Леонид Могилев

КЛОН

Часть первая

ОДИНОКИЙ ВОЛК ПОД ПОЛНОЙ ЛУНОЙ

Номер Исы Бараева на четвертом этаже. Пока Иса заполнял декларацию в холле, оба его чемодана мальчик уже поднял наверх. Теперь он думал только о душе.

Он вошел в искусственную прохладу, переступил границы служебного оазиса, огляделся. «Олимпия» сочетала в себе претензию на уровень четырех звезд, постсоветский бардак, чухонскую аккуратность. Это когда губы женщины, стремящейся стать дамой, накрашены, а запах с кухни, прихваченный одеждой, порами кожи, оставшийся в волосах, проникает в дорогую гостиную, не дает чувствовать себя легко и комфортно.

Он снял и бросил на кресло рубашку, брюки, трусы, не распаковывая чемоданов, прошел в душ. Жара в Таллине случилась необыкновенная. Впрочем, по всему миру сейчас такая жара. Садясь в самолет в Хельсинки, он все же надеялся, что хоть с другого берега залива американское пекло последних дней наконец оставит его. Ожидания не оправдались. Как будто раскрылись двери ада на миг, ставший месяцем, и все не хотели закрываться, всасывая случайные души и делясь с людьми теплом Большого очага.

Струи воды вернули его на время к жизни. Потом он вытерся большим махровым полотенцем, долго его рассматривал. «Мягкое какое». Прошел через главную комнату в спальню, лег поверх покрывала на тахту. Оставалось три желания: холодное пиво, свежая одежда, местная газета в баре. Предстояла большая работа. После бара и прогулки он, возможно, возьмет девку. Говорят, здесь это почти ничего не стоит. Утром нужно уже работать. Обычная рутина. Уйти в город, провериться, потом еще. Встретиться со связным. Получить инструкции, вернуться в отель. Или не возвращаться. Как карта ляжет.

Полистал буклет на столе, нашел нужный номер, позвонил, заказал пиво в номер и газеты. Хотелось скорей ощутить жизнь этого города, считающего себя вольным.

Он надел шорты, майку. В дверь постучали.

Иса пропустил внутрь официантку с подносом. На подносе под салфеткой — три бутылки «Хольстена» и тарелка.

— Что это? — спросил он по-английски.

— Холодный угорь. Копченый.

— Хорошо, — полез в бумажник за чаевыми. Нашел долларовую бумажку, положил на поднос, посмотрел вслед девке. Не в его вкусе. Коротковата. Он был небольшого роста, худой, любил крупных женщин.

Одна бутылка оказалась уже открытой, открывашка рядом. Он взял запотевшую бутылку, отхлебнул большой глоток, подошел к окну. Панорама весьма привлекательная. Должно быть, Ревель, так, кажется, его называют, по-настоящему приятный городок. Потом сюда вернуться будет проблематично.

Он почувствовал легкое головокружение, потянуло в сон. Крепкое пиво. Подошел к креслу, сел, выронил бутылку, пиво вытекло, на ковре образовалась белая пена и исчезла.

Через минуту в номер вошли двое мужчин в форме служащих отеля. Тело Исы освободили от одежды, сложили в позу эмбриона, упаковали в большую сумку. Вещи покойного разложили на столе и произвели доскональный досмотр. Тот, кто теперь становился выпускником одного из престижных американских колледжей, каждую мелочь подержал в руках, почувствовал, вернул на свое место. Надел шорты и майку покойного, открыл новую бутылку пива, вопросительно посмотрел на того, кто привел его сюда (тот кивнул), и выпил бутылку залпом.

— Потом водки выпей. В баре, — то ли посоветовали ему, то ли приказали.

И он остался один.

Вечером вышел на прогулку. Никто не потревожил его покоя. Никто не ощущался рядом, не навязывался в попутчики, не спрашивал время. Можно было немного отдохнуть. Утром предстояла работа. Как и Иса, он попал в Таллин недавно. Это нужно было для чистоты контакта — чтобы не было лишних впечатлений и знаний. Подозрение, могущее возникнуть в дальнейшем, слово или слишком подробное описание городского пейзажа могло пройти, а могло остаться, расползаясь, разъедая ячейку памяти, становясь чем-то большим, из подозрения превращаясь в убеждение. Версию.

Они были похожи с Исой. Остальное сделала пластическая операция. Те, кто знал Ису лично, смогут отличить оригинал от подделки, если будет прямой контакт. Их немного. Риск существует, но каждый день работы двойника оправдывает все. Хотя спастись ему вряд ли потом удастся, и время его ограничено этим самым прямым контактом с его хозяевами, который неминуем. Как одноразовый шприц: успеть бы сделать инъекцию.

А вот в Америке пришлось пройти серьезную стажировку. Потом работа по фотографиям, описаниям объектов, постановка произношения. Праздношатающихся американцев будет на той территории достаточно, можно проколоться и здесь. Особую опасность представляли профессионалы — эмиссары других спецслужб.

Утром он вышел в город, проверился раз, потом другой, и наконец на улице Чайковского, когда он сидел на скамейке в сквере, к нему подошел связной — мужчина в белой майке и джинсах, с газетой «Эстония», сложенной так, что можно прочитать заголовок.

— Что хорошего пишут? — спросил связной.

— Что может быть хорошего? Куусма опять взял тридцать два очка.

— Любите баскетбол?

— Обожаю.

— Здравствуйте. Как добрались?

— Жарко здесь.

— Лето уникальное какое-то. А у вас?

— Жаркое лето в мире. Везде так.

— Гостиница местная ничего?

— Неплохая. Полотенца настоящие.

— Вы по-русски говорите отлично.

— Я славист. Воспитывался в семье, где по-русски говорили всегда.

— Что с ними сейчас?

— Я бы не хотел говорить. Они погибли.

— Понятно.

— Мне в гостиницу возвращаться?

— Там есть вещи, которыми вы дорожите?

— Нет. Ничего.

— За ваш номер заплачено?

— У вас берут вперед.

— Ну и чудненько. Уезжаем прямо сейчас. Я встаю и ухожу. Вы идете вон до того гастронома, обходите его справа, туда подъезжает «девятка».

— Девятка — это что?

— Это «Жигули». Как «фиат», с двумя дверями. Номер — 33–41. Белая. Садитесь.

— Вас я еще увижу?

— Нет.

— Тогда до свидания.

Мужчина встал, ушел — медленно, спокойно.

В салоне «девятки» прохладно. Водитель эстонец. Почти не говорит.

— Куда теперь?

— В Тарту.

— В Тарту так в Тарту.

— Вот ваши документы. Другие дайте сюда. Вы Сидоров. Илья Ильич. Всего на три часа.

И более ни слова.

Срочно. Конфиденциально

Иса Бараев прибыл 27 июля рейсом из Хельсинки. Поселился в отеле «Олимпия», в номере 464. Номер покидал для прогулки, контактов ни с кем не имел, вернулся в отель. Утром вышел на связь, отправлен в Тарту. Принят, размещен на объекте воинской части, контакт состоялся. До отъезда находится в спецпомещении.

Второе сообщение ушло одновременно, только ведомство было другим.

Объект прибыл, первая процедура прошла успешно. Доктор убыл в офис, будет находиться там до назначенного срока.

Ночью на военном аэродроме Тарту совершил техническую посадку правительственный самолет Москва — Осло. На спецобъекте тот, кто был теперь Исой Бараевым, без свидетелей встретился с человеком из Москвы.

Когда самолет отбыл, «Иса» оказался в полной растерянности. Уровень контакта катастрофически высок.

Через два часа он вылетел в Грозный, там покинул самолет и на связь не вышел. «Иса Бараев» исчез при невыясненных обстоятельствах между аэродромом и предполагаемым местом пребывания. Срочные поиски по горячим следам ничего не дали.

Из рукописи Федора Великосельского

Падал снег, и сходили лавины. Были дожди и талые воды. Медленно плыли ледники, и рождались на них ветры, и так было и год назад, и десять лет, и тысячу и много тысяч лет. Эти скалы видели гнев и тщету, ликование и печаль. И осыпи, и завалы были свидетелями этих печалей и радостей, их причиной и следствием.

Но силы природы и тщета человеческая не только пытались разрушить эти камни. Как катастрофа приходит после созидания, венчает его и подводит итог, так и солнце тысячи лет нагревало эти камни, а ночью приходил холод, и камень трескался, раскалывался, мельчал и становился песком и глиной.

Ветер приносил семена растений, и начинался великий круговорот: растения всходили, цвели и умирали, совсем как люди, удобряя собой скудную почву.

И становились останки трав, деревьев и людей, плодов труда их, ярости и любви тонким слоем, из которого всходила новая поросль, набухала завязь: начиналась жизнь и обрывалась, порой так не вовремя и некстати.

На озере Галан-Чож высоко в горах не бывал ОМОН. Редкие люди и спокойные звери приходили напиться к берегам его. Здесь пять веков, воплощенная в камне, стояла богиня Тушоли. В небесном реестре вайнахов она отвечала за плодородие. Двухтонная Тушоли высотой в несколько метров — мать людей. Вся нижняя часть статуи в следах сколов: женщины уносили с собой осколки пьедестала, чтобы забеременеть и родить сына.

В апреле, когда священные птицы удоды прилетали на равнины, выгонялись на пастбища стада и справлялся пышный праздник. Только в эту весну удоды не прилетели. А пастбища, противоестественные и мертвые, покрылись туманами, и на них упали черные дожди.

В день твой пришли мы,

Как в прежние годы,

К тебе, и ты счастья нам дай,

Избавь от горя, беды, недорода…

В том году на земле этой не должно было родиться ничего, а родившееся не несло в себе жизни, ибо круговорот вод был прерван и стал круговоротом беды. А люди, уходившие по перевалам, были оставлены своими богами, и чаша, что переполнилась, была чашей терпения, не отличимой от эмалированной солдатской кружки, привычной к поминальному столу.

…В древнейшие времена жители этих гор и равнин были христианами и находились в подданстве грузинских царей. Отпавшие от христианства, они обратились было к своим тотемам, потом христианство возвратилось, потом Магомет завладел их душами, но они праздновали и языческие, и христианские праздники, уже не помня их значения. А в горах и полях можно и теперь встретить множество маленьких медных крестиков.

Из Свято-Троицкого монастыря близ Владикавказа и духовного центра в Моздоке, где обучались дети их, шло христианство. Отсюда приносили материи на рубашку и штаны, и малую денежку.

В Великий пост, в известный вечер, собирались в доме недавно умершего, приносили кутью из пшена с медом, зажигали над ней свечу и, благословившись, ели. А в это время молодые женщины отправлялись подслушивать чертей, около речек и на пригорках, положив под пятку правой ноги горсть пепла или золы, и если в каком-то доме слышался плач, то это предвещало смерть хозяевам, а если где-то смеялись, то дом ждала радость.

Но смешались посты и праздники, и лишь приметы сбывались: каркали вороны, кричали сороки, сев на крышу дома, угли в очаге манили незваных гостей, а преждевременный крик петуха и кудахтанье кур на насесте сулили только зло, и оно приходило, и не было уже очагов и сараев, в пустые глазницы окон глядела ночь, и это была ночь беды.

В 80-х годах XV века Ших-Мурза, владелец Окоцкий, пришедший служить в крепость Терки, направил в город Москву к царю Федору Ивановичу послов, а в 1645 году русскому царю присягали в верности мичкизяне, шаибутяне, бауагунцы и другие чеченские общества.

Но Шамиль знал, что говорил: «Скорее горец отступится от ислама, нежели от своего обычая, хотя бы этот обычай — ходить без рубахи».

И звали главного бога вайнахов Дали. И был богом грома и молнии Стел, и была матерью Луны Кинч, и покровительницей войны — Молыз, богиней вод — Хиннана и богиней ветров — Фурке.

И было названо древнейшее поселение вайнахов Цьой-Пхьеда. Город Мертвых…

Был тот странный предутренний свет

Подвал мой совсем неплох. Три метра в ширину и два в длину. Стены выложены кирпичом. Пол бетонный покрыт досками. Когда-то они были покрашены, но это было так давно, что маляра нет уже, должно быть, на свете. А может быть, это сам хозяин дома, крепкий старик, справедливый страж этого подвала. Метрах в трех с половиной наверху — люк.

Меня не приковывали к массивному стальному кольцу, вмурованному в бетон пола.

— Если попробуешь бежать, Стелу отдам бойцам. Пусть порадуются. Потом сожжем ее у тебя на глазах, прямо на огороде, — объяснил мне дед.

Больше он ничего не говорил и не приходил. Пищу мне бросают сверху. Хлеб, вареную картошку.

Параши здесь нет, есть сток. Мое дерьмо падает в отверстие в углу, и его уносит какой-то ручеек. Должно быть, здесь перебывало немало кавказских пленников. Узники расписывались на стенах, потом все надписи старательно уничтожались. Сокрытие оперативной информации о персоналиях. Мудро. Одно слово, написанное и прочтенное, может дать нить. А потом полетят головы, не говоря об ушах в полиэтиленовых пакетах… Но из нужниковой этой ямы несет, и я каждый раз закрываю ее фанеркой.

Подвал относительно теплый, и если укрыться солдатским одеялом, то и войлок на нарах ощущается как полноценный матрас. Войлок вообще отличная вещь. Он живой. Без него мне бы пришел конец. В подвале полная темнота. Но раз в сутки открывается люк, а если кто-то решит спуститься вниз для беседы со мной, то загорается переноска наверху. Впрочем, такое случалось дважды за все время. Я потерял счет дням, и сны, что приходят ко мне, не знают счета часам. Не отличить ночных снов от дневных.

Я немыт и болен. Одежда моя несвежая — главная причина тоски. Я уже не помню, зачем пришел сюда и как попал в подвал. И только тончайший луч света, что проникает иногда в щель крышки люка, когда она сверху не замаскирована старым хламом, связывает меня с прошлым. Все и началось со снов, предутренних и неверных.

В снах этих что-то было не так. В них смешалось прошлое, настоящее и еще что-то. Наверное, это будущее, но как узнать? Только дожить до него и сверить живые картинки. Или мертвые. Сны эти многовариантны, но один повторяется навязчиво и неотвратимо…

…Был тот странный предутренний свет. Когда просыпаешься оттого, что кто-то есть в комнате. Свет просочился сквозь занавес, спрятался в углу комнаты, будто бестелесный пес. Пес, состоящий только из призрачного света. Он где-то рядом. «Я здесь, — говорит он, — я вернулся».

Это мой дом. Я прожил здесь так долго, что кажется — всю жизнь. Не помню сколько. И имени своего тоже не помню. Можно встать, открыть ящик стола, достать паспорт и узнать про себя все. Это подлинный документ, выданный самым настоящим милиционером — дамой. Только кому? Как звать тебя? Там же, в ящике стола, можно найти и документы той, что лежит сейчас лицом к стене, рядом, и не знает, что пришел предутренний свет. Она не знает многого. Как, например, шумит кукурузное поле, как оно пахнет. Есть другие поля. Например, поле одуванчиков. Оно очень красиво, но совершенно не подходит для работы. Это как если бы ты сам на себя накинул саван…

Я встаю и раздвигаю занавес. Раскрываю рамы. А там, снаружи, — стены каменного сосуда, что именуется двором. Если поднять голову, увидишь небо в нездешних промывах и край сосуда. И законы предутренней перспективы таковы, что ощущаешь себя на дне этого кувшина.

Мне холодно. Я закрываю окно и иду на кухню. А там наполняю кофейник утренней влагой и чиркаю спичкой.

Это совершенно образцовая кухня. Здесь есть все. Все под рукой, и все сияет.

Я встаю на табурет и открываю антресольный ящик. За стопкой старых газет и пустыми банками находится алюминиевая кружка. Даже не эмалированная. Я достаю ее, возвращаюсь на кухонную твердь. Кружка во вмятинах. Она видала виды. Но это все потом и не о ней. Она лишь свидетель, случайный и молчаливый. На дне надпись. Постороннему человеку эти три слова не скажут ничего, но мне они разрывают сердце. И кружка жжет пальцы, когда я возвращаюсь с ней в комнату.

«Если летают рои, предаваясь без толку играм, соты свои позабыв, покои прохладные бросив, их неустойчивый дух отврати от забав бесполезных».

Женщина не проснулась, когда я бесшумно оделся и покинул жилище. Были причины для такого крепкого и здорового сна.

Лифт еще не работает, и потому я спускаюсь со своего поднебесного этажа не спеша, как делаю все в это утро.

Я иду посреди улицы. Город пуст. Что это за город? Несмотря на ранний час, можно попасть под проверку документов и даже не одну. И почему несмотря? Этот час во все времена и у всех народов облюбован для корысти. Час вора. Можно красть добро и деньги, а можно и жизни. Когда так сладко спится, даже ангелы-хранители дают маху. А это самое надежное прикрытие.

Этот свет приходит неспроста и не к каждому. Я ждал его со смятением и грустью. Это значит, что, вернувшись домой, я осознаю, что это уже не мой дом. И нет возврата в тот, что был твоим первым домом.

Старик готовит жижиг-галнаш

Славка Старков — Старик — понял, что никогда больше не сможет есть пельмени. Его начинало тошнить уже при виде пакетов с «Губернаторскими», «Настоящими», «Уездными» и «Богатырскими». Но пельмени — это вечером. Утром — сосиски, Сосисок можно было вообще брать от пуза, только вчера он просто выпил чаю с хлебом-черняшкой. Роптать грех. Общежитие прикармливалось за счет какого-то кривого бартера. Комендант плохого им не желал, а они в его дела не лезли. Приходили фуры, уходили фуры. А что в тех ящиках и упаковках — не их дело. Холодильник большой, промышленный, забит доверху пельменями и сосисками. А торчать ему тут еще с месяц. Это он так думал.

Общежитие это — фильтр. Сюда отправляют мужиков бесхозных, не спившихся, крепких и с головой. Люди здесь со всех концов бывшей империи. Всякие люди, а значит, и интересы могут быть разнообразные. Мужикам этим и работа находится, и деньги на индивидуальные счета капают, и карманные выдают в разумных пределах. Славка людей просеивает методично, держа в голове ориентировки, ждет того самого, единственного.

Легенда у него такая: жил в Клайпеде, работал в порту, пришли братаускасы, не поладил, работы не было, за квартиру платить нечем, стали вызывать на собеседования, приставы зачастили, стало тошно, поехал в Россию отдохнуть неделю-другую у знакомых в Питере, назад не впустили… Жены нет, дети, возможно, по городам и весям прыгают, а Клайпеду он знал прилично, жил там раньше. Чтобы не оплошать с названиями улиц и реалиями, выезжал в командировку, слонялся по городу, сидел в пивнушках, вокруг своего бывшего дома исходил все закоулки.

Но никаких «цеппелинов», от которых сам тащился в свое время, не смог бы и на дух принять, даже пьяный. Пить, кстати, ему приходилось здесь регулярно. Иначе был бы белой вороной, да и информацию получить от нетрезвого отчаявшегося «объекта» можно играючи. Кое-что интересное за прошлый месяц промелькнуло. Кое-что, но не более. Торчать здесь слишком долго нельзя. Может задуматься хозяин общежития. Смена не скоро. И здесь Старик совершил ошибку. Устал просто. Это как даже в самую бессонную ночь засыпаешь на миг, перед рассветом. И можешь не проснуться.

Ему захотелось нормальной еды. В столовой поселковой, которая и не по карману контингенту, опять пельмени и сосиски, ну, котлетки с макаронами, чай, кофе тошнотный и пирожные. Водка в розлив и пиво. Но все это можно и в комнате. Деньги у него зашиты в пояске под трусами, на случай форс-мажора. Вынул триста рублей и отправился на рыночек. Там можно было купить баранину.

Торгашей этих прокачали давно, обычные барыги, приторговывают немного дурцой, из оружия — ПМ со спиленным номером. Мясо украдено в Пскове с холодильника, остальное все чисто. Татары.

— Аллах акбар! — весело прокричал Старик.

— Гусь свинье не товарищ, — ответил продавец хмуро.

— Да ладно тебе, ты же торгуешь, дома не взрываешь, не взрываешь ведь?

— Иди ты на…

— Да не обижайся. Я мясо купить хочу.

— Врешь ты все.

— Вот честное православное, не вру.

Мужик совсем погрустнел, стал на небо смотреть.

— Ладно, — сказал Старик миролюбиво и спокойно, — почем?

— Ты все равно не купишь.

— Почем?

— По сорок.

— По тридцать пять возьму три кило. Мне вот ребрышки. И ножку. Ножка на полтора и полтора ребрышек.

— Возьми бок.

— Не… Весы-то кривые? Гири подпилены?

— Язык себе подпили, — совсем расстроился татарин.

Еще Славка купил чеснока, петрушки зачуханной, морковки. Морковь — это уже самодеятельность. Не нужно было ее класть, но он любил.

Дальше вообще произошло счастливое событие. В ларьке оказалась кукурузная мука. И как она туда попала, одному аллаху известно. Хлеба купил белого, горячего. Пекарен этих понаставили по всей России. Потом посчитают, прослезятся.

Кастрюли общежитские для задуманного не годились. Сальные, да и маловаты. За пятьдесят рублей купил в универмаге большую, литров на десять, и умиротворенный отправился в общежитие.

В комнате с ним сейчас жили двое — пожилой хохол, сам он себя называл Захарчук, а второй персонаж, тезка Старика — Славка из Питера.

На кухне пока никого. Работяги садились за стол часов в семь, а те, кто валялся на койках, и того позже, ближе к полуночи.

Он помыл кастрюлю, налил воды, поставил на огонь, стал мыть мясо. Татарин крупно нарубил баранину, но все же пришлось поработать ножом. Теперь кастрюля наполнилась до краев. Морковь нарезал кружочками, опустил в воду. В чайнике вскипятил воду и в глубокой тарелке в три приема круто замесил тесто, понаделал галушек, снял пенку с бульона, всыпал соль, перец, стал чистить чеснок.

— Слав, ты че? — Появился первый персонаж из праздношатающихся.

— Отвальная с меня.

— Так, ты че?

— Распределяют меня. Не скоро, но первый результат надо отметить. Потом некогда будет. Только водку свою несите. И у Захарчука разрешения спросите. Он у нас старший по комнате.

— Тогда пиши пропало.

— И я так думаю.

— Оставь потом мясца.

— А то…

Старик посмотрел на часы. Еще минут тридцать он мог повозиться.

Терки не было и в помине, и потому три головки чеснока пришлось мелко нарезать, растереть с солью. Он добавил лавровый лист в бульон, что тоже нарушало ритуал, как и морковь, и минуты через три приправил этим бульоном чеснок. Попробовал мясо, остался доволен, выловил его и сложил на лист фанеры (блюда не нашлось), нарезал, бросил в бульон галушки, в присутствии уже нескольких зрителей довел до кондиции, выловил. Разложил в эмалированные миски, которыми осчастливил их комендант, сверху мясо, отнес в комнату. Зелени букет рядом, соус чесночный в блюдце.

Еда эта по-своему тоже была совершенно кошмарной. Жир, кости, тесто. Но он ее очеловечивал. Точнее, ославянивал. Человек ко всему привыкает и все под себя приспосабливает.

Кроме того, была у него одна версия. Если он был прав, то один человек из сто одиннадцатой комнаты не мог не отреагировать на жижиг-галнаш. Землю, небо и способ приготовления хлеба и мяса не выбирают. Просто рождаются посреди этого.

На живца хотел сработать Славка. Это грубо и рисково. Это оттого, что он просто устал.

Когда Захарчук со Славкой вошли в комнату, у него все было готово.

— Перевод, что ли, получил? — спросил тезка.

— Он самый.

— Ты чего? — не одобрил Захарчук пирушку.

— Да тошно мне, хохол. Мяса захотелось.

— Ты бы лучше ему сала выставил.

— А то у него нет.

И вправду. Сало тайное имелось.

— Слав? Мы и вина, и водки… — просунулась в дверь голова.

— А шли бы вы, — распорядился Захарчук за хозяина застолья, потом, немного поколебавшись, полез за салом.

— Давай-ка, Славка, водки купи и воды минеральной. А водки хорошей. Не оплошай. — И Старик выдал сотенную тезке.

Все бы обошлось, но неожиданное гостеприимство проявил не кто иной, как Захарчук.

— Зайди, Славка, в поселковую управу, в семнадцатый кабинет. Попроси Кечменева. Скажи, очень прошу зайти.

— Кто это?

— Человек один хороший. Помог мне. Работает здесь недавно, а помог.

— Начальник?

— Вроде того.

Захарчук решил использовать ситуацию на все сто. Немного помялся и выдал Славке еще двадцать рублей на шпроты. Почему на шпроты, ему одному ведомо.

Мужик этот из сто одиннадцатой интерес к застолью проявил скромный, и по глазам его сонным Славка решил, что здесь все чисто. Ни грамма любопытства и ностальгии.

Долго ждать не пришлось. Господин Кечменев оказался парнем запростецким и строгим одновременно. Вначале посидел, посмотрел на стол, на сотрапезников. С собой он принес бутылку коньяку, отличавшегося невзрачной этикеткой, но добротного.

Выпили по полстакана и стали есть. Захарчук поступил просто — бульона налил в тарелку, в чеснок макнул хлеб. Славка потащил на себя мясо, один кусок, потом другой, вспомнил, что есть у них кетчуп, напустил его в тарелку немерено. Бульон тем временем остывал.

Старик ел так, как положено.

Тот, кто был Мишей Кечменевым, тоже наконец приступил к трапезе. Выпили по второй, и Старик попробовал коньяка, мягкого и лукавого. Как и его хозяин.

— Откуда ты, брат? — спросил его Кечменев позже.

— Из Лиетувы.

— И родился там?

— И родился.

— А каков он, литовский язык?

— Красивый.

— А на других говоришь?

— Откуда? Английский со словарем.

К полуночи доели все чисто. Славка еще бегал за водкой. Только шпроты не пошли. Захарчук смотрел на них недоуменно и ласково.

— Куда ты потом, Славка? — спросил Кечменев.

— Родственника отыскал в Чудове.

— В Чудове… — печально пропел он, — там же холодно.

— Я же родился у моря.

— А жена у тебя откуда была?

— Оттуда же и была.

— Из Чудова?

— Из Паланги. А у тебя?

— Да я бобыль, Славка.

— Мы как братья.

— Два брата, Филимонов, — сказал неизвестно зачем Кечменев.

— Старков я, Старков.

— Два Брата, Филимонов, Коби, Шелковская…

— Шелковская?

— Ну да.

— Да не был я в тех краях.

— А жижиг-галнаш откуда умеешь готовить? Бабушка научила?

— Кого? — Старков начал неотвратимо трезветь, понимая, что ел-то Кечменев, как чеченец. А потом бульоном теплым запил из чашки.

— Дурак ты, парень. Морковь зря положил. И уезжай отсюда. Поскорей.

— Спасибо на добром слове. Ну, пока.

— Спокойной ночи, Клайпеда… — усмехнулся тот.

Курган Два Брата находился в полутора километрах от Кургана Филимонова, то есть высоты 21.6, а до железной дороги — и вовсе километр, а с другой стороны насыпи — Шелковская. Старик прокололся самым банальным образом. Но самое страшное заключалось в том, что именно здесь он имел конспиративную встречу с нашим человеком из окружения Нухаева. И получалось, что тот, кто называл его Славкой, в бешенстве крутил в голове ориентировки — Кечменева в ряду бандитов и романтиков тайного общества «Ичкерия», имевших шанс появиться в данном населенном пункте, не было. Но это только полбеды. Вторая половина ведома ему одному.

Старик вернулся в общежитие через парадный вход, вошел в комнату. Хохол с тезкой уже спали. Он вынул из-под кровати чемодан, взрезал дно, достал из тайника коробочку мобильника. Пригибаясь, чтобы не показываться в проеме окна, проскользнул в дверь и, найдя колодку с электрическими автоматами на щитке, вырубил весь свет на этаже. Пробежал в туалет и выскочил в окно.

Отойдя в глубь парка, что рядом с общежитием, набрал номер.

Он просил эвакуировать его из района. Операция провалилась.

Срочно, конфиденциально. Источник из Грозного передает

13 октября в Грозном в обстановке повышенной секретности и безопасности состоялась встреча А. Масхадова, президента ЗАО «Кавказский общий рынок» Ходж-Ахмеда Нухаева, лорда Макальпайна от «Вест Грина», члена палаты лордов Великобритании, исполнительного директора корпорации «Перегрин Инвестмент Холдинг Лимитед» Фансиса Пайка, генерального директора фирмы «Робертсон и Ассосетс» Патрика Робертсона. На встрече принят протокол о намерениях. Текст протокола приводится ниже.

«Настоящий протокол составлен в присутствии и при поддержке его превосходительства Аслана Масхадова, Президента Чеченской Республики Ичкерия.

Нижеподписавшиеся стороны пришли к соглашению рассмотреть возможность создания Транскавказской энергетической компании (ТКЭК) в форме международного консорциума с участием предприятий нефтяной, газовой и энергетической промышленности, а также инвестиционных банков и международных финансовых институтов.

Основными целями и задачами ТКЭК являются реконструкция, развитие и использование энергетических предприятий и связанной с ними инфраструктуры, в том числе той части нефтепровода Баку — Новороссийск, которая расположена на территории Чеченской Республики Ичкерия.

Правительство Чеченской Республики Ичкерия выражает готовность рассмотреть передачу вышеназванного нефтепровода, а также предприятий энергетической промышленности вместе с инфраструктурой международному консорциуму ТКЭК на условиях долгосрочной аренды или контракта типа ВОТ или международному акционерному обществу, в котором Правительство республики будет соучредителем и акционером.

ЗАО „Кавказский общий рынок“ (Ичкерия) и международная инвестиционная корпорация „Перегрин Инвестмент Холдинг Лимитед“ приступают к возможности создания инвестиционного фонда с участием инвесторов из Европы, США, Японии и других стран Азии для финансирования предприятий нефтяного комплекса в г. Грозном, цементного завода в с. Чири-Юрт и новых заводов по производству строительных материалов, а также инвестиций в области производства электроэнергии, транспорта (железные дороги, автомобильные дороги, аэропорты и воздушный транспорт) и телекоммуникаций.

В целях реализации намерений настоящего протокола каждая из подписавших сторон делегирует своего полномочного представителя в состав Специальной экспертной группы, которая начинает свою работу с момента подписания протокола».

Срочно, конфиденциально. Источник из Лондона передает

15 ноября в Лондоне состоялась презентация Кавказского инвестиционного фонда. Присутствовали представители Ирана, Польши, Азербайджана, России (Сергей Кублицкий, президент нефтяной компании «Витязь-П», представитель «Кавказского общего рынка» в России), племянник президента Грузии Эдуарда Шеварднадзе Цезарь Шеварднадзе — президент компании «Цезарь Корпорэйшн», Ходж-Ахмед Нухаев — президент «Кавказского общего рынка». Полный список участников и стенограммы переговоров прилагаются.

Из розыскного дела Ходж-Ахмеда Нухаева

…Еще в 1975 году, будучи студентом МГУ, Нухаев стал одним из организаторов так называемой «Подпольной структуры по освобождению Чечни». В конце 80-х годов эта организация слилась с подпольной Народно-демократической партией вайнахов, созданной в Чечено-Ингушетии 3. Яндарбиевым, где Нухаев возглавил структуры по финансированию, вооружению и безопасности. В 1994 году Д. Дудаев поручил Нухаеву возглавить разведку и спецназ Чечни. За боевые действия Нухаев награжден высшей чеченской наградой — орденом «Честь нации». В мае 1996 года он был назначен первым вице-премьером, курирующим внешнеэкономические связи и международные отношения… В свое время был приговорен к восемнадцати годам лишения свободы, отсидел восемь. В каждом лагере предпринимались попытки убить его, но в каждом лагере он становился лидером.

Из протокола допроса наемника Старкова Вячеслава Робертовича, 1970 г. р., проживавшего ранее в городе Алма-Ате.

«— При каких обстоятельствах вас задержали и где?

— В Червленое-Узловой задержали российские войска, при себе оружия не было. В одежде был гражданской. Переоделся в нее двадцать седьмого января, а задержали двадцать девятого.

— Как давно находитесь в Чеченской Республике?

— С 1993 года зарабатывал деньги автоматом. Был в штабе, в Грозном, в дудаевском доме, где и подписал в 1993 году контракт. В контракте оговаривалось количество русских солдат и офицеров, которых я должен был убить.

— Что вы должны были делать по этому контракту?

— Убивать. За каждого убитого русского солдата или офицера — двести пятьдесят долларов.

— А как вы должны были доказывать, что убили российского военнослужащего?

— Должен был труп привезти в штаб.

— То есть вы предъявляли тела в штабе, и вам выплачивалось тут же двести пятьдесят долларов?

— Я еще не получил этих денег.

— В каком подразделении у Дудаева вы служили?

— Служил в прикрытии.

— Фамилия командира?

— Савширев Исак, чеченец из Грозного. Группа из двадцати пяти человек. Из Северной Осетии чеченцы (следует перечисление фамилий).

— Какие задачи стояли перед группой? Кроме прямой задачи?

— Мы контролировали перекресток на Аргунской трассе.

— Вы участвовали в конкретных боевых действиях?

— В конкретных боевых действиях не участвовал. Участвовал в прочесываниях. Мы искали русских солдат.

— Как вы, русский, попали в это подразделение?

— Я наполовину чеченец. Меня усыновил русский, Иванов Роберт Иванович, после того, как отец оставил мать.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Он погиб.

— На войне?

— Нет. В драке, в Рязани. Характер подвел.

— Откуда вы это знаете?

— Мать рассказывала.

— Ладно. Фамилию отца знаете?

— Нет.

— Что вы делали с местным населением?

— Тех, которые отказывались с нами сотрудничать, расстреливали.

— И русских?

— Да.

— Были ли среди них жители Грозного?

— Были. Русских мы расстреливали не только в Грозном. Первомайское — это русский район. Мужиков с оружием убивали на месте. Девчонок русских везли в город Шали, там была палатка, где их насиловали.

— В скольких изнасилованиях вы участвовали?

— В одном. Потом противно стало.

— Лично расстреливали русских?

— Лично не участвовал.

— А кто был в расстрельной команде?

— Расстреливали шесть ребят чеченцев. Я их перечислил. Были еще с нами шесть киевлян. Вот их фамилий не помню. И из Запорожья.

— Смогли бы их опознать?

— Смог бы.

— Почему вы решили уйти от боевиков?

— Я не получил ни копейки. Потом пришло время, и я сам стал убивать русских.

— Вы же говорили, что не убивали?

— Это тогда. На зачистках. Позже убивал.

— Сколько?

— Четырех гражданских и двух военных.

— Когда и где это произошло?

— Двадцать шестого ноября, когда мы участвовали в событиях. Мы блокировали подходы к дудаевскому дому.

— Сам Дудаев там был в это время?

— Самого его там не было. Он выехал в горы. Когда русская техника и пехота вошли в Грозный, мы открыли очень сильный огонь. Был у нас БТР с противоградовой установкой.

— Кто управлял техникой?

— Чеченцы. Русских и хохлов там не было.

— У вас какое было оружие?

— „Калаш“.

— Это было двадцать шестого ноября?

— Да. И потом тоже мы разбирались в Первомайском. Забирали девок, а мужики, которые возмущались… их перестреляли.

— И сколько вас тогда было в Первомайском?

— Двадцать пять человек с северной стороны и двадцать пять с южной.

— А ваш первый бой?

— Миксиюрт. Там мы бились с ОМОНом.

— Что потом происходило с изнасилованными женщинами?

— Их увозили снова в Грозный. Там… На второй этаж дудаевскорго дома.

— А потом?

— Расстреливали…

— Вы обеспечивали внешний круг охраны Дудаева. Дубль. Были ли вы во время важных встреч? Обеспечивали охрану?

— Да.

— Кто встречался с Дудаевым из важных персон в вашу бытность?

— Я не знаю про всех. У вождей свои секреты. Но про Хаттаба точно знаю.

— Кто еще? Можете вспомнить?

— Я прошу отдельную камеру, жратву и сигареты. Я все расскажу…»

После того как его просьба была выполнена, он стал давать обширные связные показания, но уже другим специалистам.

Журналист

— Всю мою жизнь дальнейшую, все ее течение, все полеты во сне и падение лицом не в грязь даже, а в пыль и недоумение определила та новогодняя ночь в Грозном, еще живом и благодушном, том советском, теплом и случайном, который возник, нет, не возник, а был определен провидением и судьбой, во время моего пьяного передвижения в «Икарусах» в треугольнике Ростов — Минводы — Пятигорск.

Портвейн не лез в меня, и сухое вино не согревало, и только водка, злая и великодушная, помогала жить. Я пропах чебуреками и тщетой и разглядывал, стоя в буфете ростовского вокзала, пассажиров и тех, кто оказался здесь по случаю. Стихи мои, тонкие и печальные, были со мной, я то проговаривал их, то пропевал, и если бы не они, то жизнь вынесла бы меня на другой берег и не было бы ничего вовсе.

Женщину эту я вначале и не заметил даже. Она стояла ко мне спиной и пила этот отвратительный кофе из ведра. Что-то там у нее было с собой в пакетиках и свертках. Яйца, пирожки, бутерброды. Я уже уходил, но Бог, именно он, а не тот, что внизу и сбоку, заставил меня оглянуться. И все… Таких глаз больше не будет никогда. И видел я их второй раз в жизни и, значит, это было предназначено. Я считал себя огарком эпохи и более всего хотел в Париж, а в данное время собирался уехать в Питер, к своим туманам и фонарям, прекратить это времяпрепровождение — не экскурсия даже, а так, метание по городам и весям. Билет уже был, и поезд через час. Но не бывает таких глаз… Я встал в очередь в кассу вслед за ней и узнал, что до Грозного и билетов-то нет. Тогда она метнулась на автостанцию, и я следом. Понятно, не подавая вида и на некотором расстоянии. Через три часа мы ехали в Грозный, а поскольку билеты брали в одно время, то я оказался с ней рядом. Она у окна, я слева. И автобус тронулся.

Ночь эта, когда вначале знакомство наглое и навязчивое, — а мы были знакомы уже, ей пришлось признать это, — и она не хотела вначале продолжения того, что уже было и ушло, слишком это было случайно, полоса отчуждения, перегар и чебуреки, а потом полночи чтение стихов шепотом. Когда мы подъезжали к Грозному, вдруг пошел снег, и это было как знамение. Все, что предначертано, — необъяснимо.

В доме не было в тот день и ночь никого. Приехать она должна была после праздников, но явилась без предупреждения, как и снег этот неверный и густой. Имени ее я не произношу, чтобы не поминать его всуе… Не все было у нее ладно тогда. Сердечная смута и томление души, и оттого-то и совпали выступы и впадины, и провернулись шестерни на призрачных осях…

…Ночью с елки сорвался шар. Время текло настолько медленно, но вместе с тем неотвратимо, что я видел, как он падает. Я лежал на тахте с краю, не спал, хотя недавно забылся сном кратким и счастливым, а елка, которую я умудрился отыскать в городе и купить за какие-то безумные деньги и которую мы наряжали вечером, отчетливо различалась на фоне окна, блестела мишурой. В ней происходило какое-то движение, игрушки елочные жили своей ночной жизнью. Я хорошо помню их — злодеи картонные, стеклянные собаки, старый крокодил, кораблик из скорлупки грецкого ореха. Только вот непрочной оказалась нить этого шара. Он тоже был живой, как и весь этот елочный народец из чемоданчика.

Покинув тонкий обруч, что она слагала из своих рук, я встал и подобрал осколки, не зажигая огня. Потом подошел к окну. Ночь была бела, и важен каждый шорох, но она, не зная еще об этом и о пропаже своей, спала.

Я вернусь сюда весной, говорил я себе. Я непременно вернусь. И как трудно и горестно будет ждать этой весны порознь. Что мы в сущности сделали? Пришли в этот дом, нарядили елку, встретили Новый год и потом уснули в одной постели. Какой же это грех.

Я вернулся к ней, и она очнулась. А дальше и случилось-то, что должно было. Узнавание и блеск елочной мишуры остались в той, другой, половине ночи. А самое страшное — глаза ее были закрыты, и я решил, что все происходящее — досадное, хотя и не совсем неприятное приключение.

Как просто и светло было еще день назад, несмотря на портвейн и чебуреки. Белый день умещался в фортку гостиничного номера или окошко автобуса. Но жизнь фортель свой не преминула выкинуть и обратила сущее во зло, ибо что есть добро в первые часы Нового года?

А жизнь, что предстояла после, скрывала когти, клыки, гортанные крики и смрад бэтээра, который будет гореть неподалеку, совсем недалеко от дома, но пока видение это, самое реальное будущее, было посчитано мной за изгибы и вывихи сна. Если бы я мог, то закричал бы, но не сделал этого. Тогда бы она открыла глаза и я не ушел бы на вокзал, потому что таких глаз больше не будет.

От времени можно отстраниться зеркалами и какими-то хитрыми экранами, что удавалось академику Козыреву, но я мог укрыть ее от времени только собой и потому прижался крепче, а когда она уснула неотвратимо и жутко, встал, оделся и вышел.

Грозного я почти не помню, только снег кругом, а это случается в здешних краях так редко.

Страшилки о Чечне по телевизору проходили мимо моих ушей, газеты я читал от случая к случаю, пока не попалась мне рукопись Феди Великосельского. Он про край этот кошмарный собирал все что мог и уже получил договор из «Экстра-пресс». Оставалось только самому съездить еще раз, чтобы выяснить важное. И этот раз стал для Феди последним. Сердце мое к тому времени ожесточилось, как и у многих прочих. Только вот в этом тексте я нашел не что иное, как адрес того самого дома.

Показания беженцев, дезертиров, оперативников, пленных. Я прочел это трижды или четырежды, но более ничего. Только сбивчивое описание побоища. Имена свои дававшие показания скрывали, назывались только те, кого уже не было в живых. И коли адрес тот был дан, значит, иллюзий не оставалось. Само событие происходило по другому адресу, а этот упоминался прилагательно. «В субботу двадцать седьмого апреля у соседей, по адресу… была свадьба. Женили сына. (Это ее брата.) Все шло нормально. Вечер подходил к концу. Последние гости расходились по домам, аппаратуру дискотеки стали заносить во двор. Я пошла домой, чтобы переодеться, но через две-три минуты услышала скрип тормозящей машины. Выбежав на улицу, я увидела, как по трассе мимо нашего двора с большой скоростью мчатся белые „Жигули“, а за ними тащится по земле юноша, которого держат из полуоткрытой задней двери автомобиля за руки.

Ярко горел фонарь, все было прекрасно видно. Кто еще не ушел, побежал следом за машиной. Юношу наконец выбросили на трассу, и его подобрали, а машина, развернувшись, на огромной скорости повернула назад. Выруливала на людей, они отскакивали и кидали камни. Так машина гонялась минут пять по дороге, и камни все бросали.

Я забежала в дом, позвонила председателю местного Совета и в милицию. Мы кое-как затолкали парней во двор и закрыли калитку. Тут „Жигули“ остановились, и милиция подъехала, и двое парней с окровавленными лицами стали рваться во двор, но их не пускали. Подъехал председатель местного Совета, и один из парней, узнав его, мазнул ему кровью по лицу. „Это будет твоя кровь“, — сказал он. Милиционеры оттащили его, и председатель пошел в дом умыться. Но когда вышел, его ударили в лицо, и опять милиция вмешалась. А потом милиция до утра записывала показания.

На следующий день, в воскресенье, в шесть часов, я вышла во двор, и как раз в это время к дому подъехало множество машин, и из всех выскочили люди. Одни побежали к дому напротив, а остальные ворвались к нам. В руках у них я увидела ножи и пистолет. Я забежала в дом и заперла дверь за собой. Потом я услышала, как бьют стекла, ломают дверь в доме напротив и крики „Что вы делаете?“ Вся улица уже была запружена машинами с чеченцами. Мимо проезжал русский в „Жигулях“, его выкинули из машины, автомобиль перевернули. Весь этот кошмар длился минут десять. Потом все сели в машины и уехали. Подъехала милиция, люди высыпали из домов и стали кричать. Тут стала возвращаться вся эта автоколонна с бандитами. Но, не доезжая до нас, они свернули, а милиция все ходила вокруг, все осматривала, и тут я поняла, что все мы тут беззащитны и всех нас раздавят. Через десять минут был второй налет на соседский дом. Теперь уже были грузовики и еще больше людей. Добив, кто еще оставался, они снова уехали. Много стреляли в воздух. Заперев ворота и дом, мы убежали и спрятались в кустарнике. Потом, когда все утихло, вернулись за деньгами и документами. И тогда-то я увидела Кольку, новобрачного. Он висел на фонаре, поворачиваясь вокруг оси, и я бросилась, чтобы вынуть его из петли, но оказалось, уже поздно. Живот его был распорот, и кишки вывалились наружу. Я никогда не видела кишок человеческих, мне показалось, что это кровавые какие-то черви, и я потеряла сознание».

Я выронил брошюрку.

Шел декабрь, приближался Новый год, и наши войска опять входили в Чечню. Тогда-то я и решил ехать в Грозный. Я не знал, жива ли она. Более того, я не знал, доберусь ли до этого дома. Не знал, цел ли он. Но наступает в жизни миг, когда карьера, деньги, дом, благополучие, смешное перестают существовать, и остается только Любовь. И вся эта история только о Любви и ни о чем больше. Ибо огонь, смерть, течение рек и их стремление к океанам, города и дороги, птицы и звездная пыль есть вещи прилагательные к Любви. Ибо не будет ее — и рассыплется все сущее в прах…

Старков

То, что произошло сейчас, было для Старика большой ошибкой, последствия которой могли оказаться фатальными. То, что его отозвали из Чечни, уже было рискованно, и большие люди в Москве долго решали, делать это или нет. Работа, которую он выполнял, информация, которую получал напрямую от источника, занимавшего такую должность в чеченских спецслужбах, не могла быть предметом торга и риска. Война заканчивалась, но источник оставался. То партизанское побоище, в которое страна втягивалась на многие годы, если не на десятилетия, требовало информации, и Старков должен был до последнего мига, до крайней возможности держать эту связь.

Через фильтрационный пункт, в котором работал Славка, должен был пройти некто. Подполье чеченцев на территории России было в основном отслежено, выявлено и взято под контроль. Его можно было ликвидировать эффективно и быстро. Час еще не пришел. У начальников духа не хватало. Но сейчас тот случай, когда нужно брать врага немедленно, и в лицо его знал только Старков. Поселок мог быть блокирован, и, если бы что-то не получилось, привлекались все силы для взятия живым этого персонажа. Естественно, персонаж не один. Его должны были прикрывать и лелеять во время всего карантина и после, и то, что Славка таким банальным образом прокололся с этой бараниной под чесноком, было необъяснимо и могло быть отнесено только к степени крайней усталости. Но если бы он не ошибся, то эвакуировался бы и потихоньку вернулся к горам и оружию. Теперь делать этого было нельзя, и блистательную долголетнюю операцию можно было считать проваленной. А для Старкова это был конец в полном смысле этого слова. На него вешались все грехи и собаки, тем более что не был он чист перед законом и страной, и то, что делалось, называлось искуплением вины.

Сколько в поселке агентов с той стороны и кто они, оставалось только догадываться, но то, что все они славянской крови, не вызывало сомнений. А пока он сидел в лесопосадках на окраине и по мобильнику вкратце объяснял ситуацию тем, кто должен был его эвакуировать. Можно было подождать, что-то исправить, но Старик уже сорвался с болтов.

Забирали его на милицейских «Жигулях». Начальнику райотдела позвонили из ФСБ, объяснили тактично, что товарища из ФСБ нужно быстро и скрытно вывезти из города и доставить на ближайший военный аэродром, при этом эфэсбэшники весьма туманно объясняли, что это за человек. Звонок был от оперативного дежурного.

Старков ждал милицейскую «пятерку» белого цвета, и когда машина появилась, собрался выходить из укрытия — канавы, которую он забросал ветками и листьями. При этом он видел часть дороги и мог выползти и перекатиться в кустарник, откуда до соснового леса метров пятьдесят. Только он остался. Все было как бы нормально. Мигалка, вышел мент в камуфляже, попинал скат, сделал движение к посадкам. Еще один в цивильной форме и еще один за рулем. По тому, как они озирались, было видно — ждут. Но «пятерка» — синяя. Более того, за время проживания в общежитии и скитаний по здешним достопримечательностям он такой машины не видел. А все запоминать — это рефлекс, способствующий выживанию. Впрочем, могли прислать машину из соседнего района. Но…

Его позвали по имени и двинулись было в посадку, но что-то услышал водитель по рации — и все. Исчезли «Жигули» как призрак. Через пять минут появилась «пятерка» белая. Старков покинул окоп мгновенно, рванул заднюю дверь на себя, произнес условную фразу и заорал: «Трогай, брат».

И тут по ним дали очередь из автомата… Недалеко убрались синие «Жигули». Стреляли метров с двухсот, не попали и этим испортили дело. Пули прошли рядом с багажником.

— Ты жить хочешь, летеха?

— А в чем дело? — лейтенант, некрасивый молодой парень, худой и длинный, как-то сразу осунулся.

— Говори быстро: где в соседних райотделах такие синие «Жигули», как эти?

— Нигде, — мгновенно ответил парень. — На аэродром?

— Только не в Березовку. Давай в областную столицу.

— Так то ж сто верст.

— Зато живой останешься. И дорогу выбирай кривую и замысловатую. И по рации не говори. Понял?

— Кажется, да.

Больше в салоне не было никого.

— Автомат у тебя есть?

— Только «Макаров».

— Дальше можешь не объяснять.

Рация заработала вскоре.

— «Урал-шесть», «Урал-шесть», где вы?

— Не отвечай.

— От этого хуже только. Потеря машины, человека. Сейчас тревогу объявят. Всех поднимут на ноги.

— Да уже всех подняли. Знаешь что? Твои начальники ни при чем. Они думают о другом.

— Да я это и без вас знаю. Вот Семафорный впереди, что делать?

— Объезжай.

— Не получится. Тут узел жэдэ и развязки.

— Тогда на полной скорости через поселок и выйди на связь, говори, что подъезжаешь… куда там?

— Ну… скажем, к Прогонному. Это на пути к аэродрому.

— Вот и хорошо.

— А почему они ближе не подъехали?

— Они же знают, что тут я.

— А оружие у вас есть?

— Вот не успел из дома прихватить.

— Вы из ФСБ?

— Ага, — скромно соврал Старков.

— А ваши-то чего?

— Да не успеет никто мне помочь. Тут чеченов полный район.

— Как полный? Мы паспортный режим отслеживаем.

— Ты, наверное, работой ошибся, парень.

— Вам виднее, — помрачнел лейтенант.

Они промчались через железнодорожный поселок и вылетели на шоссе.

— Дальше не наш район.

— Тем лучше. Чужой район, чужая машина, больше непонятного и необъяснимого.

— «Урал-шесть», «Урал-шесть» — где же вы? Бобков?

— Товарищ капитан, у меня движок грохнулся. Я же говорил Бухалаеву, что кольца нужно менять.

— Где вы, Бобков?

— В пяти километрах правее Вырино.

— Как тебя туда занесло?

— Можно я потом доложу? Нас на прицепе везли.

— Я тебя дам прицеп. Товарищ с тобой?

— Все в ажуре. Забрали чекиста. Жив-здоров.

— Никуда не уходите. Сейчас буду сам.

— Есть.

— Молодец. Я похлопочу, чтоб тебя медалью наградили.

— Да меня с работы теперь выгонят.

— Ты лучше на работу свою не ходи дня три. Спрячься.

— Если жить хочу?

— Вот именно.

Когда показались окраины большого города с высотными домами, Старков попросил летеху остановиться на остановке троллейбуса.

— Как тебя звать-то?

— Иваном.

— Ну спасибо, Ваня. По гроб не забуду.

— Мне-то что делать?

— Расскажи, как все было. Ничего тебе не будет. Вот увидишь. Моя фирма заступится.

— А сейчас?

— Оставь машину где-нибудь, позвони в райотдел, чтоб забрали, сам спрячься. Пойдешь сегодня к своим — беду накличешь.

— Ну прощайте.

— Прощай, парень.

В аэропорт он, естественно, не поехал. Выпил бутылку пива в три глотка, прямо у ларька, посидел на скамеечке.

И… решил вернуться туда… где причины и следствия. Где концы, которые в воду.

А потом победителей судить не будут. Или судить будет некого.

Поездами, самолетами, автотранспортом и прочими легальными и комфортными способами ему до гор этих и равнин не добраться. Отловят и вернут. Решение пришло как-то сразу. Улетал он с Северного, на военно-транспортном. Экипаж Калинова. Здесь аэродром Чкаловский. Там его никак не ждут, а добраться до самолета можно. В прошлый раз провели с особым почетом и скрытностью. Калинов челночит через день. Шанс есть.

До Москвы добирался электричками. Там не удержался, позвонил на квартиру человека, которому не мог не доверять.

— Славка! С тобой все в порядке?

— Со мной-то все. А как теперь быть? Сдали меня? — осторожно сложил слова в фразу. Сейчас каждая запятая была свинцовая, как пуля в «калаше». Расстрельные сейчас были знаки препинания.

— Мы сейчас разбираемся. Так что брат… ты откуда звонишь?

— Я неподалеку.

— Куда сейчас?

— Домой, — соврал Старков.

— В каком смысле?

— В профилакторий.

— Давай. Тебе отлежаться нужно. Куда машину прислать?

— К метро «Таганская», через час.

— Ты что? Мне, что ли, не веришь?

— Этого быть не может в принципе. Там лейтенант мне помог. Отмажьте парня. Иваном звать.

— Да не помогу я ему.

— Почему?

— Из «мухи» расстреляли машину. Только тебя в ней уже не было.

— Жаль.

— Ты мне не нравишься.

— Я сам себе не нравлюсь. Ну, до скорого, Михалыч.

И отключил трубку.

На аэродроме все прошло блестяще. Ему повезло, и Калинов оказался под парами. Его самолет вылетал в ноль часов ноль минут. Пройти на летное поле удалось без лишних вопросов, и в воздухе, сидя в салоне, посреди ящиков с совершенно необходимыми сейчас нашим вещами, наблюдая, как сопровождающие прапорщики гоняют по кругу флягу, роются в банках с тушенкой, он протянул руку, и ему дали отхлебнуть спирта, градусов шестидесяти. Потом протянули краюшку, намазанную свиным мясом, потом уснул ненадолго, потом увидел в иллюминаторы предгорья Кавказа. Он возвращался вопреки всем правилам и уставам.

Рано утром на попутном «уазике» он добрался до последнего нашего блока и вышел.

Первый чеченский пост находился в пяти километрах, а сейчас он шел по нейтральной полосе. Здесь нужно было опасаться растяжек. А они гораздо проще, чем люди.

Из допроса наемника Старкова Вячеслава

«— Где проживали в Алма-Ате?

— В „Орбите“.

— Это что?

— Микрорайон.

— Улица?

— Правды.

— Ну вот и чудненько. Номер дома?

— Шесть.

— Берите авторучку, лист бумаги, рисуйте.

— Что?

— Микрорайон. С чем пересекается улица Правды?

— Мельникайте, Саина.

— Река далеко?

— Большая Алмаатинка. Параллельно Навои. У меня этаж десятый был. Я ее из окна видел.

— Что еще было поблизости?

— Микрорайоны с номерами. Как в Самаре.

— А кинотеатр какой поближе?

— „Мир“. На Дежнева, 23.

— Дверь у тебя какого цвета?

— Дверь у меня была обита коричневым дерматином. Звонок — птичья трель».

Срочно. Конфиденциально

Ранее был осужден (условно) за хранение огнестрельного оружия. Пальцевые отпечатки идентичны дактокартам хранения в центральной картотеке МВД. Показания проверяемого вами Старкова по Алма-Ате, Самаре, Тарту, Йыхви и Кохтла-Ярве проверены по линии МВД. Фотографии Старкова соответствуют найденным по прежним местам пребывания и проживания и находящимся в личных делах и архивах. Старков действительно является тем, за кого себя выдает. Связей в преступном мире не выявлено. По местам службы и работы характеризовался положительно, за исключением фирмы «Сигма». Во время службы в Тартуском гарнизоне, по имеющимся данным, был лично знаком с Джохаром Дудаевым, неоднократно бывал у него на квартире.

До судьбы

Вся эта история началась с дури. Она началась даже не в ту чудную новогоднюю ночь, а раньше. Женщину эту я встретил именно тогда, а то что было после, уже судьба и звездное толковище.

Абсолютное правило — любое большое и безупречно продуманное дело губится из-за чепухи, из-за дуновения ветра или кривой усмешки буфетчицы и последовавшей за ней цепи неосторожностей. Бен Ладен, Хаттаб, транснациональные корпорации, смена общественно-политического строя и «кидалово» шестой части суши — это одна цепь событий. А для простого маленького человека — своя цепочка. Чет, нечет, встретил, не встретил, вышло или нет. А потом человек попадает в маховик чудовищной машины, между шестеренок и валов, и кажется — должен быть раздавлен и сметен. Но или пряжка ремня клинит, или кости крепкие слишком, или падение напряжения в сети — и жуткий механизм останавливается и дает сбой. И человек, даже полураздавленный, что-нибудь да значит. И меняются глобальные планы, переносятся роковые сроки, и настают иные времена. Это — как птица, попавшая в турбину авиалайнера.

Еще в мирное советское время я оказался в командировке в Майкопе. Что там было нужно родной газете, я припоминаю с трудом, потому что плавное течение жизни моей именно тогда дало сбой. Только я фатальным и бездарным образом ничего еще не понял. А дело было на исходе осени.

Дано мне было пять дней. Полтора туда, полтора обратно, два на месте и в пятницу вечером, к сдаче номера, дома, — как штык.

От Майкопа до Туапсе три часа автобусом. Но автобус утром. Так что план был — управиться с делами побыстрей и хоть ненадолго, но к морю, пускай и осеннему.

Это были времена талонной водки. И я свою бутылку взял с собой из города на Неве. Беседа ночью в номере с попутчиком, все обсудить в Галактике, все оспорить. У него, как правило, своя, и вечер прожит не зря.

В Краснодар самолет прибыл в четыре часа утра и совершенно благополучно сел. Ожидая автобуса до города Майкопа, я купил мандаринов и чебуреков, а потом покупал все, что видел. Шашлыки безобразные и вяленого толстолобика.

Накануне я бегал по Москве, сдав сумку в камеру хранения, но бутылку вынул и носил с собой в пакете, поскольку опасался, что ее изымут из сумки, что иногда случалось во времена сухого закона. Два раза сходил в кино, послонялся по ВДНХ, потом оказался зачем-то в Сокольниках, потом по инерции встал в очередь в «Жигули», но бросил на полпути.

Теперь я был в Краснодаре, водка со мной в целости и сохранности. Через три часа я въехал в Майкоп.

В столице советской Адыгеи все пело. Государственные катаклизмы того времени не коснулись ее. Люди, по-видимому, были счастливы, а из громкоговорителей раздавались военные марши. Будто адыгейское государство готовилось к войне. От вокзала до гостиницы по прямой было с полкилометра, но там меня завернули и после долгих мытарств и унижений я поплелся к другой, заштатной гостинице, на окраине.

Было далеко за полдень, когда я получил свою койку и обнаружил, что мои соседи по номеру недавно пили одеколон. Оставлять свою бутылку в номере было бы самоубийством и опять пришлось носить ее с собой в пакете.

На заводе, куда я прибыл, был обеденный перерыв, и я вышел из бюро пропусков на улицу, решив час прослоняться по городу, а потом быстренько взять интервью и пойти пообедать.

Я купил горячий лаваш и, отщипывая понемногу, переместился в книжный, где, потянувшись к какой-то обложке наверху, услышал характерный скорбный звук, которым завершилось краткое падение на мраморный пол моего пакета. Я поднял его, и снизу сбоку ударила тончайшая струйка, которую я зажал рукой. Я выскочил на улицу. До ближайшего гастронома — метров пятьдесят. Тем временем пакет засочился сразу в двух местах. Стекла просились наружу. Да что я, алкаш, что ли?

Я алкашом не был, но было жаль водки.

— У, правительство проклятое, — проговорил я, хотя в данном случае правительство было ни при чем. Я озирался, как зверь, и наконец увидел автомат «Газ — Воды».

А вот бросить мешок на газон или в урну?!

Но все произошло иначе. Я выхватил единственный стакан из рук какой-то тетки, сел на асфальт и стал медленно сцеживать остатки жидкости.

— Ох! — выдохнула тетка.

Да зачем я за этой книгой поперся? Зачем? Что я — книг не видел?

Я нацедил стакан, а в нем плавали хлебные крошки, рыбная косточка и лимонная корочка. Все, что у меня там перебывало, оставило свой след. Я закрыл глаза и медленно выпил весь стакан. Медленно и тошнотворно, но с чувством достоинства победителя.

— Стакан давай назад, — просила тетка, а мужик, подошедший недавно, завидовал и сопереживал.

Потом я нацедил еще полстакана мутного и надсадного напитка и, чтобы покончить быстрей с этим аттракционом, выпил содержимое одним глотком.

— Лихо, — одобрила очередь. Я отдал стакан тетке и пошел не оглядываясь.

Потом в столовой, еще ощущая себя совершенно трезвым, брал утку с вермишелью, плов и маринованные овощи. К концу трапезы я был уже неотвратимо пьян.

Очнулся я в гостинице от боли в голове, мерзости во рту и членах, но более всего — от ощущения неминуемого несчастья. Я спал одетым и потому без проблем поднялся и вышел из прокуренной комнаты.

— Чего, сынок? — встрепенулась коридорная.

— Чего, чего, пить хочется.

— Там, — махнула она служебной рукой.

В мужской, как она здесь называлась, все было совмещено и нечисто. Пересилив себя, я наклонился к крану, но тут же ловкий и умелый таракан появился на нем. Пить я не стал и спустился в то, что должно было быть холлом. Там, за дверьми, прекрасный и светлый, виден был автомат. Точно такой, как выручил меня днем, «Газ — Воды».

— Куда ночью? Не лежится чего?

— Прогуляюсь вот.

Злобная и некрасивая дежурная открыла дверь.

— Постучишь потом.

Стаканов было аж три. Я провел инвентаризацию мелочи. Двугривенный, пятаки и проч. Бумажные деньги были, а вот необходимых трояков и копеечек — ни одной. Тогда я помыл стакан, поставил его куда следует и нанес удар средней силы по железному ящику и бил его в разные места, пока он не сработал.

Я втянул в себя великолепную, холодную, щекочущую воду. Потом уверенно поставил стакан и ударил снова. И опять удача. Выпил медленно, уже совершенно придя в себя. Возвращаться в тошнотворный «отель» было невозможно, и, прогулявшись по ночному городу, остаток ночи я провел на вокзале.

С утра дела сладились, красноглазые покинули номер, и я без помех забрал сумку. В Туапсе теперь можно было попасть только поездом в семнадцать ноль пять. То есть на час-другой и обратно.

Поезд шел по горам и туннелям, невообразимо диким и прекрасным местам, а когда остановился, на город уже упали краткие южные сумерки и вмиг превратились в тьму-тьмущую.

Далее было чудесное странствие по ночному городу, сидение на волнорезе, в кафе, потом в забегаловке, морской вокзал и промокшие ноги, опять волнорез. Наконец где-то ближе к утру я обнаружил, что не один.

— Не боитесь вот так сидеть с незнакомым мужчиной?

— Вы появились тут совсем недавно. А вы не боитесь со мной?

— С чего это?

— Я приношу несчастья. Даже мимолетным знакомым.

Была она в светлом платье ниже колен и кофте, в босоножках, белые локоны, по всей видимости крашеные, и личико не без приятности.

— Милый прогнал?

— Сама ушла.

— А почему на волнорез?

— А это здесь. Неподалеку.

— Местная?

— Если бы… Мимолетный курортный роман.

— Хотите вина? У меня еще осталось.

— А где же оно?

— Припрятано.

Вещи мои смешные я сложил в укромном месте и не удалялся от них. Держал в зоне прямой видимости. Мы сели знакомиться и завтракать.

Когда светило вывалилось из своего схрона, мы обменялись адресами. Я дал ей питерский, а она пригласила меня в Грозный. Но перед этим был соблюден весь ритуал с чтением стихов и ухаживаниями, остановленными у последней черты. Можете мне не верить, но таких глаз больше не бывает.

Вернувшись в редакцию, я был несколько не в себе, а под Новый год сорвался с места и отправился в Пятигорск, потом еще куда-то рядом, и еще, и встретил ее ни где-нибудь, а в Ростове, на автостанции, когда уже хотел возвращаться в Ленинград.

А даже если бы решился на город Грозный, ее там не должно было быть в принципе. Я должен был позвонить в пустую квартиру в Заводском районе, от соседей узнать, что карта моя бита, хлебануть портвейна в ларьке и отправиться восвояси. Но судьбе угодно было свести нас в ту новогоднюю ночь. Она задержалась зачем-то на два часа, а потом вся линия жизни и судьбы рухнула. Обозначился иной путь, и если бы знать тогда, что он приведет меня на войну, на побоище, где все мудрено и просто одновременно, как мандарин… Но проще дырки от пули вообще ничего не бывает.

Я уже потом читать стал про всю эту сволочь, которая стояла между нами. Бен Ладен и Хаттаб, вся президентская рать и разнообразная падаль, говорящая на всех мыслимых языках. Где-то там, в конце пути, находился оброненный на землю хвост Млечного Пути, и адское пламя войны должно было согреть меня, чтобы хлад звездный не выстудил душу. А то, что ее душа где-то там, неподалеку от печальных развалин, я знал твердо. А больше не хотел знать ничего. Главная цель всех войн — разлучать людей. А политика и экономика — чушь собачья.

Конфиденциально. Из справки по розыскному делу на Хаттаба

Эмир ибн Хаттаб (Хоттаб, Хатаб, Хеттаб), он же «Ахмед однорукий» или «Черный араб», на сегодняшний день является одним из самых известных полевых командиров в Чечне. Он родился в Иордании, в богатой семье. Есть информация о том, что одна из сестер Хаттаба содержит в США магазин по продаже оружия. Нельзя сказать сейчас определенно, что толкнуло этого человека на путь терроризма.

Во время проживания в Ведено его дом постоянно охранялся иноземными наемниками. Видимо, он опасался допускать в свою службу безопасности чеченцев.

Под знаменем Магомета Хаттаб воюет уже более пятнадцати лет. В Афганистане он был на стороне моджахедов, в Ираке — на стороне Хусейна, всегда участвует в конфликтах на стороне, противоположной Израилю. Его привлекает и Югославия.

«Ахмед однорукий» отличается изощренной жестокостью. Орудие пыток — нож. Все свои развлечения, при которых отрезаются носы, гениталии, снимаются скальпы, он фиксирует на пленку. Эти документы используются им при выколачивании кредитов и субсидий в мусульманских организациях.

В Чечне он возглавляет отряд иностранных наемников «Джамат ислами». «Черный араб» блистательно владеет всеми видами стрелкового оружия, классный специалист минно-подрывного дела. Деятельность подчиненных строго контролирует, требует безусловной покорности. У наемников, прибывающих в Чечню, требует документы, которые отбирает. Желающих сбежать от Хаттаба почти нет, так как он хорошо платит. По имеющимся данным, помимо целевых траншей Хаттаб получает доход от производства и реализации наркотиков.

В распоряжении Хаттаба находится Исламский институт Кавказа — филиал международной экстремистской организации «Братья мусульмане». В институте насчитывается сорок преподавателей из числа афганцев и арабов и сто шестьдесят слушателей, которые в течение двух месяцев изучают арабский язык и религиозные дисциплины. Основной задачей является насаждение на Кавказе ваххабизма. Задача-максимум — создание исламского государства от Каспийского до Черного моря. Идейный эталон — движение «Талибан». Для реализации замысла военным путем при ИКК имелся лагерь военной подготовки «Саид ибн Абу Вакас». Таким образом, все «студенты» выходили из лагеря профессиональными террористами. Здесь обучались юноши из большинства республик Северного Кавказа, а также из Башкирии и Татарстана. К этому следует добавить, что в Чечне на поток была поставлена выдача российских паспортов иностранным наемникам, которые благодаря этим документам оседали в различных областях и районах страны. Только в 1993 году Ичкерия получила двадцать пять тысяч бланков.

Идет активный обмен кадрами по линии международного исламского терроризма. Финансирование этой связки осуществляется Саудовской Аравией, ОАЭ, Катаром, Иорданией, Турцией. Лучшие «студенты» направляются для продолжения обучения в Пакистан и Турцию. В лагерях Хаттаба вместе с бывшими советскими гражданами проходят подготовку выходцы из Иордании, Китая, Египта, Малайзии и Палестины.

Основная база Хаттаба располагалась на территории бывшего пионерского лагеря в районе населенного пункта Сержень-Юрт, на левом берегу реки Хулхау, где сосредоточивалось семь учебных лагерей. В центральном, которым руководил Хаттаб, до ста наемников. Кроме диверсантов и террористов, мастеров партизанской войны, один из лагерей, «Давгат лагерь», готовил специалистов психологической и идеологической борьбы. Круглые сутки две тысячи курсантов занимались подготовкой с обязательной боевой стрельбой. В лагере собственная мечеть, общежитие, больница, столовая, пекарня, а также радиостанция и телецентр, передачи которых можно было принимать в Дагестане и Ингушетии. Кроме того, под опекой Хаттаба имелась школа-медресе в населенном пункте Харачей, где обучались около восьмидесяти человек.

Именно эту школу окончил Вячеслав Старков, после того как военная контрразведка вернула его на территорию Чечни. Его главной задачей стал сбор и передача русским в центр информации о чеченском подполье в России. А Родина в лице следователя следственного управления военной прокуратуры и очень важного чиновника этого же ведомства, специально прилетевшего из Москвы, обещала амнистию.

Первая попытка

…Лететь мне нужно было до Минеральных Вод. От Ростова было как-то далековато, что я и в ту достопамятную поездку успел усвоить. Только вот денег на самолет у меня не было. Я, конечно, занял баксов, но ведь нужно будет отдавать.

Георгиевск, Аполлоновская, Прохладная, Черноярская, Луковский, Моздок. Вот какие станции нужно было миновать мне на Северо-Кавказской железной дороге. А потом начинались уже всем известные населенные пункты, те, про которые талдычат день и ночь враги народа по своим телеканалам.

Я стал собираться в путь. Гардероб распределил функционально и целесообразно. Зимняя шапочка, тушенка в железных банках, хохлацкая колбаса твердого копчения, бульонные кубики, суп в пакетах, печенье. Спирта медицинского в одну флягу солдатскую влил по самые уши, а в другую — джина капитанского. Трусы обшил поясками тайными — рубли и баксы, неприкосновенный запас и стратегический.

Грозный. Утро того самого Нового года

Она уснула счастливой и оттого спала крепко и безвозвратно. Новогодние сны материализовались, прошли вдоль стены и покинули дом. Когда пришел миг возвращения к яви и недоумению, она была в доме уже одна.

Машинально она проверила, на месте ли деньги и вещи, но все оказалось целым, и тогда слезы неожиданные и напрасные полились из глаз. Уехал литератор. Явился невесть откуда, заморочил, добился своей смешной цели и сбежал. Впрочем, оставил все же листик со стихами.

Она начала читать, но слезы мешали. На столе бутылка шампанского недопитая, нашлась и водка. Целый фужер нацедила, долго пила, давясь, наконец осилила, тронула вилкой салат, почистила мандаринку, поставила кофейник. Теперь можно было прочесть нескладные вирши.

Я думал о тебе. В трагическом наитье,

Был милосердным свет слепого фонаря.

Я думал о тебе, и мир на тонкой нити

Качался, как фонарь, печалясь и горя…

Зачем вообще она это все себе устроила и позволила? Свалилась как снег на голову в Грозный, дома никого, дела в институте нехороши — и нужен ли этот институт вовсе? Дела сердечные не состоялись, а тут этот, с чебуреками и стихами. Кто угодно, только не поэт. Хотя бы вечера дождался, город бы посмотрел.

И комнате моей так не хватало смысла,

И память пустослов все целила под дых,

Взошла моя печаль, за наледью повисла,

И гладила лицо, и трогала кадык.

И все у них, у литераторов, наморочено. Все у них трагедии и драмы, все кадыки и петли. Все бы сбегать и в поезда прыгать. Ненадежные люди и несуразные. Она и шампанского хлебнула. Заварила кофе растворимого, покрепче, и стала читать дальше.

Я думал о тебе, приблизившись на йоту.

И воплощалась жизнь в созвездии лица.

Что в имени твоем, то близком, то далеком?

Приходит новый день. Дай Бог ему конца.

Больше ничего, кроме даты. Первое января и год.

И тут вдруг ей подумалось, что он и не ушел вовсе, а вышел просто погулять и вернется сейчас. А сумку свою он взял рефлекторно и из любви к порядку. Она оделась и вышла во двор.

Дом ее первый на Индустриальной, и на первом этаже — гастроном. Он заперт сейчас, этот смешной магазин, продавцы, завотделами и толстый директор спят тяжелым похмельным сном. Она свернула за угол и по Парафиновой пошла к Социалистической. В окнах интерната горел свет. Тяжело встречать Новый год в больнице. Лучше уж в детдоме. Еще лучше с милым в шалаше, но это она только что испытала. На углу Абульяна и Социалистической к ней привязались пьяные мужики. Шли долго, но она нехорошо выругалась и плюнула на землю. Что-то в ней было сейчас такое, твердое. Отстали.

Оставалось поле внутри квартала. Абрикосовый сад со скамеечками и беседкой. Поэт не мог не быть здесь. Удивленные пальцы черных деревьев и краткая вера. Наверняка он где-то здесь шатался. Весной он бы не сбежал. Весной здесь рай. Абрикосовые деревья в цвету и промытая дождем черепица старых крыш. Там, где жили специалисты, — три этажа и балкончики. Там, где рабочие, — два этажа, и вечером можно просто открыть окно. Заводской район. Квартал локального счастья. На свежем снегу не нашлось его следов.

Трамвайчик «двоечка» простучал по рельсам. Новый год начался. Она попробовала подумать об омуте и потому отправилась на пруд, который по сей день назывался Сталинским.

Не нашлось его и здесь. Только трубы ТЭЦ и дым над ними. Зима выдалась теплой, и пруд не замерз еще. Может быть, он не замерзнет и вовсе. Она представила себя на дне, там, где осколки бутылок, банки из-под консервов и прочая дрянь, и взбодрилась. Только вот возвращаться в пустую квартиру не хотелось.

…Город был еще пуст и свободен от суеты и миражей дня. На автобусе, невесть откуда взявшемся из предутренних сумерек, она добралась до проспекта Революции. Здание Русского театра, основательное и монументальное, с рожками фонтанов, на которых снег и межвременье, — продолжение прогулки. Снег шел всю ночь необычайно густой и мокрый. Скрывал следы и приметы. Деревья, голые и жалостливые, тянули к небу ветви, снег лежал на них… Холодный и мокрый. Потом ее подвозили случайные попутки, потом она сама не могла вспомнить, где шла, где ехала. А где перемещалась сквозь времена и улицы в своем воображении. Морок новогодней ночи не отпускал ее.

Она шла к Лермонтовскому скверу. Михаил Юрьевич ждал ее у входа. Бюст его — в пелене и сырости. Наверное, таким же был, как прочие. Чебуреки и водка. Или что там они пили. Жженку, кларет. Да хоть портвейн «Агдам». Все они одним миром мазаны, господа литераторы.

Над берегом Сунжи она присела на скамеечку. Хмель утренний отошел, а хмель ночной и тяжелый остался. Остался камень на душе. А у Михаила Юрьевича был на этот случай совет:

Ты расскажи всю правду ей,

Пустого сердца не жалей,

Пускай она поплачет…

Ей ничего не значит!

Она замерзла, и ей захотелось опять домой. Прибраться, помыть посуду, включить телевизор и уснуть. А там — будь что будет.

Как и зачем Федор Великосельский отправился в Чечню

До меня уже были ходоки в Чечню. Не было бы поездки Феди Великосельского и того, что после вышло, я, возможно, и любовь свою виртуальную похерил бы. Время не то. Но — если бы да кабы.

Историю своего короткого и печально-возвышенного поступка он рассказал мне перед командировкой. Без этой его дурацкой затеи с романом я бы не решился на это путешествие к утесам и лугам счастливейшей охоты. Правду знают многие, да ведь сказать все равно не дадут. Веретено газетных информашек и телесюжетов слишком красиво вертится, чтобы соткать истину.

Работал он корреспондентом не самой последней в городе газеты, а все подобные издания лежат сейчас на боку. Приближался его юбилей, нужно было отдавать долги и набирать новые, смиряться с мыслью, что жизнь, в общем-то, прошла. Он думал, что работает просто за деньги, а на самом деле поверил, что получится книжка.

И если Федя сбежал на войну из-за нужды и веры в мираж истины, то моя несбывшаяся была там, за линией фронта. И я должен был увидеть ее, или место то скорбное посетить, чтобы завыть на нем, подобно волку.

Рассказ бойца ОМОНа

— Документы его — вот они. В целости и сохранности. Я их у него забрал. Они у него в потайном карманчике лежали. Никаких корреспондентов с нами быть не должно было в принципе, но у него друган был, офицер из второй бригады. Они в школе вместе учились. И поскольку никакой большой войны в тот день не предполагалось, одели мы гостя нашего в камуфляж, все чин по чину, вооружили его немного, мало ли что. Он поклялся от меня ни на шаг не отходить. Иначе мы ни за что не отвечали. Много интересного могло сдуру произойти, так и вышло. Столько хорошего произошло, что одного дня на все добрые дела оказалось мало. То есть, как только седьмого числа мы вошли в поселок и начали продвигаться по улицам, стали нести потери. Но никуда уже было не деться, и корреспондент твой, в мгновение ока превратился в бойца. Произошло это как-то само собой. Видно, рефлекс у него сработал. Когда он свалил первого чеха, я только крякнул. А что дальше было, вспоминаю какими-то фрагментами. И парня этого, Федора, временами терял, но он приказ выполнял четко, прикрывал мне спину.

Боеприпасов у нас не хватало, и мы их забирали у раненых и убитых. Когда группа двигалась, то все время били последних. Причем старались не убивать, а только ранить. Раненому больно… он на помощь звать начинает. А товарищ — святое, и мы за ним возвращаемся. Под это дело человек пять нужно. И вот тогда-то они и начинали бить на убой. По-настоящему. И Федька помогал тащить раненых, и ничего с ним не случалось. Только лицо посекло камешками.

Когда стало темнеть, ранили одного снайпера из нашей бригады. Мы и подбежали, а рядом БТР встал, чтобы прикрыть броней. Мы нашего снайпера хотели в машину загрузить, а она полностью забита ранеными. Мы тогда его поверх брони уложили, и пару бойцов я дал, рядом сели, чтобы прикрыть. Федьку я хотел было отправить с этим бэтээром, но что-то меня удержало. Решил, что если ему сегодня везет, то и мне фарт выпадет.

Бэтээр ушел, а нас осталось четверо и еще один офицер. Я говорю: «Давай сейчас попробуем к нашим прорваться». А группа уже ушла вперед. Они нас все время так растягивали. А тот запал на то, что нам бэтээры еще обещали и они вот-вот придут. Приказ у него такой был. Я говорю: «Да нас сейчас всех перевалят, а у меня один патрон в магазине». А он все про подкрепление. И пошли мы с Федькой вдвоем.

Я по радиостанции запрашивал, где находятся группы, которые ушли вперед. Приблизительно так сказали: «Где дом горел, газопровод», а от этого факела все в округе полыхало, так вот метрах в пятидесяти группа и находилась. Я прикинул, сколько до них бежать, и все это под снайперами — это крах! Но мы двинулись вперед, а Федька был уже как механизм какой-то. Он и в армии-то никогда не служил, а тут все делал как в учебнике и даже лучше. Он бы сейчас и стрельбу по-македонски показал, если бы приказали. Читал «В августе сорок четвертого»? Я раз двадцать прочел и еще буду.

Снайперы били с чердаков. И так били, что я решил, что это нас кто-то прикрывает. Я по радиостанции доложил, что обложили нас напрочь, кинул пару гранат, и мы побежали. И пронесло. Добрались до наших. Потом еще группу встретили. Два офицера, один из бригады, один наш, из ОМОНа, раненный в горло радист. Мы его перевязали. Он смотрел на меня и умирал. Ему всего лет восемнадцать было. Сняли мы с него радиостанцию… бэтээр к нам подошел. И тут по нам попадают из гранатомета. Совсем рядом разрыв. Я ползаю, уже ничего не соображаю толком. Автомат свой еле нашел…

Тело того парня отправили на бэтээре, а Федька живой и невредимый. Только рожки успевает пристегивать и мочит в белый свет как в копеечку. Я ему про то, чтобы патроны беречь, а он головой кивает, но как бы не в себе. Тут передают, что мы попали в окружение, и я решил пробиваться…

Мы во дворе находились дома какого-то. Ну, выбежали со двора, стали нас прикладывать из пулемета. Мы залегли, и пошла полноценная перестрелка. Командира нашего убили. То есть уже и не понять было, кто командир, но так всегда бывает. Мы хотели командира с собой забрать, в этот момент Макса ранили. «Дряни», ну промедола то есть, уже не было и бинтов тоже. Я запрашиваю ситуацию, а мне говорят: держитесь. Тут я и понял, что нам кердык.

Вижу, двое вылезают в военной форме, говорят: «Брат, как ты, жив?» Я говорю, что у нас раненый и убитый, а они спрашивают: «А где ваши-то все?» И тут я акцент определил. Не надо было им спрашивать. Говорят: «Давай ползи к нам». Я отвечаю, что не могу, мол, ноги у меня перебиты, а Федька было дернулся, но я его уложил. Они посмотрели, между собой переговорили и поднимаются… Все что в магазине оставалось, я в них разрядил и даже не знаю, попал или нет, — вроде упали. Потом опять начали по нам стрелять и по Максу второй раз прошлись. Он так и умирал лежа на мне, и агония его была вроде как моей. Потом вспышка, и больше я ничего не помню.

Я пролежал без сознания не знаю сколько. Чувствую, по карманам кто-то шарит, раздевают. Говорят по-своему, но и по-русски тоже. Слышу, говорят: «У парня одного тут удостоверение личности». Они обрадовались: «Контрактник. По два косаря получим». Ну я лежу, меня ногами пинают, плюнули в рожу. И лежу. Слышу, вдали танк идет. Тогда они говорят по-русски: «Давай граник. Мы его жечь будем». А другой говорит: «Отставить». Чего-то посовещались, потом покидали нас в кучу, как бревна. И засаду сделали рядом. Если ребята нас подобрать решат, можно танк захватить.

Среди трупов было и тело офицера из второй бригады, который Федора пустил в дело. Федора я потерял. А меня и еще два трупа кинули на дорогу. Но танк прошел мимо. Я все боялся, что он проедет по ногам и я закричу. Но он прошел мимо.

И вот когда я решил, что пронесло, вдруг заработала моя рация. Она у меня под броником была, мало ли что, и без связи… А тут заработала. Это нас искать начали. Кир-бабаи тут же ко мне подбежали и стали раздевать, снимать рацию. И заодно забрали часы, куртку, ботинки, и так я пролежал еще четыре часа. А потом стал пробираться к своим и, уже уползая с этого места, нашел Федора. Лежал он со спущенными штанами, тоже без ботинок, холодный уже и в крови. А потайной карманчик цел оказался, и я документы вынул.

Потом, когда я до наших добрался, оказалось, что у меня сквозное ранение, вся спина в крови… А я и не заметил.

Я виноват был, что корреспондента не уберег. Надо было мне его на бэтээр водрузить. А фотокамера его, естественно, пропала, диктофон — в общем, все личные вещи. А что с ним стало, ты в Военно-медицинской академии узнаешь. Я тебе потом скажу, к кому обратиться. Я там уже чалился. Хорошо лечат. Там бумага на Федора есть и на многих еще. Потом скажу. К сестричке одной подъедешь, скажешь, от меня.

После госпиталя я вернулся домой. Еще до моего возвращения мать моя звонила в отряд, вся в слезах, в панике. Мне потом рассказали. Я в Чечне уже два раза побывал. Так вот, во второй раз, как только я уехал, раздается телефонный звонок, и матери говорят: «Вашему сыну деньги нужны? Голову его получите».

Нас тут оскорбляют, а пацаны лежат в госпитале. Куски мяса. Они теперь никому не нужны.

Тут еще говорили, что мы жгли дома. В селе действительно горел газопровод. Мы сами боялись поначалу стрелять из-за запаха газа. Заживо кому гореть хочется? И на фоне пожара по нам лупить хорошо. Как в театре.

Еще говорили, что мы мебель на бэтээрах вывозили. Интересно, эти люди хоть раз видели бэтээр? Пусть попробуют сами с первого раза в него залезть. Мебель. У нас бэтээры были забиты ранеными. И на броне их вывозили.

Держи документы. Я их должен был начальникам отдать, но тогда бы подставил своих. Корреспондента-то мы не имели права брать в дело. И в госпитале я документы спрятал. А то бы не вернули. В редакцию не понес. Снова все это рассказывать — невыносимо. А то, что он погиб, они знают. Его потом вывезли и опознали. Умер как мужик. В бою. Я вашего брата журналюгу ненавижу. Тебя лично я не знаю, но не надо этого всего. Суки вы. Ты не обижайся. Займись другим делом. Воруй или в ларьке сиди. А если умный, другое что делай. Только не пишите вы больше про нас и не снимайте. Может, и для Федора все лучшим образом вышло. Избавил его Бог от древнейшей профессии. А про то, что пишут, не верь. Не так все было. Там и дома-то все были на замках. Попробуй их посбивай да повыламывай. И какие, на хрен, огнеметы ранцевые? Видиков насмотрелись? Они же давно с вооружения сняты. А то что было, никому знать не дано. Ты документы отнеси эти родственникам. И расскажи, примерно как я тебе. Приукрась. Хотя он и так вел себя как мужик. Образцово.

И то, что узнаешь, в госпитале не говори. Им не показывай. Спроси Катю Катину. Так именно звать. От меня, скажи. Дела там у главврача хранятся, у генерала, но она вынесет. Заплати ей немножко. Ну пока.

Мы сидели в кафе. За все время своего рассказа он пиво только пригубил. Купаты вовсе не тронул. А я уже не мог никакого мяса сегодня видеть, расплатился и вышел немного погодя. Омоновца этого я увидел сразу. Он перешел улицу и стоял теперь в рюмочной напротив, поправлялся. Значит, брезговал со мной пить. Мне теперь многое приходилось терпеть. И должен был я быть терпеливым и расчетливым, иначе ни в какой Грозный уже не попаду и не увижу ее живой или мертвой.

А если даже над каким-нибудь рвом, который мне кто-то укажет, где могила братская, не выпью четвертинки с чернецом, то нет мне прощения, и буду выть я потом по ночам до самой смерти от тоски звериной.

Документы от Кати Катиной

Никаких денег Катя Катина, опрятная брюнетка в халатике на голое тело, не взяла. Просто сунула газету «Спорт-экспресс» с вложенными в нее ксероксами, поглядела на меня и отправилась в свое служебное помещение. Я догнал было ее и попытался сунуть полтинник в карман, но неудачно. Военно-медицинская академия на чай не берет.

Документы я читал здесь же, на лавочке у Финбана. Унылое трупное описание того, что осталось от Федора Великосельского, бывшего корреспондента одной из городских газет, писавших про Чечню только в виде перепечаток и реминисценций, вдруг потерявшей своего корреспондента при самых трагических обстоятельствах.

Из бумаг этих следовало, что с того момента, как омоновский ангел-хранитель потерял контроль над ситуацией, и до того, как нашел тело Федора, с ним произошли несколько неоднозначные события.

«…Одиночное огнестрельное пулевое проникающее сквозное ранение правой половины грудной клетки со сквозным повреждением средней и нижней долей правого легкого и кровоизлияниями в окружности раневого канала, переломами 8-го и 9-го ребер справа, по задней подмышечной линии…»

Этот абзац скромно назывался «основным заболеванием». Но у него еще оказалось осложнение. «Острая массивная кровопотеря, бледность кожных покровов, отсутствие трупных пятен, выраженное малокровие внутренних органов, отсутствие крови в полостях сердца и крупных артериях…»

А дальше начиналось главное.

«Вторичные повреждения, причиненные после первичного ранения груди.

1. Множественные огнестрельные сквозные проникающие пулевые ранения левой половины живота с расстояния в „упор“ со сквозным повреждением петли тонкой кишки без кровоизлияний в окружающих раневой канал мягких тканях, следы жидкой крови в брюшной полости…

2. Колото-резаное ранение левой глазничной области с онуклиацией левого глазного яблока без кровоизлияния в окружающих рану мягких тканях.

3. Наличие спермы в прямой кишке…»

«Ангел-хранитель» слукавил. Когда он вынимал документы из рубашки Федора, то не мог не видеть, что брюхо того разворочено автоматной очередью и так далее. Или тогда Великосельский еще был жив, но…

Я аккуратно сложил ксероксы, убрал их во внутренний карман. До ближайшей разливухи было метров двадцать.

Никаких бутербродов и закусок я сегодня видеть не мог. И сока томатного тем более. А апельсиновый представился мне желтым жидким дерьмом. Я выпил три раза по сто «Синопской», но не смог захмелеть даже немного. Только минут через сорок мне стало тепло, и холод «млечного пути», по которому я вознамерился пройти некоторое количество времени, отпустил немного. Тогда я купил четвертушку черного хлеба и поел. Спустившись в метро, я сел в поезд, идущий не по той ветке, еще дважды выходил и пересаживался не там и наконец попал туда, куда мне было нужно.

Когда я очнулся на своем диване около часа ночи, все было, как и раньше. Хрипел на сбитой волне приемник, отражался в пустой банке из-под пива, что стояла на книжной полке, огонек антенны на крыше соседнего дома. Красный, посадочный.

Документы от Феди остались такие — паспорт, командировочное удостоверение, редакционное удостоверение. Командировка с печатью прибытия. Моздок — город… Комендатура. Оказался Федор среди контрактников, документов при нем не было.

Следующий день мой начался с фотоателье. Я, видимо, плохо объяснил, что мне требуется. Фото без уголка, три на четыре. А сделали с уголком. А так сейчас вообще не делают. Нигде и никогда. Короче, когда я добрался до версталы Палыча, было уже три часа. Редакция этого журнала то ли для педиков, то ли для олигофренов, недалеко от Лермонтовской площади, во дворе скромном и без вывески.

— Чай, кофе?

— Чайку бы выпил.

Потом в курилке мы обсудили мою скромную просьбу. Работать Палыч мог только часов с восьми, когда разойдется «семья». Директор, бухгалтер, племянник. Сателлиты их. А дело предстояло нешуточное.

— Ну, давай попробуем, — наконец разрешил повелитель виртуальных судеб и фантастических обстоятельств.

Фотографию снимать с удостоверения нужно было аккуратно, чтоб нанести наименьший урон чернильной печатке, что удостоверяла лик Федора покойного и должна была засвидетельствовать мой. Далее начиналось колдовство. Просто манипуляций со сканером было недостаточно. Требовалась душа и руки мастера.

— А с долларом совладал бы?

Палыч засмеялся, открыл столешницу и пододвинул мне сто баксов постылых. С обеих сторон полное естество, склейка едва заметна.

— Это мы на спор развлекались. В обменник нести нельзя, на рынок тоже. А так впарить запросто. Но все равно не советую. И дай-ка их от греха.

Он наклеил фото на лист бумаги, едва прихватив, предварительно еще как-то размягчив, протерев чем-то из флакончика.

— Фотобумага жесткая, чернильца должны лечь.

В цвет печати попасть оказалось труднее всего, и на это ушел час. Три фото он испортил, но на четвертом удовлетворенно мурлыкнул.

— Давай пивка, корреспондент.

— Я схожу.

— Да у нас на кухне, в холодильнике…

Мы выпили по «троечке», и сеанс продолжился.

Паспорт «сформировать», как выражался Палыч, было делом опасным и неблагодарным. Тем более в зоне военных действий он не проходил однозначно. Значит, нужно было выправить редакционное удостоверение.

Карточку пластиковую, со всякими наворотами. Сканировать ее оказалось делом зряшным, и Палыч решил весь документ сверстать заново, на что у него ушло удивительно немного времени. Затем он посадил туда печать редакционную, точнее издательского дома, без сегмента, что отошел на фото, и наконец совместил.

— В следующий раз сформирую быстро. Ты только живым вернись.

— Мне бы попасть туда.

— Ну зачем тебя несет-то в логово зверя?

— Вернусь — расскажу.

Бланки командировки я купил в магазине конторском, мы напечатали текст, какой нужно, и пару бланков еще с открытой датой произвели. Потом Палыч и на них выдавил штамп отбытия в одном случае, будто я до места добираюсь, и еще на двух отметил меня в Моздокской комендатуре. Поскольку факсимиле местных начальников могли знать, он и его воспроизвел через свою чудесную машину.

— Ты только в ксивах своих не запутайся.

— Сколько я тебе должен?

— Сколько мне надо, у тебя все равно нет. Фруктов привези. Инжира и барбариса. Знаешь, как барбарис растет?

— Нет.

— И я не знаю.

Фото Феди Великосельского три на четыре я спрятал глубоко в бумажник. Ночью достал, посмотрел. Федя смотрел на меня ясно и жалостливо, и я попросил у него прощения. И при жизни с ним поступили нехорошо, и с документами напакостили. Паспорт я пока решил оставить у себя дома, как и его фотографию из удостоверения, чтобы не образовалась волна. Ну, вот и все…

Старков возвращается в Чечню

То, что он делал сейчас, называлось ни чем иным, как игрой на опережение. Были люди, которые хранили его все эти безумные годы. Но измена жила-была где-то между ними. Выше, ниже, посредине. Посредник по природе своей предатель. Он передает. Получает комиссионные. Кто-то получил их за его голову. Но голова покуда цела, а дело не сделано. И к товарищам, видно, вернуться не суждено.

Его уже несомненно ждали в «профилактории», дома, в тех немногих местах, где он мог появиться. Можно было покинуть Москву, уйти на периферию, залечь, понять, что происходит, и где-то неизбежно засветиться. Чтобы выжить, нужно было перехватить инициативу, добраться до неприкосновенного запаса своего. В этом спасение.

Он снова прокрутил в голове всю смоленскую эпопею. Вначале его вывели из дела. Это было разумно. Чтобы работать эффективно, он должен был отдавать ту информацию, которая была для него провальной в последнее время, буквально каждый раз. Нельзя было вмешиваться в ход событий, влиять на них и при этом мгновенно открываться. И у Масхадова уже не было полной информации, не складывалась «производственная картинка».

Смоленская информация уже ушла в Чечню. Некто, называвшийся Кечменевым, засветивший Славку, свою работу сделал. Оставалась надежда на неизбежный бардак и волю случая. Фантастический пейзаж с заложниками, журналюгами, банкирами, министрами, президентами, генералами и так далее. Посвященных во все можно было пересчитать по пальцам.

Однажды провал Старкова уже состоялся. Но и тогда он сыграл на опережение, влез в буденновское побоище, кровью доказал свою верность делу. После Буденновска приказано было оставить его в покое. Он рисковал только получить случайную пулю.

Когда «Альфа» сломала все планы и по существу взяла больницу, все могло закончиться. Взрывать ее Басаев бы не стал. Он устроил истерику по спецсвязи. Не по тому кабелю, который проложили незадолго до штурма, а по другой — правительственной… Если бы больница была взята, на следующий день крупнейшим мировым агентствам была бы передана даже не вся правда о большой и маленьких заварушках, а только та часть, которая обрушила бы хрупкий лицемерный купол, прикрывающий актеров этого гнусного спектакля. И велик был соблазн все сломать. Тем более что он был здесь не один. Вопреки приказам перед штурмом сюда положили нескольких проблемных «штатских». Когда бандиты зачищали больницу от раненых летчиков и милиционеров, эти мужики уцелели и готовы были вмешаться. В этом случае у Старкова не оставалось шансов. Но план выдерживался строго. Черномырдин взял инициативу на себя. К тому времени вместо четырех сожженных чеченцами бэтээров к больнице было стянуто около пятидесяти танков. К тому времени «Альфа» наворотила под шестьдесят трупов. Это при трех потерянных с их стороны. Но общевойсковая операция ломала все планы, а Ерин мог впопыхах натворить дел.

Потом они возвращались в Грозный, и их можно было взять легко и непринужденно. Но план — великая вещь. Они вернулись героями.

Когда его наконец эвакуировали, перевезли в джипе через нейтральную полосу и отправили в Москву, те, кто вывозил Старкова и сопровождал, не имели права знать, кто он. Просто наш, просто оперативник. Служебная принадлежность? Не их ума дело. Мало ли таких рейсов за войну.

Он должен был теперь просто отдыхать. Реабилитироваться. Для таких целей и существовал «профилакторий». Конспиративная квартира под Москвой. И то, что его отправили вдруг в отстойник под Смоленском, могло объясняться только очень важными обстоятельствами. В поселке этом должен был лично появиться чеченец, которого никогда нельзя было увидеть в телерепортажах. Да и фамилия его была не на слуху. Он отвечал за конспиративную работу в трех центральных областях России, читал лекции на самых успешных курсах террористов, в том числе и Славке, и то, что человека такого уровня отправляли в Россию, означало, что контрольный пакет был вскрыт. Эпилог приближался.

Одно из имен резидента было Салман Мамедов. Несмотря на пластическую операцию, которую сделали чеченцу, Старков узнал бы его при личной встрече.

Тот канал, по которому Мамедов должен был появиться, предполагал с его стороны некие меры безопасности. Прежде место должно было быть проверено. И вот это движение, похожее на движение воздуха, на иллюзию проверки, Славка должен был почувствовать. Совершенно необязательно Мамедов приходил в общежитие и ложился на койку. Но его люди должны были сделать это обязательно.

И они пришли. Только совсем не так и не вовремя.

Документ, который покамест открывал все двери и все шлагбаумы, был с ним. По крайней мере, обычные блоки и патрули ему не страшны еще день-другой. Пока не пройдет приказ, не уйдут ориентировки.

Ему нужны были сейчас три вещи: нора, связь и второй номер, ведомый. Посыльный и ординарец. Связной и телохранитель. Душеприказчик.

И еще он хотел отправить на Большую землю ту женщину.

Водопровод в Брагунах не работал давно. То, что в ежедневные обязанности Стелы входило хождение к колодцу, он помнил. В дом Бадруддина идти все же остерегся. Когда-то сюда привели эту молодую женщину, спасенную им во время демократических забав чеченской молодежи в русском еще Грозном. Та ночь не относилась к любимым воспоминаниям Старкова. Как и тот день в Буденновске. Тогда власть занималась видимостью наведения порядка, а то, что Старков спас именно ее, было чистой случайностью. Глаза у нее были какие-то необыкновенные.

Каждый новый человек в поселке отслеживался, становился предметом сыска. Документ, подписанный в свое время Дудаевым и продленный его преемником, позволял ему не волноваться. Но и появление в поселке человека с таким документом тоже было событием незаурядным. А ему сейчас не нужна была гласность.

Он просто угадал. Стела вышла в то самое время. В семь утра.

— Веди себя спокойно. Это я.

— Здравствуй.

— Больше ничего не хочешь сказать?

— Слишком много. И…

— Как тебе тут жилось?

— По-всякому.

— Тебя обижали?

— У Бадруддина было три сына. Остался один.

— У тебя было со всеми?

— Только с теми, что не вернулись с войны.

— А с третьим?

— Старик хочет, чтобы мы поженились.

— И что?

— Ты пришел забрать меня отсюда?

— Правильно. У меня большие неприятности. Мне нужно исчезнуть. Но к тебе придут. Будут пробовать узнать что-то про меня. Считай, что твое житье здесь закончилось. Те деньги, что я заплатил, уже ничего не значат.

— Ты что-то натворил?

— Я не тот, о ком ты думаешь. Я работаю на федералов.

— Я догадывалась.

— Не ври.

— Нет, правда.

— Я выведу тебя отсюда и переправлю в Россию. Там тебе помогут.

— У меня там нет ни одной живой души.

— Я потом вернусь.

— Ко мне?

— Чтобы тебе помочь.

— Я бы никуда не поехала. Я привыкла.

— Я сам привык.

— Давай вернемся, когда здесь не будет бандитов.

— Значит, никогда. И вот что. Ты слишком долго говоришь со мной. Иди в дом. Собирайся. Часа через два выходи за кладбище.

— Кстати о кладбище. Здесь тот человек.

— Какой?

— Тот, с которым я Новый год встречала.

— Как он сюда попал?

— Пробрался. Через Комитет русских обществ. Через Дагестан.

— Где он?

— Сидит в подвале.

Теперь Старков должен был решать мгновенно. Он пока не понимал ничего, но знал, что никакого дружка Стелы, будь он трижды журналистом и другом чеченского народа, сюда протащить не могли, только намеренно. Не мог этот парень знать, где она спрятана. А если он здесь, значит, его привезли с какой-то целью. И если он не ошибается, то времени, на которое он рассчитывал, у него уже нет. Нужно было уходить. Но он не мог оставить здесь эту женщину. Старков опять поспешил.

Но война для него закончилась. Теперь следовало позаботиться о тех людях, которые были для него не совсем чужими. Так получилось, что со Стелой он провел не одну ночь. Он укрывал ее тогда собой от страха и нежити. К слабости Старкова сотрудники МГШБ отнеслись снисходительно. Для них русские женщины были просто мясом. Потом он нашел это место, заплатил деньги и оставил ее здесь.

На войне нет места для сантиментов и для альтруизма. Здесь нужно делать дело. И Старков не должен был Стелу вытаскивать из плена. Это был компромиссный, но все же плен. Ее бы со временем затрахали, надорвалась бы она на работе, почернела лицом и сдохла, проданная какому-нибудь прапорщику. Ей бы было уже все равно. После первой войны наших пленных толком не нашли и не освободили. Под мечетями здесь даже прячут пленных. Это уже генетический брак. Ошибка природы, а не народ. Но Старков нашел Стелу, а она рассказала про меня. Здесь ему даже как-то везло. Он в лучшем случае получал не засвеченного денщика, второго номера. Потому что у него оставалась еще и работа. Что это за дело, я не знал до последних дней, но что-то важное. Этот парень выполнял смертельный трюк. Служил Отечеству и еще спасал отморозков вроде меня. Не говоря о бабе. Но я не знал про его главное мероприятие, в которое он меня втащил.

А я, сидя по щиколотку в собственном дерьме, вспоминал этапы большого пути. Каким образом я до этого подвала добрался. Каждый сам кузнец своего счастья. А может быть, это и было счастьем. Пиво «Балтика» и колпинские блинчики до конца жизни, информашки и интервьюшки. Не жизнь это вовсе. Так, отрыжка.

Моздок

Первую проверку документов после Черноярской я прошел гладко. Лейтенант в неопрятном камуфляже продиагоналил глазами паспорт, удостоверение, командировку, посмотрел мимо меня, вернул документы, принялся за офицерскую книжку попутчика.

— Давай еще по маленькой, — предложил майор. — Почти приехали. Сейчас Луковская, и все.

Но, не доезжая Луковской, прошел второй наряд, буквально через три минуты. Опять тот же ритуал, опять от корки до корки чтение всех буковок в документах. Но что-то вдруг не сложилось. Если бы я не пил с утра под лаваш с салом, заметил бы, что на этот раз на меня посмотрели недобро и заинтересованно. А может быть, и в тот первый, но вида не подали. И пришли-то сейчас, видимо, ради меня.

Мы сердечно попрощались с майором. На перроне его встречал младший чин, и они, что-то оживленно обсуждая, отбыли.

Здание вокзала одноэтажное, как на любой кавказской станции, а за зданием этим — тонкий и пряный аромат юга. Я решил тут же отыскать буфет какой-нибудь или ларек и поесть мяса с луком. Но не судьба. Далее кассового зала я не прошел.

— Будьте добры, документы.

Тот самый старлей из поезда и с ним — два милиционера, в разгрузках, как в скафандрах. Рожки, гранаты, рации, многое другое, необходимое для боя средней продолжительности, а не для несения патрульно-постовой службы. Потом меня вывели на привокзальную площадь и втолкнули в «УАЗ».

Командировки на все случаи жизни нашлись тут же, при первом досмотре. Все оказалось до омерзения просто. При оформлении документов в комендатуре каждый день была какая-то маленькая хитрость, а человека, подписавшего Феде бланк в его достопамятные времена, уже не было в Моздоке. Я прокололся самым банальным образом. При том, что до Моздока еще не доехал, а ксивы уже лежали в бумажнике.

В маленькой камере при вокзале, куда меня отвели, оказались три бедолаги. Два чеченца и бомж, одетый в великолепный дорогой костюм, который и сидел-то на нем ничего. Чеченцы, впрочем, оказались карачаями. Они лежали смирно вдвоем на узких нарах и молчали. Бомж прогуливался, курил ростовскую «Приму».

— Ты че? Я к брату еду. К брату. А они хвать-похвать.

— А брат-то где? — Я решился нарушить бесконечное движение костюма по четырем квадратным метрам. Сам я сидел на полу, прижавшись затылком к кирпичам стены.

— В Советской.

— И что?

— Что-что. Форму потерял.

— Спортивную?

— Хрена ты шутишь? Вот хрена? Форму девять.

— А что это?

— Ты не здешний, что ли?

— Я питерский.

— А я ростовский. Ростов-папа. Слыхал о таком?

— Нет. Первый раз слышу.

— А у тебя документы есть?

— Были.

— И гиде ани?

— Забрали.

— И что у тебя было? Семерка?

— Паспорт у меня был.

— Сказок не рассказывайте. Эй, начальник!!!

Он заколотил в двери камеры, забился. Открылось окошко, потом дверь. Вошли солдаты с резиновыми палками.

— Ты что, сука?

— Хрена вы работаете грубо? Заберите его отсюда.

— Кого его?

— Стукачка вашего!

— Что?!

— Учить надо лучше. Инструктировать.

Бомжа отладили дубинками. Уходя, нас всех подняли, поставили лицом к стенке и отладили по спинам и мягким местам.

Бомж притих и сник.

— Ты, брат, так больше не делай, — попросили его карачаи. Сначала один, потом другой. — Больно.

— Идите вы все…

Он отвернулся от нас, присел в углу.

Вечером в камеру принесли полбуханки хлеба и по кружке воды. Вода была нечистой. Меня вызвали первого и посадили во дворе в «воронок». Там были только двое солдат. По пути в СИЗО, а ехали мы в Чернокозово минут двадцать пять, они по разу пнули меня по ногам. Не больно. Так, чисто рефлекторно. Потом был обезьянник. Здесь я оказался уже с настоящими чеченами. Их человек шесть маялось под надзором капитана за столом. Теперь захотелось пить по-настоящему. Есть не хотелось. Я попросил воды, и шепот, разговоры, шевеление с нашей стороны решетки стихли. Поднялся со скамейки сержант, посмотрел на меня грустно:

— Вода тебе больше не понадобится. Дадут, конечно, немного во дворе. И закурить дадут.

— А в туалет?

— В туалет можно. Чтобы не вонял.

Щелкнул замок, другой сержант передернул затвор и навел ствол на чеченов, а мой сопровождающий провел меня по коридору, открыл дверь туалета. Смердящий унитаз и обрешеченное окошко. Я справлял нужду медленно, от всей души. На обратном пути он пнул меня сзади. Я обернулся, и тогда он дал мне прикладом по плечу.

— Ты ссы, а головой не верти.

Перед обезьянником он спросил капитана: «Кто это?»

— Шпион.

— С той стороны?

— С этой. Документы паленые. А вообще, кажется, журналист.

— Значит, шпион. Паленые, не паленые.

— А плечо смотрели?

— Нет там ничего.

— А жаль. Больно он на хохла смахивает.

— Не. Питерский. Якобы.

— Ну, ладно. И там всякой сволочи полно.

Потом он ударил меня сапогом сзади, и я влетел внутрь обезьянника.

А потом выпал фарт. Меня отправили в камеру, где я провел неделю. Это оказался одиночный какой-то закуток. Никто меня не опускал и не лечил. Только вот пайка скудная. Конвой больше не бил. Но, вынося парашу — ведро с крышкой, я наблюдал, если повезет, все прелести быта этого учреждения. Припасы мои вместе с одеждой лишней и часами давно числились изъятыми. Бог с ними. Потому что через неделю начались допросы.

Кабинет был маленьким и душным. Как этот капитан здесь работает сутками — уму непостижимо. Конвейер допрашиваемых — отморозки ваххабитские, дезертиры, пленные, праздношатающиеся и товарищи по работе, с бумагами и просто так. Глаза у капитана красные, с отражением бессонницы, крепчайшего чая, коньяка, и шестижильное терпение прет ото всюду. Участь белого человека.

— Фамилия, имя, отчество.

— Перов Андрей Иванович.

— Место жительства.

— Ленинград, улица Ударников, дом два, квартира шестнадцать.

— Место работы.

— Журналист.

— Какой газеты?

— «Городские ведомости».

— Зачем поехали в Чечню?

— В служебную командировку.

— Аккредитация есть?

— Надеюсь получить на месте.

— Цель командировки?

— Сбор материалов о питерских гражданах на войне.

— Конкретно.

— ОМОН, ВВ, армия.

— И где?

— Что где?

— Где вы их хотели найти?

— Земляков?

— Их самых.

— На месте определиться.

— Ага.

— Что — ага?

— А то и ага. Где такие красивые документы сделал?

— Не понял.

— Паленые они. Паспорт твой и ты — это ты. А командировка, удостоверение, аккредитация в правительство СПб — паленые. Вот факс из газеты. Номер удостоверения зарегистрирован за неким Великосельским, коллегой их, погибшим недавно. Знали такого?

— Федя, друган мой был.

— И что? По местам боевой славы решил отправиться? Журналистское расследование проводить?

— Нет.

— Документы как сделал?

— Да что их делать. Доллары делают, а тут штампики дурацкие.

— Сделано мастерски. Деньги платил?

— Портвейном рассчитался.

— Ладно. Допускаю. Приключения ищешь?

— Нет. Человека.

— Какого?

— Женщину.

— Какую?

— Свою.

— Где она?

— В Грозном жила.

— И я там жил.

— Поздравляю.

— Ты дурак?

— Наверное.

— В каком районе жила?

— Черт знает.

— А ты был там?

— Был.

— И где это?

— Там сад.

— Что, дерево и памятник?

— Нет. Сад абрикосовый, гастроном, аптека.

— Улица какая?

— Свечная.

— Нет такой улицы.

— Свечная. Или Стеариновая.

— Парафиновая, может?

— Точно. Рядом. А та — Индустриальная.

— Что точно?

— Парафиновая.

— Или Индустриальная?

— Индустриальная.

— Трамвай какой?

— «Двойка».

— А может, «шестерочка»?

— Нет, «двойка». Я на нем ездил.

— Куда?

— На Центральный рынок.

— Зачем?

— За елкой.

— И за Микки-Маусом?

— Новый год был.

— Какой?

— Не помню. До войны.

— До которой?

— До первой.

— А потом что?

— Потом я брошюрку прочел.

— Какую?

— Про зверства боевиков.

— И что? Подумал еще года три и поехал?

— Нет. Сразу и поехал. Когда Федю привезли и омоновец мне его документы передал.

— Как фамилия, при каких обстоятельствах?

— В «стекляшке». Водку пить со мной побрезговал. А потом сказал, где Федя лежит.

— И где он лежит?

— Лежал. В Военно-медицинской академии. В морге.

— А что же не выпил с ментом?

— А для него журналисты хуже жидов. Выродки.

— Мудро. И что Федя?

— Со следами пыток и спермой в кишках.

— Как и следовало ожидать. Масюк не знаешь?

— Нет. Питер город периферийный, областной.

К тому времени пошли седьмые сутки моего содержания под стражей. Мне все уже осточертело. За неделю дважды водили на прогулку. Одного. Запросы сделаны, личность идентифицирована, осталось решить — то ли пинком под задницу, то ли еще попрессовать на нарах для профилактики.

— Как тебе условия содержания?

— А почему одиночка?

— Чтобы не общался ни с кем. Ты же шпион.

— Я?

— Ну не я же.

— Чем докажете?

— А я доказывать не буду. Я тебя расстреляю.

— За что?

— За подозрение в шпионаже. Может, ты и честный дурак, но у нас время дорогое крадешь. Так что заслужил. Верующий?

— Вопрос веры слишком личный.

— Ты его для себя реши. И пойдем со мной.

— Куда?

— Там увидишь.

Мы вернулись в мою камеру. Капитан присел на нары рядом, вынул пачку сигарет, предложил мне.

— Не курю.

— Тем лучше.

Расстегнув папку, он достал плоскую фляжку, отвинтил крышку, дал мне хлебнуть. Коньяк оказался хорошим, и меня пробрало сразу.

— Еще желания есть?

— Нет.

— Ну, тогда будь мужественным. — Он расстегнул кобуру и вынул свой «Макаров».

— Что, в камере? — принял я условия игры, но отчего-то не очень уверенно.

— Везти тебя куда-то, конвой беспокоить. Ты не думай. У нас это в порядке вещей. Война. Потом приберутся. Кровь замоют.

— А я?

— А ты как бы попал под случайную пулю. Боевика.

Потом капитан встал, отошел к двери, прицелился.

Я смотрел в черный дульный срез.

— Боишься?

— Нет. — Я знал, что он не выстрелит. Он просто спрятал пистолет и отметелил меня сапогами, сбросив с нар. Потом оформил документы, и уже ефрейтор вывел меня на улицу.

— Можно было бы тебе статью триста семь, часть первая.

— Это что?

— Подделка документов. Да мест на нарах маловато. Убийц везут каждый час. А тут ты, дурачина.

— Можно вопрос?

— Только быстро.

— Форма девять и форма семь.

— Справка вместо паспорта. Семь — беженец. Будешь изготавливать?

— Нет. Вы же мне общаться не дали с людьми.

— Чтобы ты потом про ужасы Чернокозово сочинял? Запомни: твой самый большой ужас — это я. Еще раз попадешься, отдам педерастам, а потом сожгу живого в овраге. И друзьям своим — журналистам — передай. Пусть займутся общественно-полезным трудом. Терпение армии не безгранично.

— Я передам.

Он ушел, и появился прапорщик.

— Сроку вам, товарищ Перов, тридцать минут. Как раз поезд уходит. Товарищ капитан просил не опаздывать.

— А деньги?

— У вас билет транзитный до Питера. Вот он. А про деньги ничего не сказано.

— А вещи?

— Какие? — прапорщик посмотрел на меня ясными глазами.

— Вокзал в какой стороне?

— А вот туда. Доставим.

В поезде я был через двадцать одну минуту. Часы, паспорт и пятьдесят рублей мне капитан перед расставанием сунул в одном флаконе. То есть в желтом конверте.

Меня вводят в игру

Мою судьбу решило то, что у полковника Межина к вечеру закончился чай, и, не желая покидать комендатуру, он спустился на этаж и появился в кабинете капитана Бережнова, где остался еще минут на тридцать, угощаясь коньяком, отобранным на станции у «подпольщиков».

— Что хорошего было за день, Иван? — спросил он капитана, и тот достал из папки список задержанных. Анализировать ситуацию по передвижению сомнительных лиц входило в обязанности Межина, и он предпочитал изучать первичные документы, протоколы допросов, так как часто в оперативные сводки по итогам дня попадала всякая дурь, а интересные, на его взгляд, персоналии отсутствовали. У Бережнова был свой взгляд на вещи и ситуацию, и наезды сверху он не одобрял, тем более что полковник числился за службой, которая располагалась в Моздоке совсем в другом здании, а в Ростове — и вовсе за неприметной дверью, в комендатуре здешней он имел только кабинет.

— Сегодня ничего.

— А вчера?

— Вчера Хапов промелькнул.

— Лично?

— Нет. Другана его отследили. Проследовал в Гудермес.

— Так… Так.

Хапов был человеком Гелаева. А в Гудермесе сейчас происходили очень интересные вещи. И можно было неординарным образом повлиять на весь ход событий на равнине. Думая об этом, полковник взял в руки протокол допроса некоего господина Перова.

— А это что?

— Дурачок один. Послали на него запрос, ждем. Друга у него убили. Журналиста.

— Какого?

— Великосельского.

— А он что?

— А он подделал его документы. И поехал.

— Ну ладно. Подделал. Мстить, что ли?

— К бабе.

— Чьей?

— Своей.

— Жена, что ли?

— Да ну… На Новый год однажды ей впялил. И забыл. А потом то ли по телевизору увидел, то ли в газете. И опять приспичило. Да сколько времени прошло.

— Сколько?

— Годы.

— Что хочешь делать?

— Газета периферийная, смешная. Рожу набьем, и пусть назад катит.

— Пусть катит.

Полковник уже отложил было протокол допроса, как вдруг мелочь какая-то его остановила. Чепуха какая-то. Он стал читать его снова, внимательнее.

— Канавина Стела Константиновна. Что на нее?

— Да что на нее может быть? Прописана в Грозном. В Заводском районе. В Россию не выезжала. Если выезжала, нигде не зарегистрирована. Неизвестно вообще, жива ли. Вот запрос, вот ответ.

Полковник прочел свежий, утренний еще факс. Вся миграция по Чечне, Ингушетии, Дагестану сейчас мгновенно попадала в компьютер, и на каждого вынужденного переселенца заводился индивидуальный секретный номер, позволявший отследить их перемещение по всей России. Но и без всякого компьютера Межин знал, что с этой дамой где-то в своих документах встречался. Только вот где и когда? Он поблагодарил капитана за чай и коньяк, поднялся к себе и стал рыться в папках. Минут через сорок он нашел то, что искал. Стела Константиновна была женщиной Старика. Того самого, кого приказано было найти живым или мертвым. Официально Старков обвинялся в измене и сговоре с чеченцами.

С Канавиной он познакомился во время войны при странных обстоятельствах и в дальнейшем сумел уберечь ее от расправы, хотя и не создал комфортных и безопасных условий существования. Это отдельная история. Но сейчас выстраивалась классная комбинация — попытаться пропустить Перова в Грозный. Канавина находилась там или где-то неподалеку. Перова следовало вести и оберегать. Он встретится с Канавиной, и, скорее всего, она пошлет его. Или не пошлет. Женская голова хуже, чем загадка. Это преступление. Старков, если он находился в Чечне, не мог не прореагировать. Он должен был показаться. Через Канавину его не взять. Она уже как профессиональный опер. Прошла школу войны. А вот Перов растеряется, растает, начнет метаться. И взорвет ситуацию. Не может не взорвать. Старков может и не прореагировать. Мог бы. Но он устал. Операция тонкая, построенная на психологии, интуиции, допусках. Требует большого количества людей. А большее предпринять не представлялось возможным.

Ночью полковник связался по «ВЧ» с Москвой, внес предложение и уже утром получил согласие. Перов пошел в работу.

Путь мой назад, в уездный город СПб, предполагался скорбным. Деньги, как и все остальное, отобраны в комендатуре. Ребра, кажется, целы. Капитан бил меня все же не насмерть. Вторая плацкартная полка все же лучше, чем нары в камере комендатуры. Опять удача. Без вести мог пропасть.

Я думал о тебе.

Был милосердным свет.

И память пустослов.

Все целила под дых.

Память в погонах капитана. Я задремал.

— Эй! Слезай, однако.

Я открыл глаза и свесился с полки. В Моздоке мы делили плацкартную клетушку с дембелями. Я для них был чужим и лишним. Они радовались жизни и поминали товарищей. Теперь дембелей уже не было. На столике лежали лаваши, курица, зелень. Пепси-кола и литр водки. Я слез.

Гостеприимный попутчик оказался бизнесменом из Москвы. Он ни о чем меня не расспрашивал, а только подливал, нес какую-то чушь про инкассо и черный нал. Про грузопотоки и цены. Часа через три появились еще литр и лапша быстрого приготовления в безумных количествах. Перед Ростовом я расчувствовался и рассказал вкратце свою историю. Мужик этот, что назвался Серегой, ругал военных, ФСБ, чеченов не ругал, говорил, что они слово держат. Но, чтобы покончить с войной, советовал применить напалм и нейтронные бомбы. Вакуумными чеченов не взять. Только вот прежде нужно вытащить из Чечни бабу мою. Ничем помочь он здесь не мог, советовал только не повторять попыток со стороны Моздока. За хорошие бабки можно и здесь проскочить, но не стоит. Есть Дагестан. Есть Грузия, наконец. Другие каналы. Например, самолет из Москвы. Главное — не наступать на те же грабли.

В Ростове Сергуня дал мне денег взаймы. Чтобы доехал до дома и ни в чем в пути не нуждался, подождал, пока я куплю купейный билет и сяду в поезд, оставил номер ростовского телефона и пожал на прощанье руку.

— Будешь у нас в Питере — заходи. Вот адрес.

— В ближнее время не обещаю. Ну, пока.

В купе вошла интересная дама, и больше никого. Жизнь стала лучше, жизнь стала веселее. Когда поезд тронулся, тот, кто сопровождал меня до Ростова, вынул мобильник и доложил кому-то, что объект отбыл на Москву, передача с рук на руки состоялась, после чего прошел в кабинет военного коменданта вокзала.

По Москве меня вели от поезда до поезда, плавно, сидели со мной в пивнушках, смотрели фильм в кинотеатре «Пушкинский», передавали в питерский поезд. Я был в порядке, и дверь моей коммунальной комнаты в конце концов благополучно за мной захлопнулась. Я вернулся, не ведая о худом.

— Ты посиди тут полчаса, я материал добью, — сказал Слава Векшин, еще один большой чеченовед.

— У тебя пива нет?

— Только водка. Будешь?

— Не. Не хочется. Я вниз спущусь. Тебе брать?

— Возьми светлого пару. Денег дать?

Моховая несколько изменилась с тех пор, когда я бывал тут. Подвальчик «24 часа» метрах в пятидесяти от дома Векшина. Не торопясь, я пропутешествовал в его чрево, где взял два «Мартовских» себе и две «троечки» Векшину. Тут же обнаружилась лучшая рыба всех времен и народов — мойва холодного копчения.

— Подожди еще минут так пять. Можешь вот почитать кое-что про Чечню.

— Твое?

— Не. Прикладной материал.

Прочитал я следующее.

«О некоторых прогностических оценках развития ситуации в ЧРИ.

Все попытки Масхадова объединить вокруг себя оппозицию не приносят положительного для него результата. Представляется, что это не случайно.

Психология чеченцев противогосударственна. Первооснова всего того, что вайнахи вынесли из истории и сохранили, — это противогосударственность. Любая власть — это насилие. А уклад жизни вайнахов на протяжении многих веков — это свобода человека, поставленная выше всего. Все, что сделало чеченцев чеченцами, — ЭТО НЕПРИЯТИЕ ВЛАСТИ». (Газета «Великий джихад», орган Союза ветеранов юго-западного направления, № 1, ноябрь 1998 года.)

В другой газете доказывается, что Чечня не должна слепо копировать зарубежные образцы государственного устройства. Классическая модель «триединой власти» (президент — парламент — суд) для чеченцев не менее чужда, чем коммунистическая власть. Национальный менталитет чеченцев был величайшим благом в эпоху родового (кланового) паритета с его ясной, простой и гармоничной системой всеобщего равенства… в то время как сегодня… каждый чеченец знает, что президент Масхадов окружил себя представителями клана алерой и что всеми нефтяными и иными делами страны распоряжается именно его клан… Но вся беда чеченцев в том, что, приди к власти любой другой человек… об этом человеке будут говорить то же самое. (Газета «Чеченец», № 5, 1998 год.)

«Самое крупное достижение чеченской государственности — двадцатипятилетнее правление Шамиля…»

Векшин закончил работу и выключил компьютер.

— Водку будешь?

— Давай, — сломался я.

Мы ели яичницу с сосисками, пили пиво и время от времени пропускали по стопке «Синопской».

— Чего тебя опять несет в Чечню?

— Человека одного надо найти.

— Родственник?

— Ага. Жена.

— А где?

— Не знаю. Заводской район. Дом, улица, гастроном, абрикосовые сады, черепичная крыша. А где теперь — не знаю.

— И что? Ты взял и поехал? Прямо так?

— У меня друга убили. Великосельского Федю.

— Слышал.

— Я документы его переделал на сканере и поехал.

— И как?

— В Моздоке прошел ровно сто метров — и в комендатуру, потом СИЗО. Допрос, камера, пинок под зад — и в поезд. Пока на нарах лежал, пить не давали двое суток.

— Почему?

— Что-то с водой было. Непонятка какая-то и напряг. Все бегали, суетились, стрельба была за стенами, неподалеку.

— А потом?

— Со мной капитан поговорил.

— Из ФСБ?

— Из него.

— И что?

— Они про меня быстренько информацию скачали, покрутил он пальцем у виска и в поезд отвел лично.

— Ты же мог плохо кончить!

— Да кому я нужен?

— Вот потому и плохо. Террористы кругом и враги народа. Ваххабиты и олигархи. А тут ты со своей дурью. Пропутешествовал бы подальше, и кранты. Или в зиндан, или с пулей в затылке на обочине.

— Да ну.

— Баранки гну.

— Ты меня жизни, что ли, учить будешь?

— Буду. Ты сиди. Мойву свою ешь.

Мойвы мне уже не хотелось.

Слава стал думать. Потом объяснил мне ситуацию:

— В Чечню теперь абы кого не пускают. Нужна аккредитация, потом жить должен в специально отведенном месте, работать под охраной, с прикрепленным подразделением. Тебе так больше нельзя, ты засветился. Газетка твоя хилая, а вольным стрелком тоже не получится.

— Значит, все?

— Да, ты можешь платить баксы на блоках, ехать куда тебе заблагорассудится, и при этом вероятен результат, о котором я тебе говорил.

— Я все равно поеду. Ты только расскажи, как лучше.

— Я тебе помогу, пожалуй. Из Москвы там бывают мужики из КРО — Конгресса русских общин. Ездят за заложниками. У них чеченская крыша. То есть въедешь с ними в Чечню, и у тебя будет некоторый статус, который, впрочем, ничего не гарантирует. Но проблем гораздо меньше. У тебя деньги есть?

— Займу.

— Нужна хотя бы штука. Тогда доберешься до Грозного. Там скажу, к кому обратиться. А дальше — как сложится. Зря ты это затеял.

— Я знаю. Но поеду.

— Ну что ж. Достойно уважения. Звони мне завтра ближе к ночи. И собирайся потихоньку. Чтобы ничего лишнего и все функционально. Как в поход. Чтобы в автономном режиме мог жить с неделю.

— Я так и собрался в прошлый раз.

— И что?

— Все реквизировали в Моздоке.

— Ты хоть чеченца живого когда видел?

— Косвенным образом. При большевиках и на Новый год.

— А в камере?

— Карачая.

— Тогда это не считается. Хочешь, познакомлю с питерскими? Есть интересные личности. Хотя лучше не надо. Лучше сразу головой в омут.

— А чем они отличаются от нас?

— Тем, что они не такие, как мы. Потом сам поймешь.

Я опять собирался. Взятые в долг доллары и рубли зашивал в потайные места. Сервелат, тушенка, чай, кофе, сахар, сухари. Нож многофункциональный, теплая одежда и шапочка вязаная, рубахи и батарейки к приемнику. На Литейном в магазине спорттоваров опять купил военную зеленую флягу и залил ее джином по самую крышечку. Спички и зажигалки. Бумага и фонарик. Батарейки для фонарика. Советская еще карта Кавказа, хорошая, разрезанная на фрагменты и готовая к работе. С упорством обреченного я повторял попытку восхождения.

В Махачкалу я вылетал из Москвы на сто пятьдесят четвертом вместе с мужиками, летевшими за заложниками. Они знали Славу Векшина по университету, и он за меня поручился. Меня должны были доставить на границу, потом в какой-то аул, а потом в Грозный вместе с людьми Хачилаевых и сдать с рук на руки корреспонденту «Грозненского рабочего» Вахи Дааеву.

Слава Векшин с силовыми структурами не сотрудничал. То есть сливали через него по случаю материалы, иногда он сам просил помочь с информацией — не более того. Мне помогал бескорыстно и в меру сил. О Старкове слыхом не слыхивал. Но в КРО меня уже ждали. Как-то все гладко и удачно прошло. Тень какая-то, подозрение, догадка мелькнула и растаяла. Я даже стал в московском поезде приставать к попутчикам и задавать наводящие вопросы. Про Чечню никто слыхом не слыхивал и вида не подавал. Все шло к благополучному пересечению чеченской границы. Люди в КРО со мной работали молчаливые. Выдалось несколько часов свободных, и я попросился в город. Погулять и подышать воздухом весенним столицы.

Я попробовал представить себе машину времени в «стекляшке» на Цветочном бульваре. Мне всегда казалось, что там не высокие энергии и компьютеры, а нечто вроде редуктора и трансформатора. Простое что-то. И что собрать ее можно дома. Поставить в темной комнате и путешествовать. Все эти кварки и теория относительности — большое шарлатанство. Нет этого ничего. Как нет никакого абстрактного искусства. Может быть, и СПИДа никакого нет. Есть большие корпоративные заговоры. Мозгокрутов ученых, искусствоведов, врачей и адвокатов. Чтобы откачивать субсидии и обирать народ гонорарами. Я пил сладкий портвейн под полуфабрикатские котлеты, а три времени, как три шестерни, вращались на призрачных осях. И чем больше я пил, тем быстрее они вращались. Они передавали друг другу вращение, страх, надежду. Они передавали любовь. Но вот незадача. Когда настает время для этого, шестеренки проскальзывают, зубья попадают не в свои впадины, рвутся призрачные нити. Трамвай «двоечка» катит по рельсам вокруг города. Кажется, там было по пути три площади. Как три шестерни. Как три солнца. Как три времени. И шестерня, сошедшая с оси, рвет и калечит попавшую под нее плоть…

— Извините. Этот столик у меня заказан.

— Что?

— Заказан столик. У меня постоянные посетители ждут.

Действительно, они ждали. Я посмотрел на часы и обнаружил, что слегка опаздываю. Наверное, в Шереметьево уже волновались.

Официантка была несколько растеряна. Она не смотрела мне в глаза, а я забыл расплатиться, но мне никто не напомнил. Только в метро я полез в карман рубашки и обнаружил там отложенный на эту «стекляшку» стольник. Следовало его немедленно потерять или потратить, так как нельзя брать ворованное. Это ничего, что у нас все украли. Нужно расплачиваться по счетам, и тогда когда-нибудь с нами расплатятся за все.

В самолете мне сунули газету «Защитник Отечества», напечатанную совсем недавно в Грозном. Я раскрыл ее.

«Чеченская демократия возможна как конституционная теократия, ибо чеченский народ глубоко набожный, и его сознательная воля тысячелетиями формировалась на основе идей покорности единому Богу и принципа совещательности».

«…На нефтепроводах отмечены многочисленные врезки нефтеворов. В октябре при перекачке из мест добычи на перерабатывающие предприятия из 6176 тонн до заводов дошло лишь 1246».

«Более двадцати человек погибли в селах Цацан-Юрт и Гёлдаган в огне пожаров на самодельных котлах по перегонке нефти в бензин и солярку. Столько же получили ожоги различной степени тяжести. Сейчас в этих двух населенных пунктах Курчалоевского района до тысячи нефтяных „самоваров“ по кустарному производству нефтепродуктов».

Белые облака скрыли землю, солнце плыло справа по борту. В самолете в последний раз я был лет десять назад, и оттого, наверное, произошло смещение времен и мне привиделся на том конце пути постылый советский аэропорт с аквариумом зала ожидания, набитым людьми, где очереди в кассу и автоматы с газированной водой.

В Махачкале по залу слонялись несколько человек. Аэропорт больше походил на военную базу. Стволы, каски, береты, шапочки и бэтээр при въезде. Нас ждали.

В Чечне

Я откинулся на спинку сиденья. Наши «Жигули» шли третьими, «рафик» и «Нива» впереди, «ХАЗ» замыкал. Женщина, сидевшая справа от меня, — жена заложника. На вид лет семьдесят, значит, на самом деле пятьдесят. Такие приключения здорово старят. Журналист справа от нее и представитель Конгресса русских общин — на переднем сиденье. В «Ниве» Хачилаев с охраной, «рафик» набит под завязку дагестанцами, «УАЗ» — терра инкогнита. На блокпостах проверяющие отскакивают от него, едва начинается проверка. Это вселяет надежду. Власть есть власть в любой ситуации и на любой территории.

Камуфляж, маска, бронежилет, автоматы наперевес. Мои документы проверяются от и до. Но теперь они не паленые. Я сам за себя ответчик, а поручитель — вот он, в той машине, что впереди. Тем не менее каждый раз лицо мое раскладывается на точки, признаки и расстояния, чтобы ненароком зацепить что-то из ориентировок. Цвет глаз, шрам или родинку. Характерными приметами не обладаю. Зачем лечу на огонек свечи? Ради женщины. А есть ли она? А может, и нет ее вовсе. Есть полуистлевший труп, слегка прикопанный и обглоданный собаками. Или сумасшедшая старуха в ауле, на огороде, с миской кукурузной каши наполовину с помоями и долгой воспаленной памятью о «конвейере». Там все братья — и хохол, и араб, и чеченец. Но, как бы то ни было, я найду ее или то место. Окрестности, прекрасные и однообразные, эти мне уже осточертели. Я закрываю глаза.

— Четыре тысячи овец угнали из этого района в прошлом году, — рассказывает корреспондент Костя, — четыреста голов крупного рогатого скота, лошадок сотни полторы.

— Материал, что ли, писал? — спрашиваю я.

— А то.

— А как район-то называется?

— Ногайский.

— Ногайский, — повторяю я, — красивое название. А расскажи мне что-нибудь.

— Да ты же газеты читаешь.

— А кроме газет?

— Да все примерно так. А что не так, лучше не говорить. Меньше знаешь, дольше живешь.

— Мудро.

— Я тут работаю вахтовым методом уже полгода. Месяц я, месяц друг мой Колька Ежеватов. А обстановка фронтовая. Скоро вдарят по нам из всех калибров. Выстрелы, взрывы, угон машин, заложники. У Чечни территориальные претензии к Дагестану. Они считают своим Ауховский район.

— А люди-то богато небось живут?

— Это они при большевиках жировали. В семье народов.

Водитель, дагестанец, хмыкает и оборачивается.

— Чего головой вертишь, Махмуд?

— Да ничего, проскочили коммунизм и не заметили.

— То-то же.

— Восемьдесят процентов населения за гранью нищеты. Десять тысяч беспризорных детей. Организованных преступных группировок примерно столько же.

— Я не ослышался? — спрашиваю я.

— Он прав, — подтверждает Махмуд.

Опять блокпост, и опять. Все ближе к границе и все тревожнее. Разбитое шоссе уходит в горы, и мы развлекаемся поворотами на серпантине. Снега нет, дорога хорошая, и появляется солнце. Наверное, это не самый худой знак.

— Только не ходите на блокпост, умоляю, — говорит Кафар, глава администрации аула. На соседнем блокпосту его власть заканчивается. Там уже другой «генерал». Кафар толстый и добродушный. В джинсах и кожаной куртке, как комиссар. Ему бы еще буденовку или бескозырку. В голове моей каша и смешение времен. Мы уже на территории Чечни. На покосившемся сарайчике надписи зеленой краской: «Аллах акбар» и «Таможенный пост». Буквы неровные, с подтеками.

Бетонные плиты, сжавшие дорогу так, что может пройти только одна машина, с кусками торчащей арматуры.

С чеченской стороны хмурые мужики без масок. На каждом — целый арсенал. Такие стволы, о каких я и помыслить не мог. Много полезного и существенного узнаешь в романтических поездках. Здесь наших документов никто не просит. Мы здесь совсем с другой целью. Исключая меня. Но это — позже.

Стоим долго, и Хачилаев начинает волноваться. Разговоры по мобильникам и выяснение каких-то деталей в сарайчике. Женщина всю дорогу молчит. Смотрит тупо на дорогу и молчит. А все это затеяно для нее одной.

— Хотите коньяка? — спрашивает мужик из Конгресса русских общин. Ему тоже не по себе. Мы с Костей не отказываемся. Фляга военная, зеленая, как у меня, коньяк хороший, крепкий. Я делаю два больших глотка и с сожалением отдаю флягу.

— Держи бутерброд. — Костя дает мне ломоть лаваша и изрядный кусок дорогого сервелата.

— Перекусите, Анна Ивановна?

Женщина мотает головой. Наконец подъезжает машина с той стороны. Это тоже люди Хачилаева. Они что-то докладывают ему. Костя выходит из машины и идет слушать, возвращается.

— Есть хабар. В ауле полтора десятка автомобилей. Чеченцы собрались со всей округи. Почти все пьяные. Была драка с местными, потом все улеглось. Началось что-то вроде дипломатического раута. Пьют, закусывают. Короче, кажется, дело к развязке, кажется, обошлось.

Анна Ивановна плачет, я выхожу из машины и прогуливаюсь.

Из рукописи Федора Великосельского

Надир Хачилаев

На счету Хачилаева около семидесяти освобожденных заложников. Хачилаев лакарец. Это одна из народностей в Дагестане. Он представитель одного из самых уважаемых родов. Брат Надира Хачилаева Магомед — депутат Народного собрания Дагестана.

Когда местные власти не могут справиться с обстановкой, то просят помощи у Хачилаева.

Двадцатого мая девяносто восьмого года в Новолакском районе Дагестана чеченцы захватили сразу более восьмидесяти человек и погнали их на территорию Чечни. Жители окрестных сел сформировали ополчение и блокировали границу с Чечней. Со стороны Чечни выдвинулся крупный вооруженный отряд. До начала кровавой бойни оставались минуты, когда глава правительства Дагестана Хизри Шихсаидов, которому подчинены силовики республики, пришел к Хачилаевым.

Братьям удалось остановить войну и забрать заложников.

Тогда дагестанские власти, убоявшись содеянного, решили разоружить и Хачилаевых. На рассвете, когда дом, где они находились, был полностью блокирован, братья поговорили с премьер-министром по телефону. Однако премьер не пошел им навстречу, и в семь утра по дому был открыт ураганный огонь. Людям Хачилаевых удалось прорвать оцепление. Позже братья со своим отрядом сделали ответный жест — захватили здание Госсовета Республики. Теперь Магомед Хачилаев в тюрьме, а Надир — персона нон-грата в республике. Он скрывается в Чечне и освобождает заложников.

…Старик-заложник вышел из «рафика». Анна Ивановна пошла ему навстречу и потеряла сознание. Ее подхватили.

— Может, передумаешь? — спросил Костя.

— В огне брода нет.

— Ну, тогда с богом.

Когда колонна ушла на российскую сторону и замыкающий «УАЗ» скрылся за поворотом, я заплакал.

— Добро пожаловать в свободную Ичкерию, — торжественно произнес мой сопровождающий. Он был худ, невысок ростом и без оружия.

Я оказался в ауле, название которого забыл, посреди пьяных, только отошедших от разборки чеченцев. Меня повели в дом.

— Андрюша! — окликнули меня.

— Да.

— А я Ахмед.

— Я рад за тебя.

— В плен хочешь? Выкупа много будет? Ты богатый?

— Гол как сокол.

— Все так говорят вначале.

Это был мой первый чеченец, с которым я говорил в Ичкерии.

— Видишь вон тот дом?

— Который?

— С зеленым забором и черепичной крышей.

— Вижу. А почему у тебя черепичная?

— Это не у меня. Это у бывшего председателя. Туда иди. Вот.

И он отдает мне свой мешок и автомат.

— Зачем это?

— Неси. Устал я маленько. Да еще кое-куда зайти нужно.

— А… Это… Дойду я до него?

— Не говори чепухи. Ты у меня в гостях. А кто обидит — стреляй. — И он громко смеется. — Иди, там вроде гостиницы. Тебя ждут.

И Ахмед оставил меня одного, совсем недалеко от живописной группы чеченов, которые еще только-только отошли от разборки по поводу заложников.

Меня всегда умиляли в новостях кадры с аккуратными заборами вокруг чеченских домов. В эти эфемерные сооружения вкладывалось столько труда. Нужно было и трубу нарезать, и жесть накроить, и узор сделать. А если кирпич, то тоже кладка с какими-то прибабахами. Заборы эти означали в сравнении с русскими, даже крепкими и замысловатыми, одно — у них вселенная бытовая, она же крепость, — это дом. У нас — весь белый свет. И внутри должно быть то же самое. Я открыл калитку и шагнул во двор, весь в деревьях.

Мне не удалось осмотреться, поскольку тут же открылась дверь и навстречу мне вышел юноша в кожаной куртке поверх спортивного костюма.

— Заходи, гостем будешь.

— Аллах акбар, — зачем то приплел я.

— Хайль Гитлер, — отозвался он и принял у меня автомат и мешок. — Добро пожаловать на землю свободной Ичкерии.

Из средней большой комнаты меня провели через кухню, где прямо из трубы, из шланга какого-то гофрированного, просунутого в плиту, шел газ. Пламя горело ровно и невозмутимо. В казане варилось мясо.

— Кушать будем. Отдохни пока.

Вторая по коридору комната была приготовлена для меня. Койка с панцирной сеткой, застеленная солдатским одеялом, подушка, чистые простыни и наволочка. Матрас. На столе — древний советский графин и граненые стаканы. На стене — громкоговоритель. Я покрутил ручку громкости. Тишина. Шкаф обычный, канцелярский. Окна во внутренний двор. Там беседка, сад и стена уже глухого каменного забора.

Я присел на койку, осмотрелся. На спинке кровати висело полотенце. Значит, где-то была и ванная комната. Я вышел в коридор.

— Как звать тебя, юноша? — позвал я парня.

— Магомед.

— Хорошее имя.

— А главное, редкое. Чего хочешь? Сортир дальше по коридору. Умывальник там же.

Никакого водопровода не было в помине. Не работал. Но все здесь умиляло. Унитаз дорогой, от какой-нибудь «Лаверны» или «Кратона», раковина примерно оттуда же. И эмалированное ведро с водой и кружкой на дужке. Я сходил в комнату, вынул из сумки своей зубную щетку, пасту, мыло, бритву, чистую рубашку. Умылся, привел себя в порядок. Захотелось еще немного пожить.

Я прилег на свою койку и задремал. Очнулся оттого, что кто-то на меня смотрел. Это Ахмед, прошел в комнату тихо и сидел теперь на стуле напротив.

— В разведчики не годишься. Не чувствуешь опасность.

— А в чем она? Я же в гостях.

— Кругом война. А вдруг сейчас русские? Кто таков? Я гость Ахмеда. На кухне Магомед. И пойдем все по одной статье.

— По какой?

— По той, где импровизированный расстрел при попытке что-то объяснить.

— Меня уже расстреливали в Моздоке.

— Расскажи.

— Потом как-нибудь. Жрать хочу.

— А ты не местный? Жена тебя не кормит?

— Вот именно что не местный.

Он вышел на кухню и вернулся с мясом, лепешками, литровой бутылью какого-то пойла. Все это, включая горячую кастрюлю, нес одновременно, как эквилибрист.

— Я парня отпустил. А мы поговорим. Покушаем. Ахмед опять отправился на кухню и принес тарелки, приправу какую-то, густо пахнувшую чесноком. Разлил по стаканам зелье.

— Коньяк.

— А вера позволяет?

— Не говори чепухи. Ну, будем.

Потом он долго объяснял мне, что такое вайнах.

— Я агроном. Колхозник. И поэтому мне легче тебе объяснить все через, мягко говоря, удобрения.

Ахмед раскраснелся от коньяка, хорошо поел, размяк. На вид ему было лет сорок. Залысины, шрам на лбу. Под обмундированием рубашка без воротника. Черная.

— Все идет от земли. От культуры земледелия. От среднегодовой температуры, ландшафта. Другими словами, русские — это поле. Вайнахи — сад. А между садом и полем всегда существовали различия. Я, когда началась перестройка, пошел в кооператив. Потом еще круче.

— Да какие у вас кооперативы? Навезти бомжей из Владимира, и пусть себе работают.

— Бомж работать не может. Он может служить. Валла — билла. Он лай. Раб то есть. У него нет души.

— А у меня душа есть?

— Трудно сказать. Вот ты думаешь, мы ради тебя барашка зарезали?

— Да нет. Не думаю.

— В другое время каши бы получил. А так, считай, повезло. Правда, повод печальный.

— Поминки?

— Поминалки. Не твоего ума дело.

— А что спрашиваешь?

— Ты со мной так не говори. Знай меру.

Он встал, вышел. Я тем временем оглядывал следы застолья. Мяса оставалось много. Я давно не видел столько. Жаль, что съесть невозможно. Я взял еще кусок. Ели мы руками. Макали мясо в соус, заворачивали в лепешку. Я оглядел комнату повнимательнее. Стены оклеены импортными обоями. На полу линолеум. Люстра рожковая. И главное, на стене репродукция — «Тройка» Перова. Совпадение дичайшее.

Наконец Ахмед вернулся.

— Посты проверял. Здесь не все довольны тем, что мы тебя принимаем как гостя. Надо было для отвода глаз в яму посадить. Есть весьма комфортабельные. Ну ничего. Насидишься еще, — пообещал он бодро. — Так вот. Про сады и поля.

Между садом и полем всегда существовало глубокое различие. В садах сажали черенки, побеги и семена растений, которые требовали особой заботы во время роста. Они давали луковицы, клубни или корни, урожай которых можно было распределять на весь год. А культурные травы, растущие в поле, требовали другой заботы, людских ресурсов и техники. Они давали урожай раз в году и требовали, ну… финансирования какого-то. Но сад-то намного старше поля. Плоды сада не требовали обработки на огне. Их сушили, вялили. Плуг и соха — это поле. Палка-копалка — для сада. И в саду товар штучный, а труд квалифицированней.

Но и в полях вайнахи обошли славян. От нас ближе до шумера. Здесь, помимо злаков, культивировали лен. А в конопле и рапсе предки нашли жиры. А пиво было такое, что вашим балтийским после него только блевать.

Я молчал, не реагировал на наезды и манипуляции эпохами. Одно было приятно. Этот чеченец оказался грамотным. А может быть, мне подсунули самого грамотного в этом ауле.

— А ты знаешь, каков был наш древний вайнахский плуг? Его тащили волы, а приспособление для сеяния выбрасывало семена в борозду. И еще. Мои предки не вывозили навоз на поля. Поле — не место для дерьма. Поля удобряли мусором из разрушенных селений. Там, в культурном слое, было все. Вся микроорганика. И потому у нас нет дерьма в генах. А почему мы предпочитаем ячмень пшенице?

— В ячмене меньше дерьма.

— Правильно. Наша почва менее плодородная и щелочная. Набор злаков невелик и постоянен. Легко поддается селекции. И не вырождается. А почему?

— Потому что в них нет дерьма.

— Да ты умный. Совсем как я. Так в чем отличие вайнаха от славянина?

— В вайнахе генетически меньше дерьма.

— Умница. Ты не обижайся. А коньяк я заберу. А то напьешься ночью, завтра не встанешь. А у нас дорога длинная. Почему все русские — пьяницы?

— В них слишком много дерьма. Как в свиньях.

— Дай я тебя поцелую, брат. Ты умный. Ты не трусливый. А зачем тебе в Грозный?

— Там женщина у меня.

— Вай. Валла-билла. Ты как всегда прав. Там больше нет девочек. Только женщины. А те, что не женщины, уже не живут. Ну ладно. На этой оптимистической ноте и закончим. Приберешься тут. А я в соседней комнате лягу. Хочешь — поешь. Вода в графине. А коньяк я заберу.

И он забрал бутыль, где осталось меньше половины.

— А чай?

— Вай! Чая не будет. И много воды не пей. Жир схватится. Умрешь от заворота кишок. А я деньги взял. Должен тебя довести до места.

Через пятнадцать минут пришел Магомед и принес горячий чайник, чашку и два пакетика «Липтона». Еще через пятнадцать минут я спал как убитый.

Из допроса наемника Вячеслава Старкова во время первого ареста

«— Вы прописаны в Алма-Ате?

— Да.

— Откуда попали в Чечню?

— Из Самары.

— Что так?

— Я там работал.

— Где и кем?

— В фирме одной. Сахар возил из Воронежа.

— Сам?

— Нет. Водила. А я как экспедитор.

— Как вообще мысль такая пришла?

— У меня там друг с армии.

— Кто такой?

— А вам зачем? Он же просто работяга. Предприниматель.

— Служили вместе где?

— В Эстонии. В Тартуском гарнизоне.

— Род войск?

— Авиационные техники. Хвосты самолетам разворачивали.

— Там вы, по вашим словам, познакомились лично с Дудаевым.

— Я такого не говорил.

— А вот протокол допроса позавчерашний.

— Значит, говорил.

— А какое дело у вас было до генерала? Или у него до вас?

— Я рекорд поставил. По „губе“.

— Часто сидел?

— Беспрерывно.

— Почему?

— Характер вздорный и взрывной.

— Сам придумал?

— Начальники.

— Как вас еще характеризовали?

— Как хорошего и грамотного специалиста.

— Как долго и часто общались с генералом?

— После того как он узнал, что я чеченец наполовину, смеялся надо мной, потом домой пригласил. А потом я часто у него бывал.

— Почему смеялся?

— Он меня язык заставлял учить чеченский и смеялся.

— Можете рассказать, что случилось в Куйбышеве?

— В Самаре я фуру сахара загнал и потерял деньги.

— Украл, что ли?

— Инициативу проявил, а меня кинули. Хотел заработать.

— По какому адресу жили?

— В пятнадцатом микрорайоне. Карла Маркса, четыреста восемьдесят четыре, квартира пятьдесят три. Трамвай „пятерка“, автобус сорок один, из окон видны лесопосадки, с другой стороны квартиры ТЭЦ. Фирма „Сигма“. Директор Мякишев Дмитрий Абрамович. Телефона не помню, располагались на Лизы Чайкиной, двадцать один.

— С Аллой Дудаевой встречались когда?

— Я с ней не мог не встретиться. Она меня пирожками и борщами кормила год.

— В Чечне сразу к Дудаевым отправился?

— Нет. Вольным стрелком был. В банде.

— Фамилии. Имена, факты…

— Можно в письменном виде?

— Хорошо. Расскажите про семью генерала. И, кстати, как вы в Чечне встретились?

— Меня чечены прихватили и хотели расстрелять. Пришлось требовать генерала и пугать их.

— За что расстрелять?

— За характер.

— Хорошо. Это тоже в письменном виде, к утру. Вернемся в Тарту. Все что помните».

Старков начал говорить, горел глазок диктофона, менялись кассеты, а он все говорил, и становилось как бы легче…

«— Джохар часто повторял, что ему достаточно получаса личной встречи с президентом России, чтобы все проблемы были решены, прошение о встрече с Ельциным не связано с тем, чтобы передать какую-то информацию.

— Это он в Тарту говорил?

— Нет. В Чечне. Я буду перескакивать туда и обратно. У меня так все запомнилось, и мне так легче говорить.

— Хорошо. Это он вам говорил?

— Нет. Я же детей его знал хорошо, и Алла говорила. Женский язык — горе. Обычно Джохар Мусаевич выполнял все, что задумывал. Значит, этих тридцати минут хватило бы, чтобы в Чечне установился мир. Хотя я не знаю, что именно хотел сказать Джохар Борису Николаевичу.

Я знаю, как погиб Джохар. Мне все это рассказали.

Алла часто рассуждала об истории нашего государства. Кто такие партократы и кто такие коммунисты. Говорила, что коммунисты на фронте показали себя с лучшей стороны, а партократы в тылу воспользовались результатами их победы. Набили свои карманы. Откуда взялись эти люди? Была, наверное, выведена какая-то каста, которая смогла мимикрировать. Такая у нее была терминология. Культурная женщина. Книжки писала. Теперь демократы у власти, и есть эти самые люди. Это очень страшно. Для всей России. И для Чечни.

Вначале Джохар опирался на образованных людей. На тех, что могли руководить. Например, Саламбеку Хаджиеву он предлагал место вице-премьера. Это когда Чечне давали не более трех месяцев. Все считали, что больше республика не продержится. Джохар надеялся, что Саламбек поможет поднять республику.

Джохар сказал однажды: „Ничего не выйдет. Он боится за свои миллионы“. Но, когда Саламбек увидел, что республика продержалась три года, перешел на сторону русских.

Все начиналось тогда в Эстонии. Когда к нам в Тарту приехал Мамодаев, он буквально просчитывал Джохара. То есть он выполнял чей-то заказ.

В то время Мамодаев был замминистра по строительству. Но он был снят за воровство. Это Алла несколько раз повторила.

Он ничего не предлагал тогда Джохару. Он просто его просчитывал. Знакомился. Джохар очень мало пил. С тех пор как он съездил в Мекку, капли в рот не брал. А тогда он еще пил коньяк. После полета немного выпивал. А Мамодаев был очень толстый мужчина. Он мог вливать в себя, как в бездонную бочку. Так вот, Джохар немного выпил и стал рассказывать, каким он был в детстве. Как он дрался и всех побеждал. Джохар вышел, а Мамодаев говорит: „Так он драчун“. А немного погодя: „Так он хвастун“. Алла тогда сказала что-то ехидное, и Мамодаеву это не понравилось, но он засмеялся, только как-то нехорошо.

Джохар, видимо, не хотел строить криминальное государство. Ему достались чиновники аппарата, которые все воровали и делились с московскими хозяевами. Правда, были и исключения. Зелимхан Яндарбиев — человек, говорят, порядочный и честный, и он прошел весь путь вместе с Джохаром до конца. Мовлан Саламов тоже честный. Удугов, министр информации, — умница, но наркоман. Дудаев трижды менял весь ближний круг. Это были образованные, но вконец испорченные люди.

— Это мнение Аллы Дудаевой?

— Да. Но и я примерно так считаю. Поговаривали, что Дудаев долго оставался жив, потому что имел какой-то компромат на президентское окружение. Джохар на эти вопросы и намеки только улыбался.

Он должен был встретиться с президентом где-то 9 мая. Но встреча не состоялась. Алла просила гарантировать безопасный проезд. Через иностранные посольства решали этот вопрос. Но они, видимо, сами боялись. Пробовали через Тутакова. Потом по телевизору показали, что он арестован и у него тол какой-то нашли. В это самое время. Это, наверное, знак был. Тутаков вел переговоры в Москве.

Потом она обратилась к Черномырдину, но он только сказал, чтобы приезжала, но больше ничего конкретного. Поэтому ей пришлось пробираться до Ингушетии. В Ингушетии она узнала, что канал с Тутаковым закрыт. Были еще планы. Я о них ничего не знаю. Уже закрытая информация. Потом она решила попробовать встретиться с Коржаковым. Не получилось. И тогда решилась на крайнюю меру — выехать в Турцию и устроить там пресс-конференцию, на которой рассказать то, что дошло бы потом до Ельцина, а он бы понял, о чем речь…

— Как вы считаете, откуда были деньги у Дудаева?

— А вы думаете, что у него были деньги?

— Ну, во всяком случае, люди жили даже во время блокады Россией и жили нехудо. Государство ведь на чем-то держалось?

— У него самого лично никогда денег не было. А те, что были у аппарата, учитывались до копейки. Он хорошо этому научился, когда был начальником штаба.

— Но ведь были же контракты у него с западными странами? Он ведь по нефти контракты сам подписывал, все это знают. А дело Гантемирова? Вы его видели близко?

— Несколько раз. Этот человек мэром был поставлен, когда ему было двадцать семь лет. И знаете что он сделал? Заявил по телевидению о том, что сможет отремонтировать все в городе и наладить. Его спросили: как? Так он собрал всех коммунальщиков и строителей бывших и сказал им: „Вы всю жизнь грабили советское государство. Теперь вложитесь в дело, а потом снова начнете грабить“.

— Говорят, что он был полновластный хозяин города и в его дела не вмешивался даже Дудаев. И этот первый полк постовой службы…

— Князем он не был. Он был очень ловким человеком. Когда ему говорили правду в лицо, он начинал смеяться и обнимать человека. И Джохар очень долго ему верил. Гантамиров продал очень много недвижимости в Грозном, а Джохар этому не верил. За руку его никто не поймал. А потом он купил несколько десятков бронетранспортеров и поставил их на базе. Джохар его спросил, и тот ответил, что это на его личные сбережения. Он занимался бизнесом. И пообещал подарить эти машины Дудаеву к двадцать третьему февраля. Потом еще прошло несколько месяцев, и появились русские войска. „Тогда и стало ясно, зачем нужны были эти бронетранспортеры и кому они предназначались в подарок.

— И часто так разочаровывался Дудаев?

— Был такой, например, Хусейн Мараев. У него якобы были какие-то пути, чтобы переправить нефть. Он пообещал, причем по телевидению, что эту нефть продаст. Очень много нефти. А потом он уехал и скрылся вместе с деньгами.

— И что? Этих людей не преследовали?

— Вы знаете, на них уголовные дела заводились. Была у них женщина одна, но она с парламентом не ладила. Очень умная была. Но она же женщина. Ее запугать могли или запутать.

— А Дудаеву угрожал кто-нибудь? Или предлагал? Ведь из-под пера его выходили финансовые документы. Большие деньги.

— В Литве напечатали книги Дудаевых. Стихи Аллы и книгу Джохара. И они, говорят, не получили ни копейки. Понимаете, у чеченцев приняты такие подарки. Так Джохар запретил даже гонорар получать. Сказал, что деньги сейчас нужны республике.

— А что, Дудаев никогда не жалел о своей судьбе?

— Знаете, он даже мне однажды признался: „За эти годы я сто раз пожалел, что родился“. А во время войны ему стало легче.

— Часть охраны улетела на самолете, на том самом, на котором должны были улететь вы… И один из них вернулся, а вы были как-то задержаны…

— Из нашей охраны остался один Муса. Он вышел из самолета и вернулся. Из тех, что был с нами с самого начала. Один Муса. Были другие, но они не в счет… Мы все время жили отдельно. Алла с Дудаевым и охрана. Группа прикрытия отдельно. А командиры и штаб приезжали на совещания.

— Вы все время ночевали в разных домах?

— Да. Ночью работали, а днем спали. Младший мальчик весь побледнел и осунулся.

— Ему одиннадцать?

— Двенадцать. И все последние дни он спал не раздеваясь, в бутсах и с автоматом в обнимку. Он говорил, что не успеет одеться.

— А как все произошло?

— Никакой взрывчатки в аппаратуре не было. Но весь мир помогал ловить Джохара. Все сговорились. Джохар должен был переговорить с Ельциным, и ему это почти удалось. И он погиб во время переговоров.

— С кем он говорил?

— С Боровым. Боровой был посредником между ним и Ельциным. Вообще было много покушений. В самом начале войны, когда мы ехали в кортеже. Джохар был в третьей, сын его в первой машине. Тогда был огонь в полнеба. Потом бомбили дом в Шалажи, откуда Джохар вел передачу. Потом еще.

— Скажите, а вот эти бомбежки, все это приходилось переживать? Или мимо вас все проходило? Бомбардировки?

— Их дом бомбили в начале войны, в него упорно пытались попасть. Но дело в том, что он ничем не отличался от других домов. Это был такой же обычный коттедж, как и сотни стоявших рядом. И около дома стоял трехэтажный. Он тоже отвлекал летчиков. Если бы это был дворец, то в него бы попали сразу. А когда пытались попасть глубинной бомбой, то она снесла как раз тот, трехэтажный. А один раз попали в автобус, что стоял за этим домом. Я помню, как из пулемета стреляли по нашему дому авиаторы. Его сын выскочил из-под навеса, а потом опять забежал, и его утащила охрана, прикрыли собой. И они все время прятались в гараж и в яму, под машину, потому что у Дудаева не было своего бомбоубежища.

— А бункер какой-то был под домом?

— Не было никакого бункера. Был у него служебный, президентский бункер под президентским дворцом.

— Ну а теперь…

— Я понимаю… Одну минуточку. Я уже говорил про бомбежки во время телефонного разговора в Шалажи. Тогда было очень страшно. Сразу четыре самолета заходили на дом. И били ракетами. И ребята из охраны их закрывали своими телами. Тащили в мертвое пространство, под окном или в углах дома, куда не попадают пули… А во второй раз Джохара взяла женщина, чтобы спасти его. Все тогда были в бомбоубежище, а они туда не могли…

— Почему?

— Их бы узнали…

— Ну и что страшного?

— Ну, мы были там негласно как бы… Приехали, уехали, и если бы узнали люди, то стали бы передавать друг другу, что видели Джохара…

— Ну и что?

— Они были бы обнаружены мгновенно. Поэтому могли оставаться только в доме…

— А ваша группа где была во время бомбежек?

— Снаружи. Мы всегда прикрывали каждый свой сектор. Давайте я расскажу все до самого конца… Когда нас бомбили второй раз во время переговоров, мы прятались в бетонную яму рядом с домом, под открытым воздухом. Женщина та первой побежала в подвал. Она на Дудаева надела дубленку, чтобы его никто не узнал. И я, когда они бежали из дома к яме, видел, как они пересекают огороды и снижается самолет, и посылает ракеты прямо в них. А Джохар запутался в полах этой дубленки и чуть-чуть не упал, но она дернула его за руку, и они скрылись за углом дома. Спаслись чудом.

Но была еще одна попытка, еще один обстрел, когда я с ними не был, но они вернулись…

— Но в последний раз вы были вместе?

— Да.

— И?

— Говорят, он видел сны, в которых был уже наверху вместе с Джаниевым и Курбановым.

— Вы хоронили его?

— Нет. Меня не позвали.

— По чеченским обычаям?

— Его хоронили, естественно, мужики из личной охраны. Но Аллы не было рядом. Ей не полагалось на кладбище заходить. Она сидела около его тела, когда они копали могилу, а потом они его понесли. Она очень не хотела, чтобы это было ночью. Так мусульман не хоронят. Его собирались отвезти к родным горам. И он заранее показывал нам место в горах, очень высоко, где было его родовое кладбище. Это было его предсмертное желание. И она два дня упорствовала, усовещивала всех.

— А почему не кладбище?

— Считается, что когда люди плачут на Земле, это затрудняет путь к Богу, потому что, когда человек оглядывается назад, вернее душа, ей хочется вернуться к тем, кто плачет…

— А вы сами себя считаете чеченцем или русским?

— А этого, товарищ начальник, я вам не скажу…“»

Та самая квартира…

— Это здесь.

Ахмед затормозил, и я решил было, что пора выходить.

— Подожди. Довезем до самого подъезда. Показывай.

Мне хватило разумения назвать другой дом, напротив.

— Ну, прощаться не будем, — ощерился он в жизнерадостной улыбке, — отдыхай, ни в чем себе не отказывай. А будете у нас на Колыме, милости прошу. — И он захохотал.

Я ступил на камни этого города. Ахмед еще долго не выключал двигатель. Он ждал. Мне пришлось войти в подъезд, на который я указал, подняться, подергать дверь. Она не была заперта, поскольку косяк был снесен напрочь. Я прошел в квартиру, выглянул в окно. Ахмед ждал. Я помахал ему рукой, и он уехал. Все равно мне некуда было деться. Авто скрылось. Я еще подождал в квартире, где разгром, фекалии в углу, простреленные перегородки, а потом пошел туда, куда и направлялся.

Наверное, абрикос плохо горит, и потому спиленными оказалось не много деревьев. Но гильзы и всякий хлам под ногами заполнили весь сад. Я шел по культурному слою войны.

Подъезд совсем не пострадал, а два окна со двора оказались забранными фанерой. На автопилоте я поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру была на месте и открылась от легкого нажатия плечом. Внутри никого.

В комнате, где случилось счастье, остался тот самый диван. Загаженный, но потом неоднократно приводимый в порядок. И шкаф остался. Я открыл его и нашел несколько суконных одеял и бушлат, висящий над ними. Во второй комнате остался комод, а на кухне, на ящиках из-под вина, застланных клеенкой, стояли граненые стаканы, пустая консервная банка с окурками. В раковине кое-что из посуды и одна единственная чашка из сервиза, который я очень хорошо запомнил.

Газовая плита, как и холодильник, отсутствовала, так же методично и грамотно были сняты все краны и тройники. В туалете нашлось ведро, служившее то ли ночным горшком, то ли парашей в доме моей незабвенной. Впрочем, унесенной ветром оказалась и ванна, старинная, чугунная. Паркет, затейливый и старинный, пытались отковыривать, но он был приклеен намертво.

Еще одно ведро, эмалированное и чистое, прикрытое тряпкой, стояло в ванной комнате. Вода казалась свежей, и я рискнул отпить два глотка через край. Темнело. Мне нельзя было никуда уходить и, кто бы ни оказался хозяином этой норы, нужно было с ним встретиться.

Я присел на диван. Сумка стояла под ногами. Следовало умыться с дороги, выпить самую малость и поесть. Неприкосновенная фляга легла на ладонь. Вначале я нацедил джина в кружку на полтора пальца, выпил и только тогда стал нарезать сервелат, лук, потом отломил от лаваша.

Одеяло казалось чистым. Признаков насекомых не обнаружилось. И вообще постоялец был аккуратным.

Я отпил еще водички и прилег на диван. Сны той новогодней ночи были рядом, они не могли покинуть своего дома, и надо было только позвать их. Может быть, во сне ко мне пришла бы и женщина с несуразным свои именем. Я задремал…

Сны тогда шли вдоль вот той противоположной стенки, мимо елки, их персонажи на миг отражались в старом зеркале и, взлетая на подоконник, просачивались сквозь приоткрытую форточку, чтобы улететь в звездное небо. И я провалился в эту лукавую темень.

После ужина я поставил ящик с кухни перед входной дверью, определив его равновесие как неустойчивое. От его падения я и проснулся. Половина первого, в прихожей — тишина и страх.

Наконец раздался мужской голос:

— Руки за голову, к стене. Иначе сейчас брошу гранату.

Голос без акцента, твердый и справедливый. Обладатель голоса прав. Я поднимаюсь. Я хорошо виден на фоне окна. Встав, как велено, жду. Тут же луч фонаря приходит из коридора, находит мою голову. Человек этот осторожно подбирается ко мне сзади, в спину упирается что-то твердое. Убедившись, что оружия нет, меня оставляют в покое. Потом загорается свеча за моей спиной, где-то возле дивана.

— Руки можно опустить, сесть лицом ко мне, затылком прижиматься к стене.

Я выполняю просьбу.

Мужчина худой, небритый, в цивильном пиджаке и спортивных брюках. На ногах — кирзовые рабочие ботинки. Он сидит на диване и на колене держит обрезок водопроводной трубы. Но вот поднята половица, из-под нее появляется пистолет Макарова.

— По городу с оружием ходить нельзя. Найдут — отберут и расстреляют.

— Кто?

— Хозяева.

— А дома можно?

— А дома нужно. По ночам чужие здесь не ходят. Откуда будешь?

— Из Питера.

— Возможно. А зачем?

— Человека ищу.

— А как попал сюда, за бабки?

— За них тоже. Друзья журналисты помогли.

— И что?

— Ничего.

— Сказок не рассказывай. Журналисты по ночам сидят под охраной в гостинице. Или у друзей.

— Я человека ищу.

— Смерть ты свою ищешь. Документы давай.

— Возьми, в сумке.

— Сейчас. Во фляжке что? Спирт?

— Джин.

Не спуская с меня недоверчивого взора, мужик откручивает крышку, нюхает. Потом отламывает от лепешки, глотает из фляги, захлебывается, кашляет. Потеплев немного, смотрит на меня, ест хлеб.

— Деньги есть?

— Только на обратную дорогу.

— Ты что, бывал здесь раньше?

— Здесь женщина жила.

— Жила. А как звать?

— Стела.

— Похоже на правду. Ты ее ищешь?

— Ее. Она жива?

— Возможно.

— А вы когда ее видели?

— В последний раз?

— Можно и так сказать.

— С полгода назад.

— Так она жива? — вскакиваю я.

— Сидеть. — Он выпрямляется. — Я сказал — возможно.

— Я сижу. А почему уверены, что я один в квартире?

— Да ты, видно, просто дурачок. Тут камень кругом и разруха, а глаз вокруг много. Тебя с приезда отследили. На такси приехал. Откуда?

— Из Дагестана.

— С чеченами?

— С ними.

— Денег много дал?

— За меня дали.

— А назад как поедешь?

— Мне женщину найти. А не найду — и возвращаться не нужно.

— Ты мне про любовь песен не пой. Когда ты здесь был?

— Да я, блин, уже замудохался все это рассказывать. Из меня в Моздоке все жилы вытянули и сапогами прошлись.

— Где?

— В звезде… В комендатуре.

— Так Моздок, по-твоему, в Дагестане?

— Моздок в другой стороне.

— А говоришь — из Дагестана.

— Это раньше. Завернули. А теперь через Махачкалу.

— Это верно. Хлеб не наш. Не вайнахский. И не русский. И не грузинский.

— Ты что, технолог по хлебу?

— А мы тут больше не едим почти ничего.

— Так колбасы поешь. Тушенка у меня есть.

— Свиная?

— Говяжья.

— Я сначала документы проверю.

Он лезет в сумку, достает пакет с паспортом, изучает его минут десять.

— Яйца будешь?

— Чего?

— Я яйца сегодня надыбал. Поменял на рынке на кое-что.

— Это ты сантехнику демонтировал?

— Это хозяева. Ну ладно.

Он встает, не расставаясь с пистолетом, идет на кухню, возвращается с керосинкой.

— Как же я ее не нашел?

— У меня еще много чего припрятано. Кроме ствола. Ты все понял?

— Без сомнений.

— То-то же. Иди принеси сковороду, там под раковиной, протри ее газетами. Они на антресолях.

Канистра с керосином в стенной нише прикрыта оргалитом и обоями.

— Вскрывай тушенку сам.

— Ладно. Бери нож, работай.

Он распускает мясо на сковороде, разбивает туда четыре яйца.

— Михаил.

— Меня ты вычитал в аусвайсе.

— Твой аусвайс?

— Мой.

— Ну и дурак. Будут знать, с кого требовать деньги.

— Кто?

— Хозяева. Ты богатый?

— Да ну! Журналист.

— А что не богатый?

— Всякие бывают.

— Значит не сволочь. Или дурак.

— Наверное, так и есть.

Потом он возвращается с гранеными стаканами.

— Тебе уходить отсюда нужно. И побыстрее.

— Прямо сейчас?

— Нет. Утром. Они за тобой скоро вернутся.

— Зачем?

— Да ты вещь бесхозная. Мы тут все нищие. Живем в подвалах.

— Но ты-то наверху?

— И я в подвале. Это у меня одна из квартир. Для разнообразных целей.

— И сколько их у тебя?

— Достаточное количество. Время от времени все тут чистят.

— Кто?

Он грустно смотрит на меня и не отвечает.

Мы ужинаем. Или завтракаем, потому что уже четвертый час и скоро опять рассвет на этой земле. В прошлый раз я оставил этот город, этот дом, эту женщину. Теперь придется задержаться.

— Расскажи мне, Миша, про Стелу. Что, жива она?

— Жива вроде.

— Что значит, вроде?

— Ее в городе нет.

— А где она?

— Тут.

— Где это тут?

— Неподалеку.

— Что значит неподалеку? Что ты мне впариваешь?

Мой гость, хозяин и информатор тем временем стал заметно сдавать. Джин не пошел ему впрок, на пустой желудок и с устатку. Он стал медленно клониться набок с явным намерением заснуть. У меня самого в голове образовалась некоторая мягкость и невменяемость. Я, прямо скажем, валился с ног. Я сделал еще одну попытку вырвать тезку генсека из объятий сна и… более ничего не помнил.

И совершенно напрасно. Поскольку немного погодя Михаил Сергеевич встал, потряс головой, достал из внутреннего кармана пиджачка своего коробочку, откуда извлек две большие таблетки. Он выпил их обе, с холодным чаем из банки, потом подошел ко мне, проверил пульс, зрачки, остался удовлетворенным. А потом покинул квартиру, спустился во двор, черный и страшный, где на пеньке под спиленным абрикосом его ждал некто.

— Ну что? — спросил этот человек у новоявленного моего другана Михаила.

— Отдыхает. Намаялся.

— Кто он?

— Дурак. Полный и законченный.

— Ни тени, ни намека на Старкова?

— Близко не проходил.

— Просто отморозок?

— Таких больше нет. В этом наше счастье. А может, несчастье. Романтик.

— А баба-то где? Что с ней?

— Спешно выясняем. Продержим его до вечера.

— Можно попасть под облаву. Он же прилюдно появился, зашел в квартиру.

— А в подвал его утащить, перепрятать?

— Там есть глаза. Уши. Там одно большое ухо.

— Тогда береги его. Выходить не давай.

— А вы нас берегите.

— По мере сил и возможностей.

— А может, ему аккредитоваться?

— Боже упаси. В крайнем случае вывозим из города. Матюгальник где у тебя?

— На антресолях. В тайничке.

— Ну все. Спокойной ночи.

Потом Михаил Сергеевич вернулся в квартиру, еще раз проверил мой пульс, а значит — были причины, остался удовлетворенным, уложил меня к стене лицом на диван, сам лег лицом к дверям.

Он проснулся ровно через три часа, как и приказал себе, и занялся уборкой помещения.

Утро это приходило ко мне долго, мучительно, я никак не мог понять, что это за утро, время года, город, и мне все казалось, что пахнет елью. Но пахло керосином и свежим чаем.

— Вай, сан… Андрюха! Проснулся.

— Иес!

— Иншаллах! Чай будем пить.

— Где мы?

— В городе Грозном. В Дудаевграде по-ихнему.

— Какой план на сегодня?

— Бабу твою искать.

— Куда-то ехать?

— А ты уже не хочешь?

— Так ты не говоришь куда.

— Я тут выйду ненадолго. Справки наведу. А ты из квартиры не выходи. Опасно это. Очень опасно.

— А если зайдет кто?

— Зайти могут или официальные власти, или люди из подземелья. В любом случае это нехорошо. Но я постараюсь так сделать, чтобы никто не зашел.

— А ты кто такой?

— Я местный.

Я внял советам своего экскурсовода и даже к окну старался не подходить, лишь выглядывал в щель между рамой и картоном, которым были забиты оконные проемы.

Во дворе все же обозначалось какое-то мимолетное движение, перемещение теней и явственный хруст кирпича под подошвами.

Впрочем, один из призраков дня материализовался, и я скорее угадал, чем узнал под окнами бывшего храма любви своей мужичка из вчерашнего дня, который при появлении кабриолета Ахметова встретил нас на этих графских развалинах. Я долго смотрел на него, и мне показалось, что он видит меня сквозь картон, а поскольку ни на какую власть он не тянул, а другой в пределах видимости не различалось, я оторвал картон снизу, отогнул, так что лицо мое стало видно в эту прореху времени, и мы встретились взглядами. Все у меня плохо, и здоровье не то, но зрение еще не подводило.

Мужик этот, бомж чеченский, бывший мужчина, смотрел прямо на меня, и вот он сделал движение головой слева направо и справа налево. Как бы «нет». А что «нет»? Что не так?

Потом он исчез, как и не было его, и только потом до меня дошло. Он не советовал что-то делать. Словно предупреждал о чем-то. Я еще несколько раз выглядывал в эту импровизированную форточку, но больше его не видел. Потом, около половины четвертого, послышались шаги на лестнице, смолкли этажом ниже. И все.

Я захотел есть и воспользовался своим запасом, хлебнул джина, который катастрофически убывал, не решился пользоваться керосинкой, просто попил воды из кружки, совершил необходимый туалет и опять прилег на диван. Приближался вечер. Не происходило ровным счетом ничего.

Михаил появился в квартире бесшумно.

— Не годишься ты в разведчики, Андрюха. А если бы кто другой вошел?

— Другому сюда путь заказан.

— Это кто тебе сказал?

— Ты. Не далее как утром.

— Верно. Но на Мишу надейся, а сам не плошай.

— Бог не выдаст, свинья не продаст.

— Набахта по тебе плачет.

— То есть тюрьма, — догадался я.

— Правильно. Есть хабар. Жива твоя Стела.

— Где она?

— В Брагунах.

— Где?

— Ты когда сюда ехал, карту мал-мальски смотрел?

— Было дело.

— Ну и?

— Не помню.

— Пешком день уйдет и более. А на машине часа за три домчим.

— А где взять машину?

— У тебя деньги есть?

— Я думаю, ты все уже проверил и посчитал.

— Я на яйцах у тебя не искал. А баксы где-то там.

— Правильно, есть немного.

— Стольник найдешь?

— А полтинник?

— Маловато, но договоримся.

— А потом что?

— А потом иди, куда хочешь.

— То есть?

— Ты к бабе приехал? Я тебя довезу. Доставлю. И все.

— А назад?

— А назад ты, братец, сам. Ты же журналист. Обратись к официальным властям. Обрисуй ситуацию. Они тебе помогут.

— Ты думаешь?

— А больше я тебе ничего не скажу. Тебя же чечены какие-то провезли до Грозного. Провезут и обратно.

— Позвонить отсюда можно?

— А деньги у тебя есть?

— На один звонок хватит.

— Ты сумасшедший. Впрочем, не говори. Найдем бабу, дам тебе мобильник. Но деньги вперед.

— Договорились.

— А пока собирайся. Завтра рано утром «ГАЗ-53» нас заберет от детдома.

— Где это?

— Недалеко. Ближе, чем ты думаешь.

Утром мы вышли из подъезда и направились за угол Парафиновой. Навстречу нам две женщины катили тележку, на каких возят в подсобках мешки. На тележке лежало тело мужчины, прикрытое брезентом, грязным, в соляре. Лицо его, открытое до половины, показалось мне знакомым. Я остановился.

— Что, знакомого встретил?

— Видел пару раз.

— Больше не увидишь. Это Серега Каин. Бывший сварщик пятого разряда. Кончился этой ночью.

— Как?

— Легко. Шилом его в ухо закололи. Помешал кому-то, — объявил Михаил Сергеевич и отвел глаза. — Пойдем, водила ждет.

На этом печальные приключения в городе Грозном не закончились. «Пятьдесят третий» действительно ждал нас у здания, бывшего когда-то детским домом. Водитель — гражданин кавказской национальности — копался в двигателе, совсем как в лучшие времена. Будто за картошкой собирался на овощную базу.

— Ну как? — спросил его человек, похожий на генсека.

— Да не хочу я ехать.

— Отчего так? — посуровел мой ангел-хранитель.

— Привет передают твоему гостю, Миша.

— И кто же это?

— Ахмед.

— Ты знаешь такого? — строго спросил меня Михаил Сергеевич.

— Человек с таким именем привез меня из Махачкалы.

— Он и есть.

— И что?

— Ничего. Ехать не хочется.

— А ехать нужно, — и Михаил отвел водилу в сторону. Они говорили долго, потом вернулись к машине.

— Все, едем, — радостно объявил Михаил, — командир согласен.

— Согласен, так согласен, — пробурчал я и полез в кабину. Михаил сел справа.

— Двигаем. Аслан у нас на извозе.

— А если остановят?

— Я налог плачу. И документ исправен, — ответил он, и мы тронули.

— А машина откуда?

— Моя. Я на ней десять лет гоняю. Правда, от нее мало что осталось как-то. Все сняли. Но я тут живу тридцать лет. Я пошел к хозяину района.

— К властям?

Мои попутчики захохотали громко и продолжительно.

— Тут весь город поделен. Дома, улицы, заводы, фонари и собаки. Как мэр поделил, так и есть.

— И что?

— А то, что хозяин приказал мне машину собрать заново. И людей дал, и запчасти с автобазы. Тогда они еще были. И стал я ему платить и работать на извозе. Но Ахмед отморозок. На нашей территории он ничего не сделает. А вот в другом районе может. Так что я только половину пути поеду.

— Ладно. Там будет видно.

— И видно, и слышно.

— Ладно тебе.

— Все. Водителя в пути не отвлекать.

Я оказался на сцене театра теней. И не я, а тень моя перемещалась сейчас по дороге, свободно минуя патрули и блокпосты. И тот, кто построил декорации другой сцены в бывшей квартире Стелы Канавиной, моей случайной подружки, ставшей необъяснимо смыслом всего того, что было и будет, сейчас разбирал их. Вынимал из тайника на антресолях средство спецсвязи, из-под половиц — оружие, уничтожал следы пребывания моего там и одновременно еще раз проверял и просеивал весь оставшийся от меня мусор, чтобы зацепиться за что-то, догадаться, додумать, вычислить, какое отношение я имею все же к Вячеславу Старкову. Немотивированные поступки у этих людей в зачет не брались. Во всем должен быть смысл, хотя бы иррациональный, но работающий на результат.

Точно так же и мертвый Каин, бывший классный сварщик, влез не в свое дело, стал семафорить, мешать. Он знал здесь каждую блоху на собачьей шкуре, а событие такого масштаба было ему не понятно своей неотвратимостью и двойным смыслом. А меня он увидел и постиг сразу, так как в нем ничего более не осталось, кроме интуиции и нервов. Как и во многих других бывших людях, занимавших сейчас места в своих подвальных ячейках.

— Дальше куда? — поинтересовался водила.

— Постоим немного.

— Стоять не рекомендуется.

— А спешить тем более. Постоим.

— Хорошо, только недолго.

— Долго, недолго, а стой.

Водила плюнул себе под ноги, вышел из кабины, пнул скат, опять плюнул.

— И чего нервничать? — кивнул на него Михаил.

— Вам тут виднее. Чего и почему. Я плачу, вы доставляете.

— Еще бы ты не заплатил.

— Если будешь так себя вести, то выйду сейчас и сам пойду дальше.

— Куда, извините?

— Язык до Киева доведет.

— Язык доведет тебя до первого хохлацкого полицая. Вот что за народ? В ту войну все перешли в полицаи, в эту легли под чеченов.

Водила проявлял уже явные признаки бешенства. Он заглянул в кабину, встав одной ногой на подножку и склонив голову, нехорошо посмотрел на Михаила.

— Давай на Новощедринскую, — приказал Михаил.

— Я в поселок не поеду.

— Как это ты не поедешь?

— А так.

— Тогда до перекрестка с грунтовкой.

— Там блокпост.

— Ну и что?

— Там не мой район. Аусвайс мой там не работает Могут быть неприятности. Ты все понял?

— Тогда…

— Я вас довезу до полевого стана, и мы попрощаемся. А там дуйте по целине до грунтовки. Потом по дренажным канавам до червленского коллектора. Выйдете к железке. Перейдете пути, и напротив — Старощедринская. Там мост через Терек, и до Брагунов рукой подать.

— Спасибо на добром слове. А меня ты когда заберешь?

— На все про все у вас часа три туда и тебе, Михаил, два часа обратно.

— А ты?

— А я тем временем вернусь на свою территорию. И через пять часов тебя жду на этом самом месте ровно тридцать минут. Потом — сам понимаешь. Добираешься как хочешь.

— Ненадежный ты человек.

— А вот уж какой есть.

— Дай ему половину.

— Все.

— Половину. А то он за мной не вернется.

— Пошел ты в жопу. Ничего не давай. Но Грозный город маленький. А тебе, Миша, там еще долго проживать.

— А почем знаешь? Может, я в Москву-город билет выправил.

— Ты себе билет на небеса скоро получишь.

— Трогай.

— Ага.

Он взял все же половину денег, развернулся и уехал назад, в сторону Грозного.

— Хорошая машина «пятьдесят третий». Компанейская.

— Неплохая, — ответил я. — Ну, веди, Сусанин.

И он повел. Мы взбирались на холмы, пылили по дорогам, тропы какие-то немыслимые находил Михаил, как подтвердилось, Сергеич. Нас останавливали трижды. На железнодорожной линии, на бывшем полевом стане у Терека, где был какой-то совершенно невероятный временный мост из подручных материалов, и, наконец, в самих Брагунах. За мертвыми полями находился этот населенный пункт. Первый сгоревший танк я увидел именно там.

— Это чей? — спросил я тезку великого прохиндея.

— Трудно сказать. Он давно здесь стоит. Видишь, даже траки сняты. Можно, конечно, внутрь заглянуть.

— А что мы там увидим?

— Да ничего.

Башня была разворочена сбоку и сзади. Наверное, добивали остановившуюся машину. Дожигали экипаж.

— Ты кто по условной воинской специальности? — спросил меня Михаил.

— Строитель.

— А я механик.

— Какой?

— Авиационный.

— Снимаю шляпу.

— То-то же.

А по большому счету до нас не было чеченам никакого дела. Как будто не шла русская армия по республике, не освобождала равнину, не восстанавливала конституционный порядок. Тезка генсека лихо разговаривал по-чеченски, и все вопросы снимались. По его версии, мы шли в Брагуны подзаработать на строительстве дома большого человека. И нам верили. Стражи порядка оказались все как один смешливыми, но гордыми и важными. И все обвешаны оружием. И все с портативными рациями.

— Почему нас не берут в рабство, не расстреливают на обочине и не шмонают?

— А зачем? У них сейчас другие заботы. Думают о спасении души. Самолеты еще не бомбили по этим квадратам.

— А что ты им говоришь?

— Много будешь знать, скоро состаришься.

— А если мы русские шпионы?

— Не говори глупостей.

— Ну почем они знают, что мы не шпионы, не разведчики?

— Потом скажу.

Что-то здесь было не так. Мы, как нож через масло, проходили через посты, и ничего не случалось. Я прокручивал в голове свое появление в Грозном. День тот и ночь в квартире, все слова Мишкины, и все больше утверждался в мысли, что здесь не все чисто. Повернуться бы мне тогда, сказать, что струсил или передумал. Но уже первые дома Брагунов показались. Мирные и надежные. В одном из них была сейчас гостьей Стела. А я был персонажем незваным. Хуже татарина.

— Что здесь за река течет, Михаил Сергеевич?

— Не груби.

— То есть?

— Ты меня по имени и отчеству с такими интонациями не зови.

— Так что за река?

— Река, и все тут, брат мой. Много по ней крови утекло.

— Ты думаешь?

— А прикинь, за двести лет.

— И то верно.

Срочно, конфиденциально. Межину

На ваш запрос, номер 14. По имеющимся у нас данным, Канавина Стела Леонидовна, 1963 г. р., образование высшее, педагог, ранее проживавшая в г. Грозном, улица Индустриальная, дом, квартира… Родственники числятся пропавшими без вести, родственников в России не имеет, в настоящее время находится в поселке Брагуны, ул. Шарипова, 63, в доме некоего Бакаева Бадруддина Даниевича. Гр-ка Канавина выполняет сезонные сельхозработы и помогает Бакаевым по дому. Сыновья Бакаева Адлоб и Яха находятся в данное время в банде Дотмираева. Сын Яса погиб под Гудермесом. Канавина может совершенно свободно перемещаться, обладает полной свободой, ни в чем не нуждается. В дом Бакаева взята по просьбе старейшины Ахметова Балавди Вахабовича. В последний раз покидала Брагуны девять месяцев назад, предположительно для встречи с разыскиваемым вами Старковым.

Тезка генсека привел меня к дому шестьдесят три по улице Шарипова, оглядел жалостливо.

— Ну все. Я пошел.

— Куда?

— Меня водила ждет. Думаешь, хорошо потом сорок километров пехать?

— А я?

— А ты как знаешь. Чего привязался? Я к бабе тебя привел. Это, во-вторых, а во-первых, я вообще ее нашел. А судьбу свою ты сам выбрал.

— А потом?

— А что потом? Сумел сюда добраться, сумей вернуться.

— А как?

— Ты что, маленький?

— Не понял.

— Ты испугался, что ли? Так пойдем назад. Вернемся.

— Так ты не поможешь мне, что ли?

— Да это не моя территория. Моя — Заводской район. И то не весь.

Он повернулся и твердо направился назад. К коллектору и дренажным канавам. И тогда мне стало по-настоящему страшно. И я направился к калитке. А она оказалась запертой, и собака огромная обозначила свою власть, так как сидела не на цепи, а свободно гуляла по двору. А потом дверь приоткрылась, и показался бородатый старик.

— Кого надо?

— Здравствуйте.

Он открыл дверь шире, спустился по ступенькам во двор, подошел к калитке, успокоил пса.

— Кого надо?

— Стелу можно? — спросил я так, будто спустился этажом ниже в подъезде питерского дома, чтобы пригласить подружку на танцы.

— Ты кто?

— Перов. Андрей.

— Ты кто? — возвысил голос старик.

— Родственник.

Он был изумлен и как бы огорчен одновременно. Значит, так родственники здесь не приходят в гости…

— Стой здесь. — Он вернулся в дом и вышел через некоторое время со Стелой. Во дворе оказались еще три женщины и орава детей. Они загомонили по-чеченски, показывая на меня пальцами, старик прикрикнул на них и разрешил Стеле подойти к калитке.

Я бы и не узнал ее, пожалуй, если бы встретил где-нибудь в переулке, в развалинах, возле сгоревшего автомобиля, на рынке или в комендатуре. Платок этот, и платье, и жилетка. И на ногах какие-то войлочные башмаки.

— Ты откуда? — спросила она, а голос совсем пропал.

— Из Питера.

— А как?

— Считай, что в командировку.

— Надолго… А как меня нашел?

— Михал Сергеевич подсказал. Он и привел меня.

— Какой Михал Сергеевич?

— Тот, что в твоей квартире бомжует. На Парафиновой. Или на Индустриальной. Не запомню никак.

— Мама родная… — И она наконец заплакала.

Старик что-то проворчал на своем языке, Стела вся съежилась, собралась, повернулась и ответила. Он повторил те же слова и ушел в дом, хлопнув дверью.

— Пойдем погуляем.

— Куда?

— Есть одно место.

Она вышла за калитку, и я попробовал ее привлечь, прижать, приникнуть, но она отстранила меня.

— Есть одно место.

Берегом она привела меня за кладбище. Вначале я не понял, куда мы идем. Какие-то длинные зеленые шесты с лентами на верхушках показались мне бесконечно знакомыми. Как будто к спортивному празднику поставлены флагштоки. Потом старые могилы я разглядел, потом посовременней. Были здесь и с красной звездой пирамидки, и просто камни с надписями.

— А шесты зачем? — спросил я.

— Это знак на могилах тех мужчин, что погибли на этой войне. Пока они не отомщены, шесты не убираются. Вот эти два относятся к нашему дому. Только женщинам у нас на кладбище нельзя.

— К какому еще вашему?

— У нас трое мужчин ушли на войну, и двух уже нет. Они здесь. Так трудно было перевезти сюда тела.

— О чем ты говоришь? И как ты вообще сюда попала?

Она вся осунулась вмиг. С того времени, как я говорил через калитку, она постарела будто лет на десять.

— Давай присядем.

Мы сели на камень, вполоборота друг к другу.

— И сколько же живешь в этом ауле?

— В этом поселке и в этом доме три года.

— Ты сюда из Грозного убежала?

— Я долго не решалась покинуть камни родного дома. Потом человек один помог.

— Старик этот?

— Бадруддин хороший дед.

— Родственник, что ли?

— Просто человек.

— Это он тебя подобрал?

— Без комментариев.

— Почему?

— Чтобы у тебя иллюзий не было. Чтобы понял, куда попал.

— Так ты у бандитов живешь?

— Наверное.

— Может…

— Все может. Ты зачем приехал?

— За тобой.

— Замуж, что ли, звать?

— Да мы в некотором роде…

— Вот именно, что в некотором. Только стихов не надо.

— А чего надо?

— У тебя деньги есть?

— Нет.

— Совсем?

— Есть немножко. На еду.

— Сколько?

— Баков двести.

— Это нормальные деньги.

— Нормальные для чего?

— Их у тебя отберут сейчас. Что еще есть?

— Кто отберет?

— Чеченцы, дурачок. Ты же к ним пришел незнамо как и незнамо зачем.

— Ты в рабстве здесь, что ли?

— Я здесь под защитой семьи Бакаевых. Им за это уплачено.

— Отдыхаешь?

— С весны по осень — огороды. Зимой — ткани и скот.

— Какой еще скот?

— Обыкновенный. Овцы, коровы. Мы не нищие.

— Ты, может, ислам приняла?

— Я тебе потом все расскажу.

— А почему не сейчас?

— А сейчас нам расставаться. За тобой пришли. Через кладбище, со стороны поселка к нам шли два парня в камуфляже. Инстинктивно я посмотрел назад. Там, где погост заканчивался, обозначились еще два конвоира. Слишком много чести для меня. Да я и бежать никуда не собирался.

— Поговорили, голубки? — спросил чеченец повыше ростом.

— Да нет еще.

— Ну, пошли. Другие с тобой говорить хотят.

— Я же гость!

— Слишком много гостей в одном доме нехорошо. Надо поделиться.

Меня допрашивали в местной комендатуре местные чекисты, или как их там. А комендатура эта — дом главы администрации. Он здесь все в одном лице. Шариатская безопасность имела право знать, что это за чмо такое вторглось в пределы вверенного им населенного пункта. И потекли байки про Новый год, про СИЗО в Моздоке, про КРО и Дагестан. Начальник этот не удивился ничему, все записал в протокол, а потом отвел меня в темную комнату. Я был там один и упивался степенью своей свободы и раскрепощенности. Насколько я мог понять, в меру возможностей мои речи проверялись. Может быть, даже в Моздокскую комендатуру звонили. Через несколько часов мальчик из дома Бадруддина передал мне лепешку, кусок сыра и флягу с холодной водой.

Посмотреть на меня приходили часто, и всех пускали. Рассмотрев отмороженного русского, убедившись в полном его несоответствии с какими-то им одним известными приметами, жители уходили. Потом пришла ночь, и я уснул на войлочной подстилке, в углу. Мне не снилось снов, и было холодно.

Подвал

От «опорного пункта правопорядка» до дома на улице Шарипова всего-то метров двести. Я бы и сам нашел и дошел, но мне все же был придан сопровождающий. Молодой совсем пацан, но по тому, как легко и целесообразно висел на его правом плече автомат, было понятно, что пацан этот повидал многое. На меня он не смотрел вовсе, но отслеживал каждое мимолетное стремление стоп моих по камням улицы в Брагунах.

У ворот меня принял сам бородатый хозяин и повел в дом.

Дома как такового я не видел. Дед сразу провел меня в маленькую боковую комнату, где уже стоял таз с водой и висело полотенце на спинке стула. Стул старый, с тонкой спинкой, красивый и весь в царапинах. Я умылся с дороги, и промелькнувшая девка в юбке и шароварах унесла таз. Мы присели за низкий столик на ковер. Я смутно понимал, что так не должно быть, что так не делает глава дома, что это против правил, но плавно плыл по воле волн, принесших меня сюда.

Дед — в брюках запростецких, крепких и старых, в пиджаке двубортном, от костюма. Под ним — черная рубашка без ворота. На ногах — толстые шерстяные носки. Волосы густые, черные с сединой. На вид лет шестьдесят пять.

— Как тебя звать, парень?

— Андрей.

— Сейчас покушаем.

— Хорошо.

— Конечно, хорошо. Кушать всегда хорошо.

Девка принесла кувшин, чашки. Потом кувшин поменьше и стеклянные стопки. Потом появилось блюдо вареной рыбы, миски с кашей, лапша в большой пиале и домашняя колбаса в толстой кишке. Соус чесночный.

— А говорят, что чеченцы не пьют вовсе. Только курят.

— А ты куришь?

— Нет.

— Совсем не куришь?

— Совсем.

— Я имею в виду и простой табак.

— Не курю я, дед.

— Вай. Какой хороший парень. Давай выпьем.

— Что это?

— Чача. Сам наливай, сколько хочешь.

И тогда я нарушил правила этикета. Налил себе не в рюмку, а в чашку примерно до половины.

— Валла… Не опьянеешь? Ты подумай.

— Перед смертью всего хочется много.

— Какая смерть?

— Та, что на миру. Вы же меня не выпустите отсюда?

— Кто тебе сказал?

— Сон видел.

— Ты хороший парень. Вижу, хороший.

— Трудно сказать.

— Я вот рюмку выпью. Мохса бери — квас. Грушевый.

— Попробую.

— Худар бери, — показал он на кашу, — чепалгаш.

Чепалгашем оказались тонкие лепешки. Я разломил одну. Внутри картофель. Вкусно. Чача — прелесть. А Стела, вынутая на время из головы моей, подобно файлу, сброшенному на дискету, и вовсе оказалась на периферии переживаний. Мужики-то свиньи, по большому счету. Через полстраны, фронты и побоища добрался к своей ненаглядной, маханул самогона и разомлел. Но то, что про Стелу следовало говорить осторожно, я помнил.

— Гарзу бери. Лапша по-вашему. А то остынет. Стела готовила.

— Правда?

— А почему неправда? Хорошая девка. Только ленивая. Палка ей нужна. Заберешь ее с собой?

— А отдадите?

— Не знаю, — сказал дед и налил себе еще стопку. Чача эта оказалась какой-то мягкой. Никак не хотел приходить хмель, и я налил себе опять в чашку, но уже поменьше.

— Крепкий парень. Ну, за Стелу.

— За нее.

Мы выпили, и я принялся за рыбу. Сваренная с травами, не развалившаяся, плотная.

— Как это называется?

— Саза.

— Почти как у нас — сазан.

— А знаешь, как женщина?

— Нет.

— Зуда!

Мы оба рассмеялись. Потом я хлебнул кваску и стал хмелеть быстро и неотвратимо.

Потом старик задавал вопросы быстро, повторяясь, переспрашивая, а я отвечал.

— Зачем приехал сюда?

— За Стелой.

— Кто она тебе?

— Женщина.

— Ты знал ее?

— Я спал с ней. Она моя женщина.

— Где это было?

— В Грозном.

— Ты приехал из Грозного?

— Я приехал из Ленинграда.

— Вай. На парашюте попал сюда?

— Меня привезли.

— Кто тебя привез?

— Я еще выпью?

— Нет. Не сможешь говорить. А это нехорошо.

— Самую малость.

— Нет. Мохса пей.

— Чачи дай.

— Пей мохса.

— Я бы прилег.

— Еще рано. Кто тебя привез в Грозный?

— Ахмед.

— И сюда?

— Сюда Горбачев.

— Михаил Сергеевич?

— Он самый. Звать его так. А фамилии не знаю.

— Как узнал, что она тут?

— Генсек сказал.

— Кто?

— Михаил.

— А… Шутишь так. Ты журналист?

— Я журналист.

— Звать тебя как?

— Андрей Перов.

— Ты из ФСБ?

— Дед! Ты рехнулся.

— Откуда ты? Из ГРУ?

— Ты триллеров начитался? Я из Питера. Журналист. К бабе своей приехал. Да дай же водки!

— Не дам. Отдохнуть тебе пора.

Откуда ни возьмись, появился тот самый провожатый из ментовки и взял меня под локоть.

Я еще помнил, как в соседней комнате поднимают с пола ковер, открывают люк. И все. Сладкая дрема и сны транзитные о хорошем и чистом.

Очнулся я через неопределенное время в подвале, попробовал себя ощупать и обнаружил правую руку прикованной к трубе. Это был наручник. Так закончилась моя трапеза в доме дедушки Бадруддина. А разговора нашего не помнил вовсе. Знать, свойство чачи местной.

«Иса Бараев». Летаргия

Спасение приходило в снах. Ночи предназначались для анализа того, что произошло за день. Каждое услышанное слово, жест охранника, выражение лица, обрывок фразы, наитие и допуск.

Цепь, нары, потолок пещеры, скудный свет в проеме, редкие прогулки — до камня и обратно.

Питание — консервы, но обильно и разнообразно. Его берегли и предназначали для чего-то.

А сны приходили днем. Его первая профессия — ихтиолог. Вот и цеплялось сознание за капли соленой воды на губах и солнце над океаном…

Дэвис зашел за ним тем утром, которое еще не раннее, но уже не ночь. На машине они отправились через череду маленьких прибрежных городков к океану.

Власть тихих шорохов и поскрипываний, знакомых звуков, значение которых понятно только посвященным. Это как разведка. Только тогда еще ничего не было. Все случилось сразу и вдруг. А пока была стажировка в Штатах и осторожное прикосновение чужой спецслужбы. Наша появилась после. Когда он объяснился в институте, в первом отделе…

После долгой езды они наконец нашли подходящее местечко. Скалистый берег, никаких пляжных красоток, никакого волейбола и детей.

С большим трудом они перетащили через скалы громоздкое и тяжелое оборудование. Вода чистая, почти температуры тела. Но поднимается ветер, и океан, почти зеркальный, покрывается рябью.

Дэвис уже в воде. Над поверхностью только гарпун и шноркель, отбрасывающие зайчики. Он медленно скользит в воде. Наконец одним движением он сгибается и ныряет.

Вначале их окружают только мелкие рыбешки. В поисках серьезной добычи они перемещаются к оконечности бухты, где плоская скала выдвинулась в море. Они глубоко ныряют, с громким всплеском, с пузырями воздуха.

Перед ним каракатица. Эта дрянь, как никакое другое животное, может менять свое обличье, приспосабливаясь к окружающей среде. Кроме того, осьминог может мгновенно или частично приобретать окраску окружающей среды, копировать ее формы, от круглых камней до плоских скал, мягко колышащегося мха и однотонного гладкого песка. Этот экземпляр распластался так, маскируясь под скальную плиту, что стал толщиной в несколько положенных друг на друга листков бумаги.

Он нырял несколько раз, уверенный, что осьминог под ним, и все не мог выстрелить, а тварь уползала вниз, зарываясь в песок. Но осьминог должен заботиться о дыхании и обнаруживается по одной маленькой дырочке. Гарпун входит прямо в дыхательное отверстие.

Память достает ту полуминуту, когда осьминог извивается на гарпуне и все восемь щупалец не могут ему помочь. Но все же пленник и жертва освобождается и убегает, соскальзывая с гарпуна, выстреливая облачком чернил.

У Дэвида несколько крупных рыб. Они снимают ласты и ложатся на песок. Над ними небо… Океан плещется рядом.

— Когда ты уезжаешь? — спрашивает он.

— Через две недели.

— Жаль. Можно было бы поехать на настоящую рыбалку. Сейчас рановато.

— Ничего не поделаешь.

Потом они уносят снаряжение в машину, переодеваются, едут в кампус…

Сняли с маршрута его блистательно. Полицейские, остановка, мгновенно, как из-под земли, появляются люди не в камуфляже даже, а в каких-то телогрейках, и идет расстрел обеих машин. Автоматы с глушителями, гильзы обильно падают под сапоги и скаты. Ни одна пуля не достается ему. Потом появляется вертолет и очень низко зависает. Его выволакивают из машины и буквально втаскивают внутрь аппарата. Все. Потом наркоз и нары…

…Подобно кораллу сидит на ветхой свае губка. Нигде и никогда человеческие глаза не увидят такого алого цвета. На глубине нескольких метров этот неописуемый цвет поглощается слоем соленой воды и превращается в неподдающийся определению тон, темно-коричневый с красным оттенком. Только цвет фотовспышки возвращает губке ее естественную окраску на любой глубине…

Сотни и тысячи полипов объединены в одной веточке кораллового кустика. Медленно и непрерывно, веточка за веточкой, колонии кораллов образуют постепенно целые горы и острова…

Часть вторая

ЗВЕЗДЫ ДЛЯ РЕЗИДЕНТА

Гость в моем подвале

О том, что должно произойти что-то, я стал догадываться в середине февраля. Мне нездоровилось. Однажды утром, когда девка открыла люк, чтобы бросить мне мою пайку и пластиковую бутылку с каким-то пойлом, я даже не приподнялся. Глаз не раскрыл. Простуда давно сидела во мне, распускала тонкие ножки морока, яд свой впрыскивала в капилляры. А там, наверху, не различали печального состояния пленника. Блажь и капризы.

Дедушка Бадруддин сам спустился в подвал и осмотрел меня.

— Почему вонь у тебя такая в помещении?

— Дед.

— А?

— Ты за что меня сюда определил?

— А ты умный?

— Нет, наверное.

— Оттого и сидишь в зиндане. Жали кези.

— Переводчика прошу и адвоката.

— Щенок ты. Вот что я сказал. Но не трус.

— Трус как будет?

— Киллов. Тебе что, учебник родного языка принести?

— Принеси мне яду, дед.

— А кто мне отдаст деньги за труп?

— А ты на мне заработать хочешь?

— Хочу, — скромно признался он.

— Хотеть не вредно.

— Ты заболел, похоже.

— Есть немного.

— Ладно. Воняет тут у тебя. Лезь наверх.

Наверху уже стояло корыто с горячей водой. Но прочие декорации мне были незнакомы. Последнее, что я помнил, — комната Бадруддина.

— Раздевайся. Ботинки снимай.

— Трудно это.

— Ноги распухли?

— Ага.

— Снимай. Носки?

— Сгнили.

— Свинья свиньей.

В корыте я просидел до тех пор, пока вода не остыла. Отскребался, снимал коросту грязи. Разглядывал себя. Не так много я провел времени в зиндане, но являл собой печальное зрелище.

Наконец я вылез, взял огромное грубое полотенце, растерся до изнеможения, завернулся в него, сел на коврик и стал ждать. Дедушка появился вскоре. Бросил мне штаны, шерстяные носки, чуньки войлочные, рубаху.

— Есть будешь?

— Не хочу.

— Неправильно это.

В дом меня на этот раз не пригласили, но в подвал он передал мне корзинку — яйца, вяленое мясо, хлеб, зелень. И пол-литра чачи в бутылке стеклянной, заткнутой пробкой. Девка спустилась вниз и переменила войлок и одеяла. Потом, глумясь и криво улыбаясь, распылила из баллончика дезодорант.

Парацетамол был завернут в салфетку вместе с рулончиком туалетной бумаги. Даже кавказский плен стал для меня принимать очертания какого-то балагана, игры в обстоятельства. Так и будет до конца жизни — не любовь, а стихи с чебуреками, не война, а байки омоновца. А если смерть, то от поноса.

Впрочем, «передача с воли» оказала на меня мгновенное благотворное действие. Я стремительно выздоравливал.

Сны не приходили, и я стал обдумывать план побега.

…Харлов оказался в моем подвале в конце февраля. Его загнали внутрь ударом сапога, даже не развязав рук, стянутых сзади куском провода. Стянутых так, что, когда я раскрутил запястья, он еще с четверть часа не мог пошевелить пальцами, распухшими, почти синими.

— Без рук могли оставить, суки, — пробасил он сипло, сбросил сапоги и повалился на мои нары. Спать теперь предстояло по очереди, но я рад был несказанно. Большего подарка судьба не могла мне сейчас сделать.

Он заговорил примерно через час.

— Грозный наш.

— Как наш?

— Легко. Ты что? Давно тут паришься?

— С зимы, что ли. Уже не помню.

— А как в плен попал?

— К бабе приехал в Брагуны и попал.

— Откуда?

— Из Питера.

— Ты кто?

— Журналист.

— Тогда понятно. А я капитан ракетных войск и артиллерии.

— И что теперь?

— Менять будут. Или в горы потащат. Может, расстреляют.

— Хорошо бы.

— Чего?

— Да надоело все.

— Ты хоть знаешь, что вокруг происходит?

— Вот именно, что не знаю.

— Грозный наш. Чечены бегут. Равнина наша.

— А мы где?

— Черт его знает.

— Ты расскажи, как на этот раз обошлось.

— Легко. «Точка-М», «тюльпаны». Это минометы двухсоттридцатимиллиметровые, бомбы по две с половиной тонны. Но и братков легло поболе прошлого. Или столько же. Я пятьсот шестому полку был придан. Взяли контуженого. Я у пехоты был. По делам. Они накапливались за стенами. Мы девятиэтажки брали. Мужики «мухи» готовили, «шмели», гранаты из ящиков брали. Нас девятиэтажки держали. Я дал лично корректировку. Прошлись из «тюльпана». Вместо девятиэтажек — холмы. Курганы. Глядь, дилять, а за ними пятиэтажка новенькая и целая. Тут же снайпера приложились по нам. Штукатурка посыпалась. А у них тоннелей порыто по городу!.. Все сначала. Я связываюсь с «цэбэу». Прошу по новой цели. Даю цифру. Видел, как мина падает? Нет. Откуда тебе. Прямо из зенита. Как капля жирная. И нет пятиэтажки. Вернее, есть первых два подъезда, и пятый, и шестой. А третьего и четвертого нет. Кердык. Пока они чухались, пехота пошла, почти взяла дом. Но суки эти с флангов еще ударили. У них там каждый канализационный люк стрелял. Значит, снова назад. Потом опять подарок с неба. Часа через два взяли. И я довольный и веселый отправляюсь к себе. А потом дурацкая ситуация. Идти метров четыреста. Потом путь отлажен. А вообще до моего хозяйства девять километров. А на передок я полез, потому что корректировщиков поубивало, и мы стали пенки выкидывать. Своих накрыли. Меня Трошев и отправил на передок. Ну вот. Перемещаюсь. Грамотно так, осторожно. Случайный разрыв рядом. Двое со мной — насмерть, я контужен. Так эти суки как из-под земли появляются и тащат меня в канализацию. И к себе в бункер. Среди бела дня. Такие вот котлетки. Они тут жрать-то дают?

— Чуреки. Или как их там. Шашлыка не получишь. Это я, когда добирался сюда, хорошо кушал. Начиная с Дагестана. Потом еще один раз. Когда заболел. Меня дедушка Бадруддин любит.

— Кто такой?

— Хозяин.

— А сюда зачем попал?

— Долгая история. Расскажу. Думаю, времени хватит.

— Надейся и жди. А ты выглядишь-то хреново. Опаршивел.

— То ли еще было. Посмотрю я на тебя через месяц.

— Сплюнь.

— А долго еще войне быть?

— Навечно.

— Опять, что ли?

— Навечно, я тебе говорю. Пока до последнего этот корень не выведем. У них на рынке чеченки торгуют в аулах. Мужики со стороны смотрят. Сигареты, макароны, чай. А маленькие чеченцы подходят, смотрят так проникновенно и обещают резать нас. Всех под корень. До депортации не доводить. Баба твоя где сейчас?

— Ах, если б я знал… Была наверху, в доме. Теперь нет, наверное. Если б знал…

— Если бы да кабы.

— Так это ж геноцид. Не позволят.

— Кто тебе не позволит? В Грозном до войны только русские жили и их чеченские начальники. А теперь я лично три квартала снес под корень. И узкие улочки Риги снесу. Помяни мое слово. Вот только выберусь.

— Думаешь, получится?

— Ты про Ригу?

— И про то, и про другое.

— Во-первых, в Риге сорок процентов нашего брата…

— А хрена же они позволяют над собой проводить социальные эксперименты?

— Их предали. Съезды, протоколы, комиссии. Ты запомни. Чтобы жить по-человечески нужно отказаться от трех вещей: от двух ящиков — телевизора и ящика для голосования.

— А третье?

— От налогового инспектора. И все. Власть эта рухнет за три месяца. И помяни мое слово, так и будет. Ты сам-то, конечно, демократ?

— Да я никто. Чмо на палочке. Биомасса.

— Вот именно. Ладно. Я Василий.

— А я Андрей.

— Жрать когда дадут?

— К вечеру.

— А вода есть?

— В ведре.

— А параша?

— С этим лучше. Тут прямой сток. Посрал и сливай из ведра же.

— Отлично. Куришь?

— Нет.

— А я курю. И с фанатизмом. Попросить — дадут?

— Нет.

— А что же делать? Здоровый образ жизни вести?

— Другая смена даст. Эти не дадут.

— А другая когда?

— Тут их двое. Один совсем дерьмо. Второй ничего. Иногда помогает. Водку приносил. В баночке. Малолетки. И девка носит.

— И как?

— Девка?

— Водка.

— Чистый керосин.

— Но пить можно?

— Нужно. «Асланов». Я тут со стариком чачу пил. Дивное зелье.

— Со стариком, ты сказал?

— Ага.

— И где он?

— Был, да весь вышел.

— Ну-ну…

Свобода

— Он здесь.

— Что, в доме, в подвале?

— Нет. Рядом двор соседей. Во дворе нишка. Тойла за ней, сарай разрушенный, и в нем.

Нишка — значит отхожее место. Это для работников. У мужчин свой туалет, на женской половине свой. Тойла — берлога.

А может быть, зря все это. Нужно было самому ее пристрелить в ту ночь. Чтобы не было старика Бадруддина с сыновьями. Теми, что на кладбище, и с тем, что на пути к нему. Договор дороже денег. Но деньги дороже договора. Он сдал Стелу под защиту. Ее должны были беречь. Кормить. Относиться к ней несколько по-другому. Таковы были условия договора. И противная сторона нарушила их. А теперь должны были последовать штрафные санкции. Поскольку Старкова банальным образом брали на живца. Когда сюда доберутся московские товарищи, а это, наверное, дело нескольких часов, будет поздно.

— Есть там, на крышке, замок?

— Есть. И задвижка вроде складской, и замок висячий, основательный.

— Ладно. Где может быть охрана?

— Какая там охрана? Ключ у хозяина. Зиндан этот на виду. Вокруг забор. Чужие не ходят.

— Огород есть?

— Маленький. У них под картошкой соток двадцать. За селом.

— Ты откуда все знаешь?

— Я там работала. У Мусы.

Старков не решился спросить, что с ней делали у Мусы. Только покосился на Стелу, а та отвернулась.

— По хозяйству помогала. У них свадьба была, и меня отправили еду готовить.

— Большая свадьба?

— Да. По всем правилам. Со всеми заморочками.

— Они это умеют. Рисуй план. Подробный. Доскональный.

Он вынул из внутреннего кармана блокнот и авторучку.

План Стела рисовала долго, каллиграфически. Потом Старков задавал вопросы, такие же тщательные, отчетливые.

Двор примыкает к соседскому. И слева, и справа.

— А почему он у Мусы, а не у Бадруддина?

— У деда комплекс вины. Он не совсем потерянный. Недавно передачу ему носил. Мыться заставил.

— Нет у чеченцев комплексов. И ты это знаешь. Не виноваты они ни перед кем. А яма другая из тактических соображений. Он сам-то понимает, где сидит?

— Нет, наверное.

— То-то же.

Оружия у Старкова только пистолет Макарова новый, модернизированный. Даже в тире с ним еще не работал. Говорят, надежный.

Перейдя линию фронта, Старков вскрыл один из своих тайников. Взял только пистолет, деньги и служебное удостоверение с подлинной подписью Масхадова. С этой красной книжечкой — а в республике любили атрибуты советской эпохи — он мог свободно путешествовать по всей Чечне. До поры до времени. А времени оставалось совсем ничего. Денег нужно было много. Доллары местные, фальшивые, сейчас не годились. Он взял настоящие. Предстояла большая покупка.

«Жигули» белые, «пятерку», сторговал в Бракане, сельце на подъезде к Грозному, за тысячу долларов. Цена чрезмерная. Машинами республика была забита под завязку. Любые марки и модели. В гаражах и на улицах. Среди развалин и возле уцелевших домов. Но время требовало жертв.

Двигатель оказался не совсем хорош, резина лысая. В багажнике — фомка и ключи. Ручку заводную все же он выторговал, свечи новые, канистру бензина и полный бак. Не местного. Военного. А также ведро грязное.

Старков остановился у ближайшего ручья, привел машину в порядок, вычистил салон. В бардачке ничего. Ну и ладно.

Вдоль дороги время от времени попадались продавцы местного моторного топлива. Хитом сезона была табличка: «Бензин тюменский, очень хороший».

Бензин этот мог быть действительно куплен у русских, но и они стали практиковать кидалово — покупали трехлитровые банки самопала, а потом переливали в канистры и хорошо если вообще добавляли настоящего семьдесят третьего.

В Брагунах оставил машину на автостоянке. Оказалось, была и такая. Сто рублей в день — хороший тариф. Он пообещал еще столько же и посулил вернуться через час-другой. Но приказал довести стекла до полной прозрачности. За это дело тут же принялся русский парень, бомж. Раб, значит. Старкову все тяжелее становилось видеть это. Ведь он уже покинул территорию любви. Уже на московские тротуары ступил. Держала его эта земля, не отпускала.

Власть в Брагунах была уже русская, зачистка мягкая прошла. Поселок передан «на баланс» аксакалам.

Автостоянка в самом центре, возле площади. На ней еще две машины. Когда он уходил, еще две подъехали, тоже тольяттинского розлива. Другие автомашины на самосохранении. И в каждой — мужик с автоматом, и не один.

Разные причины могут сейчас быть для передвижения по республике. Купить чего, дело какое сделать. Успеть главное дело сделать. На Старкова никто внимания, в принципе, не обращает. Однажды подошли в камуфляже два юноши местных, погоны советские, со звездочками, нашивки полицейские отсутствуют. Только шакал на рукаве. Старков мог бы устроить им выволочку. И они бы обязаны были его слушать, вытянувшись в струнку. Но он не стал делать лишних телодвижений.

Внешнюю оболочку вокруг Стелы, то поле, куда должен был ступить он и непременно пропасть, попасться, недоброжелатели Старкова передоверили чеченской стороне. И ошиблись. Они не рассчитывали на практически мгновенные действия Славки. Но только так он мог прорваться.

— Иди, как бы на рынок. Это рядом с пятачком, где легковушки стоят. Мои «Жигули» белые. Но ты к ним не подходи. Просто ходи по лоткам, товар рассматривай. Я появлюсь с Андреем, сразу иди к закусочной. Не к машине. И метрах в двадцати от нее останавливайся. Только иди, а не беги. И все.

— Мне страшно, Славка.

— А жить тебе не страшно?

— Жить я привыкла.

— Привыкать не нужно. Потом отвыкать трудно. Ничего не бойся. Ну, иди.

Старков постучал в калитку Мусы. Долго никто не показывался. Собаки не было. Значит, котов полон дом. Любят братья вайнахи котов. Чистое животное и лукавое. Мягкое. Наконец показалась женщина.

— Мусу Шариповича можно?

— А вы кто?

— Я из Грозного. Из МШГБ.

Хозяин появился немедленно. Сам вышел к калитке. Старков поздоровался, удостоверение показал. Муса мужик еще молодой, лет под пятьдесят. Не поймет, о чем речь.

— Забираю твоего русского. Деньги привезли из России.

— Мне ничего начальник не говорил. Глава администрации. Башир. Нужно послать к нему человека.

— Посылать не нужно. Я только что с ним говорил.

— Я тебя не знаю.

— Ты видишь, кто я?

— Так нельзя. Нужно послать.

— Не нужно.

— Я сказал — нет…

— Я тебя сейчас пристрелю.

Старков пистолет держал на уровне живота Мусы. Тот заерзал, повел глазами. Старков вначале стволом ткнул ему в солнечное сплетение, потом быстро обыскал.

— Веди в дом. Тихо только.

Там, в мужской комнате, положив Мусу лицом на пол, оглянулся, увидел автомат в углу.

— Не двигаться, лежать.

Он отстегнул рожок, нажал на верхний патрон. Под завязку.

Идти с Мусой через двор безумие. В доме полно народа.

Старков достал приготовленный скотч, взял Мусу за волосы, подтянул голову, заклеил рот, скотч обрезал маленьким ножичком, что всегда был кармане. Ударил в затылок рукояткой пистолета. Муса ткнулся лицом в ковер, размяк. Пятнадцать минут у Старкова было верных.

Связка ключей — вот она. Теперь открыть окно и выпрыгнуть во двор. До сарайчика нескладного двадцать метров. Быстро, бегом.

Вот кошма, и под ней — крышка люка. Замок действительно висячий, простой, советский. Ключ от такого примерно — вот он. Или вот. Есть. Замок прочь, задвижку влево.

Причиной неуверенности и скомканного поведения было то, что в яме оказались два пленника.

— Перов Андрей!

— Я. — Из угла неуверенно поднялся мужик, заросший, худой.

— На выход. С вещами.

Перов уставился на Старкова, медлил.

— Быстро, сука. Тебя освобождают. Я советский офицер. — И длинные чеченские ругательства вперемежку с русским матом. — Быстро, у нас времени нет.

В доме обозначилось уже некоторое недоумение и шум.

— А я? — спросил второй.

— А ты кто?

— Харлов. Артиллерист.

— И ты, — неожиданно решил Старков. Он оглянулся. Во дворе показалась женская часть семьи. Три бабы выстроились живописно и замерли.

— Сейчас, сейчас. — Длинный монолог на чеченском делал свое дело, давал секунды. Когда за чеченками появился мужик с карабином, Старков уже гнал пленников к калитке.

— Лежать! Стреляю, лежать! — передернул затвор.

Парень неуверенно, послушно лег. Слишком все происходившее было фантастично.

— Харлов!

— Я!

— Держи ствол. Стреляй не думая. Я сейчас за тобой на машине подъеду. Через три минуты.

— Есть!

Брагуны — невеликий населенный пункт. До площади они добежали за полторы минуты. Перед ней Старков велел остановиться, восстановить дыхание и идти медленно. Вот она, машина. Стекла блестят. Теперь отпереть дверцу. Перов сзади. Вроде не мандражирует.

Стела — вот она. Возле харчевни, идет медленно, спокойно, как он учил. Ее на первое сиденье. Машина заводится сразу. Теперь протянуть хозяину деньги, медленно задом выехать с пятачка и сорваться резко направо. Все. Получилось. Естественно, Харлова он не забрал.

Преследовать их начали только минут через пятнадцать. Долго ориентировались в обстановке, соображали, зачем-то бегали к главе администрации, на площадь, теряли время. Потом на трех машинах бросились вслед, глава по телефону оповещал соседей, а Харлов своих начальников, потому что не был он ни Харловым, ни артиллеристом. А легенду свою с массой подробностей заучил накануне. Но фокус не удался.

Старков машину ровно через пятнадцать минут бросил, остановил автобус «ПАЗ», шедший навстречу, без пассажиров, загнал всю свою команду внутрь салона, заставил лечь на пол. Сам сел позади водителя.

— Как тебя звать?

— Муса.

— Да сколько ж вас! Давай, Муса. Если хочешь жить, делай, что скажу.

Потом он присел на пол, так, чтобы не был виден снаружи, автомат на коленях.

— Давай, Муса, в Брагуны, а потом — на Грозный. Не останавливаться. Сразу стреляю.

— У меня бензина мало.

— По пути купим. Если будешь себя хорошо вести.

Через щелочку в двери он видел столпотворение на площади. Не каждый день крадут заложников из домашнего зиндана. Среди бела дня, нагло и красиво. Старков похвалил себя мысленно за работу и пожелал сам себе удачи.

Бензина хватило почти до самого Грозного. Там он вывел водителя в овраг и застрелил. Один выстрел — дело обычное. Никто из слышавших его не обеспокоился.

Ночь в шалаше

Я не понимал, где нахожусь. Во всей Чечне я имел две точки приложения смысла — квартира в Грозном и подвал в Брагунах.

Старков в город не въехал, а долго петлял по сельским дорогам, потом вывел нас из автобуса на опушке, машину скатил в овраг. Потом еще часа три мы шли по пересеченной местности. Для моих ног, отвыкших от работы, это оказалось непосильным испытанием. Я просто сел на дороге и отказался идти дальше.

— Правильно делаешь, — сказал он. — Мы уже пришли.

В камышах недалеко от реки нам предстояло со Стелой остаться до утра. Спаситель и командир отбывал теперь по своим, одному ему понятным и нужным делам. События последнего дня лишили меня сил окончательно. Я лег на спину и задремал. Очнулся уже в сумерках.

Стела сидела рядом на корточках и смотрела на меня.

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй.

— Это твой большой друг?

— Самый большой.

— А я?

— А ты попутчик.

— Так он отбил тебя?

— Дурак ты.

— А он?

— Он умный. По-особому умный.

— Кто он?

— Мужик.

— А я?

— А ты литератор.

— Спасибо.

— Не за что.

— А он придет за нами?

— Он всегда возвращается.

— Вот же волчара.

— Тише. Не надо поминать волка.

— А то что?

— А то он придет.

— Большой Волк? Тотем?

— Он самый.

— Так что? Чеченец — волк, а русский — медведь?

— Нет. Все немного не так. Россиянин не волк и не медведь.

— А кто?

— Раб.

— А русский?

— А русский — в зависимости от внутреннего строения души. Но в основном тоже раб.

— Чей?

— Ваши хозяева евреи.

— Это кто сказал?

— Это каждый день говорили по всем каналам телевидения и всем радиопрограммам.

— А ты-то сама что думаешь?

— Я думаю: так вам и надо.

— Но ты же русская?

— Я уже не русская.

— А какая?

— Никакая. Я помыться хочу. Пойду в камыши, купаться. А ты сиди тут, веди себя пристойно и не поминай волка. Камышовый волк не лучший их представитель.

— Борз.

— Вот именно. А ты лай.

— Не умею.

— Лай — это раб.

— Спасибо на добром слове.

— Я не то имела в виду. Ты раб обстоятельств. И я раба. Раба любви. Ну, я пошла.

— Меня не берешь?

— Ты сиди тут и гляди в оба.

Она стала совсем другой. И внутри, и снаружи. И там… совсем внутри, наверное, тоже. Но она была жива, а я через фронты и комендатуры попал сюда, в эти камыши, где исход дня и камышовый волк неподалеку.

…Камыш этот ломался плохо, и мне пришлось поработать ножом, оставленным нам Старковым, но ложе получилось на славу. Старый шалаш был сделан мастерски, и я прибрался в нем, выбросил мусор, неизбежные банки из-под килек и прочие предметы межвременья. Стела задерживалась, и плеск воды стих. Я забеспокоился и вышел. Спустившись к реке, я не нашел ее и пошел осмотреть ближние окрестности. Помятый камыш и следы на топком берегу легко обозначали направление движения. Стела сидела на камне, положив ноги на корягу и подперев скулы кулачками. Она горько плакала.

Потом была наша вторая ночь.

Душу ее как будто обезболили. Волки в зеленых халатах, роняя слюну из пастей, произвели необходимые манипуляции, и по паркету пощелкивали от вожделения их когти. Потом были слезы, и жизнь стала как бы веселее, как румяное яблочко, надкушенное, забытое и найденное опять, не слишком поздно. Было бы кому скушать.

Иная душа и незнакомое тело. Вот то, что я так долго искал и нашел наконец. Голос, надорванный где-то снизу. Я вспомнил, как тогда, в новогоднюю ночь, крался по карнизу рассвет. И снова пожелал ее, и кровь моя тяжелая, дурманная, ртутная, словно паста, сквозь тюбики вен совершала свою работу, натужно и попутно. Потом мы очнулись.

Сухой паек, оставленный Старковым, пришелся моей невесте не по вкусу, хотя вряд ли она в обозримом прошлом ела сухую колбасу и шоколад.

— Хочешь, расскажу тебе про волка?

— Про камышового?

— Нет, про волка вообще.

— А кто просил не поминать его?

— А ты перекрестись и сплюнь через левое плечо. И постучи по дереву.

— А где оно?

— Везде.

Я постучал по крышке снарядного ящика, которая заменяла нам стол. Они были везде, эти зеленые доски. Удобная и практичная мебель, дрова, предмет интерьера и многое другое. При желании можно из них соорудить добротный гробовой ящик.

— Сухожилие волка поможет найти вора. А кончик хвоста может присушить.

— Что сделать?

— Приворожить.

— А у тебя он есть?

— Был. Да потерялся. Я так жалела.

— А откуда он у тебя?

— Кто?

— Волчий хвост.

— Еще со школы. Мальчик один подарил.

Она сильно похудела. Черты лица заострились, живот потерял упругость. Да и волосы оказались не теми, что раньше. Та женщина с ростовского автовокзала была иной, чем та, в Грозном, хотя между ними прошло всего-то день-полтора. Эта — не походила ни на ту, ни на другую. Только по глазам можно узнать.

— Один лай пас овец богача. К нему пришел волк и попросил одну овцу. Но пастух сказал, что он не хозяин этому стаду. «Я посторожу, а ты спроси у хозяина, он непременно даст, — сказал волк и произнес клятву, которой пастух не мог не поверить: Пусть меня настигнет грех, который должен покарать хозяина, обманувшего гостя, сказав, что накормил его коня, оставив его не накормленным, если я до твоего возвращения трону хоть одну овцу». Пошел лай и спросил хозяина, и хозяин велел отдать волку три овцы, но пастух отдал лишь одну. Уходя, волк крикнул: «Пусть эти две овцы будут долгом для человека. Во все времена человек будет мне должником».

— Вся сказка?

— Вся.

— И что?

— А то, что вайнахи считают, что, совершив набег, волк забирает лишь свою долю, некогда утаенную бесчестным лаем.

— А как же хозяин лая?

— А с ним вайнах всегда договорится. А рабов будет грабить. Это генетический долг.

Когда-нибудь она мне все расскажет. Про две войны, про второй этаж в доме Дудаева, про хохлов из расстрельной команды и про палатку. Про ту самую. Это будет еще не скоро. Тогда мы будем все знать оба, и нам будет легче все это забывать. Но прежде нужно выбраться отсюда.

— У волка много разных прозвищ. Борз, Барзанакьа, бараза, борзиг, берзан кьеза, то есть волчонок.

— А скажи мне, растут в Чечне одуванчики?

— Тут растут такие травы, каких ты не видел и не увидишь. И одуванчики растут обалденные. С человеческую голову. — Она засмеялась хрипло и осеклась. — Растут, милый, а почему ты спросил?

— Стихи.

— Один раз уже были.

— Это другие.

— Такие же хорошие?

— Наверное.

— Тогда прочти.

— Поле из одуванчиков.

— Давай.

— Даю.

— Ну, давай же.

Но прежде я опять вошел в нее, потом она опять плакала, и я гладил ее волосы, и тер соски ладонями, и она почти уснула, но вспомнила про стихи.

— Поле из одуванчиков.

— Ну же… А СПИДа не боишься? Контрацептивов не было…

…Все, что росло, выжжено.

Нет в городах шарманщиков.

Как же оно выжило,

Поле из одуванчиков?

Свет на краю земли,

Легкая боль в предсердии.

Как мы давно шли

К белому милосердию.

Поле нам откликается.

Поле нам в души просится,

То ли оно кается,

То ли оно возносится.

Не упади в цене,

Облачко подвенечное.

Снова пришли ко мне

Прошлые мои женщины.

Я их любил, крадучись,

Чтобы забыть, утренних,

И уходил, радуясь,

Не навсегда будто бы.

Так как течет река,

Превозмогая лишнее,

И уже далека

Женщина моя нынешняя.

Ночи мои звездные.

Позднее пробуждение.

Вот и с души розданы,

Угли, что во сожжение.

В белую канитель

Падает стук стаканчиков.

Наша с тобой постель —

Поле из одуванчиков.—

Из камыша. Моя душа.

Она оперлась на локоть и подвела итог этой ночи:

— Тебя спасает то, что ты клинический дурак.

И наконец-то рассмеялась.

Я уснул ненадолго, и сон этот, подобный колесу обозрения, наполненный событиями и лицами, увлек меня за собой. Как будто в колесе обозрения закрутился наш камышовый домик. Парение и падение ниц. Я прижимал ее к себе, как мог крепко, и одновременно отталкивал и снова стремился за своей женщиной по окружности. Я позабыл, когда это все началось, и мог лишь цепляться до потери последнего зрения за центр вращения. В тело мое, стремящееся по касательной, врезались страховочные ремни, и мираж довоенного Грозного сиял своими живыми окнами под нами. Я знал, что нужно остановиться и покинуть этот аттракцион, но закон сохранения зла охранял меня и стерег. Потом пришел служитель, остановил механизм и выпустил нас по одному.

Но она проснулась гораздо раньше и опять провела на реке и на своем камне почти час, смывая следы любви, думая о чем-то таком, о чем я не должен был знать, ожидая Старкова.

Я замерз. Меня просто качало от усталости. Хотелось вернуться в шалаш и отключиться до полудня, но через час следовало быть в условленном месте, это во-первых. А во-вторых, следовало покидать место ночевки по возможности без промедления. Если хочешь выжить, сделать дело и вернуться в город СПб. Но я не знал в то утро, что жить по правилам, вложенным мне в голову Старковым, придется еще долго.

Ровно в семь утра «Жигули» с полицейской символикой остановились в условленном месте, на развилке. Водитель-чеченец, слева Старков, позади еще один парень — «стрелок-радист». Старков в камуфляже с полицейскими нашивками выскочил из машины:

— Время — деньги. Девушка готова?

— Готова.

— Прощайтесь, и вперед. У нас мало времени.

— Ну, привет, — сказала Стела.

— Привет, — повторил я.

— А вещи? Что, не будет вещей? — спросил Старков?

— Не будет.

— Ну и чудненько.

Она села на заднее сиденье, парень с ручным пулеметом и рацией пересел на переднее, машина взяла с места, и все.

— Не переживай, через два дня она будет в Ростове, — сказал Старков.

— А я когда там буду?

— А ты немного позже. Как дела пойдут. И зачем тебе-то в Ростов? Другие города есть.

— Отпустил бы ты меня…

— Не могу. Ты мобилизован. И услуга за услугу. Я же тебе помог?

— Еще как.

— Ну и ладненько.

— Что там, на Большой земле?

— Агония демократического режима.

— А на фронтах?

— Разгром ваххабитов, мировых террористов и их пособников. Генерал Шаманов продолжает покрывать себя и доблестные войска неувядаемой славой.

— Ол райт. Куда сейчас?

— Никуда. Сядем вот тут в закутке и подождем кое-кого.

Межину. Срочно, конфиденциально

Разыскиваемый Старков Вячеслав Робертович проявился в районе населенного пункта Брагуны Чеченской Республики. Применив оружие, он вывез из дома, по адресу…, находившегося там в заложниках журналиста гр. Перова, а также Стелу Канавину. На автомашине марки «Жигули», цвет белый, гос. номер 91–36, скрылся в неизвестном направлении. Впоследствии автомашина обнаружена. Принятыми мерами обнаружить и задержать Старкова не удалось. Оперативно-розыскные мероприятия проводятся. Предположительно Старков находится в Грозном.

Операция по поиску «Исы Бараева», проведенная с привлечением армейского спецназа, успеха не принесла. В предполагаемых местах нахождения «Бараева» обнаружены совершенно другие лица, не представляющие интереса для операции. С ними ведется работа по сбору и анализу информации с целью получить косвенные данные. Наши возможности ориентированы на другие варианты поиска.

Самара

Поездка полковника Межина в Самару была из тех инициатив, которые, в принципе, наказуемы. Но после того как Старков «умыл» его и всех ответственных товарищей, введших в операцию Перова, этого придурковатого литератора, полковник стал жить по принципу, состоящему из четырех сегментов: грудь, голова, крест и кусты. При некотором стечении обстоятельств из этих кубиков можно было сложить нечто пикантное. Только сейчас настало время импровизаций другого рода.

Бизнес этот самый, средний, вытолкнувший Старкова на поверхность, отсортировал и загнал на войну, штукой был тонкой. Это не банки, контрольные пакеты, презентации и продажная пресса. Средний бизнес — это ларьки, мелкий опт, бандиты и налоговые тетки с окладом в полторы тысячи рублей. Тут свои королевы офисов и рабы в павильонах. А в городе средней величины, хранящем память о Чапаеве, пустоте, вождях, посольствах и правительствах, которые благодаря удобному географическому положению время от времени сюда эвакуируются, и даже для отца народов был готов бункер, — так вот в таком городе прикасаться к среднему бизнесу следует трепетно.

Четыреста восемьдесят четвертый дом в пятнадцатом микрорайоне оказался «кораблем». Асфальтированная дорожка, трансформаторная, лесопарк внизу, магазинчики и подвальчики.

Полковнику нужно было вдохнуть воздух этот, на пятачке у пивнушки побыть, постоять. Обычный микрорайон, жизнь небогатая, но и не нищета. Чувствуется присутствие какого-то градообразующего предприятия недобитого, и такое имеется. Даже не одно. А гражданин — товарищ Старков, значит, торговал сахаром в небезызвестной фирме. Вот туда и приедем на общественном транспорте. Вначале на сорок первом автобусе, потом — на «двадцаточке».

В бывшем детском саду, арендованном вскладчину на двух хозяев, с одной стороны — бывший бизнес Старкова, а с другой — что-то неуловимо похожее. Но все же иное.

Никаких охранников, директор, секретарша, то ли товаровед, то ли брокер. Полковник попросился в каморку лидера по личному вопросу, там показал удостоверение и по тому, как заерзал, забегал глазками господин Аносов Николай Павлович (тоже та еще личность — справка полная имелась), понял: что-то сегодня да узнает.

— По какому поводу? — изобразил удивление хозяин.

— А сам не догадываешься?

— Ни сном ни духом.

— Законов не нарушаешь?

— Как все…

— Налоги платишь?

— При чем здесь налоги?

— При том, что надо платить. А то в стране денег не хватает.

— У вас повестка какая-то или что?

— Вот именно, или что… Крыша надежная у тебя?

— А у тебя?

— Со мной все в порядке. А тебе привет человек один передает.

— И кто же это такой?

— А сам не догадываешься?

— А я от многих весточку жду. Кто за товаром уехал, кто деньги везет.

— Приходовать будешь?

— А как же?

— Сказок не рассказывай. Вот что. От Старика тебе привет.

— У меня дедушка давно помер. В городе Кустанае похоронен. С краешку. На пригорке. На солнышке.

— Завидуешь?

— Кому?

— Старику?

— Которому?

— Славе Старкову…

— Ах вот о чем вы, господин инспектор.

— Именно об этом. Только я в частном порядке. Должок за ним.

— Да, он мне должен.

— Много?

— Это наше с ним личное дело.

— И у меня к нему личное. Найти не поможешь?

— Каким образом?

— Знаешь, где он?

— По слухам, сгинул на земле предков.

— Это где приблизительно?

— В Чечне, дядя. Вы в каком звании?

— Генерал.

— У меня больше вопросов нет.

— А у меня есть. Ты говорить будешь?

— О чем?

— Ты понимаешь, что мое ведомство твой смешной бизнес закроет в двадцать четыре часа, а тебя отправит добровольцем в Шелковской район?

— Предполагаю. Только что я вам сделал?

— Сам факт существования посреднических и ростовщических контор…

— Ладно. Дело какое ко мне?

— Расскажи про Старкова все что знаешь.

— Что именно?

— Как он в Куйбышеве оказался?

— Я сам с Алма-Аты. Мы знакомы были. Немного. Он там и жил-то недолго. Мать у него гулена. Папу пришили где-то.

— Отец чеченец?

— На седьмой воде. Квартерон. Только Старков прямо заболел этим. Книги читал по истории вайнахов, все романы и повести времен Гражданской войны. Атласы ботанические.

— Он когда здесь оказался?

— После армии. Страна пошла вразнос. На торговом опте можно было сделать бабки. Я в Самаре давно осел.

— Чего так?

— В Казахстане коренной народ заел. Перестройка. Вина русских перед каждой сукой. Рискнул. Женился вот.

— Дети есть?

— Какие, на хрен, дети? Доллар то падает, то растет.

— А член у тебя упал уже или еще растет?

— Это не ваше собачье дело.

— Правильно, не мое. Но мне как бы до всего дело.

— Вы спрашивайте еще, что хотели, а то мне работать…

— Ладно. Он человек культурный был?

— Сэлинджер, Борхес, Картасар. Набор плейбоя.

— А по бабам?

— Пока не увлекся своей идеей дурацкой, похаживал. Дело молодое.

— Про армию он что-нибудь рассказывал?

— Поверите или нет, но он близко знал Дудаева.

— Да ну? — Межин изобразил полное недоумение, да так, что Аносов заподозрил неискренность.

— В Эстонии он служил. Там и приметил его генерал. Откуда на аэродроме чеченцы? Только по недосмотру. А этот как-то оказался. Вот генерал и стал мыть ему мозги исторической родиной. Книжки первые дал.

— Дальше.

— Если вы в плане культуры, то в последнее время Славка читал только журналы «Солдат удачи», «Ружье», справочники для спецназа. Пить совсем перестал. Кроссы бегал.

— А чем у тебя занимался?

— Товароведом был. Экспедитором. Тогда на сахаре мы хорошие бабки сделали. А потом его кинули.

— Как?

— Я его в Тольятти послал, а ему предложили по пути двадцать процентов с цены. А потом в деньгах опустили.

— Много?

— Две штуки.

— И что?

— Он мне как бы должен стал.

— Дальше.

— Я ему говорил, не бери в голову, отработаешь… Тогда-то он и подался в наемники. Чтобы отдать быстрей.

— Не отдал?

— А вы как думаете?

— Личные вещи какие-нибудь остались? Бумажки, одежда, фотографии любимых?

— А он вернется?

— Нет, Коля. Уже нет.

— И что он натворил?

— Кроме стрельбы в милиционеров?

— Кроме.

— Он, Коля, Родину предал. Соловьев в лесопосадках, что в пятнадцатом микрорайоне, и мужиков у пивнушки. Мне еще по городу погулять охота. А тебе спекулировать. Помоги…

Так продолжали они беседовать около часа, и визит его к господину Аносову неожиданный, лобовой допрос, мгновенный и жесткий, дали результат. Николай Аносов пообещал не разглашать государственную тайну, а полковник Межин получил царский подарок. Бывший товарищ Старика открыл сейф и достал оттуда блокнот. Телефонные номера и адреса всех знакомых врага народа Старкова за прошедший период. Через час, в пивной на углу Толстого и Разина, Межин прочел: Тебердинский переулок, шесть-восемь. Ростов-на-Дону. Пакамане Лоретта Альфонсовна. И номер телефона.

По бывшему месту проживания, в квартире на восьмом этаже, от Вячеслава Старкова не осталось ни уха, ни рыла, ни автобусного талона. Тем более что в ней недавно произвели ремонт.

Летаргия продолжается

После того как участником Кавказского инвестиционного фонда стал лорд Макальпайн, определенные круги в Москве выразили желание поднять планку со своей стороны. Некий флер государственной заинтересованности в консорциуме помог бы Кремлю решать другие важные задачи. Именно для встречи с представителем московских деловых кругов, бывшим публичным политиком, и направлялся тот, кто стал Исой Бараевым. После встречи он должен был немедленно вылететь в Чечню, чтобы передать суть разговора на борту правительственного лайнера.

Полетный лист в этот раз совершенно не соответствовал действительному составу участников делегации, а оперативно определить качество и количество подмены не удалось — противной стороной были предприняты меры конспирации. Посадка на борт совершалась непосредственно на летном поле, из черной «Волги», подкатившей к грузовому отсеку. Именно через него, прикрытые от наблюдения, входили на борт пассажиры. Примерно так же они покинули самолет, спешно вернувшись из Тарту в Москву. Официальная версия — неисправность лайнера.

Иса Бараев был раскрыт именно на этой встрече, поскольку для выхода на бывшего члена Политбюро, одного из прорабов перестройки, агента влияния ЦРУ, требовался сложный трехступенчатый пароль. Его должен был знать настоящий Иса. Это был провал.

…Недвижно, как камень, лежал на морском дне еж. Немного травы, кусочки раковин, зацепившиеся за его иглы, маскируют ежа. Если волны выбрасывают ежа на берег, он может, цепляясь иглами за грунт, передвигаться по твердой земле. Запас морской воды внутри тела позволяет ему довольно долго находиться на берегу… Несколько часов. Или лет… Или столетий. Прилепиться к стене зиндана и стать невидимым, а потом, когда уйдут охранники и оставят открытым люк, выползать. Где-то здесь должна быть вода. Изредка доносится ее запах сквозь смрад и глумление.

Больше всего он любил прекрасную красно-коричневую морскую звезду. Прожорливый разбойник — ну и что ж? Она нападает на моллюсков, мелких рыбешек, даже на колючих морских ежей и защищенных панцирем крабов, крепко хватая их своими лучами, покрытыми присосками. Но как она упоительно красива…

Иван Иваныч

Район, где следовало искать Старкова, легко просчитывался. Да и местность простая, никакой еще почти зеленки, до гор далеко. Но только местность эта была на данный момент ничейной — ни той власти, ни этой. Скольжение по краю и поиски несбывшегося. Район выбран целесообразно и намеренно.

У Старкова остался еще последний ресурс. Людской. Он этих людей подставлял сейчас, вырывая из их простого с виду существования. Но чтобы «поставить» эту агентуру, он в свое время угробил массу времени и рисковал головой каждый раз, так как работать приходилось на интуиции. Он не ошибся ни разу. Все его окружение ближнее, все бывшие на виду контакты сейчас профильтровывались, и только хаос военный не давал возможности заблокировать Старкова окончательно, запереть в каком-нибудь ауле, взять.

Тем более что тот, кто назывался Исой Бараевым, растворился в зыбком ночном воздухе.

Старков отправлял сейчас журналиста вместе со своим человеком в Грозный. И если Перов не возвращался, пропадал, он ему в том большом последнем деле помочь не мог. Не фартовый человек. Зряшный. И курс молодого бойца, ускоренный и жестокий, должен был ему преподать Иван Иваныч, который после уйдет по другому каналу на Большую землю. Его командировка заканчивалась. А Ивану сбегать в столицу и обратно — раз плюнуть. То есть примерно половина шансов у него была, а это очень много. А вещь, которую они должны были принести, дорого стоила.

…Ивана я признал за своего сразу. Армеец русский, как из-под земли появившийся перед нами.

— Расскажи мне, Ваня, кто такой Старков?

— А зачем тебе?

— Интересно.

— А сам он что говорит?

— Он надо мной смеется.

— Он над тобой иронизирует. Он человек ироничный.

— Так расскажи мне. Что он за человек и кому служит?

Иван Иваныч остановился, присел на пенек, как странник, и навострился снимать сапоги и перематывать портянки. На меня он не смотрел. Я тем временем добрался до пластиковой бутылки и отпил воды.

— Тебя что, Славка не учил, как воду расходовать?

— Во-первых, не успел. А во-вторых, сейчас же привал.

— Я старший по группе и никакого привала не объявлял. Тем более не дозволял пить.

Я поперхнулся и баллон спрятал.

— То-то же. В Грозном не напиться, не поесть, ни бабу вздрючить. Не город, а мираж сплошной.

— У тебя, Иван Иваныч, никаких больше желаний не имеется?

— Ни единого.

— Ну ладно. Я пошел.

— Куда? Сидеть.

— Я пойду потихоньку, а ты догоняй.

— Член твой догоню. Больше от тебя ничего не останется. Ты же по минам ходишь. По растяжкам.

— А ты будто понимаешь, как надо ходить?

— Так. Сесть и не двигаться. Я тебе сейчас про другое расскажу. Я механик. При танках служил. На прошлой войне был и на этой. Про прошлую не буду. Неинтересно. А про эту слушай. Ввели нас. Поначалу легко все шло. Идут коробочки, пехота на месте, огневые точки давят. Потерь практически нет. Комарово, Горагорск и далее. А потом начались дела. Под Керсалаюртом начались ПТУРы. То есть война по-настоящему. Под Ачхой-Мартаном пожгли нас немножко. Тогда мы приостановились и в шесть залпов весь этот юрт снесли. Получили от начальников по головам. Но ничего. Под Старым Ачхоем меня на танк пересадили. У нас «шестьдесятдвойки». На них активной брони нет и автоматики. Места много. Открывай люки, при попадании избыточного давления нет. Башни как решето, экипажи побиты, а танки живы. Я водилой стал.

Под Алханюртом стреляли до изнеможения. Свой сектор сравняли с землей. Пошли дальше. Про танкистов по телевизору вообще ничего не говорят. Только сгоревшие машины показывают. А ведь не так. Под Урус-Мартаном нарезали нам сектор. У ваххабитов и ПТУРы, и зенитки. Сравняли. Пошла пехота, чехи опять ожили. Нас снова на прямую наводку, и до остервенения. Больше никто там не вякнул. Флаг над школой повесили. Я уже не мог машину покинуть, поскольку из всего экипажа один остался, а пополнение пришло, и толковое, но я остался в танке.

Под Дуба-Юртом сидели в обороне. Волчьи ворота видел по ящику? Не видел? А, так ты здесь сидел. Ну, поздравляю. Высота 950,8. Известная на всю страну высота. Там наши пехотой прикинулись. Ну как прикинулись? Попали в окопы и духов не пустили. Я на ту высоту по недоразумению не попал.

Потом нас в резерв перевели и, не дав отдохнуть, на Комсомольское. Там менты две недели не могли ничего сделать. Опять равняли и прокатывали. Танки — как сито. На этой войне «тридцатьчетверки» бы всех обошли. Их надо, как паровозы, консервировать на запасных путях. Вот начнется настоящая большая война, и все эти «восьмидесятки» обкакаются. А «тридцатьчетверка» — гениальная машина. Но будет война, а она непременно будет, иначе все это бессмысленно вообще, и появятся и машины, и самолеты, и вертолеты. И Шамановых еще дюжина. Мы еще пива в лондонском пабе выпьем. Подъедем на танке и выпьем. Зря они канал под Ла-Маншем нарыли. Проскочим, пока они его заблокируют, и Аллах акбар. Да, психи мы, да, азиаты мы, с раскосыми и хищными глазами.

— Иван Иваныч.

— Встать и идти. Всем идти и строиться.

Я встал и пошел. Минут через тридцать он остановился, посмотрел на меня, сплюнул на землю.

— Скоро форт Грозный. Где-то рядом Калиновская.

Пустырь этот казался бесконечным. Провожатый мой шел совершенно спокойно, основательно, но не спешил, как будто грибы собирал.

— Все, — выдохнул он, когда мы присели на обочине, — бог миловал.

— Да что тут, все, что ли, минировано?

В ответ он посмотрел на меня уничижительно и недобро:

— В следующий раз сам пойдешь впереди. В армии-то служил?

— Не. На сборах был. Кафедра военная.

— И кто по кафедре?

— Оперативно-тактическая пусковая установка. Командир.

— Твоих установок уже давно нет на балансе. А может, и есть. Как комплекс назывался?

— Не помню. Цифирки не помню. Ну те, что на парадах таскали по Красной площади.

— Да есть где-то. Законсервированы. И потому мы непобедимы.

Мимо пожилые чеченцы везли тележку. На ней мешки, в мешках — посевной материал, наверное. На нас старались не смотреть. Иван Иваныч автомат свой переложил поудобней, поднапрягся. «Колхозники» тележку покатили быстрей. От греха.

— Наверняка на каждом не по одной душе. Как думаешь?

— Тебе видней.

— А ты-то как думаешь?

— Мне думать нельзя. Я должен твои указания выполнять и не разговаривать.

— Ага. Это ты уяснил. Пошли, однако.

Потом мы долго шли мимо гаражей. Никаких «жигулей» и «москвичков», никаких «нив» и «тойот» в них уже не было. Двери сбиты, стены частью порушены. Видно, и здесь кто-то держал кратковременную оборону. Вот и бойницы, вот и россыпи гильз. Тел убитых нет. Только собак стая подлетела было, а когда мы замахнулись в два кулака, отпрянула. Потом еще бежали за нами с километр и наконец отстали.

Смрад и нечистое пламя от факелов вдоль дороги. Это горел левый нефтепровод. По холму сползали горящие языки. Горели ручейки и целые озера. Горела земля, и только небо не могло больше гореть. Оно устало, и неминуемые дожди должны были вскоре упасть на эту проклятую землю.

Потом пошли один за другим блокпосты, и Иван Иваныч проходил со своим документом и паролем, как штык-нож.

В центр Грозного мы попали уже к вечеру. День стремительно катился к комендантскому часу, следовало поспешать. Привидения, бывшие когда-то жителями города, то возникали, то пропадали, как сквозь землю проваливались. Они усвоили эту науку материализации и левитации за шесть лет войны и временных оккупационных режимов. Они не истаяли, не растворились в зыбком, противоестественном воздухе.

Резиденция Масхадова — чистый после недавней косметики дом с черными пятнами попаданий в окна, с выбитыми элементами стен. И опять — россыпи гильз и щебень осколков. Исписанные братками стены. «Теперь на Москву! Русский солдат, — читаю я крупную надпись посреди автографов омоновцев, собровцев и мотострелков. — К написанному присоединяемся». И с полсотни подписей.

— Вот мост героя девяносто третьего года господина Романова. Здесь его нашло возмездие.

— За что?

— А то ты не знаешь. Сам-то небось радовался успехам демократии?

— Еще как. Криком радостным исходил.

— Верю.

Собак стало еще больше, и взгляды у них были откровеннее. Уцелевшее отчасти неприлично огромное здание универмага и туннель под ним. Стратегический объект.

На площади Минутка в тот предновогодний день я побывал, спеша за елочкой и шампанским. Я и не знал, что это за место, но в трамвайчике заговорили: «Минутка, Минутка…», — и я вышел. Теперь вокруг не было ничего, кроме руин. И явственные следы работы саперов: «Проверено, мин нет». Мы передвигались вдоль этих табличек, по коридорам и стрелкам, предъявляя аусвайс. Иван Иваныч снова и снова объясняется с постами. Меня здесь явно не любят. Выгляжу инородно и неприятно, и документы отсутствуют. Но за десять минут до начала комендантского часа мы находим того, кто нам нужен.

Это было одно из зданий МШГБ. Здесь размещался тот отдел, по которому числился Старков.

Рамы вылетели, двери снесены, следы пожара на втором этаже. После боя и зачистки в здании произведена доскональная проверка. Все, что осталось по недоразумению или халатности из документов, вывезено. В помещениях никого.

— Нам в правое крыло и в подвал. Из коридора вниз. Так он объяснял, — сказал Иван Иванович.

— А чего этот человек другой подвал не выбрал под жилым домом? Тут все мрачно как-то.

— Тут надежно. А в подвале комфортные условия. Он к обороне готовился.

— А чего же не оборонился?

— А ты вокруг посмотри.

— Я сегодня уже насмотрелся. Ряд волшебных изменений милого лица. Мне бы в Заводской район.

— Зачем?

— Я там был счастлив.

— Слушай, Андрюха, ты своей смертью не умрешь.

— Ладно тебе. К слову пришлось.

Дверь вниз, в подвал, заперта изнутри. Иван Иваныч стучит, и снизу приближаются шаги. И совсем по-домашнему:

— Кто там?

— Президент Масхадов. Открывай.

— Я кроме шуток спрашиваю.

— А я кроме шуток отвечаю. Власть переменилась. Наши опять в городе. Сейчас будем офисное оборудование вносить и сотрудников рассаживать. Открывай, чего придуриваешься. А то гранату брошу.

— Да кого черт принес?

— Открывай, сказано.

Отстранив мужика в пальтище старом и спортивной шапочке, мы спустились вниз.

— А ну, ты, хозяин! Давай показывай!

— Чего? Где?

— Проверка паспортного режима. А вот и журналист. Из Москвы. Все запишет и передаст куда следует. Вперед.

— А документики извольте?

— Какие еще документики?

— Ты чего балагуришь? Ты что, сука, балагуришь? Ты мне, может, квартиру вернешь? Ты мне мир и дружбу вернешь?

— Равенство и братство. Ладно, извиняй, если что не так. Веди к себе. Дело есть.

В подвале — толстые несущие колонны. Свет от коптилки крадется между ними. Наконец в углу обнаруживаются еще два гражданина. Лежанки — положенные на снарядные ящики доски. Таз, банки трехлитровые, тряпки, ковер дорогой и толстый. Телевизор. Телевизор-крошка.

— Что в новостях показывают? Как продвижение войск? — опять начал куражиться Иван Иваныч.

— Так электричества нет.

— А зачем аппарат?

— Так от аккумуляторов можно. Только сели.

— А, — поскучнел Иван Иваныч, — подзарядить нужно.

— А у тебя есть где?

— Посодействую. Вы кто, мужики, такие?

— Мы с улицы Лермонтова.

— А почему здесь?

— А мы всю войну вместе путешествуем. Соседи.

— А родственники ваши где?

— Долгая история.

— Ладно. Так. Три метра от слухового окна и семьдесят сантиметров налево. Это примерно здесь.

На месте, выбранном Иваном, стояли мешки какие-то.

— Что в мешках?

— Барахло. Тряпки. Вы с какой части-то?

— Из сорок второй армии. А я вроде завхоза. А это корреспондент. А я интендант, значит, — завел он опять свою шарманку.

— А мешки наши при чем?

— У тебя свечи есть?

— Какие?

— Стеариновые.

— Охренел! Это же дефицит. Пятьдесят рублей одна.

— Вот тебе пачка.

Иван вынул из вещмешка дорогой подарок и вручил его хранителям очага.

— Ни фига себе. Спасибо.

— Вот тебе еще тушенки банка и поллитруха.

— А хлеб есть?

— Хлеба мало. Располовиним.

— Вы из МЧС, что ли?

— Мы из СМЕРШа. Слыхал? Ладно. Вы света прибавьте и дайте мне ломик какой.

— Чего?

— Прочность пола буду проверять. Так мне приказано.

Разговор этот дурацкий и все, что его сопровождало, вывели жителей этого подвала, угробленных жизнью напрочь мужиков, в состояние какой-то фантасмагории. Свобода, нежданная и решительная, сломала все. Нужно было встраиваться в жизнь сначала.

Мужики вскрыли тем временем тушенку, разлили по чашкам хлебное вино и зажгли аж три свечи.

Иван отодвинул мешки и постучал концом лома по полу. Левей постучал, правей. Остался доволен звуком. И стал крошить стяжку. Мужики замолчали обалдело и уставились на своего то ли благодетеля, то ли палача. Время на дворе хуже чем смутное.

Наконец показался люк.

— Помоги, Андрюха, разобраться.

Я растолкал ногами обломки бетонные, расчистил люк. Иван подцепил его, а я осторожно приподнял и оттащил. Под люком песок. Иван стал размеренно отрывать сундучок с сокровищами.

Ящик, вечный зеленый ящик, какими выстелена Чечня. Мы подняли его наверх.

— Это что же такое? — наконец пришел в себя мужик в пальтище.

— Тебя звать как? — спросил Иван.

— Иван.

— Это я Иван.

— Тезки, значит.

— Давно ты в Грозном?

— С рождения.

— И помрешь тут?

— Пока не собираюсь.

— А ты имей в виду. Ничего не видел, и ничего не было. Не приходил никто, а пол так. Из озорства поломали. Выпили и поломали. От скуки, если жить хочешь.

Здесь Иван правильно выразился. Своевременно. Не нужно было лишней огласки происходящего. Это и я понимал.

В ящике лежало то, за чем послал нас Старков. Портативный пункт космической связи. Разобранный и годный к эксплуатации. Даже не чемоданчик — посерьезнее. И батареи аккумуляторные.

Мы переложили груз в два своих вещмешка. Тяжеловато, но сносно. На случай встречи с патрулем и обыска — большие проблемы.

— Ну, живите богато, будьте здоровы. А нам пора. Понял, Иван, откуда мы? Мы не уходили. Мы здесь всегда. Кому скажешь… А теперь веди нас, братка, из города.

— Рехнулись?

— Жить хочешь?

Ночью передвигаться по Грозному — до утра не дожить. Ночь — время боевиков. Даже патрули жмутся к блокам, к комендатурам, к базам. И потому мы нуждаемся в проводнике.

Иван ведет нас дворами, переулками, заставляет отсиживаться в развалинах, пережидать, ведет опять. Наконец у знакомых уже нам гаражей оставляет и стремительно исчезает. Он знает свое дело. Иначе бы не выжил.

Старков ждал нас в условленном месте.

— Объявляю благодарность, — объявил он нам на импровизированном построении, — возможно, представлю к очередному званию. В крайнем случае, посмертно. — И Старков отпустил Ивана Ивановича в родную часть. Тот попрощался без придури. Даже слеза стекла скупая по его чисто выбритой щеке.

Ростов-на-Дону

Выбросить Стелу из Чечни на Большую землю не составляло никакого труда. Российским авиаторам границы покуда не поставлены.

То, что он «заначил» русского офицера, искренне считая его буржуем, еще не было изменой. Юридически предательство было оформлено, когда он вышел на связь и потребовал выкуп. Технические условия сделки упорно откладывались на будущее. Планы в его голове менялись вместе с переменой обстоятельств.

Просто-напросто он оценил свою работу после вербовки именно в эту сумму, ожидая по окончании войны для себя если не пулю, то зону. Психологи, работавшие с ним, в том числе на детекторе, ошиблись.

Две тысячи он собирался послать в Самару, а на остальные жить, наверное, недолго, но счастливо со Стелой. В какой-нибудь дальней стране.

Его личная агентура замыкалась только на него. Пока ГРУ и ФСБ доберутся до этих людей, пока эти люди поймут, что служат не Богу, а кому-то другому, он сделает все, что хотел. И напоследок даст журналисту столько денег, сколько тот сочтет нужным. Но с условием, что тот больше никогда и нигде не напишет ни строчки. Стихи и басни — пожалуйста. Но никаких средств массовой информации. Перов должен был снова оказаться в СПб. Он обречен быть заложником. На короткое время, в нужном месте, ясно и отчетливо.

Лоретта Альфонсовна Пакамане была просто случайной подружкой Старика. К ней-то и направил он Стелу, строго-настрого приказав следовать по указанному им в Ростове адресу, отлежаться, благо денег ей было передано достаточно, потом позвонить в Клайпеду и ждать, когда к ней придет проводник из Литвы. Его человек отзвонился в Ростов и, убедившись, что все в порядке, предупредил дочь Литвы о скором приезде Стелы — «родственницы» Старкова.

Канал Тбилиси — Вильнюс работал давно и надежно под прикрытием дипломатических служб. Отношения сложились еще во времена «Саюдиса». Коммерция, переброска нужных людей без документов, прочие необходимые контакты. Российская сторона знала об этом международном криминальном сотрудничестве, но ограничивалась пока сбором и накоплением информации. Мало ли как сложится судьба того или другого из лидеров бывших братских республик.

Документы для Канавиной должны были привезти в Ростов люди, считавшие Старкова человеком тейпа алерой. Более замутить ситуацию было невозможно в принципе.

Лоретта Пакамане жила с родителями. Стелу определили в дачный домик в Александровне, чему она была искренне рада. Садоводство охранялось днем и ночью сторожами с газовыми пистолетами. Примерно с неделю она просто лежала на раскладушке, читала журналы. И «Огоньки» девяностых годов, отвезенные сюда за ненадобностью, и клубные и женские журналы последнего времени. Купила приемник, слушала музыку, новости. Жизнь остановилась на пороге дома дедушки Бадруддина.

Весна выдалась ранняя, и Стела приобрела на рынке купальник. Она раз в день заходила к Лоретте, узнавала, что вестей для нее нет, и шла на пляж. Проезжала одну остановку на электричке от Фрунзе до Красного Аксая. Потом шла пешком до двадцать девятой линии и переходила по мосту на Зеленый остров.

Она выглядела несколько нехорошо. Весеннее солнце привязчивое, а свежий воздух и русская еда делали свое дело. Стела стала поправляться. И все, может, обошлось бы, но однажды ближе к ночи в домик ее садовый, крепкий и обжитой, пришел человек из Литвы и вручил ей документы с визой. Через два часа она в вишневой «девятке» отправилась в путь со своим провожатым.

Ростов — красивый город. Она так часто бывала здесь, ей жаль было покидать его. А зона отдыха — не самое удачное место, для того чтобы скрыться от бывших товарищей по институту. Раз или два они были на пляже, только ее никто не узнал. Она состарилась, если так можно говорить о женщине двадцати пяти лет.

Срочно. Конфиденциально

Разыскиваемый Вячеслав Старков вышел на связь по спецканалу. Происхождение аппаратуры неизвестно. Определить место выхода в эфир пока не удалось даже предположительно.

Старков сделал заявление, суть которого сводится к тому, что ему известно местонахождение Исы Бараева и он готов передать его представителям военной разведки за миллион долларов. Условия сделки, место передачи и гарантии для обеих сторон должны быть уточнены при следующих сеансах связи. После чего Старков собирается проследовать за рубеж.

«Журналист» предположительно находится с ним.

В Ростове обнаружена Стела Канавина, установлено наблюдение. Отслежен связной Старкова, который препроводил Канавину с фальшивыми документами на частном автомобиле через литовскую границу. В данное время она находится в городе Клайпеде, на конспиративной квартире, используемой, по имеющимся данным, женами членов чеченских НВФ. В Литву, по согласованию с Генштабом, выехал опытный сотрудник Главного разведывательного управления. Приданная ему спецгруппа находится в состоянии боевой готовности по месту своей дислокации в Калининградской области.

В долине

Было жарко. Под бушлатом стекали струйки пота. Глаза слипались от этого рассола. Экипировали меня по всем правилам. А этого добра у Старкова по республике рассовано, что грязи. Сам так говорил.

— Это тебе не водку пить в пресс-баре. Это тебе не девочек клеить по автостанциям. Вернешься, человеком станешь.

— А вернусь ли?

— Обижаешь. Столько людей спасли, а тебя не убережем?

— Да вы столько городов под распыл пустили.

— Надо будет, и еще пустим. Ты впитывай государственную идеологию. Вот она, у тебя по морде струится. Только работа, война, магистрали и аннексии. И никакой демократии. Забудь это слово, парень.

— Ага, — соглашаюсь я, — а может, бушлаты в скрутку?

— Да ни за что. Иди пока.

Долина наглухо запечатана со всех сторон лесистыми склонами. Вовсю пошла трава. Я узнал жимолость и шиповник. Белые мелкие цветы, кажется, кашки. Одурелый запах трав кружил голову. Я остановился и вытер пот со лба рукавом. Мы углубились в кусты и прошлогодний высоченный тростник.

С восточной стороны висел в небе гребень далекого хребта. Между ним и нами струился и складывался в миражи воздух. Там ледники в расселинах и прохлада рая. Туда мы придем, когда-нибудь.

Мы пришли сюда по реке. Это место, как объяснил Старков, хорошо тем, что не нужно забираться на перевал и риск встречи с той и другой воюющими сторонами — минимальный.

Деревья над речкой сплелись, и мы шли, как по туннелю. Мы шли в мелкой воде по щиколотку, а мимо проносилась форель.

— Ловил когда рыбу?

— Предлагаешь остановиться?

— А у тебя снасть есть?

— Я же по другим делам здесь.

— И я. Но рыбы хочется. Обдумаем ваш рапорт. А пока вперед.

— Я форели-то и не пробовал никогда.

— Не лги.

— Точно. Судачок в горшочке, балтийский лосось. Треска.

— Форель — рыба царская.

— Это сиг царская.

— Много ты понимаешь.

Там, где речкой было не пройти, мы поднимались и шли по прошлогоднему мху. Это было приятно. Я рвал пучки и протирал лицо. Становилось легче.

— А почему, Славка, здесь нет боевиков?

— Потому что у них сейчас другие задачи. Здесь вообще никого сегодня. Они заняты другими делами. Вчера были и завтра будут. Информация точная.

— Посмотреть бы на твоего хозяина.

— Может, когда-нибудь и удостоишься.

Речка стала разливаться и заполнять свои естественные ниши. Потом это будут озерки. Наверное, утки сюда прилетают.

— Прилетают сюда утки?

— Естественные пути миграции птиц нарушены из-за вселенского побоища. Могут и не прилететь. А ты охотник?

— Только в тире доводилось.

— А я вот постреливал. Но сегодня дичь — это мы. Головой все же верти и поглядывай.

Мы присели на берегу озерца. Плескалась рыба, клонились березка к воде и ива. Камни видны на дне. Мы сняли бушлаты и умылись до пояса. Я отлежался на берегу, переменил рубаху, мокрую и тяжелую, прополоскал, уложил в пакет. Выпили по пол-литра воды из ручья.

В ту сторону, где текла река, тянулась к озеру протока, заросшая осокой. Прошлогодняя уже легла, но еще не истлела, а новая не пробилась во всю мощь. Мы прослонялись, как мне казалось, бессмысленно и бессистемно, почти до заката. Старков так не считал. Когда солнце покатилось вниз, по протоке мы пробрались к заводи. Речка теперь ощущалась за спиной, заслоненная косой из гальки. Зубцы хребта нисколько не приблизились за день, тем не менее Старков приказал останавливаться на ночлег.

Он проделал весь свой ритуал, обеспечивая безопасность, обошел окрестности, а я тем временем наломал тростника для ночлега, разложил спальник, соорудил костерок в каменной нише, так, чтобы дым уходил сквозь травяной фильтр, стелился по земле, исчезал, не поднявшись в воздух.

— Молодец, — сказал Славка, осмотрев мою работу. — Будет толк, быстро учишься.

— В штат возьмешь?

— В какой?

— В специальный.

— Ты что-то спутал. Ты не прав. Ведь так?

— Что не так?

— По-твоему, я кто?

— Особист.

— Ты это на допросе расскажи, у Масхадова. Он тебя лично будет на лоскуты распускать.

— За что такая честь?

— За то. Я гордый сын этой земли. Я мусульманин, — завел он свою шарманку.

— Аллах акбар.

— Ты у меня еще и язык выучишь. Должен знать, как по-нашему дерево, земля, небо, вода.

— Мужчина и женщина.

— Вот-вот. Ставь пока чай, вари кашу. А я рыбу половлю.

— А снасть?

— А вот она. — И он достал из рюкзака леску, поплавки, баночку с крючками, мушки и блесны. — Я ее всегда с собой ношу. Как спички и соль. Ты в походах был когда?

— В детстве.

— А потом только на фуршетах?

— Старков!

— Что?

— Я образ жизни сменю.

— И делом займешься?

— Непременно.

— Ты дал бы что-нибудь почитать. Что ты там пишешь? Ты вообще-то хороший журналист?

— Я с собой альбом с вырезками не ношу…

— Ну вот. Обиделся.

Он срезал ивовую ветку, подрыл под берегом червей и через полчаса поймал трех форелей граммов по триста. Потом пошел ловить я и принес еще четыре. Волшебное ощущение при подсечке и дикая радость при достижении результата, когда красивая и безумная рыба ложилась на песок. Я пустил слезу от недоумения и боли этого мгновения.

Старков вычистил рыбу, подсолил, надел на прутики и стал печь в ямке, все соорудив и приладив. Икры примерно полтора стакана он присолил, размешал, вынул пленку. Через час она была готова.

— Ну, доставай спирт, — разрешил он.

Я на время забыл о своей беде.

— За победу, — сказал Старков и выпил сто граммов неразведенного.

— За нашу победу.

Перед сном Старков долго слушал эфир, шевелил губами, смотрел под фонариком карту. Наконец удовлетворился и лег.

Мы спали по очереди, а под утро он отмотал две вахты. Час этот, разбойный и жуткий, требовал настоящего часового.

Мы вышли в семь утра по направлению к хребту, и скоро речка осталась где-то внизу.

— Есть в Москве один чечен. Ромой его кличут. Так он очень любит рыбу ловить. Ездит специально в Тверь.

— К кому?

— К губернатору, брат. К губернатору. Предвыборную кампанию его будет финансировать.

— А в Москве что он делает?

— Живет. Ну, шире шаг. Вступаем в зону, близкую к боевым действиям. Проверить оружие, собраться, на маршруте не халтурить. Шаг вправо, шаг влево — нарушение режима следования. Вечером будешь мыть посуду. Если живым останешься.

Луга

— Местность пойдет открытая. Мы, если не как на ладони, то близко к этому, видны будем по пояс. Черепушки развалить можно легко. Приложись — и в яблочко. Но и друзьям нашим на лугах делать нечего. Они не пастбищные. Я тебя веду длинным, кривым путем. Но должны мы, брат, выйти. Все. Если «вертушка», падай на попу и сиди. Только не на брюхо. Так виднее. Ну, двинули. И гербарии свои брось собирать. Смотри мне в спину и по сторонам. При неудаче возвращайся к лесу. Потом обратным ходом на север.

— Да что ты заладил: неудача, неудача.

— Отставить. Ноги как?

— Была мозоль. Да вся кончилась.

— С божьей помощью.

Старков каждый вечер осматривал мои стопы, смазывал чем-то вонючим, из баночки, мазилкой какой-то, под пластырь подкладывал листья, ему одному ведомые. Потом все прошло. Я мог идти, и довольно резво. Здоровье возвращалось стремительно.

Пока про открытое место говорить не приходилось. Прямо от опушки начинались двухметровые лопухи, с гигантскими листьями и белыми зонтиками соцветий.

— Смотри, Андрей. Вот это борщевик — огромный и опасный.

— Укусит, что ли?

— Сок попадет на кожу, и будет ожог на этом месте. Ты на тропе качаешься, как малохольный, гербарии собираешь. Не тронь ничего. И борщевика бойся. Платок где твой? Порви там что-нибудь. Ветошек наделай и харю протирай. Пять минут тебе на это. Порвал? Ну, пошли помалу…

Привал у нас вышел только через три с половиной часа. Мы вышли к руслу ручья. От него зеленые потоки поднимались вверх, к горам.

— А почему не вверх? По моему соображению, мы тут блукать долго будем.

— Это ты справедливо заметил. Наверху, не очень далеко — секрет чеченский. А здесь вряд ли.

— Ты все это по старой памяти говоришь?

— А ты думаешь, я ни с кем по дороге не говорил?

— Я еще в здравом уме. И твердой памяти.

— И тут ты ошибаешься. Ты когда с караула меняешься, крепко спишь?

— А ты конспиративные встречи устраиваешь?

— Вот именно. Тебе нельзя этих людей показывать. Нынче методика допросов страшна и неотвратима. Все расскажешь.

— А ты?

— А я почти все. Вот этим мы и отличаемся. Только в этом почти вся суть.

— Обижаешь.

— Ты просто ремесла моего не знаешь. А так нормальный парень. Не враг и не дурачина. Ну, пошли.

Я не поверил Славке. Откуда здесь связные? И зря не поверил.

А мы шли через заросли то белых, то голубоватых цветов, ярко-оранжевые крестообразные какие-то бутоны в рост человека, желтые свечки, за ними — черно-пурпуровые, с густой паутиной подлистка.

Потом мы вышли в зону опасного передвижения. То, о чем говорил Старков. Трава всего по пояс. На ближнем склоне еще лежал снег, и прямо из-под него выползали крупные желтые цветы. Никогда не забуду этого.

На буром фоне прошлогодней травы светились синие и голубые головки и между ними — белые бутоны. А по берегу ручья, показавшегося в отдалении, извивался буйный фиолетовый первоцвет.

В мухах и бабочках я не силен, да и время им, видно, еще не пришло. А жуки майские, такие же огромные, как и все здесь, необъятные и целеустремленные, уже тронулись в путь по своим жуковским трассам. Мы часто беспокоили их колонии, отсиживающиеся на цветах и кустах.

— Тебя бы сюда в середине лета. Места бы живого эти твари разнообразные на тебе не оставили. Такого в СПб не встретишь.

— Да что я, в лесу никогда не был?

— Был, конечно. Только не в этих джунглях. Хочется тебе стать жуком прелестным на этих травах?

— Жуком мужественным. Жуком-победителем.

— Вот дадут наши по Чечне дефолиантами, и конец твоей мужественности.

— А дойдет до этого?

— А сам как думаешь?

— Думаю, дадут. А мировое сообщество?

— А не пошло бы оно в жопу.

— Присоединяюсь.

Я и луга эти полюбил. И мне предстояло полюбить и пустоши. И многое другое.

Время привала еще не пришло, но Старков велел остановиться. Где-то вдалеке прошелестел в небе истребитель. След белый отчетливо виднелся. За ним второй, немного ниже. Но это было полбеды.

— Вертушка. И как не вовремя. — Он выругался долго и неопрятно.

Мы скатились во впадину. Потом еще ниже, заползли под травяной свод и стали ждать.

Вертолет тихо появился из-за хребта и медленно, с нарастающим гулом возник над лугом. Повисев с полминуты, он методично, квадратно-гнездовым способом пропахал зону ответственности, километров десять на десять, изыскивая что-то. Наверное, с неба помятая трава хорошо различалась. Но мало ли кому нужно тут блукать. Может, это звери. Один матерый, другой на обучении и воспитании. Старков был явно озабочен. Наконец винтокрылая машина поднялась, покрутилась еще, поводила мордой и ушла через перевал.

— Быстро вставай. Сейчас самое неприятное. Идем через пустошь. Все как на ладони. Если бы вышли час назад, нам конец.

— Да кому мы тут нужны? И мало ли кто ходит.

— Вперед, я сказал. Дистанция двадцать метров. Не отставать и не приближаться. Если что, уходишь в луга. Все понял?

— Все.

— Вперед.

Мы шли по лишайникам, мхам, мелкому кустарнику. Впадина между двумя гребнями тянулась километра четыре и потом еще столько же. Старков не замедлил своего движения ни на миг. И обошлось. Я просто упал на мох под сводом пещеры. Не пещеры — так, естественного укрытия. Но это был рай.

Лес

То, что казалось несбыточным, запредельным счастьем, — произошло. Мы вошли в лес. Смрадный подвал, сырой и безнадежный, «часовые любви», лепешки кошмарные и бесконечный суп казались вещами вечными. Застолья после не воспринимались. Был только подвал, а после лес. Потом провал в памяти. В оперативной. Я похудел килограммов на семь-восемь, запаршивел, смирился с нежитью. Но весенним утром двухтысячного года Старков вывел меня к лесу.

А он был не таким, как тот лес, между Ладогой и Балтикой.

Я прижался щекой к кривой сосне, обнял ее, потерся лбом. Я снова жил.

— Ну что, бедолага, хорошо тебе? — спросил Славка.

— Хорошо, дяденька.

— Тогда гляди в оба. Здесь все не так, как в России. На севере. И помни: мы идем по нейтральной территории. Здесь нет никого. Но в любое время могут появиться. Потом, здесь схроны чеченские, бункера. Я знаю не обо всех. Что-то могли сымпровизировать во время моего отсутствия.

— Ты что, начальником штаба был у них?

— Вроде этого. С сосной кончай целоваться. Проводим осмотр оружия, поправляем вещмешки, переобуваемся.

Автомат короткий, с глушителем, рожки и гранаты в клапанах разгрузки. Про все мне Славка рассказал, провел неполную разборку, заставил меня повторить нехитрые манипуляции, особо долго втолковывал про гранаты. У самого Старкова в мешке и для подствольника начинка, остроконечная. Прицел ночной, разобранная винтовка снайперская, патроны поделены поровну, и мне откровенно тяжело. Но свежий воздух и армейская тушенка с лепешками сделают свое дело. При столкновении с чеченами или с русскими я не должен делать ничего, просто прикрывать спину своему ведущему и стрелять только по его приказу, а если такого не успеет последовать, то действовать по обстоятельствам, попытаться выйти из боя, отлежаться, выходить потом к русским и говорить то, что затвержено и заучено. Не более того, а пока мы идем по чужому лесу, и я поражен его содержанием и формой.

Мы вошли в лес с севера. Здесь сухо, ветер прохладен, пейзаж прост и отчетлив. Кривые сосны и еще более кривые березы. Потом понемногу начинают появляться осина, клен, ива, наконец и дуб. Он тоже не русский какой-то, тонковат и не совсем прям. Потом в подлеске обнаруживается можжевельник. Мы делаем первый привал. Прошло два часа. Пот не течет по моему лицу. Организм подсушен тюрьмой. Первая влага на лице дурная. Это все еще выходит лишняя вода. Пот пойдет после, обильный и жестокий, тот что съедает глаза. Но это еще не совсем сейчас, и идти вроде бы не очень затруднительно.

— Нарвать не хочешь травки? — спрашивает Старков.

— Зачем?

— На водке настоишь. Пить будешь в СПб. Угощать кого.

— Сплюнь, дядя. До СПб далеко.

— Да брось ты. Ближе, чем ты думаешь.

— У нас своего можжевельника полно.

— Этот слаще. Ну, пошли дальше.

— Слушаюсь.

А склон ниже был весь желт.

— Что это?

— Рододендрон. Чувствуешь, доносит?

Пахло резко и приторно. Потом ветер сменился, и запах ушел. Потом опять вернулся.

— Двигаем быстрей отсюда. Потом голова будет болеть. Ядовитый он. Сблевать можно.

— А мне нравится.

— Не все, что нравится, можно в рот класть. Или не во все вкладывать.

— Вам виднее.

— Вот не вложил бы в свое время, быть бы мне сейчас без напарника.

— Так у тебя и приключений бы меньше было.

— Не скажи.

А лес продолжал поражать меня своей изысканностью. Часа через три, после второго привала, начались цветочные поляны. Ландыши, огромные, крепкие, еще пионы. А вот высокие розовые кусты и Старков не сумел опознать. К вечеру начались мхи и на них обильные листья брусники. Осенью бы здесь оказаться. Но от мысли этой стало нехорошо и неспокойно.

Ночлег Старков определил у ручья, под рябиной. Расстелили войлок, под него — ветки сосновые, поверх — спальники. Костерок учитель развел в яме, прикрыл ветками. Только вскипятить полкотелка чаю. Дым по отводной канавке, густо укрытой ветками, уходил к ручью. Спали по очереди. Впрочем, мне отводились самые легкие, комендантские часы. Я спал без сновидений и проснулся без иллюзий. Болели ноги, руки, плечи.

В шесть утра мы проверили и отладили все что нужно В шесть тридцать вышли на маршрут.

Ближе к югу сосны стало заметно меньше. То дерево, которого я не знал, оказалось буком. По словам Старкова, во времена «медового месяца» чеченской демократии бук и еще дерево тис, которое я то ли увижу, то ли нет, просто свели под корень.

Мы проваливались в мох по колено и оттого шли совершенно бесшумно. Старков отучил меня балагурить на маршруте. Вообще говорить приказал только по острой производственной необходимости, и я старался не нарушать этого табу, матерясь тихо и незамысловато. Дважды издалека видели кабанов.

Потом пошли валуны, поросшие мхом снизу доверху, папоротники высоченные и непостижимые цветы и травы. Наконец Старков нашел тис.

— Древесина у него плотная до упора. Сталь тупится. Пилы ломаются.

Листья у тиса оказались мелкие, похожие на кипарисовые.

— По четыре тысячи лет живут деревья. Хочешь столько?

— Если в этом лесу, то хочу.

— В этом нельзя. Можно на клумбе Летнего сада.

— Хорошая мысль.

Дикие яблони и груши попадались редко. А вот барбарис я просил Старкова найти. Обещал другану своему в Питере. Ягоды прошлогодние, сухие, кое-где сохранились. Я собрал и веточек наломал и спрятал в рюкзак, в потайной карман.

На третий день мхи закончились, лес опять стал строже, понятней. Опять пошли пихта, и ель, и сосна кривая. Потом — рододендроновые склоны, липкие и манящие. Вот какова она, «альпийская роза». Чеченская. Полюбил я этот лес.

Потом пошел ольховник, и мы остановились.

Перевал

Звездочет появился у нас неожиданно. У Старкова все было так. Для него продумано, для меня — как снег на голову. Звездочет-проводник. Из какой-то дыры его вытащил Славка для этого вот перевала, и потом он исчезнет. Как Иван. Как другие.

Мужик был чеченцем, по словам Старкова — инструктором по горному туризму. А до этого окончил Московский университет. Астрофизик. Как звать его на самом деле, мне знать было не велено.

Я надел свитер, одолженный Звездочетом. Подниматься сегодня нужно было высоко. Все было готово, но он медлил, поглядывая на небо. Он показал Старкову на облака, наплывающие из-за перевала.

— Почему стоим? — поинтересовался я.

— Эта ученая рожа говорит, что будет буран.

— А ты что думаешь?

— И я не пальцем делан. Обыкновенные облака. Пойдем, однако.

— Ну-ну, — прокомментировал Звездочет, — с годами люди становятся мудрее.

Шнур, ледоруб, карабины. Это мне все пока казалось игрушками. Нормальный мужик прошел бы перевал просто с хорошей палкой. Так я решил поначалу.

Звездочет еще долго бормотал что-то себе под нос, уже выйдя на тропу. Потом ушел далеко вперед, и мы нагнали его только возле перевала.

Крутая тропа вилась среди острых камней над пропастью. Скрытая местами снегом, она меня не привлекала. Звездочет по-прежнему шел впереди, медленно преодолевая крутой склон. Потом я, замыкал Старков. Наш лидер время от времени отклонялся от тропы, пробуя снег ледорубом. Он и проваливался, и падал. Знать, совсем непростой это был путь. Настолько непростой, что мы со Старковым забыли о прогнозе Звездочета, тем более что высоко над нами засияло солнце. Снег стал еще рыхлее, ноги едва передвигали. Но все же это было солнце. Прекрасное и какое-то домашнее. Тут-то его и накрыла огромная неопрятная туча.

Ветер, пришедший ниоткуда, оказался ужасен. Снег, обильный и мерзкий, кружился не переставая, не давая дышать. Он падал сверху и одновременно поднимался с ледника. Очертания гор растаяли, а ресницы покрылись снегом. Потом сплошная снежная маска покрыла лицо, и я закричал, но не услышал себя. А потом наткнулся на Звездочета.

— Цел, бродяга?

— А где Старков?

— А что ему сделается. Это ты с тропы сошел. Держись за меня. Пошли.

И мы пошли. Это длилось долго. Звездочет пристегнул меня на короткий шнур карабином к своему поясу. Я шел так бесконечно, что стал засыпать, и наконец упал на камни, расквасив свою романтическую рожу. Звездочет поднял меня пинками и просьбами. А потом… потом буран закончился так же, как начался. Сперва появилось солнце, потом прекратился снегопад, потом утих ветер. Я увидел сияющую физиономию Старкова. Мы были на перевале.

Спуск в долину показался мне спуском на луга счастливейшей охоты. Тропа, опасная и проклятая, вилась по солнечному склону. Слева блистали снежные громады и вершина над ними.

— Нам туда не надо. Не бойся, — пошутил Старков.

Старков дал мне бинокль. Я видел в него, как клубились лавины на склонах, постигал тайну рождения облаков. Они рождались и уплывали в голубое небо.

Мы пересекли каменистую осыпь, где, шурша, из-под ног уходили плоские слоистые сланцы. Тропа вышла на гребень.

Под нами лежала долина — как огромная тарелка, наполненная прозрачным воздухом. А вниз вел огромный каменный вал. Должно быть, сюда дошел когда-то ледник. Мы отсиделись с полчаса, поели сыра, выпили холодного чая из фляги Звездочета и пошли вниз.

Спуск занял весь остаток дня. Была река, разлившаяся и грозная. Звездочет прошел наверх, по руслу, и махнул нам. Там обнаружился хилый какой-то, смешной мост, но сначала по нему прошел Звездочет, потом Старков, и мне не оставалось ничего другого, как тоже перейти через реку. Мне было очень страшно.

Теперь до ледника оставалось километра четыре. Я решил было, что у меня уже глюки, так как увидел зайцев. Их было десятка полтора впереди, и они, как блохи, скакали между камней.

— Охотиться будем? — спросил Звездочет.

— Я против, — ответил Старков, — не надо стрелять. Душа не лежит.

— Не лежит, так не лежит, — пробурчал наш проводник. Надо было дать ему поохотиться. И я бы не прочь перекусить зайчатинкой. Обрыдла мне тушенка и кукурузная каша. Но на нет и суда нет. Страна непуганых зайцев.

…На этой стоянке мы провели более суток. Звездочет со Старковым тщательно и долго обсуждали тонкости и причуды дальнейшего пути. Я много спал, дважды разобрал и собрал автомат, смазал его. Отцы-командиры вначале пожелали отдать мне свое оружие для профилактики, но потом передумали.

— В чужие руки ствол не отдавай. Никому.

— Что мне теперь, всю жизнь с ним ходить?

— Этот оставишь в схроне, на границе. А жизнь тебе в руки другой даст.

— Какой еще другой?

— Все только начинается. Считай, что ты на военных сборах побывал. Ты кто?

— Лейтенант запаса.

— Пакет с приказом вскроешь в день «Ч», в час «X».

Перспектива блестящая.

Поздно вечером я отправился с котелком к ручью. В пятнадцати шагах полная темнота приняла меня в свое чрево. И ручья на своем месте я не обнаружил. Звездочет предупреждал об этом еще днем. Ручей ушел под землю, и его следовало искать метрах в пятидесяти выше. Весенние воды неверные.

Я шел наугад, разыскивая поляну. Костер внизу горел, как огонек на конце папиросы. И несмолкающий рев большой реки становился все слышнее. Ухо ловило и другие звуки — далекий обвал, вой ветра на той стороне реки, грохот камней, которые перекатывала река. Ручья совсем не было слышно, и я еле нашел его, светя себе фонариком. Набрал воды и попил немного из котелка. Я полюбил эту воду, эту землю, небо и ночь. И это было мгновенно и безнадежно. Я устал в пути, который должен был привести меня к женщине. Я пришел к ней и снова расстался. И теперь все дело передавалось в другие руки. Те, которые никогда, впрочем, и не отпускали нас.

…Огромные каменные конусы были все ближе и ближе. От одного берега до другого тянулись беспорядочно наваленные валуны и плиты.

Из ледяного грота у правого берега глухо вырывался поток воды. Взобраться между ледником и южным берегом долины было невозможно. Ущелье оказалось слишком узким. На крутом склоне клубилась пыль и раздавался грохот. Местами из-под гальки показывался лед. Черное зеркало это отражало утренний свет. И Звездочет полез на осыпь.

Он поднимался вверх по склону, усыпанному валунами. Осколки льда и галька летели вниз из-под его башмаков. Вторым пошел я…

Я не оглядывался. Я вообще не вертел головой, чтоб не ужаснуться и не полететь вниз. Мы шли на связке, и я с трудом представлял, как Старков со Звездочетом удержатся, если я упаду. И не хотел думать, что кто-то из них не совладает с этим подъемом.

Потом все кончилось. Мы пришли в лощину.

Озерцо, игрушечное какое-то, лежало у наших ног.

Мы были в каменном лабиринте. Скрылась из глаз долина, и вершины оказались не видны.

— Эти конусы называются морены. Ледниковое происхождение, брат, — сказал Старков.

— Больно они велики.

— Так было задумано, парень. Ну, отдыхай.

Потом началась настоящая работа.

Впереди было такое сочетание камней и льда, что даже Звездочет приходил в смятение. Он виду не подавал, но несомненно был в бешенстве. Он не любил тупую и спокойную стихию. Он уважал разум.

Мы работали ледорубами, сбрасывали и крошили лед и камни, пробивая себе подобие дороги, выписывали зигзаги и петли, но все же продвигались к северному берегу ледника. Теперь, при подъеме на конус, уже различался рыжий каменистый склон долины.

Еще километров пять подъемов и спусков, и мы оказались в пограничной полосе, между ледником и долиной.

Разбитые в щебень и отшлифованные камни лежали вдоль нашего пути насыпью. Слышалось журчание невидимых ручьев, плеск водопада, необъяснимый гул и ворчание.

Потом Звездочет привел нас к поляне, покрытой зеленой и сочной травой.

Я просто лежал на спине. Я не мог ничего делать.

Потом он забрал свое снаряжение и исчез. Будто его и не было.

— Достопримечательностей покамест больше не будет, — сказал Старков, и мы тронулись в путь.

Местность кругом была унылая до остервенения, ни дерева, ни кустика. Солнце безумное пекло, и не было ни облачка, чтобы передохнуть немного. Старков шел быстро, я потел немилосердно. Скоро пыль толстенным слоем легла на наши лица. Часа через три я стал задумываться о привале, но Старков, предвидя это, только ускорился.

— Шире шаг, счастливый любовник.

— Я извиняюсь, но это, скорей всего, ты.

— Там, в конце пути, то, что было истиной, станет мороком, а то, что морочило и вызывало ревность и непонимание, обернется истиной. Шагай, пацан.

В этот день мы прошли километров двадцать с двумя короткими привалами. Пить он не дал мне до второй остановки, и только ближе к вечеру кружка воды досталась из фляги. И, как ни странно, я ее не осилил.

— Выпьешь на тропе — весь день будешь сосать, а перетерпел — человеком останешься.

Часам к шести остановились на берегу речки. Я снял с плеч рюкзак, не снял — сбросил, и сел на траву. Скосил глаза на своего проводника и лидера. Тот, не передохнув вовсе, повесил на грудь автомат и отправился на осмотр окрестностей. То есть как сквозь землю провалился. Потом опять, как из-под камней этих, возник и молвил:

— Повыше поднимемся. Там укромнее.

Он выбрал площадку, совершенно плоскую, к которой можно было попасть, только ступив по колено в воду и пройдя так с десяток метров. Значит, не первый раз здесь бывал Славка.

Сверху нависала скала, углубление от многолетнего костровища, с растопкой готовой. В глубине схрона — вязанка дров.

— А не боишься, что хозяин очага пожалует?

— Он далеко. А другим чего здесь шататься?

Он спустился к реке, набрал воды, развел костерок. Когда вода закипела, высыпал кукурузную муку. Запахло сытостью.

— Вот главная пища вайнаха. Впрочем, мы ее немного испакостим. Он — вскрыл банку свиной тушенки и вывалил ее в желтое варево, попробовал, соли добавлять не стал.

Ели прямо из котелка. Немного помедлив, Старков обратился ко мне:

— Ну а спирт?

— Какой?

— Обыкновенный. Из фляги.

— А где она?

— В твоем мешке. Я сам ее туда положил.

— Я думал, там вода.

— Доставай, однако.

— Сколько тебе?

— Налей на два пальца.

Потом я прогулялся к речке, вымыл котелок и вернулся с водой.

Чай мы пили долго и часов в двенадцать легли на войлок, завернулись каждый в свое одеяло, прижавшись спинами друг к другу, и я мгновенно уснул.

Мне казалось, что спал я очень долго, тем не менее прошло, как оказалось, всего полтора часа. Старкова рядом не было. Я поднялся, размял затекшую ногу, выглянул из-за камня. Потом вернулся и сел.

Он появился минут через пятнадцать, удовлетворенно хмыкнул:

— Правильно. На войне лучше много не спать. Больше шансов дожить до победы. Прогуливался я. Чисто вроде. И светло. Я теперь посплю, а ты меня часа через полтора дернешь. Хорошо, солдат?

— Слушаюсь.

Следующий день был копией первого, только остановились мы перед каким-то перевалом, причем Старков даже карту достал и долго водил по ней пальцем. Я попробовал заглянуть, но он ее тут же спрятал.

— Секретная. Я слово давал и присягу.

Издевался надо мной.

Теперь мы спали в шалаше, на лугу.

— Здесь недавно скот был. Так что держи ухо востро. Костра жечь не будем. И пить не разрешаю. Сухпай.

Ночью действительно слышались голоса с перевала и мелькали огоньки. Мы спали по два часа, причем я позорно расслабился, за что был бит, несильно, но памятно.

— Еще раз уснешь, пеняй на себя.

На следующий день мы спустились с перевала. Ноги я все-таки стер, и Старков возился с ними с полчаса, мазал вонючей дрянью, привязывал листья.

Потом мы сидели на берегу горячего источника, под деревьями с широкими листьями.

— Что это за дерево, Старков?

— Много будешь знать, скоро состаришься. И так уже флористом местным стал. Иди купайся. Только не сварись.

Вода действительно была горячей. Я лег в нее и закрыл глаза.

— Долго нельзя, вредно. — Старков вывел меня из благоуханного состояния.

Но безмятежное и игрушечное время заканчивалось.

— Слушай. Сейчас мы зайдем в аул один. Дружественное по всем расчетам место, но будь готов. Доставай из рюкзака свой ствол, который попроще, проверь и сунь сзади, за пояс.

Я развернул ТТ, снял с предохранителя, стал засовывать за ремень.

— Погоди, — остановил меня командир, — а патрон?

— Что патрон?

— В патроннике? Ставь на предохранитель, вынимай обойму.

После чего сам, удостоверившись, что я смогу в случае нужды стрелять без помех и препятствий, уложил автомат в рюкзак, прикрыл одеждой сверху, сам засунул свой пистолет за пояс, встал, присел, подпрыгнул.

— Ну, пошли. Без приказа не стрелять. Отдам под трибунал.

— Ты меня к званию внеочередному представь!

— Посмотрим, каков ты в деле.

Аул

Это был настоящий аул, дикий. Так считали чеченцы, прижившиеся в городах, получившие должности, свое место в очереди в кассу, квартиры, отвыкшие от деревень своих, от работы, от капищ, от неба и солнца. А то солнце и небо, что видели они в городах, было не их небом и не их солнцем. И когда с гор спустились те, кто не должен был этого делать, города рухнули. В этом ауле же остались старики. И тех немного…

Бесур Мамсуров отломал прошлую войну и, как был, в орденах и ранениях, отправился вместе с остатками своего переселенного народа в Казахстан. Потом вернулся, утер пот и сопли и стал работать. Он был из тех вайнахов, что считали переселение справедливым делом, ибо нельзя восставать на русскую власть, тем более громить коммуникации у нее в тылу, когда немец прет на Баку, а сам Бесур топчет землю Восточной Пруссии.

Из ссылки он привез деньги, которые выручил за крепкий дом и хозяйство, жену и детей. Он мог остаться в городе и получить должность. Ему предлагали власть. Он поднялся в горы и стал жить в родовом ауле. Дети его не пошли на войну. Они закончили в Грозном институты и уехали в Россию. Три сына и дочь.

Мамсуров был в списке резерва для критических ситуаций. Если бы на него вышел человек из Москвы и назвал имя, а потом еще одно имя, Бесур должен был помочь.

Мы вошли в аул утром, открыто, спокойно, и направились к дому старика. На случай незваных гостей здесь существовала служба оповещения, и Старков был обнаружен гораздо раньше, чем он предполагал, и теперь мы находились на мушках трех автоматов. Два с фланга и один с тыла.

Через пятнадцать минут в ауле резали барана.

Жижиг-галнаш — это грубая еда. Для гостей делали шашлык и плов, пекли тонкие лепешки.

Бесур жил один. Жена умерла, внуков перед первой еще войной эвакуировали.

Бесуру помогли соседи и тактично оставили его наедине с русскими.

Я отдыхал. Славка уединился с Бесуром в другой комнате. Не нужно мне было знать всех военных секретов. Только что мы умылись в ручье, переоделись в чистое.

— Сейчас оттянемся. Жрать-то хочешь? — спросил Старков.

— Жрать не хочу.

— И я не хочу. А придется.

Интенсивное движение и здоровый образ жизни и лишний кусок в горло не лезет. По тому, что дым хилый лишь над тремя домами, было понятно, что жизнь здесь едва теплится, а значит, лишних кусков нет.

Сели за стол. Девка принесла водку «Санкт-Петербург». Я был потрясен.

— Откуда это?

— У нас все привозное. Свое только мясо, картошка, чеснок. Даже зелень возят из Осетии. Если чеченец богат, он ничего не выращивает вообще. Все покупает. А богатыми у нас тут все стали. Кроме бедных, — грустно пошутил старик. — Потом, не мужское это дело — копаться в огороде, но опять же — кто теперь мужчина. А водки завозили всякой и много. На спирту левом дворцы построены. Теперь не возят спирт. А водка, может, и паленая. Попробуй, скажи.

— Вы старший за столом. Пробуйте первым, — ответил я не очень удачно.

— А у нас по правилам давно не живут. Ты же журналист? Так сказал Вячеслав. Значит, рискуй.

Я отвинтил крышечку. Этикетки нормальные, дата пробита где нужно. Я налил себе стопку и выпил. Настоящая.

— Ну как?

— Можно.

— Тогда по второй. Сразу.

— За что пьем? — уточнил Старков.

— За успех нашего безнадежного дела.

Водки у старика было достаточно. Питерская бутылка попала случайно, а карачаевской оказалось с избытком.

Мы ели мясо, потом плов.

— Там все, что нужно. Барбарис, травки… Такого нигде больше не поешь. В городе сколько плов стоит?

— В ресторане?

— В столовой.

— Столовых не стало. Кафе. Булки с котлетой. Блинчики, окорочка куриные.

— И ты это говно ешь? — спросил меня Бесур участливо.

— А как же быть? Еще пельмени. Много разных.

— В пачках?

— В пакетах.

— Машина делает?

— Есть и руками.

— И сколько стоит?

— Рублей двадцать, тридцать.

— А хлеб?

— Пять рублей.

— А сколько получаешь?

— Когда как. Ну, тыщи три в среднем.

— Долларов?

— Рублей.

— Ты, парень, дурачок. Зачем же ты работаешь?

— А на что ж я буду покупать пельмени?

— А ты не покупай. Может, ты еще на выборы ходишь?

— Хожу.

— И за кого голосуешь?

— За кого придется.

— Ты мне, Славка, демократа привел?

— Ты демократ? — строго спросил Старков.

— Обижаешь.

— Жена есть?

— Есть.

— И где она?

— В Чечне.

— Где? — изумился дед.

— В Чечне.

— Она корреспондент? Елена Масюк?

— Нет. Она в Грозном жила.

— А теперь где?

— Теперь в надежном месте.

— Где это?

— Мы ее выкрали недавно.

— Где?

— В Брагунах.

— В яме сидела?

— В яме, — ответил я, не задумываясь.

— Что за люди. Что за времена. Ну пойдем, Славка. И друга своего зови. Дурачок он, правда. Это хуже, чем демократ. Но поправимей.

То, за чем пришел Старков, находилось в доме, в пристройке. Бесур бросил к ногам Старкова моток шнура — выбирай.

Ледорубы, крючья, карабины, ботинки альпинистские, рюкзаки, бульонные кубики, сушеное мясо, сухой спирт, примус, керосин. Бесур весь список необходимых для работы в горах вещей держал в голове и мысленно ставил галочки. Обувь мы подбирали трепетно.

— Ты меня, Славка, на какое восхождение готовишь? — спросил я, запечалившись.

— Больших гор не будет. Будет много мелких. То взлет, то посадка. А потом большой взлет. И хачапури в Тбилиси. Хочешь в Тбилиси?

— А другого пути в Россию нет?

— Другой нам заказан. Опоздал я. Темп потерял. А так хорошо начал. Но отдохнем. Здоровья наберемся.

Мы провели в доме этом ночь, еще один день и еще полночи. Потом вышли. Пистолеты оставили у старика. Лишний вес и в горах бесполезный. Автомат и нож надежней… Старкову лучше знать.

Мы отошли от аула на северо-восток совсем немного и остановились.

— Всякая большая работа начинается с перекура.

То, что принес и забрал с собой Звездочет, было предметами первой необходимости. Теперь мы получили настоящее снаряжение. Старков лично перебрал сначала свой рюкзак, потом потребовал от меня сделать то же самое, так, чтобы все лежало как влитое, не кололо, не давило, не брякало. Спички в герметичной баночке, залитые стеарином. Старый советский способ. Радиоприемник, залитый внутри эпоксидкой. Чемоданчик с пультиком, по которому он вел скромные беседы с Большой землей. Эти комплектующие он мне не доверил. Нес сам.

Шли своим чередом беседы. Непринужденный диалог.

— Ты когда-нибудь в Тбилиси был?

— Один раз.

— В командировке?

— Нет. Просто так. Приспичило, и полетел. На самолете.

— Ну и как?

— Понравилось.

— К бабе какой-нибудь летал?

— Нет. Лепешек поел, солянку, шашлык. Вина хлебнул и домой привез сумку.

— Какого?

— «Цинандали», «Кахети».

— Хорошее вино?

— Естественно.

— Я тебя другим напою. Ты и не слышал о таком. Ты город помнишь?

— Смутно. Платаны, хачапури, Нарикала.

— А жил где?

— На вокзале.

— Смелый человек.

— Не смелей тебя.

— Так вот. Нам осталось всего-то ничего. Перевал пройти. Человека одного встретить и взять с собой. А там мы в Грузии. А чтобы его пройти, ты должен стать моей тенью.

— Я только этим и занимаюсь. А что ты Ивана с собой не взял?

— Так он же на службе, — простодушно ответил командир.

— Значит, тенью.

— Ты еще не тень. Подтенок. Слушай и запоминай. Спорт призван воспитывать сильных, смелых и закаленных. В горах возможны не только травмы, но и гибель альпинистов.

— От пуль боевиков?

— От собственного разгильдяйства и лени. А также от незнания правил безопасности. От незнания техники продвижения и страховки. А страховка — это последнее звено. Ведь так, журналюга?

— Еще чем она важна?

— Вопрос интересный. Кроме непосредственного назначения, страховка чрезвычайно важна как спасательное средство: она рождает ответственность за жизнь товарищей по связке. Ты отчасти это уже знаешь. Времени у нас нет, поэтому я буду все тебе рассказывать и показывать по ходу дела. Несколько правил. Когда склон некрутой, связываться не будем. При связке, когда ты покатишься вниз, тормози клювом ледоруба. Это снизит скорость падения и поможет мне.

— А если ты?

— Тогда ты меня держишь, а я торможу. Ледоруб не роскошь и не средство для баловства. Не руби им грязный лед и не используй как тросточку. Штычок затупится и потом не поможет.

— А ты рыбу зимой ловил?

— Нет.

— Вот бы я тебя поучил, как с буром обращаться.

— Будет время — научишь. Слушай дальше. Самое страшное для тебя — падать головой вниз. Нужно пытаться как можно скорее повернуться ногами вниз и «зарубиться». Занятий провести не можем, надеемся на твой инстинкт. Дальше. По склону будем подниматься так, что ты можешь оказаться надо мной. Сразу уходи в сторону. По склону нужно идти наискось. Особенно опасен срыв нижнего. Я тебя не вижу, и ты меня тянешь. Кричи.

— Что кричать?

— «Падаю!»

— Может, лучше ты один?

— Уже поздно, брат. Когда тебе захочется подойти ко мне поближе, а тебе этого скоро захочется, не делай этого, не сворачивай веревки кольцами. Дистанция — пятнадцать-двадцать метров. Очень опасно падать по снежному склону. Тут ледоруб тебе плохой помощник. Видишь вот это?

— Лопатка какая-то.

— Это лавинная лопатка. Втыкаешь ее рядом с древком. Впрочем… если успеешь. Дальше. Ледоруб втыкаешь в направлении клювом к склону. Где у него клюв?

— Вот.

— Неправильно. Наоборот. Вот это крюк. Как его забивать, покажу на маршруте. Но запомни главное. Чтобы получить на отвесе надежную страховку, необходимо забить два крюка, один над другим. На верхний навесить два карабина, на нижний один. Но, может быть, нам почти без карабинов удастся пройти. По обстоятельствам. И еще. Соскользнуть метров на десять-двадцать не страшно. Главное — не пугаться и не терять головы. А теперь смотри, как вяжутся страховочные узлы.

Я смотрел.

Потом Старков слушал эфир и говорил с кем-то.

В четыре утра мы вышли на маршрут.

— Молись на погоду, журналюга. Не будет погоды, не будет хачапури в Тбилиси.

— Нет. Мне местные лепешки уже в горле стоят.

— Глупый ты. Ну да ладно. Вскрытие покажет.

Я немного понимал в камнях, геологии и горах вообще. В походах был и по путевкам. Только Старкову этого не рассказывал. Так лучше обоим.

В общем, начались сильно разрушенные скалы. И время от времени камни катились на нас.

— Это чего они падают?

— Это время таяния снегов и схода лавин. Круговорот камней в природе. Не обращай большого внимания.

В первый день мы, в принципе, никуда и не ушли. Старков уходил вперед, обрабатывал участок, вбивал крючья, вешал шнур, подтягивал меня. Где-то к пяти часам вечера он выбрал навес и поставил палатку. Ставил мастерски. Я забрался внутрь, сил не хватило даже на помощь ему по хозяйству. Он на примусе приготовил чай, нарезал крупно мясо, разорвал пополам лаваш.

…В четыре утра Старков разбудил меня и пинками заставил покинуть спальник. Все началось сначала. А через два дня мне стало легче. Я втянулся и стал различать декорации, сцену, режиссера.

Появился лед. По этому маршруту никто не ходил лет десять. С тех пор как началась эта карусель. Местным эта тропа ни к чему. Альпинистам недосуг. Бандитам не ко времени.

На четвертый день случилась гроза.

— На нас идет грозовой фронт. Стопаримся и все металлическое подвешиваем подальше.

— Что это шипит, Старков?

— Это скалы шипят. Здесь потенциал электрический неслабый. Ты внимания не обращай. Это даже полезно. Омолаживает.

Мы забрались в палатку и стали наблюдать сполохи молний через ткань. Мне было действительно страшно. Тем более что полка, на которой мы топтались, застрахованные веревками, не позволяла толком поставить палатку. Прежде чем это удалось, прошла вечность. Снежная крупа, обильно сыпавшая все это время, привела меня в полное отчаяние. Старков выгонял меня каждые полчаса наружу, и мы сбрасывали снег вниз. Иначе он мог выдавить нас с полки. Гроза прошла, когда окончательно стемнело.

Старков наконец-то дал мне выспаться. Мы вышли на маршрут часов около девяти, и идти теперь оказалось намного легче, несмотря на выпавший снег.

Я уже умел забивать крючья. Мы вышли к очень узкой наклонной полке, уходящей, как в бесконечность, вправо, и начали передвигаться по ней. Полка длинная, местами покрыта льдом, кое-где исчезает, а вверх уходят отвесные скалы.

Наконец вышли на сравнительно ровное место. Отдохнули немного, подогрели воды на примусе. Скудный ручей нашел себе путь здесь. Теперь можно было не топить воду изо льда. Небо прояснилось, и до темноты мы оборудовали отличный ночлег. Место безопасное, сверху закрыто скалами. Поднял меня Славка уже в половине третьего. По его расчетам, нам нужно за день было добраться до следующего места.

Все утро шли вверх. Стена как бы удалялась от рук и ног. Скалы гладкие, и рюкзак просто ненавистен. Выбросить хотя бы оружие.

— Здесь нельзя быть друг под другом. Именно тот случай. Делай как я, в противоходе.

И я делаю.

На шестой день мы были наверху.

Мы находились на том, что можно было бы назвать вершиной, очевидно, она называлась как-то, не просто высота с карты-километровки. Внизу зеленел лес.

— Есть там какой-нибудь аул? — спросил я.

— Никакого аула внизу нет. Ты чувствуешь себя человеком?

— Некоторым косвенным образом.

— Вот когда спустимся, почувствуешь. Там река, там костер разведем. Там выспимся.

Ясным солнечным утром следующего дня мы сушили свои вещи. Я осмотрел свое несколько окрепшее тело. Старков был тщедушен лишь с виду. Только что он протащил дилетанта через маршрут, по которому не всякая двойка пройдет, и ничего ровным счетом не случилось.

Он протащил меня через войну, со всеми ее атрибутами — изменой, смертями, трофеями, и ровным счетом ничего не изменилось. Теперь он лежал на пузе и загорал.

Здесь, в двух днях пути, между двумя хребтами, идущими на восток, лежал узкий ледник, из которого вырывалась река. Срываясь с высоты, она оставляла в воздухе облако брызг. Издали казалось, что дымится ледник. Лес находился от него совсем рядом. Наверное, кучевые облака зарождались здесь. Природа постаралась спрятать это место подальше от людей. И мне не хотелось назад, к людям.

Совершив короткий обход окрестностей, я вернулся к Старкову.

— Что видел? Где был? Докладывай.

— Так. Слонялся.

— А коли так, проводи полную разборку автомата и смазку. Времени тридцать минут. Время пошло.

Я не уложился в норматив и получил наряд по кухне вне очереди.

Очнулся от сна,

Слушаю шелест дождя.

Яркая лампа,

Тает ночь, уходя.

Возле окна

Осенние листья лежат —

Ночью, наверно,

Кружился, шумел листопад.

Забыл, как вернулся, —

Был охмелевший такой:

Спальню свою

За гостиничный принял покой…

Старков зааплодировал:

— Китайцы?

— Гао Ци.

— И время года иное и обстоятельства, а ощущение праздника осталось.

— Какой же это праздник?

— Большая страна. Несчастный поэт-пьяница. Отлаженный быт. Гостиница. Дом. Молодец, журналюга. Не совсем бросовый ты человек. А теперь давай сосредоточиваться. Осталось всего ничего. Но всякое большое дело гибнет из-за пустяка.

Он вынул карту.

— Здесь наши погранцы. Здесь кирбабаи. Нам вот сюда.

— И что? Там никого?

— Никого. Сюда можно попасть только по нашему маршруту. И потому путь свободен. Чужие здесь не ходят. К вечеру будет еще одна ночевка, а потом освобождаемся от снаряжения, карты, компаса. Станцию связи прячем. Может еще понадобиться и денег стоит. Будто бы мы местные, вышли погулять.

— С оружием?

— А здесь у всех оружие. Это не криминал. Есть вероятность встречи с той или другой стороной, начиная с завтрашнего утра. А потом и оружие заховаем.

— И ты что, будешь стрелять по нашим?

— И ты будешь. Если прикажу. Ставки сделаны, и они велики. А с нами ведь разбираться не будут. Так что не сомневайся. Но, пожалуйста, малой кровью.

А может, он шутил…

Конфиденциально. Из протокола заседания коллегии Минобороны

Обстановка в Чечне по-прежнему характеризуется как крайне неопределенная.

В горно-лесистой местности боевики несут ощутимые потери во время боестолкновений с российским спецназом, и его действия характеризуются как достаточно эффективные.

На равнинной же части и в крупных городах минно-засадные действия боевиков наносят нам ощутимый урон. Среднесуточные потери выросли в полтора-два раза, но они в три раза ниже потерь боевиков.

На штабном совещании у Масхадова, прошедшем на прошлой неделе, поставлена задача организации стабильных транспортных коридоров из Азербайджана и Грузии. Их состояние на сегодняшний день признано крайне неудовлетворительным. Там же отмечено, что эффективно работает ингушская сторона. В республике удалось развернуть даже органы управления и связи. Если раньше украинских наемников транспортировали по маршруту Одесса — Поти — перевалы — Чечня, то теперь иначе: Одесса — Донецк— Ростов — Ингушетия. Там после распределения по подразделениям и слаживания группы через Бамутский лес переправляются в Чечню.

Общее число боевиков, считая находящихся на лечении, составляет пять тысяч пятьсот человек, что достаточно для эффективного ведения партизанской войны, но дефицит вооружения значителен.

Во второй половине июня следует ожидать появления выпускников минно-взрывных курсов, что резко обострит ситуацию.

Недавний разгром инфраструктуры и коммуникаций боевиков на чечено-дагестанской границе позволил сорвать прорыв крупных караванов с оружием из Дагестана.

На грузино-чеченской границе российские войска и пограничники фактически перекрыли все тропы, превратив зону в сплошной укрепрайон с тремя уровнями минирования.

Из доклада руководства ФСБ на заседании Совета безопасности РФ

Все успехи Вооруженных Сил могут быть сведены к нулю в результате возобновившихся контактов Масхадова с рядом лиц, близких к Кремлю. Возможно новое «замирение» при условии устранения самых одиозных полевых командиров. Самому Масхадову даны гарантии безопасности с выездом его с семьей за рубеж.

Срочно. Конфиденциально. Из доклада Межина в центр

По имеющимся данным, Старков движется по предполагаемому маршруту, что подтверждается информацией источников и данными авиаразведки. На нескольких фотографиях последнего периода различается группа из двух человек, и по некоторым характерным признакам один из них может быть Старковым. Вместе с тем, судя по всему, у него имеются сообщники как среди военнослужащих, так и среди гражданского населения.

При повторном выходе Старкова на связь удалось определить примерный район его пребывания. Вдоль предполагаемого маршрута следования Старкова проверены все возможные и известные ранее места содержания заложников. Освобождены пять военнослужащих и четверо гражданских лиц. Исы Бараева среди них не обнаружено. Более того, по фотографиям и описанию внешности и привычек среди бывших пленных, конвоиров и местных жителей нет ни намека на его местопребывание.

…Группу, снявшую с маршрута «Ису Бараева» и переправившую его в бункер возле озера Галан Чож, по приказу Дудаева взорвали вместе с вертолетом при возвращении на базу. Теперь место пребывания нелегала ФСБ, видевшего в лицо одного из главных предателей страны, знал только генерал. Как об этом дозналась Алла, одному аллаху известно. Старков склеил «производственную картинку» из обрывков фраз, оговорок, дуновения воздуха, предположений. И более того — он знал местоположение бункера. Это был один из запасных командных пунктов Дудаева. Сейчас он был законсервирован. Только «Иса» и охрана из двух человек.

Тайну эту он хранил как последнее свое достояние. Как шанс, несбыточный в своем безумии. После гибели Дудаева он наведался к бункеру со своими людьми и зачистил охрану. Теперь «Ису» охраняли два дезертира. Таким образом, с учетом сообщников в армии и личной агентуры, у Старкова под ружьем находилось два десятка человек. Он никогда не верил, что будет помилован.

Вертолет

— Андрюха!

— Я.

— Как дела твои? Жизнь как?

— Куда клонишь?

— Я тут поговорил кое с кем. Остаток пути будем преодолевать по воздуху.

— На аэроплане?

— На вертушке. Не побоишься?

— А чего?

— «Стингеров»? Опасное это дело.

— Я думаю, не опасней шатания в горах.

— Мудро. Взрослеешь на глазах.

— А потом что?

— Потом к нашим.

— А есть они в Грузии?

— Они везде есть.

— Ты же говоришь, что тебе нельзя к нашим?

— Наши, журналюга, есть разные. И среди тех, кто меня ищет и приказы отдает на уничтожение, есть те, кто правильно понимает ситуацию. Но их, к сожалению, меньшинство, и они рискуют головой. Как и тот летун, который нас сейчас подберет.

— Думаешь, подберет?

— Секунда в секунду. Как договаривались.

— Но у него же полетное задание. Командиры. Другое прочее.

— А мы находимся на маршруте его следования. С незначительным отклонением. А о мимолетных приключениях он докладывать не обязан. Борт летит к грузинам. Посмотреть, что там происходит, погранцам кое-что передать. Немного отклонится.

— А на той стороне…

— А на той стороне свет не без добрых людей. Ждут нас и на той стороне. Меня и еще одного человека.

— Это еще кого?

— Тебе это знать не нужно.

Естественно, лучше знать меньше.

Вертушка появилась вовремя. Я услышал нарастающий гул, потом показалась стрекоза, выросла и зависла над нами. Открылась дверка, и летун показал руку, сжатую в кулак, с большим пальцем, направленным вверх.

— Еще чего? — обиделся Старков. — Нехай садится. Зря мы, что ли, площадку чистили?

Летун покачал головой, но вертолет стал медленно опускаться, разгоняя сухую траву и мусор. Движок смолк.

Старков тем не менее оставался сидеть, прислонившись спиной к стволу дерева.

— Грузимся? — спросил я. — Времени в обрез?

— Не мельтеши. Пусть позовут повежливей.

Пилот в кабине укоризненно покачал головой, а второй номер его, стрелок-радист, или как его там, открыл дверь, выбросил трап, сошел вниз.

— Добро пожаловать, парни.

— Вот с этого и надо было начинать. Как там наверху, погода в норме?

— Домчим до самого Тбилиси. Если разрешат.

— До самого не разрешат. Ты нас к братьям кистинцам домчи.

— Это запросто.

— Ну ладно. Пошли, Андрюха.

Салон оказался под завязку набит ящиками и мешками. Мне доводилось уже летать однажды над СПб, с местными летунами, делать репортаж, слушать лекции и байки. То, что это МИ-8, я определил сразу и попросился в кабину. Посмотреть на горы напоследок. Оттуда они интересней. Обзор шире.

— А почему один летишь, командир, не звеном?

— Грамотный какой. У своего командира спроси. Он тебе объяснит.

— Он мне мало что объясняет. Хочет, чтобы я умственные способности развивал.

— Свои или его? Держись крепче, взлетаем.

Летун, полный мужик лет пятидесяти, отжал рычаг и отдал ручку управления. Земля грохнулась вниз, и это было круче, чем в туристическом рейсе над Питером. Мы сели на маршрут, и справа обнаружился второй вертолет, ведомый. Он поджидал где-то рядом.

Тот, о ком говорил Старков, сидел тут же, на ящиках, и на лице его была маска с прорезями. Значит, лицо приметное. Или известное.

Мы с ходу промахнули хребет, реку и пошли к цели. Машина рыскала змейкой, делала в воздухе замысловатые фигуры. И примерно через полчаса нас сбили.

Золотые трассы пришли со склона горы и распороли металл машины.

— Вон из кабины! — заорал командир, и меня как ветром сдуло. Падая спиной на ящики, понял, что машина вошла в вираж. «Нурсы» ушли из своих гнезд и рвались теперь где-то на земле. Может быть, Старков видел в иллюминатор, что там, на земле, есть ли попадания. Судя по тому, что нас изрядно и долго трясло, а потом полетели клочья обшивки совсем рядом со мной, а в чреве ящиков, уложенных в салоне, что-то хрюкнуло и брякнуло, маневр оказался не очень удачным. Опять вираж и показательные стрельбы. Бой закончился так же неожиданно, как и начался.

Я бодро вернулся в кабину. Старков стоял тут же. Отцы-командиры казались озабоченными. Ни слова не говоря, меня выставили. Очевидно, шел военный совет на подлете к Филям. Я вернулся в салон и приник к иллюминатору, ожидая увидеть далеко внизу облака и горы чуть выше их. Но увидел бурую землю почти под собой. Мы наворачивали по какому-то ущелью, где и змейку-то было трудновато делать. Явственно запахло дымом.

Вертолет сел на свои пневматики на краю поляны. Двигатель смолк, и настала тишина.

— Чего, Славка? — спросил я так, как будто троллейбус остановился не на остановке. Я и воспринимал это свое фантастическое перемещение по просторам бывшей Чечено-Ингушской Советской Социалистической Республики, как какой-то Диснейленд.

— Подбили нас, Андрюха.

— То есть?

— Ты глупый, что ли?

В это время летуны покинули кабину и занялись осмотром машины.

— Выходи! Автомат возьми. Твой борт левый, мой правый. Смотри в оба! — приказал Старков.

— А мужик тот, в маске?

— Нету его.

— То есть?

— Убили мужика.

— Как?

— А вот так. Пулей.

— И где он?

— В салоне.

Если бы я знал, что мне потом придется возвращаться к этим пяти фразам, к минутам этим десять миллионов раз, я бы и в салон полез. Но сделанного не воротишь.

Через полчаса осмотр закончился. Локальный пожар потушен, лететь нельзя.

— Двадцать одна дырка. Очко. Только брать не с кого. Кон-то убран, — объявил командир.

— Что с машиной? — уточнил Старков.

— Маслопровод пробит, баки, приборную доску разнесло, в движке пуля и лонжерон поврежден. Лететь нельзя.

— А что можно?

— Можно связаться с базой и ждать помощи. Если братья чехи не опередят.

— А как же ведомый? Где вторая машина?

— А это я и сам хотел бы знать. Когда вышел из виража, ее не было нигде. А мы договорились встретиться в полсотне километров отсюда. Это первый интересный вопрос. Второй — там экипаж другой. Должен был быть Пряхин, посадили Пуляева Кольку. Нового мужика. Я его не знаю. Недавно прибыл. Теперь вызываю его, собаку, он не отвечает. Он бы эту «зэушку» подавил вполоборота. А он не вмешался даже.

— А радио в порядке?

— В полном. Только я свои координаты на базу сообщать поостерегся.

Старков хмыкнул. Потом отозвал летунов в сторону, и они долго говорили, жестикулируя и матерясь. Смысла разговора было не понять. Потом Старков, погрустневший, объявил мне новый приказ:

— Куда?

— Подальше отсюда.

— А летуны?

— У них своя жизнь, у нас своя.

— А чечены? Кто поможет?

— Помощник выискался. Ты не обижайся, Андрюха, им тут и десять человек с ружьями не помогут. Рядом крупный отряд чеченов. Штыков сто. Если не отладят машину за час, или помощь не подоспеет, им конец. И нам тоже.

— А чего ей не подоспеть? На базу же сообщили?

— В том-то и дело. А мы пойдем помалу. Попрощайся с дяденьками. Они сейчас будут маслопровод ладить, и бак один, кажется, цел. Может, взлетят. Движок вроде с барахлом, а работает. Попрощайся. Уходить надо.

Летчики посмотрели на меня, как на любимую собачонку, которую уносят в другую квартиру.

— Давай, парень. Извини, что не довезли.

— Счастливо, мужики. Летной погоды.

Потом мы поднялись вверх по ущелью и спустились вниз.

Звуки дальнего короткого боя мы услышали часа через три. Все было кончено в десять минут. Не успели летуны починить машину. Не получилось.

Теперь те, кто искал нас, знали, где мы. И следовало ждать их и желать скорейшего наступления ночи. Это давало шанс. И ночь пришла — роскошная и непроглядная. Мы опять оторвались от преследования.

Мертвый аул

— Авось человеком станешь, — подвел итог очередного инструктажа Старков и пошел вперед. Нам предстояло подняться в покинутый жителями аул. Те, кто не ушел оттуда добровольно, стали новым «созвездием мертвеца». Теперь аул был просто перевалочной базой.

Я добросовестно делал то, что положено делать второму номеру, — осмотрел еще раз ближние окрестности: сначала просто, потом в бинокль и посчитал, что снизу ждать неприятностей в ближайшее время не следует. Старков поднимался быстро, вжав голову в плечи, зацепившись глазами за край платформы. На подъем у него ушло семь минут. Он подтянулся на руках, перевалился весь на ровную площадку, перекатился. Минуты через четыре дал отмашку. Я двинулся в путь. На подъем у меня ушло ровно в два раза больше времени. Это была не моя земля и не мои камни. Они не принимали меня, мешали, отталкивали, замедляли шаг, а небо давило на плечи, хмурилось облаками, скалилось звездами.

Старков сидел у основания башни, поджав ноги, посматривал на меня, прислонившись к стене затылком. То, что нам предстояло сейчас осмотреть, впечатляло. Башня стояла без видимых следов фундамента, на монолитных камнях, выпирал угловой камень. Дверь на первый этаж, взрывом снесенная с толстых кованых петель, лежала рядом. Ее не расщепило взрывной волной, только обожгло. Пол тоже деревянный, чистый, глухая ниша, которую осторожно осмотрел Старков, и лаз наверху.

— Сиди здесь, ничего не делай, я пошел искать лестницу. Она где-то недалеко.

— Давай я.

— Да проспишь ты растяжку. Ты же раззява. Сиди, не высовывайся.

Лестница, свежесколоченная из ящиков от снарядов и двух слег, стянутая скобами, нашлась метрах в пятидесяти, прикрытая хворостом.

— Была же растяжка, валла — билла. В самом неподходящем месте, — сказал Старков и положил на пол гранату. Кусок лески он намотал на руку и теперь тер пальцами, словно пробовал на прочность перед рыбалкой. — Однако надо поспешать.

Он приставил лестницу к лазу и полез наверх, осторожно приподнял голову над перекрытием, перевалился весь.

— Лезь, пожалуй.

Я стал подниматься. Всего в башне было три этажа, балкончик, который он осторожно обследовал, и навес на крыше. Стояла башня на деревянных опорах, была остроконечной и снабжена желобом.

— Знаешь, как по-чеченски крыша вот эта?

— Нет.

— Беда.

— Заставляет задуматься.

Аул отсюда как на ладони. Здесь жила, наверное, одна большая семья. По-нашему это был бы хутор. Теперь мне предстояло, оставаясь на верхнем этаже башни, прикрывать Старкова и при необходимости подавить огнем возможный очаг сопротивления. Все это он мне втолковал и стал спускаться вниз. Только я еще не верил, что война нашла меня и скоро я буду стрелять и стрелять будут в меня.

Я присел за бойницей, положил автомат аккуратно перед собой и приник к биноклю. Всего в ауле оказалось три дома, но вместе с дворовыми постройками получался немаленький жилмассив. При каждом сарай, конюшня, стойло, сапетка. Все, как и говорил Славка. Во дворах деревья. Если бы нас здесь ждали, шансов бы не было никаких. Но в ауле не было никого, за это, по словам Старкова, головой ручались наверху. Оставалось избежать мин и растяжек и проверить еще раз все самим.

На работу у Старкова ушло три часа. Результат — четыре растяжки. Кто-то очень не хотел экскурсий в этот милый уголок.

Наконец он вернулся.

— Слезай, простудишься.

Я послушно и весело покинул свой пост.

— У меня аппетит волчий.

— Так за чем же дело стало, — поспешил ответить я, поскольку жрать хотелось невыносимо.

— Дело за малым. Надо тылы обезопасить.

Он разложил свои трофеи. Гранаты, маленькую мину величиной с пачку сигарет, чушку побольше…

— МОН-50. Чтобы незваный гость не помешал нашему чаепитию.

Было здесь место, куда не мог не положить руку незваный гость, было и другое, куда он не мог не поставить ногу при подъеме. Старков работал минут двадцать.

— Посмотри, только осторожно, видишь что-нибудь?

Я пополз к краю площадки, стараясь найти «подарки» Старкова, но не смог этого сделать.

— Бросовый ты человек. Хотя и я не промах. Пойдем помалу. Вещи забирай все. И иди за мной след в след.

— Сколько можно повторять?

— Сколько нужно.

В доме было четыре комнаты. Одна большая, в ней очаг. В потолок вделана цепь, на ней — котел. У самого пола — четырехугольный лаз со ставней. Потолок подпирался столбом со вбитыми в него крюками. Дом из бревен, скрепленных скобами. В комнатах поменьше — нары вдоль стен с остатками войлока. Второй очаг и труба, не плетеная, как следовало ожидать, а жестяная, широкая, как в химлаборатории. Древняя сковорода без ручек, кувшин, долбленая деревянная миска, пара чашек из дорогого сервиза, жестяная миска, свежие комплекты белья. Керосинка, бутыль с керосином, коробок спичек, соль в баночке, полмешка кукурузной муки и эмалированное ведро с водой на два пальца на дне. Свежей.

Дом не казался брошенным. Двери из обеих половин выходили во двор. Там нашлась поленница из аккуратно разобранных на доски зеленых ящиков, сложенная по-русски. За водой ходили вместе. Ручей оказался недалеко.

— Это что, Старков? — Я показал на колесо с желобом и ползунком.

— Это мельница. Вот это мельничный камень. Хоть туристов сюда вози на вертолете. Местечко на стыке эпох. В одной сарайке — аккумуляторы. В подполе третьего крайнего дома — стволы. Выстрелы к гранатометам, патроны.

— Что будем с этим делать?

— А ничего. У нас своя работа. Чаю сейчас выпьем, тушенки разогреем. И будем ждать вертушку.

Трапезу прервал зуммер в чемоданчике связи. Старков отошел с ним в сторону и долго говорил с информатором. Вернулся озабоченным, посмотрел на часы, доел тушенку, чай допил.

— Что-то не так, командир?

— Слушай приказ. Поднимайся на башню и работай по второму варианту. Все понял?

— Все. Только…

— Ты останешься на башне один.

— А ты?

— А я пойду вниз. Там моя работа.

— А моя?

Падая, я ничего не успел подумать. Да и причины своего падения просто не осознал. Старков ударил меня в челюсть аккуратно, несильно и так, чтобы я, падая, затылок свой не раскроил о камень. Большой мастер.

— Еще слово — и ударю по-настоящему. Сделаю инвалидом. Все понял?

— А зачем тебе инвалид в пути?

— А для тебя путь на этом закончится. Ты что, правда решил, что я из альтруизма тебя вывожу?

— Ничего я не решил. А из чего?

— Скажу потом. Попозже. Сейчас встать. Чехи идут.

Я встал.

Я должен был быть наблюдателем. Не более того. Наблюдателем и сообщником. Старков спустился вниз и восстановил девственную картину аула, какой она была до нашего появления. Поставил назад все растяжки, включая ту, которая охраняла башню. Но до этого мы оборудовали ему схрон на дальнем конце аула, у ручья. Если бы кто-то стоял рядом с его норой, то только шестым или девятым чувством смог бы понять, что под его ногами человек. Под поленницей вырыли ячейку в полроста. Дальше пошел камень. Землю вынесли так, чтобы ни молекулы не осталось вокруг, сверху настил, прикрытый дерном, филигранно пригнанным, чтобы, если дрова разобрать, ничего не заметить. Дрова здесь — предмет роскоши и гордости. Ими дорожат. Поэтому палить летом все не станут. Если только не будет большого праздника. Но нет рядом баранов для трапезы.

Старков видел меня на башне отчетливо. У него бинокль. И сколько пальцев на моей руке видел. Сколько пальцев, столько и чеченов. Мне оптику использовать нельзя. Блик дает. Стало быть, надо не оплошать. Всех увидеть вовремя и сосчитать правильно. Наблюдение вести сквозь щель в кладке. Не высовываться. Бандитов нужно впустить в аул, а дальше — как карта ляжет. Если же устроить «брестскую крепость» и сбить их на подъеме, нам все равно конец. Эти уйдут, но появятся другие, или русский вертолет, командир которого выполнит приказ, искренне считая, что упаковывает чехов. А уйти отсюда и некуда. До Тбилиси далеко, до СПб — еще дальше.

У меня автомат, два рожка, гранаты. Старков долго экзаменовал меня, перед тем как улечься на позицию, обижая и глумясь, пока еще раз не убедился, что я усвоил простейшие навыки обращения с оружием. Башня им сейчас ни к чему. Запрут снова вход на тропу растяжками и будут отдыхать. Но, если кто-то решит подняться наверх, опять плохо. От меня требуется оттянуть максимально огневой контакт. С тем чтобы по максимуму группа втянулась в аул. И тогда уже Старков из своей долговременной огневой точки ведет огонь из всех видов оружия. Смотря по обстоятельствам. Я же просто должен держаться, пока он или они не откроют крышку на смотровую площадку, и стрелять, не раздумывая. До этого я только на военных сборах расстрелял полрожка. Гранату бросал деревянную. В окопчик контрольный. Когда нас бронетранспортером обкатывали.

…Плавный ход моих размышлений наконец оказался прерван. На выходе из расщелины показались чечены.

Первым шел, наверное, разведчик. Он протопал метров сто по тропе, и только тогда показался второй. Он присел на корточки, положил автомат на колени. Оба в камуфляже, бородатые, с вещмешками, в ремнях. Шли молча. Наконец первый начал подъем, второй поднялся, занял место внизу, а в зоне моей видимости показался третий. Теперь он присел, прикрывая спины авангарду.

Я повернулся и показал во внутреннюю бойницу Старкову три пальца. Пока три. Потом снова вернулся к наблюдению. А страшно мне стало тогда, когда тот, первый, показался на площадке, голова его черная возникла, он снял растяжки и вошел в аул, сказав что-то по рации. И это был не чеченский язык. Значит, араб. А может, сволочь из талибов. Я-то почем знаю, что я, лингвист?

Потом на тропе начали появляться остальные. И их было шесть. Я жду еще минуты три, и Старков видит пять пальцев на правой руке и один на левой. А потом еще два. Восемь. Потом снова смотреть и ждать, не появится ли девятый. Замыкающий. Но нет его. Или задержался где-то. Но вот все уже наверху, и тот, что поднимался первым, запирает вход. Растяжки на месте. Я еще раз даю восемь пальцев и меняю сектор наблюдения. Есть другая щель, внутрь аула. Говор этот арабский веселеет, чеченцев все же двое обнаруживается: я узнаю несколько слов.

Группа готовится к отдыху. Вначале они уверенно идут к тому дому, который Старков назвал командирским. Потом по одному, по двое — к ручью, умываются. Я напряжен предельно. Вот дрова понадобились им для ужина, и Старков сейчас видит ботинки вражеские в метре от себя.

Мясо они принесли с собой. Я вижу, как готовят баранью ногу, на свежем воздухе, не торопясь. Рогатки устанавливают и разжигают первый большой костер, чтобы было больше угольев. Примерно через час начнется ужин. Бандиты тем временем уходят в дома. Только наряд по кухне работает и у основания башни усаживается небольшого роста мужик, без бороды. Он по пояс голый. Босой. Автомат кладет на камень. Обошлось. Башня им не понадобилась. Пока. Но что будет после ужина, неизвестно. Теперь все зависит от Старкова.

По нашему сценарию я должен был открыть огонь сверху в разумное, мной выбранное время, когда в секторе обстрела окажется максимум бандитов. Но только после командира.

Пахнет мясом. Вот и кумган для чая появился. Теперь отчетливо понятно, кто у них командир, а кто порученец. Час «X» приближается. Я на корточках уже давно. Ноги затекли. Но я дико боюсь переменить позу, вообще пошевелиться.

Они расселись возле очага, автоматы рядом составили в пирамиду. Три автомата, остальные в сакле. Загомонили, постелили на землю ковер, появились нехитрые припасы. Тот, что пек ногу баранью на костре, стал нарезать мясо. Сели они компактно, дружно, ни о какой молитве не было и речи, а вот водка появилась. Тот, что сидел под башней, тоже встал, отправился к месту трапезы. Нельзя ему было этого делать. Часовой пост свой не должен покидать. Но они в полной безопасности своей уверились. Старков ждал, когда все восемь соберутся на ковре, и все не складывалось. То кто-то побежит в саклю, то к ручью, то дурачиться начнут, как пацаны. Наконец расселись, выпили по первой.

И то, что произошло потом, было страшно и упоительно. Если бы Старков оплошал, выпустил их, дал расползтись, рассредоточиться по аулу, мы не дожили бы до заката. Не было у меня иллюзий на этот счет. Никаких. Но Славка устроил настоящую бойню.

То, что какое-то движение началось под хворостом, почувствовал боевик, сидевший лицом к Старкову. Он есть перестал, левую руку поднял, замолчал. Сказал что-то, и, когда стал оборачиваться их старшой, сидевший спиной к Старкову, тот стал стрелять. Приподнялся дерн, лег ствол на чурочку, поставленную заранее, в том самом, единственном месте, и целый рожок выпустил Славка, от начала до конца, а потом, меняя его и одновременно вскакивая, расшвыривая хворост, выкатился, качнулся влево и снова стал стрелять. Четверых он положил сразу, а остальных теперь отсекал от пирамиды и прижимал к земле. Пули чмокали, попадая в руки, ноги, головы, спины. Но тот, кто первым почуял неладное, был жив, докатился все же до стволов, потащил на себя за ремень автомат, и Старков в этот миг отстрелял второй рожок и менял его, и что-то там не заладилось, и только тогда я вспомнил, что должен прикрывать Славку, то есть тоже воевать.

Первая очередь ушла в сторону. Не попал я в чечена. Или в араба. Только он удивился тому, что в тылу у него еще кто-то есть, оглянулся и положил очередь в моем направлении. Но Славка уже справился с рожком и добил мужика. Потом я смотрел зачарованно, как он обходит несостоявшихся едоков и всем в затылок укладывает по пуле. «Калашников» — страшное оружие. Черепа раскалывались, кровь всюду и мозги. И запах печеной баранины. Меня долго рвало и выворачивало.

— Спускайся. Хватит, — наконец разрешил он, — только растяжку сниму.

На ватных ногах я стал спускаться.

Я шел навстречу Старкову, держа автомат в правой руке дулом вниз, и фигура моего командира расплывалась у меня перед глазами. Я был плох. И то, что произошло, вспоминаю с трудом.

Откуда взялся этот девятый бандит, мы так и не поняли. Видимо, он поднялся по склону и успел как раз к концу боя. Когда Славка понял, что сейчас в моей спине окажутся пули, он меня оттолкнул. И теряя на этом ту самую десятую секунды, подставился. Уже раненый, он девятого этого положил. Попал ему в сердце. И опять я не помог ему. Теперь он лежал на земле, набухала с правой стороны куртка, а он смотрел в небо и молчал.

— Что стоишь как дурак? Посмотри, не лезет ли кто к нам еще.

Больше никого не было. Ни десятого, ни одиннадцатого. Только мы со Старковым и трупы кругом. И начинало неотвратимо темнеть.

— Ну что, плохо тебе, журналюга?

— Тебе вроде бы хуже.

— Что ж ты, сука, тропу не стерег?

— Да как же мне ее стеречь, когда ты побоище затеял?

— Так то я. А то ты.

— Я ж тебя спас!

— Ты?

— А когда рожок заел?

— Не помню я такого. Тебе надо было, прежде чем с башни спускаться, на тропу глянуть. Хотя ни хрена бы ты там не увидел.

— Почему?

— Потому. Ладно. Сидор мой неси.

— Зачем?

— Ты что, дурак?

— Да не волнуйся ты.

Я принес его рюкзак. Промедол оказался в боковом кармашке. Старков достал шприц, вколол себе прямо через рубаху дозу, затих, лежал и смотрел в небо.

— Ну как? — спросил я немного погодя.

— Все, Андрюха. Разворотили они мне что-то внутри. Я идти не смогу.

— Я тебя понесу.

— Конечно, понесешь, — усмехнулся он и посерьезнел.

— А как же вертушка?

— Да не будет больше вертушки. Кончились.

Ночь упала на аул, как нечистая черная тряпка. Я перевязал Старкова так, как он мне велел, строго выполняя все указания и капризы. Пуля не прошла навылет, сидела где-то в нем. Входное отверстие не очень большое. Она и легкое-то задела краем, но ребра, видимо, снесла. Пуля от «Калашникова» рельс пробивает. А Старкова не осилила и тем его угробила. А все из-за того, что попала в верхний карман, где коробочка металлическая, вроде портсигара, где у него всякая полезная для войны мелочь. Отклонилась, деформировалась, изменила траекторию.

В сакле я уложил его на нары, сел рядом на пол, взялся за голову руками.

— Пока я в трезвом уме и здравой памяти, слушай.

— Слушаю.

— Спустишь меня утром вниз.

— Слушаюсь.

— Достань в мешке карту. В папочке такой.

Наконец-то он доверил мне свою секретную карту.

Удостоился.

— Мы вот здесь. В двадцати верстах отсюда нас ждет Звездочет. Вот здесь. Здесь приют. Просто хижина, и все. Тебе нужно через перевал, он несложный. Звездочет выведет тебя в Грузию. Там, в десяти верстах от границы, тебя примет Кахи. Выведет на трассу. Посадит в автобус. Паспорт у тебя в порядке. Сядешь в самолет и — в Вильнюс.

— Куда?!

— В Вильнюс.

— А виза?

— На том самолете, на котором ты полетишь, она не нужна. Это будет спецрейс. Больше тебе знать не нужно. Диктую, к кому обратиться, где что сказать. Записывай.

Потом я записывал и запоминал. Потом он удостоверился, что я ничего не перепутал. Потом еще раз. И я сжег бумажку. А потом он стал говорить, и продолжалось это почти всю ночь.

— У Стелы тоже чеченцы в роду? — неожиданно переменил тему Старков.

— Есть немного. Седьмая вода.

— Что значит «немного»? Попал ты, брат. Теперь тебе придется пережить массу приключений.

— О чем ты говоришь?

— Ты попал на деньги, парень. Это тебе выйдет дорого. Иначе ты не умрешь своей смертью. Или свадьба, или… Знаешь ты что-нибудь про свадебный поезд? Про скачки? Провод невесты в дом? Вывод невесты к реке? А ты вообще, кроме слова «хабар» знаешь что-нибудь?

Я уже не понимал, то ли Старик глумится надо мной, то ли искренне возмущается. Все же он прожил здесь так долго.

— Это что, твоя малая родина?

— Это моя малая тихая родина, — ответил он, — впрочем, тебе немного повезло. Если бы она была ингушкой, из тебя бы ремни резали. А у чеченцев не зазорно сбегать на сторону. Иногда даже, чтобы избежать расходов, потворствуют побегам молодых. Прагматичный народ.

— Ты сам-то не чечен?

— Я-то, парень, не имею национальности. Как всякий патриот. Но имею малую тихую родину. Вай! Что сделали с ней ваххабиты и кремлевские жиды. Ты-то не иудей?

— Я национал-патриот. Красно-коричневый.

— Любишь империю?

— От океана до океана.

— Ол райт. Мы еще повоюем. Ну а свадьбу я тебе устрою…

До самого последнего мига, до момента истины я так и не постиг Старкова. Юмор его и ехидство, гипертрофированные и доведенные до сарказма, надо всем, что движется и дышит, были его броней. Посреди измены и по колено в крови и предсмертных фекалиях, когда, казалось бы, сама душа пропахла трупным смрадом, иначе быть и не могло. А покуда он продолжал рассказ о вайнахских свадебных обрядах.

— Есть у них странный обычай. Парень сговаривается с приятелями похитить девушку и привезти ее в свой дом. Выбирают удобный момент, нападают на нее все вдруг и, несмотря на ее сопротивление, несмотря на демарши родственников, увозят ее в дом влюбленного, где товарищи запирают их вдвоем, а сами сторожат у дверей, пока их не позовут в комнату. При них девушка объявляет, хочет она вернуться в родную саклю или остаться в доме молодого прохиндея. Обыкновенно необходимость заставляет ее выбрать последнее… Так что ты проделал еще круче. Овладел девушкой в ее доме. И потому тебе несдобровать. Кончится война, и они вас отроют на другом конце земли. Ты попал. Попал на деньги, парень.

— А есть ли у твоего маленького доброго народа что-то важнее денег?

— Знаешь друг, по всей видимости, нет. Но… я тебе не говорил, а ты не слышал. А обычно парень после нескольких встреч делает ей предложение и получает что-то в залог. Колечко или другую какую-нибудь вещь. Например, пистолет Макарова, взятый у убитого мента. Потом, в назначенный час, жених с друзьями приходит к месту встречи. Оно называется «зуда ара ялар меттигие». Он увозит ее и доставляет в дом, ну, скажем, друга. Хорошо доставить ее на блокпост. Там она будет в относительной безопасности. Затем посылают человека с вестью. С хабаром, стало быть. «Стаг вахийтар» это называется. И потом начинают готовиться к свадьбе. В день свадьбы за невестой отправляется кортеж. С музыкой. По возвращении стреляют из ружей. Ну, выкуп, задержки, заминки — это и у нас так.

— Что значит «у нас»? Ты же не русский?

— А что? Я похож на чеченца? Ну ты, парень, даешь. У меня есть родина. Паспорт российский, прописка. Что ты меня мажешь?

— А как же маленькая родина?

— Маленькая и тихая родина есть. И тут ты попал на деньги. Но слушай, что будет дальше. Вот твою Стелу привозят, то есть ты ее должен привезти, одетую в свадебный костюм, сажают на почетное место в комнате, в противоположном от входа углу, у окна, под специальную свадебную занавеску. Затем невесте дают в руки ребенка почетных родственников с пожеланиями, чтобы у нее рождались только сыновья. Поласкав мальчика, она дарит ему подарок, ну, пустячок какой-нибудь. Йес. Потом, при вводе невесты в дом, у порога кладут веник с истангом, ну, ковром. Это-то слово ты знаешь?

— Ну…

— Баранки гну. Путаешься тут под ногами у занятых людей и ничего не знаешь. Если невеста дура, она перешагнет через это добро, а если умная, то уберет с дороги. Тре бон?

— Ол райт.

— Правильно мыслишь. А потом и начинается непосредственно гульба. Музыканты, тамада, клоуны. Подарки и прочие приятные обряды. Садится распорядитель и предлагает собрать средства для молодоженов. При этом называет имена и суммы, а также список подарков.

После трех дней гульбы невесту отводят к реке, в воду бросают лепешку и расстреливают. Потом невеста собирает то, что плавает на поверхности, и все идут домой. Здесь происходит в присутствии муллы регистрация молодых, и на следующее утро невеста становится хозяйкой. Но это еще не все. Через месяц невеста отправляется домой с подарками для своих родственников. Свадьбы, как правило, играются после сбора урожая. Так что сейчас и не сезон, и родственников не найти. Попал ты, парень.

— А не будь ее, не было бы ничего.

— Все было бы по-другому. Ты не обижайся, журналюга. Но ты тут мужиком стал.

— Спасибо за комплимент.

— Спасибо в карман не положишь.

— А что я должен сделать?

— Ты напиши правду. Ты когда-нибудь писал правду?

— Трудно сказать.

— Ты напиши.

— Попробую…

— Ухожу я, журналюга, на луга счастливейшей охоты.

— Перестань, Старик.

— Не надо иллюзий.

— Славка, ты чего?

— Ты салабон и зелень. Рана у меня смертельная, а прежде чем я доверю тебе важную государственную тайну, слушай, как следует меня похоронить, потому что дедушка мой был чеченец, а то, что я отбился от родного тейпа, так Бог простит. Попал ты как кур во щи. Баба твоя, хоть на седьмой воде, но чеченка. И я, веселый такой и русский с виду, тоже.

— А может, ты врешь?

— А может, и вру. Но слушай. Предки вайнахов преклонного возраста уходили в солнечные могильники, ложились на нары и ждали смерти. Но перед этим составляли завещание и давали распоряжение. Так и ты, запоминай телефон в Москве.

Я провел примерно час в упражнении на запоминание цифр. Старик объяснил, какие для этого существуют приемы.

— Позвонишь, скажешь, где ты находишься, за тобой приедут.

— Но я же в Вильнюс должен лететь?

— Правильно. И в Москве ты будешь ой как не скоро.

— Как не скоро?

— Неопределенный промежуток времени тебе придется прожить.

— Ты кто?

— Я человек. Вернее, оболочка человека. Клон. Меня произвели в секретной лаборатории. Чтобы посмотреть, как оно дальше пойдет. А дальше — все хуже и хуже. Но ты меня похорони, как попрошу. Вот отходную молитву прочтешь. Я тебе напишу на бумажке.

— Да кто ты, Славка?

— Родственников и односельчан мне уже не дождаться. Но ты меня старательно купай в реке, надев на руку шерстяную перчатку. Если нет такой, просто купай, что тебе — трудно, что ли? Потом ты должен меня упаковать в вату. Достаточно будет спальника. Жалко, что Стелы здесь нет. Она бы изображала плакальщицу.

— Так ты потерпи немного. Скоро ее увидишь.

— Нет, брат. В Мадрид мы не поедем. Но ты не плачь. Мужчинам на похоронах плакать строго запрещено. Выроешь мне могилу, уложишь, нарубишь толстых веток, потом землей, потом камнями. Чурт не ставь.

— Чего?

— Ну, надгробие. И чтоб в день похорон не брился. Все усек?

— Яволь.

— Зер гут. А имущество мое закопай тоже. Чемоданчик мобильный особо. И запомни куда, хорошо запомни. Потом расскажешь.

— Кому?

— Моим знакомым в Вильнюсе. Они тоже всего не знают. Остальное уничтожь. И нож, и плейер, и компас, и рубашку. Карту уничтожь. Идти тебе уже немного, не собьешься. А карту при мне сожги. Это улика. Вот только кружку мою забери. Завещаю.

Я буду говорить как бы со стороны. Мне так легче. Тем более что я один раз уже готовился к смерти.

Но для меня шанс. Шанс, после реализации которого, собственно, и начался мой карьерный взлет. Это как пленному предлагают расстрелять своего товарища. Нужно через табу перешагнуть. Получишь свою пайку, женщину, кабинет. Бабки. А пленного того и без тебя кончат. Только голову ножом отрежут. И выстрел — милосердие.

— И ты убивал кого?

— Убивал.

— Чтоб легализоваться?

— Именно.

— На тебе кровь русская?

— На журналистах ее больше. Они в крови по уши. А со мной все по-другому.

Я отвернулся, глаза закрыл, прислонился спиной к стене.

— Тебе это все знать нужно. Тебя потом на Большой земле спрашивать будут, и постарайся ничего не забыть.

Перед нами ставилось три цели. Первая — перелом в войне. Передышка. Вторая — сжечь Буденновский банк, через который шли тонкие платежи в нашу сторону. И третье — дать понять вертолетчикам, что мы их везде найдем. Даже в собственной квартире.

Рассчитано все было грамотно. Здание старинное, каменное. Окна первого этажа — два метра от земли. В больнице девятьсот больных. В основном женщины. Персонал — триста. Потом народу оказалось под три тысячи. Боеприпасов одной фирмой было завезено на неделю боя. Мы вошли в город задолго до того дня, мелкими группами. За два дня до акции я сообщил в Москву. И кроме меня, был надежный источник. Все подтверждалось. То есть я свою работу сделал. И все другие. Я же не один там был. И когда ровным счетом ничего не произошло, для меня все окончательно стало на свои места. Более того. Я на волоске повис. Был раскрыт, по большому счету. И в группе оказался, потому что мне иного выхода не оставалось. Когда в Грозном узнали, что я в больнице, у них тоже было не совсем хорошее настроение. Так что меня собирались нейтрализовать и вывезти назад. Но пришел приказ не трогать.

А потом я вместе с хохлами расстреливал милиционеров и летчиков. Да. Так и было. Басаев внимательно наблюдал эту процедуру, и мне стало уже легче. Я ситуацию немножечко выправил.

Ну вот. Прошла облава, загнали мы заложников. Связь с Кремлем у нас была прямая еще до того, как подтянули этот пресловутый кабель. Ерин, Степашин, Егоров. «Альфа» на блоках. Нас можно было взять только после массированного огня, лобовым штурмом. А тут заложники. Ну, дело верное.

Перед Кремлем стояла еще одна задача: «Альфу» всю положить. Нас двести пятьдесят человек. Гранатометы и пулеметы крупнокалиберные. Местность до этого изучалась на макетах, и предварительная рекогносцировка — по всей форме. Обязанности распределены. Хотя менты и положили наших немало. С крыши милиции пулемет внеплановый. Ерин операцию на час перенес. Больше не разрешили. То есть это и была четвертая сверхзадача — «Альфу» искоренить. За девяносто третий год. И за девяносто первый, по большому счету. Приказы нужно выполнять. Самодостаточная группа такого класса не нужна. Мало ли что взбредет в голову ее руководителям. А между прочим, среди тех, кто брал горбольницу, были и те, кто Амина валил. Деды.

«Альфа» попросила двадцать единиц бронетехники, дали четыре. То есть на убой. Мужики готовились к смерти. Их отвели с блоков. Дали помыться, переодеться, поесть.

Штурм начался в пять утра.

В больнице были уже бойцы. Их заранее положили, накануне. И схрон с оружием был. Только вмешиваться категорически запретили. Так они плакали. Если бы изнутри началось месилово, Ерин бы точно танки двинул, и все пропало. Этого было не нужно никому. Потом ты все примерно знаешь. Мы вышли и вернулись героями. И в эйфории этой героической я стал как бы своим. То, что натворил, списалось.

А пятая колонна наша, те, что были в больнице, все погибли. Их высчитали. А скорее всего, кто-то на них указал.

Из рукописи Федора Великосельского

Те, кто сейчас сидят в Кремле, нуждаются в «горячей точке». Это вы, журналисты, сами написали. Ты скажешь, что это все Ельцин затеял, а я тебе скажу, что ситуация на некоторое время вышла из-под контроля. Там ничего не изменилось, наверху. А у власти без «покорения» Чечни не смог бы быть никто. Ну вот. Только власть получила, помимо всего прочего, армию. Теперь должно произойти нечто, нечто… ну, страшное. Чтобы можно было зачистить всех генералов, а потом размонтировать эту группировку. Так и должно быть потом. Но делать это все трудней. Ведь перед отставкой всенародно не избранного были обозначены перемещения генералов. Шаманов во Владикавказ и так далее. О том, что произошло накануне этого Нового года, мы узнаем тогда, когда… Поэтому воздержусь. «Горячие точки», полевые командиры, миротворцы… Когда власть начинает шататься, Кавказ начинает нагреваться. Между Грозным и Кремлем всегда существовала связь. И будет существовать. Я тебе немного напомню. Девяносто второй год. В Кремле — гарант конституции. Армия уходит из Чечни и оставляет двести единиц бронетехники, сто двадцать боевых самолетов, установки «Град», сто тысяч единиц стрелкового оружия и так далее. Все — от лопаток до кирзовых сапог.

Потом начинается референдум. Референдум заведомо пророссийский. Всего-то делов, поддержать тех, кто на площади, и предостеречь генерала от применения силы. Кремль молчит. Дядя Джо заявляет, что Москва дает ему два десантных полка для разгона митинга. Кремль молчит. В июне Дудаев из танков расстреливает здание парламента, где хранятся бюллетени референдума. Десятки убитых и раненых. Кремль молчит. Он получил то, что хотел.

Теперь нефть течет налево, аэропорты Чечни день и ночь принимают и отправляют борта с оружием, наркотиками и прочей дребеденью. В девяносто третьем году в Чечню с Дальнего Востока приходит несколько «Градов» по железной дороге. Через день ровно в два часа ночи в Грозненском аэропорту приземляется перегруженный борт-транспортник. К разгрузке персонал аэропорта не допускается. Специальная команда перегружает груз на «КамАЗы», после чего самолеты тут же покидают Грозный. Груженые машины отправляются под охраной милиции в Осетию и Абхазию. Там идет война.

В Шали была лаборатория по переработке опиума. Конечный продукт — героин. Три тонны в год. Такая же лаборатория была в Грозном, в поселке имени Калинина. Принадлежала Ширвани Басаеву. Чечня России — героин. Россия Чечне — деньги… На зарплаты и пенсии. Гвардейцы изымают кассы предприятий на нужды обороны. Москва шлет еще больше денег. Ну да ладно. Девятнадцатого сентября девяносто четвертого года оппозиция ворвалась в Грозный, взяла богатые трофеи и одного пленного — Усмана Имаева, главного дудаевского банкира. Все тайны финансовых операций. Он отправлен в Москву и через две недели появляется опять в Грозном.

Бывший премьер Дудаева — Мурдалов — дал такие показания: он не раз встречал прилетавших в гости к Дудаеву Пашу Грачева и Дейнекина, командующего ВВС.

Что они обсуждали по ночам в сауне Старопромысловского района? А под утро — опять в самолет и бороться с сепаратизмом. А сам Дудаев для поддержания формы постоянно летал над Чечней и далее. Как оказалось, планы полетов он получал из Москвы и держал постоянную связь со столицей нашей Родины и вашим городом СПб.

В конце октября чеченцы получают оружие на наших складах. Информация из Моздока принята к сведению, и не более того.

Ноябрь девяносто четвертого. Утром двадцать шестого ноября танки «Кантемировки» входят в Грозный и как спички горят на его улицах. Засады устроены именно по маршрутам их прохождения. На стенах домов укреплены снаряды от «Града» с дистанционным управлением. Они прожигают танки насквозь. На наших танках — белые отличительные полосы. Навстречу — чеченские танки, и на них — точно такие же! Обещанной поддержки с воздуха нет. Мы отступаем. Чечня еще не разрушена, но банк «Менатеп» просит правительство России сделать его уполномоченным банком по восстановлению Чечни.

Одиннадцатое декабря девяносто четвертого года. Мы входим в Предтеречный район. Идем, по существу, по своей земле. Народ ликует. На одной бээмпэшке — военные в масках. Огонь по толпе. Четверо убитых, двадцать раненых.

Январь девяносто пятого. Старейшины просят не бомбить переполненный беженцами Шатой, и боевики уходят. Дудаев по телевидению произносит загадочную фразу: «Бомбить будут там, где я скажу». И стучит пальцем по столу. На другой день два вертолета разносят вдребезги больницу и школу Шатоя. Боевики возвращаются в село.

То же самое в Шали. Город — нейтральная зона. Два самолета атакуют городской рынок. Когда люди сбегаются, чтобы помочь раненым, все повторяется. Сто двадцать убитых.

В Старой Сунже, где власть держит оппозиция, колонна наших останавливается, из домов вытаскивают людей и расстреливают. Тринадцать трупов.

…Старков умирал. И дай бог каждому умереть так. В таком вот красивом, богом забытом месте. Но, может быть, это место было им забыто намеренно. Кавказский хребет отделял место этого запростецкого, в общем-то, события от остального мира. Горные отроги расходились к северу, северо-востоку, северо-западу. Горные потоки, текущие на север, орошали землю. Долины этих рек покрывали густые леса, а на голых скалах круглый год лежал снег. Горные потоки устремлялись по страшным ущельям, текли в долины, покрытые лесами, разливались на рукава и попадали в конце концов в большую реку. Сунжа так же вечна, как Терек и Аксай. Верхние долины этого края труднодоступные и изумительные. Я видел их! Узкие теснины, покрытые лесом, где только крутые каменные тропы, тяжкий климат и бесплодная земля.

Кавказский горный массив не пускает к себе жаркие ветры Грузии и Ширвана, и только ледяные ветры снежных вершин достигают этих земель, и безжалостные снежные ветры, несущиеся по бескрайним степям от Кумы до Терека, усиливаются оттого, что не встречают никакого препятствия, которое могло бы умерить их ярость. И на лугах этих счастливейших пастбищ он умирал. А все остальное, опять же, — как бог на душу положит.

…Старков забылся ненадолго и, очнувшись, опять попросил воды, но пить не стал, а только прижал кружку ко лбу. Эту вот кружку я и взял на память о нем.

Из рукописи Федора Великосельского

…На восстановление Чечни были выделены гигантские суммы. Только в девяносто шестом году на эти цели уходит почти полтора миллиарда рублей. Деньги эти Садовое кольцо так и не покинули. «Подрядчики» получали деньги. Якобы отстроив и восстановив что-то в республике, затевали очередные торги с сепаратистами, а потом доблестная армия сносила все под корень. В ряде случаев боевиков пропускали в селения, отдавая на распыл «блоки» и гарнизоны, а потом опять — установки «Град» и «Ураган» и бомбы с ракетами.

Самый вопиющий факт. Шестого марта девяносто шестого года боевиков запустили в Грозный. Вскоре они вышли из города, увозя на угнанных машинах награбленное. И ни один самолет не обстреливал колонну. Зато потом авиация и артиллерия работали по Грозному до пятнадцатого марта. Ничего от «восстановленных» зданий и предприятий не осталось.

Не последней фирмой, работавшей на подрядах, был «Мабетекс». Деньги списаны и поделены, выборы прошли, лавочку прикрываем до следующей надобности.

Однако во все время войны Грозненский сложнейший нефтекомплекс работал как часы. Значительную долю в этом предприятии имеет Березовский. Салман Хасимиков, возглавлявший службу безопасности Дудаева, одновременно числится в службе безопасности ЛОГОВАЗа.

Когда Кремль стал выделять деньги на «восстановление» Чечни, Березовский пролез в Совет безопасности. Лебедь в момент размолвки с олигархом объяснил это просто: «Шестерочная должность в Совете безопасности для того, чтобы замести следы и въехать в этот проект. Проект — это инвестиции, а инвестиции можно украсть».

«За мир надо платить», — любил говаривать Абрамыч. За генерала Власова он заплатил Вахе Арсанову пять миллионов. Басаеву он в свое время подарил три миллиона. Просто так, во имя дружбы народов…

Кто отправил отряд Радуева в девяносто шестом на прорыв туда, где цепь держали несколько солдат-сверхсрочников? Кто вывез его, полумертвого, через всю Россию в Германию, кто его, отремонтированного, вернул через аэропорт Махачкалы в Чечню? Кому известны имена тех, кто давал Басаеву коридор под Ботлихом? Кто выпустил его из-под Шатоя? Спецы, которые держали не раз всю эту великолепную пятерку по одному или в других сочетаниях под дулами, потом все же отпускали. А если кто-то проявлял инициативу, отправлялся в другие места. Кто на небо, кто на край земли. А там и до неба недалеко.

Совсем уже недавно была чисто случайно сорвана операция по эвакуации из Чечни на пассажирском поезде очень больших людей. Догадываешься, каких? Оружие было спрятано под Брагунами. Охрану с поезда снял Кошман… Но это уже… это там… канистра… только убивать… карать… апельсин, дай мне апельсин, сочный, спелый…

Он очнулся и сказал:

— Ты напиши, журналюга. Напиши хоть раз правду…

Но он успел сказать мне еще кое-что, об этой войне и о другой, после чего жизнь показалась мне глотком жидкого дерьма, выпитого в полночь при полной луне. И потому я постарался забыть это. Мне нужно было выйти в долину, туда, где уже почти русская земля, и женщину свою уберечь от превратностей этого затянувшегося путешествия. И то, что передал мне этот упрямый человек, вынести и более того — доставить в Москву-город, по назначению. А потом еще как-то дожить до назначенного срока.

Похороны

Я обвязал Славку шнуром, пропустив его под мышками, вокруг пояса, через промежность, и подтащил к спуску. Перед тем как уйти из аула, я сжег на костерке документы Старкова, кое-что из его личных вещей, кое-что переложил в свой рюкзак. Побоище вчерашнее утром выглядело еще более жутко, а в небе, откуда ни возьмись, появились те птицы, что выполняют за человека скорбный обряд.

Я опускал тело своего товарища на шнуре, потом спускался сам, и снова делал эту работу, и снова. Ему уже не было больно, но я старался обращаться со Славкой помягче. Кровь уже не сочилась из раны, и внизу я взгромоздил его на спину и понес.

Ручей по карте был в семи километрах от аула, и через четыре часа я пришел к нему. Я нашел подходящее место, лопаткой, прихваченной из аула, долго рыл могилу. В жирной почве часто попадались камни, и я методично и спокойно выкапывал их. Наконец дело было сделано. Тогда я раздел Славку и обмыл его, а потом переодел во все чистое и уложил в спальник. Молния, тихо шурша, скрыла от меня его спокойное лицо, в котором не было уже ни кровинки.

Я завалил тело ветками, потом камнями, засыпал землей. Дерн, срезанный аккуратно, опять лег на свое место. Над стыками я поработал основательно, лишнюю землю перетащил в ручей, посмотрел, как ее уносит течением. Все кончилось в пятнадцать часов тридцать семь минут. Я достал фляжку из рюкзака, выпил большой глоток, потом еще один, запил водой, укусил сухарик.

К вечеру, найдя место для ночлега, не стал разводить даже тайного костерка. Я спал ровно пять часов и еще затемно отправился в путь. Звездочет заждался нас и не знал еще худой вести. Никто не принес ему такой хабар. Валла — билла.

Приют оказался там, где был обозначен. Естественно, никакого Звездочета я там не нашел. Следы пребывания человека и его близкое местонахождение угадывались. Я распалил печурку, благо растопка лежала рядом, дрова неподалеку, чай, соль, сахар кружка, топор, нож. Все как положено. Мучительно захотелось чаю. Но, пока закипала вода в кастрюльке, я уснул. Это должно было все же произойти. Слишком долго жил на автопилоте. Если бы за мной шли братья-чечены, все кончилось бы здесь.

Когда я раскрыл глаза, уже вечерело. Звездочет сидел за столом, смотрел на меня, ел кашу из миски.

— Славка где? — спросил он вместо приветствия.

— Убили Славку.

Звездочет ничего не сказал, только потом, когда я встал, попил чаю и поел кукурузной каши, он стал задавать вопросы, четкие и жесткие.

— Я тебя, парень, не знаю. Потому прятался тут недалеко. Ждал, что Славка появится.

По данным войсковой разведки…

По данным войсковой разведки, основные силы отрядов Хаттаба и Басаева сосредоточиваются в горных районах — Веденском, Шатойском и Ножайюртовском. Восстановление связи и единого управления — вопрос ближайшего будущего.

Источник передает, что в связи с внешними и внутриполитическими реалиями следует ожидать нового вторжения в Дагестан. Зоной будущих боев определены долина реки Андийское Койсу, Ботлихский и Цумадинский районы Дагестана. При этом значительные силы Российской армии должны быть отвлечены непосредственно из Чечни. Наиболее известные лидеры дагестанских ваххабитов Арби Бараев и Багаутдин Магомадов проводят сейчас план мероприятий по поддержке вторжения, так как в противном случае они станут полностью политически несостоятельными.

На территорию Дагестана, в его приграничные с Чечней районы спешно перебрасываются ваххабиты, воевавшие в Чечне. Карамахинские боевики, по сей день скрывающиеся в горах, должны занять свой сектор в мае.

В самой Чечне планируется ряд мелкомасштабных акций и нападений на блокпосты, разрозненные части, коммуникации. Крупные населенные пункты также будут подвергнуты нападению. Точная информация об этом пока отсутствует.

Одновременно Басаев, Гелаев и ряд других полевых командиров попробуют восстановить свою власть в горных районах, там, где российские гарнизоны оторваны от основных баз.

В Ахметовском районе Грузии сосредоточены огромные запасы оружия, материальных средств, крупные банды наемников, в которые активно привлекаются чечен-цыкистинцы. В этом районе сосредоточены основные службы снабжения: перевалочные базы, госпитали.

В Ингушетии при прямом попустительстве Руслана Аушева лагеря чеченских беженцев давно стали передаточными пунктами поступающей гуманитарной помощи боевикам. Контроль и охрана лагерей почти не ведутся.

В самой Чечне основная часть населения, особенно молодежь, относится к российским властям крайне отрицательно, что позволит в кратчайшие сроки пополнить личный состав бандформирований. Потери российских войск в весенне-летней кампании ожидаются высокими, что позволит «партии мира» в Москве заключить новый сепаратный мир.

Созвездия

Совсем недалеко была Грузия. Мне даже показалось, что небо было светлей там, совсем недалеко. Над нами в своем величии и бесстыдстве сияли звезды. Провожатый мой подкрался, как всегда, неслышно. Ни камешек не пошевелился, ни воздух. Он возник слева, как бы ниоткуда, и, хмыкнув, сел рядом.

— Жил красивый молодец, прославившийся, как искусный кузнец, — начал свою последнюю притчу Звездочет. — Огонь, на котором он раскаливал железо, метал молнии. В это же время в большой крепости без единого окна жила девушка. Она была красива. Блеск ее красоты освещал Вселенную. «Посватаюсь к ней!» — решил молодец и послал сватов, не зная, что это его сестра. А она это знала.

Он посмотрел на меня значительно и проникновенно.

— А ты шутник, Звездочет. Старков был большим балагуром. Но твои экзерсисы совершенно немыслимы, потому что несвоевременны. И что мне все сказки рассказывают?

— В разведке иначе нельзя. Иначе дело не сделаешь. Слушай дальше.

«Его огонь испортит цвет моего лица», — ответила девушка, чтобы отказать парню, но о том, что она его сестра, сказать не могла. Услышав такой ответ, рассердился молодец и, взяв золотую головешку, которую накаливал в течение недели, в темную ночь пошел к девушке. Увидев его и желая спастись, девушка убежала. Молодец погнался за ней, и до смерти они бегали друг за другом. От рассыпающихся искр горящей головешки образовались звезды, от девушки осталось яркое сияние, а от молодца — головешка. Они стали Солнцем и Луною и по-прежнему гоняются друг за другом.

— Это что? — спросил я.

— Это хорошая вайнахская легенда. Нравится?

— Да таких легенд я тебе порасскажу тыщу. Ночи не хватит.

— Эта ночь коротка, — ответил он, — она уже на исходе.

— Что ты брешешь? Что ты бредишь, вайнахская рожа? Только полночь миновала.

— Ну-ну, — опять хмыкнул он, — ты хоть знаешь, что значит Стела?

— Имя такое. Женское. Красивое и редкое.

— Обижаешь. Стела значит «радуга».

— А еще какие слова у вас есть?

— Лучше бы твою девушку звали Сиеда.

— Что есть Сиеда?

— «Звезда». Правда, красиво?

— Давай выпьем.

— Давай, — неожиданно быстро согласился он.

Спирт с ключевой водой и вяленой бараниной. Звездное небо чуть после полуночи, Чечня за спиной и Грузия за поворотом тропы. Если повезет, то завтра к вечеру мы будем покупать билеты на борт до Москвы, опившись сухим вином на проспекте. Мне осточертели кукурузные лепешки. И все остальное по эту сторону границы. Это будет «Цинандали». Золотое и тонкое. Прежде я налью себе большой фужер и выпью его в три глотка. А потом буду пить понемногу и попрошу хачапури. А когда самолет оторвется от этой земли и зависнет над горами, я грязно выругаюсь на весь салон.

— Посмотри на самую яркую звезду. Это Садовсиеда.

— Это Венера, и не морочь мне голову.

— А вот тот ковшик, что поменьше, — Чухчахьер.

— А побольше?

— Вуорхьсиеда.

— А еще что скажешь?

— Одна из звезд Андромеды — Альферац — вместе с тремя звездами созвездия Пегаса составляют большого размера четырехугольник, почти квадрат, который называется Джекарт. Двор для овец. Ну как? Красиво?

— А как называется созвездие Ориона?

— Майркьажасиеда. А вот Сириус — Кхогуогсиеда.

— А Полярная звезда?

— Къилбсиеда. А вот Млечный Путь вообще красиво: Чатакхинатача.

— Что-то связано с соломой?

— Да ты не совсем простой парень. Тропинка протащенной соломы. Вот как это будет.

— А как насчет простых вещей? Небо? Горизонт?

— Небо — стигал. Ана — горизонт.

— А где моя родина? Север как?

— Твоя родина здесь. В этих горах и на этих равнинах. Отсюда пришел человек в мир после потопа.

— Да, да, конечно. Но как же насчет севера?

— Къилб!

Мы и не заметили, как фляга опустела. От холодной воды ломило зубы.

— Запалим костерок, господин профессор?

— Невозможно. Господствующие высоты у Большого Брата. А всякое большое дело рушится из-за пустяка. Ты со мной согласен, житель?

— Да не увидит никто. Мы в ямке и прикроем. Только воды вскипятить.

— Низя-а-а!

Я поднялся, подошел к спальному мешку, потом вернулся назад, к своему ночному лектору.

— Тебе после войны цены не будет.

— После какой?

— После этой.

— Это пока не война. Так, баловство одно.

— А что еще готовится?

— Много будешь знать, скоро состаришься. Тебе что, Старков не говорил о перспективах и развитии?

— Не успел чуток.

— Времени два часа. Нужно спать. А я тебе вместо колыбельной расскажу про наших священных животных.

— Самое умное животное — это ты.

— Не хами. А впрочем, не хочешь — не надо. Ты херси. Поросенок. Маленький. Неопытный. И табу на свинину существовало, как на мясо священного животного. А теперь? О времена, о нравы!

Я задремал под утро и проснулся с первым лучом солнца. Оно неуклюже, мощно и блистательно выкатилось из-за горы. Нужно было собираться в путь. Последний на этой территории. Звездочета на месте ночлега не было, но это не означало, что он оставил меня. Просто обходил окрестности, определяя, нет ли кого и не было ли ночью.

Срочно, конфиденциально. Источник из Грузии передает в центр

Двадцать пятого марта в районе населенного пункта Гудаири состоялось оперативное совещание руководителей «резервного фронта» вооруженных сил Ичкерии с участием представителей грузинских спецслужб и эмиссара Центрального разведывательного управления Д. Карпьентера. Обсуждались каналы и способы помощи наиболее боеспособным на сегодняшний день отрядам Хаттаба, Вахи Арсанова, Гелаева, Ширвани Басаева и Арби Бараева.

В базовом районе сил вторжения на территории Грузии сосредоточено сейчас до полутора тысяч боевиков под командой Увайса и Рамзана Ахмадовых — лидеров ваххабитской общины Урус-Мартана. На двадцатое февраля здесь насчитывалось до четырехсот наемников, к которым в ближайшие дни должны присоединиться еще до семисот боевиков, сосредоточенных в пакистанском городе Пешаваре. На помощь чеченским террористам планирует также направить свой отряд и организация кашмирских сепаратистов «Машкар-е-тойба». При отборе кандидатов отдается предпочтение участникам прошлогоднего вторжения в Индию.

Отмечалось, что разведка боевиков хорошо отлажена и дает хорошие результаты, учитывая политику «мягких зачисток», применяемых федеральными силами. К сбору информации о передвижении русских войск, техники, подвозе боеприпасов, местах расположения частей и органов внутренних дел привлекается все чеченское население поголовно: женщины, дети, старики, мужчины, занимающиеся извозом. Для этой же цели в местные органы власти и создаваемую чеченскую милицию внедряются боевики, перешедшие на легальное положение. Значительную помощь оказывают иностранные спецслужбы, передавая, кроме всего прочего, боевикам данные космической разведки. Они же организуют доставку оружия, боеприпасов и продовольствия по воздуху боевикам, блокированным в горах.

При прямом участии разведок США, Англии, Турции и Израиля и при участии их агентов были выведены из-под ударов русских войск и рассредоточены путем дробления на мелкие группы крупные формирования. Часть из них просочилась на равнинные территории. Наиболее эффективными признаны результаты аргунской операции, по существу проваленной русскими.

Подтверждаются сроки и детали второго этапа боевых действий против русских войск на «зеленке». Именно на этот период планируется проведение значительного количества террористических актов.

В учебных центрах на территории Афганистана, Боснии, Албании идет ускоренная подготовка еще трех тысяч боевиков — уроженцев Чечни. Они должны быть задействованы в крупномасштабной операции типа овладения Гудермесом или Грозным, что признается необходимым для создания условий новой капитуляции Российской Федерации при содействии с агентами влияния в Москве и заключении договора, аналогичного Хасавюртскому.

На проведение операции для передачи правительственным чиновникам выделены беспрецедентные суммы. При этом политическая ситуация с помощью внешних факторов и механизмов воздействия должна быть способной загнать новое московское руководство в угол и фактически капитулировать.

Установлены сроки окончания всей операции — октябрь двухтысячного года, с тем, чтобы не дать укрепиться за следующую зиму администрациям в районах Чечни и военным администрациям.

Караван

Грузия — вот она. За поворотом тропы. Там, возле границы, в нескольких всего часах, ждет меня тот, кому поручил это Старков. И душа его, еще не вознесшаяся, где-то здесь, над нами. Славка наблюдает, хорошо ли идут дела, здоров ли личный состав и проводится ли по вечерам разборка и смазка оружия. Он настоящий командир. А если у него не было души, то там, наверху, требования к нему другие. Те души, что погубил он, выполняя службу свою, будут на суде. Они сами посмотрят на себя со стороны и не смогут ничего приврать или приукрасить. Момент истины. Будь ты вайнах, будь ты славянин или так, серединка на половинку. Все по справедливости. Уж там-то все поймут и разберутся. Там, наверху, ведут свою беседу опера СМЕРШа и западенцы, сварившие в котле лейтенанта-милиционера. Там лесные литовские братья идут по бесконечному пляжу, а навстречу им — председатель сельсовета с ликом Баниониса. И мир. И благодать. Нет никакой преисподней. Есть вечный пляж, вечное небо, вечная тропа. И если нет души, то хоть что-то есть?

В расщелину эту мы поднимались часа три, хотя казалось: забей крючья, навесь веревки — и готово. Но стенка должна остаться девственной. На тропе будут профессиональные следопыты и убийцы. Вначале Звездочет продемонстрировал высокое искусство скалолазания, а потом уже я споро, в пять минут, поднялся по веревке. То есть опять мне помогли. В который раз за эту безумную экспедицию. Я этого не заслуживал.

— Будем оборудовать квартиру. Стелиться, раскладываться, кушать будем.

— Наблюдать.

— И наблюдать. Один хлопочет, другой наблюдает. Караван пройдет через шесть часов. Так сказали по волшебному ящику, — сказал Звездочет.

Рация у него классная. Со сканером. Японская.

Я заступил на пост наблюдения, а он разобрал рюкзаки, раскатал поролоновый коврик, расстелил спальники. Огня разжигать не пришлось. Снаряжение оказалось импортное, мешки с электроподогревом, консервы согревались посредством раздавливания выпуклости на донышке. Гуляш, фасоль, кофе.

— Где взял?

— Трофей, — скромно пояснил Звездочет, — этого дерьма много в моей многострадальной республике. Ты кушай.

— А ты?

— И я, пожалуй. Ты отдохни, а я посмотрю на дорогу. Не идет ли кто.

— А кто может быть?

— Всякое случается. Лихой человек, например. Как ты.

— Какой же я лихой?

— Валла — билла. Есть хабар, что ты самый лихой в моей печальной стороне. Если все журналисты такие, вы непобедимы.

Будто бы сам Старков сидел сейчас со мной и балагурил.

— Говно, а не гуляш, — решил я польстить Звездочету.

— Ты не подлизывайся. Американская пайка тебе милей жижиг-галнаша.

— Мне русская котлетка милей.

— Сказала свинья под дубом демократии. Зачем же тогда Борю нам посадили? И Мишу?

— Я, что ли, сажал?

— Ты. И шахтеры. И лично господин Яковлев. Должна быть одна газета, одна программа по телевизору и одно радио. А лучше вообще без этого. В кино ходить. На танцы.

— На планерах гонять.

— Во.

— А всех телеведущих развесить по фонарям.

— Во.

— И заживем тогда.

— Во.

— Без налоговых инспекторов, без выборов.

— Правильно. Выборов больше не надо. Лимит на выборы исчерпан.

— Но не на революции.

— Точно.

— Йес.

— Ура. Только кончай болтать. Караван идет.

— Так рано же?

— Он раньше идет. А мы его видим.

Щель в снежном напуске, который искусно соорудил Звездочет, давала видеть ровно то, что нужно, тропу на всем ее протяжении до поворота. Но только никакого каравана я не увидел. Шли по тропе трое. Один впереди, скрючившись и пошатываясь, и двое на дистанции, озираясь и тоже что-то разглядывая.

— Что это?

— Минеры. У первого миноискатель. Растяжки ищет, железо. Здесь и пластид может быть, и нормальная мина. Противопехотная. Собаку ведут.

— Я не заметил.

— Правильно. Она в белом балахоне. Впереди всех. Так. Молчи. Они работают. Звук здесь лихо гуляет. Молчи. А я смотреть буду. Только чтобы ничего не звякнуло. Убью. Первая пуля тебе, вторая себе.

Разведчики работали с тропой часа три. Потом они устроились под нами, как раз под расщелиной. Это мне показал знаками Звездочет. Собака подвывала и тявкала, задрав голову к небу. Она чуяла нас. Но ее хозяин счел это просто дурью.

А ровно в назначенное время появился караван, и Звездочет дал мне взглянуть на него.

Шли, согнувшись под огромными рюкзачищами, маленькие люди. Несли на носилках ящики под брезентом. Шли сопровождающие и отдыхающие, замыкающие шли. Всего где-то семьдесят человек входили в Чечню, неся с собой оружие, оружие и еще раз оружие. Еще медикаменты.

Прошел еще час. Звездочет снова позвал меня к смотровой щели. На тропе копошились двое.

— Что они делают? — Спросил я шепотом.

— Мины восстанавливают.

— Зачем?

— Затем, — буркнул он.

Снайперская винтовка у него была собрана давно и стояла в углу нашего временного укреппункта.

Он целился долго. То почти нажимал на спуск, то снова откладывал винт. Наконец выстрелил, а потом еще раз, еще и еще. Почти неслышно ушли пули вниз. Потом он разглядывал в бинокль содеянное, поставил винтовку.

— Пойду, однако. А ты смотри. Теперь без опаски. И если что — бей из автомата. В огне брода нет.

Второй раз в жизни я должен был прикрывать товарища стрельбой сверху. И не терять бдительности. В первый раз оплошал. Теперь было нельзя. Лимит на ошибки закончился.

Звездочет сверху был таким же маленьким, как и два тела, лежавшие на снегу. Вот он подошел к ним, сунул руку одному под горловину свитера, другому. Пульс проверял.

Мертвы.

Потом я навесил веревки, спустил рюкзаки, оружие, спустился сам.

— Страшно тебе, брат?

— Отчего это?

— Война для тебя заканчивается. Опять морока. Врать, суетиться, на хлеб зарабатывать.

— Пожалуй, страшно.

— А баба твоя как?

— Я же не знаю ее почти.

— В том-то и дело, что почти. Пошли, однако. Они только две мины поставили. Сейчас их сниму, и йес. В грузинский лес. Посмотри пока, что с документами у молодцов. Они, кстати, не чечены.

Я осторожно, чтобы не потревожить мертвых, расстегнул внутренние кармашки и достал документы.

Нечипайло и Кондратюк. Иван и Иван. Двух Иванов уложил Звездочет на тропе. Выпускников диверсионной школы. Вот корочки армейские. Зеленые. Паспортов нет — они у командира. Выдаст после того, как закончится контракт. Вместе с баксами. Там, на бесконечном пляже. Только для хохлов он весь в камушках. Это для литвинов белый прозрачный песок. А для русских — осока и крапива. А идти вдоль бесконечного оврага. На одном конце оврага — Владивосток. На другом — опять же Владивосток. А в овраге — ручей. Холодный, вкусный. А солнышко печет. И руки за спиной связаны. У кого альпинистским шнуром, у кого колючей проволокой.

Звездочет снова разобрал винтовку, завернул ее в тряпку, в свитер, уложил в рюкзак. На шею повесил КСУ, попрыгал, потряс рюкзаком.

— Ты тоже ствол повесь на шею. Теперь другие условия выживания.

Я выполнил приказание, и мы вышли.

Часа так через три к телам украинских хлопцев вернулись посланные начальником каравана люди. Осмотрев место происшествия, они доложили по рации о происшедшем, после минутного раздумья руководства получили приказ немедленно возвращаться. Караван обнаружен, и нужно спешить, так как на гребне он — легкая добыча русских. Все это выловил в эфире Звездочет и остался доволен. Мы располагались на ночлег. И только одинокий вертолет появился примерно через два часа, под самый закат, снизился, разглядел нас летчик, но ничего делать не стал. Два неизвестно каких человека — совершенно никчемная цель. Признаков активности не подают, сидят смирно. Караван рядом, за хребтом, и виден отчетливо. Невозможно единовременно спрятать такую уйму народа с грузом. А дальше дело начальства решать, как поступить с ним. Много есть разных способов и средств. Винтокрылая машина снизилась, зависла, и я прочел номер. Почему-то он мне показался знакомым. И если бы я отличался хорошей памятью на цифры, то опознал бы ту самую машину, которая появилась ненадолго перед тем, как наш борт был сбит тогда и мы со Славкой прервали свой стремительный полет над перевалами. Тот самый неопознанный борт. И значит, следовало ждать беды. Трудно мне давалось искусство постижения войны.

Пока мы ночевали и Звездочет рассказывал мне сказки про созвездия и черные дыры, на борт этот грузились интернационалисты. Полевой командир с двумя бойцами, спецназ в чеченской повседневной одежде, подогнанной и приспособленной для выполнения задачи, полковник из Москвы и некто в штатском. Погрузка проходила на опушке леса, на входе в ущелье. С грузинской стороны. И мой старый знакомый Ахмед был здесь. Строгий и сосредоточенный.

С первыми лучами солнца машина поднялась в высокое небо. И когда Звездочет простился со мной, до встречи с группой захвата оставалось не более двух часов. Потом машина поднялась и отбыла в укромное место, где, ожидая приказа на вылет, экипаж отдыхал и проводил профилактику.

Чтобы меня потом забрать без помех.

Я освободился от всего лишнего, в том числе от карты, компаса, бинокля. Только пистолет ТТ — и тот предстояло выбросить на конечной точке маршрута. Ведь, как ни крути, не было у меня разрешения на ношение оружия, тем более в чужой стране, пусть и косвенным образом дружественной.

На развалинах…

Я поднимался наверх. Мне нужно было спешить, так как с минуты на минуту на тропе должны были показаться мои палачи. Я увидел вертолет, прикинул место посадки. И мне стало обидно. Все для меня заканчивалось. Был бы сейчас Старков рядом, он придумал бы, что делать. А Кахи ждет меня в десяти верстах, прямо у указателя. У столбика с километрами. А как будет обидно этим мужикам, когда они Старкова не найдут, а байкам о том, что он похоронен, не поверят. Но оставались еще развалины непостижимого для меня строения.

Шестиугольное это сооружение, нерушимое когда-то и строгое, должно было стать моим пристанищем, и видимо, последним. Вход в него находился с южной стороны, и я едва в него протиснулся. Каменные выступы и козырек, должно быть, для защиты от дождя. Хлад могильный внутри. Никаких бойниц и окон. Так что отстреливаться можно только через вход, предполагая, что чеченцы в этом месте не станут метать гранаты и запускать «шмеля». Да они просто войдут и задушат меня руками. Я оказался на чужой территории и прав на мусульманские святыни не имел. Никакого отношения не имел и к их могилам в принципе. У меня свои, русские, за спиной, и то, что они разбросаны по всему миру, вряд ли мне поможет.

С восточной стороны домяры этого нашлось круглое отверстие, и через него-то я и нырнул в святилище. Рука скользнула по выступу для затворного камня, но самого его на месте не было.

Я оказался в помещении ниже уровня пола. Скудный свет, проникавший сюда, позволял разглядеть добротное четырехугольное помещение, сложенное из каменных плит.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел гладкие ровные дубовые доски. Им так много лет. И я лег туда, в самую дальнюю нишу, рядом со скелетом. Это не древнее было захоронение, а бедолага какой-то полуистлевший, печальный гость Кавказа, а может быть, уроженец. Кости с легким стуком сдвинулись и распались. Остатки плоти присохшей пахнули омерзительным и великим запахом вечности. Положил пистолет на живот, вжался в дно гроба. Какая-то косточка попала все же под левую лопатку, и я хотел было передвинуться, но замер, так как услышал голоса. А говорили по-русски.

Шанс мой был в том, что тот, кто спустится сюда, не будет совершать обход, а лишь кинет взгляд. Тогда меня не заметят. Но примерно с третьего гроба я уже различался. Наверняка у них фонари или факел. Мне-то даже спички нельзя зажечь, чтобы запаха жизни не осталось. Воздух здесь чистейший и сухой. Сразу учуют. Стрелять я решил, если мое возмездие приблизится к нише. Потом выскакивать, хватать трофейный ствол и — что там еще у него — и перекатываться в противоположный угол. Пыли в этом скорбном месте не было, я придирчиво осмотрел весь путь своего следования. Следов не осталось.

Луч фонаря распорол темноту могильника, скользнул по гробам.

— Ну, там эта собака?

— Там черепа. Я не пойду.

— Так там он?

— Слазь да посмотри.

— Ахмедка! Что делать?

Голова Ахмеда свесилась вниз, фонарь заметался по углам. Потом голова исчезла.

— Пошли отсюда.

— Нет его там?

— Что он? Пальцем деланный? С мертвяком лежать? Он бы у входа отстрелялся.

Ахмед не смог священный трепет преодолеть, а может, страх, как не мог позволить хохлам этим прикоснуться к останкам. Боги его родины помогли мне, а значит, есть солидарность мертвых. Да простят они нас.

Я пролежал так еще три часа, не шелохнувшись, потом осторожно вылез из домовины, хотел было подняться, но прежде вернул кости на место, стараясь не замечать оскал черепа.

Когда я затемно выбрался из склепа, никого в непосредственной близости не было. Они прошли мимо. Облажались. Спецы. Салаги… А дорога — вот она. Идти по ней все же было безумием. По всем законам жанра они были где-то здесь. Но я пошел.

Я падал, разбивал в кровь колени, едва не навернулся с кручи и раз, и другой. Но я дошел.

На десятом километре не было никого. Тогда я присел, опираясь спиной на столбик указателя. Шелест щебенки послышался не скоро. Когда стало светать.

— Кто ты? — спросил низкий мужской голос сзади.

— Журналюга. Бросовый человек.

— Тогда пойдем. Я Кахи.

Литва

Синяя ветровка, сумка в правой руке, кепка с помпончиком. Я ждал его весь день. А «лектора» этого как ветром сдуло. Впрочем, я уже знаю, кто это. Моя охрана. А пьяные рассуждения о природе времени, которые вел со мной на скамейке бомж, — это нормально, это естественно, если бы не прозвучало в них заветное слово Кхогуогсиеда. Сириус по-чеченски. По-вайнахски. Не все так просто с этим народом. Меня незаметно приняли и берегли. Погрузили в отстойник. В карантин. И только когда убедились, что я чист, что нет никого, приведенного по глупости или неосторожности, со мной вышли на контакт. А пока я должен был совершить тот ритуал, о котором говорил Старков. Даже если на сто процентов убежден, что человек наш именно тот и никто другой, делай как положено. Я ждал пароля.

— У вас загар нездешний. Где продаются путевки на этот курорт?

— Боюсь, что путевок туда уже нет. Все распроданы.

— Ну, здравствуйте, Андрей.

— Как вас называть?

— Янисом зовите. Пойдемте, перекусим.

Янис привел меня в пивной бар. Я никогда раньше не бывал в Клайпеде. В Паланге доводилось, а вот сюда, в город-порт, желанный и гордый Мемель, не довелось попасть.

— Давайте яичницу и цеппелины. Пиво темное?

— Я водки выпил только что. Боюсь, развезет.

— Ничего. Покушаете, и все будет нормально.

В баре почти нет посетителей, скатерти на столах, музыка спокойная какая-то. Я выпиваю полкружки пива, приносят яичницу с ветчиной.

— Я здесь давно живу. Когда-то было лихое заведение. Автопоилка.

— Это как?

— Бросаешь денежку в автомат, и тебе нацеживает машина. Никакого недолива.

— А вы в Чечне были, когда-нибудь?

— Был, конечно. Инкогнито.

— А тот, кто под бомжа косил?

— Этот никогда не был. Он просто контрольный текст травил, который был обязан запомнить и произносить. И импровизировал, конечно.

— И много вас тут?

— Достаточное количество.

— А ты ведь заливаешь, Янис? Или как там тебя? Не здесь ты живешь.

— Почему так решил?

— Ну, не станут глубоко законспирированного сотрудника выводить на контакт прилюдно. В командировку пришлют кого-нибудь. Из другого района.

— Детективов начитался. А вообще соображаешь. Ты ешь, закусывай. Я здесь часто бывал раньше. При Советах. Закуски разнообразные и простые, пиво из автопоилки и разговоры за Литву. Был тут такой легендарный Йонас. Ничего не боялся.

— Оперативник?

— Художник. Здесь паспорта не спрашивали. Русский ты, татарин или литвин. Говорили о строении Вселенной и скором конце времен. Сардельки были тут знаменитые.

— Вы про еду можете не говорить?

— А почему? Я поесть люблю. Так вот, Йонас жил неподалеку тут. Мы часто ходили в его квартиру огромную. Старый дом, почти без удобств. Картины жанровые. Но без стеба, без чернухи. То есть по-настоящему хорошие картины. Пейзажи и натюрморты. И в них какая-то вера в человека была. Когда начались саюдисы эти, подразумевалось, что он автоматом примкнет. А он смеялся и потом на каком-то митинге им в рожу плюнул. Националам.

— И что?

— Да ничего. Автопоилку переделали в бар. Еще не такой шикарный. Попроще. Но исчез простой народ. И денег это стоило немного, а сюда ходить перестали.

— А Йонас?

— Йонас умер. Жил он рядом с каналом. Поминали его чуть не всем городом.

— А картины?

— А картины он сжег. Каясь и юродствуя. Все сжег. Даже те, что в местной галерее были, забрал, как бы для косметики какой-то, и сжег. В камине своем. А потом сдох.

— Может, ему помогли?

— Да кому он нужен был? От тоски. И водка ему в горло не лезла.

— Ты к чему это все рассказываешь?

— Да так. К слову пришлось. Когда еще доведется тебе побывать в этом славном городе.

— Еще пива закажете?

— Ну вот. И по паре шпикачек.

— И по паре шпикачек.

Янис этот по-литовски произнес волшебные фразы, и девка в коротком платье принесла еще кувшин пива и сардельки. Я пропутешествовал в туалет.

Горы, луга и пустоши чеченские меня не отпускали. Грузия промелькнула случайным эпизодом. И все блага тихой этой цивилизации, сантехника испанская с горячей водой, сушилки и рулончки воспринимались все еще абсурдно. Я вернулся в зал.

— Ну, покушал?

— Покушал.

— Пойдем, пожалуй.

— Куда?

— В гости. Есть тут одно место, где нас ждут.

На обычном городском автобусе мы уехали куда-то к порту. Там на третьем этаже нового дома, на конспиративной квартире меня ждала Стела.

Нас оставили одних примерно на полчаса. И все полчаса мы так и простояли обнявшись, не говоря ни слова, у окна, которое выходило на море. У нас теперь будет сколько угодно времени, чтобы все вспомнить. И рассказать придется много. Ведь мы почти не знакомы.

— Ну, расстаньтесь покуда. Дело у меня к вам, господин Клопов.

— Кто простите? — переспросил я.

— Клопов, Александр Севостьянович. Привыкайте. Вам теперь ко многому придется привыкать.

— Я бы домой предпочел вернуться. В СПб.

— А туда вам путь заказан. И надолго.

— Очень надолго?

— Даже если допустить, что все переменилось, и власть другой стала в одночасье, вам еще некоторое время придется забыть о доме. Та информация, к которой вы прикоснулись невзначай, интересна слишком многим в этом мире. Вы про все это забудьте.

— А вы ликвидируйте меня, и дело с концом.

— Это слишком просто. И те услуги, которые вы нам оказали, требуют благодарности.

— А что потом?

— Потом вам все объяснят.

Меня усадили в кресло, и специалисты принялись за работу.

Перекрасить волосы в густой черный цвет не составило большого труда. Потом за дело взялся парикмахер. Прическа изменилась кардинально. Я зачесывал волосы направо, а теперь короткая стрижка с двумя аккуратными проборами, закрепленная лаком, почти сделала из меня другого человека. Зрение мое было не совсем в порядке. Правый глаз — минус один, левый — полтора. Именно такие очки в массивной дорогой оправе принесли через час. Наклеенные строгие усы довершили дело. Рост увеличился при смене обуви: платформа добавила сантиметров семь. С гардеробом работали две женщины. Я не узнал себя. В зеркале показался совершенно незнакомый господин, преуспевающий и уверенный в себе. Чуть-чуть уставший.

Фотографию на паспорт делали тут же, в соседней комнате. Мастер оказался недоволен и переснял меня, потом еще. Наконец я получил документ.

— Паспорт подлинный. Господин Клопов сейчас находится в надежном месте. Помешать не сможет. Вот виза. Вы прибыли в Литву четыре дня назад, улетаете сегодня.

— Куда я улетаю?

— Отдохнуть. Вначале из Паланги в Стокгольм, а потом в Белград.

— И что я буду делать в Белграде?

— Работать. На благо Родины. Вам там все объяснят. Там люди нужны.

— А Стела?

— Не Стела, а Варвара Игнатьевна Полежаева. Сейчас и ей придадим нужную внешность.

— А нужно это?

— Необходимо. На вас ориентировки по всему пространству бывшего Союза. Но не бойтесь. Бюрократическая машина сыска неповоротлива, а береженого бог бережет. Улетите легко и непринужденно. Мы на два хода опережаем противника.

Стелу превратили в какую-то стерву секретарскую, перекрасили и переделали шевелюру, благо над женской головкой можно потрудиться дольше и занятней.

Варя и Саша улетают в Стокгольм. Я исполнительный директор фирмочки, она моя подружка. Вот чеки, доллары, путеводители и минимально необходимое барахло.

В Палангу мы едем с Янисом. На его малиновом БМВ. Сосны и дюны, дождливая морось и черепица.

Полицейский контроль прошел гладко, таможенный — еще глаже. Мы не говорили со Стелой ни на одном иностранном языке, включая литовский. Обрывки английского. И те чеченские слова, которые останутся во мне навсегда.

Янис убедился, что мы прошли все препоны и идем к своему смешному самолетику. Як-40 все еще в эксплуатации. Он быстро взлетает и так же быстро садится. Только вот колени мне всегда мешали. Не изменилось ничего, кроме того, что мы пристегнули ремни, стюардесса проболтала свой текст по-английски и литовски, и самолет оторвался от взлетной полосы.

Межину. Срочно. Конфиденциально

Проведены оперативно-розыскные мероприятия по плану «Транзит». «Журналист» был пропущен через чечено-грузинскую границу и встречен связным из преступной группы Старкова. Сам Старков предположительно погиб во время боестолкновения в районе чечено-грузинской границы. Далее был прослежен транзитный коридор Тбилиси — Литва, где на одном из военных аэродромов под Шяуляем совершают посадку самолеты из Грузии, перевозящие членов НВФ и их грузы.

В Клайпеде обнаружена и взята под наблюдение конспиративная квартира чеченских НВФ. «Журналист» и его спутница, обнаруженная ранее в Ростове, проведены по всему коридору до Паланги, где силами ГРУ произведена была подмена экипажа частного самолета, вылетавшего в Стокгольм. На этом этапе решено операцию приостановить и приступить к работе с «журналистом».

На сегодняшний день следов Исы Бараева не обнаружено.

…Там, внизу, под облаками — Балтийское море и Клайпеда, а еще дальше — Среднерусская равнина и большая река. А еще дальше — Каспийское море и Большой Кавказский хребет. Там горы, луга и пустоши. Там другие реки и люди совсем не такие. Там ветра рождаются в ледниках и приходят на равнину. Там война.

Но все это — от литовских пляжей до Шикотана и Итурупа, все эти города и веси, в коих временщики и продажные президенты, — моя страна. Мы еще вернемся сюда. Отбомбившись по своим бывшим городам, с тем чтобы они стали своими опять. Теперь все они знают, что не надо мешать нам возвращаться. Мы слишком хорошо умеем разрушать. А строить — тем более.

Мы улетали, женщина положила голову мне на плечо, и бог ее знает, о чем она думала сейчас. А потом мы приняли от стюардессы минеральную воду и выпили этого приворотного зелья…

Я спал долго, сон был каким-то несвежим, дурным. Очнувшись, я взглянул на часы и не обнаружил их. Не было и моей спутницы слева. Не было спутников, что сидели при взлете рядом. Самолет все летел, и облака не давали возможности видеть пейзаж внизу. И только через какое-то время я понял, что нахожусь в салоне один, если не считать минимально необходимого количества сопровождающих меня лиц неопределенной национальности и профессиональной принадлежности.

— Воды бы попить, или нет, чаю, горячего, густого…

Молчание.

Я попробовал встать, но мне не позволили…

И только возникший наконец Кавказский хребет внизу, под крыльями чудесной надежной птицы, в которой невесть каким путем произошли роковые перемены, обозначил ситуацию, прояснил, определил и не оставил места иллюзиям.

— Так вы говорите, Старков погиб вот в этом ауле и вот здесь вы его похоронили…

— Да, в этом и вот здесь.

— А если мы вернемся на место происшествия, проведем следственный эксперимент, вы все покажете…

— Нет, не все.

— А что не все?

— Могилу не покажу.

— Почему?

— Я не знаю, кто вы…

— Мы друзья…

— Возможно.

— Скажите, вот здесь, в этом квадрате, сел подбитый вертолет. Кто был на борту кроме вас?

— Никого.

— А Старков?

— Был.

— А кто еще?

— Никого. Только экипаж.

— А мужчина в маске?

— Не было никого…

— Вы уверены?

— Да…

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Ну что ж. Придется вам вспомнить, посидеть, подумать…

На этот раз стока в яме не было. Была параша. Вместо нар — просто войлочная подстилка. И такие тяжелые кандалы…

Неделю спустя…

— Вы так долго шли, столько времени провели вместе. Он что-то рассказывал?

— Нет.

— Что нет?

— Он все время молчал. Точнее, балагурил. А это одно и то же.

— Но о чем-то вы все-таки говорили?

— О погоде.

— Хорошо. Попробуем с другой стороны. Вокруг война…

— Вокруг не было войны. Мы из нее вышли.

— Ни одного вооруженного человека. Через всю Чечню и ни одного ружья?

— Почему же? Ружья были. И они стреляли иногда.

— То есть прощания с оружием не вышло.

— Я до этого автомат только на военных сборах в руках держал. Когда давал присягу.

— И не побоялся поехать в Грозный.

— Там женщина меня ждала. Вернее, не ждала. Теперь ждет.

— Женщина Старкова.

— Прежде это была моя женщина.

— А прежде еще чья-то.

— Вы не отличаетесь вежливостью.

— А вы не очень разговорчивы.

— Я же журналист. Меня от словоблудия тошнит давно.

— Дальше-то жить как думаете?

— Этого я вам не скажу.

— Вы все про бои рассказали, и как он погиб, и где похоронили его. На карте отметили. Давайте вернемся к сцене с вертолетом.

— Какая сцена? Я вам не роман пересказываю.

— Ладно, ладно. Вы, перед тем как вас сбили, летели в вертолете?

— Да.

— Кто был еще с вами?

— Экипаж.

— И все?

— И некто в маске.

— То есть?

— Ну, в такой, которая на налоговиках или спецах. С прорезями для глаз.

— И что?

— Этот человек погиб.

— Вы это сами видели?

— Мне Старков сказал.

— А сами не видели?

— Я хотел на борт подняться за рюкзаком, а он мне не дал, сам сбегал.

— И потом?

— Я уже говорил. Мы отошли от вертолета на три часа.

— То есть?

— Ну, километров на девять, восемь. И услышали бой, потом взрыв.

— И что?

— И все.

— А теперь слушайте. Тот, в маске, был крайне нужный нам человек. Одновременно он считался человеком ЦРУ. Там его информацию считали достоверной. Нужно, чтобы мы нашли его быстрее американцев.

— Мне жаль.

— Это вообще была уникальная операция. Только вот какое дело. По оперативной информации тела его в вертолете не было. Он пропал.

— И что?

— Пропал без вести. Его нигде не нашли. На связь не выходил.

— А зачем вы мне это рассказываете?

— А вы и так слишком много знаете.

— Да не говорил он мне ничего.

— Не говорите. А про ельцинский бэтээр он вам ничего не говорил?

— Ни про бэтээр, ни про паровоз Ленина, ни про автомобили Брежнева.

— А между тем это интересная история.

— Так вы расскажите. Надо же как-то время убить.

— Это вы его убиваете. А я на службе.

— Солдат спит, служба идет. Вы в каком звании?

— А вот этого я вам не скажу. Или скажу, если хорошо попросите, и не сейчас.

— А это что, так важно?

— Важно, некоторым образом. Так вот. Борис Николаевич живо интересовался своим президентским полком. Бывал там, беседовал с ребятами. Присутствовал на полигоне, во время стрельб. Делал подарки. Это он так называется — полк. А на самом деле подразделение гораздо более мощное и тонкое. Там самая новая техника. И вот ему очень приглянулся пушечный БТР-90. Он его осчастливил сидением внутри, пришел в восторг от автоматики и комфорта. Потом как бы забыл. Бэтээры эти были на вооружении только у полка президентского. Вещь, нужно сказать, изумительная. И вот вдруг Старик сообщает, что у Дудаева появилась такая машина. То есть с почтового ящика, минуя Грузию и Азербайджан, прямым рейсом в аэропорт шейха Мансура. Далее начинается охота за бэтээром. Машину с глаз долой убрали с театра военных действий. Но это же, грубо говоря, танк. Не иголка. Старков вывел на него десантников под Старым Ачхоем. Это апрель девяносто шестого года. Операция получилась. Потом бэтээр ушел на площадку под Моздоком, а оттуда — к месту постоянной работы. То есть опять же в Москву. Машина новая, не стреляная. Находилась в резерве, для выполнения срочной и необходимой работы. Но необходимость так и не состоялась.

— А давно Старков там был?

— Он служил у Дудаева в части. Еще в Эстонии. Поэтому ему легче было вписаться в игру. Принял мусульманство. Учился в диверсионной школе, потом в другой. На операции ходил, и чтобы не вызвать подозрений, взрывал и убивал. Разведка — самое жестокое ремесло.

— А зачем все-таки мне это знать?

— Чтобы ненависть была. Без ненависти эту работу не сделать.

— Какую?

— Потом узнаете.

— Где Стела?

— Потом.

— Кто вы?

— И это потом.

— Как меня взяли? Где пассажиры самолета? Мы садились где-то?

— Дело техники. Про что он рассказывал?

— Он рассказывал про Буденновск.

— И Буденновск. Он тогда от рук отбился и полез в операцию. Но оказался прав. Его бы зачистили. А так он снова вошел в доверие. Людей внедряли много, но уцелели единицы. А тот, кто был в вертолете, работал со Стариком. Его личная агентура.

Но вернемся к нашим баранам. Потом ему удалось перекрыть поставку крупной партии тандемных боеприпасов к гранатометам. Они любую броню пробивают. Их в Чечне у русских так и не было до конца войны. А у чеченцев появились. Значит, русских танков сгорело все же меньше.

— Вы Старкова к ордену представите посмертно?

— Представляю не я. Да и грехов на нем много. Не будет ему ордена.

— Дальше-то что?

— А дальше слушай и ничего не запоминай. Забудь.

— Я это уже усвоил.

— От Старкова?

— По жизни. Чем меньше помнишь, тем больше зарабатываешь.

— Ага. Примерно так. Ну так вот. В девяносто первом году Боря готовил себе запасной аэродром. Официально потом была озвучена версия об Уральском правительственном бункере. На самом деле он должен был отсидеться у своего, скажем так, друга Дудаева.

— Вот здесь интересный вопрос напрашивается.

— И пусть напрашивается. Ответа пока не будет.

— Хорошо. Вы неплохой рассказчик.

— Готовился сразу после ГКЧП настоящий переворот. Зализывание ран и консолидация здоровых сил — прямой путь к гибели государства. А именно туда страну направили вожди оппозиции.

— И что?

— Это не ко мне вопрос.

— Не к вам, не к нему, не к другому. А к кому же?

— Придет время, узнаешь. Сил у Бори было маловато. И тогда в Чечне стали готовить площадку. Три передвижных узла правительственной связи. И все необходимое. Плюс там же под Бамутом стратегические шахты. Плюс вся инфраструктура защиты и подстраховки. Район был выбран изумительно. Плюс нефть. Плюс многое другое. Далее стали искать чеченца для выполнения правительственного задания. Его нашел Бурбулис. Потом генерала пустили в работу по всей программе. Он хотя и чеченец, но командир. Стратегические бомбардировщики под ним. Может континент снести. Если захочет. Это все чушь, что он думал о своем маленьком и гордом народе. Он выполнял задание руководства. И вот четвертого сентября девяносто первого года правительство Доку Завгаева устранено.

— Но можно же было, наверное, дать правительственное задание этому самому Доку?

— Доку не годился. По ряду причин. Годился Джохар. И как можно доверить государственную тайну лукавому Доку?

— Ее можно доверить другу.

— Умница. В мае — сентябре в Москве открывают около тридцати чеченских фирм и банков. Деньги потоком уходят в Чечню. Неуловимые авизо. И это все о нем. А потом начинается рутина. Боря крепко засел в Москве.

— А девяносто третий год?

— А ты знаешь, что в девяносто третьем году чечены были в Москве? А безумный поступок Руцкого с полетом дивизии Дзержинского в Грозный заслуживает особого разговора. Уж этот-то прохиндей очень хорошо знал, что делает. Он привел Борю в ярость своим поступком. Ты знаешь, что самолет этот должны были сбить, но помешала случайность? А чеченцы в Москве были. Они должны были переломить ситуацию, если бы все посыпалось. Оно, впрочем, и посыпалось. Но обошлось. Боевики были расквартированы под Москвой, в санаторном комплексе. Этого никто не помнит, потому что сохранивших память нет более с нами. Хватило снайперов из-за бугра. Потом они ушли через территорию Украины. СВД сданы на склады. Ничего и не произошло вовсе. Ну ладно. Эвакуации не состоялось, и Дудаев попал как кур в ощип. Кланы, тейпы. Из развитого почти коммунизма в родоплеменное общество. А потом для Старкова началось предсмертное существование. В декабре девяносто пятого он в первый раз сдал Дудаева. Тот отдыхал и лечился в ауле недалеко от Грозного. При нем только личная охрана и Старик. Три группы сидели в вертолетах несколько часов. Потом Старков вышел на связь и сказал, что кортеж Дудаева на страшной скорости покидает село. Приказа на начало операции так и не поступило. Если бы она началась, Слава был бы, по всей видимости, убит вместе со всей охраной. Десантникам-то почем знать, кто он? Ну ладно. С Джохаром покончено. Показаний он уже не даст. Старков еще на плаву. Он вне подозрений.

В девяносто шестом году в апреле должна состояться секретная встреча Тима Гульдемана с Масхадовым. Днем, в чистом поле. Уничтожить должны были всех, включая голландца. Потери просчитывались огромные. Но дело того стоило. И главное — Старков сработал напрямую на десантного генерала. Но тот, кто вел дело в Кремле, шел на два хода вперед. Гульдеман с полдороги вернулся в миссию ОБСЕ. Прикрытие десантникам опоздало, Масхадов исчез, группу окружили боевики. Ребят чудом спасли вертолетчики. Здесь уже над Славой пошли хмурые тучи. Но он успел все же сдать Масхадова. В мае девяносто шестого того таки взяли на дороге. После вмешательства Ханкалы тут же выпустили. Печальная судьба ждала исполнителей задержания.

— Что было потом?

— Потом Старика отозвали.

— И что?

— Перед заслуженным отдыхом в укромном месте попросили поработать. И тут он глупо и грубо подставился. Устал просто и расслабился. Но людей-то жалко. Взорвали бы.

— А теперь не взорвут?

— Теперь нет.

— Вы сказали — сотрудника. Сотрудника чего?

— Тебе название ничего не скажет. Ну, скажем, поближе к Генеральному штабу.

— А мне что теперь делать?

— Отдыхай покуда. И постарайся вспомнить получше все о том вертолете.

— Я больше ничего не знаю.

— Пусть тебе поможет ненависть. А потом я еще что-нибудь расскажу.

— Где Стела?

— А что было в вертолете?

Я немного помолчал, а потом сказал бессмысленную фразу: «Кхогуоксиеда загорится в нужное время и в нужном месте…»

Экзерсис

Там, возле Сунжи или Терека, а может быть, какой-то другой реки или ручья, в очень красивом месте еще одна зеленая пика вошла тупым концом в землю кладбища, словно молодое деревце. Русские называли их лесопосадками, и от этих слов им самим становилось жутко. Под каждой пикой — тело чеченца. Над каждой — его звезда. Звезда любви приветная. Она повисает над аулом или поселком. Над городами от звезд, едва мерцающих и тусклых, тесно. Чеченская звезда, хохлацкая, русская, арабская. А персиянская песня над мертвым непонятна вовсе и не слышна. Далеко от сюда Персия… Но пики только для своих. Чтобы с неба видела душа и надеялась на отмщение.

Лес притих. И Бамутский, и Самашкинский. По дорогам временами можно передвигаться просто так. На четырех колесах и с одним автоматом. Чечня сосредоточивалась. Текли консервы в маслянистых банках, крупа гречневая и рис, тек сахар из прорванных мешков, тек бензин-сырец на подпольных заводах, а из ям под домами и мечетями выходили рабы. В коростах на синюшной коже, в вонючих портках и чуньках. И они не знали, что там, наверху, и стоит ли выходить вообще. Зачем их вынули из коконов дурного сна и лишили пайки?

Здесь, наверху, — война и лишь видимость мира.

Те, чья звезда еще не повисла над острием печального душеуказателя, получили новенькие русские паспорта и подались, кто слесарить на развалинах завода, кто, взяв от доверчивой власти автомат, надел милицейскую форму. На погонах звезды. На фуражках двуглавый орел. Одна голова русская, другая вайнахская. И не орел это уже, а волк-оборотень, притворившийся птицей. Но будет полночь и полная луна, и отпадет одна голова, оскалится другая…

Восходили другие звезды, падали на погоны случайными капельками, разбухали. Падало в землю зерно — посадочный материал — и наливалось жизнью. Потому что и перед смертью дают поесть. А поля удобрять было не нужно. Земля теперь была жирной.

Чеченцы не походили ни на кого. Они выстроили для себя свою Вселенную. И их «млечный путь» походил теперь на очередь в кассу, где выдавали фальшивые доллары. И великий иудей смотрел с купюр этих и хотел быть строгим, но сам не понимал ничего. А слово «тейп» немного походило на какое-то английское.

И были чеченцы честными в семье и уже не были в тейпе, потому что сами не понимали, что это такое и когда началось. И были лицемерными и лукавыми повсюду и всегда, с чужими людьми на своей земле и со своими — на чужой.

Они, как и мы, уже не помнили своих богов, ибо легко покинуть храм и долог путь назад. Вдоль дороги — только бутафория, а сам храм — мираж и декорация. Административное здание.

И, как на всякой войне, ложились женщины под победителей и женщины победителей — под побежденных, ибо жизнь брала свое, а любовь всегда побеждает смерть.

Всходила уже звезда муфтия, но он пока не знал об этом, но знали генералы. Катилась и падала звезда человека с фамилией не русской и не чеченской, и он знал, что так будет, но все не верил. Бежали по восстановленным колеям вагоны с бензином, мазутом и нефтью, и колосилась рожь на полях. Лето случилось високосным, и потому ничему не стоило удивляться.

И над ними горела красная звезда Хаттаба, и далекая Саудовская Аравия грузила золото. Это блеск металла сделал звезду красной. Его было много в этой стране шейхов, и, значит, чтобы победить, русским пришлось бы разделить золото на свое и чужое. И то, чужое, тусклое, изъять и переплавить на пули. Потому что убить оборотня можно только серебряной пулей, но в старинных книгах говорится, что и золотая пуля сгодится, только попасть нужно точно в сердце, а потому у стрелков должны быть твердые руки. А кровь у оборотня черная, и не надо бояться в ней запачкаться, потому что не надо ничего бояться на войне. Иначе не победишь.

Конфиденциально. Из справки по розыскному делу «Иса»

По результатам опросов «журналиста» проведены поисково-розыскные мероприятия в трех близлежащих к месту аварии вертолета районах. По показаниям «журналиста» найдено захоронение, Старков эксгумирован и идентифицирован по имеющимся дактилоскопическим картам и данным медико-биологических останков. Восстановлены все предшествующие события, выявлены лица, помогавшие Старкову по маршруту следования. Работа с ними продолжена в соответствии с планом. «Иса Бараев» нигде не обнаружен.

С Перова взята подписка о неразглашении государственной тайны, после чего он этапирован к месту постоянного жительства. Канавина С. покончила с собой в камере моздокского СИЗО…

Этот странный предутренний свет будет приходить еще долго. Пока там, наверху, не получит прощения душа Старкова. А если он клон, то что-то должно быть все же взвешено на тех последних для него весах…

Я сжег рукопись Федора Великосельского в парке осенним теплым днем. И дискету, и распечатки. Все экземпляры до единого…

Content

Леонид Могилев
КЛОН

Часть первая ОДИНОКИЙ ВОЛК ПОД ПОЛНОЙ ЛУНОЙ

Был тот странный предутренний свет

Старик готовит жижиг-галнаш

Журналист

Старков

До судьбы

Первая попытка

Грозный. Утро того самого Нового года

Как и зачем Федор Великосельский отправился в Чечню

Рассказ бойца ОМОНа

Документы от Кати Катиной

Старков возвращается в Чечню

Моздок

Меня вводят в игру

В Чечне

Та самая квартира…

Подвал

«Иса Бараев». Летаргия

Часть вторая ЗВЕЗДЫ ДЛЯ РЕЗИДЕНТА

Гость в моем подвале

Свобода

Ночь в шалаше

Самара

Летаргия продолжается

Иван Иваныч

Ростов-на-Дону

В долине

Луга

Лес

Перевал

Аул

Вертолет

Мертвый аул

Похороны

По данным войсковой разведки…

Созвездия

Караван

На развалинах…

Литва

Неделю спустя…

Экзерсис