Владимир Свержин

Ловчий в волчьей шкуре

© В. Свержин

© ООО «Издательство АСТ»

Пролог

Охотничий рог пронзительно взвыл, давая знать загонщикам, куда устремить бег коней.

– Вперед, вперед! – мощный, не терпящий ослушания голос раздался, как только смолкло завывание сигнальной трубы. – Я вижу его! Я преследую его!

Буланый конь герцога Амадея Пьемонтского перескочил ствол замшелого дерева, вывороченного бурей, и скрылся из виду за высокой стеной кустарников, преграждавшей путь всадникам.

– Не уйде… – человеческий крик оборвался и сменился пронзительным ржанием скакуна, таким тревожным, что охотники, мчавшие вслед младшему брату повелителя Савойи, невольно придержали коней и покрепче схватились за копья, освященные самим архиепископом Туринским. Спустя мгновение берберийский скакун герцога стремглав вылетел им навстречу и припустил отчаянным галопом бог весть куда, подальше от этого страшного места. Опустевшее седло было заляпано кровью, стремена чеканного серебра колотили буланого жеребца по бокам в такт бешеной скачке. Охотники, впавшие было в оторопь, вдруг разом опомнились и, наскоро перекрестившись, гурьбой бросились спасать монсеньора Амадея.

Картина, открывшаяся взору спустя минуту, заставила их вновь осенить себя крестным знамением, настороженно оглядываясь по сторонам.

Лес молчал напряженно, будто силясь скрыть то ужасное, что видел мгновение назад. Тихий шорох безучастной листвы, робкий пересвист мелких пичуг, – пожалуй, все. Ни треска ломаемых веток, ни воя. В обманчивом покое чувствовалась неясная тревога. Лес будто твердил: «Я ничего не видел. Не спрашивайте меня!»

У корневища трехсотлетнего корявого вяза лежал герцог Амадей Пьемонтский, младший брат повелителя Савойи, титульного короля Иерусалимского. Голова его была неестественно запрокинута, из распоротой артерии в полудюйме над стальным горжетом медленно вытекала кровь.

Над ним склонился крупный мужчина в охотничьей куртке, заношенной до последней крайности, в высоких сапогах без шпор. Сквозь прорези темно-зеленых штанин виднелось белье, должно быть и в лучшие времена не радовавшее глаз белизной. Теперь оно еще было запачкано каплями герцогской крови, на поверку оказавшейся не такой уж голубой.

– Пятнадцатый, – чуть слышно прошептал один из охотников, глядя на безжизненное тело принца, второго по праву наследования.

– А волк? Где волк?! – горя отмщением, выкрикнул другой охотник.

– Исчез. Прыгнул из засады, горло в одно движение распорол – и… точно не бывало.

– Как же из засады? Герцог его гнал едва ли не в хвост!

Человек, склонившийся над трупом вельможного охотника, пожал плечами.

– Как гнал – не видел. Я пришел с другой стороны. А хотите – сами убедитесь. Вот след. Здесь волк притаился за деревом. Вот, сами видите, трава придавлена, стало быть, к прыжку готовился. А дальше, проклятье, желаете искать, хоть до заката ищите – следов нет, – будто в воздухе растаял!

Он встал в полный рост, кряжистый, широкоплечий, широкогрудый, и уставился на охотников давящим взглядом исподлобья. Карие глаза его казались чересчур светлыми, какого-то медового оттенка, но от этого взгляд вовсе не казался менее суровым.

– Ничего, я все равно до него доберусь! У меня с этой тварью личные счеты.

– Сам-то ты кто таков? – глядя на хмурого незнакомца, настороженно бросил один из загонщиков.

– Сан-Лу. Рене Сан-Лу. Ловчий графа де Монсени. Вы находитесь в его охотничьих угодьях.

Глава 1

Я приступаю к рассказу о событиях, многим из которых был свидетелем, а каких-то – и участником. И если о чем-то пишу с чужих слов, то лишь затем, чтобы сохранить стройность повествования. Хочется верить, что слова моих друзей, ставшие частью этих воспоминаний, не слишком удаляются от истины.

Итак, рассказ о нескольких днях, стоивших мне полудюжины веков. Не взыщите, почтеннейшие читатели, если слог мой не столь изыскан, как у истинных мастеров пера. Благодарение Творцу небесному, а также доброму фра Анжело, обучившему меня грамоте, я все же могу изложить свои размышления и воспоминания на бумаге и тем надеюсь порадовать вас, а заодно и привести в порядок собственные мысли и чувства.

Они говорят, что магии, как я ее понимаю, не существует, что все имеет научное объяснение, что все заклинания – чушь, как презрительно выражается Алина, «бабские сказки». Даже если мы пока не в силах понять, как действует какое-нибудь колдовство или тайный обряд, то когда-нибудь все разъяснится и встанет на свои места.

Она, конечно, очень красивая девушка, и я делаю вид, что верю. Да так оно и спокойнее. Но, как по мне, это большая глупость, все, что я здесь слышал, разве что утверждение, что Земля круглая. Но, как поучал наш добрый капеллан фра Анжело одного въедливого бернардинца: не следует лезть в чужой монастырь со своим уставом, особенно если этого монастыря здесь нет.

Я и не лезу, хотя подозреваю, что сама госпожа Алина не чужда магии и любой инквизитор послал бы ее на костер. После всего, что было со всеми нами в самом начале просвещенного XVI века в милой сердцу прекрасной Савойе, утверждать такое – просто странно. Но мне нравится, как она говорит, у нее чрезвычайно приятный голос, жаль, что вам не дано его слышать. Впрочем, и мой, куда менее благозвучный, слава богу, не терзает ваш слух. А бумага, как говорится, все терпит. И потому – вот мое повествование о прелестной гуральской принцессе, в смысле Алине, и ее ненаглядном Командоре. О, простите, чуть не забыл говорящего кота!

Вот скажите, как можно уверять, что магии нет, почесывая задней лапой за ухом и обмахиваясь хвостом? Лично я бы на такое не решился. Но я отвлекся.

Попытаюсь изложить все с самого начала, вернее, с того момента, когда эту троицу моих новоявленных соратников вызвали на доклад к некому, простите меня за откровенность, гному, который, хоть это и противно разуму, занимает в месте, именуемом Базой, чрезвычайно высокий пост.

Чем занимается База? – спросите вы. Резонный вопрос, я сам его задаю себе каждое утро. Как мне представляется, тем, чем должна бы заниматься священная инквизиция, но, в силу неразумия и боязни, заниматься не смеет. Но вернемся к моим друзьям и сановному гному.

Тот приподнялся над столом и окинул изучающим взглядом всех троих, особенно ее высочество, во всяком случае, она так утверждала, и, возможно, не без оснований.

– Вам следует направиться в Савойю, – произнес руководящий гном, просовывая ладонь между пуговицами сюртука, как будто внезапно решил почесаться. Впрочем, кто его знает – на людях-то блохи не селятся, но гномы – дело совсем иное. То ли дело мы, но об этом попозже.

– Вам предстоит отправиться в Савойю, – повторил начальник, точно сомневаясь в сообразительности троицы, и пояснил: – Это герцогство, находящееся с итальянской стороны Альп, но исторически тесно связанное с Францией…

– Ну да, конечно, – вмешался кот, надменно приподнимая роскошные усы. Этот кот всегда вмешивается и сует попеременно то нос, то хвост, куда его не просят. На то он и профессор, прости, господи, и не дай бог кому усомниться в истинности этого высокого звания.

– Так называемая мнэу, Нижняя Бургундия, – одна из провинций державы Карла Великого. По легенде он назначил туда правителем…

– Это совершенно не важно, – отрезал гном, и кот стал оскорбленно выбивать пыль из ковра своим здоровенным, похожим на мохнатое полено хвостом, так что ее высочество даже закашлялась. Еще бы этому четвероногому не оскорбиться – ему, преподававшему в престижнейших университетах Европы, да к тому же еще полковнику, затыкают пасть, словно мартовскому бродяге. И добро бы сосиской, так нет же – будто из ушата водой. Такое уж совсем на уши не натянешь!

Я думаю, они здесь просто все умом тронулись. Просто какое-то поветрие, вроде чумы, только от него не мрут, а повреждаются рассудком. Разных созданий оно цепляет по-разному, но зараза никого не минует. Иначе как можно поставить гнома командовать чем-то, пусть даже и Базой, а кота – пустить на профессорскую кафедру.

То есть, понятно – ночью, когда крысы заполоняют здание безраздельно, коту там самое место. Но кафедра?! Мне как-то довелось сопровождать графа де Монсени в Туринский университет, я видел там профессоров. Нелепее сравнения кота с ними может быть только его притязание на чин полковника.

То есть, по званию вот этот полосатый мышелов-переросток вправе возглавлять отряды наемников целого графства. Хотя справедливости ради нужно признать, что умом и познаниями сей достойный представитель семейства кошачьих и впрямь не чета остальным сородичам. Я бы даже заподозрил в нем заколдованного принца, но, как уже было сказано, здесь отрицают магию.

Но вернусь к своему повествованию.

– В этой Савойе, – продолжил руководитель, – творятся форменные безобразия.

– Неужели она стала на демократический путь развития? – тонко пошутил Командор.

– Хуже, – гном поднял указательный палец. – Но, может, и лучше. За последний год там совершено пятнадцать убийств.

– Всего пятнадцать. Нам бы такие показатели, – со вздохом произнес маркиз Алекс де Караба, также именуемый Командором. Впрочем, тогда он еще не носил звонкого титула и звался просто Алекс Орлов.

– Отставить не имеющие отношения к делу крамольные разговоры! – проворчал начальник. Ее высочество лишь презрительно фыркнула. Уж она-то знает, что какую бы глупость ни сморозил ее любимый, или вон тот хвостатый задавака, это непременно имеет отношение к делу. Подобную сомнительную, но близкую ее сердцу точку зрения она готова отстаивать с пеной у рта, но поскольку без пены смотрится гораздо лучше, то оставим не вполне очевидные мнения на ее совести.

– Это не просто пятнадцать убийств, – пояснил гном, хмуря кудлатые брови. – Это пятнадцать резонансных убийств! Каждый раз погибали весьма знатные дворяне, имеющие в той или иной степени права на трон Савойи.

Вот тут-то ее высочество не выдержала затянувшихся минут вынужденного молчания и возмутилась:

– Мы что же, теперь во все европейские придворные дрязги вмешиваться будем? Претендентов на трон убивали всегда и везде, что нам до той Савойи? Там охотились на них так же часто, как они – на оленей. Вот и все.

Гном, как впоследствии утверждал кот, посмотрел этак вдумчиво и объявил:

– Вот именно. Охота – очень правильное слово. Все пятнадцать убиенных претендентов погибли от клыков волка. По описанию – огромного и очень хитрого зверя. Он умудряется ловко уходить от любых облав. По слухам, буквально растворяется в воздухе на глазах охотников. А сие, – он сурово поглядел на каждого из подчиненных, словно пытаясь определить, насколько им понятна проблема, – согласитесь, наша тема.

– С точки зрения физики такое невозможно, – запротестовал пушистый профессор. – Это противоречит закону сохранения вещества. Этот ваш зверь должен переходить хотя бы в энергию.

– По описанию напоминает волка из Жеводана, – задумчиво произнес Алекс.

– Да, – подтвердил гном. – Очень похоже. Но есть определенные нюансы. Практически не вызывает сомнений, что здесь действует оборотень, однако не просто оборотень, а специализирующийся на местной знати. Согласитесь, несколько странная избирательность. А стало быть, – он выразительно посмотрел на Алину, что, впрочем, понятно, – на нее не удается смотреть без какого-либо выражения, – это дело именно нашей Базы. И если вы собираетесь впредь приставать ко мне по поводу отпусков, то сейчас вас это касается особенно. Отправляйтесь работать без разговоров.

Если бы гном потребовал снять Луну с неба, тщательно ее надраить, чтобы не были видны темные пятна, а потом вернуть на место, лично мне это представилось бы куда более простым делом, чем заставить ее высочество работать без разговоров. Но поскольку вдохновенная речь, которой она одарила скорбно замершую публику, имела отдаленное отношение к описываемым событиям, я осмелюсь ее опустить в надежде, что Алина не станет читать мои записки. В противном случае пришлось бы опустить и остальное. Когда же очаровательная гуральская принцесса сделала паузу, чтобы набрать воздуха, руководящий гном сумел вставить свои полденье, объявив:

– Вам потребуется оперативная легенда…

Чтобы было понятно моим читателям: в переводе с тарабарского, на котором общаются в Базе, оперативная легенда – это такая выдумка. Она позволяет отвечать на глупые вопросы, которые могут задать на каком-нибудь постоялом дворе. То есть, конечно, в замке сеньора отвечать тоже можно, но лучше, как показала практика, если этот сеньор будет глуховат.

– О! – воскликнул полосатый разумник. – У меня есть замечательная оперативная легенда. Буквально оперативная сказка. – Он элегантно обмахнулся хвостом и исчез за дверью.

Думаю, если бы я осмелился этак умчаться в неведомую даль, стоя перед глазами его сиятельства, сладко бы мне не показалось, даже скушай я фунт стамбульской халвы в один присест. По уверению кота, его не было всего мгновение, что, учитывая его восприятие времени, может значить ровно все, что угодно. Он объявился с радостной ухмылкой на морде и сапогами через плечо.

– Что это? – недоуменно спросил гном.

– Странный вопрос для столь просвещенного деятеля науки, и особенно администрирования. Сапоги! – снисходя до ограниченных умственных способностей руководства, сообщил четвероногий профессор. – Если вы почему-либо забыли, мне, как полковнику, раз в год полагается вещевое довольствие. Так что, прошу любить и жаловать, сапоги хромовые для старшего офицерского состава.

Алина поглядела на соратника с удивлением и, пожалуй, определенным сомнением. Каждый сапог был достаточно велик, чтобы в нем поместился кот нормального размера с хвостом, ушами и даже мышью в зубах. Конечно, наш был покрупнее, но все же… Заметив сомнение на лицах присутствующих, котофей пояснил:

– У меня, видите ли, пятидесятый кошачий размер, но интенданты, ну их совсем, напутали и выдали пятидесятый человеческий. А это, вон, даже для Командора чересчур. Разве что на знаменитого, пушкинского, того, что явился Дон Жуану. – Он почему-то со значением поглядел на Алекса. Уж что там за значение – мне неведомо, это уже какая-то другая история, но кот, рассказывая мне о том случае, дважды повторял, что со значением, и, зная его манеру рассказывать, он упомянет об этом еще не раз.

– Так вот, други мои верные, – переходя на песенный лад, воскликнул ученый с мировой кличкой. – У меня есть потрясающая оперативная легенда. Я буду Котом в сапогах, а вот эти двое – Маркиз де Караба и его прелестная, очаровательная, восхитительная, – он аж замурлыкал от удовольствия и мечтательно зажмурил глаза, – мнэу, супруга.

– М-да, – подытожил наблюдения гном. – С сапогами надо будет доработать, но легенда в целом неплохая.

– Вот еще! – возмутилась Алина. – С чего бы это нас понесло в какую-то Савойю? Вот если бы отель «Савой» в Париже…

– Хорошая мысль, – подхватил гном. – Вы были в Париже, какой-нибудь другой маркиз, по старинной местной традиции, попытался добиться благосклонности заезжей красавицы, и Алекс проткнул его, как бабочку.

– Да, я такой, – внутренне соглашаясь на роль маркиза де Караба, воскликнул Командор. – Пусть только попробует – враз познакомится с моей доброй шпагой!

– Чтобы она не была чересчур добра к противнику, тебе самому не помешало бы подружиться с ней как следует, – хмуро покачал головой шеф. – Мне тут сообщают, ты опять прогулял занятия по фехтованию.

– Я был очень занят, – парировал Алекс.

– Ну конечно, – гном растянул губы в насмешливой улыбке. – И я даже знаю, кем.

Ее высочество надменно поджала губки. Что ж, она воистину бывает убийственнее любого клинка, и для своих – не менее, чем для чужих, так что общение с ней тоже можно считать боевой подготовкой.

– Поскольку поединок в конечном итоге тоже смертоубийство, теперь вы отправляетесь в Рим, чтобы выхлопотать для господина маркиза отпущение грехов, а стало быть, путь ваш лежит через Савойю. На первый взгляд выглядит довольно логично, но старайтесь не задерживаться, а главное – не создавайте двусмысленных ситуаций, когда ваши оппоненты будут вынуждены использовать второй взгляд.

Легко сказать – не создавать. Он же не знал, что спустя всего несколько часов знатные путешественники встретятся со мной. Впрочем, тогда я об этом тоже не подозревал.

Как уже было сказано, магии на Базе нет, но зато у каждой группы есть такая чудодейственная штучка, при помощи которой те, кто служит в этом вертепе сумасбродства, носятся из века в век с той же легкостью, с какой гонец из замка моего сеньора достигает Турина. Даже легче и куда быстрее.

Однако у этой штуковины есть один недостаток – она не выдает жетона, свидетельствующего о пересечении моста. А без этого жетона об уплате мостового сбора первый же разъезд стражников на лесной дороге имеет право и должен остановить чужаков и взыскать с них десятикратно за столь вопиющее беззаконие.

Ясное дело, что стражи при этом себя не обижают. Ведь можно за жетон стребовать поменьше, но уже в обход казны его сиятельства, в собственный кошель. С какого-нибудь бедного паломника с пустой мошной лишку не возьмешь, так, постращают замковой темницей, надают тумаков да в тычки и прогонят, отобрав пару медяков «во искупление». А вот если купец норовит через брод сунуться или какой дворянин – тут уж есть где разгуляться, держи кошель пошире!

Стражники от брода к лесной дороге тропу сами каждый день натаптывают, чтоб, если кто не знает, где брод, то по тропке вмиг нашел. А эта троица возьми, трах-бабах, да и возникни неподалеку от лесной дороги: аккурат за спиной притаившейся засады. Слава богу, что не в клубах дыма.

Хватит и того, что появление бог весть откуда расфуфыренных всадников, да в придачу кота, привело стражников в состояние, как бы это выразиться поприличнее, изумления и повышенного интереса. И благо бы, пока эти олухи, я имею в виду стражу, приходили в себя от удивления, нарушители границы владений его сиятельства умчались от греха подальше. Но нет: принцесса Гуралии незамедлительно стала рассказывать своему разодетому в бархат супругу, что целиться нужно лучше, а кот объявил, что он проголодался и неплохо бы сделать привал.

По-моему, этот пушистый ученый муж своих жен «проголодался» всегда. А «сделать привал» – так и вовсе любимый маневр хвостатого полковника. Но стражники ни о чем подобном, само собой, не подозревали. Впрочем, и я тоже, поскольку на тот момент очередь удивляться до меня еще не дошла.

Я искал следы проклятого волка-оборотня, который, не иначе, взял манеру издеваться надо мной, раз за разом исчезая из-под самого носа! На счастье этой троицы, я как раз обшаривал лог поблизости от переправы – чрезвычайно удобное место для тайного убежища. Но, увы, кроме покинутой лежки неведомых контрабандистов никаких следов, ни человеческих, ни волчьих. Однако я не о том.

Так вот, выбираюсь я из этого лога и слышу со стороны дороги бряцание доспехов и крики: женский, срывающийся на визг, затем мужской. Ну, думаю, стража нынче с уловом, небось какого-то недотепу купца с купчихой прихватили – ишь, как голосят! Совсем уж было собрался ехать своей дорогой, и вдруг слышу так пронзительно: «Да как вы смеете?! Подите от меня прочь! Я наследная принцесса Гуралии!»

У меня аж глаза на лоб вылезли. Шутка ли: Гуралия – страна далекая, в наших землях о ней, поди, никто слыхом не слыхивал. Ну, кроме самого графа, понятное дело, и нескольких слуг, вроде меня, сызмальства выросшего близ его сиятельства. Мы-то да, мы-то конечно! Нам ли не знать? Из Гуралии родом кормилица нашего господина. Ее тартарейцы из дому похитили, да в Керамии на невольничьем рынке продали. Так она потом в Геную на корабле и попала. Там-то ее старый граф, стало быть, присмотрел.

Что сталось с ее собственными детьми, она говорить не любила. Но монсеньор Констан, взращенный на ее молоке, рос крепким и сильным. Его младший брат Ожье тоже. Правда, в прошлом году тоже на охоте погиб, а до того куда как хорош был, а силен – подковы гнул, первейший рыцарь Савойи! Но проклятому волку, кажется, все нипочем – убил в единый миг и исчез. До сей поры это горе из сердца моего нейдет, как вспомню – вмиг слезы на глазах. Мы с ним были сверстниками, росли вместе и жили душа в душу. Некоторые даже шептались, что графская кормилица – моя родная мать. Кто знает? Лично мне о родителях ничего не ведомо.

Подкинули меня совсем крошкой к воротам монастыря. Там и рос первые годы, покуда старый граф меня за бойкость не приметил и к себе не забрал. А чего не забрать? Я уже тогда в окрестных лесах каждую тропку знал и каждого зверя чуял за милю. А на мессах от меня все равно толку чуть. Я как ноту верхнюю заведу, так остановиться не могу. Фра Анжело настрого приказал не голосить, как грешник в аду, а пристойно шевелить губами. Графская нянюшка меня и впрямь привечала, так что порою, когда, забравшись в чащу, приходила мне блажь помечтать о доме, то невольно представлялись гуральские, не заснеженные, как эти, а почти до вершин поросшие лесами горы, о которых рассказывала моя благодетельница и которых мне, конечно, отродясь видеть не доводилось.

И вот сейчас этот надсадный крик дернул мое сердце, точно сработавший натяжной силок, подвешивающий зайца за ногу. Я вскочил в седло и помчал к дороге.

Картина, представшая моему взору, была бы вполне обыденной, если бы не кое-какие отличия, переворачивающие все с ног на голову: вокруг пары разодетых всадников сжималось кольцо стражей, ощетинившееся остриями алебард, точно жаждущая крови звериная пасть. С этим как раз все было в порядке.

Но, во-первых, гуральская принцесса была столь прекрасна, что даже дорожная стража с ее заскорузлыми мозгами зачарованно глядела на светлый лик, не решаясь, как это часто бывало, заткнуть рот не в меру крикливой жертве. Но что изумляло более всего – на крупе белоснежной лошадки ее высочества стоял кот в сапогах на задних лапах и вещал, оживленно жестикулируя. Голову мышелова-переростка венчал испанский шлем морион с пучком разноцветных ошметков петушиного хвоста в качестве плюмажа.

– Мы – официальная делегация с неофициальным визитом! – вопил профессор, который тогда еще не был, впрочем, известен мне под этим именем. – У нас, мнэу, дипломатический иммунитет! Мы экстерриториальны! И местами даже оффшорны!

Похоже, никто из стражей не понимал, что несет это странное животное, но сам вид говорящего кота в шлеме и сапогах наводил на грустные мысли то ли о черной магии, то ли о белой горячке.

Возможно, караул, не выдержав напора разнородных мыслей, безжалостно пробивающих себе дорогу в сдавленных шлемаками мозгах, обратился бы в паническое бегство, но чувство долга оказалось сильнее. Эти парни и впрямь немало задолжали конюшему его сиятельства, а тот был не только ловок кидать игральные кости, но и скор на расправу. Увидев меня, стражники вздохнули с облегчением. Оно, конечно, святое дело из проезжающего лишнюю монету вытряхнуть. Но тут, вроде, шире горла кусок ухватили.

– Отставить! – крикнул я, осаживая коня. – Вы принцесса Гуралии?

– Да, – красавица надменно вздернула нос. – Мое высочество принцесса Алина. Это мой благоверный супруг.

– Вообще-то я должен был отвечать, – возмутился благоверный, дотоле блестевший глазами из-под забрала и потрясавший толедским клинком пред носом стражников. – Я маркиз Алекс де Караба.

Признаюсь, в ту минуту это имя не сказало мне ничего. Тогда я и подумать не мог, какую идиотскую шутку эта троица вздумала сыграть над нами. Впрочем, может, оно и к лучшему. Как утверждает фра Анжело: «Во многом знании много печали. Умножающий знание умножает скорбь!»

Кто теперь скажет, что бы я сделал, знай тогда правду. А так: имя де Караба показалось мне смутно знакомым, а маркиз… Титул ого-го какой высокий. Да и сам вельможный сеньор, что зыркает из-под забрала, по всему видать, еще не из тех, кому недавняя война карманы вывернула. С таким без особой нужды ссориться нет резона. А потому я снял шляпу и склонил голову:

– Мое имя Рене Сан-Лу. Я ловчий и доверенное лицо его сиятельства монсеньора Констана де Монсени. Прошу вас, следуйте за мной. Граф всегда рад видеть высоких гостей в своем замке.

– Вот так-то! – принцесса Алина обвела стражников торжествующим взглядом. – А вы все непроходимые тупицы с острицами в своих пивных бурдюках.

– Так их, Алиночка! – кот подбоченился и перескочил на круп мощного рыцарского коня маркиза. Правда, сделал он это не совсем ловко, поскользнулся и едва удержался, вцепившись когтями в луку седла. – Помогите! – надсадно взвыл он. – Я вип-персона, я советник, профессор и полковник, я знаю местные законы: стоит мне упасть на дорогу – я тут же окажусь движимым имуществом местного графа. Да помогайте же мне скорее, я не желаю быть имуществом!

Маркиз, не оборачиваясь, нашарил кошачью холку и ухватился за нее могучей дланью.

– А сапоги?! – не унималось животное. – Алиночка, следи за сапогами, это уникальный пятидесятый кошачий размер. В моем положении ходить без сапог – верх неприличия!

Я лишь покачал головой. Чуяло мое сердце, что скучно здесь больше не будет.

Глава 2

Как говорила давнею порою графская кормилица, рассказывая по вечерам у камина страшные, но до жути завлекательные истории и предания далекой Гуралии: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается».

Мы с покойным Ожье, царство ему небесное, а с нами и старший, Констан, нынешний граф де Монсени, с замиранием сердца слушали ее складные речи. Она рассказывала о кровожадных разбойниках – опришках, о вечно живущем злодее по имени Кощей, закалившем плоть в огненной купели, о страшных псеглавцах, наводящих ужас на спящие безлунной ночью селения.

Огонь обезумевшими саламандрами плясал в чреве камина, с треском поедая толстенные бревна. От его разверстой пасти тянуло жаром, и мышиные шорохи казались тихими шагами крадущихся чудищ.

Мы слушали, открыв рты, держась за руки, чтобы не было так страшно. Но страшно было очень, нянюшка умела рассказывать. Может, от этого детского ужаса я мало что запомнил и впоследствии не раз жалел о том. Будь нынче кормилица жива, я бы о многом ее порасспросил. И более всего о том, что в ее словах быль и что – пустые россказни для малышни.

Если и впрямь она моя родная матушка, как о том порою шепчутся в замке, то с кем же еще говорить по душам? Да и кому тогда о тайне моего происхождения известно больше, чем ей?

А дело в том, что я, уж простите за откровенность, – оборотень. Не так, по прозвищу, вроде Командора Алекса или Алины, но и не из тех гнусных тварей, что, натираясь колдовскими снадобьями, обряжаются в шкуры и воют на луну, пугая глупых крестьян и голодно лязгая челюстями.

Я… как бы это сказать, живу, вернее сказать, прежде жил, сразу в двух мирах: здесь, при дворе моего высокочтимого господина графа де Монсени, и… там – уж не ведаю, как описать. Ибо в том, другом, мире нет каких-либо замков и городов, нет графов и вилланов. Да и вообще люди там живут небольшими стаями – ютятся на деревьях, охотятся на скот, бросая в неторопливых диких коров камни и заостренные палки. А стоит лишь появиться нам, хозяевам этой земли – волкам, – они с испуганными криками устремляются повыше, в зеленую крону.

Впрочем, так же, как здесь, я могу без труда обернуться зверем, так и в том, волчьем, мире легко обращаюсь в человека. Зато меня с той стороны опасаются и недолюбливают. В отличие от всех прочих голокожих, я с легкостью пользуюсь оружием, ну и, понятное дело, головой. Разок испытав на себе прелести арбалетных болтов, прицельно бьющих на сотню шагов, клыкастые сородичи опасаются меня как в волчьем, так и в человечьем облике и стараются без особой нужды не разговаривать с чужаком. Слава богу, что здесь, в богоспасаемом герцогстве Савойском, никто не догадывается о моей, как бы это получше сказать, особости. И уж я-то, понятное дело, о том молчу, так что никому и в голову не приходит.

Потому-то я так и обрадовался появлению в наших землях гуральской принцессы – она, должно быть, знает много легенд своей родины. И если аккуратно подвести ее к столь щекотливой теме, может, и прольет какой свет? Уж очень хочется понять, кто же я есть на самом деле.

Так мы и ехали к замку его сиятельства. Я – размышляя о том, как бы получше да потоньше выведать у высокородной госпожи то, что мне нужно, Алекс – мучительно изображая на лице надменность, и кот, именуемый ее высочеством то Мурзик, то Пусик, – тарахтевший без умолку о красоте местных пейзажей и особенностях савойской кухни. Глядя на него, можно было подумать, что животные имеют совершеннейшее право разговаривать, да еще в присутствии человека. В тот момент это казалось мне вопиющим нарушением благопристойности, которое я силился отнести за счет странности чужедальных нравов. Знать бы мне тогда, как все обернется, относился бы к этой болтовне куда спокойней.

Ах да, чуть не забыл о самой Алине. Прошу извинить меня, я хоть и обещал рассказывать все по порядку, но вообще-то книжник не из великих, потому то и дело сбиваюсь куда-то в сторону. Но все же, как волк по оленьему следу, доведу эту историю от начала к совершеннейшему концу.

Так вот, принцесса была мила и грациозна. Едва за спиной стихла возбужденная перебранка стражников, пытавшихся осмыслить приключившееся с ними дивное диво, она ту же заворковала о цветочках и листочках, о солнышке, припекающем в полдень, о манящей тени столетних деревьев и соловьях, распевающих в лесной чаще.

Насчет соловьев благородная дама, конечно, погорячилась. Может, в ее далекой Гуралии они щебечут круглый год, а у нас посреди лета у них охоты горло драть отродясь не бывало. Но зацепило меня вовсе не это, а когда она спросила, безопасно ли прогуливаться в тени дубрав. Правда, спрашивала она таким нежным голоском, что невольно хотелось сказать: «Да, все спокойно, а если и нет, то я самолично прикончу любую тварь крупнее муравья, если она вздумает заступить дорогу высокородной госпоже».

Быть может, моя человеческая натура и позволила бы такое ляпнуть, но волчья насторожилась. Судя по тому, что рассказывала нянюшка, в Гуралии идея прогуливаться среди дубрав могла прийти в голову только вооруженному до зубов охотнику. И хотя у нас, конечно, места куда более тихие, но все же вепри, медведи, волки и этот чертов убийца здесь вполне вольготно себя чувствуют.

Но, как бы то ни было, я не стал разочаровывать ее высочество. Лишь попросил известить меня непременно, ежели она пожелает прогуляться. Тут Алекс зыркнул на меня недобро, даже забрало поднял, чтобы я получше разглядел, как он зыркает. Но мне-то что, у меня служба такая – хранить графский лес и заведовать охотой его сиятельства. А потому желаете гулять – воля ваша, но без присмотру – это уж извините.

Что за напасть, снова отвлекся. Конечно, с Алексом мы тогда были незнакомы и лишь поглядывали друг на друга оценивающими взглядами. Но это ж, почитай, всегда так. Порою и драка случается, до кровавых соплей разухабятся, а потом становятся друзьями, не разлей вода.

А я тогда только поглядывал и думал, что это маркизу взбрело в голову ехать по лесу, не снимая шлема? Оно ж тяжело, да, пожалуй, душно. Потом сообразил: он ведь без оруженосца едет! Видать, поутру принцесса Алина ему помогла снарядиться, как на бой, так он, бедолага, целый день и скачет. Мне его даже жалко стало.

Вот, стало быть, едем мы к замку. Алина о чащобах мурлычет, Алекс зыркает, я соображаю, как лучше с расспросами подступиться, и вдруг понимаю, что кот меня уже третий раз о чем-то настойчиво спрашивает.

– …Так как тут у вас насчет волков?

Вот скажите, люди добрые, зачем коту, пусть даже и говорящему, волки? Был бы он пес – я б еще хоть как-то понял, хоть и не ближний, но все же сородич. А этот…

– Волки у нас серые, – буркнул я, не зная, что и ответить. Полосатый говорун чему-то внезапно обрадовался, залез лапой под морион, почесал себя за ухом, поглядел этак с хитрецой и кидает мне следующий вопрос:

– А что насчет хомо хомини люпус эст?[1]

Это, в смысле, умный, значит. Ну так я тоже не ботфортом консоме хлебаю. У нас фра Анжело, бывало, к кьянти приложится, так давай по латыни шпарить, точно какой епископ. И я, стало быть, коту отвечаю:

– Аут Цезарь, аут нигиль[2].

Этого-то он от меня, известно, не ждал. Вижу, морда озадаченная. Еще бы, небось, и сам не ведал, что спросил, а уж что я ему ответил – и подавно. Знать бы мне тогда, что эта животина на десятке языков лопочет, как по-своему, по-кошачьи, я б, может, язык попридержал. Но мне того не было известно, и узнать не у кого. А тут хвостатый путешественник впал в задумчивость, пытаясь вникнуть в глубинный смысл моего ответа.

– По-моему, – в конце концов объявил кот, обращаясь к маркизу, – этот парень имеет в виду, что здесь всем заправляют волки.

– Отчего ты так решил?

– Ну как же? Если человек человеку не волк, а либо Цезарь, либо никто, то, стало быть, Цезарь – это волк.

Говорили между собой они на каком-то местном диалекте, но что-то было в нем от гуральского, которым я, по милости нянюшки, владел довольно бойко и потому догадался, что речь обо мне и волках, что конечно же насторожило меня не менее, а, пожалуй, и более, чем расспросы принцессы Алины, и я задумался, не стоит ли мне предпринять что-либо этакое, чтобы избавиться от спутников. Я уж было собрался указать им прямую тропу, ведущую к выезду из графских владений, но быстро сообразил, что жетона-то у них по-прежнему нет, а стало быть, там, на дальнем мосту, их и вовсе обдерут, как липку, и повернул коня на дорогу, ведущую в замок.

Как я и думал, мой господин обрадовался. Я бы даже сказал, чрезвычайно обрадовался – просто глаз не сводил с высокородной гостьи, но и с ее спутников тоже. Но на них, даже на кота, он смотрел совсем по-иному. Хотя, казалось бы, мадонна Сильвия, его законная супруга, тоже хороша собой, чего уж так любоваться? А вот говорящий кот в сапогах, вышагивающий подобно человеку, – такого, поди, даже в Риме не увидишь. А там чего только не бывает! Но до Рима далеко, а здесь граф так и лучился приветливостью и гостеприимством.

Он принял гостей в Шпалерной зале, что было знаком высочайшего почета. В этом-то граф неукоснительно следует всем тонкостям этикета. Всегда четко знает, кого на перроне встретить (тут, в мире, где расположена База, перроном именуют такое место, где ждут прибытия вонючего монстра, именуемого поездом, но я-то знаю, что перрон – это лестница с широкой площадкой перед входом в главную замковую башню). Так вот, кого на перроне, кого в большой зале, сидя на высоком, словно трон, резном кресле, а кого и в Шпалерной зале.

Принцессе, надо сказать, он особый почет оказал: хоть кресло для него и поставили, но до конца представления гостей он так и не присел – слушал с почтением, стоя. И лишь затем уселся, предварительно распорядившись и для гостей принести обитые зеленым бархатом вызолоченные табуреты.

Выслушав историю похождений маркиза и его прекрасной супруги, он лишь сочувственно покивал и заключил, что мессир де Караба поступил вполне достойно и благородно, сразив наглеца, осмелившегося посягнуть на его прелестную супругу. И пусть даже вина его установлена, но все же каноны чести остаются канонами чести, даже если противоречат библейским заповедям. А для истинного дворянина законы чести превыше любых других. Так что он будет счастлив предоставить месье Алексу и ее высочеству свой замок, да и все свои владения в полное распоряжение, чтобы они смогли хорошо отдохнуть после столь долгой и тяжелой дороги через горы.

А Рим… Что Рим? Куда торопиться? Ни пожары, ни нашествия, ни иные бедствия не в силах сдвинуть с места Вечный Город. Он стоит себе уже больше трех тысяч лет и, даст бог, еще столько же простоит.

Судя по прелестному личику Алины, по ее темным, манящим, как майская ночь, восторженно хлопающим глазкам, она была вполне довольна картиной, живо нарисованной моим сеньором. А раз ее высочество была довольна, то ее спутникам оставалось лишь прийти в неописуемый восторг по ее примеру. Ибо спорить с Алиной – все равно что дуть против урагана.

Пожалуй, в этой ситуации волновался один я. Странные желания принцессы и расспросы кошачьего полковника не выходили у меня из головы. Но с благородной-то дамой более-менее понятно. Может, добравшись из своей глухомани до благополучной Европы, она попросту расслабилась, подумала, что где-где, а у нас тут тишь да гладь; а вот дон Котофан, как он сам велел себя именовать… неужели своим кошачьим нюхом он каким-то образом сумел распознать во мне волка-оборотня? Может быть, и так – кто его знает? Я и сам надеялся на что-то подобное, охотясь за лесным убийцей. И если мои подозрения – не игра воображения, то что-то надо было делать как можно быстрее. Знать бы еще, что.

Я размышлял об этом, стараясь не выдать себя ни взглядом, ни гримасой, только взор то и дело обращался к вельможным гостям. Мне казалось, любой может прочесть тайные мысли по моим глазам. Слава богу, всем было не до меня.

И тут меня озадачил один в высшей мере странный момент нашей первой встречи: мне вспомнился вцепившийся в луку седла кот, вопивший о своих драгоценных сапогах. Вспомнился как раз в тот миг, когда мой господин заговорил о трудной и долгой дороге. Тогда, в лесу, я невольно бросил взгляд на эти уникальные сапоги пятидесятого кошачьего размера – они блестели, точно обсидиановое зеркало, отражая маячившие вдали заснеженные вершины Альп. Теперь, в замке, хоть всю дорогу от переправы кот и скакал за спиной достославного маркиза, они были в пыли, как, впрочем, и у его спутников. Не больше, но и не меньше. Но если дорога была долгой и трудной, отчего же так блестели сапоги в миг нашей первой встречи? Не почистил же их кот, чтобы перейти мост?

Ну, да господин не спрашивал о моих наблюдениях, и не дело навязываться ему со всякими досужими подозрениями. А ему, я готов об заклад биться, вовсе было не до того. Он так расхваливал местную дичь и отборные вина, хранящиеся в его погребе, что, казалось, совершенно забыл о трауре, в котором ему надлежало пребывать вместе с мадонной Сильвией. Как ни крути, а принц Амадей, царство ему небесное, приходился ей кузеном. Госпожа по этому поводу проводила все время в посте и молитве, запершись в своих покоях. Благородный же Констан де Монсени разливался предрассветным жаворонком, забыв обо всем.

– …А какая у нас замечательная охота! – прищелкнув для убедительности пальцами, сообщил он. – Это просто восторг души, а не охота!

– Но говорят, – вмешался в беседу вельмож хвостатый профессор, – что у вас тут волк-оборотень лютует.

– Кто говорит? – нахмурился граф, метнув на меня недобрый взор.

– Так, люди, по дороге встретились.

Встретились по дороге? Я вновь озадаченно поглядел на кота и его сапоги.

Мне как-то довелось беседовать с фра Анжело о том, как Господь вмешивается в людские дела и решает их по своему высшему усмотрению: то в Содом и Гоморру ангелов пошлет, чтобы они там попробовали отыскать кого-нибудь, достойного сострадания, то, наоборот, старика Ноя надоумит заняться кораблестроением. Хвала Ему, конечно, и за дождь из огненной серы, и за ковчег, и за многое другое – на рассвете начни перечислять – до полуночи не закончишь, лишь язык до мозолей сотрешь. Но вот что меня удивляет: казалось бы, Творец небесный знает все и обо всех. К чему ангелам лишний раз крылья трепать да таскаться в Содом и Гоморру? И Ною чего б было во сне не явиться?

Но, впрочем, то дело не мое, вот и фра Анжело сказал: раз Всевышний так решил, стало быть, на то его воля, и аминь, и слава Богу. Это я сейчас о чем? О том, что я, как про сапоги вспомнил, решил было, что, может, все не так уж худо выходит, может, это Господь мне в подмогу ангелов прислал, чтоб я того злодейского оборотня изловить смог? Ибо, как ни крути, как ни выходи из себя, а зверь не простой выходит, не оборотень даже, а порождение адской бездны, явный демон! Так может, и мне в награду за терпение и набожность Фортуна улыбнулась и не простые это гости? А что? Принцесса Алина ликом на ангела вполне походит, хоть и темнокудра. Да и Командор, хоть рожей не вышел, но для мужчины физиономия не так уж важна, а стать у него гордая, серьезная такая стать. Может, он какой-нибудь личный адъютант архангела Михаила, может, он так вместе с доспехом из воздуха и соткался?

То-то бы стражники на дороге в штаны наложили, когда бы его меч начал пламенем пыхать. Но вот кот! Про ангелов в кошачьем обличье слышать мне никогда не доводилось. Я совсем уж было решил идти с этим вопросом к фра Анжело, но тут мой господин нарушил затянувшуюся паузу и отвечал со вздохом столь тяжким, что он мог выдавить слезы из головки залежалого сыра.

– Увы, и еще раз увы, так и есть. Хотя мне представляется, что это вовсе не волк и даже не оборотень, а исчадие ада в зверином обличье. Можете порасспросить вашего достойного провожатого. Такого ловчего, как Сан-Лу, не сыскать во всей округе. Да что округе – и по всей Савойе такого не найти. Однако же злокозненное чудище уже много раз ускользало у него прямо из рук, будто сотканное из тумана.

Алекс бросил на меня заинтересованный взгляд, быть может, первый, лишенный ревнивого негодования. Я лишь молча поклонился ему в ответ. Ясное дело, без позволения моего господина и слова бы вставить не осмелился.

– Так вот, – продолжил граф де Монсени, – это неслыханное горе до крайности беспокоит и меня, и всех живущих в замке, и, будем говорить честно, все наше герцогство. Но, полагаю, вам нечего опасаться, ибо за то время, что демон промышляет в наших краях, он лишал жизни лишь тех, кто был хоть сколь-нибудь близок к савойскому трону. Так что, повторю еще раз, вам нечего опасаться.

– Нам опасаться?! – приосанился кот, гордо вздыбливая усы. – Пусть демон опасается, он еще не ведает, на кого нарвался! Да! Чтоб было понятно, Ужас демонов – это второе имя славного маркиза де Караба! Скажи им, Командор!

Мой господин лишь глубоко вздохнул, услышав подобные речи. Пожалуй, не слушай он в детстве гуральских сказок, вид болтливого животного привел бы его в полное замешательство. Но там случалось и не такое. А потому граф испытующе поглядел на Алекса, ожидая внятных объяснений.

– Мой друг и советник несколько преувеличивает, – скромно ответил тот. – Конечно же странно было бы, когда б родители назвали малютку Ужасом демонов. В действительности второе мое имя – Сын Орла.

– Да-да! – снова вмешался кот. – Карпатского орла. Это гордая горная птица.

Алина чуть сдвинулась в сторону и наступила профессору на хвост, недвусмысленно призывая к молчанию. Тот собрался было заорать благим кошачьим матом, оповещая всех окрестных мышей, что Ужас – это также и его собственное второе имя, но, оглянувшись, увидел нахмуренные брови принцессы и вполне натурально прикусил язык, кончик которого так и остался выглядывать из захлопнутой пасти.

– Мой советник, как вы слышали, назвал меня Командором. Это истинная правда, ибо я – командор гуральского королевского рыцарского ордена чуда Девы Марии с волками. Чудо сие неподдельно явило, как волки, повинуясь искренней молитве чистого сердца во славу Богородицы, исторглись из когтей врага рода человеческого и стали подле невинной девы неусыпными стражами. Они стали подобны кротким агнцам…

Он перевел дух, ибо, насколько я мог судить позже, вовсе не был склонен к таким долгим и запутанным речам. Возможно, длина ее объяснялась лишь тем, что он попросту не знал, чем закончить свое витийство. Однако соображал он быстро и потому, выдохнув, продолжил:

– В знак прославления этого небывалого подвига, следуя повелениям нашего доброго государя, мы взяли на себя нелегкий труд и заодно с тем почетное бремя истреблять всякую демоническую нечисть, таящуюся под личиной простодушных, хотя порой и свирепых тварей, этих невинных детей природы, которые в свой час возлягут рядом с теленком…

– Ягненком, – сцепив зубы, выдавил кот.

– Да, вообще, с ними, – обрадовался Командор.

– Ага-ага, – закивала принцесса, спеша поддержать супруга, – а также котенком и крольчонком. – Она, наконец, убрала ногу с распластанного на полу хвоста, и кот, воспользовавшись этим, не замедлил обвить его вокруг себя во избежание очередной внесудебной расправы. Это движение не укрылось от меня. Нет, кажется, я поторопился: возможно, Алина не была ангелом.

– Поистине радостная весть, – граф де Монсени вновь устремил на меня долгий взгляд, словно увидал впервые, а не знал сызмальства. – Тогда я и вовсе благодарен Провидению за то, что оно привело вас под этот кров. Вы окажете мне и всему народу Савойи неоценимую услугу, избавив наши прекрасные леса от этой напасти. Меж благородных людей не принято говорить о вознаграждении, но все, что вы пожелаете, мы исполним с радостью. Когда вы намерены приступить?

– Да хоть сегодня, – Алекс горделиво подбоченился и положил руку на эфес меча.

– О, как я рад это слышать! – всплеснул руками мой господин. – Скажите, что вам понадобится, я распоряжусь незамедлительно вам доставить все, даже перо жар-птицы. Сан-Лу, – обратился он ко мне, – я поручаю маркиза твоим заботам, покажешь ему окрестные леса, отведешь в те места, где погибли несчастные.

– Будет исполнено, мой господин, – поклонился я.

– Ну и, конечно, – подходя вплотную к маркизу и кладя ему руку на плечо, подытожил Констан де Монсени, – и я, и все мои люди станем помогать вам в этом славном деянии.

Глава 3

Признаюсь честно, намерение маркиза изловить волка-оборотня меня изрядно удивило. Хотя нет, само по себе оно было понятно и, можно сказать, достойно всяческого уважения – дело богоугодное. Но тогда хотелось бы знать, как этот Командор собирается вынюхивать демона в волчьей шкуре, если он и во мне-то не смог распознать вторую сущность? Или как раз наоборот, смог и теперь хитро заманивает в западню? От этой мысли волосы на загривке начали тихо шевелиться, норовя, как и надлежало им в подобной ситуации, грозно вздыбиться. Но я не подал виду и лишь поклонился, выражая готовность следовать повелению господина. В конце концов, цель у нас одна, даст бог, все еще наладится и удача нам улыбнется.

Размышляя тогда об удаче и божественном промысле, я, конечно, помнил, что все в руке Господней и волос не упадет с головы человека без воли его. Недаром фра Анжело порой говаривал, что Всевышний – большой шутник и, возможно, создал людей, чтобы те смешили его своей бестолковостью. И уж если Он задумал какую шутку, то быть нам всем в мыле, как скаковым лошадям.

Мы сговорились с мессиром де Караба, что на рассвете отправимся в лес искать следы, после чего, оставив честную компанию ужинать и развлекаться беседой, я ушел в свой флигель отдохнуть перед ранним выездом.

Прошу извинить, что перескакиваю, но тут кое-что необходимо объяснить: я хоть и рос наперсником младшего брата его сиятельства и сам граф меня выделял среди прочих слуг, однако, как говорится, не велика птица – найденыш, до шести лет росший при монастыре из милосердия. Если бы граф меня оттуда в замок не забрал и не приставил к юному мессиру Ожье, верно, и по сей бы день в аббатстве жил. Может, принял бы постриг, а может, и сбежал бы – уж больно меня всегда лес манил. Сейчас я хоть и не вельможа, да все ж и не лакей какой-нибудь – ловчий! А это кое-что да значит, если учесть, что и сам граф де Монсени – великий лесничий герцогства Савойского.

Потому лет пяток назад мой господин в знак особого расположения распорядился выделить для своего верного слуги небольшой домик на заднем дворе, неподалеку от псарни. Это было воистину мудро придумано. Графские собаки меня остерегались, и когда в полнолуние им приходила охота всласть повыть на луну, нарушая сон госпожи Сильвии, стоило мне лишь выйти на крыльцо, и они умолкали. Флигелек, как я сказал, был невелик, но все ж свой угол. Прочим слугам, спавшим на охапках сена по дюжине человек под одной крышей, такая роскошь могла только сниться. Даже камеристки графини – и те ночевали по трое в комнате.

И вот захожу я к себе, растягиваюсь на топчане, и вдруг слышу мяуканье. В другой раз только перевернулся бы с боку на бок и дальше сопел в две дырки – экая невидаль. А тут насторожился: уж больно басовито кошка свои рулады выводит. Я здешних тварей, почитай, всех знаю, во дворе и замке их множество бегает, без них от крыс и мышей житья бы не было. Ан нет, чую – не наш голос, не дворовый. Лежу себе, размышляю: неужто принцессин котище соблаговолил почтить вниманием здешнюю родню? Ну, так и есть, кому же еще?

А в лад мяву этому, слышу, Беллуча отвечает, это такая кошка хозяйкина, вся белая, пушистая, и такая ласковая, даже ко мне льнет, что и вовсе уму непостижимо. Вот лежу себе, слышу профессорское «Мнэу-у-у» и ее нежное «Мур-мур-мур». Тьфу, думаю, напасть какая, поспишь тут, держи карман шире! А пушистый кавалер все мяукает, хвост распускает, ну а Беллуча то и дело восхищается:

– Мур-мур-мур, мур-мур-мур.

Тут он возьми, да и на человеческий язык перейди:

– Да, моя ненаглядная, и этим языком я тоже владею в совершенстве. – Затем молчание, чуть слышное мурлыканье, и опять: – Ты не смотри, что я кот. Я – большой человек, и у меня тонкая поэтическая душа. Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось? – Беллуча снова замурлыкала. – Ну, это, конечно, тоже. Но, как говорится, не лаской единой… А вот забраться бы сейчас на крышу и глянуть оттуда на залитый лунным светом лес, колеблющийся, точно спящее море… Ты когда-нибудь видела море?

Кошка, должно быть, сочла за благо промолчать: откуда ей было знать, что это за море, о котором шепчет ее достопочтенный ухажер. В это самое время кот смерил оценивающим взглядом замковые крыши и пришел к неутешительному заключению, что усидеть на них сможет только муха, да и то, если не с устатку.

– Уж эти мне тамплиеры! – прошипел зверски профессор. – Зачем они эту готику придумали? Вот ведь людское коварство! При таких отвесных крышах кошачье поголовье, того и гляди, упадет…

Он хотел еще что-то поведать избраннице сердца, но тут на смотровой башне взвыл рог, оповещая всех, обитающих в стенах цитадели, что пора гасить огни. Я послушно задул светильню и услышал знакомый собачий лай. Это один из моих помощников, графский псарь Матеас, выпустил во двор свору неаполитанских мастифов, верных господских сторожей.

А между тем, упоенный звуками собственного голоса, котабальеро продолжал обхаживать пушистую Беллучу.

– Вот скажите, для чего трубить посреди ночи? Весь настрой сбивают. Но оставим эти глупости, мой ангел. О, как горят ваши глаза! Это так волнует! Вы столь нежны и так льнете ко мне. О, если бы только Алиночка…

На мгновение под окном стало очень тихо, затем внезапно изменившийся кошачий голос натужно поинтересовался:

– Что это?

Мне не нужно было даже выглядывать во двор, чтобы ответить коту. Я прекрасно слышал дыхание одного из псов, совершающих обычный обход территории. Кажется, это был Рвака. Он всегда этак плотоядно облизывался перед тем, как запустить клыки в нарушителя графского спокойствия. Вот, примерно, как сейчас. Я это слышал, даже не выходя за порог. Беллуча испуганно пискнула.

– Что? Это собака? Таких собак не бывает!

Судя по дыханию, оскорбленный вопиющим непочтением мастиф сделал пару шагов вперед, давая получше себя разглядеть. Я поднялся с лежанки и замер у окна, чтобы полюбопытствовать, чем закончится странная встреча. Насчет пса я не ошибся, это действительно был серый Рвака, в темноте почти не отличимый от черного Кусаки. Сколько я его знал, на кого другого он бы бросился незамедлительно, как учили – без лая и лишних предупреждений. Но перед ним стоял огромный кот на задних лапах и вопил человеческим голосом:

– Это же собака Баскервилей! Уходи огородами, прелесть моя, я прикрою! Ну что, поиграем, моськино отродье?!

Кот распушил свой хвост, прикрывая Беллучу, и та стремглав бросилась на вершину молодого деревца, росшего подле моего флигеля.

– Что, съел?! Накося, выкуси! – кричал советник гуральской принцессы, странно размахивая передними лапами и неуклонно пятясь. В этот момент мне захотелось дать ему совет: не кричать на пса, и вообще, говорить как можно тише и, по возможности, ласково. Но было поздно: на звуки странного голоса неспешно, радуясь нежданному развлечению, начали собираться коллеги того, кого кошачий кавалер окрестил Баскервилем. Сначала подтянулся черный Кусака, за ним – Трепака и Валяка. Из дальнего угла послышался громовой лай Забияки, точно просившего без него не начинать.

– Шарик! Тузик! Бобик! Фу! – словно тайные слова заклинания, выкрикивал кот, понимая, что ситуация накаляется. – Брысь! В смысле – прочь! Изыди! Я, чтоб вы знали, неприкосновенное лицо от самых ушей до кончика хвоста, включая сапоги! – питомец ее высочества ожесточенно сучил лапами, но это производило на мастифов не большее впечатление, чем болтавшееся на огороде пугало. Мне стало заранее жалко чудо-кота, особенно когда сбоку из тьмы, щелкая челюстями, вынырнул Грызака, самый отчаянный из своры.

От неожиданности кот резво отпрянул в сторону и со всех ног помчался к дереву, на вершине которого, выпучив от ужаса глаза, сидела Беллуча. Сейчас он был совсем не так представителен, как при нашем первом знакомстве. Куда подевались сапоги и шлем? Впрочем, и то, и другое можно было счесть излишним на любовном свидании.

Как бы то ни было, избранный полковником маневр грозил обернуться катастрофой. Повинуясь своему собачьему обычаю, мастифы ринулись за убегающим. Он едва успел вскочить на ветку и, пожалуй, мог бы почитать себя спасенным, но деревце, как я уже сказал, было молодое, и ветка начала предательски изгибаться под огромной тушей. Он пытался было ухватить ветвь повыше, но тут уже начало нагибаться все дерево. Беллуча истошно заорала, предчувствуя фатальный конец свидания. Я поднял окно.

– А ну прочь, разлаялись тут! Вот я вас!

Услышав мой голос, ночные стражи заскулили от досады, но сдали назад.

– Матеас, забери псов!

– Слушаюсь, мэтр Рене! – закричал мой помощник.

Как уже было сказано прежде, меня зовут Рене, вдруг кто запамятовал – Рене Сан-Лу. И хотя Сан-Лу звучит по благородному, вроде графа де Сан-Поля, спешу разочаровать: старый граф утверждал, что так именовался монастырь, куда меня подбросили в день святого Рене.

Но вернемся к нашей истории. Матеас не замедлил отозвать негодующих псов, одновременно лишившихся и такой прекрасной забавы, и довольно сытной прибавки к ужину. А я вышел во двор, на ходу подвязывая штаны.

– Монсеньор кот желает и дальше восседать на ветке?

– А, – как-то странно глядя в пространство, выдавил кот, – я восседаю на ветке?

– Да, если вам будет угодно.

– А что я тут делаю?

– Восседаете.

– И давно это со мной?

– С тех пор, как вы, подобно настоящему Баярду, защищали вашу даму от громадных псов.

Кота заметно передернуло. Должно быть, временно отсутствовавшее сознание вернулось к нему, больно стукнув по макушке. В этот миг Беллуча спрыгнула мне на плечо и громко замурлыкала от счастья.

– Ах, ну да, это она. Я что ж, действительно ее спас?

– Это так же бесспорно, как и то, что мне уже лет десять как поручено возглавлять графскую охоту.

Кажется, похвала пришлась по душе хвостатому профессору, он повеселел и закивал.

– Ну да, конечно, я их заманил сюда, собрал воедино и только собрался атаковать всех, не давая развернуться… – он запнулся, видя невольную усмешку на моем лице. – Благо, в этих землях еще не слышали о моих полководческих дарованиях. Впрочем, друг мой, я благодарен тебе. Ты хоть и ощипал венок моей воинской славы, но верю, что действовал от чистого сердца.

Он спрыгнул наземь, поднялся на задние лапы и вдруг качнулся так, что едва устоял, схватившись за ствол.

– Мне, пожалуй, нужно успокоиться после такого жаркого боя. А скажи, господин ловчий, нет ли у тебя, случаем, валерьянки?

– Увы, нет. Однако могу спросить у фра Анжело, нашего капеллана. Он отменно сведущ в травяных отварах и настойках. Заодно и Беллучу отнесу хозяйке.

– Да-да, спросите. Я вас пока подожду в доме. Заберите у этого фра все до последней капли! Да поторопитесь.

Признаться, добрый капеллан немало был удивлен моей просьбой, но, будучи человеком в высшей степени добросердечным, выдал увесистую бутыль, заклиная, однако, не переусердствовать с целебным зельем. И я не обманул надежд духовника. В отличие от моего хвостатого собеседника. Тот, правда, ничего не обещал, однако повело его уже после двух больших глотков, и хорошенько повело.

– Все ж на мне держится, – заявил он. – Я хоть и кот, но одновременно тот самый кит, на котором стоят Альфа и Омега! Что б они делали без меня?

Признаться, я не знал никого с такими кличками, и мне было невдомек, зачем кому-то стоять на быстро пьянеющем коте.

– Но не ценят. По скудости ума, – зверюга хлебнул еще валерьянки и посмотрел на мой кубок, где плескалось красное вино. Похоже, гостя озадачило, что кубок до сих пор не опустел.

– За победу – до дна! – назидательно провозгласил полковник.

– Мне завтра на лов, нужна ясная голова.

– Зачем? – кот развел лапами. – Если она не будет ясной у меня – а она, точно, не будет, – то лов отменят. Да-да, что ты на меня смотришь, как лепрекон[3] на горшок с шоколадными медальками?

Я тогда ничего не понял, но пушистый собутыльник так радостно засмеялся своей шутке, что мне пришлось поневоле улыбнуться. Ободренный кот продолжал:

– Ну какой из Алекса охотник? Он у меня так, для представительности. Он и маркиз-то без году неделя. Отец его мельницу держал, покуда жив был. Я еще батюшку его уму-разуму учил, а как мельник помер, младшего сына, ну, в смысле, Алекса, принял на воспитание и попечение. – Он вновь хлебнул валерьяновых капель. – И пошло, и завертелось. Имение ему раздобыл, титул. Вот, – он тяжело вздохнул, – с Алиной познакомил.

Воистину, жизнь бывает несправедлива к котам, даже к таким гениальным, как я. Но пустое, – неизвестный в наших краях полководец махнул лапой и удивленно уставился вглубь кубка, пытаясь сообразить, куда подевалось содержимое. – Ну-ка, давай, – кот ткнул длинным когтем в бутыль с валерьянкой, – наливай. Я намерен рассказать тебе о битве с великаном-людоедом, с чародеем, державшим в ужасе всю округу. С него-то и началась наша вечная охота длиною в жизнь.

Нынче все только и твердят, как Алекс сразил его, картины рисуют, баллады слагают… Но, прямо скажу, – ерунда все это! Это я победил чудовище, уничтожил в считаные мгновения, хотя оно и превращалось в ужасного льва, способного проглотить не то что меня, в то время-то я был куда поменьше, – он подпер лапой морду и в один глоток опустошил кубок, – но даже и сегодняшних псов. Да-да, сжевал бы без всякой выпивки, одного за другим, точно жареных каплунов. Я одолел великана за счет своего несравненного ума, воспетой легендами отваги и непревзойденной военной хитрости.

И эта победа была достойна того, чтобы ее записать золотыми буквами на скрижалях. – Он уронил голову на стол, вскинулся от удара, обвел комнату непонимающим взглядом. Затем, что-то вспомнив, продолжил со всхлипом: – И на обломках самовластья напишут наши имена.

Так вот, я щедро подарил эту победу Алексу, потому что я люблю его, лоботряса, хоть он и неблагодарная скотина. Нет, ну конечно, не так люблю, как Алиночку… – четвероногий говорун отчего-то хихикнул. – И вот тебя люблю. Ты славный паренек. – Он сполз под стол, и оттуда послышалось невнятное бормотание: – Споемте, друзья, ведь завтра в поход уйдем в предрассветный туман. – Кот на мгновение умолк и вдруг заголосил: – Шумел камыш, деревья гнулись…

Уж не знаю, чем эта песня так взяла меня за душу, но я стал подпевать во весь голос, не зная слов, да и не пользуясь ими. Кошачьи трели вдруг стихли, из-под стола показались настороженные уши, а затем абсолютно трезвые, круглые от ужаса глаза и нос, опасливо разнюхивающий обстановку.

– По-моему, где-то здесь, совсем близко, только что выл матерый волк, просто – волчище!

Под утро я принес достопочтенного профессора на руках, точно ребенка, господину маркизу и его очаровательной супруге.

– Что с ним? – озабоченно вскинулась принцесса Алина, увидев не подающее признаков жизни тело.

– Этой ночью он чересчур… успокоился, – пояснил я, укладывая бедное животное на ковер. – Но волноваться не следует, жив и совершенно здоров.

Ее высочество потянула носом воздух.

– Это что, валерьянка?

Я кивнул, подтверждая подозрение.

– Зачем вы ему наливали?

