы так обо мне беспокоитесь! — с издевкой произнес он.

Слишком разозленная, чтобы продолжать перепалку, Мари полезла наверх по скале, Люка — за ней, с удовольствием ее разглядывая. На берегу она, стараясь охладить гнев, разулась и вылила воду из ботинок. Он присел рядом.

— Звали вы меня с берега или нет?

Она сердито на него посмотрела. Если он опять собирается над ней подшучивать, она не должна реагировать. Но Люка настаивал:

— Странно, мне показалось, ваш голос доносился из грота, потому я туда и полез.

— Я и в этом виновата?

— В определенном смысле да. Когда я вас вижу, то теряю голову.

Самодовольная улыбка майора окончательно вывела Мари из себя. Едва сдерживаясь, чтобы не выругаться, она вскочила и побежала к машине.

— Постойте, я все-таки хочу знать, где вы находились, когда окликнули меня по имени. Интересно, нет ли между гротом и берегом подземного сообщения?

Мари махнула рукой в сторону Ти Керна:

— Там? Только ненормальный может предположить…

— Пойдемте посмотрим!

Когда они были уже наверху, Люка подошел к древнему захоронению и коснулся ногой одного из камней.

— Отойдите!

— Взгляните, камни сдвинуты.

Гнев Мари моментально исчез. Пока Ферсен бесстрастно обследовал камни могильника, она чувствовала, что ее захлестывает волна непередаваемого ужаса, нервы напряглись, дыхание перехватило…

— Не смейте!

Через секунду она оказалась рядом, и Люка был поражен, во-первых, криком Мари, а во-вторых, внезапной бледностью, разлившейся по ее лицу.

— Это древнее захоронение, — произнесла она безжизненным голосом, — его осквернение может навлечь гнев мертвых.

— Только не говорите, что считаете священной груду камней!

Как зачарованная, она не спускала глаз с могильника. Да, камни действительно были кем-то сдвинуты с места.

Печаль Мари становилась все ощутимее, кольцо невыразимой тоски сжималось, но она упорно цеплялась за остатки здравого смысла, который начинал ей изменять: никто в Ландах не осмелился бы прикоснуться к могильнику, за исключением убийцы! Нет, это невозможно, нет…

Она почувствовала приближение кошмара, увлекавшего ее на глубину, перед глазами вновь возникла отвратительная черная тень, и ей захотелось закричать Ферсену, чтобы он не трогал… Но вместо крика тот услышал едва слышный шепот:

— Не надо… Люка…

Ферсен обернулся как раз вовремя: Мари покачнулась, взгляд ее был устремлен внутрь самой себя.

Потрясенный, он не успел ее подхватить до того, как она упала на камни.

— Мари! Откройте глаза! Я здесь!

Она не отвечала. Кровавая волна уже поглотила ее, увлекая в один из самых жутких кошмаров. В висках отдавались глухие удары, ее неудержимо втягивало в воронку головокружения, она чувствовала, что задыхается. Рев волн, душераздирающие вопли людей, рука, выброшенная из воды в тщетной попытке за что-нибудь уцепиться… чудовищные образы и звуки в зловещей пляске неудержимо влекли ее к черной пропасти, где она вскоре должна была исчезнуть…

Люка, осознавший, что неподвижная, скорчившаяся на камнях Мари его не слышит, поднял ее и переложил на траву. Чтобы могильник не разрушился окончательно и камни не придавили ее, он передвинул одну из плит. И тогда, почти коснувшись его лица, из могильника показалась рука. Ферсен догадался, кому она принадлежала. Мари бы этого не пережила, и он был почти рад, что бессознательное состояние помешало ей сделать столь чудовищное открытие: под камнями древнего захоронения лежало бездыханное тело Никола.

Из суеверия никто из жителей острова не захотел помогать жандармам разбирать могильник. Ферсен же не мог заставить себя хоть ненадолго отойти от Мари. Тревожась за ее жизнь, он негодовал: вызванный им вертолет службы спасения до сих пор не прилетел.

— Взгляните, майор!

Жандармы, окружившие захоронение, расступились, давая ему дорогу. Взгляды присутствующих были обращены на почти полностью отрытое тело Никола. Рядом виднелись длинные темные волосы и рука с маникюром красного цвета. Шанталь.

В мертвой тишине раздавалось лишь щелканье фотоаппарата. Кадры еще одной сцены преступления. Ферсен почувствовал усталость. Потом, как это бывало не раз, в нем закипела ярость. Нет, он не сложит оружие, пока не найдет чудовище, которое оборвало эти молодые жизни.

Его внимание привлекла одна деталь. Под телом Никола белел небольшой клочок бумаги. Люка приказал продолжить откапывание тел и обнаружил разрозненные, успевшие пропитаться влагой листки, которые, очевидно, были сброшены в могильник вместе с жертвами. Несмотря на расплывшиеся чернила и почти нечитаемый текст, по оборванным краям он догадался, что это страницы, отсутствовавшие в журнале с личными записями старика Перека.

Мари, которую вертолет должен был доставить на континент, пришли проводить многие из жителей острова. Ветер, поднявшийся от лопастей пропеллера, трепал их волосы и одежду. Она все еще была без сознания. Люка, не столько из профессионального интереса, сколько из желания немного отвлечься, всматривался в лица людей, но они оставались непроницаемыми. Правда, среди присутствующих он заметил Риана, искренне опечаленного. Первыми ушли Гвенаэль и Ивонна Ле Биан. У женщин была одинаковая походка — энергичная и решительная. Кермеры, раздавленные горем, оставались дома: они потеряли сына и внука, второй их сын скрывался неизвестно где, а дочь находилась в коме. Похоже, несчастье сделало их семью своей мишенью. Когда вертолет скрылся за линией горизонта, Люка почувствовал себя очень одиноким. Он был полицейским, а значит, ему приходилось проникать в самые потаенные уголки человеческой души, расшифровывать их, стараться понять, и это всегда захватывало его до страсти. Для такого ремесла не могло быть ничего лучше одиночества, но… этим вечером все складывалось как-то уж очень тяжело.

Из-за стеклянной перегородки Ферсен смотрел на Мари, привязанную ремнями безопасности к больничной койке. Глаза ее были закрыты. Врач уверял, что она не испытывала страданий, но не мог с определенностью высказаться насчет ее состояния: она находилась в коме уже более суток, и это могло длиться не только дни, но и месяцы.

— К такому результату обычно приводит эмоциональное потрясение, слишком сильное, чтобы вынести его в сознательном состоянии. Теперь от нее зависит, когда она захочет из него выйти.

— Ремни обязательны?

— Иногда она бывает возбуждена и может себя поранить.

Люка отвернулся. Ему трудно было видеть Мари неподвижной. Он любил ее живость, даже вспыльчивость и гневливость. Как это на нее не похоже — спрятаться, как в кокон, в бессознательное состояние, отказаться от поисков истины! Еще немного, и он бы на нее накричал, давая выход своему отчаянию.

Его размышления прервал врач:

— Она, кажется, собиралась выйти замуж за Кристиана Бреа, я не ошибаюсь? Может, стоило бы его предупредить?

«Куда лезет этот кретин?» — подумал Люка в раздражении. Он сухо ответил:

— Семья Кермер отправила ему сообщение на бортовой компьютер.

В это время Кристиан Бреа находился в Плимуте, где шли последние приготовления к началу гонки. Несмотря на официальное распоряжение не касаться происходящего в Ландах, средства массовой информации не скупились на похвалы своему герою, чья свадьба расстроилась из-за траура в семье невесты, воспевая его исключительное мужество.

Твердым шагом Кристиан направился к яхте, не обращая внимания на толпу журналистов, не замечая вспышек фотоаппаратов, отсеивая на ходу лишь ту информацию, которая была полезна для его гонки. Как это с ним происходило перед началом каждых состязаний, он был полностью поглощен своим делом. Однако за внешней сосредоточенностью скрывалась внутренняя борьба: Кристиан всеми силами старался не думать о Мари, сопротивлялся соблазну услышать ее голос, позвонить ей или хотя бы послать сообщение. Ему оставалось продержаться всего несколько минут до старта. Скоро море завладеет им целиком, и он забудет обо всем на свете.

До финиша. До победы.

На этот раз победа необходима, иначе ему не вернуть Мари. Но последней мыслью шкипера перед тем, как забыть обо всем, не имеющем отношения к гонке, была мысль об Анне. Кристиан представил, как сестра, окруженная завсегдатаями и случайными посетителями, стоит в зале кафе перед большим экраном, взятым напрокат специально по такому случаю. Как только прозвучит выстрел стартового пистолета, возвещающий о начале гонки, все радостно воскликнут и чокнутся за его победу. Образ, родившийся в голове Кристиана, почти не отличался от того, что происходило в действительности. Но шкипер не мог знать, что в разгар веселой суеты, которой сопровождалось его отплытие, дверь резко распахнулась и в кафе вбежала растрепанная, запыхавшаяся женщина. Обведя безумными глазами собравшихся, она диким криком оборвала их веселье:

— Кровь пролилась еще на одном менгире!

С первыми лучами солнца из-под знака в виде рыбы третьего менгира, словно выступивший на граните пот, медленно сползли две кровавые слезы. Оба жандарма, охранявшие Ти Керн, лежали у его подножия без чувств. Позже они так и не сумели объяснить, как это могло произойти.

Так и не пришедшая в сознание Мари металась по кровати, натягивая ремни безопасности. На ее лбу выступили капли пота, глаза были приоткрыты, голова перекатывалась справа налево по подушке, с губ срывались бессвязные слова. Изо всех сил старалась она выбраться из пелены помрачения. Ее будто звал какой-то едва различимый голос. Мари долго пыталась разжать свинцовые веки, и через секунду ей показалось, что она видит чье-то лицо. Лойк? Действительно он находился рядом или присутствовал лишь в ее бреду? Перед ней как в тумане возникало лицо брата и звучал его голос, который то и дело прерывался, болезненно отзываясь в висках. «Знать правду… хотел… во что бы то ни стало… раскрыть тайну… страшную тайну…»

На исходе этой борьбы Мари уже не удалось зацепиться сознанием за таинственный шепот, все менее разборчивый, за смутный и волнообразный образ, напоминавший Лойка, и она снова провалилась во тьму.

«Гвен неважно выглядит, и на то есть причина», — думал Филипп, украдкой поглядывая на жену. Он не без тайного злорадства размышлял о бедолаге Лойке, который где-то скрывался, заливая горе алкоголем. Но стоило ему заговорить об этом с Ронаном, как тот сухо его оборвал:

— Переключись на что-нибудь другое. Никола — мой друг, и мне жаль, что на его семью свалилось столько неприятностей.

Ивонна тоже не упустила случая уколоть зятя:

— Он прав, лучше помолчите. Такое ничтожество, как вы, не вправе критиковать других!

Истерзанная неизвестностью Гвенаэль, выйдя на кухню, еще раз позвонила Лойку и наконец с облегчением услышала его голос.

— Ты где?

— У Мари. Я собираюсь ей рассказать…

— Только попробуй! Тогда нам конец! — взорвалась Гвен.

— Раскрой глаза, и так все уже кончено!

Ей показалось, что Лойк на грани срыва, и она сама запаниковала.

— Не хватает только твоих признаний! Подумай о последствиях, умоляю!

— Да, слишком много смертей.

— Алло! Алло!

Но Лойк уже отключился. Гвен побледнела. На ее плечо легла тяжелая рука Ивонны, сморщенная, изуродованная ревматизмом, огромная когтистая птичья лапа.

— Воистину твои мужчины все как один — тряпки…

— Он боится.

— О том и речь.

— Я велела ему молчать, подумать о последствиях, но он…

— Идиот!

Гвенаэль смотрела на мать, которая медленно натянула кофту, взяла сумку, ключи, телефон и взглянула на часы.

— Ты куда?

Вместо ответа Ивонна просверлила ее глазами-буравчиками.

— Займись им, если он вернется, помешай ему болтать.

— А Мари? — прошептала Гвен.

Та сморгнула и, четко выговаривая каждое слово, произнесла:

— Я сумею заткнуть ей рот!

Дочь отвела взгляд, и Ивонна вышла.

Принимая факс, Морино с отчаянием посмотрел на жалкий бутерброд, который только что подала ему Анник. Он впился зубами в резиновый хлеб, из которого на почти вылезший из аппарата листок упала жирная капля майонеза. Стефан испуганно осмотрелся. К счастью, никто ничего не заметил. Ферсен у себя в кабинете просматривал записи видеокамер, разговаривая с Анник, которая казалась успокоенной тем, что теперь в Ти Керне установлена сложная аппаратура.

Стефан промокнул лужицу майонеза бумажной салфеткой. Досадно, пропала лучшая часть бутерброда.

Когда он прочел текст в жирном ореоле, его рука замерла.

— Невероятно! Кровь на менгире оказалась вовсе не кровью Никола.

Люка вздрогнул.

— Что?

— Обнаружена кровь группы ноль, отрицательный резус.

Морино вновь уставился на бутерброд, его замутило, и он выбросил его в мусорную корзину.

— Анник, ведь у Мари, кажется, нулевая группа, отрицательный резус?

Люка замер. Секретарша наморщила лоб, припоминая.

— По-моему, да.

Послышался звук хлопнувшей двери — Люка вышел, он явно куда-то спешил. Стефан и Анник едва успели обменяться недоуменными взглядами, как зазвонил телефон.

— Жандармерия Ланд! Секретарь у телефона! Слушаю! Нет! Господи, этого не может быть…

Потрясенная Анник положила трубку. Стефан нетерпеливо стал выведывать у нее подробности:

— Что? Да говори же!

— Звонили из лаборатории судебной полиции… Восстановлены страницы из журнала старика Перека… Ивонна Ле Биан убила двух своих близнецов спустя неделю после их рождения… задушила… Господи Иисусе!

Когда Ферсен, так же как и Анник, получивший звонок по телефону, примчался в порт, он чуть не сшиб с ног дежурного офицера, который обходил его территорию со своими подчиненными.

— Да что вы все, с ума сегодня посходили?

Извинившись, Ферсен бросился было к сторожевому катеру, но вдруг его встревожила фраза, произнесенная патрульным.

— А в чем дело? Возникли проблемы?

— Проблем-то никаких. Но Ивонна, то есть мадам Ле Биан, закатила целый скандал по телефону, чтобы ее подождал последний паром. У нее, видите ли, открылись срочные дела на континенте, она уверяла…

Дежурный закончил объяснение в одиночестве. Люка уже бежал со всех ног к катеру, чтобы взять курс на Брест.

На третьем менгире пролилась кровь Мари. Логически рассуждая, она была третьей намеченной жертвой. Ферсен запустил мотор на полную мощность. Катер понесся, почти не касаясь волн, хотя и не мог лететь с такой стремительностью, как мысли Ферсена.

Ивонна Ле Биан вошла в палату, где лежала Мари. Под взглядом наблюдавшей за ней через круглое окошко медсестры она спокойно уселась у ее изголовья.

Как только пронзительный глаз Ивонны увидел, что сиделка исчезла, она не спеша встала, взяла подушку, находившуюся рядом на стуле, и приблизилась к больной, оглядев ее без малейших эмоций. Веки Мари задрожали, словно она пыталась их открыть и не могла, дыхание участилось.

Почувствовав чужое присутствие, Мари снова сделала попытку выплыть из бездны, в которой роился водоворот призраков, жаждущих вновь ею завладеть. На краткие мгновения ее сознание прояснялось, и она видела на светло-зеленом потолке желтую электрическую лампочку. Мари упорно старалась зацепиться за этот образ, когда внезапно из смутной пелены выплыло лицо Ивонны.

— Тебя предупреждали — не смей совать нос в наши дела!

Обожженная ее ледяным взглядом и решимостью, которая в нем читалась, Мари испугалась, что Ивонна сейчас окончательно столкнет ее в порожденный кошмаром ад, из которого она с таким трудом выбралась. С подушкой в руке старая женщина уже наклонилась над ней, но тут в палату вошла медсестра.

— Вам придется выйти, — сказала она. — Мне только что позвонили из судебной полиции, — сухо уточнила она.

Узнав Ивонну, медсестра смягчилась:

— Ах, это вы, мадам Ле Биан! Все в порядке? Скоро я выключу свет.

— Я… ненадолго.

Мари захотелось крикнуть, она сделала нечеловеческое усилие, чтобы поднять тревогу, вытянулась на кровати, ее руки, стянутые ремнями, беспокойно задвигались, но Ивонна встала между ней и дверью, за которой скрылся белый халат.

Ивонна тихонько похлопала ладонями по подушке.

— Вижу, тебе стало лучше. Ты, похоже, собираешься встать?

Мари широко открыла глаза, с ее губ сорвался тихий стон, на который Ивонна сочла нужным ответить, словно оправдывалась:

— Твоему брату не следовало сюда являться. Интересно, что он тебе рассказал?

Она поднесла подушку к лицу Мари, но неожиданно ее остановил усилившийся звук мониторинга.

— Вот черт! Да не волнуйся ты так, милочка.

Не сводя глаз с аппарата, она протянула руку к пульту управления мониторингом.

Когда Ферсен вихрем ворвался в палату, он увидел Ивонну, стоявшую рядом с Мари с подушкой в руке.

— Не двигайтесь!

Набросившись на старую женщину, он мгновенно надел на нее наручники. Мать Гвен взглянула на майора с притворным удивлением:

— Что это на вас нашло? В своем ли вы уме, почтенный?

Люка, проигнорировав это замечание, поручил Ивонну заботам двух сопровождавших его полицейских. Он наклонился к Мари, отвязал ей руки и с нежностью проговорил:

— Все в порядке. Я здесь.

Еще не оправившись от испуга, Мари слабо улыбнулась.

— Вам больше нечего бояться, — прошептал он.

Неожиданно голос подала Ивонна:

— Намекаете, что я хотела причинить ей зло? Как вам могло такое прийти в голову?

— Уведите ее! — приказал Ферсен двум своим помощникам.

Больная слегка приподнялась. Люка догадался: она хочет что-то сказать, и помог ей сесть. Мари еле слышно обратилась к Ивонне:

— Почему Лойку не следовало сюда приходить? Что он мог мне рассказать?

— О чем ты? — Ивонна тряхнула головой, в ее голосе слышалось сострадание. — Тебе нужно отдохнуть, Мари. Бедняжка, после всего, что ты выдержала… сначала Жильдас, потом Никола…

Ивонна повернула нож в ране с продуманной жестокостью: чтобы избежать ответа на вопрос Мари, лучшей стратегии изобрести было невозможно.

Ферсена охватила ненависть к старухе, но куда пронзительнее оказалось чувство сострадания при виде помертвевшего лица Мари.

— Никола? О нет, только не он!

Ему показалось, что она вот-вот лишится чувств: тело мягко обмякло в его руках.

— Уведите задержанную! — взревел Люка.

Ивонна с презрением смерила его взглядом.

— Вам не удается сохранить хладнокровие. Для полицейского это серьезный недостаток, — произнесла она, поворачиваясь к двум представителям закона, которые уставились на нее как завороженные. — Вы что, не получили приказ? Чего вы ждете?

— И правда, чего вы ждете? — прорычал Люка, действительно потерявший самообладание.

При других обстоятельствах он бы сам вытолкнул эту чертовку из палаты, но… на его плече покоилась голова Мари, по шее текли ее слезы. Прижавшись к нему, она зарыдала, нисколько не сдерживаясь, словно наконец получила возможность выплакать свое горе.

Стараясь быть как можно деликатнее, Люка рассказал ей о страшной находке тел Никола и Шанталь, о листках, которые уже успели расшифровать, об убийстве Ивонной детей, появившихся на свет с врожденным дефектом. Потом он осторожно вернулся к расследованию, чтобы немного отвлечь Мари. Она подняла на него глаза:

— Значит… угнанная яхта, компас и спасательный круг, найденный в бухте Морга… Кто же это чудовище, заставившее нас поверить, что Никола жив?

Попавший в ловушку Ферсен вместо ответа крепче обнял ее и стал легонько укачивать, как ребенка. Не произнося никаких слов, они почувствовали, что составляют единое целое, словно заключены в оболочку эфемерного, готового разбиться в любую минуту, хрустального шара.

Утомленная своими страданиями Мари уснула под бдительным оком Ферсена, который был просто счастлив, наслаждаясь ее молчаливым присутствием. Впервые за много лет ему захотелось, чтобы стрелки часов остановились.

Когда Мари проснулась, она уже не смогла оставаться в палате. Ферсену с трудом удалось ее остановить в коридоре, возле кофейного автомата. Она тут же принялась анализировать факты:

— Дети Ивонны были инвалидами от рождения, и происходило это сорок лет назад, то есть срок давности преступления истек. Следовательно, Ивонна не могла убить Никола и Шанталь из-за того, что они обнаружили записи Перека.

— Мари, вы должны обязательно сделать заявление о покушении на убийство.

— Я до конца в этом не уверена… А как вы догадались, что я в опасности? Шестое чувство?

— Из третьего менгира потекла кровь нулевой группы отрицательного резуса, как у вас…

— Ошибаетесь: у меня группа ноль, но резус — положительный.

На лице Мари отразилась тревога, словно ей в голову пришла странная мысль. Люка испугался, что сейчас ей снова станет плохо, но тут она воскликнула:

— Лойк! У него группа ноль, отрицательный резус! Опасность угрожает ему! Его нужно поскорее найти!

Теперь Люка уже был не в силах сдержать Мари: она бегом вернулась в палату и быстро оделась. Им пришлось выдержать сражение с медсестрой, чтобы та разрешила Мари выйти из больницы под подписку.

— Для моего брата Лойка это вопрос жизни и смерти, — привела Мари неоспоримый аргумент.

— Но у вашего брата все в порядке! Он приходил в больницу незадолго до визита мадам Ле Биан…

— Это был он? Вы уверены?

— Конечно, мы с ним даже поговорили. Он попросил конверт для письма, которое вам написал.

— Письмо?

— Из нескольких страниц, это все, что я могу вам сказать. Пришлось дать ему и бумагу, и конверт с изображением больницы. Ваш брат оставил его вон там…

Медсестра показала на столик у изголовья, на котором ничего не было.

— Письмо лежало там, когда он ушел, я точно помню, — удивленно сказала она.

Мари и Люка молчали. Медсестра в недоумении пожала плечами и вышла. Мари, казалось, была так глубоко погружена в свои мысли, что Ферсен заволновался:

— Как вы себя чувствуете?

Она ответила не сразу.

— Я думала, что вижу сон, — медленно проговорила Мари. — А Лойк, оказывается, был здесь, наяву. Он пытался сообщить мне что-то очень важное, какую-то страшную тайну…

— Ивонна испугалась, что эта тайна будет раскрыта, потому она и захотела от вас избавиться. Только как она об этом узнала?

Мари сразу подумала о Гвенаэль.

14

Нашелся человек, который заметил, как Лойк накануне взошел на последний отплывающий из Бреста паром, но никто не видел, как он высадился в Ландах.

Чтобы унять тревогу, Мари решила повнимательнее осмотреть комнату Лойка в отеле. Ничего интересного, кроме клочков бумаги, завалившихся под массивную бретонскую кровать, которую Лойк превратил в подобие книжного шкафа. Мари не обратила бы на них никакого внимания, если бы ее взгляд не привлек застрявший между плинтусом и одной из ножек шкафа конверт.

— Похоже на обрывки какой-то статьи, — сказал Люка, разглядывая клочки.

— Помогите отодвинуть шкаф!

Глухой голос Мари заставил его вздрогнуть.

Шкаф оказался тяжеленным. Несмотря на все усилия, им удалось отодвинуть его от стены лишь сантиметров на тридцать, но и этого расстояния хватило, чтобы Мари туда протиснулась и двумя пальцами подцепила конверт. Когда она до него дотронулась, ее словно ударило током. Не глядя на конверт, она уже знала: он пуст и запечатан сургучной печатью, наподобие тех, что были на конвертах, полученных Жильдасом и Ивом.

Только знак на печати был другим: он представлял собой овал, перечеркнутый вертикальной линией. После чайки и краба пришла очередь рыбы.

— На третьем менгире, из которого пролилась кровь, вырезан такой символ?

В вопросе Мари не было необходимости, и специалист по ритуальным преступлениям молча кивнул. Как и она, Ферсен подумал о том, что в Бресте Лойк сел на паром, с которого так и не сошел.

— Поиски придется продолжить в море, — не глядя на Мари, проговорил Люка.

Спрятанная в скалах крохотная часовня Святой Анны — покровительницы рыбаков была видна лишь со стороны моря. Туда приходили помолиться как за благополучное возвращение близких, так и за упокой их души. В молодые годы Жанна провела в ней немало часов, стоя на коленях, когда Милик отправлялся на лов рыбы к Ньюфаундленду или островам Кергелен.

Сейчас она находилась в часовне по другому поводу. В полумраке, который там постоянно царил из-за узеньких, покрытых морской солью окошек и неприветливой зари, обхватив голову руками, Жанна молила Бога о прощении ее грехов.

— Я поступила так, как считала правильным, с одной-единственной целью — защитить ее. Пусть Лойк меня простит…

Голос ее дрогнул. По старческим щекам текли слезы, которые она и не думала вытирать. Жанна достала из сумочки конверт с оборванными краями. В его левом углу была картинка с изображением Брестской больницы.

Достав из конверта листы, испещренные мелким неровным почерком, она выпрямилась, решительным шагом подошла к горящим у алтаря свечам и без колебаний сожгла признание Лойка. Пока бумага горела, Жанну не покидало ощущение, что она прибивает к кресту собственного сына.

Всю ночь рыболовецкие суда бороздили побережье Ланд. Траулеры, находясь за много миль от острова, тащили за собой сети, прочесывая морские глубины, которые, увы, прочесать было невозможно.

Всю ночь рыбаки, объединенные общей болью, не спускали глаз с черного, как нефть, моря, остававшегося невозмутимым.

Всю ночь на борту сторожевого катера, оснащенного двумя мощными прожекторами, Мари жадно вглядывалась в темноту, обследуя каждый уголок прибрежных скал, чтобы обнаружить хоть малейший признак жизни, но ее надежда таяла с каждым часом.

Всю ночь в порту, где мало-помалу они собрались, сплоченные единой тревогой и надеждой, жители острова ждали и молились, отрываясь от поисков лишь на несколько минут, чтобы выпить чашку кофе и немного согреться.

По спутниковому телевидению, подключенному к каналу «Евроспорт», непрерывно сообщали новости о десятой трансатлантической гонке, проходившей в адских условиях. Ночью шкиперам предстояло испытать силу трех циклонов, которые должны были один за другим обрушиться на Северную Атлантику. В целях безопасности яхтсменам порекомендовали изменить трассу, проложив ее южнее, чтобы обойти усеянную айсбергами зону, простиравшуюся вплоть до восточного побережья Ньюфаундленда. Гонщики согласились, и только Бреа отказался наотрез. Возможно, следуя северным путем — коварным, но более кратким, он надеялся компенсировать незначительное отставание из-за поломки пера руля сразу после старта. А в пять утра в специальном репортаже было объявлено, что многокорпусное судно «Бретань — Долина Луары», управляемое Кристианом Бреа, потеряло мачту при ветре пятьдесят узлов и семиметровой высоте волны. Многие увидели в этом дурное предзнаменование.

На заре в порт начали возвращаться рыболовецкие траулеры. Усталые и мрачные рыбаки первым делом шли в кафе, где их уже поджидала Анна, надеявшаяся если не поднять им дух, то хотя бы подкрепить их горячей пищей. Большинство жителей разошлись по домам, когда сторожевой катер прямиком направился к единственному оставшемуся в море траулеру «Пен-Ар-Клез». Для всех, кто наблюдал за ними с берега, время словно обратилось вспять. Наконец судно, сопровождаемое катером, на малой скорости вошло в порт. Для знатоков сам факт, что полная рыбы сеть продолжала тащиться за траулером, являлся плохим знаком: груз должен был давно перекочевать в трюм, где его потрошили и сортировали, перед тем как доставить в Брест на продажу. Менее искушенным достаточно было увидеть белое как мел лицо Мари и встревоженное — Ферсена, чтобы понять: очередная трагедия скоро опять оденет Ланды в траур.

Чтобы понять это, хватило бы и одного взгляда на лимузин, из которого вышла Жанна, поддерживаемая Керсеном-младшим и Армель.

В ледяной тишине, рассекаемой криками чаек, из поднятой на метровую высоту сети хлынул поток сардин, мягко ударявшихся о землю и отливавших серебром, в то время как моряки с почерневшими лицами осеняли себя крестами. Из кучи сверкающей чешуи выглядывала рука. Раздутая от воды и украшенная кольцом, которое ее обладатель не снимал после смерти жены и которое, отныне и навеки сросшееся с его плотью, должно было уйти с ним в могилу.

Лойк.

Я смотрел на Мари, присевшую у изголовья брата. Без кровинки в лице. Без слез. Впервые я разделял ее беспомощность. Ее боль. Гнев. Страдание. Отчаяние.

Проклинаю судьбу, ставшую мне поперек дороги! Бреа. Кермер. За несколько часов — двое по цене одного. Хотя со свойственной ей иронией судьба лишь предвосхитила то, что должно было произойти.

А если в смерти Лойка судьба ни при чем? И кто-то другой подтолкнул его к гибели?

Но кто?

Глядя в лица собравшихся людей, я их проклинал, ненавидел, старался найти какую-нибудь подозрительную деталь в их поведении, какой-нибудь знак. Я пытался угадать того или ту, кто посмел взять на себя роль судии. Искренни ли рыдания этой женщины? Не притворный ли ужас написан на лице этого мужчины?

Рано или поздно я узнаю. Вопрос времени.

Рыбаки разошлись, чтобы, укрывшись от чужих взглядов, оплакать дома смерть собрата. Заканчивая мытье наполовину недопитых стаканов, Анна украдкой посматривала на Мари, сидевшую за угловым столиком перед остывшей чашкой кофе. За этим столиком они с ней, веселые и беззаботные, решали, на какой день назначить свадьбу. Обе пришли к выводу, что единственно возможной датой, учитывая расписание гонок и подходящие дни недели, было пятое июня. К огромному их удивлению, Кристиан выразил протест: пятерка, видите ли, не относилась к его «счастливым» цифрам. Правда, вскоре брат не выдержал их насмешек и сдался. Почему они тогда к нему не прислушались?

Анне захотелось подбежать к Мари, обнять ее, поплакать вместе с подругой. Но она медлила, находясь в плену суеверных слухов, что Мари — виновница обрушившихся на Ланды и в первую очередь на семью Кермер несчастий. Не вняв предостережениям, она до сих пор не покинула остров. И потом… Кристиан, затерявшийся где-то в водах Северной Атлантики… Анна все еще колебалась, когда в кафе вошел Ферсен, сделав ей знак оставить их наедине.

При виде сиротливо сидевшей в углу Мари его на миг пронзила мысль, а не послать ли все к черту — расследование, убийцу, менгиры… Схватить Мари в охапку и увезти подальше от этого острова сумасшедших, прервав цепь страданий, которые разрушают ее с каждым днем все больше! Вместо этого он тихо опустился рядом с ней на стул. Ему казалось, что Мари его не видит, пока она не заговорила:

— Наивно было верить, что я смогу положить конец убийствам! — Голос ее звучал отрешенно, безжизненно. — Сколько гордыни!

— Конец будет положен, даю слово.

Потрясенный глубиной ее затаенной скорби, Люка опустил ладонь на руку Мари. Она была ледяной. Прикосновение, возвращавшее ее к реальности, которую она не желала принимать, заставило Мари высвободить руку, но без малейшей агрессивности, какую Ферсен охотно предпочел бы этой вялой покорности.

— Держитесь от меня подальше, — прошептала она, — я всем приношу несчастье. — Губы ее дрогнули. — «Проклята… проклята…» Монахи без головы знали, что говорили!

— Послушайте, Мари!

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом.

— Монахи без головы говорить не могут, — произнес он, четко выговаривая каждое слово. — По мановению Святого Духа или нечистой силы из менгиров кровь не польется, а зловещие приметы существуют лишь в больном воображении старух вашего острова либо в так называемых исторических свидетельствах, которыми Риан шпигует свои книжонки, чтобы поднять рейтинг продаж!

— Ошибаетесь, — возразила она, когда Люка сделал короткую паузу. — Я тоже старалась не придавать значения знамениям, хотя и знала, что они не лгут. Братья и племянник мертвы, не считая Ива и Шанталь. И произошло это по моей вине.

Мари замолчала. Ферсен принялся ей доказывать, что смерть Никола, Шанталь и Лойка отличалась от смерти Ива и Жильдаса: у первых троих на пальцах не оказалось следов от уколов и при них не были найдены записки. Люка не знал, слушает ли она, но его не покидала уверенность, что перестань он говорить, и Мари сразу уйдет. Он развернул перед ней целый веер аргументов — блестящих, неопровержимых, наконец красноречие Ферсена иссякло, и, словно подтверждая его опасения, она встала.

Люка протянул руку, надеясь ее удержать, но Мари покачала головой:

— Оставьте меня в покое. Забудьте.

— Невозможно, — ответил он.

Ферсен увидел, как Мари вышла из кафе, толкнув разносчика газет и даже не заметив этого. Возле двери приземлились несколько экземпляров «Телеграмм де Брест». Когда Анна их подняла, из ее груди вырвался сдавленный крик. На первой полосе красовалось фото Ивонны Ле Биан, сделанное в день открытых дверей на фаянсовой фабрике. Крупный заголовок гласил: «Детоубийца из Ланд за решеткой». Дальше шло чуть помельче: «Сорок лет назад разносчица хлеба убила своих новорожденных близнецов».

Гвен не помнила, как в порту она садилась в машину, однако добралась до фабрики живой и невредимой. Двигаясь как автомат, она прошла через мастерские и поднялась в канцелярию, не обращая внимания на взгляды, которыми обменивались работники при ее появлении. После того как два часа назад она на берегу лишилась чувств, их многолетняя связь с Лойком для всех перестала быть тайной. Но сейчас это волновало ее меньше всего.

Подобно большинству жителей острова, Гвен всю ночь провела в порту, и ее обычно ясные глаза покраснели от слез — она потеряла человека, которого любила, сколько себя помнила. Ей не удавалось избавиться от жуткого видения — раздутого, изъеденного рыбами трупа любовника, которому суждено преследовать ее до конца жизни. Перед ней неумолимо выстраивалась цепь событий, последовавших за роковым звонком Лойка и поспешным отъездом матери в Брест. Слова «Я сумею заткнуть ей рот!» сразу обрели свой тяжелый смысл после того, как Гвен стало известно о попытке Ивонны задушить Мари и ее аресте. Она отчаянно защищала мать: конечно, та была груба, резка, даже жестока, часто не удерживалась от соблазна унизить близких, но убить… Между недостатками Ивонны и намерением с кем-то расправиться физически пролегала пропасть, которую Гвен отказывалась преодолеть. И лишь когда Ферсен сообщил ей о близнецах, которых считали мертворожденными сорок лет назад, уверенность Гвен серьезно поколебалась. Ее молнией пронзила мысль о Пьеррике, которого мать не выносила и с которым обращалась хуже, чем с собакой, вечно упрекая сына в том, что он вообще появился на свет, и всеми силами стараясь поскорее избавиться от этого «балласта». Она вспомнила, как мать всегда, с самого рождения, окружала ее чрезмерной любовью и заботой.

— Однажды, дочка, это все станет твоим, — говорила мать, показывая на фабрику и дом, который уже тогда подпирали две уродливые башни. — Для тебя я их строила, и ты должна научиться драться, чтобы сохранить и преумножить свое богатство.

В то время ей не исполнилось и пяти, но слова матери прочно врезались в ее память. И в душу Гвен закралось чудовищное подозрение: для «блага» дочери Ивонна была способна на все — в том числе и на убийство Лойка.

Из окна кабинета, откуда просматривался двор, Гвен увидела сына, подъехавшего на мопеде к двери дома. Не выключая мотора, он запустил руку в почтовый ящик, в котором белела газета, и вытащил ее.

Отныне в жизни Гвен оставался только Ронан. Несколько мгновений она с любовью разглядывала высокого светловолосого юношу с тонкими чертами лица и унаследованными от отца красивыми карими глазами. Остановившись и отложив в сторону газету, Ронан достал из кармана мобильный телефон и просто расцвел на глазах, читая только что полученное сообщение. «Девушка», — с нежностью подумала Гвен, которая уж никак не могла предположить, что послание исходило от Жюльетты де Керсен — дочери человека, которого она ненавидела. Потом ее вновь поглотили тяжелые размышления о матери, и она уже не видела, как ее сын, едва взглянув на газету, побледнел, бросил мопед посреди двора и быстро зашагал к фабрике.

Внезапное вторжение Ронана застало Гвен врасплох. Взглянув на его растерянное лицо, она еще раз пожалела, что не справилась с собой на набережной, хотя раньше делала все возможное и невозможное, чтобы скрыть от сына связь с Лойком.

— Надеялась, что я ничего не узнаю?

Гвен уже подыскивала слова для оправдания, но тут она увидела «Телеграмм де Брест», которую Ронан ей протягивал. Значит, его возмущение объяснялось этой новостью, а не ее любовными похождениями! Хотя ей уже было известно о преступлении матери, но, увидев, что об этом напечатано черным по белому в газете, Гвен похолодела.

— И ты поверил этой лживой газетенке?! — с яростью выкрикнула она, бросая ее в мусорную корзину. — Попался на удочку?

— Тогда почему бабушку посадили в тюрьму?

— Произошло недоразумение. И потом: она не в тюрьме, как ты выразился, а задержана, что не одно и то же. — Подойдя к сыну, Гвен подняла голову, ловя его взгляд. Боже, до чего же он вырос! — Происки врагов, только и всего, — продолжила она, стараясь придать голосу убедительность. — Подлая клевета с целью бросить тень на нашу семью и не допустить расширения фабрики! И мне известно, кто за этим стоит!

Потрясенный реакцией матери, Ронан смотрел, как она, схватив с письменного стола ключи от машины, бросилась к двери, и уже на лестнице попытался ее остановить.

— Ведь не думаешь ты, что Керсены могли опуститься…

— Они способны на все, мой мальчик, — перебила Гвен сына, — и ни перед чем не остановятся, если это служит их интересам. Но я дам им достойный отпор, не сомневайся!

— Я с тобой!

— Лучше сбегай в кафе, скупи все экземпляры, — приказала мать, протягивая несколько купюр, — и поскорее их уничтожь. Сделай, как я прошу, пожалуйста!

Ронан, как и его отец, неспособный ей сопротивляться, подчинился.

Пьеррик проследил, как сестра и племянник прошли через мастерские к выходу, после чего поднялся в кабинет Гвен и достал из мусорной корзины газету. Немой ласково провел пальцем по лицу Ивонны и сосредоточенно, как ребенок, который учится читать, стал разбирать заголовок, в котором говорилось об удушенных детях. Уяснив его смысл, он вытаращил глаза и принялся раскачивать головой из стороны в сторону.

Гвен садилась в автомобиль, когда путь ей преградил фургончик, на котором было написано имя Ле Бианов. С раздражением она увидела, что из него вышел Филипп с газетой в руке.

— Твой звездный час еще впереди, дорогая! — с фальшивым участием заметил тот. — Сначала в сеть угодил любовник, потом — матушка!

— Не знала, что ты интересуешься сплетнями! — Вырвав у него из рук газету, Гвен бросила ее на пассажирское сиденье и села за руль. — Прочь с дороги!

Филипп вцепился в дверь, которую она хотела закрыть.

— Ивонна — чудовище, она из тебя тоже сделала чудовище! Без нее, возможно, мы жили бы как люди! От всей души желаю ей до конца дней гнить в тюрьме!

— В последний раз предупреждаю: уйди с дороги!

Он не двинулся. Не отрывая от мужа взгляда, Гвен хлопнула дверью, включила зажигание и, дав задний ход, с силой нажала педаль газа, направив машину прямо на Филиппа. В карих глазах вспыхнула ненависть, и, ничуть не усомнившись, что жена его раздавит, он бросился на бок и покатился по гравию, пока автомобиль удалялся, вздымая облака пыли.

— На сей раз, мерзавец, ты зашел слишком далеко!

На поле для гольфа полетела газета, приземлившись рядом с мячом, по которому мужчина собирался ударить.

Опустив руку с металлической клюшкой вдоль туловища, второй, одетой в кожаную перчатку, удивленный Пьер-Мари де Керсен подобрал экземпляр «Телеграмм де Брест», которую Гвен бросила к его ногам, словно дуэлянт, требующий удовлетворения. Пробежав глазами заголовок, он посмотрел на нее и расхохотался:

— Браво, Ивонна! Жаль, что она тебя пощадила при рождении!

Он ткнул ей в руки газету и преспокойно убрал клюшку в футляр.

— Увы, придется тебя разочаровать: эта информация, не скрою — наполнившая мое сердце радостью, исходит не от меня, и исключительно по причине моего хорошего настроения я прощаю твою грубость, Гвен, — слащаво прибавил он, выбирая новую клюшку — деревянную.

— Негодяй! Я уверена, что Ив все тебе рассказал и ты воспользовался этим, чтобы победить меня на предстоящих выборах!

— Нет нужды прибегать к столь сильному средству, чтобы побить тебя на выборах, бедняжка… — Он взялся за клюшку обеими руками, встал на синтетическое покрытие и слегка согнул колени. — Отойди, ты заслоняешь мне пейзаж.

Гвен мгновенно схватила мяч с метки и, багровая от ярости, приблизилась к нему вплотную.

— Мне отлично известно, что твое семейство нацелилось на верфь, лаборатории и отель! — выпалила она. — Но ты забыл об одной детали, мой дорогой: мэрия пользуется преимуществом при покупке выставленных на продажу земель, и я сумею убедить муниципальный совет оказать мне поддержку, дабы умерить людоедские аппетиты Керсенов!

— Сомневаюсь, что жители острова захотят видеть в роли мэра дочь детоубийцы, — ответил он, протягивая руку. — Мяч!

— Ты забываешь, что, несмотря на финансовое благополучие, я никогда не скрывала своего низкого происхождения. Я одна из них, Пи Эм, и люди это знают. Знают они и то, что ты лишь марионетка в руках отца! — Она покрутила мячиком перед его носом: — Щеночек хочет мячик? Алле гоп! Лови! — И она с силой бросила мяч через его плечо.

Лицо элегантного мужчины побледнело, сравнявшись по цвету с шейным платком, аккуратно заправленным в вырез рубашки с вышитыми инициалами.

— Слышала, что я тебе сказал, мерзкая шлюха: дай сюда мяч! — воскликнул он, дрожа от ярости.

— Быстро же сошла с тебя позолота! — саркастически заметила Гвен. — Главный твой недостаток, Пи Эм, — это слабые нервы. У тебя не хватит нервишек, чтобы ввязаться в драку, а у меня — хватит. — Она пронзила его недоброй голубизной взгляда. — Посмеешь встать на моем пути — я тебя уничтожу, даже если мне придется публично раскрыть нашу тайну!

Гвен решительным шагом направилась прочь, нещадно топча тонкими каблуками нежную зелень газона, пока Керсен-младший не поглотил до конца ударную волну. Положив на метку новый мяч, он, прочно стоя на ногах, хорошенько размахнулся и сильным ударом послал его вслед дочери Ивонны. Мяч просвистел в нескольких сантиметрах от ее головы, но она даже не моргнула.

— Нервишки, Пи Эм, я же говорила! — крикнула она не оборачиваясь. — Нервишки!

15

По «Евроспорту» шла трансляция последних кадров гонки Плимут — Ньюпорт, снятых еще до начала бури и сопровождаемых взволнованными комментариями. В присутствии экспертов и победителей прошлых соревнований обсуждались детали, касающиеся потери мачты многокорпусником Бреа.

Мари заканчивала собирать дорожную сумку. Она хотела уехать после похорон Лойка и Никола, но мать ее отговорила, выразившись кратко, на свой манер:

— Ты им больше не нужна. Слишком поздно о них думать.

«Слишком поздно»… «Слишком поздно»… Жестокие слова припевом стучали у нее в висках, она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Может быть, она уже сходит с ума?

— Ты — свет мой… моя жизнь…

Безумие. Где-то за ее спиной звучал нежный и торжественный голос.

Кристиан!

Резко обернувшись, Мари уперлась взглядом в небесной синевы глаза, слегка вьющиеся на затылке белокурые волосы и вечную трехдневную щетину…

Телевизор. Кадры любительской видеосъемки, переданные по спутниковой связи. Изображение плохого качества, со множеством помех и пропадающим звуком. Но это был Кристиан, и он говорил с ней прямо из своего кокпита.[11] Мари подошла к телевизору, почти касаясь его, и впилась глазами в дорогое лицо.

— С тобой… до конца, Мари… единственная надежда… прости, любовь моя…

Простить, но за что? Сердце ее трепетало в груди. Ведь это она во всем виновата, она должна была ехать вместе с ним, она совершила ошибку! Мари плакала и смеялась одновременно. Нет, она не могла его потерять, все еще наладится, он простит, он любит ее! Она дотронулась до экрана, но образ жениха дрогнул, покрылся полосами и пропал. Спутниковая связь с Кристианом Бреа оборвалась.

* * *

Люка выключил видавший виды телевизор, которым жандармерия разжилась во время благотворительной ярмарки, и набрал номер Мари. Телефон не отвечал. Он вихрем пронесся мимо растерянной Анник и прыгнул в автомобиль. Приехав в порт, Ферсен сразу обратил внимание на паром, еще стоявший у причала, и припаркованный поблизости «мегари». Расслабившись при виде Мари, открывавшей багажник, Люка нахмурился, заметив, что к ней приближается Анна. Ее щеки пылали от гнева.

— Раньше нужно было ехать!

Мари безропотно снесла упрек и постаралась успокоить сестру жениха.

— Твой брат, Анна, величайший шкипер в мире, он выпутается из этой передряги.

— Величайший шкипер в мире только что послал тебе прощальный привет!

Увидев, что Мари побледнела, сестра Кристиана не лишила себя удовольствия уколоть ее еще больнее: пусть помучается, как мучается она!

— Телекомментаторы говорили, что отказ Кристиана изменить трассу был равен самоубийству! — Она горько усмехнулась. — Брат нуждался в тебе, Мари, а ты его бросила. У меня, кроме него, никого не осталось. Если с ним что-нибудь случится, во всем будешь виновата только ты!

Люка поймал последнюю фразу на лету.

— Не надоело вам винить ее во всех смертных грехах? — грубо вмешался он.

— «За Мари. Всевышний вынесет приговор. Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет», — ядовито процитировала Анна, обратив на него красноречивый взгляд. — Если не ошибаюсь, так говорилось в найденных вместе с трупами записках?

Гневную реплику Ферсена перекрыл сигнал парома. Мари подхватила оставленный возле «мегари» багаж и, проводив глазами удалявшуюся Анну, направилась к причалу. Люка догнал ее и, силой отобрав сумку, пошел рядом. Как повлиять на ее решение, что сказать? Он намеревался лишь в крайнем случае прибегнуть к аргументам, которые, с одной стороны, могли стать определяющими, но с другой — окончательно настроить Мари против него.

— Вы отличный полицейский, и ваше место — здесь!

— Я еще и невеста Кристиана. Мое место — рядом с ним.

— Что вы будете делать в Плимуте? Ждать жениха и томиться от скуки?

— Перестаньте!

— Неужели вы надеетесь, уехав подальше, забыть о том, что произошло на острове? — Мари молчала, и он повысил голос: — Убиты ваши братья и племянник, а вы бросаете расследование на полпути. Вот уж не думал, что вы из тех, кто бежит от трудностей, Мари Кермер! Жаль, что я в вас ошибся.

Расчет оправдался — ему удалось задеть Мари за живое.

— Я обещала уехать вместе с ним, — тихо произнесла она. — Но я не только не выполнила обещания, а еще и вела себя отвратительно в последний день перед его отъездом.

Они подошли к сходням. Мари протянула руку, чтобы взять у него сумку.

Раздался второй гудок. Теперь время было на вес золота.

— Ошибаетесь, это он вел себя отвратительно по отношению к вам!

Слово вылетело — путь к отступлению был отрезан.

— Он просто дерьмо, Мари! — Вырвав у него из рук сумку, она стала подниматься по сходням, но тут же остановилась, когда Ферсен продолжил: — Это он угнал яхту, подбросил на борт компас и спрятал спасательный круг в бухте Морга, чтобы заставить вас поверить в успешный побег племянника, хотя тот был уже мертв.

Люка видел, как напряглись ее плечи и спина, рука сжала ремень сумки, пальцы побелели. Внутренняя борьба. Он догадался, что ей стоило немалых усилий не обернуться.

— На спасательном круге обнаружены фрагменты кожи с ДНК вашего жениха!

Вот оно — доказательство. Плечи Мари поникли.

— И это еще не все, — добавил он с раздражением, ибо презирал того, кто вынудил его к подобному признанию. — Бреа и был одним из тех «монахов без головы», которые на вас напали в аббатстве.

Мари все-таки обернулась, и Ферсена хлестнул по лицу ненавидящий взгляд.

— Кристиан не мог такого сделать. Вы лжете! Той ночью он ушел в море, я сама видела.

— Видели шхуну — этого он и добивался. Я предполагал, что вы мне не поверите, поэтому разыщите некого Ноэля Легофа из Канкаля и поинтересуйтесь, где провел ту ночь ваш суженый!

Люка увидел, что она близка к обмороку.

— Сожалею, Мари, но у меня не оставалось выбора, — проговорил он. — Вы мне нужны.

— Вы сами — дерьмо, Ферсен!

С этими словами Мари исчезла внутри парома, Люка хотел было вскочить на борт вслед за ней, но в эту минуту служащий убрал сходни. Не будь он так взволнован, он заметил бы, что с верхней палубы за этой сценой внимательно наблюдал Риан.

Мари долго смотрела на запад, где медленно исчезали очертания острова, со смутным чувством, что там осталась частичка ее души.

— Местные жители говорят, что когда они уезжают из Ланд, в их сердцах поселяется траур… — тихо произнес неслышно подошедший Риан. Он стал рядом, опираясь на фальшборт. — Но время от времени уезжать необходимо, просто чтобы вздохнуть полной грудью.

Она убрала с лица закрывавшую глаза прядь и взглянула на писателя, опять поразившись его дару угадывать ее самые потаенные мысли.

— Вы до Бреста? — спросила она, не расположенная откровенничать.

Риан ехал в Париж, где на следующий день у него была назначена встреча с издателем. Она снова замолчала, наблюдая за игрой только что вынырнувшего дельфина — темную гладь воды пронзила серебристая молния.

— Я случайно стал свидетелем вашей размолвки с Ферсеном и…

— Давайте сразу договоримся, Риан: то, что вы однажды спасли мне жизнь, не повод, чтобы я вывернула ее перед вами наизнанку.

По его лицу пробежала тень. Мари сразу же пожалела, что сорвала на нем гнев, вызванный совсем другим человеком.

— Простите. Меньше всего я хотела вас обидеть.

Писатель улыбнулся, у глаз наметилась сеть тонких морщинок, придававшая ему очарование, перед которым могли устоять не многие женщины.

— Располагайте мной, Мари, если возникнет такая необходимость. — Его голос окрасился легкой иронией. — Кожа у меня крепкая — как у боксерской груши.

Она улыбнулась. Риан достал сигарету, повернувшись спиной к ветру, зажег ее и снова встал рядом.

— В двадцатилетнем возрасте я был безумно влюблен в одну девушку из Белфаста, — заговорил он вполголоса. — Вы слишком молоды, чтобы об этом помнить, но в шестидесятые годы в ирландском обществе было настолько глубокое религиозное противостояние, что мы, католики, часто сравнивали свои выступления за гражданские права с борьбой негров в Америке. В шестьдесят седьмом мы действовали особенно активно. Протестанты, воспринимавшие это как всплеск национализма, объявили нам настоящую войну, и тогда мы были вынуждены встать под защиту Ирландской республиканской армии. — Риан затянулся сигаретой и продолжил: — Исторический экскурс мне понадобился для того, чтобы вы представляли, насколько в те годы была опасна любовная связь между католиком и гугеноткой. Но я был молод, влюблен и готов на все ради встреч с ней, даже подвергая ее жизнь опасности — она могла из-за меня погибнуть.

— И как все закончилось? — спросила Мари, на время забыв о собственных неприятностях.

— Через несколько лет мы расстались, и не по религиозным соображениям, — добавил он с иронической усмешкой.

Мари пожала плечами:

— Вижу, к чему вы клоните, только, по-моему, далеко не все можно оправдать любовью. Отец воспитал меня в уважении к некоторым ценностям, и ложь, обман, махинации в моих глазах — непростительны. — Она покачала головой. — Не могу поверить, что Кристиан повел себя как трус.

— Отец должен был объяснить вам еще и другое: мужчина тоже имеет право на слабости.

— Только не Кристиан! — в запальчивости возразила она.

Писатель изобразил шутливый поклон. Он не собирался настаивать. Но в его прощальном взгляде Мари прочла: «Вряд ли Ферсен стал бы вас обманывать».

Пока Люка нервно расхаживал взад-вперед по кабинету, со стенда, где висели фотографии, за ним наблюдали зеленые глаза Мари, и он не мог сосредоточиться ни на чем другом, кроме этого осуждающего взгляда. Он сделал ставку и потерял все. Потерял Мари.

По приемнику, всегда настроенному на единственную радиостанцию, которую можно было без помех слушать на острове, транслировалось душераздирающее послание Кристиана Бреа, адресованное невесте с бескрайних океанских просторов. Взбешенный этим пустословием, Люка выключил приемник и уже собирался уходить, но тут его взгляд упал на экраны мониторов, куда поступал сигнал от установленных в Ти Керне камер видеонаблюдения.

Что за чертовщина!

С большинства экранов пропало изображение. Он бросился к мониторам и стал вертеть ручки настройки. Все напрасно. Экраны гасли один за другим. Через минуту он вышел из здания жандармерии и сел в автомобиль.

Воткнув наушник мобильного телефона, он насчитал ровно семь гудков, прежде чем Морино, вырванный из объятий Морфея, снял трубку.

— В Ти Керне происходит что-то странное, я еду туда.

— Должен я вас сопровождать? — промямлил Стефан.

Люка обратил взор к небу.

— Да нет, возможно, это просто короткое замыкание. Если понадобитесь, я позвоню, так что, пожалуйста, не засыпайте.

Он отключился, вынул наушник и бросил его на пассажирское сиденье рядом с мобильником.

Проезжая мимо развалин аббатства, Люка, не обративший на это ни малейшего внимания, разминулся с юной девушкой, которая мчалась во весь опор на синем велосипеде с зажженной фарой. Девушка очень спешила, ее юбка развевалась на ветру, а мысли были устремлены к возлюбленному, которому она собиралась сообщить важную новость, способную полностью изменить их жизнь: у них будет ребенок! Ребенок! Ребенок…

Подъезжая к берегу, Люка сбавил скорость и выругался, увидев, что один из мощных прожекторов взорвался, как петарда.

Резко затормозив, он выпрыгнул из автомобиля, вынул из кобуры оружие и с осторожностью стал продвигаться к менгирам, белевшим при ярком свете трех еще действующих прожекторов. «Звук и свет», — подумал он. Все это напоминало театрализованное представление на фоне природного ландшафта. Хотя звука-то как раз и не было. Царство тишины. Ледяной тишины, почти физически ощущаемой.

Он уже достиг дольмена, когда один за другим взорвались остальные прожекторы, подняв фейерверк искр и осыпавшись стеклянным дождем, который обрушился на него мартовским ливнем — когда дождь перемешан со снегом.

Люка упал на землю и перекатился под плоскую плиту дольмена. Ти Керн снова погрузился во мрак. И в тишину. Густую. Угрожающую.

Не обращая внимания на застрявшие в одежде осколки стекла, специалист по ритуальным преступлениям, отбросив гипотезу о технических неполадках, стал вглядываться в темноту в поисках спрятавшегося снайпера, который прицельным огнем только что поочередно вывел из строя все прожекторы. Ни души. Правда, теперь его поле обзора ограничивалось высотой дольмена.

Ферсен подумал об оставленном на пассажирском сиденье телефоне. Когда, интересно, Морино отреагирует на его молчание? Должно быть, очень не скоро. Он возненавидел себя за то, что, как последний болван, попался в ловушку. Но рано или поздно из-под дольмена вылезти придется.

Он прикинул расстояние до менгиров — десяток метров по открытой местности. За это время снайпер десять раз мог взять его на прицел и подстрелить, но выбора не было, и он бросился вперед. Под его ногами отчаянно скрипел ковер битого стекла, но он без затруднений добрался до гиганта с профилем старого слона.

Наскоро рассчитав траекторию и угол стрельбы предполагаемого снайпера с учетом местоположения четырех прожекторов, Ферсен пришел к выводу, что находится вне его досягаемости.

Люка еще раз прощупал взглядом темноту. Никого.

И вдруг до него донесся странный звук, напоминающий шуршание шелковистой ткани. Напрягая слух, Люка постарался уловить, откуда исходил этот звук.

Глаза его чуть не вылезли из орбит от изумления.

Нечто воздушное, полупрозрачное, переливающееся, быстро пролетев между менгирами, направилось в сторону захоронения, а потом к краю берега.

У него снова вырвалось ругательство, и, забыв о снайпере, Люка бросился вдогонку за фантастическим видением.

Он добежал до могильника, когда таинственное явление вдруг исчезло. За время, которое ему понадобилось, чтобы подойти к круче и посмотреть вниз, на белевший песок Разбойничьей бухты, призрак бесследно испарился.

Внезапно шуршание возобновилось прямо за его спиной.

Обернувшись, Ферсен увидел нечто, окруженное переливчатым облаком, падавшее на него сверху, как ястреб на добычу. Он несколько раз выстрелил, но пули не затормозили полет призрака, в то время как Люка, не отдавая себе отчета, отступал все ближе и ближе к краю. Почва под его ногами рассыпалась, он потерял равновесие, и тот, кто не верил в привидения, рухнул в пустоту, унося с собой едва мелькнувший образ женщины с зелеными глазами, бледным лицом, обрамленным развевающимися на ветру черными волосами, и окровавленной шеей.

В глаза Ферсену ударил ослепительный свет. Пресловутый «свет в конце туннеля», описанный теми, кто пережил опыт клинической смерти. Он или умер, или на пути к небытию, хотя мозг фиксировал мельчайшие детали этого странного состояния. Он слышал сигналы, похожие на звуковой контроль «би-бип», и обрывки приглушенных голосов: «Все в порядке!», «Скоро сможете его забрать».

Сволочи! Ему захотелось крикнуть, что он не умер, пока его не засунули с биркой на ноге в ящик холодильной камеры, нужно открыть глаза и привлечь внимание, чтобы сказать…

Сердце его объял ужас.

Она снова была здесь: зеленые глаза, бледное лицо, обрамленное длинными волосами. Собрав все силы, которые, казалось, его оставили окончательно, Люка махнул рукой, чтобы ее отогнать, потом сделал резкий перекат, увлекая за собой тонкий шланг капельницы и систему мониторинга, принятую им за экран радиолокатора.

Распластавшийся на кафельном полу больничной палаты, он увидел Мари, смотревшую на него с изумлением, и мгновенно оценил комичность ситуации.

— Кошмар… — пробормотал Ферсен, поднимаясь. — С кем вы только что говорили?

— С врачом. Он вышел за секунду перед тем, как вы… — Она прищурилась: — Можно подумать, вам явился призрак.

— Значит, вы все-таки не уехали в Плимут, — переменил он тему, с отвращением отделываясь от капельницы.

— Вижу, майор, вы сохранили дедуктивные способности.

Взгляды их скрестились — насмешливые, высокомерные, так они научились скрывать волнение, которое считали недопустимым.

— Что произошло на берегу, Люка?

— Я шел чересчур близко к краю, и…

Не дожидаясь объяснений, Мари запустила руку в карман, достала несколько гильз и положила их на край кровати.

— Это гильзы от патронов сорок пятого калибра. — Кивком она показала в сторону висевшей на крючке кобуры Ферсена. — Выстрелы были произведены из ручного пулемета HК Mark 23 того же калибра — любимого оружия спецназа. Я нашла их на берегу.

— Надо же! А мне казалось, я избавился от них навсегда!

— Что заставило вас выпустить половину обоймы на берегу?

— Лучше скажите, почему вы вернулись.

— Не жалейте! Без меня вам бы не поздоровилось!

— Встретились с Ноэлем Легофом?

Она положила конец допросу, бросив на кровать целлофановый пакет.

— Вы были правы. Найденные в кабинете Лойка клочки бумаги — действительно газетная статья, — уточнила она. — В лаборатории были изучены особенности типографского шрифта: он соответствует тому, что употреблялся в «Телеграмм де Брест» до семидесятых годов.

Мари подошла к вешалке и сняла одежду Ферсена.

— Мы идем в газету.

— Оба?

— Конечно. Без меня вы не обойдетесь, и к тому же хватит вам бездельничать на больничной койке! — Она направилась к двери. — А по дороге расскажете, как такой бравый, по предварительной оценке, стрелок умудрился ни одним из шести выстрелов не попасть в цель.

16

По небу ползли тяжелые черные облака. Поднявшийся ветер со всей силой обрушился на мост Рекувранс, за которым находилась редакция «Телеграмм де Брест».

Сидя за рулем, Мари посвятила Ферсена в детали расследования, появившиеся за время его отсутствия.

— Прожекторы были расстреляны издалека, по-видимому, наспех, без точной наводки на цель, — сообщила она. — Это единственное разумное объяснение.

— А камеры?

— Сгорел блок питания. По мнению экспертов-электронщиков, из-за нарушения изоляции кабеля. — Сворачивая направо, она вопросительно на него посмотрела. — Теперь ваша очередь.

Как ни тщательно подбирал Люка слова, рассказывая Мари о происшествии в Ти Керне, она тут же громко расхохоталась, узнав, что он стрелял в… привидение.

— Да не было это привидением! — раздраженно возразил он, выходя из автомобиля, который региональная служба предоставила в распоряжение его спутницы.

Мари выключила зажигание, догнала его, и они вместе направились к зданию, к счастью, не только уцелевшему во время войны, но и избежавшему послевоенной перестройки. На фасаде красовалась красно-белая вывеска: «Телеграмм де Брест».

— Ладно. Скажем, неопознанный летающий объект, — произнесла она, приняв серьезный вид. — На что он был похож?

— На вас! — огрызнулся Люка. — Длинные волосы, зеленые глаза, если не считать, что у этого существа женского пола было перерезано горло.

Смех мгновенно смолк. Теперь Мари поняла, что вызвало ужас Ферсена при его пробуждении, когда она над ним наклонилась.

— Вы подумали, что это опять она… та, что атаковала вас на берегу?

Люка сделал неопределенный жест и в тот момент, когда перед ними бесшумно раздвинулись стеклянные двери, спросил, откуда Мари узнала, что он находился в Ти Керне.

— Сработало шестое чувство?

Она улыбнулась:

— Нет, благодаря Морино. Уж очень он о вас беспокоился. Предполагаю, в душе Стефан вас любит. — И она объявила об их приходе служащей приемной, которой, к ее огромной досаде, пришлось прервать разговор по телефону, явно личного характера.

Заведующий архивным отделом — мужчина лет шестидесяти в инвалидном кресле — результат дорожной аварии, объяснил он, — был очень горд тем, что считался живой памятью газеты, в которой проработал более сорока лет.

Вставив в дисковод компьютера CD-диск, на котором Мари записала обрывки статьи, он объяснил гостям, что специальная программа позволяет из тысяч заархивированных текстов выбрать тот, откуда был взят фрагмент, и запустил поиск. Потом он откатился к своему столу, сказав, чтобы они позвали его в случае необходимости. На экране замелькали названия статей, и картинка остановилась на одном из них: «Незнакомка из Молена». Статья состояла всего из десятка строк.

— «Неподалеку от города Молен рыбаками была сделана страшная находка. В сети рыболовецкого траулера вместе с уловом они обнаружили полуразложившийся труп женщины, — вполголоса прочитала Мари. — Несмотря на попытки полиции разыскать свидетелей, ее личность так и не удалось установить. Известно только, что возраст погибшей — около двадцати лет, что у нее были длинные темные волосы, — она прервала чтение, бросив испуганный взгляд на Ферсена, — и что ее, очевидно, звали Мэри — это имя было выгравировано на медальоне, который она носила на шее».

— Взгляните на дату! — воскликнул Люка. — Пятое июня тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года! Именно пятого июня на острове произошло первое убийство. Когда убили вашего брата Жильдаса?

— Тридцать пять лет спустя, день в день.

Люка обернулся к начальнику архивного отдела:

— Можно взглянуть на другие статьи, посвященные этому происшествию?

— Какое происшествие вас интересует?

— «Незнакомка из Молена».

— В таком случае — нельзя. Других не существует. — На его лице появилась ностальгическая улыбка. — Статью написал я, когда только начинал работать репортером, это была моя первая проба пера. Мне хотелось продолжить тему, но шеф-редактор обозначил другие приоритеты.

— Например, захват бастующими завода «Рено» во Флене, «Пежо» в Сото, их столкновения с отрядами республиканской безопасности, смерть юного лицеиста Поля Тотена… — стал перечислять Люка.

— Увы… Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой был сам по себе первой и главной новостью, моя «незнакомка» никого не интересовала, — вздохнул архивариус, — кроме полиции. По заключению патологоанатомов, труп пробыл в воде больше двух недель, и если бы не рыбаки, он никогда не был бы обнаружен.

— Каково заключение экспертов по этому делу? — спросила Мари.

— Я знаю только одно: смерть девушки наступила не оттого, что она утонула… — Он выдержал паузу, чтобы произвести больший эффект. — Ей перерезали горло!

Не прошло и получаса, как Мари остановила машину перед зданием региональной службы судебной полиции, где Франк Карадек и его подчиненные пытались вырвать признание у Ивонны Ле Биан. Все впустую.

— Накануне кардиолог посоветовал мне лечь в больницу заранее, чтобы я подготовилась к сдаче анализов на следующее утро, — повторяла она. — Воспользовавшись этим, я и навестила малышку Кермеров.

Кардиолог подтвердил. Несмотря на обстоятельный допрос, мать Гвен ни разу не сбилась в показаниях.

— Стерва! — охарактеризовал подозреваемую Карадек. — Ничто ее не может пронять.

Между тем ни от кого не укрылась легкая дрожь, пробежавшая по телу Ивонны, когда Люка предъявил ей распечатку «Незнакомки из Молена». Но мадам Ле Биан и это не выбило из седла.

— А что вы хотите? Выловили труп молодой женщины — у меня не каменное сердце! — Она бросила взгляд на Мари: — Есть такое выражение…

— …которое очень плохо вяжется с матерью, убившей собственных детей через шесть дней после их рождения!

— Не суди, Мари! Когда у тебя будут дети, ты узнаешь, что такое настоящее страдание. — Зрачки ее потемнели. — Впрочем, если, конечно, это произойдет. Кстати, нет ли каких новостей о твоем мореплавателе?

Мари пришлось сделать усилие, чтобы голос сохранил твердость.

— Лойк скорее всего получил копию статьи незадолго до смерти, так же как Ив Перек и Жильдас. Все трое, без сомнения, связаны с гибелью «незнакомки из Молена».

— Спроси их, что они об этом думают, — оборвала ее Ивонна.

Люка, заметив, что Мари побледнела, решил вмешаться:

— В шестьдесят восьмом Иву и Жильдасу было лет по двенадцать, как и вашей бесценной Гвенаэль. — Ивонна заморгала. — Уверен, вы решили расправиться с Мари, чтобы защитить дочь, мадам Ле Биан! И еще я думаю, это вы уничтожили письмо, которое Лойк оставил для сестры. — Ферсен увидел, что она подняла глаза к небу, и продолжил: — А если расчет не оправдается и из-за вашего молчания дочь станет следующей жертвой?

Последнее замечание не вызвало реакции у Ивонны, она принялась зевать.

Дверь приоткрылась, в проеме показался Франк Карадек, сделавший им знак рукой. Мари и Ферсен прошли в его кабинет и с удивлением узнали, что из Центрального полицейского архива исчезли материалы по делу «незнакомки из Молена».

— Как же они могли пропасть, ведь существовали средства защиты? — задала вопрос Мари, тут же осознав его нелепость.

— В шестьдесят восьмом информатика находилась в зачаточном состоянии, это была эпоха перфорированных карт и языковой системы Фортран, — объяснил Карадек.

— Не обратиться ли к инспектору, который вел следствие? — предложил Люка.

— Его тоже нет, — ответил Франк, поморщившись. — Три года назад он умер от рака.

Люка с раздражением воскликнул:

— В конце концов я поверю, что небеса против нас!

— Доступ к архивам есть только у сотрудников, теоретически туда нельзя попасть с улицы и вынести досье, не подписав кучу документов, — заявила Мари. — Нужно узнать, Франк, когда и при каких обстоятельствах материалы дела пропали.

— Я начал внутреннее служебное расследование, Мари, и буду держать тебя в курсе дела. — Он кивнул в сторону камер: — Что будем делать с каргой?

— Недостаточно оснований для дальнейшего содержания ее под стражей, — ответил Люка. — Помаринуйте еще часик-другой и отпустите.

— С удовольствием.

Они уже удалялись, когда Франк окликнул Мари.

— Кстати, ты вышла на того парня… как его… Ноэля Легофа?

Перехватив взгляд Ферсена, она молча кивнула. На улице, под проливным дождем, Мари накинулась на своего напарника, который, казалось, не замечал ничего вокруг.

— В общем-то вы правы. Кристиан действительно не был на шхуне в тот вечер, когда на меня напали в аббатстве. Он одолжил ее Легофу, бывшему товарищу по команде, который давно о ней мечтал… Слишком давно, чтобы мы не сочли его чересчур дальновидным, — вдруг добавила она с вызовом. — Но это еще ничего не доказывает!

— Если бы все обстояло именно так, вы бы сейчас находились в Плимуте, а не со мной.

Увидев, как омрачилось ее лицо, он мысленно отругал себя.

— До сих пор никаких известий?

— Буря в том секторе улеглась, завтра начнут поиски, — кратко ответила она.

Паром стоял в порту, надежно закрепленный, потому что волны уже обрушивались на сваи причала.

Устроившись под хлопавшим на ветру полотняным тентом, Люка с телефоном возле уха смотрел, как Мари о чем-то спорит со служащим компании «Ируаз», и одновременно слушал патологоанатома из Института судебно-медицинской экспертизы. Тот докладывал майору результаты вскрытия Никола Кермера и Шанталь Перек.

Причиной смерти обоих явился разрыв шейных позвонков. Это произошло в ночь, когда Ив исчез из камеры. Следов уколов на пальцах не оказалось, мезадрола в крови и каких-либо записок тоже. Для Ферсена вырисовывалась такая картина: Никола и Шанталь были убиты, потому что оказались в неподходящем месте в неподходящее время.

Он уже закончил разговор, когда к нему подбежала Мари, с которой стекали потоки воды.

— Для возвращения на остров придется ждать, когда наладится погода. Взгляните на небо — хорошо еще, если удастся уехать завтра!

Заметив, что Люка нахмурился, она после недолгого колебания предложила:

— Не отчаивайтесь, мой дом недалеко отсюда, а диван у меня удобный.

Скрывать разговор с патологоанатомом не имело смысла, и Люка вкратце передал его содержание Мари. Она с грустью пришла к тому же выводу: явившись в жандармерию, Никола и Шанталь могли увидеть того, кто вывел из камеры Ива, чтобы затем его убить, и подписали свой смертный приговор.

Квартира Мари, находившаяся поблизости от Арсенала, была похожа на хозяйку — такая же светлая и гостеприимная. На втором этаже, над небольшой гостиной и маленькой кухней, располагалась спальня. Главным ее украшением оказалась застекленная стена, откуда открывался вид на порт. Мари считала, что так ей удавалось сохранить связь с Ландами: в ясную погоду, если очень постараться, отсюда можно было рассмотреть маяк Ти Керна. Единственным свидетельством дурного вкуса, по мнению Ферсена, являлся большой портрет Кристиана с голливудской улыбкой, который словно следил за всеми его перемещениями и малейшими жестами.

В гостиную Мари вернулась в халатике, с полотенцем на голове. Ферсена ударило в жар: уж лучше бы он остановился в отеле!

Пытаясь отвлечься, он стал мысленно воспроизводить случившееся на берегу, когда по чьей-то злой воле был воскрешен образ Мэри, которой перерезали горло в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Наверняка в записках речь шла о ней, а не о Мари — оба имени на бретонском писались одинаково. В таком случае, если считать убийство Никола и Шанталь «незапланированным», подтверждалась версия, что преступник мстил тем, кто расправился с «незнакомкой из Молена».

— У Лойка тоже не обнаружено ни следов уколов, ни записки, — напомнила Мари — Предположим, вы правы. Значит, Ив и Жильдас лишили Мэри жизни, когда им было по двенадцать лет? — Она тряхнула волосами, отгоняя эту мысль, уж слишком отвратительную.

— Вспомните погибшего приятеля Никола… — осторожно начал Ферсен.

— Несчастный случай. Глупая игра, имевшая трагические последствия.

— А может, Ив и Жильдас тоже всего лишь хотели поиграть в береговых разбойников, но это плохо кончилось?

— Женщина была зарезана. Кем, детьми?

Мари подошла к окну, с которого стекали струи дождя. Стемнело. Вдалеке светились огоньки порта. Где-то там, отрезанный от остального мира, продолжал существовать ее родной остров — Ланды.

Подойдя сзади, Люка положил руку на ее плечо, и это невинное прикосновение вызвало у нее волну желания. Мари вдруг захотелось забыть обо всем на свете, забыть обо всем, что не было этим мгновением, и отдаться своему блаженному ощущению.

Она обернулась, посмотрев на него долгим и нежным взглядом, и сказала, что не возражает, если они станут еще ближе… Люка знал, сколько она пережила за последние недели, и не решался, но Мари уже развязала пояс халатика и прижалась губами к его рту, чтобы сломить его внутреннее сопротивление. Он был всего лишь мужчиной, и когда Мари прижалась к его груди, губы их слились в поцелуе, дыхание перемешалось, руки переплелись. Но внезапно, не разжимая объятий, она побледнела и начала дрожать. Отстранившись, Ферсен слегка приподнял ее подбородок и увидел, что лицо Мари залито слезами.

— Мне страшно, — прошептала она.

Люка поднял халат, набросил ей на плечи и с нежностью поцеловал в лоб.

Было три часа ночи, когда Ферсен вскочил с дивана, на котором ему в конце концов удалось уснуть, разбуженный громким криком. Взлетев по ступенькам наверх, он увидел, что Мари лежит, подтянув колени к груди и обхватив себя за плечи. Испуганная, вся в поту, она бормотала какие-то бессвязные слова: «волна»… «море»… «красная»… «кровь»… «огни»… «не-е-ет…»

Он крепко обнял ее и стал нежно баюкать, нашептывая ласковые слова и стараясь ее утешить. Постепенно она успокоилась.

На рассвете с военно-воздушной базы Ланн-Биуэ в воздух поднялись два самолета «Falcon-50», держа курс на Североатлантическое побережье, откуда Кристиан передал свои координаты, перед тем как послать сигнал бедствия.

Они проснулись вместе, рука в руке. Люка, одетый, лежал с ней рядом. Мари сварила кофе, принесла ему чашку и извинилась за вчерашнее.

— Вы ни в чем не виноваты, это просто был кошмарный сон, — вежливо уточнил он.

— Нет, я прошу прощения за то, что произошло чуть раньше… — смущенно проговорила она.

— Вы хотите сказать: за то, что не произошло? — Мари покраснела, но Люка дружески ей подмигнул: — Не волнуйтесь, я все уже забыл.

— Ах так? — разочарованно вздохнула она. — Тем лучше!

Ивонна, как и другие пассажиры, вынужденная ждать у моря погоды со вчерашнего дня, не удостоив Мари и Ферсена даже кивком, величественно взошла на паром и устроилась в носовой части.

Когда они уже стояли на палубе, к ним присоединился Риан. Писатель, явно обрадованный присутствием Мари, удержался от замечаний по поводу ее несостоявшегося отъезда и примирения с Ферсеном, и она это оценила.

— Я собирался вам позвонить, майор, — обратился он к ее спутнику. — Воспользовавшись пребыванием в Париже, я кое-что разузнал о той фразе на бретонском, которая была в записке. — Процитировав ее, он продолжил: — Слово «свет» употреблено убийцей, без всякого сомнения, в значении «истина». А вот эпитет «Всевышний» трактуется неоднозначно. Возможно, это «Бог» или все та же «истина», но не исключено, что речь идет просто о человеке, который находится выше по иерархии, — начальнике или старшем по возрасту.

Люка посмотрел на него с сомнением.

— Согласитесь, что маяк — объект значительной высоты и тоже связан с понятием «свет». Исходя из этой логики, записка может намекать и на вас.

На мгновение брови писателя сдвинулись, но он туг же разразился хохотом, громким и заразительным.

— Прямое попадание! — И Риан отошел от них, не переставая смеяться.

Мари с упреком заметила:

— Риан — единственный в Ландах, кто хоть немного нам помогает, странный у вас способ поощрения за эту поддержку.

— Думаю, он это делает не совсем бескорыстно. Писатель живет в двух шагах от Ти Керна, знаком с местными легендами, он приехал на остров за несколько недель до первого убийства, к тому же он всегда рядом в роли великодушного избавителя, когда вам грозит опасность.

— Вы упускаете существенную деталь: в ночь убийства Жильдаса он находился в камере.

— Не исключено, что у него были сообщники.

— Не исключено, что вы заблуждаетесь.

— Читали его книжку? Не бог весть какой детектив, но интрига закручена лихо.

— Писатель, ставший убийцей? — На лице Мари появилось насмешливое выражение. — Чаще бывает наоборот. А мне Риан нравится.

«Еще одна причина, чтобы попросить Морино копнуть поглубже», — подумал Ферсен.

Часом позже паром причалил к берегу. Первой, как только положили сходни, спустилась Ивонна Ле Биан. Люка не мог сдержать возмущения.

— К черту срок давности! — процедил он сквозь зубы, — Даже совершенное сорок лет назад убийство остается убийством. Жаль, что ей удалось так удачно выпутаться!

— Она еще за это заплатит, — сказала Мари.

Словно в подтверждение ее слов, при появлении детоубийцы на пристани установилась мертвая тишина. Все замерли, обратив взгляды в ее сторону. Когда она проходила мимо, старухи крестились, а беременная женщина теснее прижала к себе детей. Люди тихо переговаривались на бретонском, часто упоминая имя Керридвен — двойной луны, одновременно и богини, и демона.

Ивонну никто не встречал, но случись такое прежде, разумеется, нашлись бы охотники подбросить ее до дома.

Теперь же она шла в одиночестве и пешком.

Подобный прием ожидал ее и на фабрике. Когда она проходила по цехам, каждый ее шаг сопровождался приглушенным шепотом.

Ивонна поднялась на несколько ступенек и обернулась, обращаясь ко всем:

— Никто, кроме Бога, не вправе меня судить, а Бог давно простил мне этот грех! — Глаза ее пронзали каждого работника, каждую работницу. — Не пожелаю ни одной матери столкнуться с тем страшным выбором, который мне пришлось сделать: либо сохранить детям жизнь, видя, как с каждой минутой множатся их страдания, либо освободить, даруя им вечный покой. Мне, чтобы решить, понадобилось шесть дней, шесть бесконечных дней и шесть бессонных ночей. То, что я совершила, я совершила из любви к ним, вот почему старик Перек согласился закрыть на это глаза. Я никому не говорила о том, что сделала, даже в собственной семье, из страха, что меня не поймут и возненавидят. Теперь вы знаете правду. Те, у кого возникнут проблемы морального характера, могут уволиться, — закончила она. — Немедленно!

Она выдержала направленные на нее взгляды, которые люди мало-помалу отводили в сторону. Ни один не шевельнулся. Ивонна продолжила подниматься по лестнице к своему кабинету, на краткий миг задержалась возле дочери, звонко расцеловав ее в обе щеки, и скрылась за дверью. Тронутая речью матери, Гвен не сразу пришла в себя, потом строго прикрикнула на работников:

— Чего вы ждете? За работу, живо!

Она собиралась войти в свой кабинет, но ее задержал Филипп.

— Другие, может, и приняли слова твоей матушки за чистую монету, но я знаю им цену!

— Слышал, что она предложила? Никто тебя не держит!

— Интересно, хотел бы твой братец, как там она выразилась?… — Филипп сделал вид, что напрягает память. — Получить освобождение и «вечный покой»?

Отдернув руку, Гвен оглядела цеха. Пьеррика нигде не было видно, хотя еще несколько минут назад он находился здесь, она могла в этом поклясться.

Брат Гвенаэль в это время уже был на берегу. Наклонившись вниз, он наблюдал, как Мари и Люка спускались в бухту.

Номер газеты «Телеграмм де Брест» от 20 мая 1968 года помог Мари выйти на след, о чем она и рассказала Ферсену, которого повела в Ти Керн.

— В тот день десять миллионов французов вышли на общенациональную забастовку, и в тот же вечер на побережье со стороны Финистера обрушилась страшная буря. Ветер достигал силы в восемь баллов, а волны — пятиметровой высоты. Фонарь маяка, в ту пору еще действующего, погас, и ни один электрик не смог его починить. — При этих словах Люка поднял голову, посмотрев на маяк, возвышавшийся на самой крайней точке песчаной косы. — Дети могли этим воспользоваться для игры в береговых разбойников…

— …взяли переносные лампы и стали светить ими с берега, не опасаясь, что их кто-нибудь остановит, — договорил Люка, поняв, к чему она клонит. — Экспертиза установила, что тело Мэри пролежало в воде две недели, а выловили его пятого июня: минус две недели — это как раз двадцатое мая. Все сходится!

— Только одно вызывает сомнение: труп нашли в проливе Молен, а если бы ее убили в Ландах, его отнесло бы течением на юг.

— Труп могли выбросить в открытом море, далеко от берега.

— Кто? Перепуганные насмерть дети?

— Или их родители.

Перед Мари возник образ матери, и она постаралась избавиться от этого неприятного, раздражающего видения.

— Что делала двадцатилетняя девушка в Ландах — в одиночестве, ночью, в разгар шторма?

Люка стоял у входа в грот.

— Я хоть и полицейский от Бога, но не знаю ответов на все вопросы.

Мари с тревогой взглянула на море. Полный штиль. И все-таки она вздрогнула, увидев, что Люка исчез в гроте, и, проклиная его, пошла по его следам.

Он уже был в глубине пещеры и освещал ее своды фонариком.

— Если вы решили собирать здесь ракушки, то выбрали не лучшее место, — съязвила она.

Но Ферсен ее не слушал.

— В тот день, когда вы мне кричали с берега, я стоял здесь. Мне казалось, что ваш голос доносится откуда-то сверху. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что грот сообщается с Ти Керном.

— Даже если здесь и есть подземный ход, что из этого следует?

— Терпеть не могу, если я чего-то не понимаю!

— А я терпеть не могу этого грота!

— Никто не просил вас идти со мной.

— Да вы становитесь истинным бретонцем! — усмехнулась Мари, намекая на его упрямство.

Люка хотел было сострить, что в ее устах это звучит как комплимент, но в этот момент стены грота задрожали, раздалось глухое потрескивание. Не сговариваясь, они бросились к выходу, в то время как вибрация усиливалась с каждой секундой. На них посыпались камни, словно они попали под метеоритный дождь. До свободы им оставалось лишь несколько метров, как вдруг скала с адским грохотом раскололась надвое. Ферсен, шедший за Мари по пятам, едва успел втянуть ее обратно, подальше от выхода. Грохот внезапно сменился тишиной. Мертвой, угрожающей. О выходе напоминали лишь несколько светящихся трещин. Люка поднял фонарь и пронзил лучом облако пыли, которое мало-помалу начинало рассеиваться.

Тогда они увидели, что выход завален крупными обломками скалы, которые невозможно сдвинуть с места. На краткий миг у Ферсена появилась надежда — он схватил мобильник. «Нет связи».

Они оказались в ловушке. Заметив, что глаза Мари округлились от ужаса, Люка проследил за ее взглядом и побледнел: между трещинами скал начинала пробиваться вода прилива. Скоро грот будет затоплен. И они вместе с ним.

17

Гвен направилась к утесу, уверенная, что Пьеррик уже там. Действительно, брат стоял на самом краю берега и смотрел на бухту, которая постепенно скрывалась под волнами.

— Сколько раз я говорила, чтобы ты не смел сюда ходить?! — закричала она, бесцеремонно оттаскивая его назад. — Ждешь, когда мать упрячет тебя в приют? Не хочешь? Я тоже не хочу, но если ты будешь упорствовать, так и случится. Берегись, Пьеррик!

Брат замахал руками, стараясь что-то объяснить, но из его рта вырывались лишь ничего не значащие, разрозненные звуки. Было видно, что он очень взволнован. Гвен встала на цыпочки и впилась в него взглядом:

— Сейчас не время загадывать загадки! Хватит, мы возвращаемся!

Видя, что тот упирается, она вырвала у него из рук тряпичный сверток и сделала вид, что собирается бросить его вниз.

— Или мы идем домой, или прощай твоя кукла!

Высшая угроза. Побежденный Пьеррик повернулся, и сестра отдала ему игрушку, которую он прижал к груди и покорно дал себя увести, то и дело оглядываясь назад.

Они были уже далеко, когда словно из-под земли раздались отчаянные крики Мари и Ферсена. Но кроме шести гранитных гигантов, их никто услышать не мог.

Выбившись из сил, Люка и Мари перестали звать на помощь. Грот уже на две трети заполнился водой чернильного цвета.

— Должен же быть выход? — прошептала Мари.

— Выхода нет, — мягко возразил Люка.

Он положил фонарь в углубление скалы, подошел к ней вплотную и с любовью посмотрел на нее.

— Мне еще не доводилось проводить ночь в объятиях женщины, до которой я даже не дотронулся.

— Вы об этом сожалеете?

— И да, и нет.

— В тот вечер я действительно хотела стать вашей, Люка, — горько вздохнула она. — Почему мне кажется, что все еще возможно, хотя ничто уже не возможно?

— Потому, что мы подходим к главному.

Мари вздрогнула.

— Мне страшно.

Люка обхватил ладонями ее лицо и взглянул прямо в глаза.

— Смотрите на меня, Мари! Смотрите до самого конца.

— Смотрю.

— Есть слова, которые я произнес лишь раз в жизни и думал, что не способен их повторить. — Голос его стал совсем глухим. — Я тебя люблю!

— Обними меня покрепче, — ответила она еле слышно.

Мари и Люка стояли, тесно прижавшись друг к другу, пока расстояние от поверхности воды до потолка пещеры неудержимо сокращалось; когда осталось приблизительно полметра, губы их слились в прощальном поцелуе и они ушли под воду.

Они медленно спускались ко дну, но вскоре Мари начала задыхаться и вынырнула: она стала жертвой очередного кошмара, которые преследовали ее после возвращения на остров. Мари била ногами по воде и царапала Ферсена, пытавшегося помешать ей всплыть. Вынырнув, она стала жадно хватать ртом воздух, который еще оставался в гроте. Ферсену поневоле пришлось сделать то же самое.

— Не хочу умирать! — выкрикнула она с отчаянием. — Не так! Не сейчас!

Позже она вспоминала, что именно брат подсказал ей, где выход.

В тот миг взгляд Мари упал на скалу, освещенную лучом фонарика, который оставил в нише противоположной стены Люка. Неужели у нее начались галлюцинации?

Люка увидел, что она принялась яростно скрести рукой скалу, и собирался уже ее остановить, но вдруг заметил, что часть свода стала крошиться под ее пальцами. Мари упорно продолжала скрести, хотя сверху на нее падали куски породы, и не успокоилась до тех пор, пока не освободила ржавый перочинный ножичек с перламутровой рукояткой.

— С неба он сюда свалиться не мог!

Окрыленный надеждой Люка схватил упавший с потолка кусок породы, и он рассыпался в его руке.

— Цемент! — воскликнул он. — Значит, за ним что-то есть!

Объединив усилия, они вскоре расчистили вход в туннель, приблизительно в метр диаметром. Люка, просунув туда фонарик, осветил длинный лаз, конца которому не было видно. Не вел ли он в тупик? Но что они теряли? Вода доходила им уже до подбородков.

Люка помог Мари залезть в туннель и взобрался сам, оставив грот, который уже затопило полностью. Туннель полого поднимался вверх.

Они проползли около двадцати метров, когда лаз вдруг расширился, позволив им распрямить спины и отряхнуть хрустевшую от каменной пыли одежду. Еще до того как включить фонарик, Мари уже знала, куда они попали. Раскатистое эхо повторило ее громкий возглас.

Они находились в просторной круглой полости природного происхождения примерно десяти метров диаметром, в незапамятные времена проделанной морем внутри скалы. В центре стоял примитивный алтарь, грубо высеченный из гранита, наподобие того, что был в дольмене Ти Керна.

— Кельтское святилище, — восхищенно сказала Мари. — Этот грот — сохранившийся в первозданном состоянии языческий храм, место отправления культа. Друиды совершали здесь таинственные обряды, общаясь с душами умерших. — Она обратила сияющий взгляд на специалиста по ритуальным преступлениям. — Одного не могу понять — почему его до сих пор не обнаружили?

— А я не могу понять, как мы отсюда выберемся, — буркнул тот, оставаясь прагматиком.

Осмотрев свод и стены, Люка заметил те же знаки, что были высечены на менгирах.

— Символы, — проговорил он. — Птица, краб, рыба… — Сделав круговое движение рукой, он нахмурился. — Все здесь, кроме одного.

Последний знак Мари нашла на плоском камне алтаря. Кружок, от которого в стороны отходили короткие черточки, наподобие солнышка. Она обвела глазами пять символов, начертанных на круглой стене, и шестой посередине алтаря. Лоб ее перерезала морщинка: это все ей что-то напоминало.

— Круглый камень, удерживавший фату! — вдруг воскликнула она. — Пять знаков располагались по окружности, а шестой, — добавила она, показывая на «солнышко», — находился в центре. И вряд ли это случайность.

— Допустим. Но где все-таки выход?

— Его может не быть вовсе.

— Не верится, что друиды были настолько глупы! Забраться в грот, пройти туннель, поговорить с душами умерших и потом проделать обратный путь? — Мари молчала. Ферсен продолжил: — Мы сейчас метрах в четырех-пяти от поверхности. Нетрудно предположить, что под Ти Керном. Значит, мне не показалось: я действительно слышал ваш голос. Полость пещеры вызвала резонанс, следовательно, имеется выход.

— Если так, мы должны увидеть где-нибудь просвет, верно?

И в тот самый миг, когда она произнесла слово «просвет», в ее мозгу что-то замкнулось.

«Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет».

Свет. Солнце.

— Мы предположили, что «свет» — синоним «истины», но, возможно, это было тайное послание, — осмелилась высказать она гипотезу.

Люка посмотрел на нее с сомнением:

— Послание?

— Раскрывающее устройство тайного механизма, который позволяет выйти наружу. Механизма, расположенного в сердце камня — в его середине. Как, например, этот знак. — И, подтверждая слово делом, она нажала пальцами на «солнышко». Серединка его углубилась. Мари обратила на Ферсена торжествующий взгляд: — Что скажете?

— Восхищен результатом, — насмешливо произнес он и расхохотался.

Смех его смолк, когда раздался легкий щелчок, будто перевели затвор пистолета. Стены круглого зала дрогнули.

— Боже, неужели история повторяется?!

Люка замер. На его глазах произошло невероятное: часть стены сдвинулась и сверху хлынул поток света, прямо на солнышко, изображенное на алтаре.

И снова все стихло. Они как зачарованные смотрели на высеченные в скале узенькие ступеньки, которые вели к поверхности.

Мари взобралась по ним первой, осознавая, что, возможно, она повторяет путь далеких предков и переживает один из редких моментов, выпадающих на долю ее современников.

Вскоре они уже были под дольменом Ти Керна. Первой Мари разглядела и знак солнца на покрытой мхом внутренней стороне плиты. Им приводился в действие тот же механизм. Она надавила на него пальцем, и проход закрылся.

С видом победительницы она посмотрела на Ферсена, который предпочел благоразумное молчание.

— Теперь мы знаем, как убийца попадал в Ти Керн, и его не могли засечь ни охрана, ни аппаратура. Достаточно было затаиться в склепе.

Люка поморщился:

— Стыдно сознавать, что я побывал под дольменом и не заметил символа.

— Когда угрожает смертельная опасность, думаешь только о главном.

Главное.

Их взгляды встретились, оба вспомнили прощальный разговор в гроте, когда их жизни висели на волоске. И вдруг рассмеялись звонким смехом, означавшим освобождение.

И тут как снег на голову свалился Морино, у которого их веселость вызвала глубочайший гнев.

— Я вас разыскивал несколько часов! У меня есть новость, а вы… вы… — Старшего сержанта переполняло возмущение, но, увидев, что они промокли и все в грязи, он поинтересовался: — Откуда вы выбрались?

— Из грота, — улыбнулся Люка, поглядывая на Мари. — Решили проделать путь береговых разбойников! — И, обратившись к Морино, спросил: — Итак, новость. Хорошая или плохая?

— Скорее хорошая. — Он протянул им лист бумаги. — По заключению эксперта, Лойк Кермер не был убит, а покончил с собой.

И только заметив бледность Мари, Стефан понял, что допустил бестактность.

— Простите, Мари, — пробормотал он, заливаясь краской. — Я думал, вас обрадует, что… — Он побагровел еще больше. — Одним убийством меньше и…

Окончательно смутившись, Стефан пошел к машине, сказав, что им нужно побыстрее сменить одежду, чтобы не простудиться. Люка пробежал глазами отчет эксперта и подошел к Мари, стоявшей у края берега.

— Эксперт уверен, что не ошибся? — спросила Мари не оборачиваясь.

— В легких обнаружена морская вода, а в крови значительная концентрация антидепрессанта — лексомила.

В карманах куртки Лойка нашли две пустых упаковки из-под этого лекарства. Мари вспомнила, как брат посетил ее в больнице, когда она лежала в коме. Почему у нее не хватило сил выйти из помрачения и помочь ему?

— Иногда происходят события, которым помешать невозможно, — заметил Люка, подумав о Валентине, погибшей во время задания. Теперь он понимал, почему на теле Лойка отсутствовали следы уколов: совершив самоубийство, он выбил почву из-под ног своих палачей.

Ферсен тронул Мари за плечо:

— Идите домой, вы вся дрожите.

Не замечая того, что делает, Мари машинально включила горячую воду в душе и разделась. За несколько последних часов она столько пережила, столько передумала, что ей было необходимо расслабиться и привести мысли в порядок. Страх, скорбь по близким, угроза смерти и даже любовь перемешались в ее голове и полностью вытеснили реальность. Вернуться к ней Мари заставил странный звук: на пол ванной со стуком упал небольшой предмет. Она не сразу сообразила, откуда взялся ножик, тот самый, который она нашла в гроте. Мари подняла его, повертела в руке и только тогда поняла, что промерзла до костей. Не выпуская из руки ножика, она встала под струи душа, от которых шел пар. Ощущать горячую воду на продрогшем теле было таким блаженством, что Мари на секунду подумала: несмотря на всё, радости жизни продолжали существовать!

Разжав ладонь, она сосредоточила свои мысли на ножике. Потерев рукоятку, Мари увидела проступившие на перламутре инициалы: «Л. К.» — Лойк Кермер. Горестное чувство захлестнуло ее, и, подставив лицо под огненные струи, она дала себе волю: выплакалась так, словно из всех ее пор лились слезы.

Несмотря на тяжелую голову и опухшие глаза, к Мари неожиданно вернулась острота ума, и в мозгу вспыхнуло одно воспоминание. Несколько лет назад Жанна занялась ремонтом старого дома. Мать освободила комнаты, попросив сыновей и дочь перебрать детские вещи и избавиться от них. Теперь Мари отчетливо вспомнила маленький ножичек, точную копию найденного, который ей показал Жильдас. Тогда и он, и Мари отдали старые игрушки в приют, Лойк же, невзирая на их насмешки, собрал свои детские сокровища в чемодан и отказался с ними расстаться. «Здесь все мои тайны», — признался он Мари, переправив чемодан в свой кабинет в отеле.

И она туда отправилась.

Под игрушками и детскими журналами рука Мари нащупала стопку маленьких блокнотов. Дневники Лойка, год за годом. Взволнованная, она нашла тот, что был датирован 1968 годом, — последний в стопке. Этим годом заканчивались откровения Лойка. Мари быстро перелистала страницы: последняя запись сделана накануне бури, 19 мая! Возможно, в день, предшествовавший кораблекрушению. Она с жадностью пробежала глазами неровные строчки, задержавшись на одной фразе: «Сегодня пришла от папы посылка. Жильдас сразу забрал себе почтовые марки с видами Ньюфаундленда. Каждый получил ножичек — они одинаковые, но с разными инициалами…» То, что шло дальше, ее уже не интересовало.

— Теперь есть доказательства, что Лойк и его приятели побывали в гроте в ночь, когда погибла Мэри: найденный ножик и записи, которые с тех пор не возобновлялись… — произнес Ферсен.

— Но это еще не говорит о том, что они собирались там делать!

Мари и Люка продолжали обследовать Разбойничью бухту. Ферсен бросил взгляд на техников судебной полиции, которые брали пробы скалистой породы у входа в грот.

— Если найдут взрывчатку, это уже интересный след, — заметил Люка, словно стараясь убедить в этом себя самого.

Мари неподвижно стояла у кромки воды, она смотрела на обрушившиеся с кручи скалы и на спокойное море: по нему пробегала мелкая рябь, но оно только выжидало момент, чтобы вновь обрести свою неукротимую силу.

— Братья столько раз меня предупреждали, что это место очень опасно, мне было категорически запрещено здесь появляться.

— Наверное, они пережили тут какое-то потрясение.

— Мальчики не могли перерезать горло Мэри! — взорвалась она.

— Тем не менее я уверен: их убили из-за того, что произошло здесь тридцать пять лет назад.

Люка направился к гроту, чтобы взглянуть на глыбу, перегородившую вход. Вскоре к нему присоединилась Мари, и он сразу почувствовал ее присутствие.

— Кто-то хотел от нас избавиться.

— Не уверен. Ведь убийца знал о существовании туннеля.

— И вынудил нас его отыскать? Желая тем самым что-то дать понять?

— Возможно, даже наверняка…

Голос Ферсена вдруг стал таким нежным, что Мари невольно подняла на него глаза. А Люка в это время вовсе не думал о расследовании, он размышлял о чувствах, которые испытал в момент опасности, когда ему показалось, что они близки к смерти как никогда. Смущенная Мари не смогла выдержать взгляда Ферсена, настолько откровенно он выражал его любовь к ней.

— То, что я сказал вам, когда мы были заблокированы в гроте…

— Не волнуйтесь, я все уже забыла!

— Зато я не забыл.

Он произнес эти слова твердо, как не подлежащие сомнению, и в то же время торжественно и немного отстраненно, не рассчитывая на ответное признание. Они полезли вверх по склону, и когда достигли берега, Люка протянул ей руку. Мари помедлила, прежде чем разорвать этот приятный контакт, поправила прическу и в качестве извинения произнесла:

— У меня сейчас такая путаница в голове… Но… пока преступник остается на свободе, я… Вы меня понимаете?

— Придется сделать все возможное, чтобы поймать его как можно скорее! — Он рассмеялся, увидев, что Мари смутилась, и вновь обрел грубоватый тон. — Ведь вы чтите традиции?

— Вроде…

— Известно вам, что у полицейских есть обычай, который они никогда не нарушают?

Мари поморщилась и, спрашивая себя, к чему он ведет, настороженно ждала разъяснений.

— Когда полицейские вместе выпутываются из смертельно опасной передряги, они переходят на ты.

— Ну разве что традиция…

Она улыбнулась, благодарная ему за то, что он воспринял все с легкостью. А Люка уже озирался вокруг, как ищейка, берущая след.

— Кто-нибудь знал, что мы идем осматривать грот?

— Никто. Впрочем, нас могли увидеть, когда мы в него входили.

— Вот и я о том же думаю.

Глаза обоих невольно обратились в сторону маяка.

Выйдя из дома, Риан не закрыл дверь. Сомнения Мари насчет обыска в отсутствие хозяина быстро развеялись, и небольшой спор, который они из-за этого затеяли с Ферсеном, был лишь предлогом поупражняться в разговоре на ты. Это незначительное изменение в отношениях сблизило их еще сильнее и взволновало больше, чем они могли предположить.

Крохотная квартира писателя вся была на виду, без каких-либо потаенных уголков, и они быстро с ней справились. Мари села перед компьютером и забарабанила по клавиатуре, но на экране возникало одно и то же сообщение: «Доступ запрещен». Пока Люка обшаривал шкафы на кухне, она перелистала несколько книг. Одна из них привлекла ее внимание.

— Взгляните! Черт!.. Взгляни!

Он наклонился над потрепанной книгой, пытаясь разобрать полустертый оттиск печати.

— Библиотека… тюрьмы?

— Брестская тюрьма! Невероятно!

— Отчего же? Я забыл ее сдать перед освобождением.

Люка и Мари резко обернулись. Перед ними стоял Риан, неслышно вошедший в комнату. Выражение лица писателя разобрать было невозможно. Мари среагировала первой:

— Вы сидели в тюрьме?

— Я провел там тридцать пять лет, три месяца и двадцать два дня, если уж быть точным.

Его непринужденный тон вызывал уважение.

— За что?

— Убийство полицейского.

По пути в жандармерию Мари поглядывала в зеркало заднего вида. Риан спокойно любовался окрестностями. Он сразу согласился «ответить на несколько вопросов», прибавив с улыбкой, что удивлен их нерасторопностью насчет его судимости. Во дворе их поджидал Морино, очень взволнованный, бросившийся им навстречу с папкой в руке. Он сунул ее под нос Мари, как только та вышла из машины.

— У меня есть информация о прошлом писателя, угадайте, что он натворил?

— Провел тридцать пять лет в тюрьме за убийство полицейского, — объявила Мари, захлопывая дверь.

Она сделала знак Риану следовать за ней и прошла в здание, даже не взглянув на Стефана, который остался стоять с раскрытым ртом.

Люка взял досье и пролистал его.

— Скажите, Морино, ведь вы уже представляли нам справку о писателе? И оно не имело с этим ничего общего.

— Я здесь ни при чем: его издатель подсунул мне абсолютно чистую биографию.

— Проверьте еще раз, где Риан находился в ночь каждого из убийств, что делал, когда на меня напали в Ти Керне и когда нас с Мари завалило в гроте.

Стефан, до конца не пришедший в себя, лишь покачивал головой, словно игрушечные собачки, которых добропорядочные обыватели любят вешать перед задним стеклом автомобиля.

Во время дознания, сидя перед Мари и Ферсеном, которые со знанием дела задавали ему вопросы, Риан вел себя более собранно, голос его приобрел важность. Нет, он не скрывал, что побывал в местах заключения, но ведь и хвастать тут особенно нечем, тем более что история была трагически нелепой.

— В тот вечер я болтался в гаврском порту в поисках «травки». Меня заприметил полицейский патруль. Когда они за мной погнались, я бросился бежать, но один меня догнал. Я стал вырываться, полицейский не отпускал, тогда я его ударил, и, неудачно упав, он ударился головой о камень и умер на месте.

Происшествие было подробно изложено в досье, которое Морино получил из полицейского архива. Люка предъявил писателю фотокопию статьи «Незнакомка из Молена».

— Тридцать пять лет назад эта женщина утонула во время кораблекрушения, неподалеку от Ланд. Его спровоцировала группа подростков, которые, разумеется, не отдавали себе отчета в действиях, имевших трагические последствия. Трое из них на сегодняшний день мертвы: Жильдас и Лойк Кермеры и Ив Перек.

— Какое это имеет ко мне отношение? Я — идеальный подозреваемый только потому, что когда-то сидел в тюрьме?

Мари вмешалась, заметив, что серия убийств последовала вскоре после того, как Риан поселился на маяке.

Он посмотрел на нее с обидой:

— Я вынужден напомнить, что, если уж быть совсем точным, убийства начались сразу после вашего возвращения в Ланды. Я же не делаю из этого соответствующих выводов!

Люка сменил тему:

— Почему заблокирован доступ к вашему компьютеру?

— Пока работа над книгой не закончена, ни одна живая душа не должна ее увидеть!

— В романе использован сюжет легенды о береговых разбойниках, какое совпадение!

Риан вздохнул, словно призывая себя к сдержанности. Какое тут может быть совпадение, если он приехал на остров именно для этого! Приехал, чтобы спокойно жить и работать. Впрочем, он очень надеется, что впоследствии так и будет.

Позиция Риана была такой четкой и ясной, что Люка и Мари ничуть не удивились, когда Морино представил им результат проделанной работы: писателя видели в кафе, когда они оказались запертыми в гроте, в ночь убийства Жильдаса Стефан сам отвел его в участок за хулиганство, в то время как Ферсена атаковали на берегу, Риан находился в Париже, а в ночь убийства Ива, Шанталь и Никола он ужинал в замке Керсенов, после чего помог Мари справиться с нашествием крабов.

Пришлось признать, что в каждом случае у писателя имелось твердое алиби. Досадно, ведь Риан на самом деле казался Ферсену идеальным кандидатом на роль убийцы. Что касается Мари, она испытала облегчение: судьба этого человека странным образом ее волновала.

Мари и Люка отвезли Риана в Ти Керн и долго смотрели, как он шел по песчаной косе в сторону маяка.

— Тридцать пять лет тюрьмы за неловкий удар — дорогая плата.

Люка посмотрел на нее с удивлением:

— А жизнь несчастного полицейского — не дорогая плата? Риан счастливо отделался: в те годы еще не была отменена смертная казнь.

Они направились к музею. В одном Мари и Люка придерживались единого мнения: в центре загадки находилась легенда о береговых разбойниках, это подтверждалось тщательно проработанными манипуляциями преступника. Но зачем было приводить в действие столь сложный механизм?

— Убийца стремится вызвать страх, запугать, для него речь идет не просто об убийстве, но о возмездии, и он прямо об этом заявляет.

В пустынном зале музея они приступили к изучению деталей на посвященных легенде гравюрах. Береговые разбойники приканчивали уцелевших и запускали жадные руки в выброшенные на берег сундуки.

У них одновременно возникла мысль: грабители завладевали грузом — съестными припасами, оружием, серебром и золотом. Люка показал ей на картину, где был изображен раскрытый сундук с монетами и драгоценными изделиями из металла.

— Ну конечно же, была добыча! По сведениям, собранным Морино, Переки выстроили лаборатории через два года после кораблекрушения. Придется запросить региональную службу, пусть проверят их счета с тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

— В нашей семье не произошло никакого обогащения, — поспешила заметить Мари. — Строительство верфи развернулось спустя несколько лет, и то благодаря субсидиям Керсенов. Что касается отеля «Ируаз», то он появился еще позднее, когда мама выиграла в лотерею три миллиона франков.

— А Ле Бианы?

— Ивонна в шестидесятые годы была простой разносчицей хлеба, но, по слухам, она получила после смерти мужа и значительную страховую сумму.

— Все это нужно проверить.

Люка чувствовал, что Мари неспокойна. Наверное, она боялась узнать о своих родных что-то неприглядное. Он продолжил невозмутимым тоном:

— Не исключено, что есть и другие семьи, резко изменившие образ жизни после шестьдесят восьмого.

Она с благодарностью ему улыбнулась.

— Поговорю с родителями. И попробую выведать, с кем еще в ту пору водили компанию Ив, Жильдас и Лойк.

Люка подбросил ее до отеля. Мари увидела мать в кабинете брата, где та разбирала его вещи. Окна были раскрыты настежь. Прощаясь, Люка взял ее за руку:

— Будь осторожна. Что бы ни произошло, оставайся со мной на связи, ладно?

— Обещаю.

— Если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу. — Мари вспыхнула, покосившись в сторону матери. — Как трогательно! Можно подумать, тебе пятнадцать лет, — произнес он со смешком.

С сожалением выпустив ее руку, Ферсен сел в машину и сразу тронулся с места.

«Он прав», — подумала Мари. В присутствии матери она всегда чувствовала себя девчонкой и теряла всякую уверенность.

Жанна и словом не упрекнула ее за то, что она не уехала в Плимут, и вообще не заговорила с дочерью, деловито раскладывая по коробкам вещи Лойка. Подыскивая предлог для разговора, Мари принялась рассматривать фотографию, на которой Лойк был изображен в окружении Жильдаса, Ива и Кристиана. Последний держал в руке кубок. В ту пору мальчишкам было всего по двенадцать лет.

— Неразлучные друзья… Они ведь никогда не расставались, верно?

Мать молчала. Мари пошла напролом:

— Сколько их помню, они всегда были вместе. С кем еще они дружили в детстве?

Жанна обернулась, пронзив дочь ледяным взглядом.

— Ты явилась, чтобы продолжать свою грязную работу?

— Я хочу узнать, с кем играли мои братья, когда были детьми. Простой вопрос. Неужели он заслуживает такого агрессивного тона?

Она почти прокричала эти слова, обиженная поведением матери. Жанна отвернулась и продолжила работу, но замечание дочери заставило ее испытать что-то вроде угрызений совести.

— Я уж и не помню…

— Двадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года Лойк и Жильдас чуть не утонули в гроте. Им было чуть меньше двенадцати лет, разве мать может такое забыть?

Жанна, едва сдерживая гнев, произнесла:

— Напрасно ты сюда вернулась!

Удар был нанесен жестокий, но Мари не отступала:

— Признайся, ведь это ты взяла письмо Лойка, когда навещала меня в больнице. Отвечай: да или нет?

Жанна побледнела, как и ее дочь. Подняв подбородок, она указала ей на выход:

— Убирайся вон! Да закрой плотнее дверь! Сквозит!

В детстве, когда мать ее наказывала или бранила, Мари бежала искать утешения у отца. Милик никогда не противодействовал жене, но старался занять девочку какой-нибудь несложной работой, чтобы развеять ее плохое настроение. По выражению лица дочери Милик мог безошибочно определить, что у нее произошла размолвка с матерью. И на этот раз, когда Мари к нему пришла, он сразу попросил ее смотать только что починенную им сеть. Милик поговорил с Мари о том о сем и с готовностью ответил на вопросы, касающиеся детства ее братьев.

— У них была настоящая банда, кто же верховодил?

— Малышка Ле Биан.

— Гвен? Девчонка? Не могу поверить!

— Она. За ними всегда увязывался Пьеррик, но он был так, бесплатным приложением, как они говорили.

— Пьеррик… Интересно, после чего он утратил речь?

— Старик Перек считал, что его немота — последствие инсульта. Однажды несчастный мальчишка целую ночь провел на берегу, да еще во время шторма. По правде сказать, Ивонна недолюбливала сына и плохо за ним следила.

Мари перевела дыхание. «Только бы он вспомнил», — молила она Бога, не сводя глаз с отца, который вновь взялся за работу.

— А когда это случилось? Можешь вспомнить?

— Еще бы! — воскликнул Милик, распрямляя спину. — Я был тогда в плавании, далеко от острова, но твоей матери удалось передать для меня письмо. Она сообщила, что ждет ребенка — тебя. Несчастье с Пьерриком произошло во время сильной бури в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года.

Последние слова привели Мари в состояние шока. Чтобы не испугать отца, она отвернулась и подобрала с пола несколько вершей, стараясь унять дрожь в руках. «Во время сильной бури в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года», — продолжало звучать в ее ушах.

— Что-то не так, дочка?

Несмотря на все ухищрения Мари, испытанное ею потрясение не укрылось от пытливого взгляда Милика.

— Я просто очень устала, папа!

— Отдохни, малышка.

Почувствовав тревогу отца, Мари прижалась головой к его плечу, пытаясь обрести силы и спокойствие.

18

Вскоре жителям острова пришлось выдержать новый удар судьбы. По радио передали сообщение: поисковики обнаружили потерпевший крушение многокорпусник Кристиана Бреа, но, к несчастью, шкипера на борту не оказалось. В портовом кафе воцарился траур. Раздавленная этой новостью Анна уже оплакивала брата.

Мари узнала об этом, когда находилась в пути. Съехав на обочину, она попыталась осмыслить случившееся. Невероятно. Кристиан не мог просто так исчезнуть. Она всегда считала, что на море ему нет равных. В голову закралась страшная мысль: а что, если жених погиб из-за нее? Потеряв веру, он прекратил бороться со стихией и решил навсегда остаться в море. И Мари вновь ощутила справедливость жестоких слов, что она проклята.

Телефон завибрировал: звонил Люка. Вызов она не приняла.

Волнуясь и негодуя одновременно, Ферсен выключил телефон. Ведь Мари обещала оставаться на связи! Потом он догадался, что ей тоже стало известно о Кристиане и захотелось побыть одной. Он пожалел, что не может разделить ее печаль, и в то же время почувствовал ревность к тому, из-за кого она сейчас страдала.

Техник — дылда с редкими волосами — продолжал распространяться об особенностях новых камер видеонаблюдения, которые он только что установил в Ти Керне. Резко оборвав парня, Люка отошел, чтобы ответить по телефону.

— Да, слушаю. Отлично. А помимо Переков и Ле Бианов, нет ли сведений о Жанне Кермер? — Он нахмурился. — Уверены? Выигрыша в лотерею не было? Спасибо, Франк. Мари пока ни слова. До скорого.

Вдохнув полной грудью, Ферсен на минуту задумался, потом направился к автомобилю. Если он собирался узнать, где находилась Мари, стоило обратиться к ее отцу.

Милик его терпеливо выслушал, однако, узнав, что майор разыскивает дочь по служебной надобности, продолжал молчать, словно ждал от него чего-то другого.

— Не хочу оставлять Мари в одиночестве в такой тяжелый для нее момент, — прибавил Люка со всей искренностью.

Тогда Милик рассказал ему о месте, где Мари с детских лет залечивала душевные раны.

В самом дальнем конце заброшенной пристани Люка увидел миниатюрную фигурку. Мари сидела, повернувшись лицом к морю. Какое-то время он смотрел на нее, не обнаруживая своего присутствия, потом тихо подошел и сел рядом. Он не стал ее утешать, а после недолгого молчания заговорил о деле, сообщив, что у Переков не было накоплений, достаточных для строительства лабораторий.

— Страховки Эрве Легелека тоже не существовало.

Он так и не осмелился сказать, что Жанна солгала о выигрыше в лотерею. Но цель была достигнута: Мари оживилась.

— Переки, увы, больше ничего не смогут объяснить, а вот Ивонну придется допросить еще разок.

— Слушаюсь, шеф, — шутливо произнес Ферсен, поднося руку к воображаемому козырьку. Они поднялись и вместе пошли к машине. — Мари, я знаю о Кристиане и выражаю искреннее сочувствие.

На ее лице промелькнула улыбка.

— Как ты меня нашел?

— Отец сказал, где ты уединялась в детстве, когда бывала чем-то огорчена.

— Он правильно сделал.

Затаившись под лестницей, точно хищник, подстерегающий добычу, Ивонна с отвращением наблюдала за Пьерриком, который явно был чем-то взволнован. Тряся огромной головой, неловкими руками он вытащил из-под обшивки стоявшего в гостиной помпезного, отделанного мрамором камина маленькую металлическую шкатулку. Спрятав ее в тряпках, с которыми он не расставался, немой, урча от нетерпения, поднялся по лестнице, ведущей в спальни.

Словно паук, Ивонна неслышно выбралась из своего укрытия и, держась на расстоянии, пошла за ним.

Войдя в комнату Ронана, Пьеррик вывалил на его постель содержимое шкатулки — несколько банкнот и монеток, составлявших все его богатство. Прервав сборы — он складывал вещи в большую дорожную сумку, — юноша стал протестовать: он не примет от Пьеррика такой жертвы.

— Не беспокойся, все будет в порядке, на континенте у меня есть друзья.

Но Пьеррик, собрав деньги, сунул их в сумку, показывая жестами, что он качает ребенка. Тронутый заботой дядюшки, Ронан поцеловал немого.

— Спасибо, Пьеррик, ты очень добр. Обещаю: когда малыш родится, я сразу вышлю тебе фотографию.

Он прервался на полуслове, увидев, какой ужас отразился на лице Пьеррика, который тут же забился в угол. Обернувшись, Ронан встретился взглядом со своей свирепой бабушкой.

— Ты никуда не уедешь! И твой ублюдок никогда не родится, вбей это себе в башку!

— Мы с Жюльеттой любим друг друга и ждем ребенка! Он обязательно родится! Плевать нам на ваше мнение!

— Нет, это невозможно!

Встревоженная криками, на пороге появилась Гвенаэль.

— Что невозможно?

— В семье и так слишком много уродов, чтобы я согласилась еще на одного!

Наконец-то Ивонне удалось привлечь внимание аудитории.

Не боявшаяся ни Бога, ни черта Ивонна между тем старалась избегать взгляда дочери. Гвен поняла, что мать еще не выплеснула весь свой яд.

— Говори, почему ты это сказала?

— Я не хочу ничего знать! — воскликнул Ронан, хватаясь за сумку. — Плевал я на вашу ненависть к Керсенам. Жюльетта совсем другая…

— Жюльетта — твоя двоюродная сестра!

— Что?!

Гвен отказывалась понимать материнские слова, они были совершенной нелепицей. Ронан грубо схватил бабку за плечо:

— Намекаешь, что мать — сестра Пьера-Мари? А ты…

И он не мог выговорить то, что всем казалось невообразимым.

Ивонна резко отвела руку внука в сторону и приблизилась к Гвен.

— Артюс де Керсен — твой отец.

От такого удара Гвен пошатнулась.

Ивонна и Артюс — злейшие враги, которые когда-либо соседствовали в Ландах, — были любовниками? И она, Гвен, — плод их мерзкой связи? С самого рождения мать воспитывала ее в лютой ненависти к Керсенам. Легко ли ей было теперь осознать, что, оказывается, она принадлежала к стану врагов?

Подобно костяшкам домино, обрушивались на Гвен одно за другим последствия этого признания, возбуждая в ней изумление, отвращение и гнев.

Ронан, убитый новостью, приблизился к матери и встал рядом. Ивонна посмотрела на них, потом ее лицо исказила страдальческая гримаса, она отвернулась, пошла к выходу, но на пороге обернулась. Когда она обратилась к Гвен, в ее голосе чувствовалась огромная усталость.

— Не может быть и речи, чтобы кто-нибудь об этом узнал, равно как не может быть и речи, чтобы этот ребенок родился, — добавила она для Ронана.

Дверь за ней закрылась.

В душе Гвен долго бушевали и боролись самые разнообразные чувства, но победил гнев. Пи Эм, это дерьмо, — ее брат? Ивонна права: ребенок не должен появиться на свет, а сыну лучше держать язык за зубами.

Если Ронан еще был способен сопротивляться суровости матери, то сопротивляться ее мольбам он не мог. Гвен поняла, что нужно не противопоставлять себя сыну, а постараться убедить его, что она — союзник и понимает его романтическую натуру. Для достижения большего эффекта Гвен решила сыграть на своем ужасном самочувствии после признания матери. Сын встревожился не на шутку.

— Мама, посмотри на меня… да посмотри же!

Гвен бросилась в его объятия и разрыдалась.

— Как все это ужасно! Прежде всего, Ронан, необходимо спасти вашу любовь! Гнев Керсенов может быть страшен.

— Не волнуйся, мама, они ничего с нами не сделают! Мы уедем вдвоем, Жюльетта меня уже ждет.

— Пожалуйста, выслушай меня!

Использовав все средства — слезы, ласки, уговоры, Гвен стала внушать сыну, что побег явился бы непростительной ошибкой: Армель и Пи Эм обязательно их найдут и разлучат. Жюльетту ушлют на край света, заставят сделать аборт, и он больше никогда ее не увидит. Мужество влюбленных должно оказаться на высоте, они должны запастись терпением и пока отказаться от мысли иметь ребенка. Единственно разумный путь — дождаться совершеннолетия Жюльетты, когда они смогут распоряжаться собой и своей любовью. Тогда Керсены будут против них бессильны. Она же во всем их поддержит и сделает возможное и невозможное, чтобы Жюльетта как можно меньше страдала.

Скрепя сердце Ронан в конце концов убедил себя, что иного выхода не существовало.

Когда он подходил к разрушенному аббатству, ему навстречу выбежала счастливая, сияющая Жюльетта.

Испытывая нечеловеческие муки, Ронан отвел обнимавшие его руки и стал объяснять подруге, что пока им лучше избавиться от ребенка, прислушаться к голосу разума… С каждым произнесенным словом глаза Жюльетты все больше наливались слезами, болью, гневом.

— Разума? О чем ты говоришь? Нет, я не верю тебе! Не верю!

Он забормотал какие-то оправдания, снова убеждая ее, что им следует на время отложить отъезд, запастись терпением… Жюльетта не дала ему закончить:

— Ненавижу! Ты мне противен! Никогда больше не хочу тебя видеть! Никогда!

Жюльетта ушла, а Ронан еще долго стоял, уронив руки, словно окаменев от горя.

Пока выбитая из колеи Гвен ждала возвращения сына, ее мать решительным шагом направлялась к замку. Ивонне предстоял разговор с Артюсом. Уж на этот раз он будет на ее стороне, дабы не допустить рождения у наследницы Керсенов отпрыска Ле Бианов.

Будто все произошло вчера, вспомнились ей пылающие гневом глаза Артюса, который приказал ей сделать аборт, узнав, что у нее будет от него ребенок. Во власти мрачных раздумий, Ивонна не заметила, что по ее пятам идет Пьеррик.

Внезапно путь ей преградила грузная фигура сына. Размахивая руками, он не давал ей пройти. Она шлепнула его ладонью, как обычно делала, когда он не слушался, но тот не двинулся с места. Губы Пьеррика кривились, с них слетали резкие, отрывистые звуки, которые невозможно было понять, но вдруг возникло слово, ясно различимое, чего с ним не случалось с самого детства.

— Ребенок. — Вслед за первым Пьеррик произнес еще несколько слов. Ивонна не верила своим ушам. — Ребенок… нельзя убить… ребенок.

Охваченная отвращением и бешенством, Ивонна ударила его в лицо так сильно, что немой покачнулся и упал навзничь. Ворочаясь на земле, как гигантский жук, он был не способен подняться, но продолжал говорить:

— Скажу все… мертвая женщина… все скажу… золото… все…

На Ивонну сошло безумие, зрачки ее сузились, она схватила голову своего дебила сына и принялась бить ее о камень, еще и еще.

Первым их заметил Люка. Они с Мари шли на фаянсовую фабрику, надеясь найти там Ивонну, однако такой встречи уж никак не ожидали.

— Что она делает? Сумасшедшая!

— Пьеррик!

С огромным трудом Люка в конце концов утихомирил Ивонну, а Мари присела на колени рядом с неподвижным телом Пьеррика, который потерял сознание.

— Пульс почти не прослушивается.

Люка уже набирал номер.

— Морино? Это Ферсен. Вызовите вертолет службы спасения, рядом с фаянсовой фабрикой Ле Бианов находится тяжелораненый.

Потрясенная Мари повернулась к Ивонне, на которую Люка надел наручники. Старая женщина смотрела вдаль, словно все происходящее ее не касалось.

— Гвен никогда вам этого не простит!

В ту же секунду Люка понял, что в невероятном самообладании этого чудовища имелась брешь и реплика Мари достигла цели.

Ивонна ничего не отрицала, но объяснять свой поступок отказалась.

— Вас подвергнут медицинскому освидетельствованию за попытку совершить убийство, — заявил Ферсен. — А если Пьеррик не выживет, вы будете осуждены за убийство. — Он показал Ивонне медицинскую карту. — Странно, что ваш муж Эрве Легелек передал свою умственную неполноценность всем детям, кроме Гвен.

— Значит, она оказалась более крепкой, чем братья, — проговорила Ивонна.

— Или, попросту, Гвен — не его дочь, — уточнила Мари. — Отец рассказывал, что в ту пору этот странный брак вызвал многочисленные толки: хорошенькая булочница выходит замуж за деревенского дурачка.

— Вы ведь тоже не верите в чудеса, капитан? — рассмеялся Ферсен. — Кто настоящий отец вашей дочери, госпожа Ле Биан? Не из-за того ли, что его имя узнал Пьеррик, вы и хотели убить сына?

Без ответа.

— Даже если истек срок давности первого преступления, смерть близнецов станет отягчающим обстоятельством в момент вынесения приговора, — настаивал Люка. — Судьи безжалостны к матерям, которые расправляются с собственными детьми.

Она смотрела на полицейских, не произнося ни слова, сначала с презрением и недоверием, а потом с усталостью и скукой. Ивонна была непробиваема.

— Кому пришла в голову идея отвезти тело Мэри в район Молена ночью двадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года?

Никакой реакции.

Тогда Мари и Люка развернули гипотезу о сокровищах, выброшенных на берег после кораблекрушения, спровоцированного детьми, и о том, что именно оно послужило начальным капиталом для строительства фаянсовой фабрики.

Единственный результат — беглый взгляд Ивонны, в котором не было ничего, кроме сочувствия их бесплодным усилиям.

Исчерпав все средства, Мари подумала, что подозреваемая напоминает ей каменного истукана наподобие менгира. Ивонна оживилась только раз, когда Мари затронула в ней единственную чувствительную струну.

— Ваше упрямство ни к чему хорошему не приведет. Как вы думаете, есть надежда, что Гвен во время допроса окажется менее скрытной?

Ответ прозвучал незамедлительно, он дышал неприкрытой ненавистью.

— Остановись, Мари Кермер! Ты сеешь вокруг себя зло с первой же минуты после своего возвращения! У бретонцев долгая память, запомни! Может, ты и доберешься до истины, но заплатишь слишком дорого! И никогда не будет тебе места на нашем острове!

— Бросьте эту каргу в камеру, сейчас же! — взревел Люка, увидев, что лицо Мари побелело.

Как только дверь за конвоем, который уводил Ивонну, закрылась, Ферсен не устоял перед соблазном обнять Мари.

— Не слушай безумную старуху! Она наговорит что угодно, лишь бы тебе насолить.

— Это не совсем так. — Мари отстранилась. — Прости, но мне лучше сейчас побыть одной.

Люка понял, что настаивать бесполезно: даже если он очень постарается, ему не удастся развеять ее плохое настроение.

Придя в отель, Мари удивилась, увидев задремавшего в кресле приемной Милика. Он почти сразу проснулся, его лицо осветила добрая улыбка, и ей стало легче. Мари еще раз подумала, что ей очень повезло с отцом.

— Захотелось увидеться с тобой, дочка, я уселся в кресло поудобнее, а потом заснул, ведь я уже старик. Море меня щадило, все время возвращая на берег, вот я и дожил до старости.

С отцом всегда так получалось: говорил он мало, и ей часто приходилось «читать между строк». Милик собирался побеседовать с ней о Кристиане, догадываясь о бушевавшей в ее груди буре противоречивых чувств.

— Я привыкла идеализировать Кристиана, считала, что на море он непобедим, и надеялась на его защиту. Но мой жених оказался трусом, лжецом и эгоистом. Правда, теперь у него даже нет возможности объясниться.

Милик молчал, теребя в руках мятую фуражку, потом заговорил, казалось бы, совсем о другом:

— Море нужно любить, но не стоит забывать о дистанции. Нельзя считать себя равным ему. Слишком сильная страсть мешает покорности, а грех гордыни море никогда не прощает, такое уж оно… — Он встал, поцеловал ее в лоб и легонько хлопнул по спине. — Если свадьба расстроилась, это знак свыше, что Кристиан — не твой суженый.

Они еще минутку постояли, потом Милик решил, что самое время сейчас пойти и вздремнуть.

Перед тем как им расстаться, Милик высказал еще одно соображение, прозвучавшее вполне невинно:

— Мне спокойнее, когда рядом с тобой этот полицейский из Парижа. По-моему, он стоящий парень.

Мари проводила глазами отца, который удалялся медленным шагом, вразвалочку. Милик обладал удивительным даром возвращать ей спокойствие. Хотя бы на время.

Глубокой ночью Люка все еще сражался с бывшей булочницей.

— Знаете, что я думаю, мадам Ле Биан? Всю жизнь вы завидовали Керсенам. Да, вы достигли финансового благополучия, преуспели в предпринимательстве, но вам всегда кое-чего не хватало.

— Может, замка, набитого дерьмом и прихвостнями?

— Аристократизма, шика, мадам Ле Биан. Чего у вас нет, того нет, а это не покупается.

Ферсен увидел, что она напряглась, ее скулы задвигались, но ни словом, ни жестом Ивонна себя не выдала, подтверждая его правоту.

Когда Люка вернулся в отель, так ничего и не добившись, он на секунду задержался возле двери Мари. Ему показалось, что он слышит сдавленные рыдания. Он тихонько повернул ручку, но дверь оказалась закрытой на ключ. Встревоженный Люка еще немного подождал. Стоны не прекращались. Не зная, чем помочь, он в конце концов оставил Мари переживать ее горе в одиночку.

Мари тем временем находилась в одном из худших ее кошмаров. Успокоенная отцом, она быстро заснула, но, затаившись в укромном уголке сна, ее поджидало мерзкое чудовище, которое вскоре развернуло кольца, порождая отвратительные видения и мучая свою жертву нечеловеческим, идущим из глубины веков страхом. Гигантская кровавая волна, засасывающая ее в пенный водоворот, распластавшийся на воде веер огромной шевелюры, красная лужица, постепенно исчезающая на песке, рука, выброшенная вверх в надежде за что-нибудь уцепиться… потом с головокружительной быстротой разверзалась черная бездна, из которой доносились глухие ритмичные удары…

Утро с трудом вырывалось из тумана, спустившегося ночью на Ланды, когда Мари пришла проводить Ферсена на первый паром. Заметив, какое у нее усталое, осунувшееся лицо, Люка не стал возражать, когда она предложила ему поехать без нее.

— Неплохо бы проверить одну гипотезу, касающуюся добычи. Если на судне перевозили какой-то незаконный груз, тогда вполне объяснимо, почему Мэри оказалась на нем ночью, в шторм: она спасалась бегством.

— Отлично.

— Хочу покопаться в газетах за шестьдесят восьмой год, нет ли там чего интересного.

— Будь осторожна, Мари, — напутствовал ее Люка. — Звони почаще, обещаешь?

Она с улыбкой кивнула и пожелала ему ни пуха ни пера: после передачи Ивонны в судебную полицию Бреста ему предстояла встреча с прокурором.

— Постараюсь заскочить в больницу и узнать о состоянии Пьеррика.

За их диалогом с любопытством наблюдали несколько кумушек. Они обсуждали отъезд Ивонны, сопровождаемой двумя жандармами, и отношения Ферсена и Мари тоже не ускользнули от их внимания.

— Похоже, полицейские-то поладили…

— Да, вроде того… Дочка Кермеров недолго носила траур по своему моряку…

В тишине кабинета Мари постепенно пришла в себя. Сосредоточившись на экране компьютера, она набирала ключевые слова статьи «Незнакомка из Молена». Мари зашла на сайт «Телеграмм де Брест» в надежде отыскать что-нибудь, касающееся предполагаемых сокровищ, выброшенных на берег во время кораблекрушения. После многочисленных попыток она набрала «Май 68» и «Золото». На экране появилось несколько коротких фраз, среди которых одна будто пронзила ее током.

Двадцатого мая шестьдесят восьмого в парижском банке «Остье» было совершено ограбление. Добыча в золотых слитках оценивалась в сто миллионов франков.

Мари почувствовала, что в ее руках ключ к разгадке. Дрожащими пальцами она набрала номер Карадека в региональной службе и попросила его как можно скорее собрать информацию об ограблении.

Несколько часов спустя Морино, получивший факс на имя Мари, пришел в изумление.

— Сто миллионов! В евро это составит… Ну и дела! И все исчезло? Значит, Ланды — остров сокровищ!

Вырвав у него из рук листок, она прочитала остальное.

— Кражу совершили братья — Том и Син Салливаны. Их так и не нашли.

— Должно быть, большие умельцы — эти братья!

— Да они ирландцы! Как и писатель! Его задержали в тот же день, через несколько часов после ограбления.

— Да, но в Руане. А банк «Остье» находится в Париже.

— Морино, Руан — в часе езды от Парижа! К тому же это порт!

— Ну… и что?

— Как что? Порт, откуда можно отплыть на судне! — Дальнейшее, очевидно, Стефана не интересовало, однако Мари в запальчивости продолжала рассуждать вслух: — Риан взял кассу вместе с Салливанами и Мэри, они вместе убежали в Руан, чтобы вывезти добычу морским путем, но по недоразумению за Рианом началась слежка, он случайно убил полицейского, был задержан, а его сообщники тем временем отплыли без него!

— А в Ландах мальчишки, как назло, поиграли в береговых разбойников и вызвали кораблекрушение! Все это высосано из пальца, но в целом выглядит правдоподобно. Итак, к чему мы пришли?

Она достала из ящика стола пистолет и сунула его в кобуру.

— Придется пойти и узнать, что Риан думает по поводу моей гипотезы!

— Я с вами! И не из любопытства: майор сожрет меня с потрохами, узнав, что я отпустил вас одну!

Мари отказалась от его услуг: Карадек продолжал поиски и мог прислать новый факс. Стефану придется его дождаться. Морино, не привыкший сопротивляться начальству, не стал настаивать и с тревогой посмотрел ей вслед. У него возникла мысль поставить в известность Ферсена, но телефон майора был отключен.

Мобильник Ферсена действительно не работал, ибо тот находился в больнице, где вместе с Гвен справлялся о самочувствии Пьеррика. Врач сообщил, что гематома под твердой мозговой оболочкой почти полностью рассосалась, у пациента хорошая сопротивляемость организма и он вскоре должен поправиться. К несчастью, последствия травмы могут быть непредсказуемы.

Когда врач ушел, Ферсен посмотрел на Гвен:

— Что, интересно, подтолкнуло вашу мать к насилию?

Потрясенная случившимся, Гвен ничего не понимала.

— Мне нужно с ней поговорить… Если вы дадите мне разрешение на свидание, я попробую что-нибудь узнать.

Голубые глаза Гвен умоляли. Выражение покорности было настолько несвойственно вздорной дочери Ивонны, что Люка с трудом ей верил. Тогда ему пришла мысль сделать Гвен предложение, способное выявить ее истинную природу.

— Хорошо, я получу для вас разрешение на свидание с задержанной. — Он дал ей возможность расслабиться, прежде чем продолжить: — При условии, что у вас в одежде будет спрятан микрофон: я хочу услышать ваш разговор.

Рассчитанный эффект наступил незамедлительно: Гвен выразила полицейскому свое глубочайшее презрение. Ферсен пожал плечами, показывая, что выбора у нее нет. Он почти физически ощущал ее ярость, когда в конце концов она согласилась.

Известие, что Пьеррик чуть не умер, Ивонна приняла с ледяным спокойствием.

— Это лучшее, что могло бы с ним произойти! И не смотри на меня так! Ты-то на что жалуешься? Я растила тебя как принцессу.

— Потому что я дочь Керсена?

— Он мерзавец! Бросил меня, как собачонку, узнав, что я беременна.

— Значит, Артюсу известно, что я — его дочь?

— Естественно. Он дал мне денег на аборт и велел держать язык за зубами.

Молчание. Следя за их диалогом, Люка, заинтересованный откровениями Ивонны, не упускал ни звука.

— Что против них бедная разносчица хлеба? Они были всемогущими: одно слово — и мои булки больше никто не покупал.

— Ты вышла за Эрве Легелека, чтобы соблюсти приличия?

— На репутацию я плевала. Главное — мне хотелось унизить Артюса, сделав отцом его ребенка идиота!

— А как же любовь?

У Ивонны вырвался циничный смешок:

— Любовь? Любовь — непозволительная роскошь, дочь моя, и ты это хорошо знаешь. Мы с тобой слеплены из одного теста. Ведь вышла же ты за эту амебу — Филиппа? Результат тоже не бог весть какой, но по крайней мере он не наградил тебя дебилом!

Скрип стула, с которого встала Гвен, означал конец свидания. Люка выдернул наушники, не услышав, что Ивонна прошептала на ухо дочери:

— Я тебя любила больше жизни, дочка, и отца твоего любила. Одному Богу известно, как я теперь его ненавижу!

Когда Мари подошла к маяку, входная дверь была открыта.

— Вы здесь, Риан?

Ответило ей только эхо, многократно прозвучавшее в огромном лестничном проеме.

Она поднялась в квартиру писателя. Везде пусто: шкафы распахнуты, вешалки без одежды. В кухне все сияло чистотой, электроприборы выключены. Огромный саквояж на полу свидетельствовал о том, что Риан приготовился к отъезду.

Мари поднялась по лестнице до верхней галереи и увидела, что в десятке метров от каменного мостика стоит на якоре катер. Риан забросил сумку в кокпит, потом пересел в моторную лодку и направил ее к подножию маяка. Мари быстро спустилась вниз по лестнице до входной двери и стала ждать Риана, который вскоре появился в проеме.

— Кажется, вы собираетесь нас покинуть?

Легким движением бровей он выразил удивление и спокойно ответил:

— Решил немного проветриться, объехать острова, это займет всего несколько дней. Не составите компанию?

Мари не удавалось обнаружить в его поведении ни малейшей искусственности. Но, преодолев чувство симпатии, которое она неизменно к нему испытывала, Мари произнесла уже более строгим тоном:

— Сожалею, но путешествие придется отложить. У меня есть к вам несколько вопросов.

— Кажется, дело принимает серьезный оборот! — В голосе Риана прозвучали ироничные нотки, и это ее задело. Она переместилась, загородив Риану выход, и спросила в лоб:

— Как могло произойти, что в полиции не установили связи между вами и ограблением банка «Остье»? Потому что в отличие от Салливанов ваши отпечатки пальцев не фигурировали в картотеке?

— Отчасти да. И еще потому, что я им об этом не сказал. — Риан немного помедлил и улыбнулся ей простой, сердечной улыбкой. — С первой встречи я понял, что вы на редкость умная женщина. Разговор грозит затянуться, и не лучше ли нам подняться и устроиться поудобнее?

Он сделал движение рукой, и Мари инстинктивно поднесла свою к кобуре. Он покачал головой:

— Мари, пожелай я причинить вам зло, разве не сделал бы я этого раньше?

Она не убрала руку.

— Вы — убийца, могу ли я верить в ваши добрые намерения?

— Интуиция вас не обманывает — я невиновен. В целом вы мыслите правильно, но ошибаетесь в выводах. И все же неужели мы будем беседовать в дверях?

Она решила рискнуть, но на всякий случай пропустила его вперед и не спускала руки с кобуры.

Не теряя самообладания, Риан изложил ей факты: ограбление было детской игрой, всю полицию мобилизовали на разгон студенческой забастовки. Осуществив задуманное, они преспокойно скрылись.

— Если не считать, что братья Салливаны оставили на месте преступления отпечатки пальцев, — заметила Мари.

Риан подтвердил кивком, улыбнувшись, и продолжил:

— В Руане нас ждало судно. Пока Том и Син грузили ящики со слитками, я отправился запастись провизией, по глупости попался на крючок полицейского патруля, остальное вы знаете.

Мари не сводила с него глаз.

— Почему вы умолчали о Мэри? Какова ее роль?

— И до этого вы докопались? Браво! Мэри была женой Сина, они обожали друг друга, не разлучались ни на минуту, иначе мы бы ее не взяли с собой. О смерти Мэри я узнал из газетной статьи. А позже прошел слух, что поднят якорь «Сириуса» — так назывался наш корабль, водолазы достали его с морского дна неподалеку от Ланд. Что касается Тома и Сина, их тела так и не были найдены. Любопытно, что никакого золота водолазы не обнаружили, и я пришел к выводу, что кто-то сделал это раньше.

— Вы хотите сказать — кто-то из жителей острова?

Риан напомнил о тридцати пяти годах, проведенных в тюрьме: он имел прекрасную возможность не только порассуждать, но и навести справки. В конце концов ему стало известно, что в начале семидесятых несколько семей в Ландах неожиданно разбогатели. Тогда он буквально загорелся страстью к этому острову, начал изучать его традиции, легенды.

— А потом принялись писать романы, ставшие бестселлерами? — не выдержала Мари.

— По иронии судьбы остров, отнявший у меня все, кое-что мне вернул. Получив свободу, я уже не мог жить нигде, кроме Ланд.

— С целью отомстить. Сначала вы убили моего брата Жильдаса, затем…

— Нет, Мари. Я лишь послал ему копию статьи «Незнакомка из Молена». И это послужило запалом. Убили его, потом Ива, потом…

— И вы мне твердите о своей невиновности? — горько усмехнулась она.

Риан искренне обиделся.

— Я убежден: моим присутствием воспользовался один из береговых разбойников, чтобы избавиться от остальных, заставив их навеки замолчать.

— Где же вы были раньше? Что помешало вам все мне рассказать после смерти Жильдаса? Вот тогда я бы вам поверила.

— Я понимаю, что все против меня, но я никого не убивал, Мари! Мне просто хотелось узнать правду. Тридцать пять лет я мечтал выяснить судьбу этого золота.

— И сколько его было?

— Примерно двести золотых слитков.

— Чем не мотив для преступления? Вы отняли столько жизней, как у виновных, так и у невинных, уничтожили целые семьи… признайтесь, Риан! И пока велось следствие, вы только и делали, что заметали следы своих подвигов!

— Я не убивал! — отрезал тот. — Не скрою, я мечтал, чтобы они заплатили за смерть моих друзей, хотел разрушить их жизни, как они разрушили мою. Но каждый раз, когда я вступал с ними в контакт, она их убивала.

— Она? Кто?

— Гвенаэль Ле Биан. Мы оба знали, что оставшиеся слитки до сих пор находятся на острове. Вот Гвен и решила избавиться от остальных разбойников. А теперь, взвалив на меня ответственность за свои преступления, собирается покончить и со мной.

Риан посмотрел ей в глаза, вложив в этот взгляд всю свою энергию.

— Ну согласитесь, Мари, будь я виновен, стал бы я сейчас сидеть здесь и спокойно с вами беседовать?

Мари отвернулась. Ей нужно было все осмыслить. Она видела, как писатель встал, напился прямо из-под крана, наполнил стакан, протянул ей и снова сел напротив.

— До того как Гвен узнает, где золото, я должен его найти. Потом я уеду, и обо мне забудут.

— Никуда вы не уедете! — воскликнула Мари, снова опуская руку на кобуру.

Риан пожал плечами, на его лице отразилось разочарование.

— Раз вы мне не доверяете, придется, пожалуй, рассказать о том, какую роль в этой истории сыграла ваша мать.

Дочь Жанны вздрогнула, ее сердце бешено заколотилось.

— Объяснитесь!

— Баш на баш: вы подниметесь со мной на борт катера и все узнаете, но взамен дадите мне возможность бежать.

С трудом справляясь с противоречивыми чувствами, Мари достала оружие:

— И речи быть не может! Вперед, живо!

Он бросил на нее мимолетный взгляд, как хищник, готовый к прыжку, вздохнул и с обиженной гримасой медленно повернулся.

Когда они спускались по бесконечной лестнице, Риан не предпринимал никаких действий. Но, подойдя к выходу, он сделал прыжок, точным и быстрым движением выбил пистолет из рук Мари, оттолкнул ее и, выбежав, снаружи закрыл тяжелую дверь на ключ.

Разъяренная, что дала себя провести, Мари поднялась, схватила оружие и сделала три выстрела, оглушительно прозвучавших в пустоте лестничной клетки. Замок наконец поддался, она открыла дверь и выскочила наружу.

Не успела Мари сделать и несколько шагов, как на нее обрушился страшный удар.

19

Пока Риан на всех парах мчался на катере в открытое море, Люка как безумный метался в порту Ланд. Он позвонил Морино, который, подъехав к маяку, сообщил, что дверь открыта с помощью оружия: скорее всего стреляла Мари из своего пистолета.

Люка взревел:

— Где же она?!

Стефан пробормотал, что Мари исчезла вместе с Рианом.

У Ферсена возникло ощущение, что его пропустили через мясорубку — все: сердце, кишки, мозг. Он постарался собраться с мыслями и понял, что теперь помочь ему может только военно-морская авиация.

На юте[12] катера, дрейфовавшего в открытом море, лежало бесчувственное тело Мари. На нее плеснули водой, и она в полубессознательном состоянии открыла глаза и приподняла голову.

Над ней возвышалась фигура Риана. Увидев в его руке свое табельное оружие, она отпрянула.

— Отдайте пистолет!

Писатель улыбнулся и, вынимая из магазина пули, принялся спокойно бросать их за борт.

— Успокойтесь: за единственное преступление, которое я совершил, я уже расплатился тридцатипятилетней отсидкой, с меня хватит!

Неожиданно он вернул ей пистолет.

— Держите.

Не сразу решившись, Мари взяла пистолет, а потом руку, которую протянул Риан, чтобы помочь ей встать на ноги. Она огляделась — кругом только море, насколько хватает глаз. Катер тихо покачивался на волнах.

— Я высажу вас на маленьком пустынном островке неподалеку от Финистера. Вернувшись в Ланды, я заберу остаток золота, а потом исчезну навсегда. Когда буду вне территориальных вод, свяжусь с полицией и сообщу ваши координаты.

— Полиция уже предупреждена и сейчас меня ищет!

Риан сразу утратил свою ироничную любезность.

— Хватит блефовать! У нас слишком мало времени, чтобы его терять. Вы ведь явились на маяк в одиночку с одной целью — выведать, известно ли мне что-нибудь о вашей семье, не так ли?

Молчание Мари было красноречивее всякого ответа. Он отвернулся, взял куртку и осторожно накрыл плечи Мари, одежда которой вся промокла, потом предложил пройти с ним в рулевую кабину и запустил мотор. Обратив взгляд к горизонту, писатель вдруг заговорил торжественным и выразительным тоном опытного оратора:

— Лойк, Жильдас, Ив и Гвенаэль, бесспорно, несут ответственность за кораблекрушение. Что касается Жанны, то она никогда не выигрывала в лотерею, а приобрела верфь и отель на деньги, составлявшие ее часть добычи, так же как это сделали Переки и Ле Бианы, построившие лаборатории и фаянсовую фабрику.

Потрясенная Мари не пыталась его прервать, она чувствовала, что он говорил правду. Все ей лгали, неужели они всегда ей лгали?

Риан опять прочел ее мысли.

— Трудно осознать, что такое может произойти с твоими близкими…

Она даже не пыталась скрывать свою печаль, голос ее стал совсем глухим.

— А Никола и Шанталь?

— Думаю, они убиты случайно: их потребовалось убрать как свидетелей.

— Не могу поверить, что Гвен с ними расправилась!

— Ле Бианы — очень сплоченная семья, кто знает, на что способны Ивонна, Пьеррик или даже Ронан.

Ему пришлось прерваться — мотор катера затарахтел и вскоре заглох.

— В чем дело? — спросила Мари.

— Не знаю. Оставайтесь на месте, я пойду посмотрю.

Он исчез в кокпите. Мари вздрогнула, плотнее натянув куртку; она быстро оглядела палубу и, не спуская глаз с кокпита, приподняла брезент в поисках предмета, который смогла бы использовать в качестве оружия. Мысль ее бешено работала: самое простое — оглушить Риана, как только он снова здесь появится, потом добраться до берега. Но тогда ей не найти ответа на вопросы: как узнал писатель о том, что дети спровоцировали кораблекрушение? было ли их всего четверо на берегу? почему он пришел к выводу, что Гвен, а возможно, и ее родственники совершили убийства?

В этот момент раздался пронзительный крик Риана, словно он потерял рассудок:

— Гвен нас засекла! Сейчас все взорвется! Прыгайте!

— Что?

— Прыгайте! Скорее!

Видя, что Мари недооценивает опасность, Риан обхватил ее поперек туловища и, напрягая все силы, перебросил через борт, как можно дальше от катера. Она ушла под воду, потом вынырнула, успев заметить, что катер, находившийся от нее в нескольких метрах, продолжал медленно двигаться вперед. Затем раздался взрыв, из кокпита вырвался столб пламени прямо на Риана.

С ужасом Мари увидела, как одежда на нем вспыхнула, он замахал руками, упал спиной на палубу и исчез из виду.

Она застонала, чуть было не поплыла к нему, но в этот миг второй взрыв, еще сильнее первого, буквально разорвал катер на части, рассыпая горящие обломки, просвистевшие у нее над головой. Мари закричала от отчаяния, но вода, попав в горло, заглушила ее крик, и она погрузилась в беспамятство.

Командование воздушно-морской базы Ланвеок-Пульмик пошло навстречу Ферсену, выделив для поисков Мари вертолет «суперфрелон». Люка, вооруженный биноклем дальнего радиуса действия, стоял на коленях перед открытой дверью кабины, не спуская глаз с поверхности воды. Он все время оставался на связи с Морино, который обследовал со своими подчиненными побережье с борта сторожевого катера. Люка надеялся на лучшее. До сих пор Риан ни разу не причинил Мари вреда, а напротив, дважды спасал ей жизнь. Исходя из обычной логики у писателя не было причин на нее нападать, однако исходя из той же самой дурацкой логики когда-то Валентина дала себя убить обкурившемуся негодяю.

Тщетно пытался он гнать от себя страшную мысль, разрывающую его сердце, что все возвращается на круги своя и он снова лишится любимой женщины, которой не в состоянии помочь.

В десять вечера Люка увидел обломки судна, а в нескольких метрах — человеческое тело. Внутри у него все похолодело. Безжизненным голосом он связался с Морино, находившимся еще далеко от места аварии.

Пилот максимально приблизил вертолет к воде и завис. Ферсен побледнел: то, что он принял за водоросли, на самом деле оказалось рыжеватыми волосами, которые покачивались на волнах, вызванных вращением лопастей пропеллера.

Мари лежала на животе без признаков жизни, вцепившись руками в едва торчавший из-под воды деревянный обломок.

Не дыша, Ферсен смотрел, как аквалангист, скрестив руки на груди, камнем упал вниз, прямо на цель. Он подплыл к Мари, оторвал от деревяшки, пропустил под ее руками лямки спасательного пояса, прицепил его к своему костюму и поднял палец вверх.

Пока шел подъем, Люка не сводил с нее глаз. Мертвенная бледность, заострившийся нос, ввалившиеся глаза и бесцветные губы заставляли его опасаться худшего.

Как только Мари достигла высоты двери, он втащил ее в кабину вертолета и осторожно уложил на носилки. Тогда военврач бесцеремонно оттолкнул его и приступил к реанимации. Время словно обратилось вспять. Все это продолжалось долго, слишком долго.

У Мари было ощущение, что она плывет по длинному туннелю. На противоположном его конце Жильдас и Лойк, в ореоле света, делали ей знаки приблизиться. Сердце ее забилось от счастья при виде Никола-ребенка: он неуверенно делал первые шаги, протягивая к ней маленькие ручки. Как она по ним соскучилась! Умирать, оказывается, совсем не страшно — бояться, в сущности, нечего. Мари продвинулась еще немного, предвкушая, с какой радостью она скоро их обнимет. Но кто-то ей мешал, не давал плыть дальше. Сдавленный, доносившийся издалека голос произносил ее имя и просил вернуться. Ну конечно, он принадлежал Ферсену! Ей не хотелось прислушиваться, она очень устала. Зачем Люка ее звал? Но голос настаивал: «Давай, Мари, умоляю, пожалуйста!» Тогда у нее мелькнула мысль о писателе и его словах незадолго до взрыва. Риан, пожертвовав собой, спас ей жизнь. У нее перед ним есть долг. Мари с грустью улыбнулась братьям и малышу Нико, фигурка которого все уменьшалась. Волей-неволей ей пришлось вернуться обратно.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди Ферсена, когда по лицу Мари пробежала дрожь. Она закашлялась, изо рта хлынула вода. Нет, к счастью, не все возвращается на круги своя: Мари была спасена.

Постепенно она пришла в себя и открыла глаза. Люка догадался, что Мари хочет что-то сказать, и нежно погладил ее по щеке.

— Молчи. Все хорошо. Скоро будем дома.

— Риан… — с трудом выговорила она, — сказал… Гвен… ви… новна.

Пока Люка передавал информацию Морино, которому предстояло для поисков тела Риана обратиться за помощью к подводникам, в лучах заката, в этот неопределенный час, когда солнце, кажется, вот-вот захлебнется морской водой, вертолет развернулся на сто восемьдесят градусов и взял курс на Ланды.

Самые злобные из недоброжелателей Мари, еще недавно поливавшие ее грязью, и те радовались, что «малышка Милика» найдена живой и невредимой. Эту новость бурно обсуждали в портовом кафе, куда, ко всеобщему изумлению, зашли Пьер-Мари и его супруга. За месяц — второй раз. Хотя драматические обстоятельства и сплотили жителей острова, им было чему удивляться. Неужели бывшие аристократы потихоньку перерождались в социалистов?

Хорошо усвоив урок, преподнесенный женой во время прошлого посещения кафе, Пьер-Мари подходил то к одному, то к другому, обменивался рукопожатиями, произносил приветливые слова лично каждому. Армель от него не отставала, порой подсказывая супругу подробности биографии того или иного жителя, если у мужа возникали пробелы в памяти. Гвен явилась, когда он, угощая всех, только что провозгласил тост. Шум мгновенно смолк, радостное оживление понизилось на несколько градусов. Дочь детоубийцы и не могла произвести другого эффекта.

— Проявите великодушие, Пи Эм, — шепнула ему Армель. — Поднесите стаканчик бедняге Гвенаэль, как милостивый соперник, который не в состоянии ударить врага, преклонившего перед ним колено.

Дочь Ивонны поморщилась, увидев приближавшегося Керсена-младшего с улыбкой на губах и стаканом в руке.

— Для кандидата, готовящегося к выборной кампании, ты действуешь оперативно, — ехидно процедил он до того, как крикнуть: — За здоровье Мари Кермер!

Все хором поддержали.

Гвенаэль приняла угощение и, взяв с ближайшего столика нож, постучала его кончиком по стакану, призывая всех к молчанию.

— Прежде всего хочу отметить ее мужество, — звучно произнесла она, — Мари очень в нем нуждалась, проводя расследование на острове, где каждый житель — либо друг, либо родственник. Напрасно мы всё воспринимали в штыки — я первая об этом сожалею и надеюсь, что отныне каждый поддержит ее в поиске истины, ибо никто не найдет покоя, пока с убийцы не будет сорвана маска! — Положив нож, она подняла стакан: — За истину!

Все дружно подхватили: «За истину!» Филипп, стоявший у стойки, поймал взгляд жены и сделал вид, что аплодирует, приветствуя ее блистательную речь.

— Она отлично держится — это невозможно не признать, — шепнула Армель. — Впрочем, перед ней только безвольные телята!

— Вы меня имеете в виду? — тихо поинтересовался Пи Эм.

— Почему не поставите ее на место? Чего ждете? Когда она станет мэром? Встряхнитесь же, черт возьми! Вспомните о ваших славных предках — из уважения к ним вы обязаны вернуть награбленное этими негодяями!

Подхлестнутый двумя порциями вина, которые он выпил не закусывая, Пьер-Мари заговорил:

— «Истина»? Зачем ее искать? Достаточно вспомнить, у кого уже руки по локоть в крови, кто уже убивал!

— Или тех, кому выгодно убирать одного за другим владельцев земель, которые раньше принадлежали Керсенам, — возразила Гвен, настроенная отвечать ударом на удар.

В словесной перепалке ни Гвен, ни Пи Эм не заметили вошедшего в кафе Ферсена, который внимательно за ними наблюдал. То, что у врагов оказался общий отец, окрашивало сцену в совсем другие тона.

— Вам не кажется странным, что убийца не тронул никого из клана Керсенов? — не сдавалась Гвен. — Меня это очень удивляет.

— А меня «удивляет» редкая склонность Ле Бианов истреблять друг друга. Посторонних уничтожить для них — плевое дело!

— Любопытно это слышать из уст потомка берегового разбойника!

Напоминание о легенде вызвало у публики недоброе молчание. Пьер-Мари готовился отпустить в адрес Гвен оскорбление, но тут он заметил Ферсена, который не спускал с него глаз, и слова замерли у него на губах.

— Браво, Пи Эм! — ядовито бросила Армель. — Если вы получите хотя бы откидной стул в муниципальном совете, это уже будет большой победой! — И она с достоинством удалилась.

После ухода Керсенов Люка отозвал в сторону Морино, сидевшего за стойкой с одним из жандармов. Он показал на дочь Ивонны, тоже направившуюся к выходу:

— Незаметно следуйте за ней, глаз не спускайте!

— Знаете, майор, такие собаки много лают, но кусают редко, — попробовал было возразить Морино, которого не прельщала перспектива слежки на ночь глядя. — Не думаю, что есть причина для…

— Риан считал ее убийцей и был уверен, что она собирается расправиться с ним. Как известно, писатель кончил жизнь, взлетев на воздух, — вполголоса заметил Люка. — Я хочу знать, куда она пошла, с кем встречается, кого принимает. Ясно?

Морино поднес указательный палец к козырьку.

Мари была еще очень слаба, но не собиралась проводить ночь в больнице, как посоветовал военврач. Люка предложил компромиссное решение:

— Переночуешь у родителей. — И, не допуская возражений, добавил: — Если нет, я останусь с тобой. Но сама знаешь, сколько шума это наделает в проклятых Ландах — на острове ханжей и лицемеров!

Пришлось подчиниться.

За последние часы лицо Милика, обычно цвета хорошо пропеченного хлеба, стало серым, прибавилось несколько новых морщинок. Он светился радостью, когда прижимал к груди дочь. Потом Милик посторонился, дав Жанне возможность ее обнять. На долю секунды Мари напряглась, что не укрылось от Ферсена. Интересно, чем объяснялась эта холодность и что успел Риан сказать ей о матери?

— Я постелила в бывшей детской, — невозмутимо сообщила Жанна. — Тебе сейчас лучше отдохнуть.

Люка, которому недвусмысленно указали на дверь, ушел.

Она сразу уснула, но скоро сновидения обернулись новым кошмаром. Мать, сидевшая у ее изголовья, увидела, что Мари ворочается, и положила ладонь на лоб дочери — он был весь в поту.

В дверь постучали.

Жанна спустилась вниз, открыла ее и невольно попятилась: перед ней высилась странная, почти пугающая в своем величии, фигура Артюса. Он смотрел на нее не мигая круглыми, как у хищной птицы, глазами.

— Ну что, Жанна, вы позволите мне войти?

— Конечно, господин де Керсен, — пробормотала та, освобождая дорогу.

— Вот зашел справиться о здоровье нашей дорогой малышки, — объявил старик. — Как она себя чувствует?

— Хорошо. Сейчас Мари спит. — Жанна метнула взгляд в сторону лестницы, ведущей к спальням. — Напрасно вы беспокоились в такой час… это неосторожно с вашей стороны…

Артюс приподнял трость, прерывая ее:

— О неосторожности я и собирался поговорить. — Голос стал менее расслабленным. — Ваша дочь должна проявить благоразумие, в следующий раз ей повезет меньше. — Лицо Жанны вытянулось. — Жизнь Мари зависит только от вашего молчания, не забывайте! — подчеркнул он.

— Знаю, — еле слышно произнесла Жанна.

Артюс де Керсен собирался что-то добавить, но скрип ступенек заставил его замолчать.

Через мгновение перед ним стояла Мари в болтавшейся на ней пижаме отца. Старик поприветствовал ее улыбкой, больше напоминавшей гримасу.

— Надеюсь, не я разбудил вас, дитя мое?

Ей почему-то вспомнились слова из детской сказки: «Чтобы съесть тебя, дитя мое…» Взяв себя в руки, она принялась разубеждать гостя.

— А теперь я вас оставлю — Мари нуждается в отдыхе. Позаботьтесь как следует об этой упрямой головке, — обратился он к Жанне.

Та закрыла за ним дверь и проскользнула в кухню. Но Мари остановила ее на пороге.

— Зачем он приходил?

— Узнать о твоем самочувствии.

Мари схватила мать за дрожащие руки и посмотрела ей в глаза.

— И этим он так тебя напугал?

Она рванулась было к вскипевшему чайнику, но Мари держала крепко. Настойка подождет. И снова мать ушла от ответа.

— Я не переживу, если потеряю тебя, Мари, — вот все, что я могу сказать.

— Так и случится, если не перестанешь скрывать правду.

Мать еще помолчала, словно взвешивая все «за» и «против». Когда Жанна повернулась к Мари, было видно — она начинает сдаваться.

— Итак, что произошло в ночь двадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года? — не отступала Мари.

Жанна закрыла глаза. Проклятая ночь, воскресившая отвратительную легенду. Начавшаяся игрой, кончившаяся трагедией. Поврежденный маяк. Мальчишки, прыгающие по берегу с лампочками. Корабль, привлеченный огнями и разбившийся о скалы.

— Кто там был, кроме братьев? — затаив дыхание, спросила Мари. — Кристиан?

— Кажется, дети упоминали Ива, — ответила Жанна, выдерживая пристальный взгляд дочери.

— Продолжай!

— Не многое я могу к этому добавить, — вздохнула Жанна с мрачным видом. — Из-за шалости мальчишек погибли люди. Милик незадолго до этого на несколько месяцев ушел в море, а я ждала твоего появления на свет — беременность протекала тяжело. С первым паромом я, захватив сыновей, отправилась в Брест и поручила их заботам тетушки Суазик, а сама легла в больницу, где и оставалась до твоих родов в сентябре.

Чайник заливался свистом, однако ни та ни другая не двинулась, чтобы выключить плиту.

— Ведь ты не выигрывала в лотерею, сознайся? Деньги, появившиеся в семье, — часть добычи от кораблекрушения?

— Не знаю, дочка, поверишь или нет, но я не взяла бы и су для себя. И не притронулась бы к деньгам, нажитым на несчастье других. Но твои братья пригрозили, что уедут: на острове не нашлось для них работы. Они видели, что Ив пользуется лабораториями, которые его отец оплатил золотыми слитками, вот мне и пришлось… — Она махнула рукой и переставила чайник, из которого вылетали струйки пара.

— …пойти к старику Переку и потребовать свою долю, — закончила Мари не без презрения.

Жанна подтвердила:

— Мне, конечно, гордиться нечем, но знай: если бы мне снова довелось выбирать, поступила бы так же. Не спеши с обвинениями, нужно самой пережить подобное, чтобы получить право судить других.

— Обычная отговорка трусов!

— Ты немилосердна!

— Есть в кого! — Мари вздохнула. — Но не об этом я хотела с тобой поговорить.

— Нет, об этом. И ты, разумеется, права. Только из трусости я продолжала молчать даже после смерти твоих братьев. — Жанна покачала головой. — Отец не простил бы мне лжи, как и ты не прощаешь, согласись?

Дверь открылась, и вошел Милик, избавив Мари от ответа.

— О чем это вы шепчетесь? — спросил он, положив трубку на буфет.

Мари перехватила умоляющий взгляд матери, чьи губы безмолвно произнесли: «Ради Бога, молчи!» — и через силу улыбнулась:

— Да так, пустяки. Ждали тебя, чтобы вместе выпить настойку.

Осунувшееся от бессонницы лицо, глаза, обведенные темными кругами, — все равно в это июньское утро Мари показалась ему прекрасной, как никогда. Она стояла на мостике возле маяка, окруженная морем, из которого, казалось, она черпала жизненную силу. Ферсену пришла в голову неожиданная мысль: могла ли Мари жить где-нибудь в другом месте, например в Париже?

— Думаешь, мать была откровенна?

— Нет, только отчасти. Иначе визит Артюса так бы ее не напугал.

Люка вспомнил публичную стычку Керсена-младшего и Гвенаэль. Не оттого ли они так друг друга ненавидели, что их связывала общая тайна? Или это просто отлично разыгранная комедия с целью ввести всех в заблуждение? Кем они были на самом деле: противниками или сообщниками?

— Кстати, мать никогда не принимала участия в розыгрыше лотереи и, следовательно, никогда не выигрывала. Наверняка ты знал, но скрыл, чтобы меня не травмировать, — с упреком и в тоже время с благодарностью произнесла Мари.

Он не ответил.

— Риан не обладал твоей деликатностью. Правда, если бы не он, меня сейчас бы здесь не было.

Мари посмотрела на искрившееся серебром бескрайнее море, вспоминая человека, жизнь которого началась в Ирландии, а закончилась здесь, в Ландах. Риан сменил один остров на другой, но судьба все-таки его настигла. Отчего она испытывала к нему сострадание? Заговори писатель раньше, можно было бы спасти ее братьев и племянника.

Размышления Мари прервал Морино, сообщивший, что обломки катера переданы в лабораторию судебной полиции, а тело Риана все еще не найдено. Стефан протянул им номер «Телеграмм де Брест», на первой полосе которого поместили большую фотографию улыбавшегося в объектив Риана, снятого на месте, где они сейчас стояли. Заголовки гласили: «Трагическая смерть писателя Патрика Риана» и «Стал ли бывший заключенный новой жертвой убийцы в Ландах?».

— А если Риан прав? — предположила Мари. — Вдруг дочь Ивонны действительно убирала свидетелей, намереваясь завладеть остатками добычи?

— Гвен амбициозна, решительна, умна. Ясно, что амплуа заурядной фабрикантши ее не удовлетворяет. Вот почему она добивается поста мэра, и на этом ее честолюбивые замыслы не кончаются. Она любой ценой стремится заполучить то, в чем ей было отказано при рождении. — Немного выждав, Люка добавил: — Хотя право такое она имела.

— Можно подумать, Гвен была обманута.

— Как раз тот случай. — И Люка в нескольких словах пересказал Мари то, что ему удалось узнать в тюрьме. Его собеседница поверила не сразу.

— Дочь Ивонны от Артюса? Гремучая смесь! — заключила она.

— Да, вполне подходит на роль убийцы, — подтвердил Ферсен.

— Нет, Гвен никогда бы не причинила зла Никола, — возразила Мари с негодованием.

— Может, и не она лично, а кто-нибудь из близких, полностью от нее зависящий.

В ту же секунду перед глазами Мари возникла тень существа, бредущего по берегу неровной тяжелой походкой с тряпичным свертком под мышкой.

Люка угадал ее мысли и кивнул:

— Пьеррик как нельзя лучше подходит на роль карающего меча в руках «Всевышнего».

20

«Ничего общего с матерью», — думал Люка, уже час сражавшийся с Гвенаэль и уставший от ее едких острот. Она упорно все отрицала: бурю, золото и, разумеется, убийства. В те ночи она мирно спала дома с мужем.

К несчастью для Гвен, Филипп, которого в это время допрашивала Мари, оказался более откровенным. Они с женой, как выяснилось, имели разные спальни.

— Ивонна утверждала, что так принято у людей из «хорошего общества», — заметил он с грустью. — Теща говорила, что тесная близость между супругами обусловлена недостатком средств, а не чрезмерной любовью.

Нет, он не собирался обвинять Гвен в супружеской неверности, но два-три раза она вернулась домой в такое время… которое люди из «хорошего общества» сочли бы неподобающим.

Выяснилось, что эти «два-три раза» совпадали с ночами, когда убили Жильдаса, Ива, Шанталь и Никола.

— Я была с Лойком, — гордо заявила Гвен. — Мы любовники уже много лет, — добавила она с вызовом. И, не сводя глаз с мужа, особо подчеркнула, что они с Лойком очень дорожили этой связью.

Филипп побледнел. Ему с трудом удавалось владеть собой, и Мари его пожалела.

— Увы, Лойк уже не может ничего подтвердить, — грубо оборвал Ферсен дочь Ивонны.

— Хотите обвинить меня в его смерти? Давайте! Чего вы ждете?

— Лойк покончил жизнь самоубийством, — спокойно произнесла Мари.

Новость застигла Гвен врасплох. По ее лицу пробежала судорога, плечи поникли, глаза подернулись влагой — она превратилась в старуху. Мари теперь знала, как Гвен будет выглядеть лет через десять-пятнадцать.

Самоубийство! Гвен ощутила прилив ненависти к тому, кого она так сильно любила. Он покинул ее по доброй воле, вероломно, подло! Из ее глаз брызнули слезы бессильной ярости.

— Раньше у меня была мать, которую я уважала, брат, о котором я заботилась, и мужчина, говоривший, что он меня любит. Теперь мать в тюрьме, Пьеррик в коме, а Лойк меня предал. Вам мало? Собираетесь повесить на меня убийство двух друзей, малыша Нико, Шанталь и этого писателя, которого я едва знала? Ну, не стесняйтесь, мне уже нечего терять.

— Риан прямо тебя обвинил, Гвен.

— Увы, он тоже не может ничего подтвердить, — с возмущением повторила она довод Ферсена.

Так или почти так могла ответить Ивонна.

Мари смотрела на сидевшую перед ней женщину и недоумевала, действительно ли Гвен так переменилась, или она сама раньше была слепа. Удивительное дело: ее воспоминания о прошлом исчезали одно за другим, как пустые половинки матрешки, у которой внутри почти ничего не остается.

Ей стало грустно, но она заставила себя уйти от этой мысли. Одно Мари знала наверняка: Гвен боится, очень боится. Возможно, обвинения в убийстве, а возможно, и того, что станет следующей жертвой.

— Чем бы ни был порожден этот страх, — сказал Люка после того, как Гвен и Филипп ушли, — для нее единственный выход — как можно скорее бежать отсюда.

— Ты не знаешь Гвен! Она не откажется от всего, что создано ею и матерью. Жизнь ее тесно связана с островом, в любом другом месте она будет полным нулем, и ей это отлично известно.

— С сегодняшнего дня за ней установят круглосуточное наблюдение.

Часом позже неподалеку от замка Ле Бианов и фаянсовой фабрики незаметно припарковались два автомобиля.

Вернувшись домой, Филипп стал приставать к жене с запоздалыми упреками:

— Знаешь, что мне пришло в голову, когда ты распространялась в полиции насчет вашей любви с Лойком? Не похоже это на тебя — трясти при людях грязное белье! Если ты пустилась в откровения, значит, решила половить рыбку в мутной воде. — Он брезгливо поморщился: — Ах, прости, выражение не слишком удачно! Уверена ли ты, что те ночи проводила с Лойком?

— Не таскайся за мной как собачонка! — взорвалась его жена. — Оставь меня в покое.

— Я слишком долго давал вам волю, Гвен. Теперь с этим покончено. Мать в тюрьме — она тебе не поддержка, и я собираюсь реализовать свои права мужа и отца.

— Посмотрите на него! — расхохоталась Гвен. — Жалкий воробей изображает Рэмбо!

Тот молча проглотил оскорбление.

— Из разговора с Ронаном я узнал, что Жюльетта ждет ребенка. Не позволю разрушить их чувства, как Ивонна разрушила наши! Если нужно, я увезу их подальше отсюда.

— Каким образом? — Она поднесла к его носу пальцы и легко потерла их друг о друга, намекая, что у супруга нет денег. — Дом, фабрика — все принадлежит мне. Напоминаю: наш брак заключен на основе раздельного владения имуществом. Здесь ты — обычный служащий!

Мягкий взгляд карих глаз Филиппа стал ледяным.

— Служащий напоминает, что через два часа состоится церемония прощания с Лойком и Никола.

Она вздрогнула.

— Неужели пойдешь?

— И не один. Мы явимся вместе и покажем всем, что снова стали единой семьей, с тех пор как вмешательство высших сил оборвало жизнь разлучника.

— Ни за что! Слышишь?!

— У тебя нет выбора, Гвен: или ты пойдешь, или я передам кассету Мари.

Вынув из кармана диктофон, он нажал кнопку воспроизведения звука. Гвен побледнела, услышав запись ее последнего разговора с Лойком, когда тот звонил из больницы. Она вырвала диктофон у него из рук в тот момент, когда Ивонна заявляла, что найдет способ заткнуть рот Мари.

Филиппа это позабавило.

— Имеется копия, в надежном месте. Видишь, как здорово, что я столько ночей провел в постели один. Ну и насмотрелся же я детективов, которых ты терпеть не можешь! Они и правда в основном — дрянь, но очень полезны!

— Чего ты хочешь? — спросила она, пораженная такой переменой в этом на вид слишком мягком человеке. — Денег?

Он грустно усмехнулся. Решительно, Гвен никогда его не понимала.

— Я уже сказал: мы должны снова стать семьей.

В полумраке гостиной рыбачьего домика Кермеров, освещенного лишь десятком свечей, мебель была придвинута к стенам, а посередине на подмостках стояли два гроба.

Длинной вереницей жители острова один за другим подходили к гробам и опускали цветы в знак прощания с покойными. Ферсен и Морино наблюдали за церемонией, укрывшись в другой комнате.

Первым разделить горе Жанны, их верной экономки, пришел Артюс. Он поклонился ей, уверил в своей поддержке и уступил место сыну, снохе и внучке. Вслед за Керсенами к гробам приблизились Гвен, Филипп и Ронан.

Стоя в углу, Мари смотрела, как встретились Гвен и Артюс, не обменявшись и взглядом, хотя в их жилах текла одна кровь. И плоть у них была одна — нашпигованная гордыней и замешенная на ненависти.

Не только Мари бросала на Гвен любопытные взгляды: несмотря на особую торжественность момента, поведение любовницы Лойка интересовало многих. Но все ошиблись в расчетах. Поддерживаемая Филиппом, чья твердая рука была скорее напоминанием о необходимости соблюдать приличия, чем опорой в несчастье, Гвен удалось скрыть свои истинные чувства: она, подобно остальным, просто опустила венок на гроб покойного возлюбленного.

Все вздрогнули, когда от сильного порыва ветра вдруг распахнулись окна. По комнате штопором прошелся вихрь, задувая свечи и срывая с венков цветы, потом вылетел так же неожиданно, как и влетел, унося с собой облетевшие лепестки.

Небо снаружи оставалось ясным и безоблачным, листья на деревьях не шелохнулись. Смерча как не бывало.

— Ветер друидов, — быстро перекрестившись, прошептал Милик.

Подойдя к Мари, испуганной, как и остальные, Люка поинтересовался, на что намекал ее отец.

— По старинному поверью, ураган, возникший при ясном небе, — знак гнева умерших.

Специалист по ритуальным преступлениям стал припоминать, что ему известно из географии о встрече холодного и теплого воздушных фронтов, когда внезапно услышал сдавленный крик Жанны.

Мать Мари не сводила застывших от ужаса глаз с одного из положенных на гроб Лойка венков. На алой ленте золотом было выведено по-бретонски:

«За Мари. Всевышний вынесет приговор. Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет».

— Кто мог это сделать? — воскликнула Мари, окинув взглядом присутствующих — по крайней мере человек тридцать: Керсены в полном составе, Анна, Ронан, Филипп…

— Тот, кто хочет дать понять, что Лойк входил в число береговых разбойников и, лишив себя жизни, отнял эту возможность у убийцы-мстителя, — ответил Люка.

— Куда делась Гвен? Ее здесь нет, — встревожилась Мари.

— Придется вызвать подкрепление, — сказал Люка, сдерживая ругательство. — Ветер друидов! Я чуть было в него не поверил.

Он достал из куртки мобильный телефон и набрал номер, но экран на мгновение осветился и погас.

— Черт, разрядился!

— Возьми мой, — предложила Мари, протягивая ему свою «Нокию».

Люка с прижатым к уху телефоном направился к выходу, дав знак Морино следовать за ним.

Мари приблизилась к Ронану и Филиппу, спросив, знают ли они, куда делась Гвен. Юноша смутился, и Филипп, тоже неспокойный, приказал сыну сказать правду. Заметив, что Ронан колеблется, Мари возмутилась.

— Хочешь, чтобы мать кончила так же, как они? — спросила она, показывая на гробы.

— Нет, конечно, нет, — поспешил ответить Ронан. — Не знаю, куда она пошла, но утром она попросила меня спустить на воду «Зодиак» и привязать его в Ланкуе.

— Ну если так, жена далеко не уйдет — на моторке повреждены свечи.

Ланкуе была небольшой бухточкой, укрытой от ветров в устье реки, носившей то же имя и находившейся примерно в километре от фаянсовой фабрики.

— Неужели ты собираешься уходить?

Обернувшись, Мари увидела, что на пороге стоит мать. Она попробовала объяснить, что ей непременно нужно разыскать Гвен, но для Жанны сейчас ничего не могло быть важнее, чем прощание с сыном и внуком.

— Очень жаль, мама, но если мертвые могут подождать, то живые — нет.

Жанна смерила дочь ледяным взглядом и вернулась в дом. Временное перемирие было нарушено.

Ветер друидов.

Я воспринял его как перст Всевышнего. Гвен им воспользовалась для бегства, и я поспешил за ней.

Самая большая вина, по моему мнению, лежала на Гвенаэль. Прежде всего она женщина, и потом: я кое-что о ней знал. Мысль, что она тоже могла лишить меня возможности отомстить, украсть драгоценные, сладостные мгновения, о которых я так долго мечтал, заставляла меня идти быстрее.

Нет, Гвен так легко не выпутается.

Я поклялся, что отомщу, и клятвы не нарушу.

Мое сердце чуть не остановилось, когда я потерял ее из виду.

Я напряженно вглядывался в темноту. Никого. Ни звука. Пустота. У меня вырвалось ругательство. Неужели последнее слово останется за этой негодяйкой?

Ненависть вывела меня на верный след.

Животная ненависть. Я увидел ее.

Гвен быстро шла по тропинке, которую уже начинал скрывать туман. Она все время оглядывалась, чувствуя, что ее преследуют, но вокруг были только песок и окаймленный ватным ореолом кустарник.

Услышав тихое потрескивание, она вздрогнула. По-прежнему никого. Охваченная смутной тревогой, которая овладевала ею все сильнее, Гвен прибавила шагу. Опять раздался слабый звук, похожий на сдерживаемое покашливание. Она сошла с тропинки и бросилась бежать, не замечая хлеставших ее по лицу веток. Теперь она ясно различала шаги, они приближались, и ей показалось, что она чувствует затылком чье-то горячее дыхание.

Запыхавшись, Гвен выбежала на берег. Увидев привязанную к мосткам крохотной бухты моторку «Зодиак», она немного успокоилась, быстро отвязала канат, бросила его в лодку и прыгнула следом. Она попыталась запустить мотор, дергая как безумная за трос, выругалась, поняв, что не сможет, и закричала, увидев на берегу внезапно выросшую человеческую фигуру.

— Неужели ты надеялась, что тебе это удастся, Гвен?

Противотуманные фары хорошо освещали не только дорогу, но и обочину. Люка медленно подъезжал к владениям Ле Бианов, когда зазвонил его телефон. Нажав кнопку, Ферсен услышал женский голос, прерывистый и глухой, словно его обладательница была чем-то сильно испугана.

— Мари… Мари…

Взглянув на экран, он прочел: «Гвен».

— Мадам Ле Биан? — воскликнул он, озадаченный. — Это вы, Гвен? Алло!

Телефон молчал.

— Гвен! Ответьте!

— На помощь… Мари…

— Где вы находитесь? Да ответьте же, черт побери!

— На пляже Аргоз…

— Держитесь, Гвен, еду! Оставайтесь на связи, говорите, не прекращайте говорить!

— Скорее… скорее…

Он включил бортовую рацию и, вызывая Морино, одновременно просил Гвен поддерживать с ним голосовую связь, но теперь из телефона вырывалось только хриплое дыхание.

— Морино! Где расположен пляж Аргоз?

Спустя три минуты автомобиль резко затормозил на небольшом песчаном пляже, освобожденном отливом. Направив на побережье мощный свет противотуманных фар, он вглядывался в темноту, по-прежнему не отрывая телефона от уха.

— Гвен, я здесь, на пляже! Вы меня видите? Ответьте!

Это почти не слышное дыхание вызвало у Ферсена леденящий ужас.

Наконец он ее разглядел. На песке лежало человеческое тело, которого уже касались первые волны прилива.

Бросившийся на помощь Люка пересек окаймлявшую пляж полосу травы, не увидев упавшей надписью к земле таблички с полустертым текстом: «Опасно! Зыбучие пески!» Сконцентрированный на своей цели, Ферсен сделал несколько прыжков и почувствовал, что песок под его ногами проваливается. Его охватила паника, он стал выбираться и сразу углубился до талии в коварный песок, явно собиравшийся его поглотить. Люка поднес руку к уху, в котором еще торчал наушник, — что может быть проще телефонного звонка! — и побледнел, понимая, что проводок болтается в пустоте. Телефон упал в метре от него — то есть на расстоянии световых лет — и тоже угодил в песчаный мешок, глубина которого превышала человеческий рост.

Люка замер и посмотрел на лежавшее в нескольких метрах тело, уже наполовину затопленное морем. Увидев, что под напором волн оно расползается на части, он догадался, что принял за человека кучу тряпок и водорослей на вершине песчаного холмика. Такое хорошо знакомо детям, принимавшим участие в пляжных конкурсах клуба Микки-Мауса.

Тогда Люка понял, что скоро умрет — здесь, на этом острове, на краю земли, и расхохотался смехом отчаяния.

Гвен почувствовала огромное облегчение, увидев на берегу Мари. Глядя на нее с пренебрежением, она снова попробовала запустить мотор.

— Не старайся — свечи повреждены. Твой муж собирался сменить их к следующим выходным.

Гвен уронила трос, и он убрался с глухим стуком. Она рассмеялась: чертов Филипп, он вредил ей как мог до самого конца!

— От кого бежишь, Гвен? От правосудия? Или от убийцы?

Дочь Ивонны не отвечала.

— А может, спешишь прибрать к рукам остатки золота?

Продолжая стоять в покачивающейся лодке, Гвен неожиданно обратила на Мари усталый взгляд:

— Неужели ты не понимаешь, Мари, что я потеряла все? Твой брат был единственным человеком, которого я любила. Он говорил, что нас ничто не сможет разлучить, ведь я сильна за двоих и со мной он преодолеет любую трудность! Но Лойк не верил ни в меня, ни в нашу любовь, иначе он нашел бы силы для борьбы. — На ее глаза навернулись слезы. — Но мне-то как жить дальше? Моя жизнь лишилась всякого смысла. А ты говоришь о деньгах! Да их у меня больше, чем я в состоянии потратить! — Она горько усмехнулась. — Да, я действительно решила убежать, но не так, как ты себе вообразила: я хотела направить лодку в море и умереть, чтобы прекратился этот кошмар, и, если Богу будет угодно, соединиться с Лойком.

Из глаз Гвен ручьем текли слезы. Мари впервые видела ее плачущей, но не растрогалась, а сделала вид, что хлопает в ладоши.

— Отлично сыграно, но меня не проняло, хватит, пошли, мы и так потеряли много времени!

Гвен взглянула на нее с разочарованием и сделала вид, что готова идти с ней. Но, вылезая из лодки, она потеряла равновесие и оказалась в воде. Видя, как Гвен пытается влезть на скользкий берег, Мари решила ей помочь и протянула руку. Внезапно Гвен с неожиданной силой вцепилась в нее и потянула на себя, так что Мари упала головой в воду. Вскоре она вынырнула, задыхаясь, и лишь в последний миг увернулась от удара веслом по голове. Она снова ушла под воду, быстро проплыла десяток метров и вынырнула за спиной у Гвен. Обернувшись, та снова попыталась оглушить ее веслом, но Мари, схватив его конец, притянула Гвен к себе. На мгновение дочь Ивонны растерялась, Мари этим воспользовалась и ударила ее по затылку.

— Для самоубийцы у тебя слишком много сил!

Застыв в одной позе и напрягая мышцы, Люка стал погружаться медленнее, хотя песок уже доходил ему до плеч. Руки он держал крестом, но это было слабой защитой.

Волны окончательно разметали кучу, принятую им за тело Гвен: тряпки плыли по воде подобно скользким и дряблым медузам. А море наступало, и Люка с удивлением поймал себя на мысли, что прикидывает, кто быстрее заполучит его шкуру — песок или море?

Почему он не взял с собой Морино? Зачем вместо этого послал помощника обыскивать фаянсовую фабрику и дом Ле Бианов? Сработала привычка действовать в одиночку? Тоже мне — странствующий рыцарь! Он усмехнулся, не строя никаких иллюзий на свой счет. С самого начала он допустил слишком много глупостей. Влюбленность притупила его чутье полицейского, и теперь за это придется платить по самой высокой цене.

Очередная волна замерла меньше чем в метре от него. Лицо Ферсена едва возвышалось над поверхностью, и он увидел, что плещущиеся на воде тряпки — на самом деле медузы. Их дрожащие тела с отвратительными щупальцами направлялись прямо к нему. Однажды, еще подростком, он случайно задел медузу и с тех пор стал аллергиком.

Море. Песок. Медузы. Люка понял: надежда на выживание тает с каждой секундой. Он перестал взвешивать шансы песка и моря и закрыл глаза.

Полулежа на пассажирском сиденье «мегари», прикованная наручниками к ручке двери, Гвен стучала зубами от холода, хотя Мари набросила на нее плед. Связавшись по рации с Морино, Мари узнала, что Люка отправился в Аргоз, получив звонок от Гвенаэль Ле Биан двадцать минут назад. Встревоженная, она обернулась к своей неподвижно сидевшей соседке.

— Но это невозможно, она здесь, со мной! — воскликнула Мари. — Поезжайте в Аргоз, там встретимся! Скорее, Стефан!

— Майор приказал провести обыск на фаянсовой фабрике…

— В Аргоз, немедленно!

— Слушаюсь!

Не прошло и несколько минут, как «мегари» остановился рядом с автомобилем Ферсена. Противотуманные фары освещали пляж, почти не посещаемый из-за зыбучих песков.

Люка был уже засыпан до подбородка: он старался держать его повыше, как и сложенные крестом руки.

Закусив губу, чтобы не закричать, Мари бросилась к машине Ферсена и схватила трос, которым оснащены все полноприводные машины. Размотав его, она побежала по песку и остановилась, почувствовав, что теряет опору под ногами. До Ферсена оставался еще десяток метров, теперь она видела его затылок.

— Я здесь, Люка, — произнесла она как можно спокойнее. — Главное — не двигайся!

В других обстоятельствах ее замечание вызвало бы у него усмешку, ибо он был надежно обездвижен тисками песка. Но сейчас ему было не до того: его гипнотизировала медуза, которую последняя волна поднесла почти к самому его лицу.

Мари легла на песок и медленно поползла. Приблизившись, она остановилась примерно в трех метрах от него.

— Сейчас я брошу трос, постарайся просунуть его под руки и закрой защелку.

После трех неудачных попыток трос упал возле правой руки Ферсена. Пальцы его схватили карабин.

— Осторожно, осторожно… Главное — спокойствие! Пропусти трос перед собой, поймай левой рукой. Вот так.

Щупальце коснулось его в тот момент, когда он почти сделал нужное движение, но сработал рефлекс, и Люка, отшатнувшись от медузы, выпустил из пальцев карабин.

У Мари поневоле вырвался крик, когда она поняла, что Люка погрузился еще на несколько сантиметров.

— Собери все силы, прошу тебя! Карабин правее руки, в двадцати сантиметрах от нее, возьми его, — затаив дыхание, старалась она подбодрить Ферсена.

Тогда, пытаясь не думать о наползавшей на его лицо отвратительной твари, он нашупал под рукой холодный металл карабина и, потянув его на себя, защелкнул. Мари стала его тащить, но тяжесть была слишком велика, чтобы она могла справиться в одиночку. Она хотела было крикнуть, чтобы ей помогла Гвен, но вспомнила, что та прикована наручниками к двери машины. Времени на то, чтобы ее освободить или запустить электромотор лебедки не было: Ферсена окончательно засосало бы в песок.

Из ее глаз брызнули слезы бессилия. И тут она услышала визг тормозов. Минутой позже Морино и его помощник пришли ей на помощь. Люка был спасен!

Конечно, «классике от Черрути» пришлось выдержать серьезное испытание, но главное — Люка был жив.

За страхом его потерять последовал неукротимый гнев.

— Можешь объяснить, что тебя сюда привело в такой час?

— Я собирался лепить пирожки из песка, неужели не видно? — огрызнулся тот. — А почему ты вся мокрая? Чем, интересно, ты занималась?

— Мы с Гвен принимали полуночную ванну. — Она показала в сторону «мегари», где сидела дочь Ивонны. — Что это за история с телефонным звонком?

— Она звала меня на помощь. Вернее, звала тебя, но поскольку ты одолжила телефон мне, я и принял вызов. Вот стерва!

Он бросился к «мегари», чуть не выдернул дверь и накинулся на вывалившуюся из машины Гвен, которая была прикована к ней наручниками:

— Ненормальная! Решили избавиться от Мари? Вот уж невезение — разрядившийся мобильник спутал ваши планы, и в расставленную ловушку угодил я! — Люка повернулся к не на шутку встревоженной Мари, которая вскоре к нему присоединилась: — Дай ключи от наручников!

Мари их протянула.

— Что ты собираешься делать?

Освободив Гвен от наручников, Ферсен без всяких церемоний прижал ее к машине и стал обыскивать, ощупывая с ног до головы.

— Люка! Что на тебя нашло? Немедленно прекрати! — воскликнула Мари.

— Мне нужен ее телефон.

— У меня вчера его украли. — пробормотала Гвен. — Я заявила в полицию о краже. — Она кивнула в сторону Морино: — Старший сержант подтвердит.

— Это лишь доказывает, что вы все просчитали, — заметил Ферсен. — Добавим слово «преднамеренно».

— Не она тебя вызывала, Люка, — твердо произнесла Мари, положив руку ему на плечо.

— И ты ей веришь? — прорычал тот.

— Когда ты получил вызов, Гвен находилась со мной, я гарантирую, что она не звонила.

Специалист по ритуальным преступлениям посмотрел в сторону зыбучих песков, поглотивших мобильник Мари, а заодно и тайну странного вызова, и невольно вздрогнул.

Поздней ночью в опустевшей жандармерии окно светилось только в кабинете майора Ферсена. Но его там не было. После долгих уговоров Люка разрешил Мари самой, без его участия, допросить Гвен. Если та и заговорит, то уж никак не в присутствии чужака.

Прошло полчаса, и Мари уже серьезно сомневалась, что ей удастся вырвать у Гвен признание.

— Надоела ты мне со своими поисками истины, Мари! Ты никогда мне не нравилась. Избалованный ребенок — родителями, братьями, природой, маленькая королева Ланд, вернувшаяся, чтобы восстановить на острове справедливость, со звездой шерифа на груди. Не знаешь жизни, а лезешь в чужую! Чем дольше ты пытаешься докопаться до пресловутой истины, тем больше вокруг гробов и несчастий! Не по плечам тебе этот груз — Истина! Вернись-ка лучше в Брест и играй там в свои полицейские игры, а нас оставь в покое.

В ясном взгляде голубых глаз Гвенаэль было что-то внушающее страх. Мари без труда представляла, какое влияние он оказывал на Лойка и Жильдаса, когда те были детьми. Но ее из колеи не выбьешь.

— Вспомни, Гвен: тогда тебе было всего десять лет, в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, ночью, разразилась буря, и маяк погас.

Никакой реакции.

— Все условия для игры в береговых разбойников, но для полного правдоподобия требовалось, чтобы их было шестеро. Ты, Жильдас, Лойк, Ив… Кто еще двое?

Молчание.

— Волны достигли пятиметровой высоты, они с ревом бились о прибрежные скалы бухты. Той ночью где-то вблизи Ланд затерялся корабль, и когда на берегу зажглись огни… Скажи, Гвен, вы добились полного сходства с легендой? Привязывали фонарики к рогам коров или просто раскачивали их руками?

Она даже не моргнула. Непробиваемая скала. Но и в самой твердой скале всегда найдется трещинка. Мари знала, где у дочери Ивонны слабое место.

— Потрясающее сходство — та же смесь презрительности и высокомерия!

— Оставь мать в покое!

— Я говорю о твоем отце — Артюсе.

Побагровев, Гвен вскочила:

— Ты без колебаний поворачиваешь в ране нож, чтобы скорее достичь цели, не правда ли? Ну допустим, познаешь ты ее, эту чертову истину! Да, я действительно была тогда на берегу вместе с твоими братьями, Ивом, а также… с Кристианом.

Мари была готова услышать имя жениха, но невольно вздрогнула. Гвен, заметив это, продолжила:

— Что, получила? То-то же! Твой герой виновен не меньше других, а может, и больше.

Взгляд Гвен заволокло пеленой: перед ней встали образы той далекой ночи, полностью изменившей ее жизнь.

— Мы зигзагами носились по берегу над бухтой, покачивая лампами, как это делали наши предки за несколько веков до нас. В ту пору мы были просто детьми и не осознавали опасности. Когда заметили корабль, было уже слишком поздно: он шел прямо на подводные скалы. Раздался страшный треск, и судно раскололось пополам, послышались крики.

Она подошла к окну, посмотрев в сторону Ти Керна.

— Ночь выдалась темная, как чернила. Мы ничего не видели, и от этого было еще страшнее. Как они кричали! Стоит мне закрыть глаза, и я вновь слышу их крики. Нас сковал ужас, мы были не способны двинуться с места, а уж тем более прийти на помощь. Потом крики смолкли. Мы захотели спуститься в бухту, но путь нам преградили волны начинающегося прилива. Мы убежали, но самое худшее… — она обратила на Мари затуманенный взор, — что я ничего никому не сказала. Когда я вернулась домой и мать отругала меня за испачканную одежду, я ничего не стала объяснять. И каждый из нас так поступил — мы дали клятву.

Мари ее разубедила, и лицо Гвен исказилось, показалось, что Гвен вот-вот разрыдается. Ей тяжело было узнать, что Жильдас, Лойк и Ив все рассказали родителям.

Не лгала ли она, утверждая, что никогда не слышала о слитках?

Залитые слезами голубые глаза поневоле внушали Мари доверие.

— В легенде говорится о шести береговых разбойниках, кто же шестой? Пьер-Мари де Керсен?

— Пи Эм? — Гвен презрительно рассмеялась. — Маленькому принцу не разрешали смешиваться с народом из страха, что бедность заразна. Как ты думаешь? Конечно же, Пьеррик. Ему исполнилось всего шесть, и он уже тогда таскался за нами как хвостик. В панике я о нем совершенно забыла. Его нашли на следующий день, обезумевшего от страха, скорчившегося возле могильного холма, откуда он наблюдал за разыгрывавшейся трагедией… С того дня он больше не произнеc ни слова. Впрочем, и для остальных тоже все изменилось.

Она низко склонила голову под тяжестью воспоминаний.

— Мы с Лойком любили друг друга с детства и еще тогда решили пожениться. Но после той ночи все пошло наперекосяк. Между нами стояла ужасная тайна. Сначала мы думали, что со временем все забудется. Я уехала учиться на континент, а когда вернулась, твой брат уже был женат на Катерине. Потом я встретила Филиппа, он мне понравился, и я решила, что мне удастся забыть твоего брата. Ничего не вышло. Три года спустя мы из-за непогоды застряли в Бресте и в ту же ночь стали любовниками. Я надеялась развестись, когда подрастет Ронан.

Она заплакала. На этот раз Мари не аплодировала.

21

Вдруг неведомо откуда — с неба или из моря — появилось солнце: в эти редкие часы одно сливалось с другим. Легкий ветерок дышал терпкими ароматами и водяной пылью, возбуждая мечты о неведомых горизонтах. Спокойствие этого мирного и безмятежного дня нарушали лишь крики носившихся над траулером чаек. «Меня, меня, меня!» — галдели они, совсем как Мари в детстве, когда она, топая ногами, приставала к отцу, чтобы он взял ее с собой проверить верши.

Прошлой ночью Мари не сомкнула глаз. Все, во что она верила многие годы, разлеталось в щепу, вплоть до последнего «удара милосердия», который накануне во время допроса нанесла ей Гвен. Ей вспомнилось: «…а может, и больше». Почему Гвен добавила это, говоря о Кристиане и его ответственности за кораблекрушение?

Тогда дочь Ивонны ее не пощадила.

— Все просто. Кристиан удрал первым, не заботясь об остальных, потому что уже тогда был трусом.

Дизельный мотор затарахтел и смолк. Они вышли в открытое море. Можно начинать.

Мари помогла отцу столкнуть в воду два гроба, находившихся на борту траулера.

Они исполнили волю Лойка. Он хотел, чтобы его тело похоронили в море. Такой, без сомнения, оказалась бы и воля Никола, если бы судьба оставила ему время об этом подумать. Из любви к ним офицер полиции Мари Кермер готова была нарушить закон.

Держа за руку отца, вполголоса произносившего на бретонском молитву моряков, она смотрела, как гробы с привязанным к ним грузом медленно погружались в морские глубины. На поверхности показались пузырьки воздуха, их становилось все меньше, потом они исчезли совсем. Море приняло то, что принадлежало ему по праву.

Вернувшись на остров, Мари узнала, что Кристиан Бреа официально признан без вести пропавшим, и увидела в этом знак судьбы, настигшей шкипера с тридцатипятилетним опозданием. Береговой разбойник, в свою очередь, потерпел кораблекрушение. Круг замкнулся.

Съежившись, она сидела в своем любимом уголке старой пристани, когда пришел Люка и силой усадил ее на паром, отплывающий в Брест.

— Тебе не повредит провести несколько часов на континенте. К тому же интуиция мне подсказывает, что похороны уже состоялись, — мягко добавил он.

Письмо лежало на сервировочном столике в гостиной вместе с газетой и остальной почтой. На конверте было написано только имя: «Жюльетта».

Позже, когда расспрашивали садовника, он сказал, что нашел его в почтовом ящике. Нет, он не заметил, кто его туда бросил.

Пока Армель комментировала статью в «Телеграмм де Брест», в которой говорилось, что прекращены поиски Кристиана Бреа, девушка незаметно его открыла.

— Теперь будет еще легче завладеть верфью. Что вы думаете об этом, отец?

Артюс собирался ей ответить, но внезапно раздался изумленный возглас Жюльетты.

Все взгляды обратились в сторону девушки, выронившей листок, который упал на столик.

Послание состояло из вырезанных из газеты букв:

«ГВЕНАЭЛЬ ЛЕ БИАН — НЕЗАКОННОРОЖДЕННАЯ ДОЧЬ АРТЮСА».

Первой реакцией у Керсена-младшего было желание посмеяться над дурного вкуса шуткой — анонимщик оказался дилетантом, но внезапная бледность отца была красноречивее любого признания. И тогда единственного наследника Керсенов охватила паника: окажись дочь Ивонны его сводной сестрой, она тоже могла претендовать на наследство, о котором он мечтал долгие годы.

Артюс стукнул тростью об пол:

— Сожгите эту грязь немедленно!

Никто не двинулся. Тогда старик встал с удивительной для ревматика легкостью и бросил анонимное письмо в камин, где постоянно поддерживался огонь, безуспешно боровшийся с сыростью и плесенью на стенах.

— Вряд ли потомок дома Керсенов мог сойтись с женщиной такого сорта, как эта «булочница»!

Вопреки ожиданию отвращение, написанное на физиономии Армель, вызвало у старика легкую улыбку, в которой сквозило сожаление о прошлом.

— Видели бы вы Ивонну, когда ей было двадцать лет!

Взглянув на бледную, тощую грудь снохи в вырезе лифа, он поморщился.

— Сколько в ней было соблазна, чувственности! Но, думаю, вы не способны понять, о чем идет речь, дорогая. — Он повернулся к сыну, смотревшему на него с округлившимися глазами и открытым ртом. — Перестаньте таращиться на меня с идиотским видом, Пьер-Мари, и не переживайте за наследство, которого вы еще не получили! Речь не идет о том, что я признаю эту нахалку своей дочерью.

— Гвен может с этим не согласиться, отец, — кисло заметила Армель, которой пришлась не по вкусу его последняя реплика. — Достаточно провести анализ на ДНК. Если этого не произойдет при вашей жизни, Гвен не остановится и перед эксгумацией.

— Знай Гвен об этом, она бы уже все сделала. Слухи не должны покинуть пределы наших владений! — прогремел голос старика. — Понятно? Ни в коем случае!

Июньское солнце так раскаляло крыши, что, несмотря на отличную вентиляцию, температура в ангаре достигала сорока градусов. Техники судебной полиции изучали найденные обломки катера Патрика Риана.

На рубашке Франка Карадека под мышками темнели круги, и это очень его раздражало, поскольку Ферсену удавалось сохранять безупречную элегантность и при удушающей жаре. Исчезновение Кристиана Бреа открывало ему перспективы, но достаточно было посмотреть на Мари и специалиста по ритуальным преступлениям, чтобы потерять всякую надежду.

— При взрыве обломки катера разбросало в радиусе пятисот метров, значит, это пластид С4. Они оказались даже на берегу, — уточнил Франк, сообщив, что техники нашли следы пластида на прибрежных скалах. — Заряд был помещен рядом с топливным баком.

— Вот чем объясняется появление огненного шара, который ты видела, Мари. Я хочу знать, откуда взялась взрывчатка и как она попала на остров, — добавил Люка, обращаясь к Карадеку.

Тот подавил безумное желание его ударить.

— Уже выясняем. У меня в Национальном антитеррористическом комитете есть приятель, он этим и занимается, — ответил лейтенант, бравируя тем, что у него имеются связи на самом высоком уровне.

— Пусть на фаянсовой фабрике поработают кинологи. Если С4 хранился там, они легко это установят.

— Они приедут с двенадцатичасовым паромом, — ответил Карадек тем же вызывающим тоном.

— О Риане по-прежнему никаких новостей? — вставила слово Мари, чтобы разрядить обстановку: чувствовалось, что полицейские воспринимают друг друга в штыки.

— Новости есть. Найдены следы крови на корме, в носовой части судна, на левом и правом бортах. Кровь той же группы, что фигурирует в медицинской карте Риана. Должно быть, рыбы угостились им на славу! — мрачно пошутил Франк.

Неизвестно почему Мари испытывала грусть, что больше никогда не увидит писателя. Эта мысль не покидала ее до самой тюрьмы, где вместе с Ферсеном она собиралась допросить Ивонну насчет участия Гвен в кораблекрушении 1968 года.

Подбородок старой женщины задрожал, ноги подкосились. Ивонна упала на стул, от которого отказалась вначале, когда Люка и Мари только вошли в зал для свиданий.

— Гвен не могла сделать такое признание. Это невозможно!

— Десятилетняя дочь возвращается домой ночью в промокшей одежде, а на следующий день на берегу находят вашего шестилетнего сына Пьеррика, не способного произнести ни слова, и вы утверждаете, что не задали им ни одного вопроса?

Ивонна уставилась на Ферсена бессмысленным взглядом. Казалось, она пытается что-то припомнить. Глаза ее затуманились.

— Боже мой, ну конечно же… — пробормотала она глухим голосом. — Могла ли я подумать, что… Бедняжка Гвен! Получила выволочку за уход из дома, ведь я несколько часов с ума сходила! Как подумаю, что столько лет она хранила в себе эту тайну!

Ферсен бросил взгляд на Мари, явно растроганную очередным фокусом Ивонны, преподнесенным с таким совершенством.

— А о маленьком Пьеррике вы подумали? — спросил он с издевкой. — Из-за него вы не портили себе кровь? Впрочем, глупо спрашивать, вы наверняка даже не заметили его отсутствия.

— Думаете, он тоже побывал на берегу во время бури? — Ивонна округлила глаза. — Неужели от этого он и онемел? Значит, старик Перек мне наврал об инфекции?

— Ну хватит! Довольно! — прогремел Люка. — Фаянсовая фабрика была построена спустя два года после кораблекрушения. На какие деньги, мадам Ле Биан? И не говорите, что на страховку, которой ваш супруг не пользовался.

Мать Гвен не сдавалась:

— За эти денежки мне пришлось попотеть.

— Разумеется. Но, занимаясь проституцией в порту Ланд, трудно было в ту пору заработать миллион, необходимый для строительства фабрики, согласитесь.

— Вот недотепа! — только и сказала она с презрением.

— Что? Других аргументов нет? Жаль, обычно вы выкручивались с большей ловкостью. Впрочем, трудно допустить, что вы построили свое предприятие на средства, добытые разбоем.

— Не понимаю ваших намеков! — грубо возразила Ивонна.

— Нет, отлично понимаете! — холодно произнесла Мари. — Вы благоразумно дождались смерти Легелека, чтобы выдать эту манну небесную за страховку, такую же фальшивую, как и его отцовство.

Мать Гвен рассмеялась, словно это предположение показалось ей крайне нелепым.

— Вы сами ничего не поняли! Эти деньги мне дал Артюс, пожелавший скрыть от людей, что Гвен — его дочь.

— Могли бы и больше получить, Ивонна, гораздо больше, — иронично заметил Ферсен.

Бывшая булочница, обессилев, откинулась на спинку стула.

Жандармы, наблюдавшие за домом Ле Бианов, видели, что Жюльетта, крутя педали как сумасшедшая, подъехала к зданию и сразу направилась в комнату Ронана. На мгновение они заколебались: не должны ли они вмешаться? Потом жандармы решили удовольствоваться письменным отчетом. Когда вскоре там же остановился лимузин и оттуда с перекошенным от ярости лицом вышел Пьер-Мари, они снова подумали, не стоит ли им вмешаться. Впрочем, капитан Кермер приказала им лишь проследить, с кем встречаются хозяева, но не уполномочивала на более радикальные действия. То же произошло и когда в двери появилась Гвен. Жандармы не имели никакого права противодействовать этому, пока госпожа Ле Биан оставалась в пределах своих владений. Даже не слыша, что она говорила, было ясно: Гвен не позволит Керсену-младшему войти в дом.

— Думаешь, ко мне можно вламываться под предлогом, что ты мой сводный брат? — злобно бросила она.

У несчастного Пьера-Мари на лице отразился ужас. Итак, она знала! Ну конечно, знала! Ему пришла в голову мысль, что Гвен и есть автор анонимки.

— Тебе не заполучить половину отцовского наследства, даже не мечтай! — Его затрясло, когда он заметил брошенный Жюльеттой велосипед. — Моей дочери нечего у тебя делать! — взвизгнул он.

Гвен выдержала паузу, чтобы посильнее огорошить его новостью, что бесценная Жюльетта, в сущности, троюродная сестра Ронана и беременна его трудами.

— Замок огромный — мы все в нем поместимся. Я всегда мечтала иметь большую семью, особенно в рождественские праздники, — со смаком прибавила она.

Слова не сразу достигли мозга Пьера-Мари, а когда это произошло, произвели там серьезное опустошение. Пи Эм схватил Гвен за шею и с вытаращенными глазами и выступившей на губах пеной принялся ее душить.

— Ничего не получишь! Ничего! — взревел он. — Скорее я тебя убью!

Жандармы, обменявшись испуганными взглядами, выскочили из машины.

К счастью для Гвен, ее супруг оказался проворнее. Выбежав из дома вместе с Ронаном и Жюльеттой, он вырвал жену из лап Керсена-младшего.

Задыхающаяся, с расцвеченной красными полосами шеей, внебрачная дочь Артюса и Ивонны между тем отказалась подать жалобу.

— Пьеру-Мари кровь ударила в голову, — великодушно объяснила она жандармам. — Наверное, от волнения, что он скоро станет дедушкой!

Проигнорировав и рыцарский подвиг мужа, и безумные глаза сводного братца, она сделала неожиданное заявление:

— Я недавно узнала, что являюсь побочной дочерью Артюса де Керсена. Согласитесь, господа, что жаловаться на собственного брата противоестественно!

Облокотясь на фальшборт в носовой части парома, Мари, во власти противоречивых чувств, смотрела на приближавшиеся огни Ланд. Остров, где прошло ее детство, показался чужим, чуть ли не враждебным. Впервые в жизни она боялась туда возвращаться. Догадавшись, что она испытывает, Люка положил руку ей на плечо. Они вместе наблюдали, как перед ними проплывали Ти Керн, менгиры, бухта, грот.

Глаза их встретились, и внезапно родилось желание — властное, непреодолимое. Не сговариваясь, они пришли в отель, поднялись в «люкс для новобрачных», где он сразу обнял Мари и поцеловал, вызвав у нее гамму неописуемых ощущений, окрашенных в переливчатые цвета северного сияния.

Кристиан Бреа занимался с ней любовью, Люка Ферсен — открыл ей любовь. Доведя ее до высшей точки наслаждения, он слегка отстранился, словно спрашивая позволения продолжать, и она сама рванулась навстречу его ласкам. В его объятиях она вдруг ощутила себя рабой, о чем никогда не подозревала, но также и пылкой любовницей, осмелившейся исследовать неизведанные пространства. Страсть. Слияние. Впервые в жизни Мари поняла, что значит стать единым целым.

Позже, отдыхая в его объятиях, Мари спросила себя, как ее, когда-то влюбленную в Кристиана, могла до такой степени потрясти — чувственно, телесно — близость с Ферсеном…

Скользнувшая по ее ногам рука положила конец этим рассуждениям, и ответ на роковой вопрос умер на губах ее возлюбленного. Он поцелуями заглушил ее крик наслаждения… и в это время в дверь постучали.

Забыв обо всем, кроме их любви, они не услышали телефонного звонка. На пороге стоял Морино.

— Собаки обнаружили следы пластида в одном из складов фабрики. — При виде вынырнувшего из темноты полуголого Ферсена он смутился.

— И что об этом думает Гвенаэль Ле Биан?

— Ничего. Она исчезла, — ответил Стефан, делая усилие, чтобы не смотреть на разобранную постель. — Ее автомобиль припаркован неподалеку от замка.

Конверт лежал на самом видном месте водительского сиденья. Пустой.

На расколотой надвое сургучной печати был изображен овал с тремя вертикальными черточками. Медуза.

Куча тряпок и водорослей, имитирующая человеческое тело на пляже… Зыбучие пески… медузы… одолженный телефон…

— Ловушка в Аргозе — очередное представление, устроенное убийцей непонятно с какой целью, — сказал Люка, прежде чем обратиться к Морино: — Соберите людей, нужно немедленно прочесать пляж!

— Сейчас время прилива, стоит подождать, — заметила Мари со знанием дела. — Стефан, поставьте двух человек возле менгира с таким же знаком. Если наши предположения верны, в ближайшие часы на нем появится кровь.

Она пошла к автомобилю и села на пассажирское сиденье, не произнеся ни слова. Люка устроился рядом. Он догадывался, что Мари мучают угрызения совести: в тот час, когда они занимались любовью, возможно, Гвен умирала. Что ни скажи он сейчас, это ничего бы не изменило.

Ферсен включил зажигание и поехал в направлении замка.

Пьер-Мари де Керсен находился в отвратительном настроении. Он встретил полицейских в библиотеке замка, куда их довольно нелюбезно проводила Армель.

— Супруга наверняка сообщила, что я подвергся нападению? Да? В таком случае попрошу вас по возможности быть краткими — мне необходим отдых.

Ему предложили дать подробное объяснение случившемуся, и Пьеру-Мари пришлось подчиниться. Он получил неожиданный звонок от Гвенаэль Ле Биан, которая назначила ему встречу в девять вечера на частном пляже Керсенов.

— Что она хотела?

— Хороший вопрос! Задать бы его этой негодяйке, поскольку она не оставила мне времени, чтобы я это сделал сам. Оказалось, что она устроила мне ловушку! Да что там ловушку, настоящую засаду! Я пришел с опозданием на четверть часа. Никого. Я немного подождал, а потом сразу — провал, черная дыра. Кто-то ударил меня, подкравшись сзади. Когда я очнулся, часы показывали десять. Поднявшись, я вернулся в замок и лег в постель.

Перехватив взгляд, которым обменялись Мари и Люка, он возмутился:

— Кажется, вы мне не верите?

— Филипп утверждает, что вы позвонили его жене и назначили ей встречу, — объяснил Люка.

— Неправда! — взбунтовался Пи Эм. — Это легко проверить — позвоните оператору службы «Телеком» и узнайте, от кого исходил вызов. Филипп ошибается. Или лжет.

Позже, в результате проверки, выяснилось, что вызов исходил от неизвестного пользователя.

— А что, жандармы тоже лгут, утверждая, что вы угрожали убить Гвен?

Отец Жюльетты побагровел.

— Это только слова.

— Согласитесь, тяжело оставаться спокойным, узнав, что пятнадцатилетняя дочь беременна, да еще от своего троюродного брата, — вмешалась Мари.

Пьер-Мари с трудом справился с волнением.

— Да, я погорячился, но ведь меня можно понять. К чему вы клоните? Ведь я — пострадавшая сторона!

— Покажите ладони.

Застигнутый врасплох вопросом, Пьер-Мари даже не поинтересовался, с какой целью его подвергали обследованию, и послушно показал белые, ухоженные руки. На безымянном пальце красовался перстень с печаткой в виде фамильного герба. Ферсен осмотрел их и кивнул Мари, как раз в тот момент, когда в библиотеке сначала появилась трость с набалдашником, а потом и сам Артюс.

— Неподходящее время для визитов, не правда ли?

— Ивонна Ле Биан заявила, что вы дали ей деньги на строительство фаянсовой фабрики, господин де Керсен, — произнес Ферсен, сразу начав с главного.

— И что в этом такого?

Сын посмотрел на него с непритворным изумлением:

— Представить только, мне приходилось выклянчивать каждое су, чтобы сшить себе приличный костюм, в то время как вы… вы… — Он буквально лопался от ярости.

— А вот что, — вступил Ферсен. — Ваша семья не купалась в золоте, если вспомнить шестидесятые годы. Откуда взялся миллион, который вы преподнесли ей в подарок?

— Миллион? Чего? Франков? — Глаза Керсена-младшего чуть не вылезли из орбит.

— От продажи части земель старику Переку, — невозмутимо ответил Артюс, не обращая внимания на поведение сына.

— Но в акте о продаже фигурирует сумма только в несколько тысяч франков.

— Всего лишь способ обмануть ненасытных налоговиков. Но зря я это сказал, очень сожалею. — Старик с видимым удовольствием смаковал каждое слово этой перепалки. — Есть ли другие вопросы? Буду рад удовлетворить ваше любопытство.

— Пока нет, но я прошу вас никуда не отлучаться, при необходимости с вами свяжутся. Кстати, это и вас касается, — уточнил Люка, кивнув в сторону Керсена-младшего.

— По какой причине?

— Гвен исчезла, — сказала Мари.

Брови Пьера-Мари поползли вверх, на губах промелькнуло подобие улыбки.

— Не может быть! Скажите, ведь вы это говорите не из желания меня порадовать? — спросил он, мгновенно преобразившись.

Мари взглянула на него с неприязнью:

— Лучше бы ее нашли живой, Пи Эм. Для нее — само собой, но и для вас — тоже.

Лодочный ангар задней стороной примыкал к скалам, окаймлявшим частный пляж Керсенов. Солнце взошло полчаса назад, и прилив стал спадать, обнажив рельсы, по которым яхту в любое время можно было спускать на воду.

Опершись на трость, Артюс де Керсен наблюдал за непрекращающимся движением моря, которое постепенно отступало. Он думал, что море — символ самой жизни и она мало-помалу от него уходит. С мыса, где он стоял, старику открывалась большая часть острова, который когда-то целиком принадлежал его роду, и Артюс попросил Всевышнего дать ему еще немного времени, чтобы он смог выполнить то, о чем всегда мечтал. Теперь он был почти у цели.

Волны пятились, словно втягиваемые вечностью, оставляя на песке, как слишком тяжелый груз, десятки медуз. В детстве он любил протыкать их желатиноподобные, скользкие тела концом палки.

Вдруг Артюс увидел, что по его пляжу шныряют жандармы. Самый молоденький с отвращением тыкал палкой в студенистую массу одной из медуз. По водной глади эхом пронесся вопль ужаса. Из песка показалось бледное лицо с голубыми глазами, уставившимися в небо, которое они уже не могли видеть.

Гвен. Дочь Ивонны. Его дочь.

Тогда Артюс поверил, что Всевышний услышал его молитву. Он пошел обратно, не оглядываясь и не испытывая никаких чувств.

Солнечные лучи ластиком прошлись по песчаной равнине и пляжу, очистив их от последних следов тумана. При ясном свете дня четче выделялись желтые ленточки, которыми было огорожено место преступления. Белый песок, как промокашка, продолжал медленно всасывать выброшенных морем медуз. В середине лежало тело Гвен, которое выкопали жандармы.

Присев на колени рядом с Ферсеном, Мари вглядывалась в еще испачканное мокрым песком лицо Гвен. Смерть заострила мягкость черт, опущенные веки скрыли лучистую ясность глаз. Сходство этой мертвенной маски с Ивонной просто ошеломляло.

Люка первым заметил следы от уколов.

— Смотри…

На кончиках пальцев виднелись красные точки. Записка на бретонском нашлась позже, наполовину приклеившаяся к медузе, в которую ткнул полицейский.

«За Мари. Всевышний вынесет приговор. Из каменного сердца брызнет кровь и прольется свет».

— Кошмар продолжается, — тихо произнесла Мари.

Она была вынуждена признать, что ошиблась в расчетах: ей так хотелось поверить в виновность Гвен, надеясь, что весь этот ужас наконец прекратится.

— Филипп… — шепнул ей Люка, увидев, что к ним приближается муж Гвен.

Мари сделала несколько шагов ему навстречу, но Филипп ее даже не заметил, упав на колени рядом с телом жены. Его поведение озадачило Мари. Она положила руку ему на плечо, он потерянно взглянул на нее, не сразу сообразив, кто перед ним находится. Но вдруг его лицо исказилось от ненависти, он вскочил на ноги и вцепился в нее с неожиданной силой.

— Ты знала, что он ее убьет! Знала, что Пи Эм ее всегда ненавидел! Вы все об этом знали и ничего не сделали, чтобы ему помешать! Он угрожал ей смертью, ударил в присутствии жандармов, а вы его не остановили! Гвен убита по вашей вине!

Люка был вынужден вмешаться, хотя и испытывая чувство неловкости. Он закричал так громко, что Филипп его услышал.

— Гвен охраняли четверо! Она сама подписала свой смертный приговор! Напиток, который она передала им через Ронана, был отравлен!

Но Филипп не успокоился, его ярость возросла вдвое.

— Неужели вы не поняли, что ваших людей отравил Пи Эм? Он выманил Гвен из дома, а она ничего не боялась, считала себя самой сильной и думала, что он собирается поговорить о детях, о наследстве, бог знает о чем еще, а он ее убил!

— Филипп… — сделала попытку остановить его Мари.

Тот даже не услышал ее в своем негодовании.

— Я ее предупреждал, что нужно остерегаться Керсенов! Отчего она никогда не принимала меня всерьез? Гвен, ах, Гвен, почему ты всегда мной пренебрегала?

Филипп снова упал возле трупа жены, горе одержало верх над бунтом, подумала Мари, хорошо знавшая все поведенческие стадии.

Но внезапно раздавшийся голос заставил отвлечься Филиппа от его боли: на пляже появился Пи Эм, до которого дошла новость, и он с высокомерием расспрашивал жандармов. Муж Гвен, точно его зарядили током, прыгнул на него и вцепился ему в глотку.

— Убийца! Ты ее убил!

Ферсену пришлось позвать двух жандармов, чтобы его успокоить, и тот действительно немного пришел в себя, услышав приказ:

— Отведите Пьера-Мари де Керсена в полицейский участок!

— За что? В чем дело? На меня напали, а вы меня сажаете? — возмутился Пи Эм.

Люка остался неумолим, и два жандарма с нескрываемым удовольствием затолкали бурно жестикулирующего Керсена-младшего в фургончик.

Вскоре Ферсену позвонили. Неизбежное произошло. В Ти Керне еще на одном менгире показалась кровь. На том, где, как и на конверте, найденном в машине Гвен, был знак медузы. Морино неистовствовал на другом конце провода: два жандарма, дежурившие в Ти Керне, были атакованы неизвестными преступниками и находились без сознания.

Когда Мари и Люка добрались до менгиров, жандармы уже пришли в себя и могли объясняться. Их сообщение было кратким, как и в предыдущих случаях: они ничего не видели, не слышали, почувствовали сильный удар по голове сзади, хотя на территорию никто не проникал. Первой реакцией Ферсена была проверка видеокамер — они оказались невредимы, а значит, появлялся шанс узнать, каким образом менгирам удается кровоточить.

Взгляды Ферсена и Мари были прикованы к экранам, они включили режим быстрого просмотра.

Изображение первой камеры показывало пространство Ти Керна и две движущиеся фигуры жандармов. Другая камера демонстрировала крупным планом менгир с выгравированным знаком медузы. Внизу каждого экрана мелькали цифры, обозначающие время съемки.

— Гвенаэль ушла из дома после восьми часов, — голос Ферсена выдавал его волнение, — фокус с менгирами должен был произойти между восемью вечера и девятью утра.

— Четыре часа, — комментировала Мари, читая цифры на экране. — Ничего.

Их взгляды беспрестанно пробегали с экрана на экран, а нервозность возрастала по мере того, как мелькали часы, но ничего не происходило.

— Шесть часов, солнце взошло, сейчас мы что-нибудь увидим! Так, наши стражи на местах… Семь часов… Восемь часов… Боже ты мой!

Оба не удержались от возгласа: на их глазах первый жандарм вдруг упал на колени, потом нагнулся вперед и рухнул лицом на землю. Почти сразу же вслед за ним упал и второй.

— Никто их не касался!

— Вот смотри, кровь!

Весь дрожа, Люка перемотал пленку и включил режим обычного просмотра. То, что они увидели, было невероятно: оба мужчины рухнули на землю словно сами по себе, а мгновением позже из менгира потекла кровь без всякого внешнего воздействия. Нет, это было попросту невозможно.

— Этот трюк сводит меня с ума! У меня крыша едет! Я отказываюсь верить в привидения!

— Пленка фальсифицирована, нет никакого сомнения.

Люка поблагодарил Мари взглядом, вынул жесткий диск и сунул в конверт. «Пошлите в лабораторию», — приказал он Анник по внутренней связи.

Он присоединился к Мари, стоявшей у доски, где она фломастерами рисовала шесть менгиров с их символами. Люка взял еще один фломастер и под каждым менгиром написал имя жертвы.

— Жильдас — птица… Ив — краб… Лойк — рыба… Гвен — медуза. Остаются еще два: один для Кристиана, второй… скажем, для «X».

Увидев, что Мари смотрит на символ волны, Люка понял, что она думает об исчезнувшем в море шкипере. И хотя менгир, помеченный волной, не кровоточил, совпадение было по меньшей мере странным. Она всеми силами старалась изгнать из памяти образ Кристиана, забыть его голос, транслированный по телевизионному каналу, когда он, терпя кораблекрушение, обращался к ней с прощальным словом.

Мари перевела взгляд на последний знак и нахмурилась: она была уверена, что где-то видела его совсем недавно, в месте, не имеющем отношения к менгирам.

Анник, пришедшая за конвертом с жестким диском, который ей было приказано отправить в лабораторию судебной полиции, шепнула, что явилась Армель де Керсен, которой не терпится узнать, сколько они собираются держать здесь ее мужа.

— Есть! Вспомнила!

По-прежнему не сводя глаз с символа «солнце», Мари наконец нашла то, что искала. Люка побыстрее выпроводил Анник, не дав ей больше никаких распоряжений.

— Помнишь портрет предка Керсенов в их замке? Кажется, он был главарем береговых разбойников, потопивших «Мэри Морган», Эрвен-Мари де Керсен… На картине изображен медальон с таким же знаком, я уверена!

Люка адресовал ей шутливое поздравление, взял фломастер и под шестым менгиром написал: «Пи Эм».

22

Пьер-Мари де Керсен, бодро вошедший в кабинет, где Ферсену и Мари предстояло его допрашивать, сначала держался вызывающе, но несколько часов спустя это был уже совсем другой человек. Бессильно откинувшийся на спинку стула, ссутулившийся, с мрачным взглядом и в мятой одежде, он попросту производил впечатление раздавленного несчастьем бедолаги. Речь его становилась все менее изысканной.

— Мне плевать на деяния моего предка! И я никогда не водился с деревенскими мальчишками — отец прохаживался по мне тростью и за меньшие проступки!

— Все они погибли, Пи Эм, кроме вас.

— Думаете, я от этого в восторге? Что я могу поделать?

— Вы воспользовались приездом на остров Риана, чтобы избавиться от остальных. Сначала сделали его главным подозреваемым, а потом и его убрали, перед тем как убить Гвен.

— Нет, нет и еще раз нет! Я не убивал! До того как с ней произошло несчастье, меня ударили по голове, и я валялся в беспамятстве. И каждый раз, когда совершалось преступление, я находился дома, в своей постели, вместе с женой. Сколько я должен повторять одно и то же? На острове орудует ненормальный, вот и все.

— Вы имеете в виду Пьеррика?

Нервы Керсена-младшего были на пределе, казалось, он вот-вот заплачет. Потом он взял себя в руки, и его агрессивность удвоилась.

— С вашими методами выкручивания рук поневоле признаешь что угодно! Жалкий дебил Пьеррик и элементарных-то вещей не может сообразить, только идиот может приписать ему действия этого маньяка. Что касается Гвен, я действительно ей угрожал, это правда! Я ее всегда терпеть не мог, а тут еще узнал, что она — моя сводная сестра, а ее сын обрюхатил мою дочь! Есть от чего свихнуться, что ж тут удивительного, что я слегка ей наподдал?

— Итак, вы «свихнулись», назначили Гвен свидание на пляже и там ее убили…

— Нет, нет и еще раз нет! На свидание она не пришла, я же вам ясно сказал.

— Признайтесь, ведь подозрительно, что ее тело обнаружено в месте, где у вас было назначено свидание?

— Невероятно! Вот тварь! Даже мертвая, она умудрилась мне насолить! А о моей безопасности вы подумали? На меня напали, оглушили ударом по голове, а вы на это плюете!

— У вас не осталось никаких следов, раны — нет, как вы это объясните?

Керсен-младший вдруг понял, что влип, и потерял остатки самообладания. Он завопил:

— Да не знаю я! Ничего я не понимаю в этой чертовщине! И потом, это ваше дело — разобраться! Вы ведь полицейские, вот и делайте свою работу! Или ждете, чтобы в Ландах всех поубивали и остался только один преступник, которого наконец-то вам удастся вычислить?!

Крики супруга встревожили Армель, несколько часов ожидавшую его на стуле в приемной. Несмотря на кажущееся спокойствие, сноха Артюса нервно покусывала губы и счищала лак с ногтей, выдавая свое состояние. Она достала мобильный телефон и набрала номер подруги — Карлин Дантек, жены прокурора.

Это возымело действие. Не прошло и несколько минут, как Ферсену позвонили и он скрепя сердце был вынужден отпустить Керсена-младшего.

— Ваши связи не всегда будут вас выручать, и если вы последний из береговых разбойников, то очень скоро кровь Керсенов может пролиться на следующем менгире, — недобро напутствовал его Люка.

Армель завладела мужем и, еще раз подтвердив полицейским его алиби, увела хотя и энергично, но не без большой сложности своего дылду супруга, после многочасового допроса напоминавшего мокрую курицу.

— Без вмешательства прокурора мы бы выбили из него признание, он уже был близок…

Но Мари не слушала Ферсена. Тоже без сил, она смотрела вслед удалявшейся парочке. Перед тем как исчезнуть в семейном лимузине, он взглянул в окно, откуда Мари за ним наблюдала. Это был взгляд затравленного зверя, полыхавший ненавистью.

Она вновь подумала, насколько сильно переменились все, кого она знала в Ландах, точно она была злой феей, способной открывать тайные темные стороны каждого.

Когда рука Ферсена погрузилась в ее волосы, Мари вздрогнула. Отстранившись, она с усилием улыбнулась ему, взяла куртку и направилась к двери.

— До завтра…

Люка кивнул, с трудом подавив разочарование, но он уважал желание Мари побыть одной, понимал, что она очень устала и морально, и физически. Для него речь шла лишь о трудном расследовании, а у нее вся жизнь разбивалась вдребезги.

Оказавшись в четырех стенах своего номера, он еще пронзительнее ощутил ее отсутствие, и ледяной душ ему не помог. Обнаженный, с обернутым вокруг талии полотенцем, он принялся нервно выворачивать карманы в надежде найти хотя бы единственную сигарету или даже окурок.

В дверь постучали. Не успел он ответить, как в комнату вошла Мари, босиком, одетая лишь в белую длинную тенниску.

— Мне так тебя не хватает…

Он не помнил, как они оказались в объятиях друг друга. Чувство, которое они испытали, было настолько сильным, что мыслей в голове не осталось и тела решили все. Подчиняясь их воле, они переплелись и дали унести себя на волнах наслаждения, не чувствуя ничего, кроме трепета, любимых запахов и счастья взаимного обладания. С вершины пережитого экстаза они вместе соскользнули в сон.

Мари, что с ней случалось редко, полностью потеряла контроль над своими действиями, дала волю своим желаниям, чувствуя себя одновременно могущественной и покоренной, преображенной и успокоенной, словно она была новичком в любви.

Ее «бессознательное» настолько полно высвободилось, что когда возник ее страшный кошмар, он развернулся с еще большим размахом, чем прежде. Чудовищная свистопляска, где перемешалось все: кровь, пена, тени, световые пятна, вой, хрипы, — вновь завладела ею со все возрастающей интенсивностью до своей высшей точки — видения в образе огромного глаза, неподвижного и сверкающего, который взорвался в ее голове.

Она закричала.

Люка с трудом растолкал ее, чтобы она поскорее очнулась.

— Снова кошмарный сон? Ну-ка расскажи мне о нем!

Неспособная отвечать, Мари встала и прошла в ванную, чтобы плеснуть на лицо воды и постепенно обрести ясность в мыслях. Хорошо знакомым ему жестом она собрала волосы и завязала их в узел.

— Трудно… все так запутано, но… каждый раз, перед самым пробуждением, у меня возникает чувство, что я вот-вот все пойму, что я уже знаю… как это лучше сказать?… знаю физически. Будто тело мое уже переживало подобное.

На ее лице появилось выражение: дескать, речь идет об иррациональном. Но Люка не отставал:

— Когда это все началось?

— Я была еще совсем маленькой. Мать отвела меня к врачу, и тот поставил диагноз: ночные кошмары — распространенное явление у детей. К восьми-девяти годам все прошло, а потом вдруг возобновилось, с еще большей силой, начиная с ночи, когда был убит Жильдас.

Люка смотрел на нее с таким вниманием и сосредоточенностью, что это резко контрастировало с двумя непокорными прядями волос, торчавшими у него на голове, как перья индейцев, и отметиной простыни на щеке. Ее охватило чувство нежности к нему, и, ощутив внезапное облегчение, она прыгнула на кровать и взлохматила ему волосы.

— В прежней жизни, должно быть, я служила юнгой на «Мэри Морган» и была зарезана береговыми разбойниками.

Но Люка оставался серьезным, симптомы были слишком очевидны, чтобы относиться к ним с пренебрежением: ей обязательно нужно обратиться к психоаналитику, который поможет объяснить эти навязчивые видения. Хороший результат мог дать и гипноз, выводя на поверхность травмирующее психику событие, перешедшее в область «бессознательного». Мари засомневалась:

— Я совсем не поддаюсь таким штучкам.

— В этом случае перед сеансом гипноза назначают легкое успокаивающее средство.

— Успокоительное? Наподобие мезадрола?

Неожиданно мысли обоих словно пронзило молнией, и они заговорили, перебивая друг друга:

— А что, если убийца подвергал бывших береговых разбойников гипнозу, чтобы заставить их заговорить перед смертью?

— Выведать, где спрятано золото, например?

— Необходимо выяснить, насколько наша гипотеза правдоподобна, и для этого проконсультироваться у специалиста.

Мари кивнула:

— Воспользуемся поездкой в Брест для посещения камеры предварительного заключения, в которой находится Ивонна. Я сама сообщу ей о смерти дочери.

Когда они садились на паром, Ферсену сообщили по телефону о результатах вскрытия тела Гвен. Как и у остальных, в крови был обнаружен мезадрол. Оба подумали об одном и том же.

— Если мы рассуждаем правильно, это означает, что убийца хотел получить от Гвен какую-то информацию.

— Но какую?

Входя в ворота брестской тюрьмы, Мари подумала с сочувствием, что Гвен была единственным на свете человеком, которого Ивонна любила.

Нечеловеческий вопль, вырвавшийся из груди Ивонны, не давшей Мари закончить первую фразу, по силе мог сравниться только с ее отчаянием. Ее лицо мгновенно помертвело, глаза закатились, тело скорчилось, она обеими руками схватилась за живот, словно у нее вырвали внутренности.

Это переполошило двух жандармов, ворвавшихся в зал для свиданий.

— Мы зайдем позже… — пробормотала Мари.

Ивонна с силой, которой трудно было ожидать от пожилой женщины, оттолкнула жандармов, собиравшихся ее увести.

— Нет! Останьтесь! Они ее убили, значит, должны заплатить! Не хочу, чтобы виновные вышли сухими из воды!

— Виновные?

— Да, все мы! Мы виноваты, родители! Они были просто малыми детьми! Гвен, девочка моя, Гвен!

Тело ее сотрясли рыдания. Люка мгновенно ухватился за это высказывание.

— Что за дети?

Она бросила взгляд на Мари, который пронзил ее как пуля, потом устремился куда-то вдаль, в прошлое.

— Моя Гвен, твои братья, Ив Перек, Пи Эм и Кристиан. Он тоже входил в их компанию. Головы детей были набиты глупыми рассказами, этой проклятой легендой. Малышка моя, почему я не оставила тебя рядом с собой той ночью?…

— Ночью двадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года?

Ивонна едва кивнула и начала свой рассказ, словно на исповеди, которая принесла наконец ей освобождение, увы, слишком поздно.

— Жуткая выдалась ночь. Около пяти утра она меня разбудила. А я свалилась и спала без задних ног после тяжелой работы. Спросонья я ничего не поняла и дала ей пощечину, бедняжке. Гвен дрожала как осенний лист, дочурка моя дорогая, не столько от холода, сколько от страха, она тогда сказала, что они натворили что-то ужасное, что мне нужно идти в бухту, там-де случилось несчастье. Одежда у нее была вся мокрая, в грязи, тогда я накричала на нее и велела ложиться в постель…

Ивонна дышала с трудом, ее лицо осунулось. Мари посмотрела на нее, спросив, не плохо ли ей, но бывшая булочница только отмахнулась и продолжила:

— Я пошла на берег и сразу все поняла, увидев, что маяк не горит, а лампы детей валяются на земле. Внизу уже был Перек, старик, и еще Артюс. Они перетаскивали трупы в большую моторную лодку, принадлежавшую Керсенам. Три трупа: два парня, не старше тридцати, и еще девушка, помоложе их, так мне показалось. Она вся была в крови… одежда, грудь, живот — все намокло от крови… — На лице Ивонны появилось брезгливое выражение, и она испустила горький смешок. — Артюс и Перек уже все обговорили: они подвесят к телам груз и выбросят в открытое море, а я должна была подобрать все, что валялось, сжечь, чтобы исчезли все улики. — Она уронила голову на грудь, погруженная в свои мысли. — И все это совершили наши дети! Невозможно выдать собственных детей. Раз уж все потерпевшие кораблекрушение умерли, чего об этом болтать? Когда начался отлив, мы осмотрели грот, не осталось ли там чего. Вот там-то мы и увидели три ящика со слитками. Бог ты мой, сколько золота! Мы словно обезумели!

— И что вы потом сделали?

Ивонна потратила несколько секунд, чтобы выплыть на поверхность из своих воспоминаний, казалось, она вот-вот лишится чувств. Затем она посмотрела на Ферсена, и ее рот скривился в циничной усмешке.

— Артюс сразу сообразил, что дело связано с банком «Остье», который недавно ограбили в Париже. И все взял в свои руки, разумеется. Решил припрятать золото в надежном месте и подождать, не явится ли кто за ним. Только пятого июня, несмотря на груз, тело девушки выловили рыбаки. Мы испугались, что теперь все раскроется, но бедняжку никто не опознал. Артюс заявил, что нужно ждать еще год и один день перед тем, как разделить сокровище, но после этого срока, поскольку он так об этом и не заговорил, Перек и я, мы пошли к нему и стали требовать свою долю. И эта сволочь… Он нам дал столько, сколько счел нужным! И мы съели это, поскольку нуждались в нем — слитки еще предстояло переплавить, в конце концов, ведь мне хватило денег, чтобы открыть мое дело, и Переку тоже.

— А каково участие во всем этом моей матери? — Вопрос готов был сорваться с губ Мари с самого начала.

Ивонна поколебалась и смерила ее долгим взглядом, словно оценивала.

— Люби свою мать, Мари, и уважай. Как только твои братья рассказали ей о том, что наделали, она сразу же уехала. Взяла мальчишек и подалась на континент с первым же паромом. В Бресте она жила затворницей у твоей тетки. Милик, надо сказать, еще раньше ушел на промысел в море, она как раз ждала тебя, и беременность протекала трудно.

Холодный взгляд Ивонны не покидал Мари, которая слушала ее не двигаясь, словно зачарованная. По выражению ее лица она поняла, что главный удар впереди.

— Еще до рождения ты уже доставляла ей полно хлопот. Сначала братья ничего не требовали, но когда у них возникла настоящая нужда, они оба явились за своей долей, и Кристиан тоже.

Мари даже не вздрогнула, но внутри у нее что-то оборвалось, словно она упала в воздушную яму. Люка, бросив на нее тревожный взгляд, предпочел вмешаться:

— Можете подробнее описать жертв кораблекрушения?

— Два парня были похожи друг на друга, рыжеволосые. Девушка — хорошенькая, с длинными черными волосами. Но больше мне запомнилась страшная рана на ее горле и кровь, море крови. Во мне что-то сломалось после этого, в бедном Пьеррике тоже.

Она замолчала. Люка и Мари переглянулись.

— Что, ваш сын при этом присутствовал?

— Я не знала, что он находился поблизости!

— Как это — вы не знали? Вы только что сказали, что в нем что-то сломалось тоже. И говорите, что не знали? А ведь он не мог вам об этом рассказать, поскольку с той самой ночи онемел.

Она оглядела их по очереди, пожала плечами и обратилась к ним презрительным тоном, который постепенно перешел в истерику:

— Вы меня судите? За чудовище принимаете? Но я никогда не совершала ничего бессмысленного! Да, я убила моих детей, потому что они были настолько увечны, что жизнь их стала бы распятием! И на Пьеррика, этого идиота, я напала потому, что он заговорил, и я должна была заставить его снова замолчать! Он собирался обо всем рассказать — о зарезанной девушке, о золоте, обо всем! Я обязана была защитить мою дочь, ее имущество, ее будущее. Дочь была моей жизнью! Но все эти ужасы произошли с нами из-за Артюса. Это он заставил нас поклясться в том, что мы не пророним ни слова, он манипулировал всеми нами, как обычно это делали его предки-аристократы, теперь понимаете? Все эти смерти — прежде всего дело рук Керсенов, с самого начала! Они убили и мою Гвен! Они убили твоих братьев, Мари! И ты обязана за них отомстить!

Одержимая приступом ненависти, Ивонна вопила как ненормальная.

Два жандарма и санитар схватили ее и поволокли в медпункт. По дороге она продолжала выкрикивать:

— Артюс — сам дьявол! Он, его сынок и Армель — вот истинные чудовища! Они всех поубивали, пусть расплатятся своей шкурой! Отомсти за себя, Мари! Отомсти за нас! Пусть они сдохнут! Пусть сдохнут!

Мари заткнула уши, чтобы не слышать ее криков. Люка, почувствовав, как она вымотана, насильно вывел ее из зала свиданий. Они вышли в коридор. Теперь Люка, уже хорошо изучивший ее лицо, знал по некоторым признакам — особому прищуру глаз, по горькой складочке в углу рта, — что она снова вошла в сумеречную зону, снова ее мозг сжирают черные мысли.

Она чувствовала, что Люка стремится проникнуть в ее состояние, разделить с ней его, но легко ли ей было ему объяснить?

— Я… когда Ивонна рассказала, что произошло в Разбойничьей бухте, про зарезанную девушку, про всю эту кровь… я… — Она прервалась, но, убедившись, что он не посмеивается, а, напротив, слушает с большим вниманием, решилась продолжить: — На долю секунды у меня возникло чувство, что я уже видела эту сцену… Какие-то обрывки, совсем крошечные, но очень четкие, как воспоминание, которое вдруг возникает и тут же стирается из памяти. Да, воспоминания о том, что я уже пережила.

— Тебя еще не было на свете, это абсурд!

— Знаю, — прошептала она не настаивая.

Но тут же подумала, что в последнее время в Ландах происходило столько событий еще более абсурдных, что, казалось, остров ушел целиком в параллельный мир, о котором упоминали древние, в Зазеркалье, где властвовали странные зловещие силы.

Вдруг захлопали двери, в коридоре поднялась паника, и это сразу вернуло Мари к реальности. Появились носилки, которые быстро перемещали люди в белых халатах. Они узнали безжизненное тело Ивонны в кислородной маске. Мари бросилась вслед за носилками, и по пути в тюремный медицинский кабинет они узнали, что у заключенной случился сердечный приступ. По-видимому, аллергическая реакция на успокоительное, которое ей ввели.

— Успокоительное? Наподобие мезадрола?

— Да, лекарство того же типа, разрешенное министерством здравоохранения, — подтвердила медсестра, до того как исчезнуть в двери.

Люка и Мари пришли к одной и той же мысли.

— Уверен, когда Ивонну нашли на полу в здании фабрики, ей была сделана инъекция мезадрола!

— Преступника сбило с толку то, что у нее произошел сердечный приступ. Он не смог ее расспросить и поэтому оставил в живых. А поскольку потом ее взяли под стражу…

— Судя по всему, убийца рассчитывал получить важную для него информацию, — продолжил Люка.

Но Мари покачала головой:

— Здесь есть противоречие. С одной стороны, Ивонна утверждала, что Артюс прикарманил оставшееся золото, а с другой — она обвиняет Керсенов в убийствах. А значит, убивали они по другим мотивам.

— Ритуальные преступления с тщательно продуманными постановочными элементами, как в данном случае, не подпадают под обычные правила, мотивы могут быть гораздо сложнее, почти всегда они носят характер патологии, являющейся следствием психической травмы, — объяснил Люка.

— Кстати, все Керсены, каждый на свой манер, чем-то отличаются от остальных.

— Нет ничего невозможного в том, что они все замешаны в этом деле. На первый взгляд Пи Эм начисто лишен интеллекта, Артюс — физически слаб, но эти двое отлично дополняют друг друга, а вот Армель — та попросту идиотка.

— Вот почему они покрывают друг друга, и убийца потому неуловим, что многолик.

— К тому же в их распоряжении был мезадрол… хотя… — Люка прервался, и Мари почувствовала его колебание.

— Хотя что?

— Есть деталь, которая меня смущает. То, что Риан сфокусировался исключительно на Гвен.

Мари задумалась. Она должна была признать, хотя и не без чувства неловкости, что Риан направил ее по ложному следу.

— Но ведь Риан не сказал мне и об участии Кристиана в деле, без сомнения, из деликатности по отношению ко мне, других причин я не вижу.

Люка промолчал. Он не стал ей напоминать, что Кристиан заключил соглашение с Артюсом о продаже верфи, даже не поставив ее в известность. Следовательно, шкипер вполне мог войти с ним в сговор. В любом случае он чувствовал бы себя спокойнее, если бы тело Бреа нашли.

— О чем ты думаешь?

— О Риане, — уверенным тоном солгал Люка. — И он, и его сообщники — ирландцы. Не понимаю, что его привело в Ланды. Не лучше ли было после ограбления банка укрыться в Ирландии?

Она тоже не понимала, это действительно выглядело странно.

Информация о Салливанах, переданная ей по факсу Карадеком, оказалась довольно скудной, еще меньше она касалась Риана.

— Жаль, мне хотелось бы узнать о нем побольше.

— Мне тоже. Долгие годы, проведенные в заключении, он посвятил изучению всего, что имело отношение к Ландам и его жителям. Может, было бы полезно узнать, не остались ли какие документы, которые он использовал или даже составлял.

Они уже были возле выхода, когда Мари вдруг остановилась.

— Большую часть времени он провел в этой тюрьме, здесь наверняка сохранилось его досье, не стоит ли с ним ознакомиться?

— Да, ведь он вышел на свободу совсем недавно.

Они вернулись и направились к кабинету директора тюрьмы — приятного человека, который был явно обрадован тем, что видит в стенах своего заведения такую очаровательную женщину. К огромной досаде Ферсена, он обращался исключительно к Мари, вылив на них целые потоки слов, из которых они поняли главное: Риан был примерным заключенным, трудягой, постоянно занятым книгами либо торчавшим возле компьютера, у него никогда не было посетителей, словом, удобный клиент.

— Более того, — прибавил директор, — с моего благословения он писал и успешно публиковался, читатели прекрасно принимали его романы, а я получил благодарность от министерства.

Мари и Люка ознакомились с досье, из которого не узнали ничего нового. Взятый на месте преступления, Риан подписал признание, через два дня судьи вынесли приговор, а правосудие в то время вполне этим удовлетворялось. Люка, который не мог больше выносить подчеркнутого внимания директора к его спутнице, стал прощаться. Но тот, желая продлить приятные минуты пребывания с красивой женщиной, редкие в стенах тюрьмы, уточнил, что, несмотря на замкнутый характер, Риан на какое-то время завел приятельские отношения со своим соседом по камере, известным психиатром, насильником и рецидивистом.

— Можете нам дать копию досье этого заключенного? — попросила Мари, очень заинтересованная этими новыми обстоятельствами.

Пока из ксерокса выползали страницы, директор, обращаясь исключительно к декольте Мари, сыпал анекдотами об этом странном психиатре, покончившем самоубийством при переезде в новое здание. Тут вмешался Люка:

— Предполагаю, их старая камера не сохранилась?

— Нет, почему же. Мы все ждем, когда появятся средства на ремонт.

— Можно взглянуть?

— Конечно, могу вас проводить.

— В этом нет необходимости.

Люка добавил, что им с коллегой необходимо пока не разглашать детали текущего дела и они предполагают общаться без свидетелей.

Мари посмотрела на него с удивлением и, подождав, когда они останутся вдвоем, спросила, что это ему взбрело в голову.

— Теперь ты, похоже, веришь, что стены могут заговорить?

— Я бы и не то придумал, лишь бы избавить тебя от этого нахала!

Она насмешливо улыбнулась, но он сделал вид, что не заметил.

— И потом, если серьезно, всегда полезно увидеть место, где человек провел значительную часть своей жизни, — с апломбом произнес он.

Провожая их в старый корпус тюрьмы, уже освобожденный от заключенных, дневальный, кажется, не пришел в восторг от своей миссии. И действительно, здание выглядело мрачно, их шаги раздавались в анфиладе грязных коридоров, в воздухе носился запах плесени, уборной и сырости, от которого начинало першить в горле. Дежурный толкнул одну из дверей, которая зловеще заскрипела, и сделал им знак войти.

Камера как камера: отхожее место, две койки из литого бетона, крошечное зарешеченное окошко, настолько грязное, что через него едва пробивался зеленоватый свет. Трудно представить, что два живых существа могли выжить в такой близости — конечно, им не оставалось ничего другого, кроме самоубийства или безумия. Или ухода с головой в книги и писательство.

Люка, предусмотрительно взявший у дневального фонарик, включил его. Мари достала из кармана свой. Два луча осветили стены камеры, они были покрыты надписями, которые полицейские попытались разобрать.

Свидетельства морального и физического упадка. Попытка уверить себя, что ты еще существуешь, сопротивляешься бездействию, забвению времени, воплощение пустых надежд — послания, не имеющие иного адресата, кроме самого себя, подобные битью головой о стену.

— Какой силой духа нужно обладать, чтобы провести в такой обстановке целых тридцать пять лет!

Голос Мари прервался, в то время как замер кружок света от фонарика.

— Нет, невозможно поверить, кажется…

— Что? — Люка подошел поближе. На его лице тоже отразилось удивление: он узнал глубоко вырезанную на камне эмблему Керсенов.

23

На фронтоне замка, на щите, сделанном из камня, окаймленный с обеих сторон щитодержателями, красовался герб в виде скрещенных саламандр и шпаги, под которым был выгравирован девиз: «Держать и хранить».

Артюс, сидевший спиной к монументальному камину в большом зале замка, поднялся с места, прямой и величественный, встречая вошедшего сына и сноху, которых он в буквальном смысле слова призвал к себе.

Армель нервно поправляла на голове черную бархатную наколку — «пожирательницу мозгов», как дерзко окрестила ее Жюльетта, вызывая тем улыбку на лице деда, что же касается Пьера-Мари, то он пока сохранял спокойствие, от которого не осталось и камня на камне после сделанного отцом заявления.

— Я хочу довести до вас свое решение посмертно признать Гвенаэль Ле Биан законной дочерью.

Насладившись недоумением на лице сына и немым вопросом на физиономии Армель, которая уже прикидывала, какая в этом таилась для них выгода, он продолжил:

— И настаиваю, чтобы ей были устроены достойные имени Керсенов похороны.

Пи Эм от возмущения начал заикаться:

— Но… о-о-о-отец, вы же бредите! Он сошел с ума! Он попросту болен!

— Заткнись и подумай, хотя бы раз в жизни! — с металлом в голосе скомандовал старик. — Официально я сделаю вид, что узнал об этом только после ее смерти.

— Не понимаю!

— На другое я и не рассчитывал!

Армель с трудом утихомирила мужа, дав возможность свекру объяснить свое намерение, которое сама она мгновенно сочла достойным внимания. Керсены выигрывали по всем статьям: они не только поднимались в глазах общественности, но еще и получали немалую финансовую выгоду: Ронан автоматически становился внуком Артюса. Последний выждал, чтобы произвести наибольший эффект, и продолжил, довольный собой:

— Поскольку наш дорогой Ронан — единственный наследник Ле Бианов, мне достаточно, женив его на Жюльетте, заключить с ним ловкое соглашение, чтобы земли и недвижимость, принадлежащие его семье, неизбежно оказались впоследствии в наших руках.

Армель наградила старика восхищенной улыбкой.

— Отлично задумано, отец!

— Я просто восстанавливаю историческую справедливость, возвращая то, что нам принадлежит по праву. Дорогая Армель, я очень на вас рассчитываю в том, что все будет сделано как нельзя лучше, — заключил Артюс.

Сын помалкивал, сообразив наконец, что старик сделал интересный ход, идущий не только на благо всего семейства, но и его лично.

Он наблюдал за разговором старика и Армель, из которого ему стало известно, что она, согласовав это с Артюсом, накануне беседовала с дедом и бабкой «малышки Переков» о продаже ими лабораторий и земельных угодий. Пи Эм нашел, что рядом со слоноподобной фигурой отца его жена казалась прирученной йоркширской свинкой, услужливой и покорной.

— Отец, бумаги, которые вы столь предусмотрительно подписали вместе с беднягой Бреа, мир его душе, верфь нам гарантируют, но, боюсь, нам труднее будет убедить Кермеров распрощаться с отелем.

— Не сомневайся, дорогая, очень скоро Керсенам опять будет принадлежать весь остров. — Он усмехнулся. — Можно подумать, убийца Жильдаса, Ива, Лойка и Гвен с самого начала был на нашей стороне, разве не так?

Пи Эм заставил себя улыбнуться, что отчасти нейтрализовало враждебный взгляд, который он бросил на старика.

Когда они вышли, Керсен-младший призвал супругу к порядку, требуя, чтобы она ставила его в известность обо всем раньше, чем Артюс. Она прервала его сдержанным жестом, проговорив безапелляционным тоном:

— Не доверяя мне, дорогой, вы совершаете огромную ошибку. Ведь я-то не требую у вас объяснений по поводу того, где вы провели ночи накануне убийств. Вы уверили полицейских, что были со мной. Не должна ли я припомнить, что в действительности этого не было?

Люка тоже размышлял о доверии. Пока Мари внутри парома листала досье сокамерника Риана, он, глядя на приближавшиеся Ланды, думал о том, что на данный момент, кроме Пьеррика и Ивонны, которые были не в лучшей форме, из свидетелей кораблекрушения, произошедшего в 1968 году, оставалась только Жанна Кермер. От него не укрылось мгновенное колебание Ивонны, прежде чем она постаралась вывести из игры мать Мари. Ферсен подумал о том, что Мари, только полностью доверяя ему, могла согласиться на повторный допрос Жанны. Он поискал взглядом и увидел ее, идущую к нему в ореоле золотисто-рыжих волос. Ему пришло в голову, что она, обласканная солнцем, и сама лучится и что жизнь его погрузится во мрак, если Мари исчезнет с горизонта. Взгляд, обращенный к нему, был полон жизни, едва ли не восторга.

— Дай руку!

— Руку? Это что, официальное предложение?

Она дернула его за руку и быстрым и точным жестом, достав булавку, уколола его в палец.

— О! Ты с ума сошла?

— Нашла объяснение следам от уколов! Психиатр насиловал своих жертв, предварительно делая им инъекции успокоительного наподобие мезадрола. И вычислили его по одному и тому же признаку: все женщины имели на пальцах следы. Таким образом, он был уверен, когда их насиловал, что они находились в гипнотическом состоянии.

— Боже! Значит, Риан выучился у сокамерника вводить людей в транс! И гипнотизировал наших береговых разбойников?

— Постой, это не говорит о том, что он их убивал! Когда Гвен напичкали успокоительным, подвергли гипнозу, а затем убили, и когда из менгира полилась кровь, Риан был уже мертв! Либо у него есть сообщник, либо кто-то пользуется его методикой.

— Вспомни, у тебя тоже были следы уколов, выходит, тебя Риан тоже гипнотизировал?

— Да… Но ведь он не убил меня, хотя мог это сделать, а вызвал полицию. Не доказывает ли это, что убийца — другой, шедший по его следам?

— Или же…

Люка не договорил, не решился напрямую высказать свою мысль, она вряд ли понравилась бы Мари, поскольку противоречила ее гипотезе. И он решил подвести ее к этому постепенно:

— Прикинь, знаешь ли ты что-нибудь интересующее Риана настолько, чтобы он решился тебя загипнотизировать?

Мари задумалась.

Теперь Ферсен мог продолжить:

— Не исключено, что Риан и не собирался у тебя ничего выведывать. Общеизвестно, что к гипнозу прибегают также, чтобы влиять на личность, подчинять ее своей воле. А если он гипнотизировал, чтобы убедить тебя в своей полной невиновности?

— Что за ерунда!

— Риан понял, что ты ни за что не отступишься от следствия, и внедрил в твой мозг мысль о своей непричастности к преступлениям.

— Но это же чушь!

— Согласись, что в один прекрасный момент ты перестала его подозревать!

— Неправда! Факты свидетельствуют в его защиту!

— Вот оно — доказательство, что я прав!

— И тем не менее кольцо сжимается вокруг семейства Керсен, тем более что оно единственное среди береговых разбойников, в котором никто не пострадал.

— Смотри, ты сопротивляешься, стараешься направить разговор в другое русло!

Мари нахмурилась, и хотя уверенность ее несколько поколебалась, она снова изменила тему:

— И все-таки как объяснить, что герб Керсенов нацарапан на стене камеры Риана?

— Жанна служит у Керсенов более пятидесяти лет. Если у них остались семейные тайны, то лучшей кандидатуры не найти. Попробуем ее расспросить, что скажешь?

Ферсен остался собой доволен: он отлично сманеврировал, не слишком шокируя Мари и не рискуя вновь пробудить к жизни ее милый бретонский нрав.

По доброй воле Жанна ни за что бы не согласилась на беседу, утверждая, что не вправе обсуждать частную жизнь других. Ферсену пришлось напомнить, что если она не согласится на добровольное сотрудничество, возможно, ей придется давать разъяснение, каким образом ей удалось выиграть миллионы в лотерею, если в розыгрыше она участия не принимала. И нетрудно предположить, как будет обрадован Милик, узнав о подвигах своей жены.

Убежденная этими аргументами, Жанна провела их на кухню. Передвигаясь от стола к плите и обратно, занятая приготовлением кофе, Жанна говорила словно сама с собой, не замечая присутствия дочери и ее коллеги и избегая их взгляда.

— Сначала они наняли меня работать нянькой, это было… когда же это было? За несколько лет до рождения Пьера-Мари. Бедный ребенок, он был слабенький, все время болел… Артюс никогда им не интересовался, мать, впрочем, тоже. В этой семье любимчиком был Эрван. Того и правда Бог не обидел — красивый, как ясный день, умница, способный ко всему, я тоже очень любила этого мальчишку, милого, искреннего, честного… Прямота-то его и сгубила…

Жанна прервала свою речь. Она налила им в фаянсовые чашки местного производства черного пахучего кофе. Молчание выдавало ее нежелание говорить о семейных делах посторонних людей. Люка ее подбодрил:

— Все, что не имеет прямого отношения к следствию, останется между нами, даю слово.

Она пронзила его взглядом, который он с честью выдержал. Мать Мари вздохнула, тяжело опустилась на стул и, не находя больше применения рукам, положила их на стол из навощенного дерева, после чего степенно продолжила свои воспоминания:

— В день, когда Ивонна Ле Биан пришла сообщить Артюсу, что она от него беременна, Эрван слышал, как грубо обошелся с ней отец, перед тем как вышвырнуть ее на улицу. Тогда он вошел к Артюсу и вступил с ним в перепалку. Это было ужасно! Артюс обожал старшего сына, а тот обвинил его в предательстве по отношению к матери, назвал трусом и лжецом. Гордость Артюса не могла вынести презрения любимого сына. — Она сделала паузу. Мари наклонилась к матери и мягко попросила ее не прерываться. Жанна посмотрела на дочь отстраненно, словно не видя ее, и покачала головой. — Эрван потребовал, чтобы отец по меньшей мере извинился перед Ивонной и обеспечил средства к существованию ей и ребенку. Тогда Артюс проклял его, сказав, что не желает больше никогда его видеть, и выгнал из дома с пустыми руками. Бедный мальчик, он так никогда и не вернулся. Жене Артюс заявил, что сын досрочно поступил на военную службу. Не знаю, поверила ли ему Гайдик, только с той поры она стала чахнуть, а позже, когда Артюс сообщил, что их сын погиб на Алжирской войне, она бросилась с кручи в море. Бедная Гайдик, несчастный Пи Эм! — Она снова погрузилась в свои мысли, и тут уже вмешался Люка:

— Почему «несчастный Пи Эм»?

— Пьер-Мари обожал мать. И чувствовал себя очень одиноким. Я хорошо помню, как он часами плакал. Артюс же запрещал мне его утешать. Надо признаться, я не всегда слушалась. Бедный, бедный малыш! Немудрено, что он рос болезненным, страдал ночными кошмарами, приступами сомнамбулизма, потерей памяти. Что я могла сделать? Мне горько вспоминать обо всем этом.

Она встала, собрала чашки, давая понять, что беседа и так слишком затянулась. Ферсен поблагодарил и стал прощаться.

— Простите, но я хотела бы пару слов сказать дочери.

Он кивнул и вышел. Жанна закрыла за ним дверь и вынула из ящика буфета предмет, который Мари сразу узнала.

— Сегодня ко мне заглянул парень из Французской федерации парусного спорта и передал это.

Она показала дочери, предварительно ее открыв, маленькую коробочку из красной кожи. Сверкнуло золото обручальных колец.

— Он пришел выразить тебе их общее соболезнование. Среди вещей Кристиана оказалось и это.

Жанна подошла поближе, протягивая футляр Мари. Дочь попятилась, отвела взгляд и направилась к двери, точно спасалась бегством.

— Пусть лучше это побудет у тебя.

Когда Мари села на сиденье рядом с Ферсеном, тот по ее молчанию и напряженному виду догадался, о ком шла речь. Он взял Мари за руку, но та быстро ее отдернула, и он, проследив за ее взглядом, увидел, что на кухне опустилась занавеска.

Воздержавшись от комментариев, Люка нажал газ и, чтобы отвлечь ее от тяжелых мыслей, решил вернуться к расследованию.

— Я навел справки в военном архиве. Эрван не погиб на поле брани, как об этом свидетельствует надпись на его могиле. Старший сын Артюса никогда не воевал в Алжире. Не стоит ли нам как следует расспросить это старое чудовище?

Мари улыбнулась, на этот раз она сама взяла руку Ферсена и крепко ее сжала.

— Да, все так, — сдержанно ответил Артюс, не выказывая волнения.

Старик заставил себя довольно долго ждать, и Мари, воспользовавшись случаем, подвела Ферсена к картине, где предок Керсенов действительно был изображен с медальоном на шее, точно повторявшим знак последнего менгира.

Артюс смерил их высокомерным взглядом.

— В таких семьях, как наша, необходимо было соблюсти приличие, а не объявлять публично, что сын оказался трусом и не пожелал сражаться на войне. В действительности Эрван глупо погиб в Дублине в автомобильной катастрофе.

При упоминании о столице Ирландии Мари и Люка вздрогнули.

— В Дублине? Что он делал в Ирландии?

— Понятия не имею. К этому времени мы уже окончательно разошлись с сыном.

Оба почувствовали то легкое возбуждение, которое обычно служило знаком, что они нащупали интересную деталь. Майор постарался не упустить нить разговора:

— Какова связь вашей семьи с Патриком Рианом?

Старик непритворно изумился. Он заставил Ферсена повторить вопрос, в котором явно не видел смысла.

— Риан был дважды приглашен на ужин в замок по настоянию Армель, которой не терпелось познакомиться с писателем поближе.

— Однако Риан начертил на стене тюремной камеры, в которой сидел много лет, эмблему Керсенов, — сказала Мари, не отрывая глаз от старика.

— Вы уверены? Ничего не понимаю, все это странно…

— Ивонна Ле Биан утверждает, что в событиях, связанных с кораблекрушением, спровоцированным детьми в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году, вы приняли самое активное участие. И присвоили большую часть золотых слитков.

На этот раз они задели его за живое. Прежде чем ответить, он взял паузу.

— Она говорит ерунду. В следующий раз Ивонна еще что-нибудь выдумает, дабы меня опорочить. Ее объяснения ничего не стоят, вы это скоро поймете.

— Мы устроим очную ставку, как только ее состояние улучшится.

— Я в вашем распоряжении. — Им показалось, что по лицу старика пробежала тень улыбки.

Вскоре они поняли смысл этого мимолетного изъявления довольства: Артюс прекрасно знал, что очной ставки не будет.

Не прошло и двух часов, как он побывал у Ивонны. Разрешение на короткий визит к больной он получил у своего друга Дантека. Артюс настаивал на свидании, чувствуя, что это их последняя встреча. Они долго смотрели друг на друга, молча переживая заново недолгие часы, проведенные вместе. Ивонна заговорила первой:

— Артюс, ты — чудовище!

— Возможно. Ты и я — мы оба чудовища Ланд.

У обоих мелькнула одна и та же мысль, которую Ивонна выразила едва различимым шепотом:

— А ведь я тебя любила!

Ни он, ни она не поверили тогда в любовь. Из гордыни. По мнению Артюса, прекрасная разносчица хлеба, соблазнившая его, могла сделать это только ради денег и титула, ее беременность была лишь банальной ловушкой. Ивонна же ненавидела себя за то, что по уши влюбилась в аристократа, неспособного смотреть на бедную девушку иначе, как на шлюху.

Никогда не признаваясь себе, оба любили, страстно, пылко, и эта невысказанная любовь разрушила их, обратилась в ненависть, которую унаследовали их дети, заплатившие за их союз слишком дорогую плату.

— Наша дочь мертва, Артюс, теперь мне все равно. Ад меня не страшит, здесь мне жилось еще хуже.

Он положил ладонь ей на руку, и она закрыла глаза, оставив его окончательно и навсегда одиноким.

В палате тюремной больницы, охраняемой двумя неподвижными охранниками, теперь было слышно только ровное жужжание мониторинга.

Лишь узнав о смерти Ивонны, Люка и Мари по достоинству оценили масштаб цинизма отвратительного старика. У них возникло подозрение, что Артюс каким-то образом способствовал ее кончине, но медицинское заключение было формальным: смерть наступила по естественным причинам, не подлежащим сомнению.

В тишине кабинетов полицейского участка Мари и Ферсен работали как хорошо отлаженный механизм. Никогда об этом не говоря, каждый высоко ценил профессиональные качества напарника, с удовлетворением отмечая, что они понимают друг друга с полуслова и отлично дополняют один другого. А между тем ощущения прогресса в расследовании ни у Ферсена, ни у Мари не было, хотя они и старались этого не обсуждать. Часы напролет они возводили, разрушали, строили заново и соединяли в одно целое гипотезы, но ни одна не могла объять все имеющиеся в их распоряжении факты. Кусочки мозаики никак не выстраивались в четкий рисунок. И главное, не удавалось нащупать мотив для убийств, здесь оставалась полная неясность. И только последняя информация, которую им удалось собрать буквально по крохам, кое-как начала прояснять общую картину.

Прежде всего лабораторными исследованиями подтвердилась их версия, что видеопленка, запечатлевшая менгиры, была фальсифицирована. По телефону Люка обрушил весь свой гнев на техников и два часа не мог прийти в себя, ибо, по их словам, недостающие кадры невозможно было восстановить. Только Мари отчасти удалось обуздать его ярость, когда она, вихрем ворвавшись в его кабинет, положила перед ним факс, который получила.

— Это из региональной службы! У них есть информация по автокатастрофе в Дублине, в которой погиб Эрван де Керсен.

— Ну и?…

— Догадайся, кому принадлежала машина! Патрику Риану!

— Вот откуда обнаруженная в камере эмблема Керсенов. Эрван и Риан были знакомы!

— Но справка по поводу самого Риана практически ничего не дает: его семья погибла в Ирландии во время случившегося на ферме пожара, когда ему было три года. Ребенка взяла на воспитание супружеская пара соседей, которых не удалось разыскать. И дальше след теряется до двадцатипятилетнего возраста.

Мари устала, и ее удручало, что дело никак не продвигалось. Она взглянула на часы и еще больше помрачнела — было уже поздно. Заметив, что Люка смотрит на нее и улыбается, она вопросительно, с легким раздражением, подняла брови, отчего он улыбнулся еще шире.

— Ты мне нравишься, даже когда рассержена. Думаю, доктор, случай очень серьезный.

Телефонный звонок помешал его желанию подойти и обнять ее. Звонил Карадек, и Люка мгновенно обрел серьезность.

Оказалось, что двумя годами раньше делом «незнакомки из Молена» уже интересовались. Но в архив досье не вернулось: запись в регистрационной книге была подделана и документы исчезли.

— Карадек обещал передать дополнительную информацию, которую вот-вот получит, — сообщил Люка. — Иди домой, а я подожду. Если будет что-нибудь интересное, я тебя вызову. И не спорь! Ты вымоталась, отправляйся спать!

— Ненавижу командный тон. Но с тобой — все по-другому. Думаю, доктор, случай действительно серьезный.

— По-моему, мы оба обречены!

Она тоже улыбнулась. Люка сделал вид, что от ее улыбки получил пулю в самое сердце, и откинулся на спинку стула.

— Я уже готов!

Мари рассмеялась и закрыла за собой дверь.

Сбросив одежду и обняв подушку, Мари мирно спала.

Ручка двери повернулась, не издавая шума. В ожидании Ферсена она не закрыла дверь на ключ. Дверь приоткрылась в почти полной темноте. Человек вошел, толкнул дверь и, не закрывая ее, направился к постели. Отодвинув полог, он наклонился над Мари. Рука направилась к ее лицу и резко опустилась, зажав ей рот. Она, обезумев от ужаса, начала отбиваться, но тут же замерла, узнав «агрессора».

Свободной рукой Люка сделал знак: «Молчи!» Потом освободил ей рот, медленно вынул из кармана крохотный предмет и поднес к ее глазам. Она нахмурилась, ничего не понимая. Следя за ним взглядом, Мари увидела, что он встал на кровать, провел пальцами по кромке балдахина и что-то оттуда вытащил. Она наконец все поняла. Миниатюрный микрофон.

Мари встала, оделась, продолжая наблюдать за Ферсеном, который, обойдя комнату, выудил еще два микрофона. Они бесшумно вышли и, только оказавшись на пляже, решились заговорить.

— Прослушка по последнему слову техники.

— Кто же мог ее установить в моей комнате?

Люка таинственно улыбнулся, показывая: он знает, но хочет получить удовольствие от произведенного впечатления.

— Нипочем не догадаешься.

— Не тяни! Кто?

— Дать фоторобот?

Ферсен протянул ей листок, Мари впилась в него глазами. Ее брови поползли вверх.

— Кажется, похож… Не может быть!

Изображение — рот, овал лица, брови, волосы — создавало неправдоподобное ощущение единого целого… Она подняла на Ферсена изумленный взгляд:

— Да это же…

— Непредставимо? Да, именно поэтому он нас и облапошил, «недотепа» Морино!

— Стефан… — проговорила она, с трудом оправляясь от удара.

— Когда Франк мне позвонил, у него уже было описание человека, который выкрал досье «незнакомки из Молена». Им оказался Морино!

— Не могу поверить… Но какая связь между Морино и Мэри?

— Связь — Риан! Я позвонил твоему обожателю, директору тюрьмы, и узнал, что Морино добровольно преподавал информатику арестантам, среди которых был и Риан.

Мари до сих пор не в состоянии была совместить в одно целое образ милого недотепы Стефана с тем изощренным существом, которое обвело всех вокруг пальца, включая и ее.

Люка продолжил:

— Полтора года назад он сам попросил о назначении в Ланды. Должно быть, Риан оплачивал его услуги, чтобы он разузнал насчет семей, которые обогатились. Для жандарма это не составляло особого труда. Надо отметить, Морино — мастер на все руки во всем, что касается компьютеров, разной электроники, видео— и звукоаппаратуры и тому подобного. Для него подделать видеопленку — детская игрушка.

— Он, разумеется, и вывел Перека из камеры! Морино убил Никола и Шанталь, и…

— Но мозгом операции был, вне сомнения, Риан!

— Наверняка писатель пообещал разделить с ним слитки. Риан говорил, что Гвен хотела от него отделаться, а на самом деле убийцей был Стефан! А теперь, когда Риан мертв, он действует по его методике, чтобы выведать, где золото!

— Ты, кажется, продолжаешь оправдывать Риана?

— Он находился в камере в ночь убийства Жильдаса!

— И охранял его — Морино!

Мари испытала такое полное, тяжелое разочарование, что наконец признала правоту Ферсена. Почему неопровержимое свидетельство виновности Риана так глубоко ее задело? Неужели он действительно ее загипнотизировал?

Но на дальнейшее самокопание просто не осталось времени, Люка потянул ее за руку: нельзя терять ни минуты, нужно поскорее задержать Стефана!

Стефан Морино облюбовал себе жилище на улочке, примыкающей к порту, которую он снимал у мэрии. Это был небольшой рыбачий домик, кое-как подремонтированный, в каких обычно живут туристы в сезон отпусков. Уже начало рассветать, когда они тихонько подкрались к двери Морино.

Люка снаружи открыл засов, и они ворвались с оружием в руках. В темноте они обошли две комнаты: гостиную, такую же пустую, как и примыкавшая к ней спальня.

Было очевидно, что дома Морино не ночевал. Где он мог находиться в шесть утра, непонятно. Они воспользовались его отсутствием, наскоро обыскав квартиру. Пока Мари включала свет и занималась спальней, Люка поднялся по лестнице в пристройку над гостиной. Он услышал, как она роется в шкафу.

— Что-нибудь есть?

— Нет. Может, от Гвен он узнал, где слитки, и сейчас там.

В спальне ей больше делать было нечего, и Мари выключила свет. Обернувшись, она на долю секунды заметила под зеркалом, занимавшим целую стену напротив двери, полоску света. Видение было столь мимолетным, что она подумала, будто ей показалось.

— Интересно, что же это все-таки было? — сказала она сама себе, поскольку Ферсен, находившийся наверху, слышать ее не мог. Заинтригованная Мари подошла к зеркалу, упиравшемуся в пол. И сразу увидела следы. Понятно! За зеркалом скрывалась комната, где и затаился Морино. Если на обратной стороне зеркала не было амальгамы, он, вполне возможно, сейчас наблюдал за ней. Не исключено, что наставив на нее оружие. Нужно было срочно подготовиться к ответному удару. Стараясь взять себя в руки, она притворилась, что ни о чем не подозревает, и стала разглядывать свое отражение, поправляя волосы. Ощущая напряжение во всем теле, она попыталась придать жестам непринужденность и довольно интимным движением поправила бюстгальтер.

Теперь Мари была готова к действиям, которые исполнила с блистательной точностью. Медленно повернувшись, она сделала два спокойных шага к двери, потом — резкий поворот и, выхватив пистолет, выстрелила в зеркало, разлетевшееся на мелкие осколки.

— Мари! — взревел Ферсен.

С пистолетом в руке она вошла в комнату, которая показалась ей пустой, как вдруг откуда-то с потолка, буквально как снег на голову, на нее свалился Морино. С необыкновенной стремительностью и знанием дела он выкрутил ей руку, бросив на пол гостиной. Все заняло у него не больше пары секунд. Тут Морино заметил Ферсена, который уже собрался сбежать по лесенке, и без тени сомнения выстрелил. Люка издал крик, и Мари с ужасом услышала, как он рухнул, сотрясая деревянный пол.

— Люка! Нет!

Морино так сдавил шею Мари, что она уже не могла произнести ни слова, и потащил ее к лестнице надстройки.

— Сейчас я его прикончу, и он уже никогда не будет мной помыкать: «Морино, сделай то, Морино, сделай это!»

Несмотря на адскую боль. Мари пробовала сопротивляться. С ужасом увидев капли крови, падавшие с потолка надстройки, она перестала дышать. Стефан удовлетворенно хмыкнул:

— Кажется, готов! Здорово я ему влепил, по полной!

Не видя больше смысла в том, чтобы заниматься Ферсеном, он стал толкать Мари к выходу.

— Что, жалеешь? Плохи твои дела, красотка! Что ты выделывала с ним вчера на кровати, Господи прости! Даже без изображения, по одному звуку, я ничего не упустил. Давай, двигайся, или я тоже тобой попользуюсь!

Он потащил Мари за собой, уперев ей в ребро дуло пистолета. Она не чувствовала физической боли ни в плече, ни в почти вывернутой руке, так тяжело ей было потерять Ферсена. Она застонала.

— Заткнись, или я тебя продырявлю, поняла? Вперед!

Мари заставила себя собраться с мыслями. Нужно выйти, на улице она может кого-нибудь встретить, она найдет способ поднять тревогу и помочь Ферсену, если только не поздно.

Но улица была пустынна. Ставни на окнах плотно закрыты.

Они вышли к порту, тоже безлюдному в этот ранний час. Рыбаки с приливом вышли в море, вокруг ни души. Фортуна на этот раз повернулась к Мари спиной.

Стефан потащил ее к сторожевому катеру. Она сопротивлялась, но он буквально перебросил ее через борт и прыгнул следом. Держа дуло у ее затылка, он порылся в карманах, вынул ключ, вставил его в гнездо и поднял Мари ударом колена.

— Быстро к рулю и правь на континент!

Мари бросила взгляд на здание управления порта, но потом сообразила, что даже если бы их заметили, никого бы не удивило, что она вышла в море вместе с Морино. Вне себя от отчаяния, она включила зажигание и направила катер к выходу из порта. Как только они оказались вне зоны видимости, Стефан расслабился и стал со смаком обсуждать последние события:

— Ведь ты считала меня дебилом, признайся! Знала бы ты, какое я получил удовольствие! Помню, как у вас вытянулись рожи после исчезновения Перека и когда вы просматривали пленку! — не унимался он.

— Вы убили моих братьев, Ива и Гвен? Но при чем тут Никола и Шанталь?

— Я говорил, чтобы убирались к черту, но они продолжали крутиться возле участка, а момент был не самый подходящий!

— Ради чего? Из-за денег?

— Когда счет идет на миллионы, слово «деньги» не подходит.

Катер приближался к проливу Молен. Мари сбавила скорость.

— Что ты делаешь?

— Вокруг рифы! Взгляни — там и вон там.

Она показала на выступающие из воды скалы, отвлекая внимание Морино, потому что на долю секунды ей показалось, что она слышит шум идущей вслед за ними моторки. Пока он всматривался в даль, она бросила быстрый взгляд назад, едва не поверив, что у нее галлюцинация. За ними мчался катер, и она готова была поклясться, что управлял им Люка.

Сделав глубокий вздох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце, и продолжая отвлекать внимание Стефана, Мари почти налетела на скалу.

— Куда прешь?! Осторожнее!

Морино наклонился, чтобы осмотреть днище — нет ли пробоины? Тогда Мари рванула рычаг управления двигателем, выжав скорость до предела. Катер дернулся, Стефан потерял равновесие, и ударом ноги она выбила из его рук пистолет. Вне себя от бешенства, он бросился на нее.

Ферсен сразу догадался, что она собиралась сделать, и, прибавив скорость, полетел прямо на них, завязавших отчаянную борьбу, пока катер мчался на полном ходу.

На самом деле никакого чуда не произошло и Ферсен действительно выбрался из квартиры Морино целым и невредимым. Его спасла отличная реакция. Когда Морино выстрелил, он, взмахнув руками, качнулся и со страшным грохотом свалился на пол пристройки. К счастью, рядом оказался шкаф с медикаментами. Он быстро открыл его и вылил на пол с неплотно пригнанными досками флакон меркурохрома.[13]

Операция была рискованная, но Стефан на нее клюнул, Мари, к сожалению, тоже.

Но теперь, кажется, пришла его очередь дрожать от страха: сторожевой катер жандармерии, на борту которого разгорелся настоящий бой, направлялся прямиком на дамбу Молен, а воюющие стороны не осознавали, какая им грозит опасность. Люка на максимальной скорости приблизился и закричал:

— Прыгай, Мари! Скорее!

Встревоженная его криком, Мари обернулась, увидела сначала Ферсена, потом дамбу, попыталась уйти в сторону, но Стефан, воспользовавшись этим, нанес ей сильный удар и завладел оружием.

Помертвев, Ферсен наблюдал, как катер несется прямо на каменную дамбу, а Морино продолжает держать пистолет у щеки Мари. Раздался выстрел. Стефан упал на колени. Он стал целиться в Мари, но она уже выпрыгнула за борт. Через мгновение катер со всего размаха напоролся на дамбу Молен, разлетевшись на тысячи осколков, которые долго вращались в воздухе, прежде чем выпасть стальным дождем.

Они почти не разговаривали, упав в объятия друг друга. Никакими словами невозможно было выразить то счастье, которое они испытывали. Им казалось, что они расстались навеки, и теперь они точно знали: каждый из них, потеряв любимого, остался бы лишь половиной самого себя.

Поручив морской полиции заняться поисками останков Морино, они поспешили вернуться на остров, чтобы обыскать его квартиру.

Комната, скрывавшаяся за зеркалом, была оборудована по последнему слову техники, мониторы, на которых просматривались Ти Керн и его окрестности, не уступали тем, что были в жандармерии.

Сигнал на них поступал от видеокамер, установленных наверху маяка. Целый арсенал подслушивающих устройств и компьютерная техника последней волны, пульт управления, соединенный проводами с цифровыми записывающими устройствами, на которых Мари прочла разные имена.

— Морино все поставил на прослушку: комната Мари, комната Люка, рабочие кабинеты… Невероятно!

— Взгляни, это же синтезатор голоса, с его помощью можно имитировать речь любого человека!

Люка взял стопку дисков, помеченных этикетками: «Голос Гвен», «Голос Никола».

— Он всеми нами манипулировал.

Мари охватил такой гнев, что ей стало дурно. И только необходимость понять все и свести нити воедино заставляла ее продолжать. Она села перед компьютером и застучала по клавиатуре.

— Какого он дурака изображал! Неспособного воспользоваться Интернетом… Посмотри, иди сюда! Стефан, оказывается, посещал специальные сайты, посвященные разным трюкам и магии!

Она кликнула на последний сайт, на котором побывал Морино. Открылось главное меню, и она выбрала строку «Видеоизображения». Оба замерли, когда перед ними возникли самые разнообразные технические средства, позволяющие превратить человека в живой факел. «Без малейшего вреда для здоровья почти на 30 секунд», — говорил комментатор, пока, вспыхнувший как сноп соломы, на экране «горел» каскадер.

— Так вот каким образом Риан имитировал свою смерть: сначала подстроил аварию, а потом стал «живым факелом»!

У Мари вновь появилось чувство, что ее предали, и она не понимала, почему оно было настолько горьким.

— А я-то верила, что он пожертвовал жизнью ради меня!

24

Резкое жужжание электроотвертки — неожиданный звук для места, посвященного безмолвию, — спугнуло чайку, присевшую на склеп Керсенов. Армель бросила беспокойный взгляд на свекра, чья черная шляпа подчеркивала его бледность.

— Лучше бы вам остаться в замке, отец. — Она с раздражением покосилась на полицейских, присутствовавших на эксгумации: — Чистой воды надругательство!

Несмотря на жару, Мари не могла без дрожи смотреть на гроб, поставленный на две деревянные опоры. Сделанный из светлого дуба, он выдержал проверку временем, но медные ручки почернели, как и пластинка с выгравированной надписью: «Эрван де Керсен, 9 апреля 1944 — 12 февраля 1962».

Накануне пришел факс из Дублина. Патрик Риан погиб 3 апреля 1947 года во время пожара, от которого полностью сгорела семейная ферма. Ему было три года.

Мари, прочитав сообщение, побледнела.

— Тот, кто выдавал себя за Риана, выбрал для своей цели человека, как и он, родившегося в тысяча девятьсот сорок четвертом году, у кого не было семьи, чтобы не оставалось живых свидетелей.

— Методика, характерная для активистов ИРА, — заметил Ферсен, пробегая текст глазами.

И вновь ощущение предательства на краткий миг больно отозвалось в сердце Мари. «…Мы были вынуждены встать под защиту Ирландской республиканской армии», — объяснял ей Риан, вспоминая свою полную опасностей любовную историю с молоденькой протестанткой из Белфаста.

— Он каким-то образом вытравил из регистрационной книги запись о смерти и воспользовался записью о рождении, чтобы в январе тысяча девятьсот шестьдесят второго года заявить о пропаже паспорта.

— А месяцем позже Эрван де Керсен погиб за рулем принадлежавшего Риану автомобиля, — добавил Люка.

— Подожди… Эрван ведь тоже родился в тысяча девятьсот сорок четвертом!

— Притом его разыскивали как дезертира. Веская причина, чтобы изменить паспорт.

— Значит… Риан и Эрван — одно лицо?

— Кажется, перед нами открываются новые перспективы.

Они обменялись взглядами, в которых был один и тот же вопрос: кто же тогда похоронен в семейном склепе Керсенов?

Прокурор дал разрешение на эксгумацию. Хотя и не скрывал своего неодобрения.

Вылетел последний шуруп, и служащий похоронного бюро приподнял крышку. Прогнившее дерево треснуло, издав скорбный скрежет.

Старик пошатнулся, узловатые руки сдавили набалдашник трости так, что побелели суставы. Любопытство Армель одержало верх над чопорностью, и она наклонилась, чтобы увидеть то, что так сильно потрясло ее свекра.

Мешки с песком. На внутренней атласной обивке, покрытой пятнами плесени, покоились… три мешка.

Артюс стал белее мела. Он взглянул на мешки с песком, потом на обоих полицейских, стоявших напротив.

Когда старик заговорил, отрывистая речь выдала его полную растерянность.

— Значит, мой сын не умер?

— Это лишь подтверждает наши предположения, — ответил Люка, кратко изложив ему историю с присвоением Эрваном чужой личности.

— Но… смех, да и только! — запротестовала Армель, уже оправившаяся от шока. — Мы принимали у себя Риана несколько раз. Будь он Эрваном, уж отец-то наверняка бы его узнал?

— Эрван покинул Ланды в восемнадцатилетнем возрасте, — напомнила Мари, — а в этом году ему исполнилось бы шестьдесят два. За сорок четыре года человек может измениться до неузнаваемости, особенно если тридцать четыре из них он провел в тюрьме.

Сноха Артюса не сдавалась:

— А глаза? Взгляд? Это единственное, что не меняется в течение всей жизни.

— Цветные линзы, — объяснила Мари.

Она протянула старику, который уже не пытался возражать, портрет, отпечатанный на лазерном принтере.

— Мы взяли фотографию Эрвана в семнадцатилетнем возрасте, «состарили» ее с помощью специальной компьютерной программы и заменили голубую радужную оболочку на серую. Вот приблизительно на кого мог походить сегодня ваш сын.

Сходство с Рианом оказалось поразительным, хотя у писателя отсутствовали мешки под глазами и второй подбородок. Пластическая операция. В дальнейшем выяснится, что Риан поступил в клинику пластической хирургии в Рон-Пуэн через несколько дней после выхода из заключения.

Портрет воображаемого Эрвана задрожал в пальцах Артюса.

— Риан… Эрван… Какая разница… — с трудом выговорил старик, — оба теперь мертвы…

— Оба мертвы, но тел не обнаружено, — заметил специалист по ритуальным преступлениям. — Сами делайте вывод.

Люка посмотрел на Артюса. В голубых глазах, которые должен был унаследовать его сын Эрван, ему почудился странный блеск. Страх. Страх перед лицом близкой смерти.

— Его ужас при виде пустого гроба непритворный, — прошептала Мари, проводившая глазами согбенную фигуру удалявшегося старика.

— Акт мести еще не завершен… я говорю о писателе, — уточнил Люка. — Если Риан не захотел, чтобы в его семье знали, кто он такой, значит, с ними он еще не разобрался.

Дождавшись, когда Армель и отец сели в лимузин и выехали с территории замка, Пьер-Мари снял трубку телефона и заказал билет на ближайший международный авиарейс из Бреста.

Он бросил взгляд на стенные часы и успокоился. Если поспешить, можно успеть на последний паром.

— Повторяю: пункт назначения меня не интересует. У вас есть выбор, не так ли?

Он пододвинул табуретку к старинному шкафу и встал на нее, чтобы достать сверху чемодан.

— Лондон? А подальше, чем Англия, ничего нет? Хорошо, хорошо, пусть Лондон!

Пьер-Мари подцепил ручку чемодана, когда легкий шорох заставил его повернуть голову. Тревога овладела всем его существом, и, потеряв равновесие, он чуть не упал.

Под дверь кто-то просунул письмо.

Керсен-младший слез с табуретки и дрожащими руками вскрыл конверт.

Он был пуст.

Расколотая надвое сургучная печать изображала круг, ощетинившийся восемью маленькими черточками.

Пи Эм осторожно приоткрыл дверь. Никого. Он тихонько прошел несколько шагов по коридору. Ни души. Уставившись на конверт, он вернулся в комнату. На том конце провода взвизгивал женский голос.

— Да… Что?… Ладно, пусть экономическим классом! — скованный страхом, выдавил он.

Закрыв за собой дверь на ключ, он застыл, увидев пожелтевший листок, положенный на самое видное место кровати. «Незнакомка из Молена». Статья из «Телеграмм де Брест» от 5 июня 1968 года.

Пи Эм уставился на нее с изумлением, но тут раздался голос:

— Кому первому пришла в голову мысль поиграть в береговых разбойников в ту ночь? Жильдасу, Иву, Лойку, Гвенаэль, Кристиану или тебе, братишка?

Он мгновенно узнал этот голос, с нежными и в то же время торжественными интонациями. А ведь он не слышал его — страшно подумать! — с раннего детства.

Керсен-младший обернулся.

Он был здесь, в комнате, несмотря на запертую на ключ дверь.

Фигура Риана. Голос и светло-голубые глаза Эрвана.

Под этим взглядом Пи Эм съежился. Он готов был поверить в привидения.

Но тут рука схватила его за горло. Вполне реальная рука, реальнее не бывает. Пьер-Мари стал отбиваться, но не мог: он был полностью во власти нежданного гостя.

Полузадушенный, с вытаращенными глазами, он пробормотал, что застрельщицей в этом деле была Гвен. «Если струсишь, — бросила она ему, — никто не будет с тобой водиться!» Ему не хватало воздуха, и он не смог продолжить.

Последней Пи Эм увидел закачавшуюся перед глазами стену. Потом все погрузилось в темноту.

Когда к нему вернулось сознание, он ощутил прикосновение к чему-то холодному, влажному и бугристому. Пьер-Мари осторожно приоткрыл глаза и тут же заморгал от яркого света лампы. Ушло около минуты, пока он сообразил, что сидит прямо на влажной земле в какой-то пещере, куда, очевидно, его затащил Риан — или все-таки Эрван? Помещение было оборудовано наподобие походного лагеря. Только самое необходимое. Единственное излишество — морозильная камера, работающая на газе. По крайней мере то, что Пи Эм сумел рассмотреть, когда привык к темноте.

Взгляд голубых глаз того, кто в другой жизни был его старшим братом, казался непроницаемым. Керсен-младший разогнул затекшие конечности, помассировал затылок и с усилием приподнялся. Нужно о чем-нибудь говорить. Пока ты говоришь, ты жив.

— Где мы?

— В подвале, под библиотекой.

— А я и не догадывался о существовании подземелья, — произнес Пи Эм, до такой степени удивленный, что на время забыл о страхе.

— Об этом знал только старший. — Риан наклонил голову. — Итак, я тебя слушаю.

Пьер-Мари невольно отшатнулся, почувствовал спиной каменную стену. Он в полном смысле был зажат в угол. С чего начать? Не лучше ли сразу задать мучивший его вопрос?

— Ты меня убьешь? Как и всех остальных?

Риан усмехнулся, эта усмешка ни о чем не говорила.

— А что, для этого имеется причина?

Тогда Пи Эм на одном дыхании, почти бессвязной скороговоркой, начал рассказывать, как они очутились на берегу той ночью 1968 года.

— Еще за нами потащился Пьеррик, но он был не в счет, мы действовали вшестером, точно по легенде…

— Давай-ка что-нибудь поинтереснее. Поговорим о золоте, которое ты украл.

При других обстоятельствах Пи Эм рассмеялся бы брату в лицо. Золото? Да он его и не нюхал, золото! Все эти годы ему приходилось выклянчивать каждое су, чтобы худо-бедно поддерживать пристойный образ жизни.

И он сразу увидел их как наяву — слитки, валявшиеся на песке рядом с развороченным ящиком. И еще три ящика, тоже выброшенные на берег, но целые. Пи Эм вспомнил, как он протянул руку к одному из золотых брусков, но в этот момент раздался выстрел и песок взвился фонтаном вверх в нескольких сантиметрах от него.

Стрелявший скрывался за скалами с карабином в руке. На правой ноге у него открылась страшная рваная рана, из которой торчал обломок кости. Другой находился чуть подальше и полз, подтягиваясь на локтях. Его ноги были страшно вывернуты, а лицо залито кровью.

— Они угрожали, что убьют нас, если мы не поможем им перебраться в убежище вместе со слитками, — пробормотал Пи Эм. — Тогда мы перенесли их в грот. Море уже поднималось. Когда они поняли, что оказались в ловушке, тот, кто был вооружен карабином, наставил его на нас. «Ты, — сказал он, показывая на Кристиана, — позовешь кого-нибудь на помощь, и побыстрее! Твои приятели останутся здесь в качестве заложников. Если подохнем мы, они подохнут вместе с нами». Кристиан убежал, долго его упрашивать не пришлось. И больше не вернулся.

Младший сын Артюса содрогнулся, вспоминая ту ужасную ночь.

— Син. Так звали человека с карабином. Имя другого — Том. Они были братьями.

— Как ты и я, — холодно добавил Риан. — Из-за вас они утонули как крысы.

Пи Эм хотел возразить, что у них не было выбора, но он подозревал, что брат не удовольствуется столь жалким оправданием. Только Жильдас и Лойк знали, что из грота есть выход в Ти Керн. Жильдас его обнаружил случайно, когда однажды был застигнут приливом и чуть не погиб. Но он никому об этом не говорил, кроме, конечно, брата.

Шестеро детей обрекли двух тяжелораненых мужчин стать добычей моря и, когда грот заполнился, один за другим выбрались через туннель.

— Они не могли пойти с нами, в их состоянии это было невозможно, — заметил Пи Эм в качестве аргумента. — Мы были всего лишь детьми, затеявшими, увы, глупую игру. Кто мог представить, что корабль разобьется о скалы?… Мы не собирались никому причинять зла.

— А женщина, которая была с ними, ее ты прикончил тоже ради игрушек?

Сверкнуло лезвие большого ножа, который уперся в шею Керсена-младшего. Почувствовав холод стали, он в ужасе замер, вытаращив глаза. Помещение закружилось перед ним, стены будто сдвинулись и закачались. Но еще больший ужас вселил в него пристальный взгляд светло-голубых глаз.

— На берег ты выбрался последним, — ледяным тоном проговорил Риан. — Жильдас, Ив и Гвен сказали, что лишь позже узнали о присутствии женщины. Под гипнозом не лгут!

— Я не хотел, клянусь, — пролепетал Пи Эм, подбородок его дрожал. — Пощади!

— Пощадить? — Риан усмехнулся, в его голосе звучала ненависть. — А ты пощадил Мэри и ребенка, которого она носила?

Изумление Пьера-Мари пересилило страх, он даже перестал заикаться.

— Какого ребенка? — спросил он.

— Мэри была беременна. На последнем месяце.

— Нет, это невозможно!

Лезвие немного углубилось, царапая кожу. Керсен-младший заскулил.

— Клянусь, что я говорю правду! — вопил он. — Если бы она собиралась родить, ей бы не удалось за нами идти!

Риан ослабил давление. Но не поверил.

— У тебя ровно минута на объяснение.

Пи Эм уже не был способен на маневры — его мочевой пузырь не выдержал.

— Когда море подобралось к самому потолку грота, мы забрались в туннель. Один за другим. И если я был последним, то только потому, что остальные не оставили мне выбора, — произнес он с горечью. — Достигнув склепа, я никого там не увидел. Я поднялся по ступенькам и уже почти вышел на поверхность, под дольмен, как вдруг меня кто-то схватил за щиколотку. Я закричал, но остальные отбежали уже далеко. — Последние слова больше походили на какое-то бульканье. — Она не хотела меня отпускать, говорила, что я заплачу за смерть обоих мужчин, что меня ждет тюрьма, — бормотал он. — И я испугался, ведь меня можно понять? Рядом оказался камень. Я схватил его и начал бить ее по голове… бить, пока она не выпустила мою ногу.

С тех пор ночами он часто видел во сне: длинные темные волосы, залитое кровью лицо, зеленые глаза, которые в конце концов закрылись.

Пи Эм заплакал.

— И ты вернулся в замок, — бесцеремонно прервал его рыдания Риан.

— Да… — он шумно втянул воздух, — отец отправил меня спать, сказав, что все уладит. Вернулся он уже поздним утром. Он сообщил… — Пи Эм сглотнул слюну, — что она умерла — я убил ее, что он отвез тело в море и обо всем договорился с родителями остальных детей — все они будут молчать. И заставил меня поклясться, что я об этом никогда никому не расскажу, а иначе мне придется кончить жизнь на каторге или на эшафоте.

— И ты поклялся…

Теперь уже Пьер-Мари рыдал во весь голос.

— Мне не было еще и десяти лет! Не хотел я ее убивать, клянусь, не хотел.

Он закрыл глаза, ожидая последнего, дарующего освобождение, удара. Но услышал лишь щелчок — лезвие убралось в рукоять.

— Ее убил не ты.

Сбитый с толку Керсен-младший открыл глаза. Не обманывал ли его брат? Но прозвучавшие из уст Риана слова показались ему искренними. И к нему вернулась пусть ничтожная, но надежда. Как знать, может, он еще и не умрет.

— Мэри была зарезана, — просто сказал Риан.

Пи Эм снова увидел перед собой молодую женщину с длинными волосами, которая преследовала его столько ночей подряд! Зарезана? Кем? Ведь последним вылез на поверхность он. В следующую секунду он припомнил, что тогда ему показалось, будто в кустах неподалеку от менгиров метнулась чья-то тень. Неужели кто-то из них остался на берегу? Не Кристиан ли, которого послали за подмогой, вместо этого затаился в зарослях? А может, Пьеррик? Он видел, как Пьеррик ушел с пляжа, когда они перетаскивали в грот раненых. Да нет, Пьеррику не исполнилось и шести лет.

— Кто же это сделал?

— А кто сказал, что ты слишком сильно ударил?

Сын Артюса впился взглядом в брата, и, когда понял намек, глаза у него полезли на лоб.

— Нет… нет…

Он чуть было не зарычал от бешенства, но Риан зажал ему рот рукой. До них донесся вой сирены полицейской машины, который становился все громче.

Полицию предупредила Армель. Она обшарила одну за другой все комнаты в замке и была вынуждена признать, что ее муж исчез.

— Он никогда не отлучался не предупредив, — объяснила Армель, очень обеспокоенная, Мари и Ферсену. — Все это очень странно, тем более совсем недавно выяснилось, что бедный Эрван… Можно сказать, что и на нашу семью обрушилось проклятие.

Ферсен воздержался от замечания, что их семья имела к «проклятию» самое прямое отношение, и, позвонив в участок, попросил подкрепления.

Артюс, уединившийся в своей комнате после возвращения с кладбища, воспринял их визит в штыки. Он едва приоткрыл дверь и уставился холодным взглядом на Мари.

— Мы ищем вашего сына.

— Которого?

Не отвечая, Мари прошла в комнату, а вслед за ней — Люка.

— Это противозаконно, я буду жаловаться! — запротестовал Артюс.

— Похоже, у ваших сыновей есть опасная склонность исчезать бесследно, — буркнул Ферсен. — Как вы это объясняете?

— Я устал… — И старик направился к кровати.

— Чем вы могли так насолить старшему сыну, что ему пришлось дважды выдавать себя за мертвеца? — настаивал Люка.

— Для меня Эрван умер в день, когда он покинул замок.

— Скажите лучше, когда вы его вышвырнули и запретили возвращаться, пока вы живы! — поправила его Мари. — И все ради того, чтобы оставить в тайне любовную связь с Ивонной Ле Биан, которой вы к тому же сделали ребенка.

Старик обратил к ней профиль хищной птицы.

— Из-за него мать умерла от горя.

— Ваша жена бросилась с кручи, узнав правду, вскоре после предполагаемой смерти Эрвана в Алжире, — сухо уточнила она.

Взгляд Артюса стал непроницаемым.

— Ваш старший сын вернулся, чтобы отомстить, господин де Керсен. А младший исчез. Трудно поверить, что вас это оставляет равнодушным.

— Пи Эм уже не в том возрасте, когда у отца спрашивают разрешение, чтобы выйти из дома, — сквозь зубы процедил старик.

— Но наше разрешение ему требовалось. Впрочем, все входы и выходы из замка охранялись жандармами. А он буквально улетучился. На вашем месте, прежде чем ложиться спать, я бы заглядывал под кровать, — порекомендовал Люка перед тем, как уйти.

Старик дождался, пока смолкнут их шаги в коридоре, закрылся на ключ и подошел к висевшему на стене ковру. Отодвинув его край, он приблизился к вделанному в каменную стену сейфу и дрожащими пальцами набрал код. Сейф открылся.

Внутри находились документы и старинный кинжал с рукоятью, на которой был изображен круг, окруженный маленькими перпендикулярно расположенными черточками. Кинжал принадлежал когда-то его предку — Эрвану-Мари де Керсену.

— Тридцать пять лет при малейшем удобном случае он мне напоминал, что я — убийца, — произнес Пи Эм, ярость которого вырастала по мере того, как перед ним проносилась, год за годом, вся его жизнь. — Подумать только, тридцать пять лет он держал меня под колпаком! Вот уже тридцать пять лет он мне лжет! Отец всегда говорил, что мама умерла по твоей вине. Я так тебя за это ненавидел, так ненавидел! Если бы я знал!.. Он мне испортил всю жизнь. — В его глазах вспыхнула искра безумия. — Но теперь ему не выкрутиться! Он подохнет!

— Не раньше, чем скажет, где спрятал золотые слитки.

— Пресловутые слитки, от которых я до сих пор имел лишь жалкие крохи? Я ищу их вот уже тридцать пять лет. Если бы они существовали, я бы их давно нашел.

— По моим подсчетам, один ящик еще должен остаться, а это около пятидесяти миллионов.

— Евро?

Вытаращенные глаза Пи Эм вызвали у Риана мимолетную улыбу.

— Франков. Тоже неплохо. Смерть будет для него слишком легким исходом. Пусть пострадает, как страдали мы.

— Каким образом?

Риан достал из внутреннего кармана портсигар и предложил ему сигару.

— Мне нужна твоя помощь, братишка! Идет?

Пи Эм машинально протянул руку, но тут же отдернул ее.

— А где гарантия, что потом ты меня не убьешь и не прикарманишь золотишко?

Риан пожал плечами:

— Никакой гарантии, кроме моего слова. А я тебе его даю.

Пи Эм немного помолчал. Потом взял сигару.

— Только медленная смерть. Очень медленная. Я хочу, чтобы он мучился подольше.

Уже стемнело, когда жандармы, охранявшие владения Керсенов, увидели Пьера-Мари, возвращавшегося в замок со стороны пляжа, с наслаждением делавшего последние затяжки гаванской сигарой.

Вынужденный объясниться, во-первых, с жандармами, а во-вторых, с супругой, Керсен-младший счел нужным сказать только, что он решил прогуляться. Да, пешком. И в этом нет ничего особенного. Стоило ли разворачивать столь значительные силы наружного наблюдения?

Армель его иронии не оценила. Ей было не до шуток. Особенно после посещения кладбища.

Пи Эм изобразил изумление, узнав, что тела Эрвана в гробу не оказалось. На его губах заиграла улыбка.

— Чертов братец! Он всегда любил выкидывать разные штучки!

— Вы хорошо себя чувствуете, Пи Эм? — озабоченно спросила Армель.

— На редкость хорошо, просто отлично.

— Разумеется, ведь он узнал радостную весть, что Эрван жив… даже если его теперь зовут Патрик Риан, — саркастически заметила Мари, не отрывая от него взгляда.

Хохот Керсена-младшего эхом разлетелся по парку. Но тут же смолк при виде мрачного лица Армель.

— Постойте… Вы это серьезно? Но ведь это значит… что я — брат убийцы?

— И возможно, его сообщник, — сказал Люка.

Пьер-Мари насупился.

— Пойдемте, — он взял за локоть Армель, — отец не любит, когда к ужину опаздывают.

— Что вам пообещал Риан за помощь? — спросил Ферсен. — Половину оставшегося золота?

— Какого золота? Вы что, тоже сошли с ума? — воскликнула Армель, не поспевавшая за событиями.

Мари бросила на Ферсена притворно удивленный взгляд:

— Не хотите же вы сказать, майор, что Пьер-Мари… — Она покачала головой: — Нет, это невозможно, в ночь убийства он находился рядом с супругой. Не станет же Армель рисковать десятью годами тюрьмы за лжесвидетельство?

Она посмотрела на Армель, нервно теребившую нитку жемчуга на шее.

— Конечно, нет, — неожиданно холодным тоном подтвердила та.

— Вы заключили сделку с дьяволом, — заявил Ферсен, уставившись в глаза Керсена-младшего. — Риан будет манипулировать вами с еще большей легкостью, чем отец! Да он вас съест вместе с потрохами!

— Я более неудобоварим, чем вам кажется.

— Гвен тоже считала себя сильной, и она мертва. Где сейчас Риан?

— Скажите, уважаемый, почему это я должен выполнять за вас вашу работу?

Ферсен улыбнулся:

— Если будете запираться, очень скоро братец вами займется — и тогда берегитесь!

* * *

Мари никак не могла поверить, что Риан действовал только из корыстных побуждений, она часами прокручивала на все лады эту мысль у себя в голове.

— Продолжаешь искать смягчающие обстоятельства? — с раздражением сказал Люка, поставивший перед ней очередную чашку кофе.

— Отнюдь. Я чувствую, что здесь есть что-то еще. Но оно от меня ускользает. До того как Артюс выгнал его из замка, Эрван в восемнадцать лет был хорошим, положительным юношей.

— Положительным? Возможно, но не забывай — он ограбил банк и убил полицейского!

— Роковая случайность.

— Мое утверждение верно — ты всеми силами стремишься его обелить.

— Просто пытаюсь понять.

— Понять, Мари? Деньги — мотив большинства преступлений. Под номером два — любовь. Потом — пьянка. И наконец — месть.

Она как-то странно на него посмотрела.

— Разве не так?

— Риан рассказывал, что в шестидесятые годы был безумно влюблен в какую-то девицу из Белфаста.

— Вспомни, еще он тебе рассказывал, что убийца — Гвен.

— Писатель говорил искренне, похоже, он сам в это верил. И он упомянул, что в детстве потерял всю свою семью, что в некотором смысле было правдой. Он действительно потерял родителей, когда покинул Ланды.

— Он ограбил банк в сообщничестве с братьями Салливанами. У меня есть отчет, который переслал мне по факсу Карадек. Это крупные мошенники, стоявшие на учете в полиции и подозреваемые в том, что являлись боевиками ИРА.

Мари резко встала, расплескав кофе.

— Так и есть! Я же чувствовала: от меня ускользнула важная деталь!

Она стала рыться в папке с делом об ограблении банка «Остье». Вытащив несколько подколотых вместе листков, она положила их перед Ферсеном.

— Вот отчет, переданный по факсу Карадеком в то время, как я отлучилась, чтобы допросить Риана. Взгляни! — Она указала на верхний левый угол листка. — Здесь отмечено, что документ содержит девять страниц, в том числе главную. А здесь — восемь. Значит, одна отсутствует.

Люка быстро просмотрел листки. Она была права: шестой страницы не хватало.

— Кто получал факс? — Ответ родился в его голове прежде, чем он закончил фразу. — Морино?

Она кивком подтвердила.

Несколько минут спустя Карадек прислал недостающий лист. Люка пробежал его глазами, пока Мари возвращалась из туалетной комнаты.

— Мэри вовсе не жена Тома Салливана, а его младшая сестра. Его и Сина.

— Значит, Риан солгал, — разочарованно прошептала она. — Почему?

— Чтобы скрыть подлинный мотив. Мотив, куда более существенный, чем деньги: любовь и месть.

Мари вздрогнула.

«Мэри была женой Сина, они обожали друг друга». Риан говорил не о Сине, а о себе! Ну конечно, иначе зачем такое уточнение?

— Я знала, что здесь есть что-то другое, кроме денег. — Взгляд Мари обрел мечтательность. — Наверное, он страстно любил эту Мэри, раз мстит за нее спустя тридцать пять лет.

Люка на этот раз взглянул на нее без обычного сарказма.

— Если бы кто-то зарезал женщину, которую я люблю, я бы искал убийцу до конца жизни.

Я прошел между менгирами, не обращая внимания на камеры, стоявшие на земле, и направился к круче. Наступило время прилива, и волны уже начинали пениться, ударяясь о скалы, на которые я смотрел с высоты двадцати метров.

Невольно я поднес руку к висевшему на шее медальону. Кружок, от которого расходятся в стороны перпендикулярные черточки.

Я подумал об Эрване-Мари, моем предке, который помимо собственной воли дал жизнь новому поколению береговых разбойников.

И о детях, которым всего лишь захотелось поиграть. Но все сложилось бы по-другому, испытай они хоть какие-то угрызения совести. Но увы — они просто воспользовались теми проклятыми деньгами.

Потом вспомнил о той, чья жизнь оборвалась тридцать пять лет назад. Я открыл медальон — мне удалось его похитить вместе с досье «незнакомки из Молена». Я вставил туда крохотную фотографию, с которой не расставался все тридцать пять лет. Снимок был сделан Сином в Белфасте, в 1967 году.

Долго не отрывал я глаз от дорогого лица женщины, которую любил больше всего на свете. А ведь все началось с одного-единственного взгляда в дымном и шумном кафе. Обычного взгляда, длившегося секунду, может, две. Она тогда улыбнулась мне в ответ. И жизнь моя полностью перевернулась.

Помню, внутри медальона я выгравировал ее имя и ждал, когда рядом появится мое, уже официально связанное с ее именем. За эти тридцать пять лет не было ни часа, ни минуты, ни секунды, когда бы я о ней не думал. И о нашем плане, тщательно разработанном, но провалившемся из-за желания поесть клубники.

Она издалека увидела тележку зеленщика, торговавшего первыми ягодами на Руанской набережной. Влюбленный, беззаботный, глупый, я ринулся туда, чтобы купить ей клубнику, перед самым нашим отплытием и был задержан из-за рутинной проверки документов. Корабль вышел в море без меня, направляясь к берегам Америки, но несколько часов спустя разбился о скалы Ланд. Моего родного острова. По чудовищной иронии судьбы, лишившей меня всех, кого я любил.

Я еще немного полюбовался ее бледным лицом, на котором обычно даже при слабом солнце проступали веснушки, на длинные темные волосы, огромные зеленые глаза… и закрыл медальон.

От шума волн, обрушивающихся на скалы, у меня закружилась голова.

И возник соблазн броситься вниз и соединиться с ней.

Достаточно сделать шаг, и все будет кончено.

Но мог ли я оставить убийцу безнаказанным?

Ни за что!

Я бросил в бурлящую воду веточку цветущего вереска.

«До скорого свидания, Мэри, до скорой встречи, любимая», — прошептал я, закрыв глаза.

Мари лежала, скорчившись, подтянув колени к подбородку, обхватив себя руками. Рот ее был открыт в надежде вдохнуть хоть немного воздуха. Наконец ей удалось выдавить крик.

Люка, выбежав из ванной, прижал ее к груди.

— Тихо! Успокойся, — ласково приговаривал он, качая ее, как ребенка.

Мари вцепилась в него, как утопающая, которой она и была еще мгновение назад.

— Помню глаз — холодный, огромный, уставившийся прямо на меня… И каждый раз мне кажется, я вот-вот пойму…

Она махнула в отчаянии рукой, потом нахмурилась, увидев, что Люка одет в костюм.

— Уходишь?

— Сейчас прибудет подкрепление, которое я запросил из Бреста. Нужно провести совещание.

— Ты действительно думаешь, что он на острове?

— Да. — Он погладил ее по щеке. — Еще рано, поспи немного.

— Вот уж нет, я иду под душ, а потом присоединюсь к тебе.

Она встала с постели, прекрасная в своей наготе, но до ванной не дошла. Люка привлек ее к себе, и они упали на кровать.

И вновь Мари была потрясена ощущениями, которые он сумел в ней пробудить. Она впервые почувствовала и свое тело, и тело возлюбленного, ей открылись восхитительные и безграничные возможности телесной любви, словно сработали тайные пружины, о которых она и не догадывалась. В его объятиях Мари забывала обо всем. Мир сразу замыкался на них двоих, остального не существовало.

Волна последнего, ярчайшего восторга уже настигла их, как внезапно в дверь постучали.

С трудом сбросив опьянение, Мари накинула халат и пошла открывать. На нее смотрел потрясенный Милик. Сердце Мари заколотилось в груди.

— В чем дело, папа? Что происходит?

— Не знаю, как и сказать… все это так… — Он очень смутился, увидев в зеркале Ферсена, который поспешил спрятаться в ванную комнату с одеждой в руках, и снова посмотрел на дочь. — Нашли Кристиана.

25

Стройный силуэт шкипера четко вырисовывался на носу частной яхты, принадлежавшей его спонсору. Лицо Кристиана осунулось и выглядело почти изможденным, глубоко запавшие глаза чуть потеряли в голубизне, светлая борода закрыла почти полностью подбородок и щеки, и все-таки он улыбался. Великолепной улыбкой морского волка, сводившей с ума Мари с тех пор, как она себя помнила девчонкой.

Теперь Мари едва сдерживала дрожь, стоя между родителями, ей хотелось бежать прочь от этого прекрасно организованного маскарада. Но она не двинулась с места, отлично зная, что Люка где-то неподалеку, стоило ей только повернуть голову. Она и хотела поискать его глазами, но тут отец положил ей руку на плечо. Милик догадывался о ее чувствах и знал, что она выстоит.

Яхта медленно вошла в порт, сопровождаемая десятками лодок, заполненных репортерами, поклонниками и друзьями, явившимися, чтобы его встретить. Сияющий Кристиан радостно приветствовал всех, кто готов был отпраздновать вместе с ним его счастливое возвращение.

Яхта остановилась возле мостков, и он сошел на берег.

Весь остров радостным криком приветствовал своего героя.

Стоявший в отдалении Люка испытывал чувство висельника.

Бреа жив! Новость явилась для него ударом кинжала в самое сердце.

Шкипер был обязан жизнью приступу аппендицита. Русское судно сошло с курса, чтобы высадить на берег одного из матросов, страдавших от невыносимой боли в животе. Оно-то и обнаружило человека, находившегося в воде довольно далеко от места крушения яхты, за много миль от морских торговых путей.

Один шанс из миллиона, что какое-нибудь судно окажется в этом опасном месте у берегов Ньюфаундленда.

Один шанс на миллион, что человек выживет, проведя несколько дней в воде, которую бороздят холодные течения.

Один шанс на миллион был и у Ферсена, который уже не надеялся, что Мари останется с ним.

Осажденный журналистами «чудом спасенный», как они уже успели его окрестить, шкипер в конце концов запросил пощады:

— Послушайте, парни, я мечтал об этом дне слишком долго. Наконец я встретился с любимой женщиной, ради которой все это вынес. Прошу вас, давайте на время отложим пресс-конференцию, договорились?

Все поняли и разошлись.

Ферсен с ненавистью наблюдал, как он стал пробираться сквозь толпу к Мари. С места, где стоял Люка, были видны только аккуратно заплетенные в косы волосы и легкое платье, которое трепал ветер. Ему показалось, что она дрожит. От холода? От отвращения? От счастья?

В действительности Мари ничего подобного не чувствовала. Она словно со стороны смотрела, как Кристиан бросился к женщине, которая странным образом напоминала ее, как он обнял эту женщину и заставил ее повернуться при вспышке фотокамеры. И тут ее взгляд упал на Ферсена. Еще вспышка. Ей захотелось сказать ему, что это больше не она, это другая женщина ведет игру, которую ей навязывают. На секунду она закрыла глаза, осознавая свою трусость, а когда открыла — Люка исчез.

Какая разница, целует ли ее Кристиан, если она потеряла все?

Никакой.

О часах, которые затем последовали, в ее памяти ничего не сохранилось.

И вот они остались наедине. В отеле Кристиан бросил на кровать сумку, выждал несколько мгновений, но она не раскрыла рта. С тех пор как они встретились, Мари не произнесла ни слова. Он понимал, сколько пережила его невеста за время разлуки, но ведь он тоже страдал. Все выпавшие им на долю испытания не должны были их разлучить, не могли их разлучить. Любовь всегда сильнее. Сейчас главное — найти верные слова, чтобы вернуть Мари, приблизить ее к себе.

— Я так хочу, чтобы мы забыли обо всем на свете, кроме нас двоих.

По взгляду, обращенному на него, Кристиан понял, что выбранные им слова возымели обратное действие. Плотину прорвало, и на него обрушились потоки слов.

— Жильдас, Лойк, Ив, Гвен, Шанталь умерли, а ты хочешь, чтобы я все забыла? — глухо проговорила она. — Что еще я должна забыть? Ту ночь, когда ты напал на меня в аббатстве? Угнанный катер? Подброшенный компас? Спасательный круг, спрятанный в бухте Морга?

Он открыл было рот, но она закричала:

— Не отрицай! Есть доказательства!

У Кристиана потемнело лицо, он устало произнес:

— А я не думал оправдываться. Напротив, дал себе слово все рассказать, если посчастливится с тобой встретиться.

Отвращение, которое исказило ее черты, произвело эффект пощечины.

— И это все?

— Мне нет прощения. И оправдания. Осталась только моя любовь к тебе.

— Понятно. Вероятно, из большой любви ко мне ты никогда не рассказывал о кораблекрушении, случившемся в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году?

— Я дал клятву сохранить это в тайне, — осторожно заметил он.

— Гвен мне сообщила, что ты попросту смылся. Как последний трус.

Лицо шкипера сделаюсь белым как мел.

— Почему ты никого не предупредил?

— Я хотел, уверяю тебя, хотел, — повторил он. — Побежал домой, но отец, по обыкновению, был в стельку пьян. Он даже не дал мне заговорить, отвесил оплеуху за то, что я ушел без спроса из дому, и бросил в погреб. Не вмешайся тогда Ивонна Ле Биан, я там бы и умер.

Он грустно рассмеялся, увидев, как она тоже побледнела.

— Этот образ у тебя никак не вяжется с тем, за кого ты всегда меня принимала? В твоих глазах моим отцом мог быть только приличный человек вроде Милика? Я мечтал, чтобы так оно и было, чтобы у меня была семья, подобная твоей, и твоя семья действительно чуть не стала моей, — горько добавил он. — Видишь, Мари, правда часто оказывается неприглядной. Вот я немного и приукрасил ее. Ты была еще совсем малышкой, когда мой старик отдал концы, и не ставила под сомнение все, что я тебе о нем рассказывал.

Взгляд Мари потемнел, она едва сдерживалась, чтобы не расчувствоваться.

— Ты сказал: «Не вмешайся Ивонна Ле Биан». Объясни!

Он пожал плечами:

— Полицейский в тебе не дремлет, Мари. На следующий день, когда она вытащила меня из погреба, два ребра у меня были сломаны. Старик преспокойно спал в углу. Она отвела меня к Переку, который сделал мне перевязку, и заставила поклясться, что я никогда и словом не обмолвлюсь о случившемся ночью на берегу.

— В обмен на что? На золото?

Желваки на скулах задвигались.

— Нет, в обмен на Анну. Ей только что исполнилось три года. Ивонна пригрозила, что выдаст отца властям, лишит родительских прав, меня отошлют в исправительную колонию, а Анну — в приют, и я никогда больше не увижу сестренку. И тогда я поклялся.

Сквозь полузакрытые веки он видел, как взволнована Мари, и понял, что его рассказ достиг цели.

Мари действительно была тронута, но не сложила оружие.

— Надо было довериться мне с самого начала. Я бы все поняла.

— Ты уверена? Я — не очень. Для тебя я был героем, рыцарем без страха и упрека. Но уж никак не сотни раз битым мальчуганом, который выжил только благодаря любви к морю. Ты слишком цельная натура, Мари. Для тебя существуют только добрые и злые люди, а между этими двумя полюсами — никого. Скажи я тебе правду — образ героя разлетелся бы вдребезги. Я слишком боялся тебя потерять, чтобы рисковать.

Жанна, Лойк, теперь вот Кристиан. Из чувства любви к ней они все скрывали от нее правду? Ее пронзила страшная мысль, что так или иначе она несла на себе ответственность за трагедию, случившуюся в ее семье. Ее снова накрыла волна отчаяния.

Кристиан приблизился, осторожно опустив руку ей на плечо.

— Скажи, я навсегда тебя потерял? — И тут же, приложив к ее губам палец, не дал ей ответить. — Ничего не говори. Не сейчас.

Воспользовавшись растерянностью невесты, Кристиан поцеловал ее в щеку. Никакой реакции. Но она его и не оттолкнула. Осмелев, он прижался головой к ее шее.

— Убийца еще не задержан, — тихо проговорила она, слегка отстраняясь, — так что будь осторожен.

Кристиан увидел в этом скорее проявление нежности, чем предлог, чтобы его отвергнуть. Значит, она все-таки о нем беспокоилась? И между ними не все еще потеряно?

Он кивнул, сделав вид, что расстроен ее сдержанностью. Она ушла, не сказав, что ему лучше заночевать в другом месте. Он принял это как еще один знак того, что у него осталась надежда.

Взвинченный до предела Люка подводил первые итоги поисковой операции:

— Остров насчитывает всего пятнадцать километров в длину и восемь в ширину, вас — пятьдесят человек. Вы прочесали Ланды во всех направлениях и до сих пор умудрились не найти Риана?

Сержант Леру сделал шаг вперед.

— Приезд Бреа привлек кучи любопытных, майор, это не облегчает нашу задачу.

— Ждете, когда вам поднесут его на золотом блюде? — прогремел Ферсен в ярости. — Обшарьте каждый дом, расспросите каждого жителя. Риан — такой же человек, как мы с вами. Он тоже должен питаться трижды в день, а значит, есть те, кто его видел или помогал ему запасаться провизией. Давайте пошевеливайтесь! Мне нужен результат!

Жандармы разошлись.

Тут он заметил Анник, наблюдавшую за ним молча, но с таким видом, будто ей хочется что-то сказать. И она не удержалась от замечания:

— Люди здесь ни при чем, если какой-то русский матрос не догадался вырезать аппендицит до того, как уйти в плавание на полгода! — Ферсен приготовился дать ей отповедь, но она добавила: — Только что позвонила Армель де Керсен. Она сообщила, что у них в замке происходит что-то странное.

— Насколько странное?

Секретарша изобразила полную неосведомленность.

— Армель говорит, что рассказать об этом невозможно, можно только показать.

* * *

Баранья нога была зажарена превосходно, в самый раз. Служанка, сменившая Жанну, — просто сокровище. Вопреки неприятным событиям Артюс вместе со всеми спустился к обеду. Жюльетта сияла от счастья, Ронан пожирал ее глазами, а Армель сумела убедить Филиппа, что ему не стоит их чуждаться. Воистину первая совместная трапеза, соединившая за одним столом два враждующих семейства и призванная скрепить их союз, началась совсем неплохо.

Первый тост произнес Пьер-Мари, находившийся в прекрасном расположении духа.

— Жюльетта… Ронан… Пью за вас, детки. За вас тоже, Филипп. За наши семьи, увеличившиеся еще на одну персону.

Армель тихонько покашляла, чтобы привлечь внимание мужа: формулировку нельзя было назвать удачной, если учесть «уменьшение» семьи Ле Бианов.

Пи Эм растекся в смущенной улыбке, поставил стакан и принялся разрезать мясо, продолжая разглагольствовать:

— Ребенок — прекрасная новость, к тому же ничто не говорит о том, что он будет умственно… — Он снова одарил присутствующих градом покаянных улыбок. — А поскольку мало шансов, что Эрван еще жив, то… Нет, никак не могу поверить, что он занялся литературой… — Керсен-младший повернулся к Филиппу: — В молодости старший брат отдавал предпочтение спорту. Видели бы вы, как он прыгал с вершины маяка! Прыжок ангела! Я еще был совсем маленьким, но помню, как будто это происходило вчера. — Он посмотрел на Артюса, который слегка напрягся на другом конце стола: — Вы ведь засняли это на камеру, если мне не изменяет память? А-а, ну конечно, какой же я глупый! Вы наверняка избавились от пленки, чтобы она не напоминала вам об отсутствии любимого сына.

Он поднял нож, на котором виднелись красные капли.

— Отличная баранина, с кровью, верно, отец?

Старик взглянул на него с нескрываемой неприязнью, отодвинул тарелку и с трудом поднялся со стула.

— Ты меня утомляешь, Пьер-Мари!

Армель поспешила на помощь свекру, стрельнув в мужа глазами. Тот сделал вид, что сожалеет о неудачной шутке.

— Вечный конфликт поколений… Вам ведь это тоже знакомо? — обратился он к Филиппу и Ронану. И, не дождавшись ответа, сменил тему: — Вы успели подумать об имени для малыша?

Ронан открыл рот, собираясь заметить, что это, пожалуй, рановато, но Пи Эм его опередил:

— Если родится мальчик, по традиции семьи Керсен он должен носить имя Эрван.

Он покосился на отца, поддерживаемого снохой, который при этих словах отстранился от Армель и в одиночестве покинул комнату.

Перехватив гневный взгляд жены, Пьер-Мари нахмурил брови:

— Ну и?… Я опять что-то не так сказал?

Армель предпочла не отвечать.

— Прекрасно, тогда я буду молчать как рыба.

Несколько минут в столовой слышался только стук вилок и ножей. Внезапно к нему добавился глухой звук, словно кто-то упал.

— Это в комнате отца! — воскликнула Армель.

Все поспешили туда.

Старик, рассерженный колкостями сына, решил прилечь. Когда он поставил к углу кровати трость, взгляд его задержался на фотографии в рамке, прислоненной к графину с водой. Зрачки его расширились, костлявые руки схватили рамку и с силой вцепились в деревянную основу.

На фото Риан, опираясь на плечо Артюса, широко улыбался в объектив. Старик, смертельно побледнев, лишился чувств.

Ферсен столкнулся нос к носу с Мари, когда выходил из здания жандармерии. Не ожидая увидеть ее так скоро, он растерялся, возненавидя себя за это.

— Я думал, ты уже отправилась в свадебное путешествие, — холодно заметил он.

— Послушай, Люка, неужели ты думаешь, будто…

— Что думаю? Что вы вместе провели ночь? Тем не менее я действительно так думаю. Впрочем, тебе незачем оправдываться.

— Ты ведь сам не веришь в то, что говоришь!

— Прости, у меня много работы.

И он сел в автомобиль. В тот момент, когда он тронулся с места, Мари открыла дверь и вихрем ворвалась в его машину. Он бросил на нее свирепый взгляд, который она предпочла не заметить. Автомобиль помчался. Несколько минут они ехали в напряженном молчании. Невыносимом. Люка не выдержал первым.

— Предполагаю, ты все-таки выйдешь замуж за героя дня, — произнес он, делая упор на последних словах.

Машина свернула в аллею, ведущую к замку.

Она искоса взглянула на него, но он не спускал глаз с дороги.

— Я связана словом, — коротко ответила она.

Ферсен машинально кивнул жандармам, охранявшим главный вход, и остановился во дворе неподалеку от сторожевой будки.

— Из-за данного когда-то слова ты готова испортить себе жизнь?

— Ты не сможешь этого понять.

— Предоставляю это тебе.

— Он и я… Это долгая история. Я не могу лишить его второго шанса.

Люка вылез из машины и посмотрел в глаза Мари.

— Уж по крайней мере этот шанс у него не второй, а третий или четвертый. Заметь, когда любишь, подсчетами не занимаешься, — добавил он, захлопывая дверцу.

Вместо ответа она хлопнула своей, и ее каблучки застучали по вымощенному камнем двору замка. Жандармы, наблюдавшие из будки за входной дверью, видели, как Ферсен, догнав Мари, схватил ее за руку.

— Не понимаю, как можно строить жизнь с этим лгуном и трусом! Да еще и самозванцем! Так спешил к тебе, что не нашел времени побриться! Впрочем… я — идиот! Должно быть, он не предполагал, что соберется столько репортеров, иначе обязательно бы побрился!

Она рассердилась на Ферсена, что тот озвучил ее собственные мысли.

— В любом случае с тобой у нас ничего бы не вышло! — крикнула она ему, вырывая руку.

— Успокойся! — рассмеялся Люка. — Надеюсь, ты не рассчитывала, что я предложу тебе руку и сердце?

— Не волнуйся. Тем более что нас ничто не связывает.

— Если не считать секса.

Она покраснела от ярости и прибавила шагу.

— Верно, — решила она согласиться. — Мы неплохо провели время.

— Добавим, что других развлечений в этой дыре еще нужно поискать.

Развлечений! Глаза ее вспыхнули.

— Ты нашел подходящее слово — я тоже так думаю.

— Если захочешь покончить с расследованием и посвятить себя целиком будущему мужу, я отлично тебя пойму.

— Было бы здорово, — в тон ему ответила Мари. — Только раз уж я за что-то берусь, то довожу до конца, я тебе говорила.

— Прекрасно!

И он с силой дернул шнурок звонка.

Все с тем же неподвижным, словно обращенным внутрь, взглядом и бесцветными губами Артюс сидел в поставленном возле окна кресле. Наклонившись над ним, Пи Эм вполголоса подбадривал его:

— Держитесь, отец. Будет обидно, если вы нас покинете до встречи с нашим дорогим Эрваном.

Старик не отвечал, но суставы пальцев, вцепившихся в подлокотники, еще больше побелели — знак того, что он все понимал.

Сын повернулся к двери, догадавшись, что приближаются Мари и Ферсен в сопровождении Армель.

— Полиция уже здесь, отец. Теперь все будет в порядке.

Изобразив беспокойство, Пи Эм покачал головой, обращаясь к вошедшим:

— Он не произнес ни слова. Хотя я не сомневаюсь, что он меня слышит.

Мари взяла фотографию, которую ей протянула Армель, вздрогнула, увидев, кто на ней изображен, и передала ее Ферсену.

— У меня была точно такая же реакция, Мари, — пробормотала Армель. — Немыслимо! Мы никогда не фотографировали Риана вместе с отцом.

— Сколько времени его спальня оставалась без хозяина? — грубовато спросил Люка.

— В полдень отец спустился к обеду, — вступил в разговор Пьер-Мари. — У бедняги совсем не было аппетита. Я бы сказал, он отсутствовал каких-нибудь полчаса.

— У того, кто положил здесь снимок, возможно, в замке есть сообщник, — вмешалась Мари, посмотрев сначала на Армель, потом на ее супруга. — Кто-нибудь из вас отлучался из гостиной во время обеда?

— Если вы намекаете, что мы… — забормотал Керсен-младший.

— Отвечайте! — взревел Люка.

— Никто. Вряд ли, подозревая домочадцев, вам удастся найти преступника… того, кто это сделал! — возмутилась Армель.

— А вы как думаете, кто мог это сделать? — уже спокойнее спросил Ферсен.

Вместо ответа Армель дрожащим голосом проговорила:

— Я требую, чтобы ко всем членам нашей семьи была приставлена охрана!

— Наймите телохранителей!

— До тех пор пока у Пьера-Мари или его отца не будет достаточно оснований полагать, что их жизни угрожает опасность, — смягчила Мари реплику коллеги, — мы не можем отвлекать наших людей от более серьезной работы.

Пи Эм положил руку жене на плечо.

— Действительно, нечего напрасно тратить деньги налогоплательщиков. Моя супруга излишне эмоциональна. Речь идет всего лишь о фотографии.

— Фотомонтаже, — уточнил Люка. — Кстати, довольно неумелом. Преступник стремился не столько достичь художественного совершенства, сколько напугать вашего отца.

Ферсен подошел к старику и поднес снимок к его глазам.

— Сын адресует вам послание, господин де Керсен.

— Я? Но это же бог знает что! — огрызнулся Пи Эм.

— Вы не единственный его сын, насколько мне известно! — холодно заявил Люка, прежде чем вернуться к Артюсу. — Риан… или, вернее, Эрван хочет дать вам понять, что, где бы вы ни были, куда бы ни пошли, он всегда будет рядом.

Веки старика задрожали, словно у него был нервный тик.

— Оставьте же его в покое! — выразил протест Пьер-Мари. — Не видите, как он слаб? Вместо того чтобы цепляться к нему, сосредоточьтесь на Риане. Найдите! Арестуйте!

— Так и случится, не сомневайтесь. Но и вы, и я, мы понимаем, что он не действует в одиночку.

— Не слушайте его, отец, это пустые измышления.

— Обвините меня в оскорблении достоинства, — неожиданно предложил Ферсен. — Мечтаю увидеть вас в суде. — Он наклонился к Артюсу: — Вам достаточно произнести хотя бы слово, чтобы я приставил к вашей двери полицейского на двадцать четыре часа в сутки.

Старик упрямо молчал. Люка пожал плечами:

— Как угодно. — И вышел из комнаты.

Мари смерила взглядом Армель и ее мужа.

— Будем надеяться, что Риана найдут раньше, чем он найдет вас.

Люка уже сидел в автомобиле и заканчивал говорить по телефону, когда к нему присоединилась Мари.

— Если бы Риан проник в замок снаружи, жандармы его бы увидели, — заговорила Мари. — Но ведь он мог действовать иначе. К старинным замкам часто ведут подземные ходы. Этим могло объясняться и то, что однажды Пи Эм бесследно исчез из замка и его никто не заметил. Хорошо бы раздобыть план замка.

Она замолчала. Ферсен смотрел на нее с усмешкой.

— Я уже сделал запрос в мэрию. Они стали искать, но план замка исчез.

Издалека Жанна увидела, что Кристиан лежит в гамаке, натянутом между двумя мачтами. Подойдя ближе, она уже не сомневалась, что он страдает, молча, в одиночестве. Глаза полузакрыты, у рта горькая складка. Молнией пронесся в ее мозгу образ заплаканного Кристиана-ребенка, когда тот явился к ним, избитый отцом. Мальчику исполнилось всего семь лет, когда скончалась его мать, дав жизнь его сестре Анне, и пятнадцать, когда старик Бреа ночью утонул в порту после очередной пьянки. Таково по крайней мере было заключение жандармов, и никто не пытался дознаться, так это или не так. Старый выпивоха умер, только и всего.

Ей вспомнилось, с какой страстью с самого раннего детства Кристиан увлекался плаванием под парусом. Он утверждал, что парусник — это его образ жизни. Она бы уточнила — и способ выживания.

Жанна ступила на палубу, и он ее заметил. От визита матери Мари Кристиану стало не по себе. Внезапно он осознал, что так и не зашел к ней и Милику, хотя бы только для того, чтобы выразить соболезнование. Но Жанна пришла не затем, чтобы предаваться сожалениям вместе с ним.

— Как ни горько мне это говорить, сынок, после всего, что ты пережил, но тебе нужно уехать с острова, — начала она без преамбулы. — И я очень…

— Я способен за себя постоять, если ты об этом!..

— …хочу, чтобы ты увез Мари, — продолжила она, не замечая его неучтивости.

Голубые глаза Кристиана потемнели.

— Мало шансов, что она согласится.

Жанна вздохнула про себя. Боже, до чего странные создания эти мужчины! Готовы покорить океан, а перед женщиной чаще всего пасуют.

— Сегодня твоя сестра собирается устроить вечеринку, чтобы отпраздновать твое возвращение… — Увидев, что он поморщился, она властным жестом подняла руку. — Не важно, хочешь ты этого или нет, не упускай такого случая — сейчас или никогда!

Она достала из хозяйственной сумки футлярчик и протянула Кристиану.

— Пусть Мари придет туда. И еще раз публично сделай предложение. Я знаю свою дочь: она порядочна и не посмеет ответить отказом.

Шкипер взял футляр, стиснув его в руке.

— А ты не ошибаешься, Жанна? Что, если я окончательно ее потеряю?

— Если она останется на острове, ты скорее ее потеряешь!

— Ты ведь не только расследование имеешь в виду?

— Последнее время насчет Мари и этого полицейского из Парижа поползли сплетни. Тебе никто ничего не скажет, чтобы не огорчать попусту. Но я говорю — потому что уверена: свое счастье дочь найдет совсем в другом месте, подальше отсюда!

Взгляд Кристиана посветлел. Сгустившиеся облака прорезал луч надежды. Он коснулся руки, сделавшей ему этот царский подарок, и слегка пожал ее.

— Я сделаю ее счастливой, Жанна, обещаю тебе.

Мать Мари лишь кивнула в ответ и ушла.

Автомобиль Ферсена, обогнув Ти Керн, остановился возле музея. Мысль обойти его залы еще разок принадлежала Мари.

— Там есть толстая книга, посвященная истории семейства Керсен на протяжении нескольких веков, с картинками, эмблемами и планами. Помню, когда я была девчонкой, я частенько ее перелистывала.

Люка едва заметно улыбнулся, представив восьмилетнюю Мари, склонившуюся над фолиантом, наподобие Гермионы из «Гарри Поттера».

Увидев улыбку, она сочла ее проявлением обычной иронии Ферсена и произнесла:

— Хотя если ты можешь предложить что-то получше…

Он ничего предложить не мог.

Мари сразу повела его во второй зал, где в витрине на подставке действительно находилась большая книга. Открыв витрину, Мари ее достала и протянула своему спутнику с победной улыбкой.

Люка раскрыл ее и перелистал быстрым движением пальца. На его лице появилось странное выражение.

— Ну что еще?

— Симпатические, — насмешливо ответил он, — симпатические чернила. — И вернул ей фолиант с абсолютно чистыми страницами.

— Все предусмотрел! — воскликнула Мари с разочарованием.

— Уж очень ему не хотелось, чтобы в замке обнаружили подземелье.

— Но чтобы его найти, невозможно обойтись без плана! Не разбирать же замок по кирпичику!

— Можно провести обыск. Придется обратиться к прокурору за разрешением.

— Я отлично знаю Дантека. Не лучше ли позвонить мне?

— Да нет, справлюсь сам!

Люка набрал номер, вышел на улицу и сел в машину. Мари немного подождала снаружи, а потом присоединилась к нему. В голосе Ферсена слышались нотки раздражения, он очень нервничал.

— Отчет? Хорошо, через час вы получите его по факсу. Мое почтение, господин прокурор. — Сев за руль, Люка дал выход своему гневу: — Представляешь, что сказал этот идиот?

— Что Артюс де Керсен — один из наиболее уважаемых людей на острове, а его сноха Армель играет в гольф с его женой Карлин, что нельзя не принимать во внимание связи Керсенов в самых высоких инстанциях, когда собираешься предпринять столь серьезную меру, как досмотр их владений.

— В следующий раз будешь звонить сама.

Мари рассмеялась при виде обиженного лица Ферсена. Ее заразительный смех мало-помалу развеселил и его. Взгляды их встретились и больше не разлучались. Салон машины вдруг уменьшился в размерах, воздуха стало не хватать. Он протянул руку и погладил ее по щеке. От этой ласки по ней пробежала дрожь, ее охватило желание. Люка уже приблизил к ней губы для поцелуя, когда на передней панели завибрировал телефон. Мари напряглась. Ферсен, не взглянув на нее, сразу понял, кто позвонил. Магия исчезла. Он так резко тронулся, что взревел мотор.

26

Возле кафе установили длинные, как в дни ярмарок, прилавки. Цветные фонарики распространяли неяркий свет. Женщины носились туда-сюда с кастрюлями, из них исходил дразнящий аромат традиционных бретонских блюд из морепродуктов. Мужчины разливали вино. Где-то под сурдинку наигрывал аккордеон. На острове царила праздничная обстановка, словно в День взятия Бастилии — 14 июля.

В Ландах не оставалось человека, который бы не явился отпраздновать день возвращения героя. На несколько часов жители острова забыли о трагедии, заставившей их одеться в траур. Люди, соскучившиеся по веселью, расслабились, хотя, на посторонний взгляд, возможно, смех звучал уж слишком беззаботно, шутки — слишком игриво, а выпивка была чересчур обильной. Одна Мари чувствовала себя здесь посторонней.

Она смотрела на Кристиана, который без умолку, в сотый раз за вечер, рассказывал историю своего «чудесного спасения», и думала о Ферсене, не вымолвившем ни слова по дороге из музея.

Смотрела на одного, а думала о другом. Первого она любила многие годы, но он ее разочаровал. Со вторым познакомилась всего три недели назад, но он, напротив, околдовал, зачаровал ее. А что, если она совершает ошибку? Кристиан — далеко не идеал, но не прав ли был Риан, говоря, что у мужчин тоже есть свои слабости? А если любовное приключение с коллегой-полицейским лишь мимолетная прихоть, зов плоти?

Она смотрела на одного и страстно желала другого.

Торжественный голос шкипера вернул ее к действительности:

— Я никому еще об этом не говорил, но я твердо решил на время отказаться от гонок. — Посыпались комментарии, Кристиан царственно поднял руку, делая успокаивающий жест. — Нет, я не собираюсь покончить с парусным спортом. Просто мне захотелось побольше внимания уделить личной жизни. — Он повернулся к Мари: — Пришла пора подумать и о нас, и о ребенке, о котором мы оба мечтаем.

Раздались аплодисменты. Кристиан подошел к невесте, которая внутренне вся напряглась.

— День, когда ты согласилась разделить мою судьбу, стал самым счастливым в моей жизни. Теперь, любовь моя, судьба подарила нам второй шанс, его нельзя упустить. Брачное объявление уже было сделано давным-давно. Мы можем пожениться хоть завтра. Прошу тебя снова: выходи за меня замуж!

Словно по мановению волшебной палочки в его руках появилась красная коробочка. Он ее открыл — сверкнули золотые кольца.

— Нет.

Произнесенный совсем тихо, отказ прозвучал как гром среди ясного неба.

Аккордеон смолк. Притихшие гости предпочли не вмешиваться: такие дела улаживаются только между своими. На Мари устремились взгляды всех присутствующих, в том числе вопросительные — Анны и Кристиана. Она смутилась и стала оправдываться:

— Я только хотела сказать, что сейчас — неподходящий момент.

— А когда будет подходящий? — горько поинтересовался Кристиан. — Еще через тридцать лет?

— Столько еще предстоит сделать, — пробормотала Мари, прекрасно осознавая, что ей не хватает прямоты и честности, — нужно решить с отелем, верфью, подумать о служащих. Кто всем этим будет заниматься?

— Мари права, — неожиданно поддержала ее Анна, подливая себе вина, — работники говорили об этом в кафе, я слышала, их очень беспокоит будущее.

— С отелем все уже решено, — твердо произнесла Жанна.

— Неужели ты продала его Керсенам? — возмутилась Мари.

— Покупатели в очередь не становились, — пришел на выручку жене Милик. — По-моему, это лучший выход.

— То же и с верфью, — подлил масла в огонь Кристиан.

«Плохо же вы знаете своего жениха, дорогая», — сказал ей когда-то Артюс о шкипере. Как он был прав!

— Знай об этом Жильдас, он бы тебя проклял! — бросила ему Мари. — Вы не растерялись — все спустили по дешевке! А ведь вам прекрасно известно, что владельцам замка наплевать на служащих.

— Я бы предпочел, чтобы ты больше беспокоилась о нашем с тобой будущем! Но, судя по всему, с этим у тебя проблема. — Кристиан встал и убрал футляр в карман. — И я очень хорошо понимаю, в чем именно она состоит.

Он стал удаляться быстрыми шагами.

Мари встретилась взглядом с отцом. И сразу поняла, как трусливо и недостойно она себя вела. Опустив глаза, она тоже направилась к дому.

При мертвенном свете неоновых ламп темные круги под глазами Ферсена были особенно заметны. На столе в беспорядке валялись раскрытые папки, корзину для мусора доверху заполнили пластиковые стаканчики из-под кофе, пепельницу — окурки. Напрасно пытался Люка собраться с мыслями, они все время крутились вокруг одного и того же, неминуемо уводя его в порт.

Кафе. Она.

Люка гадал, надела ли она белое платье, в котором была в тот вечер в Бресте. И ненавидел себя, и жалел, и считал неудачником.

Он представил, как шкипер проводит время с Мари, и яростно затушил очередную сигарету, выкуренную до половины. «Первая половина сигареты не вызывает рак», — любил он повторять.

Сначала Ферсену показалось, что у него галлюцинация, когда он его увидел: свежевыбритый, аккуратно причесанные светлые волосы, решительный взгляд синих глаз.

— Поздновато для дачи показаний, — холодно заметил Люка.

— Я пришел не за этим.

— Чего вы, в сущности, от меня хотите? Отпущения грехов или благословения?

— Хочу поблагодарить, — в тон ему возразил Кристиан. — За вашу заботу о Мари во время моего отсутствия. Однако теперь я здесь, — прибавил он, — и не вздумайте становиться на нашем пути.

— Если это совпадает с ее намерениями…

— Ее намерения — поскорее выйти за меня замуж и уехать с острова. Мы решили пожениться завтра.

Люка хотел бы спокойно переварить услышанное, но желудок отказал ему в этой милости: к горлу Ферсена подступила тошнота. Итак, Мари пошла до конца. Он с трудом разжал зубы и просверлил шкипера взглядом.

— Я слишком люблю Мари, чтобы не уважать ее выбор, хотя и считаю его неудачным. Но если я узнаю, что она несчастна по вашей вине…

— Арестуете за препятствия, чинимые следствию?

— Тюрьмы и без того переполнены. — Губы Ферсена тронула смутная улыбка, он пояснил свою мысль: — Я расскажу о вас правду газетчикам. Интересно, как отреагируют поклонники, узнав, кто в действительности их герой? — Намек на кораблекрушение 1968 года сразу угодил в цель.

— В то время я был ребенком…

— Но когда вы напали на Мари в аббатстве, вы уже им не были.

У Кристиана беспокойно забегали глаза.

— Она мне это простила, — бросил он не слишком уверенно.

— Допустим. Но я не простил.

Пауза. Холодный взгляд.

— Хотите совет? Не испытывайте мое терпение.

Не прибавив ни слова, Бреа повернулся и вышел. Через несколько секунд раздался рев мотора.

В ярости Люка ребром ладони столкнул вниз все, что лежало у него на столе.

Мари нервно расхаживала по комнате, когда вошел Кристиан. Она удивленно на него взглянула. Мгновенно прочитав по ее лицу, что она собирается ему сказать, жених опередил ее, приняв расстроенный вид.

— Знаю, о чем ты сейчас думаешь, и ты права. Величайшая глупость с моей стороны — навязываться тебе в мужья.

— Послушай, Кристиан…

— Дай договорить! — Он глубоко вздохнул. — Не хочу, чтобы ты чувствовала себя связанной словом. Ты мне нужна свободной, решение должно быть добровольным. Тридцать лет назад я сказал, что если мне доведется жениться, то только на тебе. Я снова даю тебе это обещание. — Он достал футляр с кольцами и протянул ей: — Оставь их у себя. Обдумай все как следует. Я буду ждать, сколько понадобится. И не забывай, Мари, независимо от твоего решения я всю жизнь буду тебя любить.

Она собралась уже взять коробочку, но в это время в коридоре на их этаже раздался стук двери.

В отеле был единственный постоялец. Тревога овладела всем существом Мари. Подчиняясь инстинкту, который оказался сильнее, забыв о приличиях, она резко повернулась и бросилась в коридор.

Он уже был возле лифта, со своим чемоданом на колесиках. Створки лифта бесшумно раскрылись.

— Уезжаешь?

У нее вырвался крик. Глухой, страстный, полный отчаяния.

Он повернул голову. Взгляд Ферсена впился в ее лицо, остановился на губах, объял всю ее целиком. И тут же стал отстраненным.

— Устроюсь где-нибудь в другом месте… до окончания расследования.

Он вошел в кабину лифта.

Она рванулась к нему, сердце ее бешено колотилось, в глазах были с трудом сдерживаемые слезы.

— Не уходи, — прошептала Мари.

Он поднес палец к кнопке «Вниз», не отрывая от нее глаз.

— Уйдем вместе. Теперь. Сейчас же.

Колебание было кратким — только взмах ресниц, — но его оказалось достаточно. Он усмехнулся.

— Я знаю, чего хочу, Мари. Неплохо бы и тебе знать, чего ты хочешь, — сказал он, нажимая кнопку.

Дверцы медленно сомкнулись.

Она чуть не плача повернулась и наткнулась на злобный взгляд Кристиана, который наблюдал за ней с порога «люкса для новобрачных».

— Мне… очень жаль, — проговорила она, не найдя других слов.

— И все же не так, как мне.

Он прошел мимо нее и спустился по лестнице вниз.

Мари осталась одна.

Тревога не давала старику покоя, он никак не мог заснуть. Сидя в кресле возле окна, Артюс смотрел, как туманная пелена, подгоняемая ветром, постепенно обволакивала парк. Вдруг его слух уловил эхо отдаленного смеха. Заинтригованный, он встал и осторожно приоткрыл дверь. Коридор был пуст. Смех доносился откуда-то снизу. Чей-то молодой смех, сопровождаемый приглушенным шепотом.

Жюльетта? Было чуть больше трех часов утра. Сначала Артюс подумал, не вернулся ли потихоньку Ронан. Брови его сдвинулись. Он медленно спустился по ступенькам и завернул за угол лестницы, когда кто-то бесшумно открыл дверь комнаты, которую он только что покинул. Вошедший прямиком направился к столику, стоявшему у изголовья кровати, и рука его приблизилась к графину с водой. Содержимое маленького флакона растворилось в ней без следа.

В это время старик продвигался к библиотеке, в которой горело слабое ночное освещение.

Он открыл дверь, и пол ушел у него из-под ног. Ему показалось, что он падает в пропасть. Армель, возвращавшаяся из кухни со стаканом в руке, подошла к нему сзади и тихо окликнула его.

Но он был уже в другом месте. Далеко, очень далеко, в другом времени. Артюс не отрывал глаз от экрана. Рослый семнадцатилетний юноша с ясным взглядом посылал лучистое приветствие в объектив, прежде чем совершить «прыжок ангела», раскрыв руки в полете и бросившись вниз с вершины маяка.

Эрван. Прекрасный, как молодой бог. Его гордость. Его солнце.

Следующий кадр показывал, как он вылезает из пены, смеющийся и счастливый. Ловко взобравшись на скалистый берег, он подбежал к матери, державшей на руках трехлетнего ребенка. Через мгновение малыш был уже на земле, а Гайдик кружилась в объятиях старшего сына и хохотала.

— Маленький мальчик — это же Пьер-Мари! — воскликнула Армель. — А эта женщина — его мать… Значит, второй — Эрван? Какой красавец! — проговорила она с восхищением. Артюс, которого внезапно прервали, лишив сокровенного наслаждения своими воспоминаниями, посмотрел на сноху так, словно она совершила святотатство, и выключил дрожащей рукой киноаппарат.

— Что вы здесь делаете, почти раздетая? — спросил он недовольно.

Армель машинально запахнула пеньюар и скрестила руки на тощей груди.

— А вам следовало бы сейчас спать, а не просматривать старые фильмы, — возразила она кислым тоном. — Кстати, откуда он взялся? Я думала, вы уничтожили все, что могло напоминать вам об Эрване.

Старик смерил ее ледяным взглядом и ушел к себе, не удостоив ответом. Он двинулся к комнате сына и распахнул дверь. Пьер-Мари, удобно устроившись в кровати, читал книгу. У него брови поползли вверх.

— Что случилось, отец?

Старик обежал глазами комнату и с подозрением на него посмотрел:

— Почему не спишь?

— По вине Риана… то есть Эрвана, — ответил он с усмешкой, показывая обложку романа «Говорящие камни». — Невозможно оторваться. Дам вам почитать, когда закончу.

Отец скривился и вышел не прощаясь. Пи Эм перевернул книгу и широко улыбнулся Риану, чье фото украшало заднюю сторону суперобложки.

— Ты прав, старший брат. Так гораздо интереснее — стоит помучить старика как можно дольше.

Вернувшись к себе в комнату, Артюс внимательно осмотрел и ее, словно ждал появления призрака, который мог вновь напомнить ему о прошлом.

Все было спокойно, кроме привычного завывания ветра за окном. Однако он закрыл дверь на ключ. Хлопнула ставня. Нервы старика были взвинчены до предела. Он повернулся к окну. Зрачки его расширились.

За стеклом, паря в воздухе, на него смотрели два больших зеленых глаза. Через секунду он уже мог разглядеть бледное лицо, развевающиеся на ветру длинные темные волосы, окровавленную шею.

Потом призрак исчез.

Изо рта старика вырвался беззвучный крик. Он стал задыхаться. Едва дыша, с грудью, сдавленной железным корсетом, он тяжело подошел к столику, пошарил в ящике, уронил несколько таблеток, прежде чем ему удалось втолкнуть одну в сжатые челюсти, схватил графин, налил полный стакан воды и жадно выпил.

Успокоительное подействует через несколько минут, освободив его от этого кошмара. Узловатые пальцы вцепились в пробку графина и тут же уронили ее. Старика парализовал ужас. На белой простыне лежал старинный кинжал Эрвана-Мари, берегового разбойника. На лезвии виднелись свежие пятна крови. Старик упал на колени возле кровати и зарыдал.

Мари не проспала и часа, как ее снова разбудил уже ставший привычным ночной кошмар, который не давал ей передышки все последнее время. Вчерашний вечер оставил у нее ощущение чудовищной неразберихи. Всю ночь в голове крутились варианты ее дальнейшего поведения.

На рассвете она пришла к выводу, что лучше отложить решение на более позднее время. Все покажется ей в другом свете, когда она освободится от преследующих ее демонов, сказала она себе, прекрасно понимая, что это просто попытка уйти в сторону.

В жандармерию Мари явилась раньше положенного времени. Она поприветствовала Анник, которая сразу заметила синяки под глазами и осунувшееся лицо, но ничего не сказала.

— Хотите кофе?

Мари кивнула, не остановившись.

— Подождите, я сейчас открою в кабинете ставни.

Она махнула рукой, мол, сделаю все сама. Направившись к окну, Мари налетела на стоявшую посреди кабинета раскладушку и свалилась прямо на ее хозяина, чей голый торс торчал из-под одеяла цвета хаки, которое предназначалось для задержанных.

Люка, тут же пробудившийся, нахмурил брови, увидев ее лицо в нескольких сантиметрах от своего. Мари попыталась встать, но сделала это слишком резко, одна из опор раскладушки подогнулась, и она снова всем телом упала на Ферсена.

— Дважды на меня свалиться — это уже провокация! — прошептал он, заключая ее в объятия. Он замер и произнес, не отрывая от нее взгляда: — Нет, не его ты любишь!

Мари закрыла глаза.

— Ну-ка посмотри на меня и посмей отрицать.

Она медленно подняла веки, и на него хлынула зеленая волна света. Сердце его чуть не вырвалось из груди. Взгляд Мари, напряженный, безбрежный, полный нежности, сказал ему главное: она его любит.

Люка обхватил ладонями ее лицо, его губы скользнули к ее губам, дрожащим и повлажневшим, слившись с ними. И этот поцелуй мгновенно прогнал демонов, которые осаждали Мари и днем, и ночью.

Не отрываясь от ее рта, Люка одну за другой расстегнул пуговицы блузки и спрятал лицо у Мари на груди. В этот момент в кабинет вошла Анник с чашкой кофе в руке.

Посмотрев на влюбленных, которые отпрянули друг от друга, она преспокойно поставила чашку на стол.

— Пойду принесу вторую. — Уходя, она обернулась. — На автоответчике было сообщение из больницы, — сказала она, старательно отводя глаза в сторону, пока Мари застегивала блузку, а Люка искал рубашку, брошенную на стул. — Пьеррик Ле Биан вышел из комы. Теперь с ним можно говорить. Я рада. Очень рада.

Ферсена позабавил ее энтузиазм.

— Рады за Пьеррика?

— Да. И за него тоже.

С мостика шхуны Кристиан наблюдал за Мари, выпрыгнувшей из полицейской машины и направившейся к парому в сопровождении Ферсена.

Что ее остановило? Сила его взгляда и безмолвный зов, которым он был полон? Так или иначе, Мари обернулась, наклонившись к своему спутнику, и шепнула ему несколько слов, после чего подошла к жениху.

Кристиан смотрел, как она приближается. Любовался гордой осанкой, матовой кожей, большими зелеными глазами, полными, красиво очерченными губами, округлой грудью, литыми икрами. Холщовый мешок, надетый на нее, и тот бы подчеркнул чувственные линии ее тела.

И его охватило страстное желание обладать ею.

Если Мари поднимется на шхуну, он затащит ее в каюту, опрокинет на палубу и овладеет ею тут же.

Но она не поднялась.

— Мне нужно ненадолго в Брест, вернусь к вечеру, — сказала она ему, стоя на мостках. — Тогда и поговорим, если ты, конечно, не против.

Напряжение Кристиана спало, черты лица разгладились. Возможно, она скажет, что еще не все между ними потеряно? Он спрыгнул на берег и встал рядом.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Мари, — проговорил он.

Синие глаза запали, темные полукружия придавали им скорбный вид. Сердце Мари сжалось.

— Вечером увидимся, — пообещала она.

— Я уже начинаю ждать.

Раздался сигнал парома. Мари улыбнулась напоследок и поспешила к трапу.

Он долго провожал ее глазами, увидел, как она поравнялась с ненавистным Ферсеном, ожидавшим ее у начала трапа, как поднялась вместе с ним на борт. «Настоящая парочка», — подумал он. И в этот миг у него родилось желание его убить.

Мари очень обрадовалась, что скоро встретится с Пьерриком. Парень был настолько прост и по-детски непосредствен, что уж за него-то Мари была спокойна — он не обернется к ней своей темной стороной, не изменится. С детства она испытывала нежность к этому здоровенному малому, которого часто видела возле менгиров.

Каждый раз, когда она его встречала, он одаривал ее детской улыбкой, наивной и доверчивой. Одиночество Пьеррика вызывало у Мари сочувствие. Жители острова даже не отвечали на его приветствия: одних настораживала его непохожесть на остальных, другие опасались этой дикой, трудно-контролируемой силы, третьи рассматривали его лишь как деталь пейзажа.

Единственным человеком, который заботился о Пьеррике, была Гвен. Кто займется им теперь, когда он выпишется из больницы? Мари решила выбрать подходящий момент и поговорить об этом с Жанной и Миликом. Все станет легче, ведь к нему вернулся дар речи. Вдохновленная этой мыслью, а также словами лечащего врача, который подтвердил, что у Пьеррика дела идут все лучше и лучше, в рамках, разумеется, его умственного отставания, Мари с нетерпением ждала с ним встречи, которая, помимо всего прочего, могла пролить свет на многие таинственные обстоятельства.

Когда Мари с Ферсеном вошли в палату, Пьеррик сидел на кровати с обмотанной головой и счастливой физиономией, доламывая телевизионный пульт дистанционного управления.

Мари, ощутив прилив нежности, приблизилась, чтобы его поцеловать.

— Пьеррик! Как я рада тебя видеть!

Он отшатнулся и наморщил лоб, соображая.

— Ты кто? Кто?

Пораженная такой реакцией, Мари с немым вопросом в глазах обернулась к врачу. Тот объяснил: по телефону ему не хватило времени уточнить, что, возможно, вследствие удара, его пациент утратил память. Амнезия не была необратимым явлением, его воспоминания не стерлись, их можно извлечь из подсознания. Его коллеге — врачу-психиатру удавалось добиться этого с помощью гипноза, но Пьеррик, в силу его умственной неполноценности, вряд ли способен подойти к лечению сознательно. В любом случае это лишь вопрос времени — память восстановится. Несмотря на разочарование, Люка решил действовать прежде всего в интересах следствия.

— Думаете, гипноз позволит ему вспомнить наиболее значимые события детства?

— Разумеется, если это не представляет угрозы для его здоровья, — вмешалась Мари.

Все обернулись и посмотрели на Пьеррика, который, уставившись в пустоту, раскачивался на кровати взад-вперед, тиская свой тряпичный сверток.

Форштевень яхты Керсенов вспарывал зеленоватые волны, которые тут же становились молочно-белыми от пены.

Пи Эм стоял у руля и смотрел вдаль с довольным видом. Он бросил взгляд на приемник глобальной системы ориентации[14] и выровнял курс. Его внимание привлекло сдавленное рычание, доносившееся с передней банкетки, где, наполовину прикрытый пледом, уже начал приходить в себя лежавший там старик.

— Как я здесь очутился?

Керсен-младший сбавил скорость, еще раз скорректировал направление в соответствии с показаниями навигационного прибора и приблизился к отцу с выражением садистского удовольствия на лице.

— Помните, отец, вам когда-то хотелось уехать куда глаза глядят с этого проклятого острова?

— Ни за что на свете! Мы немедленно возвращаемся! — прогремел голос Артюса.

— Какая досада! В кои-то веки у нас появилась возможность побыть один на один! Кажется, погода портится? Нас ждет незабываемое путешествие!

— Приказываю тебе вернуться!

Требование было произнесено презрительным тоном и сопровождалось угрожающим взмахом трости с серебряным набалдашником.

— Вы решительно никогда не умели со мной разговаривать, иначе чем изрыгая ругательства!

Пьер-Мари на лету подхватил трость, вырвав ее из рук старика, сломал о колено и выбросил обломки в воду.

— Отныне вы никого не будете ею колотить! Ведь я вызываю у вас слишком сильное отвращение, чтобы вы рискнули до меня дотронуться!

С улыбкой, выражавшей удовлетворение, он полюбовался растерянным видом отца и направился в рулевое отделение. Он вновь погрузился в изучение траектории движения яхты, не обращая внимания на проклятия Артюса, который хотя и выпрямился, но с трудом сохранял стоячее положение. Керсен-младший увеличил мощность моторов и еще раз обошел судно, вглядываясь в море. Старик рычал от недоумения и ярости, но сын даже не взглянул в его сторону.

— Заткнитесь! Вы не даете мне сосредоточиться!

Рука в черной блестящей перчатке вцепилась в забортный трап кормовой части яхты. Вслед за ней из воды появилась мокрая голова подводника. Вскоре тот уже был на борту.

В носовой части Пьер-Мари, скрестив на груди руки, стоял перед отцом, наслаждаясь тем, что тот впервые в жизни сменил обычное высокомерие на бесконтрольную и — о блаженство! — заискивающую суетливость.

— Ну пожалуйста, Пи Эм, прошу тебя, давай вернемся!

— Неужели вам не хочется побеседовать в спокойной обстановке с вашим обожаемым сыном?

— Конечно, но только позже, дорогой Пи Эм, в другом месте, мы будем разговаривать, сколько твоей душе угодно!

— Я говорю не о себе, а о старшем сыне — незабвенном Эрване! — пояснил Пьер-Мари.

Артюс напрягся, увидев подходившего к нему человека в костюме подводника. Тот снял маску, сорвал с головы шлем и уставился на него светло-голубыми глазами.

— Тридцать пять лет я ждал этого дня! Здравствуйте, отец!

Риан не сводил немигающего взгляда с Артюса. Жажда мести, вскормленная и обостренная тридцатью пятью годами тюрьмы, породила в его воображении жесткий финал последней схватки с чудовищным и изощренным противником. Он твердо знал, кто был истинным виновником, убившим его жену, которую он любил больше жизни, укравшим у него счастье, укоренившим в его сердце ненависть и посеявшим смерть в Ландах. Но теперь перед ним стоял немощный старик, бессильный и дрожащий.

— Вы хотя бы осознаете тяжесть своей вины за то, что породили столько зла, разрушили столько судеб?

— Не хватало только, чтобы вор и убийца преподносил мне урок этики! — бросил старик с высокомерием — его истинная природа одержала верх.

И тогда же в душе Риана возродился застарелый гнев юного Эрвана. Тщательно выбирая слова, он произнес именно те, что больше всего могли задеть гордость отца и его понятия о родовой чести.

— Вы ничем не отличаетесь от Ивонны Ле Биан, только вы поступили еще более вульгарно и бесчестно — не просто убили из-за денег, а своими руками зарезали мою жену и мать моего ребенка!

— Что?…

— Как вы поступили с моим ребенком?

— Нелепость! Ребенка не было, клянусь!

Удивление и недоумение Артюса казались искренними, но Риан-Эрван, слишком часто сталкивавшийся с обманом, не мог ему верить.

— Лжете! Вы всегда мне лгали!

— Постойте! Сейчас я вдруг вспомнил… Та женщина все повторяла: «Он унес его… его… унес…»

— Кто «унес»?

— Судя по словам Пьера-Мари, мальчишка, отправленный за помощью. Возможно, это он.

— Имя!

— Кристиан Бреа.

Риан расспросил всех береговых разбойников, кроме Кристиана. Старик, может, и не соврал. А что, если и правда Бреа нашел новорожденного младенца?

Пи Эм окликнул брата из рулевого отделения:

— Ну что, старикан раскололся? Где он припрятал слитки?

Риан-Эрван молча поднял на него глаза. Жалкий тип, он тоже, если его слегка подтолкнуть, мог пойти на все из-за золота, даже на убийство.

Например, на убийство собственного отца.

Начался сеанс гипноза. Пьеррик, обложенный подушками, лежал с полузакрытыми глазами и был на редкость спокоен. Психиатр, ассистируемая лечащим врачом, говорила тихим и монотонным голосом:

— Вы полностью расслабились, Пьеррик, вам шесть лет, сейчас ночь, вы идете за сестрой и ее друзьями, идете за ними следом…

— Гвен…

Пьеррик что-то забормотал. Удивительным образом голос его приобрел детские интонации, на его лице, к которому Люка и Мари были прикованы взглядами, последовательно сменились несколько выражений.

Перед сеансом они долго беседовали с психиатром, посвятив ее во все детали, касающиеся действий береговых разбойников.

— Гвен… Подожди!

Психиатр, сделав паузу, мягко подвела пациента к продолжению разговора:

— Гвен не подождала вас?

Голова Пьеррика откинулась назад, глаза были по-прежнему закрыты, его голос немного окреп, хотя и оставался «детским».

— Мне страшно, Гвен!

Пьеррик уже покинул стены больницы, он находился на берегу в разгар страшной бури, ему было шесть лет. Он присел на корточки, стараясь укрыться от дождя неподалеку от древнего захоронения, и вздрагивал при каждой вспышке молнии, освещавшей пенящееся, бушующее море, при каждом ударе грома, раздававшегося над его головой и с рычанием уносящегося прочь. Он дрожал, прижимая к себе моток тряпок, и не сводил глаз с дольмена. Ему показалось, что из-под каменного чудовища доносятся детские голоса, словно из земли. Вдруг глаза его округлились.

Под дольменом вздрогнула почва, и наружу вылезла Гвен, как эльф, неожиданно возникший из земных глубин. Мальчику захотелось к ней подбежать и отдать ей свою тряпичную куклу, но та, не обратив на него внимания, понеслась прочь так, что только пятки засверкали. Потом появились Жильдас и Лойк, все в грязи, по ним струились потоки воды, и они тоже не услышали жалобного крика Пьеррика. Последней вынырнула голова Пьера-Мари, который от кого-то отбивался. Он почти выбрался на поверхность, но тут его схватила за ногу чья-то рука, и он взвыл от ужаса.

Пьеррик увидел, что молодая женщина тоже пыталась вылезти вслед за Пьером-Мари, она крепко держала его за щиколотку, не давая ему двигаться. Мальчишка ничего не соображал от страха, дрыгал ногами, норовя сбросить ее вниз, но та не отпускала. Тогда Керсен-младший пошарил вокруг руками, подобрал большой камень и принялся бить им женщину по голове, еще и еще, до тех пор пока она не разжала руку.

Маленький Пьеррик был настолько испуган всем увиденным, что не мог двинуться с места. Из своего укрытия он наблюдал за женщиной, которая никак не могла вылезти наружу. Она плакала и звала на помощь. Тогда Пьеррик положил на землю тряпичный сверток и пополз к ней. Длинные полосы женщины были испачканы в крови, она вцепилась в Пьеррика, и мальчик напряг все силы, чтобы ей помочь, но сил не хватало, и, поняв, что не сможет ничего сделать, он зарыдал.

Пьеррик плакал, сотрясаясь всей огромной массой своего тела, лежа на больничной койке.

— Очень уж маленький… Не смог я ее вытащить… Очень тяжелая…

Мари, потрясенная этой сценой, повернулась к психиатру, чтобы та прервала сеанс, но раздался громкий возглас Пьеррика:

— Это он! Нет!

В свете молний он увидел, как неподалеку выросла огромная темная фигура. Она направлялась прямо к нему. Испугавшись, ребенок заполз за камни и притих, прижав к себе моток тряпок. Зловещий силуэт навис над женщиной, которая стонала и цеплялась за его ноги, протягивала руки вверх и молила о спасении.

Человек, огромный и плечистый, выхватил блеснувший в темноте нож, наклонился, приподнял голову женщины за волосы и точным движением перерезал ей горло, откуда хлынула струя крови.

— Кровь… везде кровь… ножом… он сделал… Артюс… Артюс…

— Успокойся, Пьеррик, я с тобой, расслабься, гроза прошла, дождь перестал, сейчас день, ты в тепле, ты чувствуешь себя хорошо, ты спокоен…

Психиатр принялась успокаивать Пьеррика, у которого по толстым, плохо выбритым щекам лились потоки слез. Лечащему врачу пришлось заняться Мари, которая почти не дышала. Люка заметил, что она была близка к обмороку, когда Пьеррик описывал убийство женщины. Но Мари быстро пришла в себя и жестом попросила их переключить внимание на Пьеррика, обратившись к психиатру:

— Как он себя чувствует?

— Все в порядке. Сейчас он постепенно выйдет из гипнотического транса.

Вопреки ее предположению Пьеррик не успокоился, он шарил руками по постели, словно что-то искал, его лицо пылало гневом, он был чем-то очень взволнован. Вдруг он вскрикнул «детским» голосом:

— Ребенок! Отдайте ребенка! Где мой ребенок?

— Наверное, он требует свои тряпки, тряпичную куклу.

Мари достала из прикроватной тумбочки игрушку Пьеррика и вложила ему в руки, но, к всеобщему удивлению, он отбросил ее с негодованием:

— Нет, не куклу! Верните ребенка, которого я нашел! Он мой!

Мари и Люка посмотрели друг на друга, ничего не понимая. Ферсен призвал на помощь психиатра, которая наклонилась над пациентом.

— Ты спокоен, Пьеррик, очень спокоен. И ты думаешь о ребенке, о твоем ребенке. Ведь ты нашел маленького ребенка? Где ты его нашел?

— На пляже… Он плачет, ему страшно, как и Пьеррику.

Шестилетний испуганный мальчишка спустился к Разбойничьей бухте, стараясь не отстать от Гвен и ее друзей, но те не обращали на него ни малейшего внимания. Оказавшись на пляже, он услышал чей-то тонкий писк. Тогда он увидел неподалеку молодую женщину, которая была без сознания, но прижимала к себе что-то завернутое в кусок ткани. Это что-то двигалось и слабо попискивало. Дрожащей рукой мальчик отодвинул уголок материи, и ему открылось сморщенное личико новорожденного ребенка. Почувствовав прикосновение, младенец повертел головкой и, раскрыв ротик, сделал сосательное движение губами.

Вдруг прогремел выстрел. Инстинктивно мальчик схватил тряпки, которые развернулись, оттуда выпала кукла, он подобрал ее и, прижимая к себе и куклу, и ребенка, полез по скалам вверх, пока из грота доносились выстрелы.

Лицо Пьеррика сморщилось — наверняка таким оно было в шестилетнем возрасте, — и он захныкал:

— Воровка! Украла моего ребенка…

— Кто украл ребенка, Пьеррик?

— Не надо убивать ребенка! Нельзя!

Стоны перешли в рыдания, и медики сделали вывод, что пациенту необходим отдых.

Покидая больницу, Люка и Мари с трудом приходили в себя: оказывается, у Мэри родился ребенок! И он выжил в этом кораблекрушении! Ребенок Риана!

— Если писатель узнает, что жену зарезал Артюс, я не много дам за его шкуру!

Мари с ним согласилась:

— Все говорит за то, что младенца унесла Ивонна, и я опасаюсь худшего.

Люка, включив телефон, просматривал сообщения. Он воскликнул с гневом:

— Не может быть! Артюс и Пи Эм исчезли! Их яхта тоже!

Армель, растеряв всю свою степенность, бродила по двору замка. Она выбежала навстречу Ферсену и Мари, ее наколка сбилась на сторону, лицо было покрыто красными пятнами, она яростно размахивала руками. Чуть не сбив их с ног, она обвинила полицейских в этом двойном исчезновении домочадцев: дескать, те должны были приставить к ним надежную охрану.

— Пи Эм от охраны отказался, — напомнил Ферсен. — В том числе и от вашей…

— Муж в последнее время вел себя как-то странно, ничего не рассказывал, я перестала его понимать. Иногда мне кажется, что он лишился рассудка! Найдите его, делайте же что-нибудь, а не стойте столбом!

В еще большую ярость Ферсен пришел, когда получил по телефону дополнительную информацию. Он отвел Мари в сторону.

— Яхта на радиозапрос не ответила. Локатор зафиксировал дрейфующее судно в секторе Ируаза, но при таком тумане задержать его будет трудно.

Армель продолжала кудахтать, не оставляя их в покое. Люка приготовился дать отпор, но тут его внимание привлекла одна ее фраза: горничная обнаружила в комнате Керсена-младшего странный предмет.

Проводив полицейских в спальню мужа, Армель показала на стоявшего за дверью огромного воздушного змея. На тонкой ткани была изображена женщина с лицом, обрамленным длинными темными волосами, большими зелеными глазами и окровавленной шеей.

— Это же призрак, который атаковал тебя на берегу! — улыбнулась Мари.

Люка, кажется, не оценил ее юмора и показал Армель на ткань, в которой были шесть дырок:

— А это что, я вас спрашиваю? Шесть пуль, полная обойма!

Армель ничего не понимала, она крутилась перед ними, требуя объяснений.

Люка испепелял ее взглядом.

— Знаете, что это? Доказательство вины вашего супруга в том, что он покушался на жизнь полицейского!

Мари вмешалась, не оставив Армель времени на обдумывание его слов:

— В ночь, когда на майора Ферсена напали, согласно вашему утверждению, вы находились в постели вместе с мужем, не так ли? Вам грозят десять лет тюрьмы за дачу ложных показаний и за соучастие в убийстве.

Сноха Артюса наконец стихла и больше не произнесла ни слова.

В сумерки, когда туман слегка рассеялся, на горизонте показался нечеткий силуэт яхты Керсенов.

Лежа на банкетке, неподвижный Пи Эм испустил стон, веки его дрогнули. Он медленно открыл глаза, с трудом приходя в себя. С растерянным видом он посмотрел вниз. На паркете каюты были пятна крови.

Он проследил взглядом: кровавые следы покрывали ступеньки, ведущие на палубу. Поднявшись, он как автомат двинулся по этим следам и очутился на палубе. Там было еще хуже: кровь заливала все вокруг, в черной луже валялся нож.

Машинально Пьер-Мари его подобрал.

Вдруг раздался звук громкоговорителя, и в то же время яхту осветил свет прожекторов.

— Полиция! Руки вверх! Не двигайтесь!

Окончательно деморализованный, он повиновался.

То же выражение полного недоумения отразилось на лице Керсена-младшего и когда Мари вместе с Ферсеном приступили к его допросу в жандармерии.

— Вот что, Пи Эм, отца вашего до сих пор не нашли, кровь на яхте — его, на ноже — отпечатки ваших пальцев. Кроме вас, на судне никого не было, следовательно, выводы напрашиваются сами собой.

— Сколько вам говорить, что на борту был Риан! В костюме аквалангиста… неизвестно, откуда он взялся и куда делся потом! Он и убил отца, клянусь вам! Я пробовал ему помешать, но он оглушил меня, и я лишился чувств.

— Как и во время несостоявшегося свидания с Гвен? Сначала оглушили, потом — потеря памяти? Многовато — два раза, не правда ли? — заметил Люка, прежде чем в разговор вступила Мари:

— Мать мне рассказывала, что в детстве с вами случались приступы сомнамбулизма и амнезии, значит, вы могли убить в бессознательном состоянии и ничего не помнить.

— Нет, это невозможно! У меня впечатление, что я схожу с ума!

— Не советую имитировать сумасшествие, — заявила Мари, — пожизненное заключение в психиатрической клинике не намного лучше, чем тюремное.

— Подтверждаю: еще хуже. Но чтобы дать вам время сделать выбор, дорогой Пи Эм, я пока оставлю вас в камере предварительного заключения, — вынес вердикт Люка.

Он приставил к нему двух жандармов, строго-настрого приказав им не спускать глаз с задержанного. Мари, зевнув, прикрыла рукой рот. Люка протянул ей свой пиджак. Завтра на утро было назначено совещание, и стоило несколько часов поспать.

От Ферсена не ускользнуло отсутствующее, озабоченное выражение лица его спутницы.

— Что-то не так?

— Я обещала поговорить с Кристианом. Наверное, он уже давно меня ждет.

У него родилось желание сделать из шкипера отбивную, но он лишь выместил злобу на авторучке, сдавив ее в кулаке, и удержался от высказывания своих чудовищных предположений, которые приходили ему на ум в связи с этим свиданием. Оставшись довольным своим «самоконтролем», давшимся ему с нечеловеческим трудом, он услышал собственный голос, прозвучавший мягко:

— Я тебя подброшу?

За время короткого пути они не обменялись ни словом, и когда Люка высадил Мари у понтона, где стояла шхуна Кристиана, он церемонно поцеловал ей руку.

Мари, тронутая этим, улыбнулась и долго не отнимала своей руки.

Проводив ее глазами, Люка бросил последний взгляд на Мари в зеркало заднего вида и нахмурился, заметив Кристиана, сидевшего прямо на набережной с мрачным лицом и бутылкой в руке. Он явно за ними наблюдал.

Мари спрыгнула на палубу и наклонилась, чтобы пройти и каюту, где горел свет.

— Кристиан!

Не получив ответа, она спустилась по лесенке и вошла. В каюте был необычный беспорядок: начатая банка консервов, пустые бутылки из-под пива.

Дверь резко распахнулась. Она обернулась и увидела вошедшего Кристиана, который сразу закрыл за собой дверь. По его поведению, а главное, по его глазам она догадалась, что он много выпил. Тем не менее Мари решила, что не станет его упрекать, и подошла к нему. Но Кристиан начал с оскорблений:

— Ты что, принимаешь меня за идиота? Сколько часов я должен тебя ждать? Обращаться как с собакой с человеком, который чуть не стал твоим мужем!..

— Кристиан, пожалуйста…

— Чем ты занималась с этим типом? Думаешь, я ничего не видел? Ты ведешь себя как шлюха!

Он грубо толкнул ее в глубь каюты, и в его мутном взгляде она прочла все: воздействие алкоголя, ревность, возбуждение, — от этого отвратительного коктейля в ней мгновенно вспыхнула обида, чувство, что ее предали, несправедливость по отношению к ней, все, что она долго сдерживала. Перед Мари стояло ее воплощенное разочарование: бог ее детства, ее идеал, ее мечта, чудовищным образом превратившийся в красномордое, вульгарное существо.

Приблизившись, он обхватил ее за талию и хотел бросить прямо на пол.

— Ты моя женщина! Моя, слышишь?! Я не отдам тебя! Ты моя!

— Отпусти! Кристиан, остановись! Перестань!

Мари отбивалась, чувствуя его потное тело, прижимавшееся к ней, влажный рот, с чавканьем прикасавшийся к ее шее. Она закричала от отвращения и отчаяния.

Тогда в каюту вихрем ворвался Люка.

Она не помнила, как оказалась на набережной. Довольно долго они шли молча. Потом Люка, стараясь не встречаться с ней взглядом, проговорил:

— Если на кого я и сержусь, то на себя.

От этой гнусной сцены, которой положил конец Люка, в ее памяти остался лишь крик так и не поднявшегося с пола взбешенного Кристиана:

— Если ты сейчас уйдешь с ним — между нами все кончено, слышишь?

Люка увел ее, дрожащую, оскорбленную, уложил в постель, снял с нее порванную одежду и долго гладил по голове, пока из ее глаз не хлынули слезы. Тогда Мари, прижавшись к нему, заснула.

27

Кристиан, пригвожденный к полу прямым ударом Ферсена, наконец пришел в себя, но под действием алкоголя, адреналина и противоречивых чувств снова тяжело рухнул на пол. Стук открываемой двери вывел его из состояния прострации. Мелькнул огонек надежды, он приподнял голову, пытаясь улыбнуться, предполагая, что сейчас увидит Мари.

Вместо нее к нему приблизился человек в мокром облегающем костюме подводника.

— Риан?!

Нежданный гость вышел из каюты только к утру, а неподвижное тело Кристиана осталось лежать на банкетке.

Риан наклонился над столом, взял маленькое записывающее устройство и сунул его в привязанный к поясу футляр.

На мгновение он задержал взгляд на шкипере, словно в чем-то сомневался, потом выпрямился и проговорил спокойно и торжественно:

— Ты погружен в глубокий сон. Когда проснешься, ты не будешь ничего помнить, ничего. — Его губы тронула холодная улыбка. — Ты поймешь, есть кое-что похуже смерти: потеря любимой женщины.

Люка всю ночь не сомкнул глаз. Едва забрезжили первые лучи солнца, он открыл глаза и посмотрел на Мари. Нежно и осторожно отведя руку, лежавшую на его плече, он встал и постарался уйти, не потревожив ее сна.

Ему не просто хотелось, оставив Мари, дать ей побольше времени для сна, была у него и другая цель: поговорить с Жанной один на один. Если кто и мог знать что-нибудь о судьбе найденного на берегу ребенка, то именно Жанна — единственная оставшаяся в живых из родителей береговых разбойников.

Подождав мать Мари на выходе из часовенки, стоявшей на отшибе, где, как он знал, она молилась по утрам, Люка вскоре ее увидел. Лицо ее выразило непритворное удивление и неприязнь. Она повела глазами вокруг, рассчитывая увидеть поблизости и дочь.

Твердо, хотя и полным предупредительности движением, он взял ее под руку и слегка иронично предложил ей пойти побеседовать к ней домой, а не стоять на ветру. Он знал, что дома находился Милик, а Жанна стремилась, чтобы муж знал как можно меньше.

Вот ей и пришлось прогуляться с майором, хотя она и постаралась отойти подальше от часовни, будто близость к святому месту не позволяла ей вести такого рода разговоры.

Люка поведал ей о том, что под гипнозом сообщил Пьеррик. Жанна выслушала его с чрезвычайном вниманием, но лицо ее оставалось бесстрастным, взгляд был устремлен вдаль, к морю, которого она, конечно, не видела. Люка дал себе слово, что проявит настойчивость вплоть до угроз, чтобы получить от нее хоть какие-то клочки информации. Тем сильнее было его удивление, когда она вдруг заговорила:

— Да, это я забрала ребенка у Пьеррика. Мне едва удалось освободить его из тряпок и унести с собой.

— Почему вы никогда не говорили об этом раньше?

— Думаете, мне было чем похвастаться? Сыновья — виновники гибели всех этих людей, его матери. А я, по-вашему, должна… — Жанна наклонила голову, перекрестилась и продолжила шепотом, слова давались ей с трудом. — Тем же утром я отвезла его в Брест и оставила на ступенях церкви Сен-Северин. Частенько я спрашивала себя, что сталось с бедным мальчиком, да и сейчас спрашиваю. Надеюсь, его усыновили хорошие люди.

Она обратила взгляд на Ферсена, и тот увидел, что в ее глазах стояли слезы.

— Скажите Мари: пусть не осуждает меня. Позже она об этом пожалеет.

Пообещав передать Мари напутствие матери, Люка посоветовал Жанне не говорить никому ни слова о том, что она ему сообщила. Итак, она да Пьеррик остались единственными людьми на острове, кто хоть что-то знал о ребенке Риана.

Жив. Мой ребенок был жив, когда корабль раскололся о скалы Ланд! Представляю, что пережила Мэри, дав жизнь моему ребенку в ту ужасную ночь, когда меня рядом не было. Мысль об этом заставляет меня содрогнуться.

Боже Пресвятой! Как я мог согласиться, чтобы она отправилась в Америку вместе с нами?!

Ведь сначала было решено, что она до родов останется в Ирландии, а позже присоединится к нам, приехав в Соединенные Штаты.

Ограбив банк в Париже вместе с Салливанами, мы отправились в Руан, где нас уже ждал готовый к отплытию корабль.

Корабль… и Мэри.

Я все перепробовал, чтобы отговорить ее, но она упрямо выпятила подбородок и отказалась уступить. Корабль ушел без меня. Но с Мэри и нашим ребенком.

Где он теперь? Какова его судьба? Единственный, кто мог бы об этом рассказать, находился в брестской больнице и к тому же давно утратил дар речи.

Я останусь на острове до тех пор, пока не узнаю, что приключилось с моим ребенком. Нет такой силы, которая могла бы мне помешать его найти, если, конечно, он жив.

Взглянув на маяк, возвышавшийся на самой крайней точке Ти Керна, я подумал о мщении и о слитках, за которыми охотился в течение тридцати пяти лет, не подозревая, что где-то есть цель, в тысячу раз более желанная и бесценная в моих глазах.

Ребенок Мэри. Мое дитя.

Скорее в Ти Керн!

Лучи солнца подползли к подушке, на которой безмятежно спала Мари. Золотистая полоса света коснулась ее лица, веки дрогнули, и она медленно выплыла из сна. Рука двинулась в поисках возлюбленного, и его отсутствие сразу пробудило ее до конца. Мари почувствовала легкую досаду, что его рядом не оказалось. Потом в мрачной пляске закружились ее самые черные мысли…

Ее поредевшая семья. Кристиан. Риан. Пьеррик. Следствие. Она отбросила в сторону одеяло и соскочила с кровати.

Увлекаемая неведомой силой, Мари побрела в сторону Ти Керна. Пелена тумана еще покрывала посверкивавшую от росы траву. Прибавив шагу, она подошла к двум уставшим после бессонной ночи жандармам:

— Ничего?

— И следов не осталось от этого Риана! Готов поставить на кон свое удостоверение, что он давным-давно покинул остров.

Они сделали прощальный знак рукой и двинулись дальше. Мари продолжила путь одна. В отличие от этих двоих она не сомневалась, что Риан по-прежнему в Ландах. Интуиция редко ее обманывала.

Сердце у Мари забилось. Будто ее материализовавшаяся мысль, вдали, метрах в пятидесяти от нее, показалась одинокая человеческая фигура. Она остановилась. Риан? Интуиция говорила «да», но разум заставлял ее пристально вглядываться в этот зыбкий силуэт, слишком далекий, чтобы она могла с достоверностью опознать в нем того или ту, кто, стоя на берегу, смотрел вниз, на море, бившееся о скалы Разбойничьей бухты. Повинуясь инстинкту, Мари побежала со всех ног к серой неподвижной тени. Кровь застучала у нее в висках. Человек, стоявший лицом к свету, двинулся по направлению к ней. Она постаралась увеличить скорость бега, чтобы не потерять его из виду. Человек прошел между менгирами, потом скрылся за дольменом.

И больше уже не появился.

Мари помчалась еще быстрее и наконец, запыхавшись, достигла монолитов. Единственным человеком на острове, кто мог таким способом скрыться под дольменом, был Риан. Она собиралась последовать его примеру, но в этот момент ее окликнули:

— Что ты здесь делаешь?

Удивленная, она посмотрела вверх: перед ней стоял Люка.

— Как ты догадался, что я пошла именно сюда?

По двум вертикальным черточкам между бровей она догадалась о его дурном настроении.

— Экраны мониторов снова погасли. Кто-то уничтожил камеры, все до одной…

Она нетерпеливо его перебила:

— Риан только что исчез под дольменом! Нельзя терять ни минуты!

Не отвечая на саркастическое замечание Ферсена, она нажала на солнечный знак, плита сдвинулась, открыв прорубленные в скале ступеньки, ведущие в склеп.

Круглый зал был пуст.

— Я видела, он точно исчез в склепе! — защищалась Мари.

Люка не нападал, но его молчание выражало сомнение.

— Не уйду из этого зала, пока…

Слова замерли на ее губах. Луч фонарика высветил деталь, которая ее заинтересовала. Она отошла назад и присела на корточки, обратив все внимание на маленькую веточку вереска, которая осталась зажатой между двумя гранитными глыбами, которые были плотно пригнаны друг к другу. Люка встал на колени рядом с ней. Он согнул кончик торчавшей ветки.

— Гибкая, полная соков — значит, сорвана недавно. Между глыбами есть зазор.

— Я была в этом уверена! Через проход и ушел Риан. Нужно найти механизм, который его открывает.

— Теперь Риан уже далеко отсюда, — проговорил Люка.

— Лучше помоги, чем ворчать!

Она попыталась сдвинуть глыбу, естественно, безуспешно. Люка стоял позади, изучая расположение каменных блоков.

— Разрешишь? Дай возможность мужчине показать свое преимущество!

Отодвинув Мари в сторону, он надавил на глыбы в нескольких местах. После третьей попытки узкий блок, составлявший часть стены, открыл узкий лаз.

— Вот так. Что, удивлена?

— Ну… Конечно, совсем неплохо, — сказала она с раздражением. — Иди первый, а я за тобой.

Он пролез в щель, Мари тоже. Вскоре проход расширился, он стал достаточно высоким, чтобы идти, слегка наклонив голову.

По виду туннеля можно было предположить, что он проделан давно и гранитные стены выдержали проверку временем. Воздух оказался затхлым, но вполне пригодным для дыхания. Они двигались по нему всего несколько минут, которые показались им вечностью. Люка считал шаги, делая какие-то вычисления.

— Восемьсот метров. Мы двигаемся все время зигзагами, интересно, куда все-таки выйдем?

— Если вообще куда-нибудь выйдем, — добавила Мари, скорее с досадой, чем обеспокоенно, ибо следы шли в обоих направлениях.

Наконец они остановились у подножия лестницы, которая упиралась в стену, по виду абсолютно глухую.

Армель де Керсен с трудом удавалось хотя бы отчасти вернуть самообладание, зловещая обстановка опустевшего замка только увеличивала ее тревогу. Малейший скрип заставлял ее вздрагивать, у нее было двойственное чувство: с одной стороны, она ощущала зловещее одиночество, с другой — чье-то незримое и угрожающее присутствие.

Когда вдруг большой гобелен, висевший в коридоре, приподнялся в нескольких метрах от нее, она вскрикнула и забилась в угол.

На свет божий явились два привидения — Мари и Люка, словно возникшие из-под земли. Им пришлось перенести дрожащую Армель в гостиную и влить в нее двойную порцию коньяка, прежде чем она оправилась от ужаса. Пока Люка вызывал жандармов для проведения тщательного обыска в замке, он едва ли не с сожалением наблюдал, как к ней возвращается жизнь вместе со словоохотливостью.

— Кошмар! Значит, любой может зайти и выйти по своему желанию!

— Риан, безусловно, этим воспользовался. Ваш супруг, впрочем, тоже…

Люка не успел закончить, поскольку ему показалось, что во дворе раздался чей-то крик. Все трое повернулись в сторону выхода и услышали быстрые шаги. Дверь открылась. На пороге стоял молоденький садовник.

Когда они вышли во двор, юноша поднял затравленный взгляд на верхнюю часть фасада, показывая на герб Керсенов над дверью.

С эмблемы стекала кровь.

Армель покачнулась, и Мари пришлось подставить руки, чтобы та не упала. С помощью садовника ее переправили внутрь замка и вновь стали реанимировать, в то время как Люка, встав на лестницу, изучал кровоточивший фронтон.

— Уверена, с мужем что-то случилось, — произнесла Армель, когда пришла в себя.

Люка вышел как раз вовремя, чтобы ее разубедить.

— Артюс… — сказал он, держа мобильник возле уха.

Он быстро увел с собой Мари.

Положенное в черный полиэтиленовый мешок, тело Артюса де Керсена, которое выловили рыбаки, пока оставалось на набережной. Чудовищный улов. Зловещая деталь: старик был зарезан, страшная рана зияла от уха до уха.

В точности как у «незнакомки из Молена».

Пи Эм был подвергнут второму допросу, но на сей раз он проходил в еще более жесткой форме: абсолютно все свидетельствовало, что он виновен. И как следствие, он уже не оказывал такого яростного сопротивления, как в первый раз. Например, Пьер-Мари сознался, что вошел в сговор с Рианом, усыпил отца и перетащил его на яхту, а затем вывез в открытое море.

— Но ведь Риан — мой брат! Он хотел выпытать у старика, где оставшиеся слитки. Я, конечно, ненавидел отца, но, клянусь, я его не убивал! Он его зарезал — Риан! Это чудовище! Я знаю, где он скрывался с тех пор, как заставил поверить в его смерть!

Ферсену и Мари пришлось проводить его до Ти Керна, и Пи Эм, теперь очень разговорчивый, стал давать им объяснения того, о чем могли знать только береговые разбойники и кое-кто из их родственников.

В XVII веке старинный склеп друидов был соединен с замком подземным ходом, и осенью 1968 года, через несколько месяцев после кораблекрушения, под предлогом сохранения мегалитического памятника Ти Керна и строительства музея, которые могли привлечь на остров туристов, старик Перек, в те времена мэр Ланд, и Артюс де Керсен устроили другой тайник, чтобы до поры до времени спрятать там слитки. Этот тайник был связан подземными ходами с одной стороны со склепом, а с другой — с музеем.

Спустившись в склеп, Пи Эм бросился к одной из стен и привел в действие механизм, открывший туннель, который вел к музею.

— Вот где он скрывается! Посмотрите! Смотрите!

Возбуждение Керсена-младшего напоминало истерику. Мари и Люка должны были позвать жандармов, которые их сопровождали, чтобы они его усмирили. Вне себя, Пи Эм пнул что было силы походную палатку, в которой, правда, никого не оказалось.

— Мерзавец! Смылся с моим золотом, ушел через музей! Мои слитки! Вор! Убийца! Найдите его! — С губ его слетала пена, как у бесноватого.

Люка приказал жандармам выставить охрану возле тайного убежища Риана и вызвать техников из судебной полиции.

Пи Эм настаивал, чтобы они прошли по подземному ходу до музея. Проделав недолгий путь, они попали в главный зал, выйдя из подземелья как раз позади обломков «Мэри Морган». Керсен-младший взревел:

— Риан! Слышишь, Риан?! Он здесь! Арестуйте его! Чего вы ждете? Хотите, чтобы он начал стрелять?

Прислонившись к колонне с самым невозмутимым видом, Риан наблюдал за всем происходящим. Мари невольно отметила его бледность, усталый вид и ослабевший голос.

— Прекрати паясничать, Пьер-Мари! С меня довольно. Если я захотел бы убежать, то был бы уже далеко.

— Где слитки?! Говори!

Риан смотрел на брата с брезгливостью.

— Бедный Пи Эм! Ничто другое тебя не интересует! Они здесь, слитки, взгляни. — И он сделал несколько шагов к обломкам «Мэри Морган».

Не сводившей с него глаз Мари показалось, что он двигается с трудом. Тем не менее Риан склонился к старому ящику, который должен был демонстрировать посетителям музея добытые разбойниками сокровища, где среди прочего были и грубо раскрашенные золотой краской слитки.

Ногтем Риан соскоблил с одного желтую краску, под которой заблестело, отбрасывая теплые блики, настоящее золото. Тогда Пи Эм, вырвавшись из рук жандармов, принялся яростно скрести другие бруски, под которыми тоже оказался драгоценный металл. Керсена-младшего вновь пришлось призвать к порядку. Риан, спокойно присев на скамейку, предназначенную для посетителей, предварил вопрос Ферсена:

— Все тридцать пять лет, которые я отсидел, я думал только об одном: выяснить, кто зарезал мою жену.

— Но вы под гипнозом получали информацию от бывших береговых разбойников, а потом их убивали! — помимо своей воли воскликнула Мари.

— Нет, я уже говорил, что хотел только узнать, кто ее убил. И они все заговорили, кроме Лойка. Тот покончил с собой раньше.

— Но вы утверждали, что убийца — Гвен! Значит, опять ложь?!

— Я был в этом уверен. Хотел заставить заговорить и ее, но не успел: вы раскрыли мое прошлое, и мне пришлось исчезнуть.

— Тогда вы блестяще исполнили цирковой номер с человеком-факелом!

— Простите меня, Мари, но мне непременно нужно было узнать, кто убил жену.

Люка наблюдал за ними не вмешиваясь. Их словесная перепалка походила не столько на допрос, сколько на семейную ссору, чувствовалось, что между ними есть какая-то связь, совсем иная, чем между полицейским и подозреваемым. Было очевидно, что Мари страдала от предательства этого человека, а Риан сожалел о нанесенной ей обиде. Особые отношения, которые Люка ощущал, но отказывался понимать.

— Когда наконец мне удалось загипнотизировать Гвен, она сказала, что убийцей мог быть только Пи Эм, — продолжил Риан.

Он взглянул на брата. Под наблюдением жандармов, обступивших его с двух сторон, Пьер-Мари упал на колени возле слитков и снизу смотрел на него, как затравленное животное, выжидающее момента, чтобы укусить.

— Я не мог предположить, что брат и отец воспользуются моим возвращением, чтобы, действуя от моего имени, пройти по моим следам. Я не мог и вообразить, что они начнут избавляться от береговых разбойников, истребляя одного за другим.

— Он просто сумасшедший! Неужели вы ему поверите?! Ведь он сам меня отыскал! Риан предложил мне план, чтобы забрать слитки и избавиться от старика! — взревел Керсен-младший.

Риан покачал головой, брат вызывал у него омерзение.

— Перестань, Пи Эм. Ты рассказал мне, что отец убил Мэри, а сам ты разделался с Жильдасом, Ивом…

Пьер-Мари разразился новым потоком ругательств: все это гнусная ложь, брат безумен, он потерял рассудок! Он никого не тронул и пальцем, у него железное алиби.

— Ваша жена, кстати, пересмотрела показания, она призналась, что вас не было в замке в ночи убийств, — спокойно возразил Люка.

Последнее замечание возымело действие, сквозь Керсена-младшего словно пропустили электрический ток.

— Армель? О нет, только не она! — Он поднял на брата ненавидящий взгляд. — Она с тобой в сговоре? Вы объединились против меня? Армель, ты и отец, ведь так? Я не сомневался! Отец — чудовище! Вы все — звери! Я ничего не сделал! Ничего, клянусь!

Он громко застонал и скорчился, обхватив голову руками, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Риан отвернулся, его переполняло отвращение, которое трудно было сдержать.

— Я предполагаю, что постановка «театральных сцен» на совести отца. Может, это и гадко, но, клянусь, я так и не понял, как им удалось заставить кровоточить менгиры.

Он взглянул на Мари.

— Лишь в одном Пи Эм, безусловно, прав: я хотел убить отца. Он сделал немало дурного: воспользовавшись наивностью Ивонны, постарался от нее избавиться, предал мать, выгнал меня из Ланд и много чего другого. А потом мне довелось узнать, что он упал еще ниже, совершив убийство… И я твердо решил его умертвить. Я заставил Пи Эма поверить, будто хочу добиться от отца признания, где спрятано золото, мне принадлежит идея отвезти его на яхте в море. Как и было запланировано, я добрался до яхты вплавь.

— Видите, он подтверждает мои слова: Риан был на яхте, я же говорил!

— Но стоило отцу открыть место, где находилось золото, как ты набросился на меня, не желая делиться, ведь так?

— Что?!

— Ударив меня кинжалом, ты выбросил меня за борт!

Пи Эм даже подпрыгнул от возмущения, вопя, что все это обман и клевета, что он и не дотронулся до брата.

Риан, словно сожалея, что ему приходится подтверждать свою правоту, поднял свитер и показал пропитанную кровью, неловко наложенную повязку.

С вылезшими из орбит глазами Пи Эм громко заикал, потом икота перешла в безумный хохот.

— Так, значит, он жертва? И я всех убил? Всех! Ну это уж чересчур! Стало быть, я — островное чудовище! Чересчур! Для меня уж слишком! О, какой же я монстр!

Мари, у которой и так были до предела взвинчены нервы, не выдержав, обратилась к жандармам:

— Переведите его в камеру и вызовите врача, чтобы он назначил ему успокоительное!

Риан смотрел на брата почти с сочувствием.

— Бедняга, разыгрывая роль сумасшедшего, он, пожалуй, и впрямь потерял рассудок!

— А вас нам придется допросить. Разумеется, после того как вам окажут медицинскую помощь, — сказал Люка без особого энтузиазма, кивнув в сторону Риана.

Тот, согласившись, медленно проговорил:

— Теперь у меня на все хватит времени. Как это ни чудовищно прозвучит, но после того, как мой отец мертв, а Пи Эм под контролем, мне больше нечего бояться.

Действительно, Риан подтвердил свою готовность помочь следствию: он терпеливо отвечал на вопросы, описывая полицейским мельчайшие детали событий, в которых участвовал или был свидетелем. Он полностью снял обвинения с Армель, его единственным упреком к ней было то, что она покрывала мужа.

— Главной ее ошибкой явился брак с моим братом. Несчастная Армель вошла в чудовищную семью, где у ее членов все умственные способности были направлены только в сторону зла.

Люка неожиданно встал и, к огромному удивлению Мари, приказал жандармам проводить Риана домой.

— Вы свободны. Но настоятельно прошу вас не покидать остров.

— Я и не собираюсь никуда уезжать. Слишком многое удерживает меня в Ландах. В конце концов, у меня осталась родственница: малышка Жюльетта. Возможно, ей понадобится моя поддержка, как знать? Мари…

Она посмотрела на Риана и увидела в его глазах самое искреннее раскаяние.

— Я еще раз хочу перед вами извиниться.

Взволнованная Мари не нашла слов для ответа и приписала свое состояние тому, что не одобряла действий своего коллеги. Но она и не отдернула руку, когда Риан склонился перед ней, сделав вид, что хочет поднести ее к губам, после чего тяжелой походкой, очевидно, от боли и усталости, вышел в сопровождении жандармов.

— Ведь ты убежден в его виновности и отпускаешь Риана на свободу? — взбунтовалась она сразу после ухода подозреваемого.

— А ты предлагаешь другое решение? Он во время допроса вел себя с дьявольской ловкостью. Без серьезных доказательств мы продержим его под стражей несколько лишних часов, только и всего. Если мы его разоблачим, то не в камере.

Подчинившись его логике, она переменила тему:

— Все-таки я чего-то не понимаю. Риан мог спокойно забрать слитки и исчезнуть. Почему он остался?

— Значит, ищет что-то другое.

— Думаешь, ему стало известно о ребенке?

— Судя по всему, нет, но чувствуется, что здесь его слабое место. А уж если Риан узнает, что к Пьеррику вернулась речь, он наверняка за него возьмется.

До тех пор пока Пьеррик оставался в больнице, защиту его обеспечить было нетрудно, впрочем, за все время выздоровления никто ни разу не нарушил его покой.

Пользуясь этой короткой передышкой, остров тоже начал отходить от полосы несчастий. Мелкий упорный дождик не прекращался, и менгиры, смывшие с себя следы кровавых преступлений, казались незаметными на фоне серого неба и столь же серого моря. Все сидели по домам в ожидании лучшей погоды. Жизнь замерла, словно лето уже прошло и наступил сентябрь.

Риан ежедневно посещал Жюльетту и Ронана, с восторгом ожидавших появления на свет первенца. Молодую пару опекала и Жанна, она баловала юных отпрысков Ле Бианов и Керсенов, пользуясь отсутствием Армель, уехавшей в Брест, чтобы быть поближе к мужу, который лежал в психиатрической клинике.

Филипп Ле Биан полностью отдался заботам о фаянсовой фабрике. Роковым образом освобожденный от матриархата, который прежде сводил на нет все его способности и усилия, он теперь с радостью убеждался в своей эффективности руководителя предприятия.

Что касается Мари и Ферсена, они словно находились в другом мире, заключенном в оболочку таинственного хрустального шара, проводя целые дни в участке, где они продолжали по крохам добывать дополнительную информацию по делу — в частности, о ребенке, оставленном на ступенях церкви в мае 1968 года.

Проводя ночи вместе, днем они старались полностью освободиться от своего чувства и делились друг с другом своими профессиональными навыками с обоюдной пользой. Ничего не обещая и не заговаривая о совместном будущем, они просто жили, наслаждаясь сегодняшним днем и прекрасно понимая, что хрупкий шар их совместного существования может разбиться в любую минуту.

Наступил день возвращения Пьеррика.

Встречать его пришли на набережную Филипп, Жюльетта и Ронан. Мари нахмурилась, увидев, что появился и Риан, но не стала делиться своей тревогой с Ферсеном.

С берега все замахали руками, как только заметили крупную фигуру бывшего немого с забинтованной головой и мотком тряпок под мышкой.

Региональная служба выделила для сопровождения больного двух не спускавших с него глаз полицейских, с которыми он быстро подружился: то хлопал своих конвоиров по плечу, то стаскивал с них форменные фуражки.

Мари предупредила Филиппа и Ронана, что Пьеррик временно потерял память и, возможно, им не сразу удастся его уговорить пойти с ними домой.

Поцеловав парня, Мари уверила его, что отныне все будет хорошо, он будет жить в своей семье, но тот вдруг замахал руками как безумный, испуская дикие крики и тараща глаза. Все бросились его успокаивать, и в сутолоке тряпичный моток, который Пьеррик все время прижимал к себе, упал на землю со странным, неожиданно громким стуком. Мари поспешила поднять его игрушку.

Один Риан увидел то или, вернее, ту, что так сильно взволновала Пьеррика. Это была возвращавшаяся к себе домой Жанна, именно на нее с ужасом смотрел парень, встревоженно бормоча:

— Мой ребенок, ребенок!.. Воровка… Воровка…

Но Мари не слышала его слов, она не сводила неподвижного взгляда с выпавшей из тряпок куклы.

Старая кукла с фарфоровым личиком.

В этот момент солнечный луч ударил прямо в ее стеклянный глаз, круглый, с нарисованными ресницами.

Теперь Мари не видела ничего, кроме этого глаза, яркого света, вспыхнувшего в уставившемся на нее широко открытом глазу. Все поплыло вокруг. Кровавая волна ее кошмарных сновидений нахлынула и накрыла ее с головой.

За долю секунды она увидела и услышала все: длинные темные волосы Мэри в потоках воды, волну, выбросившую ее на пляж бухты, огни фонарей, раздавшиеся выстрелы, окровавленный песок, руку мальчика, схватившего ее и унесшего с собой, его прерывистое дыхание, глухие удары сердца, чудовищную тень, выросшую рядом с древним захоронением, блеск лезвия, струю крови, сдавленный крик, потом снова кукольный глаз, фарфоровое лицо, прижатое к ее лицу…

У нее из груди вырвался беззвучный вопль.

— Все в порядке, Мари? Ты очень бледна!

Она сделала усилие, чтобы стоять прямо, и увидела, что к ней обращается Ронан. Постепенно выходя из кошмара, который она только что пережила, Мари его успокоила. Протянув куклу Пьеррику, она была вознаграждена его лучистой улыбкой. Их взгляды встретились — светлые, полные любви взгляды, которыми обмениваются люди, пережившие общее несчастье. Повинуясь порыву, она крепко его обняла.

— Спасибо, — прошептала она от всего сердца.

Мари проводила его полными слез глазами, когда он ушел, окруженный близкими.

Только тогда она вдруг поняла, что Риан исчез.

Жанна не заметила, как он вошел. Теперь он стоял перед ней, в ее кухне. По телу пробежала дрожь, кровь в жилах заледенела. Но сила духа, которую Жанна унаследовала от многих поколений бретонских рыбачек, сыграла свою благотворную роль. Выдержав взгляд Риана и взяв себя в руки, она стояла перед ним — прямая, безмолвная и несгибаемая.

— Мне показалось, вы узнали меня тогда, во время ужина в замке. Упавший поднос… Почему вы смолчали?

— Да, в первый момент я подумала — это Эрван. Но закралось сомнение, ведь глаза у тебя серые, взгляд — холодный. Не та небесная голубизна, которую я помнила, и я решила, что все-таки ошиблась. — Она посмотрела на него в упор. — И потом… Эрван никогда не стал бы прятаться: он был для этого слишком прямым человеком!

— Слишком прямым — верно! Чтобы снести предательство отца по отношению к Ивонне! Слишком прямым, чтобы не захотеть добиться справедливости и отомстить за тех, кого у него отняли!

— Этим нельзя оправдать сговор с жуликами и ограбление банка!

— Иногда нужно самому пережить подобное, чтобы получить право судить других.

— Дочь говорит — это обычная отговорка трусов.

— Или отчаявшихся людей.

Она покачала головой:

— Я не сужу тебя, просто хочу, чтобы ты сейчас ушел.

— Не раньше, чем получу ответы на свои вопросы.

Жанна направилась к двери, но Риан удержал ее за руку. Резкость жеста отчасти смягчалась нежным тоном его голоса.

— Не заставляйте меня прибегать к другим средствам, чтобы заставить вас говорить.

Мать Мари содрогнулась.

— Что стало с ребенком, спасенным Пьерриком?

— Каким еще ребенком? Отпусти руку, мне больно!

Машинально она бросила взгляд в окно, словно хотела позвать на помощь, и застыла.

К дому подходила Мари.

Жанна умоляюще взглянула на Риана:

— Уходи, прошу тебя. — Она показала на гостиную, из которой через заднюю дверь можно было попасть во дворик. — Выйди на улицу из гостиной.

Риан тоже заметил приближавшуюся Мари и все понял.

— Если вы дорожите дочерью, ни слова о моем визите! Никаких подозрительных жестов, договорились?

Ему едва хватило времени скрыться за дверью гостиной, как вошла Мари. Поглощенная своими заботами, она не обратила внимания на необычное выражение беспокойства на лице матери.

— Какая досада, дочка! Я как раз собиралась уходить, — произнесла она, надевая кофту.

— Постой, мама… Я все знаю…

— Прости, я очень тороплюсь, — пробормотала Жанна, подталкивая Мари к двери.

— Выслушай! Мои детские кошмары получили объяснение… Я, оказывается, все это пережила. Я — ребенок Мэри, «незнакомки из Молена»…

Стоя всего в нескольких метрах от нее, Риану от полученного потрясения пришлось опереться о стену. Он услышал срывающийся голос Жанны:

— Что ты несешь?! Замолчи! Ты говоришь глупости!

— Хватит меня обманывать! Я точно это знаю — чувствую сердцем, всем своим существом. Пьеррик подобрал меня, спас, унес, прижимая к своему телу. Вместе с ним я стала свидетельницей убийства этой женщины, моей матери, зарезанной Артюсом!

Риан побледнел как смерть, он стоял неподвижно, его волнение выдавало только тяжелое дыхание.

Чуть не плача, схватив Жанну за руки, Мари продолжила:

— Ты была со мной холодна, я не могла этого спокойно переносить. Теперь я понимаю — ты хотела меня защитить, хотела, чтобы я уехала… Все, что ты делала, ты делала ради меня, чтобы я никогда не узнала о том, что я — дочь обыкновенного мошенника…

— Замолчи! Эрван де Керсен был прекрасным юношей. Добрым, смелым!

— Бандитом, который грабил, лгал, убил… Я его ненавижу!

— Ты судишь о нем несправедливо, как когда-то судила обо мне. И снова можешь ошибиться. Артюс посеял зло на нашем острове, он сделал Эрвана несчастным, и его семью, и нашу, и семью Ле Бианов…

— Мои отец и дед — убийцы! Как мне жить с этим дальше?

За несколько минут жизнь Риана перевернулась. Смысл его существования, их ребенок с Мэри, находился в нескольких шагах от него! Знай он об этом раньше, у него не возникло бы и мысли о мщении.

Мари была рядом — взрослая, прекрасная, безнадежно потерянная. И она его ненавидела.

Жанна, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, провела ладонью по лицу дочери.

— Ты обязательно выстоишь. Я же нашла в себе силы все перенести. Как я жила… думаешь, легко, зная, что мои сыновья — причина гибели твоей матери? Поэтому я и оставила тебя. А потом полюбила, девочка моя. Я любила тебя больше, чем их! — выпалила она на одном дыхании.

Мари обняла Жанну, ей тоже захотелось сказать, что она любит ее больше всех на свете, но в доме Кермеров не было принято распространяться о любви: любовь должна выражаться в делах. И чем чувство сильнее, тем меньше следовало о нем говорить. Впервые эти слова Мари услышала от Жанны.

— Я всему в жизни обязана только тебе, и папе, конечно, тоже, но никому другому!

— Не отрекайся от своих родителей, Мари, им на долю не выпало счастья увидеть, как ты взрослеешь.

— Я все делала, чтобы встать на защиту Риана, мне так хотелось, чтобы он был невиновен. Но… он убил моих братьев, друзей, я отрекаюсь от него и никогда не буду считать своим отцом!

Риану показалось, что в него вонзили кинжал. Но как ни странно, он почувствовал и огромное облегчение. Мари, его дочь, только что выпустила на волю всех его демонов: ненависть, протест против несправедливой судьбы, — освободив от навязчивых мыслей и действий, которые разрушали его душу.

Он вдруг почувствовал то, чего не чувствовал больше тридцати пяти лет. Самое светлое, что он пережил когда-либо, — его любовь с Мэри вновь возродилась в его сердце во всем своем исчерпывающем великолепии. Их дочь была жива, она походила на их любовь: Мари была замечательная женщина, цельная натура, мужественная и великодушная. Счастье дочери отныне для него стало самым главным, и эта волна счастья захлестнула его, когда он понял, что еще может что-то для нее сделать.

Никто, кроме Жанны, не услышал, как тихо закрылась дверь, выходившая из гостиной на улочку. Разговаривая с Мари, она все время думала о том, что теперь предпримет Риан, и молила Бога, чтобы Эрван де Керсен одержал верх. Она с беспокойством посмотрела на дочь:

— Что ты теперь будешь делать?

— Пока не знаю… Может быть, ничего… Мне нужно хорошенько все осмыслить.

Когда Мари садилась в машину, раздался звонок Ферсена. Она отправила ему сообщение с просьбой созвониться позднее. Пока она была не способна поделиться с ним только что сделанным открытием, и потом, она должна была решить, какую позицию она займет по отношению к Риану. Решить самостоятельно, не испытывая влияния Ферсена.

Она взялась за ручку двери машины и замерла, все ее чувства обострились: на водительском сиденье лежала аудиокассета.

Оглядевшись и не заметив вокруг ничего подозрительного, после недолгих колебаний Мари отогнала машину в тихий уголок двора, сунула кассету в плейер и вздрогнула, услышав голос Риана:

— Расскажите о кораблекрушении.

— Да уж, сволочная выдалась ночка… — ответил голос Кристиана. — Семиметровые волны, ветер больше пятидесяти узлов… Я понял, что первым мне не прийти, вот и организовал свое исчезновение.

Кровь Мари застыла в жилах. Несмотря на странный выговор, в котором звучало что-то механическое, доводы шкипера были вполне разумны. Она сразу поняла, что он находился в гипнотическом трансе. По изменившемуся голосу Риана она догадалась, что тот никак не ожидал подобного признания.

— Что значит «организовал»?

— Обо всем позаботился спонсор… Меня потихоньку переправили на берег, и я отсиделся в надежном месте, после чего меня вывезли в море в месте, где скоро должно было пройти русское грузовое судно. Все было сработано на совесть, не подкопаешься.

— Вы собираетесь когда-нибудь признаться в этом Мари?

— Зачем? С ней я тоже не хочу остаться в проигрыше! И добьюсь этого любой ценой… любой…

Голос смолк, Мари была близка к обмороку. Теперь ее разочарование в Кристиане было полным. А она-то испытывала угрызения совести, обвиняя себя в неверности!

После небольшой паузы голос Риана зазвучал вновь, он направил разговор с Кристианом в нужное русло, заставив его вспомнить другое кораблекрушение, в мае тысяча девятьсот шестьдесят восьмого. Мари замерла. Что еще ей предстояло узнать?

Неожиданно жених заговорил совсем другим, певучим голоском, словно снова стал десятилетним. Он рассказал о Пьеррике, о ребенке…

Она слушала его, и к горлу подступала тошнота.

Кристиан качался в гамаке, когда Мари поднялась на борт шхуны.

Первое, что он увидел, были блестящие от слез зеленые глаза. Неужели ей тоже его не хватало? В нем родилась безумная надежда, он вскочил и приблизился к Мари. Он ждал чего угодно, только не слов, которые она произнесла:

— Ты знал о ребенке и молчал!

Он вздрогнул. Кто ей рассказал? Пьеррик? До него доходили слухи, что бывший немой заговорил, но вроде бы полностью потерял память.

— Ребенку было всего несколько часов от роду, Кристиан, — продолжила Мари. — Ты бежал по берегу. Пьеррик, притаившийся за грудой камней, тебя окликнул, он просил взять их с собой — его и ребенка, но ты скрылся, оставив мальчика вдвоем с новорожденным!

— Он сам тебе это сказал? — пробормотал Кристиан.

— Нет. Я там находилась. — Мари увидела, как Кристиана затрясло, и глубоко вздохнула, прежде чем договорить: — Тем ребенком была я, Кристиан!

Он посмотрел на нее с недоверием. Но зеленые глаза не лгали. На миг ему показалось, что он сходит с ума.

— В ту пору я тоже был ребенком…

— Пьеррику едва исполнилось шесть лет, но он спас мне жизнь, всю ночь прижимая меня к своему телу, чтобы я не замерзла.

Лицо Кристиана обрело грустное выражение.

— Прошлого не изменить, Мари. Но я могу попробовать изменить настоящее, чтобы это настоящее касалось нас двоих и стало нашим будущим. Скажи, чего бы ты хотела? Говори все, что хочешь.

— Расстанься с морем.

Слова вылетели как пули. Простые. Прямые. Точные. Он нахмурился и ответил не сразу:

— Хорошо.

— И снова лжешь! Самое худшее, Кристиан, что ты все время лжешь самому себе… Твоя жизнь — сплошная ложь! Если бы это было не так, разве мог бы ты пойти на мошенничество, разыграв «чудесное спасение»? Зачем? Чтобы о тебе заговорили? Заключили еще несколько контрактов?

Она протянула ему кассету.

— Что это? — едва выговорил он.

— Часть тебя, о которой я и не подозревала.

Мари ушла, не оглянувшись и не услышав его зова.

Начав действовать, Мари уже знала, что пойдет до конца: она должна открыться Риану. Не зная, чем может обернуться встреча, Мари твердо решила, что она состоится.

Она добралась до маяка. Дверь была открыта. Немного поколебавшись, она нащупала под курткой пистолет и вошла. Дверь за ней захлопнулась, и Мари вздрогнула, услышав доносившийся до нее с самого верха лестницы знакомый голос:

— Я вас ждал.

К ее удивлению, чувство страха сразу исчезло. Поднимаясь по бесчисленным ступенькам, она думала, что ее судьба, которую она еще недавно считала заурядной, неожиданно повернулась к ней жестокой стороной: в один и тот же день ей довелось узнать, кто был ее отец, и снова навсегда потерять его. Минуя ступеньку за ступенькой, она повторяла себе, что ее обязывает профессиональный долг: этот обаятельный человек, чего она не могла не признавать, был преступником, который разрушил и свою, и ее семью, и, несмотря на их родственную связь, а может, именно поэтому, она должна сама передать его в руки правосудия. Преодолевая последние ступеньки, она уже окончательно убедилась в этом, почувствовала себя более уверенной и способной выполнить свой долг.

А потом, оказавшись с ним лицом к лицу, Мари увидела в его взгляде столько любви и эта любовь нашла в ее сердце такой живой отклик, что несколько секунд ничего другого для нее не существовало. На лице Риана заиграла обезоруживающая улыбка, полная нежности, радости, он повторил ту же фразу, которая на сей раз прозвучала по-другому, выдавая самое главное желание его жизни:

— Я вас ждал…

Мари была потрясена. Не осталось сомнений — он знал все. Риан смотрел на нее как на самое драгоценное в мире существо, своего ребенка, ребенка женщины, которую он любил всю жизнь и чьи черты искал в чертах ее дочери. Ей пришлось сделать усилие, чтобы не превратиться в ожидаемый от нее образ, но, даже совершая это усилие, она поразилась теплым интонациям своего голоса.

— Риан, я могу понять ненависть к тем, на ком лежит ответственность за смерть вашей жены…

Он перебил Мари, не отрывая от нее взгляда, заговорив торжественно, с глубоким чувством:

— Моя судьба — терять тех, кого я любил… Тридцать пять лет тюрьмы превратили меня… в изгоя, одинокого волка, который нашел в себе силы выжить, мечтая за себя отомстить.

— Вы признаете свою вину?

— Да, признаю, что страстно желал отомстить за убитую жену и погибшего ребенка.

— Ваш ребенок не погиб.

— Теперь я это знаю, Мари. И знаю, что если я и недостоин тебя, то я тобой горжусь.

На секунду перед ней возникло безумное видение — легкое, восхитительное: на залитом солнцем пляже идет пара под ручку — отец и дочь, он и она, они смеются и весело болтают. Простое человеческое счастье, которого ни он, ни она не знали прежде.

Ей удалось прогнать этот образ, оставивший тем не менее чувство легкой грусти.

— Можете вы хоть однажды в жизни что-нибудь сделать для вашей дочери?

— Неужели ты думаешь, что я откажу тебе, что бы ты ни попросила? Как ты похожа на мать: то же упорство, та же красота.

— Если я попрошу вас сказать мне всю правду, вы мне ее скажете?

— Да. Я обязан. Пойдем.

Он поднялся вместе с ней на верхнюю галерею маяка, это место он особенно любил — перекресток, где встречались небо, земля и море. Голос Риана снова обрел торжественность.

— Я знаю, ты должна меня арестовать. Моя судьба и судьба твоей матери трагичны, но твоя тоже очень тяжела, ведь тебе предстоит уничтожить отца. Но все-таки я надеюсь, что мне…

— Что — вам?

— Будет дарована одна милость… Почувствовать поцелуй моего ребенка, единственный раз в жизни.

Риан не приблизился к Мари, не обратил на нее умоляющего взгляда. Она сама подошла к нему, поцеловала в щеку и дала себя обнять, испытывая огромное волнение.

Внезапно быстрым и резким движением он выхватил пистолет Мари и, не выпуская ее из объятий, наставил на нее. Мари, вновь испытавшая страшное чувство, что ее предали, стала отбиваться.

— Отпусти! Ты не имеешь права меня предавать! Не имеешь! Не делай же этого сейчас!

— Зря ты сказала своему другу, чтобы он сюда пришел.

Он повернул ее так, что она увидела: по дороге мчался автомобиль Ферсена, сопровождаемый фургончиком жандармерии.

— Я не знала! Отпусти!

— Мари, попробуй понять! Большую часть жизни я провел в тюрьме и не смогу перенести возвращения туда. Послушай, нам осталось провести вместе всего несколько минут, не будем тратить их попусту.

— Ты берешь меня в заложницы, чтобы бежать? Ты просто хотел мной воспользоваться?

— Глупости! Я хочу, чтобы ты знала: твоя мать была замечательная женщина, ради нее я пошел…

— …грабить банки? Подумать только, в это время вы ждали ребенка!

— Мэри не принимала в этом участия. Она оставалась в Руане, откуда мы собирались отплыть в Америку, начать там новую жизнь и обеспечить тебе воспитание, которого ты заслуживаешь.

До них донеслись глухие удары в дверь, которые прервали речь Риана. Он неожиданно передал Мари оружие, которое только что отнял.

— Держи. Через минуту они будут здесь.

Мари колебалась, спрашивая себя, не готовит ли он ей очередную ловушку.

— Возьми. Но подари мне еще минуту.

Мари взяла пистолет и наставила на него, еще сомневаясь в его добрых намерениях. Тогда он широко развел руки и прислонился спиной к перилам галереи, состоявшим из двух параллельных труб.

— Знай я, что ты выжила, остальное уже не имело бы смысла. Я бы не думал о мести, а радовался, наблюдая, как ты растешь, откуда-нибудь издалека, и делал бы все, что мог, для твоего счастья, надеясь когда-нибудь стать твоим другом. Просто другом, близким, дорогим тебе человеком. Но судьба распорядилась по-иному.

Мари с напряжением вслушивалась в звуки приближавшихся шагов, гулко отдававшихся в лестничном проеме, — пошел обратный отсчет их совместного существования с отцом.

— Я счастлив, что ты есть, Мари, встреча с тобой — самое прекрасное, что со мной происходило в жизни. Желаю тебе счастья, которое ты, может быть, обретешь с майором Ферсеном.

Он достал из кармана рубашки какой-то предмет и сунул ей в ладонь. Больше у нее не осталось времени ни на что: на площадку выскочил Люка, как бешеный, с оружием в руке.

— Не двигайтесь! Не касайтесь ее!

— Люка! Ты же видишь — все в порядке! Не нужно!

И тогда Риан с силой толкнул Мари в руки полицейского. Оба растерялись и едва успели увидеть, как он перекинул ноги через перила.

Эрван де Керсен обменялся последним взглядом с дочерью, повернулся лицом к морю, раскинул руки и бросился в пустоту, исполнив последний в жизни «прыжок ангела».

Мари закричала.

Они бросились к перилам, нагнулись и посмотрели вниз, но ничего не увидели, кроме гигантской волны, которая с грохотом разбилась о скалы у подножия маяка, потом тут же откатилась, оставив за собой белый след бушующей пены.

Сидевшая на большом камне у основания маяка Мари наблюдала за морской живностью в оставленных отливом прозрачных лужицах. Она сосредоточила взгляд на актинии, чьи гибкие и разноцветные щупальца тихонько шевелились, завороженная ее красотой и нежностью, в которой таилась смертельная опасность. Она видела двух подводников, вынырнувших в нескольких метрах от нее и сделавших отрицательный жест руками в сторону Ферсена, который ждал их на берегу.

Два дня бесплодных усилий. Никаких следов Риана. Втайне Мари почувствовала облегчение, когда Люка объявил, что дальнейшие поиски считает бессмысленными. Она машинально запустила руку в карман и почувствовала круглый гладкий предмет, который Риан отдал ей перед тем, как прыгнуть вниз. Достав его, она еще раз посмотрела на медальон: на золотой крышечке было выгравировано солнце, точно такое же, как на последнем менгире, единственном, не обагренном кровью.

Итак, ей передана фамильная драгоценность. Последнее, что сделал в этой жизни Риан. На секунду она задумалась: должна ли она передать ее своему ребенку, продолжателю рода Керсенов? Она твердо решила — нет. Ей пришлось сражаться, чтобы остаться в Ландах, противостоять прошлому, вскрыв его самые мрачные стороны. Это испытание сопровождалось трауром, болью, разочарованиями, и теперь она хотела разорвать зловещую цепь событий и сама направлять дальнейший ход своей судьбы.

Люка проследил за Мари взглядом. Она быстро взбиралась по скалам к маленькому мостику, которым маяк был соединен с берегом.

Движения ее были ловкими и уверенными, распущенные волосы горели в лучах солнца. Когда она встала на тропинку и помахала ему рукой, он почувствовал в ней какую-то новую легкость и подъем, которых прежде не замечал. И внутренне усмехнулся.

Он, профессиональный исследователь тайн, разгадчик необъяснимых явлений, никак не мог разрешить загадку, возможно, самую главную в его жизни: с помощью какой магии удалось этой женщине превратить циничного мачо в нежного влюбленного, закоренелого холостяка — в кисейную барышню, мечтающую о свадьбе и будущем потомстве…

Он тоже влез на берег, кроя себя последними словами за эту слабость. Ему невозможно было представить дальнейшую жизнь без этой упрямой бретонки, и он не знал, как соединить это волшебное ощущение с его привычками сыщика-бродяги.

Спустя несколько дней Ланды вновь были открыты для туристов. Установилась прекрасная, по-настоящему летняя погода, еще больше увеличившая их приток. Остров под голубым безоблачным небом наконец-то обрел свою истинную форму гигантского корабля, дрейфующего посреди спокойных вод, которые, подобно преданному псу, ласково лизали ноги отдыхающих.

Ти Керн принялись одолевать стада посетителей, нашептывавших друг другу подробности страшных историй, произошедших здесь, отыскивая на менгирах следы кровавых преступлений и не имея другой цели, кроме как пощекотать себе нервы вполне безопасными экскурсиями. По дорогам колесили велосипедисты, повсюду стоял запах традиционных бретонских блюд из морепродуктов. Ланды постепенно превращались в самый обычный курорт.

Мари не нравилось, что остров лишался природного своеобразия под натиском понаехавших туристов, что он привыкал жить на их деньги, невольно приспосабливаясь к ним, терял самобытность. Глядя на оживленные толпы, снующие по улочкам и пляжам Ланд, с трудом верилось, что еще несколько недель назад здесь происходили зловещие события, которые теперь казались кошмарным сном.

Кстати, кошмарные сны Мари навсегда ушли в прошлое, едва была вскрыта порождавшая их причина. Она проводила дни, составляя отчет о завершенном деле, в ожидании результатов последних анализов. Узнав от Ферсена, что он уже заинтересовался новым делом о людях, пропавших в местах прежнего проживания катаров, она тут же сделала ответный ход — поехала в Брест и встретилась со своей бывшей командой, обещая скоро вернуться в их ряды для совместной работы.

Ни Люка, ни Мари не нарушали тайной договоренности и не планировали совместного будущего.

Наступил момент прощания с близкими: Мари отплывала в Брест. Паром только что выплеснул на остров новую волну туристов, поток которых сразу хлынул на улицы поселка. Двигаясь во встречном направлении, Мари в сопровождении Жанны и Милика подходила к порту.

С палубы парома Люка заметил золотистую шапку волос, он видел, как троица остановилась и начала обниматься.

— Ненавижу прощания, — сказала она ему тем же утром. Милик и Жанна тоже, видимо, этого не любили. Волнение выбивало их из колеи.

— Береги себя, дочка, — только и сказал старый моряк, слегка покачиваясь. Мари кивнула и была удивлена, когда Жанна вдруг порывисто обняла ее и прижала к груди.

— Иди, он тебя уже ждет, — шепнула мать, так же внезапно выпуская ее из объятий.

Кристиан тоже готовился к отплытию. Его шхуна находилась неподалеку. Краем глаза он видел, как Мари отошла от родителей и пересекла портовую площадь, не оглянувшись.

Мари почти физически ощущала прикованные к ней взгляды. Кристиан… Люка… родители.

Прибавив шагу, она вбежала на сходни и поднялась на палубу. Встав рядом с Ферсеном возле поручней, она слегка прижалась к нему, и он с наслаждением ощутил тепло ее тела. Раздался сигнал. Моторы взревели, и паром, вспенивая воду, отделился от набережной.

Не обменявшись ни словом, они увидели шхуну, на полном ходу устремлявшуюся в открытое море, за штурвалом возвышалась фигура Кристиана.

Люка почувствовал укол ревности, он не мог не признать, что шкипер очень живописен, и задал себе вопрос, не испытывает ли Мари сожаление, созерцая великолепие того, кто был предметом ее обожания столько лет. Она, словно прочитав его мысли, тут же отвернулась и стала смотреть в сторону острова, чьи контуры медленно огибал паром.

Щебетание двух мальчишек отвлекло их внимание. Дети гонялись друг за другом, чуть не налетев на них. Младший мальчуган все же упал прямо под ноги Ферсену. Тот наклонился и неловко поднял его за руку. Ребенок захныкал и побежал прочь. Люка перехватил насмешливый взгляд Мари. Она улыбнулась, а Люка шутливо заметил:

— Я не безнадежен: постепенно обучусь обращению с детьми — специально тебя предупреждаю, чтобы ты не беспокоилась.

— Когда я решусь выбрать отца для своих детей, мне не понадобятся ничьи предупреждения.

— Извини, не учел твой характер и твои гены! Разумно ли ты поступила, отказавшись от своей доли наследства? Может, с замком, деньгами и наколкой вроде той, что у Армель, ты стала бы сговорчивей?

— Придется над этим подумать. Как только мне окончательно опротивеет один циничный полицейский, даже неспособный понять, каким образом удавалось кровоточить менгирам…

Паром как раз проходил перед Ти Керном, и они залюбовались силуэтами монолитов, которые стояли как живые.

Мари заметила улыбку на губах своего спутника. Озорную улыбку мальчишки, собравшегося подшутить над приятелями. Люка подошел к разносчику сладостей, купил рожок малинового мороженого и освободил его от обертки. Вернувшись к Мари, он протянул ей его. Немного удивленная, она собралась взять рожок, но Люка отдернул руку.

— Это не для еды, а для демонстрации фокуса.

Она ничего не понимала. Ферсен пояснил:

— Не обратила ли ты внимание? У Риана и в квартире, и в тайнике подземелья замка стояли морозильные камеры, портативные, но довольно мощные…

Только теперь Мари начала догадываться: малиновое мороженое таяло под лучами солнца, растекаясь по руке Ферсена.

— Изложив свою гипотезу, я послал запрос в лабораторию и попросил экспертов ее рассмотреть. Как раз перед самым отъездом я получил ответ. Технология хотя и мудреная, но принцип довольно прост.

— Риан замораживал кровь своих жертв?

— В специальных емкостях, имевших форму символов, глубоко прорезанных на менгирах. Вероятно, задолго до этого он попросил Морино сделать отпечатки. Ледышки, посыпанные гранитной пылью, совмещались с эмблемами менгиров и начинали медленно таять с первыми лучами солнца.

Он снова протянул Мари почти растекшееся мороженое, но она с отвращением отвернулась.

— Твоя теория еще требует доказательств!

— Этим как раз и занимаются. И все же признайся, здорово — дойти до решения собственными мозгами!

— Да, здорово — у Риана отличные мозги!

— Я говорю о себе, упрямица ты этакая! Согласись, с моим интеллектуальным коэффициентом да с наследственностью Риана наши дети будут обладать суперспособностями!

— Что я слышу?

— Глупости, конечно. Детей еще нужно сделать!

Он обнял Мари и поцеловал ее долгим, страстным и «бесстыдным», как наверняка подумал кое-кто из случайных свидетелей, поцелуем.

За горизонтом медленно исчезали Ланды.

Первые лучи солнца робко скользнули по мегалитам еще безмолвного Ти Керна. На одном из менгиров, отмеченном знаком солнца, проступили красные капли и медленно поползли по граниту кровавыми ручейками.

Примечания

1

Лечение морской водой. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Мегалитические памятники в виде отдельных, вертикально поставленных продолговатых камней.

3

Погребальные сооружения эпохи бронзы в виде вертикально стоящих каменных глыб, покрытых сверху массивной плитой.

4

Морские грабители ложными сигналами вызывали крушение корабля, чтобы завладеть имуществом пассажиров.

5

В кельтской мифологии фея, сестра короля Артура. Образ восходит к ирландской богине войны и смерти; по преданию, она жила на морском дне и обманывала путешественников призрачными видениями.

6

Трансатлантическая яхтенная гонка, стартующая во французском порту Сен-Мало и заканчивающаяся в Гваделупе, проводится paз в четыре года.

7

Праздник, посвященный дарам моря, ежегодно отмечаемый в Бретани. «Ракушками святого Иакова» называют морские гребешки.

8

Кельтская богиня подземного мира.

9

В бретонском фольклоре персонификация смерти: ее вестник или орудие; один из популярных героев сказок и легенд.

10

Традиционный бретонский предмет мебели в виде большого ящика с раздвижными дверцами, часто использующийся в качестве шкафа, комода и т. д. В старину такие кровати служили защитой от волков, которые нередко пробирались в жилища.

11

Открытое помещение для рулевого и пассажиров в кормовой части палубы на яхтах и парусных ботах.

12

Кормовая часть палубы.

13

Бактерицид красного цвета.

14

Спутниковая навигационная система, вычисляющая местонахождение судна, сравнивая время поступления сигналов от трех спутников системы «Навстар».

Content

Николь Жамэ, Мари-Анн Ле Пезеннек
Дольмен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания