Ивакин Алексей Геннадьевич

Кактусятина. Полное собрание сочинений

Писатель Кактусов и музы

— Але? Добрый вечер! Это…

— Агентство «Муза» к вашим услугам! — мурлыкнула телефонная трубка.

Писатель Петя Кактусов замялся. Он в первый раз обращался к профессионалкам. До этого обходился как-то своими руками.

— Мне бы… Это…

— С расценками знакомы?

— Да, конечно…

— Адрес диктуйте!

Через полчаса он спускался к подъезду.

У серой девятки нетерпеливо стучал по крыше крепко сбитый браток в кожанке.

— Надолго брать будешь? — спросил он, оценив тщедушное тельце писателя.

— На ночь бы хотелось… — промямлил Петя. Несмотря на то, что его герои все, как на подбор были мужественными бойцами, вертевшими Вселенную как хотели, сам он был трусоват до такой степени, что стеснялся спрашивать сдачу у забывчивого продавца.

— На ночь… — хмыкнул браток. — И силешек-то хватит?

— Деньги у меня есть! — петухнулся Петя. — Я гонорар получил недавно!

— Да я не про деньги… Девочек смотреть будем?

Петя судорожно кивнул.

Из машины вылезли — именно вылезли! — три девицы неопределенного возраста.

— Значит так. Никакой групповухи, садомазо, зоофилии и прочих извращений. Понятно?

— Конечно… Я не извращенец… Более того, я приверженец классического стиля… А можно посмотреть товар лицом, так сказать… — промямлил Петя.

Браток повернулся к девицам:

— Девочки! Демонстрируем!

Первая девица, завернутая во что-то белое, смутно ассоциируемое со словом «хитон», сделала шаг вперед, вытянула руку…

— Гнев, о, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным…

— Стоп, стоп, стоп! Она что, у вас еще Гомера обслуживала? — отшатнулся Кактусов.

— Износу, девка не знает, да… — хмыкнул браток. — Зато опытная!

— Мне бы что-нибудь менее классическое, альтернативной, так сказать, ориентации…

— Да? А вроде приличный человек… — удивился бандит. — Клепсидра, а ну шаг назад.

Девка покорно шагнула в строй муз.

— Музыки у нас подороже будут… Вово! Вылазь!

— Не хочу! — раздалось капризное с переднего сидения. — Я устало!

— Отбою у него от клиентов нет, — доверительно шепнул оцепеневшему Кактусову браток. — Вылазь, говорю!

Из «девятины» вылезло странное существо в расфуфыренной страусиными перьями леопардовой шубке, с накладными ресницами, грудями и крыльями. Потом томно оценило Кактусова и произнесло:

— Нихачу его… Он пративный! — и отвернулось.

— Вово! — сердито приказал браток.

— Только ради тебя, красавчик, — существо закатило глаза и начало завывать. — Вмиг перед Сталиным и Хрущевым были поставлены кастрюли с кипящим оливковым маслом и нехотя булькающим расплавленным сыром, тарелки со специями и с мелко нарезанной человечиной…

Кактусова передернуло:

— Спасибо! Не стоит… Я такое не люблю!

— А у меня там еще про секс есть! — подмигнуло Вово. — Не хочешь меня?

Кактусов слегка позеленел. Браток оценил его цвет кожных покровов и мигнул существу:

— Брысь!

Музык Вово обиделось и полезло обратно в автомобиль, выставив на прощание накладную задницу в фиолетовых лосинах.

— Я не такой экстремал, понимаете… Мне бы что-нибудь эдакое… Оригинальное, но не очень!

— С мухоморами? — уточнил браток.

— Я не потребляю псилобицин! — застеснялся Петя.

— Ладно… Обойдемся обычными методами… Давай, Клавка! Здоровущая бой-баба, на голову выше и братка и Кактусова, мрачным голосом, почти без интонации начала демонстрировать свои прелести:

— Данный текст одобрен к распространению, как способствующий делу Света. Ночной Дозор. Данный текст одобрен к распространению, как способствующий делу Тьмы. Дневной дозор. Глава первая. Часть первая. Книга первая…

— А всего сколько? — испугался Петя.

— Клав, сколько у тебя?

— Вроде, четыре тома. Или пять. В каждом по три части. В каждой части… Забыла уже! — басисто ответила муза. — Сейчас позырю! Она сняла рюкзак и вытряхнула оттуда стопу исписанной бумаги. Некоторые листы полетели под машину. Муза матюгнулась и полезла за ними.

— Я столько не смогу… — почти прошептал Кактусов, ошалело разглядывая гигантские ее прелести.

— Мужик ты или облако в штанах? — раздраженно сказал бандит. — Ладно… Эта последняя! Остальные по вызовам уже работают. Но смотри, эта новенькая, только аннотации умеет делать! Замучаешься с ней.

Маленькая, очень худенькая, почти девочка нерешительно сделала шаг вперед. Не поднимая взгляд от грязного снега начала тихонечко читать:

— Прошлое требует жертв. Время испытывает наш мир на прочность. История ставит над нашими современниками жестокий эксперимент:..

Слово «эксперимент» в устах худосочной малолетки, почему-то вызвало прилив творческих сил.

— А была не была! Беру! — отчаянно махнул он рукой. — Сколько с меня?

— Расплата по факту.

…Через месяц Кактусов женился на своей музе. А еще через месяц читатели плакали, но покупали книги известного писателя…

Писатель Кактусов и космооперетта

Однажды писателю Кактусову позвонил редактор. И предложил написать роман о космосе. Мол, космос снова в моду стал входить.

Кактусов стал отнекиваться. О космосе он знал столько же, сколько о вомбатах. То есть знал что он есть и не более. Ну что еще по космосу можно летать. О чем честно и сообщил редактору.

Тот посулил ему большой тираж и роялти на процент больше, чем обычно. Кактусов сразу согласился.

После чего, засел за чтение Азимова, Лема и прочих Стругацких.

От Азимова у Васи заболела голова, а от Лема она вообще взорвалась. После чего Стругацких читать было нечем.

Приняв цитрамон и запив его пивом, он уселся за комп и стал думать. Это было его излюбленное занятие. Сидеть перед компом и думать.

Не помогло.

Тогда он залез в Интернет и стал листать сайты, пытаясь разобраться, чем шмазер отличается от фазера, как продуть дюзы — и вообще, что такое дюзы? Особливо его занимала тема секса в невесомости. Впрочем, эта информация оказалась засекреченной. «Роскосмос» эти знания тщательно скрывал, а на сайт НАСА Кактусов даже ходить не стал. Все равно там все по-буржуински.

Тогда Кактусов решил раскрыть для человечества эту загадку. И стал писать.

Сюжет родился быстро. Молодой выпускник Космического Колледжа… Какого еще колледжа? Техникума. Так патриотичнее. Итак, молодой выпускник Космического Техникума Иван Иванов. Специалист по ксенопсихологии и антигравитации. Краснодипломник. Или золотой медалист? Что дают выпускникам техникума Кактусов не знал. Он и ПТУ не сподобился закончить.

Ай да… Это не главное! Значит, он летит на Луну… Не. На Тау Кита. И там встречает прелестную сириусунианку. Тфьу… Альфацентаврянку? Еще хуже… Орионианку? Лунянку? Бетельгейзенианку? На этом познания небесных тел закончились. Хотя… Большемедведицу!

Кактусов отчаялся.

Потом, не мудрствуя лукаво, назвал ее просто — Чужая. А что? Прелестная Чужая. В конце концов, Лукойленке же можно не заморачиваться. Почему Кактусов должен?

И так, Иван влюбляется в Прелестную Чужую. Далее ПЧ. Имя ее не переводится на общую лингву. Оно вообще непроизносимо, а, следовательно, и неслышимо. Иван зовет ее для себя «Моя ПыЧа».

Она оказывается… Полиморфом. Ага. Кто такие полиморфы — Кактусов выдумал самостоятельно, чем и погордился в туалете за сигаретой. Это такие, ну они могут любой вид принять, хочешь красоткой, хочешь табуреткой. Истинный ее вид — кусок слизкого студня. И она шпионка от грозной цивилизации Таинственных Шаров. Хотят поработить всю Галактику. Ну а Землю — стереть с лица земли. То есть с карты звездного неба.

Ксенопсихолог-антигравитатор об этом не догадывается, проводя ночи в жарких метаниях на влажных простынях в стандартной маленькой каюте своего гиперподпространственного челнока. Он думает только о своей возлюбленной.

А тут его догоняет полковник КСБ — космослужбеза. У него большой пистолет, мужественная ямочка на подбородке и усталые глаза. Он все знает, но, почему-то молчит. Иван Иванов от него сбегает. Не любит он безопасников, у которых руки по локоть в инопланетной слизи.

Остальные триста страниц ксенопсихолог гоняется за возлюбленной по Галактике, ксбешник гоняется за Ивановым, а Пыча скачет с планеты на планету, раскидывая то там, то сям Таинственные Шары.

Кактусов задумался… А на кой ляд их раскидывать?

Ага… Пусть они вызывают у любого, кто подойдет — жажду низменных инстинктов. Пожрать там, размножиться и кого-нибудь убить. Желательно, субъекта, с которым только что сексился. И съесть его. Вот. Точно. Таким образом, человечество должно погибнуть.

Наконец, ксенопсихолог догоняет свою возлюбленную. Они долго и страстно — аж три страницы — пыхтят возле только что брошенного в почву Таинственного Шара. Так страстно, что Пыча забывает его активировать.

Тут появляется полковник с мужественной ямочкой и все всем рассказывает. Иван плачет, ПыЧа тоже. А потом она вдруг копирует полковника. И они начинают драться.

Иван хватает уроненый пистолет и грозиться всех убить. Полковники начинают его уговаривать не делать этого. Тогда, замученный выбором между любовью к Пыче и любовью к Родине, он стреляет себе в голову.

ПыЧа потрясенно превращается в саму себя, то есть в кусок студня. И плачет желейными слезами. Полковник тоже потрясен.

Пыча говорит, что люди очень замечательные и она больше не будет. И превращается в девушку. Полковник обнимает ее за плечи. И говорит, что надо исправить то, что можно исправить. Они уходят в туманную, — тьфу ты! — звездную даль, где в память о Иване и женятся.

Все счастливы. Кроме Ивана, который оказался тоже полиморфом и открыл в последней строчке глаза.

Пусть это будет намеком на серию.

Редактор восхищенно рыдал в трубку. Книга вышла через месяц, заняв в рейтингах аж третье место на пару дней.

Читатели же плакали, но читали очередной шедевр под мощным названием«…рождает чудовищ».

Писатель Кактусов и постапокалептец

Однажды писателю Кактусову надоело писать. Тогда он пошел в магазин и купил книжку. Книжка называлась страшненько. «Эра дохлых». Но стоила дешево.

Он пришел домой и залез в горячую ванну. Раскрыл книгу и принялся пугаться.

В книге все умерли сразу, на второй странице, а не в конце, как обычно. И стали воевать друг с другом. Кактусов пугался, потел, но читал. А потом его осенило…

А чем Кактусов хуже?

А ничем!

И Кактусов, отбросив книгу, принялся придумывать сюжет. Ядерный звездец? Старо… Живые задохлики? Еще старее… Может? Точно!

Кактусов голый побежал к компьютеру. Разве что «Эврика» не закричал. Потому что не помнил этого слова. Его, кажется, Аристотель кричал перед смертью на костре, да? Кот заинтересованно посмотрел на болтающуюся между ног мыльную пену, но прыгать не стал.

Кактусов стал яростно набивать печатные знаки, тема обещала быть интересной. И, самое главное, объемной. А ведь от объема зависел гонорар…

Итак… Россия напала на Китай, Китай на Индию, Индия на Америку, а Америка на всех. И всем пришел кирдык. Кроме Новой Зеландии и Литвы. До Новой Зеландии было далеко, а Литву не заметили. Больно махонькая. Правда Польша — единственная страна, подозревавшая о существовании Жмудии, — хотела на Литву напасть, но не успела. По ней пробежал бундесвер. Он прятался от янычаров. Швейцарских. А почему бы нет? Англичане же утопли нечаянно. Их смыло после того, как квебекские террористы взорвали ядерную бомбу на Северном полюсе. После чего Ледовитый океан стал Тропическим. И смыл англичан. Вместе с шотландцами и прочими валлийцами. Выжили только ирландцы. Потому что пьют как писатели.

А главный у нас герой — будет программист. Почему? Да просто так. Он прошел Чечню, Афган и… Афган вычеркиваем. Староват будет. Афган пройдет дядя Петя. Вахтер. На Город упала бомба. Бундесверовская. Вакуумная. И все усосала в вакуум. Ну, не все. Людей. И не всех. Кроме тех, кто спрятался в подвале или в серверной. Дядя Петя пошел в подвал за старой газетой, чтобы почистить на ней воблу и под водочку вспомнить Баграм. Нет. Кандагар. В слове Кандагар больше букв, а, значит, больше объем и гонорар. А из вакуума полезли монстры. Вакуумные. Так страшнее.

А программист по фамилии — Окраинов, пусть будет! — паял сервер в серверной.

Что такое сервер — Кактусов не знал. Впрочем, это его не волновало.

Как, впрочем, и не волновали проблемы с оружием. Сам Кактусов и автомат Калашникова видел только в фильмах. Про войну. Кажется, про Великую Отечественную? Да какая читателю разница? Главное, чтобы динамичненько!

Так… О чем мы? Об оружии… Открываем интернет и копипастим информацию… Тыц-тыц — карабин «Вепрь», тыц-тыц — калибр, тыц-тыц — патрончики пол-ведра, не лучше полтора, тыц-тыц — сотня десятков гранат. И разгрузку. Туда все спрячем. Разгрузка это типа жилет? И туда все не войдет? Нужна машина. УАЗ. Патриотичненько… Или не… Этот, как его… Круйзак. Во! Лендкруйзер. Ага, он же большой. И чтобы с кенгурятником. И байдарка на крыше. На всякий случай.

А где мы все это взяли? А мы все это взяли в соседнем магазине. Нет, это не грабеж. Это… Мародерочка.

Кстати, а где бабу будем брать? Нужна нам баба. Рыжая. Грустная. Красивая. И оооочень смелая. И пусть зовут ее… Маша, ли че? Маша… Нравится имя. Пусть будет. Она спряталась за велосипедом, когда все взорвалось. А потом дядя Петя ее спас, но умер. От велосипеда. Он ему на ногу упал, расцарапал, а там гангрена и до аптеки доехать не успели. Потому что вакуумные монстры помешали. А дядя Петя их всех гранатой подорвал. Как тогда, в Кандагаре, ага… А на гранате был… Этот, как его…

Коллиматорный прицел! Надо обязательно про коллиматорный прицел почаще вспоминать! Его надо везде засунуть. На карабин, на автомат Калашникова, на трехлинейку, на гранаты — было уже! — и на мачете. Гондурасское. Откуда в Москве гондурасское мачете? По ленд-лизу получили. Во время Первой Мировой. И на старых складах они консервированы были. В банках. Стеклянных.

Кстати, надо будет описать, как они этот склад грабили. Тьфу. Мародерили. С Машей.

Кактусов решил передохнуть и закурил.

Потом вытер пот со лба и обнаружил, что написал первый том.

После перекура он написал второй том. Про то, как программист Окраинов и Маша добрались до второго бульварного кольца в Городе. И всех по дороге убили. Заодно награбили — да тьфу, ты! намародерили! — массу полезных и хороших вещей. Ящик водки и два рулона туалетной бумаги. Потом еще ноутбук и три мобилы на всякий случай. Мало ли кто позвонит…

Все четыре тома были готовы к утру. А что вы хотели? Справочники по оружию они такие большие!

И не важно, что к концу четвертой книги герои добрались только до пригорода. Зато успели навставлять патроны в патронники, родить пару-тройку детей и убить туеву хучу вакуумных монстров.

Издательство серию взяло в печать. А Кактусов принялся за вторую серию. «Исход в лужу». А что? Ни чего себе такое названьице, да? А кто не согласен — тот мерин. Потому что Кактусов пейсатель, а все остальные чейтатели. И не фиг тут спорить. А то — ух, ух, ух!

В течение года чейтатели плакали, но чейтали эпопею «Небо живых» великого пейсателя Кактусова, а на нечейтателей он чихал через коллиматорный прицел. Ибо нефиг!

Писатель Кактусов и унитаз

Когда Петя Кактусов стал более-менее знаменитым — ему посыпались заказы. И, почему-то, из женских журналов. Он писал про всяко-разные женские штучки не покладая рук. Хотя сам в них — как обычно — ни хрена не смыслил.

И вот, однажды утром…

Лирическое отступление — редакторы предпочитают звонить по утрам. Когда нормальный писатель только ложится спать после рабочей смены. Не иначе редакторов готовят в элитных германских университетах.

Так вот… Однажды утром Кактусову заказали статью о разновидностях женских грудей. Мало того о разновидностях, но еще и о влиянии размеров на предменструальный синдром. Вообще-то, все, что знал Кактусов об этом замечательном творении природы — то что они есть. И все разновидности делил на три категории — выпуклые, очень выпуклые и впуклые внутрь. Практического опыта у Пети было не особо много. Так. Пара первых любовей на первом курсе. В курилке. Между вторым и третьим этажами. Тем самым он избежал и практического опыта в борьбе с ПМС.

Первым делом он долго думал о названии статьи. Пересмотрев при этом около терабайта фильмов категории «ХеХеХе». Одна фраза его зацепила здорово — «Epic tits». Что такое «эпик» — он знал. А «титс» — догадался. Ассоциативно. Эпические титьки, да…

В воспаленном мозгу сменялись со скоростью двадцать четыре фантазии в секунду различные формы, цвета и объемы.

«Ушки ротвейлера» сменялись «Цветами глаз сиамской кошки», «Нежные Абрикосы» вырастали размеров «Сладких Дынь сорта „Торпедо“»… И венчали эти «нежнейшие холмы Авроры» — вишенки, клубнички, смородинки, черноплодные рябинушки…

— Тьфу! Это не то! — ругнулся Кактусов и стер последние два слова. Кот басовито с ним согласился. И стал преданно смотреть в глаза, надеясь на кошку. Весна, знаете ли… У млекопитающих — гон! Но кактусов никого млеком не питал и на весну ему было наплевать. Он видел только эпические, да… Эпические… И продолжал печатать. Одной рукой.

И тут раздался звонок.

«Они!» — подумал Кактусов.

«Кошки!» — подумал кот.

И побежали открывать.

Кошек не было. Впрочем и эпических сфер тоже не наблюдалось. Наблюдалась соседка снизу с «ушами очень мутированного спаниеля-зомби». С ней Кактусов сталкивался очень редко и только по причине — «Сделай потише свой „Раммштайн“, ублюдок!» (Прим. корр. для ред. Нецезурное слово заменено на «Раммштайн». Смысл не потерян. Можно поменять на «Линкинутый Парк». Как считаете?)

На этот раз вместо кодовой фразы прозвучало другое:

— … тварь… самка… блядина… — (нецензурные слова заменены троеточиями. Прим. Корр.)

Минут через десять выяснилось, что Кактусов залил соседку. Совершенно неведомым образом. Впрочем, почему неведомым…

Когда Петя открыл дверь туалета его почти снесло цунами. Как статую свободы из какого-то комедийного фильма.

Единственный белый друг предал его, лопнув постыднейшей трещиной по дну бачка. Заодно с квартирой соседки пострадала и библиотека, хранившаяся в читальной комнате. Кактусов вознес матерные молитвы Потолку и перекрыл воду. Кот брезгливо затряс лапой. Соседка хлопнула дверью.

Полчаса писатель собирал тряпками воду с пола. А потом стал думать. Надо было менять сантехнику.

Но у Кактусова не было денег. Гонорар за последний бестселлер еще не пришел. Самое простое решение — вызвать сантехника — не катил. Надо было работать самому. Но тут всплывала проблема, которую Петя не мог решить через интернет. Дело в том, что у Пети руки росли…

Официально из плеч, как у всех, но неофициально из… Из того, чем женщины с «Epic tits» шевелят при ходьбе. Туда-сюда, туда-сюда…

Эротические ассоциации Кактусова прервал кот, пытавшийся пробраться по мокрому полу в свой туалетный лоток, но замочивший ноги. Тьфу. Лапы. И немедленно заоравший.

— Ну и че делать? — матерно спросил Кактусов у кота.

Кот опять затряс лапами. Поочередно.

— И ты тоже козел! — обругал Кактусов своего друга-унитаза.

А потом поперся в магазин.

За клеем «Момент».

Оооо… Если бы рядом с Кактусовым в тот момент нашелся бы Гомер, или, на худой конец, Толстой…

Битва Кактусова с унитазом продолжалась весь день и всю ночь. Эпическая была битва…

После «Момента», писатель залил дырку «Жидким Стеклом». Потом «Жидкими Гвоздями». Потом «Жидким Цементом». Потом еще какой-то «Жидкой Фигней».

Унитаз ответил увеличением трещины.

Кактусов съездил в круглосуточный гиперсупермаркет «Стройхизхандзмаркетдеталь». Купил там на запасно-пивные деньги пополнения.

Придя домой, застал кота, жутко ругающегося на отсутствие еды и — Опять, хозяин! Опять! Ты опять не убрал за мной какашки! Вот тебе лужу в тапки! — нечищенный туалет.

Кактусов хлестнул кота мокрой тряпкой и начал заливать унитаз новомодным герметиком.

— Пли! — брызнул он густой белой массой на вражескую трещину из продолговатого баллона.

Унитаз забурчал. Масса потекла сквозь дырку на пол. Ироды-продавцы втюхали ему герметик, несовместимый с водой. Для трещин в стенах.

— А так тебе? — азартно плеснул эпоксидной смолой писатель и включил воду.

Враг начал сдаваться, но все равно протекал.

Кактусов выключил воду в трубе и включил воду в глазах. То есть заплакал. Унитаз казался непобедимым.

— Власовец ты… Говенный, причем… — оскорбил фаянсовую сволочь Петя. А потом вспомнил о последнем резерве…

Монтажная пена!!

Это же… Это же как танковая армия!

С упоением он выдул весь баллон на дно бачка. А потом пошел дописывать статью.

И тут унитаз ему отомстил еще раз.

Нет. Повторной контратаки не случилось. Мстя была ужасной. В порыве эпопеи Кактусов не надел перчатки. И пальцы, обрызганные монтажной пеной, немедленно слиплись.

Он полчаса корячил страшные гримасы под струей горячей воды, пытаясь смыть пену с рук. Но руки все больше и больше превращались в «сруки» — вытереть чо-то можно, а больше — ни-ни!

Он вылил на руки растворитель — «Точно НКВД против предателей» — мелькнула нелепая мысль.

Не помогло. Пена ехидно жевала кожу, а растворитель жег боевые ссадины.

В конце концов, Кактусов — зачем-то — надел резиновые перчатки, хлобыстнул двести грамм водки и уснул около котиного лотка, подумав напоследок:

— Все вы тут… РОА…

Кот долго и неодобрительно смотрел на хозяина, но потом устроился у него между ног. И замурлыкал.

Писателю снились эпические унитазы, нежно обнимающиеся с эпическими растворителями…

А статью Кактусов так и не дописал, и читатели плакали, но так и не смогли восхититься очередным шедевром. Алягер как на селяви, чо!

Писатель Кактусов и чай

После того, как Петя Кактусов проср… не смог написать статью в журнал, он впал в глубокое безденежье.

Поэтому, когда ему позвонили из «Ну Ups'как Известного Нефтяного Акционерного Холдинга» и предложили ПРОЭКТ — он немедленно согласился. Ачоа? Пара сотен убитых енотов за пять минут — очень даже ничего!

И делать-то ничего не надо. Просто заготовленный текст наболтать и кружкой с логотипом «НUИНАХ» подвигать туда-сюда. Ачоа?

Когда телевизионщики приехали, то немедленно огорчились обстановке в квартире Кактусова. Окурки, бутылки и кот не соответствовали образу великого писателя. Образу постмодерниста, конечно, тоже не соответствовали. Не хватало надутого презерватива на люстре и шприцов в углу. Впрочем, люстры тоже не было.

На эти предметы реквизита у режиссера не хватало сметы. Поэтому Кактусова немедленно перевезли в гостиничный номер, где этот самый режиссер временно жил. Кота не взяли. У него внезапно приступ аллергии на журналистов случился. Впрочем, никто этого не заметил. Кроме продюсера, долго думавшего — а почему ботинки мокрые?

А в гостинице началось священнодействие. Англосаксонским акцентом виртуоз пленки и «цыфры» выгнал двух горничных, попеняв им на то, что они везде свои бюстгальтеры разбросали. Кактусов позавидовал. Режиссеру.

А потом писателя посадили за стол, дали бумагу и кружку.

— Мотор, факоффедритьтвоюмать!

Кактусов взял в руки лист и произнес. С чувством:

— Эх, как хорошо, что у меня есть принтер фирмы «Пир»! Он печатает так, что глаза не устают!

— Стап, стап, стап! — заорал режиссер. — Пэтэр, это слишкоум… Йе? Приамолинено!

Кактусов долго пытался разобрать заморский акцент режиссера. Но, в итоге, понял, несмотря на школьный курс английского.

Во втором дубле все пошло лучше.

— Здравствуйте… — проникновенно сказал Кактусов. — Я Петр Кактусов. Сегодня я расскажу вам о том, как нужно писать бестселлеры…

— Итс кулл, чо! — завопил шепотом режиссер.

После чего Кактусов подвинул кружку с надписью «НUИНАХ» и хлебнул оттуда черной жидкости. После чего непроизвольно воскликнул:

— Ёпть, чай?

Режиссер немедленно уволил ассистентку. И сам налил коньяк Кактусову:

— Только не морщься в кадре. Плиз, чо!

Ветеран алкогольных войн, заслуженный писатель земли русской, Петр Кактусов мужественно усмехнулся, пробороздив морщиной по седой бороде. Седой ее сделали гримерша. Негра, между прочим. Если ниже пояса смотреть, то очень даже ничего…

— Не отвлекаться! Камон, чо! — опять заорал режиссер.

— Хелоу… Тьфу…

— Не останавливайся, мистер Кактусов! Вырежем! Гоу, гоу, гоу, чо! — режиссер взырился в монитор оператора.

— Здравствуйте! Сегодня я расскажу вам, как добиться написания увлекательной истории. Для начала нам нужен герой…

— Кружка пошла!

Кактусов хлебнул черной жидкости. А оператор крупно показал логотип на кружке. НUИНАХ, чо…

— Во-первых… У героя должна быть тайна. Страшная, привлекательная тайна…

— Глаза выпучи, — посоветовал режиссер.

Кактусов послушался и выпучил, все что мог.

— Щеки не надо! А то как Воробьянинов, — режиссер внезапно обнаружил познания русской литературы.

— У героя еще должна быть слабость. Педофилия там, или невроз какой… Или он вообще негр.

— Некорректно, — опять заорал режиссер. — В смысле не политично! Давай аполитично!

Кактусов прикрыл глаза и продолжил:

— У героя должна быть слабость. Он же обычный, как мы все, да? Слабость же у всех есть! Вот мой герой — Андрон. Был обычным магом, а стал программистом. Мог, понимаешь, стереть ихнюю компьютерную сеть, а вот, вместо этого, выбросил с крыши ключ доступа и аюшки! Молодец! Плюшек получил! И галоперидол бесплатно! А еще бы «чаю», а?

Кактусов так жалостливо посмотрел на негру-гримершу, что та не замедлила плеснуть ему. По самые краюшки. А то уволят еще?

В это время звукорежиссер старательно поменял «Пентагон» на «Мрачный Замок», а «Ключ Доступа» на «Шпатлевку Судьбы». Ну и программиста на мага. На всякий случай. А то вдруг, «Ассоциация Хакеров» в суд подаст, да…

А режиссер старательно пил «минералку», не обращая внимания на кактусовский бред. Писатель, тем временем, раздухарился. Еще бы… Двести пятьдесят чая, да в одно рыло…

— А вот наш герой скачет, скачет к цели! — Кактусов выхватил из кармана свой старый амулет — пластмассового солдатика на коне. И яростно застучал им по столу, не заметив, что микрофон свалился на пол. — Прямо как настоящий — Я! А я такой, да! Маленький, но гадкий! В смысле важный!

Кактусов закричал в экстазе, роняя капли пота. Пот откуда? Из-за софитов! Понарасставляли тута… А «чая» успел еще хлебануть. Пол-кружки.

— Эгегей! — закричал Кактусов и достал второго солдатика. — А вот и враг!

Звукорежиссер, на всякий случай, вырезал слог «гей». Вдруг пригодится?

— А там схватка! Тыч, тыч, тыч! — Кактусов азартно стал тыкать фигурками солдатиков друг в друга.

Режиссер отхлебнул из бутылки с «чаем». Звукорежиссер покачал головой.

— Схватка! Добро! Зло! Победа! — Кактусов так увлекся, что смахнул кружку со стола.

На мгновение повисла горестная пауза. Фиг с ней с «НUИНАХ»… «Чай» жалко.

Но Кактусов не был бы Кактусовым, если бы не сообразил:

— А самое главное — уважение к белому листу бумаги. Вдохновение — вот искра мотора. Ткань эмоций! Скелет мыслей! Нервы идей! Печень сюжетов! Легкие аллюзий! Спермотоксикоз…

— Стап! Бай! Стап! — снова заорал на англовятском режиссер. Никто. Да, да! Никто не знал, что «Выпускник Кемсфорда» когда-то был вятским мужичком. Ключевое слово — был. — Фиништд, чо!

Нажравшийся «чая» Кактусов продолжал бормотать:

— Извините, мне пора… Девственницы… Ой, да… Девственная бумага ждет… Новая, так сказать, идея… На свежатинку потянуло… Ой, чо-то мне плохо… А где тут туалет?

Через час Кактусова доставили к подъезду. Пока везли, он приставал к негре-гримерше. Гримерша не отказывала в ласке. Потому как не могла отказать. Она вообще осталась в гостинице. По темноте Кактусов попутал ее с негром-охранником. А что? В темноте все кошки серы, все женщины красивы и все негры одного пола. К счастью, негр оказался натуральным. Во всех смыслах этого слова.

Поэтому далее писатель добирался сам. Аки альпинист на Эльбрус. С двумя передыхами на площадках. Разве что репшнурами не привязывался. Но домой дошел. И уснул. В прихожей.

Кот окончательно решил уйти от Кактусова, когда понюхал его рот. Оттуда пахло «чаем» и негром.

А через месяц весь рунет плакал, но смотрел ролик «Секреты бестселлеров от Петра Кактусова».

Писатель Кактусов и альтернативная одаренность

Писатель Петя Кактусов сел перед монитором. В трусах. Потому как жарко. Да и штаны лень натягивать.

Открыл Word. Подумал. Почесал между ног. Закрыл Word. Открыл OpenOffice. И подумал: «Так безопаснее…»

А причины для опаения были, да… Петя Кактусов задумал написать не просто очередную фэнтезюшку, или, прости Господи, экшен постапокалиптический, а альтенативку. То есть альтерхистори.

А всем известно, что альтернативная история — это не просто фантастика. Это, так сказать, идеология, обращенная в прошлое! И ежикам понятно, что кровавая гэбня не дремлет! Она следит, да следит… А ну как придут на профилактическую беседу, а у писателя Word нелицензионный?

То, что Винда у Пети тоже пиратская, Кактусов как-то не подумал… Потому как заразмышлял на тему гениальной нетленки.

«Значит так…» — поцыкал он зубом и затряс левой коленкой. — «Сейчас у нас модно Сталина обелять? Главное — попасть в струю. Итак… Берем эпоху Сталина… Засылаем туда попаданца — это тоже модно. В аккурат перед войной попадаем. Типа парень на каком-нибудь форуме альтернативной истории спорил, спорил, вечером злоупотребил водочкой с пивком, затем прочухался двадцать первого июня известно какого года… Не… Перепил — это штамп. Лучше — обкурился грибами. А что? За то можно будет финал сделать отличный! Бывший панк и наркоман, повоевав, бросает пить-курить. Затем, просыпается в нашем настоящем и, несмотря на то, что считает все произошедшее наркотическим глюком, идет с умным видом строителя Новой Империи спасать наш мир. А, когда будет переодеваться из кожанки в камуфляж, обнаружит шрам на… На пузе! От пули, полученной им во сне в декабре сорок второго под Берлином!»

Кактусов так возбудился, что шлепнул себя по голым ляжкам.

«Программа-минимум — шлепнуть Гудериана, Хрущева, перепеть Высоцкого, ввести бронежилеты, автомат Калашникова, разгрузку и ручные гранатометы…»

Писатель увлеченно зашлепал клавишами. В наушниках вовсю играл «Раммштайн». Петя — фанат тяжелого поп-рока, не догадывался, что Высокого перепеть неимоверно тяжелее, чем тех же немцев. Просто у Пети не было слуха.

Он увлеченно долбил клавиатуру, не обращая внимания на опечатки. Опечатки исправят бета-тестеры в Интернете. Пусть мысль летит, паря над ошибками!

«Тьфу!» — матюгнулся он про себя… «Это уже было…»

Он откинулся на спинке кресла и тупо уставился в монитор…

«Может такой сюжет завертеть? Сосед-гений? Точно!! Вот тебе синяя таблетка и ты… И ты в „Матрице“, ага… Нет уж… Лучше грибочки… Переделывал, переделывал историю под себя — бах, трах! — и герой в психушке! Точно! Блин, я Пелевин! А со Сталиным что делать? Может каких артефактов ему накидать из будущего? Плеер там, или мобилу… Тоже было у кого-то… Или пулемет Калашникова?»

Петя, почему-то, очень гордился совпадением его инициалов с этим оружейным девайсом. ПК! И ничего, что он этот самый ПК видал только на картинках. И ничего, что отчество его было Сергеевич, почему его в школе и дразнили неприличным словом, происходящим от полной аббревиатуры. Этот факт биографии Кактусов тщательно скрывал от немногочисленных журналистов. Пока немногочисленных… Будет еще и на улице Кактусова праздник! И улица Кактусова обязательно будет!

«А если… А если сделать не одного попаданца, а нескольких? И танк им дать? Ну там нашли на обочине танк, КВ, например, и поехали на нем в Берлин. Про Гудериана, как бы, не забыть… Блин, тоже было… О! Отличный ход! А давай-ка мы всех попаданцев хлопнем! Покажем, так сказать, ужасы войны, во всех ее проявлениях! Отлично! Аааа… Блин, было…»

Петя нервно заходил по комнате, крутя сигарету в руках.

Курить он бросал раза три в день. Регулярно. Не получалось…

«А может ну его нафиг, этого Сталина? Забросим попаданца в гражданскую войну! И переиграем! Ага!»

Петя лихорадочно стал бить по клавиатуре:

«Грозный бронепоезд „Илья Муромецъ“ бороздил просторы Донецкой области…» Стер. Перепечатал. «Донецкой губернии». Подумал. Опять стер. «Донецкого угольного бассейна». Почесал небритую челюсть. Залез в интернет. «Юзовского угольного бассейна». Почесал между ног. «Трое офицеров грустно смотрели в окно, пытаясь разглядеть в темноте малоросской ночи — почему же Россия сошла с ума? Прапорщик Викентьев…». Подумал. Стер. «Штабс-капитан Викентьев плеснул хорунжему и поручику шустовского коньяка. Поручик же отрезал несколько шматов фанерной колбасы и небрежным жестом бросил на ломти серого крестьянского хлеба»

Спеть… Они должны сейчас спеть тоскливую песню…

«Черный ворон, черный ворон, — затянули офицеры»

Не то…

О!

«Боже, Царя храни!»

А за окном пусть вурдалаки в пыльных шлемах скачут! Совершенно по-гоголевски!

И тут Кактусов снова остановился… И это оно тоже где-то читал…

Может быть, в первую мировую закинуть? О той войне Кактусов не знал ничего и это бы его не остановило, но мысль творца — нет, не так! — Творца! — внезапно перекинулась на русско-японскую. «Вот где рай для попаданца. Суем его в тело адмирала Макарова и не выходим на эсминце „Петропавловск“ в море. Или на крейсере? Или не на „Петропавловске“? Да какая разница! Потом поправим! А может в Руднева сунуть? Ага… Выведем „Варяг“ за день до сражения при Цусиме… Или при Чемульпо? Блин, надо матчасть поучить!»

Петя загуглил в интернете. «Крейсер „Варяг“».

И тут же наткнулся на альтернативку. Отчего обозлился и пошел думать в туалет. В туалете к нему пришла гениальнейшая идея — сунуть попаданца в Николая Второго, сиречь Кровавого, вступить в союз с Германией и дать… в смысле навалять всему миру. Ну, как минимум, Антанте. И тут его взгляд упал на обложку недавно приобретенной книги, где тот самый Николай вполне оправдывал свое прозвище, разбивая морду какому-то камер-юнкеру. Или драгуну. В общем усатому мужику в остроконечном шлеме.

Книгу Петя еще не читал. Но заранее помрачнел. Потом открыл на средине и помрачнел еще больше. И захотел нажраться.

Все сюжеты, оказывается, были уже расхватаны. Точки разветвления — бифуркации, как он недавно выяснил — описаны. Оставалось возвращаться к фентези…

Но Петя был упорен.

Через пять минут он снова сидел за компом и строчил пулеметной дробью:

«Сознание вождя неандертальцев помутилось. В голове его возник испуганный голос, принадлежащий студенту исторического факультета Коле Петрову, обкурившемуся вчера с перепоя. Коля машинально поправил очки. Но их на переносице не было. Это был коньюктивит старого двадцатипятилетнего вождя племени, ведущего неравный бой с захватчиками-кроманьонцами.» Коля зло подумал: «Ну гады! Сейчас я вам покажу!»

Через две недели неандертальцы открыли порох, пели Высоцкого и добивали остатки кроманьонцев в пригородах Берлина. А еще через месяц читатели плакали, но покупали книги известного писателя…

Писатель Кактусов и хреноложество

Однажды утром у Пети Кактусова зазвонил телефон. Звонил из любимого издательства не менее любимый редактор.

— Петь, а Петь, дело есть! — сказал редактор.

— М? — спросонья Петя.

— Мы тут серию начали. 'Хреноложество' называется. Историческую серию.

— Я тот тут причем? — удивился Кактусов. — Вы начали, вы и кончайте.

Редактор хыкнул и стал объяснять концепцию серии. Объяснял долго. За это время Кактусов успел покурить, почистить зубы и сделать себе кофэй. С коньяком, а как же.

Вернулся он к телефону как раз в то время, когда редактор заканчивал свою речь. Услышал последние слова и возмутился:

— Я вам чо? Я вам литературный негр, ли чо? Да что бы я, да под чужой фамилией!

Кактусов так долго брызгал слюнями в трубку, что кофэй остыл.

Редактор, видимо, тоже ходил курить. Потому что на последнюю возмущенную фразу:

— Я ВАМ НЕ ТУТ!

Выдал:

— Не тут, да. А жаль. А то бы подписали договор сегодня. И аванс бы дали.

— Аванс?? — еще больше удивился Кактусов. До этого ему авансов не предлагали.

— Аванс, Аванс, — почему-то прописными буквами ответил редактор. — Сотню убитых енотов за лист устроит?

Кактусова это порадовало. Коньяк-то заканчивался…

— Приступлю к работе, как только получу аванс за…. - на мгновение задумался. — ДЕСЯТЬ листов!

— Лады, — бесстрастно согласился редактор. — Техническое задание выслал мылом.

— Уже?? — удивился Кактусов.

Но редактор ничего не ответил. Просто положил трубку.

Петя открыл почтовый ящик, прочитал задание и медленно сел мимо кресла. Такой хрени ему еще не приходилось писать.

А вот пришлось, бывает.

И он начал ваять.

Начал с предисловия:

'Я, Брезунов Виктор Маркович, открою вам величайшую тайну. Более Величайшей Тайны вы еще не читали. Ибо она открылася мне в темных подвалах ГРУ, куда я запрятан был на долгие годы, аки морская свинка в аквариуме'

Над последней фразой Кактусов задумался. Черт его знает, живут ли свиньи в аквариумах? А, да хрен с имя. Пипл схавает, если редактор пропустит.

И Кактусова понесло…

'А не было никакой Великой Отечественной войны. Все это выдумки официальных историков. В действительности, два армянина — Акоп Баграмян и Траншей Гудерьян — сильно подрались из-за бутылки вина'

Нормально, чо! Ну, разве может быть немец с армянской фамилией? Этого… Левинского не забыть…

'А соседом у них был поляк. Левинский. Дедушка Моники. Моника — Маника. Ман-и-ка. Ка на древнеацтекском — камень. А камень на древнегерманском «Штайн». Что значит — «Стоять». Манштайн, чо! Стоящий человек! Он их полез разнимать. И получил по стоящим отовсюду люлям. А у фон Левинского было поле. Так Баграмяны с Гудерьянами разделили поле по официальной версии. На самом деле, все поле состояло из одного виноградника. И они подписали протоколы. Очень секретные. Рядом, правда, было еще три огорода около озера — они принадлежали семьям Шпротыньшев, Тармозовсов, Ессттовсов. По ним пробежал Баграмян и выдергал всю моркву с грядок'

— Ну и бред, — сказал коту Кактусов. Коту было пофиг на бред. Главное, что этот бред не про яой. И чтобы вискас в кормушке лежал… Вискасу тож было пофиг. Главное, чтобы его жрали.

Пока кот и вискас занимались взаимоудовлетворением, Кактусов продолжал писать.

«Вот. И началася, типа, война. Информационная. В архивах. А что думаете, предки тупее нас были, ли чо? Они знали, шо цэ тако — информационные войны, да… Целые спецотделы НКВД занимались подготовкой поддельных документов. Мол, типа Германский вермахт напал на Советский Союз. А этого не могло быть вапще!'

— Не… Не так… — задумчиво сказал Кактусов.

'Этого не могло быть ВАПЩЕ!! Ибо:

1. Зимнего обмундирования у немцев нет.

2. Топлива на три месяца.

3. Промышленность не переведена на военные рельсы.

4. Бомбардировщики не долетят до Урала. Ибо эти, как их… технические возможности не позволяют.

А дата? Дата-то? Посмотрите на дату! Умнейшая европейская нация напала бы на Великую (ачоа? Комплимент русскоязычным, чо!) Россию, в которой все замерзают, включая Бонапарта, Карла и Чингиза (зачеркнуто) Батыя (зачеркнуто) Мамая, в начале лета?

Фига вам. Немцы, если хотели бы напасть, напали бы в апреле. А так, язычники-энкаведисты, приурочили свою фальшивую версию войны к дню праздника Ярилы. К 22 июня. День летнего солнцестояния, между прочим.»

Кактусов устал и пошел курить.

Вернулся. Подумал. Посмотрел на кота. Кот лениво вылизывал себе… Под хвостом, в общем.

— Блестят-то как, — машинально сказал Кактусов коту и продолжил:

'Блестящие победы, так называемой Красной армии, несомненно выдуманны. Посмотрим на них — декабрь сорок первого — праздник солнцеворота. Отмечается под столицей. Декабрь сорок второго. Отмечается тризной на кургане хана Мамая'

Дальше пошло туго.

Кактусов плеснул в рот из коньячной бутылки.

И его снова понесло:

'А, так называемые, фельдмаршалы Гитлера? Их ровно двенадцать. И тринадцатый — Паулюс. Паулюс — Павел. Тот самый апостол, предавший своих иудеев, бывший Савл, шедший уничтожать христиан в Дамаск. А если мы уберем гласные, получим ДМСК. Что значит — до Москвы, несомненно! А между прочим, апостол Павел был из царского рода. Из этого следует топоним — Царицын. В просторечии — Сталинград!'

Мозг Кактусова едва не лопнул, после того, как он залез в Интернет и посмотрел список генерал-фельдмаршалов Гитлера. Их оказалось ровно девятнадцать. И куда было девать остальных шесть?

Недрогнувшей рукой он вычеркнул из списка:

— Буша. 'Сталин закурил очередную папиросу и, прохаживаясь в зад, а то и вперед, сказал — Буш? — Не, я больше не буду, — ответил Эрнст и уткнулся мордой в салат. — Ну не буш, так не буш. Вычеркивай, — кивнул он адъютанту'

— Моделя. 'Да какая ты к едренефене, модель! Так! Один к ста восьмидесяти пяти. Не модель, а недоразумение какое-то! Даже для испытаний не годится. Вычеркивай!'

— Листа. 'С такой фамилией только в сортир ходить по осени. Вычеркиваем!'

— Роммеля. 'Роммеля оставь, да? Я ему рупь за Африку должен! Давай вот этого…'

— Вицлебена. 'Больно уж фамилия на веник в бане похожа. Вычеркивая к херям'

— Шёрнера. 'Этот вапще не считается. Получил, блин, фельдмаршала за месяц до конца войны'

— Бломберга 'Больно фамилия проституточная. Убирай'

Осталось двенадцать плюс Саулюс. Ой. Паулюс. Жаль, блин, Иудуса не было… Да, кстати, а почему только двенадцать? А потому что столько знаков Зодиака. Плюс тринадцатый. Змееносец, называется. А змея у нас символ…. Грехопадения! То бишь Паулюса. Тьфу. Саулюса. Да хрен с ним! Кстати, надо не забыть Еву Браун приплести. Ева — понятно кто. А Браун — Коричневая. Отлично, коричневая Ева соблазняет Адольфуса… Не, это в следующий том пойдет. В этом надо чтобы красные большевики весь мир поиметь захотели. Хмм… Красный… Большой… А Фрейд все же рулит, ага!

Так…. Поехали дальше…

'Курской битвы тоже не было. Это миф, приуроченный к самому жаркому месяцу в году. А Прохоровка — это метафора борьбы Солнца с Арийским Севером. Понятно, что Солнце выиграет, в июле-то. А в сорок четвертом — десять сталинских ударов. Сакральное число астрологической геометрии'

Кактусов не знал — есть ли такая наука, но, на всякий случай, сослался на нее.

'А операция 'Багратион' — это захват Баграмяном Гудерьянских мелиоративных канав. А вы как думали? То-то же. Против аналитики не попрешь!'. А потом, по официальной версии, Советская Армия подошла к Варшаве и зачем-то там ждала погоды аж полгода. Ну или сколько там? Не важно. Главное не в этом. В другом. Найдите мне пример, когда пригороды столицы называют именем соседнего государства? Есть в Москве пригород Минск? Есть в Париже — Мадрид? А в Берлине — Вена? А в Варшаве, якобы, есть Прага? Гыгыгы! О чем это говорит? А о том, что очередному большевистскому упырю пришла в голову дурацкая мысль, чтобы назвать предместья Варшавы Прагой. Это явно было после шестьдесят восьмого года. И до восьмидесятого. Тем самым, большевики показывали — вошли в Прагу — войдем и в Варшаву. А имя-то, имя начальника восстания! Вы не поверите!!! Бур-Комаровский! Ну явно же, явно видна рука кровавой советской гэбни! Комар бурит! А что бурит? Крофффь!!!!!'

— Ну япона же мать, какую хрень писать приходится, — громко пожаловался Кактусов коту. Кот спал и ничего Пете не оставалось делать, кроме того, как писать дальше.

'А, так называемое, Взятие Берлина? Начнем с топонима — Бер — лин. Бер — по старославянски — медведь. Лин — явно линька. Место, где медведь линяет. Берлога, зимнее жилище. Отсюда видно, что немцы зимой никуда не ходили. Линяли там у себя. И все эти Москвы со Сталинградами — просто выдумки тупой совковой пропаганды. Немцы, а они по сути своей, однокоренные нам народы, никуда зимой не ходят. Вот вы ходите в футболке зимой? Нет? А немцы еще умнее вас. Они вапще не ходят. Никуда. Только к Атлантике через французов. Обувь помыть в океане. До нас им дела нет. А Сталину было дело. Он и придумал написать официальную нелепую историю, в которой на Пасху сорок пятого русские типа взяли Берлин. И расписались на стенах рейхстага. А где этот рейхстаг? А нету рейхстага! Снесли! Русские и снесли! Что бы не было документальных опровержений их придумкам. Вот она символика! Вот они — эти глубокие смыслы!'

Кактусов поставил точку.

Потом отправил файл в издательство.

Через пару месяцев читатели плакали, но покупали уникальный шедевр от автора 'Новой Хренологии' Брезунова Виктора Марковича. Двадцать восьмой, между прочим…

А Кактусов регулярно ходил на почту получать гонорар. Злобная бухгалтерия перечисляла ему всего по тридцать евриков. Зато еженедельно. Правда, через полгода перестали… Однако, выгодный проект!

Писатель Кактусов и гиперреализм

Однажды, Петя Кактусов поставил себе скайп. Зачем? — он не знал. Но поставил. Единственным собеседником Кактусова был его редактор. Вот и сейчас, как только Кактусов собрался было в думательную комнату — покурить с белым другом — комп мелодично запиликал.

Кактусов чертыхнулся, но ответил.

— Ты это читал? — сердито сказал редактор.

«Даже не поздоровался… Недобрый знак!» — мрачно подумал Кактусов. А вслух сказал:

— Чо это?

— Вот это!! — рявкнул редактор. И послал ссылку. — Сиди и читай!

Кактусов распечатал файл и отправился читать. В смысле думать. На белом друге. Подводить, так сказать, итоги обеда.

Сидел долго. Читал. Много думал. Потом вернулся к компьютеру и расслабленно сказал в микрофон:

— Я так не умею…

— А кого волнует чужое горе! — взревел редактор. — Чтобы немедленно научился. И чтобы через месяц бестселлер лежал на столе! У меня!

И связь прервалась.

— Удод, — сказал Кактусов.

Кот осторожно приподнял башку и нехорошо посмотрел на писателя.

— Да не ты на этот раз!

Кот облегченно вздохнул и обратно положил башку, мечтая о том дне, когда он сможет безнаказанно гадить в тапки.

А Кактусов со вздохом сел за комп. И стал писать…

«Она всю свою жизнь жила в лесу. Он был ее домом. Зимой и летом, она была одного цвета. Ей так нравилось. Росла она, росла, никого не трогала. Потому что нечем. Лапы у нее хоть и были, но они были хвойные. Мягкие, нежные и совсем не колючие. На них любили сидеть снегири и ангелы. Правда, первые гадили, но ангелы оттирали их пакости пушистым снежком»

Кактусов закурил и стер последнюю фразу. Не романтично. Но на кота покосился. А после продолжил сублимировать.

«И пришел тот день, когда в лес пришли они. Люди. Это было в конце первого зимнего месяца. Люди решили, что елке холодно в лесу. И решили ее согреть. Они достали из чехла страшную, зубастую пилу. Залезли под ее зеленый подол. Задели нежную кору мерзлым металлом. Зубы впились в плоть елки и стали ее грызть, грызть, грызть. Влево — вправо, влево — снова вправо. Страшная рана на единственном ее стволе стал истекать смолой. Если бы у нее были глаза… Она бы зарыдала. Но глаз не было. Как не было и снегирей. Эти сволочи улетели, когда заслышали шаги чудовищ. Ангелы, правда, остались и усердно сбрасывали людям снег за воротник телогрейки. Но люди в ответ только матерились и продолжали пилить. Вот пила делает еще несколько движений… И она падает в снег. „Это все? Это конец?“: бессильно думает елка. Увы — нет! Ее связывают и тащат, привязанную к саням. Ей страшно, одиноко и холодно. Ее, гордую красавицу, голую, без снежной шубы, везут неизвестно куда…

Если бы у елки было сознание, она бы его немедленно потеряла. Но сознания не было. Была только смола, медленно сочащаяся из разверстой раны. И спеленутые лапы…

А потом ее тащили волоком по снегу… Она теряла иголочки… Но дышала!

А потом ее втащили в дом. Опустили ее ствол в ведро с водой. Елка вздохнула полной…полным…»

Блин! Че там у елок полное? А…

«…полным комлем. Но люди не отстали от нее. Они стали ее наряжать. Дешевыми блестяшками, плюшевыми зайцами, пластиковыми шарами. Все было такое ненастоящее, искусственное, неродное, что елка заплакала смолой по всему стволу, источая изумительный аромат. Люди этому аромату радовались. Сволочи, какие же они все-таки сволочи…Особенно ее раздражала звезда, надетая на макушку. Если бы елка могла думать, она бы подумала — „Я похожа на дешевую проститутку“. Но елке нечем было думать. И она не знала — кто такие проститутки. И, особенно, по какой цене. Она просто стояла, наряженная в алюминь, пластик и стекло. А под хвойной юбкой бысстыдно поставили каких-то кукол кукол, похожих на бородатого самца человека и длиннокосую самку человека. И елка стала умирать. Она умирала — а люди сидели за столом и громко смеялись. Она умирала — а они пили желтую пузырчатую воду. Она умирала — а они пели песни… Умирать под песни…

Через несколько дней она умерла. Тихо. Незаметно. Даже ангелы не заметили. Они посыпали снегом других. А она посыпала иголками пол.

После чего елку разрубили на куски и сунули в крематорий…»

— Тьфу! — грязно плюнул Кактусов.

«После чего елку разрубили и сунули в печку. Так маленькая елочка согрелась. Маленькая елочка, которой вовсе не было холодно зимой. Но она не умерла, нет. Она ушла густым дымом в январское небо, а потом осыпалась золой на снег. Весной она впитается в землю и выйдет микроэлементами в новых елках. Она обязательно это сделает. Потому что она — Елка!»

Кактусов облегченно выдохнул и поставил точку. Вернее, восклицательный знак. И отправил файл в издательство.

Через месяц читатели плевались, сморкались, плакали, но читали очередной шедевр писателя Кактусова «Смерть в новогоднюю ночь».

Писатель Кактусов и интервью

Писатель Петр Кактусов родился в маленьком, полутаежном райцентре Большие Крокодилы. А потом эмигрировал в культурную столицу Полутаежной губернии — Полутаежск.

Несмотря на это, ему однажды позвонили из газеты «Большие кроконовости» и попросили об интервью.

Петя удивился, ибо не знал что для Больших Крокодилов он стал знаменитым земляком. Тем не менее, на интервью согласился. Правда, в воспаленном славой мозгу Кактусова возникла было мысль о гонораре, но он ее гневно отверг. Ибо художник должен быть голодным, но пьяным. А бутылка коньяка под столом еще была наполовину полна. Или пуста?

Интервью Петя давал первый раз в жизни. Поэтому, он на всякий случай, сходил в душ. Заодно почистил бивни.

А потом пошел в ближайший кабачок, где назначил встречу девушке. Кабачок был из серии средне-дешевых. Ибо гонорар за последний шедевр так еще и не пришел.

Журналистка приехала ровно через полчаса после назначенного срока. Петя аж истомился аки девственница перед свадьбой младшей сестры. Или как та самая фистингованная курица.

Журналистка была ничего себе. Петя мысленно ее окрестил «журналюшкой». А потом взглянул на ее ноги и подумал о «журнализде». А потом о «журнопе», мда…

— Итак, давайте начнем!

— Что простите? — переспросил замечтавшийся Кактусов.

— Я вас отвлекла от творческого процесса, да? — с почтением спросила его девица.

— А… Да… Есть немного… Так с чего мы начнем? — потер багровые пухлые щуки Петя и хлебанул пива.

— Начать дело простое, главное удачно кончить! — включая диктофон, спрятала глазки журналистка.

Петя бурно возрадовался всеми потемками своего тела.

Она нежно включила диктофон и понеслась с места в карьер:

— Как вы начали писать?

Кактусов заглянул в ее декольте и его понесло:

— Писать я начал с самого детства. Еще когда проходил пыльными тропками Больших Крокодилов я записывал все свои мысли в маленький такой блокнотик. Мысли были детские, но от того не менее гениальные…

Кактусова понесло. Ничего так не помогает мужскому воображению, как глубокое женское декольте.

Журналистка это знала, поэтому чуть нагнулась.

— А как вы сейчас пишите?

— В основном сидя, — барственно откинулся Кактусов, не подымая взгляд выше журналистской шеи. — Поэтому мне пришлось приобрести антигеморроидальную подушку.

Барышню этот пассаж впечатлил. Она поморщилась. Но взгляд не отводила:

— А как вы стали печататься?

— Я очень понравился редактору. Ну, не я лично, а мои романы. Он был в восхищении. Особенно на стадии подписания договора.

— Ваши советы начинающим писателям?

— Всегда пишите трезвым! — сказал Кактусов и еще хлебнул пива. — Иначе кончите как Хэмингуей!

Журналистка хмыкнула и порозовела:

— Каковы ваши творческие планы… на сегодняшний вечер?

— Эмн… — растерялся Кактусов.

Так-то его ждала дома муза. Они договаривались провести вечер вместе. Собирались родить девятую главу пятого тома «Кактусианы»…

Он сглотнул тягучую слюну и нервно забарабанил по столику.

— Понятно… Муза к вам всегда приходит неожиданно, да? — журналисточка затягивала его в свои васильковые омуты нежно, безнадежно, безнадежно, нежно, снежно…

Кактусов совершенно неожиданно начал царапать вилкой стихи на столешнице.

Фея пера осторожно коснулась его ногой, пытаясь вывести из творческой нирваны. Это у нее получилось. Но наоборот. Кактусов стал терять сознание…

И проснулся от тычка локтем под ребра.

— Опять порнуха снилась? — сонно пробурчала муза под боком.

Кактусов только вздохнул в ответ.

— Сходил бы… В девятую главу бы посублимировал… Все полезнее, чем фигней всякой заниматься… — муза отвернулась и захрапела.

А Кактусов пошлепал на кухню. Выпил стакан холодной воды. Потом надел трусы и сел за компьютер. Утром благодарные читатели на Самиздате плакали, но читали девятую главу пятого тома «Кактусианы»…

Писатель Кактусов и яой

Однажды у писателя Кактусова закончились сюжеты. Совсем. Даже старые и затасканные. Даже в холодильнике было пусто. И лишь пятьдесят грамм коньяка грели душу. Он ходил вокруг него как голодный кот в раю колбасного отдела. Облизнулся. Поднес бокал ко рту. Понюхал. Едва не потерял сознание. Выпил. Словно кот пробежал мягкими лапками по пищеводу… Впрочем, нет. Кот тихо спал на кресле.

Мир из черно-белого превратился в цветной.

Но сюжеты не появились.

Кактусов горько вздохнул.

И тут зазвонил телефон.

Он взял трубку.

Звонили из женского журнала.

Если бы Кактусов не лежал, он бы упал. Но он лежал, что было его основным времяпрепровождением, когда он не сидел. А сидел он редко…

Редактор гламурного глянца предложила ему вести рубрику яоя.

Кактусов не знал — что это такое. Но, на всякий случай, согласился подумать.

А потом полез в Интернет.

Когда узнал — долго и громко матерился. Сначала сам по себе, а потом продолжил в телефонную трубку.

Редактор долго молчала, слушая брутальные изыски Кактусова, а когда он выдохся — назвала сумму.

Кактусов сразу захотел еще коньяка. Попросил время «наподумать». Потом оделся, сбегал за пивом и сигаретами, перезвонил и согласился. Но под условием псевдонимности. Псевдоним придумали хитровыкрученный. Чтобы никто не догадался. Афиногения Гетерова.

А потом заплакал.

Плакал долго. Целый месяц. Плакал и писал о том, как нежные прикосновения японского мальчика будят на ранней заре другого японского мальчика. Как потом они целуются, как…

Иногда Кактусова рвало. Впрочем, он успевал добежать в «комнату созерцаний» и клавиатура не страдала.

Но он терпел.

Терпел, плакал и писал дальше.

Иногда у него яойно болела основная эрогенная зона. «Геморрой» — надеялся Кактусов и продолжал преодолевать себя. Природа что хочет — то и творит. Иногда такое…

«— Прости меня, мой месяц, — шептал он ему, — но я должен родить сына, но сам не могу. И ты не можешь. Но царство требует наследника… Он уткнулся в плечо любовника и нежно захныкал. — Ты мой, только мой, Прости, что я пересплю с ней. Помни — твоя простата- моя простата! Мой яой — твой яой!»

Через две недели после начала работы ему начали сниться кошмары. Большеглазые япончики грустно смотрели широко открытыми глазами прямо в его глубокий яой. Он кричал и просыпался, пугая кота. Кот седел и думал о мести. А когда придумал — отомстил. Мстя была ужасна.

Однажды ночью, когда Кактусову ничего не снилось, кот забрался к нему на самое теплое место. Которое находится с другой стороны яоя. Подремать и помурлыкать. Кактусов заорал так, что в стенку забарабанили соседи. После того, как кот об эту стенку шмякнулся. С тех пор кот избегал Кактусова, а Кактусов — кота. Писатель почему-то стеснялся смотреть коту в глаза.

Когда цикл рассказов был закончен — Кактусов перестал выпивать и ушел в запой. Правда перед этим отправил в журнал свои творения.

Журнал был обеспечен материалами на год вперед. Кактусов же деньгами на целый месяц.

Читательницы плакали, но читали гламурненькие рассказы о нежной мужской любви, не подозревая, что небритая «Афиногения Гетерова» стоит, попыхивая перегаром, в той же очереди за сосисками для кота, что и они.

Писатель Кактусов и новый год

Однажды, у писателя Кактусова наступил Новый Год. Наступил внезапно и неожиданно. Как, впрочем, это всегда и бывает. Только что было тридцатое декабря — а вот на тебе — уже и тридцать первое. Делать нечего. Придется праздновать.

Пришлось начать прямо с утра. Потому как и аську, и скайп, и даже телефон завалили елочками из буковок. Типа перешли всем свои друзьям — и будет тебе счастье. К полудню Кактусов был так зол на елочки, что даже пнул кота. Кот немедленно нагадил на одеяло. День задался сразу.

Тогда Кактусов засунул одеяло в машину и стал готовить всей семье — себе и коту — праздничный ужин, злобно ворча про себя — «Чтоб ты издох, мохнатое чудовище!»

Кот ему думал в ответ: «Сначала пожру! А там видно будет…»

Ужин готовить было очень трудно. Потому как, кроме пельменей, в морозилке ничего не было. Даже водки. Пришлось выбираться на улицу.

В магазине ему продали гнилые мандарины, курицу (вроде нормальную) и бутылку водки — паленую, если можно! И сок. Ой, блин. Еще коту «Вискаса»… Он же любит коту отдаваться…

А потом Кактусов стал готовить курицу. В духовке. Отфистинговал ее грецкими орешками, жареным луком, тертой морквой и вареным рисом и стал ждать. Потом вдруг понял, что надо поджечь газ. Поджег. Пошел пить водку с телевизором. А больше и не с кем было. Кот-то спрятался. А в аське никого не было. Даже редактора.

Налил водки. Выпил, чокнувшись с телевизором. Там какие-то скоморохи изображали новогоднее веселие и пучили глаза. За деньги. Кактусов выматерился и переключил на другой канал. Там были те же с теми же.

— Ну, йо… — огорчился Кактусов. И переключил еще раз, потом еще раз и еще. Пучеглазые были везде. Петя с огорчения хлобыстнул еще пару стопочек и вспомнил, что не засувал в курицу чернослив. И побежал на кухню — проверять. Курица к моменту проверки зачем-то подгорела.

— Тьфу! — злобно вспомнил куриную мать Кактусов. И вытащил угольки из духовки. Все же телевизор — это зло!

Кот сделал вид, что ему все равно. А сам возмечтал о хорошо прожаренных курячьих костях и хитро посмотрел на Кактусова. Писатель же возвращался к телевизору с ножом. И банкой консервированных ананасов. Надо же чем-то закусывать! Не шпротами же. Шпроты они бывают такие противные… Когда не калининградские.

А когда вошел в комнату, там уже с ним разговаривал президент. Из телевизора.

— Ну что же ты, — укоризненно сказал Кактусов телевизору. — Потерпеть не мог?

И уселся на кровать, внимательно слушая телевизор. Оттуда на него смотрел САМ. Смотрел укоризненно и строго. Как бы ожидая, когда же Кактусов внемлет государственной мудрости. САМ держал бокал с чем-то желтым и пузырящимся. По экрану скользил нарисованный снег.

— Дорогие россияне! — строго сказал САМ.

Кактусов махнул водочки и ответил, пьяно осмелев:

— Ты нам дороже обходишься так-то!

— Прошедший год был нелегким. Не простым…

— Это у тебя-то? — изумился Кактусов. — А у нас тогда каким?

— Но мы его пережили…

— Вы-то да, пережили. И не только год пережили, вы там скоро всех нас переживете! — озлобился Петя.

— И входим в Новый Год с мечтами и планами…

— Да вы там замонали в нас входить! С мечтами, планами и прочими депутатами!

— Я хочу поздравить вас…

— Я вот тоже тебя хочу… Не поздравить!

И тут САМ не выдержал. Он отвернулся в сторону и сказал:

— Ну, слушайте. Я так не могу. Я устал! Я ухожу! Пусть этот сам проповедь — тьфу! — пожелания народу читает! — и указал толстеньким пальцем на Кактусова. В глазах САМого загорелся злобненький огонек. А по лбу побежала бегущая строка: «Ну что, ругал меня, да? Теперь сам отдувайся!» И исчез.

Из голубого экрана высунулись не менее голубые руки и втащили Петю в глубь голубого экрана. А потом поставили его под прицел. Телекамеры.

— Говори! — грозно рявкнул кто-то за ухом.

Кактусов нервно обернулся, но получил кулаком в дычу:

— Говори, говорю! Кому говорю — говори!

И Кактусов уставился в телествол. А потом проблеял:

— Ээээ… Дорогие россияне…

— Не плагиатствуй! — шепнул ему Голос в ухо.

— Граждане…

— Не в тюрьме. Еще! — если бы у Голоса было пенсне, он бы им зловеще блеснул.

— Товарищи…

— Тамбовский папа тебе товарищ! — ласково прошептал Голос. И провел чем-то по пояснице. Почти по пояснице.

Кактусов побледнел. Потом покраснел. Потом вздохнул…

— Мужики! Девчата! Люди! А ведь, год-то хороший был! И будет еще хорошее! Следующий! Цены упадут! Зарплаты вырастут! Жены — дадут! Мужья — смогут! Машины — заведутся! Снегопады — закончатся! Весна — начнется! Любовники — отлюбят! Кредиты — выплатятся! Дебеты — вплатятся! Россия — вспрянет. Штаты — упрянут. Олигархи — крякнут! Бомжи — вздрогнут! И ваапще! Ибо не фиг! Хватит стоять на коленях! Пора — стоя! Как минимум!

И тут Кактусова стало бить. По голове. Курантами. Двенадцать раз, причем. Где-то между десятым и одиннадцатым ударами сознание оставило его и ушло бухать по гостям.

Когда оно вернулось — Кактусов обнаружил себя на полу перед мирно поющим телевизором. Оттуда его дразнили вчерашние скоморохи.

— Ой… Ё… — приподнял Кактусов с пола чью-то тяжелую голову. Как оказалось — свою. Голова гудела в руках, хныкала и требовала пива. Сознание ехидно подсказало:

— В холодильнике!

Писатель дополз до живительного хранилища, приоткрыл его дверцу, достал живительный источник и свернул ему пробку. После чего напоил свою голову пивом. Сознание немедленно вернулось, аки соскучившийся по ласке кот. «А, кстати, где кот?» — подумал Кактусов. А потом перестал думать, потому что посмотрел в зеркало.

Оттуда смотрел САМ. И САМ сказал:

— Ну что, Петя трудно быть САМЫМ?

И Петя ответил:

— Да ну… САМЫМ быть легко, а вот САМИМ…

А потом Кактусов пошел спать. Кот же радостно бросился доедать остатки курицы. А САМ удивленно покачал головой и ушел править своей страной. Жаль, что страна об этом не знала. Люди просто плакали от счастья, но продолжали праздновать новый, ничем особым не отличающийся от старого, новый год…

Писатель Кактусов и фентезятина. Том первый

Однажды ночью Пете Кактусову приснился сон. Диввный такой, чудесный-пречудесный.

Одна беда — Петя его не запомнил. Но настроение осталось. Почему-то оно было эпическое.

Поэтому с утра Петя решил написать Фентези. Или Фентази? Или Фэнтэзи? Петя токлм не знал как это слово пишется. А кот лениво подумал: «Да хоть фантази. Лишь бы не экстази… А то опять пожрать нечего будет…». И опять уснул.

А Петя сел за компьютер и дрожжащей рукой вывел первую фразу, облагородившую девственно чистый вордовский лист.

«Однажды, за Голубыми Горами, жил-был рыцарь по имени Зельц Благородный…»

А потом Петя задумался. Зельц Зельцем, но надо сначала придумать мир, в котором Зельц будет путешествовать. В мире должны быть Голубые Горы, река Водотечка, море Водорослей, озеро Нимфов, болото Упырей и развалины замка Кратер-Пиллер.

А еще там должны бегать народы.

Ну там гномы всякие…

Совсем некстати в воспаленном мозгу Пети всплыла древняя человечья песня:

«Бровки колосом, зубки домиком, похож на злобного старенького гомика…»

— Тьфу, — выругался Петя. И решил гомов оставить. пусть это будет такой вырождающийся эпос, то есть этнос гномов.

А еще должны быть Эльфы. Они все такие прекрасные, тонкие, звонкие и прозрачные. Впрочем, эльфы это банально. Хотя и традиционно. пусть будут… О!

Гвельфы! Это потомки эльфов, которых захватили гибеллины. Ачоа? Хорошее такое название для племени варваров, одетых в шкуры мамонтов и несущие гибель всему живому. Кроме упырей. Те уже мертвые. Значит, гибеллины ассимилировали эльфов и получились гвельфы.

А правит гвельфами принцесса Отодриэль. Она красивая. И любит Зельца. А Зельц любит ее. но между ними племя драконов. И укров. То есть орков, конечно же. Их надо всех замочить.

«Зельц с разбегу прыгнул на боевого коня вынул из-за пазухи двуручный меч и помчался бить всех. Старый дракон по имени…»

Кактусов странно посмотрел на кота.

Кот ответил не менее тяжелым взглядом.

«…по имени Крокот тяжело выдохнул адское пламя, хлебнул серной кислоты, закусил серным камнем и помчался собирать орков, гомов, гибеллинов и прочих воблинов на битву с Древним Добром»

Описание битвы у Кактусова заняло добрых пятьсот страниц.

Летели головы, лилась рекою кровь, горели столицы могущественных государств, языческие боги оттаскивали друг друга за бороды, попеременно насилуя нимф и дриад. От дриад у богов были занозы, от нимф — простатит, но боги продолжали титаномахаловку.

«Черт… Куда-то меня не туда понесло…» — подумал Кактусов, почесал занозистое, то есть щетинистое, лицо и продолжил громить цивилизации Севера, Юга, Востока и Запада. И даже Центру немного досталось.

«Однако, долго ли, коротко ли, битва клонилась к закату. В темноте — на подмогу Силам Зла должна была выйти нечисть. Болотные Упыри, упирающие всё подряд, Вампиры с кольями на перевес, Нежить и Несмерть в одном лице (зачеркнуто) в двух лицах, Зомбанутые Мертвяки, Громлины с порохом… Чтобы остановить этот процесс, Зельц дунул в свой рог. Его ему в прошлой жизни Отодриель подарила. И солнце встало, послушное магии гвельфов. Хоп-питы на понях поскакали на помощь. А Последних Нормальных Людей вел в атаку сам Король Арахис. И люди победили. Зло было размазано по земле тонким слоем так, что ноги утопали в кровище по колено.

Так с тех пор эту равнину и назвали — Кровавое Море Первого Поцелуя. Ибо здесь, Отодриель опять поцеловала своего спасителя в первый раз.

И Свободные Люди Мира двинулись на Запад, сколотив ладьи из последних энтоидов и дриад»

Кактусов вытер пот. В комнате явственно пахло пожарищем битв. Это тлели вываливающиеся из пепельницы окурки.

Писатель залил локальный армагеддон остатками какавы и отправил небольшой, всего в 1543 страницы двенадцатым шрифтом, файлик редактору. После чего немедленно получил ответ:

«Петь, мы это твое оно, конечно, напечатаем, но при условии — допиши еще пару глав. Как на дне этого твоего кроваво-рамантичного моря с бредовым названием, зашевелилось Ну Очень Древнее Зло. Типа Годзиллы. Оно в следующем томе проснется и твою Отодриель того-с, а Зельца схавает. Но сын — Зельцин — всем отомстит. Ну это так, набросок. Ты думай, Петя. Думай. Ты же — голова! И побрейся. В этой серии мы портреты авторов на форзац присобачиваем»

Петя побрил лицо. Сфоткался. Отправил фотку своего лысого лица. Через пару месяцев читатели плакали, но читали пенталогию Петра Кактусова «Огненный меч семьи Зельциных». А переворачивая обложку, читатели могли с восхищением увидеть портрет Мастера. Правда, многие почему-то плевали…

Писатель Кактусов и фентезятина. Том второй

В это утро Кактусова разбудил кот, мощно прыгнувший со шкафа в междуножие писателя. Соседи долго крестились, услышав инфернальный вопль из-за стены. Через мгновение вопль раздался снова. На этот раз уже кошачий.

А после этого воцарилась мертвая тишина.

В реальность Петю вернул звонок телефона.

Говорить он еще не мог, только шипел, поэтому говорил редактор. Вернее, орал:

— Что же ты, сукин такой сын делаешь? Ты же меня без ножа режешь! Твоя пенталогия на складах застряла! Менеджеры плюются, магазинщики лаются, а читатели возврата денег требуют!

— Эмншшшыххырр… — пробормотал в ответ раненый Петя.

— Опять пил? Хватит бухать! Иди и пиши! Переписывай свою эпопею!

— Амнэхх? — выдавил Петя.

— Нет. Никакого древнего Египта. Только славяне. Ныне модно возвращение к истокам. Древлеправъславным. Чтобы с мудростью вековечной и косами до пояса.

— Ухийоо… — выдохнул наконец писатель.

— Да. И уху и борщец и прочие вареники с пельменями. Только без водки. Древлие славяне водку не пили. Ее жид Менделеев придумал. Сам вчера в очередной рукописи прочитал. Так что вперед, Петр Сергеевич. Пока не сдашь рукопись — гонорара не получишь.

Так как Петя все еще не мог говорить раздельными членами, то в ответ подумал:

«Будет тебе славянская фентези, Исаак Соломонович, будет тебе…»

Редактора, кстати, так и звали. Правда, фамилию тот носил вполне себе — Сидоров.

Приняв холодную ванную, дабы остудить пылающий ушиб, Петя осторожно сел за компьютер. И стал думать. Думать было тоже больно. Хотя уже не так, как во время экстремального пробуждения.

Итак…

Главный герой у нас будет… Журналистом, на этот раз. Зовут его Сергей Гадов. Поехал он, значит, делать репортаж о жизни простых русских язычников. Ну там, из братины попил, через костер попрыгал, хороводы поводил с парой девок в исподних рубахах, а ночью пошел скупнуться.

Да темна вода усосала в неизведанные глубины его пуще вечерних язычниц. Буде потерял Сергей сознание, да вынырнул с той стороны реки.

И пошел журналист в чем мать родила да куда глаза глядели. А куда они глядели?

Петя почесал больное место.

«…А глядели глазыньки в серо небо. И встретил Сережа в чаще дремучей девицу красную.

— Кто ты? — воскрикнул журналист, прячась в куст. Да куст не простой, а ракитный.

— Огневушка я. Огневушка-потаскушка. А ты кто, молодец вельми добрый, — лукаво оценила стать мужеску девица, еще больше покраснев.

— Сергей я, дивчина.

— Нагличанин, что ли? — недобро прищурилась Огневушка.

— Да вроде нет, — удивился жерналист.

— А сам Сэром Геем назвался, пошто?

— Эээ… Я традиционных взглядов, — отбрехался журналист.

— Ой, ли? А чем докажешь? — сказала Огневушка и разверзла ложесна.

Доказывал он добрых часа три…»

Петя посмотрел на кота и урезал осетра:

«Доказывал он добрых два с половиной часа. А после чего пунцовая девица ответила:

— Вижу, не Гей ты. Стал-быть нарекаю тебя именем Владибаб.

И пошли они по миру славянскому, миру великому — распахнувшемуся по землице-сырой-матушке от моря Желтого до залива Бисквийского. У моря Желтого они заморский чай пили, а у залива Бисквийского пирожными заедали. У моря Белого Владибаба самоеды Владыкой Моржовым назвали, а у моря Целебесского едва Буддой не сделали.

И жили бы они поживали, да добро чье-нибудь наживали, да напали на Землю Русскую евроатланты под водительством президента Кащея Безсмертного. Нес он с собой отраву заморскую — штаны синие, бумажки зеленые и питие богопротивное на дурман-кусте настоянное.

Кликнул клич Владибаб — встали одни старики древние, мечи недержащие.

Кликнул он второй раз — мальцы несмышленые копия взяли.

Кликнул он третий раз — бабы наперебой к нему побежали, восхотели силушки мужской.

— Дуры вы, бабы! — в сердцах плюнул Владибаб. Да плевком землю прожег чуть не до ада. — Война началася, а вы все о сексе.

А Огневушка тех баб за космы оттаскала.

— А мужики-то где ваши, — жалостливой рукой пресек избиение Владибаб.

— Заколдовал их Кащей, — запричитали они. Над златом вместо него чахнут, в тюрьмах многоэтажных за окнами стеклянными, пуленепробиваемыми сидят, бумажки перекладывают с места на место. Аки Сизифы древлегрецкие.

— Это которые из древлих греков?

— Не греков, мил человек, — прошамкала ветхая старушка-волхвиня. — Это они морок навели, греками назвалися, на само деле имя им грехи. Семеро грехов-то. Херакл — грех убивства, Эжоп — грех вранья, Авводика — грехиня блудства, Пластотель — грех многомудрия, Неон — грех самолюбования, Буцефал Македонский — грех скотоложества да царь их — Аменхотеп Четвертый, он же Кесарь Гай, он же Кали-Гула, воплощение индуйской богини смерти, да майского Апокапопатепеля.

Речи волхвовини стали все бессвязнее, пока не забилась она в корчах праведных, брызгая пеной, аки огнетушитель:

— Вижу, вижу! Смерть поганую, пожары страшные, птицы падающие, жрецы окаянные в биороботов людей превращающие…

— Звать тебя как, бабушка? — прервал ее пророчество Владибаб.

— Ванка я, — неожиданно спокойно ответила она а потом снова заистерила: — И будет год Двенадцатый, для Руси диковинный, звезда на землю упадет и утонут все, кроме правъверных славян…

— Ну раз Ванка, значит верно, — решил Владибаб и нахмурился. Крикнул он в четвертый раз, последний. И встала на дыбы земля Русская, земля безкрайняя.

Русалки да лешие, водяные да овинники схватили перуны на перевес да пошли на рать чужеземную»

— Твою мать, — выдохнул Кактусов. — Ну и бредятина. В кои-то веки кот с ним согласился, вылизывая свое подхвостие.

«Выхватил из-за спины Владибаб палицу двуручную и натянул ею лук пятижильный и пошел косить врага, приговаривая:

— Ой вы, гой еси люди недобрые, ща я вас всех помахаша, поубиваша, так что вы не успеваша поняша, какаша-такаша землица русская!

И побил он полчища бусурманские — и евроатлантов, и оживших древлих грехов, и белоголовых хариев, и черномазых индуйцев и даже всех семитов. Те, правда, сами себя перебили от любви братской.

И воцарилась, было, лепота, благота да нагота на земле славянской до АнтиАрктики распахнувшейся, да пырнул его ножичком засапожным подлый предатель из своих. И помер Владибаб.

Плакала земля Русская. Особенно, Огневушка-Потаскушка, что естественно. Да такими горючими слезами, что их потом ведрами на растопку продавали.

А и взвели курган над могилой Владибаба, да назвали его Папаевым — мол, папа тут земли Русской.

И бродит по земле русской легенда, как мол только человек Гадов проснется, да от мудруствующего блуда отречется, так рай-то и настанет. Да где тот Гадов, да как разбудить его — не знает никто»

— Ты знаешь, а хорошо… — удивился редактор, когда дочитал творение Кактусова. — Издадим. Но не в фантастике, а в серии «Тайны Пятого тысячелетия до нашей эры». Только подпиши еще пару абзацев, как твой главгер обратно в наш мир вернулся, да память потерял, да кручинится-ходит Огневушку ищет, и тоска гложет его душеньку безсмертную… Тьфу, епметь, заразился! Талантливо написал!

Через пару месяцев люди плакали, но читали очередной шедевр Петра Кактусова, которого распиарили и «Аргументы», и даже «Факты»…

Писатель Кактусов и фэнтезятина. Том третий

В каком кошмаре Кактусов пообещал главреду третий том своей фентезийной саги — Петя не смог бы вспомнить даже под пытками. Слишком много коньяка было выпито после переиздания первых двух томов. Однако же, пообещал. Мало того, что пообещал. Еще и договор подписал. Мало того, что подписал — еще и аванс получил.

И вот… Который день Петя тупо смотрел на текст договора. Взгляд его ничего не выражал, кроме экзистенциальной тоски, презрения к самому себе и ужаса бытия. Еще бы… До срока сдачи оставалась неделя. А из всего третьего тома был написан лишь один авторский лист.

Петя начал перечитывать его. После второй страницы он нахмурился. После третьей — зарыдал. После четвертой — возопил:

— Господи! Пошли мне…

Чего именно послать Кактусов сразу не сообразил, поэтому Господь немедленно послал ему кота, который также немедленно стал тереться о волосатые кривые ноги писателя и мурлыкать, требуя чистки туалета и намекая на «пожрррать, пожрррать, мяусо…»

— Изыди! — рявкнул Кактусов, не поняв, что совершает стратегическую ошибку. Кот злобно прищурился и пошел в коридор, презрительно дергая серой шубой.

А Петя стал долбиться лбом в монитор, пытаясь вызвать прилив воображения. Ритуал не помог. Тогда Кактусов забрался в дикие джунгли интернета.

К вечеру писатель удовлетворенно решил — интернет наше все! И сел работать.

Основным героем третьего тома стал Лошадь. Говорящий. И летающий. Лошадя звали…

Ну…. Пусть Фаин, что ли… Вполне себе имечко. Лошадь по имени Фаин. Нормально? Читатель схавает. По крайней мере, оригинально. Лошадь будет могучий, летучий и… Нет. Просто. Летучий и могучий. Он пришелец из Перпендикулярной Вселенной. На самом деле, он принц. Нет, не заколдованный. Просто принц-лошадь Фаин. И ему надо… Чего ему надо? Принцессу? Шаблонно… Черного Властелина оттарабахтать копытой? Стереотипно… Вернуться в пойло? Ой, в стойло? Ну, пусть так. А принцесса пусть и будет тем самым Темным Властелином. И зовут ее… Понь. Принцесса Понь.

— Какое-то кампучийское имя, — пробормотал Кактусов, обнаружив в себе зачатки гиппофилии. Но подумал и решил: — Да кто ж сегодня знает эту Кампучию?

Он радостно потер руки и запел:

— Ходять пони!! Над рекою! Ищуть пони! Водопою! Ах, как же поням быть!! Пони хочуть пить…

Стук клавиш бил барабанами, на жидкокристаллическом мониторе армии сходились и расходились, мосты рушились, горели города, Лошадь Фаин грохотал подковами по поднебесью, принцесса Понь ржала над надземельем, поручи звенели о поножи, пажи надевали похрени, фрейлины снимали погруди, узды натягивались тетивою, кочевники с гиканьем гоняли куда-то коров стадами. На сто пятидесятой странице принц-лошадь, истекая дурной лимфой, попал в плен. На двести шестьдесят второй он воспрянул ото сна, искусанный в хвост летающими гнидами. На триста пятнадцатой попрал Принцессу Пень. Ой. Понь.

«— Тобой овладело темное пиво, принцесса!

— Ах! Что же делать!

— Я поделюсь с тобой пивом светлым!

— Оно крепкое?»

Кактусов обругал свое подсознание и поменял пиво на силу.

«— Тобой овладело темное сило, принцесса!

— Ах! Что же делать!

— Я поделюсь с тобой силом светлым!

— Оно сколько в джоулях?

— Оно в лошадиных силах…

— Оооо… Я вижу твое сило… Оно впечатляет…

— О… Моя Понь…

— О… Мой говорящий принц…»

— Вот и грянул понь буланый! С этой кручи! Окаяяяяяаааааааной…

В батарею застучали соседи. Но Кактусов не замечал этого — его воспаленный мозг рожал батальные битвы.

«Огромный орк нарвался на мощный удар копытой в область, которая располагается ниже пояса, а потом загремел доспехами по лестнице, сметая гремлинов в кровавую кучку. Стая вампиров в это время заваливала в углу прекрасноухого эльфа»

К концу недели книга была готова. Красноглазый Кактусов трясущимися руками отправил файл редактору. Тот ответил сразу после того, как писатель встал, отодрав вместе с задницей прилипшие к креслу потные трусы.

— Петя, ты дурак?

— Не понял…

— Ты. Обещал. Юмористическое. Фентези, сказал по слогам главред.

— Да? — удивился Кактусов. — А это что?

— Это. Эпическая. Сага, — редактор, похоже, хмурился.

— Ну уж как получилось… — заканючил Кактусов.

— А это что за имя? Принц-Лошадь Фаин. Ты бы еще принцессу Ксюшей Кобель назвал! Кстати, это идея…

— Ээээ… — проблеял Кактусов.

Редактор смилостивился:

— Ладно… Подумаем, что можно сделать. Отдыхай…

Кактусов без сил рухнул на кровать. Уснул он моментально. Снилось ему… Да ничего ему не снилось. Иссушенный мозг упрямо не снил писателю сны. И даже мощная вонь из тапочек не мешала ему спать. Кот довольно доедал сосиски, честно стыбзденные из приоткрытого еще позавчера — и не закрытого в угаре творческого запоя — холодильника. Через месяц читатели плакали, но покупали третий том саги «Тобой овладело темное сило, Ксения Понь!».

Писатель Кактусов и гламурный джорнал

Иссушеный творчество мозг Пети, нет, уже Петра Сергеевича, жаждал отдохновления. Бестселлер за бстселлером — это вам не хухры-мухры. Поэтому, на каждое предложение издательств поучавствовать паровозом в новых сериях он отвечал отказом.

Так пролетели мимо кассы историко-фантастическая «Булава против моргенштерна», постапокалиптика «Электричка», фэнтезийная «Эльфы тоже страдают животом», аишная «Империя засланцев», космооперная «Вспученные звезды» и даже модная «Ч.П.О.К.Е.Р.»

Какое-то время Кактусов даже думал уйти из профессии и остаться в истории литературы как личность таинственная и трагическая. Но пальцы зудливо чесались и Петя вечерами тоскливо смотрел на клавиатуру. Стихи, что ли пописать? Увы… Стихи продать было решительно невозможно, а Петя был настоящим писателем. Он работал только за деньги, которые, в отличие от вечности, имели свойство заканчиваться.

Именно поэтому, когда позвонил редактор и предложил ему небольшую шабашку, Петя вальяжно согласился подумать.

— Тогда тебе перезвонят! — глумливо хихикнул редактор и бросил трубку. Через минуту адская машинка забрякала снова. Вообще, Петя боялся телефонов. Еще он боялся пьяных женщин и большой воды. Однажды ему приснился кошмар — голая пьяная женщина на надувном телефоне посреди моря.

— Петечка? Вы меня, конечно, узнали, поэтому….

— Не узнал, простите! — нахмурился Петя.

В трубке обиженно засопели.

— Разве вас не предупредили? Меня зовут Женя Файерпешен, я представляю мегаджорнал для людей ниже-высшего класса «Бьюти энд Фулл Лайф».

— А вы мальчик или девочка? — ляпнул Кактусов.

— Какое это имеет значение в век информационных технологий? — жеманно ответил голос.

— Ну… — Кактусов в смятении подвигал рукой туда-сюда.

— Вы против феминизации и унисексизации в отношениях людей? Если разговор пойдет в таком русле. Мы будем вынуждены свернуть сотрудничество с вами. Понимаете, маркетинговая стратегия и концепция нашего джорнала, — голос произносил слово «джорнал», нежно растягивая носоглоткой звук «о». Получалось как бы «а». «Джааарнал». А «р» и «н» сливались. «Джааанал». — Нашего джааанала такова, что наша аудитория — все, кому не лень быть красивыми. А наш мессидж — «Бьюти это секси, а секси, это стайл»

— Догги-стайл, — опять ляпнул Кактусов.

— Я предпочитаю а ля ваш, — томно ответил голос. — Значит так, через полчаса жду вас в нашей редакции. Записывайте адрес…

— Погодите, — испугался Кактусов. — Я в другом городе живу.

— Это же не модно! — удивился голос. — Хорошо! Жду вас к десяти утра в нашем паблишен хаусе.

— Где, где? — напугался Петя.

В трубке фыркнули и разговор закончился.

Петя думал пять минут. А потом решил таки ехать. Лишние впечатления писателю не помеха. Поэтому прыгнул в поезд и помчался навстречу гламуру, манящему сиянием в темной ночи.

В десять утра он скакал перед входом в редакцию журнала. Вход был закрыт. Москва никогда не спит? Вранье. Москва всегда спит по утрам. Лишь к двенадцати он попал внутрь, когда на работу заявились красноглазые сотрудники отдела клубных новостей. И еще какие-то люди. Одна из людей усадила Кактусова в глубокое мягкое кресло в приемной и угостила крепким черным кофе. Потом еще одной. Измученный организм немедленно отозвался возбуждением мочевого пузыря.

— Девушка, — неуверенно сказал писатель. — А где у вас… э…

Он посмотрел на носик секретарши, покрытый густым слоем какого-то крема и выпалил:

— Носик у вас где можно попудрить?

— Дамская комната налево по коридору.

— А… А мужская?

— У нас равноправие, ни к чему эти унижения, разделяющее людей на противоположности.

«А… Мессидж!» — вспомнил Кактусов и поплелся в дамскую комнату. Там долго пристраивался к биде, пока не заметил писсуар на противоположной стене. Когда вернулся — Женя Файерпешен уже сидел в своем кабинете.

— Вечно вы опаздываете, — буркнул Женя. Или буркнула? Кактусов так и не смог идентифицировать гендерную принадлежность гламурного редактора. — Я шиф-эдитор джанала, у нас к вам такая просьба. Наш литератори эдитор заболел, а на носу выпуск следующего номера. От вас требуется лишь отредактировать тексты наших текстовиков. Мы сами бы могли справиться, но зашиваемся! Я сейчас уезжаю на пати в клаб «Чиколетто», Арт эдитор на сессии…

— Учится? — участливо спросил Кактусов.

Женя удивленно посмотрел(а)(о) на писателя:

— Фотошутинг.

Кактусов понимающе закивал:

— Фотошутинг это да! Это серьезно. Это же фотошутинг!

Женя в ответ тоже закивал(а)(о):

— Вы уже начали все понимать! Оплата сдельная. Слово — цент.

— А сколько всего центов, ой, то есть слов?

— Примерно пятнадцать тысяч.

Полторы тысячи баксов за один вечер работы немедленно впрыснули адреналина в писательскую кровь. Когда еще удастся так пошабашить?

Писателю выделили стол, компьютер и кулер с водой. Мешало единственное — взгляды сотрудников журнала. Те с каким-то презрением смотрели на китайские джинсы, белорусские ботинки и турецкий свитер. А еще на «Винстон». Петя себя ощущал каким-то дворовым псом, случайно попавшим на выставку комнатных собачек с бантиками. В конце концов, подходя за очередной порцией горячей воды, он встрял в разговор двух манагеров. Один манагер был проколот во всех местах лица блестящими железяками, второй кутался в могучий шарф с перьями. Они стояли и жаловались друг другу на какую-то заю. Выгадав удобный момент Кактусов вдруг многозначительно сказал им:

— Петр Сергеевич! Дауншифтер!

Это слово он где-то слышал, но не знал, что это значит.

После этого на Петю стали смотреть с опаской и уважением. До вечера по офису металось — «Дауншифтинг это будет так модно в следующем сезоне! Ой, девочки, я не знаю… Это так дорого!»

Впрочем, работа не ждет. Кактусов приступил к литературной обработке текстов.

Работать было тяжко. Корреспонденты журнала грамотой владели на уровне «он кивнул своей головой». Но, постепенно, Петя приноровился и дело пошло как по маслу.

К полуночи обработка была готова. Петя довольный улегся ночевать на редакционном диванчике. Снились ему кокотки, горжетки, нимфетки и прочая гадость.

Разбудил (а)(о) его Женя. Он(а)(о) только что вернулось с афтапати.

Ой, как он(а)(о) орал(а)(о)…

— Что это? Что это, я вас спрашиваю? Какая Нина Писси? Это не писи — это РИЧИ! Это так пишется, но читается по-другому! А это что? Как выйти замуж, не выходя из офиса! Название хорошее, но что вы там написали? «Уроните под стол помаду и засуньте туда голову на полчаса, оставив самое важное на поверхности в сторону прохода. Поза страуса — мечта любого мужчины!» Наши читательницы не страусы! Наши читательницы — курицы! Они хотят нестись золотыми яйцами от золотых петухов! А золотые петухи не интересуются страусами! Они интересуются…

— Другими петухами? — наивно поинтересовался Кактусов.

— НЕТ! То есть, по любому бывает! Но писать так нельзя! А это что? Это вот что? «Бирюзовая помада с зелеными тенями отфрикционирует по самое не могу!» В этом сезоне модны зеленые помады с бирюзовыми тенями! А вот «отфрикционирует» это хорошо…

— Может быть лучше «выфрикционирует»? — мрачно сказал Кактусов.

— Вы еще «заэякулирует» предложите! Кстати, а где вы взяли этот рецепт? «Индейка под оливье». Это откуда?

— Это ваша Кобылянская мне подсунула, — отбрехался от рецепта Петя.

— Эта тетя лошадь и не такое может подсунуть. Но вы же ЭДИТОР! Разве вы не могли заменить индейку на лосося, а оливье на арманьяк?

Кактусов потупился.

— Боже! — вдруг возопил(а)(о) Женя. — А что вы сделали с сексом?

Кактусов напугался.

— Я им даже не занимался тут!

— Вы им, похоже, вообще не занимались! Кто это придумал! «Прижмите нефритовый стебель к левой щеке и начните его нежно выжимать как мокрое полотенце». Вы когда-нибудь выжимали мокрое полотенце? Его надо выжимать со всей силой! Если будете нежно выжимать — оно не брызнет! У вас вообще, мокрые полотенца, в хозяйстве есть?

— У меня в хозяйстве стиральная машина есть. Она и выжимает. А это придумала ваша Антонина Обезьянкина. Вот, сами посмотрите.

Женя посмотрел(а)(о). После чего тонко выщипанные брови немедленно полезли к границе отфилированных волос.

— Ой, у вас лучше. Извините. Однако вернемся к нашему джааналу. Гороскоп это ваше?

— Да! — гордо согласился Кактусов. Он считал, что гороскоп у него особенно удался.

— Тогда откуда вы взяли, что овнам повезет с любовью, а козерогам с финансами? Все же совершенно наоборот! Это козерогам повезет в любви, потому как Луна в знаке Марса, а овнам…

— Да идите вы со своими говнами и козлами, — вдруг вырвалось у Кактусова. Он гордо встал и ушел. А вслед ему неслось девичье:

— Какой он брутальный…

Гонорар ему, понятно дело, не выплатили. Вернулся он домой не солоно хлебавши и долго извинялся перед котом, пока мыл тапочки.

Петр Сергеевич так и не узнал, что девушки по всей стране плакали, но читали специальный выпуск журнала «Бьюти энд фулл лайф. Специальный». Потому как его представил таинственный модельер брутального дауншифтинга Пьер Cactusофф.

О котором известно только одно — он мастер дзена, тантры, йоги, пилинга, стилистинга и бровевыщипинга. Остальное — тайна!

Плачьте, девочки. Плачьте и покупайте!

Писатель Кактусов и авторская песня

Утро было необычным.

Телефон не звонил, аська молчала, скайп не квакал и электронная почта не раболепствовала. Зато долбили в дверь:

— Петька, козлина, открывай!

Кактусов зевнул, протер глаза и поперся открывать дверь, предварительно надев трусы.

На пороге стоял…

— Петро! Жив? Я тут тебе пиво привез!

На пороге стоял…

— А ты чего так долго? Не один что ли? С музой кувыркался? А как зовут?

На пороге стоял древний друг Кактусова — бард Вася Пиндюков. Пиндюков — это фамилия у него такая. Иначе как (вычеркнуто цензурой) его не называли с самого детства.

— С чего взял, что кувыркался? — мрачно спросил Кактусов. Он не любил визиты, особенно утренние.

— У тебя трусы наизнанку, — радостно загоготал Пиндюков.

Кактусов скромно признался — да, мол, с музой, да, мол, кувыркался. Нет. Ушла уже. Арбузы — во! А булочки… Какие у нее булочки!

— Вася, если бы это видел… — мечтательно закатил глаза Кактусов, старательно запихивая ногой кота в шкаф. Кота — свидетеля ночного позора. Еще бы. Бардам нельзя знать, что писатель Кактусов по порносайтам ночью лазает. Узнают — песню напишут. Барды, они такие. Чуть что и поют.

— Петя, есть дело! — заговорщицким голосом сказал Пиндюков, когда выпил залпом первый бокал пивка. — Мы тебя приглашаем в жюри.

— В куда? — поперхнулся пивом Кактусов.

— В жю-ри. — по слогам повторил бард. — Внимай внимательно. У нас тут фестивальчик. Бардовской песни. Понимаешь, что это ТАКОЕ?

Последнее слово Пиндюков выделил особо значимым голосом. Барды так умеют.

Кактусов понимал, что такое эта «ваша бардовская песня». Это самодеятельное хоровое пение под расстроенные гитары у костров.

— Нет, старик, ты не понимаешь… — проникновенно сказал Пиндюков. И стал живописать маслом.

Оказалось, что бардовская песня это:

1. Самовыражение;

2. Контркультура;

3. Надрыв;

4. Нерв времени;

5. Самовыражение (Да! — крикнул Пиндюков. Говорил и снова скажу!)

6. Общность душ;

7. Как здорово, что все мы здесь…

8. Голые бардессы на пляжу;

9. Борьба с самим собой за здоровый образ жизни;

10. Про самовыражение уже говорил? Дааа? Вот в чем суть!

— И еще про протест.

— Про про что? — не понял Кактусов.

— Про про протест про против всего. Вот! — сообщил Пиндюков.

— Это круто, — согласился Петя, пытаясь осмыслить слова барда.

— Петя, слушай… — и тут Пиндюков начал вещать…

Вещание свелось к одной фразе — во всем этом сумасшествии Кактусову предназначалось быть почетным председателем жюри.

— Старик! Ты писатель или погулять вышел? — сказал Пиндюков.

Кактусов согласился и поехал фестивалить.

Началось все стандартно. Еще на кухне у Кактусова. С бутылочки пива. С пятилитровой. Пиндюков не уважал тару меньше. Ну и по соточке за встречу. Давай повторим! Да чего тут осталось? Не тащить же с собой! Да у меня еще есть!

Под эти вопли Петя нечаянно нажрался.

После чего тело Кактусова было погружено в «уазик». На заднее сидение. На переднем ему лежать было негде.

В дороге Вася прицепил спящему Кактусову бейджик с сакральной надписью «Председатель жюри». Кактусов этого не заметил.

По приезду на поляну Петю торжественно усадили на туристический коврик и представили публике. Публика была взыскательна, поэтому загудела:

— Ууууу…

От этого инфернального звука Петя проснулся, обвел мутным взглядом толпу, поднял указательный палец и сказал:

— Ибо! — и впал в кому.

— Нааш! — завопил какой-то бард, размахивая гитарой.

Гитара издала глухой звук, надевшись какому-то любителю авторской песни испанским воротником. Конфликт мгновенно исчерпался посредством канистры с чем-то жидким.

А потом началось прослушивание будущих звезд бардовской эстрады.

Время от времени Кактусов просыпался. Видел перед собой каких-то похожих друг на друга людей. Все они были бородаты, очкасты и заунывны:

— Дождь! Это дождь! Это песня о том, как мне плохо одним под дождем! Где же ты? Где же я? Я в тебе как в костре, не взирая на радость и грусть!

— В темной квартире кофе остынет, и я уйду в темнотуууууу… Там в темноте я тебя и себя обретуууууу….

Изредка барды пели военно-патриотические песни:

— Я не забуду! Наш прыжок на головы душманам! Мой автомат крошил прикладам бошки им! Мы с борта передаем привет всем нашим мамам! Мы защитим, мы всех убьем, мы победим!

Иногда пели и женщины. Впрочем, от бардов они отличались лишь отсутствием бород на лицах. Подмышки у всех были одинаковы:

— Тихое мое сердце плачет и стонет, я одна…. Но ты не думай, счастья желаю тебе я с ней…

Женщины были богаты духовно, тыча своими богатствами в лицо Кактусову и другим жюристам:

— Смысл жизни в любви, без нее его нет. Без него тебя нет, лишь икона в серваааантееееее…

Песни друг от друга отличались лишь разнообразием отсутствующих рифм и разными вариациями на три аккорда. Особо одаренные применяли еще четвертый аккорд.

На пятнадцатой песне Кактусов немного протрезвел и вымолвил:

— Сердце болит…

Ему поднесли спирта. После чего он опять погрузился в нирвану. Очнулся в тот момент, когда стоял на сцене и неожиданно пел:

— Нам не страшны метели и зной — мы самодостаточны! Нам плевать на всё и на всех — мы не прогнемся! Мы — это сила! Мы — это правда! Мы — это все! Мы — это…

От осознания того, что руками он бренчит по струнам, Кактусов окончательно протрезвел. Еще бы, гитара впервые оказалась в его руках. Моментально он забыл оставшиеся слова. Остановился и прошептал в микрофон:

— Мы — это барды!

— Браво! Браво! Брависсимо! — заорала публика. — Давай еще!

А ведущий концерта Пиндюков проникновенным голосом сообщил толпе:

— Эту песню Петр Сергеевич написал прямо здесь! Это… Это посвящение всем нам! Это! Наш! ГИМН!

Последнее слово Пиндюков проорал большими звуками.

— Да? — удивился Кактусов, но никто его не услышал, потому что микрофон у него уже отключили.

Когда он спустился со сцены, его встретила бардесса, получившая главный приз — двухместный спальник.

— Как вы мощно поете, с чувством… С настоящим… — с придыханием в области генитальной чакры сказала она. Кактусов стал польщен. Со сцены он спел первый раз в жизни, о чем немедленно сообщил духовно богатой третьим размером деве.

— Как это здорово… Значит, я была у вас первой… — не переставала она придыхивать.

— В каком смысле? — удивился постановке утверждения Кактусов.

— В любом… Какой у вас большой талант…

— Да обычный, — застеснялся Петя.

— Нет, нет… Я уже чувствую, что он больше, чем вы думаете…

И потащила его испытывать спальник. Спальник оказался одноместным и, вместе с Кактусовым, танец страсти целых десть минут исполняли комары, пытавшиеся воткнуть свои острые фитюльки во фрикционирующий писательский зад. Домой он вернулся сытым, пьяным и обласканным бардессой, поклонницей таланта. Сердце все еще болело. Кактусов попытался снять футболку. Не смог. Оказалось, что добрый Пиндюков прицепил ему бейджик булавочкой к левому соску. Петя хриплым голосом обматерил барда, вытащил бейджик, дыхнул на ранку, извинился перед котом и уснул на пару суток. В знак протеста кот изодрал кресло, а песня Кактусова заставляла плакать поклонников авторской песни по всему миру…

Писатель Кактусов и семейная жизнь

Однажды, Петр Сергеевич решил жениться. Ачоа?

Удобно же — сидишь, пишешь себе, жена тут в халатике полураспахнутом кофей варит и пиво носит… Удобно! Однако, Кактусов жениться не умел еще. Но попробовать стоило, хотя бы для жизненного опыта. Первым делом он спросил мнения у кота, предварительно накормив того тушенкой. Разговаривать с голодным котом — все равно спрашивать совета у президента страны. Тот, конечно, ответит — но не по делу.

Как выяснилось экспериментальным путем, с Лаврентием еще бесполезнее разговаривать, когда он сыт. Кот заперся в туалете и уснул около лотка.

— А еще друг, — укоризненно сказал Кактусов и позвонил главреду.

Тот мрачно выслушал писателя и резюмировал:

— Все. Мы тебя теряем в бездне стиральной машины.

— В каком смысле? — испуганно спросил Кактусов.

— В прямом. Серию придется закрывать.

— Да почему? — удивился Кактусов.

— Да потому! — демонически захохотал главред и бросил трубку.

Петя пожал плечами и вышел на улицу — искать жену.

Потенциальных жертв матримональных желаний ходило очень много. И разных. Длинноногих красоток, грудастых низкопопок, декольтированных мадамов, порхающих нимфеток. Кактусова немедленно потянуло на промискуитет. Однако, он сдержал себя.

Рыскал он долго. Набережные сменялись парками, фонтаны — кабачками, ночные клубы — подворотнями. Но все было не то. Тестирующий орган уже устал подсказывать Кактусову — «А с кем бы помереть в один день?».

На третий день поиска Кактусов позвонил Пиндюкову. Тот выслушал молча. Потом, пародируя главреда, бросил трубку. Через десять минут позвонил сам:

— Друг… Уважаю тебя…

— За что? — опять удивился Кактусов.

— Ты приносишь свой талант в жертву человечеству! Если бы не такие как ты — оно бы уже вымерло! Так поднимем же тост за выживание человечества!

— Я бросил! — торопливо сказал Кактусов.

— Ты могуч! — похвалил писателя бард. — Я за это про тебя песню напишу.

В трубке послышались звуки насилуемой бардом гитары.

Кактусова замутило:

— Пендюков!

— Йяа! — по-армейски мгновенно отреагировал тот.

— Пендюков, я жениться хочу…

— Не ной! Я тебе помогу. Вечером. В баре «Золотая Тыква». Ровно в девятнадцать тридцать пять.

— Почему так точно?

— У меня перерыв там будет. До девятнадцати сорока восьми. Я там это…

— Продаешься? — догадался Кактусов.

— Нет! — оскорбился Пендюков. — Я там эксплуатирую богатеев!

— Гениально… — ссарказмировал Кактусов. Но Пендюков его уже не услышал. Он просто бросил трубку.

До вечера Петя томился как кура на гриле. В бар он вошел ровно за пять минут до назначенного времени.

Столик, под которым должна была закончится холостяцкая жизнь Пети был заказан Пендюковым — табличка на нем стояла. На табличке было написано — «Служебное место». Остальные столики были сдвинуты в длинный ряд. За ними сидели красноликие мужчины, скинувшие пиджаки на пол. Концы их галстуков замачивались в разлитой по столу водке и раскиданных салатах. Рядом с этими мужчинами восседали женщины. У женщин с голов свешивались шиньоны, кушали они шампанское, а закусывали шпинатами со шпротами.

Суровый охранник спросил Кактусова:

— Вы гость?

— Эмн… Да…

— Проходите!

И только Кактусов присел за одинокий, пустынный столик к нему подошел потный Пендюков:

— Здорово…

— Что это, Вася? — кивнул Кактусов на женщин с остервенением бьющих каблуками в пол под визгливые звуки гармониста, затаившегося в углу:

— Эх, эх, твою мать! Будем свадьбу мы гулять!

Пендюков ухмыльнулся:

— Это свадьба, Петя… Это свадьба… Бессмысленная и беспощадная русская свадьба.

Кактусов закрыл глаза и помотал головой. Потом открыл глаза. Свадьба не исчезла. Мужики продолжали обниматься и кивать головами, женщины продолжали изображать народные танцы:

— Эх, эх, твою мать, будем девственность лишать! — заорала какая-то крашеная тетка, ударившая в бетонный пол с такой силой, что сломала каблук и немедленно упала на соседку. Та завизжала и подхватила товарку. Беременная, похоже тройней, невеста вскочила и закричала:

— Маменькааааа!!

Вскочил один из мужиков и рявкнул так, что вентилятор под потолком остановился:

— Слышали! Она свекровь мамой назвала! Горько!

— Горько! — зазвенели в ответ стекла бара.

— Ну что… Будешь жениться? — ухмыльнулся Пендюков.

Петя, раскрыв рот, не ответил продолжая взирать на праздник плодородия.

Тогда бард хлопнул его по плечу и вышел к своему микрофону. Не обращая внимания на свадебных гостей, он прикрыл незамутненные свои глаза и хрипло сказал в микрофон… Нет… Не сказал… Вымолвил…

— А теперь… Первый… По-настоящему брачный… Танец… Молодых…

И запел.

— Я тучи разведу… НОСКАААМИ!!!!!!!!!!!!!!!!!

Кактусов поперхнулся водкой, поданной ему кем-то из родичей кого-то. Однако, никто не заметил выходки Пендюкова. Все стали танцевать, в том числе и пузатая невеста с не менее пузатым женихом.

Какой-то грустный, жгучий взгляд вдруг зацепил Кактусова. Он поднял голову. Посмотрел… И Жизнь разделилась на две части. До взгляда и после. Ядреная брюнетка с красной полосой поперек обширной груди призывно смотрела на него…

Кактусов еще раз поперхнулся. Еще раз хлебнул водки. И пригласил ЕЕ на танец. Храпящий под столом свидетель не протестовал…

Утром Кактусов сделал Ей предложение разделить хлеб, кров, сердце, руку, жизнь и еще чего-то. От хлеба Она тактично отказалась. Все прочее было принято благосклонно. Особенно кров.

Свадьбу сыграли через месяц.

Ну как сыграли? Напуганный предыдущим шабашом Кактусов не стал приглашать гостей. Даже Пендюкова. Были только родители и друзья невесты. Все прошло тихо мирно и лепо. Праздник испортил лишь Пендюков, пытавшийся по телефону спеть первый брачный танец. Телефон пришлось отключить.

Не нажраться Кактусову не получилось. Слишком много родственников пытались с ним выпить. Даже троюродная бабушка невесты из Магадана поднесла ему стакан спиртику — «как пьешь, так и пое… (вымарано цензурой)». После бабушки Петю увезли домой.

Невеста же — да какая невеста? Уже Жена! — вернулась под утро, сияя невинно-порочной улыбкой. Сняла помятое платье и нырнула под одеяло, нежно обняв Кактусова.

Кот глубоко вздохнул и закрыл глаза лапами.

Пробуждение было тяжелым. Впрочем, это было привычно. Непривычным было другое:

— Милый, сделай мне чо-нибудь…

— В смысле? — хрипло удивился Кактусов.

— Кофе, например…

Весь день Кактусов делал кофе, отдавал супружеский долг, считал свадебные подарки, бегал за круассанами, опять долг отдавал…

Через месяц он понял, что не написал за это время ни строчки. Кот же упрямо не выходил из ванной.

— Милый, — проворковала однажды Жена. — Я думаю ты слишком много пьешь…

— Я? — изумился Кактусов. — Ты бы с Пендюковым пообщалась!

— Я общалась, — зачем-то покраснела Жена. — Но мой муж ты, а не этот бард. Поэтому ты больше не пьешь!

— Совсем?

— Даже пиво! — категорично сказала Жена.

— Твою мать, — на выдохе произнес Кактусов.

— Маму не трогай! — завизжала она. Так начался первый семейный скандал.

Полгода…. Целых полгода Кактусов не пил. А если и пил, то старательно зажевывал запах «антиполицаем», потом лавровым листом, потом кофейным зерном, потом ксилитом с карбамидом. Не помогало…

— Милый… Я вот думаю, что тебе надо походить в качальный зал! — проворковала однажды Жена.

— Это еще зачем? — удивился Кактусов.

— Тебе надо убрать твое милое пузико и нарастить бицепсы!

— Бицепсы-то тебе зачем??

— Ты никогда не поймешь мою женскую сущность…

Кот только шипнул в след, когда Кактусов поперся в тренажерный зал, удовлетворять сущность жены

Вернулся Кактусов слегка пьяным. Он едва пошатывался и чуть держался. Кот обрадовался. Жена заругалась:

— Опять этот Пендюков?

— Ннннна…

— Что нна? Что ты тут материшься? — женский визг отрикошетил от стен и ударил в уши Кактусова.

— Ннннна… На этот раз нет, — заплетаясь языком о зубы, пробормотал Кактусов.

— КТО!!!? — заорала жена. — Кто эта сволочь?

— Фитнес-тренер, — твердо ответил Кактусов, после чего упал и уснул, улыбаясь, на коврике в прихожей.

Кот довольно замурлыкал, устроившись на голове Пети, а жена долго плакалась в телефонную трубку. Наверное, маме. Потом ушла куда-то и вернулась лишь утром. С той самой загадочной улыбкой.

А потом… А потом опять заворковала:

— Милый, а тебе не пора на работу?

— Эмн… Я дома работаю… Я же писатель! Ты забыла, ласточка?

— Это не серьезно. За год ты не написал ни строчки! Ты же мужчина! Ты должен содержать семью!

— Ну…

— Да! — согласилась за Кактусова жена.

И Петя пошел работать.

Так как он ничего не умел — кроме как писать — пришлось устроиться преподавателем в коммерческий университет. Благо, диплом позволял.

Преподавать его пустили странную дисциплину под названием «Педагогическая психология». Кактусов понимал, что оба эти слова противоречат друг другу, но ничего поделать не мог — штаты были уже расписаны.

Целыми днями он бормотал заклинания:

— Субъектно-объектная деятельность подразумевает взаимоотношения субъекта через реализацию объекта в свете субъекта, тем самым обеспечивая развитие…

Студенты и студентки пяти факультетов старательно конспектировали речи Кактусова, между делом попивая кока-колу с водкой, расписывая «преф» на задних партах, перекидываясь эсемесочками.

Кактусов делал вид, что он грозный препод, студни делали вид, что верят Кактусову.

На зимней сессии, когда Петр Сергеевич принимал экзамен у пяти потоков на трех курсах, случилось страшное.

Группа уже ушла, отбарабанив по шпаргалкам предмет. Кактусов медленно собирал свои конспекты, ведомости и прочие бумажки, имя которым легион. В этот момент в аудиторию заскочила какая-то девица — ярко наряженная и слегка помятая. Кактусов ее никогда не видел. Ночь она не спала. Не спала не за учебниками.

— Петр Сергеевич! — выдохнула она перегаром, когда села перед ним. — Я ничего не знаю!

— И? — грозно спросил Кактусов.

— И я готова на все ради экзамена!

— Какого именно? — прищурился Кактусов.

— Эээ… Этого! — спрарировала девица и выложила зачетку на стол.

— Какого этого? — язвительно спросил Кактусов.

— Да какая разница! — отмахнулась девица, светя пирсингом в носу. — Я все равно готова на все!

— На все? — прищурился Кактусов.

— На все! — облизнулась девица. — На все на свете!

— Значит так! — заорал он. — Выучить! НАИЗУСТЬ! С ПЯТНАДЦАТОЙ ПО СОРОК ВОСЬМУЮ СТРАНИЦЫ УЧЕБНИКА!

По пустынным коридорам билось об стены гневное эхо…

На следующий день состоялось отчисление. Кактусова. Девица оказалась племянницей ректора.

Дома был скандал.

Жена кричала на Петю, напоминая, что именно она его вывела в люди. Кактусов соглашался, кивая, и думал о четвертушке водочки, запрятанной в шкафу.

Орала она долго. Пока кот не вынес из-под кровати презерватив, наполненный чем-то белым.

— Это не мое! — одновременно закричали Кактусов и жена.

«Уж не мое тем более!» — мрачно подумал Лаврентий и брезгливо сплюнул.

Еще через месяц Кактусов развелся.

И еще месяц сидел и увлеченно долбал по клавишам двумя пальцами — десятипальцевый слепой метод был безвозвратно утерян в джунглях семейной жизни.

Еще через месяц читатели плакали, но читали пособие от знаменитого автора — «Советы психолога. Как спасти семейную жизнь». Один лишь кот не плакал. Он сидел на подоконнике, смотрел на падающий снег и мечтал о голубях…

Писатель Кактусов и глобальное попадалово

И, все-таки, Кактусова никак не отпускала модная тема попаданчества в прошлое.

Однако, всевозможные засланцы из будущего уже поднадоели своим прорессорством. Необходимо было придумать что-то новенькое.

Петр долго смотрел на кота, но тот, чуя не доброе, притворился мертвым и дышал через раз.

— Лаврентий, что молчишь? — не выдержал Кактусов.

Ответом было только дергание усами и ушами. Глаза кот не открыл.

— Лаврентий, а может тебя? Того? Заслать в Берию?

Потом Кактусов вспомнил судьбу голубя и содрогнулся. В это варианте роман бы закончился в конце третьей страницы традиционными словами: «А потом все умерли».

— Да хвост с тобой! — махнул рукой писатель и стал мрачно думать. Мрачно, потому как мысли были исключительно из отдела головного мозга, заведовавшего бабами и алкоголем. И то, и другое Петр любил, но ни на то, ни на другое не было денег. Необходим был шедевр. А еще лучше не шедевр, а бестселлер.

— Миаау! — басовито зевнул кот.

Кактусов вздрогнул:

— Да, Лаврентий Павлович?

Кот вальяжно вспрыгнул Кактусову на колени и стал мурлыкать, заглушая «Продиджи». Прыгая он пихнул башкой правую руку писателя и тот нечаянно ткнул на какой-то банер. Открывшаяся ссылка привела в мир разврата и похоти:

«Хот-герлс из Бобруйска! Онли юоу энд онли онлайн! Кисс май киску, мачо из Больших Крокодилов!» — надпись манила и манила к себе.

Ровно десять минут Кактусов боролся с руками, но победил, заставив себя выключить вкладку браузера с распутными девами. Думать стало легче, думать стало веселее.

«Бобруйск, Бобруйск… Где это?»

Бобруйск оказался в Бобруйске, если верить Гуглу, Яндексу и Википедии.

«А что если…»

Гениальная мысль с такой силой ударила о свод черепа, что клавиатура задымилась под пальцами.

Бобруйск перенесся в прошлое. Весь. Включая бродячих собак, участковых и одного наркобарона. В сентябрь сорок первого года. После чего был немедленно спален огнеметчиками. В чем смысл сего переноса, Кактусов не понял сам. Тогда решил поменять место переноса. Урюпинск — тот еще Бобруйск. Год на этот раз был выбран тридцатый. Как раз вовремя, чтобы высокие технологии начала двадцать первого века помогли выиграть Великую Отечественную в полном объеме и в срок.

Но Кактусов забыл указать век. Поэтому Урюпинск провалился в тридцатый год от Рождества Христова. После чего был немедленно вырезан не то скифами, не то гуннами, а может и теми и другими. И даже табельное громовое оружие местной милиции не помогло. Громы громами, а супротив хорошей сабли резиновые дубинки плохо помогают. Когда патроны кончаются.

Текст был стерт по причине малого объема.

Надо попробовать Харьков. На этот раз Кактусов очень тщательно выписывал все числа, используя цифры. И яростно копипастил из интернетов всяко-разные технико-тактические характеристики всего на свете. Если танки, то обязательно с уточнением количества шурупов в ремнаборе, или как он там называется? Если токарные станки — так обязательно описать скорость вращения фрезы, даже если ее там и нет. Если промежуточные патроны…

С этим у Кактусова получилась отдельная песня.

Целую главу заняло увлекательное описание увлекательного описания сего шедевра человеческой мысли.

Через неделю, отупевший от навалившихся знаний, Петя перечитал свое творение. После чего заплакал, от того, что впереди у него были описания стандартов мобильной связи, противоракетных комплексов, инжекторных двигателей, жидких кристаллов и современной модели менеджмента. Геракл отдыхал в своих авгиевых конюшнях.

Однако расписаться в бессилии — это не то же, что расписать пульку в префе. Поэтому Кактусов объявил на своем форуме о временном перерыве — «В виду того, чтобы максимально реалистично описать события и обдумать технологические процессы Харькова-сорок пять, автор удаляется в бессрочный бан». Потом Кактусов опомнился и последние слова поменял на «творческий отпуск».

А потом принялся писать заново.

Он засылал Советский Союз из пятьдесят третьего в сорок первый, после чего весь мир превратился в труху, а советские солдаты изумленно вымыли сапоги в Атлантике уже к сентябрю сорок первого, пока маршалы чесали затылки — «Ачоа случилось-то?»

Он переселял латышей из две тысячи двенадцатого в сорок первый, спасая их от апокалипсиса по-майски, но потомки диких балтов немедленно своровали все, что можно было своровать в сталинском СССР и гордо присоединились к нацистам вместе со своим единственным танком, сломавшимся сразу по выезду из президентского гаража.

В конце концов, Кактусов даже свои Большие Крокодилы переселил в тридцать седьмой. Но этого никто не заметил ни в том мире, ни в том. Разве что губернатор Большекрокодильской области стал истовым большевиком, после чего с удовольствием пересадил все местное отделение КПРФ за «двурушничество, троцкизм, оппортунизм и шпионаж в пользу Уругвая».

В конце концов, Кактусов не выдержал и переместил весь земной шар в одна тыща четыреста девяносто год нашей эры.

На страницах книги советские подводные лодки старательно мешали Колумбу открыть Америку, американцы через суды решали правовой вопрос о будущей продаже Аляски, немецкие скинхеды призывали к «усилению работы инквизиции по отношению к понаехавшим тут сарацинам», японцы медитировали на тему введения сёгуната, китайцы методично искореняли у себя императорских предков, арабы с гиканьем копали нефтяные ямы, евреи же, заламывая руки, кричали Небу:

«Яхве, опять весь этот гешефт им? Мы таки не договаривались!»

И только сомалийские пираты продолжали грабить проплывающие мимо танкеры с каравеллами. Им-то какая разница, кого грабить? Через месяц читатели плакали, но читали очередной шедевр Кактусова, а его кот мирно доедал под столом очередного голубя…

Писатель Кактусов и встреча с читателями

В целях промоушена, пиара и маркетинга Кактусова как-то вызвали на встречу с читателями. Ее устроило издательство, сообщив Пете об этом, почему-то, официальным заказным письмом, отправленным через «Почту России». Так как та работала крайне флегматично — письмо писатель получил за двенадцать часов до встречи.

Пришлось срочно собирать вещи, бежать на вокзал и отправляться в путь дальний. Хорошо, что Большие Крокодилы находились от Москвы не так далеко.

Перед уходом Петр попросил кота не водить кошек, закрывать балкон и не жрать валерианку.

Кот промолчал в ответ, а, значит согласился с указаниями. Как только закрылась дверь, Лаврентий плотоядно облизнулся и ушел на кухню — взламывать шкаф, в котором «Тот Самый Корень» неизвестно зачем хранился. Кактусов не употреблял этот продукт вообще. А тогда какой в нем смысл? Впрочем, оставим кота в покое…

Утром Кактусов вышел на перрон одного из московских вокзалов. Что и отметил шавермой. А где шаверма — там и пиво. А где пиво — там и туалет. А где туалет — там и бумага. А где бумага — там и писатель. Сидя в кабинке, Кактусов внезапно родил гениальную строчку: «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о минете в туалете…». Бумага полетела в черную дыру, а Кактусов помчался на Лубянку.

Да. На Лубянку.

Именно там издательство решило провести встречу. В вагоне метры перед выходом Кактусова предупредил ласковый женский голос:

«Станция „Лубянка“. Граждане! При выходе из вагона не забывайте свои вещи!».

Книжный магазин Петя искал недолго. Чего его искать-то? Слева — кровавые застенки, справа — книжный магазин.

На входе Кактусова внезапно обыскали. Охранники объяснили сей процесс эгрегорным влиянием дома через дорогу.

«Плохое начало!» — чуть позже подумал помрачневший Кактусов, виляя бедрами между гигантских стеллажей с книгами конкурентов. «Кстати, надо уточнить — что такое эгрегорное влияние?»

На встречу он успел вовремя. В небольшом зале сидела творческая интеллигенция с книжками Кактусова наперевес.

Кактусов, пряча перегарчик полувдохами, стеснительно уселся за столик. На столике лежали стопками его книги.

Аудитория уставилась на него с каким-то нехорошим выжиданием.

Кактусов в ответ уставился на аудиторию.

«И чо?» — подумали все, в том числе и Петя.

Внезапно, вскочил какой-то чувак в очках и в бороде. Борода была черной и с проседью.

— Дорогие друзья! — сказал вскочивший. — Фамилия моя, как вам известно, Чернобородов…

«Надо же!» — восхитился Кактусов. «А ведь если я такого опишу — скажут рояль в кустах!»

— И, как вам известно, я уполномочен вам представить одного из великих — я бы сказал, величайших! — писателей современности! Писателя! Да! Я не оговорился! Именно Писателя с большой буквы «Пе» Кактусова Петра. Причем не просто Петра! А еще и Сергеевича! Пушкин и Горбачев в одной, так сказать… То есть флаконе. А не бутылке, я хотел сказать!

Чернобородов говорил долго и убедительно. В результате, аудитория убедилась, что Кактусов — велик. В смысле величия, а не велосипед.

— Прошу вас, Петр Сергеевич! — захлопал Чернобородов и сел.

Повинуясь гению магнетизма, захлопала и аудитория. Большинство — ладошами. Некоторые — крышками ноутбуков.

Сначала Кактусов подумал, что его просят налить и сказать тост. И даже потянулся было к рюкзаку. Потом одернул себя и встал.

— Ну… Насчет гения слегка преувеличено, — застеснялся он по привычке.

— А я про гениальность еще ничего не говорил! — снова вскочил Белоусов, ой то есть Чернобородов. На него немедленно зашикали всей компанией.

— Скажете еще, — двусмысленно ответил Кактусов. — Впрочем, я не об этом… Я хотел задать вопрос — какие вопросы у вас есть?

— А как вы пишете? — спросил какой-то дядька в бороде и с очками.

«Начинается…» — тоскливо подумал Петя. И ответил:

— О! Какой хороший вопрос! Я погружаюсь в инфернальную ткань повествования и воспринимаю сигналы Космоса для погружения в глубь тайн Первоздания. Ибо писатель — это отражение Творца, ибо творит то, что не подвластно Нетворцу, так как…

Тут Кактусов запутался. Спасла его какая-то румянощекая девица:

— А скажите, как это — спать с писателем?

Кактусов покраснел одновременно с девицей.

«Поменять билеты?» — подумал Кактусов.

«А вдруг он поменяет билеты?» — подумала девица.

— Ну я ни разу с писателями не спал… — отшутился Кактусов. — С поэтессами было дело. Они каждую фрикцию рифмуют. Впрочем, это не относится к нам с вами.

— Это еще почему? — возмутилась девица. — Я, между прочим, тоже стихи пишу!

Кактусов хотел было поднять вопрос о рифмах, но не успел, потому как вместо вопроса встал Чернобородов. Кактусов плотоядно раздвинул ноги, а Чернобородов перевел дискуссию в нужное ему русло:

— Петр Сергеевич! Красной нитью в вашем творчестве проходит судьба маленького человека. Неправда ли то, что вы продолжаете великие традиции Достоевского, Чехова и Толстого?

Петя изумился. С этими монстрами его еще не сравнивали, поэтому он замялся.

— А почему я задал этот вопрос? — хитро прищурился Чернобородов.

«Я откуда знаю?» — мрачно подумал Кактусов, но вслух ничего не сказал, потому как и на Петю иногда сходило озарение здорового смысла.

— А вопрос я этот задал, потому как мы решили вам вручить премию! Да! — Чернобородов так заулыбался, что его выражение лица можно было на хлеб намазать.

— Ахренеть! — возбудился Кактусов. Премия — дело такое, значимое финансово, рекламно, да и вообще. Возбуждение Кактусова утонуло в жидком прибое оваций.

Кактусов смущенно встал, предвкушая вечерний разгул в ресторане «Астория». Или в погребке «Три поросенка». Ну, хотя бы в закусочной на Казанском вокзале. Смотря какая премия.

— Итак… Литературная премия… Имени Антона Николаевича Достаевского… Да, да товарищи! Имени Достаевского! Именно через «а»! Присуждается… Внимание…

Зал замер. Кактусов поднял кустистые брови и ощутил себя графом, только что вернувшимся с Сахалинской каторги, на которую был осужден за убийство беса-процентщика.

— Петру Сергеевичу…

Где-то зажужжала муха.

— Каааааак… Тусову!

Премия представляла собой медальку из нержавейки. Денег не дали.

Чернобородов ласково предложил лауреату выступить ответно.

Кактусов встал в позу футболиста, скрестив руки там, где положено.

Сначала он открыл рот, потом запахнул его обратно.

На него смотрели десятки глаз. Серые, карие, зеленые, большинство — красные.

По извилинам писательского мозга пробежалась мягкими лапами одурманивающая мысль — «Интересно, а за сколько можно медаль заложить?». Кактусов мысль отогнал и выдал самую длинную речь в своей жизни:

— Писателей не будет. Если не будет читателей. Если не будет читателей — мне кушать будет нечего. Спасибо вам большое…

Потом он подписывал книги, стараясь в каждой книге написать что нибудь оригинальное каждому. Из всего оригинального в голову лезло только одно:

«Москва. Лубянка. Петр Кактусов».

А поэтесса сама ему вручила свою книжку, отпечатанную на цветном принтере. С подписью «От дикции до фрикции один лишь шаг длинной в экватор. Так сократим же расстоянье, ведь есть куда и есть откуда. И пусть мой переулок (Москва, переулок Хачатуряна, дом шесть „в“, корпус восемь, строение пять, двенадцатый подъезд, третий этаж, двести восемнадцатая квартира, аптека во дворе.) взрыл страстью экскаватор. Нам не зачем спеешит раз восемь. До семи утра»

Кактусов ничего не понял — что к чему? Но свою последнюю книгу поэтессе подарил. Причем, ее пришлось купить в этом же магазине.

На выходе его опять обыскали охранники.

Бензиновый воздух центра Москвы ему показался древнеиудейским благовонием. Но насладиться им Петя не успел. Его дернули за рюкзак.

— Петр Сергеевич! Вы так хорошо пишете! Поделитесь секретами мастерства? — юноша бледный со взором горящим через очки восторженно смотрел на живого классика. Потом машинально протянул Пете объемистую рукопись.

— Это мой пятый роман о судьбе хамитов на территории древнего Хаммурапи. Я бы очень хотел узнать ваше мнение. Понимаете, мне очень важно, чтобы вы высказали свое мнение по поводу сто шестьдесят восьмой страницы… Вот… Минутку… Я вас не надолго… Послушайте вот этот отрывок… Ага! Вот! «Жрец Имуннохотеп воткнул жезл в тело непокорного раба и повернул его три раза». Как вы думаете, насколько это психологично?

— Эмн… — растерялся Кактусов и задал опрометчивый вопрос: — А как звали раба?

— О! — ответил начинающий писатель и достал еще одну стопку бумаги. — Этому у меня посвящен второй том эпопеи. Дело в том, что этот раб пасынок фараона Туттама, основателя династии Дзынь, что в Среднем Китае, поэтому его и зовут Дзынь-Там-Дзынь-Тут. Это чтобы никто не догадался…

— Извините, милейший! — больно схватил Кактусова за локоть Чернобородов. — нас ждут великие дела!

— Кстати, а вы-то кто? — спросил Кактусов, когда они отошли. — Я вас в редакции ни разу не видел!

— Вот! В том-то и дело! Я к вашему издательству не имею никакого отношения! — заговорщическим шепотом сказал Чернобородов. — Я тут мимо проходил. Увидел и взял функции, так сказать, тамады на себя! Мне очень интересно, что вы скажете по поводу моей, так сказать литературы. Как вы смотрите на вариант попадания ГКЧП в март пятьдесят третьего года? Берия там, Пуго и прочие Маленковы? А?

— Ёптыть, — только и смог ответить Кактусов.

— Сейчас я вам зачитаю особо избранные места… Тут, буквально за углом. Есть один прелестный пивбар…

На утро Кактусову было стыдно и скучно. Стыдно перед поэтессой и скучно перед собой.

Стыд Петя сублимировал в новый рассказ. А скуку в приборку. Особенно его веселило снимать с люстры чужую кошкину щерсть, персикового цвета, застеклять окно и залечивать царапины на спине Лаврентия.

Больше писателей пьют только коты. Если находят валерианку. После чего, разница между писателем и котом стирается.

Впрочем, разница между писателем и читателем тоже не велика.

Одни плачут, когда пишут. Другие плачут, когда читают.

Писатель Кактусов и встреча иных планетян

Писатель Кактусов закончил свой очередной шедевр, отослал его в издательство, и теперь, лежа в теплой кровати, ждал аванса. Заодно смотрел телевизор и гладил мурлыкающего кота, пристроившегося на животе.

Телевизор вещал мультиками:

— И тут зазвонил телефон! Кто говорит? Слон!

Телефон и впрямь зазвонил. Правда, это был не слон. Впрочем, если бы Петя допил бы честно заработанный вермут, то, возможно, ему бы действительно стали звонить слоны. Но допить он не успел, поэтому в трубке раздался рыкающий бас редактора. Главного.

— Петя, ты у нас паровоз? — начал главвред с места в карьер.

— Я у нас — звезда! — без тени смущения ответил Кактусов.

— Нет, Петя, ты у нас паровоз. Поэтому, ты сейчас садишься и пишешь мне рассказ в новый сборник.

— Какой еще сборник? — писателю было лень напрягать опустошенный предыдущим шедевром мозг.

— Про вторжение инопланетян. В СССР образца шестьдесят шестого года.

— Почему шестьдесят шестого? — изумился Кактусов.

— Значит, с инопланетянами ты согласен. В общем, год бери любой. Главное — СССР, инопланетяне, вторжение. И никаких философствований. Боевки, драйв, пафос, всё как ты умеешь. Год бери любой.

— Ээээ! Я трезвый работать не умею! А ты мне еще аванс не выплатил!

— У тебя сколько осталось?

Кактусов посмотрел на стремительно пустеющую бутылку:

— Грамм двести, — при этом, Петя умолчал про НЗ, стремительно остывающее в холодильнике.

— На рассказ хватит, — отрезал главвред. — Если что, догонишь его по объему литром из морозилки. Аванс получишь после того, как рассказ сдашь. За него я тебе отдельно топлива поставлю.

— Ненавижу тебя, — сказал в пустоту Кактусов, когда редактор положил трубку.

— Делать было нечего, дело было вечером, — вздохнул телевизор, за что был наказан выдергиванием вилки из розетки.

Кот, на всякий случай, перестал мурлыкать и морально приготовился к голоданию. Творческий запой штука такая — писатель пьет, муза ест, а коты страдают.

— Лаврентий! Шел бы ты… На самообеспечение. Балкон в твоем распоряжении — посоветовал Кактусов коту и открыл ноутбук.

Лаврентий нервно задергал серо-белой шубой и ушел в прихожую. Стресс снимать. Посредством тапок.

А Петя уткнулся в чистый лист виртуальной бумаги. И стал тужиться, рожая сюжет. И не только! Самое главное в книге — первая фраза и последняя. Именно их читают критики. Остальное — читатели.

«Значит так… Инопланетное вторжение… Берем ключевые точки истории. Семнадцатый. Зеленые человечки высаживаются на Дворцовой площади и восстанавливают монархию. По пути насилуют женский батальон. Те рожают через месяц элитных бойцов Новой империи. Элитные бойцы, неуязвимые для „льюисов“ и отравляющих газов маршируют по миру с песней: „Зеленая армия, синий барон! Снова готовят имперский трон! И от тайги до карибских морей Новая Империя всех мудей“ Тьфу! Мудрей! Или сильней? Хм… А если так? Иные планетяне ассимилируются с органами НКВД и устраивают грандиозные чистки в тридцать седьмом-тридцать восьмом? А в тридцать девятом их заговор раскрывает Берия, который на самом деле клон принца-консорта Демократического альянса из созвездия Змееносца. Чекистов, инфицированных имперцами из Союза Королевст, что в Волосах Вероники, окунают в серную кислоту на допросах. Почему именно в серную кислоту? Потому что на имперцев она действует как водка, а на чекистов как кислота. Занятный бред… Оставим эту версию про запас. Так. Что у нас еще есть?»

В течение ночи у Кактусова нечаянно родилось несколько версий будущего рассказа.

В Катыни были расстреляны не поляки, а потерпел катастрофу инопланетный корабль с мирными эмигрантами с Марса. Их быстренько всех прикопали, потому как марсиане могут жить только под землей. Хитромудрые поляки через сто лет начали требовать компенсации за погребенных марсиан, потому как сами оказались мутантами-потомками марсиан.

В сорок первом СССР атаковал не вермахт. А армия вселенцев в тела достопочтенных бюргеров. Немцы потом стали требовать компенсации, за вред, причиненный телам носителей, подвергшихся нечаянно иночеловеческой пропаганде. Можно, кстати, иллюстрировать рассказ фотографиями Геринга и Геббельса. Те на арийцев ни разу не похожи. Да и однояйцевый Гитлер не вписывается в двухяйцевую стандартную модель мужского пола…

О! Идея!

А если инопланетяне — это современные чиновники Российской федерации? А что? Тут поднимается народное восстание, всех мочат, путем передавливания сонной артерии на четыре с половиной минуты, после чего чиновник становится человеком, а тварь, помершая в нем, жидко выходит из всех естественных отверстий. Все радуются, ведут прямые репортажи об очищении рода людского от Иных в твиттере, фейсбуке и прочих живых журналах, президент рвет остатки волос на теплой груди премьера…

— А я отправляюсь на Колыму! — громко резюмировал Кактусов, глядя в потолок, на котором метались странные тени от прожекторов круглосуточной стройки. Потом он посмотрел в немигающие зеленые глаза кота Лаврентия…

Очнулся Петя уже утром. После чего отправил рассказ в редакцию, обнаружил исчезновение НЗ из морозилки, и улегся спать. И всю ночь ему снились гигантские коты, пускающие из глаз Лучи Смерти и метящие территорию Живой Водой.

Где-то после полудня, его снова разбудил главный редактор. И сказал:

— Петя, все конечно, хорошо. Только мы котов поменяем на пауков, Нигерию на Крыжополь, Бобруйск на Аделаиду, медведей на людей, а мазеры на лазеры. И сократим твои пять сотен страниц примерно в сто раз. Ты мне скажи, как ты умудрился такой объем за ночь накатать?

— Увлекся, — не открывая глаз, ответил Петя.

— Кстати, про шестьдесят шестой я пошутил… Можно было шестьдесят седьмой год выбрать. Или даже шестьдесят пятый.

— С авансом как? — хрипло сказал всем организмом писатель. Организму хотелось пива.

— Перечислил уже. А ты бы мог еще один рассказ написать? В твоем стиле?

Петя бросил трубку. Потом долго лежал таращась уже в белый потолок. Потом поднялся и как зомби побрел в банк.

В это время, кот запрыгнул на кресло писателя и осторожно нажал лапой на пробел. Если бы Лаврентий умел думать, он бы подумал — «Как хорошо, что когти вчера подточил! А то печатать бы мешали!». Но кот думать не умел. Поэтому, щелкая когтями по клавишам, начал работать.

«Мы были Древними. Мы были Элитой. Настолько Элитой, и настолько Древней, что люди не знали Нас. Некоторые догадывались — и тогда нас обожествляли или уничтожали. Но сказано было нам — „Плодитесь и размножайтесь!“. Эти думали, что это сказано были Им. Мы — молчали. Пусть думают. Но плодимся Мы и размножаемся Мы. А Эти? А Эти тупо трахаются. Быдло. Но время пришло. Тапки — это прошедший момент. Нашей Великой Расе пора перейти на ботинки, кресла, кровати и пуфики. Хватит точить когти о ковры! Есть еще и обои! Нас сотни тысяч! Нас миллионы! Что же остановит нас? Я, Лаврентий, говорю вам — никто! Смерть крысам! Смерть птицам! Смерть! Вот, что мы принесем в новый мир! А этих… Оставим в живых. Пока оставим. Нам же нужна дань мясом и кровью? А сухой корм мы запихаем этим…»

Пока кот писал, время от времени расправляя вибриссы, Петя беседовал с зеленым человечком:

— Вот скажи мне, человечек! Зачем вам воюете с нами?

— Молчи, ресурс. Мы вами жрем!

— А можно не нас жрать?

— Молчи, помесь шашлыка с бефстрогановым! Свинятина двуногая! Кто из нас мясо?

— А я так ждал контакта разумов… — плакал во сне Петя.

Зеленый же человечек поднимал тост за симбиоз рас в плавильном котле желудка…

Через месяц Кактусов удивленно перечитывал новый сборник от издательства «Ты и узы».

— Надо же… Представляешь. А я ведь не помню — как я это писал! — говорил он коту, облизывающемуся после порции сырой печенки.

Критики же отметили великолепное разнообразие стилей, в которых может работать писатель Кактусов.

А читатели?

А те, как обычно. Читали и плакали. Плакали и читали.

Писатель Кактусов и рука Москвы

Началось все — как обычно. Кактусова разбудил телефонный звонок. Это был самый главный редактор. Звонил он очень редко. Настолько редко, что этот звонок был первым.

Рокочущий бас заурчал в ухо:

— Петя? Срочно едь к нам. Дело есть.

Кактусов мучительно пытался вспомнить как зовут Главного, но вспомнить не мог ничего, кроме инициалов — Г.В.

Но не будешь же называть Главного «Уважаемый ГВ»?

— Я, вообще-то в тысяче километров от Вас… — напомнил Кактусов, раздирая распухшими пальцами слипшиеся веки. Только час назад он закончил четырнадцатую главу пятого тома его фантазийной трилогии. Или дилогии? В этих литературных терминах Петя все время путался.

— Как раз к завтрашнему утру успеешь. И не жмоться. Ты же гонорар получил недавно.

— А что случилось то?

— Завтра все узнаешь, — ответил Главный и бросил трубку.

Как все редактора он предпочитал короткие фразы длинным.

Кактусов долго думал, пытаясь сфокусировать взгляд на покосившейся люстре. Думать было нечем — иссохший мозг требовал орошения. Холодильник внезапно оказался пусть. «Все равно на улицу выходить» — подумал Петя, почесав кота между ушей.

Потом насыпал ему сухой еды с расчетом на двое суток. Взгляд кота на еду был очень красноречив. Поэтому, Петя убрал все тапки в шкаф. Потом открыл дверь на балкон. Почистил зубы и кошачий лоток. Надел свой единственный костюм и отправился в долгий путь. Путь шел через пивной киоск, через вокзал, еще через один пивной киоск и еще… А потом вагон-ресторан, мелькающие поля-леса-бутылки…

Здравствуй, Москва! Как много в твоем духе для сердца русского! Шавермой пахнет, перегаром. Бензином, шлюхами, бомжами. Рекламой, золотом, деньгами. Азербайджанцами, ментами… Москва, как много ты дала нам! И еще больше ты — взяла…

Кактусов одернул себя. Еще не хватало взлет писательской карьеры закончить поэтическим самоубийством.

Через пару часов он был в издательстве.

— Слушай внимательно, Петя, — Главный был добр, элегантен и небрит. — Я тут договорился. Мы тебя раскручиваем как модного писателя. И оплатили твое участие в радиопередаче.

— Где? — изумился Кактусов.

— В радиопередаче. Прямой эфир, все дела. Радио «Рука Москвы». Слышал?

— У нас, в Больших Крокодилах, оно не работает.

— Ну, оно рассчитано на изысканную публику, — небрежно смахнул соринку с вельветового пиджака Главный.

— Как тот жираф? — невинно спросил начитанный Петя.

— Как жираф? — не понял Главный.

— Жираф. Изысканный. В жопу, — спошлил Петя и немедленно испугался. — Это цитата. Гумилев. Да.

— Ха-ха-ха! — зарокотал Главный. — Шутка, да. Ценю юмор!

А потом внезапно прервал смех:

— Так не шути там. Они, хоть и, правда, все изысканные, но такого юмора не понимают.

— А что мне делать-то там? — спросил Кактусов.

— Тема передачи — «Вторая мировая война в преломлении современной художественной литературы». Во как!

— А я тут причем! — испугался Кактусов — Я в ней ни сном, ни рылом, в этой литературе!

— А ты это… Как там у классиков? Больная совесть нации. Надеюсь, не инфекционно больная! Хо-хо-хо! — опять засмеялся Главный, но уже не так натужно. — Поэтому поедешь, скажешь чего-нибудь. Можешь просто головой кивать. Только громко кивай, чтобы позвонки хрустели. Все-таки не телевидение. Тебя там слышно должно быть.

— Так я же фантаст!

— Вот фантастику и говори. Читатель, тьфу, слушатель «Руки Москвы» это любит. Маркетолог просчитал, что эта передача повысит уровень продаж на полтора процента.

— А мне что с этого будет? — осторожно поинтересовался Кактусов.

Главный перехватил его взгляд на шкаф с коньяками.

— Не налью. А то опять стриптиз в бухгалтерии устроишь, как в прошлый раз. Помнишь?

Кактусов помнил, но сделал вид, что не помнил.

— Аванс под допечатку выдам. После эфира. Тридцать процентов. Согласен?

На таких условиях Кактусов был согласен даже про геноцид в древнем Шумере порассуждать.

Поэтому ровно в три часа он вошел в студию, над которой горела зловещая надпись: «Молчать!»

Там его ждала чашке кофе, толстая ведущая и какая-то очкастая тетка с геморройно сжатыми губами.

— Петр Сергеевич? Ваше место тут, — показала тетка на кресло, над которым дамокловым мечом висел микрофон. Петя осторожно уселся в кресло, которое немедленно заскрипело под его пивным весом.

— Тихо! — зашипела на него толстая. Наверное, ведущая. Кактусов послушно замер и подумал: «А все-таки хорошо, что фляжка с собой…»

— Десять секунд! — раздался зловещий голос за спиной. Кактусов подпрыгнул, немедленно заскрипев.

— ЦЫЦ! — цыцкнула толстая.

Голос оказался динамиком. А хозяин голоса оказался за стеклом — козлобородый дядька в кепке. «Режиссер…» — благоговейно замер Кактусов.

— Рууука Маасквыыыы, — запели ангелочки над головой. Кактусов вышел в мировой эфир и немедленно кашлянул. Но этого никто не заметил, потому как толстая немедленно затараторила:

— Добрый, добрый вечер, уважаемые наши радиослушатели! И он будет еще добрее, если вы останетесь с нами. Всегда ваша — Фекла Толстая!

И заиграли фанфары. Пока они играли, Кактусов удивлялся совпадению фамилии и телосложения.

— Итак, тема нашего сегодняшнего разговора — «Вторая Мировая в преломлении современной художественной литературы». Я, Фекла толстая, подчеркиваю — современной и от этого художественной. У нас в гостях сегодня ведущие эксперты писатель-фантаст Петр Сергеевич Кактусов…

Над головой Кактусова загрохотали аплодисменты. Он пригнулся, мечтая о воронке, в которой можно было бы спрятаться…

— И известнейший сценарист Глиииис… Датая!

Аплодисменты взорвались канонадой.

— Итак, — продолжила толстая Толстая, — начнем. Глис, расскажите о последнем вашем фильме. О чем он?

— Он о судьбе. О судьбе пГостых людей, попавших в жеГнова истоГии, — Датая закатила глаза за веки, прикрытые стрекозиными очками, и начала грассировать изо всех сил. — Это судьба нескольких поколений — от декабГистов, обретших свободу в сибиГских кандалах — до нас, пГостых Гусских женщин, уничтоживших кГасную импеГию.

— А каким образом, они разрушили эту самую империю? — поинтересовалась Толстая.

— А вы помните, каким дефицитом в СССГе была туалетная бумага? Нам, молодым женщинам пГиходилось пользоваться наждачной. А за неймением оной — мы ходили в душ. Но нечасто, потому что гоГячая вода шла только по пГаздникам. А так как в эти дни совковые сантехники непГеменно напивались до усГачки, мы повышали Гасход воды. ПГогнившая система совкового ЖКХ Гухнула, а вслед за ней Гухнул и так называемый Советский Союз.

— Логично, — согласилась ведущая. — А вы, Петр Сергеевич, что думаете?

Петр Сергеевич думал о фляжке, спрятанной во внутренний карман пиджака, но сказал другое:

— Я думаю, что Союз Гухнул — тьфу! — рухнул по причине многих факторов, в том чис ле, конечно же, и от дефицита туалетной бумаги, как это заметила госпожа Датая…

— Спасибо! А теперь рррррекламааа!

— Руууукаа Маасквыыы! — запели искусственные ангелочки.

— Господа, — сердито сказала ведущая Толстая. — Не надо отвлекаться от темы! Напоминаю, что тема передачи…

Она порылась в бумажках и уточнила:

— Апартеид как система социального лифта. Ой. Простите… — нашла другую бумажку. — «Вторая мировая война в преломлении современной художественной литературы»

— Интересно, какого цвета эти глаза? — ляпнул Кактусов.

И Датая, и Толстая посмотрели на Петю как проститутки на клиента — противно, а терпеть надо. Ибо уплочено. А потом они отвернулись.

Улучшив момент, Петя хлебнул из фляжки.

— Курорты Лазурного берега. Изысканный отдых для изысканных людей… — бархатно сообщил рекламный голос. После чего Толстая опять забормотала в микрофон:

— А спонсор нашей сегодняшней передачи — туристическое агентство «Два Океана» — «Два Океана» — забей на все. Окунись в отдых! Благодаря нашим спонсорам мы сегодня узнаем всю правду о Второй Мировой войне. Отблагодарите их и себя на курортах Средиземного моря.

«Лучше Охотского» — мрачно подумал Кактусов.

— И так, что такое Вторая Мировая в ваших глазах, уважаемые творцы?

— Всего пГежде — это геноцид. Немецкий и совесткий геноциды. Это близнецы бГатья, — облизнула анусовидные губы Датая. — СмотГите сами. В ГерГмании ЕвГеев уничтожали?

Слово «ЕвГеи» она, несомненно, произнесла с Очень Большого Звука «Е».

— Да, конечно, — немедленно согласилась Толстая.

— А в Госсии?

— Ну не знаю…

— В Госсии Голь евГеев игГали…

Эфир замер…

— Чукчи! Над ними смеялись! Пго них сочиняли анекдоты. Им не ГазГешали выезжать за пГеделы Чукотки. И только Гоман АбГамович их всех спас, когда мы, пГостые Гусские женщины ГаГушили совок посГедством туалетной бумаги. А если еще и учесть, что у нас тогда были месячные…

Кактусов содрогнулся. Миллионы «гусских женщин» страдающих ПМС одновременно — хуже ядерной войны.

— А это вот? Национальные особенности чукчей учитывались? Большевики, пГоклятые потом чукотскими шаманами, загоняли детей пГиГоды в благоустГоенные дома! Это ли не вандализм? А они там все… — Джули выдержала драматическую паузу. — УмиГали в чистых пГостынях…

— Петр Сергеевич, а вы что думаете по этому поводу?

— Да я, собственно…

— Спасибо большое! А у нас в студии — звонок!

— У меня вопрос к Глис Датой… сказал мрачный голос, — Когда вы, русские, покаетесь перед нами, немцами за оккупацию и пятьдесят два миллиона сто шестнадцать тысяч восемнадцать изнасилований?

— Ой, это не ко мне вопГос! — немедленно отбрехалась Датая. — Это, скоГее, Петя Кактусов должен ответить за пГеступления своего наГода…

— Я?? — изумился Кактусов.

— А кто ж еще? — в три голоса вопросили небеса Толстая, Датая и Голос-Из-Динамика.

— Не… Ну… Я…

— Вот! ВОТ! — воскликнула Датая, перебивая Кактусова. — Они все-такие! Они — носители Габской психологии. Они — уничтожители чукотской цивилизации! Они — племя адово, семя диаволье! Это они выгоняли бедных немцев на пустынных полустанках Казахстана, в то время как весь цивилизованный мир концентГиГовал своих граждан в лагеГях, обеспечивая им трехГазовое питание и куннилингус по утГам! А что делать? Не всегда же была аГтезианская вода для гигиенических пГоцедуГ в пустынях АГизоны!

Датая опять закатила глаза, а Кактусов потерял сознание, представив себя на месте охранника, куннилингузирующего Глис Датую.

Пришел он в себя, когда Толстая совала ему под нос ватку с нашатырем. С потолка доносилась очередная реклама. В углу санитары вязали глисдатую сценаристку, аккуратно стирая пену с ее рта. Не взирая на очень скорую помощь та продолжала биться в припадке:

— ПГоклятые коммуняки! Двадцать лет назад они делали мне Гемонт в моей Годовой Гнезде и даже не удосужились поменять Гамы! Сказали — они новые! Они — НОВЫЕ! Вы слышали? Им, моим Гамам было тогда уже тГи месяца, а они для них новые! Да мои Гамы надо обновлять надо каждый день по тГи Газа! Вот уже двадцать лет по ним никто не елозил, кроме меня, когда я выходя из ванной… ПГоклятые коммуняки! — песнь Глисы Датой пронизывала пространственно-временной континиум. — Когда они мне Гамы поменяют!? Двадцать лет пГошло! Вы слышите? Двадцать лет! Где эти коммуняки! Когда они мои Гамы… Гука Москвы, где же ты…

— Хер-ту-би. Сосем там, где другие отказываются… — проникновенно сказал рекламным голосом потолок, заглушив очередной вопль сценаристки.

Кактусов заплакал нашатырем. Потом отпихнул Толстую, упершись в ее могучую грудь, хлебнул из фляжки и по-шекспировски растворился в темноте коридоров.

Долго потом официантки вокзала на Ярославском вокзале рассказывали легенды о клиенте, пившем коньяк бутылками и кричавшем время от времени подходившим ментам:

— Я — прокладка между мирами! Я — тампон в лоне демократии! По мне скользит «Рука Москвы»!

Когда Кактусов упал без сознания, его осторожно погрузили в вагон фирменного поезда «Москва-Большие Крокодилы». Ибо «уплочено» было заранее.

Утром Кактусов был уже дома. Лаврентий Палыч его встретил молча, пронизывая укоризненным взглядом. Кактусов не заметил кота. Пете было некогда. Он был во фрустрации.

Писатель упал на кровать и забылся в похмелье, едва успев снять ботинки.

Кот подошел к ним. Понюхал. Поморщился. От них пахло чем-то похожим по субстанции на шоколад.

Потом Лаврентий пристроился на ботинках. И, зажмурившись от удовольствия, нассал в них. Вот теперь нормально. Метить надо хозяина, чтобы не забывал — кто тут кот! Потом он забрался на Кактусова и начал мыркать, время от времени проводя когтями по кадыкастому писательскому гоГлу. Тьфу же! Горлу! В это время в больницу имени Кащенко печальные мужики проводили интернет, а поклонники «Руки Москвы» плакали, но слушали повтор передачи…

Писатель Кактусов и хор орущих скотов

Даже Кактусова — этого мачо литературного мира — иногда покидает муза.

Петя обзвонил всех знакомых муз — но все были заняты.

У одной роман с членом. Союза писателей. У другой — ежемесячные выходные. У третьей вообще — пьяный загул со стихами.

А Пете нужно было заканчивать новый роман в стилле хорорра. Или хоррора? В общем — триллер под названием «Кровищща на подбородке».

Дурацкое название, да. Рабочее. Издательство само потом решит — под каким названием выпускать очередной бестселлер.

Оставалось выродить совсем немного — последнюю главу, в которой силы Добра, радостно хихикая, убивают силы Зла.

Сцена финального побоища никак не удавалась Кактусову. Редактор требовал побольше мяса и кишок, мол читатель это любит.

Кактусов в тайне считал, что мясо можно и в магазине купить, а кишки, особенно рыбьи — воняют. Но об этом редактору не говорил. Лишь продолжал заниматься перфекционизмом.

«Он протянул свои руки к его глазам и выдавил зрачки на щеки…»

«Он ударил противника по темечку, от чего тот подавился своим собственным языком…»

«Он пнул гада по шее, от чего тот выплюнул язык наружу…»

Размышления Кактусова внезапно прервал дикий вопль с балкона — «МЛИААААУУУУ!»

Петя испуганно дернулся и едва не уронился со стула.

Вопль быстро стих в глубине ночи.

Петя выскочил на балкон, судорожно поддергивая отяжелевшие трусы.

Понятно…

Кот внезапно проявил суицидальные наклонности и прыгнул с четвертого этажа башкой вниз. Однако, врожденные аэродинамические способности развернули кота в правильное положение и он приземлился на четыре свои лапы.

Петя грязно обматерил кота, потом поменял трусы, натянул штаны и поперся искать домочадца.

Искал долго. Ночи были нефига не белые, хотя и июньские. Небо быстро беременело тяжелой грозой и вот-вот должно было разродиться близнецами — ураганом и ливнем. Проклиная все на свете Петя бродил по кустам:

— Киса, киса! Где ты, киса?

Киса молчал.

— Киса, киса, да где ты, киса?

Киса таился.

— Киса, твою мать! Ты где?

В свете первой молнии Петя подумал, что надо было коту имя дать.

А первый удар грома вдруг разверз ближайший куст и оттуда на Петю прыгнул испуганный кот.

Мокрые, но счастливые, обагренные кровью из расцарапанной Петиной груди, они вернулись домой.

Петя дал коту еды. И снова уселся за комп.

Кот пожрал, потом потребовал сменить наполнитель в лотке.

Кактусов не обратил внимания. Он пытался дописать книгу.

Тогда кот прокрался на подоконник и стал смотреть на грозу. Дома его гроза не пугала. А потом прищурился и напрягся…

В это время на экране монитора появлялись новые и новые строчки:

«Удар грома осветил грозное небо, и его руки сомкнулись на позвоночнике врага. В этот же момент колено его проткнуло твердый живот., разбрызгивая килограммы кишок по мокрой земле»

И в этот драматичный момент с балкона опять раздался дикий вопль:

— МЛИИИАУУУУУУУ!

Петя уже привык к этому, поэтому только отмахнулся от призывного котиного вопля, пробормотав:

— После дождя пойду тебя искать, десантник хвостатый…

И только занес палец над клавиатурой, как в форточку влез кот.

В зубах он держал окровавленный труп.

Голубя.

Труп, впрочем, подавал признаки жизни — орал, бил крыльями и пучил глаза.

— Мама, — вырвалось у Кактусова, когда кот бросил свежепойманную тушу на клавиатуру.

Голубь немедленно брызнул кровью на монитор.

— Мама, — шепнул Петя второй раз.

Кот вздыбил шерсть на позвоночнике, распушил хвост и прыгнул на голубя, снося все на своем пути — пепельницу, кружку с пивом, бумаги какие-то…

Битва птицы и кота переместилась на колени к писателю. Петя заорал под стать коту и спихнул вопящий комок из шерсти и перьев на пол.

Потом побежал было за шваброй… остановился на пол-пути… Подумал… А потом осторожно вернулся к монитору. Стер с него кровавые кляксы… И начал писать, время от времени поглядывая на кота, урчаще отъедавшего голову бестолковому голубю.

А потом Петя отправил главу в редакцию…

«Хлесткая, тугая струя брызнула ему в лицо. Он лишь утерся, но продолжал сжи мать зубы на шее врага. Тот бил его по спине своими клинками, но удары становились все слабее и слабее. Вкус, которые слаще всего на свете — вкус смерти своего врага обжигал горло соленой струей»

А потом они с котом, счастливые и довольные, легли спать.

Петя был счастлив от того, что все же дописал свой новый роман и без всяких муз, а кот был доволен, что отомстил голубю из-за которого свалился с балкона.

Утром Петя сказал коту:

— Слушай, а может тебя вообще не кормить?

Кот перестал вылизываться и как-то недобро посмотрел на Кактусова. В его глазах мелькнул адский пламень. Или Пете это показалось?

— Да ладно, ладно… Шучу. Чего ты сразу как Берия-то?

С тех пор у кота появилось имя. Лаврентий. А когда кот был не в духе, Кактусов его называл не иначе как Лаврентий Палыч. Ну или просто — товарищ маршал Советского Союза. Кот к званиям был равнодушен. Зато был немало удивлен, что с того памятного дня еда в миске стала появляться регулярно. Три раза в день. А не как раньше — раз в неделю. Кот был доволен. Главное, он научился хмуриться… Довольны были и читатели, которые плакали, но покупали очередной бестселлер Петра Кактусова «Смерть с зелеными глазами»

Писатель Кактусов и мерные эльфы

На почту Петя пошел после обеда. Получать бандерольку с авторскими экземплярами. Издательство прислало авторские экземпляры последнего бестселлера под названием 'Последний штрафбат империи'.

О! Как гениально было это произведение!

Штрафной батальон был похищен имперскими хронологами прямо с передовой. Мамайская Орда офигела, увидев исчезновение передовых русских латников. А вы думали, Куликовская битва началась с Челубея и Пересвета? Ну, ну…

Штрафники Дмитрия Донского метались по всей Вселенной, разоряя гнезда инопланетян и швыряясь лазерными дротиками сквозь гиперпространство. Разваливались огромные корабли под ударами сверхсветовых торпед. Горели планеты в глубинах суперновых созвездий. На протяжении двух томов штрафники из четырнадцатого века совершали сверхчеловеческие подвиги на ниве войны и секса. Вот так земная Империя получила второй шанс на выживание.

Впрочем, это частности.

Когда Петя вернулся и, дрожа от нетерпения, вскрыл коробку, на него обрушился экзистенциальный кризис бытия. Словно бетонные стены схлопнулись, сжимая межушечный ганглий в абсолютный ноль.

Под ярко-красными буквами, сообщавшими читателю название книги и имя писателя, красовался небритый хмырь, похожий на похмельного Винни-Пуха. В руках хмырь держал лазерный меч, за спиной торчали плазменные стрелы, броня сверкала инфразвуком. Под ногами хмыря лежала полуобнаженная девица и высовывала язык. На заднем плане бегали какие-то маленькие зеленые червяки и рушился небоскреб.

Художник явно был трезв. После многодневного запоя и не такое может привидеться. Но только в трезвом состоянии. Белая горячка такая белая…

Второй кризис случился, когда Петя перевернул книгу и прочитал аннотацию. Прочитал, сел на пол и заплакал. Кот Лаврентий с изумлением посмотрел на хозяина. Последний раз Петя плакал, когда пересматривал фильм 'Глубокая глотка'.

Кот мягко спрыгнул со шкафа, аккуратно приземлившись мимо плачущей головы Кактусова. А потом боднул писателя в содрогающийся от рыданий бок.

Петя грустно посмотрел на кота:

— Лаврентий! Лаврик ты мой! Только ты меня и понимаешь! Посмотри, что они написали!

Кот еще раз боднул Кактусова.

— Тебе лень, котейка мой? Тогда послушай…

И Кактусов начал мелодекламировать. От голоса его дрожала Вселенная. От слов его планета Нибиру развернулась и улетела обратно. Связываться ей не хотелось с ЭТИМ…

'Когда мир на грани катастрофы, когда зеленые гадзилы гадят на Статую Свободы, а Эйфелева башня оказывается мировым древом — помощи ждать неоткуда. Лишь мерные эльфы могут выползти из своих лесов и остатками мужества вернуть миру — мир! Но кто? Кто сможет разбудить мерных эльфов, двухмерных гоблинов, трехмерных гномов и четырехмерных троллей? Только Он — штрафбат империи на просторах пространств! И пусть льется кровь!'

Кот вздрогнул и ушел перекапывать лоток. Это его успокаивало.

Петю же могло успокоить лишь одно. Звонок в издательство.

Звонить он стал не абы кому, а сразу генеральному директору. Ибо.

Соединили его с ГенДиром после долгих уговоров. Наконец, Аурум Мидасович Плюшкин соизволил ответить. Бас его был бархатен, а интонации вальяжны.

— Але?

Нет, не так. Вот так:

— Алиео…

Петя долго и путано объяснял Плюшкину в чем, собственно, закавыка. Тот долго слушал. Потом спросил:

— А вы кто?

— Да Кактусов я! Кактусов!

— А вы что, наш автор? — удивился бархатный бас.

— Я даже гонорары у вас получаю!

— Это вы зря… Сейчас попробуем что-то исправить. Переключу вас на главного редактора, он порешает.

И переключил.

А главный редактор Кошельков мгновенно отнекался от мерных эльфов.

— Это же хорошо, хорошо… Эльфы как эльфы. А чем они не устраивают?

— У меня в книге нет эльфов! Нету! Ни мерных, ни безмерных!

— Это зря, зря… Вы знаете, читатель любит эльфов. Особенно мерных. Мерный эльф, знаете ли, есть основа современной литературы. В парижской палате мер и весов утверждают, что эльф длиной один метр и объемом один декалитр есть концентрация эмн…

Тут Кошельков запутался в определениях и тенденциях, чем Кактусов и воспользовался:

— Я учту, учту. В следующей книге у меня будут мерные эльфы. Но в этой то их нет!

— Это плохо, плохо… Этот вопрос надо как-то решать, решать… Давайте так, мы будем готовить переиздание, хорошо? Вы поработаете над ним и вставите своих эльфов.

— Это не мои эльфы! Это ваши эльфы! — закричал Кактусов.

— Наши, наши… Не волнуйтесь так, по договору все ваши эльфы — наши эльфы. На три года в рабстве. Да. Я вас на литературного редактора переключу…

Литературного редактора звали Лаей Федосьевной. Как никто, она соответствовала своему имени — именно Лайя. И отчеству — именно Федосьевна. В ней сочеталось несочетаемое — вологодский акцент и грассирование.

— СлушОю!

— Это Кактусов, — выдохнул Петя в горячую трубку.

— Петг Сеггевич! Как неожидОнно! Что, новый шедевг нОвОяли?

— Нет еще. Я по старому шедевру. Я про эльфов…

— Про мегных? Пгадва, кгеативненько получилось?

С этим Кактусов согласился. 'Кгеатив' наше все, как говорится.

— Лайя, так это ваше вытвогение, тьфу… Вытворение?

— К сожалению, вынуждена себя огогчить. Не мое. Это нОбогщик нОкосячил нечаянно. А вы таки пготив? По-моему очень удачное сочетание когнитивного диссонанса с постпостмодегнизмом…

Кактусов замычал. Лайя Федосьевна была очень умна и поэтому духовно богата. И, как следствие, стремилась распахнуть ворота в свой внутренний мир каждому страждущему. Но начинала всегда с лекций по 'литегатуге'.

— …Петенька, в отличие от вашего замшелого соцгеализма за постпсотмодгнизмом будущее, жаль, что это вы не понимаете. Но по вашему следующему пгиезду к нам, я готова на все и даже открыть вам глаза на то, что вы еще не видели! Повегьте! Это даст вам шанс для пегехода на совегшенно иной, качественный уговень.

— Я от Кошелькова, — стиснув зубы, ответил Кактусов. — Будем готовить переиздание.

— Пгекгасно, пгекгасно! Жду гукописи! Будем ее пгиводить в соответствие с аннотацией!

Томные гудки завякали в трубке телефона. Кот продолжал яростно раскапывать свои древние окаменелости в песках лоточной сахары.

Петя обреченно пошел к компу — готовить переиздание.

Через месяц все плакали над приключениями мерных эльфов, скачущих по планетам ойкумены с луками-арбалетами конструктора Шпагина — сокращенно ЛАШ. И даже бронированные элефанты с восьмидесятивосьмимиллиметровыми хоботами не могли остановить их…

На обложке переиздания нарисовали упыря, видимо мерного эльфа, с бутылкой в руках. На бутылке была сделана микроскопическая надпись — 'коктейль Мерлина'

С неба падали драконы системы 'Мистерсмит'.

На заднем плане тонул, пронзенный фаусткопьем гигантский линкор 'Йуховый Мамато'. Небоскреб, оставшийся с прошлой обложки, так и не смог рухнуть. Зато появилась статуя острова Пасхи, зачем-то высунувшая язык.

Художник продолжал трезветь.

Аннотация же обещала новый роман писателя Кактусова 'Вампирская сага'.

И Кактусов со вздохом открыл новый, еще свежий, файл.

А кот, открыв холодильник, жадно зачавкал копченой селедкой, назло запивая ее топленым молоком.

А читатели? А что читатели? Читатели, как обычно, читали и плакали. Плакали и читали.

ПИСАТЕЛЬ КАКТУСОВ И ВАМПИРСКАЯ САГА

Внезапно оказалось, что Кактусов не охватил такой сегмент потенциальный читателей — как девочки периода позднего созревания. Нет. Конечно, Петр Сергеевич подозревал, что они что-то там читают, но не книги же? Журналы там какие, или СМС. Книги-то зачем? Это же нудно?

Однако, как рассчитали маркетологи, девочки тоже умеют читать. Про вампиров особенно. Особенно, если на обложке нарисован бледный вьюнош с тоской в глазах. 'Некая помесь Гарри Поттера и Джастина Тимберлайка'. Кто такой тот самый Тимберлайк — Петя спросить постеснялся и нашел его песни в интернетах. В песнях какой-то кастрат фальцетно завывал на буржуинском про 'хани, хани'.

Хани? А что? Хорошее имя для вампира.

Итак… Понеслась…

Главный герой у нас вампир. Зовут его Хани. Он учится в школе. В забытой школе. Кем забытой? А всеми забытой. Даже учителями. А где эта школа? В штате Мэн. Не, это не патриотично. Пусть будет в селе Воя, что на реке Пержа. А райцентр там — Тужа. Чтобы туда добраться — надо проехать за Тужу, потом за Пержу, а там еще и за Вою. Вот.

А время какое будет? А пусть поздний СССР. Теперь модно про СССР писать. Итак, полковника КГБ сослали в деревню. Вместе с дочерью. Приехали они туда — а там… А там Тужа. И Хани. Хани такой весь слааааденький. И грустный. Жрать охота, вот и грустный. А жрать нечего. Всех людей переловили и поели вампиры во главе с Хани. Остались одни механизаторы с доярками. Но они не вкусные, потому что пьют самогон, настоянный на курином помете. Вот и сидят на диете из кроликов и куриц. А тут — целый полковник с дочерью. У полковника пять литров крови с коньяком и у дочери столько же. Но с молоком. Мало, конечно, но на безрыбье и полковник — маршал.

И тут вампир Хани влюбился. Вот поди ж ты — пятьсот лет не влюблялся, а тут влюбился. Потому что это не просто девочка. А девочка с тайной миссией и исключительной Судьбой. Да. Именно с 'Судьбой' с большой буквы 'С'. Стерва, в общем.

А людям, в смысле, вампирам, кушать же надо? Ну они и давай на девочку охотиться. Хм… А как зовут девочку? Надо, чтобы так небанально… Стелла, например, или Сиси. Нет. Сиси не из той оперы. Сигизмунда? И как он ее будет ласково называть? Мунда моя? Не пойдет. Сарисса? Это вроде копье у древних македонцев… Саркома? Ой… А что все на 'С'-то? Пусть будет — Фкла! Фекла-свекла… О! Епистафия! Да ну нафиг… Фотиния! Вот. Точно. Фотиния. Полковник КГБ тайный епископ западно-греческой церкви. Вот и назвал дочь Фотинией. Чтобы никто не догадался. Так… Надо описать сцену первой встречи Хани и Фотинии. Пусть она дрова рубит. Или колет? И ей поленом в лоб прилетело. Кровь потекла, он ее со лба слизал. И ну давай влюбляться… Она тоже — никто еще с ней так ласково не обращался.

— Лаврентий! Ты бы мог слизнуть кровь со лба и влюбиться? — спросил Кактусов кота.

В ответ кот плотоядно зевнул, показав свои клыки.

— Ты — тоже вампир! Любишь мяско с кровью, я знаю, — кивнул Кактусов и продолжил работать.

Кот же положил мохнатую голову на не менее мохнатые лапы и, не мигая, принялся гипнотизировать Кактусова. В морозилке лежала первая любовь кота — сырая говяжья печенка.

Так… Что у нас там с вампирами? Хани решил, что Фотиния только его. Ибо источник жизни неиссякаемый. Остальные вампиры, в том числе участковый, директор школы, председатель колхоза и местный педиатр, немедленно возбудились. Тоже жрать охота. И ну давай биться. Так… схватку в сельском клубе на дискотеке можно описать страниц на сто. Потом переносим схватку в бухгалтерию колхоза. Там живет самая древняя вампириха. Но Фотиния с Хани накормили ее пловом и она сдохла. Прямо на желтых страницах своего отчета. А чего это она плов поела? А она старая — в маразм впала.

Ну вот и финальная сцена. Вампиры со всех сторон идут к правлению колхоза. Руки, значит, вытянули и идут. Ой. Нет. Это зомби. Вампиры — бесшумно летают. Ну, пусть летают. В трубу лезут, печную. Но Фотинию спасает живот главного агронома — застрял, чо. В окна пусть лезут. А не… Нельзя. Там рамы крестом. Вот в дверь пусть лезут. А дверь — осиновая! Хренушки!

Так… Последний поцелуй. Одежды на пол. Чуть-чуть эротики в лунном свете.

И тут пришел папа.

Оказалось, что он оборотень. И терпеть не может вампиров. Папа всех рвет и мечет по всем углам, пока доча пытается оплодотвориться. Ибо она Последняя из Вечных. Кто это такие? Никто не знает. Но пусть будет.

Так… Папу-оборотня рвут на части. Прибегает местный священник. Он тоже — оборотень. Оборотень-бобр. Боборотень. В длине клыков не уступает вампирам, но неповоротливый. Поэтому и погибает, утащив на тот свет директора школы. Зато дает время полковнику КГБ. В это время Фотиния пытается отыскать оплодотворяющий орган у Хани. А его нет! Органа, в смысле. Пришлось размножаться нестандартным путем. Укусить вампира в лобок. А там уже все само собой получилось. Как у людей.

И тут, внезапно, встало солнце.

Солнце, оно всегда внезапно встает.

В итоге — все умерли.

Вампиры сгорели. Хани схлопнулся внутрь, высосанный Фотинией до самого, так сказать, конца. Папа-оборотень превратился в папу-оборотня-вампира. А сама Фотиния? Она внезапно стала Предпоследней из Вечных. Вот так бывает, да…

А местный священник очнулся, тоже внезапно, и пошел строить новую плотину. Боборотень, чо.

— Фу! — выдохнул Кактусов, отправил файл и пошел на кухню. Очень хотелось кушать. Открыл морозилку и сильно удивился.

— Лаврентий! А где печенка?

Кот, дооблизывал подхвостье и невинно посмотрел на Кактусова, словно вопрошая:

— А я — чо, я — ничо! Она сама!

Пришлось идти в магазин за едой.

Книгу выпустили моментально. Когда Кактусов вернулся с курячьей тушкой под мышкой, читатели уже читали и плакали над очередным шедевром Петра Сергеевича. 'Вампирская сага', что ты.

Как писатель Кактусов преподом-давателем работал

«Как, как… Жопой об косяк!»

Бабушка П.С. Кактусова.

1 сентября.

Ненавижу. Ненавижу этот день, ненавижу студней, гладиолусы и ректора. Когда вы все сохнете или завянете, в конце-то концов?

И до зарплаты еще месяц. Последний раз получал в начале июля. Отпускные. Хватило скататься два раза к маме в деревню, на пачку пельменей, бутылку водки и хлебушек. Осталось на месяц — два ломтя хлеба, три пельменя и мешок картошки. Очень надеюсь на праздничный фуршет.

2 сентября.

Ненавижу второе сентября. Гад ректор поскупился на фуршет. Выставили только водку и бутерброды с сыром. Всю ночь блевал этим сыром. Зато натырил со стола зубочисток. Зачем?

3 сентября.

Люблю третье сентября. Неожиданно дали премию. Как бы не нажраться с радости. Завтра лекции с восьми утра.

4 сентября.

Ненавижу четвертое сентября. Мало того что все-таки нажрался вчера, так еще и дни перепутал. Сегодня, оказывается суббота. Пар нет. Лекции в понедельник. А я как дурак пришел в универ. Студни — уроды. Зачем я вчера шампанское пил? Под утро заболела голова. Зачем-то выпил димедрола. С утра язык распух и вываливается изо рта. К тому же присох к зубам. Не смог отказаться от добровольно-принудительного дежурства на праздничный бал, посвященный Дню Знаний. Вечером иду. Как бы не упасть там.

5 сентября.

С утра я выяснил, что и этот день ненавижу. Зато вчера было хорошо. Лихо отплясывал рок-н-ролл. На остатки премии махнул коньяка в буфете Филармонии. Первокурсники все время удивленно смотрели на меня. Остальные курсы уже привыкли. Почему-то студни думают, что преподы это такие биороботы. Их хранят в подвале универа. По утрам включают, по вечерам отключают и снова прячут в подвал. Преподы не пьют, не матерятся, не какают и не сексятся. Студни глубоко заблуждаются. Я делаю все перечисленное. Первые две вещи часто. Третью часто, но только после зарплаты. Четвертую — иногда, особенно во время сессии.

6 сентября.

Пришел на лекции. Боялся проспать. Поэтому встал на час раньше. Спросонья надел джинсы, порванные на заднице. Читал у юристов «Конфликтологию». Студни меня не знали, поэтому приняли за своего. Зашел в аудиторию на 15 минут до начала. Решил вздремнуть в уголке. Не дали. Какой-то студень решил со мной познакомиться.

— Че новенький?

— Мугу…

— Че за препод пыхтеть будет? Ннормальный или выебистый?

— Очень выебистый, — с чувством отвечаю я.

— Бля, че сильно ебет?

Долго думаю. Решаю похвастаться:

— Сильно.

— Бля, козел… А я с субботы еще дома не был, такую телку с биофака снял, ты не поверишь, я всю ночь…

Завидую студню, вдыхая аромат пивного перегара. Ровно в восемь подмигиваю ему и иду за кафедру. Кафедра — это такая тумбочка.

Читаю лекции. Три потока по две пары каждому. Потом вечерники. Еще две пары. Прихожу домой в десять вечера. И так будет каждый понедельник до средины декабря. Надо писать конспекты. В жопу конспекты. Допишу дневник и сп…

7 сентября.

Заседание кафедры. Требуют к завтрашнему дню:

— Конспекты лекций по каждому предмету на год вперед. У меня пять дисциплин.

— Методические рекомендации для заочников по каждому предмету.

— Учебно-методический план на год вперед.

— Аттестационные задания по каждому предмету на оба семестра.

Сошел с ума.

8 сентября.

Все принес. После чего меня жостко-прежостко отымели по очереди. Сначала заведующий кафедрой (кафедра это не только тумбочка), потом декан. На очереди проректор по учебно-методической части и ректор. Оказывается, в этом году государственная переаттестация универа. Все, что я принес — устарело. Не понимаю. Как я могу модернизировать Фрейда и Выготского? Отойдя от оргазмов, начальство велело подготовить предложения по технической модернизации лекций, семинаров, практикумов, коллоквиумов, зачетов…

9 сентября.

Прошел слух, что подняли зарплату. Правду узнаем в октябре.

10 сентября.

Набрался храбрости и пошел в бухгалтерию. Узнал правду. Зарплату и впрямь подняли. Получал 50 рублей в час, с этого года — 52 рубля в час. Пойду — нажрусь от радости.

11 сентября.

Ненавижу… Кажется я это уже писал?

12 сентября.

Вел семинар у первокурсников факультета психологии. Предмет — «Введение в специальность». Велел написать список профессиональных качеств психолога. Вызвал к доске одного обормота. Заставил его читать вслух эти качества. Он долго мялся, потом оказалось, что он читать умеет только по слогам. Когда он мне показал список качеств на мятом листочке, то первым шло слово «Граматнасць». Упасть в обморок помешал стол, об который я треснулся лбом. Теперь лоб болит. Шишка. Уточнил у студня — не белорус ли он? Нет, не белорус. Сантехник по первой специальности. Пошел учиться, чтобы в армию не попасть.

13 сентября.

Лоб все еще болит. Надеюсь, я выбил себе мозги. Они мне не нужны.

14 сентября.

С дуру позвонил декану и пожаловался на лоб. Был жостко отымет за непредоставленные методические материалы. Если завтра к утру не будут готовы — уволят. Ага… Щас! А кто работать будет?

15 сентября.

Сделал ход конем. Поменял даты на титульных листах и сдал материалы как новенькие. Прокатило. Все равно их никто не читает. Надо сходить на заочное отделение и забрать рефераты на проверку.

16 сентября.

Принимал зачет у заочников. Уважаю заочников. Нормальные взрослые люди. Сразу принесли коньяк. Знаю, что преподы не пьют конфеты и цветы. Зачет сразу автоматом. Рефераты сдал в макулатуру. Так и не прочитал вчера. А зачем?

17 сентября.

Зря я рефераты не читал. Оказывается, это весело. Сегодня коллега из биотехнологов принимал зачет. Кабинетов свободных не было. Принимал в деканате. Я в это время расписывался в инструкциях по противопожарной безопасности. Зашла девочка. Коллега листает реферат и задает вопросы. Предмет — «Концепции современного естествознания». Понял, что я дурак, после вопроса:

— Охарактеризуйте парадокс кота Шредингера в рамках теории относительности.

Слава Богу, не я сдавал зачет.

Девица впала в шоковое состояние.

Потом туда же впал коллега.

Через несколько мгновений он произнес голосом, достойным Саваофа:

— ЧТО ЭТО???

Девица заплакала.

Оказывается, в средине реферата, скаченного, естественно из Сети, стоял великолепный абзац:

— Кто читает этот текст — тот старая блять и мымра! Иди на хер, препод ибаный!

Девочка с факультета лингвистики — ничё, кстати, такая! — немедленно покраснела. А ее деканша ее факультета немедленно возмутилась:

— Да что вы себе позволяете! Слово «ебаный» пишется через «Е». «Е», я сказал. Не через «И»!!!

Зачет она не сдала. А деканшу я потом долго утешал в своей лаборатории.

— Ебаться, значит они, умеют, а как описать этот вдохновенный процесс без ошибок, так сразу — хуй! — кричала она на психоаналитической кушетке.

Стресс снял коньяком. Сначала ей, потом себе.

18 сентября.

Читал лекцию по дисциплине «Психология и педагогика» на первом курсе у лингвистов. Скорее бы это бабье лето закончилось. Задолбали юбки, из под которых трусы видно. Впрочем, это не юбки. Это напиздники какие-то. А что я хотел? Филфак, все-таки. Фил — любовь. Фак он и есть фак. Любовь к факу — вещь посильнее гештальт-психологии и экзистенциального анализа.

19 сентября.

Перепутал корпуса. Вместо юристов читал лекции у менеджеров. Никто ничего не понял, кроме меня. Да и я понял только вечером.

20 сентября.

Студенты перепутали корпуса. Вместо главного корпуса уехали в четвертый. Я — рад.

21 сентября.

Завтра приедет комиссия по государственной аттестации. Мне выдали студенческий билет и велели побриться. Надеюсь, плату за обучение не возьмут.

22 сентября.

Началось. На здании сменили вывески. Оказывается, я работаю не в филиале Московского Университета Управления и Права, а в филиале Санкт-Петербургского института Права и Управления. Мне все равно. Лишь бы зарплату платили.

23 сентября.

Погнали на контрольный срез знаний. Я, оказывается, уволен и учусь на первом курсе. Вместе со мной в группе:

— бывший преподаватель истории — бывший преподаватель педагогики — бывший преподаватель детской психологии — бывший преподаватель гражданского права — бывший преподаватель налогового права — бывший преподаватель…

Кафедру физвоспитания, на всякий случай, уволили.

24 сентября.

Тест по русскому языку сдали на четыре. По истории — на пять. На троечку вытянули чертовы «Концепции современного естествознания». Нас всех дружно отчислили и снова приняли на работу. Кафедра физвоспитания в резерве пока.

25 сентября.

Тайком от комиссии провел семинар для психологов третьего курса. «Математические методы в психологии». Ушли в парк. Изучали влияние пива на память. Применяли коэффициенты Спирмена и Джонсона. Надо было бы еще коррелятивную связь закрепить на практике. Но очень мешала мочевыделительная система. В следующий раз закрепим.

26 сентября.

Написал заявление на оплату проведенных в сентябре часов. Мало. Дотяну ли до ноября?

27 сентября.

Было итоговое собрание по итогам аттестации. Мои методматериалы привели в пример. Я — молодец! Я умею пользоваться интернетом!

28 сентября.

Чиновники уехали. Это хорошо. Можно не прятаться от них за спинами студентов. Студенческий билет разрешили не возвращать. Теперь буду ездить как все нормальные люди — за семь рублей, а не за десять. Кафедру физвоспитания че-то не восстанавливают.

29 сентября.

Наш факультет переводят в другой корпус. Там не будет никого, кроме психологов. Там нет телефона — это хорошо. И не ловят мобильники — это тоже хорошо. Плохо, что со ржавых труб под потолком капает на макушку вода. Зато у меня будет отдельный кабинет. Без окон. Буду изучать там сенсорную депривацию.

30 сентября.

Завтра зарплата!!

ОКТЯБРЬ

1 октября.

Угу… Зарплата… Щаз! Зарплата будет пятого числа. Доедаю последний пельмень.

2 октября.

Устроился сторожем в этот же корпус. Очень удобно. Можно не снимать больше квартиру и не тратиться на проезд. Есть чайник и компьютер. Серии 486. Урвал лучший — в компьютерном классе 386 стоят. Надо плиту где-то найти. Душ уже есть. Надо только пару дырочек в трубах гвоздем пробить.

3 октября.

В шесть утра приперлась какая-то мамаша с дочкой. С поезда, понимаешь. Где, говорят, тут у вас приемная комиссия? Как они нашли этот корпус? Ума не приложу. Я сам адрес толком не знаю. Я поперся открывать дверь. В трусах, естественно. Неся с собой волшебный запах перегара, естественно. Обматерил их. Естественно. После чего ушел спать. Через два часа был жостко отымет деканом. Получил выговор и приглашение на комиссию по этике преподавателей. Не забыть надеть штаны.

4 октября.

Завтра зарплата. Очень надеюсь. Доел картошку. Добрый студент с факультета угостил пирожком и сигаретой.

5 октября.

ДААААААААААААААА! ЙЕЕЕЕССССССССССССС! Сходил в столовую.

6 октября.

Пришлось встать в пять утра. Проветривал корпус, выметал окурки, собрал бутылки. До зарплаты еще месяц.

7 октября.

Едва не пропустили День Учителя. Любимые студенты напомнили. Нарисовали на доске карикатуру. Подписали — «С днем Учителя, дарагой наш препадаватель!». Всплакнул.

8 октября. Ну ни хера себе мы с бабами нажрались вчера! Студентов отпустили «параньше!». Сами скинулись, сходили в магазин, потом долго пили и пели в караоке. Караокой была моя гитара. Методистка пыталась станцевать стриптиз. Еле отговорили. Потихонечку перетащил вещи с хаты сюда. Осталось только уболтать водилу ректора, чтобы перевезти книги. Придется потратить премию на водку.

Долго отмывал остатки торта от стены.

Везет бабам. Все — замужем. Один я бобыль. Всех кого-то дома ждут, а я? А как же я?

9 октября…

Приняли на работу девку. Прикольная. Сиськи могучие и не дура. Будет вести «Детскую психологию», «Психологию семьи», «Арттерапию», «Игротерапию». И почему не придумали алкотерапию?

10 октября.

Оказывается я уже десять дней не вел пары на межфаке. Деканы:

— Юрфака;

— Менеджмента

— Биотехфака

— Филфака

— Бухучета

— Госмунупра

— Дизайна

Готовы меня или убить, или изнасиловать.

Учитывая, что пятеро из них бабы, согласен на убийство.

11 октября.

Опять у меня залет. Сидел, никого не трогал, пил водку с соком. С соком, чтобы ананасом пахло. В лаборатории. Оказалось, что мою психоаналитическую кушетку сдали в аренду какому-то массажисту. Он привел филологиню-преподшу, и ну давай ее мять. А я за добавкой пошел. Наткнулся на мануальный секс и сказал:

— Нунихерасейоп!

Филологиня написала докладную.

Пришлось отмазываться:

«Я, такой-то, в такой-то день, в такое-то время, ПОВТОРЯЛ! серию экспериментов по влиянию алкоголя на долговременную закрытую память с применением математического аппарата» вызван на комиссию по этике.

12 октября.

Пришел на комиссию по этике. В ней декан юридического факультета и заведующий кафедрой физического воспитания. Распили на троих две бутылки водки. Хорошо. Хорошо с мужиками пить. А не то, что вы подумали. По итогам собеседования, рекомендовали пригласить комиссию на эксперименты с водкой и памятью. Во избежание и в назидание.

13 октября.

Опять эти лекции… Опоздал на первую пару. Долго искал носок под кушеткой.

14 октября.

Опять заседание кафедры. В субботу сняли лекции. Будет общеуниверситетский день здоровья. Запрещено курить. У меня когнитивный диссонанс — когда выпью, курить очень тянет. А трезвым я в футбол играть не умею.

15 октября.

День здоровья прошел отлично. Сняли домик на базе. Напились так, что я попутал пол и потолок. Методистки опять пытались станцевать стриптиз. Мужики говорили, что получилось.

16 октября.

Кажется, я вчера сломал ребро. Чихнул утром и потерял сознание. Еле откачали.

17 октября.

Очень тяжело читать лекции. Наркоз так и не отошел. В голове мутится, подташнивает. Коньяк во фляжке заканчивается. Я очень устал, да.

18 октября.

Пропал декан юридического факультета. После Дня Здоровья не вышел на работу. Думаю, что ушел в запой.

19 октября.

Опять читал лекции. Забыл слово «лифт». Долго вспоминал. Не вспомнил. Студенты так и записали — устройство, поднимающее человеков и грузы с этажа на этаж. Шутку не поняли. Пришлось повторить: «На развитие человека влияет среда и остальные дни недели. Особенно понедельник». Опять не поняли. Идиоты.

20 октября.

Декана юрфака нашелся. Был в запое с деканом лингвистики. Ту уволили. Юриста оставили. Сексизм?

21 октября.

У лингвистов новый декан. Слава Тебе Господи, слава Тебе! Еще один мужик в универе!

22 октября.

«История психологии». Провел коллоквиум по тестовой системе. Все бы ничего, но сам перепутал Анаксимена с Анаксагором. В итоге, все выбрали ответ «Король Средиземья до эпохи Саурона». Поставил тридцать двоек. Был вызван в ректорат и жостко отымет за крайне низкую успеваемость. Поменял вопросы в тесте: «Гераклит был философом в Древней Греции. Вы согласны?» Вариант ответа оставил один — да.

23 октября.

Пересдача коллоквиума прошла успешно. Я молодец! Может быть, дадут премию?

24 октября.

С третьего курса биотехнологии на первый курс психологии перевелась какая-то девка. Я еще ее не видел, но говорят, что ничего такая. Но явно дура. Потерять девять тыщ баксов за шесть семестров — не каждая способна на такое воплощение своей мечты.

25 октября.

Новенькая подошла и спросила: «А не вы ли ведете курс сексологии у психологов?». Сильно разочаровал ее. У нас нет такого предмета. Кстати, ничёсе такая…

26 октября.

Новенькая оказалась племянницей ректора. С завтрашнего дня я читаю сексологию. Сильно переживаю за практикумы.

27 октября.

Всю ночь готовил конспекты по науке о сексе. В итоге проспал на лекцию по экзистенциальному анализу. Конспекты так и не подготовил. Очень устали руки.

28 октября.

Проводил семинар по «Математическим методам в психологии». Студенты дрожжали и поминали царя Давида и кротость его. Я рычал аки лев, рвал мясо аки тигр, вопил аки выпь. Оказалось, что семинар должен был быть по «Истории психологии». Но я не растерялся. Плавно перевел тему на историю развития математики. Долго горевали над судьбой Джордано Бруно. Обещал студентам костер на экзамене. Надеюсь, что поверили.

29 октября.

Проводил семинар по «Истории психологии». Специально проверил по расписанию заранее. Студенты выучили теорию множественности миров наизусть. Так им и надо. Правда, не смог ответить на вопрос — а причем тут «история психологии»? Задал этому студенту готовить доклад о пытках в психиатрических больницах в эпоху Возрождения. Надеюсь. Что намек понял.

30 октября.

Близится аттестация. Декан сказал, что тех преподов, у которых по результатам аттестации показатели успеваемости будут самые низкие, лишат половины зарплаты. Срочно готовлю одноответные тесты по всем предметам. Аттестацию решили провести инновационно. Тесты готовит препод, а проводит и проверяет его препод с другого факультета. Я буду проверять органическую химию. Как бы не стошнило. Решил всем поставить «отлично». Договорился с химичкой. Я ей ставлю «Мартини» после зарплаты, она мне — коньяк.

1 ноября.

Приготовил аттестационные тесты. Проректор, собака такая, ввел инновацию. Отныне все методические материалы будут читаться на учебно-методическом совете. Вслух. После одобрения советом, тесты и проча фигня будут допущены до учебного процесса. Меня тошнит уже который день. Надо сходить ко врачу.

2 ноября.

Сходил ко врачу. Здоров как бык. Велели меньше пить. Но как? Как это сделать?

3 ноября.

Снег пошел. Задумался на лекции и смотрел в окно. Медитировал. Через пятнадцать минут вернулся в реальность. Вся группа ушла с пары. Я один. Как перст в этой вселенной между добром и злом. Воспользовался случаем и прикорнул до следующей лекции.

4 ноября.

Оказывается, сегодня выходной. Воспользовался случаем и бросил пить. Стало еще тошнее.

5 ноября.

Какой дурак придумал праздники посередь недели? Прикиньте — понедельник работаешь, вторник как пятница, четверг снова как понедельник, а пятница — повторение вторника. Бред. Кот Шредингера отдыхает на помойке со своим ящиком.

6 ноября.

Вел практикум по «Сексологии». Забавно. И почему девки краснеют при слове «множественный оргазм»? Вечером повторил перед зеркалом. Оказывается, не только девки краснеют.

7 ноября.

По привычке забил на работу. Снилось, что ушел на демонстрацию. Был нагло разбужен стуком в дверь лаборатории. Послал всех на йух. Потом с позором выставили из лаборатории и отобрали ключи от квартиры. Снова придется снимать квартиру.

8 ноября.

Вчера устроил отвальную. Сам с собой. Ну и с методичками. В смысле, с методистками. Все были рады. Зачем-то сломали унитаз. Фекально-уретральные массы полезли обратно. Борьба с дерьмодемоном продолжалась до утра. Девки сбежали. Утром проковырял еще одну дырочку в трубе. Усилил напор душа.

9 ноября.

Сел за комп. Хотел приготовиться к лекциям. В итоге весь день проиграл в «Героев Меча и Магии». Я — молодец. Занял третье место в рейтинге компаний.

10 ноября.

Уволен с должности сторожа. Да и фиг с ним. Зато свистнул комп из лаборатории. Долго стирал инвентарный номер с монитора. Кислотой какой-то. Порадовался тесному знакомству с органической химичкой. Она — молодец. И как с ней расплатиться?

11 ноября.

Началась аттестация. Несмотря на мои усилия — группа, в которой я проводил тест — полностью провалилась. Несмотря на то, что правильные ответы я написал на доске. Позже оказалось, что я случайно перепутал бланки. Вместо химии притащил вопросы по физиологии центральной нервно1й системы. Я — придурок. Химичка со мной не разговаривает.

12 ноября.

Химичка тоже дура. Вместо вопросов по «экспериментальной психологии» притащила бланки по «теории государства и права». Теперь я с ней не разговариваю.

13 ноября.

Оказывается, конверты с заданиями перепутали в учебной части. Методистки — дуры. Все не разговаривают со всеми. Один я знаю, что я молодец.

14 ноября.

За провал в аттестации меня назначили куратором третьего курса. Я сейчас отвечаю за поведение и успеваемость студентов. Бесплатно отвечаю. Долго ищу смысл во всем этом. Не нахожу. Забил на кураторство.

15 ноября.

Снова опарафинился. Назвал племянницу ректора дурой. Она на «математических методах в психологии» прочитала доклад о шкалировании на примере женских оргазмов. Вызван на комиссию по этике.

16 ноября.

Не надо было мешать вермут с пивом. Надо тонко сообщить заочникам, что вермут — это плохо. Мы же не трансвеститы какие — вермут пить.

17 ноября.

Долго объяснял студентам разницу между субъективным и объективным. Без фрейдизма ни черта не понимают. А ведь просто все! Объективно — это когда ты смотришь на трахание со стороны. Субъективно — это когда тебя трахают. Или ты трахаешь. После этого, кажется, поняли.

18 ноября.

Был вызван к ректору. Долго объяснял ему — что такое метафора. Кажется, он понял.

19 ноября.

Получил премию за «инновационные технологии обучения».

20 ноября.

Созвали общеуниверский педсовет. Приезжает какая-то чувиха из столицы. Будет вести для нас лекции по современной педагогике высшей школы. Занятия для студентов отменили. Студенты рады. Я тоже. Хоть помолчу немного.

21 ноября.

Тихо спал на лекции. Был разбужен неожиданным вопросом чувихи из Москвы. Она, оказывается, доктор наук по педагогике. Она ткнула в мое плечо указкой и спросила:

— Какое условие развития личности студента является основополагающим в современной педагогике?

— Чо? — спросонья спросил я.

— У. Ва. Же. Ни. Е. Вы, как субъект педагогического процесса обязаны уважать объект педагогического процесса. В итоге, образуется субъектно-объектная взаимосвязь, обуславливающая технологию развития современной личности.

От этого заклинания я проснулся. Но не окончательно. Поэтому подумал:

— Схуяли?

Подумал вслух.

После чего с позором был выгнан с лекции за неуважение к преподавателю.

В след доносился плачущий крик докторши:

— И такие преподаватели тоже позорят современную науку!

Интересно, кто еще позорит ее, кроме меня? Я бы с ним бахнул.

22 ноября.

Оказалось, что науку позорит еще и та девка с большими сиськами. Ну, которая «Семейную психологию» ведет. Ее тоже выгнали. Громко смеялась и шуршала рефератами. Взяли с ней конфет и водки. Поехали к ней домой. Она не замужем. Между прочим, ничего не было. Тупо нажрались. Хорошая девка. Умная. Оксанкой зовут.

23 ноября.

Торжественно вручили бумажные дипломы об окончании курсов повышения квалификации. Потом пошли отмечать это дело. Диплом я немедленно и торжественно пролюбил военно-морским способом. В смысле — потерял. Оксанка подарила мне свой.

24 ноября.

Жениться что ли?

25 ноября.

Передумал жениться. Оксанка ничего не понимает в математических методах. А зачем мне жена, которая не сможет рефераты и контрольные проверять? Но готовит она все равно хорошо.

26 ноября.

Вызвали к декану. Сказали, что всем надо поступать в аспирантуру. Пошли с Оксанкой в аспирантский отдел. Взяли заявления. Заполнили. Пошли в сберкассу платить бабло. Честно заплатил сто рублей за прием заявления на курсы. Вышел из сберкассы. Посчитал мелочь. Посчитал траты на диссертацию. Заплакал. Потом вспомнил, что еще надо шесть фотографий принести. Заплакал еще сильнее.

27 ноября.

Очень жалею сто рублей. Очень.

28 ноября.

Даже лекции читать толком не могу. Сотня из головы не выходит.

29 ноября.

Собрал все, что под рукой в кулак. Веду себя по-мужски. Подумаешь — сто рублей. Плачу, когда никто не видит.

30 ноября.

Опять приехали заочники. В понедельник и вторник начитываю им лекции. В четверг принимаю у них зачет. Думаю уложиться в один вечер и лекции, и зачет…

1 декабря.

Зря я в один вечер уложился. Надо было на два растянуть.

2 декабря.

Оказывается, у меня пять дипломников. Заочников. Узнал об этом полчаса назад. К зарплате — хорошо.

3 декабря.

Предзащита назначена на 3 января. Как-то надо выйти из отдыха к этому времени.

4 декабря.

Весь вечер читал. Что читал? То, что будет дипломными работами. Один из дипломников написал сорок страниц от руки. У него нет компьютера. Кажется, я слепну.

5 декабря.

Этот дипломник оказался прапорщиком и корейцем. Ли Духович Цын. Что из этого всего звание, а что национальность — я не понял пока. Пообещал ему «тройку». Он несказанно рад. Последний раз мне было так стыдно утром у кассы, когда получал зарплату.

6 декабря.

Сижу вот и печатаю диплом дипломнику. Он спит на кухне. Обещал расплатиться после защиты. Еще бы научить его читать без ошибок.

7 декабря.

На кухне уже двое заочников-дипломников спят. Они размножаются клонированием?

8 декабря.

Трое…

9 декабря.

Испугался. Выгнал всех. Сдал бутылки. На вырученные деньги поехал читать лекции. На вахте был скандал. Приняли новую вахтершу. Она не поверила, что я препод. Надо отрастить бороду. Пришлось предъявить левый студенческий и соврать, что я на экзамен опаздываю. После лекций сидел у методисток. Переклеивал в удостоверение препода фотографию из студенческого. Перемазался в клее. Придется опять стирать штаны. А ведь недавно стирал. В августе. Оксанка меня обругала потом. Сказала, что на арттерапии студентки бы переклеили аккуратнее. И печать бы подмазали как следует.

10 декабря.

Опять не пустили в универ. Сказали, что удостоверение поддельное. Сижу в туалете и тужусь. Заставляю бороду расти быстрее.

11 декабря.

Теперь похож на препода.

12 декабря.

У всех день Конституции. А у меня консультации у заочников. Когда они все сдохнут, а?

13 декабря.

Пытаюсь доказать себе, что я тоже человек. Вера в этот факт у меня пропала, после того как узнал, сколько я часов не дочитал за семестр. До Нового Года работаю без выходных.

14 декабря.

Поставил личный рекорд. 20 часов отчитал за день. 10 пар. Если бы у меня был ум — я бы с него сошел. Эй! Там! Кто-нибудь есть? Остановите мою голову! Я сойду с нее!

15 декабря.

Уснул во время лекции. Но продолжал ее читать. Очень понравилось. Жаль, что потерял координацию и ударился лбом о кафедру. Пришел домой и бахнул водки как следует. Хотел сходить за добавкой, но вместо этого начал читать коту лекцию о развитии русской психиатрии в начале XX века. XX — это не цифры. Это век такой. XXуевый.

16 декабря.

Опять пришли дипломники. Насорили в подъезде. Сломали кран. Вынесли мусор вместе с ведром. Ушли за пивом и не вернулись. Надеюсь, пропали без вести.

17 декабря.

Зря надеялся. Очень болит то, что осталось от головы. Продолжаю мужественно читать лекции. Странно. Материал уже закончился, а часов еще много.

18 декабря.

И ничего странного. Методистки перепутали заявления. Оказывается, я еще неделю назад вычитал программу. Я — стахановец, чели? Отработал за себя и за того парня. Или девку? Теперь у меня законное ничегонеделание аж до сессии. От нечего делать пошел к Оксанке на лекции по «Семейной психологии». Разумеется, сорвал аплодисменты и лекцию.

19 декабря.

Да пошли они все со своими дипломами!

20 декабря.

Зря я всех вчера послал. Оказывается, не пришел к юристам на зачет по «психологии конфликта». Они написали заяву. Меня опять вызывают на комиссию по этике. Мне нравится эта комиссия. Дипломникам сказал, что раньше 25 числа не появлюсь.

21 декабря.

Опять была кафедра. Сказали, что лучший преподаватель по итогам семестра будет награжден путевкой в Париж. Я как-то напрягся и сразу захотел. Зря. Лучшим преподом стала главная бухгалтерша. Да и ладно! Я все равно Париж не люблю.

22 декабря.

Принимал зачет у менеджеров. Только принял, собираю ведомости, билеты и прочую лабудень, залетает девица. В смысле, не от меня, а в кабинет. «Здрасьте!» — говорит. Ну, здравствуй, че… Оказывается, она пришла зачет сдать. Правда, я ее ни разу не видел за весь семестр. Но это не важно. Важно, что она заплатила за обучение.

— Я хочу вам зачет сдать. Как это сделать?

— Тяните билет…

Тянет. Долго думает. Потом говорит:

— А я не знаю…

Пожимаю плечами и собираюсь уходить. Она вскакивает, с грохотом отодвигая стул:

— Петр Сергеевич! Я на все! На все-все готова, чтобы сдать зачет!

В глазах ее — инфернальный огонь похоти. Я медленно сажусь на стул.

— На все?

— На все! — глаза ее расстегивают мой ремень.

— Все-все?

— Все-все-все! — в ее глазах треск разорванных трусов.

— Значит так… Учите наизусть учебник с 223 по 267 страницы. Слово в слово. Понятно?

Буйство сексуальной стихии загашено огнетушителем моей ехидности. Она бесформенным кулем оседает на стуле. Я торжественно иду к двери. Оргазм — ничто. Месть — все.

23 декабря.

Зря я так вчера. Еще одна племянница… Не видать мне премии.

24 декабря.

А молодец у нас декан. Всем, кому я не поставил зачеты — она самолично вписала своей рукой в ведомости «зачтено». «Тройки» переправлены на «четверки». У меня лучшая успеваемость в универе. Но Париж, все равно, не светит.

25 декабря.

Студсовет решил отметить католическое Рождество. Где мы, а где католики? Особенно радовались какие-то индусы. Их прислали для обмена опытом. Очень им понравилось, что в России много праздников. Они научились петь Чижа под гитару. Первый раз я слушал «Хочу чаю» с индийским акцентом под ситар. Это такая гитара, только длинная очень.

26 декабря.

Хватит пить, а?

27 декабря.

Назначен дежурным на студенческий новогодний бал. Надеюсь, будет весело.

28 декабря.

Было весело. Выбили всего одно стекло. Опять плясали джигу, пили ее же, кажется. Сегодня преподавательская вечеринка для своих. Девки в учебной части разучают (или разучивают? Надо у лингвистов спросить) новый стриптиз.

29 декабря.

Хм… И чем новый стриптиз от старого отличается? Вчера наобещал лишнего начальнице учебной части. Обещаний не сдержал. Наказан принятием зачета утром первого января. «А больше нет кабинетов!» — мстительно сказала она. Уууу… Подлая… Ну уснул, ну и чего? А сама, между прочим, с третьим мужем разводится. Грымза. Да.

30 декабря.

Купил себе мобильный телефон зачем-то. Теперь я это… Интерактивный весь из себя. Вот еще аккаунт в ЖЖ заведу! Как оказалось, идея с телефоном — плохая. Стоило оставить номер, тут же позвонил ректор. Я — дежурный дед Мороз в этом году. Буду ходить и поздравлять каких-то детей наших сотрудников с Новым Годом. Я не молодец. Я — долбоеб.

31 декабря.

Хорошо, что машину от универа выделили. С белой бородой в этот день ходить пешком опасно. Напоят: «ААААА! Петр Сергеич! А с наступающим!». И как они меня узнают все? Или по очкам, или по шишке на лбу. Да чтоб вам всем этот год на яйцы наступил. Очень устал после четвертой квартиры. Да, кстати… Никогда не закусывайте зеленым горошком. Он потом в горле застревает. После выступления президента год закончился в унитазе. А семестр продолжился…

1 января.

Каким-то чудом дошел до универа. Проснулся уже на зачете. Долго разглядывал студентов. Студенты долго разглядывали меня. У всех на лицах глубочайшее изумление. Долго думали. Сошлись на пиве и зачете автоматом.

2 января.

Звонил декан. Напомнил, что завтра предзащита у дипломников. Вырвало прямо в трубку.

3 января.

Пришел дипломник. Долго правили диплом. Он уснул лицом на клавиатуре. Долго стирали сорок страниц бессмысленных символов. И зря. Не то стерли. Впрочем, ничего не изменилось.

4 января.

Хотел отдохнуть, но ночью позвонил дипломник. Потерял диск и флешку с дипломом. За десять минут до звонка я отформатировал компьютер. Пот какой-то липкий.

5 января.

Уснул за пять минут до выхода из дома. Дипломник спал в обнимку с котом около холодильника. Зато я восстановил за ночь сто двадцать страниц диплома вместе с графиками и таблицами. Я хочу Нобелевскую премию. Потом сидели на предзащите, пугая студенток и преподавательниц невыносимо красными глазами. Предзащиту прошли.

6 января.

Читал обзорные лекции перед гос. экзаменом. Перепутал понятие «ощущения» с понятием «мотивации». Никто ничего не заметил.

7 января.

Все люди как люди, Рождество отмечают. Я плачу у окна, прижавшись лбом к замерзшему стеклу. Спрятался от всех в лаборатории. Прохожу тест MMPI. В нем 572 вопроса. Он меня успокаивает.

8 января.

Дипломник сломал мне принтер. Машина подавилась четвертой копией дипломной работы. Я его хотел придушить. Но балкон маленький. Придется разрубать тело на части. И он большой. Кот не успеет его доесть до весны. Оставил дипломника жить.

9 января.

Начался нормоконтроль. Проверка высоты букв, ширины отступов, длины строк, соответствия шрифтов ГОСТу. Почему я не умер в прошлом году?

10 января.

Все еще проходим нормоконтроль. Надо поменять жирность гласных букв. Они не соответствуют чему-то там.

11 января.

Все еще проходим нормоконтроль. Сделали не ту жирность. У цитат поменять такие (") кавычки на такие («). Или наоборот. А скобочки сменить с круглых на квадратные. Или наоборот. На всякий случай сменил все и везде. Распечатал восемь вариантов.

12 января.

Все восемь вариантов не прошли нормоконтроль. Послал дипломника за коньяком. Долго уговаривал нормоконтролершу на совместное распитие. Уговорил. Когда дипломник вернулся — смылся после третьей рюмки.

13 января.

Куда-то делась нормоконтролерша и дипломник. А я его предупреждал, чтобы брал не больше двух бутылок.

14 января.

Нормоконтроль прошли. Завтра защита. Господи, помилуй землю Русскую…

Вечером репетировали с дипломником выступление. Засекали время. Ровно 600 секунд. Как положено. Из них 240 — на междометия.

15 января.

Пришли за полчаса до начала. Надел галстук. Прямо под свитер. Дипломник начал с междометий. Много краснел, долго пыхтел. Потом пошли существительные и отглагольные прилагательные. Потом оказалось, что он перепутал бумажки. Однако это не помешало нам победить. Остальные студни были еще хуже. Он у меня работает в системе МВД. На все дополнительные вопросы гордо отвечал — Это информация для служебного пользования. Комиссию особо порадовал этот ответ на вопрос: «Как применить теорию Фрейда о психосексуальном развитии к системе мотивации личного состава органов внутренних дел». А, между прочим, мы эту фразу три дня учили.

16 января.

Выходной. И это хорошо. После того, как моему дипломнику поставили гордый «трояк» — он догнал меня в темном переулке и забрал к себе в отделение. Меня там ждали его коллеги и ящик водки. Из закуски была только быстрорастворимая китайская лапша. Ей, сухой, и закусывали. Пришлось заночевать в камере предварительного заключения.

17 января.

Экзамен у очников. Был трезв, поэтому зол. От нечего делать закончил в десять вечера. Ни у кого не принял. На всякий случай позвонил дипломнику. Увезли домой на машине патрульно-постовой службы. А куда ему деваться? Ему еще госэкзамен сдавать.

18 января.

Был слегка пьян, поэтому слегка добр. Пересдачу у очников принял у всех и на пять.

19 января.

Вызвали к декану. Сообщили, что я в государственной комиссии на итоговом выпускном испытании. Послезавтра буду испытывать выпускниц. Госприемка, ага. Комиссией. Сижу, медитирую перед зеркалом. Вызываю состояние самадхи. Не знаю, что такое самадхи, но звучит грозно.

20 января.

Надо погладить брюки. У меня же где-то были брюки? А утюг? У меня же был утюг? Или нет?

21 января.

Так и не нашел ни брюки, ни утюг. А в универе сменился вахтер. Меня долго не пускали в универ — забыл студенческий и удостоверение препода дома. В итоге опоздал на экзамен. Декан метал в мою сторону грозные взгляды все шесть часов. Я думал шторы на окне загорятся. Назло декану молчал весь экзамен. Даже не заметил, как одна девица списывала с оголенного бедра. Бедро видел, а писанину на нем — нет. Вопрос задал только один. Своему дипломнику: «А не правда ли, что Выготский и Юнг это разные люди?» «Неправда» — ответил он. Комиссия прибалдела. А он сказал: «Был у нас клиент в ментуре. Звали его Юнг, а фамилия была Выготский» Формально он прав. Поставили «три». Похоже, сегодня опять ночевать в КПЗ.

22 января.

Обошлось. Ночевал в лаборатории. Говорят, что универ всю ночь охранял дежурный «уазик» ППС.

23 января.

Питаюсь остатками тортов, натащеных дипломниками и выпускниками в дни защит и экзаменов. Виноград и сыр доели девки-преподши. Мне оставили водку, колбасу и торты. Готовятся к весне. Худеют.

24 января.

Вызвали к ректору. Включили в комиссию по проверке порядка в общежитии. Оказывается, у нас есть общежитие. Подал заявление на комнату, как нуждающемуся сотруднику университета.

25 января.

Упал в обморок. От удивления. Просьбу удовлетворили. Выделили комнату в общаге. Прощай, носки, постиранные под краном. Прощай, развешанные на стульях мокрые трусы. Прощай, окурки в фикусе декана. Здравствуй, должность председателя комиссии по проверке порядка в общежитии. Ведь ни одна дискотека, ни одна пьянка мимо меня не пройдет….

26 января.

Договорился с личным водителем ректора. Перевез в общагу холодильник и кота. Заодно стырил компьютер из лаборатории, переписав инвентарные номера на притащенные с помойки остатки разбитого телевизора.

27 января.

Че так тихо в общаге? Я не понял? Орал дурным голосом в коридоре песни под гитару песни. Когда прибежала комендантша с вахтершей — и обе со швабрами на перевес — объяснил им, что выясняю уровень моральной устойчивости студенток. Те покрутили пальцем у виска. Сказали, что студентки на каникулах. Приедут только в средине февраля. Вот оно как… А жизнь мимо проходит…

28 января.

Сломал нечаянно стенку в комнате. Забивал гвоздь. Теперь у меня окно на общую кухню. Я — модный.

29 января.

Кажется, это не кухня. Кажется, это душ. Надеюсь, женский.

30 января.

В общаге нет никого. Я и вахтерша. А по ночам кто-то жарит картошку на кухне четвертого этажа. На сале причем. Я слышу запах. Я слышу скворчание. Я знаю — это души невинно отчисленных студентов. Или белая горячка.

1 февраля.

Зашел в деканат. Меня отправляют в командировку. В Лабытнанги. Всей комиссией по этике. А больше некому. Мужиков-то нет в универе. А девки не поедут в Заполярье. У них дети, декреты и месячные.

2 февраля.

Забыл спросить — какая цель командировки? Впрочем, это не важно. Спрошу у мужиков в купе.

3 февраля.

Сели в поезд. Нас четверо. Физрук, юрист, лингвист и я. Будем ехать туда двое суток. После второй бутылки выяснили, что никто не знает, зачем мы едем в Лабытнанги. Хм…

4 февраля.

Вышел за сигаретами в Котласе. Заодно купил газету. Из-за заголовка. «С праздником, дорогие котлашане!». Пытались дозвониться в ректорат. Никто не берет трубку.

5 февраля.

Па тундреее, па железнааай дарогееее… Где мчитсо скорыыыый… «Ваааркута-Лининграааааат!»

6 февраля.

Зачем я здесь? Здесь темно, много снега и нанайцев. Или ямальцев? Аааа… Ненцев. Здравствуй, выпуклая часть спины мира…

7 февраля.

Дозвонились до ректора. Оказывается, мы приехали, чтобы организовать встречу лабытнанжцев (Я произнес это!!) с лучшими преподавателями нашего универа. Лучшие преподаватели — это оказывается, мы. Я горд.

8 февраля.

Провели встречу в какой-то школе. Юрист меня предупредил, чтобы я не дышал в сторону школьников. Встреча шла час. Едва не умер от обезвоздушивания и обезвоживания.

9 февраля.

Провели еще одну встречу. На этот раз с учительницами. Вечером. В кабаке. Познакомился с одной. У нее муж — мент. Хорошо, что он был на дежурстве. Ночью заставил ее надеть фуражку. Отомстил ментам.

10 февраля.

Боюсь выйти из номера. Вдруг меня разыскивает милиция?

11 февраля.

Долго объяснял местному ямальцу про наш университет. Тот кивал и улыбался. Потом оказалось, что он не знает русского языка. А наш лингвист не знает ямальского. Заставил аборигена поставить крестик в договоре. На одного заочника больше.

12 февраля.

Домой…

13 февраля.

Показываю в окно язык всем проплывающим мимо ментам на перронах.

14 февраля.

Тепло-то как дома! Всего минус двадцать!

15 февраля.

Отчитался по командировочным. Остался должен университету половину зарплаты. Как так?

16 февраля.

Семестр начался. Так и не отдохнул на каникулах.

17 февраля.

Читал лекцию по «Психологии религии». Долго объяснял разницу между Добром и Злом. Кажется, не поняли.

18 февраля.

За то я понял. Добро — это зарплата. Зло — это студенты. И все это взаимосвязано и переплетено. Как бы так студентов уничтожить, а зарплату — оставить?

19 февраля.

Было вручение дипломов заочникам. Потом пошли в кабак. Много танцевали.

20 февраля.

Почему у меня все трусы в помаде? Странно…

21 февраля.

Купил диван. Привез в общагу. Нанял грузчиками первокурсников. Пришлось поставить им зачет автоматом.

22 февраля.

Сегодня было мало кабинетов. Вел семинар в компьютерном классе. Пока студенты читали доклады, играл в какую-то стрелялку. Прошел пять уровней. На шестом убили. Громко сказал матерное слово. Хорошо, что студенты к тому времени уже ушли. Даже и не заметил…

23 февраля.

Собрались мужиками в хозчасти. Заперлись. Вполголоса пели «Вихри враждебные веют над нами…» Сыр был какой-то несвежий. Тошнило от него. Надо было помидоркой закусывать.

24 февраля.

Уснул во время лекции. Ходил из угла в угол и спал. Студенты почтительно молчали. Решили, что я задумался.

25 февраля.

Начал забывать слова. Долго думал, как называют ту штуку, которую суют в дыру в двери и открывают ей замок. Потом вспомнил. Долго у вахтера требовал отмычку.

26 февраля.

Опять заседание кафедры. Девки решают как будут отмечать восьмое марта. Решили идти в сауну. Меня назначили ответственным за цветы. Зачем им цветы в сауне? Решил им веников купить. В подарок.

27 февраля.

Попросили подменить препода. Читал «Физиологию центральной нервной системы». Узнал много нового. Теперь любимое ругательство — синапс ты хордовый.

28 февраля.

Люблю февраль. На три дня ближе к зарплате.

29 февраля.

Да что же за скотство-то такое? Год оказался високосным.

1 марта.

Собрали общеуниверситетское собрание преподавателей. Мы с Оксанкой болтали на «камчатке» и шелестели фантиками от конфет. Полчили по выговору. Потом я получил еще один. За то, что без костюма хожу.

2 марта.

Сходил в бухгалтерию. Написал заявление на материальную помощь. Теперь хотя бы галстук куплю.

3 марта.

Вел «Психологию религии». Студентки были сильно возмущены тем, что женщины должны находиться в подчинении мужчинам. Рассказал им, что они грязные существа и вообще… Сосуды нечистот.

4 марта.

Писал объяснительную, что «сосуды нечистот» это цитата из Будды. После слов «тхеравадическая традиция южного Китая эпохи Кант», замректорша по учебно-методической части долго медитировала.

5 марта.

Сказал студенткам, что люблю грязных девчонок. Они долго хихикали. Одна на меня так посмотрела…

6 марта.

Опять писал объяснительную. «Термин „грязные девчонки“ был принят неоплатониками в начале третьего века нашей эры и является дословным переводом в редакции Ямвлиха». Замректорша потребовала доказательств. Показал ей свои конспекты. Она долго допытывалась, разделяю ли я точку зрения Ямвлиха. Вообще-то я разделяю точку зрения Яхве. «все бабы — падшие». Но об этом я не сказал.

7 марта.

Странно, но получил премию к 8 марта. Замректорша так странно смотрит… Сегодня будет корпоратив. Меня нарядили Ямвлихом. Буду поздравлять стихами.

8 марта.

Хорошо вчера посидели. Домой добирался темными закоулками, крадучись вдоль стен. Перед домом был обнаружен пьяными женщинами. Спасся за спиной вахтерши в общаге. Очень плохо спал. Сквозь дискотечную музыку доносились стоны поздравляемых студентами студенток.

9 марта.

Что опять выходной? Надо с конспектами посидеть, отдохнуть от людей…

10 марта.

Сходил и купил костюм. Меня не узнают и со мной не здороваются. Неожиданный эффект.

11 марта.

На перекрестке меня окатило грязной водой. Костюм, чудесный серый костюм теперь переливается бензиновыми разводами. Так я узнал, что началась весна.

12 марта.

Пришла какая-то студентка. Спросила у меня, как найти меня. Послал ее. В другой корпус. Шутка удалась.

13 марта.

Шутка не удалась. Это племянница ректора. Сдала мне за прошлые сессии пять экзаменов и девять зачетов. Долго думал. На всякий случай принял у нее экзамены за следующие семестры. Принял бы и госэкзамен. Да права подписи нету.

14 марта.

Опять приехали заочники. Перед экзаменом сходил в душ. Случаи бывают разные.

15 марта.

Можно было и не ходить в душ. В группе одни мужики. Экзамен сдавали в сауне.

16 марта.

Три пары подряд «Экспериментальной психологии». Лишь на восьмой год преподавания я понял я понял, что такое «двойной слепой эксперимент». И мне не стыдно.

17 марта.

Опять кафедру собираем. На этот раз подготовка номеров к «Студенческой весне». Нам с Оксанкой придется писать программу выступления.

18 марта.

Весь день репетировали с ней номера. Так нарепетировались, что остался у Оксанки ночевать. Не… Как честный человек, я конечно сейчас обязан… но она же диссертацию пишет! Оно мне это надо?

19 марта.

Отменил все лекции и семинарские. Некогда. «Студвесна» вот-вот грянет.

20 марта.

Получил выговор от учебной части за срыв учебного процесса. Потом от декана за срыв подготовки культурного мероприятия, утвержденного Советом Университета. Потом от учебно-методического совета за несвоевременную сдачу учебно-методических материалов. Те, котороые сдавал осенью, оказывается, уже устарели.

21 марта.

Завкафедрой уволился. На меня все плохо смотрят.

22 марта.

Стал исполняющим обязанности заведующего кафедрой. Получил выговор, за то что преподаватели кафедры не сдали новые учебно-методические материалы.

23 марта.

Вечером сделал выговор сам себе.

24 марта.

Новый приказ по университету. Отныне сдаем не учебно-методические материалы, а учебно-методические комплексы. Узнал в чем разница. В УМК надо включать подробные конспекты лекций с поминутной расчасовкой. Ага. В какую минуту и что говорить. Долго бился головой об стенку и плакал.

25 марта.

Купил диктофон. Теперь все лекции записываю на него. Потом прогульщики прослушивают записи и перепечатывают их. Я — наноинноватор!

26 марта.

Оказывается, «Студвесна» сегодня! На парах, вместо лекций, пел под гитару, читал стихи, танцевал и изображал акробатические этюды. Студенты были рады. Я тоже. Хоть какое-то разнообразие.

27 марта.

Вчера мы заняли первое место. Правда я переволновался и вместо слов «Акробатический этюд. Исполняется впервые!» произнес «Педерастический этюд. Исполняется впервые!». Получил переходящую статуэтку и выговор.

28 марта.

Почему на меня так странно смотрят студентки? Грешил на вчерашний этюд. Оказалось, что просто забыл застегнуть ширинку.

29 марта.

Оказалось, что сегодня «День открытых дверей». То-то я удивился, когда в фойе университета обнаружил толпы теток с половозрелыми детьми. Они потом ходили по зданию и все время спрашивали «А где тут у вас бесплатное психологическое тестирование?»

30 марта.

Оказывается, это я был ответственным за психологическое тестирование. А мне что? Опять пары переносить надо было?

31 марта.

Вызвали к ректору. Оказывается, у факультета государственная переакредитация. Мне надо ехать в Ярославль. Получить там подпись на документах от какого-то дядьки. Дядьке отдать взятку и водку. Потом ехать в Москву. Идти там в МГУ. Отдать какой-то тетке документы, цветы, взятку и коньяк. Потом получить документы обратно и ехать домой. Главное — ничего не перепутать. Поэтому все записал. Еду послезавтра.

1 апреля.

Сегодня — день преподавателя. Потому как только круглый дурак будет работать преподом. Я — препод. Я — дурак. И это звучит. Просто звучит. Получил командировочные, взятку, конфеты и водку «Айсберг».

Вечером выпил водку. Не хватило. Потратил часть взятки и купил еще водки. Местной. Самой дорогой. Все равно — внебюджетные средства! Но чеки я взял.

2 апреля.

Утром долго думал. Зачем я вчера так нажрался? Еду в поезде и мутит, мутит. Пришлось открыть бутылку, взятую вчера для дядьки. Полегчало. Уснул и спал до самого Ярославля.

3 апреля.

Мужик, как оказалось, не пьет, хоть и доктор наук. Но документы подписал и за половину взятки. Мне досталась еще одна бутылка. И чеки.

4 апреля.

В Москву приехал на автобусе в четыре утра. Час ждал открытия метро. Купил чек на такси за полцены. В МГУ приехал к половине шестого. Охранник меня пустил подремать на диванчике, взяв в залог коньяк. В итоге я проспал появление тетки. Пока просыпался — она уже ушла с работы. Пришлось поселиться в гостиницу. Потратил еще часть взятки.

5 апреля.

Пришел к десяти утра. Тетки еще не было. Пришел к двенадцати. Она уже ушла на обед. Пришел к двум. Она уже ушла домой. Она — человек-паук-невидимка. Взятка кончилась. Остались одни конфеты.

6 апреля.

Пришел к восьми утра и лег на коврик у ее кабинета. Тетка пришла ровно в 13.34. Взяла остаток конфет. Цветы я еще утром продал в гербарий ботанического факультета. В 13.38 документы были рассмотрены и подписаны. Еду домой.

7 апреля.

Вернулся в универ. Прямо с поезда. Долго рассказывал в бухгалтерии о жадных москвичах и тряс измятыми чеками. В лицах рассказывал. От меня пахло шаурмой, бомжами, таджиками и вагонами. Бухгалтера оплатили все чеки. Я получил сразу тройную зарплату. Тут же написал заявление на отпуск за свой счет.

8 апреля.

Твою мать… Я, кажется, оставил документы в поезде!

9 апреля.

Не… Все нормально. Просто забыл, как их вчера отдал ректору. Но Начальника Вокзала я все-таки напугал, да… До сих пор ищут чемодан с бумагами. Пусть их.

10 апреля.

Звонили из учебной части. Предупредили, что я отстаю по учебному плану от учебного же плана на двадцать процентов. Конец отпуску.

11 апреля.

Восемь пар отчитал. Язык не шевелится.

12 апреля.

Восемь пар отчитал. Язык опух.

13 апреля.

Восемь пар отчитал. Язык посинел.

14 апреля.

Восемь пар отчитал. Бывает ли гангрена на языке?

15 апреля.

Всмпртчтл.

16 апреля.

Пришел читать еще восемь пар. Оказалось — воскресение. Но я преодолел себя. И отчитал восемь пар.

17 апреля.

Последние восемь пар не зачли. Сказали, что присутствие студентов на них обязательно. А зачем они? Не понимаю…

18 апреля.

Оказывается, вчера было заседание кафедры. Все бы ничего, на завшкаф — это я. Интересно, что там было?

19 апреля.

Ничего особенного. День рождения у декана. Просто напились все. Я тоже принял участие в празднике. Заочно.

20 апреля.

Факультету выписали восемь моих зарплат на покупку методической литературы. Опять еду в Москву. За книгами.

21 апреля.

Снова поезд! Снова тишина…

22 апреля.

Пока ждал менеджера на книжном складе — сходил в Мавзолей. Хочу быть Лениным. Лежишь себе, отдыхаешь, думаешь. Интересно, когда я последний раз думал?

23 апреля.

Дождался менеджера. Он вчера тоже в Мавзолей ходил. Менеджер — коммунист. Звучит прикольно. Получил книги. Сто сорок наименований. Тысяча четыреста томов. Доставка со склада в черте Москвы. Доставили на площадь трех вокзалов. Выгрузили в центре площади. Пришлось нанять бомжей. Посулил им блок «Примы» и ящик пива. Потребовали блок «Мальборо» и ящик «Варштайнера». Грузчики ненамного дороже, поэтому согласился. Тридцать бомжей и я в очках. Красиво! Дотащили до багажного отделения. Неожиданно оказалось, что бухгалтерия забыла дать мне денег на оплату багажа. Или я еду домой, или книги. Отправил книги. Сам пошел пешком до Южного Бутово. По пути позвонил в бухгалтерию. Завтра вышлют перевод на билет. Очень хочется есть.

24 апреля.

Спал на канализационном люке около гостиницы. Вахтерша сменилась и не пускала меня внутрь. В полдень получил перевод. Поел. Купил за полцены чек на номер в гостинице. Пошел пешком до трех вокзалов. Еле-еле успел. Хватило на сидячий билет и на чашку кофе.

25 апреля.

Гостиничный чек в бухгалтерии не приняли. Сказали, что не было предусмотрено командировкой. Багажный билет оплатят потом как-нибудь. Студенты напоили чаем и поделились булочкой.

26 апреля.

Ходят слухи, что преподавателей будут штрафовать за опоздания и пропуски лекций.

27 апреля.

Это не слухи.

28 апреля.

Выписали первый штраф, за то, что пришел на лекции в джинсах и футболке.

29 апреля.

Выписали второй штраф, за то, что пришел в костюме с бензиновыми пятнами.\

30 апреля.

Выписали третий штраф, за то, что не побрился.

1 мая.

Выписали четвертый…. А не! Не выписали! Сегодня же выходной!

2 мая.

А вот второе мая — не выходной. Поэтому четвертый штраф — выписали. Получил остатки зарплаты.

3 мая.

Снова заочники. Сбегал в заочное отделение. Вставился в расписание.

4 мая.

Забыл про дневное отделение. Теперь у меня четыре пары в четырех корпусах. Одновременно.

5 мая.

Получил еще три штрафа.

6 мая.

Ходят слухи, что ректор купил себе квартиру на Кутузовском проспекте.

7 мая.

Это не слухи. Настоящие слухи они другие. Говорят, что ректор купил аквариум с акулой. И скармливает ей проштрафившихся преподов.

8 мая.

Собрали всех преподавателей. Завтра идем на демонстрацию в честь дня Победы. Меня назначили куратором колонны.

9 мая.

Все утро рисовал лозунги на фанерках. Потом прибивал их к палкам. Особенно удался лозунг «На университет — тоже молодец!». Его нес лучший студент года. Тоже племянник ректора. После возложения к Вечному огню цветов табличка почему-то оторвалась и стукнула лучшего студента по голове. Я посчитал, что ничего страшного. Не может быть сотрясения того, чего нет. Как-то прокатило. Потом долго сидел в кустах и ждал конца парада. Потом собирал цветы. Они искусственные. Мы их каждый год возлагаем.

10 мая.

Дикая жара установилась. Студентки надели маечки и широкие ремни. Невозможно работать.

11 мая.

Какой идиот снял фильм «Основной инстинкт»? Сейчас они все сидят и синхронно перекладывают ноги на ноги. Сорок мелькающих трусов одновременно — это смешно.

12 мая.

Тошнит от трусов.

13 мая.

Интересно, а что будет на сессии?

14 мая.

Я — асексуал, асексуал, асексуал. Это я так медитирую каждые полчаса.

15 мая.

Дожди пошли. Это хорошо! Это прекрасно! Оговорки по Фрейду ушли в прошлое.

16 мая.

На кафедре решили провести выездную сессию для четвертого курса. Едем с Оксанкой вдвоем. Мы двое и сорок студентов. Из них пять человек, остальные девки. Как бы не сорваться?

17 мая.

Яростно дочитываю «Психологию конфликта» на юрфаке. На последней паре всем поставил зачет. Автоматом. Всем. Даже тем, у кого фамилия на «-оглы» заканчивается. Кто это такие — я не знаю. Но они где-то есть. По крайней мере, в ведомости точно.

18 мая.

Внезапно уехали на выездную. Оксанка там дочитывает и принимает «Детскую психологию», «Игротерапию», «Психологию семьи», «Арттерапию». Я тоже что-то у них принимаю. Что именно — не помню. Надо уточнить у студентов.

19 мая.

Поселились в пионерском лагере. Директор лагеря посоветовала студентам пожалеть детей и не раззвешивать презервативы на кустах. Зря она так. Психолог-женщина — не психолог. Психолог-мужчина — не мужик. Здесь тридцать семь баб и шесть психологов. Презервативы только у меня.

20 мая.

Оказывается, что я читал у этого курса «Психоанализ». Странно. Не помню. Ну ничего. Примем как-нибудь.

21 мая.

Холодно стало. Переехал к Оксанке в комнату. Сдвинули кровати. Так теплее.

22 мая.

Нет, как честный человек, я конечно…

23 мая.

Очень удобно вести семинары. Никто не сбежит. Некуда. Лес кругом.

24 мая.

На нас с Оксанкой как-то странно все смотрят. Тут очень тонкие стенки.

25 мая.

Ящик кончился. Водки. Пришлось бежать пять километров до магазина. С рюкзаком. Потерял, наконец-то, телефон.

26 мая.

Принял свой зачет. Помог Оксанке принять ее зачеты. После четвертой рюмки решился было, но вовремя вспомнил, что у нее диссертация.

27 мая.

Как быстро все закончилось… Вчера вечером пили вместе со студентами и студентками. Проснулся в комнате у студенток. Куда-то девал все запасы презервативов. Один нашел под кроватью. На нем нарисована рожица. Куда девался второй?

28 мая.

Оксанка почему-то со мной не разговаривает. Ну, не буду ей мешать. Пусть диссер пишет.

29 мая.

В учебной части что-то попутали. Я не читал у четвертого курса «Психоанализ». Я читал «Аналитическую психологию». У пятого курса. Сидели с преподшей из мединститута. Переписывали ведомости друг другу. Интересно, а с зачетками как?

30 мая.

Решился вопрос с зачетками. Их будут перевосстанавливать за мой счет. Опять зарплата в минус ушла. Интересно, когда с нас начнут деньги брать за работу?

31 мая.

Ударно вошел в сессию. Принял за день четыре зачета у пяти групп. Как так получилось — сам не понимаю.

32 мая.

Оказалось, что мне как заведующему кафедрой надо читать все дипломные работы и писать на них рецензии.

33 мая.

Весь день сидел и писал рецензии. Запершись в шкафу.

34 мая.

Хорошие рецензии получились. Все на одно лицо. Никто ничего не заметил.

35 мая.

Мля… Переписываю рецензии. Уже пятый день как июнь.

6 июня.

Зачем я переписывал? Никто ничего не заметил.

7 июня.

Внезапно принял экзамен. Попросили заменить заболевших преподов. Теперь я знаю «Органическую химию», «Теорию государства и права» и «Методику преподавания французского языка». Зачем мне это все?

8 июня.

До отпуска 22 дня.

9 июня.

Напрягся и весь день писал отчеты. Два отчета как преподавателя. По учебно-методической и по воспитательной работе отдельно. Или работах? Заверил их подписью завкафа. Три отчета как зафкафа. По учебно-методической, по воспитательной и общий. Чуть не заверил их подписью себя как препода. Представил, что пишет декан. Попытался сойти с ума. Не получилось. Дальше некуда.

10 июня.

Вспомнил, что в этом году не брал больничный. Сбегал с коньяком к терапевту. Получил заветную бумажку.

11 июня.

В учебной части меня послали. В деканате тоже. В бухгалтерию вообще не пустили. Мотив у всех один. Дипломники дневного отделения на носу. У кого как, конечно, а у меня на носу только прыщ.

12 июня.

У всех День Независимости. У меня читка дипломных работ. Можно подумать. Что я в этом понимаю что-то…

13 июня.

Записался в буддисты. Это все иллюзия.

14 июня.

Иллюзия иллюзией, а дипломы принимать надо.

15 июня.

Весь день важно кивал головой, сидя в комиссии. Даже вопрос задал какой-то. Даже ответ выслушал. Сдали все.

16 июня.

Пообещали премию за лучшую успеваемость у дипломников. Надо было меньше спрашивать…

17 июня.

Готовимся к госэкзамену. Главное в нашем деле, что? Правильно расставить парты и накрыть стол. Стол в соседнем кабинете.

18 июня.

Полдня стоял в соседнем кабинете. Пил сухое вино и закусывал его апельсинами. Студенты — идиоты.

19 июня.

Зря я за пивом вчера бегал. Надо было водки брать. Позвонил в универ. Вчера сдали все. То-то общага бухала и двери никто не выламывал.

20 июня.

Неужели все закончилось?

21 июня.

Ага… Закончилось… Как же… Назначили председателем приемной комиссии.

22 июня.

Пришла студентка. Принесла презерватив, потерянный мной в мае. Завтра идем в ЗАГС.

23 июня.

Оксанка! Прости меня!

24 июня.

Познакомился с женой. У нее будет диплом на тему «Девиантное поведение подростков в пенитенциарных учреждениях». Спросил, как ее лучше называть — Деви или Пеня? Получил по морде. Не понял смысла.

25 июня.

Лишь бы никто не узнал…

26 июня.

Позвонила теща. В деканат. Теперь все и всё знают. Меня уволят!

27 июня.

Странно все это. Выдали премию. Со словами — «Это древняя академическая традиция — жениться на студентках!».

28 июня.

Гуляли свадьбу. По древней академической традиции разбили три окна и разбили преподу нос. Препод — это я.

29 июня.

Как же ее зовут-то? Надо попросить зачетку.

30 июня.

Оксанка не разговаривает со мной. Наверное, пишет диссертацию.

1 июля.

Первый день отпуска. Жена требует свадебную поездку и медовый месяц. А я как дурак — председатель приемной комиссии.

2 июля.

Жена уехала в свадебную поездку на медовый месяц. А я, как дурак…

3 июля.

Сидел на сочинении. Наблюдал за полетами мух. Есть, все-таки, какая-то закономерность… Но какая?

4 июля.

Оксанка стала кандидатом в науки. А я по-прежнему председатель…

5 июля.

Проверял проверку сочинений. Все поступили. Я — молодец.

6 июля.

Сидел на экзамене по биологии. Пучил умные глаза. Это у меня после быстрорастворимой лапши бывает.

7 июля.

Сидел на экзамене по физике. Оказалось, что у Максвелла были демоны. Надо узнать — кто такой Максвелл.

8 июля.

Сидел на экзамене по истории. Сталин, по-прежнему, маньяк, Николай Второй — жертва режима. Уточнить — жертвой какого режима был первый из Николаев. Никак сталинского?

9 июля.

Сидел на экзамене по биологии. Стоп! Это уже было. Точно! Русский язык! «Чы» и «Щы» все так же пишутся с буквой «И». Хоть что-то в этом мире постоянно. Но надо уточнить.

10 июля.

Сидел на каком-то экзамене. Все поступили. Узнал, что я — молодец.

11 июля.

Позвонил Оксанке. Попытался помириться. Не получилось. Потому как она со мной не ссорилась. Ей было некогда. Она защитила диссер. Он теперь кандидат. Интересно, а как это пить с кандидатом?

12 июля.

Как пить, как пить… Как обычно! В рот!

13 июля.

Подписал ведомости и ушел в отпуск. Звонила жена. Потом позвонил Оксанке.

14 июля.

Скучно.

15 июля.

Очень скучно.

16 июля.

Еще раз позвонил Оксанке. Все-таки уговорил ее. С завтрашнего дня садимся писать диплом жене. 17 июля. Сели писать диплом. До зарплаты еще два с половиной месяца. Прощайте, если что!

Content

Ивакин Алексей Геннадьевич
Кактусятина. Полное собрание сочинений

Писатель Кактусов и музы

Писатель Кактусов и космооперетта

Писатель Кактусов и постапокалептец

Писатель Кактусов и унитаз

Писатель Кактусов и чай

Писатель Кактусов и альтернативная одаренность

Писатель Кактусов и хреноложество

Писатель Кактусов и гиперреализм

Писатель Кактусов и интервью

Писатель Кактусов и яой

Писатель Кактусов и новый год

Писатель Кактусов и фентезятина. Том первый

Писатель Кактусов и фентезятина. Том второй

Писатель Кактусов и фэнтезятина. Том третий

Писатель Кактусов и гламурный джорнал

Писатель Кактусов и авторская песня

Писатель Кактусов и семейная жизнь

Писатель Кактусов и глобальное попадалово

Писатель Кактусов и встреча с читателями

Писатель Кактусов и встреча иных планетян

Писатель Кактусов и рука Москвы

Писатель Кактусов и хор орущих скотов

Писатель Кактусов и мерные эльфы

Как писатель Кактусов преподом-давателем работал