– Прошу извинить, ваше высочество, ей-богу не со зла, лишь в силу обстоятельств непреодолимого характера. Нынче после урочного часа ваш друг оказался во дворе и выстоял один против пяти мастифов. Ему нужно было успокоиться после этакого славного дела.

– Вы что же, не знаете, как действует валерьянка на котов?

– На обычных – знаю, с говорящими встречаться прежде не доводилось.

– Алиночка, – серый в черную полосу котофей приоткрыл глаз, судорожно зевнул и страдальчески пролепетал: – Этот подвиг я совершил ради тебя.

– Какой еще подвиг? – возмутилась принцесса, но когтистый советник в этот миг не был способен не то что давать советы, но даже внятно мяукать.

– Если вы позволите, – поклонился я, – пусть кот останется на вашем попечении. Нам же с маркизом необходимо прочесать лес.

Тут я вынужден заранее предупредить, что следующую часть повествования мне приходится приводить со слов Алины и пушистого профессора, и потому я не могу поручиться за достоверность рассказа. Впрочем, кое-что из речей вполне согласуется с моим представлением о том, как все было на самом деле.

…Граф де Монсени, как и приличествовало гостеприимному хозяину, не давал принцессе скучать, развлекал ее беседами, демонстрацией полотен итальянских мастеров, в том числе портретами собственных предков, украшавшими Шпалерную залу, и богатствами своей библиотеки. Тут ему и впрямь есть чем похвалиться: другого такого собрания книг не сыскать не то что в Савойе, но и, пожалуй, в самой римской канцелярии святейшего Папы.

Принцесса вела себя, как и положено принцессе, то есть благосклонно принимала знаки внимания, восхищалась познаниями и тонким вкусом моего господина и хлопала длинными ресницами, порождая ветер в голове мессира графа. Честно скажу, не в обиду Алексу, сопровождавшему меня, «маркиз» в роли охотника был менее убедителен.

Признаться, в какой-то момент я даже стал думать, что тот, кто горделиво именовал себя сыном орла, на деле все же сын мельника. Не то чтобы он совсем не разбирался в охоте, но с его познаниями гоняться за оборотнями можно было хоть до второго пришествия, да все без толку.

Неожиданно было совсем другое: кот, тот самый, которого мы оставили почти бездыханным, за время нашего отсутствия поохотился чрезвычайно успешно. Понятное дело, я не мог слышать его разговора с Алексом в тот день, зато впоследствии, на Базе, – раз десять. В сокращенном варианте звучало это примерно так:

– Сижу я, значит, страдаю. Без сапог, но в шлеме, потому что мозги вдребезги, так что, если вдруг, не дай бог, – то попробуй, собери их потом. И тут приходит Беллуча. Ну, та самая милая киска, которую я намедни героически спас от разъяренных псов. Ясное дело, она зашла поблагодарить отважного избавителя, как и подобает благовоспитанной особе. Увидела эта прелестная мадемуазель мое плачевное состояние и нежно так спрашивает: «Что с тобой, мой храбрый рыцарь, мой славный дон Котофан де Мурзик и Пусик? Могу ли я чем-нибудь помочь, облегчить страдания?»

А я ей отвечаю, этак мужественно потирая виски: «Голова раскалывается после смертного боя. Победа далась непросто, жизнь висела на волоске, и лишь мое совершенное воинское мастерство позволило одержать верх. Но, должно быть, кто-то из этих треклятых псов все же успел обрушить мне на макушку крышу дома. Нет ли у тебя, случайно, припрятанного зелья, чтобы успокоить боль телесных и душевных ран?» Она мне: «Увы, нет. И даже у фра Анжело почему-то не осталось. Но я знаю, где хранятся снадобья нашего господина. Правда, мне самой туда не войти, но с тобой, мой храбрый друг…»

Одним словом, мы пошли в винный погреб. Роскошный погреб, я вам скажу, всю Базу можно было бы поить целый месяц без просыху! Однако ж вы не подумайте чего плохого! Я как раз ни глотка, ни капли! Но там, в темном углу, за одной из бочек обнаружился хитроумный лаз: если нажать на один из кирпичей, то открывается потайная дверь, которая скрывает ход не куда-нибудь, а в настоящую алхимическую лабораторию. Обставленную, между прочим, по распоследнему слову современной, на тот век, естественно, науки и техники. Снадобий там – хоть залейся. Правда, валерьяновой настойки, увы, не нашлось, однако я заметил там книгу. При виде ее я с абсолютной ясностью понял, что нынче валерьяновые капли понадобятся не только мне. – Тут кот загадочно улыбнулся и назидательно поднял указательный коготь. – Это был «Энхиридион». Да-да, вы не ослышались. «Энхиридион»!

Глава 4

Честно говоря, этот кот – он отъявленный умник, да и вообще славный малый, но ужасный задавака. Нет, не так, на слово ужасный он, пожалуй, обидится. Лучше сказать, выдающийся задавака! Если верить его словам, не было в истории события, к которому он не приложил свою лапу, по его собственному выражению, «мягкую, но когтистую». А уж если дон Котофан начинает перечислять свои награды и титулы – тут и вовсе лучше тихо спрятаться или попросту заняться полезным делом.

Во-первых, этот агент 013, он же вождь Кошачий Коготь, он же серо-полосатый кардинал и многое-многое другое, скорее всего не заметит вашего отсутствия, ибо пребывает в упоении от звуков собственного голоса. Во-вторых, это сохранит вам не только время, но и ясность ума. Потому как, в изложении этого речистого котабальеро, именно его кошачьи заслуги и есть движущая сила цивилизации.

Ради истины следует упомянуть, что смысл заковыристого слова «цивилизация» как раз он мне и объяснил. Алина, ну конечно уже по возвращении, утверждала, что это такая компьютерная игра, а Командор Алекс Орлов и вовсе фыркнул, чтобы я не страдал фигней, а занимался своим делом. Так что, кроме выяснения, что же такое цивилизация, пришлось уточнять смысл выражения «страдать фигней». Что ж, если мои занятия и фигня, то должен ответственно сказать, я ею не страдаю, а воистину наслаждаюсь.

В тот раз, повествуя о находке в алхимической лаборатории, кот чувствовал себя настоящим триумфатором, ибо лица как принцессы, так и ее возлюбленного маркиза выражали единообразное недоумение.

– Ну, нельзя же так, – скорбно подпирая лапой голову, с притворной укоризной вздохнул он. – Это же азы прикладной магии! Ах, о чем это я? Постоянно забываю, что вы не посещали занятий факультета прикладной и естественной магии достославного Пражского университета.

– Можно подумать, ты посещал, – хмуро буркнул оскорбленный высокомерным кошачьим тоном гордый Сын Орла, изрядно вымотанный дневными странствиями по лесным чащобам.

– Да, мой друг, будем честными, я не посещал. Я был там наглядным пособием. А для некоторых, – он мечтательно зажмурил глаза и тихонько замурлыкал, точно вспоминая что-то приятное, – даже ненаглядным пособием.

Так вот, мои почтеннейшие коллеги, упомянутый мною замечательный манускрипт – едва ли не самая таинственная книга из всех, какие вышли из-под человеческого пера. То есть, конечно, не из-под человеческого, ибо, как было известно еще античным философам, человек есть существо, лишенное перьев, но сути дела это не меняет.

Сия драгоценная рукопись была вручена Карлу Великому в тот день, когда он принял императорский венец, признав тем самым верховенство римских понтификов как источника светской власти. Эту книгу можно считать залогом великого союза между династией Каролингов и святым престолом.

– Забавно, – покачал головой Алекс. – Как же она попала сюда?

– Это не тот вопрос, который я надеялся услышать первым, но он тоже вызывает у меня отдельный и, можно сказать, профессиональый интерес, – кот уселся поудобнее. – Думаю, если бы кто-нибудь каким-нибудь образом, – тут он будто невзначай уставился на Алину, от чего намек сделался тонким, как штурмовой таран для выбивания крепостных ворот, – помог разузнать, как эта чудесная книжка попала в руки графа де Монсени… Это чрезвычайно помогло бы нам в достижении цели.

– С чего ты взял? – не унимался Алекс, должно быть ревнуя кота к его добыче.

– С того, мой бесценный друг, – радуясь возможности продемонстрировать свое интеллектуальное превосходство на глазах у Алины, продолжил кот, – что в этой книге, среди многих других интереснейших сведений, заключены тайные моления царя Соломона, позволявшие ему повелевать демонами, с одним из которых мы, вероятно, и имеем дело.

Вообще же так, для общей эрудиции, – Профессор изящно обмахнулся пушистым хвостом, – доложу вам, считается, что обладатель этой книги, сумевший вникнуть в ее откровения, разгадать тайны иносказаний, без особого труда может достичь мирового господства. Правда, даже сам Карл Великий не сумел раскрыть всех аллегорий, пентаклей и тайных смыслов молитв и заклинаний. Но, по слухам, он многого достиг.

Дальнейшие странствия этого драгоценного фолианта покрыты мраком тайны. И вот не так давно, когда всем истинным ученым, практикующим научную магию, казалось, что книга окончательно утеряна или ее существование и вовсе – не более чем вымысел, она вдруг вынырнула из небытия. – Кот обвел взглядом соратников, проверяя, внимательно ли его слушают. – Да еще как вынырнула! Записи о ней встречаются в материалах дела известного чернокнижника, маршала Франции, барона Жиля де Ретца.

– Постой, – вмешался Алекс, решительно настроенный взять реванш, – но ведь Жиль де Ретц – это же отъявленный злодей Синяя Борода!

– Фи, друг мой! Мы живем в просвещенное время. Я отказываюсь судить о человеке, основываясь лишь на оттенке его бороды. Даже если бы она была вовсе голубая, в моих глазах это бы не имело никакого значения.

– Ну конечно, у котов ведь черно-белое зрение, – ухмыльнулась Алина.

– Оставь свои глупые шутки, – возмутился маркиз де Караба. – Я не о том.

– Разве я виноват, что ты не всегда понимаешь умные?! – демонстративно пропуская мимо ушей слова девушки об изъянах кошачьего зрения, надменно заявил дон Котофан. – Но, друг мой, ты действительно не о том. Вернемся к «Энхиридиону». Сия книга дважды упоминается в деле. Сначала она записана среди томов библиотеки маршала-чернокнижника, подлежащих изъятию, затем в иске дочери де Ретца, Марии, утверждавшей, что герцог Жан Бретонский, затеявший судилище над месье Жилем, или кто-то из его людей похитил это драгоценное имущество, принадлежавшее роду более трех столетий. Да-да, именно так записано в протоколе, более трех столетий.

– Ты что же, читал протоколы? – удивилась Алина.

– Ну, строго говоря, нет, но я просматривал материалы заседания коллегии французских адвокатов, еще в прошлом веке объявивших барона де Ретца полностью невиновным по всем предъявленным ему обвинениям. Обычная склока небогатого герцога с чересчур богатым вассалом. Но до нее, как мне представляется, нам сейчас нет дела. Именно в это время «Энхиридион» исчез из библиотеки маршала, и вот он объявился здесь.

С той поры минуло несколько десятилетий – не так много для человечества, однако немалый срок для человека.

Напомню, что этот самый барон Синяя Борода, как вы, мой друг, изволили его величать, был человеком неробкого десятка, соратником Жанны д’Арк. Он сражался лицом к лицу с тысячью врагов.

Барон с самого начала без всякого принуждения сознался в занятиях алхимией, что в ту пору было вполне приемлемо, хотя и не приветствовалось церковью. Сознался и в поисках эликсира бессмертия – это, как мы понимаем, тоже не подсудно. Но поскольку именно вокруг этих поисков были накручены обвинения в ритуальных убийствах, то, быть может, именно секрет вечной жизни ищет на страницах манускрипта милейший граф де Монсени.

– Ага, – хмыкнул Алекс, – в уточненном переводе выяснилось, что убивать следует вовсе не мальчиков, а представителей Савойского герцогского дома, и только их.

– Я ничего подобного не говорил, более того, никаких данных о причастности хозяина замка к таинственным смертям у нас нет, – возмутился кот, – но я не удивлюсь, если окажется, что демон в волчьем обличье и его жертвы напрямую связаны с моей, – он горделиво расправил плечи, – величайшей находкой.

Когда ближе к ужину я поинтересовался у маркиза де Караба, желает ли он продолжить наши поиски, тот лишь покачал головой и добавил глубокомысленно:

– Ищи, кому выгодно.

Вот тут я озадаченно замолк, ибо в голову мне пришла только одна мысль, что вельможа попросту не желает бить задницу о седло, трясясь по местным лесам и буеракам. Уж не знаю, как это могло помочь розыскам, но Командор упоминавшегося выше ордена, как ни в чем не бывало, отправился в замковую библиотеку, предпочитая деревьям, покрытым шелестящей зеленью, генеалогические древеса на шуршащих пергаментах родословных фолиантов. Несколько часов он там что-то выискивал да вычерчивал, но, как по-моему, время провел без всякой пользы, ибо перед закатом, глядя на меня с видом победителя, загадочно так поинтересовался:

– А что, твой господин, получается, тоже из правящего Савойского дома?

Вот уж воистину, стоило портить глаза и корпеть над рукописями, чтобы набраться этакой премудрости! Да каждый в замке, среди ночи разбуди, не открывая глаз, расскажет историю младшего отпрыска Красного графа!

О, простите, все время забываю, что прописные истины, известные любому савояру в нашем 1504 году, здесь почему-то едва ли не тайна за семью печатями.

Красный граф – сын Зеленого графа. Но если отец получил свое прозвище за любовь к цвету свежей травки, поскольку украшал оным все, что только мог, то его сын был прозван Красным за то, что доспехи его были все время измазаны кровью, то чужой, то своей. За пару лет до своей гибели этот достойнейший рыцарь и правитель решил жениться повторно.

Вернее, как было: супруга его пожелала уйти в монастырь, а он – возьми да и женись на одной весьма милой и благопристойной девице из хорошего рода. Вроде бы, даже Папа Римский одобрил сей шаг, но тогда Святейших Пап было то ли двое, то ли трое – и, видать, разрешение дал не тот. Может быть, со временем все бы и утряслось, однако на беду граф, мир праху его, сломал шею, неудачно упав с лошади, аккурат после взятия Ниццы. Скончался без завещания и оставил юную вдову с младенцем на руках. Сын Красного графа от первого брака, Амадей VIII, впоследствии сделался первым герцогом савойским. И он, стало быть, хоть и не признал брата законнорожденным, но и в бастарды его зачислять не стал, даровал титул графа де Монсени и герб с зубчатым серебряным крестом в червлени, лишь самую малость отличный от его собственного, герцогского.

Тот первый граф моему сеньору приходился как раз прадедом и, увы, не только ему, но и бедолаге Ожье. Видать, демону не было особой разницы, признан ли был молодой господин представителем рода или нет.

– Тогда выходит, – все так же хитро поглядывая на меня, спросил Алекс, – что хозяину этого замка тоже грозит смертельная опасность?

«Конечно грозит, что за глупый вопрос?!»

Я, помнится, тогда даже удивился: не ожидал от маркиза такого нелепого вопроса, но благоразумно промолчал, ибо кем бы он ни был, сыном орла или сыном мельника, здесь он – знатный гость, не мне чета, и не дело ловчего учить его уму-разуму. Что ж, как показало время, он и впрямь был не так прост, как мне в тот час показалось. Но – поди ж, знай.

– Вы правы, мессир, – поклонился я, нимало не показав своего удивления, – чрезвычайная опасность.

– Вот как? А он не показался мне не то что испуганным, но даже взволнованным.

– Мой господин – храбрый человек, – почти оскорбился я. – К тому же, он принимает все меры безопасности. Я без устали иду по следу мерзкой твари и, клянусь мощами Святого Лу, не успокоюсь, покуда не отыщу и не покараю. А теперь вот и вас монсеньор граф пригласил на ловитву.

– Но скажи, Рене, ведь все твердят, этот волк – демон, а стало быть, людское оружие против него бессильно. Быть может, граф дал тебе какой-то амулет для защиты?

Я лишь покачал головой:

– Никакой демон, будь он хоть сам враг рода человеческого, не в силах одолеть искренне верующего. Страх дает нечистому лазейку, но я, с позволения сказать, отнюдь не робкого десятка, и вера моя крепка.

– Так, стало быть, ты – добрый христианин? – словно невзначай переспросил мой собеседник. Он что, сомневается в моих словах? Я тут чуть было от гнева не задохнулся, но вовремя даже не взял, схватил себя в руки: это ж надо было такое сморозить!

– У фра Анжело не было нареканий в мой адрес, – сквозь зубы процедил я. – А если мне и доводилось грешить, ибо природа человека, увы, слаба, то непременно исполнял все, что мне предписывалось на исповеди.

– Не сомневаюсь, – кивнул маркиз и тут же задал следующий вопрос, после которого я почел лучшим для себя уйти:

– А ваш господин – он тоже добрый христианин?

Как уже было сказано, я лишь поклонился маркизу и молча зашагал прочь. Ушел без оглядки, внутренне негодуя, как так могло случиться, чтобы дворянин, да еще женатый на королевской дочери, был столь неучтив и бестактен. Знай я тогда, что вскоре на тайном совещании этой троицы прозвучит:

«Он не пожелал отвечать на вопрос. Да что там, он попросту сбежал, когда я спросил его. А стало быть, он знает об этом самом графе больше, чем говорит».

– Все очень подозрительно, – согласился в тот момент с доводами Алекса серо-черный кардинал. – Надо будет взять его в оборот».

Когда б я знал об этом совещании, наверняка бы остался и заявил:

– Мой граф – достойнейший человек и верный христианин!

Но, слава Всевышнему, не остался и не заявил.

Признаюсь, сегодня я частенько думаю, как бы все сложилось, если бы в тот момент я не ушел столь неучтиво, а честно, как подобает хорошему слуге, высказал в лицо некуртуазному гостю, что думаю по этому поводу.

Если вы полагаете, что в то время, когда Алекс, подобно, ну, мягко говоря, – дикому вепрю, рылся в корнях ветвистых генеалогических дерев савойской знати, разыскивая, «кому выгодно», его красавица-жена вышивала шелком или играла на мандолине, то вы пребываете в заблуждении.

По ее собственным заверениям, граф просто «зашел угостить ее засахаренными фруктами» и между ломтиками груши и персика очаровательная принцесса задала абсолютно, как она говорила впоследствии, невинный вопрос:

– А скажите, ваше сиятельство, в вашем замке есть призраки?

– Нет, – любезно заверил потомок Красного графа, надеясь порадовать гостью. – Вы можете отдыхать спокойно. Тут вас ничто не побеспокоит, готов поклясться в том своей честью.

Не тут-то было! Свернуть Алину с намеченного пути может лишь Алекс, и только долгим страстным поцелуем.

– Фи, это так несовременно! – возмутилась она и скорчила недовольную гримаску. – Как вы можете коснеть в дремучем мракобесии, достойном эпохи Пипина Короткого?! Вот, скажем, в Англии замки без призраков даже в дар уже давным-давно никто не принимает.

– И что же, в вашем палаццо тоже водятся привидения? – поинтересовался де Монсени.

– Ну конечно, – с воодушевлением в голосе заверила Алина. – В моей родной Гуралии, между прочим, так и говорят: «Замок, лишенный бестелесных обитателей, – не жилище, а всего лишь стены и башни, пригодные для обороны». Вот, скажем, у нас, – продолжала щебетать ее высочество, – до того, как мой дорогой супруг очистил округу и сам замок от нечисти, жил кровожадный великан-людоед. Его привидение и по сей день таскается по замковым подземельям, ужасно воет.

– И что же, ест людей? – хмыкнул граф де Монсени.

– Ну что вы, ваше сиятельство! Призрак не может есть живых людей. Он поедает их тени, особенно в полдень. Это у него обеденный час, – пояснила Алина. – Ох, как я люблю вечерами в новолуние послушать его душераздирающий вой. Это так романтично, так пикантно! К тому же, постоянно напоминает о непревзойденной храбрости моего супруга.

– У нас ничего такого не водится, – с сожалением покачал головой хозяин. – Вот разве что этот демон. Поговаривают, что он тут обитает не меньше двух сотен лет, то появляется, то исчезает. Последние два года от него воистину прохода нет.

– Ну, демон – это, конечно, мило, – со вздохом согласилась Алина, маняще блестя черными, как майская ночь, глазами из-под длинных полуопущенных ресниц. – Но это все-таки в лесу, а там, знаете ли, столько комаров, что не до оборотней. Я вот слышала, есть такие замки, где этих призраков ну просто видимо-невидимо. Вот, скажем, поблизости от нас, в Трансильвании, не так давно жил граф Влад Цепеш, по прозвищу Дракула. Рассказывают, что он пил кровь своих жертв, как добрые христиане – вино причастия. Так в его замке просто шагу нельзя ступить, чтоб не наткнуться на призрак. Или вот замок Синей Бороды…

Худое лицо графа де Монсени передернулось, будто кто-то подкрался сзади и дал ему хорошего пинка.

– Барон Жиль де Ретц никого не убивал, кроме врагов своей родины, – меняясь в голосе, процедил мой господин. – Он был храбрецом и верным сыном матери нашей, католической, церкви.

– Ну что за глупости, – небрежно отмахнулась дочь гуральского короля, недовольно морща точеный носик. – Рассказывают, что этот мерзкий колдун-душегуб прикончил сотни невинных мальчуганов, отыскивая секрет вечной молодости.

– Рассказывают также, – жестко отрезал хозяин замка, покраснев от гнева так, что лицом мало отличался от алого бархата своего джупона, – что маркиз де Караба – сын мельника и отродясь не убивал никаких великанов. Некоторые даже уверяют, что за него это сделал кот. Правда, я в это не верю. И вам, сударыня, не рекомендую верить досужим бредням!

Вот такой вот засахаренный лимон получился, доложу я вам, друзья мои.

Так уж получилось, что я слышал конец беседы. Не то чтобы намеренно подслушивал – не подумайте! Не в моих правилах совать нос в дела господина. Я просто искал графа, чтобы сообщить ему о прибытии гонца. И не какого-нибудь, а от самого нашего герцога Филиберта II. А поскольку дверь была чуть приоткрыта, а Господь наделил меня чрезвычайно тонким слухом, то весь разговор о призраках и демонах тут же долетел до меня, точно дорожная пыль, которую ветер срывает с большака и несет, сам не ведая куда, без всякого намерения и цели. Кому же вздумается пенять на ветер?

Вот и я ненароком услышал чужие слова и уже готов был позабыть о них, как подобает доброму слуге, но тут меня осенила мысль: не скрою, со мной иногда такое случается. Пришедшая в голову идея мне самому показалась непростой в исполнении, однако, прошу извинить и понять, я был доведен до отчаяния. Упорнейшие поиски злокозненного клыкастого демона в зверином обличии, как я ни бился, все никак не приносили победы. Уж я ли не усердствовал, я ли не силился перехитрить мерзкую тварь.

Но ведь если и впрямь коварный истребитель савойской знати не свой простой и незамысловатый брат-оборотень, а зловредный демон, лишь притворяющийся, как меня потом научил хвостатый профессор, – хомо метаморфум, то следует незамедлительно просить подмоги у фра Анжело.

Конечно, вряд ли наш капеллан умеет воскрешать умерших, но, ей-богу, неужто ему не под силу вызвать душу, чью-нибудь из убиенных? Совсем на чуток, – я же не прошу надолго, лишь на самую малость отвлечься от ангельского пения и вкушения нектаров в райских кущах, чтобы свершить правосудие и покарать гнусного убийцу. Кому как не покойнику знать, откуда приходит демон и куда затем девается?

Размышляя так, я стоял под дверью и едва успел отскочить, когда та распахнулась. Слава богу, что успел, ибо распахнулась она с такой силой, что, промедли я полмига, на лбу выросла бы шишка величиной с рог неуловимого зверя-единорога. Представьте себе, спаси нас господи, рогатого волка-оборотня – это совсем уж позор какой-то!

– Что ты здесь делаешь, Рене? – гневно прикрикнул граф де Монсени, метнув на меня такой яростный взгляд, что я попятился и чуть было не заскулил.

– К вашему сиятельству прибыл гонец от нашего доброго герцога Филиберта, – согнувшись в поклоне, доложил я. – Мы встретились неподалеку от замка, я сопроводил его.

– Занимайся своим делом, – все так же недовольно рявкнул монсеньор Констан, поднимая кулак к моему носу. Затем добавил, с трудом смиряя гнев: – Где он?

Глава 5

Признаться, мне редко доводилось видеть своего господина таким разъяренным. Конечно, в разговоре с принцессой он изо всех сил старался сдерживать обуревавшие его чувства, а от меня ему не было нужды таиться. Лицо храброго графа де Монсени пылало яростью, подобно раскаленному тиглю, что, в сочетании с иссиня-черной бородой, заставило бы попятиться любого безумца, посмевшего заступить путь.

Должен вам сказать, моего господина нельзя было назвать красавцем, не рассорившись с истиной. Но всякий, кто видел его хоть раз, запоминал так, что смог бы описать даже спустя десять лет. Высокий, сухощавый, точно изможденный многомесячным постом, он, тем не менее, отличался силой, неожиданной в не таком уж мощном, на первый взгляд, теле. Лицо его поражало худобой и резкой угловатостью. Глубоко посаженные глаза смотрели прямо и храбро, так что иных от этого взгляда брала оторопь. И, конечно, облик моего господина довершала борода. Столь безукоризненного черного цвета мне ни прежде, ни теперь видеть не доводилось.

Хотя уж где-где, а в Савойе, и особенно Пьемонте, черноволосых пруд пруди. Старый дворецкий, прислуживавший еще первому хозяину Монсени, говаривал, что этакий приметный окрас граф унаследовал от бабки – матери своего отца. Я, признаться, помню ее с трудом: такая себе добродушная седенькая шамкающая старушка, угощавшая сластями всю окрестную детвору. А вот на ее парадном портрете, писанном полвека назад каким-то известным живописцем, умелый мастер и впрямь не пожалел на волосы благородной дамы черной краски.

Правда, имя художника, уж извините, запамятовал. Но тут у всякого свое ремесло: кому следы да повадки звериные в голове держать, а кому – имена мастеров.

Но, как бы то ни было, я посторонился, освобождая графу путь, и он бросился к лестнице, не оглядываясь, точно кто за ним гнался. А я так и остался стоять в недоумении, силясь понять, что здесь произошло. Как выяснилось спустя мгновение, не меня одного удивила столь резкая смена настроения его сиятельства. Принцесса Алина вышла из своих покоев вслед за графом и, увидев мою ошеломленную физиономию, словно даже обрадовалась:

– А, Рене, подите-ка сюда, голубчик.

Назови меня так кто иной, вмиг бы познакомился с тяжестью кулаков этого, видите ли, «голубчика». Это ж надо такое придумать: назвать столь непотребно меня, Рене Сан-Лу! Но в устах гуральской принцессы даже это глупое прозвание звучало так, что вся моя досада куда-то вмиг испарилась и я, кланяясь, приблизился к ее высочеству.

– Не знаешь ли ты, чем это я огорчила милейшего хозяина? Мне бы не хотелось, чтобы он думал, будто я желала обидеть его.

– Не ведаю, прекрасная госпожа, – пролепетал я.

– Я лишь упомянула о замке Тиффож, который некогда принадлежал маршалу де Ретцу. А он вдруг взвился, точно я ненароком изрезала портрет его любимого деда.

– Ну что вы, сеньора принцесса, – я переминался с ноги на ногу и чувствовал, как язык прилипает к нёбу. – Отец старого графа, второй из рода Монсени, был рыцарь славный и благочестивый. Зачем же было резать?

– Да не резала я! – возмутилась Алина.

Тут, чувствую, совсем одурел, несет меня куда-то, стою ни жив ни мертв, продолжаю околесицу городить. Так, стало быть, прелестный ее облик на меня подействовал. Вот и пойми – что я, раньше девок не видел? Видел. И порой весьма преизрядных. Ан нет, тут язык заплетается и поделать с собой ничего не могу! Может, оттого, что она не только собой хороша, а еще и принцесса?

Это я так в тот миг думал. Вот, значит, стою и рассказываю девице этой все подряд, что в голову приходит:

– Да вы сами, ежели хотите, поглядите. В Шпалерном-то зале, ну, там, где граф вас намедни принимал, семейные портреты висят. Там и его, и супруги его, покойной дамы Жильберты.

Она так остановила меня и говорит:

– Да, мой друг, я бы очень хотела взглянуть на их портреты.

Между тем, пока я докладывал графу о прибытии гонца, а затем лепетал, как нерадивый школяр перед строгим учителем, насчет родни моего господина, совсем неподалеку состоялась довольно занятная беседа между маркизом де Караба и его домашним питомцем, хотя, быть может, вернее назвать его служебным питомцем, но это уже не мое дело. Так вот, серо-черный кардинал прошествовал в библиотеку, постучал длинным когтем по спине маркиза, а добившись его внимания, заговорил таинственным шепотом:

– Алекс, перестань лепить буковку к буковке, ученость не к лицу благородному рыцарю. Займись делом: мне срочно нужны бочка валерьянки и десять головок сыра.

Охотник за демонами поглядел на него изучающе (во всяком случае, сам он потом живописал свой взор именно так) и произнес со скорбью в голосе:

– Друг мой, знаешь ли ты, что кошачий алкоголизм неизлечим?

Профессор, опять же, по его утверждению, вспыхнул от негодования, и, хотя под шерстью этого было не видно, огонь в глазах выдавал самое горячее возмущение.

– Попрошу без насмешек и гнусных инсинуаций! – гневно заявил он. – Да, быть может, я вчера и позволил себе несколько лишних глотков, но это лишь от переживаний. Как говорится, «после боя сердце просит…». Вместе с тем, всякому, кто имеет глаза, видно, что я тружусь не покладая лап, в то время как некоторые глупо насмешничают и прохлаждаются в библиотеке.

– Ну, хорошо, хорошо, – пошел на попятную Алекс. – Я был не прав, ты работаешь. Но все же объясни, зачем тебе сыр и бочка валерьянки?

– Нужно – и все, – продолжал дуться котофей. – Так сказать, для производственных целей. А ты сиди дальше, шуточки обдумывай. Маркиз выискался! Да я таких маркизов, если хочешь знать, из любой деревенщины наделаю. Вон, хоть из Сан-Лу. Так сказать, в знак благодарности за небольшую помощь в деле моего геройского одоления псов.

– Ладно-ладно, твоя взяла! – рассмеялся Алекс, выставляя перед собой ладони, будто демонстрируя, что безоружен и не намерен оказывать сопротивление. – Но сам посуди, где я тебе посреди местных лесов отыщу целый валерьяновый пруд?

– А это уж не мое дело, – чуть отходя, буркнул кот. – Я уже обо всем договорился, блеснул дипломатическим талантом. Твое дело маленькое – обеспечить детали.

– Бочка валерьянки – это не детали! – посетовал маркиз.

– Ха! – кот надменно поднял голову. – В сравнении с тем, чего достиг я, это даже не деталь, это какой-то микрочип, и мне горестно будет докладывать начальству, что гениальная, ибо разработана лично мной, операция сорвалась из-за того, что кто-то, не будем показывать пальцем, хотя это был Алекс Орлов, не потрудился обойти местные аптеки и купить немножечко валерьянки.

– Ничего себе! – возмутился маркиз. – Если подобная емкость – это немножечко, то сколько, по-твоему, «множечко»?

– Не будем вдаваться в подробности, это всего лишь тот разумный минимум, на котором мы сошлись, – парировал кот. – К тому же, если ты перестанешь ограничиваться внешним обличьем хомо сапиенса, а действительно активизируешь свою умственную деятельность, то всегда сможешь объявить, что валерьяна нужна тебе исключительно в целях борьбы с демонами. Вот смотри, – кот уселся на стол рядом с сеньором маркизом и поднял указательный коготь, – даже такому невежде, как ты, следует знать, что представляет собой валерьяна. Так вот, сие чудодейственное растение, именуемое также кошачий мяун, в смысле, маун, оно же – лесной ладан, не только управляет мыслью, как полагал Плиний, не только обладает манящим запахом, как полагала Клеопатра, велевшая разбрасывать нарезанную валериану вокруг своего ложа, но и… – Профессор уставился на Алекса в ожидании немедленного ответа.

– Что «и…»?

– О господи, я же проговорился, я же дал тебе подсказку! Нельзя же все время думать о чем-то постороннем, даже если это постороннее – твоя жена!

– Алина мне не посторонняя! – возмутился Командор.

– Не уводи разговор в сторону, там нет ничего полезного для дела! Итак, мой неоперившийся орленок, как я уже сказал, иное название этого замечательного, этого волшебного корня – лесной ладан. А кто боится ладана? – ученое животное насмешливо сощурило глаза.

– Черт! – выпалил Алекс так, что углубленный в изучение толстого фолианта библиотекарь бросил укоризненный взгляд на невоздержанного на язык вельможу.

– Не привлекай внимания, Командор! За нами следят! Не забывай, мы в тылу врага, – зашипел хвостатый полковник. – Но ты прав – черт, сиречь, демон, – он перешел на драматический шепот. – А раз ты ловишь демонического волка, тебе следует изготовить противочертное снадобье, затем разбить местные леса на квадраты и, опрыскивая их получившимся зельем, теснить демона в подготовленную ловушку.

– А что, это ты хорошо придумал, – восхитился Алекс.

– Ау, маркиз, приди в себя! Это всего лишь байка, которую ты должен рассказать хозяину замка. Валерьянка нужна совсем для других целей. На поливание леса ее легко будет списать.

– Господи, я с тобой уже запутался! – раздосадованно бросил храбрый Командор.

– Напротив, друг мой, со мной ты как раз имеешь шанс выпутаться.

– Или попасть в ситуацию еще более заковыристую, чем нынешняя.

– Да, бывало и такое, – самокритично подтвердил полосатый ученый. – Но прошу учесть, ночь темнее всего перед рассветом. К тому же, разве эти ситуации в результате не оказывались кратчайшим путем к победе?

– Насчет кратчайших ничего сказать не могу, – хмыкнул маркиз де Караба. – Идти другими путями у нас как-то не получалось.

– Пустое, – отмахнулся кот. – Отбрось дурные мысли!

– Пока ты не объяснишь толком, что задумал, они меня в покое не оставят, съедят поедом.

– Прошу отметить, друг мой: не только задумал, но и сделал. Благодаря своей нежной подруге Беллуче, я завел близкое знакомство с местными котами. Не скажу, что это была приятная встреча, но куда уж им было тягаться с настоящим полковником, – котофей приосанился и погладил лапой роскошные усы. – Вскоре они сообразили, что придет час, и я уеду, а крошка Беллуча в слезах останется здесь, и тогда ей понадобится тот, кто сможет ее утешить. Алекс, что ты на меня так смотришь, будто я в твоем хот-доге подменил сосиску на дохлого мыша? Кошечки, особенно такие прелестные, нуждаются в постоянном утешении.

– Интересно, что по этому поводу думает твоя супруга? – ехидно поинтересовался маркиз де Караба.

– Ну тебя, Алекс, что за блажь? Ей совсем не нужно думать про эти глупости! Это же только для пользы дела. Вот, скажем, если бы тебе для решения очень важной оперативно-стратегической задачи нужно было поцеловать спящую красавицу, тем самым разбудив ее папашу и все королевство с его армией и флотом, ты что, в этот миг стал бы оглядываться, как на это посмотрит Алина?

– Как на это посмотрит Алина, я и так знаю. Лишь бы сковородки рядом не оказалось. Но все равно, целовать спящую красавицу я бы не стал. И даже не потому, что за сто лет на ней скопилось пыли столько, что и лица не разглядеть. Да и армия, продрыхшая столько лет, много не навоюет. Лучше уж без этаких союзников обойтись.

– Ладно, это к делу не относится. Ты меня все время отвлекаешь. А я, между тем, пытаюсь сообщить тебе важную новость.

– Давай, сообщай.

– Вот она, людская благодарность! – оскалился кот. – Столько проницательности, столько такта, столько изощренной дипломатической игры, блеска ума – и что в ответ: «Давай, сообщай»?! Я жажду заслуженных оваций, пусть даже тихо и под столом. Ну да ладно, внимай и благоговей. В результате проведенных мной гениальных переговоров, местные коты согласились всего только за одну бочку валерьяны установить круглосуточное наблюдение за его сиятельством графом Констаном де Монсени и всеми его домочадцами – так, на всякий случай.

– Браво, действительно недурно придумано.

– Недурно? Это гениальный план!

– Пусть так, – согласился Алекс. – А сыр, я так понимаю, на закуску?

Глаза пушистого дипломата мечтательно затуманились.

– К здешней валерьянке я бы предпочел камамбер, но у местных котов плебейские вкусы: им подавай мясо, да еще не обработанное термически.

– В смысле, мышей и крыс?

– В целом ты прав, но есть огорчительное «но». – Сыр как раз именно для мышей, – его аж передернуло от собственных слов.

– Да-да, ты не ослышался. Нам пришлось заключить перемирие сроком на три дня. В обмен на мое миролюбие и десять головок сыра замковые мыши согласились постоянно наблюдать за подвальной лабораторией и сообщать, кто и что будет там делать. Ну, а если эти мерзкие писклявые твари станут тревожить господина чернокнижника, ему придется впустить в лабораторию кошку, что нас также устраивает. Так что, Алекс, подсуетись, займись деталями.

В библиотеку стремглав вбежал графский паж. Не обращая внимания на маркиза и его мохнатого друга, он подскочил к углубленному в работу библиотекарю и объявил:

– Граф немедленно требует вас к себе!

– Что за неуместная спешка? – опуская в бронзовую чернильницу отточенное гусиное перо, недовольно поморщился хранитель книжных сокровищ.

– Завтра в замок приезжает герцог Савойский, – принимая надлежащий случаю вид, объявил паж. – Монсеньор граф желает отдать вам некоторые распоряжения.

– Я скоро вернусь, господин маркиз, – обращаясь к Алексу, поклонился ученый муж. – Надеюсь, мое отсутствие не покажется вам слишком долгим.

Де Караба милостиво кивнул.

– Вот видишь, – прошептал пушистый советник по околовсяческим вопросам, – тебе следует поторопиться с валерьянкой. Демонический волк очень любит охотиться на представителей Савойской династии. А тут не какой-нибудь девятый отпрыск с боковой ветки, а сам глава дома. Так что если мы проморгаем супостата, тебе все равно придется озаботиться валерьянкой.

Едва успел я сопроводить блистательную принцессу в Шпалерную залу полюбоваться величественными портретами сановных предков моего господина, мальчишка-паж примчался с сообщением, что хозяин немедленно требует меня к себе. Я с извинением откланялся.

– А что это за гербы? – вслед мне бросила дочь гуральского короля.

Признаться, этот вопрос меня несколько огорошил. Как может столь вельможная дама не знать если не все, то хотя бы большей части изображенных в медальонах родословного древа гербов? Едва ли не любой шевалье на территории Франции может прочитать их, даже разбуди бедолагу посреди ночи. Воистину благородной даме Жильберте было чем гордиться – ее род восходил к первейшим баронам империи. Дед же моего господина, хоть и приходился родней Савойскому дому, был лишь вторым графом Монсени, как я докладывал, несколько сомнительного происхождения. Так что, заказывая портрет, отец моего сеньора велел художнику нарисовать развернутый пергаментный свиток, якобы свисающий со стола, с изображением раскидистого, украшенного коронованными гербами родословия старой госпожи.

– Ну да, ну, в смысле, конечно, я понимаю, – кивнула Алина, углубляясь в изучение роскошного полотна.

Ее голос звучал мне вослед, но приказ требовал спешно идти за пажом, как бы ни глодала досада, что никак не успеваю дойти до фра Анжело и обсудить методу вызова духов.

Я застал графа де Монсени на боевой галерее донжона, созерцающим дальние леса, чуть размытые дымкой надвигающихся сумерек.

– Ты заставляешь ждать себя, Рене, – недовольно объявил сеньор. – Где тебя носит?

Должно быть, в этот день звезды сулили много неожиданностей. Вот и сейчас я, пользуясь тем, что граф не видит, состроил неподобающе удивленную гримасу. Как же, спрашивается, его сиятельство давно меня ищет, если совсем недавно едва не расшиб мне лоб дверью? Но ведь не станешь такое произносить в лицо господину?

– Ее высочество пожелали насладиться созерцанием портретов ваших славных предков. Я сопроводил ее, там меня и застал паж.

– Вот как? – де Монсени повернулся и вперил в меня тяжелый, словно эпитимья, взгляд. – Напомню, мой дорогой Рене, сопровождать принцессу – не твоя забота.

Я промолчал, опустив голову. Что толку спорить с хозяином? Тем более, по сути, он прав.

– Ну да ладно, пустое, – его сиятельство махнул рукой. – Я хотел говорить с тобой совсем о другом. Ты поутру выезжал с маркизом в лес?

– Да, мой господин.

– И как он тебе?

– Если позволите говорить начистоту, признаться, от охотника за демонами я ожидал большего. Не то чтобы он вовсе не разбирался в следах, однако не замечает множества знаков, которые немало говорят опытному ловцу.

– Вот как? – граф вновь повернулся к дальнему лесу. – Утром я расспросил стражников, дежуривших у моста. Они утверждают, что маркиз и его спутники появились на дороге, словно ниоткуда. Они не переправлялись ни через мост, ни через реку вброд.

– Мне довелось увидеть их чуть позже, – кланяясь, подтвердил я, – однако на их сапогах действительно не было пыли, их одежда была абсолютно сухой и совершенно чистой.

Мессир Констан молча выслушал мои слова и еще некоторое время стоял, точно в забытьи, глядя, как вдали, предвещая ветреную погоду, краснеет закат.

– Рене, – наконец сказал он, – я знаю тебя едва ли не с младенчества, и, тебе известно, доверяю больше, чем остальным слугам. То, что я тебе хочу сказать, должно остаться между нами.

– Я полностью к вашим услугам, монсеньор.

– Мне очень подозрителен этот маркиз. Я тут разузнал, он вовсе не так знатен, как желает показать. Но вот на чем сходятся все, кто хоть что-то слышал об их истории. Тот великан-людоед, которого он и этот кот уничтожили, ко всему прочему, был страшным колдуном, и все его наследство, как можно понять, досталось этой странной парочке.

Я почти уверен, что именно колдовством они приманили это прелестное дитя, ты понимаешь, о ком я говорю. Теперь они хитро используют принцессу Алину для столь низменной цели, как отвлечение внимания простофиль. Именно так они и проворачивают свои грязные делишки.

Я разослал гонцов на все ближайшие постоялые дворы и в Париж, чтобы выяснить, появлялись ли там маркиз де Караба и его спутники. До выяснения истины я намерен задержать их тут и, если понадобится, спасти юную принцессу из коварных рук и нечистых лап.

Все бы ничего, но завтра сюда прибывает герцог, он желает сам лично возглавить охоту на волка-демона. И, признаюсь, маркиз очень меня тревожит. Пока у меня не будет доказательств, я не смогу его бросить в подземелье. Да и поможет ли подземелье, если он маг и чернокнижник? – Он вновь замолк и обернулся ко мне, точно пораженный внезапно явившейся мыслью: – Послушай, а что, если именно он натравил волка-демона на Савойский дом? Может, именно по его указу погиб наш дорогой Ожье?

Глаза у меня вспыхнули, я сжал кулаки, готовый немедленно расправиться с мерзавцем.

– Погоди, – видя мое рвение, остановил граф. – Это всего лишь предположение, хотя и очень похожее на правду. Завтра приедет герцог. Если наши подозрения не безосновательны, маркиз пожелает участвовать в охоте и непременно проявит себя. Возможно, он и прибыл сюда для того, чтобы нанести решающий удар. Ведь что может быть резоннее, чем предположить, что герцог прибудет к месту гибели его младшего брата.

Я стоял, потрясенный злобным коварством тех, кого недавно самолично привел под эти гостеприимные своды, и чувствовал, как шерсть сама собою пробивается и шевелится промеж лопаток. Между тем граф продолжал развивать свою мысль:

– А ведь с тех пор, как наш добрый правитель стал не просто герцогом Савойским, а также и королем Иерусалима и Кипра, он, по сути, является первейшим среди христианских монархов, хотя владения его, увы, и заняты сарацинскими псами. Быть может, это они подослали наемных убийц, дабы сокрушить твердыню нашей веры? – в голосе моего сеньора звучал неподдельный ужас.

Я побледнел и, когда б не удерживал меня хозяин, схватил бы один из луков, что хранились на боевой галерее для стражников, и помчался вниз по лестнице, накладывая стрелу на тетиву, чтобы незамедлительно прикончить негодяев.

– Не торопись, – остановил меня де Монсени. – Сегодня мы постараемся вызнать побольше о «гостях». Улыбайся и ни в чем не противоречь им. Но вот позже, на охоте, я желаю, чтобы ты постоянно находился между добрым герцогом Филибертом и этим, с позволения сказать, маркизом. Запомни – постоянно и непременно!

– Будет сделано!

– В случае необходимости действуй быстро и решительно. И помни, маркиз де Караба и его хитрые уловки не должны сбить тебя с толку!

Глава 6

Вскоре после того, как почтенный магистр свободных искусств, знаток древних языков и профессор античной словесности Туринского университета, одним словом, наш славный библиотекарь, кряхтя, поплелся к сеньору графу, хранилище бесценных фолиантов удостоилось визита ее высочества Алины Гуральской. По виду – сама Жанна д’Арк, только что сбросившая англичан в море. Принцесса была в отличном настроении, я и представить себе не мог, что полотна наших мастеров оказывают такое благотворное влияние на расположение духа коронованных особ. Увидев ненаглядного супруга, пререкающегося с Мурзиком (господи, прозвище-то какое нелепое), дама направилась к столу.

– Мальчики, у меня есть подозрение, – заявила она, усаживаясь на столешницу чуть в профиль, чтобы Алексу было удобнее разглядывать ее приподнятую шнурованым корсажем грудь.

– Что за день такой, – вздохнул Командор, – у одного заказ на бочку валерьянки, у другой – подозрения. Никаких условий для спокойной методичной работы!

– Не будь занудой, – принцесса вздернула носик. – Возможно, я нашла ключ к разгадке.

– Обычно говорят «ключ к загадке», – поправил ученый кот.

– Вы что, сговорились? – тут же возмутилась девушка. – В общем, смотрите.

Она взяла в руки свисающий конец изукрашенного самоцветными каменьями пояса, нажала на кристалл, вделанный в узорную накладку, и сквозь граненый кусочек горного хрусталя, оправленный в бронзу, на гладкое дерево столешницы ударил тонкий луч света, моментально отобразивший на древесине ряд гербовых медальонов.

Это уж потом, на Базе, меня познакомили с подобной спецтехникой. Кто бы мог подумать, что в столь простую штуковину, как пояс, можно вмонтировать камеру, да еще и с проектором?

– Что это? – разглядывая картинки, поинтересовался кот.

– Родословное древо бабушки нынешнего графа.

– Занятно, занятно, – агент 013 поскреб когтем один из гербов. – Ты что же, полагаешь, это поможет разузнать, каким образом книга из замка Синей Бороды очутилась здесь?

– Ну да. Минут двадцать назад я будто невзначай упомянула Тиффожского душегуба в беседе с графом. Вы бы видели, как он вспылил, – словно я наступила ему на больную мозоль.

– Ну-ну, продолжай, – радуясь успехам жены, улыбнулся Алекс.

– Все графы де Монсени – здешние. Стало быть, как вариант, книгу могла привезти в качестве приданого жена одного из них. То есть, матушка или, скорее, бабушка нынешнего хозяина замка. Уж больно сильно месье Констан распереживался, явно за живое задела. Хотя, может быть, и прабабка, учитывая местные традиции ранних браков. Но это вряд ли. Всем же известно, что светским дамам некогда заниматься детьми, у них серьезные дела, балы, приемы. Так что дети чаще растут на попечении бабушек. Отсюда и столь взволнованное отношение к упоминанию о Синей Бороде. Надо проверить, не приходится ли бабушка Констана де Монсени родней барону Жилю де Ретцу.

– Или же кому-нибудь из его судей, – предположил кот. – Ведь дочери казненного не удалось отыскать книгу.

– Может, и так, – согласилась девушка.

– Алина, – задумчиво предположил Сын Орла, – но ведь чаще всего у человека две бабушки.

– Ха! – принцесса с превосходством глянула на супруга. – Ты же был в Шпалерной зале, сам мог убедиться: одна бабка изображена едва ль не самим Леонардо, а другая – нечто усредненно белесое, с тем лишь, чтобы ее без труда можно было отличить от дедушки.

– Ты права, девочка моя, – разглядывая гербы, едва ли не сладострастно промурлыкал кот. – Ты гениально права. А вам, маркиз, стоило бы получше изучить нравы европейской знати. Предки, все равно, мужского или женского пола, по линии отца важнее, чем по линии матери. А эта особа, я вам скажу, и впрямь презанятная. Она бы сделала честь не то что отпрыску побочной линии Савойских герцогов, но и самому здешнему монарху.

– Почему ты так решил? – удивился Алекс.

– Потому что я внимательно читал Дюма. Вот, смотри: видишь золотой гербовый щиток с красным крестом и голубыми птичками меж лопастями?

– Конечно вижу.

– Это герб Монморанси, – с видом торжественного почтения констатировал пушистый профессор. – Сей род считался первейшим среди французских пэров. Именно его глава имел высокое право после смерти государя возглашать: «Король умер. Да здравствует король!» В общем, Алекс, что ты сидишь, как засватанный? Где-нибудь здесь должен быть толковый гербовник французской знати.

Конечно, в библиотеке моего господина имелись геральдические армориалы, но всю эту суету вокруг герба Монморанси можно было не затевать, стоило лишь выпить пару кубков с его сиятельством. Владетель Монсени и сам бы непременно рассказал, что род его с одной стороны восходит к племяннику Карла Великого, первого государя Нижней Бургундии, ставшей впоследствии герцогством Савойским, а с другой – к знатнейшему роду Монморанси. Его основатель еще в XII веке взял в жены вдову французского короля Людовика VI и был регентом при его сыне, будущем Людовике VII.

Я слышал эту историю раз двадцать, всякий раз, когда в замке останавливался кто-то из почтенных гостей. Уж тут бы монсеньор точно не преминул блеснуть родословной, ибо, как я уже знал, ни в грош не ставил титул поддельного маркиза, зато, не скрывая неподдельного интереса, засматривался на его очаровательную супругу. Конечно, при живой-то жене так поступать грешно, но с одной стороны, я и помыслить дурно не мог о своем хозяине, а с другой искренне полагал, что доблестный сеньор де Монсени желает спасти бедную заблудшую овечку из когтей гнусных чародеев.

И потому я спускался по лестнице, так глубоко задумавшись о том, что надлежит предпринять, что едва не отдавил хвост одному из замковых котов. Его возмущенный ор вывел меня из оцепенения. Кот глядел на меня, точно спрашивая, в своем ли я уме. Еще бы, все эти мышеловы прекрасно знают, что я не хуже них вижу в потемках и в нормальном состоянии не имею привычки топтаться по чужим хвостам. Уж кто-кто, а я-то знаю, до чего это неприятно. Но, как бы то ни было, пока я спускался, пока извинялся перед обиженным животным, Алекс притащил увесистый том с множеством ярко раскрашенных гравюр, изображавших гербы французской аристократии и межродовые связи. Видеть этого я, конечно, не мог, ибо не обладаю завидным искусством чародеев проникать взором за каменные стены, но рассказ об этой странной истории запал мне в душу. Впрочем, так бывает, когда оказывается, что тот, с кем ты вырос бок обок, совсем не то, что ты думаешь. Разочарование выжигает на сердце очень глубокие шрамы.

– Так, – профессор начал деловито перелистывать яркие пергаментные страницы, – Бургундия, Нормандия… А это у нас что – Шампань или Прованс? Та-ак, – протянул он, – вот этот герб здесь имеется. – Знаменитый ученый пристально уставился в рукопись и начал читать по слогам: – Де Ко-ти-ви сеньор де Тай-берг. А это у нас… – он задумался. – Постойте, у герцога Жана Нормандского был секретарь, некий сеньор де Тайберг. Его подпись стояла в ответе на запрос Марии де Ретц. Я еще, помню, удивился: Тайберг звучит совсем по-немецки, и вдруг французское de. А в каком месте этот герб имеется у нас? – он глянул на проекцию. – Ага, это брачная гербовая связка. Первый муж – этот самый герцогский секретарь, а с другой стороны – второй герб… – кот перевернул еще несколько страниц. – Ого! Граф де Монфор-Лаваль. Посредине – герб благородной дамы, вот он, в виде ромба: в золотом поле окаймленный лазурью диамантовый крест. Это у нас… – котофей вновь углубился в поиски, затем тихо мяукнул и ошеломленно поглядел сначала на Алину, затем на Командора. – Батюшки-светы, вот это удача! Все, девочка моя, выключай проектор, дальше искать не нужно.

– Что ты там нашел? – возбужденно спросил Алекс.

– Объяснение, мой друг, полное и всеобъемлющее объяснение. Вот этот герб, – он ткнул в манускрипт.

– С гусем на голове? – уточнила Алина.

– Это не гусь, а лебедь, – наставительно, почти оскорбившись, парировал хвостатый умник. – И не на голове, а в нашлемнике. Герб не чей-нибудь, а Жиля де Лаваль-Монморанси, графа де Бриенн, сеньора д’Ингранд де Пузаж, де Тиффож, де Машекуль и многое-многое другое, – кот указал на длинный список титулов, – более известный как Жиль де Ретц. Так что, друзья мои, можно утверждать, что достопочтенная Жильберта де Монсени, в девичестве графиня де Монфор-Лаваль, – внучка Синей Бороды и одновременно – любимая бабушка здешнего сеньора.

По всей видимости, шевалье де Тайберг сумел найти «Энхиридион» и, не слишком вникая в суть книги, являвшей предмет горячего интереса наследницы великого множества земель и замков, поставил ей условием возврата книги – замужество. А могло быть и наоборот: Мари де Ретц охмурила не в меру ретивого секретаря, лишь бы добраться до заветного манускрипта. Но к делу это не относится. Как и то, что после женитьбы этот малый долго не протянул. Конечно, можно предположить совпадение, сослаться на смутные времена, но, если реально смотреть на вещи, о нравах семейства подобный финал тоже может свидетельствовать самым недвусмысленным образом.

Так или иначе, стоит предположить, что драгоценный фолиант оказался у крошки Жильберты, а она доставила его в Монсени. Кстати, – серо-полосатый кардинал обвел соратников задумчивым взглядом, – хорошо бы уточнить, не связано ли с появлением сей почтенной дамы внезапное обогащение графского рода? Я не исключаю, что в этом древнем трактате содержится рецепт философского камня, обращающего свинец в золото!

…Стоит ли говорить, что я, получив указания от моего господина, отправился к нашему благочестивому капеллану фра Анжело. Во-первых, я чувствовал себя изрядно нагрешившим, ибо навлек вражьи силы на дом своего хозяина и благодетеля, а во-вторых, надо же было, в конце концов, разобраться с этим треклятым демоном. Осведомившись у встреченного мной на лестнице библиотекаря, не в его ли владениях нынче святой отец, и получив отрицательный ответ, отправился в замковую церковь, где и застал духовника погруженным в глубокие размышления. Громкий храп служил знаком, предостерегающим невеж от вторжения в созерцательное уединение моего духовного пастыря. Я постоял, не зная, как быть, но, едва собрался тихонько удалиться, фра Анжело открыл глаза и, оторвав щеку от молитвенника, зевая, пробасил:

– Мир тебе, Рене.

– И вам мир, – я начал кланяться, соображая, как яснее изложить свое дело. Наконец я осмелился говорить, и, выслушав меня, фра Анжело снова впал в задумчивость, прикрыв глаза. Простояв так, покуда не погас огонек свечи перед молитвенником, я сдавленно кашлянул, чтобы привлечь внимание к своей особе.

– Да, – открывая глаза, заговорил фра Анжело, и у меня сложилось впечатление, что он продолжает прерванную речь, – именно поэтому я говорю тебе: существует также множество разнообразных мелких демонов, сиречь бесов, которые окружают любого христианина в любой час, где бы тот ни находился. Следует знать и никогда не забывать об этом, сын мой. Так, скажем, в домах обитают кобольды, в конюшнях – гоблины, а есть еще лютины, полтергейсты, феи, брауни, добби, хобхерсты и многие другие. От них иногда бывает толк, однако ж все они капризны и ненадежны, но вместе с тем, хоть они и подневольны врагу рода человеческого, служителям церкви нельзя оставлять попыток вернуть их на путь истинный.

Так, скажем, во времена британского короля Ричарда I, известного также как Ричард Львиное Сердце, у некого сэра Осборна де Брейдвелла жил демон Маликин, видом напоминавший ребенка. Пуще всего на свете он любил обсуждать с местным капелланом Священное Писание, и это все на сладкозвучной латыни. Правда, он еще приворовывал еду у хозяев, но тут, как говорится, цум квикум – каждому свое!

Или вот еще: в «Анналах Фульде» за 858 год описывается, что близ города Бингена, что на Рейне, демон швырялся камнями, колотил молотом по стенам домов, ругательски ругался, но вместе с тем помогал жителям отыскивать украденное. Из чего следует, – капеллан назидательно поднял указующий перст, – что и самые низшие, падшие сущности имеют некую искру справедливости и, быть может, добра, искру, из которой нам с христианским смирением надлежит раздуть очистительное пламя.

Фра Анжело поглядел на меня с полным удовлетворением, любуясь произведенным эффектом. Он-то, конечно, да – горазд всякие мудреные словеса сплетать. Да только ж мне что с этим делать? Мне бы чего попроще.

– А как бы, – спрашиваю, – вызнать, где логовище у того злобного демона, что в наших лесах волком оборачивается, и как его загнать поглубже в адское пекло, чтоб ни дна ему, ни покрышки? Можно ли со всем почтением вызвать духа, ну, скажем, покойного герцога Амадея, а лучше нашего доброго графа Ожье, чтобы растолковали, откуда демон выпрыгнул и куда затем подевался?

Тут фра Анжело не на шутку нахмурился, я даже подумал, что выгонит прочь из храма.

– Да знаешь ли ты, что это есть не что иное, как злокозненная некромантия?!

Что там за мантия, я, право, не понял и спросить не успел, ибо в этот момент в часовню ввалился маркиз де Караба и прямо так с порога, лишь наскоро перекрестившись, заявляет:

– Святой отец, а нет ли у вас спиртовой настойки корня валерьяны?

Фра Анжело только руками всплеснул от огорчения, что не может помочь высокородному гостю, кинул на меня укоризненный взгляд, как будто я сам все его запасы вылакал, а не колдовской зверушке отдал. И говорит:

– Увы, закончилась.

А маркиз ему в ответ:

– Черт, хреново!

Это ж надо – упоминать нечистого в храме! Тут-то мне все сразу понятно стало…

Прошу извинить, здесь я чуток запутался в рассказе: это мне тогда показалось, что стало понятно, но кто ж тогда мог подумать, да что подумать – вообразить, как оно все обернется? А в тот момент я для себя окончательно уяснил, что граф все доподлинно уразумел и вражий замысел коварный разгадал.

Раз так – я стою, улыбаюсь и вида не кажу. И вдруг этот де Караба поворачивается ко мне, смотрит этак пристально, будто я у него золотой дукат из мошны стянул, и спрашивает:

– А ты, любезный друг, не знаешь тут поблизости какую-нибудь травницу или ведьму, чтоб у нее валерьянового корня можно было накупить, да побольше?

Я от неожиданности ни жив ни мертв, хотел было вспылить, хряснуть маркиза кулаком промеж глаз – какой я тебе любезный друг?! Топор и плаха тебе брат с сестрой! Но графский указ в голове накрепко сидит, точно рогатина в медвежьем брюхе! А потому лишь киваю, улыбаюсь и взглядом из храма маню, вроде как негоже здесь о ведьмах распинаться, на заднем-то дворе куда сподручнее.

Маркиз быстро сообразил, что к чему, вышел за мной во двор. Я ему тихо так на ухо и говорю: есть, мол, тут одна старуха, травами да кореньями промышляет, в лесу живет одна-одинешенька. Так что если и можно где-то снадобье найти, то аккурат у нее. А про себя, значит, думаю: «Вот тут ты, рыло демоническое, и попался! Как же ты славного нашего герцога извести сможешь, ежели окажешься в подвале старой башни, связанный по рукам и ногам? А лучше – прикованный. Там в стене цепи были, я точно помню».

Тут надо пояснить: я-то окрестности Монсени знаю получше, чем закоулки собственного носа, а среди тех, кому мои писания на глаза попадутся, вряд ли кто найдется, бывавший в моих родных краях, да еще в самом начале XVI века. Мне тут совсем недавно Алекс фотокартины показал тех самых мест, где я вырос. Так я потом три дня ни есть, ни говорить не мог. Вместо замка с его мощными башнями и высокими стенами какие-то мерзкие лужайки и домище с окнами в три человеческих роста. Это ж кто такую блажь удумал?! Как, спрашивается, лучникам и арбалетчикам за такими окнами укрываться?! А что там вместо леса… Тьфу, а не лес! Тут уж точно демоны постарались.

Ну, да я опять не о том. Старая башня, о которой я упомянул, торчит на мысу корявым зубом, кругом чаща, а чуть дальше – обрыв, шагнул – и поминай, как звали. Покуда вниз долетишь – как раз «Отче наш» прочитать успеешь. Кто ее построил – не ведаю. Библиотекарь, помнится, сказывал, что сам Цезарь, когда против Ганнибала воевал. Ну, да и это не важно. В прежние времена в башне сторожевой пост был, затем темница, а затем горы тряхнуло, верх башни и осыпался. С тех пор ее не отстраивали, но всякие люди захаживали. И я в том числе. Следил, чтобы лесные разбойники гнезда там себе не свили. А как этого Командора услышал, так сразу сообразил, на что старая башня пригодится. Поэтому таким себе корыстным недоумком прикидываюсь и говорю:

– Ежели наградой не обидите, то ночью вас к старухе сведу. А там уж с ней сами рядите, что да как.

Маркиз, вижу, клюнул. Только стал спрашивать, а никак, мол, нельзя, чтобы не ночью, а пораньше? Тоже мне, умник выискался! Я лишь руками замахал:

– Чур меня, чур! Какое уж там днем – не дай бог, хозяин узнает, беды не миновать!

А сам думаю: хозяин непременно узнает, но тут для пользы дела подготовиться нужно, чтоб этот де Караба заранее подвоха не учуял. В общем, слово за слово, сговорились после вечерни идти к ведьме за кореньями. А ведь, так подумать, могли бы и не пойти…

Глава 7

Одним словом, я был вполне доволен и своим замыслом и беседой с хитроумным маркизом. Еще бы мне не радоваться, ведь до сего дня я не числил себя каким-нибудь ловкачом, способным обвести вокруг пальца ближнего своего, и не какого-нибудь простака, а поднаторевшего в интригах вельможу! Но с Божьей помощью мне все удалось. Командор ни в чем меня не заподозрил. Поулыбавшись для порядку, я со всех ног устремился в старую башню. Надо было подготовить западню.

Уж если противник хитер, а в этом у меня не было ни малейших сомнений, надо продумать любые мелочи, лишь бы не дать ему ни единого шанса вывернуться из силков. Когда устроенное мной «потаенное обиталище старухи-ведьмы» приобрело вид, примерно соответствующий расхожему представлению о жутковатой, заброшенной трущобе, я сообразил, что совершил ошибку. Не то чтобы фатальную и, прямо скажем, вовремя сообразил: как же может обходиться колдунья без самых разных снадобий и зелий, с помощью которых она творит свои чародейские дела?!

Вскочив в седло, я поспешил в ближний городок, чтобы накупить там всяких-разных трав, а если получится, то заодно сушеных жаб и крылышек летучей мыши. Этих тварей, впрочем, и в самой башне водилась тьма-тьмущая, но упаси бог меня касаться руками этого дьявольского отродья!

Время было уже не базарное: еще не доехав до городских стен, я слышал, как церковные колокола отзвонили сигнал к обедне, но всех, кто мне был нужен, я прекрасно знал. Навестить их было лишь делом времени. Еще бы, все местные травницы и знахари как одна у меня в лесах корешки да травки собирают. Мне ли не знать, к кому идти!

Но тут как раз меня ожидала новость. Едва я приехал в город, едва стал спрашивать у знакомых бабок о разных цветочках-корешочках, вдруг, на тебе, выяснилось, – еще до обедни некий знатный вельможа, совершенно не стесняясь в расходах, скупил в нашем городишке как есть всю валерьяну. Подчистую! Любых иных трав, цветов, и даже грибов, хотя мне неведомо, на что они годятся, мне предложили целый воз. А вот эту самую валерьяну, пропади она пропадом, удалось найти только в одном месте, да и то лишь потому, что старуха Нини со своего ночного шабаша вернулась уже на рассвете. И, понятное дело, дрыхла без задних ног, когда выгодный покупатель сорил монетами под немые благословения местных ворожей.

Должно быть, ужасно сожалея об упущенной выгоде, Нини попыталась и мне заломить несуразную цену. Пришлось, неотрывно глядя ей в глаза, поинтересоваться, не слышала ли чего старуха о состоянии здоровья почтеннейшего Верховного инквизитора, отца Кристобаля, и не съездить ли нам с ней вдвоем, не навестить ли этого достойного служителя церкви? Старая грымза замахала руками, зашамкала, что ездить ни к чему, здоровье слуги божьего, должно быть, лучше некуда, и тут же скинула цену до изначальной, грошовой.

Так что в старую башню я возвращался с запасом сушеных растений, с драгоценной настойкой валерьяны, но при этом полный горестных дум о коварстве чужака. Видно, рано я решил, что обхитрил его! Теперь мне во что бы то ни стало надлежало разгадать, зачем заклинателю демонов понадобилось этакое количество лечебного, по сути, корня и какой подвох готовит маркиз. В иные дни благородная донна Сильвия и сама попивала эту настойку, говоря, что от нее становится легче и спокойней на душе. Но таким-то количеством не то что человека, адское пекло успокоить можно со всеми его демонами и мелкими бесами.

Думая так, я направлялся к затерянной в лесу башне, а в это самое время в замке Монсени разворачивался настоящий военный совет. Если верить его участникам, а каждый, спустя некоторое время, рассказывал о том по-своему, то в среднем дело обстояло так.

Кот ходил из угла в угол, заложив верхние лапы за спину, едва ли не печатая шаг. Должно быть, правильнее было сказать «передние», но, да простят меня почтеннейшие читатели, какие же они передние, если этот полосатый умник прохаживался на задних, вернее нижних, лапах.

– Операция под угрозой! – возопил он, едва Алекс имел неосторожность переступить порог. – Я на грани срыва! Мы на грани провала!

– Что стряслось? – удивился Командор. – Мне удалось закупить все, что было заказано. И валерьяну, как сухую, так и настойку. И сыр, будь он неладен! Между прочим, с ним получился отдельный головняк.

– Это еще почему? – удивилась Алина.

– Видишь ли, – пустился в объяснения ее супруг, – местный герцог, как оказалось, большой любитель этого продукта во всех его вариациях. Не удивлюсь, если ему прямо с Кавказа сулугуни привозят. Он разве что вино на сыре не настаивает. Естественно, придворные обезьянничают. Давятся, но жрут.

– Может, и не давятся, – предположила гуральская принцесса.

– Может, и не давятся, – согласился де Караба, – только это уже не наша забота. Наша – что они его скупают везде, где только находят. Не сыр, а фетиш какой-то! В общем, обрыскал все местные лавки, едва-едва разыскал одного-единственного заезжего торгаша. Этот гнусный обдирала продал мне втридорога целый ящик с дюжиной головок сыра.

– А зачем дюжина? – удивилась девушка.

– Кто сказал, что все мышам нужно отдать? Может, и самим по вкусу придется. Там полный ящик, ровно дюжина, а открывать его и возиться с оставшейся парой головок купчина не желал. Правда, – маркиз де Караба поморщился, – он сказал, что сыр немножко подплесневел, но другого-то все равно нет. А этот хороший, он мадонной клялся, что не абы какой, а настоящий «епископский». Так что плесень отрежем – и вперед.

Как я теперь знаю, разговоры о еде, а еще более – сама еда производят на высокомудрого советника гуральского монаршего дома чарующее воздействие, почти как дудка гамельнского крысолова на пустоголовую детвору. И потому он несколько утих, слушая повествование о сыре. А возможно, и сообщение о добытой настойке его несколько утешило. И потому, услышав слова Алекса насчет плесени, он лишь высокомерно ухмыльнулся и пустился в объяснения.

– Мой друг маркиз, да будет вам, как аристократу, известно, что сыры с плесенью входят в число наилучших и наиболее ценимых истинными гурманами. Хотя порой… – кот замер с открытой пастью, захлопнул ее и, внимательно поглядев на Командора, переспросил: – Еще раз, как ты сказал, называется сыр?

– Кажется, «Епископский».

– Где он находится?

– Внизу. Там целый ящик, – напомнил маркиз. – Двенадцать головок. Что я, осел, таскать поклажу в гору да с горы?

– Может быть, и осел, – со странной ноткой в голосе заметил профессор. – Идем-ка со мной.

– Зачем? Я лучше прикажу сюда поднести.

– Нет-нет, не стоит! – затараторил кот. – Совершенно не стоит! Категорически не стоит!

– Я что же, купил плохой сыр?

– Алекс, ты купил замечательный сыр. – Дон Котофан с тоской в глазах поглядел на прекрасную даму. – Алиночка, тебе бы лучше остаться здесь и поплотнее закрыть дверь.

– Вот еще! – возмутилась красавица, надменно вздернув носик.

– Ну, как знаешь, как знаешь, – кот вздохнул и обреченно махнул лапой.

Они спускались в молчании. Вернее, Алина утверждала, что все время допытывалась у котабальеро, что это он задумал, но тот многозначительно игнорировал ее вопросы. Кот же божился, что ничего такого не было и он все это время тщательно обдумывал сложившуюся вдруг, точно медвежий капкан, ситуацию. Алекс на мои вопросы вовсе пожал плечами и сказал, что не помнит, ибо устал от разъездов и превратностей средневекового шопинга. Впрочем, насчет средневекового он, понятно, погорячился, на дворе, как ни гляди, – эпоха Возрождения. Но возрожденческий шопинг действительно звучит нелепо.

И вот, наконец, они спустились в зал близ кордегардии. Ящик стоял там, где был оставлен слугами. Маркиз склонился над ним, вытащил кинжал и поддел крышку…

О том, что произошло дальше, первым мне рассказали стражники, до того мирно отдыхавшие в караульном помещении. Иные теперь сидели, выпучив глаза и зажав нос, другие же выскочили из башни, не успев схватить оружие. Эти сконфуженно топтались на перроне у самых дверей, опасаясь зайти внутрь и не ведая, что за демоническая атака обрушилась на мирно дремлющий Монсени.

Как потом образно выразился Алекс, у него вдруг создалось впечатление, что все столичные гастарбайтеры спрятали в этом ящике носки после месяца использования в тяжелых погодных условиях. Я не совсем понимаю, о чем это, но Алина, услышав подобное сравнение, вновь рефлекторно прикрыла нос ладошкой и сдавленно пробубнила: «О да!»

– Все, закрывай, закрывай! – заголосил кот, едва разглядев оранжевые, покрытые темными пятнами головки. – Я так и думал.

Алекс не просто закрыл ящик, но для верности уселся на него сверху.

– Где мой конь? – в невольном исступлении, слегка пошатываясь, выдохнул он. – Я сейчас поеду в этот чертов городишко, найду ублюдочного торгаша и настрогаю из него беф-строганов. Нет, я затолкаю ему этот ящик… – он кинул взгляд на слегка позеленевшую любимую и взял себя в руки, – в рот!

– Что ты, что ты! – мотая головой, чтобы отогнать забившийся в ноздри смрад, прервал его агрессивные намерения профессор. – Тебе продали замечательный, но, можно сказать, весьма специфический сыр. Единственное, в чем слукавил продавец, он не назвал его полного наименования. Или же ты сам пропустил его мимо ушей. Так вот, друг мой, судя по виду, у нас на руках целый ящик прекрасного девятинедельного «Зловонного епископа».

– Это что, едят? – жалобно спросила Алина.

– Нет, бросают из катапульт во вражеский лагерь! – мрачно пошутил ее дражайший супруг.

– Ну что вы?! – запротестовал истинный гурман, распушая длинные усы. – Если аккуратно снять корочку, сыр перестанет смердеть. И несколько минут страданий вполне окупаются изысканным вкусом этого замечательного продукта. Видите ли, во время изготовления головки вымачивают в грушевом соке и получается, – кот постучал сапогом по ящику, – вот это. Но если взять поваренка…

– О господи, – вздохнула Алина, – это же будет покушение на детоубийство! Надеюсь все же, что мыши это едят. Если так, я отказываюсь от своей порции в их пользу.

– Я тоже, – поддержал благотворительное начинание Алекс. – Распоряжусь отнести ящик в подвал. Если что, скажу – хотел презентовать герцогу. Да извинись перед мышами, скажи: ни «российского», ни «звенигородского», ни даже «голландского» в продаже не было. Но зато на две головки больше.

– Надеюсь, это их устроит. А если они побрезгуют, то мы не на грани провала, а уже за ней.

– Да что случилось? – Командор приподнялся с ящика. – Что еще за грань?

– Что? Он еще спрашивает – что? Так вот, я тебе скажу, это не что – это нечто. – Кот вновь сел на своего конька и начал возмущаться несовершенством мира и неподготовленностью соратников к выполнению должностных обязанностей. Особенно это касалось одного, не будем указывать пальцем, хотя это был Алекс Орлов. – У нас проблема, и виной тому – спиритус вини, иначе говоря, винный спирт, вернее – его отсутствие.

– Странно, – хмыкнул маркиз де Караба, – обычно причиной срыва операции является как раз присутствие спиритус вини. А уж потом – действительно его отсутствие.

– Перестань дурачиться! – возмутился хвостатый полковник. – На кону стоит успех операции. В этом замке перегонный куб есть только у фра Анжело. Ну, еще, конечно, в подвальной лаборатории. Но не попремся же мы туда устраивать, как бы так выразиться, химические опыты. Так что остается капеллан. Но для того, чтобы с его помощью получить достаточно спирта для валерьяновой настойки, нам придется торчать здесь пару недель. Ты сколько привез? – он уставился на благородного охотника за придуривающейся нечистью.

– Все, что нашлось в городке, около десяти литров.

– Этого мало, категорически мало, это всего одно ведро! – кот вцепился когтями в шерсть на собственном загривке. – Что делать? Что же делать? Неужели все пропало?!

– Мурзик, ну что ты, в самом деле? – принялась утешать Алина. – В конце концов, это же ты велик и могуч, а для местных котов десять литров – это не так уж и мало.

Услышав лестные отзывы о своей особе, котофей несколько приободрился, но продолжал огорченно завывать:

– Но я же обещал бочку, я дал слово котабальеро!

– Стоп! – прервал его стенания Алекс. – Ты обещал бочку? Сделаем бочку.

– Ты что же, возомнил себя Иисусом, способным накормить тысячу людей пятью хлебами и несколькими рыбешками? Как ты намереваешься сделать настойку валерьяны, не имея спирта?

– Элементарно, – хмыкнул маркиз. – Выдаешь им мою сегодняшнюю добычу в качестве задатка, так сказать, для рывка. Скажи, что иначе они упьются и будут пригодны разве что на стельки. Остаток получат сразу по окончании дела.

– Все это верно, – кивнул пушистый советник. – Но я не могу нарушить данного слова и скрыться, не расплатившись.

– Я разве что-нибудь об этом говорил? – в глазах Алекса плясали очень мелкие демоны-бесенята, они всегда там этак выплясывают, когда он задумывает какую-нибудь каверзу. – Мы не можем подвергнуть твою честь поруганию. Честь для котабальеро – превыше всего. Но мы вполне можем творчески подойти к решению вопроса и порадовать хозяев изысками традиционного гуральского застолья.

– В каком смысле? – уши серо-полосатого кардинала приподнялись, едва он услышал заветное слово «застолье».

– Местные коты получат бочку винной настойки валерьяны. А что, секретный гуральский рецепт, благородные котабальеро ничего другого у нас и не пьют, ибо спирт только портит букет валерьяны. Да если любой букет опустить в спирт – сами увидят, что получится.

– А что, если винный настой подействует, – кот замялся, подыскивая слова, – ну, как-то не так?

– Тогда это будут проблемы замка Монсени. Надеюсь, мы к тому времени сделаем уже отсюда ноги. Опять же, твоя честь будет незапятнанна и безукоризненна. А уж если кто не привык к изыскам гуральской кухни, остается только сожалеть.

В общем, так. Алина, ты продолжаешь окучивать графа, я пойду, договорюсь купить здесь бочку какого-нибудь недорогого вина, а ваша хвостатая милость вновь займется своими дипломатическими играми. А затем, на досуге, позаботься о гуральской настойке.

Кот почесал лапой за ухом.

– Пожалуй, я сделаю из этого глинтвейн, – мечтательно заверил он.

– Вот и славно. За работу. У меня еще после вечерни поход к местной ведьме за валерьянкой. Так что будет тебе добавка.

– Если бы мне, – огорченно вздохнул кот. – А то ведь, увы, все для пользы дела.

Управившись с подготовительными хлопотами, я отправился с докладом к его сиятельству, надеясь порадовать господина своей ловкостью и предприимчивостью. Мало ли, вдруг награда какая за такое дело полагается. А если даже и нет, то доброе слово и кошке приятно. Вопреки ожиданиям, граф принял меня сурово.

– Ты все ловко придумал, Рене, но поторопился, – он покачал головой.

Я огорчился так, что и не пересказать. Ведь казалось: как все хорошо придумано, лучше и помыслить нельзя. А оно, вон, по-иному выходит. Видя мое неподдельное огорчение, месье Констан похлопал верного слугу по плечу и вознаградил полновесным флорином за рвение.

– Ты пойми, – глядя на мою унылую физиономию, пояснил монсеньор, – пока что мы с тобой только заподозрили, что этот самый маркиз – чернокнижник и заклинатель демонов, но доказательств его враждебных замыслов у нас покуда нет, одни лишь предположения. Так что, если ты его изловишь в силок, он своих злокозненных планов, поди, и не откроет. А как мы тогда докажем, что он вообще что-то задумывал? Вот и получится, что ты ни в чем не повинного маркиза хитростью заманил в глухое место и там в цепях держал.

– Но только ж для пользы дела, – попытался оправдаться я.

– Для пользы дела, – задумчиво повторил граф, расхаживая по комнате. – Мне о том можешь даже не говорить, без тебя знаю. Но картина получится некрасивая. Выпустишь маркиза – он немедля у герцога суда потребует, в разбое тебя обвинит. А если не выпустить… – глаза хозяина Монсени подернулись задумчивой поволокой, – с принцессой и этой колдовской тварью что делать будем? Они тревогу бить начнут. А старая башня – место хоть и дикое, да запустелое, а знают о нем, почитай, все. Начнут искать – всяко найдут. Там, правда, со скалы, неровен час, сорваться можно, – куда-то в пространство многозначительно произнес мой господин, – но, поди, знай силу этого чародея. Может, его демоны в когтистых лапах над землей вознесут?

Я живо представил себе эту картину, аж передернулся.

– Нет, – покачал головой мессир Констан, – этого негодяя следует брать, когда он решится свой замысел в дело воплотить. А до того хорошо бы хоть какие подробности выведать. – Он вновь поглядел на меня, подошел к массивному столу, взял оплетенную сухой лозой бутыль и плеснул из нее вина в чеканные серебряные кубки.

– Пей, – скомандовал он.

Я чуть не лопнул от гордости: еще бы, запросто угощаться вином с одним из первейших вельмож Савойи, да еще и не из глиняной чаши, а из благородного серебра – тут есть чем загордиться. Мы хоть и росли вместе, но так уж богом заведено: его сиятельство – граф, а я – подкидыш, и тут, как ни крути, дорожкам не сойтись.

– Есть у меня одна забавная мысль, – ставя на стол пустой кубок, с усмешкой промолвил мой господин. – Ты говорил, что поставил силки на люк в полу?

– Точно так, – подтвердил я. – На стол бутыль с валерьяной поставил, а аккурат подле него – люк. Пол для прикрытия весь сеном забросал, ну, а в сене, на люке, петля и припрятана. Так что стоит подойти к столу да руку с бутылью поднять – люк и раскроется. Маркиз, стало быть, вниз полетит, а петля его за ногу намертво ухватит, так, чтоб он завис, не долетев до пола, ну а там, пока он вниз головой болтаться станет, его как раз и в цепи можно заковать. Эдак-то вися, немного навоюешь.

– И не наколдуешь, – согласился граф, вновь наливая кубки. – Хотя, кто его знает, кто его знает. Проверять не будем, сделаем вот как: когда вы зайдете, ведьмы там, понятное дело, не будет. Но ты уж страху нагони. Если вдруг сова ухнет, ворон каркнет или летучая мышь промелькнет – скажи, что старая карга нетопырем или птицей обернулась и улетела, оставив все под надзором призрачных духов. Ну, а как попадется маркиз в ловушку, ты его, стало быть, и спасешь. Не сразу, конечно, дай повисеть, чтоб кровь к голове прилила. Сам в это время попрыгай, покричи, клинком поразмахивай. Скажешь, что с призраками сражался и от этого места отогнал. А затем маркиза от гибели убереги, наверх вытащи и до утра с ним в башне проговори. Он после спасения всяко тебе доверять будет. Может, чего интересного и расскажет. Во всяком случае, не будет опасаться. А нам этого и надо.

В дверь постучал мальчишка-паж. Он застыл на пороге, бросил на меня недоверчивый взгляд, точно не узнал.

– Говори, – приказал ему монсеньор граф.

– Ваше сиятельство, – начал он, немного запинаясь, – прибыл гонец, которого вы посылали на альпийский тракт.

– Молодец, быстро управился, – похвалил Констан де Монсени. – И каковы известия?

Мальчишка, похоже, совсем оробел и говорил теперь каким-то сконфуженным тоном:

– Ни на заставах, ни на постоялых дворах, ни в каком селении ваших гостей не видали.

Граф торжествующе поглядел на меня:

– Вот так вот, Рене. Выходит, складывается наш витраж.

За высоким стрельчатым окном графских покоев величавой бронзой громыхнул колокол.

– Звонят к вечерне, ваше сиятельство, – поклонился я. – Разрешите мне действовать.

– Да поможет тебе бог! – Граф опустошил кубок, с силой поставил его на стол, заставляя дернуться дремавшего там кота, и возгласил: – Да поможет всем нам Господь!

Глава 8

Юноша-паж склонился перед гуральской принцессой столь низко, сколь позволял молодой позвоночник, и почтительно доложил:

– Мой господин настоятельно просит ваше высочество принять его.

– Вот и славно, – Алина уселась поудобнее в кресло с высокими подлокотниками, запахнулась в соболий палантин, дань гуральской моде, и, придав лицу, как она предполагала, надменное выражение, объявила посланцу:

– Ступай, передай твоему господину, что я буду рада его обществу.

Паж вновь низко поклонился и, чтобы не поворачиваться к ее высочеству задом, начал пятиться туда, где ждал Констан де Монсени. По утверждению Алины, тот вошел так быстро, что попросту не успел плотно закрыть дверь, однако паж впоследствии на мои вопросы отвечал, что граф велел ему дожидаться с подарком и потому оставил ее чуть приоткрытой с единственной целью, дабы юноша без промедления вошел по знаку хозяина. Правда, мой господин приказал сорванцу держаться от двери подальше – только чтобы услышать хлопок, но какой приказ удержит малолетнего обалдуя, особенно если его хозяину отчего-то вздумалось посекретничать с чужеземной красоткой?

Спустя пару дней паж уверял с самым правдивым выражением на лукавой физиономии, что ничегошеньки не слышал, так что пришлось для острастки хорошенько тряхнуть его и приложить спиной о стену, чтобы освежить память. Тогда-то уж речь потекла из него говорливым ручьем, и даже бурной рекой.

А ведь, по сути, еще день назад я и подумать не мог, что стану шпионить за собственным господином, и уж точно не стал бы этого делать, когда бы не одна малюсенькая закавыка, одна штуковина, которая, по моим соображениям, никак не должна была оказаться в его руках. Но об этом позже, сейчас я рассказываю о визите славного графа де Монсени к ее высочеству принцессе Гуральской.

– Сударыня, – едва ль не промурлыкал он, глядя в ясные глаза Алины, – я хотел просить у вас извинения. Сегодня утром я недопустимо вспылил. Все это время я места себе не находил, желая объясниться, ибо вы могли превратно истолковать мою внезапную горячность.

– Я благодарна, ваше сиятельство, что посетили меня, – благосклонно кивнула принцесса.

– Вы так добры, – продолжал мурлыкать граф. – Я полдня искал слова, дабы прояснить… Однако, как мне сказали, вы и сами предприняли шаги, чтобы ознакомиться…

– Надеюсь, – улыбнулась Алина, – вы не в обиде на мою любознательность?

Обычно нежная улыбка этой прелестной дамы производит на мужчин однообразное действие: они забывают, зачем пришли, о чем говорили, и застывают, словно бараны, очарованные видом новых ворот. Но на этот раз мой господин, пусть не обманет никого его любезный тон, был настроен самым решительным образом, а значит, ни улыбки, ни прочие женские хитрости не смогли бы сбить его с намеченного пути.

– Ну что вы, я польщен вашим интересом к моей скромной особе, а также к истории моих славных предков. Теперь, когда вам кое-что известно, мне легче будет пояснить остальное.

Итак, моя бабушка действительно приходится внучкой несчастному барону Жилю де Ретцу. Пожалуй, непросто отыскать в истории персону, столь бессовестно оболганную, нежели мой славный предок. Его судьба трагична, и, увы, даже родство с этим храбрецом, в свое время возведшим на трон короля, подарившего надежду Франции, считается едва ли не позорным. И потому всем его потомкам приходится с особой осмотрительностью хранить безукоризненность своего имени.

– Я понимаю вас, почтеннейший граф.

– Рад это слышать, – мой господин вновь улыбнулся. Но я и прежде видел такие улыбки: радости и веселья в них было не больше, чем в надгробной плите, ярко освещенной солнцем.

– Стало быть, сударыня, – продолжил он, – у вас не вызовет неудовольствия мое настоятельное желание и впредь заботиться о незапятнанной репутации.

– Ну что вы, граф! Ваше неоспоримое благородство не нуждается в лишних доказательствах.

– В лишних – нет, – покачал головой Констан де Монсени, – поэтому перейдем к делу. Я бы хотел кое-что понять, и мое любопытство, принимая во внимание вышесказанное, должно быть вполне извинительно в ваших глазах. – Он пристально глянул на принцессу, и та невольно поморщилась.

Алине не впервой, когда мужчины бросают на нее пристальные взгляды, но в них чаще всего можно прочитать желание подольше любоваться нежным лицом, а заодно и вообразить скрытое облегающим платьем. Но тут чувствовалось совсем другое: его сиятельство пытался прощупать, какие мысли таятся в этой прелестной головке. Слава богу, он не сильно в этом преуспел, но попытка была предпринята.

– Завтра в замок прибывает наш государь, – точно невзначай напомнил он.

– Да, вы уже говорили, – кивнула Алина.

– И, конечно, я вижу свой долг в том, чтобы пребывание Его Высочества в стенах Монсени было не только содержательным и приятным, но и безопасным.

– Я верю в ваши силы, граф, – продолжая разыгрывать высокородную даму, ободрила собеседника Алина.

– Учитывая роковую судьбу, постигшую за последние два года почти всех представителей Савойского дома, боюсь, это будет не просто. Опасности могут подстерегать нашего августейшего правителя на каждом шагу. Но я намерен сделать все от меня зависящее. Вот, скажем, вы, мадам.

– Я? – удивленно переспросила Алина, расширяя глаза и хлопая длинными, чуть изогнутыми ресницами. – Что за странные речи, мессир? Что со мной не так? Я вам не нравлюсь? Быть может, у вас иные предпочтения?

– О нет, что вы! Всякий истинный мужчина будет рад сложить к вашим ногам свое искреннее поклонение. Я вам больше скажу: встреться мы при иных обстоятельствах, я бы непременно принялся ломать копья на турнирах, дабы снискать ваше расположение и провозгласить Королевой Любви и Красоты. Поверьте мне, не много бы нашлось в Европе бойцов, способных что-либо противопоставить вашему покорному слуге. – Он почтительно склонил голову.

– Граф, граф, – Алина снова призывно улыбнулась, но погрозила тонким пальчиком. – Не забывайте, я замужем.

– Да и я женат, – вздохнул де Монсени.

– Кстати, как здоровье вашей супруги? – защебетала красавица, надеясь увести разговор в сторону.

– Она нездорова, – месье Констан состроил приторно-скорбную физиономию. – Чахнет, бедняжка. Она была так близка с покойным родичем. Если пожелаете, потом, когда все прояснится, мы навестим ее, а то, не дай бог, решите, что я, будто пресловутый барон Синяя Борода, убиваю собственных жен.

– О нет, мне известно, что он женат был лишь однажды и, хотя впоследствии несколько раз обручался, его невесты умирали вполне естественной смертью.

– Увы, да. Чума не щадит никого. Благодарю вас, мадам, что избавили меня от печальной необходимости рассказывать о моем благородном предке, и был бы совершенно и абсолютно счастлив, когда б также избавили от тягостной обязанности задавать неприятные вопросы и рассказали о себе правду по доброй воле.

– О чем вы, монсеньор? – Алина удивленно вскинула брови.

– О чем? – Констан де Монсени укоризненно покачал головой и подошел к ее высочеству почти вплотную. – Прискорбно, что вы не пожелали меня понять! – Он вперил в красавицу долгий тяжелый взгляд, от которого зашевелился мех на собольем палантине. – Значит, искренней беседы вы меня не удостоите. Что ж, ваше право. Тогда побеседуем по-иному. – Он пододвинул золоченый табурет, обитый тисненым бордовым атласом, и уселся, не спрашивая разрешения. – Вы знаете, сударыня, моя кормилица тоже была родом из Гуралии. В детстве она рассказывала мне о своей далекой стране множество чудесных историй. Чудесных и страшных, так что порой казалось, будто это настоящие сказки. Но даже там, в этих дивных небылицах, не было и намека на то, что живые люди верхом, да еще и с кошкой в руках, могут появляться прямо из воздуха!

– Месье, если вы имеете в виду Мурзика, – возмутилась Алина, – то он не просто кошка, а мой домашний любимец. Я протестую, столь неприкрытое попрание священных прав животных…

– Я все же хотел бы услышать ответ на свой вопрос! – резко оборвал ее граф. – Конечно, моя кормилица не была из королевского рода и, может, в Гуралии принято путешествовать таким странным способом, но тогда почему вы не перенеслись сразу в Рим? Зачем было останавливаться в Савойе?

– Я решительно протестую! – не унималась девушка. – Я не стану беседовать с вами далее без своего адвоката.

– Ну да, – согласно кивнул ее собеседник. И продолжил в задумчивости: – Адвокат, суд, испытание водой, каленым железом, опять же, – дыба.

– Какое еще каленое железо? – глаза Алины расширились от ужаса.

– Обычно белого каления, – объяснил месье Констан. – Но если местный Верховный инквизитор, отец Кристобаль, решит проявить снисходительность, то, может, только вишневого.

– Вы не посмеете, я принцесса!

– О да, тут вы правы. Применять столь неприятный метод дознания к высокородной даме, тем более королевского рода, просто недопустимо, – граф вздохнул и замер, должно быть обдумывая: изобразить невыразимую скорбь или ну его.

Решив дальше не церемониться, он поднялся, облокотился на подлокотник кресла Алины и заговорил жестким шепотом, едва не касаясь иссиня-черной окладистой бородой лица девушки.

– Да, в таком деле нельзя ошибиться. И потому вчера я послал человека в Париж. Узнать, были ли вы там. А сегодня, после того как мне доложили, что вы чудесным образом перепорхнули через все близлежащие селения по ту сторону моих владений, я направил гонца и в Гуралию, дабы тот выяснил, известно ли при дворе о похождениях очаровательной престолонаследницы. Быть может, они там с ног сбились, разыскивая вас. Быть может, безутешный отец-король назначил соответствующую награду тому, кто поможет вас отыскать. А может, и, – о, ужас! – стыдно подумать, вы совсем не принцесса? Может, вы – подлая самозванка? Тогда каленое железо вам в самый раз. Но мы тут спешить не будем, подождем возвращения моих людей, узнаем друг друга поближе.

– Что вы себе позволяете? – сдавленно пискнула Алина.

– Я на своей земле, и я тут закон. Вам бы лучше узнать, чего я себе обычно не позволяю, – сухо отрезал граф. – Ибо, возможно, настанет день, когда я это себе позволю. Вы понимаете, что вас ждет, сударыня? Чернокнижие, связь с врагом рода человеческого – это вам не шутки, это костром попахивает, я бы даже сказал – просто смердит. Как вам нравится запах паленой человеческой плоти?

– Я про…

– Да, вы протестуете, это я уже слышал. Но лучше, отрада глаз моих, вам подумать не о протестах, ибо они бессмысленны, а о том, считать ли вас пособницей коварного злодея-некроманта, покусившегося на главу Савойского герцогского дома, или его несчастной жертвой, спасенной вашим покорным слугой. – Граф де Монсени насмешливо поклонился. – Поверьте, сударыня, я буду добр к вам. Надеюсь, вы поняли, что повернуть это дело не в вашу пользу мне ничего не стоит. Поэтому сейчас, когда я предлагаю вам принять мою сторону, я лишь оказываю вам любезность. – Он сделал паузу, внимательно глядя на испуганное лицо красавицы. – Надеюсь, мадам, вы поняли меня и оцените мое предложение по достоинству?

Алина молча кивнула.

– Подумайте до утра.

Граф хлопнул в ладоши, и дожидавшийся сигнала паж торжественно внес в покои гуральской принцессы сверток в золотой парче.

– Положи на стол, – указал месье Констан. – Просмотрите на сон грядущий, ваше высочество.

– Алина! – в комнату, безумно вращая глазами, ворвался кот, однако, увидев в апартаментах хозяина замка, осекся. – Такое жаркое нынче приготовили – пальчики оближешь!

– Я рад, что вам нравится моя кухня, – с прежней вкрадчивой нежностью проворковал де Монсени. – Уверен, и дальше она вас не разочарует. Осмелюсь покуда оставить вас, ваше высочество. Дела, знаете ли. Нужно готовиться к приезду государя. Теперь есть кому скрасить ваше одиночество. Искренне надеюсь, мы с вами достигли полного и окончательного взаимопонимания.

Он сделал знак пажу, тот открыл дверь и поклонился, давая хозяину выйти.

– Алина! Там такое! – вновь скороговоркой затараторил кот. – Там западня!

– Котик, – страдальчески выдавила девушка, – разверни вот это, там, на столе. Только, умоляю тебя, аккуратно. Может, там бомба?

– Бомба? – кот напрягся. – А, нет, бомба не может быть, их тут еще не производят. – Он стал разворачивать парчу. – О, книга, прекрасно изданная, замечательный кожаный переплет, тиснение, уголки отделаны золоченым серебром… – Он перевернул деревянную крышку обложки. – Что за ерундовина?! «Молот ведьм»?!

Выполнить приказ моего господина было делом пустяковым. Все время, пока мы окольными тропами двигались по темнеющему лесу к старой башне, Алекс вволю потешался над моим простодушием, рассказывая байку о том, что намерен опрыскивать местные чащобы отваром из этого самого лесного ладана, дабы заманить демона в ловушку. При этом он поведал мне довольно занятную историю о страшных призраках, которые желали захватить столицу, и о том, как с несколькими соратниками-рыцарями упоминавшегося выше ордена смог защитить город и спасти его от неупокоенных духов.

Признаться, говорил он хорошо, и я слушал его с немалым интересом. Лишь много позже, уже здесь, на Базе, я понял, что он банально пересказал содержание первого фильма «Охотники за привидениями», попросту перенеся события на благодатную гуральскую почву. Я его, конечно, понимаю. Кто ж знал, что все так обернется и мы станем друзьями и соратниками? Честно сказать, когда в рубрике «Древнее кино» я посмотрел этот старый добрый шедевр, не разговаривал с Алексом дня три. Ведь я-то ему тогда поверил, я даже задумался: быть может, мой господин что-то напутал и возвел напраслину на честного человека?!

Только приказ есть приказ и, решив, что после «маскарадной западни» все, как есть, вскроется, продолжал вести Командора к одинокой заброшенной руине.

Мы были уже совсем близко, когда из провалов, зиявших в том месте, где прежде были узкие зрачки бойниц, широким черным веером разлетелась в разные стороны огромная стая нетопырей. И тут же, как будто условились заранее, ухнул филин. Я дернул маркиза за руку, призывая спрятаться за дерево.

– Старуха на охоту полетела. Затаитесь, не дай бог, увидит!

Мы тесно прижались к стволам толстенных дубов, так что шершавая кора вдавилась в щеки, оставляя на них отчетливый след. Хоть я и прекрасно знал, что все это ведьмино логово – всего лишь моя собственная придумка, что никакой старой карги и в помине нет, а все едино почему-то в этот миг стало жутковато. И потому, выждав немного, я радостно сообщил немного срывающимся от волнения голосом:

– Кажется, все тихо. Убралась. Должно быть, на шабаш улетела. Идем.

– А твари ведьмины? – шепотом осведомился де Караба.

Я уставился на него, сообразив, что вопрос действительно не праздный. Кто ж такое видал, чтобы у колдуньи под рукой не оказалось черного ворона, кота или пса, черной крысы на худой конец? И в делишках темных помогать, и с нечистыми духами связь держать, да и за домом, каков ни есть, приглядывать. Готовя обиталище колдуньи, я как-то упустил это из виду, и теперь приходилось отдуваться.

– Издох, – тихо сообщил я, дивясь собственной находчивости. – И впрямь, был кот чародейский, размером ну почти с вашего. Может, даже и побольше. Только на задних лапах не ходил и сапог не носил. Но вот как раз намедни, слава Господу, помер. А то б я не решился сюда идти – до того свирепая тварь была. Но дух его непременно где-то поблизости и с ним нужно держать ухо востро! А лучше – оба уха. Не ровен час…

Маркиза, похоже, вполне удовлетворили мои объяснения, и он, согласно кивнув, пошел за мной, держа на всякий случай руку на эфесе меча.

– Здесь подождем, – проходя под изрядно обветшавший свод караульного помещения, негромко предложил я.

– Нужно соорудить факел или развести костер, – оглядываясь впотьмах, сказал маркиз.

Я только руками замахал, мол, надо же удумать такую несусветицу.

– Ни в коем случае. Не ровен час, старая карга заметит огонек – решит, что мы пришли ее ограбить. Моментально примчится, и тогда уж несдобровать. Вот как вернется к утру, напляшется, сытая будет, довольная, сонная, опять же. Как увидит, что мы ничего тут не тронули, поймет, что пришли не на разбой, а со всем почтением, и просьбу твою за то исполнит. Она, когда спать хочет, добрее всего становится, – говорю я, а про себя думаю: «Пока этак в потемках сидишь да шепотом истории друг другу рассказываешь, волей-неволей ближнему доверять начинаешь. А если он тут и вовсе единственный, то чуть ли не братом становится».

Вот, стало быть, шепчу я так, а сам чувствую – прислушиваться начал. Ежик где-то затопал, а мне уж бог весть какая ерунда чудится, мышь пискнула – и вовсе духи неупокоенные из стен на волю полезли. А маркиз ничего так, не робкого десятка, переждал, огляделся, понемногу освоился, затылок почесал и заявляет:

– Надо покуда осмотреть тут все, что да как. В конце концов, я не крестьянин, голь беспорточная, чтобы у ведьмы одолжений просить. Так что пусть радуется, лиходейка, что под могучую руку не подвернулась.

Руки у Алекса и впрямь неслабые, что мудрить. Но я продолжаю себе простака изображать, чтоб потом, когда нужно, сказать, мол, я предупреждал – зачем не послушал?! Ну а маркиз уперся, ни в какую, говорит: ради справедливости, ежели настойку этого самого корня найду – оставлю золотую монету, а на нее не то что бутыль – пруд валерьянки купить можно. Тут я, понятное дело, тяжко вздыхаю, говорю, что лучше было бы дождаться возвращения старухи, но, в конце концов, мое дело маленькое, соглашаюсь. Прошу маркиза быть осторожным, не шуметь и тихонько веду его туда, где обустроил самую что ни на есть сердцевину ведьминого логова. Сено под ногами свежее, благоуханное, чуть шуршит. Я его специально накидал, совсем как в былые времена. И точь-в-точь по-настоящему вышло, и петлю, что на крышке люка, не видно.

Маркиз посреди комнаты замер и давай взглядом по сторонам шарить: где что лежит.

– Негусто как-то.

Да уж откуда чему взяться? Дали бы мне денька три, я б тут наворотил от всей души, а так – чем богаты. Ну да, маркиз, хоть и остался недоволен первоначальным осмотром, тут же стал шарить по полкам, открывать всякие бутыли, нюхая купленные мной в городе настойки и отвары. А того, что на столе, прямо одно-одинешенько, как перст, торчит будто и не замечает. Тут я ему, наконец, и говорю:

– Может, вот это оно? – и пальцем в бутыль тыкаю.

Он поворачивается.

– Может, и оно, – говорит и делает шаг к ловушке. И тут вдруг: хруст! треск! Дыхание с присвистом, глаза в темноте пылают, слышится душераздирающее «мнэу!», такое яростное, будто всем кошкам Савойи в единый миг на хвост наступили. Тут я соображаю: не помер-таки ведьмин кот или, того хуже, – ожил. Сиганул в сторону и аккурат на крышку люка. И тут слышу вопль: «Засада!» А вслед за тем – звон стекла, впивающиеся в меня когти, ускользающая из-под ног поверхность. Я взвыл и тут же покинул этот мир.

Глава 9

Когда б Господь наградил меня писательским даром, я бы сейчас такого нагородил, что просто дух захватывало бы. Но тут уж как кому повезло. Лично я на свои дары не жалуюсь и на чужие не зарюсь. Ну а если то, что было, излагаю чересчур просто, без прикрас и выкрутасов, то уж не обессудьте – как умею.

Так вот, в миг, когда я увидел нечто ужасное с глазами-плошками, орущее благим матом, я решил, что смерть моя пришла, даже не то что решил – мозг и подумать-то ничего не успел, а вот словно вдруг понял. А потому – бац! – крышка люка подо мной в один миг упала вниз, и петля, лишенная добычи, обвисла ни с чем, удивленно распахнутой пастью обманутой смерти. Честно сказать, мне не впервой играть с ней в жмурки, но этот случай почему-то запомнился особо.

Я уже прежде рассказывал, что одновременно живу в двух мирах: в здешнем, людском, и другом, волчьем, а потому могу перемещаться меж ними по своему усмотрению, а иногда и без оного, вот как теперь, спасаясь от гибели. Едва исчез я здесь, в смысле, там, как тут же с висящим на мне котом очутился в мире, где светило волчье солнышко, именуемое там, откуда я взялся, Луной.

Конечно, башни никакой тут не было и в помине – с чего бы вдруг нормальному, да и не совсем нормальному, вроде меня, волку пришла в голову идея строить башню? Для кого? От чего? Все равно, сильнее нас в этих краях никого нет. Медведь, разве только, но со стаей и ему не совладать.

Одним словом, там, где еще совсем недавно красовалась обглоданная временем руина, стеною высился лес. Совсем близко от места внезапного моего появления слышался голодный вой сородичей, вышедших погонять благородных оленей или, на худой конец, изрядно менее благородных голоногих – недостойная добыча для целой стаи, но в скудное время и такая сойдет.

Между тем возбужденный собственной храбростью кот продолжал истошно орать мне на ухо:

– Держи его! Держи негодяя! Ты арестован!

Вопил он так без передыху, точно на дворе стоял март, пока вдруг не увидел устремленные на него со всех сторон заинтересованные желтые глаза подоспевшей на странный звук стаи.

Помнится, я уже прежде говорил, что не слишком лажу с местной родней и та в ответ вовсе не торопится проявлять ко мне пылкой любви, или хотя бы теплой дружбы. Но и трогать меня здесь опасаются: ворчат, щетинятся, отходят в сторону, огрызаясь, но все ж таки не нападают.

С голоногими и вовсе не сговоришься. Они, чуя подвох, попросту бросаются в паническое бегство, хоть и знают, что спастись в гнездах, упрятанных в кронах деревьев или в горных пещерах, от меня не удастся. И ведь что глупо-то – я никого из них даже пальцем не тронул: просто из волка в человека перекинулся. А страху – будто я каждого из них в малолетстве покусал. В общем, жить в том мире неуютно, но погулять в одиночестве, не опасаясь любопытных взглядов, или, вот как сейчас, в прятки со смертью поиграть – можно.

Однако вернусь к своему рассказу, а то с этой дурацкой привычкой что-нибудь необычное вспоминать и уходить мыслью в сторону от главного я, пожалуй, до старости повествования не закончу.

Так, стало быть, вот: очутились мы с котом в волчьем мире. Тут-то я и понял: никакая это не ведьмина тварь, а самый что ни на есть мохнатый полковник, он же, да простят меня кошачьи за столь глупую кличку – Мурзик. Кот, бедняга, как стаю увидел, шерсть на нем поднялась дыбом, так что в два раза шире себя стал, но для волчьей стаи – чем больше, тем лучше. И потому они только вперед подались: мол, давай-ка, родич, делись едой.

Но полковник – он же не просто так, он ситуацию оценивает в единый миг: бац! – и все, оценил, что голова его на этой ярмарке и сентаво вытертого не стоит. Только я успел подумать, а не упасть ли на спину да покататься по торчащим корневищам, кот, оставив в покое мою подранную спину, молнией взмыл на дерево и ошарашенно уставился оттуда на оголодавшую стаю.

Я было понадеялся, что сородичи, резонно сообразив, что добыча стремглав умчалась из зоны досягаемости, поскалятся да повоют от досады и пойдут охотиться дальше. Не тут-то было! Может, их привлек вид неслыханно крупного представителя пуфиков на ножках, и они решили выяснить, каков он на вкус? А может, стало любопытно, что этот странный чужак собирается делать дальше? Ясно было одно: уходить стая вовсе не собиралась.

Волки уселись под деревом, заинтересованно глядя на котабальеро, пытающегося укрыться в не слишком густой листве. Вполне может статься, больше, чем кот, их привлекли сапоги, в которые это необычайное животное было обряжено. А кот с несчастной мордой лица восседал на нижней ветке и с тоскою наблюдал, как один за другим, будто соревнуясь в ловкости, волки поднимались, подходили к дереву и принимались прыгать, щелкая челюстями. Стоит ли говорить, до чего этот турнир тревожил бедного дона Котофана?! Волчьи морды лишь чуть-чуть не дотягивались до мотающегося в воздухе хвоста, а монотонное клацанье зубов могло вогнать в панику и большего храбреца, нежели многоуважаемый Пусик.

Уже много позже, на Базе, я спросил, отчего в тот час агент 013 не сбросил сапоги и не залез повыше. Он посмотрел на меня надменно и сообщил, что подобное действие было бы унизительно для настоящего полковника, каковым он и является. Затем, видя, что я не слишком удовлетворен ответом, вздохнул и пояснил куда более грустно: «Как бы я потом отчитывался о пропаже казенных сапог? Кто бы мне поверил, что их волки съели?»

Что же касается полковничьей лихости, то дело обстояло следующим образом: несколько освоившись на ветке, этот троюродный кузен тигров и внучатый племянник леопардов собрался с духом и заговорил:

– Слушайте меня, волки! Вы – свободный народ! Мы с вами одной крови…

Услышав столь безосновательный тезис маститого профессора, волки недвусмысленно зарычали, обнажая клыки, весьма отличные от кошачьих.

– Ну, хорошо, хорошо, – понимая, что этак не договориться, примирительно начал бесстрашный от ужаса котабальеро. – Давайте начистоту. Я не пища, я – ученый кот с мировым именем. – Он поудобнее умостился на ветке и начал перемещаться по ней, внимательно осматривая залитые луной окрестности и прикидывая возможные пути стремительного отхода.

С этим дело обстояло довольно плохо: с одной стороны ветки дерева нависали над пропастью, с прочих же располагалась несогласная с тезисами научного светила волчья стая.

Конечно, будь на месте моего обидчика леопард, он без труда сиганул бы на соседнее дерево, оттуда – на следующее, и так далее – поди, лови его в лесной чаще. Но «Пусик» и «сигануть» – эти слова как-то слабо вязались между собой, и профессор, видно, не заблуждался на этот счет.

– Я специалист по фольклору, – между тем объявил кот, – записываю басни, легенды, тосты, старинные обряды. – Челюсти одного из волков снова щелкнули поблизости. – Не верите?! – возмутился профессор, смещаясь влево от сидящего под ним волка. – Вот слушайте: «Жила-была девочка. Однажды мама вручила ей корзинку с пирожками и попросила отнести ее приболевшей бабушке, а та жила в лесу, совсем таком же, как этот. Тогда девочка надела свою красную шапочку и направилась…»

Очередной волк прыгнул, силясь вцепиться в свисающий хвост фольклориста. Тот в ужасе заорал, едва успев спасти предмет своей несказанной гордости и увести добычу из-под носа хищника.

– Я протестую! Конечно, у вас есть некоторые основания для недовольства: эта сказка, может быть, вам и не понравилась. Однако будем реалистами…

Сидящий под деревом волк завороженно глядел, как в такт речи опускается хвост, и, стоило ему достигнуть нижней точки, зверь снова прыгнул.

– Не смейте ущемлять мои гражданские права! Тем более – хвост! – дон Котофан вновь сумел блеснуть реакцией. – Ну, хорошо, хорошо, не нравится сказка – вот вам песня.

Он сдвинулся немного вправо.

– Идет охота на волков, идет охота!

На серых хищников, матерых и щенков…

Тут нужно сделать небольшое пояснение: волки не понимают человеческой речи, даже если слова произносит крупный упитанный кот, но и в этом мире, и в том мы отлично считываем образы, возникающие в мозгу говорящего. И потому, представив, как множество голоногих, одетых в странные шкуры, глумятся над стаей, волки завыли от негодования, горя неуемным желанием как можно ближе познакомиться с рассказчиком, особенно с его внутренностями. Щелканье челюстей под веткой стало таким частым и громким, что начало отдаленно напоминать аплодисменты.

– Ладно, ладно, – пошел на уступку незадачливый сказитель, снова уходя влево. – Лучше вернемся к сказкам. Жили-были три поросенка: Ниф-Ниф, Наф-Наф и Нуф-Нуф.

Должно быть, образ трех жирненьких розовеньких поросят, появившихся сразу во всех головах волчьей стаи, несколько успокоил «свободный народ», и те, не выпуская из виду болтающийся из стороны в сторону хвост, на какое-то время прекратили атаки. Ободренный их вниманием кот начал повествование о строительстве домиков из подручных материалов. Их порадовала быстрая и довольно убедительная победа сородича над первым из кандидатов на съедение, и потому стая была настроена дать котофею озвучить последнее слово. Еще бы, сбежавшей добыче надлежало поплатиться за свое коварное бегство!

В отличие от них, я уже знал, чем эта история заканчивается.

Нянюшка в подробностях живописала, как неспособные на открытый поединок свиньи заживо сварили в котле бедное голодное животное. Она рассказывала эту сказку всякий раз, когда старый граф привозил с охоты пронзенного рогатиной кабана, и при этом щедро, с явным удовольствием, подкармливала нас вкусными ломтями жареного мяса.

Увы, это дела минувших дней, а вот увлеченный повествованием кот на радостях позабыл о мерах безопасности здесь и сейчас.

Конечно, из-за этого негодника я чуть было не угодил в свои же силки, но справедливости ради следует признать, что силки-то установил я сам. Как говорится, что уж на зеркало пенять, коли рожа крива? Не знаю, почему мне все же нравилось это странное создание. Может, он мне дал понять, каких высот может достичь наш брат в людском мире, совершенно не стесняясь своей шерсти и клыков? А неожиданная храбрость в момент спасения Алекса и вовсе заслуживала уважения.

И потому, недолго думая, я вновь обернулся человеком и, пользуясь тем, что стая увлеченно слушает рассказ о второй победе их сородича над поросенком, запрыгнул на ближайшую ветку. Волки тут же бросились ожесточенно щелкать челюстями от гнева. Чтобы остудить их пыл, мне пришлось выхватить кинжал и отмахнуться от наседавших зрителей, требовавших продолжения зрелища. Затем, схватив в охапку профессора, я в мгновение ока растаял в воздухе. А вослед нам звучал негодующий вой моих сородичей, так и оставшихся в неведении о судьбе храброго одиночки, вступившего в отчаянный, но, увы, неравный бой с мировым свинством.

Было по-прежнему темно, непроглядно, как бывает только перед рассветом.

– Эй, – слышалось где-то внизу, – вы где? Рене, ау!

Мы находились среди развалин второго этажа башни, а где-то в подполе, уже больше не опасаясь колдуньи, разыскивал нас маркиз де Караба.

– Профессор, где ты?

– А-а-а! Нет, не надо! – заорал кот, выходя из глубокого ступора. – Я еще так молод, я не хочу умирать! Не ешьте меня!

Он вновь отчаянно запустил когти мне в бока, должно быть, приняв за дуб. Невзирая на отчаянное мяуканье, я отодрал его от себя за шкирку. И в этот-то миг на остатках лестницы, ведущей на второй этаж, появился Алекс.

– Эй-эй-эй! – увидев меня с обнаженным кинжалом в одной руке и трепыхающимся котом в другой, выпалил Командор. – Парень, не надо резких движений! Давай поговорим спокойно. Хочешь, я вытащу меч и отброшу его?

Как потом он сам мне рассказывал, в тот момент ему почудилось, что я готов пырнуть в бок отчаянно размахивающего лапами в воздухе кота. Хотя, казалось бы, не так трудно понять: кому же будет приятно, когда животное, имеющее когти с большой рыболовный крючок, начинает рвать тебя ими, не соображая при этом, что делает.

– Все хорошо, – убеждал Алекс. – Все спокойно. Вот видишь, я снимаю меч.

– Да не нужен мне твой меч! – возмутился я, отбрасывая профессора, бессвязно лепечущего: «Он полетел в котел. Огонь… кипящая вода… О, о, о! Победа! Они спасены!»

– Кто? – обалдело глядя на соратника, уточнил Алекс.

– Маленькие бедненькие поросяточки. Я спас их. Наконец-то они в безопасности. А теперь мне нужно поспать.

Кот рухнул головой в солому и свернулся увесистым рекламным калачом из тех, что гильдия пекарей Турина выносит перед цеховой колонной в день святого Флориана. Мы с Алексом постояли друг напротив друга с оружием в руках, затем, осознав, что бросаться в схватку никто не собирается, уселись подле спящего животного, выдыхая события неуклонно катящейся к рассвету ночи.

Я подумал, это очень кстати. Мне не впервой было драться один на один и со зверем, и с человеком, вот только выступать с охотничьим кинжалом против меча – идея не слишком удачная. Но, похоже, и маркиз не горел особым желанием выпустить из меня потроха. Усевшись, он обвел взглядом руины и осведомился:

– Твоя берлога?

Вот еще, что за блажь?! Что ж я – медведь какой, чтобы в берлоге таиться? Я молча покачал головой, вспоминая, в каком из «ведьминых» горшочков находится снадобье от ссадин и мелких ран, – что-то я не уверен, что Пусик, перед тем как драть меня, тщательно вымыл когти.

– Не хочешь говорить – как знаешь, – пожал плечами Алекс. – Но только никакой колдуньи тут отродясь не бывало.

Я попытался сделать удивленное лицо.

– Да ладно, – Командор досадливо махнул рукой. – Чего уж врать-то? Я пока вас искал, тут все перевернул вверх дном – и ни одной женской одежки. Ни платка, ни юбки. Может, она, конечно, и старая карга, но уж какой-никакой сундук с барахлом должен быть.

Признаться, я об этом как-то не подумал. Но я и не предполагал, что у маркиза де Караба достанет времени устраивать в старой башне форменный обыск.

– Кстати, – Алекс заинтересованно поглядел на меня, как будто вспомнил что-то важное, – вы-то куда подевались?

Я скривился, не зная, что и ответить. Это сейчас мне известно, что собой представляют Алекс Орлов, Алина и их высокомудрый полосатый приятель. А тогда-то я и подумать о подобном не мог. А как в таком случае объяснять, что ты живешь сразу в двух мирах, и в одном из них ты, как бы это помягче сказать, не совсем человек. Вот я и бормочу себе под нос: далеко, мол, были.

И в этот миг Мурзик вдруг как встрепенется. Не зря же говорят: кот – он спит, но мышей видит. Уж не знаю, чем там мои слова навели его на мысль о мышах, но агент 013 вдруг стартовал со всех четырех лап и уселся между нами, бешено вращая светящимися во тьме глазами.

– Это было ужасно! Волки, одни волки! Там вокруг сотни, тысячи волков! Я дал им бой! – он оглянулся и увидел меня. – Но этот парень снова оказался на высоте. Да-да, на той самой высоте, на которой уже сидел я. И мы спаслись. Я схватил его и вытащил сюда. Так что мы квиты. И потому теперь я готов сказать тебе, – кот глянул на меня просветленным взглядом, – ты арестован за пятнадцатикратное убийство! У тебя есть право на адвоката, есть право сохранять молчание, есть право на один телефонный звонок. Или колокольный. Но все, что ты скажешь, непременно будет обращено против тебя.

От неожиданности я захлопал глазами. Вот и спасай после этого ученых котов! Похоже, речь серо-полосатого на этот раз смутила не только меня, но и доблестного Сына Орла.

– Это вот ты сейчас о чем говорил? – ошарашенно поинтересовался он.

– Как это о чем? Я зачитал ему права. Давай нейтрализатор.

Я на всякий случай отскочил и вновь схватился за кинжал.

– Он – волк-оборотень! – в голос кричал котофей. – Я своими глазами видел. И он подстроил тебе засаду. Все это настоящая западня.

Алекс уставился на меня так, будто впервые увидал. В руке его мелькнуло нечто странное, как я потом узнал – нейтрализатор. Штуковина, способная сделать целое войско подобием каменных статуй. (Впрочем, тогда я о таких возможностях и ведать не ведал, а потому, на мой непросвещенный взгляд, это была слабая замена мечу.) Должно быть, в моем лице было что-то такое, что не позволило охотнику за демонами сразу нажать на кнопку. Что удивительно, ибо я никогда не числил свою физиономию особо выразительной.

– Это правда? – не сводя с меня глазка странной штуковины, спросил он.

– Правда.

– И ты хотел убить меня?

– Нет, – поморщился я, убирая оружие в ножны. – Если бы хотел убить, там, в лесу, это было проще простого, даже оборачиваться волком не стоило. Тут рядом в двух шагах пропасть, ночь безлунная, шаг в сторону ступил, а там уж: маркиз или не маркиз – поминай, как звали. А вот это крикливое существо и вовсе незачем спасать было, со стаей лишний раз ссориться.

– Я протестую! – возмущенно завопил Пусик, так что собравшиеся было вернуться летучие мыши бросились от руины врассыпную. – Я научное светило, без пяти минут академик!

– Когда б я не прыгнул на дерево, ты бы сейчас и дальше стае в волчьем мире сказки рассказывал, а заодно и протестовал там же. До той поры, когда б, в конце концов, от усталости с дерева рухнул, – укоризненно покачал головой я.

– Погоди, – остановил меня Командор. – Западню для меня ты подготовил? Или нет?

– Так и есть, – с чистой совестью подтвердил я. – моя работа.

– Точно-точно, – не унимался кот, – отпираться бессмысленно! Вяжи его, напарник! Он сам во всем сознался.

– Помолчи, – оборвал его маркиз де Караба. – Видишь – парень готов сотрудничать со следствием. Давай-ка прежде разберемся, что к чему.

– Да что тут разбираться? Западня налицо!

– На ноги, – охладил его пыл Командор. – Он и впрямь мог кинуться мне на загривок в любой момент сегодняшней ночи. Зачем было заманивать в ловушку? – Алекс испытующе поглядел на меня, я – на Алекса. Похоже, в голове у маркиза все же было чему вариться. – И тебя, Пусик, он спас дважды, что б ты там ни говорил.

– Это чтоб запутать след и сбить с толку, – упрямо твердил кот, явно уже занесший на свой счет эффектное задержание.

– Если бы он оставил тебя там, откуда вы сейчас вернулись, тебя уж точно бы след простыл, что ж его путать? Как-то это не попадает в портрет беспощадного волка-оборотня. Так что, мой достопочтенный друг, давайте все здесь успокоимся, мирно усядемся на лавку переговоров и без лишних эмоций выясним, что к чему.

– Он же может исчезнуть в любой момент, – с тоской в голосе напомнил кот, обиженный пренебрежением к своим успехам.

– Однако же не исчезает. А потому не будем суетиться. Объявим перемирие.

Командор сделал приглашающий жест в сторону рассохшейся от времени лавки, скособочившейся у того самого стола с завлекательной бутылью валерьяны.

– Ладно, – с величайшей неохотой согласился кот-сапогоносец. – Дадим подследственному единственный и последний шанс. Только ж вы мне плесните чарку вот этого, – он ткнул когтем в драгоценную емкость. – Не пьянства ради, а только чтоб успокоиться.

– Давай лучше потом, – насмешливо хмыкнул Алекс, отодвигая от него сосуд. – Сначала расскажи толком, откуда ты узнал про западню.

Глава 10

Вот так, мои благородные читатели, я едва не очутился в положении, о котором наш славный капеллан, всякого повидавший на своем веку, говаривал: ни одно благодеяние не остается безнаказанным. Я говорю вам это не с тем, чтобы пробудить сочувствие к моей непростой судьбе, но лишь к тому, чтобы помнили: дважды подумайте, прежде чем спасать говорящего кота, ибо он всегда себе на уме и от себя без ума. Уж лучше спасайте псов, те помнят добро и отличаются верностью. Но вернусь к прерванному рассказу.

Полковник метнул на соратника недовольный взгляд, затем с вожделением посмотрел на заткнутую пробкой бутыль и, поняв, что изменения приговора не произойдет, затараторил скороговоркой:

– Там было такое! Это ужасно! Граф сказал, что мышь не проскочит, но куда ему со мной тягаться? В решающий момент они как затянули! Звук их радостных подстольных баллад и сейчас стоит у меня в ушах.

Алекс ошарашенно мотнул головой, пытаясь понять, он ли перестал соображать, или это кот несет полную околесицу.

– А подробнее, если можно? – с величайшим терпением попросил он.

– А подробнее не могу, – зашипел профессор. – В нашем лагере шпион врага.

– Скорее, мы в его лагере. К тому же то, что он, в смысле граф, – враг, между прочим, еще не доказано. Это лишь наши догадки и разрозненные факты. Обладание древней книгой, являющейся достоянием рода, и современной алхимической лабораторией – еще не причина для обвинения.

– Еще какая причина! Самая что ни на есть причинительная! – Дон Котофан на мгновение замер, что-то вспоминая, затем выпалил: – Между прочим, пока ты здесь по лесу таскался, граф де Монсени пытался вербовать Алину.

– Вербовать или охмурять? – уточнил маркиз, отчетливо меняясь в лице и становясь похожим на венецианского мавра.

– В том-то и дело, что вербовать. Инквизицией угрожал, «Молот ведьм» преподнес ей, почитать на сон грядущий. Вот такие нынче продвинутые чернокнижники пошли.

– Мой господин не чернокнижник! – возмутился я. – Он добрый христианин.

– Ага, – кот насмешливо кивнул. – А ты, стало быть, не оборотень, а комедиант в маске и с привязанным хвостом?

– Вовсе нет, самый настоящий оборотень, – оскорбясь на чем свет стоит, оскалился я. – Но это тоже ничего такого не значит. Я самый что ни на есть добрый христианин. Не верите? У фра Анжело спросите: и к исповеди хожу, и пощусь, и причащаюсь.

– Постой, – Алекс оборвал мою возмущенную речь. – Мы здесь не затем, чтобы выяснять, ходите ли вы с графом к исповеди и жертвуете ли на церковь.

– Да кто вы такие, чтоб выяснять? – не на шутку разошелся я. – И что вам вообще здесь нужно? Мой господин ваши уловки раскусил. Он знает, что вы – не те, за кого себя выдаете, и перенеслись сюда колдовством, а вовсе не приехали из Парижа, как насочиняли прежде.

Алекс поглядел вдумчиво и произнес нарочито вполголоса, чтобы унять мой гнев:

– Верно, не приехали.

– Конечно верно! – все не унимался я. – Вы – заклинатель демонов и желаете погубить нашего государя, как прежде истребили всю его родню!

– А вот тут ты промазал, – усмехнулся Алекс, убирая за пазуху тот странный агрегат, которым до того потрясал у меня перед носом. – Мы как раз прибыли, чтобы остановить эти убийства.

– Вот еще, что за бредни? Это важно для моего господина, как-никак, он близкий родич герцогу, для каждого из нас, савояров, ибо достойный Филиберт II – ниспосланный нам Господом правитель. А вам-то, чужакам, зачем рисковать жизнью и соваться в это дело?

– Близкий родич, – с чувством повторил за мной псевдомаркиз де Караба. – В том-то вся и загвоздка, приятель. Ответь-ка, Рене, если вдруг ваш повелитель неожиданно погибнет, скажем, как и все предыдущие его родичи, от клыков волка-демона, кто унаследует престол?

– Как это кто? Его сын.

– А сколько лет сыну?

– Шесть, – без запинки выпалил я.

– То есть, иными словами, его коронуют, однако править вплоть до совершеннолетия будет регент?

– Ну да, так положено по древнему закону.

– А регентом, если герцог не оставит специальных распоряжений, по традиции станет ближайший взрослый родственник мужского пола. Не так ли?

– Именно так. К чему это вы клоните?

– А скажи, пожалуйста, Рене, кто же будет, если не дай бог что, этим регентом?

Я начал лихорадочно вспоминать степени родства савойской знати с правящим домом. По всему получалось, что регентом станет мой господин. Куда уж ближе: супруга месье Констана приходится наследнику теткой, да и сам он, хоть и не признанный, как подобает, но все же прямой отпрыск Красного графа, потомок единокровного брата основателя династии.

– И что же?! – не унимался я. – Мой господин не покладая рук стремится изловить, а лучше вовсе истребить злокозненного волка-демона. Не забывайте, у него с этим чудищем личные счеты. Ведь не кто иной, как этот посланец адской бездны, сгубил любимого младшего брата моего господина, храброго и доблестного Ожье де Монсени.

– А кстати, – вдруг ни с того ни с сего воскликнул кот, хлопая себя лапой меж ушей, – вам известно, что молодой сеньор Ожье был любовником госпожи Сильвии?

Я нахмурился. Мне это было известно. Строго говоря, это месье Констан стал мужем волюбленной Ожье. Та на коленях умоляла государя, своего отца, выдать ее замуж за младшего из братьев Монсени, но герцог предпочел династически выгодный брак с богатейшим из вельмож Савойи. А что до любви и всех прочих воспетых поэтами чувств – они в кошельке не звенят. Только я полагал, что кроме меня и госпожи Сильвии эта история никому из ныне живущих не известна. Уж конечно, о ней не трубили герольды. И вдруг какой-то хвостатый говорит об этом во весь голос, будто во всех кабаках Европы о здешних хитросплетениях судачат выпивохи, точно о видах на урожай.

– Это лишь грязные домыслы, – мрачно буркнул я, вовсе не желая вступать в разговор на подобную тему.

– Ну уж нет, молодой человек, это точнейший факт, – в голосе кота чувствовалось превосходство. – Наиточнейший! Мне рассказала о том свидетельница, которая все видела своими глазами. Свидетельница, которой можно верить!

Я хотел возмутиться, сказать, что такой особы нет и быть не может, но тут же вспомнил нежную белую кошечку, ту самую, которую графиня порой часами не спускала с рук. Конечно, эта мелкая предательница без утайки выболтала чужаку личные секреты госпожи. Кто бы еще был способен на такое гнусное вероломство?

– Как бы то ни было, – упорствовал я, – граф не причастен к смерти брата. Его не было на той охоте.

– А ты? – вдруг, точно нанося удар исподтишка, спросил Алекс.

Я аж задохнулся от гнева. Да во всем мире не было человека ближе и родней мне, чем Ожье! Молодой граф все мечтал отправиться в Крестовый поход и взять меня оруженосцем, чтобы я всегда защищал его спину. Но злая судьба распорядилась по-иному.

– Когда он погиб, я спал в лагере. Там еще были люди, много людей. Меня там видели, и, кстати, когда весть докатилась до охотников, меня разбудили первым.

– Но ведь Ожье охотился вместе с вами.

– Это так. Однако ночью он удалился по делам.

– На свидание к графине Сильвии, – скабрезно оскалился кот. – Можешь не утруждать себя ложью, Рене, не далее как несколько часов назад я, спускался по той самой веревочной лестнице, по которой прежде в башню поднимался Ожье де Монсени. Волк-демон, как ты его называешь, напал почти у ограды лагеря в то время, когда возвращавшийся со свидания пылкий возлюбленный уже чувствовал себя в полной безопасности. А поэтому все просто. Смотрим, «кому выгодно?»! И видим…

– Это ровным счетом ничего не доказывает, – выдавил я, понимая, к чему клонит не в меру умная зверушка.

– Конечно, не доказывает, – между тем не унимался кот. – Как и то, что, услышав о смерти любимого, графиня Сильвия впала в сонное оцепенение. Ее сиятельство жива и физически вполне здорова, однако не то чтобы совсем погружена в сон, но пребывает в состоянии человекообразного овоща.

Алекс бросил на соратника удивленный взгляд.

– Да, напарник, да, – по достоинству оценив его, ответил серо-черный кардинал. – Я видел это собственными глазами. И это не траур по кузену. Ко времени нашего приезда она уже давно была в таком состоянии. Видишь ли, когда граф Монсени понял, что я знаю о засаде, которую тебе подстроил этот, с позволения сказать, приятель, он приказал никого не выпускать из замка, чтобы и мышь не проскользнула. Но моя личная агентура не только вызнала о коварных замыслах этого оборотня, но и открыла мне тот путь, по которому месье Ожье, мир его праху, посещал хозяйку замка.

Граф явно надеялся, что ты, дорогой Алекс, не придешь обратно…

– Это не так, – я возмущенно перебил кота, спеша восстановить истину. – Мне пришло в голову посадить сеньора маркиза на цепь здесь, в подвале. Однако мой господин воспротивился моему намерению и приказал не делать этого. Наоборот, якобы спасти от западни, а затем выведать планы. – Я вдруг понял, что в пылу спора выболтал задумку хозяина. Мне стало не по себе. Но от всего, что было здесь сказано, просто разрывался мозг.

– Послушай, дружище, – задумчиво глядя на меня, произнес Алекс. – Если бы ты проделал все, как предполагалось, граф вряд ли был бы заинтересован в моем возвращении в замок, иначе он поостерегся бы так откровенно давить на Алину. Ведь понятно же, что, когда я вернусь, она тут же расскажет мне о враждебных происках. Стало быть, у его сиятельства были иные планы, как использовать мою персону. Скорее всего, это связано с предстоящей охотой герцога Савойского на все того же демонического волка. Возможно, мне и предстояло сыграть роль злодея-убийцы, но уже после того, как его высочество отправится на небеса. Могу предположить, что вместе со мной должен попасться и ты, мой друг.

– Я?! – глаза мои округлились. – Что еще за бредни?

– А как же? Никто доподлинно не знает, есть ли демонический волк или нет, но ты, как волк-оборотень, вполне подойдешь на его роль. А я, по мнению его сиятельства, с любой точки зрения – идеальный кандидат на роль того, кто отдает волку приказы. Так что, Рене, в случае чего жить и тебе осталось недолго.

– Это неправда! – гневно пытался возражать я.

– Правда-правда! – отчего-то радостно подключился кот. – И ты сам это знаешь. Тебе же об этом граф прямо сказал всего несколько часов назад.

Он, конечно, не говорил, что намерен убить тебя, но то, что Алекс – повелитель демонов, сказано было. Да-да, волчья твоя душа, даже не думай отпираться! У меня везде есть глаза и хвосты, ну, то есть, конечно, уши. Ты здесь спрашивал, кто мы и зачем помогаем навести порядок в этом гадюшнике? – он помедлил, выдерживая паузу, вопросительно поглядел на Сына Орла и объявил: – Мы – пришельцы из будущего. Мы прибыли сюда как раз для того, чтобы отловить демонического волка. И лишь от тебя зависит, на чьей стороне ты будешь в роковой час.

Я напряженно прислушался. Вдалеке слышалось отдаленное конское ржание. За провалами бойниц едва-едва занимался алый рассвет.

– Кого это несет в такую рань? Надо уходить. Быстро! – бросил маркиз де Караба. – Скорее всего, это за нами.

Если вы думаете, что, едва выпроводив графа де Монсени и дав возможность милому котику тихо сделать лапы из замка, Алина улеглась спать, то вы ошибаетесь. Она еще покрутила в руках «Молот ведьм», взвесила его на ладони, подумала, сколько может стоить это роскошное издание у букиниста по прозвищу Борода в его лавке недалеко от Базы, и лишь потом с достоинством истинной принцессы отправилась в опочивальню. Уже тогда ей показалось, что где-то во дворе проходит спевка хора котов, но организм требовал покоя, волнения минувшего дня, да и акклиматизация (спасибо профессору, теперь она знает и это умное слово) неумолимо делали свое дело. Но выспаться всласть в эту ночь ей было не суждено. Увы, не суждено было также насладиться заливистым пением цикад и шелестом ночного ветерка, колеблющего листву.

Впрочем, не только ей, но и всем остальным жителям замка, потому как если древние греки считали трагедией[4] песнь козлов, то лишь потому, что им не довелось слышать вдохновенную песнь опившихся котов. Не жалкое любовное соло, а мощный хор, от которого даже у древней богини по имени Баст, которая и сама была кошкой, мозги бы съехали набекрень.

Но, впрочем, и это было полбеды. Главная неприятность заключалась в том, что внутри замка к этому моменту было не продохнуть. Мыши, по достоинству оценив приготовленное для них лакомство, оказались жуткими привередами. Должно быть, живя в замке, они тоже чувствовали себя аристократами и потому усвоили хорошие манеры и вовсе не желали вкушать заплесневелое «облачение» «Зловонного епископа». Вместо этого, воспользовавшись знатной кошачьей вечеринкой, они растащили смердящие корочки по всему замку. Вернее, растащили, конечно, кусочки сыра, но корочки после трапезы оставили нетронутыми.

Я не скажу, что в то время, которое здесь и сейчас называют Эпохой Возрождения, замки благоухали, словно персидские розы, вовсе нет. Но, должно быть, новая порция вони переполнила чашу терпения. Смрадный запах лился отовсюду, так что в каменной твердыне от него, казалось, нет спасения. Все, кто только мог, потянулись во двор или на боевые галереи, чтобы всласть надышаться ночной прохладой, пусть даже и смешанной с ароматом конюшни. Очень скоро во дворе оказались почти все, кто жил под крышей Монсени. Хотя…

– Я чего-то не понимаю в местных феодальных раскладах! – возмутилась Алина. – Почему это вдруг я не вижу здесь ни господина, ни госпожи?!

– Его сиятельство изволил ускакать в ночь, – почтительно глядя на негодующую гуральскую принцессу, отрапортовал конюх. – Я сам седлал ему Абеляра.

– А графиня? Она что же, уехала с ним? Нас покинули в этой вонючей дыре? – невыспавшаяся, а потому особо буйная Алина сейчас, как никогда, вошла в роль престолонаследницы, готовой повелевать, карать и вообще использовать бразды правления по прямому назначению.

– Она в своих покоях, – пискнула одна из служанок, предчувствуя неминуемое приближение грозы. – Ей дурно.

– Та-ак! – Алина подбоченилась, и ей стало абсолютно все равно, кто и как оценит потом ее действия. – Хозяйке, стало быть, дурно, а вы тут прохлаждаетесь?! А ну, построились по росту!

Как потом утверждала сама Алина, ей, как лейтенанту, то есть, все-таки, офицеру, хотелось вспомнить что-нибудь из военных команд, но в голову почему-то, как назло, лезло только заклинание школьного физрука: «По росту построились! Сафина, еще раз придешь на мой урок в топике – выгоню из зала!» Естественно, этого она говорить не стала, во всяком случае во дворе замка, но и без того и слуги, и стража охотно повиновались слову высокородной госпожи.

– Так! – вновь скомандовала она, указывая на стражников и пажей, – вы берите ведра, ковши, кастрюли, наполняйте в колодце водой и обливайте котов! Не останавливайтесь, лейте, пока не заткнутся. Ты и ты, – она ткнула пальцем в служанок госпожи Сильвии, а затем, подумав, указала на пару крепких лакеев, – и вы двое – пойдете спасать графиню. Возьмите платки, смочите в воде, сверните несколько раз и прикройте ими носы. – Она, наконец, вспомнила подходящую команду: – За мной!

Небольшой отряд, возглавляемый гуральской принцессой, бесстрашно ринулся вверх по лестнице в зловонное чрево резко помрачневшей башни.

Как и говорила камеристка, графиня недужила. Она отрешенно сидела на своем ложе под балдахином со свисающими золотыми кистями, и слезы лились из ее глаз. Госпожа Сильвия не спала, но и бодрствованием назвать это было трудно. Молодая, красивая женщина казалась безвольной, точно ватная кукла. Ярко-синие глаза ее смотрели вдаль, словно видели там нечто, недоступное другим.

– А ну-ка быстренько! – командовала Алина, – облачите госпожу во что-нибудь пристойное. А вы, – она метнула властный хозяйский взгляд на жавшихся в дверях мужчин, – пока ждите за порогом.

Те повиновались, хоть и мучительно зажимая носы мокрыми тряпками, но беспрекословно, даже и не думая интересоваться, на каком основании распоряжается здесь эта чужестранка. Что греха таить, люди терпеть не могут принимать решения и всегда рады, когда находится тот, кто это сделает за них. А уж что касается такой людской породы, как слуги, на них звонкий титул действует не хуже чародейского заклинания.

Ну, да я отвлекся. Алина командовала, проворные камеристки заученно одевали безучастную госпожу, когда в происходящее вмешалась еще одна участница – любимая кошка графини, Беллуча. Она мучительно подняла голову с расшитой шелками подушки на ее уютном инкрустированном табурете красного дерева и произнесла невразумительное «мя». От любимицы крепко пахло валерьянкой, точь-в-точь от бухгалтерши нашей Базы в часы, когда слишком большая группа оперативников подает заявку на командировочные в местной звонкой валюте.

Кошка вновь уронила голову, затем, победив себя в неравной борьбе, открыла глаз, сфокусировалась на Алине и начала, превозмогая боковую качку, сползать с подушки.

– Ой, прелесть какая! – тут же защебетала Алина, бросаясь на помощь родственной душе. – Сейчас, кисеныш, не бойся! Сейчас я тебя спасу.

Кошка еще раз, но уже благодарно пискнула «мя» и прекратила свои трепыхания. Но в тот самый момент, когда исполненная милосердия гуральская принцесса с нежностью, достойной лучшего применения, ухватила подвыпившее животное, Беллуча всеми четырьмя лапами вцепилась в подушку и заорала так, будто ее спасительница, как минимум, хотела оставить ее без хвоста.

Каюсь, грешен, столкнувшись с подобным нелепым поведением, я бы запросто, без лишних слов, огрел спасаемую между ушей и поволок на свежий воздух. Но Алина, как утверждает лохматый профессор, в прежней жизни была кошкой и потому, видимо, улавливает разницу между «мя», «мяу», «ммяу» и глубокомысленным «мнэу». Во всяком случае, кошкин истеричный вопль она истолковала правильно.

– Конечно-конечно, моя кисунечка, – согласно запричитала она, – не беспокойся, моя лапочка, я возьму твою подушечку, можешь не беспокоиться. – Она ухватила мягкую Беллучину лежанку покрепче, чтобы не выронить. Лебяжий пух легко смялся, и пальцы ее высочества наткнулись на что-то плотное.

– Внутри, кажется, что-то есть, – пробормотала Алина, моментально соображая, что какой-то пустяк вряд ли стали бы прятать в столь нетривиальном месте.

И кошка, ободренная пониманием, облегченно выдохнула «мяв» и лизнула ей руку.

Глава 11

Стук копыт приближался. Кто бы ни пожелал с утра пораньше навестить руины старой башни, он вовсе не намерен был скрываться.

– Давай скорее вниз! – сдавленным голосом торопил профессор. – Надо выбираться из башни!

– Это ни к чему, – пожимая плечами, сухо отрезал я, – трава сырая, чуть пройдем, останется след. – Вон туда, – я указал на одну из разрушенных бойниц, – там ветви дуба у самой стены.

– И не просите, и не уговаривайте – я опять на дерево не полезу! – возмутился кот. – Даже и думать об этом забудьте! Что я вам, щегол какой, по веткам скакать?! Я, между прочим, серьезный ученый, и для меня этакое мальчишество просто унизительно!

– Ты же кот, – напомнил маркиз де Караба, – а для кота сидеть на дереве вполне нормально.

– Ой-ой-ой, тоже мне выискал довод! А ты так и вовсе примат, буквально усовершенствованная модель обезьяны, но я же не говорю, что твое место на пальме! Это неполиткорректно – напоминать о корнях. И вообще, что за хомошовинизм?!

– При чем тут корни? – не удержался я, с досадой хватая языкатое животное под мышки. – Ветви!

Пусик отчаянно упирался и обличал меня в котоненавистничестве и волчьих методах. Одно спасибо – делал он это сдавленным шепотом и не выпуская когтей. Впрочем, как же не сдавленным, если второй рукой я держал его за горло?

Алекс не заставил себя упрашивать и, оказавшись на дереве раньше моего, аккуратно принял упирающегося агента 013.

– Подчиняюсь насилию, – негодующе буркнул кот, намертво впиваясь когтями в дубовый ствол.

Между тем всадник приблизился, и я с удивлением, а скорее, даже разочарованием, узнал графа де Монсени. Что и говорить, странно было видеть его здесь в столь раннюю пору.

– Рене! – окликнул он, спешиваясь.

Я хотел было ответить, но перед носом тут же возник кулак маркиза. Не то чтобы я сильно испугался, у меня и свои кулаки работают отменно, но как подумал, что его сиятельству в такой час в здешних местах делать вроде бы нечего, так и решил, что дело тут нечисто. Крепко нечисто. А уж решив про себя, что тут не без козней лукавого, согласился далее следить за происходящим, не открывая рта. Ну, конечно, до той поры, пока моему господину не угрожает опасность. Если это вообще его сиятельство, а не злокозненный обманный морок.

А между тем граф осторожно, то и дело озираясь и стараясь не шуметь, вошел в башню и начал внимательно разглядывать примятое сено в поисках каких-нибудь следов. Мессир Констан де Монсени, как я уже говорил, и сам был весьма недурным охотником и без труда читал в этой книге, лишенной букв. Дойдя до открытого люка, он несколько удивленно поглядел вниз: петля сиротливо обвисла, так и не затянувшись.

Пытаясь воссоздать картину происшедшего, он без суеты, со всей осторожностью спустился в подземелье, но и там не нашел ответа. Затем поднялся на второй этаж, стараясь отыскать разгадку. Впрочем, тут он глянул лишь мельком и, убедившись, что здесь также пусто, снова вернулся к столу.

Чтобы получше разглядеть, что он станет делать, мы с Алексом спустились на землю и прильнули к пролому. Граф торопился. Он достал из переброшенной через плечо седельной сумки увесистую книгу в кожаном переплете, поставил семисвечник с оплывшими почти до основания огарками, около них водрузил оскаленный в последней усмешке череп…

– Я ж говорил, – торжествующе прошептал маркиз, оглядываясь на меня. – Сейчас колдовать будет.

Но тут он ошибся, и, признаюсь, в первое мгновение даже как-то отлегло от сердца. Мой господин установил череп, отвернулся от стола, уронил что-то под лавку и быстро зашагал к выходу. Затем, не медля больше ни мгновения, вскочил в седло и пришпорил скакуна.

– Что это было? – глядя на меня, в недоумении спросил Алекс. Я лишь растерянно пожал плечами, – и впрямь, поди тут разбери, что сия аллегория означает?

Дождавшись, когда стук копыт окончательно стихнет, мы вновь забрались в башню: череп, оплывшие свечи, открытая книга, исчерканная какими-то странными, нелепыми значками, – уж во всяком случае, ничего подобного фра Анжело не показывал ни мне, ни Ожье.

– Снимите меня отсюда! – раздался из-за пролома сиплый голос научного светила. – Вы что, оглохли?! Снимите немедленно, я не могу пошевелиться.

– Что еще за новости? – Алекс нахмурился.

– Этот дуб нависает над пропастью! – стонал Мурзик, дико вращая глазами. – А у меня клаустрофобия.

– Ты что-то путаешь, – удивился Командор, – клаустрофобия – это боязнь закрытого пространства. А у тебя как раз избыток открытого.

– Это еще хуже, – взвыл Профессор. – Снимите, я вам еще пригожусь!

Что тут сказать, он, конечно, пригодился. Едва дрожащего всем телом полковника сняли с дерева, он приосанился, и каждому стало ясно, что научное светило, великодушно снисходя к бездне нашей дремучести, вновь готово одарить нас лучами своего благосклонного внимания.

– Ну-ка, ну-ка, что это у нас? – подходя к книге, заинтересовался ученый с мировой кличкой. – Гримуарчик![5] – Он перелистал несколько страниц. – Ничего так, серьезный гримуарчик. – Кот глянул на титульный лист. – Ба! Да это же «Клавикула Соломонус»! Сиречь, «Ключи Соломона». Едва ли не первый латинский перевод с греческого. Надо сказать – огромная редкость. Если его прихватить с собой и отнести в лавку к Бороде, озолотиться можно будет!

Алекс, что ты на меня смотришь, как будто я собрался что-то украсть. Здесь в лесу каждому ежу понятно, что если бывший хозяин притащил книгу сюда, значит, в библиотеке она ему не нужна. Может, у него там уже места не хватает – почем я знаю?! Одним словом, ты как хочешь, я ее тут припрячу до нашего возвращения, ну, скажем так, в качестве сувенира на память. В конце концов, разве я недостоин небольшого сувенира?

– Достоин или недостоин, увидим при разборе операции. А пока опустись с небес на грешную землю и расскажи, что тебе известно об этом странном подарке местным грызунам.

Кот расширил от ужаса глаза и начал яростно тереть книгу о свою шерсть.

– Спасибо, что напомнил, друг мой. Теперь-то эти твари не посмеют к ней прикоснуться. Они знают, что будут иметь дело со мной, грозным и ужасным!

– Вернемся к книге, – напомнил маркиз.

– Хорошо, вернемся к книге, – став в позу проповедника, внушительно начал ученый кот. – Если память не изменяет, первые известные нам рукописные образцы этого магического гримуара восходят к двенадцатому или к самому началу тринадцатого века. Судя по всему, они, в свою очередь, являют собою перевод с древнеарамейского, вероятно сделанный не позднее четвертого века нашей эры в Александрии Египетской.

Всякий практикующий маг считал для себя немалой удачей обрести «Клавикулу Соломонус», ведь при помощи приведенных в ней заклинаний этот древний библейский царь управлял демонами, точно самыми преданными слугами, и они состязались в том, чтобы угодить повелителю людей и духов.

Интересно все же было бы узнать, для чего это его сиятельство оставил здесь такое сокровище? – Он перевернул еще несколько страниц. – Ну, точно, оно самое. Вот рассказ о демонах, Эфепасе из Аравии, и Абезитибоде, демоне Красного моря, о том, как по велению Соломона они воздвигли колонну, которую поддерживают и по сей день, ибо если она рухнет, то содрогнется вся земля. Но печать Соломона надежно удерживает демонов скованными у основания колонны.

– Постой, – оборвал его рассказ маркиз де Караба, – ты можешь открыть книгу так, как оставил де Монсени?

– Чего проще? – ответил котофей, разворачивая колдовской фолиант. – Вот, пожалуйста. Повествование о демоне Форкаларе и знак его печати.

– Я не понял, – удивился Алекс. – Он что, справки выдает?

– Ну, ты и темный! – восхитился профессор. – Печать удерживает Форкалара в повиновении, а это, между прочим, вопрос не праздный, ибо, как здесь указано, сей демон – могущественный и суровый герцог, появляющийся в виде статного и сильного человека с крыльями грифона. Он может убивать людей и топить их в водах, а также уничтожать военные корабли. Под его рукой состоит тридцать легионов духов, а это, я вам скажу, не таксу разлохматить!

Причем, надо отметить, что сей демон, невзирая на свое могущество и свирепость, не причиняет вреда людям и даже предметам без приказа мага. Вот, кстати, и заклинание для его вызова. – Кот набрал в легкие воздуха, собираясь начать распевное чтение.

– Постой, что ты делаешь? – возбужденно окликнул его Алекс.

– Мне всегда было интересно узнать, насколько действенны эти заклинания. То есть, я, конечно, знаю, что каждое волшебство имеет научное объяснение и никакой такой магии в природе не существует. Но, может быть, демон этого не знает?

Впрочем, да, Командор, ты прав: сперва надо нарисовать пентаграмму, защитные круги, эту самую печать. – Он начал оглядываться в поисках того, чем можно рисовать на земляном полу упомянутые геометрические фигуры. – Кстати, а это что? – промолвил дон Котофан, поднимая из-под лавки предмет, который, как мне показалось, граф де Монсени попросту в спешке обронил, не заметив. Но в тот миг, когда я увидел, что было зажато в когтистой лапе премудрого кота, мне захотелось усесться прямо на пол и завыть от отчаяния.

Если мгновение назад я лишь не понимал, что происходит, и с недоверием слушал разговоры чужестранцев, то сейчас мир вдруг перевернулся и стал настолько ясным, что уж лучше бы я продолжал теряться в догадках. Мурзик держал в лапе с отрочества знакомый мне кожаный оберег с гуральскими письменами. Оберег, подаренный нянюшкой своему любимцу Ожье, охраняющий хозяина от дикого зверя и свирепого волколака. То есть, строго говоря, от меня!

Тогда в лесу, у ограды временного охотничьего лагеря, я обратил внимание, что талисмана нет больше на растерзанной груди молодого господина. И не просто обратил, а рассказал об этой странности хозяину Монсени. Тот лишь пожал плечами, говоря, что я должен молчать об этом и негоже доброму христианину верить в амулеты и талисманы. Может, и негоже, но если оберег действует, чего уж не верить? К примеру, крестоносцы, хоть и нашивают знак веры христовой, а доспехи в бой надеть не забывают. И тут вдруг – на тебе: подарок нянюшки каким-то образом в руках его сиятельства, да еще здесь, в старательно устроенном мною логове лесной ведьмы.

– Это что ж такое? – внимательно разглядывал находку профессор.

– Талисман, – с трудом выдавил я. – От волков-оборотней. На нем гуральские письмена.

Похоже, это замечание вызвало живой интерес у маркиза, и он тоже вперил глаза в амулет.

– Действительно, кириллица. Какое-то заклинание, не особо понимаю. Что-то вроде «мой Дух – твой Дух, да не встанет кровь на кровь».

Я проникся уважением к Алексу. Еще бы: прежде эти значки казались мне похожими на буквы, но вместе с тем лишенными всякого смысла. Оказывается, нет. И этот смысл в одно мгновение смог уловить человек, вначале показавшийся мне обычным воякой не слишком глубокого ума.

– Как странно, – удивился кот. – Отчего вдруг де Монсени выбросил талисман, защищающий его от зверя, истребляющего савойский род? И эта книга – как я уже говорил, первый латинский перевод…

– Кажется, я знаю, отчего, – принимая находку из кошачьих лап и разглядывая изменения, внесенные графом в картину ведьмина притона, задумчиво промолвил маркиз де Караба. – По плану мессира Констана завтра на охоте герцог Савойский должен умереть. Лично у меня это не вызывает сомнения. Конечно, начнутся поиски, и, скорее всего, сам граф приведет людей сюда. А тут все готово для заклинаний. Вернее, не так. Все говорит о том, что заклинания были произнесены.

– Не все, – со знанием дела запротестовал кот. – Если бы свечи горели здесь, следы были бы не только на шандале, но и на столешнице.

– Это неважно, – отмахнулся Алекс. – Кто там будет присматриваться? Мы с Рене, по замыслу графа, к тому времени отправимся к праотцам, говорящий кот – в лапы инквизиции.

– А гуральская принцесса, – напомнил котабальеро, – останется дожидаться гонца с родины. Я совсем не уверен, Алекс, что при жене, пребывающей в сонном оцепенении, Монсени будет терпеливо ждать. Тем более, он практически уверен, что Алина такая же принцесса, как я – геральдический лев. А тут еще гуральский след отыскался бы, – он указал на оберег, затем содрогнулся, пошел мелкой дрожью от ушей до кончиков хвоста и завопил: – Чего мы ждем? Алина в опасности! Монсени отправился в замок! В погоню!

Пока лакеи вытаскивали госпожу Сильвию во двор, брат Анжело с кадилом наперевес бросился в бой, стремясь оградить замок от адской скверны и происков злых духов. Однако простому капеллану управиться с епископом, особенно зловонным, было не под силу. Не щадя себя, он окуривал ладаном помещение за помещением, но смрадный дух не желал сдаваться.

– Тут бы дезодорант, – сочувствуя святому отцу, вздохнула Алина. – Освежитель воздуха.

Но фра Анжело, ничегошеньки не ведавший о дезодорантах, с отчаянной решимостью превращал замок в зону ладанного задымления. Между тем уставшие, набегавшиеся слуги, понимая, что теперь, когда все необходимое сделано, все решает лишь время, один за другим начали подыскивать места для ночлега прямо во дворе или в хозяйственных службах.

Алина вместе с госпожой Сильвией и двумя ее камеристками нашли приют в домовом храме замка, временами с ложной скромностью именуемом часовней. Должно быть, церковные мыши и тут успели лишь к шапочному разбору. Во всяком случае, здесь было чем дышать. Найдя уединенное место, гуральская принцесса аккуратно сгрузила кошку на лавку и, достав из-за корсажа прихваченный на всякий случай выкидной нож, аккуратно подпорола расшитую цветными шелками подушку. Тонкие пальцы ее углубились в лебяжий пух и нащупали плотную и довольно толстую пачку, завернутую в пергамент.

Когда мы очутились на Базе, Алина клялась, что вовсе не собиралась читать чужую переписку, и вообще считает это делом глубоко неприличным. Но поскольку в свертке оказались еще какие-то документы, она начала изучать их, а затем уже, в поисках объяснений и ответов на возникшие у нее вопросы, была вынуждена углубиться в личные письма. К тому же, по правде сказать, переписка оказалась не вполне личной.

Картина, открывшаяся ее внутреннему взору, местами была столь банальна, что легко списывалась на обычные семейные дрязги. Когда бы не странные последствия, о них вовсе незачем бы упоминать. Как говорит Алекс, не стоит выносить сор из избы, а из замка – так и подавно. Вкратце, дело обстояло так.

Род Монсени, хоть и был кровной родней основателю Савойской династии, не отличался особым богатством. Во всяком случае, до той поры, пока старый граф – отец Констана и Ожье, красавец, храбрый воин и победитель многих рыцарских турниров, не вздумал жениться.

Тогда-то ему и повезло встретить внучку Мари де Монфор, урожденной де Ретц. На одном из турниров он объявил ее королевой Любви и Красоты, а еще через несколько месяцев стал мужем богатой наследницы. Он и сам был не беден, но вскоре после переезда молодой жены в Савойю золото просто полилось рекой на молодоженов.

Случилось это вскоре после того, как вслед за дочерью сюда переселилась и ее гран маман, вновь ставшая вдовою. А через некоторое время после этого знаменательного события во Франции начался поголовный мор в семействах Монфор и Монморанси. Здесь, в подушке, находился с десяток писем от нотариусов, недвусмысленно объявлявших, что последняя воля покойного – облагодетельствовать молодую графиню, приходившуюся почившему в бозе вельможе довольно отдаленной родственницей.

Некоторые прямые наследники были возмущены столь вопиющим попранием их прав, но каждого из них поджидала весьма печальная участь: они тонули, ломали шеи, падая с лошади, гибли на поединке или охоте. Никто ни разу не упрекнул, да и не заподозрил графиню де Монсени в убийствах. Смерть всякий раз наступала естественным образом и прилюдно.

Была лишь одна странность: все они умирали вскоре после того, как решались опротестовать последнюю волю своих покойных родичей. Уже через год небедный род Монсени стал богат баснословно. Поговаривали, что король Франции, а заодно и все герцоги и князья Италии, не имеют столько золота. А потом вдруг поток резко прекратился.

Алина достала из пачки следующий лист и удивленно заморгала – перед ней было письмо, некогда посланное в отдаленный монастырь. Мари де Ретц без обиняков писала, что требует от аббата взять на попечение и принять все необходимые меры к воспитанию младенца, крещенного именем Рене. Особо же внучка Синей Бороды указывала, что он из Сан-Лу. Вернее, указывала она совершенно иное. Гуральская принцесса вглядывалась в текст и, видно, уже не она первая: чья-то рука аккуратно грифелем подвела выскобленные некогда части слов и указала на несоответствие почерка и зажатость предлога «из» между словами «Сан-Лу» и «ребенок». Изначально здесь было написано совсем другое.

Похоже, письмо еще до того, как попасть к настоятелю монастыря, побывало в руках графа или его людей. «Здесь было написано вовсе не «из Сан-Лу», – прошептала Алина. – Ребенок «Сангре Луп» – волчьей крови. Вот так-так! – чуть не присвистнула девушка. – Выходит, ловчий – сын графа, и при этом – волчьей крови».

– Его сиятельство приехал! – неслось со двора.

Алина быстро спрятала бумаги за корсаж и водрузила Беллучу на вспоротую подушку. «Только бы не заметил», – глядя на лик всепрощающей Мадонны, молила она.

– Что здесь происходит? – раздалось за дверьми часовни. Граф был раздражен и вовсе не думал этого скрывать.

– Какие-то злые духи окутали замок мерзким зловонием! – сетовал дворецкий. – И коты будто взбесились. Эти твари орали всю ночь, еле отлили холодной водой.

– Ну конечно, духи, – презрительно скривился Констан. – Им делать нечего, дай пропитать вонью замок!

– Так и есть, мой господин, – убеждал дворецкий. – Сами можете посмотреть: в церкви смрада почти нет, а в иных местах – храни Господь! Вашу несчастную супругу именно туда сейчас поместили. Подумать только, – продолжал заливаться соловьем преданный слуга, – ее высочество сама лично бросилась спасать нашу госпожу!

– Сама лично? – напрягшись, переспросил вельможа.

– Так и есть. Она тут всем задала жару, если говорить по чести.

– Очень интересно! – со сдержанной яростью прокомментировал хозяин замка. – Ну просто очень! А где ее высочество сейчас?

– Подле вашей супруги, как и повелевает долг милосердия. Велите доложить?

– Нет, это позже, – перебил граф. – Сан-Лу вернулся?

– Никак нет. Как вечером с маркизом ушел – так и не появлялся.

– Сегодня просто ночь странностей. Подай-ка мне смоченный плат.

– Вы собираетесь внутрь? Быть может, повременить? Фра Анжело окуривает замок благовониями.

– Зловония, благовония – все это ерунда! – отмахнулся Монсени. – Скажите, чтобы возвращался в часовню, там он нужнее.

– А вы, мой господин?

– За меня не беспокойся. А смрада скоро не будет. Неужели ты мог подумать, что я позволю какой-то вони помешать охоте нашего государя?

Глава 12

Вопль ошалевшего от страшных предчувствий кота был таким отчаянным, что мы с Алексом, вместо того чтобы вразумить четвероногого соратника, очертя голову бросились ему вслед, яростно потрясая оружием.

Признаюсь, ничем, кроме внезапного приступа общего идиотизма, объяснить наши действия мне не удается. Сами посудите, что за нелепая блажь?! Как, спрашивается, на своих двоих догнать арабского скакуна?! Уж на что, на что, а на быстроногих жеребцов мой господин никогда не скупился. Если вообще о скупости пристало упоминать рядом с именем графа де Монсени. Ныне, по здравом размышлении, я могу заподозрить и обвинить его во многих грехах, однако скаредности меж них точно не будет.

Но в тот миг нам все было нипочем, мы так увлеклись преследованием, что спохватились лишь, когда неистовый котабальеро зацепился сапогом за выпиравшее из земли корневище и растянулся во весь рост с оглушительным «мнэу!».

– Бегите дальше, – страдальчески приподняв голову и закатив глаза, умолял он. – Не надо спасать меня! Мой век не долог, как у истинного кавалергарда. Быть может, я даже умру среди этой чащи с ее именем на устах. Зато она будет жива!

– Вставай, симулянт! – маркиз остановился, скептически поглядел на страдальца и вернул меч в ножны. – Не торопись, кошкин сын, до смерти еще дожить надо.

Я застыл, удивленно глядя на охотника за демоническими сущностями, мучительно пытаясь сообразить, чего это мы застряли.

– Ну, что же ты медлишь? – безутешно страдал кот. – Беги! Мчись! Алина в опасности, враг с минуты на минуту будет в замке!

– Ну да, а графиня в это время с изменившимся лицом бежит пруду.

Тут я насторожился. Еще бы: с того дня, как погиб Ожье, я не видел, чтобы ее сиятельство не то что бегала, но даже и ходила самостоятельно.

– У нас когда-то, еще до Базы, говаривали: «Не бегай от снайпера, помрешь усталым!»

Кот внезапно угомонился, сел и, настороженно оглядываясь, уточнил скороговоркой:

– В каком это смысле?

– В смысле работы мысли, – маркиз постучал себя указательным пальцем по лбу. – Ты сам недавно утверждал, что Монсени вербовал Алину. И сейчас этот фэйс феодальный практически уверен, что ему это удалось. А значит, во-первых, она ему нужна живой и здоровой. А во-вторых, нам стоит позаботиться о своей безопасности, а не нарываться на глобальные неприятности на пустом месте.

– Что ты хочешь этим сказать, Командор? – Мурзик вновь оглянулся и опасливо распушил густую шерсть, становясь раза в полтора больше самого себя.

– Включи инстинкт самосохранения. Ты же умный, вот и подумай: коня мы по-любому не догоним, граф все равно окажется в замке гораздо раньше нас. А через некоторое время у ворот объявляемся мы, изрядно выдохшиеся, едва волочащие ноги от усталости. Но зато потрясаем оружием с гиканьем и свистом, будто с крепкого перепоя идем на штурм. То-то смеху будет!

Должен тебя огорчить, полковник: хотя у котов, судя по расхожим легендам, девять жизней, но болтов у арбалетчиков на стене еще больше. Даже если нас после столь залихватского появления и впустят в замок, шанс ознакомиться с его подземными достопримечательностями возрастет практически до ста процентов. Стоит ли объяснять: хозяину сразу станет ясно, что мы за ним следили, а не так просто бросились штурмовать замок от избытка рыцарской дури.

Кот молча поднял одну из облаченных в сапоги лап и начал яростно вылизываться, что должно было означать глубокую задумчивость.

– Да, пожалуй, ты прав, – после нескольких минут активной умственной деятельности объявил он, усаживаясь в монументальную позу копилки.

– Я еще не все сказал, – заверил Алекс. – Если мы заявимся к воротам как есть, все втроем, у графа непременно появится резонный ответ на вопрос: куда это вдруг подевался его уважаемый ловчий из старой руины и почему не выполнил данных ему четких предписаний?

Признаюсь, вот с этой минуты я зауважал Алекса, буквально как родного. Еще бы. Меня и самого не оставляла мысль, как же теперь отчитываться перед господином, да и вообще – как глядеть ему в глаза после того, что узнал о нем. Но я и подумать не смел, что маркизу, каков бы он там ни был, есть до моих душевных терзаний хоть самое малое дело. Это был такой неожиданный подарок судьбы, что от неожиданности аж дух перехватило.

Котофей смерил меня изучающим взглядом, точно увидел впервые, и спросил:

– Что же ты предлагаешь?

– Строго говоря, я вижу лишь два варианта, – вмиг серьезнея, проговорил маркиз де Караба. – Первый: дружище Сан-Лу переносится в свой волчий мир и обитает там, покуда мы не закончим с делами и не уберемся из Монсени.

– Но как же герцогская охота? – напомнил я. – Я не могу подвести господина.

– Зато он может, – хмыкнул кот. – И подведет. Под топор!

– Верно-верно, – закивал Алекс. – А потому вариант номер два: ты помогаешь нам прояснить это странное дело, а мы определяем тебя в программу защиты свидетелей.

Честно скажу, я ничего не понял из последней фразы, и на моем лице, по всему видать, это было ясно написано, ибо охотник за потусторонними сущностями тут же пустился в объяснения:

– Все очень просто. Волноваться тебе ровным счетом не о чем. Даже наоборот, есть чему радоваться. Ты сохранишь жизнь, поможешь хорошему делу и станешь обитать в мире, для которого все местные чудеса не более чем ярмарочные фокусы. Здесь же все будет обставлено тихо и без шума: ты попросту исчезнешь, пропадешь без вести, уедешь в Рим, а затем на каравелле за море, в Новый Свет.

Я невольно содрогнулся. Проезжавшие недавно купцы из Генуи рассказывали, что несколько лет назад за морем Мрака была открыта новая земля. Огромная и неизведанная. Что там живут красные люди с единственным глазом на груди, и еще другие, с одной ногой, на которой прыгают по ночам, точь-в-точь кузнечики. Причем нога у них столь велика и широка, что утром, ложась спать, они накрываются ею от лучей палящего солнца, немилосердно сжигающего этот неприютный край земли.

– Уж как хотите, – запротестовал я с неожиданной энергией. – Хоть режьте тут, а в Новый Свет я не поеду! Фра Анжело сказывал, что та земля не иначе как царство Антихриста!

– Да не поедешь ты в Новый Свет, не беспокойся! – рассмеялся Алекс. – Мы заберем тебя с собой, в наше время. На Базу. Там ты получишь все необходимое для жизни, гарантию безопасности, новое имя и, что немаловажно, интересную работу.

– Постой, – возмутился распушенный советник, впрочем уже несколько сдувшийся. – Это надо еще согласовать с начальством. Все ж таки живой человек, а не какой-то сувенир на память. Надо проверить, есть ли прививки, нет ли противопоказаний, не возражают ли ближайшие родственники…

– Мурзик, прекрати занудство! Какие еще прививки?! Уверен, там не откажутся изучить этот необычный феномен.

При этих словах, буду говорить откровенно, меня опять передернуло. Я как-то видел нашего графа, изучающего дохлую лягушку. Он подносил к ее конечностям раскаленные иглы, и лапки отдергивались так, будто несчастная тварь была еще жива.

– Видишь? – сказал он мне тогда. – То, что мы называем смертью, – лишь стена, которую мы сами возводим вокруг собственной жизни. Лягушка глупа, но даже она, как ты, вероятно, догадался, живет после смерти. Человек же при желании и вовсе может жить вечно. Феномен, который мы наблюдаем, указывает на возможность достичь вечной жизни. Надо только узнать, как.

– Но этого быть не может, – в тот час я был так обескуражен увиденным, что едва ли мог выразить что-то, осмысленнее банального удивления.

– Может, Рене, может. – Мой господин надменно усмехнулся. – Если ты поверишь в это – уже сделаешь первый шаг к бессмертию.

Я, конечно, не стал напоминать его сиятельству известную всем и каждому истину, что тело наше – тлен и бессмертна, по воле Господа, лишь душа. Тем более, что мессир Констан и сам в этот момент заговорил о том:

– Не забывай, мы созданы по образу и подобию Божьему, и со временем нам станет подвластно все. Но для этого нужно дерзать знать! Коснеющие в невежестве самой жизнью своей противоречат Воле Творца небесного. Они пытаются из страха перед знанием уподобиться тварям неразумным, баранам, коих извечно ведут на убой козлища. Слово Божье должно нести священное откровение познания, а не искоренять его, умерщвляя дух буквой. Станет подобием Бога лишь тот, кто осмелится.

Для тех же, кто страшится поднять глаза к небесам, остаются пустые нравоучения – сухие и бесплодные, точно Аравийская пустыня. Все они, как я сказал, есть стадо, именуемое паствой. Удел их – безропотно служить хозяевам, давать шерсть, мясо и шкуру. И, конечно, прославлять волю Отца Небесного, не имея о ней никакого представления.

Признаться, в тот момент мне стало жутковато. С какой стороны ни глянь, а подобные слова отдают крамолой и ересью, как нужник дерьмом, и уж точно к христианскому смирению отношения не имеют. Но не зря умными людьми говорится: «Суди не выше сапога». Вот я и сужу о следах да звериных повадках.

Мой хозяин – тот да, тот другим не чета. Еще бабушка его, царство ей небесное, мессира Констана к ученым книгам пристрастила. А затем он и в Турин ездил, с тамошними профессорами диспуты вел, и в Риме, и в Париже бывал – все по ученой части. И библиотекаря выписал – не какого-нибудь бакалавра, а профессора. Ищи другого такого – не сыщешь.

Ну, простите, снова отвлекся. Это я не для того говорить начал, чтобы ученость хозяина своего восславить, а лишь затем, чтобы понятнее объяснить, почему это вдруг меня не порадовала весть, что я стану предметом изучения. Потом-то мне объяснили, что не всегда для этого надобно на тот свет отправлять, но тогда, в лесу, я лишь головой помотал – мол, спасибо за предложение, как-нибудь и без того перетопчемся. Лучше уж в чужие края, да вот, хоть в ту же Гуралию податься, чем бог весть где феноменом распластанным лежать.

И потому смотрю Алексу прямо в глаза и говорю как есть:

– Ежели, достопочтенные господа, вы и впрямь прибыли сюда демона злого изводить, от всей души говорю – чем смогу, от души помогу. У меня к этой гадине подколодной у самого должок неоплатный имеется. А уж с остальным не обессудьте – авось, как-нибудь сам разберусь.

– А что за должок? – спрашивает маркиз де Караба.

Тут я ему и выпаливаю:

– Тот оберег, что мы в башне отыскали, молодой сеньор Ожье носил, ни на час не снимая. То был его нянюшки подарок. Знали о нем немногие, да и то – лишь видели. О том же, что оно за штуковина такая, почти никто и не догадывался. Ну, а как снял его молодой господин, так, значит, его зверь адский и погубил.

– Откуда ты знаешь, что талисмана не было? – быстро так спрашивает маркиз и на кота смотрит искоса. – Может, его с прочими вещами старшему брату передали?

Я вздохнул тяжко – еще б не тяжко – такой-то ужас вспоминать?! И говорю:

– Нет, не могло того быть. Я у тела один из первых оказался. Мы ж с ним вот, как два пальца всегда рядом стояли. И нарочно тогда глянул – не было нянюшкиного подарка. Подивился еще – как же так? А он вон где очутился. Хотя ума не приложу, с чего вдруг монсеньору Ожье вздумалось его снять?

– А может, у графа и свой такой медальон имелся? – предположил кот.

– Нет, точно, один был, нянюшка сама его делала, я видел. И кровью своей тот амулет напитала.

Алекс покачал головой, должно быть негодуя против столь варварского обряда. Но вместо слов возмущения, какие приличны были доброму христианину, Командор вдруг спросил:

– Скажи, Рене, месье Ожье верил в действенность этой штуки? – он достал из кошеля талисман.

– Конечно верил. Иначе не стал бы на себе носить не снимая.

– Понятно. Еще вопрос: младший брат твоего господина умер первым из Савойского дома?

– Нет, – замотал я головой. – Четвертым.

Алекс на секунду прикрыл глаза, осмысливая мои слова.

– И еще один вопрос…

– Сколько можно вопросов? – возмутился отдохнувший кот. – Мы должны спешить!

– Поспешишь – мышей рассмешишь, – парировал маркиз де Караба. – Это важно, очень важно.

– Тогда давайте все обсудим по дороге, – насупился полосатый советник, – а то со всей важностью до полудня здесь сидеть будем, а там, глядишь, уже и герцог явится.

– Хорошо, – с неохотой согласился Сын Орла. – По дороге так по дороге.

И мы вновь двинулись по лесу, пробуждающемуся от ночного забытья, омытому росой, наполненному ароматами и птичьими трелями. Любимая пора, когда развеявшиеся ночные страхи порождают лишь усмешку. Только нынешнее утро отчего-то к веселью не располагало.

– Вопрос такой, – продолжил Алекс, не сбавляя шага, – как принял твой господин смерть брата?

– Убивался, места себе не находил, а тут еще госпожа Сильвия занемогла.

– Сразу после смерти Ожье? – уточнил Алекс.

– Ну да, – вздохнул я, – сами понимаете. А там уж смерть за смертью, почти всех родичей Безглазая извела. Так ныне хозяйка и вовсе чуть жива от горя.

– Да, похоже, так и есть, – отстраняя нависшую над тропкой ветвь, промолвил маркиз де Караба. – Понимаю. Честно говоря, если я все понимаю верно, это настораживает.

Скорее всего, дело обстояло следующим образом: после трех похожих смертей монсеньор Ожье сообразил, что в убийствах просматривается, так сказать, «кровавый след», и решил обезопасить ту, которая была ему дороже собственной жизни. Как думаешь, могло такое случиться?

– Могло, – согласно кивнул я, силясь припомнить все подробности, вплоть до самых незначительных. – Но готов поклясться, еще поутру в тот ужасный день оберег был на шее Ожье. Я лично помогал ему снарядиться на охоту и видел. – События недавнего прошлого стремглав пронеслись в моей голове, возвращая к рвущему душу воспоминанию. – Да-да, точно, как сейчас помню. Ожье тогда как раз купался под водопадом, я держал его рубаху, и тут подъехал граф Констан с сообщением, что не сможет принять участие в охоте, ибо герцог вызывает его к себе.

– Понятно, – лицо Алекса было до крайности задумчивым. Он, кажется, больше не видел ни веток, ни кустов и лишь в последнюю секунду отстранялся от них. – Стало быть, Ожье знал, что брата не будет в замке, и наверняка заполночь отправился навестить любимую. Скажи, – вновь обратился он ко мне, – реально ли съездить ко двору и вернуться ночью в Монсени?

– Мало кто дерзает отправляться по горной дороге ночью.

– Но месье Констан мог? – перебил Алекс.

– Мог, – кивком подтвердил я, начиная догадываться, к чему клонит мой спутник. – Уж во всяком случае, утром он точно был в замке.

– Н-да, картина складывается вполне стройная, но малоприятная: граф возвращается под утро домой и по какой-то случайности, а может, и не случайности, находит уникальный талисман в покоях жены. А сразу за этим его молодой брат, также носитель савойской герцогской крови, гибнет той же смертью, что до того постигла его менее близких родичей. Конечно, «впоследствии» не означает «вследствие», но, чтобы дорисовать сцену в супружеском алькове, не нужно слишком много фантазии. Дальнейшие события разворачивались, скорее всего, не в спальне, а в лаборатории.

– Что за лаборатория? – насупился я, все еще не в силах поверить в правдивость речей маркиза. – Я же говорил: в замке нет никакой лаборатории.

– Есть, Рене, есть, – скривился Алекс, должно быть оттого, что ему приходилось растолковывать мне очевидные вещи. – Она расположена в винном погребе. Вернее, спрятана под ним. Судя по книге, найденной в башне, в ту ночь, а вероятно, и не только в ту, разгневанный Констан де Монсени вызвал демона, и тот разделался с юным Ожье.

Скажи мне, Рене, молодой господин был вооружен?

– Конечно! Что за странный вопрос? – Можно не разбираться в нравах и обычаях того или иного народа, но спрашивать об очевидном – просто непристойно. – Разве может взрослый свободный мужчина, тем паче, благородного звания, ходить без оружия?!

– И скорее всего, считался неплохим бойцом? – не унимался Алекс.

– Неплохим? – окончательно возмутился я. – Да он был первейшим рыцарем Савойи! Никто лучше него не управлялся с конем, копьем и мечом. В рукопашной схватке он мог справиться с тремя атакующими, даже не вынимая кинжала из ножен.

– Должно быть, на это и понадеялся, – кивнул Алекс.

Мне нечего было сказать. Судя по всему, Ожье даже не успел схватиться за оружие.

– Послушай, Рене, – отчего-то очень печально промолвил Командор. – Я понимаю, как тебе тяжело это слышать, но вынужден сказать: если все, что мы выяснили этой ночью, – не роковая цепь совпадений, то почти наверняка твой господин – чернокнижник. Но само по себе для нас это полбеды, охота на колдунов – дело святейшей инквизиции, а помогать ей – не наша забота. Беда в том, что при помощи магии Констан де Монсени вызывает демона, который убивает всех, отделяющих его от герцогского трона.

Должно быть, изначально братоубийство не входило в его планы, но эта смерть оказалась весьма на руку. Заметь, Рене, при всей реальности угрозы, сам твой господин нападения не опасается. Уверен, он точно знает, что демонический волк его не тронет, иначе не стал бы оставлять оберег такой защитной силы в подстроенном тобой ведьмином логове. На такое может решиться лишь один человек – повелитель неуловимого чудовища!

Если бы в этот момент на меня рухнуло дерево, и то, пожалуй, мне было бы легче. Во всяком случае, я бы сдох в одно мгновение, а не мучился, словно кто-то раскаленным вертелом поворачивает мои кишки. Я остановился немного отдышаться, без сил оперся о ближайшее дерево, судорожно ища любое, хоть самое шаткое опровержение услышанным словам. Ведь не мог же, в самом деле, мой добрый хозяин убить собственного брата, точно злодей Каин несчастного Авеля! Сознание вопило отчаянно и беспомощно, и слезы текли из глаз, казалос, давно не умевших давать волю соленой влаге.

– Не веришь? – печально спросил Алекс.

Сил говорить не было. Я лишь молча замотал головой.

– Я бы, наверное, тоже не поверил на твоем месте, – сочувственно глядя на мою перекошенную физиономию, проговорил маркиз. – Давай так: сейчас нужно вернуться в замок. А потому необходимо придумать связную историю сегодняшней ночи. Следует подкинуть графу сколько-нибудь внятные ответы на мучающие его вопросы. Иначе он нам спуску не даст. Направим его по ложному следу, а между тем продолжим свое дело.

Нет сомнения, волк-демон, откуда бы и по чьей воле он ни появлялся, нападет на герцога Филиберта. И в этот момент мы должны оказаться рядом, спасти его и поймать убийцу, а уж через него, очень надеюсь, выйдем на заказчика. Такой вариант устроит?

Мне оставалось лишь молча кивнуть. Что тут скажешь, в словах маркиза, кажется, не было ни подвоха, ни изъяна. На всякий случай я обещал себе наблюдать за ним, не спуская глаз. Слова словами, поверил, не поверил, – а по жизни – оно всякое случается.

– Вот только одно, – наконец через силу выдавил я. – Я не смогу обмануть моего господина.

– Это и не нужно, – вклинился в нашу беседу премудрый советник по всяким и разным вопросам. – Зачем нам грубая ложь? Главное – ни на йоту не отступить от правды, но осветить ее под нужным углом.

– Это как? – спросил я, искренне недоумевая, о каких таких углах идет речь.

– Очень просто. Для начала мы разделяемся. Идем каждый своей дорогой. Хотя, буду честным, мой путь самый непростой. Ибо лазать по лозам дикого винограда на крепостную стену – занятие совершенно неуместное для столь почтенного и многоуважаемого существа, как я.

– Кота, – с явной издевкой напомнил Алекс.

– Это уточнение совершенно не имеет отношения к делу! – возмутился Профессор. – Главное – это то, что вы должны говорить. А потому внимайте и запоминайте…

Глава 13

Чуть свет замок благоухал так, будто его заливали из брандспойта розовой водой. В наше время, конечно, поливали бы из бочки, но эффект был бы совсем не тот. Когда я вошел под арку ворот, на меня шибануло такой душистой волной, что с непривычки аж дух перехватило и слезы выступили из глаз. Потом ничего, слава богу, продышался. А ведь нужно учесть, что из нашей троицы я пришел в Монсени последним.

Честно сказать, после всего, что было говорено этой ночью в лесу, ноги отказывались возвращаться в родной флигель, будто кто-то сдернул пелену с глаз – и родные с детства места оказались смрадным гнездилищем змей и скорпионов. Я сидел под деревом, пока не пришло время вернуться в замок, и пытался вспомнить хоть что-нибудь, что могло опровергнуть предположения маркиза. Нет, как ни обидно, все сходилось. Меня подмывало незамедлительно вскочить, бежать к графу, в глаза объявить ему, что мне все доподлинно известно, что это по его гнусному наущению погиб Ожье и все прочие жертвы волка-демона также на его совести. Но одна мысль о подобной дерзости заставляла подгибаться колени.

Чтобы хоть как-то прийти в себя, я перенесся в тихий и спокойный волчий мир, где не было ни замков, ни титулов, ни своих – только бескрайний лес и чужаки. Признаться, это всегда мне нравилось. Когда не ждешь удара в спину, можешь быть абсолютно спокойным. Главное – попросту ни к кому не поворачиваться спиной, ни к одной живой душе. Но сегодня, видать, тоска моя была столь глубока и безысходна, что даже пронзительный вой на тускло высвечивающее в звездном небе волчье солнышко не радовал, не остужал раскаленную до белого каления душу. Пожалуй, фра Анжело сказал бы, что душа – суть предмет эфирный и раскалить ее не представляется возможным, но бог весть, как иначе обрисовать мои ощущения в тот момент? Изнутри я весь превратился в единый незаживающий ожог и готов был отдать все, и самое жизнь, лишь бы утихомирить свирепую боль.

Ну а пока я выл на луну и яростно загонял молодого оленя, надеясь отчаянной погоней отвлечься от гнетущих мыслей, в замке Монсени события развивались своим чередом. Едва управившись с ужасающим зловонием, граф велел перенести ее сиятельство в опочивальню и, когда Алина вознамерилась покинуть замковую часовню, загородил ей дорогу.

– Что вы искали в спальне моей жены, мадам? – не тратя больше времени на лирические вступления и дипломатические политесы, сквозь зубы процедил он.

Я живо представляю себе графа в этот момент. Когда мой господин пребывает во гневе, всем слугам и домочадцам лучше держаться от него подальше. Считай, повезло, ежели в этот час не попадешься ему на глаза. Кажется, я прежде сказывал, что и в иное-то время лицо мессира Констана вряд ли кто назвал бы приятным, не то что у покойного Ожье, храни Господь душу его. Храбрым, волевым, умным было оно – пожалуй, тут и спорить не о чем. Но вот с внешней привлекательностью – здесь-то феи, принесшие дары к колыбели младенца, что-то поскупились: лицо узкое, длинное, обтянутое кожей, будто его сиятельство отродясь питался лишь сушеными кузнечиками и лесными кореньями – ни дать, ни взять – череп, а еще очи – черные, глубокие. И борода иссиня-черная, почти от самых глаз.

Уж простите, если повторяюсь. Не мастер я в благородном ремесле слова одно к одному складывать, а уж книги писать – так и вовсе дело премудрое. Тут, ежели при рождении ангел в лоб не поцеловал – как ни ершись, ничем не поможешь. Помнится, фра Анжело о том говорил, а он почем зря языком болтать не станет.

Но я вновь отвлекся. Одним словом: коли в добром настроении мессир Констан, так ничего, а посмотришь иной раз – оторопь берет, точно насквозь тебя видит. А уж в гневе его очи и вовсе пламенем горят, только что искры не вылетают.

Я дурного о своем прежнем хозяине ничего сказать не хочу, но каково юной даме глядеть на лютующего монсеньора Констана, очень даже хорошо понимаю. Ну, да и Алина все ж не из робких, иная бы на ее месте уже в слезы кинулась, пощады запросила, а эта – нет, или говорит, что нет, но я ей почему-то верю. Так вот, граф Монсени стоит, зубами скрежещет, взглядом обжигает, а гуральская прелестница ему в ответ:

– Ничего не искала. Супругу вашу спасала от неминуемого удушья. Есть у нас такое красивое слово: «асфиксия»…

А месье Констан ей в лицо шипит, точно змей-аспид:

– Спасала, говоришь? Так, стало быть, я тебе еще и благодарен должен быть?

И, опять же, иная бы смутилась, а Алина так ему с вызовом отвечает:

– Вообще-то, наград мне от вас, понятное дело, не надо, но простое человеческое спасибо не помешало бы. И не стоит, ваше сиятельство, нарываться на международный скандал. Может, вы там себе в голове что-то странное и надумали, однако ж ваши все предположения – суть игра воображения.

А реальность попахивает забористым порохом. У вас, помнится, Болонья с Моденой двадцать два года из-за одного ушата рубились, а подобное-то оскорбление и на полвека войны свободно потянет.

Это ж надо было вспомнить! И впрямь, было такое рубилово два с половиной века тому назад. Солдат один из Болоньи в Модену перебежал, да и какого-то рожна прихватил с собой ушат, из которого на службе поил коня. Болонья вслед беглецу прислала гневное письмо: мол, дезертира оставьте себе, а ушат верните – он у нас по описи значится. Муниципальная собственность! А Модена им в ответ: «Вот вам полфунта фиг и четверть фунта масла в качестве достойной компенсации. А ушат не вернем – это наш боевой трофей». С того все и началось.

Но только случай этот Алине все равно не помог. Граф как услышал, аж пятнами весь пошел:

– Не надо меня держать за дурака! Или вы думаете, я не догадался, кто в замке эту вонищу развел, кто подпоил котов? План, может, и не глупый, но со мной такое не пройдет!

Ну, Алина и тут не плошает, еще больше завелась. Руки в боки уперла и давай:

– Ни за какого дурака я тебя, графская морда, не держу! Сам тут развел в замке антисанитарию, а на меня сваливаешь, пока мой дорогой муж по твоим лесам демонов гоняет! Ваших, между прочим, демонов. Нашел себе развлечение, честную девушку ужасами всякими стращать! А сам только и смотришь, как мне за корсаж лапищи свои запустить. Думаешь, не вижу?! Думаешь, смолчу?! Вот герцог приедет, все ему досконально изложу!

Сказала, и тут же язык себе прикусила. Вмиг сообразила, что ежели сейчас граф раздухарится и впрямь начнет руки распускать, то аккурат за корсажем ответ на свои вопросы и найдет. Тут уж не отвертишься, мол, подложила, чтобы грудь выше казалась.

Однако же мессира Констана ее слова вдруг несколько остудили. Не то чтоб он сильно испугался Алининых угроз, но, как говорится, всему свое время. Если уж хватать гуральскую принцессу да сажать ее в застенок, то уж лучше, когда все трое чужаков в замке будут. Не ровен час – кто-то из них на свободе останется, расскажет герцогу о самоуправствах, творимых в этих стенах. Оно бы так и не особо опасно, граф де Монсени в здешних местах первейший из первых, ему веры больше, чем любому чужаку, но пока суд да дело, время уйдет. Если же герцог на Алину взглянет, может пожелать все разбирательство в свои руки забрать и, между прочим, с задуманной охотой повременить. Да и что в результате получится – гадательно.

А потому граф де Монсени лишь вызвал капитана замкового гарнизона, велел тому сопроводить ее высочество в отведенные ей покои и выставить стражу, дабы сия почтенная дама без надзору не была и единого мига.

– Я под арестом?! – возмутилась Алина.

– Называйте, как пожелаете. Лучше всего – особой заботой о вашей безопасности, – отмахнулся граф, отсылая старого рыцаря. – Покуда я не получу известия о том, что вы и впрямь гуральская принцесса, в моих глазах вы – ловкая мошенница, которая пользуется своей красотой, чтобы втираться в доверие, а затем обирать простаков, очарованных вашей внешностью. Герцогу же я скажу, что вы подстроили всю ночную сутолоку, чтобы похитить драгоценности моей несчастной супруги.

– Вы не посмеете! Вы же знаете, что это не так! – непритворно возмутилась Алина.

– Сударыня, что за наивность? Еще как посмею, – тихо, с нажимом, заверил он. – Вы сами не оставляете мне иного выбора. Сейчас в покоях мадам Сильвии обнаружат пропажу множества драгоценных украшений моей бедной супруги, кузины нашего доброго повелителя. И часа не пройдет, как вы окажетесь в цепях, в тюремном подвале, среди крыс и мокриц. Вряд ли такое соседство пойдет на пользу вашей несравненной красоте.

Но есть другой путь: вы сознаетесь, что и зачем искали в покоях моей супруги. Если нашли – отдаете и, при условии вашего молчания, я даю слово дворянина, что тоже буду молчать о ваших с мужем шалостях. При этих условиях вы будете свободны, как вольный ветер, и сможете тихо убраться, куда вам будет угодно.

В этот миг в двери часовни постучал, вернее поскребся, давешний капитан замкового гарнизона.

– Прошу извинить, ваше сиятельство, но вы приказали сообщать немедленно. По дороге к замку движется маркиз де Караба.

– Вместе с Рене?

– Нет, один.

– Вот даже как? – обтянутые скулы мессира Констана еще более обострились. – Что ж, следует его встретить.

– А мадам? – он с опаской, хорошо читаемой на суровом лице, указал на раскрасневшуюся от гнева Алину.

– Отконвоируйте в ее апартаменты. Вплоть до особого распоряжения.

Прямо скажу, уж в ком, в ком, а в Алексе с этой ночи я не сомневался. Не знаю, чьим он там был сыном, но в свое время папаша на славу потрудился над воспитанием отпрыска. Мозги, да и мускулы у него что надо. И потому мне оставалось лишь пожалеть, что я даже глазком не могу увидеть встречу моего господина и маркиза де Караба. Но, как было сказано, оттуда, где я находился, замка и в самую большую зрительную трубу было не разглядеть. Стало быть, увы, остается довольствоваться рассказом самого Алекса. Хотя, честно сказать, кое-какие моменты тому, кто хорошо знает монсеньора графа, могут показаться откровенным бахвальством. Ну, да отчего ж не прихвастнуть после успешного-то окончания дела? Поэтому кое-что я домыслил, но лишь затем, чтобы быть ближе к правде жизни.

Должно быть, дело было примерно так: Констан де Монсени встретил Алекса в воротах и, едва привратник захлопнул калитку за Командором, обратился к нему встревоженным голосом:

– Друг мой, что бы сие значило? Мне говорили, что вы отправились искать демона вместе с моим ловчим. Однако я не вижу здесь Рене. Что-то случилось?

Алекс, конечно, понятия не имел, что в этот момент сквозь темные бойницы в своде арки ворот на него глядят в ожидании команды три арбалета. Но, похоже, чувствовал опасность, как сам он выражался, «задничным мозгом». Показное дружелюбие графа могло обмануть лишь жареного каплуна, да и то пока его не начали есть.

– О да, ваше сиятельство, мессир Констан! – старательно закивал маркиз, скорбно хмуря чело. – Вам сказали истинную правду. Но я спешил, чтобы сообщить вам куда больше: ваш славный ловчий поведал мне, что у него есть подозрения относительно старой заброшенной башни, той, что таится в местной чащобе. Он подозревал, что там обитает ведьма, но я по опыту знаю – такие глухие места вполне могут оказаться чем-то большим, чем притон безбожной колдуньи. Ваш Рене – отъявленный смельчак, он согласился провести меня туда этой ночью.

– Это весьма неосторожно с его стороны, – с деланым сочувствием покачал головой мой господин.

– Согласен, – вздохнул, разведя руками, маркиз де Караба. – Но как же иначе отыскать гнездилище демонической твари, если не выслеживать ее ночью, когда силы зла властвуют безраздельно? Лучше, конечно, на болотах, но это лишь когда расцветают орхидеи. А тут – уж чем богаты.

Глубоко за полночь, – продолжал Алекс драматически понижая голос, – мы украдкой вошли в мрачную безжизненную руину, полную уныния и адского холода. Духи тех, кто пал в этих стенах, тихо стонали, взывая к милосердию Творца Небесного. Мы таились в ночи, чтобы не спугнуть врага. Ничто не предвещало грозы, – тоном Гомера, повествующего о победе эллинов в Троянской войне, распространялся Командор. – И ее не было…

Каждый шорох отдавался в сердце колокольным набатом. Мне казалось, что гул шагов способен разбудить мертвого и заставить его вновь уснуть навеки. Но вокруг не было ни одного достойного слушателя. Когда же мы проникли в ведьмино логово, я увидел скамьи и полки, уставленные колдовскими снадобьями и магическими препаратами. А посреди башни стоял грубо сколоченный стол, на котором красовалась бутыль.

Я подошел чуть поближе, чтобы опознать эликсир. Но тут произошло необычайное. – Алекс замолчал и огляделся, словно оценивая, достаточно ли внимательно слушает его хозяин замка и стражники, якобы случайно очутившиеся в той самой арке ворот. – Едва я протянул руку к упомянутой выше бутыли, невесть откуда появилось большущее злобное существо. Шерсть его стояла дыбом, когти торчали, будто крючья для подвешивания копченых окороков. Оскалив пасть, оно прыгнуло мне на грудь, желая растерзать!

Быть может, тут бы мне и настал конец, но ваш храбрый ловчий оттолкнул меня. И в тот же миг у самых моих ног разверзся скрытый под полом люк. Не знаю, почудилось или нет, что неведомое чудовище провалилось туда, но если это так – оно не долетело до земли, а пропало, точно растворилось. И, увы, вместе с ним пропал и добрый Рене, мой спаситель.

– Вы хотите сказать, – промолвил Констан, вспоминая увиденные им в старой башне следы, – что мой ловчий исчез вместе с адским демоном?

– В том-то и дело, что я не уверен в этом, – с печалью в голосе ответил маркиз. – Мне показалось, что Рене исчез самую малость раньше. Как бы это объяснить… Чудовище прыгнуло и угодило в то место, где только что находился этот славный храбрец. Но его там не оказалось, зато был разверстый люк с коварно упрятанной петлей. Оправившись от первого ужаса, я пустился на поиски Рене. Еще бы, ведь я обязан ему жизнью! Но его не оказалось ни в башне, ни, увы, в лесу. Уж во всяком случае, мои поиски ни к чему не привели…

Граф смотрел на опростоволосившегося Командора с нескрываемым подозрением. Опровергнуть услышанное ему было нечем, однако и поверить в рассказ Алекса не получалось.

Между тем маркиз не останавливался:

– Я бы просил вас о милости, монсеньор Констан. Покуда его высочество не прибыл в замок, снарядить людей на поиски достойнейшего из ваших слуг. Я сумею оградить их от демона.

– Но ведь его-то не сумели!

Вопрос этот был своего рода ловушкой, подготовленной Алексом моему господину. И хозяин Монсени по доброй воле угодил в западню. Дождавшись закономерной реакции графа, Командор тут же выпалил, будто из аркебузы:

– В том-то и дело, что нет. Среди амулетов, которыми я пользуюсь для охоты на демонов, есть и тот, что позволяет рассеивать злые чары. Поскольку ваш ловчий не провалился в люк, стало быть, чье-то злобное колдовство перенесло его в некий далекий край. Быть может, пустыню или неведомое море. Думаю, для того, чтобы он не помешал демону расправиться со мной. И все же моя защита сработала безукоризненно: даже если это будет пышущий огнем вулкан, плюющийся раскаленной лавой, ваш бесстрашный слуга будет спасен!

Он стоял достаточно близко от меня, и потому сила талисмана непременно подействует. Скажу вам более, он уже где-то здесь, не более десяти миль от башни. Увы, точнее сказать не могу. Когда б талисман был на нем, он без промедления вернулся бы в то самое место, откуда исчез. А так – нужно искать, искать как можно быстрее, ведь этот смельчак может быть ранен, если чудище успело все-таки дотянуться до него и вонзить в тело свои ужасные когти. Может быть, ему нужна помощь. – Тут Алекс сделал паузу, чтобы полюбоваться достигнутым эффектом.

Стражники все, как один, готовы были отправиться на поиски, да и то сказать, они всегда относились ко мне с приязнью. Сколько раз я улаживал дела каждого из них с моим господином. Один лишь граф продолжал глядеть на маркиза де Караба с нескрываемым подозрением.

Еще бы, ведь он единственный доподлинно знал о моей затее с башней. И, как выяснилось позже, недоумевал, куда бы это я мог подеваться из старой руины. Но одно дело – знать что-то втайне, и совсем другое – произнести это прилюдно. Я и сам в ту пору не знал, что месье Констану известен мой секрет, а уж всем прочим он и подавно не был готов его открыть.

Но в тот момент граф терялся в догадках, поверить словам гостя или приказать страже без лишних разговоров схватить негодяя и заключить в темницу. Как ни жаль, Алекс не мог рассчитывать на снисхождение, какого удостоилась его прелестная супруга в силу своих выдающихся внешних достоинств.

Однако хитроумный котабальеро все рассчитал правильно: мессира Констана жгло любопытство. Ему очень хотелось узнать, вправду ли действует упомянутый маркизом талисман, и если действует, способен ли он вытащить меня из волчьего мира. Да и роль, которую должен был сыграть заезжий вельможа в задуманной де Монсени трагедии, как мы позже догадались, заставляла его мириться с пребыванием высокого гостя на воле. Единственное, чего он сейчас хотел бы избежать, это личной встречи Алекса с Алиной. Но, похоже, увлеченный охотой на демона маркиз даже не вспомнил о ней. Во всяком случае, так казалось со стороны. Что ж, поиски исчезнувшего ловчего были отличным поводом спровадить чужака за ворота.

– Пожалуй, я дам вам людей, – задумчиво сказал граф.

– О да! – радостно воскликнул Алекс. – Я знал, что вы поистине благородный человек! Хотя, признаться, рассказ бедняги Рене о гибели вашего дорогого брата несколько удивил меня. Но, впрочем, о чем это я? Скорее в путь!

Алекс выглядел утомленным, да в замке сейчас, пожалуй, все с ног валились, такой уж день выдался.

Но у Командора кроме чудодейственных амулетов были особые зелья для поддержания сил, о которых даже фра Анжело, изучавший и преподававший в Салерно медицину до того, как ступить на духовную стезю, и не упоминал никогда.

– Где же ваши люди? – продолжал маркиз. – Хорошо бы им поторопиться. Велите подать моего коня и без промедления в путь!

– Постойте, – граф поднял руку, смерив пристальным взглядом нетерпеливого собеседника. – Я поеду с вами. По дороге поговорим.

Должно быть, милые дамы и благородные сеньоры, читающие эти строки, вы подумали, что, увлекшись рассказом о проделках Алекса, я позабыл об остальных участниках военного совета в лесной чаще? Поверьте, это не так. О себе я расскажу чуть позже, ибо того настоятельно требует порядок повествования, а заодно и мое глубочайшее почтение к агенту 013, который столь мудр, что ухитряется с некоторым успехом уживаться даже с собственным языком, хотя тот, несомненно, и враг ему.

Так вот, достопочтенный профессор не тратил времени попусту. Он дремал на солнышке, наверстывая упущенные ночью часы отдыха. Но если прочие кошачьи делают это без всякого толку, то уважаемый Пусик даже спал с глубоким смыслом. Устроившись в замке неподалеку от башни, оплетенной зарослями дикого винограда, он выжидал, хладнокровно и целенаправленно. «Чего же?» – спросите вы. Это просто. Так просто, что каждый легко догадается сам, если даст себе труд минуту подумать. Да, вы правы, конечно, он ждал отъезда графа.

Всякому ясно, что в жаркий летний день лишь опасение прогневить скорого на расправу сеньора удерживало стражей на открытых боевых галереях, заставляя стоять, вглядываясь вдаль. Но кому, скажите, охота жариться на солнце, не смыкая глаз, словно поблизости может объявиться вражеский отряд, если в Савойе, хвала Господу, нынче мир и благополучие?! И потому, стоило хозяину покинуть замок – большая часть стражи укрылась в тени скоротать время и испытать удачу, бросая кости или раскидывая карты.

Убедившись, что даже и оставшийся на стене стражник мирно дремлет, бравый котабальеро подергал лозу, убедился в ее надежности, вздохнул, критически оценивая высоту стены, пробормотал: «Ну прям как малые дети», – и, пыхтя, как паровоз – да-да, я видел это чадящее устройство в Британском Музее Естественной Истории, – так вот, пыхтя, как паровоз, заползающий вверх по вертикальной стене, отправился навстречу заждавшимся его подвигам.

Тут меня подмывает немедля поведать о них, но, в конце концов, раз уж это мое повествование, следует рассказать и о себе.

Глава 14

Будь на моем месте Алекс, он бы, пожалуй, для красного словца приврал чуток, но в целом рассказ его вполне заслуживал доверия. Когда б о происшедшем стал говорить, да что там – вдохновенно повествовать серо-полосатый кардинал, «Песнь о неистовом Роланде» в сравнении с его речами показалась бы сухим отчетом о проделках шайки сорванцов на загородном пикнике. Но я, уж простите, расхваливать себя не буду, да и чем особо хвалиться? Невелика заслуга – старательно исполнить придуманную кем-то роль.

Стало быть, дело обстояло так: вернувшись в этот мир, я отправился к проезжему тракту, ведущему из Монсени в Турин. Я довольно часто сопровождал графа в его поездках в столицу Пьемонта, когда он желал побеседовать с учеными мужами, побывать в Шамбери, резиденции герцога, или прикоснуться к хранимой в тамошней часовне плащанице самого Христа, так что мне знаком был каждый камень на этой дороге и вокруг.

На одной из скал я знал отличное местечко, совершенно незаметное с дороги, однако позволявшее видеть ее этак на три лье в обе стороны, а то и более. Конечно, на таком расстоянии лица не рассмотреть, но оно и ни к чему. Кортеж его высочества герцога Савойского и так заметен издали. Его ни с чем не спутаешь.

Это тебе не возки спешащего на торг купца, не отряд стражи, охраняющий дороги от лесных разбойников. К слову, в наших лесах лиходеи рыскать опасаются. Всякому известно, мессир Констан скор на расправу и непременно развешает на деревьях всех изловленных злодеев. А что ж ему их не ловить? Отряд у него из сильнейших в герцогстве, а запах душегубов я в любой чаще за милю чую.

Эх, вот ведь незадача, обещал без похвальбы, а на тебе, тут же и нарушил слово! Уж простите, и вернемся к моим похождениям. Я залег на плоской вершине скалы, краем уха слушал гудение жуков в высокой траве, пробившейся сквозь камни. Мне это место всегда нравилось. В минуты, когда на душе бывало тяжело и бесприютно, я частенько пробирался сюда, дабы приникнуть к мягкой и тонкой траве, которая пронзала гранитную твердь, точно стрела бок матерого вепря. Любуясь слабыми травинками, я всякий раз размышлял о подобающем человеку упорстве и силе внутреннего стремления. В тот раз лежать пришлось довольно долго.

Едва-едва длинная кавалькада всадников с развевающимися вымпелами на пиках показалась вдали, похожая на отряд потешных солдатиков, каким старый граф некогда одарил младшего сынишку Ожье, я стремглав бросился в условленное место, то самое, где, согласно плану дона Котофана, должна была состояться наша встреча с людьми, посланными графом на поиски. Старые приятели не заставили себя долго ждать. Еще бы, Алекс, «повинуясь своей интуиции и зову чудодейственного талисмана», совершенно точно вывел монсеньора и его людей к подножию той самой скалы, царившей над округой.

– Ты куда подевался?! – без лишних слов рявкнул мессир Констан, когда я, взмокший от бега, предстал пред ним. Вернее, конечно, было бы спросить: «Откуда ты взялся?», однако не мое дело поправлять господина. Я лишь развел обескураженно руками.

– Помилосердствуйте, ваше сиятельство, и рад бы сказать, да не разобрал. Помню только, зверь прыгнул в башню. Матерый зверище! Да вот хоть маркиза спросите, он рядом стоял. А потом все изменилось вмиг – темный лес, вроде совсем как у нас, а будто незнакомый.

Граф де Монсени украдкой кинул взгляд на ехавшего рядом Алекса. Ему абсолютно не нравилось совпадение наших рассказов. Возможно, он даже чуял подвох. Я не ахти какой лицедей, и хотя сказал истинную правду, однако не будь уже в поту от бега, обязательно взопрел бы от натуги. Куда мне до настоящих оборотней с Базы?! Вот Алекс с котофеем, в отличие от меня, по их словам – «настоящие опера!».

Тут я, признаться, несколько запутался. Как утверждал наш фра Анжело, опера – это такой вид духовной мистерии, где пение стихов от начала до конца сопровождается музыкой. Он говорил, что в былые годы даже побывал в Риме на такой опере, называлась «Обращение Святого Павла».

Бельканто Алекса меня не слишком радует, а уж мартовские вопли его кота – так и подавно царапают слух. Кто знает, может, за прошедшие века опера так сильно изменилась? Но не хочется мне спорить с друзьями и огорчать их неуместными сравнениями. Ох, простите, что за напасть – я вновь отвлекся!

Вернусь к рассказу. Опера оперой, а время Алекс рассчитал верно, и в тот момент, когда мой господин собрался было пуститься в расспросы, уточнить детали и попытаться отыскать нестыковки, я выпалил, точно кулеврина[6], какую граф недавно велел установить в надвратной башне:

– Ваше сиятельство, раз уж Господь сподобил меня очутиться на этой скале, обязан сообщить вам – на дороге видна кавалькада государя! Он меньше чем в трех лье отсюда.

Месье Констан нахмурился, досадливо закусил длинный, с легкой проседью, ус и бросил мне:

– Скройся с глаз, потом договорим!

Он кивнул одному из своих людей:

– Отвези его поскорее в замок, пусть немедля приведет себя в порядок. Завтра спозаранку большая охота.

Я поклонился с благодарностью и запрыгнул за спину ждущего меня всадника. Как бы уж там ни была сыграна роль, не мне судить, но видит бог, я сделал, что мог.

А в это время хвостатый полковник Мурзик проводил, как он сам выразился, диверсионную операцию в тылу противника, причем, как водится, с неизменным успехом.

Надеюсь, вы понимаете, что судить об этом я могу, лишь опираясь на его собственное суждение, а потому оставляю за теми, кто читает мои строки, совершеннейшее право верить им или не верить. Однако то, что вы почтили мои россказни своим благосклонным вниманием, свидетельствует, что некая доля истины в его бахвальстве имелась. Иначе как смог бы я поведать свою историю спустя шесть веков?

Конечно, стены замка не были препятствием для рожденного лазать. Порой он несколько прибедняется, кряхтит по-стариковски, но если смотреть правде в глаза, «кто кого пересмотрит», то надо признать, что отвесная стена – лучшее место для утренней прогулки настоящего Кота в сапогах. Конечно, она поросла диким виноградом, взбираться по нему недопустимо легкая задача для отважного экстремала. Но в то прелестное утро запах виноградных листьев был такой манящий, что поэтичная кошачья душа не выдержала и ловкий котабальеро, подчинясь инстинкту и тяге к прекрасному, все же пошел на этот неспортивный шаг. Но, т-с-с, мы же тут все свои и никому не скажем о минутной слабости нашего молодого душою Пусика.

Когда он одним махом оказался на стене, граф и его отряд уже скрылись за горизонтом и не представляли угрозы. Оставался, правда, пост на стене, но хитроумию ученого собрата таящейся в ночи пантеры не было предела.

Как он и предполагал, пост действительно наличествовал, но только в тени виноградных лоз, а вовсе не там, где было ему положено. Пара стражников не тратила времени даром, а занималась изучением карт. Правда, вовсе не тех, что недавно привели в Новый Свет здешнего моряка, генуэзца Коломбо. Зато делали они это с таким вниманием, будто результат сулил им баснословные сокровища, таящиеся в пещерах краснокожих дикарей с глазом посреди груди. Этим и воспользовался находчивый профессор, чье ай-кью, по его заверению, в разы превышало суммарное ай-кью пары президентов нынешнего Нового Света.

Кот появился на боевой галерее, вынырнув из-за густой листвы, и посоветовал стражнику, обдумывавшему житье:

– Лошадью ходи.

Часовые встрепенулись, отвлеклись от созерцания карт и уставились на говорящее животное, пытаясь сообразить: что тут, черт возьми, происходит? А кот, надежно запустивший когти в инициативу, вовсе не собирался ее упускать.

– О господи, что тут непонятного? – мученически оскалился он. – На лошадях кто ездит? Правильно – рыцари. А рыцари у нас тут кто? Валеты. Дикий край, всему надо учить. Такими темпами вы никогда настоящей Европой не станете.

– Ты… Ты откуда взялся? – хлопая глазами, пролепетал один из стражников, оглядываясь на прислоненную к каменному зубцу алебарду.

– Вот, – кот назидательно выставил когтистый палец. – Тут мы подходим к главному. Я говорил вашему господину, что охрана в замке поставлена из рук вон плохо – он не поверил. И что же?! Первый же мой обход постов выявляет позорное головотяпство и пренебрежение должностными обязанностями! И это в тот час, когда в замок направляется его высочество герцог Филиберт! У меня нет слов от возмущения, чтобы как следует выразить свое возмущение. А если б перед вами был не я, дон Котофан де Мурзик и Пусик, а шпион или, того хуже, – наемный убийца?! Да мимо вас тут можно было десяток сарацин перетащить через стену! Прямо верхом на конях! Я буду вынужден доложить. Вы не оставляете мне выбора. – Он нахмурился и вытянулся во фрунт, демонстрируя отменную выправку. – Посторонитесь!

Ошарашенные солдаты, предчувствуя гнев его сиятельства, испугано убрались с дороги, кланяясь и заверяя странное говорящее существо, что такое больше не повторится. А кот, недовольно подкручивая ус, отправился далее «проверять караулы».

Правда, следующий пост, который он незамедлительно ринулся инспектировать, располагался вовсе не там, где положено быть страже, а в опочивальне графини. Там, как это подобает в столь романтических случаях, усевшись у окна спозаранку, глядя на дорогу, ждала его прелестная Беллуча. Ждала, не смыкая глаз, чтобы не только обнять своего гиганта, но и сообщить последние новости: о том, что мыши видели, как граф спускался в лабораторию и произнес там заклинание, изгнавшее смрад и наполнившее замок благоуханием; о том, как его сиятельство запер Алину в ее покоях и приставил к ней стражу; о том, что она что-то отыскала в ее, Беллучиной, подушке, и явно что-то важное, потому что спрятала на теле; о том, что возвратился маркиз, и они с хозяином куда-то уехали…

– На теле, – со вздохом повторил страстный котабальеро, поднимая глаза к потолку, украшенному каменной розой.

– Что?! – глаза Беллучи блеснули подозрением.

– Пустое, – отмахнулся ее могучий избранник. – Это я о важности бумаг. Давай поступим следующим образом: я сейчас напишу записку, а ты отдашь ее принцессе.

– Но как?! Я же не понесу ее в зубах!

– Ни в коем случае, – отрицательно покачал головой Пусик. – В зубах – это не наш метод. Есть в нем что-то собачье, фу! Нет, – повторил он, – служба почтовых кошек должна выглядеть элегантно и конспиративно. – Полковник задумчиво оглянулся в поисках творческого решения непростой задачи. – Ага, вот, как раз то, что нам подходит. – Взгляд его упал на шелковую подвязку для чулок. – Пусть знающим людям эта лента напомнит о достойнейшем рыцарском ордене Подвязки. Отныне и навсегда так выглядит униформа кошачьей почты. – Он завязал на шее боевой подруги кокетливый розовый бант. – Записку я спрячу под него, дай знать Алине, где искать. С бумагами, конечно, она должна придумать что-нибудь другое, но как придумает – я буду ждать вестей он нее. Так, где тут у вас чернильница? – Он высунул один коготь. – Надеюсь, она все поймет и не скажет, что я писал, словно курица лапой. Согласись, для кота это звучало бы крайне унизительно.

Легко представить себе, как страдала гуральская принцесса, очутившись под домашним арестом. Как передать на этих страницах ее терзания? Слов, которые она страстно желала бы высказать графу, уважающей себя принцессе и в мыслях держать не пристало. А уж писать такое в книге – на это я бы ни за что не пошел.

Не то чтобы ее высочество настоятельно стремилась куда-то уйти или, тем паче, убежать, но сам факт, что кто-то смеет ограничивать свободу ее передвижений, оскорблял Алину до чрезвычайности. Даже много позже, по возвращении на Базу, всякий раз, вспоминая о том, она меняется в лице и начинает шипеть, подобно разъяренной кошке.

Солдаты из отряда графа де Монсени, которым выпала почетная миссия охранять «высокородную пленницу», откровенно любовались ею и потому без лишних напоминаний не спускали глаз. И это несмотря на требования ее высочества не смущать благородную даму столь пристальными и откровенными взорами. Может, лишь потому, что бравые вояки не разумеют гуральского, смысл фразы: «Че зенки выпучил, удолбок?!» – оставался для них совершенно темен. И даже совет: «Захлопни моргалы, харя немытая», – не был ими воспринят с должным пониманием.

Зато приказ графа де Монсени не разговаривать с заключенной под страхом немедленной расправы каждый из караульных понял совершенно недвусмысленно. А потому молчал, как выражается Алекс, «как рыба об забор».

Мучения очаровательной пленницы грозили достичь апогея, ибо, как ни пыталась она сорвать на ком-нибудь зло, – от этих остолопов никакого толку не добилась.

С тем же успехом можно было скандалить с монументом Красного графа, который по велению батюшки нынешнего хозяина замка некогда установили на галерее, ведущей в часовню. Мраморный рыцарь в алом доспехе, с мечом у пояса стоял, чуть склонив голову, с интересом разглядывая младенца у себя на руках. Сколько я знал месье Констана, тот всегда обожал эту замечательную статую и частенько, словно между прочим, спрашивал, правда ли, что он сам похож на своего храброго предка. Как по мне, так на предка куда более походил мессир Ожье, ну да какой толк нынче о том судить? Тем более, что я, вообще-то, о другом.

Алину распирало от желания с кем-нибудь поболтать, и если, хоть и с немалым трудом, ей удавалось сдерживать себя, чтобы не выдать открывшуюся ей тайну, то все остальные имевшиеся в наличии слова следовало высказать немедленно. Тайна закипала внутри нее, так что для терпения и благоразумия попросту не оставалось места. Наконец, сообразив, что в замке имеется пара свободных ушей, которым поневоле придется ее выслушать, она бросилась к замершему в углу комнаты солдату.

– Я требую отвести меня в церковь!

– Не велено! – стараясь рассмотреть сквозь одежду, да простят меня святые угодники, формы очаровательной принцессы, пробубнил солдат.

– Ты смеешь отказывать доброй христианке в духовном утешении?! – яростно завопила Алина, радуясь удобному поводу устроить тарарам. – Как твое имя, несчастный? Я незамедлительно сообщу его святейшему Папе! Какое неслыханное кощунство! Да ты еретик! По тебе инквизиция плачет! Но смотри же, она скоро утешится. И петух не пропоет трижды, как сам ты станешь проливать слезы, молить о пощаде! Но будет поздно.

Решительный тон девушки изрядно насторожил караульщика. Тот не посылал гонцов ни в Париж, ни в гуральский Лемберг и потому видел перед собой не просто красотку, выдающую себя за знатную даму, а самую что ни на есть настоящую принцессу, которой дано накоротке общаться с королями и самим Папой Римским. А раз так – с суровостью чересчур усердствовать не след. Не ровен час, против тебя же обратится. Завтра ее распря с графом благополучно забудется, ее высочество отбудет в Рим и, уж конечно, пожелает ознаменовать приезд в Вечный город радостным праздником вроде образцово-показательной казни еретика. Тут-то ему с этим дурацким «не велено» конец и настанет.

– С позволения вашего высочества, – немного запинаясь от волнения и страха перед расправой, заговорил страж, – я не могу отвести вас в часовню. Однако, если пожелаете, призову сюда фра Анжело, нашего капеллана.

– Веди, – согласилась Алина. – И пусть прихватит с собой нюхательных солей. Мне тут душно до одури, я в любой миг могу упасть в обморок.

Как потом утверждала Алина, тогда она брякнула это для пущего эффекта, ни в какой обморок падать, естественно, не собиралась, но, как оказалось, сказала она это вполне к месту. Часовой подошел к двери и постучал, требуя открыть.

– Ее высочество призывает к себе господина капеллана, – сообщил он второму караульному, охраняющему вход в покои мадам принцессы.

– И что теперь? – поинтересовался второй.

– Чего теперь? Сходи и позови.

– Как же, сходи! – хмыкнул охранник за дверью. – А не приведи господь, капитан пожалует или, того хуже, – сам граф?

– Монсеньор Констан с маркизом уехали Рене искать, я сам видел, – обнадежил первый часовой.

– А не ровен час, вернется? Сам знаешь, как оно случается. А так – я на своем посту стою и никуда ни-ни.

– Послушай, – зашептал первый, – господа между собой не сегодня-завтра помирятся, а на нас с тобой потом отыграются. Что нам с того за прибыль? Не благое дело – отказать христианке в исповеди.

– Давай так, – отвечал ему часовой у двери. – Я останусь тут, а ты мчи стрелой к фра Анжело, только ж не задерживайся. Если капитан пройдет, скажу, мол, все нормально, авось внутрь не глянет.

Стражник в покоях через плечо посмотрел на ее высочество.

– А она-то как?

– Ну, чай, девица не горлица – не упорхнет.

– Ох, как-то оно боязно! – сознался страж.

– Бог вас наградит, – проворковала Алина. – И я тоже не забуду.

– Ладно, давай, – согласился он. – Если вдруг что, покашляй, чтоб нос к носу не столкнуться…

– Только ж одна нога там, другая – здесь, – напомнил страж у двери.

Алина внутренне ликовала, стараясь не выдать себя и обдумывая, как лучше использовать передышку. «Срочно надо куда-то перепрятать бумаги. Но куда? Хозяин, конечно, знает эти комнаты лучше меня.

Спрашивается, почему тут нет вентиляционных шахт? Всякому, кто хоть раз смотрел боевики, известно, что никто и никогда, естественно, кроме главных героев, не обращает внимания на вентиляционные шахты, а пролезть там может даже худощавый слон».

Взор ее метался по комнате в поисках надежного укрытия для бесценного трофея, когда внезапно нечто белое и пушистое ткнулось в ее руку и произнесло: «Мяу». На белом и пушистом красовался изящный розовый бант.

Конечно, вы догадались, друзья мои, что это была несравненная Беллуча, любимая кошка моей бедной госпожи. Пока испуганные стражники пререкались, кому идти за капелланом, невозмутимая кошка гордо прошествовала мимо них с видом, исполненным воистину королевского величия.

Едва оставшись наедине с пленницей, Беллуча начала усердно тереться о руку ее высочества, стараясь, чтобы краешек записки показался из-под скрывавшей ее широкой ленты. Наконец ей это удалось. Алина выдернула послание, медленно, но со все возрастающей радостью проковыляла взглядом строчку иероглифов, которые Пусик числил кириллицей, и, на каком-то нечеловеческом интуитивном уровне поняв, о чем речь, начала тискать бедное животное, как будто то было тряпичной куклой. Однако белошерстной бестии подобное выражение радости, похоже, даже нравилось. Она замурчала и от полноты чувств лизнула Алину в ровный точеный носик.

– Кисонька, милая, хорошая моя, ты могла бы передать Мурзику, что мне срочно нужно скинуть ему чрезвычайно важную информацию?

Беллуча округлила глаза, точно спрашивая, что же такое она должна передать?

– Ну, информацию скинуть, понимаешь, в окно?

Спустя несколько минут стражник вернулся с сообщением, что фра Анжело немедленно прибудет, едва закончит свои духовные занятия и оденется соответствующим образом.

– Скорее бы, – закатывая глаза, скорбно простонала Алина, обмахиваясь концом шали, наброшенной на плечи. – О, как мне дурно. Я задыхаюсь, здесь нечем дышать. Сейчас же откройте окно!

Глава 15

Вы, может быть, думаете, почтеннейшие мои читатели, что, отправив меня в замок, граф де Монсени сразу устремился навстречу государю, как велит долг почтительного и смиренного верноподданного? Отнюдь нет. Убедившись, что меня и след простыл, он тут же обернулся к маркизу де Караба и заговорил с той притворной сладостью, которую немедленно хочется заесть соленой рыбой и запить уксусом.

– Благодарю вас, мой благородный друг, вы не только спасли славного Рене, но и помогли отыскать его. Вот мне хороший урок впредь, чего можно добиться, владея чародейскими силами.

– Пустое, – небрежно отмахнулся Алекс. – На моем месте так поступил бы каждый. Должен уточнить, что я добрый христианин и вовсе не обладаю сверхъестественными умениями. Все, что я делаю, свершается лишь по воле Божьей и с благословения иерархов матери нашей, церкви, а не какими-нибудь там злокозненными магическими заклинаниями.

– Нет-нет, – с восторгом, которому бы позавидовал любой бродячий комедиант, провозгласил мой господин, делая вид, что пропускает мимо ушей слова охотника за вредными сущностями. – Я восхищен. Остается лишь благодарить небеса, что вся мощь, выказанная нынче, обращена к благому делу. Страшно подумать, что могло быть и по-другому… – При этих словах он окинул взглядом своих вояк. Конечно, все как один всадники замковой стражи, отряженные на мои поиски, слышали каждое слово этой беседы и при необходимости могли засвидетельствовать, что маркиз де Караба пользовался колдовскими чарами еще перед той самой охотой, которой лишь предстояло начаться.

Использовал во благо?! Ну да, так показалось графу, который был вне себя от радости из-за того, что вновь отыскал слугу, обреченного, как он полагал, на верную гибель. Но кто же мог знать, что вместо бедняги Рене лже-маркиз призовет на земную твердь демонического подменыша?

Так что, по мнению хозяина Монсени, все складывалось очень удачно. И его сиятельство был готов воспользоваться случаем, как говорят в нынешние времена, «на всю катушку». Представления не имею, как сие должно выглядеть, видно, каждая эпоха рождает свои нелепые выражения.

Что же касается радости мессира Констана, о ее причинах я тогда и догадываться не мог. Алекс же что-то понял, но до поры до времени разыгрывал глуповатого сына мельника, лишь благодаря удаче выбившегося в знатные особы и, как это часто бывает среди нуворишей, изо всех сил корчил из себя настоящего вельможу.

Этим нехитрым способом не так давно он уже обвел меня вокруг пальца. С графом де Монсени, понятно, дело обстояло несколько сложнее, его разум – не моему чета, однако монсеньор Констан видел лишь то, что хотел видеть, – ошибка, подстерегающая даже самых отъявленных умников. А Командор, поднаторевший в искусстве лицедейства, до поры до времени готов был играть в поддавки, чтобы окончательно успокоить небезосновательное подозрение его сиятельства.

– Но должен признаться, – продолжал месье Констан, – вы очень плохо выглядите. Я опасаюсь за ваше здоровье, друг мой. Вам следует отдохнуть, чем дольше, тем лучше.

– Как нет пределов вашему благородству, монсеньор, так нет границ моей благодарности. Полагаю, сейчас мы встретим его высочество герцога Филиберта Савойского, вы меня ему представите, и все мы радостно отправимся в замечательный уютный замок, хозяином коего являетесь вы, ваше сиятельство.

– О, вы мне льстите, – скрывая глумливую ухмылку, поклонился де Монсени. – Замок как замок, хотя я действительно очень люблю его. Но полноте, уверен, знакомство с нашим государем еще состоится. Однако чуть позже. Разве дело столь знатному вельможе предстать пред взором его высочества уставшим, пропотевшим и запыленным, точно деревенский мужлан, вроде Рене?! Вы же не мельник какой-нибудь! Вам следует омыться, переодеться, утолить голод и поспать, одним словом, отдохнуть после ночных странствий.

И не вздумайте прекословить, я настаиваю, друг мой! Не стоит ни о чем беспокоиться, в этих краях, тут, недалеко, у меня имеется замечательный охотничий домик, очень тихий и не менее уютный, чем Монсени. Вам там будет хорошо. Мои люди сопроводят вас туда и проследят, чтобы никто не смел потревожить покой моего дорогого гостя. – Потомок Красного графа сделал знак рукой одному из всадников. – Возьми пять человек и сопроводи его сиятельство. Что бы ни случилось, ни один волос не должен упасть с его головы. – Он вновь поглядел на Алекса де Караба и сложил губы в улыбке, столь обаятельной, что могла заставить поперхнуться волка, воющего на луну. – Не волнуйтесь, дражайший маркиз, – он вновь повернулся к Алексу. – Завтра перед началом охоты мы непременно заедем в охотничий домик, и вы в лучшем виде будете представлены государю.

– Но мои вещи? – попробовал было протестовать Командор.

– О, волнения излишни, там вы найдете все необходимое для охоты, на любой выбор и самый придирчивый вкус. Я свято блюду традиции, но вместе с тем весьма тщательно слежу за всеми охотничьими новшествами. А если вы желаете что-либо особенное, то, стоит лишь составить подробный список, я сразу по возвращении передам его вашей очаровательной супруге и завтра чуть свет доставлю все необходимое.

– Но я еще ничуть не утомлен и полон сил, – хотя и без особого энтузиазма, попытался протестовать Алекс. Уж кому-кому, а ему было понятно, к чему клонит граф де Монсени.

– Нет-нет, – монсеньор вскинул руки в останавливающем жесте. – Как уже было сказано, я настаиваю! И не просите, и не упрашивайте, друг мой, вы просто обязаны хорошо отдохнуть, завтра я целиком полагаюсь на вас. – Он склонил голову, прощаясь с высокородным охотником, затем обернулся к сержанту, командовавшему всадниками, и прикрикнул: – Вперед!

И лишь тогда, едва скрылись из виду маркиз и его конвоиры, он криво усмехнулся, как делал всегда, когда ему удавалась раскусить чьи-либо злые козни и перехитрить хитреца, отправил в замок своих людей и с одним только оруженосцем помчался по наезженному почтовому тракту навстречу государю.

Живо представляю себе довольную физиономию графа де Монсени, сколько раз за эти годы приходилось видеть. Еще б ему теперь не радоваться – дело, совсем недавно трещавшее по швам, вдруг разрешилось наилучшим образом и практически само собой! Теперь, когда маркиз де Караба был взят под стражу в уединенном месте посреди лесной чащи, а его очаровательная супруга заперта в замковых покоях, он считал, что сможет добиться всего, чего нужно, от каждой из сторон, угрожая жестокой расправой над любимым человеком.

Правда, его сиятельство сильно ошибался, не взяв в расчет диковинное говорящее животное, которое он полагал чем-то вроде помеси потешной левантийской обезьяны и говорящего попугая, каких привозят из далекого Хинда испанские и португальские капитаны. И, конечно, что греха таить, он также не принимал в расчет меня.

Впрочем, меня он никогда толком не принимал в расчет, полагая, что у дубины, которой он ломает хребты тем, кто стоит у него на пути, нет и не может быть собственной воли. Правду сказать, долгое время так и было. И продолжалось бы вплоть до моего смертного часа, если бы не встреча с Алексом и его компанией. Впрочем, прекрасная Алина категорически настаивает, что встреча была с ней и ее компанией. Не стану перечить, тем более что это, по сути, ничего не меняет.

Как нетрудно догадаться, больше, чем своего господина, на всем свете я почитал лишь покойного Ожье, вечное ему благословение. Сознание того, что вместе с графом мы разыскиваем жестокого убийцу младшего из рода Монсени, делало мою верность и преданность воистину несокрушимой, как булатный меч. Утром после гибели молодого господина в присутствии фра Анжело я на Библии поклялся найти и покарать убийц мессира Ожье, кем бы они ни были. И теперь выходило, что главный из них, похоже, найден. И возмездие должно свершиться!

Руки нестерпимо чесались, пальцы то и дело сжимались на рукояти кинжала, и челюсти сводило от желания незамедлительно расправиться с негодяем. Без оружия, по-нашенски, по-волчьи. Все то, чем жил я еще вчера, стало поживой огню, жарко пылающему в моем сердце.

Новые соратники вели тонкую игру, во всяком случае, так это у них называлось, а я продолжал играть роль преданного безмозглого остолопа, каким желал меня видеть Констан де Монсени, каким, увы, совсем недавно я и вправду был.

Но в то время, когда я трясся за спиной одного из оруженосцев его сиятельства, в замке происходили события, на которых необходимо сейчас остановиться. Тем паче, что они имели прямое отношение к моей судьбе.

Алина стояла у приоткрытого окошка, шаль ее была небрежно сброшена на каменную плиту широкого подоконника. В прежние времена, когда замок только строился, здесь находилась одна из узких бойниц, но уже при старом графе твердыню перестроили, сделав куда удобнее для жилья, чем для серьезной обороны. Вместо ястребиных зрачков арбалетных бойниц теперь красовались настоящие красивые и прочные окна с искусными цветными витражами на библейские темы. Солнечные лучи превращали цветные стекла в свинцовых переплетах в настоящее чудо, наполняя жизнью рисунки, совсем как Господь дуновением своим незатейливый ломоть красной глины.

Но гуральской принцессе в ту минуту не было дела ни до игры света в цветных стеклах, ни до изображенного там умелым мастером ветхозаветного силача, любвеобильного Самсона, обрушивающего каменный свод на головы врагов. Конечно, это зря. Лично мне тот витраж очень нравился. Самсон весьма походил на покойного мессира Ожье – та же стать, та же неодолимая сила и та же, да простит меня госпожа Сильвия, злая судьба. Временами, когда становилось нестерпимо грустно от мыслей о молодом господине, я забирался в эти покои и беседовал с нарисованным Ожье.

Алине было совершенно не до того, и потому я продолжу рассказ о ней. Уж простите, что своими глупыми воспоминаниями забиваю вам голову. Что скрывать, я тоскую по старому доброму замку Монсени.

Но и это к делу не относится. В конце концов, что вам до того, скучаю я по местам, где вырос, или нет? Хотя многим так же, как и мне, знакомо это ломотное, выкручивающее душу чувство. Но, согласитесь, вряд ли кого отделяет от родного дома полдюжины веков, спрессованных в единый миг.

Однако, вернусь к повествованию, ибо раз уж вы дочитали до этого места, то, как мне думается, более интересуетесь похождениями Командора и его команды, а не моими причитаниями об утерянном доме. Хотя совсем без них как-то не получается, ибо мысль все время ходит по кругу, точно ослик, что вращает мельничные жернова и не ведает другого пути в своей жизни. Но, видит бог, я стараюсь, и, может быть, если расскажу на этих страницах о происшедшем в Савойе тогда, в самом начале ХVI века, то смогу отделаться от навязчивых мыслей.

Во всяком случае, так сказал профессор, а он по этому поводу специально консультировался с неким высокоученым лекарем, настоящим светилом и корифеем. Как видите, я исполняю его наказ и надеюсь, что когда-то моя тоска уйдет куда-нибудь без возврата, как ушел я из родных мест. Но полно, полно, о себе я скажу позже.

Вернемся к гуральской принцессе, которую столь бесцеремонно уже давненько оставили у распахнутого окна в замковой башне. Алина глядела вдаль, точно высматривая, не появится ли в клубах пыли ее рыцарь и дражайший супруг, маркиз Алекс. Скомканная шаль лежала на подоконнике, а под ней – свернутые в трубочку и перетянутые шелковой лентой подвязки были припрятаны те самые драгоценные бумаги, тщетно разыскиваемые хозяином замка. Свежий воздух вливался в ее грудь, легкий ветер шевелил роскошные волосы, приятно холодя лицо. Ну вот, все почти удалось.

Только одно непредвиденное обстоятельство: опытный в своем деле капитан, начальствующий отрядом графа де Монсени, разместил стражу не только в покоях ее высочества, не только снаружи, у дверей, но и под самыми окнами башни.

Возможно, он предполагал, что принцесса, связав веревку из собственных ночных сорочек, сумеет спуститься вниз на боевую галерею, оттуда невесть каким способом окажется во дворе, затем переберется через стену и сбежит в лес… На мой взгляд, это была бы странная затея, но, впрочем, я отродясь не командовал гарнизонами и потому судить о том не могу, да и не моего это ума дело. Как бы то ни было, по галерее расхаживал стражник, на плече его красовалась алебарда, будто при случае он намеревался дать бой коварной беглянке.

Однако принцесса все не появлялась и не появлялась, должно быть испытывая терпение часового или просто ожидая наступления темноты.

Зато… шаркающей кавалерийской походкой четырнадцатого числа летнего месяца июля на боевую галерею замка Монсени вышел первый кошачий профессор, храбрый котабальеро и, вместе с тем, агент 013, дон Котофан де Мурзик и Пусик.

– Стоять! – увидев чужака, страж башни грозно выставил перед собой острие алебарды, радуясь, что во время его дежурства хоть что-то произошло.

– В этом простом слове скрыт глубокий философский смысл, – не прекращая движения, вздохнул Кот в сапогах. – Все дело в том, мой неученый друг, как сказал бы Платон, что, по утверждению современных ученых, Земля вертится, а стало быть, и мы вертимся вместе с ней. Причем, с огромной скоростью. И потому, желая неподвижно пребывать, то есть стоять, в некой заранее выбранной нами точке сотворенной Вселенной, мы должны мчаться в сторону, обратную движению Земли, так быстро, что самый резвый конь даже в самых радужных мечтах при самом попутном ветре не может себе даже представить!

Отсюда следует, что, оставаясь стоять, я в то же время двигаюсь и, таким образом, категорически не могу исполнить вашу, полагаю, вполне резонную просьбу. И потому, извольте понять, услышанное мною требование, желаете вы того или нет, ставит меня в крайне двусмысленное положение. А если оно меня в него ставит, то, стало быть, я уже стою.

Я очень рад, что ваше желание удовлетворено. Полагаю, ход мыслей вам понятен и они не нуждаются в дополнительных объяснениях. – Тут Мурзик был прав, в объяснениях стражник не нуждался, скорее уж – в чарке доброго бургундского. Как говорит в подобных случаях Алекс, «тут без поллитры не разобраться». Караульный был лишен подобной возможности, а потому нервно сглотнул и сделал еще одну попытку остановить незваного гостя.

– Здесь нельзя находиться! – уже без недавней уверенности прикрикнул он.

– Вот это правильно, – по-прежнему не сбавляя шага, поддержал его кот и отодвинул лапой копьецо алебарды. – Но если вы, как подобает настоящему часовому, внимательно блюли свой пост, то конечно же знаете, что я здесь никогда не находился. Ибо найтись здесь могло лишь то, что тут же некогда потерялось. То есть, конечно, рассуждая чисто теоретически, я мог оказаться в иные времена принесенным сюда ветром, а затем унесенным им же вдаль. Но тут мы попадаем в область гадательного и сверхчувственного, ибо нужно признать, что ветра подобной силы в ближайшие часы, дни и даже недели здесь, насколько мне известно, не наблюдалось. Потому сия теория не выдерживает испытания практикой как критерием истины.

Часовой давно расстался с надеждой понять, что плетет это странное животное. Будь на его месте человек, он бы, пожалуй, для успокоения совести ткнул его алебардой в брюхо или заорал, призывая на подмогу собратьев по оружию. Но тыкать алебардой в говорящего кота как-то не вязалось с его представлениями о правилах несения караульной службы. Да что там, вообще ни с чем не вязалось. А потому он выдавил почти умоляющим тоном:

– Не ходил бы ты здесь.

– У тебя был трудный день, парень, – кот похлопал стражника по плечу лапой. – Ничего, расслабься, я постою. – Он повернулся спиной к башне и облокотился на высокий каменный парапет, разглядывая двор и ворота, около которых в ожидании высокого гостя суетились лакеи, украшая арку ворот гирляндами цветов. Кот некоторое время сосредоточенно наблюдал за ними, а затем повернулся к стражнику и объявил:

– Двадцать восемь! – Алебардир часто заморгал, пытаясь сообразить, о чем говорит заморский чудо-кот, а тот, между тем, вновь погрузился в наблюдения. – Или двадцать девять? – спустя несколько минут задумчиво вздохнул он. Часовой согласно кивнул, но подобный результат дона Котофана не удовлетворил. – Ты сам как думаешь, – двадцать восемь, или двадцать девять?

– Это, ну-у, что? – окончательно деморализованный стражник терялся в догадках по поводу сути вопроса.

– Как это что?! – гневно раздувая усы, возмутился Пусик. – Угол обзора! Ты что же, не понимаешь, насколько это важно? Здесь должен висеть транспарант «Герцог и Савойя едины! Слава участникам охоты на демонов!». Мало того, что мне поручили его написать, так еще не потрудились измерить точные параметры. У тебя с собой транспортира нет?

– Нет, – обреченно сознался алебардир.

– Почему-то я так и думал. Ну, тогда без транспортира мне скажи: двадцать восемь или двадцать девять?

– Не могу знать.

– А кто может? – не унимался дотошный Профессор.

– Капитан, – радостно выдохнул стражник, понимая, что уж кто-кто, а начальник точно знает все.

– Ну, так зови его скорее! Почему я должен здесь битый час стоять? Мне что, по-твоему, больше заняться нечем?

– Он, должно быть, в кордегардии.

– А должен быть здесь. Давай, бегом марш! – в профессорском тоне зазвучали полковничьи нотки.

– Но я же должен находиться на посту! – почти жалобно напомнил часовой.

– Правильно. Но мы уже обсуждали этот вопрос: если ты отсюда никуда не потеряешься, то как же ты здесь впоследствии найдешься? Логично? А если ты здесь не будешь находиться – то это грубое нарушение воинской дисциплины.

Давай, храбрец, дуй за капитаном! А я, так и быть, пока топорик подержу. И башню постерегу, чтобы не украли. – Он выхватил алебарду из ослабевших рук близкого к истерике часового. – По команде бегом-марш, руки согнуты у груди, а ноги часто перебирают по грунту! Вперед, за капитаном!

Часовой рванул в кордегардию, не столько для того, чтобы исполнить приказ, сколько в надежде, что, оказавшись подальше от этого опасного места, он снова наладит связь с собственными мозгами. Это странное животное с его философскими рассуждениями было каким-то чудовищным наваждением, и при одном воспоминании о нем часового охватывала дрожь. Он бежал, не оглядываясь, хотя оглянуться, пожалуй, стоило. Ученый кот, как-то разом утратив интерес к углам обзора, стоял под распахнутым окном, задрав голову вверх, шепча довольно громко:

– Давай же, Алина, давай.

Он подумал было мяукнуть, но как-то нелепо мяукать на глазах у публики, тем более если совсем недавно приводил в ужас людей блеском нечеловеческого интеллекта.

– С людями жить – по-людски выть, – со вздохом процедил кот и затянул, как ему показалось, страстно: – Луч солнца золотого тьмы скрыла пелена, и между нами снова вдруг выросла стена!

Услышав до боли в ушах знакомый голос, Алина явила светлый лик в окне, но в этот самый миг за дверью раздались тихие шаги и слова, произнесенные негромким и вполне приятным, на мой взгляд, голосом:

– Открывай дверь. Где она?

«За мной пришли, – мелькнуло в очаровательной головке принцессы. – Все. С вещами на выход». Девушка резко толкнула вперед расписную гуральскую шаль работы павлопосадских мастеров, и та полетела вниз, едва не зацепив острие алебарды.

– Ах! – воскликнула супруга Командора и, предварительно оценив, куда мягче падать, рухнула без чувств.

– Ага, – пробормотал кот, запихивая в сапог обернутый в пергамент сверток, а за пазуху цветную Алинину шаль. – Теперь нужно придумать, как связаться с Алексом. – Он увидел, как к лестнице, ведущей на боевую галерею, приближается давешний часовой с распекающим его капитаном. – Да и как самому убраться отсюда подобру-поздорову.

Глава 16

Признаться, когда графский оруженосец доставил меня в замок, я толком и не знал, чем заняться. Никогда в жизни мне не доводилось оказываться в столь нелепой ситуации. Я вглядывался в знакомые лица дворни, хлопочущих у ворот лакеев, украшающих въезд цветочными гирляндами, псарей и конюхов, и думал: кто из них не тот, за кого себя выдает? Кто прячет за пазухой камень? В голову лезли тягостные мысли, и от этого она, казалось, разбухла, подобно переполненной бочке с дождевой водой. Впрочем, может быть, всего лишь сказывались усталость и недосып.

Вчерашний день со всеми его треволнениями был непрост, долог, к тому же, изрядно затянулся, перетекая без передышки в день нынешний. И потому, вернувшись в замок, я отправился в свой флигель вздремнуть и хоть немного перевести дух. Настоящему герою следовало бы ринуться вызволять заточенную в башне принцессу или найти ученого кота, чтобы строить хитроумные планы одоления коварного врага, но, видит бог, очень хотелось опустить голову на подушку и вытянуть ноги. Так что, куда мне до настоящего героя? К тому же граф не лукавил, завтра намечалась большая охота.

Подойдя к флигелю, я достал из поясной сумы ключ, вставил в замочную скважину, повернул, но едва я переступил порог, сбоку послышался мяукающий голос:

– Не надо зажигать огня.

Я несказанно удивился, причем не знаю, чему больше: то ли присутствию в своей лачуге серо-полосатого кардинала, то ли его требованию не зажигать огня. Какой, спрашивается, огонь посреди бела дня?

– Хорошо, – без лишних расспросов согласился я, – не буду. Но позвольте все же узнать, что это вы здесь делаете, месье?

– Жду вас, Рене. Могли бы догадаться, – оскалился дон Котофан.

– Но, – я внимательно поглядел на запертые окна, – как вы сюда вошли?

– Через дверь, – кот наставительно поднял указательный палец с длинным изогнутым когтем. – Если вы хотите обезопасить себя от непрошеного проникновения в свое жилище, никогда не ставьте на входную дверь французские замки. Они без труда открываются вот этим, – он демонстративно покрутил когтем перед моим носом. – Если желаете, могу продемонстрировать. Английские замки, пожалуй, чуть надежней, но, как бы то ни было, все эти запоры годятся лишь от сквозняков и честных людей. Причем, по большей мере от сквозняков. Но я пришел говорить не о замках.

– А о чем же?

– Вот о чем, – кот выложил на стол пакет, обернутый для надежности пергаментом.

– Что это? – опасливо уточнил я. После колдовских манускриптов я ожидал увидеть все, что угодно.

– Как сообщила Беллуча – содержимое шкатулки.

– Какой еще шкатулки? – мое удивление, должно быть, очень легко читалось на лице, поскольку незваный гость не удержался от смешка:

– Да вы поглядите, оно не кусается.

– Кому не кусается, а кого может и съесть, – осторожно разворачивая странный предмет, буркнул я. – Так что за шкатулка-то?

– Не знаю, должно быть, графская. В ту ночь, когда погиб ваш молочный брат, молодой де Монсени, граф в ярости примчался к госпоже Сильвии и требовал немедленно вернуть похищенное.

– Госпожа Сильвия что-то украла у графа? – не желая верить своим ушам, переспросил я. – Это невероятно! Хозяйка – сама чистота и невинность!

– Насчет последнего заявления, думаю, нам всем лучше помолчать. В остальном же готов согласиться. Быть может, не она сама кралась ночью в покои мужа, взламывала заветный ларец и забивала нюх графских псов драгоценной смесью молотого табака из Нового Света и индийского перца. Об этом Беллуча доподлинно сказать ничего не могла. Скорее всего, она или месье Ожье подкупили кого-то из слуг, но сейчас, по сути, нам это не важно.

Одно можно сказать точно: вечером, когда мессир Констан умчался ко двору герцога, бумаги оказались у госпожи Сильвии. Тогда же к ней пришел и мессир Ожье. Они сперва толковали о чем-то, Беллуча не слышала, о чем, смотрели бумаги, потом долго спорили. Затем хозяйка спрятала драгоценный трофей в кошачью подушку и аккуратно зашила ее. Что было дальше, я из присущей мне стыдливости умалчиваю, но моя милая подруга промурлыкала, что чуть не померла от зависти.

Через некоторое время после этого мессир Ожье ушел, оставив любимой известный вам талисман, и графиня тут же надела его на себя. Как мне представляется из того, что я узнал, – кот ораторским жестом указал в пространство, точно знание исходило непосредственно от Господа, – любовники решили добиваться развода госпожи Сильвии с графом, а для этого следовало доказать, что тот – чернокнижник и убийца. И, увы, приходится обоснованно предполагать, не в первом поколении.

– Что вы такое говорите? – обескураженно прошептал я, чувствуя, как дубовый пол под моими ногами начинает ходить ходуном.

– Разве что-то в моих словах нуждается в объяснении? – морда кота стала надменной, как это всякий раз бывает, когда ему кажется, что собеседник не понимает очевидных вещей.

– Ваш, месье Рене, хозяин, преуспев в чернокнижии под руководством собственной бабки, перенял у нее манеру разделываться со своими жертвами чужими руками. В данном случае – не руками, а лапами. Вашими лапами, почтеннейший месье Рене.

– Что?! – я подскочил к серо-черному кардиналу, в ярости хватаясь за кинжал.

– Сядьте! – мявкнул кот так, что мыши под полом в единый миг поседели. – Я вас не обвиняю. Судя по тому, что граф оставил в старой башне книгу, открытую на обряде вызова демона, именно он, именно посредством адского духа владеет вашим сознанием в момент убийства.

Увы, как бы ни было то огорчительно, должен вам открыть: смерть Ожье и прочих вельмож Савойского дома – дело ваших клыков.

Я стоял, оглушенный услышанным, сожалея, что ночью не сорвался в люк и не угодил шеей в собственную ловчую петлю. Конечно, эти помыслы не к лицу доброму христианину, каким я себя все еще мнил, но узнать такое! Как тут не пожелать себе гибели?!

– Не может быть! – сдавленно прошептал я, все еще не желая верить словам говорящего зверя. – Я клянусь вам, этого не может быть – я любил Ожье! Клянусь, любил как брата!

– Вы, должно быть, невнимательно слушали меня, почтеннейший мэтр Рене. Во-первых, вы и есть единокровный брат Ожье де Монсени. Прочтите верхний лист вон, в тех бумагах, там об этом недвусмысленно говорится. Ваша мать, она же кормилица графа Констана и нянька обоих графских сыновей, родила вас от старого господина этих мест. Она и была носительницей волколачьей крови.

В Гуралии это не такое уж редкое явление. Там встречаются целые деревни с таким населением. Но, может показаться странным, по большей мере все там живут тихо и мирно, вот только чужаков не любят, особенно из Московии. И все же бывает, что в кого-то из тамошних жителей вселяется бес, а может, у их отображений в волчьем мире случается бешенство, этого сказать точно пока нельзя, но если такое, не дай бог, происходит, гуральские волколаки шалеют и начинают резать кого попало без всякого разбора и пощады.

– Но я же не такой!

Кот лишь отмахнулся от моего протеста.

– Конечно, не такой, кто с этим спорит? Был бы таким, наверняка бы помнил, кого загрыз, и упивался пролитой кровью. А этого твоему хозяину как раз не нужно. Ему куда удобнее, чтобы ты гонялся за демоническим волком, как щенок за собственным хвостом. Поэтому в деле и замешан демон.

– То есть, завтра, – бледнея, прошептал я, – мне надлежит убить его высочество Филиберта Савойского?!

– Готов поспорить, в этом и состоит замысел графа. Он вызовет демона, тот овладеет твоим сознанием, ты убьешь герцога, мессир Констан – тебя. После чего он тут же обвинит в преступлении ни в чем не повинного Алекса. Именно ему будут приписаны и коварный умысел многократного убийства, и колдовское логово в старой башне. Можешь не сомневаться, найдется десяток свидетелей, готовых подтвердить, что совсем недавно там, в руинах, не было ничего колдовского, и появилось оно, когда в этих землях объявился маркиз де Караба.

– Конечно, ведь это моих рук дело! – Я сам чувствовал, что слова звучат нелепо, но, увы, ничего разумного в голову не лезло.

– Это знаешь ты, это знаю я. Но ты будешь мертв, а бедного, хотя и многомудрого кота, пожалуй, отправят на костер, – он всхлипнул от неизбывной жалости к себе, – как злокозненного помощника коварного чернокнижника. А Алина, наша бедная Алина, окажется всецело в руках мерзкого злодея, – простонал кот. – О нет, я не переживу этого! Впрочем, конечно не переживу – меня же сожгут и пепел мой развеется по Савойе, так что некому будет даже и вспомнить несчастного, но такого разумного дона Котофана!

– Но что же делать?! – всполошился я.

– Действовать, мой друг! Только действовать! Решительно и бескомпромиссно. Вчера было рано, завтра будет поздно!

– Но как? Напасть на графа? Я готов, но он прекрасный воин и без особого труда расправится со мной, по крайней мере, в человеческом облике.

– О нет, кровопролитие совершенно ни к чему. Конечно, если ты прикончишь его, это несколько уменьшит остроту проблемы для нас. Но для тебя…

Я тяжело вздохнул. Открытия последних дней, точно палица, шарахнув меня по голове, вышибли собачью преданность господину, которой прежде я так гордился. Но и теперь я без лишних слов понимал, что, как бы то ни было, не сыщу в себе нужных сил, чтобы броситься на мессира Констана. Тем более сейчас, узнав, что он – мой единственный родич на этом свете, каков ни есть – единокровный брат. Так что разрешение Мурзика не кидаться на хозяина Монсени меня все же чрезвычайно обрадовало.

– Может, тогда мне скрыться в волчьем мире? – предложил я.

– Скорее всего, демон может вытащить тебя и оттуда. – Кот забросил ногу на ногу и задумчиво качал носком сапога. – Если так, этот вариант нам не поможет. Сейчас, как никогда прежде, мы вынуждены довести охоту до финала, до развязки, иначе доказать что бы то ни было окажется невозможным.

– Но герцог Филиберт? Нельзя же допустить его гибели!

– Верно, нельзя, – согласился агент 013. – На Базе нас за это по шерстке не погладят. Но у меня есть на эту тему кое-какая мыслишка. Очень рискованная, но, увы, другой нет ни у кого.

– Пусть даже рискованно! – я начал упругим волчьим шагом расхаживать по комнате. – Мы должны спасти герцога!

– Постой! – воззвал к моему разуму мохнатый профессор, настороженно оглядываясь по сторонам. – В первую очередь мы должны спасти, как бы это ни звучало глупо, самих себя. Кроме того, было бы не лишним спасти мадам Сильвию.

– Она что же, заколдована?

– Полагаю, нет. У нее сильнейшее потрясение, глубокая психологическая травма.

– Какая травма? – переспросил я, вспоминая добрую хозяйку.

– Неважно. Можешь считать, что разум ее пребывает все эти месяцы рядом с монсеньором Ожье, а она сама, увы, осталась в той страшной ночи. Но твоего господина такое положение дел будет устраивать, лишь пока его брак свидетельствует о близости к правящему дому. Потом же графиня непременно должна будет умереть, поскольку больше не будет нужна новому правителю Савойи. Ему вскоре потребуется укрепить свое высокое положение, и для этого нужен будет новый династический брак. Такие вот дела, друг мой!

– Так что же мы должны делать?

– Главное – сыграть все как по нотам, – кот жестом заговорщика поманил меня к себе. – А еще нужно сделать вот что…

Иногда я думаю, как бы оно сложилось, если бы в тот самый час, когда дружище профессор открыл мне глаза на окружавших меня людей, да и на меня самого, кто-нибудь, да хоть и он сам, навернул меня по башке поленом, да утащил сюда, на Базу, – как бы тогда сложилось? Да и поленом-то необязательно – все забываю, что ныне в мире существуют такие хитроумные штучки, которые из любого силача или вояки могут сделать размазню, неспособную и пальцем шевельнуть. И не только человека, между прочим. Клянусь вам, так и есть.

Правда, там есть свои правила и ограничения, но я так думаю, мой случай вполне попадает в эти правила. Сами посудите: Командора вместе с его командой для чего посылали в Савойю? – отыскать и обезвредить волка-оборотня. То есть, меня. Нашли и обезвредили, еще как обезвредили!

Я после ухода кота глаз сомкнуть не мог, хоть склеивай. Сон, дотоле свивший гнездо в моей голове, шарахнулся прочь в ужасе, не догонишь. Еще бы, такое творится! Уж лучше бы и впрямь поленом огрели. Да что поленом, целым бревном, стенобитным тараном!

Вот я и соображаю, глядя на моих друзей, а ведь, по сути, может, не стоило-то дальше огород городить? Вывезли бы злодея-душегуба, заперли бы в свой зверинец, повесили бы табличку «Волколак гуральско-савойский, обыкновенный – убийца пятнадцати человек» – и вся недолга. Ан нет, не стали они так делать, меня пожалели, дали шанс доказать на деле, чего я стою, и герцога спасли, ну и… Впрочем, я опять забегаю вперед, уж простите, не обучен словеса сплетать, но постараюсь все же изложить воспоминания о тех днях своим чередом.

Государь вместе с десятками сопровождающих его охотников-вельмож и сотнями расторопных слуг прибыл в Монсени перед навечерием.

Колокола заливали малиновым звоном округу, и мир казался таким прекрасным, что хотелось петь и плясать от восторга. Пожалуй, всем, кроме меня. Я сквозь оконце наблюдал неистовые пляски домашней челяди, забравшейся на боевые галереи, чтобы получше разглядеть его высочество. Приветственные крики доносились до моего флигеля, наполняя сердце мое непроходящей тревогой. Я знал, что колокольный звон отгоняет демонов, и потому сейчас мог думать и действовать, не опасаясь вмешательства чужой воли. Но кто знает, в какой миг Констан де Монсени пожелает пустить в ход свой тайный козырь?! Верно ли рассчитали Алекс и дон Котофан, смогу ли я устоять теперь, зная подоплеку «загадочных» смертей?

Кортеж двигался шагом, не торопясь, величественно, сопровождаемый трубачами и скороходами. Сотни псов окружали всадников, едва не заглушая пронзительным лаем начищенную медь труб. Как мне потом рассказали, кортеж, прежде чем повернуть в Монсени, заехал в ближний городок, дабы его высочество мог принять жалобы и прошения верноподданных. Конечно, перед охотой герцог и в мыслях не имел читать ворох полученных от жителей бумаг, но уже само то, что горожане смогли лично вручить их своему правителю, наполняло сердца их непередаваемой любовью к государю.

Вечером в замке ожидался пир в честь прибытия его высочества, и потому Монсени был полон суетой и хлопотами, казалось, будто моему господину более ни до чего нет дела. Но тот, кто так думал, ошибался. Граф не забывал ни о чем и не упускал из виду ни одной мелочи. Должно быть, он полагал, что я сплю, и, за малостью прошедшего времени, не стал призывать к себе, но зато не преминул осчастливить визитом запертую в башне гуральскую принцессу. Та приняла монсеньора Констана, не вставая с кровати, с видом утомленным и чуть ли не изможденным.

– Мне доложили, что нынче вы потеряли сознание? – церемонно кланяясь, спросил граф.

– Да, – гладя белую кошку с розовым бантом на шее, печально вздохнула Алина. – Это так глупо, я сама послала за исповедником и вдруг столь нелепо грохнулась в обморок, когда он пришел. Но я благодарю, что вы навестили меня. Не возражаете, если я буду звать вас просто Костя?

– Возражаю. – Мессир Констан холодно пожал плечами. – Может, глупо, а может, и нет, я слышал, нынче среди парижских дам модно лишаться чувств.

– Вы подозреваете меня в какой-то нелепой игре?! – возмутилась принцесса.

– О нет, что вы! Мои подозрения гораздо шире. Вы не надумали по доброй воле отдать то, что похитили в покоях моей бедной жены?

– У меня нет ничего, что принадлежало бы вам или вашей супруге, – без малейшего притворства, с неподдельным гневом в голосе произнесла дама, оскорбленная в лучших чувствах. Посетитель огорченно покачал головой, не обращая внимания на возмущение гостьи.

– Упрямство не делает вам чести и не облегчит вашей участи. Ну да ладно, об этом позднее. Поговорим о делах насущных. В замке находится герцог Филиберт Савойский. Откуда-то он пронюхал, что ваше высочество изволит гостить в этих стенах, и страстно пожелал вас видеть. Поэтому, быть может, оно и к лучшему, что вы столь внезапно захворали. Я распишу ваши страдания государю, однако, если тот все же захочет навестить высокородную даму, не забудьте, о чем мы с вами говорили прошлым вечером.

Для улучшения памяти вынужден добавить: ваш супруг в этот час находится в очень уединенном месте, окруженный моими людьми. И если до полуночи гонец с приказом от меня не прибудет в означенное место, шансы маркиза де Караба на скорую встречу с апостолом Петром возрастут до чрезвычайности.

– Вы что же, пытаетесь меня запугать? – в голосе Алины слышалась нотка, позволявшая графу думать, это этот план ему вполне удался. И потому он не замедлил любезно улыбнуться и даже шутливо поклониться.

– Ну что вы, сударыня? Я лишь стараюсь, чтобы вы не питали никаких беспочвенных иллюзий. Если вы будете любезны и молчаливы – впоследствии мы с улыбкой будем вспоминать сегодняшний вечер. Быть может, я и не считаю вас принцессой, как вам бы хотелось, но все же умею ценить женскую красоту. И мне бы вовсе не хотелось видеть ваши ясные глазки полными слез. Надеюсь, вы поняли.

А потому вообразите себя вновь принцессой и хворайте с достоинством, подобающим высокому, хотя и самозваному, титулу. Надеюсь, в замке вас все устраивает и вы не станете обременять его высочество глупыми жалобами. Да и вообще, говорите с ним поменьше, государю следует отдохнуть и сосредоточиться на завтрашней охоте.

Теперь прощайте, – он вновь поклонился, на сей раз церемонно, как и подобает знатному вельможе, принимающему в своем замке престолонаследницу иной державы.

При его последних словах белая кошка с розовым бантом, дремавшая подле Алины, внезапно проснулась, выгнула спину, потягиваясь, и, что-то промурлыкав, направилась к выходу.

– Прочь! – Констан де Монсени оттолкнул сапогом Беллучу, и та шмыгнула в коридор, едва лишь приоткрылась дверь. А спустя всего несколько минут ученый кот уже прыжками несся к моему флигелю с недоброй вестью в зубах.

– Но ведь если Алина согласилась молчать, – пытался я успокоить нового друга, – граф пошлет распоряжение оставить Алекса в живых.

– А вдруг нет?! – кот рвал шерсть между ушами. – Вдруг я ошибся и у него есть какой другой коварный план, в котором Алексу не найдется места? Ведь твой хозяин задумывал убийство еще до нашего появления.

– Чего же ты хочешь?

– Как это чего? Понятное дело, перехватить гонца и, если понадобится, вернуть поток в нужное русло.

Глава 17

Такие вот дела, мои почтеннейшие читатели. Надеюсь, мой бессвязный рассказ еще не слишком утомил вас? Я счастлив, если это так, ведь далее пойдет самое важное, как говорят, удавка, или нет – развязка!

Слушая пушистого профессора, я в какой-то момент проникся сознанием того, что еще очень и очень многого не знаю о животных, хотя всю жизнь изучал их нравы и повадки. Этот кот, с первых минут казавшийся мне несносным болтуном, на деле оказался поумнее многих человеческих умников. И, выслушав его план, я всецело согласился с ним. Но прежде, чем рассказать о своих действиях, поведаю о Командоре Алексе, которого, как вы, несомненно, помните, граф с отрядом стражи отправил в охотничий домик.

Для начала следует внести ясность. Быть может, вы полагаете, что охотничий домик – это нечто убогое, наподобие замшелой хижины, вроде той, в которой у жарко пылающего очага коротает холодные ночи лесник со своими помощниками? О нет, это совсем не так!

Приют вельможных охотников – нечто вроде замка, конечно, не такого большого и мощного, как Монсени, но все же имеющего башню этак в шесть человеческих ростов, и стены такие, что, стоя в стременах, острием копья едва дотягиваешься до нижней части зубцов. Обширные псарни могут вместить десяток свор, а в птичнике найдется место для беркутов и чеглоков[7]. Тут имеются гостевые комнаты и даже небольшая часовня. Мало ли, охота – занятие опасное, перед ней недурно бы исповедаться, да и причаститься порой не помешает.

Граф любил наезжать в это тихое место, где никто не решался его беспокоить. Разве только фра Анжело, собиравший в окрестных лесах целебные травы и коренья, заглядывал испить чарку кагора да порассуждать о благости господней. Что касается нашего достойнейшего капеллана, благослови его Господь, он тоже нередко засиживался в охотничьем домике, но совсем по иным делам, нежели вельможи.

Как я уже говорил, в прежние годы сей ученый муж получил степень магистра в Салернском университете, преподавал там, а затем был известным медиком в Женеве, покуда не осознал, что здоровье человека и самая жизнь его – лишь песчинка в руке Господней. Тогда-то он и принял сан. А вскоре, в Париже, в Сорбонне, где он изучал богословие, фра Анжело познакомился с его сиятельством, и тот, восхищенный его познаниями и твердостью в вере, пригласил святого отца занять место капеллана у себя в замке.

Правда, ходили слухи, что там, в Женеве, у фра Анжело были какие-то неприятности, будто он тайно выкапывал свежие трупы и по ночам потрошил их. Но мало ли, что наговорят завистники, лишь бы очернить доброго человека. А уж в доброте нашего достойного капеллана ни у кого в округе сомнений не было. Скольких он на ноги поставил и, поймите меня верно, из могилы вытащил.

Но я опять не о том. План дона Котофана, если отбросить ту часть, которой намеревался заняться лично он, был довольно прост – предстояло перехватить гонца его сиятельства и самому явиться по указанному адресу, естественно – мне. То-то в охотничьем домике удивились бы, ежели б с письмом от графа явился говорящий кот. И в Монсени-то дворовые слуги от него шарахались и на всякий случай крестились, а в лесной глуши, поди, и вовсе разбираться не станут, – поднимут на пики, и вся недолга!

Куда везти известие, я почти не сомневался, не так уж много в здешних лесах мест, где под охраной дюжины стражников мог содержаться знатный вельможа. Впрочем, даже и не дюжины. В самом охотничьем домике гарнизон в полтора десятка бойцов – не абы что, да плюс те пятеро, которых граф отправил «сопроводить» высокого гостя. Тут, как говорится, без спросу ни войти, ни выйти. А потому, оседлав коня, я выехал из замка, не пускаясь в досужие объяснения со стражей, куда и зачем. Впрочем, я и прежде не слишком лясы со стражей точил, куда и зачем еду, не их это дело, у меня въезд-выезд, почитай, всегда был свободный. А уж перед охотой, да еще на такого зверя, – мало ли, зачем ловчий в лес направляется.

Одним словом, выехал я, притаился близ дороги на опушке и жду. Темень кругом – хоть глаз коли! А мне ничего, хоть ночью, хоть днем, – одинаково вижу. Притаился в кустах тише мышки, нахваливаю себя за смекалку: молодец, додумался перед отправкой заскочить в замковую кухню да прихватить ломоть кабаньего бока да флягу молодого вина – все не так одиноко гонца дожидаться. Да и урчание в животе места засады издали не выдаст.

Стало быть, сижу я себе, мясо наминаю, вдруг глядь – от замка всадник показался. В седле не ахти как держится, но все же идет быстрой рысью, сразу видно – спешит куда-то. Отхлебнул я еще винца для храбрости и думаю – ты-то мне, парень, и нужен!

Но постойте, я же собирался рассказать о Командоре Алексе, и вдруг на тебе – сбился, про самого себя стал рассказывать. Ох и мудреное это дело – книги писать! И как только господа сочинители исхитряются столько всего держать в уме: и кто куда пошел, и кто что сделал, и зачем, и почему, и какие лютики при этом расцветали да какой соловей в листве насвистывал! Уж не держите зла, мои добрые читатели, раз подрядился рассказать о деяниях маркиза де Караба, то уж, конечно, расскажу. Тем более, что узнать о том вам всяко следует прежде, чем о моих ночных подвигах. Ибо и происходило оно раньше.

Так вот, когда монсеньора Алекса доставили в охотничий домик, там полным ходом шла подготовка к завтрашней охоте. Шателен, ну, то есть, управляющий замком, завидев новоприбывшего вельможу, должно быть, счел его посланцем герцога Филиберта, отряженным выяснить, готово ли лесное обиталище к приему высокого господина. А потому сразу начал почтительно кланяться, предлагать самому лично осмотреть все помещения, и лишь краткое объяснение графского сержанта, возглавлявшего стражу, вернуло его к реальности.

Шателен смутился, но, узнав, что маркизу следует предоставить достойные покои для отдыха, не замедлил и далее выказывать себя радушным и гостеприимным хозяином.

Надо сказать, что Алекс, утомленный ночными бдениями, с большой охотой принял услуги местного управляющего. Накопившаяся усталость давала себя знать, и потому, даже толком не отобедав, он завалился спать и уснул так глубоко и безмятежно, что даже праведники могли бы ему позавидовать, если, конечно, зависть вообще им присуща. Воистину такое умение расслабляться в нужный час весьма полезно для тех, чья жизнь полна невзгод и волнений.

Как я потом узнал, графский сержант потоптался некоторое время под дверью опочивальни, где безмятежно сопел в две дырки таинственный маркиз, позаглядывал в щелку и отправился с докладом к его сиятельству о том, что совесть монсеньора де Караба, по всему видать, прозрачнее потоков горного водопада.

Когда маркиз проснулся, уже начинало смеркаться, и добродушный шателен радостно приветствовал его, предлагая отужинать, а заодно и хлебнуть настойки, от которой отступает всякая хворь и раны затягиваются сами собой.

– Посланец его сиятельства сказал мне, что этой ночью вы схватились с исчадием адской бездны и даже обратили его в бегство?

– Нечто подобное имело место быть, – уклончиво ответил Командор, не вдаваясь в подробности.

Управляющий поглядел на гостя с нескрываемым почтением и любопытством. Этакий подвиг в свой послужной список могли внести немногие.

– Так может, вам настойки, того, плеснуть? – кивая на оплетенную соломой темную бутыль, спросил он и погладил округлый бок вместительной посудины. – Уж не знаю, как демонические твари, а вот от ран, что зверье наносит, сей чудодейственный напиток излечит в единый миг.

Тут уж Алекс недоверчиво усмехнулся, и его можно понять. Впоследствии здесь, на Базе, я видел много всяких объявлений, что, мол, продается лекарство необычайной силы и самое Безглазую может излечить от сколиоза. Но что-то добрых слов о них слышать не доводилось. Так что хмыкнул Алекс вполне натурально, шателен даже немного обиделся.

– Не верите? Богом клянусь! Меня еще до того, как граф назначил тутошним управляющим, на охоте кабан порвал. Извольте поверить, брюхо вспорол так, что кишки вываливались. Я уже краем уха песни ангельские слышал. Ан нет, монсеньор Констан велел меня сюда везти, благо недалеко было, а тут уже фра Анжело со своей настойкой подоспел. Он ее именует «Корень саламандры», хотя какой может быть корень у волшебной твари, живущей в огне? Ну, да это так, к слову. А по сути, вот что: фра Анжело мне рану промыл, стянул, и давай своим эликсиром отпаивать. Я уже на другой день на ноги вскочил. Причем, верите ли, не встал, а именно вскочил, как будто не секач меня клыком вспорол, а голубка перышком погладила. Да вы сами поглядите.

Шателен, не дожидаясь ответа, задрал рубаку, демонстрируя обильно заросший, как у большинства южан, живот. Алекс невольно уставился на средних размеров брюхо в поисках шрама, однако ничего ужаснее пупка так и не обнаружил.

– Видите? – гордо спросил шателен.

– Признаться, нет, – недоумевая, в какой глупый розыгрыш его втянули, ответил маркиз.

– То-то же! – с ликованием в голосе объявил управляющий замком.

– Невозможно увидеть то, чего нет, – буркнул Алекс.

– А ведь было. Не верите? У кого хотите спросите. Здесь все такие, милостью фра Анжело, почитай, с того света возвращенные, – отчего-то переходя на шепот, сказал управляющий. – Вон, скажем, Ансельм, тот, что у ворот стоит, – ему стрела горло пробила. А Гвидо, что ему помогает, – так и того пуще, в той же схватке топором по башке получил. Правда, теперь он не разговаривает, так и прежде был невеликого ума, че ему говорить? Или вот слуга, что на стол подавал, – продолжал шателен с такой радостью, будто нахваливал собственный эликсир, – он прежде в замке Монсени служил виночерпием. А как-то сорвался там с лестницы да шею сломал.

В этот миг Алекс, по его собственному утверждению, вспомнил все виданные им прежде винные погреба. В среднем они строились по одному принципу: учитывая, что слугам придется носить хрупкие емкости с драгоценным вином, в них не делались крутые лестницы.

– Это ж как ему удалось? – маркиз покачал головой.

– Он где-то спьяну брякнул, что сам наш граф за что-то на него осерчал, да столкнул. Но кто ж в такую несуразицу поверит? Да и к чему – вот он, живехонек. А все фра Анжело, ну прямо ангел небесный, а не человек.

– А что же тогда он не смог вернуть к жизни никого из Савойского дома? – удивленно спросил Командор, вспоминая описания ран, собранные в деле о Савойском волке, которые он читал перед отправлением на операцию. Рана всякий раз была небольшой. Смертельный враг герцогского дома не рвал, не терзал свои жертвы, лишь методично убивал их. Стремительно и бесповоротно. Но все же описанные там раны были куда менее ужасающи, чем раскроенный топором череп.

– Вот уж не знаю, – шателен развел руками. – Может, совсем уж мертвые были, так что и не вернуть. А может, от демонических тварей этот чудодейственный эликсир и не спасает вовсе, – управляющий замком налил в кубок темно-красной, почти черной жидкости. – Отведайте, весьма рекомендую. Изрядно укрепляет, доложу вам.

…Все же пора вернуться и к моим похождениям, ибо они, хоть и не были славными, как, скажем, бой храброго Баярда на мосту или подвиги Геркулеса, но, тем не менее, и они помогли одержать верх в той непростой и весьма опасной схватке. А потому, с вашего позволения, оставим монсеньора Алекса гостить в охотничьем домике. Воистину, ему было о чем подумать. Для чего это вдруг графу де Монсени понадобилось собрать в укрытой от чужих глаз обители целую команду едва ли не живых мертвецов? Почему кое-кого из них он едва не умертвил собственными руками и что за чудодейственное средство изобрел незаметный капеллан одного из знатнейших савойских вельмож?

Вернемся к месту, где я по-прежнему сижу в засаде неподалеку от Монсени в ожидании гонца с распоряжением о судьбе пленника. Как уже было сказано, посланец двигался рысью, что, судя по неловкой посадке, не слишком радовало его самого, однако, видимо, соответствовало воле графа. Я вновь глянул на всадника, оценивая дистанцию, и устремился в волчий мир, стремглав, как возвращается в реку попавшая на берег рыба.

Уж не знаю, как это получается, но так же, как я могу там быть волком или принимать человеческий образ, так и здесь я могу появляться в своем волчьем облике. Причем, вот что странно: я становлюсь волком там и, точно через шкуродер, возвращаюсь в этом виде обратно. Настроение от такого перехода портится моментально. Да и у кого бы не испортилось, если б его всем телом протянули через терку для овощей? Так что когда я вдруг, оскалив клыки, роняя пену, возник на дороге перед скачущей лошадью, та с паническим ржанием вздыбилась и, сбросив всадника, умчалась куда глаза глядят.

Я вовсе не желал зла никому из обитателей замка, однако как объяснить, зачем тебе нужно послание, которое его сиятельство отправил в охотничий домик? Как бы то ни было, всадник не удержался в стременах и, пытаясь то ли поймать равновесие, то ли защититься от невесть откуда взявшегося врага, рухнул наземь.

Всякое бывает, лишь бы не убился! Шепча под нос слова молитвы, я бросился отвязывать своего коня. То есть нет, конечно, до того я превратился в человека, но, думаю, это и так понятно. Так вот, возвращаюсь к рассказу. Спустя «Помилуй мя, Господи» и «Отче наш», я склонился над валяющимся без чувств гонцом и обмер. Еще бы! Это был фра Анжело собственной персоной! Я незамедлительно и довольно бесцеремонно стал хлопать бедного капеллана по щекам, стараясь привести в чувство.

– Эй! Эй! Очнитесь!

Святой отец открыл глаза и застонал:

– О, моя голова, моя рука! Господь и святые угодники, что это было?!

Я приподнял его затылок. Фра Анжело начал дико озираться:

– Боже, где он?!

– О ком бы вы ни говорили, – заверил я, – тут нет никого, кроме нас.

– Здесь был волк, огромный, с глазами, точно плошки, с клыками в указательный палец! Я своими глазами видел эту адскую тварь. Сейчас его нет?

Я начал ощупывать руку, неестественно подогнутую под туловище. Фра Анжело застонал и выпучил глаза от боли.

– Не надо, не трогай!

– Должно быть, она сломана, – досадуя на себя, предположил я. – Какая неудача, вы всем своим весом рухнули на плечо.

– Так и есть, – процедил капеллан. – Но этот волк… О господи, как он был ужасен! Должно быть, лишь духовный сан защитил меня от клыков сей адской нечисти.

– Быть может, – не желая вдаваться в обсуждение моих внешних данных в волчьем образе, предложил я, – вас следует отвезти в замок?

– О нет, нет! – запротестовал раненый. – До полуночи мне надо быть в охотничьем домике. А теперь так и подавно.

Признаться, такой поворот дела совершенно не входил в мои планы. Я надеялся тихо взять у гонца послание и отправиться самолично выручать Алекса. Однако не спорить же со святым отцом, тем паче что, сам того не желая, едва не отправил его в иной мир? И с чего бы это вдруг графу вздумалось послать именно его? Скаковая лошадь – все-таки не привычный и приличествующий доброму пастырю мул. Но расспрашивать было не время.

– Позвольте хотя бы сопровождать вас, – старался я уговорить святого отца, подзывая коня, – ваша лошадь сбежала, ее можно ловить до утра. Давайте, фра Анжело, я сделаю вам перевязку, а потом подсажу в седло.

– Благословен Господь, пославший тебя мне навстречу! – благодарно вздохнул капеллан. Я тоже вздохнул, но совсем с другим чувством.

Увидев нас, восседающих на одном коне, точно братья-тамплиеры на их знаменитой печати, в охотничьем домике засуетились, торопливо открывая ворота. Шателен, явно ждавший ночного гонца, выскочил навстречу и, увидев, в каком плачевном состоянии находится фра Анжело, захлопотал, будто курица над подраненным цыпленком.

Прямо сказать, лесная дорога не пошла на пользу святому отцу. Сейчас, когда я вижу нынешние автострады, я с грустью вспоминаю почтовые тракты Савойи, а уж тот путь, которым мы двигались через наши чащобы, он и проезжим дорогам, чего уж тут, сильно уступал. Так, самую малость лучше звериной тропы.

А потому, когда стража, осторожно, насколько этого вообще от нее можно ожидать, спустила фра Анжело на землю, лицо его было цвета затоптанной брусчатки, а рука болела так, что прикоснуться к ней было просто невозможно.

– Скорее! – прошептал он, едва шевеля губами. – Скорее, «Корень саламандры»! У меня еще много дел.

– Что вы, монсеньор! – я озабоченно склонился над святым отцом. – Вам нужен покой.

Между тем шателен, ни слова не говоря, развернулся и едва ли не прыжками бросился в башню. Вернулся он почти моментально и, не отвлекаясь на то, чтобы налить вино в кубок, поднес горлышко бутыли к губам фра Анжело. Тот сделал несколько больших глотков, чуть помедлил, а затем, прислушиваясь к ощущениям, осторожно, но довольно уверенно оперся на поврежденную руку и сел, как ни в чем не бывало.

– Слава Всевышнему! – он помотал головой, точно отгонял морок. – Благодарю вас, друзья мои, уже намного лучше.

– Прошу извинить, преподобный фра Анжело, – замялся шателен. – Быть может, его сиятельство передавал вам что-либо для меня?

– О, да, да! Конечно, передавал, – закивал тот. – Была записка. Когда я собрался ехать, он отдал мне ее. Куда же я ее засунул? – Он порылся в поясной суме, задумчиво поглядел в глаза моему коню и хлопнул себя ладонью по лбу. – Ну конечно! Когда я собрался ехать, граф сказал, что мне лучше поспешить, и велел оседлать лошадь из своей конюшни вместо моего славного мула.

– И что же?

– Я сунул записку в седельную суму, – удивляясь непонятливости собеседника, вздохнул святой отец, – и она умчалось вместе с гнедой бестией, оставив меня погибать среди дороги.

– Но как же?.. – шателен обернулся в сторону башни.

– Если пожелаете, можете отрядить людей на поиски этой вздорной кобылки. Она предала меня в самый неподходящий момент! И если бы не старина Рене, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Я уверен, сын мой, там не было ничего важного. А если что и было, валите на меня, – фра Анжело поднялся с земли и отряхнулся, точно после сна. – Мне же тем временем надлежит изготовить бодрящее зелье. Сегодня в Монсени знатный пир, а завтра поутру большая охота – господам необходимо будет привести голову в порядок. Вот только ума не приложу, для чего монсеньор граф пожелал, чтобы я приготовил «Радостный источник», а не «Трели райских птиц».

Глава 18

Рискну предположить, мои добрые читатели, вы, должно быть, думаете, будто кот, отправив меня перехватывать записку его сиятельства, облегченно вздохнул и устроился в моей хибаре отдыхать после трудов праведных. Ведь кому ж неизвестно, что представители рода мышеловов, пусть даже и таких крупных, как агент 013, – самые ленивые из всех кошачьих и большую часть жизни проводят во сне и расслабленной неге. Это с легкостью подтвердит любой, сколько-нибудь знакомый с повадками зверей, да и всякий, кто держит дома самую захудалую кошку, наблюдал это своими глазами великое множество раз.

По утверждению нашего профессора, разум движет горами, а сам он хоть и крупноват, и, я бы сказал, даже изрядно крупноват, но все же не гора. Особенно если сравнивать с нашими Альпами, которые белыми вершинами подпирают синий летнею порою небосвод. При одном взгляде на них человеческой кичливости приходит конец. Как бы ты велик ни был, а в сравнении с горами – не больше пылинки.

Но я о другом. По заверению бравого котабальеро, отдыхать он не стал ни минуты, а помчался быстрее лани на свидание к исстрадавшейся в разлуке Беллуче.

Признаться, за годы работы ловчим я подстрелил не один десяток ланей и потому готов свидетельствовать – наш стремительный полковник и впрямь двигался быстрее любой из них. Ну, правда, если ее уже догнал мой выстрел.

Не подумайте, будто я хвастаю (впрочем, и это малость есть, – стреляю я, каждый у нас мог бы подтвердить, без промаха, что ж тут не похвалиться), но уж больно забавными представляются мне красочные сравнения в устах Мурзика, если, конечно, у Мурзика есть уста.

Впрочем, и это не важно. Куда важнее другое: зов Беллучи, на который откликнулся пылкий дон Котофан, был вовсе не зовом плоти, как, несомненно, подумалось вам. Она спешила передать сердечному другу свежие вести, весьма, я вам скажу, весьма полезные. Благодарение Господу, что у этой премилой белой кошечки, всегда казавшейся мне глупышкой, обнаружилась столь цепкая память.

Словом, дело обстояло так. Вскоре после того, как славный герцог Филиберт пожаловал в Монсени, он вместе с графом появился в покоях мадам Сильвии, чтобы лично засвидетельствовать почтение дорогой кузине. Та глядела на повелителя пустыми немигающими глазами, чуть улыбалась и безмолвно кивала в такт словам. От этого улыбка ее казалась зловещей гримасой, мертвой восковой личиной, надетой на живого человека. Славный наш герцог даже побледнел от сострадания.

– Бедная сестричка! – со слезой в голосе вздохнул он.

– О да, недавняя смерть монсеньора Амадея потрясла ее до глубины души, – согласно кивнул де Монсени, подходя к алькову и задергивая полог.

– Конечно, ведь они же выросли вместе! – герцог огласил покои еще одним тяжким вздохом. – Она всегда была так резва и мила, что увиденное разрывает мне душу.

– Поверьте, ваше высочество, мы делаем все, что в человеческих силах, дабы вернуть моей дорогой Сильвии прежнее душевное равновесие. Как видите, это совсем не просто. Однако мы не оставляем надежды и каждый день молим небеса о чуде. На счастье, ваше высочество, то, с чем мы имеем дело, – не бесовские чары. Премудрый фра Анжело заверил нас в этом самым решительным образом. Он говорит, что дело хотя и очень медленно, однако все же идет на поправку. И впрямь, благодаря его чудесным бальзамам ваша кузина в силах подняться без посторонней помощи и, как видите, улыбается.

– Но до чего же печально смотреть на ее улыбку! – скорбно покачал головой Филиберт, отходя к приоткрытому окну, словно печаль мешала ему дышать.

– Мой высокоученый капеллан уверяет, что обожаемая донна Сильвия физически уже совершенно здорова, но пребывает в неком сонном оцепенении, увы, не воспринимает мир вокруг себя и будто грезит наяву. Быть может, стараниями фра Анжело, искуснейшего из всех известных мне лекарей и, как мы оба знаем, отменнейшего алхимика, она заговорит, и мы узнаем, что видит она там, в едином мире, где все равны, где нет ни живых, ни мертвых.

Вот тут я позволю себе прерваться. С одной стороны – чтобы попенять на собственное неведенье. Ведь спрашивается, что бы мне раньше не обратить внимание на очевидные, казалось бы, вещи? Сколько раз мне доводилось возить снадобья, изготовленные нашим капелланом ко двору его высочества. Да и о том, что гарнизон охотничьего домика состоит сплошь из тех, кого фра Анжело выходил и, как сказал бы пиит, «вырвал из объятий смерти», я тоже знал, в отличие от многих.

Правда, о том, что лаборатория у него расположена в этом удаленном от чужих глаз месте, мне не было известно. Да я, прямо сказать, и не интересовался его учеными изысканиями. Однако ж, что правда, то правда, наведывался бывший женевский целитель в лесное убежище и впрямь частенько, так что мог бы его и заподозрить.

Но с другой-то стороны, в чем и для чего было подозревать добрейшего из знакомых мне людей, к тому же особу духовного звания?! И в чем, позвольте спросить, – в занятиях магией или алхимией?! Да о таком и подумать страшно, не то что вслух произнести. И то сказать, не моего это ума дело, чай не олень и не кабан, чтоб мне за ним следить.

А тут вон как оно сложилось: мало того, что фра Анжело оказался адептом тайной науки, так еще совсем странное дело выходит – сам герцог об этом доподлинно знал. Оттого-то, должно быть, в Монсени инквизиторы и не совались. Его высочество хоть и наивернейший слуга святейшего понтифика, а нрава крутого, лучше уж лишний раз с ним не ссориться.

А с другой стороны, сами посудите: если наш ученый капеллан словом Господним и необычайным лекарским искусством спасал не абы кого, а добрых христиан, то чем же это не богоугодное занятие? Ох, непростое это дело – разобраться в разных хитросплетениях, – пока чего путного сообразишь, мозги сломаешь. А потому, да простит меня Господь, не стану кидать в нашего славного причетника ни камнем, ни худым словом.

Но вот что мне подумалось той ночью, как раз после недоуменных слов нашего доброго капеллана: если Алекс и его полосатый напарник говорили правду, а повода сомневаться, увы, не оставалось, то в замке имеется еще одна лаборатория. И о ней, как ни странно, не знает даже премудрый алхимик.

А значит, можно поставить звонкий флорин против оловянной бляхи, что заняты в этих храмах тайной науки очень разными делами. Иначе к чему бы фра Анжело таскаться в этакую даль? И, конечно, хозяин Монсени неспроста так все устроил. О том, что делается в чащобной лаборатории, сам герцог знает, а под шумок и в замке пошустрить можно. Скажем, демона вызвать, или еще чего, поди разбери, – а только здесь уж точно без врага рода человеческого не обходится.

Ну а при случае все как есть можно спихнуть на бедолагу капеллана: сам-то я, мол, ничегошеньки не знал, ничегошеньки не ведал. Поверил ученому человеку. Да, было дело, варил добрый пастырь снадобья из трав, цветов и кореньев, ну так всех их предварительно святой водой омывал, а чего еще втихаря колдовал – поди ж, знай!

И так грустно мне в тот момент стало – хоть волком вой! Честно говорю, вот так бы посреди двора встал да завыл! То-то бы дело было. А потому, от греха подальше, я поспешил откланяться, мол, его преподобие доставил, удостоверился, что тот жив и здоров, – и пора делами заниматься. Ночь перед охотой – самое жаркое время для всякого ловчего.

И только когда ворота за мной затворились, вспомнил отчего-то последние услышанные мной слова фра Анжело насчет эликсиров. Тут пояснить надо, ибо рецепты те, видать, не сохранились, а так вам и невдомек, как эти снадобья действуют.

А действия у них и впрямь разнились преизрядно, хотя оба бодрили безотказно! Но «Радостный источник», как величал первый из эликсиров наш славный причетник, и впрямь отзывался в душе журчанием весеннего ручья, легко перепрыгивающего с камушка на камушек. Душа, очарованная трелями птиц и шорохом листвы, будто пела им в ответ. Так что бодрость получалась спокойной и безмятежной, в самый раз плясать на лугу в обнимку с хорошенькой смешливой пастушкой.

То ли дело «Трели райских птиц» – это зелье не просто так, для красивого словца имя свое получило. Оно и мертвого (ну, может, не совсем мертвого) поднимет, да так, что в теле сила разливается несказанная. Тут, хочешь, не хочешь, тянет мчать куда-то, рубиться с неверными, охотиться на дикого зверя или, с божьей помощью, единоборствовать с коварным демоном.

В прежнее время я бы немедля поворотил коня, бросился к премудрому отцу капеллану и умолял бы исправить ошибку: по всему видать, оговорился граф, кто ж это «Радостным источником» перед охотой себя подкрепляет, если после этого весь мир обнять хочется и даже букашку жалко раздавить?

Но теперь я этого делать не стал. Мне все и так было слишком ясно. Замысел-то простенький, даже моим неказистым умишком разгадать его оказалось не сложно, если, конечно, знать, в какую сторону обратить ход мысли. Сегодня герцог и его свита изрядно захмелеют на обильном пиршестве в честь приезда государя, а завтра настойка доброго монаха приведет всех этих понаехавших господ в чувство, да только ж совсем не в то, что нужно для настоящей охоты.

И чем дальше я отъезжал от укромного лесного обиталища, тем яснее становился хитрый замысел Констана де Монсени. Но, простите, всему свое время, а я опять увел повествование в сторону и заставил вас бродить со мною по ночному лесу, будто дела вам иного нет.

Уж не держите зла на бедолагу Рене, а я, в свою очередь, спешу возвратить ваше пристальнейшее и, надеюсь, благосклонное внимание в покои госпожи Сильвии, где в присутствии свернувшейся клубочком очаровательной кошечки вели неспешный разговор граф и его высочество Филиберт Савойский.

– Обидно видеть, – стоя у открытого настежь окна, говорил наш повелитель, – как без всякого толку, вдали от жизненных радостей, увядают ее красота и молодость. Подумать только, я знал ее совсем крохой, и кажется, едва-едва отвернулся – Сильвия уже взрослая дама в расцвете своей красоты. А еще отвернусь – и увижу дряхлую старуху, если, конечно, застану в живых. – Герцог проникновенно глянул на собеседника. – А ведь мы с тобой куда старше, не так ли, мой дорогой Констан?

– Со всей моей преданностью должен подтвердить, ваше высочество, сей непреложный факт. Но мы трудимся над разрешением этой задачи всех задач, и фра Анжело, и я, в меру своих убогих сил и знаний. Без ложной скромности говорю вам, мы достигли немалых результатов.

– Вот даже как? – герцог, казалось, позабыл о несчастной кузине и пристально глядел на ее супруга, силясь понять, лукавит собеседник или есть в его словах доля правды.

– Завтра же, – пообещал де Монсени, – я покажу вам людей, которых стараниями достойнейшего фра Анжело удалось увести из-за порога смерти подобно тому, как Орфей увел прекрасную Эвридику.

– Для этих двоих путешествие плохо закончилось, – напомнил герцог Филиберт.

– Они полагались на демонов, которых почитали богами. Мы же – на божественную науку о человеческом естестве, которую хоть иные и почитают злокозненной, но лишь по великому недомыслию и страху пред неизведанным.

Как утверждала Беллуча, граф говорил искренне, оживленно жестикулируя и размахивая руками, точно пытаясь взбить невидимую подушку. Признаться, я монсеньора таким прежде не видывал, но отчего б и не поверить любимой кошке госпожи Сильвии, а заодно и хвостатому профессору, пересказавшему ее слова?

– А ведь если вдуматься, – продолжал Констан де Монсени, – эти знания исконны, они были даны человеку еще в райском саду, где, неподалеку от Древа познания добра и зла, росло Древо бессмертия. Зачем далеко ходить и выставлять напоказ дремучее мракобесие, когда следует открыть Священное писание и узреть там, сколь длителен был век Адама и Евы, век Мафусаила, причем нигде в Библии не говорится, что в свои годы они были ветхи телом, измождены болезнями и служили лишь обузой для окружающих. О нет, они зачинали детей, когда им были сотни лет. И многое говорит о том, что уходили из жизни лишь потому, что уставали от нее.

– Как такое может быть – устать от жизни? – с сомнением поджал губы Филиберт. – Тем более, оставаясь молодым и сильным, как в лучшие годы расцвета?

– Когда мы с вами проживем тысячу лет, когда вы станете не только королем Иерусалимским, первейшим из земных владык пред лицом Господа, но и настоящим владыкой мира, быть может, и нам с вами станет известна эта усталость. Но вполне может быть и по-другому. Господь приоткрывает нам свои тайны, если полагает нас достойными их, но делает это не просто так, не из-за одной лишь любви к избранным чадам своим, а возлагая некую миссию. Нас еще ожидает необычайное деяние, для которого вы, ваше высочество, и я, ваш покорный слуга, – единственные призванные.

– Ты и впрямь так полагаешь? – с явным удовлетворением спросил герцог.

– А как же иначе?! – удивился граф де Монсени. – Каждый день приносит новые доказательства тому. Казалось бы, совсем недавно мне удалось раздобыть сочинения персидского мудреца Аль-Хорезми, в которых пишется о регенерации, сиречь восстановлении живых тел. Мой библиотекарь еще не закончил перевод, однако, как сами можете убедиться, – мы идем в верном направлении. А ведь Аль-Хорезми и был тем самым великим посвященным, которому впервые после Всемирного потопа открылась тайна вечной жизни.

Он говорит, что воздух, который мы вдыхаем, точно вода, подтачивающая утес, разрушает наше тело, хотя и сама жизнь без него невозможна. Этот парадокс на первый взгляд неразрешим, но это не так. Есть существа, тело которых обновляется само, как прежде это было и с человеком. Наша задача – прийти в соответствие с первозданным естеством, уйти от страхов, насылаемых бесами, страхов, из-за которых жизнь представляется нам обузой и наша плоть сама, даже не сообщая об этом мозгу, настраивается на то, чтобы сократить пребывание свое в земной юдоли слез.

Повелитель Савойи кивнул, одобряя высокоученую речь конфидента.

– Пожалуй, так и есть. Но к слову о страхах: все ли готово к завтрашней охоте?

– О да, готово, и даже более того. Вдобавок к задуманному нами плану Господь послал сюда известного охотника на демонов, воплощающихся в живые существа, Командора благородного ордена чуда Святой Девы Марии с волками, маркиза Алекса де Караба. Это храбрец, каких мало, и никто не сравнится с ним в его высоком искусстве. То, что он оказался здесь проездом в Рим, – несомненно, знак небес. Благоприятный знак!

Ибо если враг рода человеческого берется погубить избранных Господом, как пытался совершить это с самим Иисусом в пустыне, то пресветлый защитник всех живущих шлет нам на подмогу лучшего из лучших. Доверьтесь ему, монсеньор герцог, и вам ничто не будет угрожать.

– Я верю тебе, дружище Констан, – Филиберт Савойский протянул хозяину замка руку и крепко пожал ее. – А теперь пойдем к пирующим, с нашей стороны невежливо оставлять их на столь долгий срок. Надеюсь, там же ты познакомишь меня с этим славным рыцарем.

– Завтра, ваше высочество, лишь завтра. Нынче он в лесу, готовится к охоте.

Как я уже сказал, все, о чем говорили достославные господа, спустя несколько минут после ухода их из покоев мадам Сильвии стало известно агенту 013. Беллуча спешила порадовать своего рыцаря рассказом о том, с каким почтением ее хозяин отзывался о его хозяине, но дон Котофан де Мурзик и Пусик мало того, что не обрадовался, но еще и возмутился предположением, что у него есть хозяин. Он и по сей день начинает злобно шипеть, вспоминая те слова.

Однако, мой добрый читатель, оставим в стороне ту безобразную сцену, воистину способную разбить сердце нежной кошечки, и обратим взгляд на существо еще более чарующее, нежели белоснежная любимица мадам Сильвии. Как вы, несомненно, уже догадались – на очаровательную гуральскую принцессу.

Алина металась по своим покоям, точно львица за солнечным зайчиком.

– Возмутительно! – кричала она на своем восхитительном музыкальном гуральском наречии. – Уму непостижимо! Обо мне забыли! Меня бросили в застенках!

Снизу через открытое окно доносились звуки духовых и струнных инструментов, развеселые голоса и крики не самого трезвого пошиба.

– Они там нагло пируют, а я вынуждена томиться безо всякого внимания! – Алина сбросила на пол серебряную посуду с остатками своего ужина. – Я спрашиваю, при каком дворе такое видано?! Я принцесса или какая-нибудь там бабушка Красной Шапочки?

Часовой, единственный, к кому могли быть обращены эти слова, испуганно хлопнул глазами, понимая, что гнев августейшей пленницы может выйти ему боком.

– Да за это казнить мало! Нужно казнить, оживить, а затем казнить заново!

Страж ее покоев, сидевший в углу на табурете, каждый раз вскакивал и вытягивался в струнку, демонстрируя похвальное рвение и показывая, что лишь исполняет приказ и скучает тут не по своей воле.

– Так, это невыносимо! – она остановилась в двух шагах от часового. – Раз обо мне все забыли, я желаю отойти ко сну. Немедленно призовите камеристок!

– Не… Не положено, – заикаясь от волнения, простонал караульный.

– Куда что не положено? Я желаю лечь спать. Мне необходимо снять платье и надеть ночную сорочку. Что в этом запретного?

– Его сиятельство не велел.

– Не велел мне ложиться спать? Что за бред! Ну, так ступай к его сиятельству и пусть он повелит! Или мне в окно орать, чтобы привели камеристок?!

Похоже, такая перспектива охранника не порадовала, и он, невзирая на приказ не вступать в переговоры с очаровательной пленницей, принялся объяснять:

– Его сиятельство нынче пирует. Мне туда идти никак нельзя.

– Пирует! – немедленно подхватила Алина. – И будет так пировать всю ночь, знаю я этих графов! Мне что же, по этому поводу вовсе не ложиться? Я должна спать, как лошадь в стойле?!

Часовой умоляюще поглядел на красавицу, не зная, что и ответить.

– Вот уж нет! И не подумаю! Виданное ли дело! Что ж, раз вы не зовете мне камеристок, я буду раздеваться сама.

Она решительно принялась расшнуровывать свое котт ми-порти[8]. Ошеломленный караульный замер с открытым ртом и выпученными глазами.

– Отвернись, бесстыдник! – прикрикнула гуральская принцесса. Смущенный страж немедля повиновался. И в тот же миг табурет, на котором дотоле восседал часовой, обрушился ему на голову, сбивая расстегнутый шлем. Дежуривший за дверью охранник заскрежетал ключом в замке, услышав шум падающего тела, но едва лишь приоткрыл дверь в покои принцессы, оттуда высунулось древко алебарды и острие уперлось ему в горло.

– А ну-ка заходи. И очень тихо.

Глава 19

Да, кстати, мой любезный читатель, рассказывая о своих похождениях с фра Анжело, я совсем забыл упомянуть, что в суете вокруг раненого капеллана успел сунуть в руку вышедшего на шум Алекса накарябанную профессором записку. Мне очень хотелось перекинуться с ним словцом наедине, но вокруг было слишком много бдительных глаз. Невольных свидетелей, вне всякого сомнения, удивила бы тайная беседа графского ловчего и заезжего маркиза.

Поэтому я убрался со двора не солоно хлебавши, убедившись, впрочем, что маркизу не угрожает опасность. Напоследок мне пришлось пообещать святому отцу, что, если то будет угодно Господу, непременно отыщу сбежавшую кобылку. Его сиятельство, пожалуй, легче перенес бы смерть любого из здешних стражей, чем пропажу быстроногой красавицы из своей конюшни.

Уж и не знаю, насколько была в тот момент Алексу надобна моя помощь, но по всему видать, что и без меня Командор действует вполне успешно. Мне бы его спокойствие и умение ориентироваться в разговоре! Я и в лесу так не ориентируюсь, как он в беседах с незнакомыми людьми. Уж и не знаю, удастся ли мне когда-то обучиться столь высокому искусству, или не наградил Бог талантом. Может, и так, кто знает!

Как он потом рассказывал, к моменту появления ночных гостей, источник ценной информации, обнаруженный им в стенах охотничьего домика, уже едва журчал, а временами и вовсе начинал похрапывать. Должно быть, заснуть, уронив голову на чеканное блюдо с недоеденным поросенком, местному шателену было не впервой, чувствовал он себя на столовом серебре вполне в своей тарелке.

Конечно, приезд фра Анжело несколько взбодрил его, но, строго говоря, больше ничего интересного старый рыцарь уже не мог рассказать, то ли дело вступивший в игру замковый капеллан. Алекс недолго размышлял над тем, что на Базе именуется вербовочным подходом, а попросту – умением затеять разговор на интересующую тему.

Стоило шателену принять удобное положение, а святому отцу отправиться к гербариям и ретортам, маркиз де Караба обнажил меч и твердым шагом (насколько позволяло выпитое) отправился навстречу неведомому. Я имею в виду, конечно, фра Анжело, с которым он прежде не был знаком. Не подумайте ничего плохого!

Увидев на пороге чужестранца с оружием в руках, наш причетник в первую секунду даже обомлел и, должно быть, вспомнил о печальной участи преосвященного Томаса Бекета[9], мир праху его. Но уже в следующий миг он вздохнул с облегчением, ибо маркиз де Караба не преминул, как подобает истинному рыцарю, склонить голову и объявить во всеуслышание:

– Ваше преподобие, прошу извинить, что отвлекаю от благочестивых дел своими нуждами, однако это вызвано не суетной прихотью, но лишь почтением к вашей особе, о которой я слышал немало лестного везде, где мне доводилось бывать в последние дни. Я пришел испросить благословения для себя и моего верного оружия, ибо завтра нам предстоит вступить в схватку с демонами. В таком деле и самая малая йота господней благодати не будет лишней. И хотя меч, которым я владею, освящен в самом храме Гроба Господня и прежде им владел доблестный Ги де Пайен, я верю, благословение столь достойного человека, известного благочестием и святой жизнью, будет мне защитой.

Всякому известно – тем, кто отринул мирскую суету, следует гнать мирские услады и сторониться лести. Но человеку приятно знать, что его старания замечены и оценены по достоинству. А далее, чтобы не ответить добром на доброе слово, надо быть либо уж совсем глухим, либо достойным венца святости. Фра Анжело, вне всякого сомнения, был человеком добрейшего нрава и в высшей степени почтенным, однако даже смиренной мыслью не возносился к сияющим высотам благочестия, о которых я упомянул. И потому он расплылся в улыбке и радостно закивал, соглашаясь благословить оружие и самого божьего воина.

За тем, ясное дело, последовал неспешный досужий разговор, заменяющий людям ритуал обнюхивания, принятый среди моих родичей из волчьего мира. Не переставая растирать в ступке какие-то душистые корешки, святой отец интересовался успехами охоты на демонов вообще и прогнозами на предстоящую ловитву. Алекс, в свою очередь, восхищался учеными познаниями фра Анжело и тонкостью его научных суждений. Когда же тот решил наповал сразить профана сообщением, что весь мир, точно дом из кирпичиков, состоит из одних и тех же частиц, именуемых атомами…

Да-да мои друзья, вы, конечно, знаете и помните, что учение, именуемое «атомизм», возникло еще в V веке до н. э., а придумано оно было греческим ученым Левкиппом и его последователем Демокритом Абдерским. Куда уж мне до ваших познаний?! Я в ту пору, о которой веду рассказ, этого не знал, даже и не подозревал, что такое вообще может быть. Но, заверяю вас, учиться не поздно никогда, а что может быть радостнее познания мира, в котором живешь?

Так вот, когда Фра Анжело завел речь о столь высоких материях, тут-то маркиз, как он сам потом рассказывал, и решил зайти с козыря. Едва дождавшись паузы, его сиятельство объявил, что хотя весь мир и впрямь сотворен из атомов, но это вовсе не мельчайшая неделимая частица, как полагают многие ученые мужи. Так же, как и любой кирпич состоит из глины, атом есть соединение мельчайших песчинок, именуемых протоны и электроны! И все они либо, подобно Луне, ходят по своим орбитам, либо составляют некое вовсе незримое простым глазом отражение Земли – внутреннюю твердь.

Оказывается, у вас это учат в школе, и многие лоботрясы, увы, лишенные благотворного влияния свежевымоченной розги, не желают постигать истину, ради которой в наше время одни рисковали жизнью, а другие платили золотом за каждую крупицу священного знания. Уму непостижимо!

Да, так вот, услышав слова Командора, фра Анжело пришел в неописуемый восторг. И если прежде разговаривал с гостем, как с обычным, хотя и любознательным рыцарем, то сейчас все изменилось, и вместо профана он узрел в Алексе собрата по тайным наукам, в чем-то даже превзошедшего его самого.

В запасе у маркиза имелись еще кое-какие познания из школьного курса химии и биологии, но ими блистать не пришлось, разговор сам собой как-то свернул в подходящем направлении.

– Так вы, почтеннейший коллега, утверждаете, что внутри каждого из этих атомов заключена огромная мощь, способная высвободиться по велению человека и по его желанию сокрушить или же наполнить силой его деяния? Вот оно, вот оно то, что я искал столь долго и безуспешно! Вот где кроется мощь Господнего промысла, приводящая в движение светила и дарующая жизнь всему, что дышит и расцветает, всему, что произрастает в свете благодатных солнечных лучей! Вот тот самый универсум, что отделяет живое от мертвого!

Казалось, фра Анжело так счастлив, что прямо сейчас, задрав подол сутаны, пустится отплясывать тарантеллу.

– Но позвольте! – маркиз сделал недоуменное лицо. – Проведя совсем недолгое время здесь, я пришел к выводу, что вы уже постигли исконную тайну жизни и смерти. Разве все те, кто ныне охраняет эти стены, не стояли уже одной ногой в могиле?

– Это так, друг мой, это так, – закивал фра Анжело. – Но все же не совсем. Мои исследования, хотя и опираются на труды древних корифеев высокого знания, все же, как это говорится, довольно эмпиричны. Я многое умею, однако не всегда знаю, каковы процессы, дающие столь великолепные результаты. Вот если бы постичь, каким образом неживая материя обращается в живую, – Капеллан мечтательно закатил глаза, – тогда можно обращать время вспять и возвращать к жизни людей, не только сделавших первый шаг за смертную черту, но и вовсе покинувших этот мир. Это воистину залог вечной жизни!

– Вряд ли такое возможно, – печально вздохнул Алекс.

– О нет, я разговаривал с одним африканским невольником, – переходя на шепот, пустился в объяснения святой отец. – Он говорит, их колдуны умеют поднимать мертвецов из могилы.

– Но это же злокозненные колдуны и происки врага рода человеческого! – возмутился Командор.

– Все так, все так. И те, кого они возрождают к жизни, – не более чем безвольные орудия, марионетки в руках злобных некромантов, – точно походя отметая его возражения, быстро и слегка небрежно заверил наш духовник. – Но ведь известно же, что тот, чье имя мы не станем здесь вспоминать, а уж тем более ночной порой, не способен создавать что-либо. Он может лишь извращать прежде созданное. Отсюда следует логичный вывод: есть изначальный и предвечный способ, тот самый, которым Спаситель вывел Лазаря из смертного чертога. Здесь-то, уж точно, некромантия ни при чем!

Знание, которое запятнал и гнусно извратил падший ангел, не может оставаться его тайной! Конечно, он ропщет и не желает сдаваться, но меня не пугает его ропот! Он коварен и лют. Именно его усилиями нынче многие истинные познания объявлены несуществующими и даже сама мысль о них – запретной. Но это не может остановить взыскующего истины! А потому я и спрашиваю вас, почтенный коллега, не благое ли дело развеять происки непримиримого врага божия, тем посрамить его и восславить Господа нашего?!

В первые же мгновения этой пылкой речи Алекс понял, что если совершенно не плавает в теологии, то лишь потому, что камнем идет на дно. Мысль «Куда я попал?» раз за разом билась изнутри о лобовую часть черепной коробки, заставляя кивать в такт словам одухотворенного собеседника. Наконец, уловив чуть заметную паузу, Командор вклинился с вопросом, терзавшим его все время, с самого начала беседы с шателеном:

– Полагаю, такое знание помогло бы вам оживить многих безвременно ушедших людей. Вот, скажем, молодой граф Ожье…

Капеллан оглянулся, словно проверяя, не притаился ли кто чужой под лабораторным столом или на книжной полке.

– Вы смотрите в самый корень, друг мой. – Фра Анжело подмигнул заговорщицки. Доброму капеллану, несомненно, хотелось блеснуть достижениями перед человеком понимающим, способным оценить глубину и величие научного открытия.

– Граф вовсе не пожелал смириться с безвременной кончиной любимого брата! Но, тс-с-с, не говорите никому! Ибо сами знаете, невежды, коим в аду уготовано пребывать в одном круге с отъявленными душегубами, ибо происки их убивают сильнее, чем нож или кистень, алчут принести в жертву все, чего не понимают.

Мессир Констан, немало раздосадованный тем, что я не успел вовремя прибыть к месту гибели любимого брата, велел мне усовершенствовать известный вам уже «Корень саламандры», а до той поры перенести тело брата из фамильного склепа в ледник замка, где оно пребывает и поныне, избегнув тления и ожидая урочного часа. И скажу вам, почтеннейший коллега, этот час близок, очень близок!

Фра Анжело с гордостью поглядел на Алекса, а тот лишь придал восторженное выражение лицу и пожалел, что База до сих пор не удосужилась закупить средства закрытой связи, вроде тех, которыми снабжает оперативников Институт Экспериментальной Истории.

Так порой в научном споре рождается истина: нет-нет, да и выболтаешь что-то совершенно секретное.

Признаться, расскажи мне в тот момент Алекс о странном намерении мессира Констана, я бы пришел в недоумение еще большее, чем он сам, да попросту не знал бы, что и думать. Ведь по сути, это сводило на нет большую часть доводов против моего господина. Чего доброго, я б еще приперся в замок и бухнулся ему в ноги, спеша повиниться в коварном заговоре против благодетеля. И все бы труды последних дней рухнули в один момент. Вот так-то, друзья мои, полузнание бывает куда опаснее незнания!

Однако ничего такого мне даже и в голову не приходило, и я мотался по ночному лесу, размечая места для загонщиков и людей отца Кристобаля с кадилами и флягами святой воды. Ну а заодно, как и обещал, разыскивал графскую лошадь. Грех оставлять столь благородное животное на прокорм волчьей стаи.

А в это время в замке разворачивались события, о которых также следует упомянуть, ибо, забудь я о них рассказать, – рисковал бы нажить себе врага в лице прелестной Алины Сафиной. А согласитесь, куда приятнее видеть ее личико дружелюбно улыбающимся, нежели враждебно оскаленным. Как вы, несомненно, помните, я принялся рассказывать о подвигах Алекса, оставив ее в частично расшнурованном платье и с алебардой в руках.

Должно быть, именно это сочетание отбило у замершего в дверях стражника всякую охоту сопротивляться. Да и впрямь, как уж тут перехватывать древко, отводить в сторону от горла острие и с размаху бить противника ногой в живот или пониже, когда в голове одно-единственное желание – помочь благородной даме справиться с трудной задачей расшнуровывания одежды. Тут, поди, всякий нормальный мужчина замешкается. А ненормальных, которые бы на красоту гуральской принцессы не польстились, я и за мужчин не считаю. Так что охранник безропотно повиновался, но вместо того, чтобы заняться завязками, дал связать себе руки, что уж совсем ни в какие ворота не лезет.

Ведь, что ни говори, невозможно одновременно связывать руки и угрожать алебардой. Так что мне представляется, Алина что-то утаивает. Но, упаси бог, говорить ей об этом я не стану. Тем более, это не имело особого значения, и спустя несколько минут свободная от назойливого контроля гуральская принцесса уже шествовала по коридору, всем своим видом давая понять любому встречному, что если она здесь ступает, то именно это и должно происходить, и всякому следует немедля посторониться, освобождая ей путь.

Но, как говорится, всякому, да не всякому. Ибо, стоило подойти к лестнице, едва ли не на голову ей рухнул увесистый полосатый комок шерсти, снабженный хвостом и уникальным интеллектом.

– Фух! – возгласил интеллектуальный ком шерсти. – Я уж было испугался, что это стража. Думаешь, легко столько времени держаться когтями за стропила…

Алина не дала ему развить эту абсурдную мысль.

– Ты что же хочешь сказать, что я топаю, как стражник?! – тут же возмутилась она.

– Тише, тише, не так громко! Я думал, это крадущаяся стража или притаившаяся охрана. – Дон Котофан отряхнулся, приосанился и подул на когти. – Спрашивается, почему они здесь не делают стропила из мягких пород дерева?

– Быть может, кто-то слишком много ест? – все еще желая поквитаться с неучтивым приятелем, ехидно спросила принцесса.

– Вот еще! Я протестую, это вражеские инсинуации! (Господи, прости ему это слово. На какие только уловки не пускаются люди, а особенно животные, чтобы выглядеть умней.) Я ем не много, а вкусно. А когда ешь вкусно, много не бывает. Но, несмотря ни на что, дело для меня превыше всего! Вот сейчас там, внизу, пируют, а я – не с ними, – он нервно сглотнул, и роскошные усы его понуро обвисли. – То есть, очень далеко от всего вкусного!

– Я как раз направляюсь туда. Можешь составить мне компанию.

– Да я бы с радостью, – кот почесал себя задней лапой за ухом, что, согласитесь, учитывая сапоги, было непросто. – Но сама подумай, если я ни с того ни с сего вдруг заявлюсь на пир и обращусь со словами приветствия к благородным донам, они, не дай бог, решат, что уже допились до зеленых чертей. Вернее, до говорящих котов.

Впрочем, есть один способ… – Пусик скромно отвел взгляд. – Ты можешь спрятать меня под своими юбками и незаметно подкармливать.

– Еще чего! – возмутилась Алина. – А у тебя ничего не слипнется? Ну и хитрец! Ну и негодник! Вот расскажу Алексу…

– Так я и знал. Никто не верит в чистоту моих чувств и благородство намерений. Что ж, мадам, ступайте, не смею вас задерживать. Предавайтесь светскому разгулу в часы сомнений, в часы тягостных раздумий о судьбах нашего многострадального дела. Тешьте себя утехами и ублажайте благами. А я отправляюсь к мышам.

– Вот видишь, у тебя там своя вечеринка, – несколько пристыженная словами профессора и его скорбным взглядом, не преминула вставить Алина.

– Что ты, какая вечеринка?! – возмутился тот. – Скажи еще – банкет. Ты же знаешь, я принципиально не ем мышей! Возможно, в душе я даже зеленый. У меня стратегические переговоры согласно нашему, впрочем, что уж тут прибедняться, моему гениальному плану. Но тебя, дитя мое, я благословляю развлекаться, танцевать до упаду, в общем, прожигать жизнь присущим тебе бессмысленным образом.

Ступай, деточка, пусть делом занимаются настоящие профи. – Кот аж всхлипнул от умиления и жалости к себе, затем искоса посмотрел, оценила ли сотрудница грандиозность жертвы, принесенной на алтарь отечества. Вернее, Базы, потому что при чем тут отечество.

Алина присела в благодарственном книксене и устремилась прочь, не выразив и сотой доли ожидаемого сочувствия. Столь возмутительного поведения серо-черный кардинал спустить не мог.

– Нет, постой, – вслед принцессе заявил он, – совсем забыл сказать тебе…

Если бы вы знали этого хвостатого умника так, как уже знаю я, вы бы сразу поняли хитрую уловку дона Котофана. А так – можете смело поверить мне на слово. Он приосанился и начал речь, многословную и не загруженную полезными сведениями. Всякий раз, когда ее высочество делала попытку уйти, он придавал морде озабоченный вид и говорил: «Нет, постой, сейчас будет самое главное».

– Пусик, – наконец взмолилась Алина, – в любой момент может появиться стража.

– Когда я услышал первую букву твоего последнего слова, я понадеялся, что это будет «совесть» или «справедливость», – вздохнул отдаленный родич геральдического льва. – Но, видно, этого мне не дождаться. Иди. Нет, постой. Я опасаюсь, что ты наломаешь дров при встрече с герцогом Савойским. Давай я все же спрячусь у тебя под юбками и буду давать ценные советы.

– Пусик, как ты это себе представляешь?!

– Замечательно. – Кот мечтательно закатил глаза. – При необходимости можно сказать, что у нас в Гуралии принято чревовещание, и это твой внутренний голос.

– То, что под юбками, не совсем чрево, – напомнила принцесса.

– Это подробности, недостойные упоминания благородной дамой! – парировал хвостатый собеседник, заметно приободряясь. – Ну, так что, я полез?

Алина вспыхнула и быстро прижала нижнюю часть юбки к ногам.

– Нет, Пусик, нет! Даже и не думай! У тебя есть гениальный план насчет мышей, вот и следуй ему.

Она резко повернулась и зашагала к лестнице.

– Постой! – вслед ей пытался взывать четвероногий голос совести, однако на этот раз тщетно.

А спустя минуту дворецкий, несколько ошалевший от яростного натиска высокородной дамы, невесть откуда появившейся у дверей, объявил, трижды ударив об пол церемониальным жезлом, дабы привлечь растворенное в пьяной атмосфере внимание пирующих:

– Ее королевское высочество, принцесса и престолонаследница Алина Гуральская!

Глава 20

Уж и не помню, говорил ли я, какой эффект производит внезапное появление этой чернокудрой черноглазой красавицы на мужскую компанию, особенно подвыпившую. Если говорил, то повторю – сокрушительное. Примерно, как попадание каленого ядра в воз сена – вокруг только щепки и пламень. Скажу прямо, есть случаи, когда повторяться легко и приятно, особенно в присутствии самой Алины.

Но к делу. Когда принцесса с пылающим от праведного гнева лицом грациозно вплыла в пиршественную залу, компания, преимущественно мужская (если не считать собачек, бродящих тут же или в ожидании лакомых кусочков вытягивающих мордочки из-под столов), так вот, компания замерла, не донеся до открытого рта подцепленный кинжалом ломоть мяса или полный вина чеканный кубок. Первым нашелся граф де Монсени, как наиболее закаленный в борьбе с ее гуральским высочеством.

– О, благородная дама Алина! Вам уже лучше? – он выскочил из-за стола и, расталкивая жавшихся к ногам псов, бросился к принцессе. – Какое счастье, что вы скрасили наше грубое мужское общество своим нежданным появлением.

Слово «нежданным» он произнес много тише, склоняясь перед высокородной гостьей и подавая ей руку, чтобы отвести и представить тому, под чьей справедливой властью последние годы процветала Савойя. Алина церемонно протянула ему свои нежные пальчики, он принял их, подставив твердую, привыкшую к рукояти длинного меча ладонь, и растянул рот в улыбке, делая знак музыкантам играть торжественный выход.

– Если вы сболтнете хоть одно лишнее слово, – продолжая галантно улыбаться, процедил де Монсени, – ваш муж умрет. Если вы думаете, что это пустые слова, вы ошибаетесь. Стражники, которые вас упустили, – уже колодники, а если выяснится, что помогли вам сбежать, – закончат дни на галерах.

– Я принцесса, – ему в тон отвечала гуральская гостья. – Мое законное место – на пиру, а не в застенках. И прекратите меня пугать, это роняет ваше достоинство!

Иногда Алина демонстрирует пропасть, ну, в смысле, бездну ума. И всякий раз это производит неожиданное и грандиозное впечатление на окружающих. Но иногда ей взбредает в голову изображать взбалмошную глупышку, и в этом ей всегда удается достичь полной достоверности.

Вот, примерно, как сейчас: она будто не понимала нависшей опасности и досадовала лишь на неучтивое поведение хозяина замка. Она плыла по пиршественной зале, сопровождаемая изрядно затуманенными, но восхищенными и порой не слишком деликатными взглядами. Красивое платье выгодно подчеркивало фигуру, словом, всеобщее внимание принадлежало ей безраздельно.

Вот тут я вынужден остановиться, ибо по неосторожности показал сей отрывок Алине, и буря ее эмоций едва не разорвала в клочья мои словесные упражнения вместе с их скромным автором.

– Красивое платье?! – возмущенно расширив глаза, повторила Алина негромко и очень спокойно, но я сразу понял, что сморозил какую-то потрясающую бестактность. – Красивое платье?! – вновь произнесла она, понижая голос почти до шепота. – Да ты вообще понимаешь, что говоришь?! Это же именная коллекция Клода де Фюнсака! Чтоб ты знал, пожизненного главы фешн-ассоциации Европы. Ты представить себе не можешь, чего мне стоило уговорить Клода сделать для меня эту аллюзию на бургундскую моду начала XVI века с гуральскими мотивами. Это же натуральный пурпур, а не какой-нибудь там химический краситель и персидский золотой атлас из коллекции Реза-Пехлеви! Да ты знаешь, что одна только фольклорная ручная вышивка на фальш-рукавах и вороте бархатного роба стоит больше, чем вся мебель в твоей комнате?!

Честно говоря, в моем жилище совсем немного мебели, и вряд ли она дорого стоит, учитывая, что ее привезли с какой-то распродажи. Но принцесса, конечно, имела в виду не это. Хотя до сих пор не понимаю, что. Ведь если раньше получалось, что она распускала завязки на котт ми-порти, то откуда, спрашивается, взялся роб? Каждому же известно, что роб надевается поверх котта. Получается, что Алина, обезвредив стражу, вернулась, принарядилась и потом лишь отправилась пировать в компании его высочества Филиберта? Но оставим это на ее совести, возможно, память слегка изменяет ей. Я же, в свою очередь, прекрасно запомнил чудесный пояс из чеканных золоченых пластин, украшенных драгоценными камнями, охватывающий ее стан, и соболью накидку, о которой, помнится, уже говорил.

Фух! Надеюсь, у Алины больше нет ко мне претензий, так что продолжу. Юные пажи освобождали дорогу гуральской принцессе, спеша при необходимости убрать с пути безразличную к правилам этикета гончую или же, простите меня за подробности, следы ее недавнего пребывания на этом месте.

Поднявшись с золоченого кресла, Филиберт Савойский бросился навстречу очаровательной незнакомке.

– Надеюсь, вы все запомнили? – через губу прошептал граф и с поклоном величественно передал руку гостьи впечатленному герцогу Филиберту.

– Что за волшебный облик? – замурлыкал титульный король Иерусалимский. – Каким счастливым звездам я обязан вашим появлением, сударыня?

– Ее высочество – супруга славнейшего маркиза де Караба. Я уже имел счастье говорить с вами о нем, – напомнил де Монсени.

Во взоре герцога Савойского появились разочарование и легкая грусть, и он не смог удержать печального вздоха.

– Ну да, муж. Ты, кажется, говорил, Констан.

Он торжественно подвел Алину к почетному месту, держа ее за кончики пальцев и совершенно не собираясь отпускать их. А в это время расторопные пажи уже ставили второе золоченое кресло во главе стола.

– Быть может, вы слышали, – почтительно склонив голову, продолжал мессир Констан, принимая на себя роль любезного хозяина и галантно подкладывая принесенные слугами лакомства в серебряные тарелки его и ее высочеств, – это известная история: маркиз де Караба спас Гуралию от ужасающего великана-людоеда, и в награду отец-король отдал ему руку своей единственной дочери.

– Но сердце мое он покорил сам, – с лукавой усмешкой напомнила прекрасная дама.

– О, не сомневаюсь, – на губах де Монсени мелькнула до жути любезная усмешка. – И вам об этом не следует забывать.

Он наклонился, подкладывая на край тарелки еще кусочек фуа-гра. Заглушаемый гомоном и звуками музыки, тонущий в лае собак и перезвоне кубков, голос графа не достигал слуха высокого гостя. Впрочем, того вовсе не интересовало, о чем там шевелит губами любезный хозяин замка. Он уставился на соседку, как на изысканное дополнение к своему ужину, и, дай волю, тут же начал бы пробовать на ощупь. Но время и место не располагали к подобным действиям, зато давали возможность вести светскую беседу.

– Да?! – услышав слова о великане-людоеде, восхитился герцог. – Какая дивная история! Ваш муж, как я погляжу, настоящий мастер своего дела. Я очень надеюсь на этого храбреца и, конечно, примерно награжу за столь великую услугу. И хотя я не могу быть столь щедрым, как ваш славный венценосный батюшка, ибо никто и ничто не сравнится с таким ангелом во плоти, но я готов подарить избавителю моего рода от проклятого волка-демона любой из своих замков.

В этот миг Алине показалось, что ее стройных ног касается кошачья шерсть и внутренний голос настоятельно требует: «Проси дарственную. Протрезвеет – отопрется!»

Принцесса даже нервно дернула бедром, проверяя, не подобрался ли втихаря дон Котофан к месту, самому укромному в этой зале. Но нет, лишь показалось. Подвыпивший герцог воспринял движение августейшего бедра как поощрение инициативы и охотно начал встречное движение, придвинувшись теперь почти совсем вплотную, так что его рука как бы невзначай расположилась на плече высокородной гостьи.

– О, какая мощная, какая железная длань! – совсем по-кошачьи промурлыкала Алина. – Хрупкой девушке не под силу выдержать такой груз. Вы сломаете меня, герцог, – кокетливо продолжила она, подергивая изящным плечиком.

Филиберт высвободил плечо Алины, с удовольствием осмотрел собственные руки и, оставшись вполне доволен собой, протянул с горделивой улыбкой:

– Да, я такой. С этой моей силищей всегда какие-то неприятности и курьезы. Вот, бывало…

Тут он затянул монолог, грозивший продлиться до утра, о многочисленных победах на турнирах, о том, как ударом проломил стол, валил кулаком быка и сгибал подковы, – словом, всю ту, как выражается Алекс, туфту, которую можно услышать в любой мужской компании, особенно после изрядной доли алкоголя, особенно в день ВДВ.

Однако не прошло и часа, как он вдруг остановился, должно быть изумленный внезапным вторжением в собственную голову невесть откуда взявшейся мысли.

– Быть может, вы, сударыня, знаете, что намерен предпринять ваш супруг завтра на охоте?

– Признаюсь, я не склонна вникать в дела моего дорогого Алекса, – нежно проворковала Алина. – Он часто спрашивает у меня совета, по большей мере о том, подарить мне золотое кольцо с рубином или брошь, усыпанную сапфирами.

Что же касается охоты на демонов – ему всегда достает опыта и непревзойденных умений, чтобы громкой победой завершить начатое дело. В данном случае, если бы я и хотела помочь, то даже не знаю, в чем заключается план охоты.

– Да тут все просто, – махнул рукой герцог, слегка покачиваясь в такт словам. – Это как охота на живца. Раз уж волк-демон жаждет крови Савойского дома, то непременно пожелает броситься на меня. А так, мы вроде как устраиваем обычную ловитву, ну и все такое. Но вот дальше… Т-с-с! Это тайна! Однако для вас…

Алина поймала на себе недобрый взгляд Констана де Монсени.

– О нет, нет! – замахала она руками, мило сморщив носик. – Эти жестокие мужские забавы! Я не хочу знать ваших секретов! К чему они мне? Уверена, любезный хозяин уже все обговорил с моим дорогим Алексом и, конечно, тот одобрил ваш план. Я же лишь слабая хрупкая женщина. И вообще, у меня болит голова. Здесь так душно и несет псиной…

Незаметно оказавшийся за креслом герцога мессир Констан склонился к повелителю.

– Завтра ранним утром выезжать на охоту. Нам всем следует отдохнуть, ваше высочество.

Сейчас я вот думаю, с чего бы это вдруг граф де Монсени подогревал интерес герцога Филиберта к Алине, отчего посадил ее рядом с нашим сеньором, позволил им почти свободно беседовать. Без сомнения, он рассчитывал на свои нешуточные угрозы, но, будучи знаком с повадками гуральской принцессы, мог бы предположить, что она, не вдаваясь в особые тонкости хорошего тона и дипломатического этикета, попросту ринется к герцогу Савойскому, моля его о защите.

Тут граф, вроде бы, рисковал, и это заставляет думать, что у него в рукаве был припрятан козырь. Теперь не понять, какой, и это меня немного раздражает. Везде, где в стройной цепочке следов мне видится изъян, я чувствую затаившуюся угрозу. Хотя какая уж тут угроза по прошествии шести веков?

В одном я, пожалуй, не сомневался – поддерживая у нашего владыки внезапно охватившую его страсть, которую можно было без труда прочесть у того на лбу, Констан де Монсени создавал для всех вокруг простую и понятную картину: Алекс, мучимый бессильной ревностью, в роковой момент оставляет герцога без защиты, более того, он может и сам в суматохе охоты помочь неосторожному сопернику расстаться с жизнью. Ревность – сильнейший яд, он губит даже тех, кто надежно защищен от мечей и стрел.

Утренняя демонстрация могущества странного гостя, конечно, не прошла даром, и де Монсени быстро задумал тонкий ответный ход. Однако я забегаю вперед со своими рассуждениями, ибо того, о чем я нынче рассказал, я тогда знать не мог, поскольку, как уже прежде говорилось, это самое время содержательно проводил в ночном лесу.

Найти лошадку, улизнувшую от нашего доброго капеллана, было для меня задачей плевой. Я даже не стал возвращаться на место и разбирать следы, оставленные подкованными копытами, вполне достаточно было опросить жившие в округе волчьи стаи. Их тут и обитало-то всего лишь две. Уж не знаю, ведомо ли вам, но мы, волки, умеем обмениваться мыслями и образами на расстоянии, подзывать друг друга, предупреждать об опасности, загонять жертву в засаду.

Если не верите мне, спросите любого сведущего охотника, он в точности подтвердит мои слова, да еще и приведет множество примеров из своей жизни. Наш так называемый вой – это не просто перекличка, как думают некоторые, это своего рода поэзия, истинная песнь души, понять которую людям не дано.

Да, так вот. Как адвокат Пьер Патлен возвращался к баранам, так и я вернусь к сбежавшей лошади.

Волчье чутье куда лучше собачьего. Мало найдется собак, для которых чутье и жизнь – одно и то же. И потому, конечно, одна из стай уже вынюхала резво галопирующую добычу, обложила ее со всех сторон и теперь лишь ждала, когда животное утомится, чтобы захлопнуть западню. Пришлось оставить сородичей без законной добычи, более того – потребовать, чтобы они погнали испуганную лошадку на меня.

Быть может, вас удивляет, что волки, свободный народ, безропотно повиновались воле охотника. На самом деле в этом нет ничего удивительного. И дело вовсе не в каком-то невиданном могуществе вашего покорного слуги, а в обычном здравом смысле, которого у любого волка больше, чем у иного человека. Вы сами, должно быть, понимаете, мне вовсе не нравится убивать собратьев, в конце концов, с ними всегда можно договориться, не то что с медведями, которые всегда себе на уме и если чего надумают, доказывать что-то бессмысленно.

А потому, когда предстоит большая охота, вот как нынешняя, я предупреждаю стаи, чтоб они убрались на время из окрестных лесов и не крутились под ногами. Зимой же, если предгорье заметает снег, я стараюсь подкормить их чем бог пошлет, так что, согласитесь, любой здравомыслящий вожак стаи охотно пойдет навстречу моей просьбе, чтобы не разрушить такое полезное согласие из-за пропавшего ужина. Тем более, летом охота весьма обильна, не в одном месте, так в другом всегда найдется, чем накормить стаю.

Вот и весь секрет, если только это можно считать секретом. И потому до недавнего времени мне было вдвойне обидно, что демона угораздило принять обличье разумного и благонамеренного волка, а не какой иной свирепой твари.

Но я опять не о том. Вернемся к лошади, надеюсь, уже в последний раз, ибо больше тут отвлекаться не на что.

Очень скоро она вылетела прямо на меня, раздувая ноздри и размахивая хвостом так, будто надеялась отбиться им от молодых волков, мчащих следом. Не скажу, чтобы графские скакуны так уж любили меня. Конечно, в отличие от людей, эти благородные животные чуяли мою вторую природу. Но сейчас волчий запах был везде, а я казался кобылке знакомым и родным. Она ринулась ко мне, ища спасения, и оно пришло.

Стая немедленно отступила, спеша покинуть охотничьи пределы, а перепуганная до дрожи лошадка еще некоторое время храпела, взбрыкивала, лягалась, стараясь попасть по воображаемым атакующим волчьим мордам, пока, наконец, не вернулась в полное сознание. В честь этого она благодарно водрузила голову мне на плечо. Я потрепал ее по холке и, запустив руку в седельную суму, стал шарить в поисках той самой записки, из-за которой едва не зашиб добрейшего фра Анжело. Прочесть ее не составило труда, вы, конечно, помните, что у волков прекрасное ночное зрение. Еще бы – ведь охотимся мы в темную пору суток.

Обращенное к шателену послание меня изрядно успокоило. Управляющему охотничьим домиком предписывалось оказывать маркизу знаки уважения и дать ему возможность хорошо отдохнуть, «дабы замученным видом своим не внушал он печаль и тревогу его высочеству». Однако дальше содержалось требование, которое меня озадачило настолько, что я внимательно перечитал записку еще раз и, аккуратно сунув ее назад в суму, постарался наилучшим образом уложить в голове прочитанное.

На первый взгляд, текст был самым что ни на есть невинным, и пару дней назад, ознакомься я с распоряжением графа, не замедлил бы исполнить без всяких раздумий. Но столько изменилось за пару дней!

После строк, касавшихся судьбы маркиза де Караба, мессир де Монсени, словно между прочим, требовал у шателена отрядить двух, а лучше трех бойцов, чтобы без промедления доставить в замок глиняную бутыль, опечатанную зеленым воском, что хранится отдельно от прочих в его личном винном погребе.

Надеюсь, читатели, этот текст удивил вас не менее, чем меня. Если нет, то растолкую: послать не слугу, не виночерпия, а трех солдат, чтобы сопровождать бутыль, пусть даже наидрагоценнейшего вина, – само по себе довольно странно. Но делать это срочно, посреди ночи, к тому же не дожидаясь возвращения в Монсени нашего ученого капеллана, – тем более подозрительно. Если еще учесть, что, прибыв со мной в охотничий домик, фра Анжело и словом не обмолвился об этом поручении, то, надо полагать, он и не знал о нем вовсе. По сути, не знал о том, что входило в его прямые обязанности.

Я бывал в погребе, о котором говорилось в записке. Иногда после охоты, когда граф задерживался в своей лесной резиденции, мне доводилось спускаться туда. Это было особое подземное хранилище, отделенное от более обширного, предназначенного для всех, таким образом, чтобы, не дай бог, кто из слуг или вояк гарнизона не позарился на изысканные графские вина. Сколько ни силился я, бутыли, опечатанной зеленым воском, вспомнить не мог.

То есть, либо ее поставили туда совсем недавно, либо она была припрятана так хорошо, что знал один лишь шателен, ну и, вероятно, фра Анжело. Хотя, кто его знает? Я провел еще некоторое время, гадая, что бы это мог быть за драгоценный напиток, но в конце концов махнул рукой, решив, что до утра еще далеко, а до охотничьего домика близко. Очень скоро я вновь стучал в ворота чащобного обиталища.

– Передайте фра Анжело, что я привел его кобылу.

– О, прекрасно, прекрасно! – его преподобие поспешил спуститься вниз из лаборатории. – Здесь в седельной сумке очень ценные записи. Я как раз печалился, что утратил их. Ты молодец, Рене. – Он осенил меня крестным знамением. – Да будет мир с тобой и благословение Господне!

– А записка от его сиятельства? Записка там? – поинтересовался шателен.

Я пожал плечами, придавая лицу напускное безразличие.

– Если лошадь никто не хватал за ноги и не тряс вниз головой, то куда ей деваться?

Старый рыцарь рассмеялся шутке и хлопнул меня по плечу:

– Хорошо сказал, Рене! И правда, куда ей деваться?

Между тем я слез со своего жеребца и начал подтягивать седельные подпруги. Шателен, не заставляя себя упрашивать, полез в суму и, обнаружив записку, подозвал факельщика.

– Так, ага, понятно, – закивал мой собеседник. – Это уже делается, а это сей момент. – Он задумчиво поглядел на меня. – Рене, ты сейчас возвращаешься в замок?

– Да, конечно, – подтвердил я, поправляя шаперон. – Надо доложить его сиятельству…

– Граф требует доставить бутыль, запечатанную зеленым воском. Я дам тебе пару своих ребят в сопровождение, отвези ее господину.

Фра Анжело, здесь же листавший дорогие его сердцу записи, вдруг дернулся, точно его перетянули кнутом.

– Глиняную бутыль, опечатанную зеленым воском?! Нет, нет, его сиятельство заблуждается! Экстракт еще нельзя трогать, он должен выстояться еще как минимум три месяца, чтобы обрести полную силу!

Глава 21

Должен вам сказать, благородные доны и прекрасные сеньоры, что во всем, касающемся своих обязанностей, а тем паче любимого дела, фра Анжело становится не просто ревностным, но и яростным защитником открытой ему истины. Он и льва готов оттащить за хвост от пожираемой антилопы, если решит, что какой-нибудь экстракт из желчи несчастной жертвы нужен ему для опытов. Славный, одним словом, человек, настоящий ученый. Вот и сейчас он с таким жаром набросился на шателена, что тот вынужден был пойти на попятную.

Нет, вы не подумайте дурного, старый рыцарь и в мыслях не имел ослушаться своего господина! Куда там, он свято чтил долг вассала по отношению к сюзерену и готов был сложить голову, но исполнить любое приказание. Но голову складывать не требовалось, и доброму капеллану все же удалось несколько поколебать его решимость. В качестве вынужденного компромисса тот согласился немного подождать, пока его преподобие закончит свои работы. Благо, тому осталось недолго.

А уж затем наш достойнейший причетник, клятвенно пообещавший лично все объяснить графу и принять вину на себя, вместе со мной и стражей, эскортирующей драгоценную бутыль, отправится в Монсени. Там-то уж у фра Анжело будет замечательная возможность самому убедить монсеньора графа в правоте высоконаучных доводов.

Пока суд да дело, пока бодрствующая в это время стража внимательно следила за перепалкой уважаемых особ, маркиз де Караба вышел из лаборатории, где ассистировал его преподобию, дабы вдохнуть душистой ночной прохлады. К слову сказать, это ни в малой степени не преувеличение, воздух у нас действительно замечательный, и не только ночью. В мае, когда все цветет и благоухает, ей-богу, он столь хорош, что его можно вкушать на ужин или лакомиться им вместо десерта. Не то, что ныне – не воздух, а копоть, смрад и адская сера!

Но сейчас я о другом. Воспользовавшись удобным случаем, я, тщательно осмотревшись, поделился с Алексом своими мыслями о загадочной бутыли.

– Это может быть оживляющее средство, – разглядывая хоровод звезд, оберегающих тонкий растущий месяц, предположил Командор. – Да-да, пожалуйста, не делай удивленное лицо, вокруг нет ничего такого, чему бы ты мог удивляться.

– Мне уже известно, что такое средство есть и что оно лечит от страшных ран, – прошептал я.

– Тем лучше. Не хватало еще, чтобы стража заметила, как у тебя глаза на лоб лезут. Слушай молча и запоминай: сейчас фра Анжело, по приказу твоего господина, усиленно работает над улучшением его состава.

Я внезапно почувствовал, как меня резанули слова маркиза де Караба, когда он назвал мессира Констана моим господином. В первый миг я и сам удивился, осознав, что больше не желаю считать таковым хозяина Монсени. Но говорить о том не стал, не ко времени, да и не место. Однако неловкой паузы, образовавшейся в беседе, вполне было достаточно быстрому уму Сына Орла, чтобы разгадать сложившийся ребус.

– Слушай дальше и не дергайся. Если я прав, а, скорее всего, я прав, то в этой бутыли под зеленым воском – тот самый оживляющий эликсир. Зеленый – вообще цвет жизни, – напомнил он. – Вероятно, эликсир уже действует, но еще не совсем надлежащим образом. А может, и совсем не надлежащим. Об этом толком никто не знает.

– Это как? – с недоумением пробормотал я.

– Очень просто, – закидывая руки за голову и сплетая пальцы на затылке, точно любуясь мерцанием звезд, негромко бросил маркиз. – Эликсир способен поднять мертвого из гроба, но это будет не совсем живой человек, а, как бы это тебе объяснить, зомби, безвольная ходячая кукла, слепо послушная хозяину-колдуну.

– Ты думаешь, граф решил погубить его высочество Филиберта Савойского, а потом опоить его недоделанным зельем?

– Быть может, и так, – незаметно кивнул Алекс. – Я об этом как-то даже и не подумал. Возможно, ты прав, и мессир Констан попросту хочет недоубить своего повелителя, чтобы тот еще протянул некоторое время после успешной охоты на волка-демона и самолично передал власть дорогому родичу. Но вероятен и другой вариант использования этого алхимического зелья.

– Какой же?

– Пожалуй, я скажу, – с сомнением в голосе промолвил маркиз. – Но одна только огромная просьба: что бы ты сейчас ни услышал, не подавай виду. Если вдруг что – мы беседуем о завтрашней охоте, и только.

Я весь обратился в слух.

– Очень может быть, – вновь тихо заговорил Алекс, с блаженной улыбкой на лице вдыхая ароматы леса, – что на самом деле речь идет о другом мертвеце.

– О ком же?

– О твоем друге и благодетеле Ожье.

– О моем брате Ожье… – поправил я, радуясь, что ночь скрывает накатывающую бледность. – Но это совершенно невозможно! Он же давно похоронен!

Ноги подкашивались, я не хотел верить его словам. Сделать ужасающую ходячую куклу-зомби из собственного младшего брата? Невозможно! Впрочем, нет, как раз возможно, но зачем? Я не удержался и задал терзающий меня вопрос.

– Представь себе такой расклад. На охоте мы втроем – ты, я и герцог – оказываемся рядом, и тут граф чародейством отдает тебе приказ. В следующую секунду его высочество Филиберт мертв, я бросаюсь на тебя, и вот тут, скорее всего, у месье Констана наличествует домашняя заготовка, чтобы мы оба очутились на том свете.

И вот дальше-то как раз и начинается главная комедия масок. Нас всех троих перевезут в замок, при этом будет объявлено, что герцог при смерти, но жив, а я геройски, или как-нибудь так, погиб, сражаясь с волком-демоном. Очень может быть, дальше, как ты верно подметил, Филиберт собственноручно вручит бразды правления графу де Монсени. Объявит ли протектором и регентом до совершеннолетия принца-наследника или, может, напрямую передаст власть – другой вопрос. Но не он сейчас для нас главный.

А вот потом может открыться страшная и ужасная вещь: окажется, что, хотя волчья оболочка и мертва, обуявший тебя демон перешел в тело убиенного тобой прежде графа Ожье. И тот появится в замке, убирая лишних свидетелей и зачищая следы. Возможно, для пущего драматизма он явится к мадам Сильвии и прикончит ее, так сказать, «жившие во грехе да соединятся неминуемой смертью».

После этого месье Констан сочтет устроенный спектакль вполне законченным и, под аплодисменты выживших, на глазах у восхищенной публики вторично убьет собственного брата. Ну, скажем, заставит его броситься вниз с башни вместе с мадам Сильвией.

Я стоял ни жив ни мертв, чувствуя, как медленно вздыбливается шерсть на затылке. Мне хотелось кричать, выть, рвать клыками ненавистного врага. Но я молчал и старался улыбаться, словно отвечая на забавную шутку милостивого вельможи. Быть может, в чем-то Алекс и ошибался, но пока все говорило о том, что примерно так могло быть на самом деле.

– Но ведь Ожье мертв уже немало времени, – страдальчески хватаясь за последнюю соломинку, напомнил я, – и похоронен в родовом склепе. Я сам был при погребении и всегда приношу лесные цветы к его надгробью.

– Склеп находится в часовне? – чуть слышно поинтересовался маркиз.

– Да, конечно.

– Так вот, фра Анжело сказал, что тела Ожье де Монсени там уже давно нет. Вероятно, с того самого дня, когда было совершено захоронение. Граф и капеллан перенесли его в ледник для пущей сохранности.

– Неужели фра Анжело с ним заодно?.. – я не смог договорить фразу, гнев душил меня не хуже удавки. – Нет, я не верю, не могу поверить в это!

– В то, что его преподобие осквернил могилу? В этом как раз нет ничего странного. Во всяком случае, ничего из ряда вон выходящего. Его коллеги частенько промышляют на кладбищах – для исследования человеческого тела нужны трупы, как для исследования Слова Божьего – священные тексты. Но в защиту его должен сказать: фра Анжело искренне желает оживить храбреца Ожье. Как, впрочем, и ты.

Я молча кивнул.

– Так, все! Сюда кто-то идет, – маркиз де Караба повернулся, бросая через плечо: – Запомни все, что я сказал, и передай в замке нашим.

Признаться честно, какой-то червячок сомнения все же оставался у меня, и он грыз сознание хуже, чем целая семейка короедов старое дерево. Конечно, преднамеренно Алекс не стал бы меня дурачить, но, может быть, он и сам заблуждался, соединив воедино события и факты, никак не связанные между собой. Разве такого не могло быть? Как говорили древние латиняне: человеку свойственно ошибаться, а «впоследствии» совсем не значит – «вследствие».

Чтобы окончательно найти ответ на терзавший меня вопрос, я не преминул порасспросить о происходящих событиях у самого нашего доброго фра Анжело. Пожалуйста, не думайте, что я полез напролом, словно какой-то безмозглый тупица. Нет, я действовал хитрее.

– А правда ли, ваше преподобие, – обратился я к едущему рядом святому отцу, – что у нашего молодого господина Ожье есть шанс снова вернуться к жизни? Его сиятельство намедни что-то говорил об этом, мол, нынешняя наука достигла невиданных прежде высот и даже смерть больше не безвозвратный предел. Я только, уж простите невежду темного, не понял ничего. Помню лишь, он как раз о вас упоминал…

Фра Анжело кивнул, словно я уточнял, он ли будет служить утреннюю мессу. Лишь спустя примерно четверть лье мой вопрос достиг его сознания.

– Тебе известно об этом? – оглядываясь на следующих за нами всадников эскорта, удивленно прошептал он.

Я жестом приказал сопровождающим приотстать, отлично понимая, что лишние уши в подобном разговоре совершенно ни к чему.

– Его сиятельство упомянул о неком леднике, – заговорщически наклоняясь к ученому мужу, прошептал я.

Как я уже говорил прежде, не люблю врать, да и не слишком хорошо это у меня выходит, уши сразу огнем пылают, хоть прячься! А тут вроде бы и супротив правды не погрешил: кто же виноват, что и к графу, и к маркизу обращаются одинаково – ваше сиятельство? Да и то сказать, за время моей службы Констан де Монсени неоднократно упоминал ледник.

Фра Анжело смерил меня долгим изучающим взором. Уж и не знаю, было ему известно или нет о моем родстве с его сиятельством, но он отлично знал, что мессир Констан выделяет меня среди прочих домашних слуг, не говоря уже о его покойном младшем брате, с которым в прежние времена мы и вовсе были неразлучны.

– Так и есть, – заверил он тихо, будто опасаясь, что кто-то в окрестном подлеске может услышать его слова. – Вернее, так могло быть. Еще вчера я готов был сказать с уверенностью почти абсолютной, что еще три месяца, ну, в самом худшем случае – четыре, и Ожье де Монсени сядет с нами за стол и сможет вновь мчать по лесам, как и прежде, охотясь на оленей и диких вепрей. Конечно, это бы походило на чудо, однако на деле было бы видимым проявлением Божьей воли и триумфом истинного знания над мракобесием и высокой науки над фарисейским суесловием! Это открытие могло бы перевернуть мир!

А что будет теперь, увы, никому не ведомо. Разве только Господу… Но что, как не гордыня спешит испечь хлеб из зерна, не успевшего созреть в колосе?! А гордыня всегда примерно наказывается Творцом Небесным, как то было с нечестивцами, дерзнувшими построить Вавилонскую башню… Да и всякий день, во всех уголках мира…

Опасаюсь, как бы не вышло худшего, как бы вместо возвращения к жизни общего любимца, храбреца и благочестивого христианина Ожье де Монсени мы не получили живой труп, чудовище, не ведающее людских чувств и не знающее пощады! Я, конечно, понимаю желание нашего господина поскорее заключить в объятия дорогого его сердцу младшего брата, но в науке, сколь бы ни было велико нетерпенье, нет места спешке. Здесь все должно идти своим чередом.

Даже славный предок графа де Монсени, храбрейший маршал де Ретц, уж на что был человек буйного и неукротимого нрава, а понимал это.

Тут я решил было, что от усталости и пережитого фра Анжело начал маленько заговариваться, и хотел уже задать наводящий вопрос, что, собственно, он имеет в виду, посреди ночи упоминая несчастного барона, но это было излишне. Пребывающего в великом огорчении священника уже было не унять.

– Иначе – кто знает? – продолжал он со слезой в голосе. – Возможно, дева Жанна осталась бы жива и вся история пошла бы иначе.

– О чем это вы, преподобный отче?

– Когда величайшая из дам прошлого века, славнейшая воительница, именуемая Орлеанской девственницей, попала в плен к бургундцам, ее вернейший соратник, Жиль де Ретц, обнажил меч, чтобы освободить ту, которая даровала монарший венец французскому королю. Он повел свой отряд к замку, где она содержалась, но бургундцы передали деву Жанну агличанам, а те – превосходящими силами заставили отступить храброго барона де Ретца от осажденных стен.

Отчаявшись победить врага мечом, смекалистый месье Жиль задумал хитрый план. Вам, конечно, известно, что приговоренным к смерти через сожжение иногда, с позволения сказать, облегчают участь. Палач, орудуя удавкой, без излишних страданий умерщвляет жертву и к столбу, наглухо закрытого позорным колпаком, привязывают уже мертвеца.

В руках у месье Жиля оказался некий древний трактат, в котором указывалось, как изготовить снадобье, чудесным образом способное поднимать мертвецов, тот самый божественный елей, которым следует помазать веки и уста покойника, а затем начертать крест на груди в знак жизни вечной. И маршал, сведущий в глубинах высокой науки, расшифровав аллегории и иносказания древней рукописи, придумал, как обхитрить врага.

Через надежного человека он подкупил палача, чтобы тот в нужный час оказал деве Жанне последнюю услугу, не дожидаясь костра. А затем он хорошо заплатил его помощникам, дабы они передали родне тело убиенной, якобы для достойного захоронения по христианскому обычаю, а вместо него подложили труп некой самоубийцы, которой все равно место в адской бездне, а уж никак не в освященной земле. Эта неприкаянная грешница и заняла бы место на костре. Понятное дело, уже в мертвом виде.

И все бы сложилось удачно, когда б помощник тамошнего палача на радостях от большого куша не выболтал в трактире, от кого и за что получил золото. Встревоженные англичане сменили палача и приблизили день казни. Де Ретц отчаянно пытался заново все устроить, и новый палач также согласился удавить несчастную, но увы, месье Жиль так и не успел приготовить зелье!

Дева Жанна была сожжена, и пепел ее развеян по ветру, а в душе у славного маршала, точно обугленной на проклятом костре, с того дня навсегда поселилась смертная тоска. Жизнь больше не интересовала его.

И хотя инквизиторы впоследствии приписывали ему желание обрести эликсир бессмертия, это желание владело им не тогда, а много прежде. А в то время он больше не хотел множить годы своих душевных мук и не губил бедных детишек ни для своих опытов, ни как иначе. Он единственный в ту пору точно знал, что и как следует делать. А теперь я заверяю тебя, Рене, именем божьим, в эликсире нет абсолютного ничего бесовского!

Фра Анжело ненадолго замолчал, словно заново переживая в душе рассказанную историю. Но затем, ободренный моим вниманием, продолжил:

– Мы точно знали рецепт. Переписанный монсеньором де Ретцем, он сохранился в бумагах его дочери. А та в свой час передала его своей… Мы долго готовились, прежде чем приступить к великому деянию. Там было много непонятного, много такого, что следовало прежде расшифровать и опробовать. Сам можешь видеть, мы достигли определенных успехов. Те, кто ныне живет в охотничьем домике, – прямое тому подтверждение.

Но, на горе, запись пропала в ту самую ночь, когда погиб наш доблестный Ожье! Мне пришлось восстанавливать ингредиенты и сам процесс исключительно по памяти, снова экспериментировать, а тело молодого сеньора и впрямь было перенесено в ледник, чтобы сохранить его до решающего часа. И вот теперь, – ученый муж вздохнул обреченно, – я везу чудодейственный эликсир в Монсени, не решаясь ослушаться господина, и, быть может, сегодняшний день поставит крест на деянии всей моей жизни!

Вот такая грустная история, мои дорогие читатели, и да простят меня Святой Рене и Святой Лу, в тот час я не стал усугублять душевного смятения фра Анжело, делясь с ним подозрениями Алекса. Впрочем, теперь уже не только Алекса, и вовсе не подозрениями. Червячок сомнения поперхнулся и издох в страшных муках. Впрочем, муки червячка закончились, а мои остались.

…А в то самое время, пока длился этот разговор, хотя, может, и не в то самое, но той же ночью, отвергнутый полковник, перейдя от роли пылкого котабальеро к образу хладнокровного агента 013, действовал во вражеском тылу, к своему разочарованию не прикладая лап. Да-да, мой читатель, именно не прикладая, сколь бы того ни желали его душа и отчасти желудок. Ибо, как вы, несомненно, помните, он вел секретные дипломатические переговоры с руководством мышиной общины замка Монсени.

Уже потом, много позже, на Базе, господин советник заверял, что категорически не ест мышей, и это – семейная черта всех его предков, начиная с XVII века. С той самой поры, когда шляхтичи, осажденные в Кремле войском князя Пожарского, преподнесли в день рождения какому-то своему полковнику – юбиляру мясной пирог из ни в чем не повинного кота, фаршированного тушеными мышами. А это был не просто кот, а предок нашего Пусика.

Над его россказнями можно было посмеяться, но в защиту их он приводил вполне основательный довод: коты, избегающие охоты на грызунов, конечно, в то время были не в почете. А потому, чтобы как-то выжить, им пришлось активно развивать мозг, и венцом этой ветви эволюции стал великолепный дон Котофан.

Судя по тому, как кот непроизвольно облизывался во время рассказа, поддержание семейных традиций давалось ему с трудом. Но оставим в стороне гастрономические пристрастия дона Котофана, о них можно создать отдельную книгу, и вернемся к высокой дипломатии. Вернее, конечно, не слишком высокой, тем более что встреча состоялась под каменными сводами замкового подвала, следовательно, на самом нижнем уровне.

– То, что вы рассказали, очень интересно. Если граф вздумает переворачивать страницы, сообщайте немедленно. Мы заплатили больше, чем договаривались, и готовы заплатить еще. Наша щедрость вам известна. Однако – ваши услуги против наших. Сделайте то, чего я требую, и награда не заставит себя долго ждать. Подумайте, – воистину королевская награда, и без всяких хлопот и мышеловок.

Мыши пищали в ответ, то есть, они, конечно, говорили, возможно, даже выдвигали какие-то доводы за или против, но даже столь высокоинтеллектуальное существо, как дон Котофан, не мог избавиться от врожденного пренебрежения к мышиной возне вокруг сути вопроса. Он уже считал продуктивный диалог, в смысле диалог о продуктах, окончательно подошедшим к концу, как и его терпение, когда на лестнице, ведущей в подвал, послышались шаги.

Мыши, не успев резюмировать итог переговоров, тут же брызнули врассыпную, а неустрашимый агент 013, про себя кляня их на три слона и черепаху, то есть на чем свет стоит, без промедления скрылся за ближайшим контрфорсом[10]. Спрятался, исчез, уменьшился до размеров котенка.

Шаги приближались. Кот вжался в стену, мучительно стараясь не дышать. Ночной гость шел уверенно, точно и без фонаря знал малейшие колдобины пола, все закоулки и повороты.

«Граф!» – узнал Пусик, когда человек, погруженный в свои мысли, прошел мимо. Это и впрямь был хозяин замка. В одной руке он нес толстое охотничье копье с широким наконечником и перевязь с мечом и кинжалом. Другая удерживала за спиной мешок, из которого, пробив материю, торчало колесцо шпоры.

«Странная манера переодеваться, – подумал серо-черный кардинал, провожая взглядом Констана де Монсени, – в леднике».

Глава 22

Вот мы и подошли, друзья мои, к моменту охоты, пожалуй, самой необычной охоты в моей жизни, а уж я-то на своем веку повидал их немало. В этот день я чувствовал себя то ловчим, то дичью, и не всегда знал, кем лучше быть в эти минуты.

Стоит ли говорить, что для меня всякая большая охота – настоящий праздник. Этого не объяснить так, чтобы было понятно всем и каждому. Уже на Базе, когда мы с Алексом спорили об этом, он пытался доказать, что в ритуализированном истреблении зверей нет ничего, достойного настоящего мужчины. А в качестве примера зрелища, действительно будоражащего кровь, он повез меня в Монако на турнир, именуемый «Формула-1». В Монако я поехал охотно, как-никак совсем близко от родного дома. Но вот сами ристания – спаси господи раба твоего грешного!

Когда эти раскрашенные железные телеги с оглушительным ревом пронеслись мимо, обдавая немыслимой вонью, мне едва не стало дурно, так что я поспешил укрыться в ближайшем трактире, где можно было уткнуться взглядом в тарелку, чтобы не видеть этого кошмара. Правда, не слышать адского лязга и визга все равно не получалось. Он прорывался даже через оркестр, звучавший в наушниках подаренного Алиной мини-медиа.

Но вернемся к тому самому ритуализированному убиению, как называл его Алекс.

Ранний завтрак его высочества и дворян свиты был призван не столько насытить организмы, еще не пришедшие в себя после вчерашнего, сколько примирить умы вельмож с простой, на первый взгляд, мыслью: в светлое время дня людям надлежит бодрствовать. Поэтому основным блюдом легкого завтрака были чарки с приготовленным ночью бодрящим эликсиром. Вскоре после возлияния глаза придворных заметно прояснились и на губах заиграла радостная, хотя и слегка расслабленная улыбка.

Пожалуй, единственным человеком, лицо которого было скорбным и унылым в заполнявшей двор толпе, оказался фра Анжело. Открыв ворота храма, он с отрешенным выражением кивал заходящим внутрь прихожанам, словно не видя их. Мне он кивнул также, даже не расслышав моей просьбы о благословении. Я тронул его руку.

– Вы нездоровы, святой отец?

– Да, – прошептал он, через силу выталкивая слова наружу, – нездоров. – Он кивнул еще кому-то, я отодвинулся, пропуская гостей. – Вернее бы сказать, даже более, чем нездоров. Я мертв, убит без сожаления и пощады, но, увы, все еще жив.

– Он применил эликсир из той бутыли? – пытаясь заставить сердце стучать не так громко, спросил я.

– Я силился отговорить его, – точно оправдываясь, тяжко вздохнул капеллан. – Я умолял его на коленях. Он велел мне заткнуться и не лезть не в свое дело. Сказал, если я посмею открыть рот, и дня не пройдет, как я окажусь в застенках инквизиции. Мне страшно, Рене. Но более того – жжет совесть, что я поддался этому страху, что я, долгие годы отдавший на благое дело одоления хворей, дерзнувший бросить вызов и самой всевластной смерти, вот этими самыми руками создал монстра.

Недаром же сказано в «Экклезиасте»: «Во многом знании – много печали. Умножающий знание умножает скорбь». Что же теперь будет, друг мой? О господи, что теперь будет?! Геенна огненная уготована мне за мой великий грех! Но более всего я боюсь даже не ее. Меня страшит зло, которое я собственными руками выпустил в мир людей, отворив потаенную калитку в адский чертог. – Он вновь кивнул охотникам, спешащим на мессу, но те были так увлечены приятной беседой, что даже не заметили удрученного выражения лица здешнего священника.

– Мне бы очень хотелось помочь вам, – учтиво кланяясь неспешно приближающимся дворянам, скороговоркой прошептал я.

– Полагаю, сын мой, сие невозможно. Слава Всевышнему, мне сейчас не нужно будет служить мессу, иначе бы я сгорел от стыда, ибо как можно священнодействовать человеку, столь пагубно согрешившему. На мое счастье, нынче сам архиепископ Туринский обратится с проповедью к своей пастве, я же сразу после мессы намерен испросить у его сиятельства разрешения отправиться с паломничеством в Рим и там удалиться в монастырь, дабы с радостью принять наисуровейшую епитимью и закончить дни свои в полной аскезе и умерщвлении плоти. Это лишь малое наказание за мой великий грех. Я сотворил кумира из суетного знания и на какой-то миг почувствовал себя равным Богу. Нет достаточного воздаяния мне, недостойному.

Он готов был и далее говорить о своих горестях, но времени не оставалось. Через двор к часовне приближались наш добрый правитель герцог Филиберт и шествующий на полшага сзади Констан де Монсени.

– Я хочу помочь вам, – вновь скороговоркой повторил я, – но есть тот, кто сумеет сделать это лучше моего. Доверьтесь коту.

Святой отец поглядел на меня с некоторым удивлением, взвешивая, не напоить ли меня целебным эликсиром.

– Какому еще коту?

– В сапогах.

Фра Анжело хотел еще что-то спросить, но государь уже был совсем близко.

– Все ли готово к охоте? – увидев меня, поинтересовался граф.

– В наилучшем виде, ваше сиятельство.

– Вот и прекрасно. Надеюсь, с божьей помощью нам сегодня повезет.

– Ну конечно, – расплылся в улыбке герцог Савойский и приятельски хлопнул меня по плечу. – С таким-то славным парнем! Монсени тебя расхваливал. – Он поглядел на фра Анжело. – И ты – славный парень, капеллан! У вас тут все такие славные, что вовек бы не уезжал отсюда. Особенно принцесса Алина Гуральская. Надеюсь, она будет охотиться вместе с нами?

– Прошу извинить. Ее высочество, увы, все еще не совсем здорова.

– Но она придет проститься со мной? – по-прежнему улыбаясь, кокетливо осведомился Филиберт.

– Уверен, она придет с вами проститься.

Удовлетворенный этим известием, герцог начал было насвистывать что-то задорное, но, перехватив укоризненный взгляд святого отца, смолк и, перекрестившись, вошел в церковь.

Приготовленная фра Анжело настойка действовала наилучшим образом. Пожалуй, ни до того дня, ни после мне не доводилось видеть столько благодушных лиц под одной крышей.

Фра Анжело пропустил мимо себя августейшую особу и приготовился закрыть дверь.

– Ни в коем случае, – я чуть заметным жестом остановил доброго капеллана, – слышите, ни в коем случае не говорите его сиятельству, что вы намерены отправиться с паломничеством в Рим.

– Но почему? – удивился мой собеседник.

– Потому, что вы до него не доедете.

Уж не знаю, какое воздаяние Господь определяет за пропущенные мессы, однако нынче я дерзнул взять этот грех на душу, не пошел к причастию и удовлетворился лишь одним благословением, дарованным фра Анжело. Конечно, это не самое благочестивое дело в моей жизни, однако, видит бог, у меня попросту не было времени.

Я бросился в ледник. Тела Ожье, о котором толковали Алекс и добрый капеллан, там не было. Но глаза мои, и без света различающие в темноте самую мелкую букашку, постящуюся на сухом дубовом листке, быстро обнаружили множество подтверждений версии Командора: в темном углу, там, где арочный свод намертво смыкался с ледяными глыбами, валялся скомканный саван и пустая глиняная бутыль, хранившая остатки зеленого воска на горлышке. Дрожа от холода, я опустился на колени, высматривая следы. Они были почти не видны обычному глазу, но я своим волчьим чутьем ощущал их, будто ткал картину из запахов. Вот человек шел один, вот здесь присел, вот здесь перемещался вдоль тела мертвеца, не вставая, должно быть переодевая его. Тут, конечно, графу не позавидуешь. И живого-то человека с мороза не оденешь, не разденешь, а уж мертвеца-то…

Следы недвусмысленно показывали, что мессир Констан трижды выходил из ледника, чтобы отогреться. Да, в упорстве ему было не отказать. Я оглядел едва заметные царапины на льду, короткая цепочка отдельных штрихов – что бы это могло быть? Отгадка пришла тут же, едва я захотел представить, что могло нанести подобную «штриховку». Конечно, это же очевидно – колесцо шпоры. Но зачем? Неужто граф пожелал, чтобы едва оживший мертвец участвовал в охоте? Что за блажь?

От такого предположения меня передернуло, и отчего-то стало жутко, будто сьер Ожье вдруг появился за спиной и положил холодные руки мне на горло. Я чуть было не закричал, вскочил, с трудом заставил себя продолжать поиски, несколько раз выдохнул, отгоняя морок. Быть может, это лишь мои догадки, на деле все совсем не так?!

Хотя приведенные Алексом и хвостатым полковником доказательства вины графа и казались мне неопровержимыми, где-то в глубине души я надеялся, что все же ошибаюсь и это лишь причудливая цепь нелепых совпадений и неверных толкований. «Надо все выяснить», – точно уговаривая себя, прошептал я и, покинув ледник, отправился на конюшню.

Шпоры на сапогах ожившего мертвеца недвусмысленно свидетельствовали, что он намерен передвигаться верхом. Как бы то ни было, но всадник становится таковым, лишь оказавшись в седле, а стало быть, Ожье, живой или мертвый, даже и застрявший между тем и этим светом, должен был скакать верхом на вполне живом коне. Если, конечно, сам дьявол не подрядился доставлять мессиру Констану коней из своих табунов.

Ловчему перед охотой всегда найдется, о чем поговорить с конюхами. Мы прошли вдоль длинного ряда стойл. Я осведомился, хорошо ли кованы скакуны, проверил седловку и вдруг наткнулся на пустое стойло меж деревянных загонов.

– Здесь, кажется, стоял Ульфан, конь мессира Ожье?

– Так и есть, мэтр Рене, – подтвердил конюший. – Нынче спозаранку монсеньор граф велел отвести коня к Олройской развилке и привязать там к путевому кресту. Сказал, за ним придут. Я выполнил все, как велели. Отвел, привязал и проследил – не оставлять же такого доброго скакуна на прокорм волкам.

– И что же, ты видел, кто за ним пришел?

Смотритель конюшни оглянулся, явно не желая, чтобы нас слышали.

– Признаться, да. Какой-то человек в длинном черном плаще с капюшоном. Я прятался в кустах и видел только со спины. Конь вначале, заметив его, заржал и стал рваться на волю. Однако потом словно успокоился. А этот, в плаще, вскочил в седло и умчался, как ветер.

– Так ты не узнал, что это был за человек?

– Да куда там! Говорю же, видел лишь со спины. А там плащ широченный. Но вот что странно: на рассвете граф велел запрячь пару лошадок в возок, послал возницу в городок за сыром для его высочества, а я как раз в кузню ходил и видел, что кроме возницы в том возке еще кто-то есть.

– На козлах? – уточнил я.

– Нет, в самом возке. Оттуда сапог торчал со шпорой, а потом спрятался. Я б, может, решил, что кому из гостей дурно стало после вчерашнего пира. Набрались они, я вам скажу, преизрядно, некоторых даже водой отливали. Но все одно, их-то кони, как один, тут.

– И что ж ты, – поинтересовался я, – думаешь, что хозяин сапога в повозке и тот, кто умчался на Ульфане, – один и тот же человек?

– Утверждать не берусь. Только шпоры, те, что я видел спозаранку, и там, в лесу, были точь-в-точь одинаковые, как две капли воды.

Такие вот дела, друзья мои. Это ничего, что я именую вас друзьями? Уж если нашли в себе доброты и сил дочитать мои нестройные воспоминания до этих пор, то, сдается, можно не сомневаться в вашем добром ко мне отношении. Благодарю вас за сей труд и смиренно надеюсь, что он не был слишком обременительным.

Вот, доложу я вам, какая ситуация у нас в Монсени сложилась в самый канун охоты. Подозрения мои были, увы, чернее плаща того самого «незнакомца», который ускакал на Ульфане. Я ломал голову, стараясь постичь замысел монсеньора Констана. Но, увы, если свернуть шею кому-либо я могу, не особо напрягаясь, то ломать собственную голову – не самая сильная моя черта. И потому я торопился отыскать известного вам уже высокоученого кота, чтобы поделиться с ним своим открытием, а заодно посоветоваться, как следует действовать в такой ситуации.

Пожалуй, всем нам несказанно повезло, что стараниями графа, ну и, отчасти, самого Пусика, говорящее животное никем в замке, естественно кроме меня, не воспринималось как серьезная угроза. Ведь не опасаются горбатого карлика-шута или говорящего попугая. Это давало ему определенную свободу передвижения.

Как я и предполагал, пылкого котабальеро без труда удалось отыскать в покоях мадам Сильвии. Ну, то есть в покоях Беллучи, принадлежащих мадам Сильвии.

– Так вот оно что, – промолвил кот, наматывая на коготь длинный ус. – А я-то думаю, куда это сиятельство намылился посреди ночи с тюком одежды и охотничьим копьем в руках.

– Охотничьим копьем? – переспросил я, опасаясь, что ослышался.

– Ну да, толстое, короткое, с широким длинным наконечником – я подумал, охотничье.

У меня потемнело в глазах от внезапной догадки.

– Дон Котофан, – пытаясь унять волчье сердце, застучавшее намного быстрее в предчувствии близкого кровопролития, тихо проговорил я, – граф оживил своего младшего брата, чтобы тот убил на охоте его высочество.

– Как это может быть? – кот удивленно округлил глаза.

– Представления не имею, – с мукой в голосе признался я. Будь моя воля, пожалуй и года жизни не пожалел бы, чтобы наперед разведать замысел хозяина Монсени. – По всему видать, сообразив, что Алекс – могучий заклинатель демонов, он решил изменить свой обычный план. Но я вообще не представляю себе, как.

Кот заложил передние лапы за спину и начал прохаживаться взад-вперед по спальне, обдумывая мои слова.

– Проклятье, и времени на разгадывание загадок уже нет.

Я кивнул и сообщил, впрочем, очевидное:

– Сейчас окончится месса, и охотники займут места в седлах.

– Надо действовать очень быстро, – наконец произнес кот.

– Но как? – я развел руками.

– Первое, – дон Котофан сурово поднял указательный коготь, – как можно скорее предупреди Алекса обо всем, что узнал. Второе: надо как-то аккуратно оповестить герцога, что он в смертельной опасности.

– Я слышал, его высочество пожелал видеть Алину перед выездом, – задумчиво проговорил я. – Быть может, она…

– Это хорошо, – полковник оскалил, как сам он потом говорил, в чеширской улыбке свои внушительные клыки, что вполне могло навести оторопь на неподготовленного человека. – Стало быть, я сейчас дам ей наставления.

– Когда я шел сюда, видел стражу у дверей ее покоев. Нынче там четверо охранников, и они, похоже, не склонны пускать кого бы то ни было к ее высочеству.

– Ничего, – отмахнулся кот. – На этот случай у меня есть резервный вариант. Надеюсь, девочка не забыла, чему я ее учил. – Он разгладил усы. – Впрочем, это давняя история, не время сейчас вспоминать.

– Не время, – согласился я, чем вдрызг разочаровал мохнатого умника, так что тот с места в карьер пустился в объяснения.

– Я устроюсь неподалеку от ее окна и буду мяукать морзянкой.

– Чем? – мои брови недоуменно приподнялись. Из всех знакомых слов почему-то вспоминалась овсянка, но как ею можно мяукать – совершенно непонятно.

– Неважно, – дон Котофан махнул лапой, – она поймет. А затем, – агент 013 поправил сапоги, точно собрался бежать, и проговорил задумчиво: – Мне нужно исчезнуть из замка. Но не просто исчезнуть, а сделать так, чтобы кто-то подал сигнал, если граф почему-либо вздумает остаться в замке, или вернуться, прервав охоту, или под любым предлогом спуститься, кхе-кхе, в винный погреб.

– Пожалуй, я знаю, как это сделать, – радуясь собственной, откуда-то взявшейся сообразительности, я хлопнул себя по лбу. – Поговорите с фра Анжело, он сам будет искать встречи с вами. В нужный момент он может ударить в колокол.

– А колокол будет слышен в той самой руине, где мы, – кот смерил меня взглядом, – где мы имели возможность свести, как бы это выразиться, тесное знакомство?

– Ветер нынче в ту сторону, – обдумывая слова агента 013, ответил я. – Стало быть, благовест донесется до тех мест, хоть и слабый.

– О, ты не знаешь моих ушей, – горделиво шевельнул ими дон Котофан. – Я слышу даже, как мышь выговаривает своим мышатам за съеденную церковную свечу.

– Тогда есть надежда.

– Вот и прекрасно, – подбоченился кот. – А дальше я сделаю то, что на моем месте… – он замер, обдумывая слова. – Мнэу, зачем этот самообман! Никто бы ничего не смог на моем месте – только я, только я, все сам, все один. Что ж, действуем, мой друг. И надеюсь, что сегодняшний день принесет нам победу. И каждый из нас достойно исполнит свой долг! В конце концов, я, – он вновь поглядел на меня, словно только сейчас заметив, – да и все мы немало поработали для этого. Осталось лишь блистательно завершить начатое. За дело! Сейчас к Алине, потом – к причетнику, а затем, когда откроют ворота, ты поможешь мне выскользнуть из замка.

На нашу удачу, проповедь длилась дольше обычного. Его преосвященство архиепископ Туринский слыл известным краснобаем. Начав со льва, которому разорвал пасть ветхозаветный Самсон, он перешел к тому, кто «бродит вокруг человецей, аки лев рыкающий, ища, кого бы пожрать», вдохновенно призывая охотников уподобиться Самсону, дабы сокрушить этого зверя бездны. Затем проповедник ловко и к месту припомнил весь бестиарий, упомянутый в священном Писании, включая Левиафана и змея-аспида. Завороженные красноречивой речью дворяне и жавшиеся к стенам слуги вовсе не обращали внимания на неуместные кошачьи вопли, доносившиеся со двора. Впрочем, кошачий концерт длился недолго.

Когда же месса была завершена, охотники толпою вывалили во двор, спеша занять места в седлах. Ее высочество Алина Гуральская предстала пред ясные очи нашего государя, одарив его благосклонной улыбкой.

– Первого зверя, добытого мной сегодня, я посвящаю вам, высокородная дама! – гордо заявил герцог Филиберт, просительно заглядывая в черные глаза красавицы. – Лишь одно жаль, в моей земле не водятся африканские львы и хиндские тигры! Но умоляю вас, может быть какой-нибудь залог вашего, э-э, внимания… Пусть самый маленький…

– Залог? – переспросила Алина, нежно глядя на владыку Савойи. – Ну конечно! – Она томно вздохнула, сверкнула глазами, чуть приопустила длинные ресницы, затем, на глазах изумленных вельмож и мигом побагровевшего Констана де Монсени, порывисто обняла разом обомлевшего герцога и прижалась щекой к его щеке. Его сиятельству даже показалось, что прекрасная дама что-то нежно воркует на самое ушко разомлевшего от ласки повелителя. Я видел, как он мрачно сжал руку на эфесе длинного охотничьего кинжала.

– Герцог, – между тем шептала Алина, – очнитесь и слушайте внимательно. Вам на сегодняшней охоте угрожает большая, слышите – смертельная опасность! Если хотите дожить до утра, во всем слушайте моего дражайшего супруга.

Глава 23

Рискну повториться, но… Вам, сидящим где-то вдали от савойских лесов, да еще шесть веков спустя, этого в полной мере не понять и не ощутить. Рассказать же так, чтобы вы, мои почтеннейшие читатели, почувствовали треволнения того дня, как чувствует кожа прикосновение солнечных лучей, я не умею. И лишь потому только скажу еще раз: клянусь святыми угодниками, это и впрямь была очень странная охота! Даже псы, загонявшие дичь, заметили это, то и дело оглядывались и нервно лаяли, стараясь напомнить хозяевам, для чего, собственно говоря, те приехали в лес.

Углубившись в лесную чащу, развлекая друг друга неспешными светскими беседами, мы доехали до охотничьего домика, где уже ждало угощение.

Конечно, не подумайте, что я так вот запросто болтал с его высочеством о планах военных походов или высказывал ему собственные идеи о том, как лучше отвоевать королевство Иерусалимское. Но у каждого вельможи имелось по нескольку слуг, и каждого сегодня утром тянуло поболтать неважно с кем, неважно о чем.

Преодолев расстояние до лесной резиденции куда медленнее, чем обычно, герцог и его свита, как уже было сказано, оказались перед накрытым столом. В конце концов, благородные дворяне – не волки лютые, чтобы выходить на охоту с пустым брюхом. Это я к тому, что мне как раз кусок в горло не лез.

Славный шателен расстарался, чтобы достойно принять его высочество, своего господина и достопочтенных гостей. Надеюсь, вы простите меня, если я не стану описывать многочисленные охотничьи закуски и вникать в достоинства поданных на стол вин. В конце концов, не для того я начал свое повествование, чтобы распинаться о кулинарных изысках савойской кухни. Хотя, вспоминая тот день, сейчас я бы, пожалуй, не отказался от хорошего ломтя оленины по-савойски!

Только умоляю, не говорите, что вы не ели никогда оленину по-савойски. Если это так, то посчитайте сами, мои почтеннейшие читатели, сколько лет прожито впустую.

На всякий случай расскажу вам, как я ее готовлю: возьмите этак примерно два с половиной фунта свежего филе молодого оленя, ну, или хотя бы теленка, если у вас поблизости не водятся олени, два с половиной фунта репы… Впрочем, Алекс говорит, что готовить лучше с картофелем.

Не спорю, но в наше-то время картофель еще в Европу не завезли, поэтому я в те времена обходился репой. Ну, так и быть, давайте уж возьмем картофель. Затем непременно пошлите слугу в погреб, ну, в смысле, холодильник, за сыром. Вам понадобится полфунта твердого и полфунта мягкого. Затем выложите три средних луковицы – как же без них?! Но только не маленьких, которые у нас называют чипполино, а средних – чипполо. В прежние времена со специями у нас было не густо, однако при графском дворе непременно добавляли орегано, базилик, розмарин и конечно же драгоценный черный перец, ввозимый к нам из Индии и обмениваемый по весу на золото. Кроме того понадобятся ячменные сухарики. Обычно я истираю их пестиком в бронзовой ступке почти до состояния пыли, но сейчас-то они продаются в готовом виде.

Мелко порежьте и поджарьте лук, Не делайте сильный огонь под сковородой, ибо только сожжете его и весь его полный дерзости и силы дух уйдет почем зря, затем потрите на мелкой терке сыр, конечно, твердый, мягкий лучше порезать маленькими кубиками. Также нарежьте кубиками и картофель, слегка подварите его, но не до полной готовности. Настает пора мяса, которое уже заждалось и требует внимания. Порежьте его, отбейте, обваляйте в специях, а затем поджарьте.

Когда оно будет готово, выкладывайте слоями лук, картофель, резанный и тертый сыр и присыпьте все сухариками. После чего на пару минут накройте крышкой, чтобы сыр расплавился. И вот еще что – не забудьте посолить! Но это уж каждый на свой вкус.

Блюдо готово. Надеюсь, вы полюбите его так же, как и я. Честно скажу, это просто объеденье, если, конечно, не во время поста. Но стоп, с чего это я, в самом деле, разболтался?! Должно быть, потому, что за тем столом у меня и маковой росинки во рту не оказалось.

Но это все пустяки, тут важно другое: именно за этим щедрым столом встретились его высочество герцог Филиберт Савойский и храбрый охотник на затаившихся демонов, Командор благороднейшего ордена, маркиз де Караба. Государь, как я уже говорил, был в прекраснейшем настроении. По-дружески обняв своего защитника, он горячо, но как-то вскользь поблагодарил его за рвение и заботу и тут же принялся болтать на тему, занимавшую его куда больше, нежели травля зверя, пусть даже и демонического.

– Я нынче имел счастье лицезреть вашу обворожительную супругу, маркиз. Вы, мой друг, счастливчик. – Он погрозил Алексу пальцем, точно упрекая за этакое неслыханное везение. – Она истинный образец женской красоты: какие глазки, какие губки, а этот носик! О-ла-ла! И щечки!

Я видел, как темнеет взор Командора и ходят желваки на скулах, но сидящий рядом герцог, похоже, не думал останавливаться, по своему обыкновению совершенно не замечая реакции собеседника. Лучась восторгом, он продолжал нахваливать мадам Алину, как будто вознамерился продать ее соседу втридорога. Расположившийся тут же Констан де Монсени пару раз пытался привлечь внимание сюзерена к другим материям, но тот вовсе не собирался отвлекаться. Как мне, да и не только мне показалось, в этот час голова Филиберта была занята целиком и полностью небесными, вернее, как раз вполне земными прелестями гуральской принцессы.

Когда бы здесь не нашлось понимающего слушателя, он, пожалуй, стал бы рассказывать о заезжей очаровательнице собственному коню. Да что там коню – даже лесному ежу, пока не убедился бы, что тот все понял.

Отчаявшись урезонить государя, Констан де Монсени с тяжелым вздохом развел руками, демонстрируя Алексу, что сделал все возможное. На маркиза сейчас было страшно глянуть. Я видел, как сжимаются его кулаки, и с тоскою понимал, что если вдруг Алекс не выдержит и в ярости бросится на сбрендившего поклонника своей ненаглядной супруги, то я попросту ничего не успею предпринять.

То, что Алекс – быстрый и ловкий боец, я уже имел возможность убедиться, а кроме него и меня, ну и еще, конечно, мессира графа, в зале сейчас не нашлось бы ни одного вооруженного человека, способного быстро и правильно отреагировать на внезапную опасность. А я при всем желании не успел бы, поскольку сидел на дальнем конце стола.

Герцог Филиберт все разливался соловьем. Я смотрел на него, Алекса и мессира Констана, все более убеждаясь, что план графа имеет несколько этажей, как хорошая башня. Вот сейчас не выдержи маркиз де Караба восхвалений тонкого стана ее высочества и предположений, насколько хороша та в постели, одно движение – и повелитель Савойи лежит на полу с кинжалом в груди. Естественно, в следующий момент и самого Алекса разорвут на части, но месье Констан останется совершенно вне подозрений. Пожалуй, он даже станет взывать к разуму взбешенных дворян и требовать надлежащего суда над убийцей. Но – ах, какая жалость! – тщетно.

Если Алекс все же устоит, герцога ждет традиционная для Савойского дома встреча с демоническим волком. И тут могущественный охотник на демонов может (надо же, какая нелепая случайность) именно в эту минуту приотстать и замешкаться. А ежели вдруг, в силу нелепой случайности, и этот план не сработает, тогда его высочество ожидает встреча с несчастным Ожье де Монсени. Где именно и при каких обстоятельствах – пока остается лишь гадать. Но, похоже, месье Констан вовсе не склонен оставить повелителю, да и всем нам, ни малейшего шанса. Слишком много теперь было поставлено на карту.

А перемены блюд следовали одна за другой. Насколько я мог предположить, такое хлебосольное гостеприимство также было частью плана мессира графа, желавшего отодвинуть финальную точку предстоящей охоты ближе к сумеркам. Этому замыслу надо было помешать, в данной ситуации темнота, несомненно, играла на руку противнику, мешая распознать, кто откуда взялся и куда подевался.

«Что делать? – крутилось у меня в голове. – Надо что-то придумать. Быстро. Да что там быстро – немедленно!»

Пользуясь благодушной суматохой, я выскользнул из залы, притаился в отдалении от чужих глаз на сеновале возле конюшни, перекинулся волком и завыл долго и вдохновенно, со слезой и печалью в голосе, как никогда не певал раньше. Затем спешно обернулся человеком и бросился назад в зал.

– Вы слышали, слышали?! Демонический волк! Он где-то совсем рядом!

Впрочем, слова были излишни, с рождения и до сего дня у меня не было стольких преданных и понимающих слушателей, в единый миг бросивших охоту на жареную дичь ради живого, да еще и демонического зверя. Гости немедля побросали вилки и гурьбою кинулись во двор: в погоню, в погоню за ускользающим призраком.

Надо сказать, кони волновались не меньше хозяев, а то и больше. В отличие от людей, они точно знали, как близко находится волк-оборотень.

– Быстрее, быстрее! – кричал герцог Филиберт, стараясь усмирить энергично танцующего на месте жеребца.

– Постойте, ваше высочество! – Алекс, будто забыв про недавнюю обиду, подскочил к владыке Савойи и протянул ладанку-талисман. – Наденьте.

– Что? – оглянулся герцог. – Зачем?

– Наденьте сейчас же. Это не просьба, это приказ!

Пожалуй, такая постановка вопроса несказанно ошеломила Филиберта, ибо с младых ногтей никто и никогда не отдавал ему приказов. В другой раз он бы, пожалуй, вспылил, однако нынче он был в прекрасном настроении.

– Приказ?! – рассмеялся он. – Что ж, повинуюсь, маркиз, давайте сюда вашу безделушку. – Он скинул на руки пажа легкий шлем и нацепил амулет.

В этот миг я был рядом и, конечно, с облегчением увидел, что за талисман его высочество запихивает под кольчугу.

Не знаю, следует ли растолковывать читателям, куда более сведущим во многих науках и искусствах, нежели ваш покорный слуга, что за вещицу передал Алекс? Конечно, вы и так догадались: то был чудодейственный амулет, некогда подаренный моей, как теперь выяснилось, матушкой своему любимому воспитаннику графу Ожье. Скажу честно, меня успокоило, что теперь чудесный медальон находится у сердца его высочества. Но, увы, ровно до того мига, когда я заметил довольную ухмылку на обычно суровом лице Констана де Монсени.

– Давайте же, вперед! – между тем вновь закричал опьяненный азартом истинного охотника Филиберт, наскоро застегивая ремень шлема у подбородка. – Ату его! Возьмем зверя!

В этот миг конь монсеньора де Монсени вздыбился, гневно заржал, и граф, точно замешкавшись и потеряв равновесие, вылетел из седла.

– О, моя рука! – взвыл он, держась за плечо, поднимаясь с земли. – Проклятье, я выбил себе руку!

– Эй, лекаря! Где тут лекарь?!

– Не нужно, не стоит, ваше высочество, – замотал головой месье Констан. – Рене, помоги мне подняться в седло!

Я повиновался. Он заскрипел зубами и, не держась за луку, взгромоздился на спину норовистого скакуна.

– Не нужно лекаря. Начинайте без меня, я отправлюсь в Монсени, фра Анжело быстро вправит мне руку, и очень скоро я догоню вас. Как вы помните, ваше высочество, моему капеллану нет равных в искусстве врачевания ран.

– Ты доберешься один, мой бедный Констан?

– Я ценю вашу заботу, государь. Однако нет повода для волнений. Ерунда, хотя и досадная. – Граф поморщился и внимательно, точно запоминая, поглядел на меня. – Не оставляй своей заботой нашего повелителя, Сан-Лу! И вы, маркиз. До скорой встречи.

Такое часто бывает, что полководец, увлекшись наступлением, забывает или сбрасывает со счетов некий отряд противника, а тот вдруг разворачивается да и бьет в спину, да так, что дух вон.

Вот нечто в этом роде и произошло с хитроумным Констаном де Монсени, которому, несомненно, представлялось, что он все рассчитал и предугадал любой шаг противника, ну, то есть наш.

Признаюсь честно, в какой-то момент и мне так показалось, и я судорожно пытался сообразить, что надлежит предпринять, когда отдельные детали графского плана сложились у меня в голове в единую, хоть и не слишком приятную картину. Но, как уже было сказано, в тылу противника находилась часть, причем весьма деятельная, нашего боевого сообщества, и звалась она Алина. Да-да, именно так. Ее высочество Алина Гуральская.

Вовсе граф не забыл об этой прелестной особе и принял все меры, чтобы максимально ограничить свободу ее передвижения. Но все же после вчерашнего пира он был вынужден буквально «исполнить последнюю просьбу умирающего» и предоставить герцогу Савойскому возможность проститься с заезжей принцессой.

Тотчас после этого и наш повелитель, и мессир Констан, как вы, несомненно, помните, отбыли из замка в сопровождении многочисленной свиты. Но не успели еще закрыться ворота за ними, как Алина развернулась и, опережая любые попытки остановить ее, зашагала к дверям часовни. Стража дернулась было преградить ей путь, однако ее надменный взор заставил наглых солдафонов посторониться. В конце концов, запрещать даме, да еще и высокородной принцессе, посетить храм не входило в их обязанности. Алина смерила стражей холодным взглядом и вошла под свод замковой часовни.

– Мир тебе, дочь моя, – встретил ее фра Анжело.

– Я хотела бы исповедаться! – Алина через плечо кинула взор на приставленных к ней стражей, толпящихся у входа.

– Что ж, ступайте в исповедальню. Я сейчас приду.

Он заступил дорогу воякам.

– Остановитесь, еретики! Зачем входите в храм Божий, потрясая оружием? Или отступники вы, наподобие злодеев, умертвивших святого Томаса Бекета? Мир его праху. Ступайте прочь!

Услышав столь опасное обвинение, вооруженные люди попятились, но остались стоять в замковом дворе близ церковных ворот. А Алина через пару минут уже ворковала своим нежным голоском сквозь частую решетку исповедальни.

– Ваше преподобие, мой котик сказал, что вы такой приятный собеседник, и я не устояла перед соблазном послушать ваши речи.

– Сие не грех, – ответствовал фра Анжело, – ибо слушать божьих пастырей – прямая обязанность добрых христиан. Однако же мы в исповедальне, дочь моя, а здесь не место для досужих разговоров. Все мы грешны, дочь моя, кто более, кто менее, и всякому из нас нужно очищение души, щедро даруемое матерью нашей церковью.

– Да я бы и душ с удовольствием приняла, – хмыкнула Алина. – У вас тут, кстати, нигде нет?

– Нет, дочь моя. Но я обратился в слух, дабы вы открыли мне душу и выпололи греховную скверну, с тем чтобы оставить чистой почву для семян добродетели.

Алина покрутила головой.

– Это чересчур сложно, но мне и впрямь нужно посекретничать с вами.

– Для того мы здесь и находимся, – ободрил ее пастырь божий.

– Одним словом, – тут же перебила его Алина Сафина, – мне срочно нужна ваша помощь.

– Милосердие и сострадание к нуждам ближнего – добродетель всякого доброго христианина, – прокомментировал фра Анжело.

– Я не о том, – зашипела красавица, раздосадованная непонятливостью святого отца. – Мне нужно скрыться, уйти от наблюдения. Мой достопочтенный кот сообщил, что вы готовы помочь нам пресечь злодеяния Констана де Монсени.

– Это верно, – подтвердил капеллан.

– Вот и прекрасно. Мне нужно отсюда исчезнуть.

– Я не занимаюсь ворожбой, милое дитя.

– При чем здесь ворожба?! У вас же должен быть выход в замок, минуя двор.

– Так и есть. На хоры можно попасть из замкового коридора. Но у дверей со вчерашнего дня поставлена стража.

– А какой-нибудь потайной ход?

– Мне о таком не известно.

– Что же делать? – раздраженно бросила принцесса.

– Молиться, просить Господа о заступничестве. Пока же я могу принять вашу исповедь, а там, глядишь, стражники устанут ждать.

Алина со вздохом начала припоминать свои прегрешения. Спешить было некуда. Наши савойские парни обладают на редкость уравновешенным нравом, и если им было сказано дожидаться по ту сторону дверей, то могут стоять там и час, и два, и сутки напролет – чего уж там, приказ есть приказ! Поэтому Алине пришлось изрядно напрячь память. Спасение пришло неожиданно и, как это частенько бывает, совсем не оттуда, откуда можно было ожидать. Со двора донесся грохот открываемых ворот, ржание коня и резкий окрик графа де Монсени:

– Что вы тут стали, точно идолы? Убирайтесь прочь!

Алина, к этому моменту дошедшая уже до признания в хищении конфет в пятилетнем возрасте, с облегчением вздохнула, ибо, по ее собственному выражению, она чувствовала себя уже неприлично очищенной, будто и не одетой. Поэтому когда его сиятельство ввалился в домовую церковь с криком: «Анжело, где тебя носит?», – будто гора свалилась с ее плеч.

Скороговоркой произнеся обычную формулу отпущения грехов и порекомендовав ее высочеству некоторое количество «Кредо», «Отче наш» и «Аве, Мария» на сон грядущий, капеллан поспешил на зов господина.

– Я здесь, ваше сиятельство.

– Мне нужна твоя настойка, тот самый «Корень саламандры».

– Непременно, монсеньор граф. Сейчас, я лишь поднимусь к себе.

– Давай, Анжело, поспеши. Бери настойку – и бегом в винный погреб. Я буду там.

– Как скажете, мессир, как скажете, – заторопился святой отец.

– Самое время поставить шах ферзем, – прошептала Алина. – Шах и мат.

Между тем охота продолжалась, удалая, обильная. Такой она всегда была в этих местах вплоть до недавних времен. Хотя выпитое поутру зелье давало о себе знать, скачка за благородным оленем и радостные кличи загонщиков будоражили кровь, заставляя сердце биться чаще.

Уже здесь, на Базе, как я прежде говорил, мне объяснили, что охота на дикого зверя – совсем не такое славное дело, как мне казалось прежде. А уж тем более непристойно радоваться мучениям ни в чем не повинного животного, терзаемого ради услады банды вельможных бездельников. Что тут сказать, может, оно и так. Людям нынешних времен, должно быть, виднее, хотя для меня охота по-прежнему самое любимое и самое желанное дело, и ничего прекраснее я не знаю.

Так что уж не обессудьте, я мчался на своем берберийском скакуне, ни на ладонь не отставая от герцога Филиберта, рядом скакал маркиз де Караба, впереди маячили ветвистые рога семилетнего красавца-оленя, и я чувствовал себя воистину счастливейшим из смертных, как бы кощунственно это ни звучало. Копыта взметывали землю на бешеном галопе, яростные псы лаяли слева и справа, не давая матерому зверю отвернуть в сторону. И в тот самый миг, когда цель была уже так близка, над лесом поплыл благовест, отдаленный, но вполне различимый колокольный звон. Я легко распознал гулкие тона Сен-Клемента, главного нашего колокола.

– Сейчас начнется! – крикнул я, поворачивая голову к Алексу.

И почти тут же началось…

Глава 24

О да, мои почтенные читатели, тут-то все и началось. Последние дни, с той самой минуты, как Алекс и дон Котофан открыли мне глаза на нелепость моих поисков и злодеяния, совершенные, пусть и против воли, но все же вот этими самыми клыками, я ждал этого мига. И вправду, кому, скажите, еще приходилось гоняться за самим собой, потом узнать о себе правду, от которой выть хочется, и примириться, принять себя таким, как есть. А как принять-то, когда вдруг ни с того ни с сего обращаешься в дикого зверя и бросаешься, на кого укажет хозяин, без всякого чувства, без единой мысли, горя одним лишь нестерпимым, неодолимым желанием убить, растерзать, ощутить на языке вкус горячей крови?!

Признаться, у меня еще теплилась мысль, что теперь-то, когда я вооружен знанием, что-то удастся изменить, одолеть звериную натуру. А когда я заметил, как Алекс передает его высочеству заколдованный медальон, в первый миг даже возрадовался, что теперь уж смертоубийства точно не случится. Но моей радости хватило лишь на краткий миг, увы, лишь на краткий миг! Как же велико было мое разочарование! Правда, много позднее…

Все, что произошло дальше, я рассказываю со слов его высочества Филиберта Савойского, Алекса и слуг, подоспевших, как это бывает обычно, к шапочному разбору.

Мой конь чуть приотстал на спуске в ложбину, шарахнулся, должно быть, от ветвей куста, хлестнувших его прямо в морду, и сейчас же из-под самых корней, точно дотоле таился в засаде, на мчащихся впереди охотников выпрыгнул огромный волк. Кони шарахнулись, вздыбились, почуяв запах смерти, ощерившейся в злобном оскале. Скакун герцога понес, оглушительным ржанием пытаясь выплеснуть обуявший его ужас.

Конь Алекса пробовал было развернуться на месте, но тщетно, и всадник, и грозный хищник рухнули наземь и сплелись в единый клубок. Пена бешенства стекала с оскаленных клыков, щелкавших у самого лица маркиза де Караба. Тот полоснул сжатыми пальцами по кожистому носу хищника, причиняя ему дикую боль, и тут же ухватился за вздыбленный загривок, пытаясь удержать, отвернуть от себя пасть клокочущего от ярости зверя.

Надо сказать, Алекс чрезвычайно силен, в тот миг я ощутил это в полной мере, но и в меня точно бес вселился. Да скорее всего, так оно и было. Я уже чувствовал манящее тепло, исходившее от горла врага, ощущал биение пульса, ток вожделенной крови под тоненькой преградой нежной человеческой кожи. Вот-вот, еще мгновение…

И в это самое мгновение я застыл, словно чучело, которое таскают в ночь Всех Святых по селению на потеху развеселому люду и для устрашения малых ребятишек. Выползти из-под разом обездвижевшей туши было непростым делом, все ж таки пятьсот пятьдесят фунтов моего живого веса, пусть даже и неподвижного, – не самая легкая ноша. Но маркиз справился с ней наилучшим образом, и к тому моменту, когда на прогалину вывалила толпа охотников, он уже был на ногах.

– Оборотень! – наперебой загомонили вельможи и окружавшие их слуги, потрясая оружием. – Попался, зверюга! – Один из доброхотов, замахиваясь копьем, подскочил к волчьей туше.

– Стоять на месте! Не трогать его! Это моя добыча! Я с ним разберусь по-свойски! Слышали?! По-свойски, а не по-савойски! – закричал де Караба, размахивая волшебной палочкой нейтрализатора. – Всем отойти от добычи, иначе рядом ляжете! – с дикой яростью вопил он. Мне до сих пор кажется, что даже сквозь муть измененного сознания я все же услышал его. – Добычу тщательно связать и перенести в замок! Не дай бог хоть волосок из его хвоста пропадет – ответите перед судом времени!

Толпа, не то чтобы испуганная, но смущенная напором заезжего охотника на демонов, попятилась.

– Где мой конь?! – между тем продолжал маркиз де Караба.

– Умчался, – неуверенно ответил один из охотников.

– А где его высочество?

– Его скакун понес, – пояснил другой, кажется, барон де Котерди. – Но герцог – отменный наездник. А теперь, когда эта напасть ему больше не угрожает…

– Не угрожает?! – взревел маркиз, подскакивая к всаднику. – Я Командор… А, к черту! Это магическая полицейская операция. Я забираю вашего коня! – Он выдернул барона из седла и тут же сам оказался верхом. – Н-но! Пошла, коняшка!

В это время несколько далее места пленения вашего покорного слуги разворачивались события, о сути которых никто бы, вероятно, и не узнал, когда б не прозорливость моих друзей, а равно и тайные познания вкупе с многочисленными умениями достопочтенного профессора околовсяческих наук. Как уже прежде говорилось, он некогда подвизался ненаглядным пособием на кафедре фундаментальной и естественной магии Пражского университета. В тот час он доказал всем неверующим, будь то Фома или кто другой, что знание есть великая сила, порой даже не уступающая магической.

Вы, несомненно, помните, что дон Котофан попросил меня помочь ему выскользнуть из замка. Признаюсь, это было совсем нетрудно сделать. В те самые минуты, когда герцог и сопровождавшая его кавалькада вельможных охотников намеревались выехать со двора, там царила суматоха, в которой можно было не то что кота выпустить, но даже вынести колокол с нашей колокольни. Пока караульный, глядя снизу вверх на всадника, отвечал на какой-то пустяковый вопрос, кот, облаченный в длинный плащ, проскользнул, помахав на прощание яркими перьями своего мориона. В суете я успел заметить, что усы бравого котабальеро радостно топорщатся, должно быть, ему удалось, хоть и второпях, однако вполне успешно перекинуться словцом с нашим добрым капелланом.

Позднее колокольный звон за мгновение до моего перевоплощения целиком подтвердил эту догадку. И вот теперь настал воистину звездный час его кошачьей милости. Хотя, если позволите, мои любезные читатели, об этом чуть позже. Ибо я начал рассказывать о славном Филиберте Савойском, и было бы невежливо оставлять без внимания августейшую особу, хоть это, конечно, и «дела давно минувших дней», как порой говорит Алина.

Так вот, друзья мои, жеребец герцога Филиберта, обезумевший от встречи с демоническим волком, несся, не разбирая дороги, не подчиняясь ни узде, ни ударам по ушам, казалось, ничто сейчас не в силах остановить его. Он мчал в сторону пропасти, в ожидании добычи распахнувшей пасть сразу за старой башней. Герцог был уже совсем рядом, меньше чем в четверти лье от нее. Его высочество силился отвернуть, хоть как-то совладать с обезумевшим животным, но тщетно!

В какой-то момент ему показалось, что конь выбивается из сил и замедляет ход. Он начал хлестать его перчаткой, заставляя отворачивать морду и уклоняться в сторону от пропасти. Но в этот самый миг из чащи неспешным шагом выехал рослый всадник на крупном вороном коне. Черный плащ развевался за его спиной, черный капюшон покрывал склоненную на грудь тяжелую голову. Уставший жеребец его высочества попятился и нервно заржал, чувствуя неладное. Неведомый всадник неспешно двигался наперерез повелителю Савойи, вовсе и не думая приветствовать государя, как это принято среди верноподданных.

– Ты кто?! – прямо скажем, испуганно заорал герцог, силясь привести к повиновению нервно фыркающего коня, пятящегося в сторону разверстой за его спиной пропасти.

Всадник медленно поднял руку, отбросил капюшон и глянул на вопрошающего. Синева мертвенного холода покрывала лицо неизвестного. В глазницах на месте зрачков пылал огонь адской бездны, сведенные предсмертной гримасой ухмыляющиеся губы, казалось, вот-вот разомкнутся, чтобы ответить повелителю.

– Ожье?! – заикаясь от ужаса, прошептал герцог Филиберт.

Живой мертвец чуть отбросил голову назад, демонстрируя открытую рану на горле, и медленно склонил ее, давая утвердительный ответ.

– Зачем ты здесь? Ты умер и похоронен!

Не утруждая себя ответом, Ожье де Монсени приблизился к окаменевшему от ужаса герцогу, удобнее перехватил увесистое охотничье копье, занес его для удара… и опустил. Мрачный огнь в глазах сменился выражением чудовищной боли. Затем пламя в них снова вспыхнуло, рука опять начала подниматься… и снова опустилась.

И так раз пять – то вверх, то вниз. Герцог, выронивший свое копье еще в начале бешеной скачки, выхватил длинный охотничий кинжал, висевший на поясе, и уже готов был принять бой, но выходец с того света продолжал свои манипуляции с копьем, то включая, то выключая нездешний пламень в мертвых очах.

Ошеломленный происходящим, мессир Филиберт стал нервно хихикать, не зная, что и предпринять, силясь понять, что это за странный фарс. Но тут на резвом галопе из лесу на поляну выломился славный Алекс де Караба и с надсадным криком: «Именем законов природы!» – выпалил в ожившего мертвеца из нейтрализатора.

Вот здесь, мои почтенные читатели, нужно внести ясность. Ибо события, происходившие на поляне, лишь на первый взгляд казались нелепыми и даже забавными. На деле то был результат ожесточенной схватки, результат, который невозможно было заранее предугадать. Борьба продолжалась со все возрастающей яростью, вплоть до последнего мига.

Победа в этой схватке немало значила не только для его высочества и его рода, но, быть может, и для судьбы всей Европы. Ведь наша маленькая Савойя – один из самых оживленных перекрестков между Францией, Италией и Швейцарской республикой. Стоит ли объяснять, что ключи от здешних дорог во все века дорогого стоили.

Но я в который раз отвлекся. Уж простите мне этот грех, но, поверьте, скоро уже мое повествование завершится. Я обещал раскрыть изнанку этого странного покушения и теперь незамедлительно приступаю к рассказу об этом.

Конечно, монсеньор Ожье де Монсени, будь то живой или, спаси нас дева Мария, оживший, по своей воле ни за что б не поднял оружия на его высочество. Он был славным и добрым рыцарем, для которого честь и верность государю непреложны, как восход солнца. Но даже если допустить, что по какой-то неведомой причине он вознамерился бы убить своего герцога, уж точно бы обошелся без, как говорит Мурзик, спецэффектов с пылающими глазами.

А стало быть, в ожившем теле гнездилась чужая демоническая сила, исполняющая волю коварного некроманта. Именно это и просчитал наш высокомудрый профессор и, просчитав, немедленно принял соответствующие меры. Вы конечно же помните то самое «логово колдуна» в старой башне, которое граф де Монсени подстроил в качестве неопровержимой улики против Алекса де Караба и его спутников? Помните магическую книгу, оставленную там коварным заклинателем? Если вдруг запамятовали, то спешу напомнить.

Так вот, еще тогда, ночью, в старой башне, изумляя нас магическими познаниями, агент 013 задумался о том, почему это вдруг мессир Констан не просто оставил драгоценный манускрипт, а развернул его на вполне определенной странице? «Быть может, в этом есть некий смысл? – думал он, припрятывая от сырости и чужих глаз, а тем более рук, ценный фолиант. – Должен быть какой-то умысел. Граф, похоже, ничего не делает просто так, а там, где один хитрец что-то придумал, другой всегда может это просчитать. А если может, то должен!» Вот такими заковыристыми путями двигалась его светлая мысль. Уж не знаю, как вы, а лично я был просто в восхищении.

Подключив свою мелкую пищащую агентуру, он вскоре выяснил, что его подозрения не лишены основания: трактат, лежащий в подвальной лаборатории замка, раскрыт на странице с точно таким же обрядом вызова демона. Тогда-то наш светоч премудрости задал себе очередной вопрос: чем могла быть вызвана столь необычная дотошность со стороны Констана де Монсени? И, хорошенько поразмыслив, легко нашел разгадку в списке гостей, любезно добытом одним из преданных собратьев из кошачьего населения замка.

Конечно, в свите епископа Туринского находился фра Кристобаль, аббат Сент-Оноре, – благочестивый отец-инквизитор Савойи, одно имя которого обращало в лед всю воду, из которой, по уверению Алины, в большой мере состоит человек. Его преподобие был известным знатоком в своем деле, автором трактатов по демонологии и изгнанию духов. Уж он, когда дошло бы до расследования, не спутал бы одного демона с другим.

Сообразив, что к чему, кот разработал тот самый план, о котором упоминалось выше и будет сказано еще.

Едва выбравшись из замка, дон Котофан, откинув сапоги (да, да, он пошел на это!), стремглав помчался к старой башне и, едва добежав, спешно начал приготовления.

Отважнейший из пушистых полковников отлично понимал, что ему предстоит иметь дело с опытным и умелым колдуном и дело обещает быть непростым. Он пояснял впоследствии, что готов был работать на опережение, а заодно и, как говорится, приготовил хорошую мину на случай плохой игры.

Как уже было сказано, добравшись до известной вам руины, кот нарисовал на полу защитный круг, пентакль, расставил свечи и стал ждать условленного благовеста. Всякому известно, что колокольный звон отгоняет демонов, и потому граф вынужден будет чуток повременить, пока не стихнет гулкий Сент-Клемент. В это самое время кот зажег свечи и нараспев, как не раз слышал на факультете естественной магии, стал читать заклинание вызова. Демон сгустился из смрадного дыма и столба пламени, полыхнувшего из нарисованной в центре пентакля магической печати. Он был высок, статен, в могучих руках его был зажат извивающийся наподобие змеи зубчатый клинок. За спиной обитателя адской бездны красовались огромные грифоньи крылья, черные, будто совесть тирана. Он расправил их и, распахнувшись, те едва поместились под развалинами свода башни.

– Кто ты и чего желаешь, смертный, дерзнувший вызвать меня?!

– Добрый день. Не правда ли, сегодня отличная погода? – ничуть не устрашась грозного вида и мощного голоса, блеснул воспитанием храбрый котабальеро. – Не будем торопить минуты нашей долгожданной встречи. Нет никаких причин для волнения, и вообще, нервы портят красоту.

– Ты призвал меня сюда, заклинатель, именами, горящими пламенем на челе моем. Говори же, что тебе нужно! – не унимался жутко недовольный вызовом демон.

– Не подумай, я не собираюсь приказывать что-нибудь такое. Ну, там, дворцы, царства – мне это ни к чему. Видишь ли…

Грозный Форкалар, любящий для поднятия настроения утопить пару-другую кораблей или хотя бы устроить локальную резню, так и не увидел, что хотел сказать или показать говорящий кот. Он тут же исчез с хлопком, оставив после себя клубы серного дыма.

– Э нет, так не пойдет! – дон Котофан бросился внутрь пентакля наводить выгоревшую печать. – А ну-ка, немедленно давай обратно! – Кот вернулся в защитный круг и вновь начал подвывать слова заклинания.

– Ну, что еще?! – из печати снова возник недовольный демон. – Я же работаю!

– Что значит – работаю? – всплеснул лапами кот. – А здесь у нас что – курорт? Я тебя, кажется, еще никуда не отпускал.

– Меня вызвали, – огрызнулся демон.

– Интересное дело выходит. А я получается, тут, по-вашему, в крестики-нолики играю?

– Говори, что тебе нужно, хвостатое чучело, только поскорее! Я чувствую флюиды другой воли.

– На себя посмотри, ворона-переросток! – фыркнул Пусик. – Но давай без оскорблений. Видите ли, мой друг, я историк…

При этих словах место появления демона снова окуталось смрадным дымом, и он вновь растаял в воздухе.

– Нет, – возмутился дон Котофан, – это уже какое-то дремучее хамство. – Он бросился дорисовывать выгоревшую печать. – Я этого так не оставлю! Тоже мне, гордый демон, дух изгнанья!

И спустя пару мгновений обитатель адских чертогов, яростно царапая пол когтями, вновь стоял перед ненаглядным пособием.

– Не вынуждайте меня прибегнуть к крайним мерам! – пригрозил профессор. – Вы еще не знаете, с кем я знаком.

– Говори уже, заклинатель, – взмолился Форкалар, вращая глазами. – Но прошу тебя, покороче. Чужая воля нещадно тянет меня!

– Ничего, потянет и перестанет, возьми себя в руки. В конце концов, насколько мне известно, ты могущественный герцог и командир тридцати легионов, а не пьяная гимназистка перед сеновалом. Так вот, я историк и пишу монографию о том самом восстании, в котором вы принимали самое непосредственное участие.

Грохот, и демон опять исчез, оставляя после себя горячее желание проветрить и без того дырявое помещение.

– Э нет! – вошедший в раж котабальеро подкрутил длинный ус. – Давай обратно!

И демон снова появился, и опять пропал, и снова… И каждый раз копье в руке Ожье де Монсени поднималось и вновь опускалось, глаза вспыхивали адским пламенем и снова гасли. В конце концов тяжело дышащий адский герцог снова появился из собственной печати и устало оперся на свой устрашающий меч.

– Как же вы меня загоняли! – сквозь зубы процедил он. – Заклинатель, можно я сяду?

– Да-да, разумется, отдохните, – любезно позволил Мурзик. – Вы не беспокойтесь, я кратенько, в двух-трех абзацах.

Тут он разразился пламенной речью о неисследованности темы восстания ангелов с научной точки зрения, об отсутствии методологического (Господи, прости мне эти диковинные слова, надеюсь, в них нет ничего крамольного) подхода в художественных произведениях, касавшихся этой темы. Он вещал о том, как важно иметь свидетельства очевидцев, как говорится, из первых рук, о том, что плоды его исследований неоценимы для образованного человечества, да и всего разумного социума.

Демон слушал его, черные слезы текли по его смуглым щекам, но он кивал в такт словам, понимая, что на нем, должно быть, испытывают новое могущественное снотворное заклинание. Серо-черный кардинал распинался так около получаса, не сводя глаз с запертого в магической ограде предводителя тридцати легионов. Тот сидел все это время за нерушимой чертой, положив меч на колени, и уже слегка клевал носом, убаюканный звуками профессорских речей.

– Кажется, сработало, – подытожил дон Котофан, глядя на расслабленного демона. Измотанный представитель адского генералитета уже начинал похрапывать, отчего стены недоразваленной башни мелко дрожали, грозя обрушить свод. – Эй, эй, – агент 013 хлопнул лапами, – рота, подъем!

Хлопок вышел негромкий, однако демону этого было вполне достаточно. Он вздрогнул, открыл глаза и устремил огненный взгляд на заклинателя.

– Если вы что-то упустили, могу повторить, – пообещал довольный произведенным эффектом профессор.

– Нет-нет, я все услышал, – извиняющимся тоном ответил Форкалар. – Сожалею, однако ничем не могу помочь тебе. Каждый из нашего воинства несет печать молчания на устах своих. Так заповедано Господом в час, когда мы были низвергнуты с небес в тартарары.

– Да? Печально. Действительно, очень жаль. Тогда не смею тебя больше задерживать.

– Я свободен? – недоверчиво переспросил аристократ преисподней.

– В каком-то смысле этого слова – да. Но если подойти к вопросу философски…

Форкалар так и не узнал в тот день, чем хорош был философский подход к данному вопросу, ибо со змеиным шипением втянулся в многократно наведенные черты печати, убрав за собой даже серный запах.

– Что ж, очень любезно с его стороны, – кот вытащил из лежавшего на столе мориона нейтрализатор и засунул его за пояс. Что и говорить, хорошая штука в схватке на улице, и даже с мелким бесом. Но против могущественного адского герцога нейтрализатор – все равно что розги против миланской брони. А все же, глядишь, при неудачном повороте событий мог дать мгновение, достаточное, чтобы сигануть в окно. А может, и недостаточное…

– Время подводить итоги, – как всегда довольный собой, произнес он, – собирать разбросанные сапоги и, конечно, доить курицу, несущую золотые яйца!

Глава 25

Вот так, мои почтеннейшие читатели, как я прежде уже говорил, повествование неуклонно движется к концу. Лично меня это даже радует, ибо что может быть скучнее затянувшейся истории. Так, бывает, заезжие родичи приступают к рассказам о своих заботах, о незнакомых людях, желающих подчас чего-то странного. С утра до самой ночи долдонят свое, порождая лишь скуку да глухую зевоту. Впрочем, родни у меня и дома было негусто, и здесь нет, а дальней – так и подавно, бог миловал. А потому не стану томить вас долгим рассуждением, что было бы хорошо и что плохо, и лишь завершу рассказ, начатый прежде, ибо хуже скучной истории может быть только незаконченная.

Как известно, один Господь всеведущ, а человек неспособен одновременно видеть множество разных событий, происходящих вдали друг от друга. Впрочем, нет, это в наши славные тихие времена не мог, нынче-то вполне может. Но совершенно очевидно, рассказать одновременно о том, что делали все герои нашего маленького отряда в одно и то же время в разных местах, – абсолютно не представляется возможным. И потому, да простит меня Алина, лишь сейчас я приступаю к описанию ее подвига, конечно, не менее достойного, чем деяния Алекса и агента 013.

Когда за воротами храма стихли шаги отосланной графом стражи, а сам мессир Констан с фра Анжело удалились врачевать поврежденную руку хозяина Монсени, гуральская принцесса вышла в замковый двор, обдумывая, как она сама потом говорила, наилучший способ решающего удара. Я склонен ей верить и вам не советую подвергать сомнению ее слова, если не желаете нажить себе врага на долгие годы. Алина, конечно, всегда говорит правду, только правду и ничего, кроме правды. Хотя порой меня самого удивляет, сколько странной и порою совершенно невероятной правды создал Господь в неизреченной мудрости своей. Но это так, между прочим, и ни в коей мере не ставит под сомнения правдивых слов нашей красавицы.

Не совсем ясно, почему ее высочество по своей воле вернулась в покои, куда ее совсем недавно с превеликой радостью отконвоировала бы стража. Быть может, она просто глубоко задумалась, а возможно, желала показать, что не намерена подчиняться чужой воле. Карауливший у дверей стражник опасливо покосился на Алину и открыл двери перед высокородной дамой. Та проследовала в комнату, настроенная в высшей степени решительно, но без малейшего представления, что делать дальше. И тут взгляд Алины упал на увесистый том в деревянной обложке, обтянутой кордовской тисненой кожей с золочеными бронзовыми уголками.

Подарок графа лежал на столике у постели близ вазы с фруктами и виноградом. Она поглядела на книгу, перелистала несколько страниц, и в этот самый миг за окном протяжно ударил колокол…

Вы, конечно, помните, что означал этот сигнал. Для того, чтобы Констану де Монсени спуститься в винный погреб, а фра Анжело взобраться на колокольню, нужно было примерно одно и то же время. И если у Алины крутилась в голове мысль как-то остановить графа, отвлечь его или, наоборот, привлечь к себе его внимание (что, впрочем, одно и то же), то сейчас стало ясно, что она безнадежно опоздала! Горькое чувство наполнило ее мрачной решимостью, которая придает женщинам такие силы, что всем следует в этот миг держаться от них подальше. Схватив тяжеленный манускрипт, она решительно зашагала к выходу.

– Ваше высочество, куда вы? – попытался стать на пути стражник.

– Глаза разуй! В библиотеку, книгу поменять.

Караульный, наслышанный о самобытной манере гуральской принцессы покидать личные апартаменты, предусмотрительно отпрянул, не желая искать неприятностей на свою голову. В конце концов, никто не говорил, что ее высочеству запрещено посещать библиотеку.

Впрочем, в хранилище редкостных томов и драгоценных манускриптов гуральская престолонаследница не направилась. Отыскав в покоях графини украшенную кокетливым бантом любимую кошку мадам Сильвии, Алина попросила ее указать дорогу к лаборатории.

Полагаю, вас нет надобности убеждать, что кошки понимают человеческую речь и даже специально для общения с людьми изобрели мяуканье, ибо в природе больше ни с кем они так не общаются. Это потомки Адама и Евы оказались непонятливы и не больно-то разбираются в нюансах кошачьей речи, но тут уж бог им судья!

Беллуча прекрасно уразумела, чего хочет от нее взволнованная девушка, и с гордо поднятым хвостом отправилась проводить ее высочество. На счастье грозной мстительницы, стражи в замке на этот момент почти не оставалось. Большая часть воинов находились в лесу, так или иначе причастные к охоте. Те, что остались в карауле, главным образом охраняли ворота или несли вахту на сторожевой башне. Внутренние посты за ненадобностью отсутствовали почти везде.

Дверь в подвал была приоткрыта. Дойдя до винного погреба, Алина замедлила шаг и огляделась. Чем бы ни занимался сейчас Констан де Монсени, он находился по ту сторону каменной стены, и добраться до него не представлялось возможным. Алина обнаружила и попробовала нажать рычаг, открывающий потайную дверь, – не тут-то было. Должно быть, с противоположной стороны та была закрыта на засов.

«Ну ладно же», – прошипела гуральская принцесса с такой интонацией, что Беллуча начала просительно мяукать, призывая ее высочество повторить еще раз, чтобы получше запомнить интонацию. Гуральской красавице было не до того, и она в первый миг отмахнулась от не в меру ласковой подружки, но, задумавшись на миг, сменила гнев на милость.

– Надеюсь, кошачьи вопли там слышно, – погладив любимицу графини, прошептала она. – Давай попробуем! Прошу тебя, ори погромче.

Конечно, Беллуча обиделась на то, что ее нежные рулады пренебрежительно названы воплями и ором, но ради славного котабальеро была готова даже на такой подвиг самоотречения. Она стала петь изысканную песнь страсти, от которой даже у людей слезы льются, как из ведра, особенно по ночам, особенно из окон. Потайная дверь, отделявшая винный погреб от лаборатории некроманта, и впрямь обладала довольно слабой, как здесь говорят, звукоизоляцией. Пару раз из-за деревянной перегородки, замаскированной под кладку из грубого камня, слышалось сдавленное рычание и крик: «Заткнись, сволочь!», но укрепление держалось.

Однако же никакие оттяжки и уловки не могли свернуть Алину с выбранного пути. Пожалуй, легче сманить желудем взбешенного кабана, мчащегося на жертву. Через некоторое время деятельной осады граф взревел раненым медведем, яростно заорал: «Проклятые кошки! Ненавижу!» – и бросился к двери. Та распахнулась, наполняя темный погреб мерцающим светом множества свечей, горящих в шандалах.

– А ну-ка, иди сюда! – Де Монсени нагнулся и принялся судорожно ловить выворачивающуюся Беллучу. – Сейчас задушу тебя! – он схватил истошно вопящую белую кошку и уж совсем вознамерился зашвырнуть ее в лабораторию, но выпрямиться не успел. Алина выскользнула из-за ближайшей винной бочки и с силой обрушила «Молот ведьм» на затылок его сиятельства. Тот выпустил пушистую любимицу жены и без сознания рухнул лицом в пол.

Со стороны лестницы послышалось тяжелое дыхание.

– Господи, это вы здесь?! А я думаю, отчего это кошка орет? – Фра Анжело с бронзовым напрестольным крестом в руке поспешно спускался в хранилище драгоценных вин. – Я по всему замку вас ищу, – не останавливался святой отец. – Караульный сказал, вы ушли в библиотеку, там вас нет. А я решил – мы должны остановить мессира Констана именем Христа! – он приблизился. – Господи! Что это?! – Глаза фра Анжело расширились.

– «Молот ведьм», – небрежно бросила Алина. – Очень ценное издание. Как видите, на колдунов действует безотказно.

– Вы что же, убили его?

– Пока нет. Если все наши живы, у него есть шанс на правосудие. – Гуральская принцесса задумчиво поглядела на капеллана. – Там у входа я видела пустую бочку. Катите-ка ее сюда. Если, не дай бог, с ними что-то случилось – я его там и засолю. Так что до возвращения охоты пусть отдохнет в ней.

Ну вот, мои дорогие читатели, осталось совсем уже немного. Его высочество герцог Филиберт остался жив, его род избавился от нависшей демонической угрозы и правил еще долго, со временем превратившись в Королевский Дом объединенной Италии. По сути, здесь можно и оборвать повествование, усадить всех участников, а хорошо бы и моих добрых читателей, за пиршественный стол, дабы восславить Господа милосердного и воздать должное героям. Но, с вашего позволения, я осмелюсь еще немного привлечь ваше благосклонное внимание к моим письменам, хотя бы потому, что события, к которым я имел непосредственное отношение, еще не закончились.

Едва развеялось заклятие, вызвавшее меня из волчьего мира в здешний, я, к ужасу охотников, вновь превратился в человека. И не просто в человека, а в прославленного ловчего замка Монсени. Вероятно, не писать бы мне этих строк, ибо среди вельмож, склонившихся надо мной, я с ужасом узнал лицо фра Кристобаля из Сент-Оноре, неподкупного борца с ересями, искоренителя колдовства и демонических козней, нашего савойского отца-инквизитора. Гореть бы мне на костре, когда бы на помощь не пришел Алекс, сопровождавший его высочество, доброго нашего герцога Филиберта.

– Э-э-э! – взвился он, увидев, как слуги отца-инквизитора собираются вязать очередную жертву. – Это вот вам сейчас кто разрешил?

– Он арестован и подлежит суду инквизиции! – грозно хмурясь, возгласил фра Кристобаль. – Он злодей и оборотень!

– Хорошо, что вы это подметили, – кивнул маркиз де Караба. – Я думал, до вас это с ходу не дойдет. Заметьте, ваше преподобие, мне на сей подвиг хватило трех с половиной дней, из которых два Рене Сан-Лу работал во благо святого дела и под моим наблюдением. Если бы не его чистосердечные признания и неоценимая помощь, мне, возможно, не удалось бы спасти его высочество. Надеюсь, вы это понимаете? А потому отзовите своих заплечных дел подмастерий.

– Но вы не можете отрицать, что он оборотень! – настаивал аббат Сент-Оноре.

– И что с того? – Алекс в негодовании всплеснул руками. – Да будь он хоть сам Люцифер, это моя добыча, если не заметили, каждый тут подтвердит.

– Но я представляю инквизицию.

– Я ее тоже хорошо представляю. Но это совершеннейшим образом ничего не меняет. А я, если вдруг забыл назвать себя, – Командор благороднейшего ордена чуда Святой Девы Марии с волками. У нас, и это известно каждому, своя внутренняя иерархия орденских капелланов, и потому распоряжения духовного содержания я принимаю лишь от них и от святейшего Папы. К его святейшеству претензии есть? Нет! Я так и думал.

А стало быть, первое – вы мне не указ, второе – основной задачей нашего ордена является борьба с демонами, скрывающими облик под звериной, а порой – человеческой личиной. Этот, как вы совершенно правильно заметили, оборотень охотно сотрудничает со следствием, и я забираю его с собой. Третье – даже не пробуйте мне помешать.

Ваше высочество, полагаю, вы пожелаете изречь свою волю. Мало ли, что может всплыть интересного…

– Действительно, – не дожидаясь, пока Алекс разовьет свою мысль, вздохнул Филиберт. – Вам же меньше хлопот.

Отец-инквизитор вспыхнул и злобно отвернулся.

– Эй, убогие! – продолжал командовать Алекс. – Перестаньте человеку, то есть оборотню, веревками руки мозолить! У вас что же, вместо ушей морские ракушки, может, вы и сами нелюди?

Слуги инквизитора повиновались с явной неохотой, как псы, у которых отняли кость.

– Но если Рене не виновен и, более того, помогал вам, то кто же истинный враг? – поинтересовался расстроенный герцог.

– Неужто не догадываетесь?

– Представления не имею.

– Что ж, тогда, вероятно, в замке вас ожидает замечательное представление. Кстати, господин аббат, вас тоже. Эту добычу я по праву отдаю вам.

Предчувствия не обманули маркиза де Караба. Более того, превзошли все его ожидания. И не только его, но и всех, кто спустился вместе с Алексом в винный погреб. Ибо лаборатория некроманта, продемонстрированная вершителям здешних судеб, произвела на них хоть и сильное впечатление, но все же не такое, как надышавшийся винными парами мессир Констан де Монсени, извлеченный из бочки.

Пожалуй, единственным, кого вид рабочего стола заклинателя демонов привел в глубочайшее огорчение, был достопочтенный профессор.

– О господи! Что я натворил! Что они наделали! Какой ужас! – причитал он, обхватив голову лапами. – Я никогда не прощу себе, никогда!

– Что случилось, Пусик? – ворковала рядом довольная собой Алина. – Мы победили, дело закрыто, порок наказан, добродетель торжествует.

– О нет, для меня это праздник со слезами на глазах, – не унимался дон Котофан. – Сознание моего преступления разрывает сердце в клочья.

– Да что стряслось-то? Объясни толком.

Кот всхлипнул, глядя на принцессу, и обнял ее пушистыми лапами.

– Ты никому не расскажешь?

– Ну что ты! Строго между нами.

(Надеюсь, мои славные читатели, вы тоже не станете разглашать ужасную тайну светоча кошачьей премудрости.)

– Ты помнишь книгу, некогда принадлежавшую Карлу Великому, затем через барона Монморанси попавшую к Жилю де Ретцу, а от него к этому злополучному потомку?

– Конечно помню, – кивнула Алина.

– Так вот, намедни я поручил мышам, чтобы они уточнили, действительно ли граф намерен вызывать демона Форкалара. Если бы мы вызвали двух разных демонов, весь план рухнул бы в одночасье.

– Судя по тому, что все удалось, мыши дали утвердительный ответ.

– Верно. Так и было, – кивнул Пусик. – Однако это не все. Мыши донесли, что заклятие вызова этого демона, крайне своенравного, между прочим, имеет особое продолжение, окончательно сковывающее его волю. Если бы оно было использовано, мне не удалось бы отвлечь демона ни на минуту.

– Опасаясь этого, я попросил мышей несколько подпортить страницу с этим заклинанием. Они еще отказывались, говорили, что книга производит на них крайне отталкивающее впечатление. Но я оставался непреклонен, и они были вынуждены согласиться.

И вот сейчас я увидел, что они натворили. Немножечко подпортить заклинание? Ха! Они изгрызли фолиант так, что он похож на макет пещерного города со всеми его ходами и переходами. Стоит лишь перевернуть страницу – и все, – он всхлипнул. – Да, да, все пропало! Своими руками я погубил бесценнейший манускрипт, который хотел прихватить на Базу. Теперь же на память останется только это, – он кивнул на дорожную суму, из которой торчал корешок заботливо взятого из старой башни трактата.

– Эх, – он махнул лапой. – Хотя нет, какое «эх»? О чем это я? А как же сливки?

– Какие сливки? – недоуменно поинтересовалась Алина, опасаясь, не слишком ли тягостное впечатление произвела на дона Котофана гибель драгоценного манускрипта.

– Какие-какие. Ясно какие – сливки общества. Помнится, ты говорила, что герцог обещал за избавление от угрозы один из своих замков?

– Да, было дело.

– Поскольку мы не можем увезти с собой замок, я б предпочел по весу золотом. Так что схожу проветрюсь, опять же – передам отцу инквизитору избранные записи из тайного архива Констана де Монсени. Думаю, он порадуется.

– Тогда и я с тобой, – предложила гуральская принцесса. – А то у инквизитора, возможно, неадекватная реакция на говорящих котов.

– Пустое. Сама знаешь, в нашем ордене и не такое бывает. Лучше пойди, подбодри Рене. У него там прощание с родиной, а это всегда тяжко.

Мне и вправду было чертовски грустно. Я сидел в своем домишке, перебирая вещи, которые намеревался взять с собой. Выходило так, что там, на неведомой мне Базе, практически ничто из моего нехитрого скарба не пригодится, разве что прихватить на память. Печально сознавать такое в возрасте немногим меньше лет Спасителя нашего. По сути, вся моя жизнь уместилась в одной-единственной котомке, да и ту при желании можно было легко переполовинить.

Рядом у стола сидел Алекс, пытавшийся как-то развеять мою грусть. Он рассказывал, что фра Анжело теперь станет лекарем самого герцога Савойского и приложит все свое умение, чтобы привести в чувство графа Ожье, а ежели не сумеет, то, наконец, похоронит по-христиански. Что герцог, зайдя навестить кузину, случайно показал ей медальон с гуральскими письменами, и та вдруг заплакала навзрыд и, кажется, даже заговорила. И теперь фра Анжело клянется, что сможет вернуть ей душевные силы. Алина согласно кивнула, не желая втягиваться в разговор. Я лишь вздохнул, отчего-то не находя сил для радости.

– Ничего, – подбадривал меня маркиз де Караба, – теперь ты настоящий оборотень.

Согласитесь, несколько странно мне слышать подобные слова от человека, без посторонней помощи способного превратиться лишь в глубокого старца, да и то по прошествии многих десятков лет. Я собрался было ответить ему, но в этот миг в мою каморку ввалился шипящий и взъерошенный котабальеро.

– Все здесь? – окинув присутствующих взглядом, не предвещающим ничего хорошего, бросил полковник. – Это к лучшему.

– Что стряслось? – всполошилась Алина. – Отец-инквизитор?

– Хуже. Констан де Монсени сбежал!

– Как так сбежал? – нахмурился Алекс.

– Герцог отпустил его попрощаться с предками в Шпалерную залу. Ну, туда, где портреты.

– И что?

– Стража оставила его одного всего на пару минут. Ждали, ждали, а из залы ни звука. Заглянули – а там никого нет.

– Господи! – всплеснул руками я. – Там же тайный ход за портретом его бабушки, ну, тем самым, с родовым древом. Мы в детстве часто им пользовались, когда в прятки играли! Что же теперь будет? – Я вскочил и стал расхаживать по комнате.

– Рене, – вздохнул Алекс, – что бы теперь ни было, это уже не наша забота. Заметь, де Монсени сбежал без всякого колдовства, а значит, все ядовитые зубы этой змеи вырваны. Пусть им занимается местная инквизиция, полиция, если таковая имеется, да хоть бы и сам архангел Михаил с мечом огненным. А нам, друг мой, пора возвращаться.

Сомкните ряды, оборотни! Домой!

Эпилог

Вот и закончено мое повествование, дописана последняя глава. Уж извините, довольно неказисто и сумбурно, но уж как получилось. Одно могу сказать точно: как все вам рассказал, меня действительно немного отпустило. Я словно оставил позади Савойю 1504 года и ее, в сущности, ничем не примечательного герцога, известного большинству историков лишь тем, что он правил несколько лет; оставил и родной Монсени с его интригами и мрачными тайнами.

Теперь я полноправный сотрудник Базы, пока на должности консультанта, однако по истечении традиционного испытательного срока, надеюсь, также стану оперативником. Пока же я учу новые слова и понятия, осваиваю чудо-технику, о существовании такой я и помыслить не мог. Вот, скажем, чудо-бумага, на которой я пишу эти строки. Она легко сворачивается и при этом никогда не мнется. Я пишу на ней, затем переворачиваю лист и пишу дальше, зная, что обратная сторона вновь чиста, а все, что дотоле вывело на листе мое «вечное» перо, каким-то невероятным образом переместилось на полотно компьютера.

Причем не абы как переместилось, а с выправленными ошибками, начертанное каллиграфическим почерком – не чета моему, как волк лапой, да еще сразу в переводе на десяток языков. А еще друзья завели мне так называемый виртуальный почтовый ящик. Правда, мне пока не от кого получать сообщения, так что они сами мне туда и пишут. Ибо кому ж еще? Не из родного же волчьего мира получать открытки к Рождеству! Там ничего, почитай, не происходит, лишь деревья меняют листву да волчата становятся матерыми зверями.

– Ренчик! – Это Алина, только ей я позволяю называть себя этим нелепым и странным именем. – Ренчик, отвлекись от писанины. Слышь, у тебя агент на ящике тенькает.

– Что? – я удивленно начал оглядывать стоявшие вокруг ящики со снаряжением и трофеями.

– Проверь электронную почту, – с ухмылкой пояснил Мурзик. – Вот этот дурацкий звук – сигнал, что тебе пришло новое сообщение.

Я вновь с недоумением обвел взглядом присутствующих. И Алекс, углубленный в составление отчета, и поглядывающая в зеркало Алина, и погруженный в чтение кот – все были здесь.

– Это что же, какая-то шутка? – с сомнением в голосе уточнил я.

– Может быть, спам, навязчивая реклама, – пояснил Алекс Орлов, расставшийся уже окончательно с громким титулом.

Я нажал кнопку, ввел пароль и открыл почтовый ящик.

– Адрес отправителя скрыт, – прочел я вслух.

– Точно, спам. Можешь выкидывать, не читая, – хмыкнула Алина. – Особо радует, когда Алексу присылают предложения нарастить ресницы или увеличить грудь.

– Между прочим, любимая, ты сама говорила, что тебе тоже шлют предложения кое-что увеличить, вернее, приделать.

Признаюсь, я был несколько заинтригован этой перепалкой и отдал команду открыть письмо.

«Рене Сан-Лу! – значилось там. – Ты подлый ренегат! Ты предал меня, ты разбил все, что я готовил долгие годы, втоптал в грязь мои надежды и мечты. Но ты не смог отобрать мою жизнь. Я знаю, где ты. Я всегда буду рядом, чтобы нанести роковой удар в минуту, которую ты сочтешь самой счастливой в твоей жизни. Живи с оглядкой.

Ненавидящий тебя,

К. Бессмертный»

Примечания

1

Человек человеку волк (лат.)

2

Или Цезарь, или никто (лат.)

3

Лепрекон – демон, страж сокровищ.

4

«Трагедия» в переводе с древнегреческого – «песня козлов».

5

Гримуар – книга, описывающая магические процедуры и заклинания для вызова духов (демонов) или содержащая ещё какие-либо колдовские рецепты.

6

Кулеврина – огнестрельное оружие, предок аркебузы, мушкета и легкой пушки. Использовалась с XV по XVIII вв. как стрелковое или артиллерийское оружие.

7

Чеглок – небольшой изящный сокол с длинными заострёнными крыльями и длинным клинообразным хвостом.

8

Платье котт ми-порти (характерно для бургундской моды XV в.) – шелковое или шерстяное платье с длинными узкими рукавами, глубоким вырезом и шнуровкой по бокам.

9

Томас Бекет – архиепископ Кентерберийский, канцлер Англии, являлся противником политики короля Генриха II, за что по его приказу был убит прямо в храме.

10

Контрфорс – вертикальное ребро, часть стены, укрепляющая ее конструкцию.

Content

Владимир Свержин
Ловчий в волчьей шкуре

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания