Маша Царева

Золушки для холостяков

Глава 1

День святого Валентина мы отмечали, как всегда, втроем – я, Танька и Альбина.

Каждая из нас может с видом профессора-зануды прочитать монотонную лекцию о порочности и бессмысленности этого коммерческого и надуманного праздника, но в глубине души все мы мечтаем, что в один прекрасный день один прекрасный принц (в идеале принцев должно быть трое) разобьет наш печальный триумвират и мы сможем с легким сердцем присоединиться к захлебывающейся розовыми соплями толпе. Я не считаю себя обделенной мужским вниманием особой. Но почему-то именно 14 февраля уже в который раз остаюсь одна.

Мы сидим в малоизвестном баварском ресторанчике на Арбате и, морщась, цедим нефильтрованное пиво, закусывая его острыми куриными крылышками. Разумеется, мы предпочли бы этому бюргерскому пойлу изысканное сухое вино, однако в ресторанах и барах этим вечером лучше не появляться вообще. Все более-менее приличные места оккупированы сладкими парочками, которые дарят друг другу сердцевидные воздушные шарики и в порыве страсти пишут «я тебя люблю» на салфетках.

Наш тонкий расчет был таким: вряд ли уважающие себя влюбленные зарулят в пропахшую копчеными сосисками пивнушку – как-то неромантично это. Так оно и оказалось – кроме нас в заведении находилась лишь вялая компания интеллигентно выпивающих иностранцев.

– Да кому вообще нужна вся эта романтика? Уж точно не мне, – громко вопит Альбина, отодвигая от себя пустую пол-литровую кружку и придвигая полную.

– Точно, – вторит ей Танька, – да если бы кто-то подарил мне бумажное сердечко и смотрел при этом… знаете, как сенбернар, меня бы, наверное, немедленно стошнило.

Я молчу. Исход сегодняшнего вечера известен мне наперед. Еще пара кружечек – и нам надоест отсиживаться в катакомбах; в жажде приключений мы поймаем такси и рванем в прокуренную пещеру какой-нибудь шумной дискотеки. Там Танька молниеносно догонится текилой, и ее все равно стошнит, несмотря на то что никто и не думал дарить ей бумажных сердечек. Альбина будет пришторивать хитрющие глаза посыпанными блестками веками, кокетничать направо и налево и в итоге склеит какого-нибудь уцененного субчика с прыщом на подбородке, зато в джинсах «Эвису». Ну а я… я, наверное, весь вечер буду отпаивать проспиртованный организм крепким кофе, а под утро, злая и трезвая, отправлюсь домой в гордом одиночестве.

Здесь, пожалуй, пора бы в двух словах рассказать о том, что мы собой представляем.

Сначала, как водится, о внешности. Тем более что мы являем собою классический триумвират – союз блондинки (это Танька, правда, она крашеная, но это почти незаметно), брюнетки (я тоже крашеная) и рыжей (Аля, как ни странно, пожаром на голове наградила ее природа). Хочется верить, что смотримся мы очень даже кинематографично, хотя то у одной, то у другой не хватает денег на приличные колготки. Зато мы мечтаем, что когда-нибудь будем отовариваться как минимум в Милане, ну а пока приобретаем очередные джинсики в «Дисконт-центре» и вполне собою довольны.

Иными словами, мы – тривиальные москвички среднего достатка с претензией на некоторую светскость и грандиозными планами на будущее.

Я работаю в глянцевом журнале «Мир звезд» редактором раздела светской хроники и который год мечтаю сделать что-нибудь значительное, например написать книгу, которая покорит весь мир. Ну а пока мне удалось покорить лишь главного редактора журнала Юлиана Афанасьевича (хотя я, честное слово, ни о чем таком и не помышляла даже), в результате чего он и принял меня на работу в смутной надежде когда-нибудь в будущем со мной переспать.

И вот теперь, сталкиваясь со мной в редакционном коридоре, он частенько говорит, что у меня выразительные глаза, хотя смотрит при этом на ноги, а я загадочно улыбаюсь и тяну время. Поскольку Юлий Афанасьевич толст, страшен, как Квазимодо, к тому же любит лук и пахнет соответственно, ему уж точно ничего со мной не светит. Так что, скорее всего, меня уволят, как только монстр просечет, что я не играю в сладкое томление, а попросту грубо его динамлю.

Ну а пока я получаю семь сотен условных единиц за то, что напиваюсь в хлам на разнокалиберных светских раутах, изредка перекидываюсь парочкой фраз со знаменитостями, а потом бойко строчу обо всем этом в журнал, выдавая свои опусы за эксклюзивные интервью.

Танька – в прошлом моя соседка по школьной парте, ныне – профессиональная любовница, хотя сама она почему-то называет себя манекенщицей. Впрочем, на заре туманной юности она и правда участвовала в нескольких показах мод. Вообще-то то, чем подружка моя зарабатывает на хлеб и туфли, можно назвать проституцией. Но если вы скажете об этом Таньке, она обдаст вас не только холодным презрением, но и горячим кофе, который будет экспрессивно выплеснут прямо в вашу удивленную физиономию.

На самом деле Татьяна, конечно, не стоит на Ленинградском шоссе, не клеится к мужчинам в казино и, познакомившись с кем-нибудь, не вывешивает на свой лоб ценник. Со стороны она выглядит обычной неработающей москвичкой в поисках любви и приключений. Однако посудите сами: моя подруга ни за что не будет встречаться с бедными студентами, скромными программистами, нищими художниками или даже бизнесменами средней степени удачливости. Нет. Чтобы попасть к Тане в кавалеры, надо быть человеком кредитоспособным и уж точно не жадным. Живет она в квартире, которую снял для нее предыдущий бойфренд, женатый нервный предприниматель, с которым она встречалась почти полгода. Следующий бойфренд, директор рекламного агентства, подарил ей шубу и часики с плавающими бриллиантами. Часы пришлось продать – на эти деньги Танька сейчас и существует. Ну а поскольку все хорошее (а особенно деньги) когда-нибудь кончается, то в данный момент она с удвоенным энтузиазмом пытается заманить в свои сети следующую жертву.

Альбина из нас троих самая молоденькая – нам по двадцать девять, а ей всего двадцать два, и дружим мы с ней только из-за ее недетской рассудительности и фантастического цинизма. К тому же она самая – увы! увы! – красивая, хотя мы с Танькой тоже девушки хоть куда. Самая целеустремленная, ведь в таком юном возрасте она точно знает, чего хочет от жизни (а именно – стать певицей).

Иногда я ей даже немного завидую, поскольку мое собственное будущее покрыто таинственным мраком. Я окончила факультет журналистики, но до сих пор не определилась с тем, правильно ли выбрала профессию. Можно сказать и так: я определилась, что профессию выбрала неправильно, но даже и не представляю, чем еще может заняться обремененная обрывочным гуманитарным образованием ветреная особь вроде меня.

Вот, например, на прошлой неделе мне ни с того ни с сего стукнула в голову мысль: а не бросить ли все и не податься ли в паломнический тур по буддийским храмам Индии? Пару дней я ходила под впечатлением от этой мысли, вся из себя такая просветленная. Но потом сообразила, что на такое путешествие у меня просто не хватит денег.

Но вернемся к Альбине.

Еще она у нас самая талантливая – потому что в отличие от большинства мечтающих прорваться на сцену она и правда умеет петь. И самая знаменитая – в прошлом году она стала участницей реалити-шоу «Конвейер талантов» (правда, выбыла в первом же туре, зато успела спеть дуэтом с небезызвестным представителем эстрадных секс-меньшинств и сфотографироваться для женского журнала).

Мы с Татьяной – классический дуэт двух первых красавиц класса, чье детское соперничество переродилось в самую светлую в мире дружбу. Когда нам было по восемь лет, Татьяна облила мой стул клеем и испортила таким образом мое новое школьное платье (и все потому, что одноклассник Андрюша пригласил меня на день рождения, а ее не пригласил), зато теперь мы с ней готовы облить презрением любого, кто усомнится в силе женской дружбы, и испортить отношения с каждым, кто посмеет попытаться одной из нас навредить. Может быть, это прозвучит чересчур пафосно, но мы с Танькой друг за друга горой.

Наша дружба прошла через огонь (я имею в виду пламя страсти, конечно, но это было, еще когда мы верили в сказочную подоплеку жизни и ждали чуда от окружающих мужчин), воду и фаллопиевы трубы, которые Танька в прошлом году зачем-то перевязала, сознательно отказавшись от перспективы материнства, в ответ на что я пообещала всю жизнь скрашивать ее одиночество.

Альбина примкнула к нашему полусемейному дуэту полтора года назад при весьма забавных обстоятельствах. Однажды во время чинного ужина в малолюдном мексиканском ресторанчике Татьяна с горящими глазами объявила, что у нее, мол, есть косячок. Вообще-то наркотиков мы не употребляем, предпочитая сомнительному дурману старый добрый алкоголь. Но ситуация была особенная – Татьяне дал отставку очередной большой босс, с которым у нее намечался страстный роман, но после первого же секса он почему-то предпочел Таньке какую-то восемнадцатилетнюю модельку из Киева. На самого босса ей, понятное дело, было наплевать, но перед исчезновением он грозился подарить ей внедорожник «Тойота», и вот теперь Татьяна оплакивала машину, как умершего друга.

Так что я решила не капризничать, и, прихватив косячок, мы отправились в туалетную кабинку ресторана, где обнаружили задыхающуюся от рыданий совсем молоденькую девчонку, которая в интервалах между всхлипываниями выкрикивала что-то среднее между «повешусь», «застрелюсь» и «оболью кислотой подонка». Мы сразу же поняли, что девушку бросил мужчина, и в порыве женской солидарности принялись наперебой утешать наивную малолетку. Но потом выяснилось, что мужчины здесь вообще ни при чем: просто Альбина (а это была именно она) рассчитывала подписать контракт с известным продюсерским центром и ради этого провела уик-энд на даче администратора, там работающего. В обмен на совместные выходные со всеми вытекающими он пообещал организовать ей встречу чуть ли не с самым главным музыкальным продюсером страны. И вот теперь вдруг выяснилось, что этот делец вообще не имеет к вышеупомянутому центру никакого отношения, просто ему понравилась Альбина, и вот он решил таким странным способом свести с нею близкое знакомство. Обо всем этом она узнала только что и в ресторане находилась с тем самым предприимчивым малым.

Закончилось все тем, что мы угостили Алю косячком, а потом втроем подошли к столику, за которым скучал обманщик, и, громко хохоча (видимо, такой эффект дало курение марихуаны), высказали ему все, что о нем думаем.

После чего нас выгнали из ресторана за нецензурную брань, и вот с тех пор мы подруги неразлейвода. Да уж, жизнь все-таки забавная штука.

– То ли это пиво такое забористое, то ли мне и правда нравится вон тот мужик, – вдруг зашипела Альбина, махнув рукой куда-то вправо.

Мы с Танькой синхронно скосили глаза, несмотря на то что подруга наша тотчас же опомнилась и завопила: «Да не смотрите же вы на него так, спугнете!» Но у нас и в мыслях не было скромничать – мы были уже достаточно пьяны, и появление предмета для живейшего обсуждения казалось нам сейчас гораздо более важным, чем внезапная подружкина симпатия.

Присмотренный Альбиной тип был совсем не в моем вкусе – какой-то слишком уж прилизанный, аккуратненький. Редкие светлые волосы зачесаны на косой пробор. Серые глаза прячутся за интеллигентными очками в тонкой золотой оправе. Строгий костюм сидит идеально, рубашка выглажена так, словно он собирался на конкурс услужливых менеджеров. Галстук почему-то подобран в тон ботинкам – и то и другое сомнительно фиолетовое.

Когда я вижу таких вот людей, мне хочется одного: толкнуть их так, чтобы они вляпались в какую-нибудь лужу или хотя бы чиркнули рукавом пиджака о свежеоштукатуренную стену. Нельзя в наше время быть такими идеальными, никак нельзя.

– Какой кошмар, – вынесла вердикт Танька, и я уже была готова горячо ее поддержать, когда она добавила: – Да у него же часы «Свотч»!

– Ну и что? – удивилась я. – Хорошие часы. У меня, между прочим, тоже такие есть.

– Ты женщина, тебе простительно, хотя-я… В нашем возрасте уже пора носить бриллианты. А вот у мужиков часы должны быть дорогими, это факт.

– Опять ты начинаешь. – Альбина возвела глаза, под которыми еще не было даже тоненьких морщинок, к потолку. – Каждому свое. Если ты хочешь выйти замуж за джип или за кошелек, это не значит, что мне не может понравиться этот очаровательный скромный клерк.

– Красиво говоришь, – одобрила я. – Интересно, если я еще выпью пива, то смогу дойти до туалета или случится конфуз?

– Да погоди ты, – поморщилась Аля. – Слушайте, а может, мне к нему подойти? Насть, как ты считаешь, он нормально отреагирует?

– Судя по тому, как он на тебя смотрит, он нормально проэрегирует, – загоготала Танька, и Альбине пришлось наступить ей на ногу, чтобы она наконец угомонилась.

– Конечно, подойди, – пожала плечами я, – мы же не в каменном веке живем.

– Ага, а что мне ему сказать? – деловито поинтересовалась она.

– Ну, когда я в последний раз подошла сама к мужчине, – нахмурилась я, припоминая, – кажется, на прошлой неделе… То брякнула: «А вы случайно не снимались в фильме «Бригада»?» Он сразу растаял.

– А на кого он был похож? – оживилась Танька. – На Безрукова, надеюсь?

– Неважно, – вздохнула я, – главное, что на поверку он оказался ужасным занудой. Я потом еле от него отвязалась, он шел за мной по улице и предлагал свои услуги в ассортименте – от «проводить домой» до «переспать в его машине».

– Попросила бы подарить тебе джип, он бы сразу и испарился, – вставила Таня, видимо, все еще сильно страдая об утрате.

– Могу оставить тебе его телефончик, у меня где-то есть… Так что, Аль, смелее! Главное – креативный подход.

– Ну ладно. – Альбина пригладила ладонью волосы (за минуту до этого она ела руками королевские креветки, так что теперь ее шевелюра маслено блестела и вдобавок источала рыбное амбре) и, пошатываясь, двинулась к столику объекта.

Глядя на то, как она застенчиво улыбается, пьяно щурит глаза и что-то тихо говорит удивленному «клерку», мы с Танькой переглянулись и синхронно вздохнули:

– Романтика…

– Насть, а пойдем сегодня в клуб, – предложила Татьяна, – чего-то мы давно не танцевали.

– Не-а, – вяло отказалась я, – мне завтра на работу рано вставать. И потом, меня уже тошнит от этого Дня святого Валентина и всего, что с ним связано.

Таня угрюмо посмотрела на стремительно пустеющую пивную кружку:

– А меня уже тошнит от того, что я вынуждена пить дешевое пиво, да еще и самой за него платить. Душа просит шампанского и икры. Душа просит моря и платья от Дольче и Габбана.

Я машинально прислушивалась к тому, чего еще просит душа моей лучшей подруги. Мое внимание ненадолго задерживалось на таких пунктах, как «арабский скакун» или «апельсиновый садик на берегу моря». Зачем неспортивной Тане лошадь? Или она уже отчаялась ждать прекрасного принца и надеется теперь хотя бы на коня? И потом, у нее же аллергия на цитрусовые, насколько мне известно.

А разошедшаяся Танька все диктовала и диктовала невидимым высшим силам условия, при которых она могла бы стать счастливой.

Я же тем временем думала о своем.

Все мои родственники (с которыми я общаюсь крайне редко, поскольку с девятнадцати лет снимаю собственную квартирку) хором называют меня неудачницей – и это только потому, что за свои почти тридцать лет я ни разу не прослушала Мендельсонов марш в торжественной атмосфере районного ЗАГСа. К тому же я шокирую их заявлениями, что я не люблю детей (хотя в глубине души мне, конечно, хочется встретить мужчину, который… ну, дальше вы и сами можете продолжить). Короче, мой материнский инстинкт – соня, как, впрочем, и я сама.

В то же время я не монашенка, не синий чулок и не наивная дева в ожидании мужчины мечты. Время от времени (ладно уж, довольно часто) я хожу на свидания, которые иногда заканчиваются слиянием в экстазе двух почти безразличных друг другу тел, чей взаимный интерес подогрет текилой или вином или и тем и другим плюс какая-нибудь «Ром-кола» в качестве десерта. Короче, пью я довольно много – это факт.

Моя мама преподает сольфеджио в музыкальной школе, носит пучок и очки в роговой оправе и пьет кофе исключительно из доставшегося по наследству от бабули фарфорового сервиза. Время от времени эта отягощенная синдромом отличницы интеллигентка без предупреждения врывается в мою квартиру только для того, чтобы обнаружить в холодильнике и в серванте початые и непочатые бутылки вина и закатить мне по этому поводу скандал.

Она говорит так: вот пройдет еще энное количество лет, и ты, Настя (то бишь я), пожалеешь, что так безалаберно тратила время на гулянки, пьянки и непонятно каких мужчин. Ты пожалеешь, что поступила на журфак, а не на юридический, говорит она, потому что тебе, видите ли, там было бы скучно. Ты пожалеешь, что, вместо того чтобы учиться печь блины и гладить воротнички мужских рубах, ты училась курить в затяг и выпускать при этом дымовые колечки.

И еще она говорит, что на такую, как я, не польстится ни один нормальный мужчина, поэтому в будущем меня ожидает одинокая унылая старость.

На этом месте я, как правило, взрываюсь и на повышенных тонах начинаю объяснять маме, что лучше уж я останусь одна, чем буду вести такую жизнь, которую она посчитала бы сложившейся, – жизнь, склеенную из умеренного карьеризма и вялой бытовухи. Потому что, когда ты стоишь у плиты по три с половиной часа в день, и еще два часа тратишь на дорогу в офис, и еще шесть бесполезных часов просиживаешь штаны в оном, да еще и встаешь на часик пораньше, чтобы прибыть на работу с отглаженными до глянца волосами и подведенными глазами, – это все жизнь в матрице, в мелком придуманном мирке. Когда ты умеешь печь пироги с пятнадцатью разновидностями начинки, но при этом тебе по фигу, что в далеком Эквадоре есть настоящие индейские рынки, где можно увидеть потомков загадочных вымерших племен ацтеков и майя, то это не настоящая жизнь, отвечаю с надрывом я.

Правда, тут я вспоминаю, что и сама ни разу не имела счастья посетить индейский рынок, потому что жизнь на мою зарплату пока несовместима с таким путешествием. Так что по всему выходит – настоящая жизнь проходит не только мимо ограниченной мамы, но и мимо меня самой.

И с каждым годом эта мысль печалит меня все сильнее.

Кокетливый хохот Альбины (больше похожий на ржание мифического скакуна из голубой Танькиной мечты) вернул меня к действительности.

Кажется, у Али все было на мази – она уже сидела за столиком разомлевшего от внимания рыжей красотки «клерка», который заказал для нее какое-то хитроумное блюдо под сырной корочкой, глядя на которое я приуныла, ведь у меня самой не было денег на сытный ужин. Настроение немного испортилось.

Я позволила себе вмешаться в монотонный Танькин монолог:

– Тань, а тебе никогда не кажется, что настоящая жизнь проходит мимо нас?

– Что? – осоловело переспросила она.

– Понимаешь, кто-то путешествует, ищет клады, рискует жизнью, волнуется, влюбляется, умирает от страсти, уходит в монастырь по личным причинам, спивается, усыновляет детей, а мы… Мы каждый вечер пьем вино и снимаем мужиков.

– Ты права, настоящая жизнь проходит мимо, – покладисто согласилась Танька, после чего уверенно вырулила на проторенную дорожку своей привычной бытовой философии, – кто-то покупает «Феррари», кто-то покупает норковую шубу, кто-то покупает свадебное платье за четыреста тысяч баксов, кто-то покупает себе известность, а кто-то покупает дом на Голливудских холмах, а кто-то…

– Тань, я больше не могу слышать слово «покупает», – честно призналась я.

– Ты права, – вздохнула Танька, – я неправильно выразилась. Конечно, нормальные люди ничего себе не покупают. Нормальным людям все нужное дарят! А мы…

Вопрос: сколько метров может пройти по московской улице симпатичная девушка слегка навеселе при условии, что на ней черная юбка на двадцать сантиметров выше колена и десятисантиметровые каблуки?

Ответ: чуть менее пятнадцати.

Иными словами – дошла я до первого перекрестка, вытянула вперед руку в невинном намерении тормознуть такси и отправиться домой, к телевизору, Интернету и шоколаду. И тут, отчаянно визжа тормозами, останавливается передо мной джип «Шевроле Блейзер» с тонированными стеклами – машина выглядела так, словно прикатила прямиком из анекдота про новых русских. Я насторожилась и немного подалась назад – из криминальных хроник мне известно, что подобные встречи порою ни к чему хорошему не приводят. Как назло, вокруг не было ни души. А ведь я раз сто пятьдесят собиралась взять парочку уроков по самообороне, да вот только слишком ленива я для регулярных физкультурных экзекуций.

Доигралась – сейчас из джипа вывалятся четыре мордоворота, и что мне с ними делать?!

Тем временем стекло плавно опустилось, и из салона донесся смутно знакомый голос:

– Настька, ты, что ли?

Я осторожно вытянула шею. За рулем монстра восседала хрупкая блондиночка, которую можно было бы назвать хорошенькой, если бы чересчур мелкие черты лица не делали ее похожей на рисованного грызуна. Девушка подслеповато щурилась и смотрела на меня во все глаза.

С досадой я признала в ней свою бывшую коллегу Вареньку. Года три назад мы бок о бок пахали в рекламном агентстве. Наши должности назывались красиво – офис-менеджеры, но работа наша заключалась в том, чтобы носиться по занимающему четыре этажа офису, распечатывая какие-то документы, рассылая факсы, отвечая на звонки, а иногда и поднося генеральному директору кофе. И вот Варенька эта самая, не будь дурой, в один прекрасный день, видимо, подмешала в кофе шпанскую мушку или еще какой-нибудь возбудитель половой активности. И наш растяпа-шеф ударно принялся за нею ухаживать. А закончилось все шумной свадьбой в ресторане «Суворов», на которую меня отчего-то позвать забыли. Наверное, Варенька решила, что она теперь вырвалась на иной уровень светскости, а я, выходит, для нее – пташка мелкокалиберная.

В этой истории непонятно одно: отчего сейчас-то она мне улыбается так, словно я ей миллион баксов задолжала?

– Настька, сколько же лет мы не виделись? – ахнула Варенька. – Как я рада тебя видеть!

– Кажется, года три, – ответила я, проигнорировав вторую часть ее фразы. Мне было холодно да и неохота точить лясы с той, которая так явно мною пренебрегла.

– Куда идешь? Ты спешишь? Как вообще твои дела? – на меня посыпались вопросы, что с ее стороны было крайне неинтеллигентно. Ведь она-то сидела в теплой, пахнущей хвойным ароматизатором машине, а я стояла по уши в московской вязкой слякоти, и на мои волосы (шапки мне не идут) падали хлопья мокрого снега.

– Иду домой, – послушно ответствовала я, – спешу. Дела – хорошо.

– Слушай, а зачем тебе домой? – Варенька наконец-таки соизволила гостеприимно распахнуть передо мной дверь своего джипа. – Поехали лучше в клуб N, там один мой приятель день рождения отмечает.

– А я-то тут при чем?

– Не будь занудой. – Она чуть ли не силой втащила меня в джип, хотя, если разобраться, откуда в этом тщедушном создании силы, так что, скорее всего, я не особенно сопротивлялась. – Отдохнешь, расслабишься. Поговорим хоть, мы ведь так давно не виделись.

– Присказка есть такая, – ухмыльнулась я, – триста лет не виделись, на х. я ж мы встретились.

– Ты что, за что-то на меня в обиде? – округлила глаза Варенька, уверенно выруливая на проезжую часть. – А за что? Постой, ты же была девушкой Коляна, да?

– Кто такой Колян? – нахмурилась я.

– Ну, значит, это была не ты, – облегченно вздохнула эта странная особа, – и это также означает, что я у тебя никого не уводила. А в чем тогда проблема-то?

– Ни в чем. – Я меланхолично смотрела в окно на то, как зазевавшиеся пассажиры в ужасе уворачиваются от Варенькиного джипа. Водила она по-хамски: неаккуратно и грубо. – Просто когда-то мы дружили, а потом ты меня бессовестно бросила. Между прочим, я читала психологическую книгу. Когда тебя бросает подруга, это еще хуже, чем когда тебя бросает мужик.

– Почему это? – машинально поинтересовалась она, глядя на меня, а вовсе не на несшуюся навстречу джипу дорогу.

– Все просто. Мужчина бросает тебя как эротический объект. Как правило. Это не так обидно, потому что эротика – понятие субъективное. А вот женщина, подружка, бросает тебя как личность.

– Ну ты загнула, – искренне удивилась она. – Я и не думала тебя бросать. Просто я же замуж вышла. Столько дел появилось.

Не к месту мне вспомнилось, как однажды я столкнулась с нею в «Калинке-Стокманн». Я пришла туда за уцененными блузами от Патриции Пепе, а Варенька лениво выгуливала в торговом центре кредитную карточку супруга. И вот я весело с ней поздоровалась и даже хотела посоветоваться, какую кофточку брать: коричневую или белую? Но осеклась, наткнувшись на ее надменный взгляд. А уж когда Варя, насмешливо улыбнувшись, сказала: «Знаешь, не бери ты это старье. Лучше сходи в секонд-хенд такой-то, я как раз позавчера туда много своих дизайнерских шмоток сдала. Там недорого, а вещи у меня что надо», – после этого мне и вовсе расхотелось с нею разговаривать.

– Понимаю, много дел. На что бы потратить деньги мужа и как бы убить время.

– Не только, – миролюбиво возразила она, – я же занималась ремонтом и планировкой сада, потом я поступила в университет, на второе высшее, правда, после первой же сессии меня выгнали, и я была не против… Зато теперь я развелась, и мы снова можем дружить!

– Развелась? – заинтересовалась я. – А почему?

– Потому, – лаконично и доходчиво объяснила Варя. – Значит, так. Решай скорее – или ты едешь со мной веселиться до упаду, пить шампанское и танцевать, или я высаживаю тебя у ближайшего метро, и как-нибудь потом созвонимся.

Думала я недолго. На одной чаше весов оказалось мое подозрительное отношение к похожей на грызуна Вареньке и легкое недоверие – а с чего она вообще вдруг так мною заинтересовалась? На другой – одинокий вечер в собственной неубранной квартире, по сто раз пересмотренные видеокассеты, оставшаяся с прошлого аналогичного вечера почти пустая бутыль сухого белого вина, заказанные по телефону суши… Это ли есть счастье быть одинокой, зато независимой?

– Ладно, – решилась я, – едем в твой клуб.

– Ну и молодец! – обрадовалась Варенька. – Гарантирую, что ты не пожалеешь.

Остаток вечера, плавно перешедший в неприятно-влажную, холодную и слякотную московскую ночь, запомнился мне смутно. Мы приехали в какой-то доселе мне неизвестный клуб, который надо было назвать «Пафос», потому что даже охранники и бармен щеголяли в ботинках «Прада». Вареньку встретили с распростертыми объятиями и сразу же препроводили за спрятанный в уютной нише столик, на котором зазывно дымился благоухающий яблочным табаком кальян.

Я заказала текилу и суши, но мне почему-то принесли сухое шампанское и икру на тарталетках, а когда я попробовала возмутиться, Варенька безапелляционным тоном поведала, что текилу пьют только матросы, а суши давно вышли из моды, и их теперь потребляет только рабочий класс в качестве кулинарного изыска.

Потом к нам подсели какие-то ее знакомые (вот уж кто и правда был похож на бандитов из сериала «Бригада»). Было их трое, и все они носили джинсы, ботинки из кожи питона, перстни с поблескивающими камнями. Один из них хозяйским жестом погладил Варю чуть пониже поясницы, и у нее был такой вид, словно она только что сорвала джекпот. Я же оказалась плотно зажатой между двух горилл, которые, не обращая на меня внимания, принялись переговариваться о том, что Куршевель нынче не тот, и «Версус» – это полное говно, а вот Гальяно – это да… Когда эта троица отправилась пописать, Варенька звенящим шепотом пояснила, что за ночь с одним из этих повернутых на собственной крутизне деградантов можно огрести как минимум полторы штуки долларов.

– Ты спишь с мужчинами за деньги? – удивилась я.

– Да нет! – возмутилась Варенька, а потом принялась мямлить что-то невразумительное про то, что в наше время полторы штуки – это не деньги, и вообще она не видит ничего такого в том, чтобы получить подарок от мужчины. – Так ты едешь?

– Куда? – Алкоголь медленно, но верно выветривался из моей головы, и я начинала понимать, что совершила ошибку, с ней связавшись.

– Как – куда? В пентхаус к Люсику.

– Меня туда вообще-то никто не звал.

– Да ладно! Люсик сказал, что у тебя попа, как у Дженнифер Лопес.

– Сомнительный комплимент, – усмехнулась я.

– Поехали, – подбадривала меня бывшая верная жена Варенька, – не пожалеешь.

Я поняла, что спорить с ней бесполезно, и сказала, что, разумеется, счастлива скрасить ночное одиночество Люсика и его друзей, вот только схожу подкрашу губы и сразу в – пент – мать его – хаус.

После чего, ободрительно улыбнувшись Вареньке, быстренько получила в гардеробе свое пальто и отправилась в клуб «Пропаганда». Домой не хотелось – мне срочно надо было согнать с себя этот мираж, сотканный из кислого шампанского и самовлюбленного Люсика.

Я выпила водки с лимоном и часов до четырех утра перетаптывалась на месте под фолк-эйсид-джаз.

А потом ко мне подвалило нечто патлатое, довольно неряшливое, к тому же лыка не вяжущее, и на полном серьезе попыталось представиться, что ему удалось только с третьего раза. Существо назвалось Павлом. Буква «п» была произнесена столь экспрессивно, что миллилитров пятьдесят его слюней перекочевало на мой новенький (светло-бежевый, между прочим) пиджак.

В иной день я бы многословно послала его по известному адресу. Однако тот вечер был перенасыщен снобизмом, и я искренне обрадовалась появлению хоть кого-то, кто думает, что «Вдова Клико» – это эротический фильм Тинто Брасса, а «Пропаганда» – самый модный клуб в Москве. Все закончилось тем, что мы с Павлом этим приобрели в ночном супермаркете бутылку виски за семьсот семьдесят рублей (он сказал, что ему хочется шикануть, видимо, это и был самый шикарный поступок в его жизни) и отправились к нему, а жил он ни много ни мало в Чертанове.

Когда символ роскоши был нами ополовинен (на это ушло не больше сорока минут), он задрал мою блузку и попытался поцеловать меня в пупок. У меня и в мыслях не было оказывать ему сопротивление, все же ситуация была предсказуемая: полупьяная девушка в гостях у незнакомца. Однако тело мое само, видимо, знало, что ему нужно, и, вместо того чтобы поплыть по сладким волнам случайного пьяного секса, я стремглав понеслась в туалет, чтобы в унитаз изрыгнуть зловонные волны выпитого алкоголя. Тошнило меня долго и мучительно.

Когда я, умывшись и приняв контрастный душ, вырулила из ванной, Павел спал, подложив под голову пустую бутылку из-под виски.

Будить его я не стала.

Порылась в холодильнике, лениво сварила себе яйцо. Выпила кофе и отправилась на работу – времени заехать домой и переодеться уже не оставалось.

В очередной раз я мечтала начать новую жизнь с понедельника.

И в очередной раз жизнь моя привычно свернула в изъезженную колею.

Глава 2

Так уж сложилось исторически, что брюнетов я люблю больше, чем блондинов. (Хотя это ни в коем случае не значит, что светловолосый мужчина не может претендовать на мое внимание.)

Вот от кого я без ума: 1. Джордж Клуни!!! 2. Владимир Вдовиченков. 3. Антонио Бандерас. 4. Джонни Депп!!! 5. Дэвид Копперфилд??? 6. Редактор отдела культуры нашего журнала Боря Сыромятин.

И если с первыми пятью у меня, возможно, и есть шанс когда-нибудь вступить в близкие романтические отношения (хотя с Джонни Деппом я, пожалуй, согласилась бы и на кратковременную интимную связь), то шестой – это идеал высшей степени недосягаемости. Пусть мы и трудимся в соседних кабинетах. Пусть мы и выпиваем вместе на корпоративных вечеринках. Пусть мы и случайно сталкиваемся почти каждый день на лестнице, и я влюбленно шепчу ему: «Здравствуйте!», а он рассеянно бубнит в ответ: «Ага».

Сыромятин – рослый брюнет, игнорирующий каноны моды, легко сочетающий кроссовки «Адидас» со строгим костюмом от Армани – является тем не менее самым стильным и самым эффектным из всех мужчин, встретившихся мне на жизненном пути.

Когда позавчера по редакции пронесся слушок, что, мол, Сыромятин ищет себе секретаршу-помощницу, поскольку рубрика его разрослась аж на три полосы, я готова была убить себя за то, что в свое время поступила на журфак, а не на секретарские курсы, и поэтому претендовать на данную должность не могу. А сегодня выяснилось, что секретаршу он все-таки себе нашел. И когда я секретаршу эту самую увидела, я была готова убить себя уже по другой причине, ведь она оказалась похожей на работницу подиума, а не на скромную офисную помощницу.

Она была, естественно, блондинкой. Рост – примерно метр восемьдесят (без каблуков), вес – не больше пятидесяти пяти килограммов, джинсы в обтяжку, плюшевая футболка, открывающая полоску впалого коричневого живота.

И это будет работать в нашей редакции, в непосредственной близости от меня?!

Это что же получается – выходит, отныне я больше не имею права явиться на работу с немытыми по причине тяжелейшего похмелья волосами, кое-как подведенными глазами и в мешковатых спортивных штанах?! Но это ведь самая настоящая дискриминация. Наверное, будь мы в Штатах, я бы вполне могла подать на нее в суд за красоту и выиграть иск.

И вот, пока я бродила по офису мрачнее тучи, печально рефлексируя, эта так называемая Алла приветливо знакомилась с моими коллегами. Надо сказать, будь у нее целлюлит или косоглазие, у нее были бы все шансы мне понравиться, потому что держалась девица вполне мило.

Утешало хотя бы то, что, судя по всему, она была небольшого ума. Правда, на умственные данные обладательниц вот таких полутораметровых ног никто, как правило, не обращает внимания.

– Я вообще-то мечтала стать религиоведом, – вещала Алла, усаживаясь на краешек стола спортивного комментатора Леши (он был не против, хотя обычно относится к своему рабочему месту, как к драгоценному яйцу Фаберже), – но так сложилось, что в шестнадцать лет мне пришлось устроиться стриптизершей в один клуб. А потом меня заметили и пригласили работать в модельное агентство. И я могла бы стать звездой, честное слово, могла бы… Но я понимаю, что для работы манекенщицы я слишком сложна. Поэтому сейчас я собираюсь журналистикой заняться. А потом… Потом поеду в Тибет изучать неизвестные йоговские школы.

Моим инстинктивным желанием было зажать пальчиками уши, чтобы хоть как-то оградить себя от этих бредней. На мой взгляд, несостоявшийся религиовед Алла смотрелась жалко, жалко, ЖАЛКО. Ну а ей, по всей видимости, было жалко как раз меня – во всяком случае, она как-то косо посматривала на облупившийся лак на моих ногах и на мои растоптанные боты (и угораздило же меня надеть их именно в тот день, когда в нашем офисе появилась эта мымра!).

К обеденному перерыву обитатели нашего офиса разделились на два воинственно настроенных лагеря. Одних новенькая Алла раздражала, другие были от нее без ума. Как вы понимаете, первые были женщинами (впрочем, к нам примкнул стилист Юрочка, но он голубой, так что это не считается), а вторые – мужчинами.

Первой не выдержала корректор Катя, которая тронула меня за рукав со словами:

– Настена, а пойдем-ка выпьем капучино и обсудим, какая эта новенькая Алла дурочка.

Предложение было принято мною с неподдельными восторгом, и мы отправились в редакционное кафе, где обе решили нарушить свои диетические принципы и не только пройтись по пирожным, но и съесть по огромному куску торта «Тирамису» – в качестве моральной компенсации.

– Тебе ведь тоже Боря нравится? – вздохнула Катя, когда половина кофе была нами выпита, а все недостатки Аллочки выявлены и подробно обсуждены.

– Что значит «тоже»? – насторожилась я.

– Да ладно тебе. Это же ни для кого не секрет.

– В смысле? – У меня вдруг пропал аппетит и похолодели пальцы ног. Это что же получается, пока я скрытничаю, боюсь лишний раз с ним заговорить и на черновых страничках рабочего ежедневника прикидываю, как смотрелось бы мое имя в сочетании с фамилией «Сыромятин», весь офис обсуждает все это за моей спиной?!

– В смысле, что Борька нравится всем женщинам от двенадцати до семидесяти лет, если они, конечно, не лесбиянки, не радикальные феминистки и не страстные поклонницы какого-нибудь Майкла Джексона.

У меня отлегло от сердца, и я с аппетитом впилась зубами в свежайшую венгерскую ватрушку. Эх, мне бы скинуть пару-тройку кэгэ, да разве же такое возможно, пока в редакционном кафе будет работать собственная пекарня?

– Значит, ты тоже стала жертвой его обаяния? – перевела стрелки я.

Катя мелко закивала, потому что ее рот был набит пережеванным пирожным «картошка».

– И что ты об этом думаешь? – понизив голос, спросила я. – Есть у этой Аллы какие-нибудь шансы?

Перед тем как ответить, Катя повертела головой по сторонам, чтобы убедиться, что где-нибудь на непочтительном расстоянии не устроились благодарные уши кого-нибудь из наших коллег.

– Теоретически, – наконец протянула она, прихлебывая кофе, – теоретически, конечно, есть. У нас в редакции до нее таких красоток не было.

Я возмущенно ахнула и уже собралась было вытащить из-за пазухи привычный женский аргумент, что мы, мол, с тобой не хуже, а вся ее красота – в косметичке и утягивающих трусах. Но потом вспомнила, что сама я после загульной ночи нездорово бледна и прилизана, к тому же на моем подбородке лампой Ильича сияет здоровенный прыщ, а у Кати помада вокруг губ размазалась, и вообще она выглядит так, словно не знает, что в косметичке каждой женщины должны находиться щипчики для бровей. Будь она мужчиной – за Брежнева бы сошла.

Пожалуй, она права.

Однако разве дело только в смазливом личике и соблазнительной попке? Когда мне было двадцать лет, я искренне верила, что красивым сопутствует счастье. В связи с этим я даже вставала в половине восьмого утра, чтобы накрасить глаза, как у модели с обложки журнала «Космополитен». Но сейчас, почти в тридцать, я наконец разобралась в природе истинных ценностей. Хотя Альбинка говорит, что это все из-за того, что мне теперь просто лень вставать в такую рань.

– С другой стороны, – болтая ногой, обутой в стоптанную «лодочку», сказала Катя, – сомневаюсь, что он вообще способен на серьезное чувство.

– Почему это? – Лично в моих глазах Борис Сыромятин выглядел самым что ни на есть романтическим героем.

– Говорят, у него был неудачный роман, – почти шепотом поведала она, – якобы несколько лет назад он без памяти влюбился в какую-то жутко богатую тетку. У них была головокружительная страсть, и он хотел на ней жениться, но у нее уже был какой-то там муж. В итоге она его бросила. И теперь он не может ни к кому относиться серьезно.

– Постой, но откуда тебе-то все это известно? – изумилась я. Надо же, я работаю в редакции полтора года и знаю о Сыромятине только то, что он пользуется туалетной водой «Кельвин Кляйн» и у него есть три пары красных кожаных кедов. А Катя здесь без году неделя – и поди же ты!

– А мне Люська рассказала.

– Какая еще Люська?

– Ну, ассистентка арт-директора. Такая белая, кудрявая. Она с ним спала.

Я поперхнулась остатками ватрушки. Люська была похожа на упитанную моль, которая сто лет меланхолично пожирала лисьи воротники в плотно запертом шкафу. И вот теперь ее выпустили на белый свет, к которому она никак не может адаптироваться.

– Люська?! Спала?! С Ним??! – взревела я. Меня уже не волновало, что нас могут услышать посторонние, среди которых вполне могла оказаться и сама Люська.

– А почему это тебя так удивляет? – пожала плечами Катя. – Да с ним почти все спали. И Наташа, Галина, которая занимается рекламой. И все девчонки-фоторедакторы. И даже Марианна Федоровна.

– Офигеть, – расстроилась я. – А ты?

С замиранием сердца ждала я ее ответа. И когда Катерина отрицательно помотала головой, я готова была броситься к ней на шею и задушить в пламенных объятиях – только за то, что ее угораздило не перепихнуться с мужчиной из моих самых горячих снов.

Но не успела я нарадоваться вдоволь, как Катя лениво добавила:

– Ты же меня знаешь, я не из таких. Пару раз он приглашал меня в кино, конечно. Потом мы ужинали, а потом он пытался затащить меня в свою берложку, но я всякий раз думала: «А зачем мне это надо?» К тому же он все время норовил меня Надей назвать.

«Чтоб тебя все твои мужики в самый ответственный момент называли Надей, – злобно подумала я, – а еще лучше – какой-нибудь Агриппиной!»

Позитивный момент: никто не может заменить Сыромятину роковой возлюбленной. Никто, кроме, возможно, меня. Ну конечно, зачем ему нужны все эти швабры с наращенными волосами, все эти млеющие при его приближении фоторедакторы, когда в соседнем кабинете есть такой нетронутый аленький цветочек, как я (хотя нетронута я, пожалуй, лишь здоровым загаром, а единственное, что у меня есть аленького, – это вышеописанный воспаленный прыщ).

Негативный момент: если он успел слиться в экстазе со всей женской половиной нашей редакции, то какого хрена он до сих пор даже не запомнил, как зовут меня?!

Они сидели за крошечным столиком итальянской кондитерской, ловко укрывшейся от посторонних глаз в узком переулочке близ Маросейки. Головокружительно пахло кофе, шоколадом и пряностями.

Женщина нервно болтала ложечкой в чашке с южноафриканским напитком «Ротбуш». Мужчина вяло ковырял вишневый штрудель и постреливал глазами по сторонам. За соседним столиком две молоденькие студентки вполголоса обсуждали что-то девчоночье-секретное, время от времени взрывая кофейную тишину звонким хохотом.

Мужчина не мог оторвать взгляд от коленок одной из них.

Не то чтобы он был падок на остроугольную нимфеточную красоту, просто у девчонки была уж слишком короткая юбка и слишком уж задорно болтала она ногой – это завораживало.

Его спутницу явно раздражал его повышенный интерес к чужим нижним конечностям. Тем более что на ней была не менее короткая юбка.

– У тебя все получится. – Она накрыла ладонью его руку, и он тут же оторвал взгляд от пресловутой коленки и уставился на нее. – Просто делай, как я скажу.

– У меня нет опыта.

– Профессионалами не рождаются, – сухо улыбнулась она, – зато у меня есть информация и связи. На моих глазах многие раскручивались, я знаю схему.

– Но…

– Ты же не хочешь до конца жизни носить эти отвратные кеды? – Презрительно сморщив нос, она кинула взгляд на его «конверсы».

Мужчина насупился – это были его любимые кроссовки, из последней коллекции, на которые ушла четверть его зарплаты. Самое обидное, что самому ему было, по большому счету, наплевать на содержимое собственного гардероба. Как и многие мужчины, он определял пригодность той или иной вещи к носке элементарной меркой удобства, чистоты и выглаженности. А вовсе не модными тенденциями. Он старался для нее.

– Ты же хочешь прилично заработать, – она разговаривала с ним настойчиво и ласково, как с маленьким ребенком, – хочешь купить квартиру, да? Чтобы мы жили вместе.

– Хочу, – вздохнул он, – хотя ты могла бы и сейчас переехать ко мне.

– Но я не хочу жить в Чертанове, – мягко улыбнулась она, – я хочу жить в Камергерском или на Садовой-Спасской. В большой кондиционированной квартире с антикварной мебелью и штатом прислуги.

Мужчина криво усмехнулся – запросы его спутницы не имели ничего общего с действительностью.

– В любом случае деньги будут не сразу, – сказал он.

– Но и ждать тысячу лет тебе не придется. Это же не начало девяностых, когда на раскрутку звезды требовалось жизнь положить. Сейчас это элементарно, Ватсон. С нужным человеком я тебя уже познакомила. Она работящая девочка, перспективная. Тебе и делать ничего не придется, только взять в банке небольшой кредит. Остальное оплатит ее папочка, который тоже заинтересован в том, чтобы его талантливая дочурка прославилась. У тебя будет с ней эксклюзивный контракт. Ты будешь получать стабильный процент девчонкиных гонораров, а потом возьмешь себе еще подопечных. Если ты будешь слушаться меня, то года через три-четыре станешь большой шишкой в мире шоу-бизнеса.

Он вздохнул – по ее словам, все было проще простого.

– А ты не заметила… Не заметила, как она на меня смотрела?

– Конечно, заметила, я же не слепая, – улыбнулась она. – Смотрела, как кот на сметану. Ну и что? Девочка симпатичная, разве тебе будет противно?

– Ну как ты можешь так говорить? А тебе самой разве все равно? Ты не ревнуешь?

– Ревную, – согласилась она, продолжая улыбаться, – но у нас нет другого выхода. Если мы хотим добиться всего, что запланировали, надо принять правила игры. К тому же… Я же знаю, что ты меня любишь. Ты ведь меня любишь, так?

– Люблю, – эхом повторил он.

У каждой уважающей себя красавицы должен быть безнадежно влюбленный в нее воздыхатель. Нервно краснеющий при ее появлении тип, который обрывает ее телефон, шлет сотни эсэмэсок в день, изредка дарит розы и готов по первому зову примчаться с другого конца Москвы, но которому в то же время ничего не светит.

У меня такой есть.

Зовут его Геннадием, и когда-то мы вместе учились на журфаке (в то время он тоже был в меня влюблен, хотя для прикрытия и встречался с моей подружкой Леной). Генку я всегда считала этаким бесполым существом, с которым запросто можно обсудить хоть очередное романтическое приключение, хоть сбои менструального цикла.

Долгое время такое отношение если и не раздражало Генку, то по крайней мере приводило его в некоторый ступор. Он как будто бы нормально воспринимал мое ненавязчивое панибратство – а я ведь, нисколько не щадя его чувств, в подробностях рассказывала ему обо всех своих новых мужчинах. Я считаю так – если уж человек претендует на то, чтобы называться другом, то и дружить с ним надо по полной программе, без недомолвок. В противном случае есть риск быть справедливо обвиненной в злостном запудривании мозгов.

Иногда с Генкой происходит что-то непонятное. Беспричинное возрождение давно усопших чувств. Вот тогда от него лучше держаться подальше – иначе он замучает телефонными звонками среди ночи, недвусмысленными намеками или даже пылкими признаниями.

Если честно, мне его даже немного жаль.

Татьяна и Аля говорят, что я садистка и что мне давно пора вообще перестать с ним общаться, мол, чтобы не мучить мужика. Но если честно, я уже не представляю своей жизни без Геннадия. Наверное, это свидетельствует о мелочности и эгоистичности моей натуры.

Больше всего я нуждаюсь в его обществе, когда мне плохо. Когда меня мучают непонятно откуда взявшиеся комплексы.

Вот как вчера, например.

Я урод.

Это откровение снизошло на меня, когда я случайно наткнулась взглядом на свое отражение в зеркальной витрине бутика, мимо которого шла. Я даже не сразу поняла, что растрепанная тетка с осыпавшейся тушью – это и есть я. А когда осознала, остановилась как вкопанная и чуть не зарыдала от горького отчаяния.

А ведь путь мой лежал именно в тот самый бутик, где я собиралась приобрести вязаное платье, замеченное накануне. Но разве какое-то платье (пусть и за триста долларов) сможет украсить такое никчемное существо, как эта блеклая спаржа в зеркале? Так зачем же тратить деньги – деньги, которые можно со вкусом пропить в ближайшем баре?! Ведь алкоголь помогает уйти от суровой действительности (по крайней мере, так утверждают в свое оправдание выпивохи со стажем, к лагерю которых мне, кажется, скоро придется примкнуть).

Вместо того чтобы зайти в бутик, я остановила попутку и отправилась в Гольяново, где жил Генка.

Я часто приезжаю к нему просто так, наудачу, безо всяких предварительных звонков. И иногда мне кажется, что он нарочно не выходит из дома, чтобы случайно не пропустить такой вот мой спонтанный визит. Во всяком случае, не было еще такого, чтобы я приехала, а его в квартире не оказалось.

– Настена, какими судьбами? – Его широкая физиономия расплылась в улыбке.

У Геннадия странная внешность. Сквозь классическую блондинисто-сероглазую среднеевропейскую расцветку явственно проступают монголоидные черты. У него широкие скулы, маленький нос (мне бы такой вместо моего руля велосипедного) и необычный разрез глаз. Я знаю как минимум трех девушек, которые считают Генку красавцем-мужчиной, а меня, соответственно, неисправимой сукой, которая, словно собака на сене, нагло держит его при себе.

– Помощь нужна. – Я ввалилась в прихожую, со стуком скинула любимые свои замшевые сапоги, швырнула куртку прямо на пол и устремилась в комнату.

Геннадий еле за мною поспевал.

Тому, кто говорит, что мужчины – большие неряхи, чем женщины, не верьте. В качестве основного аргумента могу сводить вас на экскурсию в две типовые московские квартирки – свою и Генкину.

В моей царит полный бедлам – пыль на всех возможных поверхностях, разбросанные повсюду вещи, пятна от кофе на столе, труп кактуса на подоконнике, в треснувшем горшке. В квартире своей я живу уже почти два с половиной года и за это время, каюсь, ни разу не удосужилась помыть окна.

Иное дело – холостяцкая, казалось бы, берложка Геннадия. Вообще-то это помещение больше смахивает на жилище сентиментальной пенсионерки – линолеум всегда влажно блестит, занавески свежевыстираны, нигде ни пылиночки, повсюду расставлены трогательные сувениры, которые Генка привозит из загранкомандировок.

– Что-то случилось? – заволновался он. – Будешь блины?

– На оба вопроса – «да»! – Я плюхнулась в кресло и поджала под себя ноги. – А с чем блинчики?

– Есть с абрикосовым вареньем, а есть с курицей и луком, – машинально ответил он.

Совсем забыла упомянуть, что, помимо всего прочего, Геннадий еще и знатный кулинар.

– Погоди, а что произошло-то? На тебе лица нет!

– Ничего особенного, – скорбно заметила я, – просто я урод.

– Ты – кто? – недоверчиво хохотнул Генка.

– Урод, – повторила я погромче. – Я только что это поняла. Таким, как я, надо ходить в парандже и отовариваться в ночных супермаркетах, чтобы не шокировать граждан своим внешним видом.

– А кто тебе это сказал, если не секрет? – поинтересовался Геннадий, усаживаясь на корточки передо мною и заглядывая мне в глаза.

– Зеркало, – развела руками я. – У меня есть одна подружка, которая сделала несколько пластических операций. Хочу ей вечерком позвонить. Пусть и мне телефончик своего доктора даст.

Генка изменился в лице:

– Ты что, совсем сдурела, что ли?! Какая пластическая операция! Не разрешаю, не дам!

«А кто тебя будет спрашивать в случае чего?» – подумала я, но, чтобы не обижать главного своего утешителя, озвучивать свою мысль не стала.

– Ты же у меня красавица!

Я откинулась на спинку кресла, расслабилась и приготовилась слушать. Я знала, что именно Генка будет говорить, и от этой приятной предсказуемости на душе становилось тепло, как будто бы я только что от души поела бабушкиных пирожков. Он утешал меня с таким озабоченным лицом, будто бы мы находились на пороге операционной и оплаченный уже хирург нетерпеливо постукивал указательным пальчиком по часам, собираясь сделать из моей никчемной физиономии точеное личико Вивьен Ли.

А Генка все говорил и говорил. Говорил, что я самая красивая женщина, которую ему доводилось встречать. Что когда он меня впервые увидел, то просто остолбенел и чуть не ослеп от такого совершенства (тут он, конечно, загнул, но слышать это все равно было приятно), что во мне погибла великая фотомодель и что, если бы я в один прекрасный день набралась смелости появиться на пороге агентства «Элит», то Клаудиа Шиффер в ту же секунду сдохла бы от зависти.

Его восхищенная болтовня действовала на меня умиротворяюще. Вскоре я поняла, что глаза мои закрываются, а уютный запах блинов действует усыпляюще на мой ослабленный стрессом организм. Я попросила Генку на полчасика оставить меня в покое. Он даже не обиделся, поскольку к моим выходкам давно привык. Послушно отправился на кухню и загремел кастрюлями.

А я закрыла глаза, укутала ноги плешивым старым пледом и действительно ненадолго задремала.

Снился мне редактор отдела культуры Борис Сыромятин – в моем сладком спокойном сне он был загорелым, в меру мускулистым и почему-то носил очки.

Не могу сказать наверняка, верю ли я в то, что моя подруга Альбина и впрямь когда-нибудь станет знаменитой певицей, или все-таки нет. Положа руку на сердце, скорее нет, чем да. Хотя я ничего не имела бы против. Просто я (в отличие от той же Альбинки) смотрю на жизнь не сквозь толстые стекла розовых очков, а с циничной ухмылочкой человека, которого не проведешь на мякине. Так вот, согласно теории вероятностей шансов пробиться на большую сцену у Али нет никаких.

Во-первых, слишком уж много у нее конкурентов. Во-вторых, Альбинка мечтает петь рок и брезгливо морщит нос, едва услышав попсово-сиропный мотивчик (именно поэтому ее так быстро и убрали с «Конвейера талантов», ну не в моде нынче женский рок, что ж тут поделаешь!). В-третьих, несмотря на то что мужики вслед Альбинке шею сворачивают, абсолютной красавицей ее не назовешь. Я бы сказала даже так: Алька довольно красива, но не очень фотогенична. Фотоаппарат и камера убивают добрую половину ее природного обаяния. В-четвертых (и это самое главное), за ней никто не стоит. А ведь волосатая лапа какого-нибудь предприимчивого «туза» могла бы перебить отсутствие прочих козырей. Но «туз» у нее вряд ли появится – Альбина у нас девушка романтичная и верит в большую и светлую любовь.

Поэтому, когда среди недели она срывающимся от нетерпения голосом пригласила меня на внеплановое распитие зеленого чая с пирожными в кофейню «Аристократъ» и проанонсировала, что речь пойдет о ее карьере, я была более чем удивлена.

И даже ради такого случая отменила заранее запланированный сеанс у косметолога. Дружба дороже. А свежая сплетня от лучшей подружки – тем более.

Альбина удивила меня, даже не успев со мной заговорить. Своим внешним видом – она светилась так, словно кто-то зажег внутри ее многоваттный софит. К тому же Алька так вырядилась, словно ей предстоял не кофе с подругой, а свидание всей жизни. На ней была алая юбка с неровными краями, черная блуза цыганского фасона и с десяток позвякивающих бус. Я даже немного разозлилась: почему она меня-то не предупредила о том, что планируется маскарад? Я в таком случае тоже принарядилась бы (благо шкаф мой забит тряпьем, ведь большую часть зарплаты я спускаю именно в модных магазинах).

На ее фоне я, в своих черных джинсиках и неглаженой белой рубахе, смотрелась провинциальной Золушкой.

– Настька! – Она подпрыгнула на стуле, как будто бы получила мощный электрический заряд в обе ягодицы разом. – Опять ты опаздываешь! Я уже сгораю от нетерпения! Так хочется тебе рассказать!

Я чинно уселась напротив нее и, даже не заглядывая в меню, попросила официанта принести кофе и блинчики с клубникой. Как некрасивая подруга, как дуэнья-замарашка при прекрасной принцессе, я вполне имела право на разовое обжорство без тяжелых последствий в виде угрызений своей скандальной совести.

– Ну, что там у тебя случилось? Судя по твоему виду, ты как минимум будешь представлять Россию на «Евровидении».

– Лучше! – выдохнула Аля. – Настюха, а у меня теперь продюсер собственный есть. Я вчера подписала контракт!

– Да ну? И кто он, Игорь Матвиенко?

– Лучше, – мечтательно протянула Аля, – он самый лучший мужчина в мире.

– Так, я чего-то не поняла, – насторожилась я, – кого ты нашла – продюсера или мужика?

– И того и другого, – объяснила Альбинка, – в одном лице.

– С этого места поподробнее, пожалуйста, – вздохнула я, предвкушая двухчасовую душещипательную (хотя и довольно утомительную) беседу в жанре восторженного монолога.

И Алька начала рассказывать. И по мере того, как ее драматическая история набирала обороты, я все больше скучнела, чувствуя себя немного ущербной из-за того, что вокруг бурлит по-киношному красивая жизнь, а в моем депрессивном мирке так отчаянно не хватает романтики.

Вот какую информацию мне в итоге удалось извлечь из ее сдобренного ахами и охами потока сознания.

Минувший четверг обещал быть настолько скучным, что Альбина согласилась на приглашение посетить именины бывшей приятельницы по «Конвейеру талантов». Хотя зачем ее позвали, она так и не поняла – близко с той девицей она никогда не дружила, более того, из-за похожести образа их даже кое-кто считал соперницами. Девушки, конечно, это с фальшивыми улыбками отрицали, но каждая в глубине души была на все сто процентов уверена, что уж она-то куда красивее и перспективнее другой. Однако на съемочной площадке «Конвейера» они несколько раз довольно крупно поцапались, попав тем самым под пристальное внимание телекамер. Что интересно, обе они в итоге остались у разбитого корыта – потому что Альбинку убрали с реалити-шоу в первом же туре, а ту девушку – во втором. Но это все предыстория.

И вот расфуфыренная Аля в обтягивающем комбинезоне на голое тело и в норковой шубке до пят (в таком виде она смахивает на содержанку нефтяного магната, и никому, кроме нас с Татьяной, не известно, что на шубейку она откладывала деньги четыре с половиной года) появляется в супермодном кафе с огромным букетом лилий, который еще больше подчеркивает эффектность дарительницы. У всех присутствующих при Алькином появлении тотчас же отвисают челюсти, именинница с кривой улыбкой принимает цветы, а сама втайне сожалеет не только о том, что ее угораздило позвать на собственный праздник Альбину, но и о том, что последняя вообще появилась на свет.

Отец именинницы, крупный сибирский предприниматель, не поскупился и устроил праздник по полной программе – над музыкой колдовал специально выписанный из Лондона диджей, среди гостей то тут, то там мелькали рожи большей и меньшей степени известности, на торте жирными взбитыми сливками было выведено слово «звезда», а вел торжество известный телевизионный конферансье. Альбина только диву давалась – как же людям не жаль тратить такие бабки на обычный вечер, воспоминания о котором через пару месяцев утонут в полноводной реке прочих жизненных впечатлений. Да на эти деньги можно было записать песню, снять клип и оплатить его жесткую ротацию на любом музыкальном канале!

Хотя одно другого не исключает. Наверняка этой мымре, которая сейчас веселится, как щенок, жрет с помощью огромной ложки свой жирный торт и принимает дорогие подарки от гостей, – наверняка этой жабе толстомясой и клип тоже скоро снимут. Вот ведь какая несправедливость! Она, жаба эта, конечно, довольно смазливая, но петь-то, петь не умеет совсем! Зато за ее спиной маячит денежный папаша, готовый в нужный момент с лихвой оплатить счастье единственной доченьки. Причем, если бы за жабу платил не родной отец, а, скажем, богатый любовник (как это в большинстве случае и бывает), все было бы не так обидно – Аля исподтишка рассматривала бы коротенькую шею или пивное брюшко спонсора и злорадно представляла бы постельные сценки с его и жабиным участием. А так ей ведь даже спать ни с кем не приходится, удача сама плывет в ее унизанные дорогими колечками загребущие ручонки.

Впрочем, это было не ее, не Альбинино, дело, так что вскоре она прогнала прочь свои неприятные философские размышления с помощью пары бокалов шампанского брют.

И тут начинается самое интересное. Суматоха в толпе, ахи и вздохи, именинница чуть ли не в обмороке – по всем этим признакам Аля понимает, что прибыл особо важный гость.

– Идем, я тебя представлю своему жениху, – потупив облагороженные зелеными контактными линзами глазки, говорит Альбине наивная именинница.

И подводит ее к такому роскошному мужику, каких ей до этого самого момента и видеть-то не приходилось, не то чтобы о них мечтать.

Мало того что этот экземпляр был красив, как Брэд Питт, так вокруг него еще и чувствовалась особенная аура мужественности, и, учуяв этот неслышный сигнал, все присутствующие в зале женщины устремились к красавцу, как мухи к тазу со свежесваренным клубничным вареньем!

А буквально через несколько минут выяснилось, что таинственный рыцарь еще и образован, начитан и крайне приятен в общении.

– Это Григорий, мой жених, – объявила сияющая от гордости именинница.

Альбину передернуло – жаба хвасталась своим мужчиной, как будто бы тот был не живым человеком, а новым, специально сшитым для нее нарядом.

– И у нас есть небольшое объявление.

Ну вот, подумала Альбина. Сейчас они обнародуют дату свадьбы и пригласят всех присутствующих на торжество, и совсем не потому, что и в самом деле хотят всех их видеть в столь ответственный день, а потому что им нравится замечать зависть в глазах окружающих. Взорвется очередная стодолларовая бутылка шампанского, и праздник будет испорчен окончательно. А потом Аля вернется домой, скинет туфли на шпильках с измученных неудобной обувкой ног, аккуратно обернет полиэтиленом свою выстраданную норковую шубенцию и подумает о том, что у девушки, чей папа работает простым школьным завучем, почти нет шансов на социальный успех. Если только эта самая девушка не подсуетится и вовремя под кого надо не ляжет, что тоже весьма проблематично, потому что «те, кто надо» нынче слишком уж разборчивые.

Но выяснилось, что сладкая парочка желает оповестить общественность о другом.

– Мы с Григорием не только любим друг друга, но и собираемся стать… деловыми партнерами, – застенчиво объявила жаба.

– Какими? Половыми? – уточнила у кого-то Аля, за что была награждена ледяным молчанием, которому предшествовал недовольный презрительный взгляд.

Счастливая невеста тем временем продолжала хвалиться своими достижениями:

– Как вы знаете, я певица…

(В этом месте Аля фыркнула, нечаянно забрызгав элитным шампанским белое платье впереди стоящей девушки.)

– А Григорий, по случайному совпадению, бизнесмен, который желает заняться музыкальным продюсированием.

«Ну да, действительно, по чистой случайности, – подумала Альбина, попутно запихивая в рот целую пригоршню прихваченных с фуршетного стола креветок. – Да я ручаться готова, что твой папаша вас специально для этого и свел! Да я не удивлюсь, если он еще и приплатил твоему продюсеру, чтобы тот согласился ублажать такую жабу, как ты! Черт, какая же я все-таки недобрая!»

– И вот на этой неделе мы наконец пришли к соглашению, которое изменит всю мою жизнь. – Невеста промокнула краешек абсолютно сухого глаза бумажным платком.

(И надо же было именно в этот момент взгляду Альбины встретиться со взглядом этого Григория!)

– Изменит всю мою жизнь… – с придыханием вещала жаба.

Она еще и знать не могла, что на самом деле в тот момент изменилась вовсе не ее жизнь, а жизнь, ни много ни мало, Альбины.

В тот момент, когда Алька мне все это рассказывала, она была похожа не на простую смертную, не на полуживую от стресса муху, трепыхающуюся в паутине бытовых проблем, а на фею из фильма в жанре фэнтези. Ее глаза сияли, как будто бы Аля в них накапала белладонны, и лихорадочный румянец на щеках упрямо пробивался сквозь незаметную человеческому глазу толщу аристократически-беловатого тонального крема.

– Настька, он так на меня посмотрел! На меня так никто и никогда не смотрел, – шептала она.

А я гадала, что же означает это загадочное «так», потому что в данный момент половина присутствующих в кофейне «Аристократъ» мужчин пялилась на одухотворенное Альбинино лицо с восхищением истинных ценителей искусства. Если она не замечает таких вот пылких взглядов, то как же смотрел на нее этот роковой Григорий?

– Как электрический ток, как шаровая молния, – бормотала Аля. – Я сразу поняла, что у нас с ним будет нечто особенное. Не просто флирт, не просто секс и даже не тривиальный затяжной романчик. О-со-бен-но-е! Понимаешь?

– Не понимаю, – честно призналась я. – Он же вроде как будущий муж твоей подруги.

– Да какая она мне подруга, жаба эта, – досадливо поморщилась Альбина, – мы всегда друг друга недолюбливали. Ума не приложу, зачем она вообще меня туда позвала. Наверное, просто покрасоваться хотела.

– Ну и покрасовалась, видимо, – с кривой ухмылкой подытожила я, – раз ты несколько суток спустя звонишь мне и объявляешь, что у тебя появился продюсер.

Альбина попыталась выдать смущенную улыбку, намекающую на наличие совести, но ничего у нее не получилось. Она сияла, как начищенная песком сковородка, и ничего поделать с этим не могла.

– Ну да. Он сам ко мне подошел, мы обменялись телефонами. Я думала, что мы потом созвонимся и все будет как у людей, но… Короче, Настька, мы занимались этим прямо в гардеробе.

Она выглядела как ребенок-диатезник, который тайком от родителей ухитрился слопать килограмм шоколадных конфет, и вот теперь, когда уже ничего нельзя поделать, делится впечатлениями.

Я уточнила:

– Под «этим» ты, видимо, подразумеваешь секс?

– Нет, распевание романсов, – съязвила она. – Конечно, секс! Хотя нет, это был не просто секс… Это была любовь!

– Ну ты даешь, – протянула я, – ты хочешь сказать, что соблазнила мужика прямо на глазах у его невесты, да еще и умудрилась в него влюбиться, и теперь у вас роман?

– И не просто роман, – заявила эта сумасшедшая. – Вчера я подписала с его продюсерским центром контракт! Мы будем вместе работать.

– А эта… Как ты там ее называешь… жаба?

– Ее побоку, – махнула рукой Аля, – да что ей сделается, ей папаша еще десяток продюсеров организует. По оптовой цене!

Мне даже как-то не по себе стало, ведь Альбине всего двадцать два года. Какой я была в двадцать два? Почему-то сейчас мне кажется, что это было жутко давно, еще в эпоху палеолита. Кажется, я накручивала челку на бигуди, стеснялась лишнего веса, подрабатывала курьером и мечтала о том, что когда-нибудь моя грудь, возможно, подрастет размера на полтора, и тогда у меня будет откровенное красное платье, которое я стану носить с темными очками, как блондинка из рекламного ролика мартини.

Зимой я каждую субботу ходила с однокурсниками на каток. Летом любила играть в парке в бадминтон. Конечно, идиллией моя юность не была – например, однажды меня поймали с косячком на заднем дворе университета, а еще один раз я выпила полбутылки портвейна прямо перед зачетом по античной литературе и, вместо того чтобы нараспев читать Гомера, блевала в туалетной кабинке, а подружка Лена услужливо поддерживала мои волосы. Еще у меня был пейджер, и мне казалось, что, когда он пиликает, все смотрят на меня с нескрываемым уважением. Тайком из телефона-автомата я отправляла себе сообщения с интервалом в пятнадцать минут, а потом садилась в журфаковскую библиотеку и пожинала лавры. Еще я была влюблена в аспиранта, который одно время вел у нас философию. И один раз написала ему любовное письмо, прочитав которое он покраснел, снял очки и долго всматривался в лица присутствующих, но так ничего и не сказал.

Мне нравились Мэл Гибсон, Дмитрий Харатьян, Джонни Ли Миллер и четверо однокурсников. Я два раза ходила к гадалке на предмет привораживания вышеупомянутого аспиранта, один раз пыталась свести счеты с жизнью, напившись успокоительных таблеток, четыре раза давала обет молчания и раз сто пятьдесят по ничтожным поводам ссорилась с Танькой, которая уже тогда была моей лучшей подружкой.

Я была какой угодно – наивной, инфантильной, иногда немного ленивой, готовой к приключениям, но вот такой циничной я уж точно не была никогда.

Что же будет с нашей Алькой в тридцать, если уже сейчас она как ни в чем не бывало уединяется с чужими женихами в гардеробной на предмет сексуальных утех?

Конечно, ничего этого я ей говорить не стала. Она бы просто не поняла, если б лучшая подруга затеяла с ней игру в строгого воспитателя и непонятливого малыша.

– Хочешь сказать, что она отреагировала спокойно?

– Ну так… – неопределенно протянула Алька, из чего я сделала вывод, что брошенная невеста закатила ей грандиозный скандал, – вообще-то… Вообще-то она попыталась вцепиться мне в волосы. И рыдала… Короче, это был кошмар.

– Все-таки у нее был день рождения…

– Чего-то я не понимаю, ты что, ее защищаешь? – округлила глаза Альбина. – А ты не забыла, что это я твоя подруга, а не она?

– И что же ты, подруга, теперь собираешься делать?

– Как что? – Она пожала плечами, как будто бы на этот счет не могло быть двух мнений. Во-первых, Григорий сейчас занимается покупкой песен для моего сольного альбома. Придется много работать. А я пока буду брать уроки танцев и ходить на курсы английского. А во-вторых, я в лепешку разобьюсь, но женю его на себе.

– С ума сошла, что ли? – Я поперхнулась блином. – Еще пару недель назад ты пела о том, что вообще не собираешься под венец, по крайней мере до тех пор, пока тебе не исполнится тридцать!

– Так пару недель назад я еще и с Гришей знакома не была, – расхохоталась эта бестия.

Что мне оставалось делать в этой ситуации, кроме как заказать еще одну порцию блинов, на этот раз с двойной сгущенкой, и мрачно сжевать ее под Алькин щебет о том, как счастлива она будет с нагло уведенным у подруги женихом?!

Студенческий ночной клуб «Вермель» был менее всего приспособлен для бесед делового характера. Накачанная дешевым разливным пивом молодежь локтями расталкивала друг друга, чтобы пробиться поближе к будке диджея, который упорно ставил хит «Белые розы» уже третий раз подряд.

Мужчина удивился, когда его спутница назначила ему свидание именно здесь. Обычно она предпочитала заведения куда более пафосные. А запах пива она и вовсе не выносила, брезгливо называя его плебейским пойлом. Когда он поинтересовался, чем обусловлен ее столь странный выбор, она лишь поджала губы. У нее было плохое настроение, и он знал почему.

– Мне хочется окунуться в это дерьмо с головой, – перекрикивая гремящую музыку, сказала она, – чем хуже будет антураж, тем комфортнее я буду себя чувствовать.

– Прости меня, – только и смог выдавить он.

– И это все, что ты можешь сказать? Я столько дней потратила, чтобы выбить для тебя эту сделку, а ты берешь и все портишь из-за какой-то рыжей дуры!

– Она тоже могла бы стать звездой, – неуверенно сказал он, – она ничем не хуже, чем та, которую сосватала мне ты. Тоже участвовала в этой дурацкой передачке, тоже рвется вперед.

– Если не брать в расчет тот факт, что она голодранка. У нее нет влиятельного отца, который смог бы нам помочь.

– Зато у нее есть голос! Ты слышала, как она поет?

– И слышать не хочу, – скривилась женщина, – голос в России никому не нужен. Все поют под «фанеру». А в студии можно из какого угодно голоса «вытянуть» приличное звучание.

– Но в ее случае и вытягивать ничего не надо. Она настоящий самородок. Я считаю, что нам с нею просто повезло. А та… Ты прости, ну не смог бы я с ней.

– Это почему же, интересно мне знать? – прищурилась она. – Красивая ведь девчонка, холеная! Да любой нормальный мужик был бы с ней рад! А ты не смог.

– Ну прости, – опустил глаза он, – не знаю… Женщинам такое не понять. Она какая-то противная. Хотя даже не могу объяснить, что с ней не так. Зато та, другая, меня по-настоящему вдохновила. Я загорелся работать, теперь у меня и у самого есть план!

– Ну-ну, – недоверчиво хмыкнула она.

– Я уже арендовал студию и подготовил со знакомым юристом контракт.

– А где ты собираешься брать денег на то, чтобы поставить ее клипы в ротацию? И на то, чтобы эти клипы были приличными? Ты знаешь, сколько стоит один съемочный день, например Грымова?

– Пока и знать не хочу, – твердо сказал он, – сейчас буду заниматься репертуаром и репетициями. Потом устрою девочке пару концертов. У меня много знакомых в ночных клубах.

– Я надеюсь, ты в нее не влюбился? – спросила женщина, глядя в сторону.

Она делала вид, что ей безразличен его ответ, каким бы он ни был. Но по ее напряженным плечам он понял, что это не так.

И тогда он обнял эти плечи, притянул ее к себе и прошептал ей в висок:

– Конечно нет, дурочка. Ты же знаешь, что я люблю только тебя.

Глава 3

Вечером, почувствовав в своем настроении тонкие депрессивные нотки, я позвонила Татьяне. Как-то так вышло, что к Але мы с Татьяной относимся немного снисходительно. Все же между нами возрастная пропасть в целых восемь лет. Восемь лет непрерывного поиска приключений на собственную филейную часть – это для женщины ох как много. Поэтому мы всегда не прочь за глаза обсудить Алину жизнь, и эти разговоры, как правило, проходят под девизом «О времена, о нравы!»

Как выяснилось, позвонила я не вовремя – по ее кокетливому утробному похохатыванию я сделала вывод, что либо я потревожила ее в самый разгар обещающего быть страстным свидания, либо Танька просто-напросто пребывает в самой веселой стадии легкого алкогольного опьянения.

– Настюха! – рассмеялась она. – Ты знаешь, что жизнь хороша?!

– Догадываюсь, – осторожно согласилась я, одной рукой прижимая телефонную трубку к уху, а другой пытаясь выдавить уже доставший меня прыщ.

– Так что ты позвони мне завтра, и мы это подробно обсудим!

– Постой, постой. Как это завтра? Ты что, не одна?

– Одна, не одна, какая, на фиг, разница, – веселилась Танька, – вчера одна, сегодня не одна уже. Ты же знаешь, как это у нас, свободных девушек, обычно бывает!

Кажется, я права на все сто и даже двести процентов – поскольку Танька и пьяна, и находится в обществе очередного претендента на ее интимные ласки.

– А я хотела об Альбине поговорить, – разочарованно протянула я, уже понимая, что беседы в жанре оживленной сплетни не получится.

– А, ты об этом ее Гришке, что ли?

– Ты уже знаешь? – поразилась я. – А я-то думала, что она мне первой сказала.

– Да нет, Алька всегда сначала ко мне со своими проблемами бежит, – немного самодовольно заметила Танька, как будто бы Альбина была не нашей общей подружкой, а мужиком, на которого мы обе навесили несмываемый ярлык «лакомый кусочек».

– И что ты обо всем этом думаешь? – осторожно поинтересовалась я.

– Я так за нее рада, – разочаровала меня накачанная каким-то веселящим пойлом подруга. – Алька ведь – это совсем не то, что мы с тобой.

– В смысле?

– Алька – романтическая барышня. Ей замуж надо, а не с нами гулять, – нравоучительно сказала Татьяна и, понизив голос, добавила: – Настена, я с таким мужиком познакомилась вчера! Мне кажется, что я скоро тоже перейду в другой лагерь!

– Что ты имеешь в виду? – В военной терминологии я была не сильна.

– Ну мы сейчас находимся в лагере девушек, пытающихся устроить свое моральное и материальное счастье с помощью мужчин, так?

– Материальное – это больше по твоей части.

– Да ладно, – хихикнула Татьяна, – просто я в этом смысле более конкретна. Уверена, что ты бы тоже была не прочь сесть к кому-нибудь на шею.

– Вообще-то…

– Но сейчас речь идет не об этом, – перебила она. – Понимаешь, я впервые в жизни увидела мужика, ради которого я согласна перебежать в лагерь домашних куриц!

Я представила, как Татьяна в плюшевом халате читает, сдвинув брови, кулинарную книгу, а потом звонит мне и спрашивает, сколько граммов ванильного сахара соответствует обычному кусочку рафинада, и мне стало страшно.

Вопрос философский: а разве это не то самое счастье, изобилие которого я, по идее, должна искренне желать своей лучшей подруге? Разве слова «обустроенность» и «счастье» не являются в современном обществе синонимами?

Может быть, это и так, но что-то я не уверена в том, что отсутствие приключений может и вправду сделать мою Татьяну счастливой.

Так же как и не уверена я в том, что же нужно для полного счастья мне самой.

Однако на другом конце провода немного обиженно сопела Танька, она ждала какой-то реакции на шокирующее сообщение, и я постаралась ее не разочаровать.

– Поздравляю! – воскликнула я. – Ты тоже его из-под чьего-нибудь носа стырила?

Я и сама знаю, что реакция моя была несколько неадекватной. Но что бы вы сделали, если бы две ваши самые близкие подружки с интервалом в два часа торжественно объявили, что они встретили мужчин своей мечты, в то время как у вас прыщи, нет денег на приглянувшиеся туфли, почти три недели не было секса и в разгаре предменструальный синдром?

Но Танька так глубоко погрузилась в болото своей эйфории, что даже не обиделась.

– Его зовут Дима. Настенчик, я больше не могу говорить! Мы сидим в ресторане, он в туалет отходил, возвращается!

Даже не попрощавшись, никак не отреагировав на мое плохое настроение и не поинтересовавшись, не нужно ли мне чего-нибудь (а вдруг у меня закончилось мыло и нечем мылить веревку), лучшая подружка отсоединилась.

А я в сердцах выдернула телефонный шнур из розетки и отправилась в ванную, где в очередной раз решила:

Первое. С завтрашнего дня исключу из рациона все мучное и сладкое.

Второе. Мне определенно не идет челка, которой наградил меня на прошлой неделе парикмахер, когда меня угораздило задремать в его кресле и на минутку потерять бдительность.

Третье. Больше ни за что на свете не буду выдавливать прыщи. Только специальный корректор.

Впрочем, подобного рода обещания я даю себе почти каждое воскресенье. Чтобы с понедельника, по закону жанра, начать новую жизнь.

Объект моей страсти нежной, Сыромятин Борис, – бабник.

Это точно.

Позавчера он обедал с новенькой Аллочкой. А я мрачно вкушала сандвичи за соседним столиком и краем уха слышала, как он пригласил ее на фильм «Страсти Христовы». Только вот не надо думать, что я подслушиваю. Они просто слишком громко разговаривали.

А вчера я заметила его за тем же столиком, но уже с редактором по звездам Викулей. Боря что-то ей увлеченно рассказывал, а Викуля мелодично похохатывала и выглядела при этом, как сытый кот. А еще я заметила, что Боря постоянно запускает руку под стол, и именно в этот момент Викуля смотрит на него как-то уж слишком красноречиво. Руку на отсечение даю, что под укромной сенью заляпанной кетчупом скатерти подлец лапает коленку этой умело раскрашенной куклы. Я не завидую ей, нет. Мне вообще, может быть, кажется, что для настоящей женщины это унизительно – быть украдкой обласканной на глазах у десятка любопытных коллег. Но не будем о грустном.

И это еще не все.

Сегодня утром я столкнулась с Сыромятиным в курилке. Вообще-то курить я не люблю, но в верхнем ящике рабочего стола всегда держу пачку ментоловых сигарет «Вог». Я давно заметила, что жизнь (в лице главного редактора Юлиана Афанасьевича и его похожей на чучело очковой змеи заместительницы Елены Андреевны) несправедлива к приверженцам здорового образа жизни. Мы, девушки, которые отказываются от сигарет в пользу естественного румянца, вынуждены сидеть, не разгибаясь, за компьютером, кропая очередные гениальные статьи, или висеть на телефоне в поисках скандальной темы. В то время как заядлые курильщики каждые пятнадцать минут с озабоченным видом выбегают на лестничную клетку, предварительно хлопнув себя по карману, дабы убедиться, что зажигалка все еще на месте, а не сперта кем-нибудь из ушлых коллег. И все смотрят на такое возмутительное поведение сквозь пальцы. И сказать нечего – как не отнестись снисходительно к человеку, у которого руки трясутся от никотинового голодания? Так что с некоторых пор я тоже делаю вид, что курю.

Так вот, когда я деловито спустилась на облюбованный лестничный пролет, зажав в губах дымящуюся сигаретину, то обнаружила там Сыромятина, который, отвернувшись к окну, нежно вещал в мобильник:

– Зайка, я все понимаю. Я так перед тобою виноват. Но любовь – это прежде всего доверие. Поэтому ты должна верить мне: у меня никого, кроме тебя, нет.

В этом месте я интеллигентно кашлянула, но никто и не подумал обратить на меня внимание.

Борис продолжал распинаться перед невидимой мне Зайкой, предоставив мне возможность слепо гадать, кто – Алла или Викуля – зачислен им в отряд длинноухих.

– Я не позвонил, потому что задержался на работе, а в моем мобильнике села батарейка, – было в его интонации что-то нравоучительное, как будто бы он говорил с маленьким ребенком, а не с женщиной, обиженной, встревоженной и, судя по всему, искренне в него влюбленной. – Зайка, ну давай же не будем портить друг другу нервы. А я как раз сегодня собирался к тебе заскочить. Можно?

Я вздохнула – какие все-таки мы, женщины, наивные дурехи. Готова поклясться, что Зайка, поломавшись для видимости минуты полторы, гостеприимно впустит обманщика в свою постель и в свою жизнь.

И Зайка меня не разочаровала, потому что следующей фразой Сыромятина было:

– Танюша, ты умничка! Я счастлив. Уже мчусь!

Я криво усмехнулась: выходит, удача в виде брюнетистого плечистого Бориса обогнула стороной и длинноногую Викулю, и Аллочку, которая третий день подряд появляется в офисе с тугими, как у новозеландской овцы, кудряшками.

Ну и меня заодно.

Я всегда смутно догадывалась, что одинокие женщины под тридцать представляют некоторую опасность для увязшего в бытовом благополучии общества.

В последнее время я чувствовала себя так, словно по моим жилам плавно перемещалась невидимая другим шаровая молния, готовая вот-вот взорваться, наткнувшись на неожиданное препятствие. И вроде бы все было как обычно, я вставала по утрам, красила ресницы и плелась на работу, а вечером встречалась с кем-нибудь в «Джаганнате» или «Оги», и все-таки я постоянно чувствовала в себе эту внутреннюю молнию, буквально физически обжигаясь о ее обманчиво гостеприимное тепло.

Надо было что-то делать. Что-то срочно делать, чтобы окончательно не сойти с ума.

Вот я, недолго думая, и решилась на отчаянный шаг, о котором даже Альке и Татьяне постеснялась рассказать заранее.

Коллагеновые губы. Или силиконовые – а какая мне, в общем-то, разница? Главное, что я выйду из кабинета хирурга-косметолога обновленной, пухлогубой, сексуальной, и, может быть, хоть тогда к моим ногам падет кто-нибудь поприличнее тех типов, что обычно клеятся ко мне в метро и ночных клубах. Я достаточно взрослая, чтобы понимать, что дело тут не во внешности и тем более не в каких-то там губах, а в самооценке. Но что делать, если она катится вниз, как сани с крутой горы?

Телефон клиники мне дала приятельница по имени Арина. В свое время она прошла через все круги ада, уготованные богатым женщинам с неустроенной личной жизнью и растущей с каждым днем неуверенностью в себе: подтяжка век, откачка жира из подбородка и бедер, уколы ботокса, химический пилинг, татуаж бровей и губ. Все это делалось ради того, чтобы ее нефтяной супруг, не вовремя взявший курс на какую-то там секретутку, вернулся к постаревшей немного, зато до каждой черточки знакомой жене. А он все равно не вернулся, даже когда Ариша предстала пред его очами постройневшей, без лишнего подбородка и с новым платиновым цветом волос. Только покачал головой и пробормотал, что все бабы ненормальные.

Казалось бы, Арина должна была на этом успокоиться, затариться антидепрессантами, записаться в спортклуб, завести новых подруг, познакомиться с элитными городскими пушерами, которые по первому требованию снабжали бы ее кокаином и «травой», и попробовать мерзавца забыть, зажив своей, независимой жизнью.

Но не тут-то было – единожды попав под скальпель Пигмалиона, Ариша, словно на сильный наркотик, «подсела» на возможность быть красивой по мановению волшебной палочки скальпеля.

И вот теперь каждые полгода (иногда интервал сокращается) она привычно сдает анализы, чтобы на пару-тройку недель исчезнуть для мира, а потом появиться из операционной, точно Афродита из пены морской.

Арине тридцать восемь лет, но выглядит она моей ровесницей (когда я в форме). Она похожа на Лив Тайлер, только блондинка.

Вот она меня и предостерегла за чашкой травяного чая в каком-то бьюти-баре (повернутая на внешности Ариша не только не употребляла сомнительных продуктов, но даже и не заходила в те места, где их готовили, как будто бы от одного запаха мяса или пиццы можно поправиться):

– Ты молодец, что решилась. Но главное, вовремя остановиться.

– Да мне бы только губы, – улыбнулась я. В присутствии Ариши я всегда чувствовала себя немножко неуютно, потому что все вокруг на нее пялились, подозревая в ней кинозвезду.

– Все так говорят, – мелодично рассмеялась она. – Я вот тоже, когда впервые в клинику попала, хотела всего лишь убрать морщинки на веках. А потом хирург сказал, что я урод. Это была катастрофа.

– Разве они имеют право такое говорить? – удивилась я.

– Это его работа, – усмехнулась Ариша, – это все равно что ушлый кассир «Макдоналдса», подмигивая, интересуется, а не зажуешь ли ты еще и пирожок. Его задача – раскрутить тебя на бабки, а твоя задача, соответственно, – не поддаться. У меня не получилось.

– Мне кажется, что ты не жалеешь о том, что сделала, – сказала я, любуясь нежно-персиковой кожей Ариши и ее губами цвета созревающих вишен.

Не буду рассказывать о том, как я с опаской отправилась на первую консультацию и как пожилой армянин с бейджиком «Доктор медицинских наук» тщетно пытался убедить меня в том, что с такой рожей, как у меня, лучше выйти замуж за араба и приобрести паранджу. Не буду рассказывать и о том, как назначенная уже операция отменилась, поскольку утром я выпила для храбрости полстакана коньяку, а потом запоздало выяснила, что перед такими мероприятиями алкоголь категорически возбраняется.

Увеличение губ – операция совсем несложная. Уже через два дня я была дома. Правда, на прощание врач посоветовал мне неделю игнорировать зеркала, и, наплевав на его совет, я поняла почему. Вместо рта на моем утомленном лице зияла развороченная рана, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся раздутыми, как миниатюрные воздушные шары, губами. К тому же вместо контурного карандашика их окаймляли темно-фиолетовые синяки, что тоже не добавляло мне привлекательности.

К вынужденному мини-отпуску я отнеслась философски. Заранее мною был заготовлен стандартный набор праздной девушки, которой по каким-то обстоятельствам возбраняется покидать квартирное пространство. Стопка свежих модных журналов, ароматические свечи с запахом шоколада и корицы, замороженные тортики из супермаркета для гастрономического разврата, видеокассеты с моими любимыми романтическими комедиями и набор антицеллюлитных масок для бедер (потому что в обычные будни мне работать над бедрами лень).

Иногда меня навещали Танька с Алей.

Нет ничего хуже вынужденного домашнего заточения, когда две твои лучшие подруги приезжают к тебе не для того, чтобы привезти витаминов с рынка, а главным образом для того, чтобы поделиться подробностями своей феерической любви. А ты слушаешь их и делаешь вид, что тоже счастлива, а сама лежишь на диване дура дурой со своими коллагеновыми губами.

А однажды – вот этого я вообще никак не ожидала – мне позвонила Варенька, та самая, которую я случайно встретила на улице в День святого Валентина.

– Настька, привет, куда пропала? – звонко воскликнула она. Как будто бы мы расстались позавчера. Как будто бы я не бросила ее самым подлым образом в компании трех разгоряченных эротическими предвкушениями богатеньких пижонов. Странно, а ведь раньше Варвара была из обидчивых.

– Привет, – неуверенно поздоровалась я, подозревая подвох.

– Куда ты тогда делась? Люсик про тебя спрашивал, переживал!

– Прекрати. Я с ним за весь вечер и тремя словами не перекинулась.

– Ну и зря, что ушла. Мы потом поехали в пентхаус к Люсику, и там был еще мой знакомый разорившийся олигарх со своей новой девушкой, японский диджей, Закидонов (это жутко модный художник) и группа «Динамит» в полном составе.

От ее болтовни у меня почему-то заломило шею и разболелись измочаленные губы.

– Закидонов сказал, что напишет мой портрет, – похвасталась она. – Надо же, оказывается, Люсик с ним плотно дружит. Кстати, я тебе говорила, что теперь сплю с Люсиком?

– Слушай, Варь, у меня болит зуб, – соврала я, – и хоть вся эта информация о Люсике меня должна, видимо, впечатлить, но я даже не знаю, кто он такой. В первый и последний раз его видела.

– Насчет последнего – не зарекайся, – весело воскликнула она, – ты же светский хроникер, а таких людей не знаешь. Да его папе принадлежит сеть отелей, а сам он – всегда во главе тусовки.

– А мне показалось, что твой Люсик выглядит как чмо, – неизвестно зачем поддразнила я Варвару, ожидая, что теперь-то уж она точно пошлет меня на три буквы и я смогу с облегчением удалить из электронной записной книжки ее номера.

Но не тут-то было. Вместо того чтобы обидеться, эта странная особь громко расхохоталась:

– Насть, ты такая забавная! Я уже от твоих шуточек отвыкла… Знаешь, вообще-то я тебе по делу звоню.

– Кто бы сомневался, – пробормотала я, – что там у тебя, выкладывай.

– Просто в следующую пятницу в «Джаз-кафе» будет выступать бывшая жена Люсика, она певица. И Люсик пригласил меня, потому что хочет меня с ней познакомить. Она типа его близкий друг, а я – дорогой для него человек. – Вареньку так и распирало от гордости, как будто бы сам Мик Джаггер черкнул ей автограф на правой ягодице. – И с нами напросился Закидонов. Ну, художник. И вот Люсик считает…

– Меня уже тошнит от имени Люсик, – честно призналась я, – попробуй сформулировать конкретно, зачем тебе понадобилась лично я.

– Закидонову не с кем пойти, – вздохнула Варя, – и Люсик попросил меня подыскать ему пару на вечер.

– Ты что, работаешь у этого Люсика сутенершей? – фыркнула я.

– Вот вечно ты несешь всякий бред! – наконец оскорбилась Варенька. – Просто в такие клубы вроде как неприлично идти без пары. Закидонов недавно развелся, и у него сейчас никого. Вот Люсик и спросил, нет ли у меня симпатичной одинокой подружки? Я сразу же подумала о тебе.

– И что не так с этим Закидоновым? Почему ему пригласить на концерт некого? Он лысый коротышка, у которого воняет изо рта?

– Настя, какая же ты бестактная. Ты разве не понимаешь, человек развелся. Ему хочется вырваться из прошлого круга общения, вернуться к жизни. Между прочим, он молодой и красивый. И зарабатывает бешеные бабки.

– Если так, то могу порекомендовать свою подружку Таню. Она с удовольствием пойдет. А у меня что-то нет настроения.

– Эту крашеную выдру? – ощетинилась Варвара.

Я вспомнила, что когда-то, еще в далекую офис-менеджерскую пору, сдуру познакомила ее с Танькой. Ничего хорошего из этого не получилось. Раньше я и не подозревала, что женщины ревнуют своих подружек друг к другу. И Татьяна, и Варенька весь вечер просидели нахохлившись и почти не разговаривали друг с другом. А потом Танька сказала мне, что знакомство с Варей до добра меня не доведет. А Варвара была более конкретна: она попросту обозвала Татьяну потаскушкой, и все тут.

– Ни за что! Закидонов – это не какой-нибудь разбогатевший безграмотный торговец рыбой. Это интеллигентнейший человек тончайшей душевной организации! Да его стошнит от этой твоей крашеной толстухи!

– Во-первых, Танька худее меня на размер, – рассмеялась я, – во-вторых, у меня тоже волосы крашеные. Я давно заметила, что женщины всегда очень нервно реагируют на крашеных блондинок, а вот крашеные брюнетки их почему-то не смущают ничуть. А в-третьих, я вовсе не считаю себя тонкой натурой. Я люблю «Макдоналдс», и магазины меня интересуют больше, чем, например, выставка античной скульптуры. И вообще, я ничего не понимаю в живописи. Так что от меня твоего Закидонова тоже, скорее всего, стошнит.

– Настька, ты гениальна! – неизвестно чем восхитилась Варвара. – Твои монологи можно записывать, а потом публиковать! Ты ему непременно понравишься, я точно знаю.

– А он мне – вряд ли, – капризничала я, – если он такой же, как твой Люсик.

Я ждала, что хоть теперь-то Варвара покажет свое настоящее лицо. Но ничего подобного – она продолжала добродушно похохатывать. А ведь было время, когда она мне чуть в волосы не вцепилась, когда я сказала, что поп-певец Даррен Хейс, от которого она была без ума, выглядит как типичный представитель сексуальных меньшинств. Надо же, как время людей меняет! Или же ей просто что-то от меня нужно? Но что?

– А даже если и не понравится, что такого-то? Сходим в «Джаз-кафе», жену Люсика послушаем. Пожрем по-человечески и мирно разойдемся. Тем более что я ему уже пообещала.

– Ну, не знаю… – засомневалась я.

С одной стороны, встречаться лишний раз с Варей мне не хотелось. От таких людей, как она, ничего хорошего ждать не приходится. С другой – я, пожалуй, была бы не против щегольнуть новой формой губ в таком модном месте, как «Джаз-кафе».

В конце концов, они же не прикуют меня наручниками к стулу. Если этот Закидонов будет меня раздражать (хотя я уже сейчас подозреваю, что носитель такой фамилии не может оказаться нормальным мужиком, да еще и в моем вкусе), я просто встану и уйду.

– Пошли, Настена, будет весело, – ныла Варвара.

И я сдалась.

– Ну ладно, можешь на меня рассчитывать. Только я тебя заранее предупредила, что я ненадолго. Чтобы потом, на всякий случай, ты не предъявляла мне глупых претензий!

Пить яичный ликер «Адвокат» прямо из горлышка бутылки в половине пятого утра, стоя на Софийской набережной лицом к Кремлю, – это перебор даже для меня.

Было так холодно, что я не чувствовала ни одного из двадцати пальцев. В мои замшевые сапожки от Балдинини набился снег.

Мы с Геной уныло ждали открытия метро, пытаясь согреться сладким ликером, который после запойной ночи казался нам невинным десертом и производил скорее не согревающий, а раздражающий эффект.

Какое идиотство – ждать открытия метро, когда тебе под тридцать и одни твои перчатки стоят больше, чем единый проездной билет на все виды транспорта. Но такова жизнь. Все наличные были нами безалаберно пропиты. А ведь начиналось все так цивильно!

Встретились мы, чтобы отметить мой первый «новогубный» день. Гена возжелал увидеть мое новое лицо и по этому поводу заказал столик в «Зебра-сквер». Ну а я, конечно, не могла упустить возможность щегольнуть перед богемной публикой в своей новой «памелоандерсоновской» вариации. Дабы не выбиваться из образа, я даже на пару размеров увеличила грудь с помощью чудо-лифчика с силиконовыми прослойками и напялила карнавально-алую блузу с весьма недвусмысленным декольте.

Я вышла из дома самой красивой женщиной в мире. Самой красивой женщиной в мире я добиралась на метро до места икс. Самой красивой женщиной в мире я подкралась сзади к Генке, который ждал меня, сжимая в руках ветку орхидеи, и закрыла ему глаза ладошками.

Я перестала быть самой красивой женщиной в мире, только когда он обернулся и, отшатнувшись, вскрикнул:

– Что это за кошмар?

Моя улыбка сползла в декольте.

– Это не кошмар, а твоя подруга Настя, которую ты знаешь почти десять лет и которая до этого самого момента считала, что выглядит умопомрачительно.

– Это так. – Он отдал мне орхидею, а затем взял мое лицо в ладони. – Умопомрачительно. В том смысле, что у старушки Насти, похоже, помрачился ум… Что это за чертовщина?

– Я увеличила губы, – поведя плечом, вполголоса объяснила я, – и мне так нравится больше. Так что если не хочешь, чтобы я тебя возненавидела, немедленно заткнись.

Он и заткнулся – как и положено преданным воздыхателям, Геннадий был готов подчиниться любому, даже шуточному, моему приказу. Он послушно молчал, но весь вечер посматривал на меня странновато, и под этим взглядом моя окрепшая самооценка медленно плавилась, как кусочек сливочного масла на раскаленной сковороде.

Несмотря на то что я знала, что выгляжу потрясающе, а Гена – деревенщина и дурак, вечер был испорчен. Но все-таки я позволила ему довести меня до «Зебры», усадить за центральный столик и угостить шампанским, креветочным коктейлем, а потом еще и яблоками в кляре.

Алкоголь, как водится, подтопил лед моего разочарования, и мне захотелось продолжения банкета. И мы отправились сначала в какой-то малоизвестный бар на Лубянке, где администратором служил Генкин однокурсник и потому наливали нам бесплатно (пользуясь такой оказией, я не стеснялась заказывать самые дорогие коктейли), а потом догнались водкой со льдом в танцевальном баре «Фреш».

Нам было так весело, что, казалось, мы можем со студенческой ретивостью протанцевать всю ночь напролет. Но уже к половине четвертого дали о себе знать, во-первых, почти преклонный возраст, а во-вторых, шпильки от Балдинини. Мне мучительно захотелось скинуть сапожки, свернуться калачиком в глубоком уютном кресле и дремать под какую-нибудь мелодраму. И тогда Гена сказал:

– А поехали ко мне смотреть «Реквием по мечте» и пить ликер «Адвокат»!

Так мы и поступили. Однако, когда ликер был уже приобретен, а рука призывно вытянута в поиске такси, Гена вдруг заглянул в бумажник и побледнел. Выяснилось, что у нас неожиданно кончились деньги – все, до копейки. Нам не удалось ни уломать водителя отвезти нас в Коньково бесплатно, ни сдать ликер обратно в гастроном.

Вот так мы и оказались на стылой Софийской набережной в несусветную рань.

За те полчаса, что были потрачены на хаотичное согревание (путем подпрыгиваний на месте и вливания в себя сладкого пойла), мы раза три переругались почти до драки. Но потом поняли, что от этого все равно ничего не изменится.

– Это самая дурацкая ситуация из всех, в которых мне довелось побывать, – сказал дрожащий Гена, пытаясь закутаться в мохеровый шарф.

– Тогда ты из везунчиков, – криво усмехнулась я, – а я вот постоянно попадаю в такие.

– Да ты не в счет, ты у нас вообще девушка рисковая. Взять хотя бы твои эти губы. Ни за что не подумал бы, что моя Настена способна на такое.

Говорить тоном холодной светской львицы было непросто, потому что у меня зуб на зуб не попадал.

– Во-первых, я не твоя. А во-вторых, мы, кажется, договорились! О моих губах больше ни слова.

– Мне просто интересно, зачем? – У него был такой скорбный вид, словно я только что сообщила ему о своей неизлечимой болезни. – Неужели все из-за этого… как его там…

– Сыромятина, – услужливо подсказала я, – в том числе и из-за него. Завтра я планирую начать сезон охоты.

Глава 4

Мой сезон охоты начался с того, что я опоздала на работу на полтора часа и получила взбучку от Юлиана Афанасьевича.

Самое странное – никто из коллег не заметил, что губы мои видоизменились, однако каждый счел своим долгом подойти и сказать, что выгляжу я потрясающе. «Стрижка, что ли, новая?» – подозрительно спросила корректор Катя. Бухгалтер Наталия Ивановна, прищурившись, заявила, что новый цвет помады мне к лицу. А Инка из секретариата застенчиво попросила поделиться телефончиком моего косметолога. Про губы никто не проронил ни слова.

Настроение мое было весенним, несмотря на то что за окном никак не таяли унылые сугробы, а на моих ботинках красовались соляные разводы в стиле «камуфляж». Ну и наплевать. Зато я чувствовала себя обновленной и желанной – несмотря даже на то, что возжелать меня никто пока не успел.

На мой взгляд, открытие сезона охоты не имеет ничего общего с деликатным покуриванием ментоловой сигаретки в курилке и вкрадчивым подслушиванием телефонных бесед находящегося там же Бориса Сыромятина. Нет, новые губы, словно волшебный талисман, придали мне воинственной решимости. Я собиралась храбро атаковать объект моих мечтаний, и ничто не могло меня остановить.

Ни «поехавший» в самое неподходящее время (я как раз приближалась к кабинету, где находился заветный лакомый кусок) чулок.

Ни возникшее в последний момент предчувствие, что все мои бестолковые суетливые чаяния заведомо обречены на провал.

Ни даже Аллочка в золотистой юбке из репертуара звезды стрип-клуба, которая по-хозяйски развалилась на Борином столе (!) и задумчиво читала какие-то факсы. А когда я вошла в кабинет и с перепугу вместо хриплого эротичного приветствия промычала «Здрасте!», она удивленно приподняла тщательно прорисованные бровки и даже не удосужилась сказать что-нибудь в ответ.

Сыромятин находился здесь же – он с самым что ни на есть сосредоточенным видом резался в какую-то компьютерную стрелялку.

– Э-э-э-э… Привет, – повторила я, и только тогда он лениво оторвал голову от атакующих его трехглавых монстров.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Вообще-то… – Я уже вовсе не была уверена, что идея с проявлением инициативы так уж хороша. – Вообще-то у меня разговор есть.

В его пустоватом взгляде мелькнула заинтересованность.

– Прости, а ты… – Он нахмурился, предоставив мне возможность вежливо представиться.

Что я (не без некоторого сожаления) и сделала.

– Я Настя из отдела светской хроники.

– Ну да, как же, – его лицо просветлело, – мы с тобой пили текилу на редакционной новогодней вечеринке!

«Совершенно верно, – вздохнула я, – и тогда я так радовалась, что ты наконец ко мне подошел, я так надеялась, что после совместного распития спиртного в твоем взгляде появится мечтательная теплота, предшествующая нашему первому поцелую. А ты пошел танцевать с какой-то фифой из рекламного отдела, а на следующий день в очередной раз не вспомнил, как меня зовут!»

– Настя, ты по вопросу размещения интервью? – с деловитым видом встряла в наш разговор почуявшая опасность Алла.

Я и в самом деле договаривалась с ней о том, чтобы проинтервьюировать в культурной рубрике некоего мелкокалиберного исполнителя романсов – не то чтобы этот томный тип был кому-то из читателей журнала интересен, просто его продюсер обещал три сотни долларов за ненавязчивое упоминание о его подопечном.

– Нет, я по личному вопросу, – улыбнулась я. – Боря, может быть, покурим?

– Ну хорошо. – Они с Аллочкой обменялись удивленными взглядами.

О предстоящем разговоре я заранее не думала, рассчитывая на свое обаяние, смекалку и способность искрометно импровизировать. Нельзя сказать, чтобы я не нервничала совсем, но вытянувшееся лицо смазливой Бориной помощницы придало мне уверенности в себе. Ага, подумала я, эта красотка меня опасается. А значит, есть повод.

Борис лениво выполз из-за стола, хлопнул себя по карману джинсов, проверяя наличие сигарет.

– Ну пошли, что ли, – усмехнулся он, – Настя из отдела светской хроники.

На лестницу, в курилку, шли молча, плечом к плечу. По пути нам встретились какие-то хихикающие тонконогие создания из «Новостей», которые посмотрели на Борю влюбленно, а на меня слегка неприязненно.

Если наши отношения будут развиваться такими же темпами, то скоро вся редакция меня возненавидит.

Он протянул мне открытую пачку, и я с улыбкой вытянула оттуда сигаретку, отметив, что он курит совсем легкие, дамский, так сказать, вариант.

– А ты сегодня красивая, – сказал Борис, видимо, для поддержания светской беседы.

– Да, – подтвердила я, вместо того чтобы кокетливо отнекиваться от комплимента, – это потому, что скоро весна и я хочу начать новую жизнь. Обычно я начинаю ее с понедельника, но в этот раз решила не размениваться на мелочи.

Он выглядел удивленным. Хотя на его месте я бы тоже, наверное, была в замешательстве. Когда совершенно посторонний человек вызывает тебя в курилку, чтобы дружелюбно обсудить планы на будущее, выглядит это как-то настораживающе.

– Тебя чем-то не устраивает твоя жизнь? – вежливо поинтересовался Сыромятин. – Зачем тебе новая?

– В принципе, все хорошо, – кивнула я, глубоко затянувшись.

А все-таки сигареты – лучший друг неуверенных в себе людей, отважившихся на серьезный тет-а-тет. Затягиваясь и перекатывая по небу ментоловый дым, можно сколько угодно обдумывать следующую фразу, и со стороны это будет смотреться вполне естественно.

– Если не считать, что я не слишком довольна работой, потихоньку спиваюсь, общаюсь в основном с двумя лучшими подружками и в моей жизни совсем нет любви.

– Прямо так и нет? – В его глазах блеснул насмешливый огонек.

– Нет, – серьезно подтвердила я, – и если с постылой работой я еще могу худо-бедно смириться, то в личной жизни надо что-то менять.

– Вот как? И чем могу тебе помочь я? Мы же совсем незнакомы. Или у меня репутация ловеласа?

Как будто бы он и сам не знал.

– При чем тут вообще репутация? – Я глубоко вдохнула, как решительный новичок перед первым парашютным прыжком, и выпалила: – Я просто решила пригласить того, кто мне нравится, на ужин.

– Меня? – выпучил глаза Сыромятин.

Я облегченно вздохнула – судя по расползающейся улыбке, мое предложение по крайней мере не было для него неприятным. А это значит, что, скорее всего, я получу его в автономное пользование хотя бы на один вечер. Все остальное – уже дело техники.

– А кого же еще? – Я огляделась по сторонам в поисках невидимого «кого-то еще». – Ты не бойся, это ни к чему тебя не обязывает. Тебе что, жалко, что ли? Мне просто хочется с тобой поближе пообщаться. Поговорить. Это не займет много времени. Максимум часа два с половиной.

– Ну ты даешь, – смутился он. – Ты всегда такая решительная?

– С сегодняшнего дня, – с улыбкой подтвердила я, щелчком отшвыривая недокуренную сигарету в пальмовую кадку. – Если бы я этого не сделала, мы с тобой могли бы еще пять лет работать в соседних кабинетах, пить текилу на Новый год, и я так и не разобралась бы, нравишься ли ты мне по-настоящему или я просто попала под общий гипноз?

– Надо же, тридцать шесть лет живу на свете, и никогда меня не приглашали на ужин таким вот образом, – пожал плечами он. – Ты меня заинтриговала. И когда же мы ужинаем?

– Послезавтра? – предложила я.

– Договорились. За тобой заехать?

– Не стоит. Лучше жди меня в восемь в «Иль Патио» на Тверской.

– Как скажешь. Знаешь, Настя из отдела светской хроники, – прищурился он, – если ты будешь так себя вести, далеко пойдешь!

– Я сама назначила ему свидание! – прошипела я телефонной трубке.

На другом конце провода маялся гриппозный Гена. То ли у женщин иммунитет покрепче (что неудивительно, так как помимо погодных неурядиц нам приходится выживать еще в атмосфере прогрессирующего козлизма мужской части населения), то ли я была теплее одета. Но наши рассветные скитания по Москве никак не отразились на моем организме, приятель же мой слег с зашкаливающей за тридцать восемь температурой.

– А он? Естественно, послал тебя куда подальше и пошел с этой… как ее там… Аллой вашей в кино?

– А вот и нет, – торжествовала я, – послезавтра мы ужинаем в «Иль Патио».

В гриппозном Геннадии вдруг проснулся сноб.

– Фу, – протянул он, – твой кавалер не мог выбрать местечко получше? Я бы на его месте тебя как минимум в «Палаццо Дукале» позвал.

– Во-первых, – промурлыкала я, – тебе на его месте не оказаться никогда. Во-вторых, это я его пригласила. А в-третьих, в «Палаццо Дукале» слишком много моих знакомых, а в «Иль Патио» не ходит никто.

– Судя по твоему воинственному тону, ты рассчитываешь заманить его в свое уютное гнездышко, – вздохнул Гена.

– Готова поспорить, что он тоже так думает. Женщина, отважившаяся на инициативу, с благодарностью примет случайный секс. Но пусть не мечтает. Я не из таких.

– Ага, знаю. – Вредный Гена заржал, как нервный полковой конь. – Сколько у тебя было случайных связей? Что-то я запамятовал, но думаю, где-то около восьмидесяти. А ты ведь о половине мне и не рассказывала.

– На то эти связи и случайные, чтобы не помнить их точное количество, – философски рассудила я. – В общем, планы таковы: за два дня я должна купить свое лучшее платье, сделать в салоне лучшую прическу, поразить его в самое сердце, а потом в гордом одиночестве отправиться в свой замок принцессы.

– Что-то ты, мать, раздухарилась, – Гена спустил меня с небес на землю. – Что ты называешь «замком принцессы»? Квартирку, в которой по батареям развешаны колготки, пол в кухне не мылся триста лет, а окна кажутся матовыми, потому что принцессе их прозрачность по барабану?

– Прекрати меня поддразнивать, – спокойно сказала я, – у меня период обновления, так что твои оскорбления на меня не действуют.

– Не действуют так не действуют, – покладисто согласился он. – Значит, послезавтра жду твоего отчета. И кстати, ты могла бы притащить болеющему другу витаминов.

– Будет сделано, – пообещала я. – Как только вернусь домой из «Патио», сразу звоню тебе, делиться впечатлениями.

Иногда чудеса начинаются с того, что незнакомый мужчина в нелепой шапке с выражением лица хронического кариозника вдруг опускает свой тяжеленный ботинок на твой изящный остроносый сапожок. Положение усугубляется тем, что растяпа этот весь день, похоже, промаялся в метро да на нечищеных московских улицах, поэтому с его рифленых подошв так и осыпаются комья грязи. А твои сапожки белы, как обувка невесты, невероятно модны, к тому же стоили столько, сколько обладатель грязных бот и за три месяца заработать вряд ли сможет.

Дело было под вечер, на шумном Кутузовском.

Она вышла из машины, чтобы прихватить в палатке сигарет, ну а он устало брел по направлению к метро. Так и встретились два одиночества.

Первыми словами нашей романтической героини были:

– Урод! Под ноги смотреть надо!

А герой, соответственно, сфокусировал на ней подернутый безысходной тоской взгляд и хотел было беззлобно обматерить эту курицу, которая несется прямо под ноги, а потом еще имеет наглость обвинять порядочных людей, что ее не заметили. Но осекся, потому что его вспыхнувший праведный гнев на мелкие осколки разбился о красоту обидчицы.

Для женщины она была, может быть, чересчур высока. Хотя в двадцать первом веке разгуливающие по подиуму золушки через одну носят туфельки сорок второго размера. Она была блондинкой, и в оранжевом отсвете уличных фонарей ее пушистые локоны чем-то напоминали нимб. Ее глаза были голубыми, щеки – нежно-розовыми, губы – блестящими и пухлыми, нос – немного азиатским, таким маленьким, что он был почти незаметен на ее немного удлиненном лице. Она была в белом пальто, отороченном блестящим норковым мехом, и в белых же кожаных сапогах.

И, глядя на нее, он почему-то моментально вспомнил, как еще в возрасте семи лет был влюблен в девчонку, которая неизменно играла роль Снегурочки на детсадовских утренниках. У той тоже были и длинные светлые волосы, и ослепительная белоснежная шубейка. Он вспомнил, как в восьмом классе его выгнали из школы за то, что он написал любовную записку молоденькой учительнице географии и природоведения (тоже, кстати, блондинке). И свою первую женщину он тоже вспомнил – однокурсницу, которая однажды пригласила его в гости для совместного написания доклада и в итоге соблазнила прямо на полу в прихожей. И свою первую жену. И главную женщину своей жизни, с которой он волей обстоятельств расстался несколько лет назад, но до сих пор воспоминания о ней пробуждали мирно дремлющую в области грудной клетки щемящую меланхолию.

Странно это, но, едва увидев незнакомую недовольную блондинку, он сразу же подумал о любви.

А она, в свою очередь, подумала: вот бывают же такие хамы, на свою обувь им наплевать, так они и чужую норовят испортить, и вообще, что же сегодня за день – сплошные неудачи, а вот теперь еще и сапожки насмарку. Она приготовилась даже всплакнуть, но вдруг разглядела в его глазах восхищение, которое еще подороже сапожек «Маноло Бланик» стоит. И осеклась.

Так и стартовало их знакомство, вскоре принявшее форму самого страстного на свете романа. Вот только когда он возжелал загладить свою вину, неловко пригласив ее в ближайшее кафе, а она, сама не зная зачем, согласилась – тогда никто из них об этом не знал.

А теперь самое интересное: его звали Дмитрием, а ее – Татьяной. Впрочем, я привыкла ее Танькой называть.

Итак, наконец-то Танька удосужилась рассказать мне историю своего знакомства с таинственным Димой. Тем самым, который на столь длительное время (на почти целых три недели, а ведь обычно если предприимчивой Татьяне и нравился кое-кто из малобюджетных поклонников, то отношения с ним ограничивались разовой страстью, после чего не имеющий средств нахал безжалостно выставлялся вон) лишил ее сна.

– Хочешь сказать, что тебе он до сих пор нравится? – изумлялась я.

– А то! – Ее глаза горели. – Мы встречаемся почти каждый день, меня это даже пугает.

– Меня тоже, – усмехнулась я. – И чем же вы с Димой твоим занимаетесь?

– Как чем? Любовью само собой, – фыркнула Татьяна, – ну еще мы были в Музее кино. И гуляли в парке с его собакой.

Чтобы осмыслить происходящее, я с энтузиазмом навалилась на лежавших на моей тарелке морских гадов. Мы сидели в модном рыбном ресторанчике, один чай в котором стоил столько, сколько в ином заведении стоил бы обед из трех блюд плюс бокал вина и десертик. Зато за соседним с нами столиком вкушал семгу от шеф-повара депутат с примелькавшимся лицом. А в углу вяло сплетничали о чем-то две скучающие дорогие проститутки. На одной было меховое пальто от «Версус» (видимо, девица так гордилась модной шмоткой, что даже в ресторане ее снимать не стала). А другая щеголяла в джинсах с такой низкой талией, что мне хотелось подойти к ней и закричать: «Я вижу вашу задницу!»

Сама бы я ни за что не пошла в такое неоправданно дорогое место. Но Танька уговорила меня, сказав, что за все заплатит она, и в итоге я сдалась.

– И знаешь, Насть, мне кажется, что я нашла именно того мужчину, которого искала всю жизнь. – Она мечтательно смотрела вдаль, на ее вилку была насажена креветка.

– Странно, а мне казалось, что ты искала кого-то… хм…

– Посостоятельнее, – подсказала она.

– Вот-вот.

– Даже не знаю, что со мной происходит… Но ты бы его видела. Он такой красивый. Я его к своему парикмахеру отвела. И он носит вельветовый пиджак, это жутко сексуально.

– Так ты полюбила его за вельветовый пиджак? – насмешливо поинтересовалась я.

– Ты ничего не понимаешь, – поставила мне диагноз парящая в облаках Татьяна, – мне в нем нравится все. Абсолютно все. И как он говорит. И что он говорит. И как он целуется. И как рассуждает. Между прочим, он фотограф. И он такой… надежный. А то, что у него денег нет… Ну и наплевать, может быть, а? Будем экономить, как все.

– Тебе виднее, – вздохнула я, – только здорово же ты экономишь, если позвала меня в этот ресторан.

– Да это все мелочи жизни, – раздраженно махнула рукой Танька, – на рестораны-то я как-нибудь заработаю.

– И как же? – заинтересовалась я. – Если собираешься открывать свой бизнес, бери меня в долю.

– Издеваешься все.

– И все-таки? Голодать вы, конечно, не будете. Но фотографы зарабатывают немного. И где ты возьмешь денег на очередные туфли к новому сезону?

Таня покраснела и принялась с преувеличенным вниманием рассматривать свой креветочный коктейль. А потом подняла на меня глаза и выпалила:

– Я на прошлой неделе встречалась с Василием, и он мне дал четыре с половиной штуки!

– Постой, а кто такой Василий? – удивилась я.

– Ну как же, Васька. Меня с ним познакомила Альбина, он меня еще возил в Египет на выходные.

– Ах этот!

И правда, полгода назад Татьяна, помнится, строила планы на какого-то безнадежно женатого толстеющего вице-президента крупной консалтинговой конторы. Почти две недели она прожила в шикарном номере отеля «Марриотт», который снял для нее этот Вася, потому что ему казалось зазорным ездить к ней в Кунцево. Они действительно съездили на три дня в Хургаду, откуда Таня возвратилась немного приунывшая, потому что в Египте, мол, плохие магазины, и лучше бы они отправились в Милан. Василий подарил ей пальто от Юдашкина и оплатил отбеливание зубов. Он перестал ей звонить, когда обнаглевшая Танька начала сначала мягко, а потом и более настойчиво намекать, что она не отказалась бы от нового авто.

– Откуда ты его откопала? – удивилась я. – Разве вы не поссорились?

– Еще как, – рассмеялась Танька, – он сказал, что я продажная девка, а я в ответ обозвала его жлобом.

– И с чего это он решил опять нарисоваться да еще и столько денег тебе подарить?

– А это я его нашла, – хихикнула она, – случайно получилось. Я была в салоне красоты, и со мной в приемной сидела баба. В разговоре выяснилось, что она и есть жена этого Василия. Мы так подружились! Она даже дала мне домашний телефон. И я ей позвонила, чтобы спросить рецепт отбеливающей маски для лица. А трубку поднял он.

– Представляю, как он удивился, – рассмеялась я.

– Не то слово. Вот я ему и сказала, что, если он не хочет, чтобы женушка узнала о его интрижках, пусть выкладывает десять штук.

– Постой, – улыбка сползла с моего лица, – ты хочешь сказать, что выманила деньги шантажом? Совсем спятила, что ли?

– А что такого-то? – выпучила глаза Танька. – От него не убудет, а мне деньги нужны. Но он все равно десяти не дал, жлоб. Сказал, что может дать только четыре с половиной.

– А мог бы вообще не денег дать, а хороший подзатыльник. Ты об этом подумала?

– Да ну, охота ему со мной связываться, – беспечно улыбнулась Татьяна, – проще денег дать. Тем более что для него эти четыре штуки – тьфу. Но вообще это хорошая мысль.

– Какая?!

– Я тут решила вспомнить, сколько раз у меня были женатые мужики. И вот что у меня вышло.

Она порылась в сумочке, висевшей на спинке стула, и выложила передо мной свернутый в трубочку список. Развернув его, я схватилась за голову: да по сравнению с Татьяной я просто непорочная девушка! Если еще предположить, что у нее были и холостые, не попавшие в хит-лист! Среди прочих в списке фигурировали и узнаваемые фамилии.

– У меня остались координаты большинства. С завтрашнего же дня начинаю обзвон.

– Тань, а может, не надо, а? – взмолилась я, хотя по решительному Танькиному виду было ясно, что от своего она не отступится.

– Надо-надо. Ты сама подумай, ведь каждый из них в свое время использовал меня. Почему это я не имею права на ответный ход? Конечно, десять штук может дать не каждый. Но уж спилить пару тысяч с индивида я как-нибудь сумею. А это получится, – она нахмурилась, подсчитывая, – больше ста штук. А ведь кто-то из них и три может не пожалеть.

– Но ведь всем этим мужчинам ты уже выставляла счета, которые они честно оплачивали. – Я попыталась вразумить эту ненормальную. – Вот Алик, например, – я ткнула пальцем в одну из фамилий, – он же купил тебе кофе-машину и свозил в Париж. Или Жора. Ты целый день зависала в ЦУМе с его кредитной карточкой.

– Это были просто подарки, – невинно улыбнулась Татьяна, – и кто тебе вообще сказал, что интимные отношения со мной можно приравнять к какой-то кофе-машине? И потом, а какого хрена они вообще женам своим со мной изменяли? Разве это хорошо с точки зрения твоей хваленой логики?

– Отныне моей хваленой логики больше не существует, – вздохнула я, – кажется, я вообще перестаю понимать, куда катится этот мир.

В телефонной будке было выбито стекло.

Сквозняк вкрадчиво забирался под его приподнятый воротник, грозя обернуться препротивной весенней ангиной. На мобильном кончились деньги, она ждала его звонка целый день. Вот он и решил купить в метро карточку и по старинке воспользоваться автоматом.

Лучше бы переждал еще несколько часов – тогда, возможно, ее агрессия постепенно сошла бы на нет. И резкий голос, от которого по коже бежали мурашки, не оглушил бы его из телефонной трубки.

– Ты, значит, вот так, да? – кричала она. – Пошел вразнос?

– Я никогда себя особенно ни в чем не ограничивал, – сухо ответил мужчина, отстраняя ледяную трубку подальше от уха. Не хватало еще и ухо простудить.

– Но сейчас… – она едва не задохнулась от возмущения, – сейчас это уже перебор, ты не находишь?

– Ты же знаешь, что на самом деле я тебя люблю. – Он вдруг некстати подумал о том, что если произносишь заветное «люблю» слишком часто, то слова теряют смысл. – Ты ведь… тоже.

Он осекся – ее личную жизнь они никогда не обсуждали.

– Что я? – взвилась она. – На что ты намекаешь?

– Да я не намекаю, я прямо говорю, – усмехнулся мужчина, – если я спрошу тебя, где ты была прошлой ночью… и позапрошлой… И субботней тоже. Что ты мне ответишь?

Она напряженно молчала.

– Ну ладно, не обижайся, – смягчился он, – сама понимаешь, обстоятельства.

– Иногда мне хочется умереть, – призналась она.

По ее голосу он догадался, что женщина плачет.

– Прекрати, – он тут же пожалел о своих словах, – ты ведь сама все усложнила. Я просто делаю то, что ты говоришь. Успокойся. Все у нас с тобой будет хорошо.

Модные веяния распространяются по Москве со скоростью вирусной инфекции. Законы, по которым в моду вдруг входит то или иное место (книга, спектакль, человек), непостижимы с точки зрения элементарной логики. Тот, кому посчастливится расшифровать эту формулу, мгновенно обогатится и прославится.

Иногда получается так, что мода ходит по кругу, упорно возвращаясь к уже пройденному. Казалось бы, столица давно переболела оккультизмом. У каждой порядочной развитой девушки найдется дома колода потрепанных карт Таро, или китайская Книга Перемен, или вращающийся столик для спиритических сеансов, или, на худой конец, хотя бы парочка колокольчиков в стиле фэн-шуй.

Так нет, в циничном 2005 году светские девицы вновь повадились доверчиво принимать возможное будущее из гадалкиных рук.

– Я к бабке ездила, – с важным видом объявила Альбина, когда мы с ней совместно прочесывали торговый центр «Атриум» на предмет нахождения в оном платья моей мечты. Наряда, в котором не стыдно было бы отправиться на свидание к Сыромятину.

Сначала я решила, что Аля говорит о какой-то родственнице, и не придала ее словам особенного значения.

Но не тут-то было.

– К деревенской бабке, которая предсказывает будущее по рассыпанному гороху, – невозмутимо уточнила она. – Ой, смотри, какое платье! Желтое, на лямочках, тебе пойдет.

– Желтый меня обесцвечивает, – машинально заметила я, а потом, усвоив наконец основную информацию, опомнилась и возопила: – Алька, с ума сошла?! Хочешь сказать, что ты в это веришь? Кстати, сколько ты этой пукательной бабке отвалила?

– Почему пукательной? – оскорбилась за чудо-бабку Альбина.

– Известное дело, что бывает с теми, кто неравнодушен к гороху, – фыркнула я.

– Ты ничего не понимаешь. Бабка уникальна. Я к ней перлась на автобусе целых два с половиной часа. Я там Римму встретила.

– Кого?

– Римму. – У Али было такое лицо, словно мы разговаривали как минимум о Бритни Спирс. – Она тоже в «Конвейере талантов» участвовала, только в самом первом. Сейчас возглавляет хит-парады.

– Так сколько бабка за раз зарабатывает на своем горохе?

– Да немного, сто пятьдесят долларов всего, – беспечно махнула рукой Альбинка.

– Ско-олько? – Груда вешалок выскользнула из моих рук и шлепнулась на пол. Продавщица неодобрительно покосилась на нас, зацокала языком и сквозь зубы процедила, что брать в примерочную больше трех вещей не положено. – Лучше бы купила новые туфли.

– Посмотрю я, как ты будешь веселиться, когда я скажу, что мне эта бабка предсказала. – Алькин голос понизился до зловещего шепотка. Я вдруг вспомнила, как в пионерском лагере, тысячу лет назад, подружка рассказала мне страшную историю об отрезанной красной руке, которая летает по ночам и душит тех, у кого бессонница. И как я потом неделю не могла уснуть, все косилась на форточку в покорном ожидании кончины.

– Ну и что? Беременность?

– Ну тебя! Сначала, когда она горох рассыпала, мне даже смешно было. Думаю, ну и облапошили меня. А она как зыркнет на меня, как заорет: «Не смей мне не верить, мне от этого работать сложно!» У меня даже мурашки побежали.

Я покосилась на Альбину и подумала, что она так инфантильна, что с ней иногда даже бывает сложно общаться. Сущий ребенок – даже несмотря на то, что ей нравятся только платья самых откровенных фасонов – воздушные кусочки ткани, предназначенные не скрыть, а подчеркнуть самые интимные дамские прелести.

– А потом она начала рассказывать про мою жизнь, – бубнила Альбина, – и ни разу не ошиблась. Она даже сказала, что позади у меня известное шоу.

– Ну конечно, она ведь могла видеть по телику «Конвейер талантов»!

– Не перебивай. И потом, у нее даже телика нет, она живет в полуразвалившемся домишке.

– Ну да, и зарабатывает сто пятьдесят долларов за сеанс. Уверена, что домик – это просто декорация, а на самом деле она носит вязаную норку, водит «Мерседес» и по субботам танцует в «Ферсте».

– Она рассказала, что впереди меня ждет слава и успех. И любовь, которая принесет одни неприятности.

– Ничего удивительного. Не надо быть ясновидящей, чтобы знать, что от любви вечно одни неприятности. Это всем женщинам известно. Пошли уж в примерочную.

Аля покорно засеменила за мной.

– Еще она рассказала, что у меня есть две близкие подруги, старше меня.

– Вот это больше похоже на правду. Блин, в следующем году мне тридцать. – Я повертела в руках серебристое коротенькое платье, весьма симпатичное. Интересно, тридцатилетним женщинам позволительно такое носить?

– Да подожди ты! И она заявила, что нашу дружбу ждет кризис. И что камнем преткновения станет мужчина!

– Альбина, замолчи. – Я вошла в примерочную, бросила тяжеленные вешалки на стоявший там кожаный табурет. – В нашей дружбе постоянно наступает кризис. И мы постоянно уводим друг у друга мужиков. А твоя бабка просто шарлатанка, и все тут.

Глава 5

В итоге самое лучшее платье в мире было найдено мною в крошечном авторском бутике на Кузнецком Мосту. Стоило оно столько, что для его приобретения мне пришлось опустошить заначку, в которую я складывала деньги на свой будущий автомобиль. Ну и наплевать, что машины у меня пока не будет. Женщине, которая носит такое платье – небесно-голубое, с лифом, который визуально увеличивает грудь размера на два с половиной, с пышной струящейся юбкой, которая из любых неприметных конечностей сделает ножки богини, – такой женщине машина и вовсе не нужна. Потому что такие женщины не ходят по пыльным мостовым, не спускаются в смрадную подземку, не покупают картошку и сосиски в круглосуточном супермаркете, не ищут, уныло матерясь, парковочное место. Такие женщины парят над грешной землей, и на их красивейших лицах сияют волшебные улыбки богинь.

И вот теперь я была одной из них.

Что там Боря Сыромятин, да сам Том Круз не устоял бы передо мной (при условии, что на мне было бы надето вышеописанное платье, конечно).

Я собиралась ужинать с мужчиной, от одного взгляда которого у меня слабели коленки.

Не знаю, что было важнее. То, что я целых полтора года эпизодически сохла по Борису Сыромятину, а он не обращал на меня внимания – всем известно, что холодность женщин возбуждает, – или то, что у меня почти два месяца не было секса (а о том, что случилось почти два месяца назад, лучше и не вспоминать, потому что это было всего лишь бездарное соитие с басистом андеграундной рок-группы, на концерт которой привела меня Альбина). Я была настолько пьяна, что, подпрыгивая, танцевала на столе и орала во весь голос: «Хочу мужчину!» А потом, перекинувшись парой фраз с вышеупомянутым басистом, уединилась с ним в гримерной. Несмотря на то что Аля чуть ли не силой оттаскивала меня от разомлевшего мужика и шипела мне в ухо: «Ты что, с ума сошла? Он же алкоголик!»

Два месяца без секса. А я ведь не обитательница монастыря, а здоровая молодая девка, к тому же проживающая в Москве, общепризнанном центре русского разврата.

Да и стоит ли вообще задумываться о первопричинах такого странного поведения, вместо того чтобы расхлебывать его последствия?

Подкрашивая перед зеркалом ресницы, нетерпеливо ерзая на заднем сиденье такси и лихорадочно расправляя подол платья перед входом в ресторан, я уговаривала себя, что это просто встреча двух друзей.

«Ага, у одного из которых текут слюнки при виде другого», – ядовито комментировал мой внутренний голос.

Просто дружеская встреча.

Ни к чему не обязывающий ужин со старым знакомым.

И не надо ждать от этого тривиального события чего-то сверхъестественного.

Однако стоило мне увидеть, как он, склонившись над меню, хмурит брови, и как он поглядывает то на входную дверь, то на часы, и как он радостно улыбается, встретившись взглядом со мной… Стоило мне это увидеть, как в голове моей с оглушительным треском взорвалась шаровая молния, а по телу разлилась приятная прибойная волна тепла.

Я отдала гардеробщику пальто и, с максимально возможным изяществом огибая другие столики, пробралась к Сыромятину.

Он встал, сделал встречный шаг, наклонился было для поцелуя, но я уже успела подать ему руку. А когда спохватилась и тоже подалась вперед, он уже ответил на рукопожатие. Неловко, короче, получилось.

– Может быть, закажем вина? – хором сказали мы, усаживаясь друг напротив друга.

И хором рассмеялись. Надо признаться, так глупо я не ощущала себя с тех пор, как пятнадцать лет назад девятиклассник Леша Семечкин пригласил меня в кафе-мороженое, где я сосредоточенно выпила четыре молочных коктейля подряд, но так и не придумала, о чем с ним разговаривать. А он, юный подлец, потом раззвонил всей школе, что я использовала его чувства, чтобы от души пожрать.

– Забавная ты, Настя из отдела светских новостей, – усмехнулся Сыромятин. – Так какое же вино ты любишь?

Это просто дружеский ужин.

– Сухое. – От волнения у меня немного сел голос, так что ответ получился басовитым.

– Тогда давай чилийское, «Замок дьявола».

Мы подозвали официанта. Срывающимся голосом я попросила салат с креветками. Хотя обычно в итальянских ресторанах я не теряюсь и заказываю пиццу размером с колесо грузового автомобиля. Но в тот вечер аппетит оставил меня, не попрощавшись.

– О чем же ты хотела со мной поговорить? – спросил Борис, когда официант нас оставил.

Моя гусарская лихость куда-то улетучилась.

– Да так, – проблеяла я, – просто хотелось узнать тебя получше.

– Выпьем за твою решительность, – предложил он, разливая темно-рубиновое вино по бокалам.

Вино было терпким и крепким, с приятной кислинкой. На Сыромятине был шерстяной бежевый свитер – такой мягкий на вид, что мне вдруг захотелось зарыться в него лицом. Интересно, он пользуется одеколоном или предпочитает естественный аромат? Лучше бы второе – мне почему-то кажется, что его мягкие густые волосы должны пахнуть как-то особенно, волшебно…

– Нравлюсь, что ли? – прищурился Борис. – Странно, как же я раньше мог тебя не разглядеть. Сколько лет ты уже у нас работаешь?

– Почти два, – немного обиженно ответила я, – но, в общем-то, меня это не удивляет. Я не блондинка, у меня средний рост, мои ноги берут начало не от резцов, как тебе нравится, а банально от попы. Мне лень каждый день красить глаза, и джинсы я люблю больше, чем юбки.

– А вот это зря, – перебил он, – ноги у тебя что надо… А насчет всего, что ты сейчас сказала… если ты намекаешь на Аллочку, то с ней у меня ничего нет.

«А с кем есть?» – захотелось спросить мне, но я промолчала, ибо была неглупой женщиной, которая еще не успела накачаться вином до состояния «море по колено».

– Она хорошая девчонка и, кажется, в меня влюблена. Но это же просто детский сад какой-то. Стоит мне выйти из комнаты, как она звонит своим подружкам и начинает докладывать, как я на нее смотрел и что сказал. Я услышал пару раз, так чуть не описался от смеха.

Мне было не смешно. Но я улыбнулась, чтобы его не разочаровывать.

Официант поставил перед нами тарелки с весьма аппетитным содержимым. Сыромятин тут же доказал свою причастность к узкому клану безукоризненных собеседников, ловко уйдя от потревожившей мое спокойствие темы.

Заговорили о еде и о том, кого как виртуозно обманывали в ресторанах. Сыромятин рассказал, как во время летнего отдыха в Таиланде официант долго уговаривал его заказать самое дорогое блюдо из меню, гарантируя, что это будет нечто особенное. А в итоге блюдо, которое с поклонами вынес к нему сам шеф-повар, оказалось обычной жареной картошкой. В Таиланде картошка считается изысканным деликатесом. Да, Сыромятин этого не знал, но официант-то – стервец официант был прекрасно осведомлен о том, что его клиенты – русские.

В ответ я вспомнила историю о том, как случайно забрела на кухню одного весьма уважаемого столичного заведения (я разыскивала санузел, но ошиблась дверью) и увидела там тараканов такого размера, что их можно было бы продавать в зоомагазине по десять рублей штука устроителям тараканьих забегов. В итоге я отказалась платить по счету, пригрозила подать на кафе в суд и в качестве моральной компенсации получила от менеджера бутылку отличного французского вина.

Постепенно мне удалось расслабиться. Ужинать в компании самого лакомого кусочка редакции было совсем нетрудно. Разговор лился полноводной рекой, и вот мы уже самозабвенно сплетничали об общих знакомых и планировали, что будем делать на следующей корпоративной пьянке.

Но Сыромятин неожиданно все испортил.

– А почему у тебя никого нет, Насть? – вдруг спросил он.

Я поперхнулась и запила неловкость огромным глотком вина.

– А с чего ты взял, что… – начала было я, но осеклась, потому что мое одиночество было у меня на лбу выписано огромными сияющими буквами. К тому же, стала ли бы я приглашать его на такое недвусмысленное свидание, если бы за моей спиной маячил любимый и влюбленный бойфренд? – Понимаешь, чем старше ты становишься, тем сложнее найти спутника жизни.

– Потому что мужчины предпочитают молоденьких? – усмехнулся Сыромятин, и мне захотелось дать ему по лбу круглой ложкой для спагетти.

– Нет, потому что с возрастом рассеиваются иллюзии. Ты больше не веришь в прекрасных принцев, как в детстве, и замечаешь все недостатки новых знакомых. Ты рассматриваешь новых мужчин с цинизмом особы, у которой есть немалый жизненный опыт.

– Звучит многообещающе… Это я по поводу опыта, – гортанно усмехнулся Сыромятин. – И сколько же тебе лет, извини за хамство?

– Двадцать девять, – честно ответила я, – не думаю, что мне есть смысл это скрывать.

– Ого, значит, нам предстоит кризис тридцатилетия? Как вспомню себя в тридцать, так мурашки по коже!

– Неужели у таких мужчин тоже бывают комплексы? – удивилась я.

Он опустил взгляд в тарелку. В густом сырном соусе плавали креветки и мидии. Кто бы мог ожидать, что наш разговор примет такой философский оборот. И неизвестно еще, что хуже – весь вечер бессмысленно трепаться о курортах, на которых когда-то побывали, концертах, которые понравились, и романах, которые нас воспитали, или вот так, с ходу, выслушать лекцию о комплексах своего спутника. Второе, конечно, предпочтительнее с точки зрения перспективы серьезного романа. Зато есть риск, что через энное количество минут тебя затошнит от собеседника, который при ином раскладе мог бы стать как минимум сногсшибательным одноразовым любовником.

– Это не комплексы, наверное, – пожал плечами Борис, – я в себе уверен. Просто «тридцать» – пугающее число. Вроде бы жил себе, как жил, и тут осознаешь, что время быстротечно. Я не успел заработать первый миллион. У меня нет «Феррари». Да фиг с ним, с «Феррари», я свой «Опель» старенький поменять пока не могу. У меня нет детей и нет любимой женщины.

– С другой стороны, в наше время нет понятия «молодость», – оптимистично заметила я, – мы же не планируем жизнь, как наши родители. В двадцать, максимум в двадцать два года выйти замуж, к двадцати пяти родить первенца, к тридцати – второго, защитить кандидатскую, купить телевизор и мебельный гарнитур и каждый год ездить в Крым. Вот моя мама говорит, что я старая дева. А большинство моих подруг не замужем. Молодости нет.

– Объясни это моему другу, который вчера подцепил в кафе пятнадцатилетнюю, – усмехнулся Сыромятин, – а потом собрал тесную мужскую компанию и рассказывал, что пусть у нее нет мозгов и груди, зато такой тугой попы ему до этого встречать не приходилось.

Я поморщилась. Ненавижу физиологический юмор, особенно в мужском исполнении.

– А у тебя, наверное, за спиной роковая любовь? – спросил Сыромятин. – В двадцать девять-то лет?

– Нет, – улыбнулась я, – ты не поверишь, но у меня отвратительно гладкая жизнь. Никаких страстей. Я никого не люблю, никого не ревную. Иногда мне даже кажется, что я какая-то ущербная… А у тебя?

Ну вот, сейчас он расскажет мне о роковой женщине, которая сломала ему жизнь, с замиранием сердца подумала я. Об этой покрытой мраком истории судачит вся редакция. И я даже не знаю, хочется мне узнать ее от первоисточника или нет. Я только что публично заявила об отсутствии вируса ревности в моем организме, а вот теперь с ужасом констатирую, что все его признаки налицо.

Я не хочу, не хочу, не хочу ничего знать о женщине, которую так любил и, возможно, любит до сих пор Борис Сыромятин.

Это просто дружеский ужин, в очередной раз напомнила я самой себе.

– Да что мы, в самом деле, говорим о таких глупостях? – Сыромятин подлил вина сначала мне, потом себе. – Лучше давай выпьем за то, что самая красивая девушка редакции пригласила меня на ужин.

– Ты так всем девушкам, которые тебя куда-то приглашают, говоришь? – чокнувшись с ним, поинтересовалась я.

– Не поверишь, Настя, но все эти сплетни, которые ходят обо мне в офисе, не имеют ничего общего с действительностью. – Он протянул руку через стол только для того, чтобы мягко отобрать у меня вилку, за которую я держалась, как за спасательный круг, и сжать мою ладонь в своей.

В этот момент я чувствовала себя героиней какого-нибудь рекламного ролика о дезодоранте-антиперспиранте. (В стрессовой ситуации Даша воспользовалась дезодорантом «Антипот», а Маша – нет. В итоге Даша сидит с видом победительницы, а у Маши под мышками расплылись темные пятна. Надеюсь, всем понятно, какую роль исполняю в этом мини-сюжете я.)

– Ты красивая девушка, Настя, – продолжал искуситель, – и умная, судя по всему. И хоть я сначала удивился, когда ты меня сюда позвала, но теперь думаю, что ты все сделала правильно. Если бы не этот ужин, я бы никогда вот так с тобой не поговорил.

Я польщенно хохотнула. По моей спине весело струился тоненький ручеек пота. Если так пойдет дальше, то у меня отпадет необходимость в посещении спортивного клуба (хотя я и так туда через пень-колоду хожу).

Расслабьтесь, Анастасия.

Срочно позовите официанта и закажите двойной эспрессо, а то от выпитого вина приятно кружится голова, влажно блестят глаза и тянет на бездумные поступки.

Это просто дружеский ужин.

Это просто дружеский ужин.

– Вообще-то я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной, – сказал Сыромятин.

Я вздрогнула – то ли он обладает способностями медиума, то ли, глядя на мою простодушную физиономию, можно сразу же во всех подробностях ознакомиться с особенностями моего внутреннего состояния, то ли я просто сошла с ума и озвучиваю свои мысли.

– Это шовинизм, – пробормотала я, в то же время с ужасом понимая, что по первому его требованию я буду готова послать феминистские принципы ко всем чертям и отдаться ему прямо на столе в этой забегаловке, на глазах у изумленной толпы.

– Наверное, я не совсем точно выразился, – улыбнулся Борис, – я просто хотел сказать, что в основном общаюсь с мужчинами и легкодоступными девицами. Так уж получилось. Ну а если найдется женщина, которая станет мне другом… То дружбы в полном смысле этого слова все равно у нас не получится. Потому что я в эту женщину немедленно влюблюсь.

– Я сделала это! Сделала!

– Не понял? – Гена сдавленно зевнул. – Ты с ним все-таки переспала, что ли?

– Ненавижу, когда ты такой! – возмутилась я. – Конечно, нет. Мы поужинали, а потом гуляли по Тверскому бульвару.

– А потом отправились к нему домой, и это была самая сногсшибательная ночь в твоей жизни, да? – продолжил он.

– Еще одно слово в таком ключе, и я бросаю трубку, – пригрозила я. – Я уже популярно объяснила, что секса не было! Мы даже не целовались. Зато он пригласил меня на конную прогулку!

– Куда? – По его голосу я чувствовала, что подонок-Генка еле сдерживает смех.

– На конную прогулку, – отчеканила я, – в Битцевский лесопарк. Он там конным спортом занимается и сказал, что я тоже могу попробовать.

– А может быть, он имел в виду совсем не это? Ты ведь знаешь, что многим мужчинам нравится «поза наездницы».

– Если бы я не знала тебя столько лет, решила бы, что у тебя не все дома. Может быть, тебе пора завести подружку?

– А может быть, я уже завел? – в тон мне ответил Геннадий.

– Почему же я тогда ничего про нее не знаю? – удивилась я.

– Я же не девчонка, чтобы после каждого акта соития мчаться к телефону и рассказывать подружкам о размере пениса нового любовника… Я так понимаю, ты в него уже влюбилась?

– Не знаю, – честно ответила я, решив не лезть на рожон из-за беспричинного Генкиного хамства. В конце концов, много лет подряд он был в меня влюблен, так, может быть, то старушка-ревность больно ноет, словно режущийся молочный зуб? – У меня такое странное состояние. Я даже уже не нервничаю. Почему-то у меня есть внутреннее убеждение, что у меня с ним все получится.

– Ну-ну, – скептически усмехнулся он, – как бы с такими убеждениями тебе не загреметь в психушку, когда он окажется подлецом.

Его непримиримая тупость начала меня раздражать. Я уже успела пожалеть о том, что позвонила именно Генке. Лучше бы рассказала новость Татьяне или Але – вот они бы искренне за меня порадовались.

– А почему ты так уверен в том, что он мне не подходит?

– Потому что серьезные взрослые отношения с порядочным мужчиной никогда не начинаются с силиконовых губ, – серьезно ответил он.

Я как раз примеряла очередной наряд, который мог бы подойти для верховой прогулки в компании самого сексуального мужчины на земном шаре, когда зазвонил мой мобильный телефон. С трудом отыскав миниатюрный «Сименс» в раскиданном по дивану ворохе тряпья, я даже не посмотрела на определившийся номер, так как не люблю, когда в процессе моих поисков мобильного он и вовсе перестает звонить.

– Настя! Как хорошо, что я тебя наконец нашла! Ну ты даешь, даже не позвонила. Я уже думала, что все отменяется.

– Кто это? – Мне не сразу удалось справиться с таким потоком информации.

– Ну как же, это я, Варя! Я надеюсь, ты помнишь, что мы сегодня идем в «Джаз-кафе»?

Я поморщилась, как от приступа сильной зубной боли, и хлопнула себя ладонью по лбу. Надо бы мне завести органайзер, а то я все время все забываю. Хотя в данном случае моя забывчивость – это всего лишь защитная реакция. Моему организму просто не хочется встречаться с Варварой, ее Люсиком и художником с претенциозной фамилией Закидонов, которого все они почему-то прочат мне в кавалеры.

Я собиралась наполнить ванну расслабляющей пеной с экстрактом ромашки, а рядом поставить табуреточку с зажженными ароматическими свечками и бокалом прохладного белого вина. Я собиралась не ужинать и рано улечься спать, чтобы утром быть худой и красивой. Я собиралась рано проснуться и час работать над макияжем, чтобы в итоге добиться эффекта совершенно не накрашенного лица.

А вместо этого…

– Через полтора часа уже все начнется, – объявила энергичная Варенька, – у тебя осталось совсем мало времени на сборы.

– Знаешь, Варь, я чего-то приболела, – простонала я. Я ведь и не соврала почти, потому что любовь – это в некотором роде болезнь и есть.

– Ничего и слышать не хочу, – заявила она, – ты же обещала! Признайся, что ты просто забыла обо всем, вот теперь и пытаешься придумать предлог!

– Но у меня завтра такой сложный день… Вставать рано, – мямлила я. Ну почему я такая нерешительная? Никогда не умела достойным образом противостоять таким особам, как эта Варвара.

– Я же тебя не на ночную тусовку приглашаю. Да там все закончится в половине десятого. И сразу же поедешь домой!

– Ну ладно, – сдалась я, – но учти, я тебя предупредила. Так что не надо меня потом уговаривать остаться на ужин или как-нибудь еще скрасить досуг твоего Закидонова.

– Странная ты какая-то, – протянула Варвара, – да кто тебя уговаривать-то собирается? Между прочим, половина женщин этого города пожертвовали бы своей почкой за одну возможность поужинать с Закидоновым.

– Интересно, тогда почему же он попросил тебя кого-нибудь ему подыскать? – резонно рассудила я.

Но Варвара уже отключила телефон.

И вот через полтора часа, одетая в черные джинсы «Москино» и черную же водолазку, я топталась перед входом в особнячок, где находилось «Джаз-кафе» – одно из самых претенциозных заведений Москвы. Руководимая каким-то особенным мазохистским инстинктом, напевающим мне о том, что красавицей в этот вечер я быть не должна, я и вовсе не стала наряжаться. Приведение самой себя в божеский вид заключалось в том, что я нарумянила щеки и вставила в уши серебряные «гвоздики».

И, наверное, в первый и последний раз в жизни я обрадовалась, когда передо мной, словно сказочные двое из ларца, выросли два дюжих охранника, один из которых угрюмо заявил:

– Девушка, сегодня в этом клубе частная вечеринка. Вам нельзя.

Ага, конечно. Только неискушенная робкая провинциалка может «купиться» на этот псевдоинтеллигентный текст. А каждая прихотливая столичная барышня, лелеющая свою светскость, точно драгоценный алмаз, прекрасно знает, что на самом деле никакой частной вечеринки за стенами заветного заведения нет и охранник хотел выразить вот какую мысль: «Вы, девушка, слишком плохо одеты и беспонтово выглядите, так что валите отсюда подобру-поздорову, вам место в клубе попроще».

Обычно, если кто-нибудь из стражей престижа осмеливался вот так со мной поступить, я вступала с ним в горячую дискуссию, требовала менеджера, обзванивала знакомых, которым, возможно, все же удалось просочиться внутрь, и, как правило, добивалась своего.

Но сейчас непримиримость охранника означала одно: у меня есть достойный предлог, чтобы не встречаться с Закидоновым.

– Нет проблем, уже ухожу, – обрадованно пробормотала я и хотела было с позором ретироваться, пока кто-нибудь из проходящих мимо знакомых не углядел, как меня не пропустили в клуб.

Но в этот момент за спиной охранника вдруг показалась знакомая субтильная фигурка.

– Это ко мне, – властно сказала церберам Варенька, и те неохотно расступились, освобождая мне дорогу.

Увидев, как она вырядилась, я почувствовала себя поломойкой, непонятно каким образом попавшей на вручение премии «Оскар».

Может быть, я, конечно, отстала от моды, но мне всегда казалось, что бальное платье с кринолином (а именно такой наряд был на Вареньке) не очень подходит для обычного пятничного вечера в кафе. Ее бледненькие плечи были усыпаны блестками, как будто бы она была не расслабляющейся после трудового дня девчонкой, а исполнительницей танцев в ритме латино, для которой все уловки хороши, лишь бы привлечь к себе внимание строгого жюри. Цыплячью шею моей новоявленной подруги обхватывало колье с искрящимися бриллиантиками. А ее невыразительно-светлые волосы были собраны в прическу невесты – то есть странноватую башню, сплошь состоящую из кудряшек, тугих завитков и вплетенных в это безобразие тряпичных розочек.

Пока я с отвисшей челюстью рассматривала ее маскарадный костюм, Варвара тоже зря времени не теряла – ее придирчивый взгляд сканировал меня сверху донизу до тех пор, пока мне не был вынесен сокрушительный вердикт:

– Выглядишь как нищенка. Ты что, не могла что-нибудь поприличнее надеть?

– Ты же не предупредила меня, что намечается костюмированный бал, – парировала я. – Если бы сказала заранее, я бы тоже постаралась. У меня дома есть костюм Телепузика, остался с прошлого Хеллоуина.

– И как я теперь представлю тебя Закидонову? – сокрушалась она. – Он же будет думать, что я специально его подставила. И Люсик расстроится.

– Мне плевать на твоего Закидонова, – разозлилась я, – кстати, если ты считаешь, что я рожей для вашей компании не вышла, то я легко могу уйти. Я куда с большим удовольствием посмотрю дома телик и закажу по телефону пиццу.

– Да ладно, пойдем уж, – смягчилась та, которая искренне считала себя моим проводником в мир роскоши. – Только, может, сначала зайдем в туалет? Я тебе хоть глаза накрашу.

– Обойдешься, – усмехнулась я, – мне мои глаза и так нравятся.

– Какая ты вредная, – вздохнула Варенька, – ладно, там нас, наверное, заждались уже. Скоро будет петь жена Люсика, надо идти за столик.

Пожав плечами, я покорно побрела за ней. Я была спокойна, как медитирующий слон. А какая-то моя маленькая мазохистская часть даже довольно потирала ручки, представляя, как вытянется лицо хваленого Закидонова, когда он увидит, кого ему привели.

Я всегда немного презирала мужиков, которые принципиально встречаются только с моделями, выбирают любовниц по определенным параметрам, словно скаковых лошадей. Высота холки, белизна зубов, наездники, которые использовали скакуна до нового владельца (потому что ежу понятно, что оседлать бывшую девушку Васи из подъезда напротив – это одно, а увести подружку нефтяного магната – совершенно другое), возраст, цвет гривы, развитость мускулатуры. Мне кажется, что мужчины, помешанные на моделях, находятся в плену каких-то неизлечимых комплексов. Они могут вызвать во мне только одно чувство – жалость.

И если Закидонов относится к таким, что ж – это его проблемы. Если он может «отбраковать» меня только потому, что бальным платьям я предпочитаю практичные джинсы, то я не виновата.

– Познакомьтесь! Вольдемар, Настя! А это Люсик, ты его уже видела!

Я вдруг обнаружила, что задумчиво трясу руку высокому и вполне симпатичному шатену с тонкими «белогвардейскими» усиками, русыми бровями вразлет и нереально светлыми, почти белыми глазами. А Варенька по-хозяйски плюхнулась на колени к смутно знакомому «качку» в джинсовом пиджаке, на запястье которого сверкали золотые часы такого размера, что они больше напоминали утяжелитель для рук из спортклуба.

– Мне тоже очень приятно, – промурлыкал шатен. – Варя не обманула, вы и правда очень красивая и интересная. Меня зовут Вольдемар Закидонов, я художник.

– Настя Громова, журналист, – вежливо представилась я, немного удивившись, что у мерзкого Люсика и жертвы стереотипов Варвары есть такой приятный друг. Впрочем, это только первое впечатление, а оно, как известно, может оказаться обманчивым.

Закидонов вежливо отодвинул для меня стул, помог мне усесться и даже вполголоса посоветовал заказать суши, потому что шеф-повар, мол, сегодня в ударе.

– А вот Варя считает, что суши – плебейское блюдо, – улыбнулась я.

Варвара смутилась, залилась румянцем и за спиной Закидонова выпучила глаза, намекая на мою бестактность. Мне было наплевать.

– В таком случае, мне, наверное, не стоит рассказывать Варе, что я обычно обедаю в «Ростиксе», – заулыбался Вольдемар, который, несмотря на идиотское имя (или это псевдоним?!), нравился мне все больше с каждой минутой.

– Я тоже адепт фаст-фуда, – уткнувшись в меню, вздохнула я. – Понимаю, что ничего полезного в этом нет, но каждый раз, проезжая мимо очередной «бигмачной», сглатываю слюнки. Когда в Москве открылся первый «Макдоналдс», я восемь раз отстояла трехчасовую очередь, чтобы туда попасть.

– А я там работал, – улыбнулся Закидонов, – хотя сейчас сложно в это поверить.

– Шутишь? – изумилась Варя.

– Нисколько. Пирожок попробовать не желаете? – с услужливой улыбкой поинтересовался он. – Денег не было, а ничем, кроме живописи, я заниматься не хотел.

– Я не была там ни разу, – с гордостью сказала Варя, – я считаю, что люди, которые засоряют свой организм всякой дрянью, похожи на животных.

– Да ладно, а кто ходит по ночным клубам и напивается как матрос? – расхохоталась я.

– Это другое, – поджала губы Варенька, – это отдых. А к питанию я всегда относилась с особенным вниманием. Вы знаете, что я сижу на диете по группе крови?

– А я однажды ел морского ежа, – невпопад заявил Люсик, – на Мальте. Представляете, его разрезают напополам, и мякоть надо вычерпывать ложечкой.

– Какой ужас! – взвизгнула Варя. – Какой ты безжалостный, не пожалел ежа! А я ведь собиралась вступить в Гринпис. Как убежденная вегетарианка.

– Ага, и как обладательница трех норковых шуб, одной песцовой и целого шкафа, забитого кожаной обувью и сумками, – ухмыльнулась я.

Варенька сникла. Я и сама не понимала, почему мне так нравилось ее задевать.

Заказав роллы с лососем и сливовое вино, я расслабилась. Теперь я уже не жалела, что променяла тихий домашний вечер на эти неожиданно милые посиделки. Я ведь могу и вовсе не общаться ни с Варварой, ни с Люсиком и сто процентов своего внимания уделить этому обаятельному мужчине, который так и норовит подлить в мой бокал побольше вина и на которого украдкой пялились все находившиеся в зале женщины. За соседним с нами столиком устроилась компания фотомоделистых особ, так вот, они чуть ли из декольте не выпрыгивали только затем, чтобы поймать на себе одобрительный взгляд моего спутника.

В очередной раз я отметила, что часто бывает, что мы воспринимаем друг друга как аксессуары. Чертовски приятно выйти в свет в компании такого мужика, как этот Вольдемар.

– Почему вы пригласили меня? – спросила я Закидонова. – Что-то мне подсказывает, что женским вниманием вы не обделены.

– Это так, – самодовольно улыбнулся он, – только вот я предпочитаю иметь дело не с количеством, а с качеством.

– Забавно, но как вы узнали про мое… качество?

– А Варя о вас рассказывала. Я почему-то подумал, что вы мне понравитесь, и попросил ее вас пригласить.

– Что же она могла такого обо мне рассказать? – удивилась я. Варенька не была похожа на девушку, расхваливающую подруг. Скорее наоборот.

– О, она сказала, что встретила на улице бывшую коллегу и затащила ее в клуб. И эта коллега, то есть вы, заявила, что сухое шампанское – это кислятина, Пэрис Хилтон ничего не соображает в моде, а золотой браслет Люсика скорее подошел бы либо какому-нибудь выпендривающемуся рэперу, либо собаке породы бультерьер в качестве ошейника.

– Было дело, – расхохоталась я.

В этот момент на сцену выплыла серьезная брюнетка с орлиным носом и густовато подведенными глазами, певица. Ее концертный костюм был скроен так, что создавалось впечатление, что дамочка, недолго думая, взяла и самостоятельно задрапировалась в бархатную портьеру.

Люсик тотчас же жестом заставил умолкнуть Варвару, которая оживленно щебетала что-то там о том, что она собирается в июне в Ниццу и вот не знает, сколько вечерних платьев ей взять с собой, поскольку появляться на отельном ужине в одном и том же – жуткий моветон.

По всему было видать, что роковая брюнетка на сцене – это и есть бывшая супруга Люсика, ради которой мы сюда, собственно, и пришли.

– Это Анюта, – шепотом пояснил он, – мы прожили вместе четыре года.

– Какая она интересная! – воскликнула Варя, хотя по ее виду было ясно: она рада, что экс-жена Люсика оказалась страшноватой стареющей теткой с полным отсутствием вкуса. – Ты меня с ней познакомишь?

– Если у нее будет настроение, – серьезно ответил он, – Анюта – очень тонкий человек, она так выкладывается на сцене, что после концертов может едва доползти до кровати.

Седеющий пианист ловко играл с клавишами. Анюта, пришторив томные глаза длиннющими ресницами, разинула рот так широко, как персонаж фильма «Чужой против хищника», и взвыла так громко, что кто-то от неожиданности выронил бокал.

Вообще-то я не люблю джаз, но в этой Анюте, надо признаться, что-то было. Не только мощный голос, но и особенная энергетика, отличающая звезду от просто хорошего исполнителя.

– Какая она… – шепнула я, наклонившись к уху Вольдемара.

– Да, Анька – настоящая ведьма, – согласился он, – она Люсика прочно возле себя держит.

– Постой, но разве Люсик встречается не с Варей? – удивилась я. – Кажется, он даже собирается их познакомить.

– Не исключено, – равнодушно подтвердил Закидонов. – Да, с Варей он уже две недели, это для него срок. Зацепила его чем-то твоя подружка. Но пусть она особенно на Люсика не рассчитывает, потому что он все равно в Анюту влюблен.

– Чего же они тогда расстались?

– Анька взбрыкнула и ушла к какому-то нищему художнику. Потом, конечно, одумалась, потому что такие, как она, в нищете не выживают. Но к Люсику все равно не вернулась, нашла себе какого-то банкира. Такая вот печальная история.

– Иногда у меня складывается впечатление, что у всех, кроме меня, в шкафах спрятаны скелеты, – задумчиво прошептала я, вспомнив, что совсем недавно корректор Катя рассказывала мне о роковой любви Бориса Сыромятина, – каждый придурок успел сгореть в огне любви, только я дожила до крема от морщин и сохранилась почти нетронутой. Я имею в виду не физическую девственность, конечно, а эмоциональную.

– Хочешь сказать, что никогда никого не любила? – заинтересовался Вольдемар.

– Ну почему же, любила, наверное, – пожала плечами я. – Всех своих мужчин. Влюблялась. Но так получилось, что мы всегда расставались с ними по обоюдному желанию. Роман исчерпывал себя, и мы расходились. Никто мне боли не причинял. То ли я моральный урод, то ли такие мне доставались мужчины.

– На морального урода ты не похожа, – развеселился Закидонов, – у моральных уродов так не светятся глаза.

– Если это комплимент, то спасибо.

– Это не комплимент, а грубая констатация факта. А теперь минуточку внимания, мадам закончила петь и направляется к нам. Сейчас здесь будет шоу.

И правда, между столиками протискивалась провожаемая восхищенными взглядами присутствующих Анюта.

Когда она подошла совсем близко, выяснилось, что ей хорошо за сорок – а ведь Люсику-то не исполнилось и тридцати. Близость Анюты заставила меня взглянуть на него немного по-другому. За тривиальным набором столичного состоятельного прожигателя жизни (шмотки из магазина «Этро», повисшая на его руке смазливая Варька и поблескивающие на другой руке часы как минимум за пять штукарей, внедорожник «Лексус» и снобские рассуждения о том, что вина старше семидесятого года не стоит употреблять вообще) я увидела человека, который способен разглядеть за довольно невзрачным фасадом истинную красоту. Человек, который влюбился в такую женщину, как Анюта, просто не мог оказаться тупым.

Она была похожа на цыганку – иссиня-черные волосы, огромные, слегка навыкате, темные глаза, смуглая кожа, аккуратный, но с заметной горбинкой нос. У нее был необычный голос, настолько низкий, что он мог бы принадлежать и мужчине.

Если Варенька была дешевенькой симпатичной поделкой из самоварного золота, из тех, что продаются на ремесленных рынках, то Анюта казалась истинным произведением искусства.

К тому же, не пообщавшись с ней и десяти минут, я сделала вывод, что она обладает живым умом, широкой эрудицией и тонкой иронией.

Присев на кончик стула и заказав сухое шампанское, Анюта своим удивительным басом рассказала, как на прошлой неделе она отправилась на выходные в Рим на мастер-класс какого-то джазового маэстро. И как ее пытался облапошить каждый второй встречный, интуитивно чувствуя в ней богачку, хотя по городу она гуляла в спортивном костюме из магазина «Бенеттон». Она так живо описывала предприимчивых итальянских уличных мошенников, что смеялась даже Варя, у которой, на мой взгляд, чувство юмора и вовсе отсутствовало.

А как смотрел на нее Люсик! У него даже изменилось лицо. Смягчились черты, и улыбка стала какой-то другой. Совсем не так улыбался он, когда рассказывал Варваре анекдот про доктора Ватсона, который пытался отучить Шерлока Холмса курить трубку, ежедневно вставляя оную в свое, простите, анальное отверстие. Но Холмс по-прежнему курил трубку, да и Ватсон уже не мог без нее обходиться. Варенька смеялась до слез, а Люсик смотрел на нее и улыбался с некоторой даже жалостью.

– Да он же ее любит, – не удержавшись, шепнула я Закидонову.

– О чем я тебе и говорил, – также вполголоса ответил он.

– На месте Вари я бы уже сдохла от ревности.

– Подожди, сейчас еще не такое начнется, – усмехнулся Вольдемар. – Думаешь, Анька просто так к нам подошла? Да ей Люсик нужен как собаке пятая нога.

– А зачем же тогда?

– За сексом, – прошептал он. – Анюта у нас барышня раскованная. Ее новый муж смотрит на ее похождения сквозь пальцы.

Как выяснилось впоследствии, Вольдемар меня не разыгрывал. Через какое-то время я заметила, что между Люсиком и Анютой имеет место быть некий невербальный диалог, понятный лишь им двоим. Анюта профессионально стреляла глазами, Люсик вопросительно приподнимал брови, и тогда она неспешно облизывалась, словно ее губы были испачканы вареньем, и красноречиво смотрела на ведущую в уборную дверь.

И тогда Люсик, потупившись и стряхнув Варварину руку со своего плеча, сказал, что ему нужно в туалет и что он скоро вернется. Я наперед знала, что Анюта покинет наше общество через пять минут после его отбытия. Ошиблась я только в том, что пяти минут она не выдержала. Едва Люсик скрылся за дверью, как она поднялась, вежливо со всеми попрощалась и устремилась вслед за ним.

Мне было интересно, как отреагирует на это Варвара.

– Ты не ревнуешь? – осторожно спросила я, несмотря на то что Вольдемар наступил мне на ногу под столом.

– Ревную? – изумилась она. – Кого к кому?

– Люсика к его бывшей жене, – объяснила я. – Тебе не кажется, что между ними что-то есть?

– Вот еще, – фыркнула Варенька, – у тебя зрение не минус восемь случайно?

– Единичка, а что?

– А то! – передразнила она. – Как можно ревновать его к бабе, у которой вислые щеки и черные точки на носу? Ты посмотри на нее и на меня, а потом уже задавай такие глупые вопросы!

Мы с Закидоновым синхронно вздохнули и красноречиво переглянулись. Только одно осталось за гранью моего понимания: как после такой женщины, как Анюта, можно было вообще посмотреть в сторону такой ограниченной тупицы, как моя полуподруга Варвара?!

Глава 6

Как и положено мужчине, который претендует на статус джентльмена, Закидонов вызвался проводить меня до дома. Я согласилась, хотя, если судить по игривому блеску в его светлых глазах, где-то в глубине души он лелеял не совсем джентльменские побуждения.

Положа руку на сердце, я вовсе не была бы против, если бы Закидонов решил ознакомиться с интерьерами моей квартиры. Он красив, приятен и сексапилен, я хороша собой, свободна и как следует подогрета сладким вином, так почему же я должна отказывать себе, любимой, в удовольствии?

Единственное, что останавливало меня, – это мысль о том, что где-то на другом конце Москвы есть Борис Сыромятин. Который, перед тем как утонуть в вязких объятиях Морфея, непременно позвонит мне, чтобы удостовериться, что я не забыла о завтрашнем уроке верховой езды. Ну и пожелать мне спокойной ночи заодно.

Когда я об этом думала, по моей спине бежали мурашки.

– Ну вот мы и пришли. – Возле двери своего подъезда я обернулась к Закидонову и улыбнулась.

– Уже? – Он казался разочарованным, и это мне, несомненно, льстило.

Даже если его истинной целью является тривиальный секс как типичное окончание холостяцкого пятничного вечера, то все равно приятно, что он не «клеит» меня, как дешевую кокетливую девицу, а намекает на то, что я интересный собеседник, в компании которого не замечаешь предательского тока времени.

Ведь в такси мы вовсе не играли друг с другом, обмениваясь украденными у голливудских киногероев стандартными комплиментами. Мы говорили об искусстве. Я рассказала ему о сквоте художников, который мне довелось посетить в Амстердаме. А он в свою очередь говорил о международных выставках, на которых ему перепали дипломы и широкое искусствоведческое признание.

– Увы, все хорошее когда-нибудь кончается. Я рада нашему знакомству. – Окончательно вжившись в роль светской львицы, я протянула ему руку ладонью вниз.

Закидонов немного растерялся, но спохватился быстро и руку поцеловал.

– Настя, вы такая необычная… – В его голосе появились мурлыкающие нотки, что настораживало. – А может быть… Может быть, вы угостите меня зеленым чаем? Я уверен, что у такой девушки, как вы, непременно должен быть зеленый чай.

Усмехнувшись, я подумала, что в моих кухонных шкафчиках можно обнаружить лишь красное вино да тараканьи гнезда. Я почти никогда не ем дома. И чаи предпочитаю гонять в кофейне напротив.

– Во-первых, в зеленом чае много кофеина, так что на ночь его употреблять вредно, – поучительно сказала я, – а во-вторых, уже слишком поздно. Боюсь, мне придется сказать вам «до свидания».

Я знала, что так просто он не отвяжется. Как и любой индивид, стопроцентно уверенный в своей мужской состоятельности и необыкновенной сексапильности, он будет долго морочить мне голову уговорами. Может быть, даже попробует меня поцеловать, надеясь на то, что виртуозные движения его искушенного языка растопят арктический лед моих предубеждений.

Я была настроена на решительную борьбу.

Но Закидонов почему-то сдался сразу же. Я даже обиделась немного и жутко удивилась, когда он сжал мою руку со словами:

– Ну, на нет и суда нет. Вы, Настя, меня простите, я, наверное, глупо себя повел. Мне тоже было очень приятно с вами познакомиться. Я вам позвоню, хорошо?

– Хорошо, – пожала плечами я.

Он шутливо склонил голову, развернулся на каблуках и пошел прочь. Даже ни разу не обернулся.

И пусть такой ход событий целиком и полностью меня устраивал, все равно было в его поведении нечто неестественное. Это странно, но мне показалось, что он как будто бы вздохнул с облегчением, когда я отказала ему в ночном приюте. Как будто бы ему и не надо этого было совсем.

Ну а зачем тогда, спрашивается, он вообще заварил эту кашу?

И после этого кто-то осмеливается говорить, что мужчины – не странные создания…

Поднимаясь по лестнице вверх (лифт был, как всегда, сломан), я подумала: а в этом что-то есть. Я имею в виду в неприступности. Вот когда ты полнокровно ощущаешь великую силу женственности. Вовсе не тогда, когда разомлевший от твоей красоты мужчина смотрит на тебя, чуть ли не облизываясь в предвкушении. И не тогда, когда он торопливо срывает с тебя белье, чтобы добраться до вожделенного тела. А тогда, когда ты, насмешливо попрощавшись, уходишь прочь, в свою никем не согретую постель, и стараешься при этом держать спину попрямее, потому что знаешь наверняка, что он влюбленно смотрит тебе вслед.

Я предвкушала, что остаток этого волшебного вечера проведу наедине с собою, за бокалом вина мечтая о завтрашней верховой прогулке.

Но одинокого вечера не получилось, потому что на последнем лестничном пролете меня поджидал сюрприз.

На подоконнике, прислонившись к грязному стеклу и смешно поджав ножки, устроился мой лучший друг Геннадий. Судя по его плотно сомкнутым векам и расслабленному лицу, Гена крепко спал, а значит, он ждал меня не первый час. Сколько же времени надо протомиться в подъезде, чтобы тебя сморило на неудобном холодном подоконнике!

Я потрясла его за плечо:

– Вставай, чучело!

На чучело он спросонья не обиделся, открыл глаза, улыбнулся и расставил руки в стороны, разминая затекшие мышцы.

– Где тебя носит?

– Я девушка свободная, где хочу, там и носит. А ты-то что здесь делаешь?

– Я мириться пришел, – потупился Гена, – принес сыр бри, французское вино и пончики с кремом.

– Раз пончики, то придется тебя впустить, – вздохнула я, возясь с ключами, – а позвонить не мог?

– Я боялся, что ты и трубку-то брать не будешь, когда увидишь мой номер.

– А если бы я вообще ночевать не пришла? Ладно, заходи уж. Будем пить вино. Только недолго, потому что завтра у меня свидание всей жизни.

Он прошел за мной на кухню и принялся распаковывать продукты. Я поставила чайник и принялась обшаривать холодильник на предмет внезапного нахождения в оном продукта, срок годности которого еще не истек. В итоге мной была обнаружена острая томатная паста и остатки сыра мааздам – из этого всего мог бы получиться неплохой соус для спагетти. М-м-м-м, спагетти с красным вином – прекрасное окончание дня, хоть такие снобки, как Варенька, и говорят, что на ночь кушать вредно.

Я поставила на плиту кастрюльку с водой и велела Генке тереть сыр. Наверное, со стороны мы выглядели как образцово-показательные супруги, которые вросли друг в друга корнями настолько глубоко, что их взаимность давно перестала быть чем-то сексуальным.

Я поделилась этой мыслью с Генкой, он, казалось, был польщен.

Остаток вечера был не таким уж и плохим – тихое позитивное обжорство перед телевизором. Приятная сонливость изредка перебивалась шуточками, тоже полусемейными. В конце концов я отправилась спать, оставив Генку хозяйничать, обустраивая спальное место на раскладушке.

Сквозь сон я слышала, как он в полной темноте что-то напевает себе под нос.

Ранним утром, когда мы с Геннадием, объевшись яичницы с сыром, наконец выползли на лестничную клетку, весело похохатывая, вот тогда и случилась настоящая катастрофа. Он как раз радостно воскликнул, что это была лучшая ночь за последние полгода его жизни и надо бы нам, мол, почаще встречаться. И в этот момент, обернувшись к нему с улыбкой, я увидела вовсе не Генку, а… Бориса Сыромятина!

Сыромятин в линялых джинсах и стильной замшевой куртке стоял на пролет ниже и смотрел на меня взглядом несправедливо наказанного пса.

– Я так и знал, – наконец выдавил он.

А тут еще и Генка подлил масла в огонь, строго спросив:

– А это еще кто такой?

– Да так, никто, – скорбно усмехнувшись, ответил Борис, – всего вам хорошего, мне пора.

Выронив из рук ключи от квартиры и огрев Генку по голове, я бросилась за ним.

– Борь, постой! Это же просто недоразумение!

Догнать его было непросто. Я чуть не упала, зацепившись одним каблуком за другой. Только на улице он остановился и обернулся ко мне, видимо, понял, что я так просто не отстану, что я пол-Москвы пробегу, чтобы схватить его за рукав и все объяснить.

– Ну что еще, Насть?

– Ты все неправильно понял, – я не могла говорить веско, потому что задыхалась от быстрой ходьбы, – это не то, что ты подумал.

– Это классическая фраза из комикса. Что-нибудь еще?

– Но почему ты даже не хочешь меня выслушать? Генка – мой лучший друг, мы тысячу лет знакомы, и между нами никогда ничего не было!

– Ага, только, выходя из твоей квартиры утром, он говорит, что это была лучшая ночь в его жизни. Охотно верю, ты очень сексапильна. Жаль, что я не успел первым. А может быть, наоборот, хорошо, что не стал очередным.

– Да как ты можешь так говорить?! – разозлилась я. – Борь, ну хочешь вернемся, он тебе сам все объяснит. Вернемся вместе, прямо сейчас, чтобы ты знал, что у меня нет возможности его подговорить!

– Зачем мне эти шпионские страсти, от которых веет банальным мордобитием? – сухо улыбнулся Сыромятин. – Пойми, я от всего этого жутко устал… А ведь я сначала не поверил, когда меня насчет тебя предупредили. Убеждал, что ты не такая. Вот дурак!

– Постой, как это – предупредили? – насторожилась я. – Кто предупредил?

– Да какая разница? – поморщился он. – Ладно, Насть, пойду я. И ты беги домой, а то простудишься.

– Так, значит… Значит, верховая прогулка отменяется? – В носу свербило от подступающих слез.

– Выходит, так, – спокойно сказал Сыромятин, перед тем как развернуться и, махнув на прощание рукой, быстрым шагом пойти прочь.

И, глядя на его удаляющуюся спину, я думала о том, какая же я все-таки невезучая и как же я теперь буду незаслуженно ненавидеть Генку. И о том, что приготовленные чистые джинсы так и провисят бог знает сколько времени в шкафу. И еще вот о чем: а что это он говорил насчет того, что его обо мне предупредили?

Кто его мог предупредить, о чем именно, на каких основаниях и главное – за что?

Ни на один из этих вопросов я ответить так и не смогла.

Первый признак весны – это не претендентки на воспаление придатков, раньше времени оголившие ноги, и не желтые шарики мать-и-мачехи, прорезавшиеся из-под стылой еще земли.

Первый признак весны – это когда на улице можно есть мороженое, получая от этого процесса искреннее наслаждение.

Они сидели на лавочке в Александровском саду и ели эскимо.

– Ты все сделал правильно. – Она положила красиво причесанную голову ему на плечо. Весной ей, как и всем другим женщинам, хотелось быть особенной. Вот она и отправилась в модный салон «Тони и Гай», заплатила кучу денег стилисту-британцу и вышла оттуда обновленной и такой красивой, что глаз не отвести. В ее светлых волосах появились едва заметные платиновые блики. Создавалось впечатление, что в ее прическе танцуют солнечные зайчики, которых ей неведомым волшебным образом удалось приручить.

Однако мужчина смотрел не на ее ошеломляющую прическу, а на клумбу с декоративной капустой.

– Не уверен, – вздохнул мужчина, – у меня третий день такое ощущение, как будто бы чего-то не хватает.

– Это пройдет, – предсказала она, – если тебя это утешит, то на твоем месте я бы поступила точно так же.

– И все-таки мне кажется, что она не виновата.

– Вы, мужчины, такие наивные, – протянула она, – пустила домой мужика ночевать и не виновата. У тебя гордость есть?

– Если бы не было, я бы вообще этой проблемой не парился, – разозлился он.

Она погладила его по волосам:

– Успокойся. Ты ее быстро забудешь. И потом, у нас с тобой столько дел.

– Ты права, – со вздохом согласился он, – у меня не будет времени по ней скучать. И нет такого желания, честно говоря… Но все-таки… Ну не могу отделаться от ощущения, что я поступил неправильно!

Стоило мне появиться в понедельник в редакции, как я сразу же поняла, кто столь усердно выстроил паутину козней за моей спиной.

На лице помощницы Сыромятина Аллочки сияла такая торжествующая улыбка, что, даже если бы меня и вовсе никто не подставил, я все равно заподозрила бы неладное.

Мы столкнулись в коридоре. Обычно она проходит мимо меня, как будто бы я не живой человек (старший корреспондент к тому же), а безмолвный мебельный предмет. А сейчас остановилась и даже имела наглость удержать меня за рукав, когда я хотела мрачной тенью прошмыгнуть мимо нее.

– Приветик, – елейным голосом молвила Аллочка.

– И зачем тебе это? – мрачно полюбопытствовала я.

– Что «это»? – как будто бы изумилась она. – А, ты, наверное, имеешь в виду мои новые сапоги, да? – Она вытянула передо мною свою стройную нижнюю конечность.

Сапоги ее были черными, лакированными и длинными. Как у Джулии Робертс в фильме «Красотка». Подумав о Джулии Робертс, я разозлилась еще больше, потому что коварная Алла объективно была даже красивее прославленной дивы. Правда, вспомнив о том, что в вышеупомянутом фильме звезда играла проститутку, я немного успокоилась.

– Я имею в виду Борю.

– Настя… – Она беспомощно огляделась по сторонам. В нашей редакции приветствовались болезненные уколы, замаскированные под невинные реплики. В открытую же не враждовал никто, хотя половина работающих у нас дам отдала бы весь свой гардероб только за то, чтобы другая половина переболела оспой, оставляющей на физиономии характерные рытвинки.

– Не бойся, не съем, – ухмыльнулась я. Мне льстило, что девчонка так меня испугалась, – мне нечего с тобой делить. Ты ему не нравишься.

– Не нравлюсь? – недоверчиво повторила она.

– То есть нравишься, конечно, – пришлось признать мне, – но ничего между вами не будет. Даже просто секса. Вообще ничего.

– Настя, что ты такое говоришь…

– Мне просто надоело притворяться. И не надо делать вид, что очень меня любишь. Я старше тебя на десять лет и все прекрасно понимаю. Кстати, если ты думаешь, что молодость – это твой козырь, то все как раз наоборот.

– Почему? – пробормотала вконец растерявшаяся личная ассистентка Сыромятина.

– Потому что он любит женщин постарше, – расхохоталась я. Обычно я веду себя по-другому, но в то злополучное утро мне нравилось быть именно мегерой. Я знала, что каждая моя новая фраза дает Аллочке небезосновательный повод вкусно обо мне сплетничать. Но остановиться тем не менее не могла. – Умных женщин.

И пусть слова мои прозвучали выверенно красиво, но самым обидным было то, что я даже не до конца верила в то, что говорю. И побаивалась, что в противостоянии «интеллект – лакированные ботфорты» с огромным перевесом вполне могли победить последние.

Через две с лишним недели «холодной войны» с Сыромятиным я окончательно дошла до ручки. Я даже не заметила, как так получилось, что из симпатичной девушки в самом расцвете красоты я превратилась в чучело, от которого боязливо шарахаются встречные прохожие.

– Мать, ты бы хоть голову помыла, что ли, – качал головой Геннадий, который мужественно высиживал по нескольку часов подряд у меня в гостях, выслушивая мои однообразные стенания.

– Не твое дело, – сквозь зубы цедила я, – на твоем месте я бы вообще молчала. Ты мне все испортил.

– Не испортил бы я, так испортил бы кто-нибудь другой, – пожимал плечами он, – ваши отношения были обречены с самого начала.

– Это еще почему? – ощетинилась я.

– Да потому! Потому что он два года спокойно проходил мимо тебя и обратил внимание только тогда, когда ты впрыснула в губы коллаген. Это нормально? Что же, получается, он ценит в женщинах?

– Он обратил на меня внимание, когда я с ним заговорила, – устало возразила я, – губы здесь вообще ни при чем.

Все кончилось, разумеется, тем, что с Генкой я в очередной раз поссорилась – да так, что он в сердцах швырнул в меня ворох пустых пакетиков из-под сухариков «Емеля», которые мы мрачно грызли в процессе вербальной грызни, а я в ответ обозвала его чучелом. После чего он ушел, хлопнув дверью, и я осталась совсем одна.

Это было невыносимо.

Я никогда не подозревала, что свет может сойтись клином на одном-единственном человеке. Неужели вот это чудовище, раздирающее меня на мелкие кусочки изнутри, толкающее в спину по направлению к холодильнику (у меня это с детства – чтобы забыться, надо хорошенько поесть), не дающее уснуть, даже когда организм с ног валится от усталости, красной болезненной точкой пульсирующее в сердце и разрастающееся, как раковая опухоль, – неужели все это и есть любовь?!

В поисках ответа на этот философский вопрос я обзванивала подруг.

Альбина рассудительно заявила, что любовь – это не разрушительная, а созидательная сила, так ей кажется. Я списала ее попытки прослыть умной на молодость.

– И что ты чувствуешь, когда любишь? Что конкретно? – допытывалась я.

– Настька, не знаю, – отмахивалась Альбина, которая и без меня уставала, как ломовая лошадь, на своих репетициях, – веришь ли, я влюблена впервые, в Гришу. И поскольку у нас все в порядке и он тоже меня любит, то я как-то об этом вообще не задумываюсь. Воспринимаю все как должное и просто ловлю кайф.

– Ясно, – отвечала я, а сама ненавидела Алю за то, что у нее, зеленой девчонки, все тип-топ, а я, выдержанная, как дорогой коньяк, опытная женщина, маюсь в ожидании телефонного звонка.

А Танька сказала мне, что любви нет, а самое чистое и светлое на свете чувство – это секс, желательно за деньги. Потому что это хотя бы искренне, в отличие от пресловутых страстей, которые раздирают на куски таких вот доверчивых дурочек, как я.

– Ага, а сама встречаешься со своим Димой, – почти обвинительным тоном говорила я, – еще месяц назад ты говорила, что вообще не посмотришь в сторону мужика, у которого нет хотя бы полмиллиона. А Дима водит тебя в «Ростикс», и ты вполне довольна.

– Это другое, – смутилась Татьяна, – не сравнивай.

– Хочешь сказать, что не влюблена?

– Может быть, и так. Но у нас-то все в порядке. Полное взаимопонимание, мы даже еще ни разу не поссорились. Если бы Димка на меня наорал и ушел, я даже не знаю, что бы я сделала… Наверное, просто забыла бы о нем.

– Почему у всех на свете все в порядке, и только я, я одна мучаюсь? – неизвестно зачем орала я на Таньку, которая вообще была ни при чем.

Как и любая депрессивная женщина, я ненавидела счастливых. Как от чумы, я шарахалась от парочек, которые держались за руки в общественных местах. Как они смеют целоваться на улице, ведь такое поведение наносит мне ощутимый моральный ущерб?! Я мечтала, что в один прекрасный день произойдет чудо, я стану президентом страны и тогда немедленно выпущу закон о смертной казни для тех, кто смеет целоваться в метро! Казнить таких голубков стоит на Красной площади методом публичного повешения. Все несчастные старые девы города будут собираться, чтобы насладиться этим зрелищем.

Вот что еще я резко возненавидела: свадебные кортежи, цветочные ларьки, ресторанные столики на двоих, ароматические свечи, автоматы, торгующие презервативами, парковые лавочки, песни в ритме вальса и сайты знакомств. И все потому, что я была отчаянно одинока, в то время как мужчина, по которому я сходила с ума, как ни в чем не бывало трудился в соседнем кабинете и ежедневно появлялся в редакционном кафе в сопровождении гадко ухмыляющейся ассистентки Аллочки.

И вот однажды я не выдержала.

Рано или поздно такое должно было произойти.

Потому что в глубине души я не из тех, кто годами копит обиду и грусть, плесневеет от собственной тоски и через сотню лет бывает найден в мумифицированном состоянии в собственной квартире.

Я подошла к ним. Прямо в буфете. Это была не обдуманная акция, а спонтанное решение.

Я пришла в буфет в неурочное время, чтобы подкрепиться булочкой, перед тем как ехать на презентацию сингла девичьей поп-группы (знакомые журналистки насвистели мне, что на фуршет можно не рассчитывать, поскольку продюсер девчонок отличается патологической жадностью).

И вот зашла я в кафе и сразу же увидела их – они сидели за угловым столиком, и – ужас! ужас!! ужас!! – он кормил ее с ложечки взбитыми сливками! Боря сидел ко мне спиной, а вот Аллочка, урожденная сука, сразу же меня увидела, хотя и пыталась сделать вид, что целиком и полностью увлечена нежностью своего спутника. Но я-то понимала, что томный изгиб ее близкого к совершенству тела и ее утробные похохатывания адресованы вовсе не Сыромятину, а мне. Юная стерва из кожи вон лезла, чтобы доказать старой замшелой Насте свое превосходство.

Лучше бы она этого не делала – может, все бы и обошлось. Я бы уныло купила булочку и поскорее бы свалила, пряча глаза. Но ее нарочитая разнузданность стала последней каплей.

Как ни в чем не бывало я купила свою булочку и кофе и направилась прямиком к столику, за которым миловалась сладкая парочка.

Взгляд Аллочки заметался, как раненый голубь в тесной комнате, и победная улыбка испарилась с ее перепачканной взбитыми сливками рожи.

– Привет, – улыбнулась я, останавливаясь возле них, – вы не против, если я к вам присоединюсь?

Сыромятин уставился на меня с удивлением – ведь все остальные столики были свободны. Но природная вежливость помешала ему отказать.

– Конечно. – Он положил ложку на стол, не желая продолжать при свидетелях процесс романтического подкармливания ассистентки.

Аллочкины глаза сверкнули недобрым блеском:

– Настя, конечно, присаживайся. Ой, а я почему-то думала, что ты на диете. – Она взглянула на мою булочку с некоторой укоризной.

– Да нет, и никогда не была, – рассмеялась я, – ты разве не слышала, что мужчин возбуждает хороший аппетит, а вовсе не упакованные в «Вондербра» кости.

Она подавилась сливками, а Сыромятин улыбнулся.

– Настя, ты по делу или просто так?

– Если то, что я соскучилась, является делом, тогда по делу, – я больше не обращала внимания на притихшую Аллу и смотрела только на Бориса, – и если желание сказать, что ты был не прав и что Гена мой лучший друг с детства, тоже является делом, тогда я по делу. А если нет – тогда просто так.

Сыромятин взглянул сначала на часы, потом на Аллочку:

– Кажется, вам пора, надо отправить факсы в консерваторию, – деловым голосом заявил он.

– Но я еще не доела, – жалобно вякнула Алла.

– Хочешь, возьми с собой мою булочку? – дружелюбно предложила я. – Тебе не помешает немножко прибавить в весе.

Не удостоив меня ответом, зато наградив весьма злобным взглядом, Алла резко отодвинула от себя вазочку со взбитыми сливками и поднялась из-за стола. Глядя, как она чеканит шаг своими острыми каблуками и как гордо распрямляет плечи, я даже немного ее пожалела. Она ведь думала, видимо, что Сыромятин проводит ее восторженным взглядом, да вот только Борис смотрел исключительно на меня.

– Ну вот, обидела бедную девочку, – укоризненно улыбнулся он, – а ей, между прочим, всего девятнадцать.

– Это значит, что она совершеннолетняя и несет полную ответственность за свое хамство, – равнодушно пожала плечами я.

– Я тоже скучал, – невпопад ответил Сыромятин, – ты уж меня прости… Я тоже позвонить собирался.

– Да что уж там, – вздохнула я, – на твоем месте я бы поступила точно так же, наверное. Ситуация недвусмысленная – из квартиры твоей женщины рано утром вываливается довольный мужик.

– О, а ты моя женщина? – оживился Боря.

Я набрала побольше воздуха и выпалила:

– Видимо, нет, раз ты спрашиваешь. Но собираюсь ею стать.

– Мне бы твой напор, Настя, – развеселился Сыромятин, – я бы давно уже был миллионером… Значит, попробуем еще раз?

– Выходит, так. Только надеюсь, что на этот раз ты пригласишь меня на ужин.

– Как скажешь. Что насчет паба «Молли Гвинс» на Пятницкой? Там очень вкусно кормят. Сегодня?

Я прекрасно знала, что настоящая женщина (такая, как, например, Вивьен Ли в роли Скарлетт) ни за что не ответила бы положительно на приглашение, от которого попахивало самодовольством и снисхождением. На чашах весов были ужин с самым желанным мужчиной на земле и моя разнесчастная женская гордость.

Я знала, какая из чаш перевесит.

«Не позволю ему так распоряжаться своим временем. Он пригласит меня еще раз. Если, конечно, он и в самом деле этого хочет», – подумала я, а мой предательский язык тем временем вышел из-под контроля мозгов и радостно ляпнул:

– Да!

Сама не знаю, как такое могло произойти.

Вроде бы мы четко договорились встретиться в «Молли Гвинс». Я выбрала платье, накрасила глаза и даже достала с антресолей коробку с любимыми замшевыми туфельками нежно-розового цвета, несмотря на то что стоили они почти пятьсот долларов, а на улице была грязная слякоть.

Сыромятин возжелал заехать за мной. Я ничего не имела против, поскольку побуждение это показалось мне проявлением трогательной вежливости и верным признаком того, что я и в самом деле могу быть ему небезразлична.

Как же получилось так, что ни в какой паб мы в итоге не попали?

Встреча двух одиночеств началась даже не со светской беседы, а с того, что он четким отработанным движением опрокинул меня на пол прихожей, и через пару секунд его рука уже фамильярно копошилась в моих трусах.

Я вовсе не являюсь недотрогой, живущей по сценарию, который подразумевает, что промежуток между первым свиданием и первым сексом должен включать в себя минимум пятнадцать ужинов, пять походов в кино и признание в верности до гроба. Когда-то, когда мне было двадцать с хвостиком, я педантично запоминала каждого мужчину, который побывал в моей постели. Мне казалось, что с каждым из них меня навеки соединяет прочная невидимая связь. В бездонном моем сердце нашлось место для всех – и для лишившего меня девственности однокурсника, в которого я была влюблена до слез, и для темнокожего бармена, с которым я переспала в пляжной кабинке для переодевания во время развеселых каникул на Ибице. Сейчас мне почти тридцать, и я даже не могу с полной уверенностью сказать, сколько же у меня было мужчин.

И все-таки почему-то мне думалось, что отношения с Сыромятиным будут вовсе не похожи на все эти однообразные случайные связи, которые развлекали меня все эти годы и частенько начинались именно так, в моей прихожей на полу. Я не была настроена слишком скромничать, но почему-то надеялась на то, что зародыш нашего романа будет созревать неторопливо, а не сразу вырвется на свет бесстыдной моей наготой и его лихорадочным вопросом: «А у тебя презервативы есть?»

Но случилось то, что случилось. И вот мы лежали рядом, и пол под моей спиной был прохладным и почему-то липким, но вставать все равно было лень.

– Что это было? – простонал Сыромятин.

Ну вот, у него еще и амнезия.

– Что бы это ни было… но это было божественно, – ответила я.

– Ты меня уж прости, что я так… – Борис весьма своевременно вспомнил о том, что настоящий мужчина должен быть джентльменом. – Сделать тебе чаю?

– В моем холодильнике повесилась мышь, – виновато улыбнулась я, – там нет ничего, кроме бутылки острого кетчупа. Да и та оказалась там каким-то чудом.

– Тогда, может, все-таки в паб? Я жутко голоден.

– Как скажешь. – Блаженная лень сладким наркотиком растеклась по моим венам. В таком состоянии нет ничего лучше, чем просто быть ведомой.

– Или даже… А может, я схожу в магазин и что-нибудь для тебя приготовлю? Я замечательный повар, а по мне и не скажешь, да?

С ума сойти, ну что за время. Уже второй раз за последний месяц мужчина готовит мне еду. Это был очередной упрек моей совести – Борис Сыромятин готовил, пожалуй, даже лучше домовитого Генки.

Не прошло и получаса, как он вернулся из магазина с заманчиво шуршащими пакетами, выпросил у меня сковородку и весело загремел какими-то ножами и разделочными досками, которые находятся в моей кухне, в общем-то, для красоты и никогда не используются по назначению.

Он так ловко управлялся с продуктами, что наблюдать за ним было одно удовольствие. Ужин удался на славу: греческий салат из свежих овощей и брынзы, бифштекс с кровью, жаренная на сале картошечка и домашняя шарлотка – и на все это у Сыромятина ушло не больше часа.

– За твой кулинарный талант, – подняла бокал я, – я потрясена, раздавлена и пристыжена.

– Да брось, – он явно был польщен, – это ерунда. Вот я тебе как-нибудь лазанью домашнюю приготовлю. Если, конечно, ты меня еще когда-нибудь в гости пригласишь.

– Приглашу, куда же от тебя теперь деваться. В конце концов, должна же я что-то есть.

– Тогда выпьем лучше за это, – рассмеялся Борис, – за твой вечный голод. Который заставит тебя позвонить лучшему повару в Москве. То есть мне.

Я вспомнила Таньку, которая любила с умным видом говорить, что три часа после первого секса определяют, как будут развиваться отношения и будут ли они иметь место вообще. По ее версии, если мужчина видел в своей страстной партнерше лишь сексуальный объект, то после первого соития она становится ему чуть ли не противна. Он как бы пресыщается ею, словно жирным тортом, обжирается ее ласками до тошноты, так что всю последующую жизнь у него будет стойкая аллергия на данный продукт. Но бывает и по-другому: всего лишь несколько минут близости делают двух знать не знавших друг друга людей почти родными. Десять минут назад ты не смогла бы назвать дату его рождения или даже его фамилию. Пять минут назад ты страстно целовала его, а он шептал тебе какие-то бессвязно-влажные благоглупости. А минуту назад ты поняла, что если он по какой-то причине вдруг из твоей жизни исчезнет, то ты не понаслышке узнаешь, что такое депрессия и тоска.

Ту ночь мы провели вместе.

Мы спали рядышком на моем стареньком недовольно поскрипывающем диване, который был слишком узок для двоих. Если говорить о моей интимной жизни, то у меня было много приключений. Мне доводилось заниматься сексом в лифте, на балконе в двадцатиградусный мороз, в туалетной кабинке самолета, в кинотеатре (а однажды даже в Театре оперетты), в кустах возле моего подъезда. Но я не могу вспомнить, когда в последний раз мужчина провел со мной ночь.

Когда мне этого хотелось.

Когда я чувствовала себя счастливой и легкой.

Когда, наконец, в половине девятого утра я телефонным звонком разбудила Альбину, чтобы лихорадочным шепотом сообщить ей, сонной и злой:

– Алька! У меня есть ровно пять минут, чтобы посплетничать! Он принимает душ. А я… Я, кажется, влюбилась!

– Я тебя ненавижу, – сказала женщина, не глядя на него, – ты мне всю жизнь сломал.

– Ну прекрати. – Он подлил ей вина и виновато улыбнулся. – Это пройдет.

– Не знаю, – засомневалась она, – такого раньше не было. Мне страшно.

– Ну что ты, я же здесь, с тобой, вот он я. – Он взял обеими руками ее ладошку. Пальцы у нее были ледяные. И вообще – такой маленькой она была, худенькой, ссутулившейся, что ее хотелось немедленно сжать в объятиях, согреть, накормить, отвести в ЗАГС, чтобы не расстраивалась, и потом всю жизнь защищать от бытовых невзгод. В свое время он купился как раз на это обманчивое впечатление беззащитности и фарфоровой хрупкости.

Он повторил:

– Это пройдет. Это страсть.

Она внимательно посмотрела на него – в приглушенном свете ее серые глаза казались почти черными. Как и большинство женщин, в вопросах межполовых отношений она была почти ясновидящей.

– Надеюсь, – она попробовала улыбнуться, – надеюсь, что пройдет. Наверное, тебе лучше знать. Но если нет… Ты прости, но я этого так не оставлю.

Глава 7

Иногда, глядя на мою энергичную подружку Альбину, я думаю: а почему же я сама в ее возрасте была совсем другой? Почему я толком не знала, чем мне было бы интересно зарабатывать на жизнь? За кого хотелось бы в идеале выйти замуж? Чего добиться, к чему прийти?

Я всегда была спонтанной, я думала, что придет время, и я влюблюсь именно в того, кто мне нужен. И найду свою работу. Уверенно займу свою нишу – только не стоит торопить события. И к чему я в итоге пришла? Мне двадцать девять лет, опасный возраст, предшествующий комплексу тридцатилетия. У меня ничего нет за душой, кроме съемной квартиры и шкафа, доверху забитого шмотками, продав которые я могла бы купить не самый плохой автомобиль (но это только теоретически, потому что мои ношеные шмотки никто не купит). Я не была замужем, у меня нет детей. У меня было черт знает сколько мужчин, но ни один не оставил в моей душе хоть какой-нибудь, пусть даже трагический, след. Я живу ровно и скучно, я точно знаю, что завтрашний день не принесет никаких новостей, кроме новых попоек, новых клубов и новых бойфрендов. Я – типичная прожигательница жизни, и, скорее всего, меня ждет одинокая старость, единственной отрадой которой будут бесконечные воспоминания о былых горячих деньках.

Аля другая.

Она тоже не против отправиться в субботу в клуб «Пропаганда», напиться почти до беспамятства, порвать ночь в клочья с брюнетистым незнакомцем, а потом встретиться за поздним завтраком с подружками и делиться ночными впечатлениями, весело и сонно.

Однако ее легкомысленность обманчива, потому что у Али есть четкая жизненная стратегия.

В отличие от меня.

Мы сидели в модном баре «Постскриптум», курили яблочный кальян на молоке, и Альбина рассказывала о своем новом любовнике (впрочем, она с ходу принялась называть его «любимый», хотя ранее адептом романтической дури не слыла). А я молча слушала и восхищалась. Ну почему так получается – у меня, взрослой бабы, в личной жизни – черт-те что, а эта малолетка уверенно и мудро строит конструктивные отношения с серьезным, обеспеченным мужчиной! И все у нее распланировано на пять лет вперед.

– Он предложил мне подписать контракт на пять лет, – говорила Аля, – эксклюзивный.

– Ты имеешь в виду брачное соглашение? – не смогла удержаться я. – Такой срок он тебе отпустил?

– Я имею в виду продюсерское соглашение, дура набитая, – огрызнулась Альбина. – Если я его подпишу, то буду иметь право работать только с ним, с Гришкой.

– А тебе это вообще надо? – засомневалась я. – Я, конечно, ничего в музыкальном бизнесе не понимаю…

– Если не понимаешь, то и не лезь! – отрезала Аля.

Я на нее не обиделась. Я знала, что ее беспричинная агрессия на самом деле обусловлена тем, что она сама не уверена в правильности собственного решения.

– На самом деле у меня тоже есть сомнения, – вздохнула Аля, – то есть, с одной стороны, я понимаю, что я еще никто и ему нужны какие-то гарантии. Он же в меня вкладывает не только труд, но и личные деньги. А с другой стороны… Гриша неопытный продюсер. Вдруг у него ничего не получится? Через пять лет мне будет сложно начать все сначала.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что через пять лет я уже буду слишком старой для шоу-бизнеса, – простодушно объяснила она мне, почти тридцатилетней.

– Сволочь ты, Алька, – усмехнулась я.

– Такова жизнь, Настена… А все же как бы на моем месте поступила ты?

– Не знаю, – замялась я. – Алька, мне сложно тебе советовать. Но если обратиться к интуиции… Почему-то мне кажется, что здесь что-то не так.

– Что ты имеешь в виду? – напряглась Альбина.

– Слушай, а может быть, тебе ограничить его хотя бы тремя годами?

– А пойдет ли он на это?.. Настька, я чувствую, что сейчас нахожусь на самом важном перепутье в жизни. Если я сейчас сделаю что-то не так, то все испорчу.

Борис Сыромятин был для меня самым близким и самым далеким человеком одновременно.

С одной стороны, я знала о нем все. Если, конечно, в неопределенную категорию «все» вкладывать не фактический материал его жизненного резюме, а те особенные секретные тонкости, которые знают друг о друге только самые близкие люди.

Я знала, что он любит жирную узбекскую кухню и терпеть не может аскетичную японскую. Я знала, что у него под левым коленом есть тонкий белый шрам – повредил ногу во время катания на гидроцикле. Я знала, что брюнеток он любит больше, чем блондинок (во всяком случае, очень на это надеялась). Я знала, что просыпаться он любит под французский шансон. Я много чего еще знала: что невинности он лишился в пятнадцать лет с одноклассницей, что его трижды выгоняли из университета из-за безалаберности, что каждую субботу он ездит в Битцу на конные прогулки, и всегда в эти дни в его кармане тает тростниковый сахар, который он везет в подарок кобылке по имени Удача.

Я знала о нем все.

С другой стороны, я не знала о нем ничего.

Так повелось, что встречались мы раза три в неделю. Я делала вид, что такой расклад вполне меня устраивает, хотя, если бы он предложил видеться каждый день, я была бы обеими руками «за». Но Сыромятин ссылался на работу и вызванную ею катастрофическую усталость.

– Но у тебя не такая уж и большая занятость, – удивлялась я, – тебя после обеда в офисе никогда не застать.

– Журналиста ноги кормят, – улыбался он. – Настя, если бы я работал только в журнале, то давно умер бы от голода. И мы бы с тобой уж точно не смогли бы тусоваться в ресторанах и кино.

– И чем же ты зарабатываешь? – Меня интересовало все, что относится к моему мужчине.

А он почему-то не спешил делиться со мной информацией.

– Это совсем не интересно, Настена. Чего я только не делаю, и фотографирую, и перевожу, и пишу. Не стоит это твоего внимания.

Мне было обидно, а он этого не понимал.

Альбинка и Таня говорили, что я не права. И что если я и дальше буду столь безапелляционно требовательной, то Сыромятин свинтит от меня к какой-нибудь более понимающей красотке.

– Странная ты, Настя, – Татьяна смотрела на меня во все глаза, – раньше ты такой никогда не была. Это же несовременно – держаться за мужскую брючину, когда вокруг тебя целый мир. У тебя должна быть своя жизнь, насыщенная и интересная. А Сыромятин твой – только часть этой жизни, и не более того.

– Ты начиталась феминистских трактатов, что ли? – насмешливо удивилась я.

– Между прочим, мы с Димкой тоже пару раз в неделю всего и видимся.

– Ну, это скорее не из-за него, а из-за тебя, – возразила я, – ты у нас гулена, и одного Димки тебе явно маловато.

– Ну почему, ему тоже так удобно. Он же фотограф, постоянной работы у него нет, он жутко устает.

– И мы с Гришей тоже, – вырвалась на передовую Альбина, – по телефону разговариваем почти каждый час. А так… У него то переговоры, то он ездит смотреть новые студии, то проводит какие-то кастинги.

– Разве он не только с тобой работает? – удивилась я.

– Сейчас да, но в будущем планирует раскручиваться, – лаконично объяснила Аля.

– Значит, вы думаете, что это нормально? – уточнила я. – То, что он мне так мало времени уделяет.

Альбина и Танька в унисон заохали и развернули наигорячейшую дискуссию о том, что современные отношения между мужчиной и женщиной – это вам не страсти Ромео и Джульетты и не медленно разгорающаяся любовь мистера Дарси и Элизабет Беннет. В современной Москве так: либо ты получаешь все и сразу же, либо тебя лаконично отвергают, предпочтя кого-нибудь еще. А если будешь сопли жевать, вместо того чтобы активно действовать и, как пропагандируется в известном рекламном ролике, брать от жизни все, – то так и останешься на жизненной обочине.

– Ты слишком многого от него хочешь, – рассудила Танька, – он же современный мужик. У него дел по горло и вечный стресс. Ему надо ухитряться держаться на плаву, а тут ты со своими проблемами.

– То есть ты думаешь, что он меня любит? – На самом деле задавать такой вопрос Таньке, которая в глаза Сыромятина не видела, было по меньшей мере глупо.

И все же сердце мое совершило сложнейший акробатический кульбит, когда она, нахмурившись и будто бы и вправду проанализировав поступившую к ней информацию, ответила:

– Я думаю, что, скорее всего, да.

Любовь – это маятник, который услужливо доставляет тебя от безысходной депрессии к бездумному блаженству. Вчера я была самой несчастной женщиной в Москве, ненавидящей телефонные аппараты за то, что они либо не звонят, либо говорят не тем голосом, который я жажду услышать. А сегодня я парила над весенним грязным асфальтом, ела на улице эскимо, несмотря на то что ветер был холодным и на мне не было шарфа, болтала, смеялась и готова была расцеловать всех встречных прохожих.

Вроде бы все было хорошо, и отношения наши развивались с закономерной неторопливостью классического сентиментального романа. Но одна тревожная мысль все же не давала мне покоя и мешала насладиться близостью мужчины, который из разряда «волнующее развлечение» давно перешел в категорию «возможная любовь».

Его «бывшая».

Женщина, которая, по слухам (распускаемым одинокими редакционными барышнями), сломала ему жизнь и оставила на его сердце незаживающее, больно саднящее клеймо.

Когда я об этом задумывалась, мне становилось так обидно, что хотелось плакать. Пусть я знала, что нравлюсь ему, пусть все у нас было в целом замечательно (великолепный секс, почти полное доверие, сотни эсэмэсок в день и шутки, понятные только нам одним), но все равно я не могла бы сказать наверняка, любит ли меня Борис Сыромятин. Иногда мне казалось, что точно – да. В такие моменты я словно на невидимых крыльях летала, и все бытовые неурядицы казались не стоящими внимания мелочами. С моей физиономии не сходила блаженная улыбка идиота, который настолько погружен в свой примитивный, но светлый внутренний мир, что просто не замечает внешних проблем. Я была невинным маленьким ребенком, для которого каждое мгновение было интересной новостью, а жизнь состояла сплошь из открытий.

Но иногда я вспоминала, что до меня у него была другая, та, на которую он, возможно, смотрел иначе, еще более нежно, к которой он был привязан настолько болезненно, что, возможно, ее призрак в один прекрасный день вытеснит из его жизни реальную меня. Когда я думала об этом, мне становилось страшно. Мое настроение портилось, как погода в горах, и я без повода начинала к Сыромятину придираться. Он относился к моим нападкам снисходительно, говорил: у тебя, мол, Настя, характер сложный. Знал бы он, в чем именно состоит основная сложность, – так, может быть, перестал бы меня мучить, сам не отдавая себе в этом отчета. Либо успокоил бы меня раз и навсегда, либо набрался бы мужества сделать неприятное признание, после которого мы снова стали бы абсолютно чужими.

Может быть, логичнее всего было бы с ним обо всем этом поговорить, но я никак не могла набраться смелости.

Я прекрасно понимала, что женщина, злобно сравнивающая себя с былыми пассиями своего кавалера, заведомо обречена на провал. Потому как то, что осталось в прошлом, – не считается. Прошлого не существует – так учит восточная философия.

И я бы никогда – поверьте мне, никогда! – не стала расспрашивать Бориса о ней.

Если бы в один прекрасный день не обнаружила ее нижнее белье в шкафу моего мужчины.

Разумеется, я не рылась в его вещах в смутной мазохистской надежде найти там какую-нибудь улику, намекающую на возможность его измены. Дело было так: он оставил меня в своей квартирке на Сретенке, а сам отправился в гастроном, чтобы закупить продукты для романтического ужина. Предполагалось, что в его отсутствие я буду наслаждаться ненавязчивым обществом телевизора, а также вымою голову и поставлю на запись видик, поскольку Сыромятину не хотелось пропустить какой-то баскетбольный матч. И вот в ванной я обнаружила полное отсутствие полотенец. Без задней мысли открыла шкаф и… на самом видном месте увидела кружевной бюстгальтер, который мне, ясен пень, не принадлежал.

Первой моей реакцией была острая кислородная недостаточность и резкий выброс адреналина в кровь. Потом брезгливо, двумя пальчиками я приподняла бюстгальтер, этот жалкий символ моей непутевости, чтобы получше рассмотреть предмет, который, возможно, станет причиной разрыва с Сыромятиным.

Был он сиреневым и явно очень дорогим. Мне также пришлось констатировать, что грудь его хозяйки была несравнимо больше моей собственной – мне о таком размере приходилось только мечтать. Модные прозрачные лямочки. Кружева ручной работы. Я поднесла кружева к лицу – теперь всю оставшуюся жизнь буду ненавидеть аромат духов «Ультрафиолет» от Пако Рабанна.

Не надо было этого делать, но я не удержалась и приложила бюстгальтер к себе. Жалкое зрелище – что и следовало ожидать.

В замке повернулся ключ.

Я даже не потрудилась спрятать находку обратно в шкаф, потому что точно знала – промолчать у меня не получится. Так вот и получилось, что вошедший Сыромятин, румяный, веселый, нагруженный шуршащими пакетами, застал меня перед зеркалом, почти голую, с чужим лифчиком в руках.

И сначала он развеселился было, но потом разглядел бюстгальтер повнимательнее и переменился в лице. Я смотрела на него – спокойно и выжидательно. Я надеялась, что он рассмеется, положит пакеты на стол, а потом подойдет, притянет меня к себе, ласково обзовет дурындой и скажет, что эту вещицу оставила у него сестра или двоюродная племянница. Тогда я ему поверю, и все у нас будет хорошо.

Но Борис, вздохнув, спросил:

– Откуда это у тебя?

Я кивнула в сторону распахнутого шкафа:

– Извини. Я не хотела рыться в твоих вещах, мне просто понадобилось полотенце.

Он прямо в уличных ботинках протопал в комнату – на светло-бежевом ковровом покрытии оставались мокрые грязные следы. Аккуратно сложил пакеты на диван. Достал из буфета початую бутылку коньяку, налил себе в винный бокал. Я смотрела на него во все глаза, никогда не видела Сыромятина таким. Он казался мне самым адекватным и психически уравновешенным человеком на земле.

Он скинул куртку, уселся за стол, залпом выпил золотистую жидкость. И сказал:

– Мы жили вместе. Настя, ты меня пойми, если можешь. Тебе не к кому ревновать.

Я перевела взгляд с него на сиреневый бюстгальтер, который все еще держала в руках. Может быть, и не к кому, зато у ревности моей была конкретная форма.

– Я больше с ней не общаюсь… То есть перезваниваемся иногда, но между нами давно уже ничего нет. Просто друзья.

– Просто друзья не хранят в шкафах нижнее белье друг друга, – пробормотала я, наконец отшвыривая лифчик в сторону.

Он поморщился так болезненно, как будто бы я швырнула на пол ни в чем не повинного крошечного щенка. Эта гримаса была для меня как пощечина.

– Я попробую объяснить, – вздохнул он, – ты уж выслушай меня, пожалуйста. А там уже сама решишь, стоит ли связываться со мной таким…. Не хочешь выпить?

Я беспомощно кивнула. Он вынул из шкафа второй бокал и плеснул в него коньяку. Что-то подсказывало, что вечер будет грустным и пьяным.

– Где-то там в пакетах есть сыр, – сказал он, – нарежешь?

– Потом разберемся с сыром, – я уселась в кресло напротив него, – мне сейчас ничего в горло не полезет. Лучше расскажи.

– Ну ладно. – На меня он не смотрел. Взгляд Сыромятина уперся в сервант, за пыльноватыми стеклами которого были аккуратно расставлены разнокалиберные бокалы. – Я тебе уже говорил, что те сплетни, которые ходят обо мне в редакции, несостоятельны. Я вовсе не герой-любовник, не половой гигант. И с женщинами мне не везет. Когда-то была одна… Особенная… И вот после нее ничего у меня не клеится.

Меня затошнило. Бокал пришлось поставить на стол. Неужели все вот так вот и закончится? Его обидным, прямолинейным монологом? Особенная… А я? Я разве не особенная для него? Просто одна из тех, с которыми ему «не везет»?

– С самого начала наш роман был обречен. Мы познакомились на презентации в галерее антиквариата почти два года назад.

А я ведь помнила ту статью. «Открытие галереи китайского антиквариата… в интерьерную моду снова входят этнические мотивы». На освещение этого события мог отправиться любой корреспондент нашего журнала, в том числе и я. Если бы я поехала писать о китайском антиквариате, Борис Сыромятин никогда не познакомился бы с той, что носит сиреневые лифчики и пользуется духами «Ультрафиолет». Если бы я не была столь ленивой, читала бы все приходящие в редакцию пресс-релизы, вместо того чтобы просто выбрасывать их в мусорное ведро или вероломно подкладывать на столы других журналистов… если бы я была организованной, собранной и любила свою работу, ничего подобного не произошло бы.

Как это глупо. Зачем я занимаюсь самоедством? От судьбы не уйдешь – если бы Сыромятин не пошел в галерею китайского антиквариата, то он мог бы познакомиться с этой женщиной в любом другом месте.

– Она была женой очень богатого человека. Я с такими девушками вообще не общаюсь обычно, потому что понимаю: ну что я могу им дать? На ней была такая шуба и такие туфли… Туфли с шубой – символ шика. И тонкие щиколотки. Но она сама зачем-то ко мне подошла.

Ненавижу богатеньких девочек. Тех, кому не надо когтями вырывать у судьбы материальное благополучие, тех, кому и так все дано. И все, что от них требуется, – быть красивыми и оригинально разбрасывать направо и налево кем-то заработанные большие деньги: «шубка с туфельками», подумать только! «Тонкие щиколотки»! Да у меня у самой щиколотки не хуже, разве я виновата в том, что живу, черт побери, в Ясеневе и каждый день полтора часа провожу в метро?! Интересно, эта фря в шубе когда-нибудь спускалась в подземку в час пик? Или тепличные создания вроде нее ездят исключительно на «Мерседесах» представительского класса, управляемых профессиональными шоферами?

Я почти никогда не ношу каблуки. Не потому, что мне не идут, а потому что к вечеру от таких туфелек начинают ныть ноги. Я рабочая лошадка, и растоптанные кроссовки – вот мой удел.

– Я влюбился. Она тоже. Я предлагал ей развестись, но она только посмеивалась. Что ей было ловить в моей квартирке, когда она сама жила в пятиэтажном коттедже?

Ну, конечно, так я и думала. Такие девочки меряют жизнь не эмоциями и чувствами, а условными единицами. Если бы она связала свою жизнь с Сыромятиным, то фиг бы ей удалось носить туфельки с шубой.

– Мы не так-то долго и встречались. Меньше полугода. А потом случилось ужасное – нас застукал ее муж. Его охранники меня избили, и даже ей немножко досталось.

– Бедненькая, – невольно вырвалось у меня.

Борис посмотрел на меня укоризненно, всем своим видом демонстрируя, что моя саркастическая улыбка здесь неуместна.

– После этого муж ее бросил. Выгнал из дома и обанкротил. Мы расстались.

– Почему? Раз она стала свободной, почему вы не могли быть вместе?

– После всего этого у нее немного поехала крыша, – вздохнул Боря, – она все время говорила о деньгах. Волновалась, как же она теперь будет жить? У нее, конечно, оставались какие-то запасы, но немного, тысяч пять долларов всего. А тратила она очень быстро.

Тысяч пять долларов. Для избалованной девки в шубе и туфлях это ничтожная сумма, годная лишь для того, чтобы бездумно спустить ее на побрякушки. А для меня – целое состояние. Моя официальная зарплата – четыреста пятьдесят условных единиц ежемесячно. Еще долларов триста удается заработать рекламными репортажами. Чтобы накопить пять тысяч, мне придется чуть ли не полгода экономить на милых женских радостях типа внепланового шопинга.

– Наверное, тебя это раздражает, – виновато улыбнулся он, – но ведь ее тоже можно понять. Она жертва обстоятельств. Она просто привыкла жить вот так, и все. Совершенно не умела экономить. Когда у нее были деньги, она о них и не задумывалась. А когда кончились – то вдруг стали для нее смыслом жизни. Настя, это было невыносимо. Она все время говорила о деньгах, о том, как бы ей их раздобыть. С ней стало невозможно общаться.

– Я чего-то не поняла, ты жалуешься, что ли? – усмехнулась я. – Неужели ты раньше не понимал, что руководит такими вот девочками? Она вышла замуж по расчету, а тебя завела в качестве развлечения. Деньги всегда были для нее смыслом жизни, просто ты этого не замечал. Потому что смотрел на ее щиколотки.

Мне инстинктивно хотелось уколоть его побольнее, но Сыромятин даже не обиделся.

– Да, многие мои друзья так думали. Они говорили, что только сумасшедший мог связаться с такой девицей. И только я один разглядел в ней ранимого человека, загнанного в угол.

Я еле удержалась от рвавшегося наружу неприятного сухого смешка. Надо же было так выразиться – «загнанный в угол ранимый человек»! И о ком это все – об изнеженном создании, которое зябко кутается в норковую шубу и не знает, что это такое – каждый день вставать в половине седьмого утра, чтобы успеть кое-как помыть голову перед отбытием в офис.

– Она хотела вернуться к мужу, оставила меня. Но тот ее не простил. И тогда она решила найти себе нового мужа-миллионера.

– Несомненно, ей это удалось, – хмыкнула я, – на продавца всегда найдется покупатель.

– Не удалось, – развел руками Боря, – до сих пор не удалось. Она, бедная, мается, мечется. Отирается по каким-то ночным клубам. Все надеется, что ей попадется богач, который ее полюбит. Иногда у нее бывают подходящие любовники, но почему-то никто из них не хочет на ней жениться.

– Неудивительно, – ухмыльнулась я, – кто же захочет жениться на девушке, которая обшаривает сомнительные клубы в поисках живого воплощения роскоши и готова на все, чтобы прыгнуть к подходящему объекту в постель. Кому нужна жена, которая давно пошла по рукам?

– Не надо так о ней, – вяло попросил он, – она несчастный человек… И я тоже.

– Ну а ты здесь при чем? – Не обращая внимания на неодобрительный взгляд Сыромятина, я подлила себе коньяку. – До сих пор ее любишь?

Я посмотрела на сиреневый бюстгальтер, валяющийся в углу, в пыли, и у меня тоскливо сжалось сердце. Ну и что мне теперь делать? Хотя что делать – это как раз понятно. Встать, вежливо попрощаться, постаравшись не опуститься до бытового хамства и завистливых оскорблений, собрать свои вещички, которые уже успели прижиться в его квартире (зубная щетка, фен, крем для лица, халат), лаконично попрощаться и больше никогда не отвечать на его звонки. А столкнувшись с ним в редакционной курилке, трусливо отводить взгляд.

Ну почему так получается? Что же я такая невезучая?

– Не люблю, – сказал Сыромятин. – Все это слишком сложно. Все равно она всегда присутствует в моей жизни. Она звонит мне и докладывает о своих мужчинах, я рассказываю ей о девушках, с которыми у меня отношения. Мы стали друзьями, но…

– У тебя осталось к ней сексуальное влечение, – догадалась я.

– Настя! Дай мне договорить. Никакого влечения давно нет. Все, что осталось, – это родственные чувства и, может быть, небольшое чувство вины. Ведь если бы не я, то она бы до сих пор была замужем.

– Ничего себе! – возмутилась я. – А она чем думала, когда завела интрижку, прекрасно зная о характере своего супруга?!

– Это сейчас вообще неважно. Самое главное – другое.

– Что же? – Пусть его «не люблю» спасательным кругом маячило перед моим носом, но все равно мне было как-то не по себе. Хоть режьте меня, ну не могла я понять, что же он имеет в виду. И почему он хранит этот чертов лифчик среди чистых полотенец в своем шкафу.

– Мы оба с ней словно прокляты, – с видом самым что ни на есть серьезным сказал Сыромятин, – мы вроде оба искренне хотим наладить жизнь. Правда, ей нужны деньги, а мне отношения. Но все равно – обоим попадаются только недостойные типы и гулящие женщины.

– Это ты про меня? – развеселилась я.

– Нет, что ты, – спохватился Борис. – Не так давно я познакомился с девушкой на уроке верховой езды. Мы начали встречаться, а потом… Потом моя бывшая пассия узнала, что эта девушка… в общем, что она раньше была проституткой. На меня словно ведро ледяной воды вылили.

– Постой, – нахмурилась я, – а откуда твоей бывшей, как ты выражаешься, пассии вообще обо всем этом известно?

– Ну, у нее такие связи, – загадочно протянул Сыромятин, – она за меня волнуется и хочет мне помочь.

«Ага, или просто пытается удержать тебя на коротком поводке», – услужливо подсказал внутренний голос, вечный оппонент моего оптимизма.

– Потом случилась та же самая история. Моя новая девушка работала в банке. Казалось бы – серьезный человек. Она была скромной, носила жемчужные бусы и гладкую прическу. И что ты думаешь? Выяснилось, что она снялась в порнофильме!

– Откуда ты узнал?

– Оттуда же, – одним уголком губы усмехнулся он, – попросил навести справки. Конечно же, эту банкиршу фигову я тоже по соответствующему адресу послал. Идем дальше. Преподавательница аэробики из фитнес-центра.

– Она оказалась королевой стриптиза? – предположила я.

– Хуже, – мрачно ответил Боря, – с ней вроде бы все было гладко. Только вот в итоге она изменила мне с генеральным директором этого самого фитнес-клуба. Неслабо, да?

– И об этом тебе тоже рассказала твоя бывшая… м-м-м-м, пассия?

– Нет, я их сам застал. Очень было забавно, тем более что случилось это тридцать первого декабря. Я решил заехать к ней на работу без предупреждения, хотел вручить ей подарок. – Он залпом опрокинул коньяк. – Моя последняя девушка была певицей. И о ней я тоже узнал кое-что неприятное. А ведь я собирался на ней жениться!

Подвыпивший Сыромятин выглядел старше своих лет. Глаза его были испещрены мириадами красных прожилок, а бледность (ничего общего не имеющая с аристократизмом) придавала его облику нездоровый вид. Мне стало его жалко. Я протянула руку через стол и погладила Бориса по голове. Он потерся небритой щекой о мою ладонь.

– Слушай, – мне в голову запоздало пришла пугающая мысль, – а обо мне ты ей тоже рассказывал?

– Конечно, – ответил Сыромятин, – если честно, я рассказывал о тебе и раньше. Она расспрашивала о девушках, которые работают в нашей редакции. Ты не думай, Насть, она хороший человек и искренне хочет, чтобы у меня все сложилось.

«Что-то я в этом сильно сомневаюсь», – подумала я, но озвучивать эту мысль, понятное дело, не стала.

– Если честно, она сама посоветовала мне обратить на тебя внимание.

– Что? – удивилась я.

– Она сказала, что все девушки в нашей редакции вертихвостки и только ты не вызываешь у нее никаких подозрений. Я показывал ей все фотографии с наших корпоративных вечеринок.

– То есть ты встречаешься со мной по ее протекции, что ли? Но это же просто смешно! – Я отдернула руку, как будто бы вместо щек у Сыромятина были две раскаленные сковороды.

– Настя, ты меня совсем не слушаешь, – грустно резюмировал он, – это было еще осенью, почти полгода назад. Я тогда посмеялся только, и все. Я не думал, что так получится. Правда, когда ты пригласила меня на ужин ни с того ни с сего, я об этом разговоре вспомнил.

– И что, на меня ей не удалось собрать компромат?

– Настя, все не так. – Его взгляд беспомощно заметался по комнате. – Она не шпион, который собирает компромат и портит мне жизнь исподтишка. Она человек, который хочет помочь. Но и это неважно. Я вообще о другом пытался тебе сказать.

– О чем же? – Я подняла на него глаза.

– О том, что столько лет я только и делал, что оставался в дураках… и вот теперь… Я до сих пор не могу в это поверить, но… И никакого подвоха, и… Я запутался! Если бы я мог тебе все рассказать по порядку… Короче, Настя, мне кажется, что я тебя люблю!

В последнее время они виделись все реже и реже, предпочитая лаконичное телефонное общение личным встречам.

Каждый раз, когда он слышал в телефонной трубке ее голос, мужчина чувствовал себя виноватым. Хотя, если разобраться, она сама заварила эту кашу, а он был вообще ни при чем.

Ее нервы были натянуты, как гитарные струны. Она тосковала, скучала по нему, а он ничего с этим поделать не мог. Иногда у него появлялась вероломная идея вообще не брать трубку, когда она звонит. Быть может, даже сменить номер, переехать куда-нибудь, затеряться в огромном мегаполисе, чтобы она ни за что не смогла его найти. Иногда он об этом думал, хотя и знал наверняка, что этого не случится. Не сможет он так с ней поступить. Хоть в последнее время он все чаще сомневался в ее нужности, но все же он еще был немного от нее зависим. Слишком крепка была невидимая нить, их соединяющая, чтобы разрывать ее так резко, одним махом.

– Я так и знала, – она больше не нападала на него, она скорее уговаривала, – я так и знала, что этим все закончится. Сколько времени вы уже вместе?

– Не знаю, не считал, – соврал он, – я чувствую себя подлецом.

– Ты и есть подлец, – равнодушно констатировала она, – одно дело просто поиграться с легкомысленными девчонками… А совсем другое… вот так.

– Самое страшное, что я ничего не могу поделать, – пожаловался он, – разве что бросить вторую… Но я завязан с этим продюсерством. Этого я тоже сделать не могу, впервые в жизни работа стала для меня чем-то интересным.

– Положа руку на сердце, я сомневаюсь, что из твоей продюсерской деятельности получится что-то путное, ты идешь по ложному пути. Неправильный репертуар, безвкусная певица, нет связей.

– Я думал, что мне поможешь ты, – растерялся он, – мы же так изначально и договаривались. Я дрессирую певицу, а ты мне помогаешь ее раскручивать.

– Но мы не договаривались, что ты в это время влюбишься в постороннюю девку, – отрезала она.

– Я не… – начал было он, но осекся.

– Ну что «не»? – насмешливо переспросила она. – Хочешь сказать, что до сих пор любишь меня?

Он промолчал.

– Подруга, у меня появилась замечательная идея! – воскликнула телефонная трубка голосом давно опостылевшей мне приятельницы Варвары.

– Что же за идея? – скептически поинтересовалась я. – Опять хочешь подсунуть мне какого-то модного художника?

Звонок Вари застал меня в интернет-кафе, которое находится напротив здания нашей редакции. Иногда, когда атмосфера в офисе становится невыносимой, я ухожу в это милое уютное заведеньице, чтобы тихо-мирно писать свои репортажи за чашечкой капучино с обезжиренными сливками и низкокалорийной яблочной шарлоткой. Очень удобно – ведь тексты можно сразу же по Интернету отослать редактору.

– А вот и нет, – ничуть не оскорбившись, лукаво заявила она, – скажи, у тебя с загранпаспортом все в порядке?

Я сразу же заподозрила неладное. Что еще можно от Варвары ожидать?

– А что?

– Если ты стоишь, то лучше сядь. Я нашла тебе работу.

– Спасибо, у меня уже есть одна. – Я покосилась на компьютер. Меня поджидало три незаконченных репортажа, которые я собиралась быстренько дописать, чтобы свалить домой с чистой совестью.

– Это не насовсем. Четыре дня займет всего. В общем, один мой хороший знакомый, главный редактор элитного журнала путешествий, ищет корреспондента, который мог бы отправиться на Кабо-Верде и написать о своей поездке эксклюзивный репортаж. Естественно, все за счет компании, плюс пятьсот баксов за статью, плюс сто баксов в день командировочные. Сильно, да?

– Постой, а сама-то ты почему не ухватилась за такую возможность? – удивилась я.

Зная характер Варвары, я могла бы поклясться, что ничего из этой затеи, такой заманчивой на первый взгляд, не получится. Но все равно приятно было откинуться на спинку не слишком удобного офисного кресла и, прикрыв глаза, на пару секунд представить себе залитый солнцем пляж, белоснежный песочек, кудрявые океанские волны, кокосовое молоко и свежевыжатый сок какой-нибудь папайи. Интересно, папайя произрастает на Кабо-Верде? Надо бы залезть в Интернет и уточнить.

– Вопрос в самую точку, – вздохнула Варя. – Я бы очень хотела поехать, но не могу. Люсик пригласил меня на выходные в Лондон. Сама понимаешь, разве могу я отказать Люсику?

– Ты все еще веришь, что у вас что-то выйдет? – Я не могла упустить шанс подколоть сию неприятную особу. – Даже после того, как познакомилась с Аней?

– А у него с Аней давно ничего нет. – То ли Варвара была не по годам наивна, то ли у нее хватало самообладания не обсуждать с посторонними девицами интрижки и роковые привязанности мужчины, которого она надеялась заполучить. – В общем, на Кабо-Верде я поехать не могу. Поэтому, когда меня попросили кого-нибудь порекомендовать, я сразу же вспомнила о тебе.

– А почему так много платят? – резонно поинтересовалась я.

У меня была знакомая, Надя, которая трудилась в туристическом журнале. Никогда ей не обламывалось больше двухсот условных единиц за материал. А иногда она и вовсе работала бесплатно, просто за то, что ей предоставляли возможность на халяву посетить какую-нибудь экзотическую страну.

– Потому что журнал элитарный, выпускается ограниченным тиражом, – после паузы объяснила Варя.

Врать она не умела, это всегда было ее отличительной чертой. Я сразу просекла, что она юлит и что-то здесь не так.

– Прекрати, – усмехнулась я, – ты когда-то тоже имела отношение к журналистике. Ты знаешь, сколько реально платят в журналах. Каким бы тиражом они ни выпускались.

– Настя, какая же ты зануда, – с наигранным легкомыслием воскликнула она, – непросто, наверное, тебе на свете живется.

– Так что это за работа? Я должна ехать одна?

По ее молчанию я поняла, что наконец-то попала в точку.

Варвара напряженно сопела.

– Что ты молчишь? Вот в чем подвох, да? Это не просто журналистское задание, я должна кого-то сопровождать, да?

– За такие деньги могла бы и сопроводить, – разозлилась она, – к тому же речь идет всего о четырех днях!.. Так уж и быть, я могу с ними поговорить, и они увеличат тебе гонорар. Получишь семьсот долларов за статью и двести командировочных в день.

Мне стало смешно.

– Мне не настолько нужны деньги, Варь.

– К тому же он совсем не противный. Ему всего тридцать два года, ты представляешь, какая это удача? Да с такими мужиками обычно забесплатно девочки по миру катаются. И девочки гораздо более крутые, чем ты.

– Вот и пусть найдет себе такую крутую девочку.

– Но он заинтересовался именно тобой! – в отчаянии воскликнула она.

– А откуда он вообще обо мне узнал?

– Я рассказала, – проныла Варвара. – Ты ничего не подумай такого, я просто о тебе рассказывала. О том, что ты была моей подругой, что мы перестали общаться, а потом случайно встретились.

– И только на этом основании он мною заинтересовался? – хмыкнула я. – Придумай что-нибудь поправдоподобнее. И вообще, мне не нравится, что в последнее время ты постоянно занимаешься сводничеством.

– Я? Да я же просто…

– Ладно, не оправдывайся, – перебила я, – только вот учти, что если так будет продолжаться и дальше… То мы опять перестанем общаться до тех пор, пока случайно не встретимся на улице через много лет. А поскольку Москва – город большой, то вероятность такой встречи будет крайне мала.

Глава 8

Сама не знаю, какая нелегкая занесла меня в «Флер Д’Оранж», один из самых дорогих и изысканных свадебных салонов Москвы.

Вот как получилось: в субботу я встала раньше обычного, убила несколько часов в бессмысленных шатаниях по неприбранной квартире, выстирала свою любимую юбку и пришла к выводу, что норма общественно полезных субботних дел мною уже выполнена. А перспектив приятного досуга нет никаких: Борис уехал брать интервью у какого-то андеграундного питерского художника, Альбина была безнадежно занята репетициями, а Танька мрачно сослалась на предменструальный синдром и встречаться отказалась. Единственный человек, который в последнее время всегда был к моим услугам, Варвара, надоела мне до рвотных позывов. Так что мне не оставалось ничего, кроме погружения в блаженное одиночество со всеми «комплектующими»: телевизором и набиванием желудка высококалорийной гадостью, от которой на следующий день покрываешься противными розовыми прыщами.

Решив не поддаваться слабости, я надела джинсы и свитер, собрала волосы в непритязательный пучок и отправилась на одинокую субботнюю прогулку по городу. Не лучшее, кстати, занятие для самоутверждения. Потому что в Москве, с ее почти нью-йоркскими ритмами, девушки если и разгуливают поодиночке, то исключительно в целях шопинга. Все остальные гуляют парочками.

И вот, медленно бредя по Ордынке, я вдруг увидела в витрине белоснежное свадебное платье такой красоты, что просто взять и пройти мимо было невозможно!

Я остановилась как вкопанная, хотя никогда раньше за мной не наблюдалось такой пугающей сентиментальности. Я не из тех, кто плачет навзрыд при просмотре финальных титров мелодрам со счастливым концом, и не из тех, кто умиляется хорошеньким щенкам или близнецам в коляске. Мой бывший бойфренд, когда я заявила: «С меня довольно!» – и велела ему собирать чемоданы, так и сказал: ты, мол, Настя, слишком циничная, нехорошо так.

Так что авторитетно заявляю: если вы считаете себя циничной и не склонной к сантиментам особой, взгляните на то самое свадебное платье, которое так внезапно и неосторожно смутило мой субботний покой.

Было оно длинным, но не пышным, как вазон для сливочного десерта, а нежно облегающим безупречные ноги пластмассового манекена, струящимся вдоль них, как морская пена вдоль ног рожденной ею богини любви.

И я вдруг подумала: неужели в моей непутевой жизни так ни разу и не состоится праздник, на котором я буду блистать в таком вот наряде принцессы? Не то чтобы мне резко захотелось прибиться к тихой гавани замужества, я никогда не была сторонницей стереотипов. Это была просто по-детски глупая, наивная обида – неужели я хуже тех, кто в данный момент придирчиво роется в ассортименте этого вот магазина, выбирая волшебный свадебный наряд?

Кстати, а ведь я никогда не получала брачных предложений. Никогда!

Странно, что это раньше меня не тревожило. Мне двадцать девять лет, у меня было несколько серьезных романов и миллиард бестолковых интрижек. Но никто и никогда, даже в шутку, даже заведомо зная о моем отказе, не предлагал мне составить его счастье и разделить с ним будни, праздники, деньги, а также стиральную и посудомоечную машины.

Может быть, дело не во мне, просто время сейчас такое?

Я откопала в недрах сумки мобильный телефон и набрала Танькин номер.

– Танечка, милая, я все знаю про твой предменструальный синдром, и все-таки, будь другом, ответь на один вопрос.

– Ну! – немногословно отреагировала подруга.

– Тебя кто-нибудь когда-нибудь замуж звал?

– Настя, ты чего? – удивилась она.

– Да ничего. Ты просто ответь: звал или не звал?

– А за какой период времени?

Такой ответ ничего хорошего не предвещал, и все же для чистоты эксперимента я уточнила:

– За всю жизнь.

– А считать только тех, за кого я теоретически собиралась замуж, или вообще всех? – окончательно добила меня Танька.

– Вообще всех, – прошептала я.

– Тогда раз восемь. Не считая, конечно, одного придурка, нашего соседа по даче, который даже со мной ни разу не разговаривал, но тем не менее однажды приперся к моим родителям просить моей руки. Мне было тогда четырнадцать лет, представляешь? – рассмеялась она.

– Ясно, – сухо ответила я, – ну ладно, это все. Конечно, если у тебя не появилось желание встретиться с депрессивной подругой.

– Я бы с удовольствием, – замялась Татьяна, – но сейчас никак не могу. Может, вечерком, а?

– Ну ладно, созвонимся.

Потом я позвонила Альбине, у которой, насколько мне известно, вообще ни одного серьезного романа не было (не считать же за серьезные отношения любовь с продюсером Григорием, которого она нам еще даже ни разу не показала). Хоть кто-то меня утешит. Ну и наплевать, что мы с Алькой находимся в разных весовых категориях – у нее еще не сошли следы юношеских прыщей, а я уже замазываю корректором первые морщинки.

– Алло, Настя? Я сейчас говорить не могу! – раздался в трубке звонкий Алин голос.

– Репетируешь, что ли? – Я умилилась ее работоспособности. – Я на секунду.

– Что-то случилось?

– К несчастью, нет. Моя жизнь скучна и однообразна. Но я не по этому поводу звоню. Вот ответь мне, Аля, на такой вопрос: тебя когда-нибудь замуж звали?

– А что, ты под венец собралась, что ли? – рассмеялась она.

– Не за кого, – отрезала я. – Так звали или нет?

– Ну звали пару раз, конечно.

– Ладно, – приуныла я, – тогда я тебе потом позвоню.

– А в чем прикол-то? – удивленно переспросила Аля. – Это был какой-то тест?

– Социологический опрос, – брякнула я, – для нашего журнала.

Ну вот. Теперь картина прояснилась окончательно. Мои подруги – обычные миловидные горожанки, свободолюбивые, но в любой момент способные оперативно свить семейное гнездо. А я – моральный урод, которому до старости суждено одиноко скитаться по Москве и прятать злые слезы при виде роскошных свадебных нарядов.

Мелькнула дикая мысль: «Да ну всех к черту, вот возьму и куплю его». Ну или не куплю, а хотя бы померю.

В магазине пахло свечным воском, новыми тканями и свежим кофе, который незамедлительно предложила мне администраторша. Даже не поинтересовавшись, а может, я не потенциальная покупательница, а просто перепутала двери. Согласившись на кофе, я сделала вывод, что цены здесь заоблачные, иначе с чего она так распинается.

– Здравствуйте. – Ко мне подошла ласково улыбающаяся продавщица, ухоженная блондинка лет двадцати с небольшим. – Во-первых, мои поздравления.

Я заметила, что на ее пальцах характерных колец, свидетельствующих о наличии спутника жизни, не наблюдается. Бедная девочка. Окажись я на ее месте, уволилась бы через три дня, предварительно нахамив подвернувшимся под руку счастливым невестам.

– Спасибо, – немного удивилась я, – а с чем?

Она немного неестественно рассмеялась:

– Ну как же, с самым важным событием в вашей жизни! Я сразу могу отличить невесту от обычной девушки.

– Вот как? – развеселилась я. – И по каким же признакам, позвольте узнать?

– Во-первых, только у невест светятся глаза, – принялась заученно перечислять она, – во-вторых, только у невест бывает такой мечтательный вид. А в-третьих, – она лукаво улыбнулась, – только невесты заходят в наш магазин, чтобы выбрать платье!

Да уж, талант психолога из этой особы так и прет. Рассказать ей, что ли, что глаза блестят у любой женщины после порции хорошего секса или сужающих сосуды глазных капель, что мечтательный вид может быть и у брошенной жены, которая детально представляет себе, как ее обидчика переедет трамвай, да и в этот дурацкий магазин может зайти любая женщина, просто так, из любопытства!

– С вами все в порядке? Вы такая бледненькая, – встревожилась эта дурочка.

– Все просто замечательно, – одним уголком губы усмехнулась я, – просто я немного нервничаю. Как невеста.

– Понимаю, – просияла она. – Что ж, пока моя ассистентка варит кофе, мы можем приступить, не так ли? Присядем вот сюда. И для начала вопрос – какой невестой вы хотите быть: классической, экстравагантной, в стиле вамп или, может быть, авангардной?

Она выложила на колени массивный блокнот в кожаном переплете и на полном серьезе приготовилась записывать мои пожелания.

Ну не дура ли?

Да еще в этот самый момент администраторша притащила поднос с кофе и конфетами. Кажется, моя невинная шалость зашла слишком далеко. Теперь даже неудобно признаваться, что я вообще замуж выходить не собираюсь.

– Классической или авангардной? – настаивала навязчивая девица.

– Я хочу быть… невестой, – вздохнула я. И вместе с вырвавшимися на волю словами поняла, что они вовсе не так пусты, как могло бы показаться. Что я и вправду хочу. И дело тут не в красоте увиденного мною наряда, а в том, что у меня есть Сыромятин и с ним я – хоть на край света. Это он, он, сам того не зная, привел меня к этому свадебному салону и заставил вздыхать над платьем. Это из-за него я, кажется, сейчас это самое платье примерю и увижу себя невестой.

– Как это остроумно! Может быть, в таком случае посмотрим наш каталог?

– На самом деле мне уже приглянулось одно платье, – призналась я, – то, что выставлено в витрине.

– Ах это! Сказать вам по секрету, – она интимно понизила голос, видимо, в этом салоне приветствовалось доверительное отношение персонала с клиентами, – если бы я выходила замуж, я бы выбрала его же.

«Не лучшая реклама для платья», – подумала я, глядя на ее обесцвеченные, но уже отросшие у корней волосы и на разной длины ногти, покрытые мерзким оранжевым лаком.

– Вы можете его примерить, сейчас я попрошу снять его с манекена. Только боюсь, что вам придется подождать. У нас всего одна примерочная, и там сейчас девушка, – вежливо объяснила продавщица.

И вот через несколько минут я стояла в очереди в примерочную кабинку, держа в руках волшебное воздушное чудо, от которого ощутимо попахивало духами «Ангел» от Тьерри Мюглера – видимо, незадолго до меня сей шедевр решила примерить какая-то любительница душных сладких ароматов.

А в примерочной суетилась какая-то нервная девица. Мне были видны только ее ноги, обутые в красные туфельки «Прада». Во мне вдруг проснулась классовая ненависть к особе, которая мало того что может позволить себе такую обувку, так еще и является подлинной невестой, а не фиктивной, как я сама.

– Черт возьми, для кого предусмотрены эти платья? – бормотала девица, и не подозревая, что у нее появилась благодарная слушательница. – Для Кейт Мосс, что ли? Или для пациентов с хронической анорексией? Почему я не влезаю ни в одно?! Нет, если бы я и правда выходила замуж, ни за что не пришла бы в этот салон!!!

– Послушайте, а вы что, тоже замуж не выходите? – навострила уши я.

Напряженное сопение за занавеской уступило место загадочному молчанию.

После паузы неуловимо знакомый голос испуганно поинтересовался:

– А что, меня могут за это оштрафовать?

– Нет, вы не поняли, – развеселилась я, – я не сотрудница магазина. Просто я тоже пришла сюда померить платья, хотя замуж меня никто не звал!

Глупо, наверное, было начинать разговор с незнакомкой, лица которой я так и не видела, но знал бы кто, какой душевный подъем я испытала, узнав, что помимо меня в магазине находится еще одна обманщица!

Теперь мы можем представиться друг другу и, может быть, даже вместе пообедать и заодно обсудить, до чего же нерешительны и трусливы современные мужики.

Занавеска медленно отъехала в сторону, и я оторопела – ведь мне вовсе не надо было знакомиться с лженевестой номер два, потому что это была… моя лучшая подруга Татьяна!

– Что ты здесь делаешь?! – хором воскликнули мы.

И хором же ответили, скромно потупив глазки:

– Да вот, ничего особенного, платьице примеряю…

– Нет, правда, Тань, – насела на нее я, – ты соврала мне, что у тебя предменструальный синдром, а сама приперлась втихаря в магазин для новобрачных, чтобы купить свадебное платье?! Ты выходишь замуж, я ничего об этом не знаю, и ты еще называешь меня лучшей подружкой?!

– Остынь, – Танька завертела головой в поисках врагов, то есть сотрудников магазина, которые могли бы нас разоблачить, – замуж я пока не собираюсь, естественно. Но… Эх, Настька, юность-то проходит!

– Ты объелась грибов? – мрачно уточнила я. – В наше время юность длится до сорока пяти лет включительно.

– Да? – захлопала глазами она. – А что же потом?

– А потом начинается вечная молодость, – усмехнулась я. – Знаешь, после того как я посетила клинику пластической хирургии, я вообще не боюсь возраста… Но зачем тебе понадобилось платье?

– Да так… – Она опустила глаза. – Вдруг захотелось увидеть себя, молодую и красивую, в подвенечном наряде… Только ни одно платье на меня не налезло… Постой, Насть, а ты-то как тут оказалась?

– Шла мимо, – вздохнула я, – увидела в витрине платье и растрогалась.

– Ты? Ни за что не поверю.

– Вот и такое бывает, представь себе. Так ты будешь просить другой размер?

– Да ну его, – смутилась Татьяна, – глупости все это.

– Ну почему же. – Я покосилась на ворох кружев, который держала в руках. – А я, пожалуй, примерю.

– Вот я посмеюсь, глядя на тебя! Подумать только, Настька – невеста!

– Ничего смешного, – ощетинилась я, и в этот момент откуда-то сзади раздался капризный юный голос:

– Девушки, вы так и будете топтаться возле примерочной? Тут, между прочим, другие люди есть!

Мы с Танькой синхронно обернулись, мы были в полной боевой готовности отшить беспардонную невесту, которая мало того что на самом деле намеревается посетить Дворец бракосочетаний, так еще и имеет наглость торопить тех, кого замуж так никто и не позвал. Мы обернулись и застыли в недоумении, потому что наглой девкой оказалась… наша общая подруга Альбина. Ее брови были хмуро сдвинуты к переносице, а в руках она держала отливающее серебром и украшенное гусиным пухом платье.

Сообразив, кто находится перед ней, Аля открыла рот и захлопала глазами.

– И ты здесь? – Танька первой пришла в себя. – Ты-то здесь зачем?!

– Я… да вы не обращайте внимания, я просто… – замямлила Альбина, и тут взгляд ее уткнулся в платье, которое я держала в руках. – Постой, Насть, ты замуж выходишь, что ли?!

В ее глазах был такой завистливый ужас, что на минутку у меня возникло искушение соврать ей про роскошную церемонию бракосочетания, которая мне якобы предстоит. Но Татьяна меня опередила:

– Не волнуйся, никто замуж не выходит. Если, конечно, ты не собираешься огорошить нас новостью.

– Не собираюсь. – Альбина каким-то нервным резким движением повесила приготовленное для примерки платье на вешалку. – Знаете что, пойдемте пить кофе в «Альдебаран». Кажется, нам нужно кое-что обсудить.

Последовав Алиному примеру, мы тоже избавились от воздушно-кружевной свадебной ноши и вслед за нею устремились к выходу.

– Постойте, – кричала нам вслед ошарашенная продавщица, – вы даже мерить не будете? Вас что-то не устроило? Я могу заменить платья!

Мне даже жалко ее стало, ведь девчонка так старалась, распиналась, кофе угостила. От двери я с извиняющейся улыбкой обернулась:

– Не волнуйтесь, платья замечательные. Мы просто передумали.

– Покупать? – тупо уточнила она.

– Замуж выходить, – расхохоталась я, выбегая вслед за девчонками на улицу. – Ох, девочки, представляете, что она о нас подумает? Кофе выжрали и убежали!

А через десять минут мы уже вкушали фруктовый пирог в уютном зале кофейни «Альдебаран» и запивали его согревающим чаем с имбирем. Настроение каждой из нас резко скакнуло вверх. Это закон природы – общие неудачи и комплексы воспринимаются не так болезненно, как свои собственные. Разделенное горе – меньше.

– Ну и что это за чертовщина? – хохотала я. – Не так-то часто можно встретить знакомых даже просто на улице. А тут – увидеть лучших подружек в том месте, где их быть не должно по определению. Да еще в одно время!

– И не говори, – смутилась Татьяна, – ни дать ни взять колдовство. Девочки, я и сама не знаю, что на меня нашло. Просто утром встала, взглянула на себя в зеркало и подумала: ну сколько можно так? Я не живу, а время убиваю. И только с появлением Димки все как-то завертелось.

Мы с Альбиной переглянулись.

– Как вы думаете, может быть, он и правда моя судьба?

– Тань, ну это тебе решать… – сказала я, – только вот неделю назад, помнится, ты говорила, что даже не влюблена.

– Это все так сложно, – протянула Татьяна, глядя не на нас, а в меню. – Надо еще что-нибудь съесть, у меня от сладкого мозги на место становятся. В общем, пропадаю.

– Я тоже, – вместо того чтобы высмеять Танькину невесть откуда взявшуюся сентиментальность, выпалила Альбина, – только о нем все время и думаю. Мне надо репетировать, о текстах думать, а я не могу. Пою грустную песню, а у самой рот до ушей.

– Думаешь, из этого может что-то получиться? – спросила я. – Почему тебя в свадебный салон-то понесло?

– Никаких намеков он мне не делал, если ты об этом, – вздохнула Аля, – колец не дарил, с родителями не знакомил. Скорее это мое внутреннее ощущение… Как будто бы на этот раз что-то может измениться… Я могла бы стать другой, и все благодаря ему.

– Метко! – восхитилась Танька. – Вот и у меня то же самое. Как вы думаете, может, мне самой ему предложение сделать?

– Сделай, если хочешь, чтобы он сбежал от тебя за тридевять земель, – усмехнулась я, отворачиваясь.

И почему иногда так тянет гадость подружке сказать? Может быть, я боюсь, что Татьяна с Альбиной вырвутся из того круга, по которому мы столько лет, словно ослики за морковкой, бегаем? А меня оставят позади в качестве приятного свидетельства безбашенной юности и будут возвращаться ко мне телефонными голосами, поздравляющими с днем рождения, Новым годом и Восьмым марта… Мы столько лет шли вперед в ногу, и вот лидеры вырываются к новым вершинам, а я – единственная – плетусь в арьергарде…

Послушать их, так у обеих свадьба не за горами. Пусть они не получали красноречивых помолвленных колец, пусть они увязли в трогательных сомнениях и боятся верить во всамделишные улыбки судьбы, лично им адресованные. Но блеск, который плещется в глубине их неуверенных взглядов, не спутаешь ни с чем. Я сразу распознаю взгляд женщины, у которой есть любимый мужчина.

А я?..

– Насть, ты чего? – удивилась Танька. – Какая муха тебя укусила.

– Извини, – вздохнула я, – наверное, простая бабская зависть.

– Чему же ты завидуешь? – удивилась она. – У тебя же у самой все наладилось с этим твоим Сыромятиным.

– Как сказать… С одной стороны, наладилось, с другой… Девочки, он какой-то немного отмороженный.

– В смысле – отморозок? – развеселилась Аля.

– Да иди ты, – беззлобно усмехнулась я, – в том смысле, что он вроде бы и рядом, но все равно не подпускает близко.

– А что ты хочешь, вы же общаетесь всего ничего, – передернула плечами Татьяна.

– Да я не о том, – поморщилась я, – просто он постоянно заставляет меня сомневаться. Когда я вижу его, мне кажется, что у нас все, как говорится, на мази. Но как только он выходит за дверь, я начинаю сомневаться и мучиться.

– Это обычное дело, – неуверенно сказала Аля.

– Я же не вчера на свет родилась, – ухмыльнулась я, тонко намекая, что кое-кто мог бы закусить свое мнение фруктовым пирогом и, пережевывая его, помалкивать, потому что все же разница в возрасте у нас ощутимая, – у меня сто раз были романы. Но… все было как-то по-другому. Я ведь ничего о нем не знаю, девочки.

– В смысле? – удивилась Танька. – Вы же работаете вместе.

– Вот именно. Я не знакома с его друзьями, о его прошлом я не знаю ничего, кроме того, что была какая-то роковая любовь…

– Ты думаешь, что он все еще… – Аля округлила глаза, – все еще к ней… неравнодушен?

– Да нет, – досадливо отмахнулась я, хотя такая мысль мне, как барышне мнительной, естественно, приходила в голову, и не раз.

– Знаешь, а я как-то до этого самого момента об этом не задумывалась, – сказала вдруг Татьяна, задумчиво побалтывая изящной ложечкой в кофейной чашке, – я ведь тоже мало чего о своем Димке знаю. И даже ни разу не была у него в гостях.

– Да ладно вам, девочки, – легкомысленно воскликнула Аля, – если уж на то пошло, Гриша тоже не знакомит меня со своими друзьями и не водит к себе. Но у нас на это просто нет времени, потому что мы заняты подготовкой моего альбома! Я не думаю, что такие мелочи и в самом деле что-то значат.

Мы с Татьяной не стали ее разубеждать.

Я всегда мечтала быть шикарной женщиной. Такой, как Элизабет Тэйлор (естественно, в молодости) или, на худой конец, хотя бы как Моника Беллуччи. Иногда я подолгу рассматриваю фотографии голливудских кинодив (благо это в некотором роде входит в мою работу, ведь я тружусь в журнале, специализирующемся именно на светской хронике) и пытаюсь понять: ну что такого особенного есть в них, чего нет во мне самой? Неужели пресловутый шик состоит только в том, чтобы два раза в месяц ходить на педикюр и на маникюр раз в неделю, получать умеренные дозы ультрафиолета в солярии, уметь носить накладные ресницы так, чтобы ни у кого не возникало и мысли об их возможной фальшивости, и отбеливать зубы у стоматолога?

И пусть я иногда проделываю вышеописанные процедуры, но все равно не сказала бы, что у меня холеный вид. Вот вроде бы и прическу сделала, и волосы облила жидким силиконом для здорового блеска, и ногти темно-вишневым лаком намазала, но как научиться не сутулиться, и не мять юбку в давке метрополитена, и не проливать на себя кофе, и не смазывать губную помаду во время еды, и не пачкать туфли?

Обо всем этом я раздумывала, стоя у стены в главном зале закрытого загородного клуба, куда меня и на порог не пустили бы, не будь я корреспондентом журнала «Мир звезд». Потому что сюда не были вхожи даже примелькавшиеся прожигатели жизни, которые по пятницам тусуются во «Фреше», а по субботам в «Зиме», которые профессионально проходят фейсконтроль и с головы до ног упрятаны в «Гуччи». Это было заведение исключительно для миллионеров, их любовниц и жен – ну, или тех, кто мог каким-либо образом их развлечь – звезд эстрады, топ-моделей, самых дорогих исполнителей стриптиза обоих полов, куртизанок, которые и сами могли бы сойти за миллионерш, если, конечно, к ним не присматриваться слишком пристально.

Я стояла у стены и маленькими глоточками пила коктейль, состоящий из перемолотого в блендере льда, клубники и текилы.

Никто не обращал на меня внимания, как будто бы я была не красивой девушкой в платье от «Миу Миу» (подделка, но кто поймет?), а настенным барельефом.

Самым страшным было то, что я знала, точно знала причину своей невидимости. Зачем рассматривать малоинтересную меня, когда вокруг расхаживают создания такие холеные и роскошные, как будто бы их обработали в «Фотошопе».

Девушка в полупрозрачном платье из бледных кружев – ее лицо словно выточено из слоновой кости, на ее щиколотке – крупная татуировка, изображающая дракона с разинутой пастью.

Воздушное силиконовое создание – предмет гордости какого-то хирурга-пластика. Безупречно вылепленные скулы, надутые губки, грудь, которая размером могла бы посоперничать с гордостью самой известной силиконовой порнозвезды Лолы Феррари. Неестественно, но как же красиво, черт возьми!

Молодая женщина с примелькавшимся лицом – приглядевшись, я узнала в ней одну из первых русских топ-моделей, прославившуюся в Париже. Да судя по всему, ей уже под сорок, так почему же она выглядит намного свежее, чем я?!

Короче, каждая вторая женщина, присутствовавшая в клубе, могла бы украсить обложку любого журнала мод. Исключением были я и несколько несвежих теток с усталыми лицами, зато в явно купленных с подиума платьях.

И еще… и еще моя приятельница Варвара, которая, конечно, пыжилась изо всех сил, чтобы походить на упакованную по всем законам миллионерского быта конфету, однако для этого ей не хватало ни изящества, ни правильности черт, ни банального роста.

Варя тоже стояла у стены и тоже вертела в руках бокал, из которого заманчиво выглядывал бумажный зонтик. Ее взгляд немного затравленно бегал по помещению, она пыталась кому-то приветственно улыбаться, но окружающие ее отчего-то (то есть я уже объяснила, отчего именно) игнорировали.

Мне стало ее жалко, и я решила к ней подойти.

– Варя! Не ожидала тебя здесь увидеть.

С радостной улыбкой она обернулась, но, увидев меня, немного помрачнела.

– Привет. А ты-то здесь какими судьбами?

Несмотря на то что в этом изумленном «а ты-то» было столько пренебрежения, я не обиделась. Зачем обижаться на каких-то и так уже богом обиженных Варек, которые оценивают все и вся по только им одним понятным критериям.

– Да вот, буду писать обо всем этом безобразии статью. А ты здесь с Люсиком?

– В том-то и дело, что нет, – досадливо поморщилась она. – У меня здесь почти нет знакомых… Слушай, а Закидонов тебе не звонил?

– Нет, – рассмеялась я, – а что?

– Он говорил, что собирается позвонить. Ты ему, кажется, понравилась.

– И он мне тоже, – честно призналась я. – Он, конечно, герой не моего романа, зато очень интересный и интеллигентный человек.

– Не герой твоего романа? – сузила глаза Варя. – Фу-ты ну-ты! Да ты хоть представляешь себе, сколько у него поклонниц?

– Могу представить, – вежливо сказала я.

– Знаешь, мне кажется, что ты должна ему позвонить.

– Я? – удивилась я. – Это еще зачем?

– Поблагодари его за прекрасный вечер. Скажи, что соскучилась. Что там обычно мужчинам говорят.

– Вообще-то я обычно сама мужчинам не звоню.

– Предрассудки, – хмыкнула Варвара. – Ты случайно не в каменном веке родилась? Пригласи его куда-нибудь. В кино. Или в гости.

– Ты же сказала, что он вроде как сам звонить мне собирается.

– Закидонов – звезда, – серьезно объявила Варенька, – мало ли какие у него дела. Хочешь, я тебе телефон его дам? Позвони.

– Да ну, глупо как-то. Спасибо, конечно, что так печешься о моей личной жизни.

– Мне-то что, – пожала плечами Варвара, видимо почувствовав, что и у дружеского внимания есть свои пределы. – Ну а сюда ты надолго?

– Не знаю. Это от меня не зависит. Мне сказали написать небольшой очерк об этом клубе, надо интервью у хозяина взять. Я к нему уже подходила, и он сказал, что потом сам меня найдет. Вот поговорю с ним – и скорее подальше отсюда.

– Тебе здесь не нравится? – изумилась Варвара, ловко пристроив свой опустевший бокал на поднос пробегающего мимо официанта.

– А тебе нравится, выходит? – усмехнулась я. – И что же конкретно, хотелось бы знать? Здесь же ничего не происходит. Все ходят, пьют, трындят ни о чем и друг друга рассматривают.

– Зато здесь… все. – В слово «все» Варвара вложила всю свою душу. Было очень заметно, насколько же ей хочется тоже примкнуть к данной социальной категории.

– Все равно никто из этих «всех» не хочет с нами общаться, – поддела я ее.

Варенькино лицо дернулось, как будто бы она была жертвой казни на электрическом стуле. По всему видать, ей было невыносимо, что я поставила на одну ступеньку ее (платье от «Кензо», туфли «Сержио Росси», брюлики в ушах, призрак богатого супруга за спиной) и себя (костюмчик а-ля Италия, но на самом деле рыночного происхождения, полусапожки, купленные за пятьдесят баксов в подземном переходе, золотая цепочка, подаренная бабушкой на выпускной, и отсутствие бойфренда).

Вот сейчас она наконец-то на меня разозлится. Как пошлет куда подальше! И тогда я смогу отойти от нее с обиженным лицом и внутренней ухмылкой и больше не нести бремени опостылевшего приятельства.

Но получилось не так. Варенька взяла и обиду проглотила. И это было более чем странно, потому что, как я уже говорила, в былые времена она была девушкой в высшей степени ершистой. Что же с ней произошло, кто ее так обломал? Куда испарилась элементарная гордость, в конце концов?

– Может, и так, – вздохнула она. – Видела бы ты, как тут ко мне раньше все кидались. Когда я замужем за Жориком была.

– Что ж развелась?

– Долгая история, – скривилась она. – Слушай, а хочешь, я тебя к хозяину клуба этого подведу? Сможешь взять спокойно свое интервью!

Предложение было заманчивым, но я так и не поняла, а в чем же здесь подвох. Ну с какой стати Варваре за меня хлопотать, она же меня всегда недолюбливала? Неужели и вправду она изменилась и теперь искренне хочет со мной дружить?

– Я его хорошо знаю. На самом деле, это он мне приглашение на сегодняшнюю тусу и прислал. Пойдем. – Она подхватила меня под руку.

Я решила, что терять мне все равно нечего, и, послушно увлекаемая решительной подругой, была подведена к невысокому, средних лет кавказцу. Он носил бордовый костюм-тройку, мусолил в пальцах нераскрученную сигару, а на окружающих смотрел так, словно все они были его холопами.

– Гога, это моя подруга Анастасия, – почти шепотом сказала Варя, чуть ли не поклонившись ему.

Он даже не удосужился улыбнуться или хоть как-то дать понять, что информация была им воспринята и осмыслена.

– Анастасия – журналист, – залебезила Варя, окрыленная тем, что противный тип хотя бы не повернулся спиной и не ушел, – и она хочет взять у вас интервью. И она попросила меня вас свести. Вы же меня помните, я…

– Помню, – перебил Гога, – а журналисту Анастасии я уже сказал, что занят. Впрочем, если это не займет много времени, то валяйте.

– Не займет, – заверила я его, обрадованная тем, что можно наскоро расправиться с работой и покинуть заведение, где торжествует махровый снобизм.

Пожалуй, в качестве противоядия мне придется зарулить по дороге домой в максимально загаженную пивнушку и дернуть по кружечке «Балтики» с барменом, который то и дело сплевывает на пол через выбитый в пьяной драке передний зуб.

Я вынула из сумки потрепанный блокнот, взглянув на который Гога брезгливо поморщился, и задала ему несколько заранее заготовленных вопросов. Как пришла идея открыть клуб, на кого он рассчитан, есть ли в Европе аналоги и так далее, сплошные банальности. Гога вежливо отвечал, Варя неизвестно зачем стояла рядом и заглядывала ему в рот. Когда все формальности были улажены, я приготовилась вежливо распрощаться и отчалить, но тут в разговор вмешалась молчавшая до этого Варвара.

Она встрепенулась, поднялась на цыпочки, заглянула в равнодушные Гогины глаза и что-то там проблеяла о какой-то частной вечеринке, на которую мы с ней (мы! с ней!) тоже очень хотели бы пойти. Я наступила ей на ногу, но она никак не отреагировала.

– На вечеринку? – с сомнением уставился на нас Гога. – Ну не знаю.

– Пожалуйста. – Варькины глаза загорелись. Она была похожа на выпрашивающего конфету ребенка.

– Ладно, – скривился тот, кто явно считал себя хозяином жизни, – но в моей машине мест нет, и в лимузине, который заказал Коньков, тоже. Так что выйдете через задний вход, и там будет микроавтобус для персонала.

– Спасибо, – взвизгнула Варвара.

Когда Гога отошел, я спросила:

– Что это было?

– Мы едем на вечеринку в дом Гоги, – возбужденно зашептала она, – я была там два раза – это такое! Такое!

– Какое? – равнодушно спросила я. В принципе, мне было на Варвару наплевать, но и становиться свидетельницей ее превращения из светской дамы в дешевку было как-то противно.

– Там такие люди собираются! Все самое лучшее, шампанское, еда, девушки! Там будут топ-модели, а знаешь, кто у Гоги жена?

– Ну кто? – машинально спросила я.

– Инна Снегова, актриса, – благоговейно прошептала Варвара, – она еще играла в сериале «Задушить собственного супруга» и пела главную партию в мюзикле «Влагалище».

Я прыснула. Варю такая реакция обидела, и она принялась меня уверять, что мюзикл этот жутко модный и глубокий, а я – деревенщина с культурным уровнем ниже плинтуса.

Я засобиралась домой.

Варвара оторопела:

– Ты что? Мне неудобно пойти туда одной, потому что звали-то нас вместе!

– Нас никто не звал, – устало ответила я, устремляясь к гардеробу, – я не поеду в микроавтобусе для персонала.

– Подумаешь, какие понты, – фыркнула Варя, – можем на моей машине поехать, отдельно! Хотя… А вдруг нас туда не пустят?! Лучше уж поедем вместе со всеми, в автобусе! Настенька, милая, ну разве я так уж часто тебя о чем-то прошу? Ну пожалуйста! Появимся там вместе, а потом ты сразу уйдешь! Если захочешь, конечно.

Глава 9

В микроавтобусе для персонала кроме нас оказались четыре девушки-стриптизерки, которые выглядели как юные богини, а матерились, как побитые жизнью морские волки.

Они были чем-то неуловимо похожи одна на другую. Не то чтобы абсолютные природные красавицы, но ухожены до предела. Все намазаны автозагаром. У всех пушистые длинные ресницы, блестящие губы, маленькие прямые носы и короткие шубки. Одна из девушек была в туфлях – тысячедолларовый «Маноло Бланик». Другая носила очки, оправа которых была украшена бриллиантами.

На нас они обращали не больше внимания, чем на молчаливого водителя автобуса, хотя Варя пару раз и порывалась вмешаться в их оживленный разговор.

К обрывкам их разговора я прислушивалась с любопытством, хотя и делала вид, что увлечена пейзажем за окном.

– …нас было пятеро и один грек. Вот это было что-то! Весь день на пляже, соки, море. Светке он шубу подарил, и мы сначала огорчились. Но когда я заглянула в конверт с деньгами, обомлела. Самое главное – и делать-то ничего не надо было. Ну, пару раз в день минет…

– …запер в ванной и кричит дурным голосом, что он Фантомас. Ага, вам смешно, а я так перепугалась! Потом выяснилось, что он обколотый был…

– …а на Гальке один решил жениться. Снял ее с шеста, посадил в «Мерседес» и увез…

Девицы повздыхали, но потом оптимистично решили, что все равно «такая блядь, как Галька, не сможет стать примерной женой», и развеселились. Принялись обсуждать какую-то Юлию Степанну, которая ставит им хореографию и пытается зажать в уборной всех танцовщиц по очереди, старая мымра. И какого-то известного артиста, который повадился ходить в клуб, где они работают, и вот непонятно, приходил ли он просто для развлечения или на кого-то серьезно запал. А если запал, то этой счастливице главное не растеряться – а вдруг и ее, как Гальку, заберут? Артист – это вам не то что унылый Галькин муж, он красавец, звезда и общепризнанный секс-символ.

– Вот бы на меня, – охнула самая из них молоденькая, блондинка, – а вы видели его в роли д’Артаньяна? Мы с классом два года назад ходили в театр.

– Сколько тебе лет? – удивилась я.

– Семнадцать, – не поворачивая головы, ответила блондинка.

Нас привезли в невзрачный с виду коттедж впечатляющих размеров, который, словно гордый уродливый великан, возвышался над остальными частными домиками на энном километре Рублево-Успенского шоссе.

Стриптизерки выпорхнули из автобуса и уверенно двинули по направлению к дому – видимо, они были здесь не в первый раз. Варя пихнула меня локтем в бок, и я потрусила за ними.

Дверь нам открыл настоящий дворецкий в стилизованном костюме. Правда, британский шарм слетел с него, как только он с заметным украинским акцентом хамовато поинтересовался:

– А вы хто?

После чего стриптизерок препроводили в дальние комнаты, а нам брезгливо велели подождать в прихожей, где мы провели минут так двадцать пять, пока к нам не вышел один из Гогиных телохранителей.

– Варь, а тебе все это нужно? – полушепотом спросила я, когда нас уже пропустили в стометровую гостиную и мы, как водится, принялись скромно жаться у стены. – Я не понимаю, вот зачем ты так сюда рвалась?

– Я девушка одинокая, – невпопад ответила Варвара, – да и ты, кстати, тоже.

– Не совсем, – улыбнулась я. Рассказать ей о Сыромятине или не рассказать? С одной стороны, да ну ее, Варьку эту, ну кто она мне? А с другой – так нестерпимо хочется направо и налево кричать о необычном чувстве, которое вдруг затеплилось внутри.

Она меня опередила:

– Да брось ты, ну кто там у тебя есть? Ну журналистишка какой-нибудь, который зарабатывает пятьсот долларов в месяц, по субботам пьет пиво в «Бункере» и носит спортивную куртку «Коламбия».

– Если мой друг будет банкиром, пить сухое шампанское в «Зиме» и носить куртку от «Гуччи» – от этого разве что-нибудь изменится по существу? – вступилась я за Бориса, хотя в реальности он, видимо, был гибридом двух вышеописанных противоположностей.

– Вот только не надо этой бытовой философии, – скривилась Варвара, – не знаю, как ты, а я на проходные варианты не согласна! Я считаю, что надо вот так. – Она указала на проходящую мимо смеющуюся дылду в миниатюрном синем платье. Дылда громко вещала в крошечный мобильный телефон что-то о том, что, мол, да-да, она с радостью приедет на выходные в Монако, вот только жаль урок верховой езды пропускать.

– Варь, ну а толку-то? – Я посмотрела на нее с жалостью. За фарфоровой маской тонального крема «Диор» и сияющими тенями «Шанель» проглядывала беззащитная бледненькая мордашка, уже украшенная сеточкой самых первых, еле заметных морщинок.

– Здесь мы можем с кем-нибудь подходящим познакомиться! – уверенно заявила она. – Кстати, а вон там стоит Гарик Волчков, партнер моего бывшего мужа. Пойду поздороваюсь.

– Иди себе, – вздохнула я.

Ничего не поделаешь – Варенька неисправима, а я сейчас быстренько перекушу креветочными тарталетками, которые гостеприимно раздают девушки-официантки, и поеду домой.

Вот только жаль, что придется слишком много потратить на такси – и дернул же черт этого Гогу поселиться так далеко за городом!

– Тебе у меня нравится? – Как гриб из-под земли передо мною вырос хозяин всего этого великолепия.

– Круто, – с набитым ртом пробормотала я, – жаль, что мне уже пора.

– А ты разве не останешься на стриптиз? – удивился он. – Я лучших девочек заказал.

– Знаю, мы же в одном автобусе сюда ехали, – рассмеялась я, – девочки и правда волшебные, но я до безобразия гетеросексуальна.

– Ты это… Извини, что так с машиной вышло, – засопел Гога, – но у нас и правда мест не было.

Я изумленно на него посмотрела – с чего это он передо мной юлит?

– Да ладно, я же журналистка. Мне интересны разные стороны жизни. А в автобусе такого наслушалась, что впору не статью, а роман писать.

– Слушай, а в тебе что-то есть. Ты мне нравишься, – расцвел Гога.

Внимание избалованного прелестями красивейших продажных женщин страны самца мне, конечно, польстило. Хотя, может быть, он настолько привык к созданному им самим глянцевому вышколенному мирку, что любая девушка из мира реального показалась бы ему очаровательной и оригинальной?

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила я, – ты тоже ничего.

– Хочешь посмотреть дом? – миролюбиво предложил он. – А то, я вижу, ты совсем у меня заскучала, даже домой собралась.

Предложение его было прозрачным, как родниковая вода. Подозреваю, что осмотр интерьерных достопримечательностей начался и закончился бы в спальне хозяина.

– Спасибо, – еще раз поблагодарила щедрого хозяина я, – я не по этой части.

– А по какой? – В его глазах обнаружился подозрительно заинтересованный блеск. Видимо, озабоченный поиском нестандартных удовольствий бедняга подумал, что я веду речь о сексуальных аномалиях.

– Неужели тебе не хватает стриптизерок? – спросила я. – Ты же специально их для этого позвал. И вообще – почему я? – Я обвела глазами гостиную, по которой вальяжно перемещались небесные создания на любой вкус. – Захотелось соития с уродом, что ли?

– Ну зачем ты так о себе? – развеселился Гога. – Просто надоело все. Все эти девки, они, конечно, высший сорт. Но у каждой есть тариф. Причем ни одна из них не считает себя проституткой.

Я вспомнила Татьяну – вот ей бы сюда попасть, уж она бы не растерялась и разыграла жаждущему чистоты Гоге мизансцену «лишение невинности», а потом содрала бы с него кругленькую сумму, причем он остался бы уверен в том, что инициатива исходила именно от него, а не от бедной честной девушки.

– А Варя мне нашептала, что ты одинока, – разоткровенничался Гога.

– Что? – удивилась я. – Вы разговаривали обо мне?

– Ну да. Она сказала, что у тебя давно не было мужчины и что я тебе очень нравлюсь. Как тебя зовут, Александра?

– Анастасия, – машинально представилась я.

– Ты не стесняйся так меня, Анастасия, вот что я тебе скажу. Если бы не твоя подруга Варвара, я бы и не узнал о твоих… хм… чувствах. Так что она хорошая подруга, держись за нее.

«Воспользуюсь советом немедленно», – решила я.

– Гога, мне очень жаль, но… То есть ты мне и правда нравишься, но Варя немного напутала. Я вовсе не одинока, я скоро выхожу замуж за первого советника Билла Гейтса.

– За кого? – захлопал белесыми ресницами не ожидавший такого поворота похотливый придурок.

Я специально козырнула именем прославленного миллионера: ведь простую девушку Настю в псевдоитальянских сапогах могли и не выпустить из этого притона. Иное дело, если у этой странной девушки в женихах ходит всему миру известная личность. В таком случае связываться с ней не стоит вовсе, тем более что ни особенной красотой, ни молодостью вышеупомянутая девушка не отличается.

Наскоро распрощавшись с ошеломленным Гогой, я двинулась на Варю, как боевой слон.

Не подозревавшая ни о чем чересчур услужливая подруга была занята тем, что намазывала черную икру на лысину визгливо хохочущего мужчины. А другая девица, тощая блондинка с мутным взглядом, меланхолично икру эту слизывала. И как ее не стошнит от такого количества икры?

– Варь, выйдем на минутку, разговор есть, – мрачно сказала я.

– Никуда не пойду! – капризно заявила Варвара и, расхохотавшись, предложила и мне принять участие в вакханалии.

– Нет уж, спасибо, – усмехнулась я, – я ухожу.

– Куда? – икнула она. – Ты с ума сошла? На тебя же запал сам Гога!

– На нее запал Гога? – Девица, пожиравшая икру, на минуту отвлеклась от своего занятия и попыталась сфокусировать на мне взгляд. Видимо, мой облик ее разочаровал, пробормотав: «Подумаешь, обычная мышь», она вернулась к пахнущей рыбой лысине.

– С твоей подачи. Если бы ты держала свой длинный язык за зубами, он бы в мою сторону и не посмотрел.

– Так на то и есть подруги, – искренне удивилась Варвара, – ты с ума спятила? Ты знаешь, кто такой Гога?

– Догадываюсь, – мягко улыбнулась я, – и не желаю иметь с ним ничего общего. Все, пока.

Я развернулась и, провожаемая изумленными взглядами всей троицы, направилась в сторону выхода. Лишь бы хохол-дворецкий без проблем согласился отдать мое пальто.

Но волновалась я зря – дворецкому не было дела до перемещения Гогиных гостей.

Однако простое коричневое пальто мне было подано с еле заметной презрительной усмешкой.

… – Девочки, как же справедливо и здорово все у нас получилось! – воскликнула Альбина. – У Настены есть Борис, у меня – Гришка, у Таньки – Дима. И все как по мановению волшебной палочки. Предлагаю срочно за это выпить.

И пусть распитие алкоголя за поздним завтраком и не характеризовало нас в глазах персонала заведения с положительной стороны, мы все равно заказали по коктейлю на основе текилы.

В последнее время мы не так-то часто встречались все вместе, втроем. А ведь раньше у нас было незыблемое правило: каждую субботу завтракаем в «Шоколаднице», каждую среду ужинаем в «Якитории» плюс пару раз в неделю выбираемся куда-нибудь потанцевать.

Да и регламент наших посиделок претерпел некоторые не слишком приятные изменения. Хотя и раньше, и сейчас мы болтали преимущественно о мужчинах, потому как что может быть интереснее обсуждения межполовых отношений? Более увлекательного жанра женской беседы лично я не знаю.

Но раньше мы говорили о наших собственных любовниках – случайных и не очень. И о любовниках наших подруг. И о прогрессирующем козлизме современных мужчин в целом. Это было так весело и бесшабашно – в наших циничных живых разговорах факты сменялись шутками, шутки – байками, байки – воспоминаниями. Конечно, иногда мы серьезно вздыхали, робко мечтали о каких-то идеалах, втайне будучи уверенными в их несбыточности. Но бутылка мартини экстрадрай расставляла все по своим местам, и лихой алкогольный кураж приходил на смену беспричинной меланхолии.

Казалось бы, ничего в наших отношениях особенно не изменилось. И теперь, как и раньше, мы тоже разговаривали о мужчинах – только с тем отличием, что героями наших повествований стали одни и те же персонажи. Я ни разу не видела ни Танькиного Дмитрия, ни продюсера Гришу, о котором так вдохновенно рассказывала нам Аля. Но иногда мне казалось, что я знаю их обоих лучше, чем себя саму. Тем более что, кажется, они были чем-то похожи – оба высокие, оба брюнеты с вьющимися волосами, оба люди творческие и нервные и оба – объекты пылкой и нелогичной привязанности моих лучших подруг.

Конечно, мне было бы весьма интересно наконец посмотреть на этих героев нескончаемого сериала «вживую». Но Аля и Таня что-то не спешили нас свести.

Впрочем, я прекрасно понимала, чем обусловлены причины их скрытности.

Не то чтобы я не доверяла своим лучшим подружкам. Но почему-то всегда получается так, что мужчин, которые мне кажутся достойными, я скрываю от них до самого последнего момента. Надо сказать, их тактика не отличается от моей ни на йоту.

«В каждой подруге есть доля подруги», – хитро сказала Аля, когда бесцеремонная Татьяна потребовала представить нам таинственного Григория.

– Ты что, думаешь, я на такое способна? Увести твоего мужика? – оскорбилась Татьяна.

В ответ Альбина деликатно напомнила, что и сама Таня что-то не спешит разделить с нами общество своего фотографа Дмитрия.

После чего обе они выжидательно уставились на меня.

– А я-то здесь вообще при чем? – Я невинно округлила глаза.

Вот уж чего вы от меня никогда не дождетесь, глубокоуважаемые подружки. Я буду преданно доверять вам свои интимнейшие секреты, я поделюсь с вами заветным телефончиком своего гинеколога и проболтаюсь о длине пениса своего любовника. Я буду покупать вам шоколадные конфеты, когда у вас депрессия. Я дам вам поносить свое лучшее платье «Макс Мара» (но если вы будете настолько неосмотрительны, что заляпаете его каким-нибудь майонезом, – голову оторву! Ну или вам по крайней мере придется оплатить химчистку). Я пойду с вами в кино на «Невыносимую жестокость» (хотя смотрела этот фильм раз восемь) только потому, что вам хочется посмотреть, как Джордж Клуни снимает красное платье с Кэтрин Зеты-Джонс. Я буду утешать вас, когда вам грустно, одалживать вам деньги, когда вы на мели, и заботливо поддерживать ваши волосы, если вдруг после выпитой поллитры текилы вас начнет тошнить.

Но я никогда – слышите меня? – ни-ко-гда – не представлю вам мужчину моей мечты до того, как он увязнет в моих силках настолько, что все ваши кокетливые ужимки будут ему совершенно безразличны.

И у меня есть на то довольно веские основания.

Я никогда не ссорилась всерьез ни с Танькой, ни с Альбиной. Хотя у менее терпимых девушек, окажись они на нашем месте, давно сдали бы нервы. Не так-то просто дружить с красотками, которые не обременены моральными принципами.

Помню, пару лет назад я познакомилась в ирландском пабе с потрясающим англичанином по имени Фред. У него были серые глаза, самые красивые на свете руки и смешной свитер грубой вязки с изображением Гарри Поттера на груди. Может быть, все дело в темном пиве «Гиннесс», может быть, то было пагубное влияние весеннего авитаминоза (как известно, нет лучшего лекарства для поднятия иммунитета, чем любовь), но запала я на него крепко. Фред проходил в Москве стажировку и собирался пробыть здесь еще как минимум год. Это была отличная кандидатура для затяжных романтических отношений с перспективой навсегда переехать туда, где по тесным чистым улочкам колесят двухэтажные автобусы, а ко всем девушкам обращаются не иначе как «леди». Я тоже ему понравилась. Мы обменялись телефонами и встретились на следующий день, чтобы сходить в Пушкинский музей (я давно заметила, что у иностранцев есть какой-то патологический интерес к современной живописи, похоже, это их главный рецепт для того, чтобы казаться светскими). Через несколько сентиментально-волнующих свиданий (оранжерея при Ботаническом саде, парк «Кусково», ресторан «Пушка», концерт какой-то рок-группы) он пригласил меня в гости. Выяснилось, что Фред снимает потрясающую квартиру в Староконюшенном переулке, на самом последнем этаже, с выходом на крышу. Расстелив на крыше одеяло, мы пили сладкое крымское вино, курили один косячок на двоих и до четырех утра болтали «за жизнь», а потом у нас был роскошный, потрясающий, невероятный секс! Утром я проснулась с осознанием того, что на другой половинке кровати спит не какой-то «случайный прохожий», а мой мужчина, близкий человек. Проснувшись, Фред приготовил оладьи; в холодильнике нашлась красная икра. И вот после «завтрака аристократов» черт меня дернул пригласить нового бойфренда в ресторанчик, где моя ближайшая подружка Альбина отмечала двадцатилетие.

По дороге мы купили розы и шампанское, в такси Фред преданно держал меня за руку и облизывал мое ухо.

Наша идиллия длилась до тех пор, пока мой горячий британский любовник не углядел Альбину, одетую в шелковое платье на бретельках и блестящие красные сапоги. Она выглядела роскошно – и неудивительно, ведь это был ее праздник. С утра Аля посетила стилиста, который уложил ее рыжие волосы в тугие спиральки и помог ей приклеить эффектные накладные ресницы. Она была похожа на американскую поп-звезду. Хрустальные стразы на скулах, бронзовый автозагар, который нанесли на ее тело из специального распылителя. Над ее ногтями словно поработали дизайнеры «Пенинфарины» – они были четко прямоугольными и глянцево-алыми.

– Кто эта девушка? Она знаменитость? – спросил Фред, и я в ту же минуту поняла, что дело дрянь.

Конечно, можно было рассчитывать на Альбинкину порядочность. Да вот только для меня это было бы, наверное, еще обиднее. Ведь и так все было шито белыми нитками – мой новоявленный бойфренд пялился на Альку, как анорексик на двойной чизбургер. Он подливал шампанское в ее бокал, ржал над ее шутками (хотя я готова была поклясться, что он не понимает смысла, поскольку по-русски Фред говорил через пень-колоду), приглашал ее танцевать. Альбина благосклонно принимала поданное на блюдечке восхищение, не забывая вопросительно поглядывать на меня. В итоге я не выдержала и объявила, что Фред – это еще один подарок, от меня. Когда я увидела, как радостно он кивает головой, я поняла, что почти не жалею о том, что их познакомила.

А вот еще один показательный случай.

Уже не помню, когда точно это произошло, но однажды я встретила мужчину, глядя на которого у меня «в зобу дыханье сперло». Мало того что он был похож на Брюса Уиллиса, носил джинсы «Кавалли» и уместно острил, так он еще был самым настоящим потомственным аристократом из Парижа! Я могла бы часами рассказывать вам о его многочисленных достоинствах и о том, с каким очаровательным акцентом произносил он русские слова, и о том, как придирчиво он заказывал в ресторане вина (истинный знаток!), и о том, как загорались глаза у женщин всех возрастов и комплекций, когда он оказывался в их поле зрения. Лучше я назову его единственный недостаток – первой с ним познакомилась Татьяна.

Познакомилась и привела в «Шамбала-бар», в котором мы в тот год частенько танцевали по субботам.

– А это мой новый друг Поль! – громко объявила она, при этом незаметно подтолкнув меня локтем в бок (на нашем годами отрабатывавшемся языке жестов это означает следующее: внимание, подруга, оцени этого мужчину, поскольку в будущем тебе придется потратить много часов на перемывание его косточек!).

– Приятно познакомиться. – Чудо-Поль поцеловал мне руку. Будь он русским, Татьяна немедленно вцепилась бы мне в волосы. Однако французам подобная галантность позволительна.

– У меня никогда не было знакомого француза, – радостно воскликнула я. Дело было после полуночи, я уже была достаточно пьяна для развязного кокетства (но достаточно трезва для того, чтобы заметить, с каким собственническим выражением лица Танька держится за его рукав).

– А вот у меня много знакомых русских девушек. Зато среди них нет таких красавиц, – рассмеялся он, а потом, опомнившись, добавил: – Как Татьяна.

Это было ужасно. Я прекрасно видела, что Татьяна интересна ему не более чем барная стойка, на которую она облокачивалась грудью, принимая соблазнительные позиции для его покорения. Видела я и то, что взгляд его, задерживаясь на мне, становится теплым и влажным. Думаю, что большинство благочестивых дев посчитали бы мое поведение непозволительным. Плюнули бы в мою сторону и ни за что не стали бы со мной общаться. Повторюсь – я была пьяна, хотя это и слабое утешение. Да и не это главное. Почему вообще в подобных ситуациях кто-то смеет обвинять женщину, которая, позвольте заметить, даже не пыталась пойти в атаку, а просто стояла в сторонке, отвечала на адресованные ей улыбки и была довольна уготованной ей ролью ведомой? Женщину, которая до последнего момента не выпускала на первый фланг тяжелую артиллерию? А не мужчину, который все это время нагло строил ей глазки за спиной у своей подружки? За что меня обвинять – только за то, что я украдкой помигала ему зеленым светофором? Так ведь если бы он был в Татьяну влюблен (или даже если бы он просто хотел разделить с ней одну-единственную ночь), то он бы этого просто не заметил.

Поль подкараулил меня, когда я выходила из дамской комнаты. И сразу же, схватив меня за руку, заявил, что мое появление его потрясло и он теперь не знает, как бы ему отделаться от Татьяны. Ведь он мне тоже понравился, да? Не хочу ли я переехать с ним в другой клуб, менее многолюдный?

– Вообще-то Таня – моя лучшая подруга, – промямлила я.

– Ну и что? – удивился француз. – Все равно у меня с ней ничего не было. И не будет. Да мы только сегодня и познакомились. Она ловила такси, а я согласился ее подвезти. А потом она сказала, что я могу пойти с ней в этот клуб.

Настала моя очередь удивляться:

– Зачем же ты пошел в клуб с женщиной, которая тебе заведомо не нравилась?

– Вы, русские, какие-то дикие, – усмехнулся Поль. – Ваши мужчины сплошь шовинисты. А ваши женщины делают вид, что их это раздражает, а сами ведут себя, как подчиненные. Почему я не мог просто пойти с ней в клуб, и все? Как с другом? Она хороший человек. Забавная, милая. Мне было весело, вот я и пошел.

– Ну а ты знаешь, что она-то относится к тебе не как к другу? – Я окончательно запуталась. Кто бы знал, как хотелось мне прервать на полуслове этот бессмысленный философский спор, взять его за руку, закрыть глаза и поплыть по течению. Пусть везет меня куда угодно – хоть в другой клуб, хоть к себе домой.

– Настя, она ведь не влюблена в меня, так? Значит, это не считается, – резонно рассудил Поль. – И потом, разве тебе я не нравлюсь?

– Наверное, нравишься, – призналась я, чувствуя себя полной идиоткой, которая не умеет вести себя с мужчинами.

– Ну так в чем же дело? Хватай меня и уводи скорее отсюда, – расхохотался он.

За этим душещипательным диалогом и застала нас Татьяна, которая, обеспокоенная долгим отсутствием кавалера, отправилась его разыскивать.

Что началось дальше, вы и сами можете представить. Одноактовая мелодрама на повышенных тонах. Татьяна отозвала меня в сторону и, перекрикивая музыку, сообщила, что я – подлая стерва, а она больше не верит в женскую дружбу. В итоге я смертельно на нее обиделась и уехала вместе с Полем к нему домой. После чего мы с Татьяной почти три месяца не общались. Правда, стоит сказать, что с Полем у меня ничего не получилось – после нескольких проведенных вместе ночей он заявил, что я для него недостаточно темпераментна и что он нашел себе другую девушку, стриптизерку из «Белого медведя».

Поскольку дружим мы очень давно, я могу привести еще как минимум десяток аналогичных примеров.

Рассказать о том, как на слабоалкогольной домашней вечеринке Татьяна засунула руку в трусы Алиного тогдашнего бойфренда, а он ее не остановил, только глупо улыбался. Я делала вид, что ничего не замечаю, потому что вовсе не хотела являть собою повод для безжалостной кошачьей драки. А когда об инциденте все же прознала Альбина (по-моему, ей рассказал об этом чуть ли не сам главный виновник событий), любитель мануальных ласк был с легкостью отправлен на все четыре стороны. А с Таней она тогда еще долго не разговаривала, но потом все равно помирилась.

Мы будем вместе всегда, наш союз нерушим, и никакой мужчина не сможет это изменить.

Но все-таки, став с годами чуточку мудрее, мы стараемся больше не знакомить с подругами приглянувшихся нам мужчин.

Глава 10

Плохо живется на свете честным скромным девушкам. Это аксиома. Честные девушки заливаются румянцем, если услышат пошлый анекдот, носят добротные немецкие туфли, чтобы не выделяться из толпы, к двадцати двум годам выходят замуж за порядочных парней, лето проводят на загородной даче и не пьют больше двух бокалов вина в неделю. У честных скромных девушек не бывает венерических инфекций, незалеченных зубов, накопленных в результате безудержного шопинга долгов и нервного гастрита. Зато честные порядочные девушки лишены многих радостей жизни, например настоящих адреналиновых приключений, шальных заработков и головокружительных страстей.

Иное дело начинающие шантажистки.

Здесь я, конечно, имею в виду мою Татьяну.

Когда она трясла передо мной списком своих бывших женатых кавалеров и делилась планами, как бы стрясти с каждого из них побольше денег, я думала, что она это не всерьез. Танька, как и я, натура увлекающаяся.

Она искренне и с первого взгляда неизлечимо болеет каждой своей новой идеей, правда недолго.

Когда Татьяна решила стать буддисткой, она побрилась налысо и вставала в половине пятого утра, чтобы медитировать. Она с пеной у рта доказывала нам с Альбиной, что ежедневная полуторачасовая медитация может заменить не только алкоголь, но даже и секс. А потом в один прекрасный день не удержалась, соблазнила своего инструктора по йоге и, глотнув для храбрости оперативно приобретенного в палатке коньяка, переспала с ним прямо в женской раздевалке спортивного клуба.

Однажды она съездила в Египет и увлеклась подводным плаванием. Вернувшись в Москву, Татьяна первым делом продала свое новое пальто от Александра Маккуина и приобрела гидрокостюм и акваланг. Она ходила на какие-то курсы в бассейне и получила заслуженный сертификат. Она даже пыталась разговаривать с нами жестами, принятыми у профессиональных ныряльщиков. Однако быстро поняла, что это занятие бесперспективное, поскольку у аквалангистов нет таких жестов, как «дай закурить» или «посмотри-ка на того блондина в красном пиджаке «Дизель». Она отправилась в Египет во второй раз на целых три недели, чтобы с головой окунуться в манившие романтикой морские пучины. Однако еще в Шереметьеве познакомилась с виндсерфером и, приехав на место, продала акваланг, чтобы купить доску и парус.

Еще она пыталась написать книгу, заняться разведением улиток с целью реализации оных во французские рестораны (в итоге она забыла закрыть аквариум, и скользкие твари расползлись по ее квартире), хотела организовать клуб любителей тараканьих бегов.

Кто бы мог подумать, зная Таньку, что с шантажом – это она серьезно!

– На этой неделе у меня доход семь с половиной тысяч долларов, – Таня поправила на носу очки, которые она иногда носила не из-за плохого зрения, а для солидности, – две дал Илья Петрович. Он чуть в штаны не наложил, когда я сказала, что влюблена в него и собираюсь позвонить его жене. Четыре обломилось с Вовки Фартукова. Правда, он сказал, что в следующий раз сломает мне нос.

– Ну ты и дрянь! – восхитилась я. – Как ты не побоялась звонить этому Фартукову? У него же на лбу написано: бандит. Хоть я его всего один раз и видела.

– Ну и что? – пожала плечами Татьяна. – Зато я знаю, что он жену свою боится как огня. Один раз такое было: мы с ним лежим в ванне, вокруг свечи горят, в ведерке охлаждается шампанское. И вдруг эта его мымра ему на мобилу звонит, мол, скоро приеду. Так он так всполошился, чуть не заплакал. Забегал по квартире, говорил, что так ему и надо. Мне даже жалко его стало, и я ему помогала убирать все эти романтические причиндалы.

– А я бы, наверное, так не смогла, – подумав, призналась я. – Скорее уж треснула бы его по голове и велела бы катиться на все четыре стороны, то есть к жене.

– Так вот, продолжаем разговор. Остальное мне дал Каретников. Каретникова-то ты помнишь?

– Нет, – вздохнула я, – иногда я удивляюсь, как это ты умудряешься всех запомнить. У тебя их столько перебывало.

– Лучшая тренировка памяти – это связаться с десятком мужиков одновременно и потом стараться не допустить промаха, – расхохоталась она. – Так тебе интересно послушать про Каретникова?

– Если честно, не очень. Мне вообще не нравится то, чем ты занимаешься.

– Речь не об этом, – поморщилась Татьяна, – мне почти тридцатник, уж как-нибудь сама решу. Так вот, слушай!

С Сергеем Петровичем Каретниковым, успешным предпринимателем и примерным семьянином, Татьяна познакомилась два с половиной года назад на какой-то закрытой тусовке в мэрии. Не знаю, как уж моей подруге удалось увести Сергея Петровича из-под носа у жены, уединиться с ним в мужском туалете и там вытворить такое, что всю следующую неделю ее телефон буквально раскалился от постоянных звонков шокированного ее сексуальной грамотностью бизнесмена.

Они начали встречаться. Пятидесятилетний Каретников был наивен, как студент. Он дарил Таньке бриллианты, водил ее в загородные рестораны, ночевал с нею в шикарных гостиницах, отправил ее на неделю на Мальдивы. Но притом был жестоко мучим пробудившейся совестью – ведь он не просто завел интрижку на стороне, он почти влюбился в эту роскошную, в дочки ему годящуюся, немного стервозную, немного инфантильную девчонку, в то время как в плену охраняемого загородного дома его ждала преданная и тоже в какой-то степени любимая жена. Жена, которая прожила с ним тридцать лет. Которая родила ему сына и дочку. Которая влюбилась в него, когда он был малоимущим тощим студентишкой, и все эти годы преданно его поддерживала.

Сергей Петрович хотел Таньку бросить. Это было трудно. Цепкая Татьяна впилась в него, как изголодавшийся по свежей крови граф Дракула в вожделенную добычу. Она даже опустилась до того, что произнесла вслух заветное «люблю».

Их истерический роман продлился около четырех месяцев и обошелся Каретникову в двенадцать тысяч евро – именно такая сумма была потрачена на подарки любимой Танюше.

В конце концов он слег в больницу с заработанной на нервной почве язвой желудка. Диетические кашки ему носила жена, а Татьяну он мужественно попросил больше его не беспокоить.

Она, конечно, расстраивалась, но недолго.

И вот, спустя два года, ей довелось все же побеспокоить Сергея Петровича, причем по куда менее благородному поводу, чем безответная любовь.

– Ну ты и гадина, – усмехнулась я, – шантажировать старичка, который был в тебя влюблен!

– Да ладно тебе, – немного смутилась Танька, – если бы был влюблен, то не бросил бы. И потом, он же не старичок, ему полтинник всего. Выглядит как огурец. И знаешь, что самое главное?

– Ну?

– Он сказал, что все еще меня любит! В следующую пятницу у нас свидание.

– О времена, о нравы, – усмехнулась я. – Зачем?

– Как это – зачем? Он намекнул, что оформит меня как переводчицу и возьмет с собой в Нью-Йорк, где я смогу целыми днями ходить по магазинам!

– Переводчица? – удивилась я. – Ты же ни одного иностранного языка не знаешь даже.

– Я знаю язык любви, и это главное, – окрысилась Татьяна.

– Постой, а как же твой этот… Дима. Что он скажет по этому поводу?

– А откуда он узнает? – искренне удивилась Татьяна. – Я ему совру, что с подругами еду.

– Только не надо ссылаться на меня, – взмолилась я, – я такая безалаберная, что точно когда-нибудь проболтаюсь.

– Это точно, – хмыкнула Татьяна, – мало того, что безалаберная от природы, так еще и этот легендарный Сыромятин здорово размягчил тебе мозги!

Генка сидел на моей кухне и брюзжал, как ворчливый старикашка. Я просто диву давалась. Никогда не видела его таким.

Наоборот, Геннадий всегда был нерушимым оплотом моего оптимизма.

Когда болела гриппом и температура зашкаливала за тридцать девять больше пяти дней, и когда меня бросали мужчины, и когда я однажды вдруг обнаружила, что поправилась на целых восемь килограммов, и когда я покупала помаду «Нина Риччи», а потом выясняла, что денег не осталось даже на йогурт, – всегда у Генки находилась для меня изрядная порция оптимизма.

Я настолько привыкла к его жилеточной роли, что, когда он вдруг начал жаловаться сам, растерялась и не знала, как на это реагировать.

– Все мои друзья – нахлебники, – ныл Генка, – все мои женщины – суки.

Я потрясенно молчала. В последнее время мои отношения с Геннадием складывались так, что мы с ним говорили в основном обо мне. Я, честно говоря, и подумать не могла, что у него кто-то был. Я думала, что, раз он молчит о личной жизни, значит, у него временный простой. Зачем спрашивать, бередить человеку душу: захочет – и сам все поспешит доложить.

Я не придумала ничего умнее, кроме как жалким голосом уточнить:

– Что, у тебя разве кто-то есть?

Выяснилось, что еще как есть.

– Есть, – хмуро сказал Генка, – это еще слабо сказано.

После чего на меня вылился ушат информации о какой-то Яне, которая раскрутила его на покупку супернавороченного мобильника, а теперь делает вид, что они вообще едва знакомы, и даже не отвечает на его электронные письма. И о Ларисе, которая жила у него полторы недели, а потом призналась, что на самого Геннадия ей было наплевать, просто надо было где-то «пересидеть» ссору с любимым мужем. И про некую Олю, которая сначала признавалась в любви ему, Генке, а потом переключила внимание на его шапочного знакомого Артура.

– А ты бы его видела, в нем же вообще ничего особенного нет, – возмущался Генка, – он ниже ее на две головы, шепелявит. Правда, у него «Хаммер», но на кой ей-то эта тачка военная сдалась?!

Его рассуждения были такими наивными, что мне захотелось плакать. В последнее время я вообще удивляла тех, кто знал меня достаточно хорошо, несвойственной мне сентиментальностью.

– Ген, а где ты этих баб вообще нарыл? – тихо спросила я.

– В разных местах, – с неохотой объяснил Геннадий, – с Янкой на презентации диска музыкального познакомился. Она работает на бэк-вокале у одной попсовой певички. Лариса – фотомодель, меня с ней свел один друг. Оля – виджей музыкального канала телевидения. Я ее давно знаю, еще с журфака, просто раньше не общались совсем.

– Ты с ума сошел? – ахнула я. – Ну на хрена тебе такие бабы?

– А что? – насупился мой непутевый лучший друг.

– Тебе, наверное, кажется, что все эти певички и модели – девушки первого сорта. А на самом деле – даже не второго. – Я так разволновалась, что даже сорвалась с насиженного места у батареи и принялась мерить кухоньку нервными шагами. – Ну на хрена тебе девушка, которая выбирает себе мужика по стоимости его автомобиля?! Зачем тебе девушка, которая выпрашивает в подарок сотовый телефон, а потом стирает из записной книжки оного твой номер, чтобы ты больше ее не беспокоил?! И зачем, хочется мне знать, ты связался с замужней женщиной?! Тебе проблем мало, что ли?

– Потому что единственная знакомая мне девушка первого сорта уже занята, – пожал плечами Геннадий.

– И кто же она, интересно мне знать?

– Ты, Настя, – спокойно ответил он.

Из Нью-Йорка Татьяна возвратилась с круглыми глазами и тремя чемоданами, в каждом из которых могли бы поместиться как минимум восемь расчлененных трупов.

– У меня был перевес восемьдесят килограммов. – Ее голос срывался на хрип. – Там такие магазины! Ральф Лорен! Вера Вонг! Маноло Бланик! Я купила такой полушубок на Пятой авеню!

Она говорила и говорила.

Говорила о том, что у нью-йоркских женщин от пятнадцати и до семидесяти лет отбеленные зубы, туфли за пятьсот баксов и нет морщин («Куда они их девают, на туфли обменивают, что ли?!»). О том, что в ресторанах подают такие порции, словно они рассчитаны на больных легкой формой булимии. О том, что в приличные заведения по субботам очереди, в которых иногда можно провести и полтора часа, и это считается нормой. О Cape Мишель Геллар, которую она увидела подкрашивающей губы в туалете модного ночного клуба.

Еще она рассказывала нам вот о чем.

О купленных шмотках – очень-очень много.

О нью-йоркских мужчинах – чуть-чуть.

О погоде – светски.

Об уличных кафе – походя.

О таинственных закрытых распродажах, на которые надо заранее приобретать билет, – с горящими глазами.

О мужчине, с которым она ездила, – ничего.

Ни-че-го.

Мы с Альбиной сидели на полу ее захламленной квартирки, которая в данный момент напоминала не жилище аккуратной светской женщины, а цыганский балаган. Из раскрытых чемоданов заманчиво выглядывали рукава и штанины новехоньких модных одежд, пол был усеян шуршащей упаковочной бумагой и обувными коробками, на диване в рядок устроились объемистые пакеты из дьюти-фри.

– Тань, а про Каретникова-то расскажи, – подала голос Аля, – как тебе он? Что вы делали?

– Во всех подробностях рассказать? – подмигнула Танька и тут же перевела разговор на другую тему: – Девчонки, я вам столько всего привезла! Кофточек привезла, и мыло ручной работы, и конфет!

Следующие четверть часа мы восторженно охали и ахали над подарками, потом Альбина умудрилась выцыганить у Таньки дорогое вечернее платье, потому что Татьяна неосмотрительно купила два одинаковых и теперь понять не могла, как же она так опростоволосилась.

Ну а потом я решила, что можно вновь аккуратно надавить на больную мозоль любимой подруги. И сказала:

– Татьяна, не увиливай. Мы про Каретникова желаем знать.

– Девочки, ну что Каретников? – развела руками Танька. – Как будто бы это самое главное в моей поездке! Давайте я лучше расскажу вам о том, как я была на показе мод и мне представили Хайди Клум.

– Давайте! – захлопала в ладоши легкомысленная Аля.

Но меня было не так просто сбить с толку.

– Хайди Клум может и подождать, – жестко возразила я, – давай про Сергея Петровича.

– И правда, – образумилась Альбина, – мы же твои подруги, и нам интересно. Вы жили в одном номере? Занимались сексом каждый день? Как он к тебе относится? Как он в постели? Будешь ли ты еще с ним встречаться?

– Не так быстро, – усмехнулась Танька, – вот привязались. Ну, мы не в отеле жили, а в пентхаусе его друга. Сексом занимались. К сожалению, – она поморщилась, из чего мы сделали вывод, что секс был, мягко говоря, так себе, – он потратил на меня пятнадцать тысяч долларов. И признался в любви.

– Вот это да-а-а! – выдохнула Аля. – Тань, а может, он тебя и замуж позовет? Тогда, чур, я буду главной подружкой невесты в длинном атласном платье! И ты так все подстроишь, что букет поймаю я!

– Во-первых, он уже женат и разводиться не намерен, – вздохнула Танька, – а во-вторых… Во-вторых, у меня же Дима есть. Так что можно сказать: моя поездка в Нью-Йорк не считается.

В одну из апрельских солнечных суббот наконец настал день икс, когда мы с Татьяной были допущены в святая святых – студию, где денно и нощно репетировала наша общая лучшая подруга Аля.

Мы с Танькой расфуфырились, как провинциалки перед походом в Третьяковскую галерею. Наслушавшись туманных, но таких восторженных Алькиных рассказов, мы ожидали, что попадем в самое сердце шоу-бизнеса, осиное гнездо, где суетятся музыкальные воротилы, вальяжные звезды, нервные мелкокалиберные таланты, богемные диджеи.

На деле же Алина студия представляла собой довольно убогое зрелище. Две отчаянно нуждавшиеся в ремонте комнатушки – в одной дремал над допотопными пультами звукорежиссер Алеша, который был бы похож на Ника Кейва, если бы не сонно-туповатое выражение лица. А в другой, совсем крошечной, со звуконепроницаемой прозрачной перегородкой вместо одной из стен, наша Альбина пела о любви.

Мы с Танькой, притулившись на табуретках, слушали ее пение, попивали отвратный автоматный кофеек из одноразовых стаканов и недоуменно переглядывались.

Голос у Али чудесный, это факт. Драгоценный от природы, он был к тому же огранен ежедневными репетициями, точно благородный бриллиант.

Но репертуар…

– Тебе нравится? – осторожно поинтересовалась я у Таньки.

Та с виноватым видом отрицательно помотала головой.

– Неужели Аля всерьез считает, что это может иметь успех? Она же вроде у нас не дурочка, и вкус у нее есть.

Сонный звукорежиссер Алеша зыркнул на меня весьма неодобрительно.

Я чувствовала себя не в своей тарелке. Готовая искренне за Альку порадоваться, заранее настроенная благожелательно, я пребывала в полном недоумении, едва она открыла рот, чтобы исполнить нам первый «хит». Это было ужасно. Обыкновенная дешевая попса, с бесхитростными рифмами типа «любовь – кровь». Два притопа, три прихлопа. Да по сравнению с этим репертуар какой-нибудь группы «Блестящие» покажется тонким эстетством.

Странно. Альбина все уши прожужжала о том, какой хваткий и талантливый продюсер этот ее Гриша. О том, как он умеет зубами вырывать жирные контракты. О том, что у него есть договоренности с музыкальными каналами, пиар-агентствами и лучшими концертными площадками России. Мы даже начали привыкать к мысли, что скоро всеразрушающая волна неминуемой звездности в дали дальние унесет от нас лучшую подругу. Мы были даже к этому готовы.

И тут вот такое.

– Ну как, вам понравилось, правда же? – Из соседней комнаты высунулась Алина растрепанная голова.

– Ничего так, – пробормотала вежливая Татьяна, – живенько.

– Но вообще-то, – я решила, что проявлением настоящей дружбы будет не малодушное притворство, а горькая правда в глаза. Я бы и сама выбрала, чтобы мне сказали правду, – Аль, вообще-то не очень.

– Что? – захлопала глазами она. – Не очень?

– Только ты не обижайся. Сама знаешь, что нам нечего делить. Я честно говорю.

– Но… – она выглядела по-настоящему шокированной, – Насть, но всем нравится… Может быть, дело в твоем вкусе… Ты не очень любишь попсу, вот и все.

– Но ты тоже не очень любишь попсу! – жестко заявила Татьяна, которая, когда надо, умела ухватывать мысль на лету и мгновенно выискивать в недрах памяти убийственные аргументы. – Кто веселился над собратьями по «Конвейеру талантов»? Кто говорил, что они все одинаковые, опопсевшие? Кто говорил, что хочет петь только рок? И не быть как все? А теперь ты тычешь нам в нос этой песенкой в три аккорда и ждешь аплодисментов.

В Алиных глазах стояли слезы. Она смотрела на Татьяну недоверчиво – как будто бы втайне надеялась, что та сейчас хлопнет ее по плечу, признается, что только что произнесенная гневная сентенция была розыгрышем, а на самом деле песня гениальна, что и говорить. Но Таня молчала. А я… С одной стороны, мне хотелось Альбинку утешить, но с другой – я понимала, что Татьяна абсолютно права. Можно сказать и так: она не побоялась озвучить мои собственные мысли. А я пугливо прятала глаза.

– Девчонки… – У Али было такое лицо, словно она сейчас и в самом деле расплачется (все же она у нас молодец, потому что лично я на ее месте давно бы залилась слезами). – Мне так сложно… Если честно, я и сама так считаю.

– Что? – Танькины красивые бежевые брови поползли вверх и скрылись под густой челкой (которая ей совсем не шла – но это я так, к слову). – Зачем же тогда привела нас сюда? Ты же похвастаться хотела, разве нет?

– Нет, – печально покачала головой Альбина, – я знала, что уж вы-то мне не соврете. Правда, думала, что сделаете это в более мягкой форме. – Она укоризненно посмотрела на Таньку.

Та усмехнулась:

– Уж как умеем. И что теперь? Зачем тебе наше мнение?

– Потому что мне самой кажется, что это полный караул. Но все вокруг меня так хвалили, что окончательно сбили с толку. – Аля прислонилась спиной к стене. – И что мне теперь делать?

– Послать своего Гришу к чертовой матери и подписать контракт с нормальным опытным продюсером. – Как обычно Татьяна была бесцеремонна. – Ты же сама говорила, что он в этом деле новичок.

– Эпштейн тоже когда-то был новичком, – неуверенно возразила Альбина.

– Это так, но у кого-то есть талант, а у кого-то – нет.

– Но я же его люблю. – Аля пыталась ухватиться за последнюю соломинку. Но безуспешно, поскольку нет на свете более убежденного спорщика, чем Татьяна.

– Это разные вещи. Он же должен понимать, что другой человек раскрутит тебя быстрее и качественнее. Он же должен хотеть, чтобы у тебя все получилось, разве не так? Должен желать тебе успеха… Если он, конечно, и в самом деле любит тебя.

– Какая ты резкая, Танька, – вздохнула Аля. – Вот подожди, Бог на тебе отыграется. Когда-нибудь и тебе придется решить еще и не такую дилемму. А я на тебя посмотрю.

Самое смешное – она оказалась права. Причем нам даже не пришлось ждать слишком долго.

Через несколько дней сбылось мрачное Альбинино предсказание.

– Настена, караул! – вопила Танька. – Случилось самое страшное!

Зевнув, я плечом прижала телефонную трубку к уху, а сама в это время нашарила под кроватью электронные часы. С ума сойти можно – половина девятого. Раз Татьяна поднялась в такой час не для того, чтобы, сшибая углы, протопать на кухню, в три глотка осушить чайник и вернуться обратно в теплую постель, значит, случилось нечто и впрямь экстраординарное.

– Ты доигралась-таки со своим шантажом? – забеспокоилась я.

– Каретников предложил мне переехать к нему!

– И что? – Я потерла глаза кулаками.

– И то! – передразнила меня Танька, а затем, набрав побольше воздуха, принялась возбужденно тараторить: – Пентхаус на Земляном Валу! Три этажа! Ванная сорок метров! Водяная массажная кровать! Тропический сад с попугаями на балконе!

– Стоп, стоп, – озадаченно перебила я, – он что, развелся и свил холостяцкое гнездышко?

– Лучше! Он переезжает в другую страну, вместе с семьей.

– Слушай, а в чем проблема-то?

И тут Татьяна начала рыдать.

Это было так неожиданно, что я мгновенно почувствовала себя проснувшейся и свежей. Сквозь тоненькие всхлипывания и горькие завывания Таня поведала мне вот что. Сергей Петрович Каретников, повторно влюбившийся в нее бывший любовник, которого она пыталась шантажировать (кому как, а мне уже смешно!), уезжает работать в Аргентину! По контракту, на целых пять лет, и вся его семья переезжает вместе с ним. Наведываться в Москву он будет редко, но метко – на недельку пару раз в полугодие. Единственное, с чем Сергею Петровичу было и правда жаль расстаться в Первопрестольной, – это она, Татьяна. Поэтому он и решил сделать ей заманчивое предложение.

Таня пропишется в роскошном дворце, который раньше служил городским пристанищем для большой каретниковской семьи, и будет там жить. К ней будет приходить горничная, повар-грек и массажистка. Вдобавок Сергей Петрович вручит Таньке кредитную карточку, на которую каждый месяц будет переводиться две тысячи американских долларов. Условие одно: Татьяна должна всегда быть в его распоряжении. Злоупотреблять ее вниманием он не собирается. На эксклюзивность не претендует: она вполне может завести роман на стороне, лишь бы никого домой не приводила.

– Я так и не понимаю, почему ты плачешь? – продолжала недоумевать я.

Но выяснилось, что это еще не вся история.

Вторая часть душераздирающего эпоса касалась уже не Сергея Петровича Каретникова, а роковой Танькиной пассии, фотографа Димы.

Ведь, несмотря на то что рыльце Татьянино было в пушку и в Нью-Йорк с Каретниковым она беспринципно съездила, ее роман с фотографом развивался стремительно, по всем законам романной идиллии.

По Таниным словам, Дима был влюблен, как средневековый рыцарь в нежную даму. Ухаживания его были хоть и немного банальными, зато милыми и трогательными – он дарил цветы охапками, конфеты коробками, водил в кино, в «Сатирикон» на премьеру и в парк «Сокольники» на выставку кошек.

Забавно: Татьяна, всю жизнь мечтавшая оказаться за каменной стеной благополучия, вдруг впервые почувствовала себя в полной безопасности. Именно с ним, с Димой, который воплощал собой совокупность наиболее презираемых ею черт.

Он передвигался по жизни на метро. У него было четыре пары обуви: зимняя, осенняя, летняя и спортивная. До знакомства с Татьяной он – вот позор! – не знал, что такое фуа-гра.

Пробелы его светскости она заполняла с рвением профессора Хиггинса, который нуждался в Элизе Дулиттл куда больше, чем она в нем.

А какой у них был секс – о-о-о!

В общем, если сначала она относилась к народно-топорному Диме со снисходительной нежностью Пигмалиона, то через некоторое время поняла, что сама незаметно оказалась в положении зависимой. И она больше не была уверена в том, что если из ее жизни вдруг исчезнет Дмитрий, то это будет для нее так уж безболезненно.

– С ним-то, с ним что мне теперь делать? – рыдала Танька.

– Либо отказаться от предложения Каретникова, либо совмещать, что же еще.

– Не знаю… Каретников против того, чтобы я водила в ту квартиру мужчин. Подозреваю, что он расставил там камеры!

– А тебе вообще это надо? Жизнь в жанре реалити-шоу?

– Это лучше, чем жизнь в жанре мелодрамы, как сейчас. Настька, если бы ты хату эту видела, ты бы просто отпала!

– Тань, я чего-то не понимаю. Ты что, хочешь получить от меня моральное согласие на то, что собираешься сделать?

– Не знаю, – прошептала она, – у меня впервые в жизни такая ситуация. Обычно я выбирала между мужчинами по простому принципу.

– Знаю, – усмехнулась я, – у кого больше денег.

– Не совсем так. Скорее, кто мог бы больше денег потратить на меня. А вот теперь… С одной стороны, мужчина, которого я, кажется, всю жизнь ждала… А с другой – предложение, которого я уж точно ждала всю жизнь. Остается только включить газовую колонку и тихо сдохнуть!

Глава 11

В последнее время Альбина пребывала в постоянном состоянии блаженной гармонии и выражением лица напоминала Будду, такого, каким его изображают скульпторы (хотя Алька, естественно, намного худее).

Поэтому, когда она срывающимся и совершенно убитым голосом предложила встретиться на сеансе мануальной терапии, я сначала даже испугалась.

– У тебя проблемы со здоровьем?

– Да нет, – отмахнулась Альбина, – просто разговор есть. А мне тут как раз удалось записаться к жутко модному массажисту. Уникальный мужик, сибиряк. Вправляет позвонки, и после его сеансов летаешь. Мне Регинка Туйская посоветовала.

Регина Туйская (как ее звали на самом деле, никто не знал) была светской девушкой от кончиков пальцев ног до шляпки от Филиппа Трейси. Чем конкретно она занимается, я так и не поняла, хотя на ее стильной визитке фигурировала загадочная должность – «креатив-менеджер». Однако ее физиономия неизменно красовалась на страничках светских хроник (в том числе и нашего журнала), сопровождаемая загадочной подписью: «Светская львица Регина Т.». Насколько мне известно, у нее не было ни бойфренда-миллионера, ни влиятельных родителей, и жила она в бывшей коммуналке с протекающей крышей и шатким паркетом, так что вообще непонятно, как ей удалось прочно завоевать такой вожделенный для многих статус.

В некотором роде Регина была законодательницей мод. Правда, в ее случае речь шла не об одежде – потому как у нее просто не было денег мотаться по модным американским и европейским показам и потом шокировать приобретенными прямо с подиума шмотками окружающих. У Туйской замечательно получалось вводить в моду… оригинальные привычки и необычные хобби. Например, пару лет назад она притащила на закрытую кинопремьеру какую-то мрачную тетку неряшливого вида, при улыбке поблескивающую неинтеллигентным золотом вставных зубов, и авторитетно заявила, что ее спутница – настоящая цыганская гадалка, предсказывающая будущее.

И вот вереница модных девушек, желающих ознакомиться с еще не состоявшимися собственными достижениями и провалами, потянулась к Регини-ной протеже. Через месяц о гадалке гудела вся Москва. Одной гастритной фотомодели, однажды снявшейся в рекламе шампуня и с тех пор безрезультатно маявшейся на задворках шоу-бизнеса, она предсказала чуть ли не мировую славу. Модель воодушевилась и, несмотря на саркастическое недоверие подруг, отправила свое портфолио самому влиятельному европейскому букеру. В результате крупное парижское модельное агентство подписало с девицей контракт на двести тысяч долларов, и вот теперь модель эта ходит по подиуму у Лагерфельда и Готье, а про Москву и не вспоминает.

Другой клиентке, молоденькой звезде исторического телесериала, чье ангельское личико улыбалось с обложки каждого третьего глянцевого издания, мрачная гадалка предсказала черную жизненную полосу. «Все от тебя отвернутся, никому не будешь нужна», – сказала цыганка шокированной звезде, после чего последняя стукнула холеным кулаком по столу, смахнула карты на пол и пригрозила подать на шарлатанку в суд. И все убеждали актрису, что цыганки врут, и не бывает так, что сегодня – звезда чуть ли не первой величины, а завтра – никому не нужна. Но через несколько недель муж актрисы, а по совместительству активно пиаривший ее продюсер, застал жену в постели ее партнера по сериалу, юного атлетически сложенного студента ВГИКа. После чего сценаристам дали соответствующие указания, и те устроили героине, которую играла изменница, несчастный случай, гибель в горящем доме. Таким образом, звезда потеряла работу. Через некоторое время ее забыли журналисты, а полгода спустя светские знакомые перестали отвечать на ее звонки. Потому что московские снобы не любят дружить с неудачниками.

Цыганка (о которой, кстати, тоже вскоре все позабыли) была не единственным успешным «проектом» Регины Туйской. Еще она однажды обмолвилась о какой-то своей подруге, которая разводит хорьков, и даже притащила в ночной клуб одного из ее питомцев, который тихо-мирно сидел в ее сумочке и гостеприимно позволял всем желающим себя тискать. На следующий день телефон заводчицы хорьков раскалился – каждая модная девушка желала заполучить в свой дом симпатичное экзотическое животное. Правда, хватило всех их ненадолго – через несколько месяцев все приобретенные светскими красавицами хорьки были распроданы ими же на Птичьем рынке, потому как выяснилось, что это не просто милые безобидные зверушки, но и весьма хитрые грызуны, острые зубы которых наносят значительный урон интерьеру и предметам мебели.

Еще с подачи Туйской столичная богема устраивала вечеринки со спиритическими сеансами, делала татуировки у бывшего глухонемого заключенного, выращивала в собственных домашних теплицах экологически чистые овощи и вот теперь ходила к мануальному терапевту из Сибири.

Я не решилась спорить с взвинченной Альбиной, хотя, если честно, предпочла бы поговорить с ней в кафе, а не на сеансе у здоровяка-костоправа.

И вот мы встретились в захламленной, пропахшей пылью и кошками квартире на Алтуфьевском шоссе, где принимал чудо-доктор. В дверях нас встретил сам гуру, оказавшийся плечистым бородачом с тяжелым взглядом и руками мясника. Нам предложили снять обувь, а вот тапочек не дали, так что пришлось, мысленно распрощавшись с целостностью чулок, топать по давно не мытому паркету, вдобавок заляпанному чем-то липким.

– А мы здесь грибок не подцепим? – шепнула я Альбине, которую, похоже, совсем не смущала убогость обстановки, потому что она взирала на молчаливого бородача с обожанием фанатика.

– Тише ты, – испугалась она, – он принимает только здесь. Тут что-то с энергетическими полями связано. Ишь ты какая неженка. Между прочим, сюда ходят… – Она принялась перечислять имена гламурных моделей и прославленных актрис.

Ее туманные объяснения не слишком меня убедили. Я настороженно оглядывалась по сторонам, заранее планируя путь к отступлению на тот случай, если чудо-доктор окажется маньяком-насильником.

Бородач привел нас в тесную комнату без окон, в которой из мебели находились лишь раскладной массажный стол и полочка, заставленная иконами.

Жестом он показал мне, что надо бы раздеться. Я беспомощно взглянула на Алю и предложила бородачу начать с нее, раз уж она сама напросилась. Но тот буркнул что-то о том, что ему виднее и что если нас его услуги не интересуют, то мы можем катиться на все четыре стороны, потому как у него клиентов – на два года вперед. Альбина смотрела на меня умоляюще, в ее глазах стояла соленая влага.

Я ее пожалела.

Ладно, раз уж этому ненормальному доверяют завсегдатаи клуба «Ферст» и ресторана «Веранда у дачи», то и со мной ничего страшного не случится.

Через голову я стянула свитер, потом перешагнула через брюки, немного стесняясь перед юной и свежей Альбиной за свой тридцатилетний целлюлит, и улеглась лицом вниз на массажный стол.

Аля оседлала колченогий табурет, приютившийся в самом углу, достала из сумочки «сникерс» и приготовилась ублажить меня какой-то, судя по всему, крайне важной сплетней, в то время как массажист по имени Федор засучил рукава и угрожающе захрустел суставами пальцев.

– Вообще-то у меня проблем с осанкой нет, – на всякий случай предупредила я, – так что мой визит можно назвать профилактическим.

Кажется, он не понял ни слова из моей мини-тирады. Может быть, он тоже глухонемой, как тот татуировщик, который в свое время был Регининым протеже?

– Настя, я не знаю, что мне делать, – начала Альбина, – мне просто необходим твой совет.

– Что, какие-то проблемы с Гришей? – Я давно привыкла к тому, что под предлогом «нужен совет» подруги обычно вываливают на меня груду детальных новостей о своих любовниках.

– Да нет, с ним-то как раз все идеально. Только вот… – она запнулась и прикусила нижнюю губу, – это касается моей карьеры.

Я хотела было что-то ответить, но в этот момент Федор вдруг выверенным движением завернул мне за спину обе руки. Я взвыла от боли, чем насмерть перепугала Альбину, которая впоследствии призналась, что она подумала: Федор за что-то на меня смертельно обиделся и вот теперь хочет с корнем вырвать руки в качестве мести.

Сильные пальцы народного умельца тем временем прошлись вдоль моего позвоночника. Когда он нажимал на позвонки, мне отчетливо слышался хруст костей – самый неприятный на свете звук.

– Это у него такие методы, – на Алино лицо вернулся румянец, – ты не пугайся, Регинка меня предупреждала, что все это ужасно. Зато потом будешь летать.

– Знаешь ли, рожденный ползать… – начала я, но замолчала, потому что мощный кулак Федора опустился на нижнюю часть моей поясницы.

Ну не знаю, если это и называется «мануальная терапия», то все инквизиторы уж точно были высокопрофессиональными мануальщиками.

– Потом еще спасибо скажешь, – уговаривала меня Альбина, хотя я знала, что ей не по себе, – лучше послушай, что я тебе скажу. Мне звонил Игорь Храпков.

– Кто это? – прохрипела я.

– Это главный продюсер «Конвейера талантов».

– Приглашает сняться в следующей серии?

Я знала, что к подарившей ей кусочек славы передаче Аля относится с трепетной нежностью.

– Еще лучше. Предложил подписать контракт и поехать с другими участниками «Конвейера» в турне по городам России. Мне напишет песню сам Храпков. Ты же знаешь, он пишет только хиты. У меня будет сольный номер в каждом концерте, правда, всего один, но надо же с чего-то начинать.

– Алька, но это же здорово! Если твой Федор оставит меня в живых, я тебя даже поцелую.

– Здорово-то здорово, только вот что делать с Гришей? – мрачно вздохнула Альбина. – У меня же с ним эксклюзивный контракт.

– Но Храпков и турне «Конвейера талантов» лучше, чем контракт с начинающим продюсером и та бездарная песня, которую он для тебя купил.

– А многим она нравится! – взвилась Аля, запихивая в рот чуть ли не половину «сникерса». – Хотя, ты, наверное, права… В турне поедет оператор музыкального канала. И все местные телевизионщики вцепятся в возможность снять о нас сюжет. И потом, песня от самого Храпкова… И мой номер вошел бы в диск «Конвейера», а ты знаешь, как хорошо продаются эти диски?.. Настька, я не подписывала контракт с Григорием.

– То есть как? – удивилась я.

– Ну… – она опустила глаза, – ты же меня знаешь… Контракт находится у меня, обе копии. Джентльменское соглашение мы, так сказать, заключили. Мне надо только подпись поставить, и все. А так вопрос уже считался решенным.

– Не подписывай!.. А-а-а-а-а-а, что же вы делаете?! – Последнее восклицание относилось к Федору, который навалился на меня всем своим весом, а своими ручищами вцепился в мою шею, как маньяк-душитель.

– Но как? – растерялась Альбина. – Это будет предательство… Он так ко мне относится, так меня любит…

– Но ты всегда мечтала петь на сцене и стать звездой, – жестко заметила я, – и вот теперь у тебя такая возможность есть. А Гриша этот твой… Я его, конечно, не видела, но, судя по тому, как вы с ним познакомились, у него тоже рыльце в пушку.

– Ой, ну нашла чего вспомнить, – поморщилась Альбина. – Короче, со всеми этими проблемами я вообще лишилась сна. Не могу расслабиться, все время думаю о том, как бы здорово было поехать в это турне… И как подло это по отношению к Григорию.

Федор согнал меня с кушетки, предварительно едва не открутив мне голову. На пыточный стол была приглашена Альбина, пыл которой успел немного поостыть, так что раздевалась она нарочито медленно, чтобы хоть как-то оттянуть тот момент, когда она окажется в не знающих пощады руках сибиряка.

Сквозь боль она мужественно пыталась со мной разговаривать:

– Значит, ты точно считаешь, что я поступлю не так уж ужасно, отказавшись от контракта?

Как будто бы ей и правда было нужно мое одобрение. Хотя Алька еще такая молоденькая, ей простительно.

– Думаю, что не так уж. – Я с хрустом потянулась. После массажа меня почему-то клонило в сон.

– И я ведь в любой момент могу вернуться под Гришину опеку, да?

– Ну да. Наверное, – пожала плечами я.

– С другой стороны, может быть, он попадет на деньги из-за меня, – нахмурилась Алька, – ведь он платит и за аренду студии, и за мои уроки.

– Ты сможешь вернуть ему эти деньги, когда твой диск, записанный с помощью Храпкова, станет платиновым.

– Платиновым… – завороженно повторила Альбина. – Ой, Настена, мне даже не верится.

– Во что?

– Я всегда воспринимала свое возможное звездное будущее как нечто не совсем реальное, – призналась она, – и вот теперь наконец передо мной замаячила надежная перспектива. Кажется, только руку протяни!

Через полтора часа мы наконец покинули зловещую квартирку, и наши кошельки похудели на двести долларов. Да уж, быть светской девушкой – занятие отнюдь не малобюджетное. И пусть вся тусовка сейчас судачит о чудо-Федоре, и я могу с легкостью поддержать беседу и намекнуть, что хоть я и соприкоснулась, побывав у костоправа в гостях, с богемным образом жизни, но предпочла бы спустить эти деньги на выпивку в ночном клубе.

Хотя, с другой стороны, после его агрессивного массажа все силы моего организма ополчились против сутулости, а спина была легкой и прямой.

Так что Регина Туйская, может быть, не такая и дурочка.

Но все же больше я к мануальным терапевтам не ходок.

Две молодые женщины лежали на соседних кушетках в пропахшем ароматическими маслами салоне красоты. Одной из них делал аюрведический массаж молчаливый индус – он втирал в ее холеное тело смешанные с медом и оливковым маслом пряности, разминал ее неприятно похрустывающие позвонки, натруженным пальцем давил на активные точки.

Другая предпочла более дешевую процедуру – китайский точечный массаж стоп. Ей тоже хотелось приобщиться к модным веяниям и сделать этнический массаж. Хотя, положа руку на сердце, она не понимала, в чем здесь смысл и почему надо отдать столько денег за то, чтобы улыбчивый китаец (если это вообще настоящий китаец, а не «подстава» в виде коренного жителя Казахстана) пощекотал ей пятки. Однако у нее не было столько денег, сколько у ее подруги, чтобы по полной программе испробовать на себе восточные рецепты красоты и поднятия жизненного тонуса.

– Я так больше не могу, – призналась та, которой массировали пятки, – я должна что-то сделать. Он окончательно вышел из-под контроля. Это ужасно, такого еще не было никогда.

– А ты уверена, что тебе это вообще нужно, – лениво откликнулась расслабленная клиентка индуса, – столько лет держишь его при себе… В ваших отношениях мне видится нечто болезненное, патологическое…

Она хотела резко ответить: «Не твое дело!» – но вовремя осеклась. Нельзя грубить человеку, на помощь которого рассчитываешь.

Поэтому она всего лишь рассеянно сказала:

– Может быть… Но, понимаешь, без него я уже не могу.

– Понимаю, – с готовностью откликнулась ее подруга, – у меня такое было. Подсела на одного мужика, как на героин какой-нибудь. А он меня использовал, а сам был женат. Правда, мне тогда было семнадцать лет и он был моим первым мужчиной. А вот куда смотришь ты, я понять не могу. Тебе давно пора заняться своей собственной жизнью, а не жить чужой.

– А я, по-твоему, чем занимаюсь? Это и есть моя жизнь. Он – моя жизнь. Ну, не только он, допустим, но все равно… Поэтому я и обратилась к тебе.

– Но я-то что сделать могу? – Женщина попробовала пожать плечами, но была остановлена индусом, который твердо сказал, что во время данной разновидности массажа шевелиться нельзя.

– Я хочу, чтобы ты им рассказала, – раздался в ответ горячий шепот, – пусть все знают. Почему я одна должна страдать, а ему все – как с гуся вода?!

– Ну я не знаю… Это так подло.

– А он поступает не подло, да? Встречается со столькими бабами одновременно. Пользуется разными именами.

– Это же его творческие псевдонимы.

– Так он мог им сказать, что это псевдонимы, в чем вопрос? Ну что тебе стоит?

– Да в принципе, ничего, – расслабляющий массаж сделал ее мягкой и податливой, – в принципе, я и так давно с ними не встречалась…

– Вот и встретишься заодно.

– Ну ладно, ты меня уломала. Позавтракаю с ними в субботу…

– Вот спасибо!

– Не надо благодарить заранее… А вообще, ты меня, конечно, шокировала. Такая история, столько дурацких совпадений. Тебе надо продать ее какому-нибудь кинорежиссеру, кучу денег заработаешь!

Всех красивых женщин я терпеть не могу – всех, кроме своей приятельницы Вероники. Ее перевариваю только по той причине, что Ника настолько глупа, что на фабрике по производству тупых голубоглазых блондинок могла бы работать эталоном.

У Ники есть богатый муж – молчаливый мужик, который, по официальной версии, успешно торгует элитной мебелью, но на самом деле у него на «пачке» написано: Бандит с большой буквы. Он кичится красотой супруги, но по понятным причинам запрещает ей разговаривать на людях. Если они выходят вместе в свет, то Вероника только улыбается или тихо мямлит: «спасибо», «пожалуйста», в крайнем случае – «передайте мне еще вон тех устриц».

Так что большую часть времени Ника вынужденно безмолвствует. Зато пару раз в месяц «отрывается» на своих подругах, на которых беззастенчиво выливает тонны нефильтрованного словесного поноса.

А подружек у нее, ни много ни мало, три.

Я, Танька и Альбина.

Раньше их было больше – ведь Вероника из бывших манекенщиц, к тому же окончила два с половиной курса истфака МГУ, куда ее пристроил по очень большому блату работающий в правительстве отец.

Но в один прекрасный день бандит-супруг решил отфильтровать подружек благоверной – мол, жене такого уважаемого человека не пристало точить лясы с кем попало. И вот почему-то в результате этого кастинга возле Ники остались только мы.

Хотя по каким причинам мы приглянулись ее мужу – вообще непонятно. Ну кто мы такие – неудачливая журналисточка, дорогая проститутка и никому не известная певица.

«Наверное, все остальные еще хуже были», – подумали мы.

Лично я с удовольствием и вовсе с Никой бы не общалась. По мне, так это пустая трата времени – сидеть напротив нее в каком-нибудь «Вог-кафе» и, украдкой кидая нетерпеливые взгляды на часы, выслушивать про новые Вероникины шмотки и то ли завидовать ей, то ли жалеть запертую в золотой клетке несчастную девицу.

Но в то же время я чувствую за нее некоторую ответственность – ведь если я пошлю ее туда, куда она заслуживает отправиться, то у бедной Ники вообще не останется подруг.

И вот очередным субботним утром мы с Альбиной и Танькой отважно несли свой крест – завтракали с Никой в «Марракеше».

Для каждой из нас троих этот завтрак был всего лишь незначительным пунктом в нескончаемой череде субботних дел. А вот Вероника воспринимала встречу эту как выход в свет, поэтому и оделась с отчаянием особы, которая засиделась дома. Белая с золотом юбка из последней коллекции «Унгаро», многослойная блуза, белые сапоги, волнистые волосы упрятаны под шелковую бандану, из-под которой сверкают серьги такого угрожающего размера, словно Ника собиралась петь в оперном театре партию Кармен и хотела, чтобы ее украшения были хорошо видны даже зрителям в бельэтаже.

На фоне ее тропической несуразности мы выглядели слегка увядшими розами. Альбина примчалась с хореографической репетиции – ее не первой свежести прическа была закреплена потрепанной резинкой. Татьяна не накрасилась, поскольку после завтрака собиралась на чистку лица. Ну а я… Я просто проспала, поэтому и выглядела как женщина, выскочившая из дома через семь с половиной минут после экспресс-чистки зубов.

И вот наша унылая троица уже битый час вкушала рахат-лукум ручного приготовления и выслушивала о том, как же все-таки сладка и насыщенна жизнь второй половины московского миллионера.

Вот что мы узнали из сбивчивого Вероникиного монолога:

Первое. Она попала на страничку светской хроники журнала «L’Officiel», где под ее крошечным фотопортретом поместили надпись: «Неизвестная в ультрамодном жакете».

Второе. Как же это круто – попасть в такой уважаемый журнал, но было бы, конечно, намного лучше, если бы никчемные журналистишки упомянули ее имя. Ведь она вполне могла бы стать звездой, если бы только захотела.

Третье. Найти порядочную горничную – жуткая проблема. Одни воруют косметику, другие плохо вытирают пыль, третьи считают, что являются представителями элитной профессии и должны получать как минимум две штуки баксов в месяц.

Четвертое. Зато в Москве открылось специальное ателье, где шьют одежду для прислуги. И Ника заказала там четыре платья в стиле средневековой Италии, так что теперь осталось только горничных подходящих нанять.

Пятое. Если у тебя нет денег и ты имела несчастье родиться женщиной, то тебе стоит повеситься, справив тридцатый день рождения. Потому что только жены миллионеров могут выглядеть молодо и достойно в нашем сумрачном мире, исполненном вредных выбросов в атмосферу, отрицательных эмоций и досадных калорий, которые так и хочется потреблять и потреблять.

Шестое. Вероника пользуется только кремом, приготовленным для нее вручную известным бельгийским косметологом. Крем неповторим, как ее ДНК, и стоит столько, что вместо него можно купить отечественный автомобиль.

Седьмое. Как же это сложно – быть такой красивой.

Восьмое. Как же это сложно – быть такой умной и оригинальной.

Девятое. Как же это сложно, когда все вокруг тебе завидуют.

Десятое. У Вероники появилась еще одна одобренная мужем подруга! И в отличие от некоторых она так любит Нику, что готова видеться с нею хоть каждый день.

И если все предыдущие новости из жизни зажравшейся блондинки мы выслушивали со скептическими ухмылками, но молча, то на последнюю отреагировали весьма живо. Появилась еще одна подружка – ну надо же! Значит, теперь можно реже видеться с этой идиоткой и притом не быть замученными угрызениями совести.

– И кто же она? – спросила Аля. – Расскажи!

– О, это такая потрясающая девушка, – закатила глаза Ника, – она, конечно, не красавица, но зато такая добрая. Ведь это так сложно, когда у тебя есть красивая подруга.

– Постой, но ты только что сказала, что она не красавица, – возразила Татьяна.

– Я имею в виду себя, – раздраженно пояснила Вероника. – И она очень веселая. Мы постоянно ходим на какие-то тусовки, презентации, в ночные клубы.

– И тебя отпускает муж? – не поверила я.

Помнится, года два назад, когда Ника еще только была счастливой невестой, предвкушающей, как здорово она будет растрачивать капиталы муженька, последний выбил ей зуб за то, что она потащилась в «Ферст» с каким-то своим приятелем-манекенщиком. Вероника тогда завывала, клялась убить мерзавца, а потом самой выпрыгнуть из окна. В итоге суровый жених оплатил ей коронку, и эта история замялась сама собою.

– С ней – да! – гордо объявила Вероника. – Он говорит, что она надежная. А какая у нее веселая жизнь!

– И чем же она занимается? – немного ревниво поинтересовалась Альбина.

– Так, ничем, деньги тратит, – пожала плечами Ника, как будто бы такое положение дел было чем-то само собой разумеющимся.

– Чьи? – сузив глаза, спросила Танька, на которую сообщения об очередной удачно пристроившейся содержанке действовали раздражающе.

– У нее был богатющий муж, генеральный директор рекламного агентства, – охотно объяснила Ника, – а потом они развелись, и вот теперь Варя живет одна.

– Варя? – насторожилась я. – Бывшая жена директора рекламного агентства?

– Это что, твоя Варька, что ли? – хмыкнула Татьяна. – Надо же, как тесен мир.

Знала бы она тогда, насколько права оказалась.

– Вы ее тоже знаете? – округлила голубые глаза Вероника.

– Вроде того. Мы вместе работали когда-то и теперь иногда общаемся.

– Ну тогда вы в курсе насчет ее очередной забавы, – хлопнула в ладоши Ника. – Смешно придумано, да? И какие же все-таки бабы дуры!

– Ты о чем? – подозрительно спросила я.

– Ну как же. О Кольке ее, о чем же еще. И о том, как она ему нервы треплет и как они на пару развлекаются! То есть развлекается, конечно, Варька, а Коля – это вроде как ее невинная жертва. Но со стороны все это выглядит уморительно. – Вероника не могла сдержать смех. Смеялась она некрасиво.

– Прости, но я не в курсе, – нахмурилась я. И только тогда поняла, что почти ничего не знаю о личной жизни Варвары. Пусть ее общение всегда было для меня обременительным, но все равно получилось так, что в последнее время мы встречались довольно часто, а я знала о ней только то, что она спит с Люсиком и очень этим обстоятельством довольна. Хотя влюбленной Варвара не выглядела, это точно. Почему-то я не удосужилась спросить – а из-за чего, собственно, она рассталась с мужем и, вообще, что творится у нее на сердце.

– Тогда сейчас расскажу. – Красивые ноздри Вероники хищно раздувались. Она была горда тем, что является носительницей такой важной эксклюзивной сплетни и что все окружающие теперь заглядывают ей в рот и ждут, когда же она соблаговолит излить на них лавину своего красноречия.

История, рассказанная Никой, была банальна до безобразия.

Наша общая подруга Варвара всю жизнь мечтала облегчить свое существование с помощью чьего-нибудь щедрого кошелька. И, заполучив в свои сети моего бывшего начальника, генерального директора рекламного агентства, она ненадолго расслабилась и приготовилась с головой окунуться в блаженство оплаченной супругом праздности. Варя гуляла на всю катушку – ее день начинался с визита массажистки и маникюрши, потом она ехала завтракать в ресторан, потом ходила по магазинам, потом заруливала на какую-нибудь выставку, потом обедала с подружками, зависть которых была ей как бальзам на сердце. Вечера были отведены общению с супругом, который души в ней не чаял, был искренне влюблен, наслаждался ее обществом и собирался иметь от нее как минимум троих детей. Будущее Вари было ясным, прозрачным и явно благополучным.

Одна проблема – сначала она думала, что бездонный кошелек рекламного магната хоть немножко сгладит тот факт, что сам он толст, лыс и в целом напоминает мультипликационного хряка. Как говорится: стерпится – слюбится. Но ничего подобного не произошло. Супруг был противен ей до тошноты и с течением времени не начал вызывать у нее никаких иных чувств.

Что ей оставалось делать? Вариантов было два – либо послать нелюбимого мужа ко всем чертям и зажить припеваючи (но без мелких дамских радостей типа покупки трех шуб сразу), либо смириться с его лишним весом, громкой отрыжкой и противной потливостью и наслаждаться материальной стороной дела.

Варя выбрала третье – завела себе любовника. Молодого, красивого и небогатого.

С журналистом по имени Николай Синица она познакомилась в галерее китайского антиквариата. Коля, работник светского глянцевого журнала, пришел на открытие, чтобы написать материал о новых интерьерных тенденциях. А Варя, почти единственной радостью для которой был неумеренный шопинг, думала, что эта галерея – идеальное место для того, чтобы оставить там пару десятков тысяч долларов и взамен получить что-нибудь экзотическое, намекающее на ее неординарность и тонкий вкус.

Кто знал, что в итоге она оставит среди пыльных сундуков и причудливых резных ширм свое сердце, а взамен получит неожиданную бедность и полную неуверенность в собственном будущем?

Их роман развивался стремительно.

Варвара сняла квартиру на Сретенке. Супругу она соврала, что отныне четыре раза в неделю она намерена брать уроки декоративной флористики, и чувствовала себя при этом современной мадам Бовари.

Сначала их отношения были всего лишь концентрированной страстью, но вскоре Варвара поняла, что Коля, которого правильнее всего можно было охарактеризовать словом «никто», оказывает на нее поистине магнетическое действие. Она подсела на него, как на сильный наркотик. Когда Николай свалился с воспалением легких, Варя сначала даже обрадовалась вынужденной передышке – она отдохнет от любовника и, возможно, хоть немного ослабит тот гипнотический эффект, который производит на нее один только запах волос Николая. Продержалась она ровно восемь часов, после чего сварила густой куриный бульон (это было нечто сверхъестественное, Варенька ведь всегда презирала домашних хозяек и вообще не умела готовить ничего сложнее омлета) и помчалась спасать захворавшего любимого.

Коля пытался предложить ей взаимность, а также руку и сердце в придачу. Но разве могла Варвара обменять сорванный джекпот в лице генерального директора на сомнительное счастье в «хрущобе» в спальном районе Москвы? Это было невозможно.

Так и жили. Любила Николая, терпела акулу рекламного бизнеса, по-прежнему тратила деньги и четыре раза в неделю, как по расписанию, посещала квартирку на Сретенке.

Гром грянул спустя семь месяцев после их с Николаем первой встречи.

Однажды в любовное гнездышко ворвались шестеро молодчиков в одинаковой камуфляжной форме, с масками на лицах и автоматами наперевес. Опрокинули лицом вниз и Николая, и рыдающую от страха Вареньку, обшарили все углы, разбили коллекционный фарфоровый сервиз, привезенный ею специально для создания в съемной квартире атмосферы непритязательного эстетства. Обыскали героя-любовника, внимательно изучили его документы, сломали ему три ребра и в кровь разбили нос. Варваре тоже досталось пару тычков в физиономию – после случившегося она месяц не выходила на люди, залечивая некрасивые синяки.

Потом выяснилось, что ухари в камуфляже были вовсе не бандитами, а штатными сотрудниками службы безопасности того самого рекламного агентства, которым руководил Варин супруг. Оказывается, он давно заподозрил неладное, просто не хотел бить тревогу, не ознакомившись со всеми деталями адюльтера. А когда понял, что его самые худшие подозрения подтвердились на все сто, решил наказать жену-обманщицу.

Напрасно Варвара валялась у магната в ногах, запоздало признавалась в любви и пела слезные арии на тему «бес попутал». Она была «уволена» из любимых женщин обманутого мужа окончательно, бесповоротно, навсегда и даже без выходного пособия.

Это было самое обидное.

Он не разрешил ей забрать ничего. Спрашивается, зачем ему понадобился шкаф, забитый ее одеждой, которую Варенька приобретала преимущественно в Риме, Нью-Йорке и Лондоне, – на добрую память, что ли? Зачем ему антикварная коллекция фарфоровых кукол? Зачем ноутбук розового цвета и украшенный сапфирами мобильник?

Варвара ушла из мужниного дома чуть ли не босой.

И сначала, совсем ненадолго, ей показалось, что она получила желанное освобождение. Тайная квартира на Сретенке стала ее общим домом с журналистом Николаем. Ну а потом, когда пришло время оплачивать следующий месяц аренды, выяснилось, что Варина кредитная карточка заблокирована – а что еще можно было ожидать?

У нее началась депрессия. Не помогало даже утешение Николая. А когда он преподнес ей намекающее на его чувства кольцо – скрепленные между собой два ободка из желтого и красного золота, копеечная побрякушка, – она разрыдалась, и это были отнюдь не слезы радости.

Варя была неизлечимо отравлена роскошью.

За полтора года удачного супружества она привыкла спать на шелковом белье, получать завтрак в постель от услужливой домработницы, есть черную икру ложками, запивая ее двухсотдолларовым шампанским, не чувствовать разницы между покупкой хлеба и приобретением пальто от «Шанель», и вообще ни в чем себе не отказывать.

Ей бы на работу устроиться, да вот только куда деться от вгоняющего в депрессию ощущения несправедливости?

Сначала Варя запила. Две недели не отвечала на звонки приятелей. Потом одумалась, в одно прекрасное утро увидев в зеркале свое опухшее лицо. Умылась, позвонила в известное хедхантинговое агентство, сказала, что ищет работу. Ее спросили, а кем она работала до замужества, она по-честному рассказала про свое триумфальное офис-менеджерство. Ей сразу же предложили пойти секретарем к малоизвестному политику, четыреста пятьдесят условных единиц на испытательный срок. Варя расплакалась, повесила трубку и больше к поиску работы не возвращалась.

Зато ей позвонил один из шапочных знакомых бывшего супруга, который всегда был к ней немного неравнодушен. Он был в курсе ее неприятностей и решил помочь ей развеяться. Пригласил ее на Кипр, полностью за его счет. Море, солнце, тигровые креветки, джакузи в номере, а в качестве бонуса общество самого благожелателя – еще более толстого и противного, чем ее экс-муж. От безнадеги она согласилась. И неожиданно кипрская эпопея открыла перед ней новые горизонты. За курортную неделю она получила в подарок норковую шубу, полкило золотых украшений и даже некоторую наличность, которую по возвращении привычно спустила в московских магазинах.

Депрессия отошла на второй план.

Варя поняла, что ей на самом деле надо. А надо ей было не так уж и много – найти еще одного магната, который пожелает связать себя с ней узами Гименея, и остаток жизни провести отгороженной от мира, в пещерке блаженного благополучия. Уж в этот раз она бы так не опростоволосилась. Она бы вообще отказалась от секса и держала бы ухо востро, чтобы не навлечь на свою голову гнев очередного спутника жизни.

Но вот невезение – новые мужчины, с которыми Варвара знакомилась в ночных клубах и модных кафе (во все эти заведения Варю пускали, потому что ее лицо успело примелькаться охранникам), были рады провести с ней время, накормить ее ужином в «Рэдиссон САС Славянской», провести с ней ночь и даже дать ей денег, но вот жениться на ней никто из них не хотел.

Что же касается отвергнутого ею Николая, то он изо всех сил пытался наладить пошатнувшееся личное счастье. Красивые мужчины в Москве нарасхват – вне зависимости от того, обеспечены они или нет. Коля пошел вразнос. У него появились девушки – фотомодель, студентка ВГИКа, симпатичная администраторша модного кафе. Бесхитростным блудом он отчаянно пытался заглушить страсть к женщине, которая была слишком расчетливой, чтобы перешагнуть через свои принципы в пользу простого женского счастья и пресловутого рая в шалаше.

Варвара взбунтовалась. Она и сама от себя не ожидала такого – ее собственное рыльце было в пушку, она принципиально не хотела связывать себя с нищим мужиком (хотя по московским меркам Николай зарабатывал не то чтобы очень плохо, но по Вариным критериям мужчина, у которого не было возможности возить ее в Рио каждые выходные, считался голодранцем). Но и отпускать того, кто сумел прикоснуться к ее заключенному в свинцовый сундук сердцу, не хотелось.

Она навела справки и выяснила, что фотомодель приторговывает легкими наркотиками, студентка ВГИКа трижды лечилась от венерических инфекций, а у администраторши кафе за спиной длившаяся четыре с половиной года лесбийская связь.

Николай был шокирован – по всему выходило, что его окружают не женщины, а исчадия ада, еще больше подчеркивающие ангельскую сущность его любимой Варвары. Да, она интересуется исключительно богатыми мужчинами, но ведь у нее на этот счет имеется своя вполне логически выстроенная теория. Она не обманывает никого, не пытается казаться лучше или чище. Она такая, какая есть, и она прекрасна в своей честности и недоступности.

– И вот он, естественно, своих теток бросил, – продолжала воодушевленно рассказывать Вероника, – и нашел новых. Подцепил какую-то балеринку и еще смазливенькую продавщицу из «Арбат Престижа». И опять та же история.

– Они оказались монстрами? – оживилась Альбина, которая всегда любила сплетни с примесью драматизма.

– Ну да. Варя наняла частного детектива и выяснила, что балерина спит со всеми подряд, чтобы получить нужную партию. И это учитывая, что танцевала она не в Большом, а в каком-то мелком театришке с примесью авангардизма. А у продавщицы есть муж, с которым она вместе не живет, но тем не менее периодически трахается.

– Какой невезучий мужик, – вздохнула Аля.

– Постой, – возмутилась я, – при чем тут его невезучесть? Она-то, Варя, зачем лезет в его жизнь, раз они давно расстались?

– Может быть, хочет помочь? – предположила наивная Альбина.

– Ага, держи карман шире, – фыркнула Танька, которая всегда Варвару за что-то недолюбливала, – такая поможет тебе. Палец дашь, а она руку откусит.

– Даже если хочет помочь, зачем такое маниакальное внимание к его новым девушкам? – недоумевала я. – Вот у меня обычно происходит так: если я с мужчиной порвала, то это навсегда. И никаких «но». Мы можем остаться друзьями, но вряд ли я буду платить свои кровные частному детективу, чтобы разведать, а не спит ли его новая с кем-нибудь еще.

– Вообще-то это и правда удивительно, – согласилась Альбина.

Вероника молча нас слушала и улыбалась.

– Девочки, так вы ничего не поняли? – наконец спросила она. – Варвара любит Колю, поэтому ее задевает, если он начинает с кем-то встречаться. И она специально все это подстраивает.

– Ну ни фига себе! – воскликнула Татьяна. – Я знала, что от этой барракуды надо держаться подальше. Но не думала, что она невменяема до такой степени!

– Так у продавщицы на самом деле никакого мужа нет? – недоверчиво переспросила я. – А балерина ни с кем не спала за роли? И фотомодель не продавала наркотики?

– Муж у продавщицы был, – поморщившись, объяснила Вероника. Она любила сплетничать про сильных мира сего, но никак не про каких-то продавщиц. – Только Варька подсунула Николаю старые их фотографии. Балерина всего лишь однажды переспала с директором театра. А фотомодель пару раз угостила кокаином своих подружек.

– Ужас. – Я почему-то расстроилась. Мне стало жалко бедного мужика, настолько безголового (или это просто любовь иногда до такой степени ослепляет людей?), что он умудрился превратиться в марионетку Варвары.

– Это еще цветочки, – расхохоталась Вероника. Вот кого сложившаяся ситуация не вгоняла в депрессию, а веселила. – Соль в том, что это повторяется каждый раз. Но он, конечно, тоже хорош. Ведь он не пытается завести нормальные отношения, только пудрит женщинам мозги. Встречается с десятками баб одновременно. Вот и сейчас… Крутит шашни со светской журналисточкой, между прочим, Варькиной приятельницей. Еще нашел себе какую-то шалашовку, содержанку богатых мужиков, которой он вообще невесть почему приглянулся. И певичку, совсем соплю. Она еще, говорят, участвовала в этой популярной телепередаче, «Конвейер талантов». О, Алька, а ты же тоже там участвовала, – вдруг вспомнила Ника, – может, ты ее даже знаешь!

Мы переглянулись. Танька нервно сглотнула, Альбинины глаза начали наполняться слезами. Вероника, которая была не более чуткой, чем каменная статуя, ничего не заметила и продолжала весело щебетать о том, что жизнь иногда бывает поинтереснее латиноамериканских сериалов. И о том, что позавчера она рассказала эту историю своему приятелю-режиссеру, и тот сказал ей, что из этого может получиться классный остросюжетный фильм.

– Ника, – перебила ее я, – все это очень интересно… Но как получилось, что эти девушки ни о чем не догадываются? Мир так тесен…

– Все очень просто, – словоохотливо объяснила Вероника, – этот Синица – человек творческий. У него несколько работ. Он редактор какого-то грязного журнала сплетен. Потом он фотографирует для мелкого модельного агентства, оттуда, кстати, и моделек берет. И еще недавно начал заниматься продюсерской деятельностью. Таким образом у него есть три творческих псевдонима. Сейчас это модно. Мечтает прорваться на вершину шоу-бизнеса, но, похоже, это ему не светит.

– Почему? – подбоченилась Аля.

– А говорят, что эта его певичка, с которой он крутит шашни, а заодно и раскручивает ее саму, – полная бездарность.

Этого Альбина вынести не смогла. Из нас троих у нее все-таки были самые слабые нервы.

– Мне надо в туалет, – тоненько пропищала она, выбираясь из-за стола.

Глава 12

Через некоторое время (в течение которого мы сидели как на иголках) Вероника, вся из себя воздушная и, возможно, кого-то даже к поцелуям зовущая, а лично у меня провоцирующая диспепсию, упорхнула по своим миллионерским делам. А мы остались в ресторане, заказали один кальян на троих и мрачно друг на друга уставились.

Как поступила бы любая нормальная женщина, узнав о том, что любовник, которого она была морально готова перевести в ранг законных женихов, спит с двумя ее ближайшими подружками и в ус не дует?

Наша реакция была разной.

Альбина уронила рыжую голову на руки; по ее трясущимся плечам было понятно, что ресторану «Марракеш» угрожает вселенский потоп. Впрочем, оно и понятно – барышням «слегка за двадцать» и пристало при крушении романтических перспектив вести себя именно так.

Татьяна хладнокровно вынула разметавшиеся по столу Алины волосы из тарелки с медовой пахлавой. А потом, глядя куда-то вдаль и по-кошачьи щуря зеленые глаза, мечтательно произнесла:

– Знаете, чего мне сейчас хотелось бы больше всего на свете?

– Чего? – переспросила я.

Я думала, что Таня сначала тоже расплачется, а потом, размазывая по опухшему лицу потеки косметики, скажет, что, мол, ей хотелось бы вернуться во вчерашний день, когда все было так чудесно, а фотограф Дима считался порядочным малым, перспективным для серьезных отношений. И тогда я начну с фальшивой улыбкой ее утешать, а потом сама не выдержу и разревусь. И тогда лопнет терпение у метрдотеля, который и так на нас уже поглядывал косо. И нас выставят вон из ресторана, и мы пойдем бок о бок вниз по Тверской, несчастные, брошенные, одинокие…

– Мне хотелось бы взять хорошенько разогретые кальянные щипцы и изо всех сил сжать ими его яйца! – победно заключила она.

Альбина оторвала руки от лица – она улыбалась.

Хорошо, что Аля не красится и посему может рыдать в общественных местах, сколько ей заблагорассудится.

– Подождите, девочки, – со вздохом я взяла на себя роль самого холодного и рассудительного человека в компании (хотя на деле мне хотелось выдернуть из-под изобилия закусок скатерть, чтобы вся посуда со звоном шлепнулась на пол, а потом избить метрдотеля или запустить тарелкой с фруктами в окно – в общем, сделать что-нибудь антисоциальное и гадкое), – а может быть, это все-таки не он?

– Таких совпадений не бывает, – хмыкнула Татьяна.

– А вдруг это все-таки роковое совпадение? – с надеждой спросила Аля. – Надо сверить фотографии. У меня есть Гришкины фотки.

– Не бежать же за ними домой. – По Таниному лицу было понятно, что в случае чего она готова лететь за уликами не то что на другой конец города, а даже на Марс.

– Нам надо просто сопоставить факты, – внесла конструктивное предложение я, – мы же можем подумать и вспомнить, в какие дни у нас были свидания. Если у кого-то были свидания одновременно, то можно расслабиться. У меня, кстати, даже календарик есть.

– Хорошая идея!

Три головы – светлая, темная и рыжая – сблизились над карманным календариком. Каждая из нас, бормоча и закатывая глаза, принялась что-то там вспоминать и высчитывать.

– Девчонки, все проще, – наконец сообразила Татьяна, – будни вспоминаются сложнее, чем праздники. Вот, например, Восьмое марта. Димка пришел ко мне с утра с цветами и… – она покраснела, как примерная гимназистка, которой показали порнокарикатуру, – ну и… сами понимаете.

Я задумалась. Восьмого марта с утра Сыромятин мне звонил. Но не приходил. Он явился ближе к вечеру, подарил розы в горшке и мою любимую шоколадку «Гейша». А потом мы отправились в видеопрокат, взяли «Убить Билла-2» и весь вечер смотрели, как Ума Турман ловко и сексуально расправляется с врагами.

– Мы встречались днем, – звонко сказала Аля, – он пригласил меня пообедать.

– Не сходится, – пробормотала я. – Но это еще ничего не значит… Есть же другие дни. Например, позавчера вечером мы с Борькой были в театре.

– Не сходится, – вздохнула Танька. – Позавчера я предлагала встретиться, но Дима не смог.

– А у меня была репетиция в студии, я занималась вокалом, а у Гриши была встреча с телевизионщиками. Ой, мамочки! Неужели и правда… – Она зажала ладошкой рот и в этот момент стала похожа на перепуганную мартышку.

– Подожди ты, – отмахнулась я, – идем дальше. Прошлая суббота. Мы были в ночном клубе, а потом поехали ночевать ко мне.

– Не сходится, – обычно не склонная к выражению эмоций Татьяна была белее скатерти. – Он сказал, что у него начинается грипп, и остался дома.

– А мой был на корпоративной тусовке какого-то продюсерского центра. – Аля чуть не плакала. – Зато в воскресенье утром приехал сразу ко мне. В семь утра разбудил меня. Мы провели вместе почти весь день, и только к восьми он отправился на переговоры.

– А от меня он уехал в половине шестого, – мрачно резюмировала я, – получил какую-то эсэмэску и сказал, что у него попал в больницу друг.

– А к восьми он поехал не на переговоры, – подала голос Танька, – а ко мне! Я его пригласила на спагетти с вином.

– Так, значит, это все-таки правда… – прошептала Аля.

– Постой! – перебила ее Танька. – Девочки, а что мы, в самом деле, гадаем? Насть, а ты не можешь этой Варе позвонить и расспросить ее обо всем по-человечески?

– Не знаю, – засомневалась я, – смогу ли я теперь разговаривать с ней по-человечески.

– А ты скажи ей: «Привет, сука, а ну выкладывай правду, а то к тебе нагрянут мои знакомые фээсбэшники и надают тебе люлей!» – кровожадно сверкая глазами, предложила Танька.

– Очень умно. Догадайся, на какой секунде этого сообщения она бросит трубку.

– Ну не знаю, – обиделась Танька, – я так однажды сказала любовнице своего любовника, и она жутко перепугалась. Но это неважно.

– Кому? – заинтересовалась Альбина.

– Неважно, – досадливо поморщилась Танька, которая, как и большинство особ с богатым жизненным опытом, не любила прилюдно копошиться в собственном не слишком чистоплотном прошлом.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала я, – но сначала… Сначала мне хотелось бы поговорить с ним самим… Девочки, вы ведь не против, если я с ним встречусь до того, как вы оторвете ему яйца кальянными щипцами?

– Интересное кино! – фыркнула Аля. – Ты с ним встретишься, а мы, получается, вообще вроде как ни при чем? Может быть, мне тоже интересно во всем разобраться!

– И мне, – поддакнула Танька. – Знаете что, а поехали-ка втроем к нему домой без предупреждения! Настя, у тебя, кажется, есть его адрес, да? Похоже, ты одна из нас была у него дома.

Они так хищно на меня уставились, что мне даже на какой-то момент стало страшно. Тем более что в Танькином взгляде была не то легкая угроза, не то смутная ревность… Действительно, Сыромятин водил меня к себе домой. А с Татьяной и Алей он встречался либо на их, либо на нейтральной территории. Выходит, я была для него «особенной», а для них… мама дорогая, для них я была соперницей. Дожили! В тридцать лет стать ненавистной соперницей для двух своих лучших подруг.

Наверное, все эти мысли были написаны на моем изменившемся лице, потому что Таня, примирительно улыбнувшись, сказала:

– Расслабься, Настена, мы тебя вовсе не ненавидим. Правда, Аль?

– Правда, – неуверенно подтвердила Алька, – но с Таниным предложением я согласна на все сто. Поехали к нему домой, привяжем его к кровати и будем пытать горячим утюгом, пока не скажет, кого из нас троих он любит на самом деле.

– Варвару, – вздохнула я. – И ежу понятно, что он до сих пор любит Варвару. Раз так себя ведет. Хотя…

– Что? – жадно накинулась на меня хваткая Танька.

Я придвинула к себе тарелку с фруктами и оторвала несколько нефритовых виноградин. Лениво перекатывая одну из них на языке, я вдруг вспомнила, как нашла в шкафу Сыромятина Варварин бюстгальтер (то есть тогда я, конечно, не знала, кому он принадлежит) и как, оправдываясь, Борис сказал, что любит он меня. Меня. Он еще что-то лопотал о том, что «если бы я мог рассказать тебе правду» и «как сложно держать это все в себе», но тогда я не придала этому никакого значения.

Но вот только стоит ли рассказывать об этом двум разочарованным бабам, добровольно подкидывая им еще один повод для ненависти, которую нельзя объяснить логически?

Думаю, нет.

– Ничего, – вздохнула я, – я просто хотела сказать, что не понимаю, что он в ней нашел.

– Это точно, – подтвердила Танька, – твоя Варвара никогда мне не нравилась. Она похожа на лабораторную мышь, слишком много разговаривает и ничем, кроме новой коллекции Версаче, не интересуется.

– Она будет замечательной новой подружкой для нашей Вероники, – улыбнулась я.

– Это все хорошо, – сказала Альбина, – но нам-то что теперь делать? Звонить ему? Скандалить? Жить дальше, как будто бы ничего не произошло?

– Третье, – после паузы сказала Танька, – он не стоит того, чтобы отвечать на его звонки.

– Между прочим, мы работаем в одном офисе, – вскинула голову я. – Он же наверняка захочет узнать, что случилось.

– А мне кажется, что не захочет. Он и так все поймет. Те, кто прячет в шкафу такие огромные скелеты, прекрасно просекают такие ситуации, – усмехнулась Татьяна.

– А в крайнем случае, ты всегда можешь уволиться, – подсказала «мудрое» решение Альбина.

– Ну да, и тогда ты возьмешь меня на содержание.

– А что, может, к тому моменту я уже стану поп-звездой, – подмигнула она, – ведь теперь ничего не мешает мне поехать в турне с «Конвейером талантов»!

– Девочки, вы что, с ума сошли? – Я ушам своим не верила. Еще пять минут назад наша встреча напоминала греческую трагедию, а сейчас Татьяна уже шумно поздравляла Альку с творческими успехами и расспрашивала о турне. – Вы что, считаете, что мы вообще не должны ему ничего говорить?!

Они посмотрели на меня, как на ненормальную. Танька мерно пережевывала инжир. Глаза Альбины были все еще красными от слез.

– Думаю, нет, – наконец сдержанно ответила Татьяна, – он достоин полного презрения.

– Но это абсурд, честное слово… Вы так себя ведете, как будто бы не произошло ничего… Я места себе не нахожу, а вы…

– Настя, я приду домой и буду плакать, – заносчиво сказала Танька, – более того, сегодня мне едва ли удастся уснуть без успокоительного. Я без всякой диеты похудею как минимум на четыре килограмма. Хотя это как раз единственная хорошая черта депрессии. Но сейчас… Сейчас я даже думать не хочу об этом мерзавце.

Я смотрела на двух своих самых лучших подруг и глазам своим не верила. Неужели я столько лет дружила с холодными, черствыми Снежными королевами, которые способны реагировать на трагедии со светской холодностью придворных интриганок?!

Но они же не такие – Альбина и Танька…

Во всяком случае, они никогда такими не были.

Я смотрела на то, как они нарочито весело щебечут о ближайших планах на будущее, и вдруг поняла… что случившееся для них даже удобно. Конечно, если им это сказать, они будут бить себя кулачонками в грудь и оскорбленно отрицать обидную версию. Они и правда будут сегодняшней ночью плакать в подушку, у них и правда, возможно, пропадет аппетит. Да вот только все эти симптомы не имеют ничего общего с категорией «любовь», это просто дает о себе знать серьезно раненное самолюбие.

Да, им так удобно.

Альбина теперь сможет больше не мучиться угрызениями совести и отправиться в турне с «Конвейером талантов». А Танька переселится в вожделенный рай на земле – просторную квартиру бизнесмена Каретникова.

Ну а я…

Черт возьми, я до сих пор не верю в реальность происходящего. И до сих пор назойливая мысль свербит в мозгу: а что, если… что, если мы все-таки ошиблись?

Я всегда завидовала сотрудницам отдела кадров нашего медиахолдинга. Как ни придешь к ним – никто не работает. Атмосфера расслабленная, дружеская. Кто-то попивает кофе, кто-то красит ногти, кто-то читает детектив в цветастой обложке, а Марья Петровна, пятидесятилетняя «железная леди», начальница надо всем этим безобразием, превзошла всех своих подчиненных и увлеченно режется в третий «Doom».

Свою приятельницу Ингу я нашла раскладывающей карты Таро на рабочем столе.

– Привет! – Я ошеломленно уставилась на ее руки, ловко тасующие колоду. – Ты что, влюбилась?

– Почему ты спрашиваешь? – удивилась она.

– Потому что гадают только влюбленные женщины. Или школьницы. Так мне всегда казалось.

– А, да нет, – улыбнулась Инга, – просто я тут была на встрече одноклассников, и вот одна наша девушка, серая мышка и неудачница, открыла свой магический салон, представляешь?

– И что?

– Процветает, – вздохнула Инга, – у нее по двадцать клиентов в день, каждый оставляет минимум сто долларов. Конечно, ей не все остается, надо за аренду заплатить, взятки раздать, милицейскую «крышу» уважить. Но все равно, у нее внедорожник «Тойота» и шуба до пят. А я… – Она обвела беспомощным взглядом прокуренное пространство. – Вот я и подумала, а может, мне тоже? Чем черт не шутит, а? Карты вот купила, раскладывать учусь… Что ты думаешь по этому поводу?

– Я думаю, что ты сошла с ума, – честно ответила я, – прогоришь.

– Вот и муж мне то же самое говорит, – вздохнула Инга. – Ладно, а у тебя-то как дела? Слышала, у тебя любовь-морковь с нашим Сыромятиным? Повезло.

Знакомая фамилия, произнесенная сонным голосом Инги, была подобна внезапному укусу пчелы.

– Я, собственно, по этому поводу к тебе и пришла. Не можешь кое-что посмотреть для меня в его личном деле?

Она воровато огляделась по сторонам и с сожалением призналась:

– Не могу. Вот если только Марья Петровна выйдет из кабинета… Да и то. Мне знаешь что за такое может быть?

– Знаю. Строгий выговор, не больше. Но я готова это компенсировать. – Я незаметно достала из кармана двадцатидолларовую купюру и положила ее на Ингин стол, прямо поверх разложенных карт.

Расставаться с деньгами было жалко. На эти деньги я планировала подстричься или сходить на маникюр – в общем, ублажить хоть как-нибудь руины собственной красоты. Придется отложить мероприятие до следующего месяца, потому что информация была куда важнее ухоженных волос и ногтей.

Инга задумчиво повертела бумажку в руках, а потом убрала ее в карман джинсов, причем с таким видом, будто бы ей взятки дают каждый день и она делает мне преогромное одолжение.

Я это стерпела.

Инга повернула к себе монитор компьютера и пощелкала клавишами.

– Вот. Личное дело твоего. Что тебе конкретно надо посмотреть, семейное положение, что ли?

– Нет. Имя. Сыромятин – это ведь псевдоним, да?

– Не знаю, – Инга пощелкала мышкой, – ой, а ведь и правда псевдоним! А я и не знала. Какая у него смешная фамилия!

У меня упало сердце.

– Какая?

– Синица, – усмехнулась Инга, – Николай Синица. Так что тебе про него надо узнать? Я и адрес могу дать, и даже телефон его родителей.

Она честно пыталась отработать свои двадцать долларов. Наверное, она удивилась, когда я, беспричинно побледнев, попятилась к двери.

– Да нет, больше ничего не надо. Спасибо тебе большое, – пробормотала я на прощание.

Ни Альбина, ни Танька, ни я сама больше никогда не заговаривали о Сыромятине. Но я почему-то уверена, что каждая из нас нарушила торжественно данное подругам обещание и позвонила-таки обманщику для пламенного выяснения отношений и расставления точек над известной буквой русского алфавита.

Во всяком случае, я поступила именно так – продержавшись всего лишь полтора дня, набрала-таки номер его мобильного телефона в надежде договориться о встрече. Наверное, это глупо, но мне хотелось услышать объяснения лично от него. И еще – втайне я надеялась, что Сыромятин расскажет мне о некоем роковом обстоятельстве, заставившем его поступить именно так.

«Абонент временно заблокирован», – ответил мне бесстрастный механический голос.

А я набирала его номер снова и снова, хотя и не могла отделаться от нарастающего с каждой минутой внутреннего ощущения, что телефон отключен неспроста и что это может значить только одно – голоса Сыромятина я больше никогда в жизни не услышу.

Когда мужчина услышал в телефонной трубке ее голос, он даже обрадовался. У него не хватало духу позвонить ей самой, и он малодушно откладывал неприятное дело.

– А я уезжаю, – почти бодро объявил он.

– Куда? – оторопела женщина.

– В другой город, – уклончиво объяснил он. На самом деле путь его лежал в Питер, где жил его ближайший друг, который давно говорил, что грамотному редактору не проблема найти достойную работу в Северной столице. Но рассекречивать свой маршрут он, естественно, не собирался.

– Значит, это все? – сухо уточнила она.

– Все, – после небольшой паузы подтвердил он.

– Но как ты можешь? Я столько лет… Нет, это невероятно!

– Варенька, успокойся, – устало вздохнул он, – объективно без меня тебе будет лучше. – Про себя он добавил: «А мне без тебя».

– Коля, но я тебе звоню, чтобы сказать, что я приняла решение… Мы можем быть вместе! Плевать на эти деньги, все равно у меня ничего не получается. Что было, то прошло.

Как бы счастлив он был услышать эти слова хотя бы год назад, но она права – что было, то прошло.

– Варюша, успокойся…

– Мы могли бы снять квартиру. Переехать в другой район. Я тоже могу на работу устроиться… А может быть… Может быть, все-таки получится с продюсерством. Я подумаю, полистаю записную книжку…

– Когда ты так унижаешься, мне хочется плакать, – грустно признался он.

Он знал, что за этим последует. Она так самолюбива, что не пропускает мелких издевок мимо ушей.

– Я? Унижаюсь?! – взвилась Варвара. – Да ты хоть соображаешь, с кем разговариваешь?! Да ты просто мелкая сошка, а я… Да ты…

Вздохнув, он медленно положил трубку на рычаг. Телефон тут же зазвонил снова, но он, подумав, выдернул из розетки шнур.

Все.

Долги прошлому отданы, он может начать все с чистого листа.

И пусть сердце его было раздавлено замшелым ледяным камнем под названием «неподъемный комплекс вины», пусть ночами он выкрикивал в пахнущую потом тишину разные женские имена, зато… Зато много ли есть в Москве мужчин, которым в «слегка за тридцать» дается шанс все начать сначала?

Варвара.

Она всегда была моей «полуподружкой» (а Танька прозвала ее когда-то «полудружкой»).

Вот почему она ко мне привязалась. А я-то, наивная, думала, что причина ее внезапно укрепившегося дружеского расположения – одиночество, терзающее безработную одинокую девушку денно и нощно (хотя насчет ночей я бы поспорила) напролет.

Вот почему она хотела, чтобы я всегда была на виду.

Вот почему она с таким маниакальным упорством пыталась устроить мою личную жизнь, знакомя меня с Закидоновым, нагловатым олигархом Гогой и подсовывая мне самых отпетых бабников высшего общества.

Ей было нужно, чтобы с моим именем был связан громкий скандал. Желательно такой, который муссировался бы в кулуарах, а значит, дошел бы и до редактора известного «желтого» журнала Бориса Сыромятина. А может быть, ход ее мыслей не был столь сложным и многоступенчатым. Может быть, она бы просто сделала соответственные фотографии и в нужный момент подсунула бы их Борису. Может быть, даже кто-то из моих появившихся в последнее время «кавалеров» был с ней заодно. Вряд ли это был Гога – с человеком такого калибра мелкой сошке Варе вряд ли удалось бы договориться. А вот модный художник Вольдемар Закидонов – вполне. То-то его поведение показалось мне странным – вроде бы он и ухаживал за мной, и даже пытался напроситься на чашечку кофе, однако в глазах его не было того особенного блеска, который появляется только тогда, когда смотришь на желанную женщину.

Вспоминаю, чем были заполнены наши общие с Варварой вечера, и мне становится страшно из-за того, что я умудрилась не замечать, как умело мною манипулируют.

Когда мы выясняли отношения, Сыромятин сказал, что впервые обратил на меня внимание не тогда, когда я подошла к нему, выпячивая новообретенные коллагеновые губы, а много раньше, когда рассматривал вместе со своей подругой фотографии с редакционной корпоративной вечеринки. Мол, подруга (которой была Варвара) сказала, что у меня интеллигентное лицо. А на самом-то деле она просто узнала меня и прикинула – если что, она сможет без особенных проблем ко мне приблизиться. А уж когда герой-любовник ухитрился спутаться с моими ближайшими подружками… Тогда она и подавно решила держать меня в поле зрения.

Разобраться с ней мне еще предстояло.

В тот вечер Варя пригласила меня на богемное мероприятие – открытие выставки концептуального искусства, проходящее в полузакрытой широко известной в узких кругах галерее «Чертово колесо».

Когда я услышала в трубке ее беззаботный голос, я думала, что сорвусь, наору на нее по телефону, потребую объяснений, завизжу, обзову ее сукой. В то же время я знала, что ни к чему продуктивному это не приведет: Варя просто бросит трубку, потом отключит телефон, а потом, возможно, даже сменит сим-карту.

И я сдержалась. Я весело согласилась пойти с ней на эту дурацкую выставку и даже ради такого случая достала из шкафа ни разу не надеванное платье а-ля матросский костюмчик.

– Какая ты хорошенькая! – бросилась ко мне Варя. – Как хорошо, что ты принарядилась. Я тебя как раз хотела предупредить…

– О том, что ты собиралась с кем-то меня познакомить? – сузила глаза я.

– Ну да, – удивилась моей прозорливости Варвара, – и не только. Во-первых, здесь будут твои старые знакомые. Закидонов приглашен в качестве VIP-гостя. А Гога – помнишь Гогу? – частично спонсирует все это мероприятие. Кстати, он мне потом звонил и сказал, что ты – супер. Так что рекомендую воспользоваться моментом.

Дверь, ведущая в галерею, была крутящейся и деревянной – до этого мне никогда не приходилось видеть столь причудливого синтеза новых технологий и нарочитой допотопности. В этой двери я чуть не застряла – не то от неожиданности, не то из-за общего нервозного настроения.

– Не позорь меня, – прошипела Варвара, – не хватало еще растянуться у входа. Лучше пойдем разыщем Гогу. Он обрадуется.

– Подожди, – я удержала ее за рукав. Но Варенькины движения были столь порывисты, что тонкая ткань с треском порвалась, обнажив ее загорелую руку.

– Ты что?! – нахмурившись, она сначала посмотрела на испорченную вещь, а потом на меня, причем взгляд ее не предвещал ничего хорошего. Оно и к лучшему, потому что я и сама не собиралась долго с ней миндальничать. – Что же мне теперь делать?! Как бомжихе ходить?

– Давай поменяемся кофточками, – елейным тоном предложила я.

Не заметив сарказма в моем предложении, Варвара с сомнением уставилась на мою простую белую рубашку «Мотиви». И взгляд этот был красноречивее любого презрительного комментария.

– Неизвестно еще даже, что хуже, – наконец процедила она, – ходить как бомжиха или ходить как дешевка.

– Тебе виднее, – ничуть не обидевшись, пожала плечами я, – хотя на твоем месте я бы не раздумывала так долго. Может быть, если на тебе окажется кофточка с моего плеча, то Гога и на тебя западет.

Мы стояли напротив друг друга посреди отделанного бревнами зала. Варвара непонимающе на меня уставилась и на всякий случай отошла на три шага назад, заняв оборонительную позицию. Мимо нас ходили какие-то незнакомые люди, один другого чуднее. Лысая девушка в восточной тюбетейке и сари, бородатый мужик неряшливого вида в костюме «Этро», сорокалетняя «шпала» с презрительно поджатыми тонкими губами, сплошь в черном, три похихикивающие, абсолютно одинаковые модели в коротеньких юбках и ботфортах, толстуха с холеным мопсом на руках. Тусовки, имеющие хотя бы опосредованное отношение к искусству, я люблю больше всех остальных. Конечно, если разобраться, это тоже банальная пьянка, которая просто проходит под прикрытием тяги к прекрасному. Зато публика здесь собирается разношерстная, интересная. С некоторых присутствовавших в «Чертовом колесе» личностей картины писать можно было.

Но мы с Варварой, хоть и находились в самом центре зала, все же были отделены от праздно слоняющейся толпы невидимой перегородкой. Кто-то здоровался с нами, кто-то нам улыбался, кто-то даже выпить предлагал, но никто не знал, что на самом деле мы находимся на ринге, готовые к решающей кровавой схватке.

– Настя, ты чего? – Она попробовала пойти на попятную. – Да ладно, куплю я себе новую блузку. Подумаешь.

– Блузка здесь вообще ни при чем, – насмешливо улыбнулась я.

– Тогда что?

У нее было такое невинное выражение лица, что я невольно восхитилась ее актерскими способностями.

– Сама знаешь, – тихо ответила я, наблюдая за тем, как меняется Варино лицо: от удивления к недоверию и ужасу, – мне все известно. И не надо отпираться. Я имею в виду Сыромятина. То есть Николая Синицу – так его на самом деле зовут.

Варвара попятилась назад, пока не наткнулась спиной на художественный объект – какие-то сплетенные между собою железные штыри, на каждый из которых сверху была насажена пустая пивная бутылка. Надпись под композицией гласила, что это символ мира. Черт их разберет, этих современных художников. По-моему, это скорее был символ отсутствия художественного вкуса и даже намека на талант. Но не будем отвлекаться от главной темы.

С Вариным бледноватым лицом происходило нечто ужасное. Пусть меня никогда нельзя было причислить к поклонницам ее красоты, но я все же признавала неоспоримую симпатичность моей «полудружки». Она все-таки была натуральной блондинкой, а всем известно магическое размягчающее воздействие светлых волос на мужской мозг. К тому же у нее была неплохая кожа, субтильная фигурка и маленький изящный нос.

Но сейчас… На фарфорово-бледной коже особенно заметными казались уродливые алые пятна, видимо свидетельствующие о ее сильном волнении. Создавалось впечатление, что у Вари вдруг обнаружилась острая форма аллергии на всех присутствующих.

Даже черты ее лица изменились, казалось, их перекосила внезапная судорога.

Я была вполне довольна эффектом, который произвело на нее одно только упоминание фамилии Сыромятина.

– Она все-таки сказала тебе, – выдохнула Варя, – я знала, что она скажет, но не думала… Не думала, что это произойдет так быстро.

– Ого, так, значит, это тоже было подстроено тобой, – невольно восхитилась я, – ты даже смогла обработать Веронику, у которой мозгов не больше, чем у Буратино!

– Не такая уж она и дурочка, – усмехнулась Варя, – какой хочет показаться. Не знаю, что она тебе наболтала. Но уверена, что она тоже поняла меня неправильно. Так что половина всего этого – неправда!

– Чего «этого»? – насмешливо переспросила я. – То, что ты крутишься возле бедного мужика и не даешь ему построить отношения с другой женщиной? То, что ты пыталась помешать нам? То, что, узнав, какой эффект на него произвело знакомство со мной, ты свела его с моими лучшими подругами? Или то, что ты все время пыталась подложить меня под какого-нибудь Гогу, чтобы потом был веский повод опорочить меня в глазах Сыромятина?!

– Ну ты даешь… Да я… Да я никогда… Кажется, я сейчас умру.

– Не умрешь, – усмехнулась я, – но, если хочешь, могу вывести тебя на свежий воздух. В любом случае нам есть о чем поговорить. Просто так я тебя отсюда не выпущу.

Варваре ничего не оставалось, кроме как позволить мне под локоток вывести ее во двор. На выходе к нам попытались привязаться какие-то ее знакомые – два бородача в костюмах «Хуго Босс», от которых разило, как от пивного ларька, но я быстро дала им от ворот поворот, не обращая внимания на жалобные взгляды, которые кидала на меня Варя. Наверное, бородачи тоже были ее потенциальными пропусками в мир богатства, из которого она была изгнана по собственной неосмотрительности.

Сжалившись, я купила ей в ларьке ледяную бутылку колы – у Вари был такой несчастный вид, что я побоялась, как бы она и впрямь не грохнулась в обморок до того, как объяснится.

– Ну! – поторопила я ее, усаживаясь на лавку рядом с нею. Я даже уже не обращала внимания на то, что брюки мои были светлыми и относительно новыми, а дворовая лавочка особенной чистотой не отличалась. Я была без сил и едва ли выстояла бы на ногах, ведь наш разговор обещал быть долгим.

Варя пила колу, напряженно безмолвствовала и смотрела не на меня, а в сторону, на песочницу, в которой копошились ярко одетые малыши.

– Рассказывай, – потребовала я, – или из тебя все клещами вытягивать надо?

– Нашлась гестаповка, – презрительно процедила Варвара, которая, по всей видимости, уже потихоньку начала приходить в себя. – И чего ты хочешь услышать, раз уже все знаешь? Да, у меня с Колей был роман. Да, мы до сих пор дружим. Но я не виновата в том, что он помимо тебя приударил еще за твоими приятельницами. Я их ему насильно в постель не подкладывала. И тебя ни к чему не принуждала. Так что моя совесть чиста.

– Замечательно! – воскликнула я. – Понимаю, что теперь нам уж точно нечего делить. И все же мне просто интересно знать… Варь, а зачем это тебе вообще было надо?

Она сначала рассмеялась, как сумасшедшая. Потом повернула голову ко мне – и такое выражение лица у нее было, что мне стало страшно.

– Зачем, спрашиваешь? Посмотрела бы я на тебя, если бы ты сначала оказалась в королевском дворце, а потом снова в свинарнике! К хорошему привыкаешь быстро. Хотя… – она брезгливо посмотрела на мои недорогие туфельки «Карнаби», – хотя тебе этого не понять.

– Но при чем тут я? И Алька? И Татьяна?

– Если бы я могла контролировать все, что произошло, – пробормотала она. – Я даже не знаю, когда ситуация вышла из-под моего контроля… Да, я сознательно выбрала тебя по фотографии. Знала, какая ты рохля и какая легкомысленная.

– Ну спасибо, – буркнула я.

– Думала, что с тобой будет совсем легко. Особенной чистоплотностью в личных отношениях ты никогда не отличалась. А уж как он ухитрился спутаться с Танькой, для меня вообще загадка.

– Для меня тоже, – призналась я, – надо же было случиться такому совпадению!

Моего веселья Варвара не разделила.

– Что же касается Альбины, то это была его ошибка. Она ему сломала блестящую карьеру продюсера, можно сказать и так. Я нашла ему замечательную кандидатуру, он просто был бы подставным лицом.

– Наверное, он не хотел быть подставным лицом. – Я вспомнила циничные статьи Сыромятина о пешках в шоу-бизнесе и невольно улыбнулась, – Варя, и все-таки… У тебя есть Люсик. Вы же давно встречаетесь, как же ты не подумала о нем?

– А ты видела, какими глазами он смотрел на эту певичку, Аню, свою бывшую жену? – ухмыльнулась Варвара. – Он до сих пор надеется, что она к нему вернется… Так что это для меня не вариант. Но я знаю, что буду делать дальше.

– Что? – спросила я скорее машинально, чем из любопытства.

– Я его найду, – рассмеялась она. Смех получился неестественным, неприятным, – он сказал, что едет в другой город. Думаю, что в Питер подался, куда же еще. Такой изнеженный мальчик больше нигде не выживет.

– Зачем тебе это нужно? – Она не прекращала меня удивлять.

– Какое тебе дело? – ощетинилась Варвара. – Он увидит меня и поймет, что ошибся. Что от прошлого все равно никуда не деться. И что он все равно любит меня до сих пор.

Я встала с лавочки и хотела было попрощаться с Варей, но в последний момент передумала. Разговор с ней вымотал меня больше, чем полтора часа напряженной работы в тренажерном зале. С другой стороны, после него я почувствовала совершенно необъяснимое облегчение. Как хорошо, что я умею отсекать собственное прошлое навсегда – даже несмотря на то, что его безапелляционная ампутация так болезненна.

Когда я обернулась, она все еще сидела на лавочке, сгорбленная, хмурая, с недопитой бутылкой теплой колы в руке.

Глава 13

– Настя, ты слышала новость?! – В корреспондентскую комнату ворвалась менеджер по рекламе Юля. – Вся редакция в трауре!

– Кто-то умер? – безразлично переспросила я. Надо сказать, я не удивилась бы, если бы этим «кто-то» оказался Борис Сыромятин. А какая-то зловредная часть меня даже считала бы, что в его безвременной кончине есть доля справедливости.

– Я сейчас умру! – Юля плюхнулась на стул, схватила с чьего-то стола толстенный пресс-релиз и принялась обмахивать им лицо. – Сыромятин уволился.

– Вот как? Нашел местечко потеплее? – без эмоций поинтересовалась я.

– Ну да, тебе, конечно, по фигу, – Юле моя холодность казалась оскорбительной, – ты успела продегустировать продукт!

– Что ты несешь? – Мои брови поползли вверх.

– Как будто бы ты не понимаешь! – выпустила когти Юля. – Хотя разве это уже имеет какое-то значение…

– Для меня – никакого, – бодро соврала я. С ума сойти, я умираю заживо, а эти дурочки из рекламного отдела мне завидуют!

– Зато есть и хорошая новость, – вздохнула Юлька.

– Ну?

– В отделе политики новый корреспондент. Зовут Александр. Красив, как… Нет, даже лучше, чем Олег Меньшиков. Мы собираемся устроить для него вечеринку.

– «Мы» – это кто? – удивилась я.

– Женская половина редакции, – зарделась Юля, – так сказать, «welcome party».

– Мне что-то таких вечеринок никто не устраивал, – усмехнулась я, – когда я пришла на эту работу.

– Так ты и не похожа на Олега Меньшикова, – резонно рассудила Юля, – может, и к счастью, не знаю, как бы он выглядел в женском варианте. Так ты придешь? В субботу. Цена входного билета – бутылка вина или шампанского.

– Вряд ли, – вздохнула я, – что-то для вечеринок у меня сейчас совершенно не то настроение. Тем более для таких вечеринок, которые грозят закончиться служебным романом!

А уже через неделю после трагического события, вдребезги разбившего самые смелые надежды трех ближайших подруг, мы провожали Альбину в турне.

В очередной раз я удивилась и порадовалась ее стойкости – пока мы, взрослые бабы с претензией на цинизм, вытирали друг дружке сопли, наша двадцатилетняя Алечка взяла себя в руки, коротко подстриглась, явилась в продюсерский центр и выцарапала у них контракт. И вот теперь она вместе с другими участниками «Конвейера талантов» должна была объехать тридцать с лишним городов России, выступить с сольным номером почти в сотне концертов и в качестве моральной компенсации за этот лошадиный труд получить всего две тысячи американских долларов плюс перспективу подписания контракта уже куда более заманчивого.

Смотреть на коротко стриженную Алю было как-то непривычно. Она выглядела еще более хрупкой, совсем молоденькой и беззащитной.

Хотя – надо отдать ей должное – и пыталась изо всех сил бравировать и бить себя тощими кулачонками в упакованную в поролоновый лифчик грудь.

Со стороны могло создаться впечатление, что Аля уже давно и думать забыла о Григории, что она с головой погрузилась в интриги нового коллектива, который почти на два месяца должен был стать для нее чем-то вроде семьи. Но мы-то знали, что она все равно грустит.

Перебивая саму себя, Алька рассказывала о кастовости «Конвейера талантов».

– Боюсь, что меня затравят, – вздыхала она. – Ну кто я здесь? Выгнали в первом туре, толком не выступала нигде. А здесь есть люди, у которых уже по три клипа. У Аннетты бандитский бойфренд, говорят, что он собирается проплатить для нее национальную премию «Открытие года». Машку пригласили спеть с «Ла Бурритос». Теперь она будет у всех на слуху. А я…

– Кто такие «Ла Бурритос»? – нахмурилась Танька.

Альбина едва не задохнулась от возмущения. Ей наивно казалось, что все окружающие должны испытывать болезненный интерес к доносящимся до них слабым отголоскам с другой, населенной «звездами» планеты, на которую она, Аля, всерьез задумала переселиться.

– Ну как же, такие смазливенькие латиносы, они во всех хит-парадах сейчас. Сами они вообще-то выбрали Ирену, – понизив голос и оглядевшись по сторонам, сказала она, – но у Ирены рост метр восемьдесят шесть. А они все крошечные. Поэтому им Машку и спротежировали.

– Чего ж тебя не взяли? – вырвалось у Татьяны. – Ты же у нас метр с кепкой.

– Не взяли вот, – надула губы Альбина, – потому что Машка получила приз зрительских симпатий в «Конвейере талантов», а я вылетела на первой же неделе.

– Не переживай, у тебя все получится. Мы за тебя.

Протянув руку, я хотела было растрепать ее огненные волосы, в которых запутались солнечные зайчики, но Аля возмущенно отодвинула мою руку. Оказывается, то, что я приняла за следствие утренней нехватки времени, оказалось стильной укладкой, над которой топ-стилист «Конвейера талантов» работал с половины шестого утра.

Несмотря на то что вокруг начинающих гастролеров суетилось несколько телеоператоров с музыкальных каналов, в целом проводы «Конвейера талантов» в турне не выглядели гламурным мероприятием. Путешествовать молодым артистам предстояло на видавшем виды «Икарусе», где были сломаны кондиционеры и откидные столики. В качестве бонуса к этой развалине на колесах прилагался мрачноватый водитель, который сразу же на полную мощь врубил радио «Шансон» и посматривал на кандидатов в поп-звезды как-то недобро.

А сами артисты нарядились так, словно им предстояло не провести три часа в духоте и тряске, а немедленно отправиться на прием к президенту страны. Мимо нас гордо продефилировала девчонка лет тринадцати в платье, которое больше подошло бы звезде стриптиза, а не похожей на свежевыловленную сельдь малолетке. Ее волосы были начесаны в стиле Долли Партон, в органах слуха болтались такие массивные клипсы, что ими можно было орехи грецкие колоть. Еще один колоритный персонаж, прыщеватый юноша, ростом едва достающий мне до подбородка, в золоченых штанах, с видом самым независимым крутился возле телекамер, надеясь с оказией попасть в кадр. Журналисты не обращали на него никакого внимания, и он выглядел настолько разочарованным и несчастным, что мне даже стало его немного жаль. А внимание прессы было приковано к толстоватой дылде, у которой было такое выражение лица, словно ей только что испражнилась на голову ворона.

Словно профессиональный спортивный комментатор, Альбина вводила нас в курс дела. Выяснилось, что дылда – это и есть та самая Аннетта, которая претендует на престижную премию и, по слухам, собирается поехать в Лондон, чтобы выступить на разогреве чуть ли не у самой Мадонны. Впрочем, оговорилась Аля, скорее всего, это просто газетная утка, потому что на самом деле для совместного выступления с Мадонной толстуха Аннетта, во-первых, не вышла рожей (сказав это, Аля довольно облизнула губы, весь ее вид говорил, что уж у нее-то проблем таких нет), а во-вторых, слишком заурядно поет.

– А вон тот, в золотых штанах, – увлеченно сплетничала Альбина, – он, как и я, не из блатных. Нас было на «Конвейере» всего четверо, все остальные оплаченные. Его зовут Антоха, и он классно поет. Жаль, что такой заморыш. Правда, на фотографиях получается изумительно.

– Алечка, ты уж нам звони, – вдруг невпопад сказала Танька, и в голосе ее прорезались подозрительно материнские интонации, – звони из каждого города, хорошо? И мобильный отключай, только когда спать будешь.

– Хорошо, – махнула рукой она, – ладно, девочки, побежала я. А то вдруг без меня уедут?

Она расцеловала нас – каждую в обе щеки, небрежно швырнула свой чемодан в багажное отделение и одним прыжком вскарабкалась в автобус.

А мы еще долго стояли на остановке, как будто бы и правда были любящими матерями, заботливо провожающими единственного ребенка в пионерский лагерь.

Автобус уехал, и улеглось облачко пыли, оставшееся после него, а мы все стояли и смотрели на дорогу.

– Пойдем, что ли? – наконец предложила Танька.

– Да уж, – нехотя согласилась я, а потом, подумав, рискнула спросить: – Тебе не грустно?

Я боялась, что циничная Татьяна поднимет меня на смех или, прохладно улыбнувшись, заявит, что таким востребованным девушкам, как она, грустить непозволительно и у нее куча планов.

– Грустно, – вздохнула подруга, – и я даже, кажется, понимаю почему.

– И почему? Альку жалко?

– А чего ее жалеть? – удивилась Таня.

– Ну как же… Загоняют девчонку. Разве ты не видишь, как здесь все строго? Вроде бы сцена, лоск, перспектива славы… А автобус дрянной, и кормить плохо будут, и до нервного срыва могут довести…

– Так она же знала, на что шла. – Татьяна равнодушно пожала плечами. – Нет, Настька, я грущу потому, что изменилось все. Ее отъезд – лучшее тому свидетельство. Больше никогда не будет так, как раньше.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я.

– Ты и сама понимаешь, – вздохнула она, – целый период в нашей жизни подошел к концу. Алька вернется, и мы по-прежнему будем дружить, но мы будем… другими.

– Это точно, – философски вздохнула я.

Когда Татьяна исчезла из моей жизни на целых две недели, я сразу догадалась, где именно она скрывает свою депрессирующую личность от посторонних любопытных глаз.

Мои предположения оказались верными.

– Настена, извини, – раздалось в телефонной трубке ее развеселое щебетание.

Только по одному тембру голоса можно было сделать вывод, что у его хозяйки в жизни все сложилось более чем благополучно.

– Ну и как пентхаус на Земляном Валу? – насмешливо спросила я, сразу смекнув, в чем тут дело.

– Ой, Настька, тут в спальне аквариум во всю стену, – возликовала безумная женщина, – и там пираньи!!!

– Ты сама как пиранья, – усмехнулась я, – добилась-таки своего.

– Ты непременно должна приехать ко мне в гости! Здесь домашний кинотеатр и тридцать полок с фильмами.

– Закажем пиццу? – в вялом предвкушении интеллигентного веселья спросила я.

– Пицца – это мещанство, – поучительно сказала Татьяна, которая считала, что раз ее домашними любимцами теперь являются пираньи, то она может стать моей наставницей в вопросах светскости. – Пицца – это мещанство, – повторила она, – нет уж, мы с тобой закажем шампанского и перепелиные тушки в трюфельном соусе. Приезжай!

Я сглотнула голодную слюну. В дверце моего холодильника одиноко притулился пакетик обезжиренного кефира, срок годности которого истек еще в те времена, когда я считала Бориса Сыромятина кандидатом в мужья.

С тех пор как мы расстались, я ела от случая к случаю и сбросила семь килограммов. Ирония судьбы: я всегда мечтала немножко похудеть и считала, что лишний жирок на талии – единственное, что мешает мне приблизиться к эталону. А теперь вот похудела, но редакционные знакомые что-то не спешили ко мне с комплиментами. Скорее наоборот – столкнувшись со мной в коридоре, они деликатно отводили глаза. Ни у кого язык не поворачивался даже соврать, что я выгляжу хорошо.

Я приехала в гости к Таньке.

Ее временное место обитания (впрочем, Татьяна надеялась, что в итоге щедрый Каретников отпишет ей эту квартиру) и правда оказалось шикарным. Правда, на мой вкус все здесь было несколько аляповатым, с претензией. Паркет из красного дерева уложен звездочками, полированная мебель украшена золотыми вензелями, в гостиной вместо ковра лежит шкура леопарда.

В отличие от меня Таня выглядела великолепно. Ее кожа была гладенькой и сияла, как будто бы некий добрый волшебник, покровительствующий женщинам под тридцать, зажег внутри ее китайский фонарик. Правда, потом выяснилось, что все дело тут в чудо-креме, который изготовил для разбогатевшей Тани какой-то шотландский косметолог, к которому простые смертные занимают очередь за полтора года.

Она доверчиво распахнула передо мной шкаф. И мне сразу же стало ясно, чем именно она занималась все эти две недели. Приложив к себе одно из ее новоприобретенных платьев («Версус»! Последняя коллекция!), я даже испытала нечто, сильно смахивающее на зависть. Но быстро взяла себя в руки. Завидовать нехорошо, тем более лучшей подруге, тем более за предмет этой зависти ей пришлось так дорого заплатить (и здесь я имею в виду вовсе не цифры на ценнике).

– Ну а ты, ты-то как? – спросила она, когда все вещи были нами перемерены, звонок в ресторан сделан, а шампанское откупорено.

– Да так, – неопределенно ответила я, – грустно мне, Тань. И даже не на что отвлечься.

Она сначала отвела глаза, потом, запинаясь, предложила как-нибудь воспользоваться ее кредитной карточкой, потому что безудержный шопинг – лучшее лекарство от женской депрессии. Я отказалась. Во-первых, как-то неудобно мне было – отовариваться за счет подруги. Во-вторых, я знала, что две тысячи долларов, которые Каретников выплачивал Татьяне ежемесячно, – это не такая уж большая сумма, чтобы она могла вот так просто ею поделиться. А в-третьих, я сомневалась, что мою холодную и вязкую, как подернутое льдом болото, тоску и впрямь может прогнать приобретение шмоток и пары туфель.

Зато у меня был наготове проверенный рецепт обновления. Правда, грозило это обойтись в кругленькую сумму, но в моей копилке с надписью «Автомобиль» еще остались заботливо отложенные купюры. К тому же у меня скоро день рождения, можно попросить всех друзей и родственников в качестве подарка преподнести мне деньги, и чем больше – тем лучше.

Если наркотиком богатых москвичек девяностых был бодрящий кокаин, то в новом веке все дружно «подсели» на другое экстремальное развлечение, будоражащее кровь и опустошающее бумажники, – пластические операции.

Бедная девушка, если у нее все плохо, идет в магазин и покупает шикарное платье в качестве символа обновления. Богатая девушка в аналогичной ситуации ложится в клинику и покупает себе шикарное лицо.

У меня есть как минимум четыре десятка знакомых дев, которые хоть раз ложились под нож хирурга. Самой молоденькой из них была семнадцатилетняя манекенщица Ира, которая подправила форму носа, чтобы соответствовать требованиям жюри конкурса «Мисс Европа» (куда в итоге все равно отправили другую девочку). Самой старшей – пятидесятисемилетняя хозяйка художественной галереи Юнна, которая, разведясь с очередным супругом, сделала подтяжку лица, удалила с бедер жир, вставила в грудь суперсовременные имплантаты и в итоге стала похожа на плохую копию Мелани Гриффит. Самой удачливой – певица Марина, которая после легкого облагораживания физиономии выскочила замуж за итальянского миллиардера. Самой несчастной – бывшая модель Кристина, которой сделали неудачную подтяжку лица, придавшую ей сходство с Майклом Джексоном.

Да что уж там говорить – я и сама однажды прибегала к услугам чудо-доктора, чтобы увеличить губы.

Пластическая операция – это как игра на бирже. Это и здорово, и опасно. Легенды о жертвах пластики гуляют по коридорам элитных клиник. Богатенькие девочки, чьи носы заклеены пластырем, глаза прячутся за темными очками, а грудь перебинтована, полушепотом рассказывают друг другу страшилки о провалившихся носах, порнографически неестественных грудях и редких случаях жуткой аллергии на имплантаты.

Даже и не знаю, что меня заставило решиться на такое во второй раз. Ведь предупреждали же меня о наркотическом характере пластической хирургии – мол, если уж начнешь, то остановиться будет очень сложно. Но я наивно думала, что ко мне это не относится.

Но, во-первых, депрессия моя и не думала сдавать позиций, и в связи с этим все мое существо вымаливало кардинальных перемен. Во-вторых, я прекрасно помнила, какое чувство легкости и обновления испытала я, когда покидала клинику пластической хирургии в первый раз. Это чувство было сравнимо с детским ожиданием новогоднего чуда.

Я пробовала обойтись малой кровью – разобралась в шкафу, отнесла в приют двенадцать килограммов старой одежды, купила три новых платья и летнее вязаное пальто, приобрела краску для волос «Молочный шоколад», чтобы хоть немножко посвежеть. Ничего не помогло. Шикарные платья так и остались висеть на плечиках в опустевшем шкафу, а на работу я ходила в одних и тех же черных джинсах, порядком истрепавшихся на штанинах, и грязноватых замшевых кедах.

Я медленно, но верно катилась в пропасть, я была на грани увольнения и смертельной ссоры со всеми моими подружками. Главный редактор Юлиан Афанасьевич больше не видел во мне сексуальный объект, проходя мимо меня, он презрительно фыркал и красноречиво косился на мои кеды, с которых отваливались комья грязи. Редакционные девицы, которые в былые времена были счастливы составить мне компанию в кафе во время обеденного перерыва, теперь опасливо держались от меня подальше – не знаю уж почему. Наверное, их отталкивала моя внезапная неряшливость, мой дикий взгляд и исхудавшее, сероватое от хронического недосыпа лицо.

Татьяна сначала звонила мне каждый день, приглашала в гости или пробежаться вместе с нею по магазинам. Я придумывала всевозможные предлоги, только чтобы не видеть ее – щебечущую, счастливую и ожидающую от меня точно такого же поросячьего восторга по поводу ее состоявшегося счастья. И вот теперь она звонила все реже и реже – ей было простительно, потому что она с головой погрузилась в свое тряпочно-обувное, пахнущее дорогими духами глянцевое счастье.

Изредка звонила Альбина. Ее сообщения были однообразными: вот она отыграла концерт в Волгограде, а вот два больших концерта в Астрахани и концерт в Орле. Ее номер имеет успех, ее заставили сделать мелирование и сменить концертный костюм. Теперь она выступает в амплуа женщины-кошки. У нее роман с одним из участников «Конвейера» – долговязым юнцом, читающим рэп. И досаждающая взаимная неприязнь с гримершей, которая неизвестно за что ее невзлюбила и каждый раз так и норовит Але напакостить. А в Твери она пошла в солярий и сгорела. А в Ярославле ей в туфли кто-то подсыпал песка, и она в кровь стерла ноги.

Генка тоже звонил. Вот уж с кем мне вообще не хотелось разговаривать – его беспочвенный оптимизм был хорош только в те дни, когда у меня у самой все было хорошо.

Ничего удивительного, что, когда в одно прекрасное утро на глаза мне попалась рекламка той самой клиники, где всего лишь полгода назад я увеличивала губы, я решила, что это дает о себе знать очередной судьбоносный знак.

Я позвонила в клинику и записалась на прием.

– Девушка, вообще-то мне хотелось бы покончить с этим как можно скорее, – сказала я по телефону приветливой администраторше.

– Скрываетесь от милиции? – жизнерадостно пошутила она. – Нет проблем!

– Скорее уж от себя самой, – вздохнула я.

Аля делает карьеру. Каждый вечер она прилежно выходит на сцену, чтобы под фонограмму исполнить свой один-единственный хит, тем самым заслужив порцию зрительского восхищения и скупую продюсерскую похвалу. Ей есть на что надеяться и над чем работать. Ее будущее больше не кажется расплывшейся акварелью, с каждым днем оно приобретает все более четкие очертания. По возвращении в Москву Альбине снимут клип и будут крутить по радио и на музыкальных каналах. Ее пригласят в десяток ток-шоу, ее, возможно, снимут в рекламе чего-нибудь навязчиво-молодежного, например какой-нибудь газировки. Она выпустит сначала сингл, потом полноценный альбом. У нее появится собственный интернет-сайт и собственный фан-клуб. Ее будут узнавать на улице, ей будут делать скидки в модных магазинах и приглашать на светские рауты. Журналисты будут передавать из рук в руки номер ее домашнего телефона, и в итоге Алька его вынужденно сменит. Она заработает много денег, получит национальную музыкальную премию и выступит в Кремле.

То есть, наверняка никто не может гарантировать ей всего вышеописанного, но по крайней мере шансы у нее есть.

У Тани есть деньги. Ей тоже есть чем заняться, на что убить время и в какую сторону совершенствоваться. Каждое утро она будет вызывать на дом косметичку для массажа лица, тренера по фитнесу и стилиста. Она будет завтракать в ближайшей кофейне свежевыжатым яблочным соком и блинчиками с икрой. А потом отправится слоняться по магазинам. Она наймет шофера, который будет возить за ней пакеты с обновками на «Мерседесе» представительского класса. Она будет ходить на показы мод, но не для того, чтобы уныло ознакомиться со свежими тенденциями сезона, а потом попытаться разыскать в магазинах для миддл-класс их уцененные копии. А для того, чтобы бездумно покупать понравившиеся вещи прямо с подиума. Ее жизнь превратится в нескончаемый карнавальный шопинг, она станет гением искусства потребления и получит Нобелевскую премию за вклад в мировой взаимообмен товарами различного назначения.

А что есть у меня самой, кроме, разумеется, собственной же унылой физиономии, разыгравшегося на нервной почве неумеренного аппетита, авитаминоза и вязкой депрессии? Что я могу сделать, чтобы хоть как-то улучшить свою жизнь, – с работы уволиться, что ли? Ну да, сделать это совсем не сложно. Берешь чистый лист бумаги, пишешь от руки заявление и с кривой ухмылкой кладешь его на начальственный стол. Думаю, что мой бывший поклонник Юлиан Афанасьевич не будет против такого расклада, потому что в последнее время все редакционные старожилы относятся ко мне с некоторой опаской. Еще бы, ведь я даже голову по утрам не мою – что с такой особы возьмешь?

Допустим, я уволюсь из журнала, ну а дальше, дальше-то что? Оставить свое резюме в хедхантинговом агентстве и ждать, что меня позовут на должность главного редактора журнала «Космополитен»? Это же просто смешно – непристроенных журналистов вокруг – пруд пруди, а моя работа все же не так уж и плоха.

Найти себе нового любовника? Это было бы не так сложно, тем более в многомиллионном мегаполисе, населенном холостыми мужчинами на любой вкус. Проблема одна – меня тошнит от одной только мысли, что я могу опять кому-то довериться. А что касается бездумного циничного секса – кажется, я уже вышла из соответствующего возраста, так что оставим эту русскую рулетку Альбине.

Так что, спрашивается, я могла сделать?

Я позвонила Альбине.

Впервые, с тех пор как она уехала в турне, звонила ей сама.

Хриплый Алькин голос свидетельствовал о том, что звонок мой вырвал ее из сладких объятий одеяла. Хотя я специально позвонила в половине пятого вечера, думала, что к этому моменту даже загульные поп-певицы успевают продрать глаза и закинуться непременной порцией кофеина.

– Ты чего? – с ходу напала она на меня. – Я же просила не звонить мне самой. У меня такой график, я только два часа назад легла!

– Ну прости, – я почувствовала себя виноватой. И в самом деле, Алька пашет, как колхозная лошадь, а я бужу ее, чтобы пристать со своими глупыми сомнениями.

– Что-то случилось?

– Почти ничего, – успокоила я ее. – Если бы я знала, что ты спишь, ни за что не позвонила бы… У меня и правда дурацкий повод.

– Ладно, прекрати расшаркиваться, выкладывай, – подобрела Альбина. – Ты кого-то нашла?

– Нет! Да я на самом деле просто спросить хотела… Аль, а что ты думаешь по поводу пластических операций?

– А что, ты решила немного освежить лицо? – ничуть не удивилась она. – И правильно, все так делают.

– Что значит «и правильно»? – немного оскорбилась я. Почему-то я была уверена, что Альбинка скажет: «Да ты сошла с ума, не вздумай делать этого со своим личиком!» – а потом начнет убеждать меня в том, какая я редкая красотка и какое богатство мне было самой природой предоставлено.

– А что ты хотела услышать? – усмехнулась Аля. – Я ведь и сама об этом подумываю.

Вот тут я и в самом деле удивилась. Потому что Альбина все же была, во-первых, признанной красавицей, а во-вторых, крайне уверенной в себе особой.

– Ты-ы? – протянула я. – Но зачем, Алька?

– Потому что природа редко раздает совершенные личики. И все эти личики ходят по подиуму в Париже и зарабатывают состояния. А нам, девушкам на грани красоты, приходится подстраиваться.

– Как ты красиво это сказала – девушки на грани красоты!

– Потому что так оно и есть, – серьезно подтвердила Аля, из звонкого голоса которой улетучились последние остатки сна, – мы недалеки от совершенства. Но доработка требуется. Еще полгода назад я бы возмутилась, если кто-нибудь предложил бы мне лечь под нож.

– А что же изменилось теперь? – быстро спросила я.

Я надеялась, что она начнет рассказывать о Григории и о том, какой неуверенной в себе и беззащитной она чувствует себя после всей этой истории с его разоблачением.

– А теперь я знаю, что такое шоу-бизнес, – важно сказала она, – сценический глянец не имеет ничего общего с природной привлекательностью. У нас вот тут половина переделанных. Стаська сделала операцию, когда ей было пятнадцать лет. Новый нос подарили ей на день рождения родители. У Ани были оттопыренные уши. Светлану накачали силиконом. А Наташке отсасывали жир из подбородка!

Меня затошнило, и я взмолилась:

– Не надо, не продолжай! Я теперь неделю не смогу есть.

– Вот видишь! Зато Наташка жрет в три горла, и двойной подбородок ей больше не грозит.

– Аль, а ты-то что поменять решила?

– Я еще не знаю точно, – задумчиво протянула Альбина, – но продюсеры говорят, что у меня тяжеловатый овал лица. Я бы не отказалась избавиться от щек и сделать подбородок более четким.

– Врут они все, – искренне возмутилась я, – да у тебя личико с кулачок дистрофика!

– Спасибо на добром слове, – ухмыльнулась она, – а теперь, Настена, если ты не против, я бы завалилась обратно спать. Потому что через четыре часа прозвонит будильник и мне придется собираться на концерт. А ты знаешь, как у нас поступают с теми, кто опаздывает?

– Как? – Я испугалась, что Алька сейчас невозмутимо ответит что-то вроде: «Приковывают цепями к батарее и бьют по почкам резиновым шлангом».

Но она сказала:

– Их отказываются гримировать! Вот Надьке Перье вчера пришлось выйти на сцену в гриме собственного исполнения. Руки у нее растут из задницы, так что она выглядела дура дурой.

– Понятно.

Не без некоторого облегчения я наконец распрощалась с Альбиной. Выслушивать байки о нравах мгновенно прославившейся молодежи, триумфально колесящей в раздолбанном «Икарусе» по стране, больше не было сил. Что-то подсказывало мне, что Альбина вернется из этого турне совсем другой. Мы, конечно, будем общаться – не думаю, что у нашей новоявленной поп-дивы хватит наглости игнорировать лучших подруг. Но едва ли наши отношения будут такими же, как раньше. Женская дружба хрупка, как статуэтка «Сваровски». Изменение социального статуса одной из подруг порою деформирует эту дружбу до неузнаваемости.

Глава 14

Увидев меня в приемной, пожилой врач-армянин, который в прошлый раз уговаривал на губах не останавливаться, явно обрадовался. Странно, а я-то думала, что хирурги не запоминают своих клиенток. Сколько операций в день бывает у него? Пять? Десять? Просто какой-то конвейер Барби, кукольный завод.

По стенам кабинета были развешаны фотографии пациенток – до операции и после. Интересно, а кто вообще соглашается участвовать в таких съемках? Зачем делать пластическую операцию, если конфиденциальность не будет соблюдена и каждый желающий сможет лицезреть первобытный вариант твоей физиономии на стенах кабинета хирурга.

Хотя, может быть, за это им делают огромную скидку.

Врач перехватил мой взгляд:

– Что, нравится? Это самые тяжелые случаи.

Я покосилась на фотографию понурой блондинки с заячьей губой и неаккуратно выщипанными бровями. На фотографии «после» была изображена она же – ее личико приобрело ангельский вид, губки стали пухлыми и свежими, а разрез глаз – восточным.

– Я так и знал, что вы вернетесь, – улыбнулся хирург. – Я прочитал это в ваших глазах. Хотите кофе?

– Не откажусь. – От волнения меня мутило.

Было в моем решении что-то истерическое. Если бы врач был опытным психологом, он бы, наверное, отправил меня восвояси или хотя бы посоветовал взять тайм-аут на пару месяцев и хорошенько все обдумать. Но, к сожалению или к счастью, он был всего лишь успешным предпринимателем, ушлым дельцом, который рассчитывал содрать с меня как можно больше денег, дав взамен иллюзию обновления и красоты.

Улыбчивая медсестричка (такая красивая и аппетитненькая, что ей бы в порнушке сниматься) принесла поднос с конфетами, дорогим немецким печеньем и дымящейся чашечкой кофе. А в прошлый раз, когда я попросила попить, врач кивнул на автомат с бесплатной минералкой. Выходит, я уже считаюсь здесь постоянным клиентом. Или просто в прошлый раз я была насквозь пропитана нерешительностью, а сейчас весь мой вид кричал о том, что меня возможно раскрутить на немалую сумму, если только талантливо и тонко сыграть на моих затаенных комплексах.

– Итак, вы снова у меня. И что вас беспокоит на этот раз? – Врач взял со стола дорогие очки в тонкой пластиковой оправе.

Стекла были с немного увеличивающим эффектом, так что его глаза сразу же стали неестественно большими, пронзительно темными и подкупающе добрыми. Видимо, функция очков была преимущественно психологической.

– Может быть, мне стоило бы обратиться к другому врачу. К невропатологу, например.

– Зря вы думаете, что на пластическую операцию может решиться только женщина с неустойчивой психикой, – улыбнулся врач, – любому человеку свойственно тянуться к прекрасному, это нормально.

– Обычно мне было свойственно договариваться со своей самооценкой, что я и так красавица, – неуверенно усмехнулась я, – но сейчас я просто хочу начать жизнь с чистого листа. Наверное, в моем возрасте это звучит смешно.

Судя по всему, смешно ему не было.

– Начать жизнь с чистого лица, – задумчиво повторил он, по-своему переиначив мою фразу, – что ж, посмотрим, что тут можно сделать. Повернитесь лицом к окну и закройте глаза!

Из кабинета я вышла, словно одурманенная. В приемной было полно народу, но я никого не видела перед собой (ну разве что бросила любопытный взгляд в сторону женщины, лицо которой было замотано шерстяным платком. Интересно, что с ней произошло – леденящий кровь несчастный случай? Или она просто носит повязки после операции?).

Впрочем, разве это имеет какое-то значение? Сейчас мне стоит думать только о себе.

Меня ждет новая жизнь. Новое лицо. Может быть, я даже имя с фамилией сменю – а что, это сейчас очень просто, достаточно написать заявление. Между прочим, мое имя всегда казалось мне простоватым, и в детстве я мечтала, чтобы меня звали Николиной или Мирабеллой. Я найду себе новую великолепную работу. Где-то я читала, что к красавицам люди более снисходительны, чем к простым смертным, так что я имею полное право рассчитывать на повышение. Я найду себе новых подруг, таких же красивых, самостоятельных и независимых, какой стану я после этой чертовой операции. Я найду себе нового мужчину, который будет относиться ко мне, как к особе королевской крови – носить на руках, одаривать драгоценными камнями, а на выходные вывозить в Европу.

Вдруг кто-то обратился ко мне по имени:

– Настя! Постой!

Я ускорила шаг. Еще не хватало встретить здесь кого-нибудь из редакционных знакомых. Представляю, как смачно будут сплетничать обо мне девчонки из бухгалтерии. Соберутся в кружок во время обеденного перерыва, закипятят чайку, сгоняют за дешевым вафельным тортиком и, укоризненно качая плохо прокрашенными головами, будут вздыхать и охать, что, мол, некоторые закомплексованные особы настолько не любят себя, что отвалили кучу денег за такую глупую метаморфозу.

Нет уж, не надо мне такого счастья. Я исчезну из их жизни резко и навсегда. Они потеряют меня из виду, а встретив случайно на улице, даже не узнают, ведь у меня будет новое лицо.

– Настя! Куда ты так несешься, ненормальная?!

Мой преследователь оказался настойчив. У него хватило наглости схватить меня за локоть и остановить мой порыв. Он-то, глупый, не знал, что я не просто шла по коридору больницы, я уверенным шагом направлялась в заманчивое своей неизведанностью будущее, которое сулило доступные лишь абсолютным красавицам маленькие и большие победы.

Досадливо нахмурившись, я обернулась и увидела перед собой Геннадия.

– Генка?!

Стоило мне посмотреть на встревоженную физиономию экс-лучшего друга, как весь мой романтический пафос развеялся как туманная дымка над рассветным морем.

– Что ты здесь делаешь?! Как ты меня нашел?

– Догадался, – буркнул он, – что ты придешь именно сюда. Если хочешь знать, я тебя тут не первый день караулю. Я же помню появившуюся у моей Настеньки идею фикс – чуть что не так, идти к хирургу и править рожу.

– Постой, но откуда ты узнал, что у меня что-то «не так»?

Мы шли бок о бок по больничному коридору. Я смотрела на Генку, а он смотрел куда-то вперед, и во взгляде его была ранее незнакомая мне решимость. Как будто бы это он, а вовсе не я, направлялся в волнующее и непредсказуемое будущее. Никогда не знала его таким.

– Ген… – я дернула его за рукав, – что-то не так? Ты что-то мне сказать хочешь?

– Не знаю, – кашлянул он, резко останавливаясь, – вообще-то у меня есть к тебе альтернативное предложение. Чтобы ты не делала эту чертову операцию.

– Гена, если бы ты все знал, – в отчаянии воскликнула я.

– Да знаю я все, – поморщился он, – твои подружки напели, Аля и Таня.

– Что? – изумилась я. – Ты разговаривал с Татьяной? Как ты ее выловил? Она же теперь все время в магазинах, деньги тратит… А Алька… Тебе удалось до нее дозвониться?!

– Представь себе, – в его голосе послышались горделивые нотки. – С Таней я даже встретился.

Я присвистнула – надо же, какую бурную деятельность развернул лучший друг за моей спиной.

– И вот я хочу предложить тебе… Короче, смотри сама. – Он порылся в кармане и извлек из него серебристый новенький ключ на цепочке.

– Что это? – улыбнулась я. – Ты хочешь подарить мне машину?

– Еще чего, размечталась. Я снял квартиру на Цветном бульваре. – Он пытался говорить простым, независимым тоном, как будто бы для него снять такую квартиру – пара пустяков. Но я видела, что от гордости он даже разрумянился.

– Да ты что, в самом центре! – восхищенно воскликнула я. – Кучу денег стоило, наверное. И с чего же это мы так шикуем?

– Я снял эту квартиру для тебя, – помявшись, признался он.

– Ген… Но ты же не думаешь, что… – Я жалобно на него посмотрела.

– Не волнуйся, у этого жилища нет бесплатного приложения в виде меня, – усмехнулся он, – там есть только минимум мебели и компьютер с Интернетом. Будешь сидеть дома, искать себе новую работу и писать заказную статью о русском шоу-бизнесе для британского журнала «Шоу Гайд», за которую тебе заплатят тысячу фунтов стерлингов.

– Это же полторы штуки баксов, – недоверчиво протянула я, – за одну статью?

– Такие у них расценки. Эту работу предложил мне один приятель, но у меня сейчас и так полный завал. А тебе лишние деньги не помешают.

– Но я…

– Что ты мямлишь? – решительно перебил меня Геннадий. – Ты хотела начать новую жизнь, вот тебе отличный шанс. Квартира снята на четыре месяца, работа на первое время у тебя есть, половину гонорара тебе заплатят авансом.

Я хотела сказать, что под словосочетанием «новая жизнь» подразумевалось нечто другое… А потом поняла, что сама не могу даже толком сформулировать, что же именно.

Мало ли чего я хочу.

Может быть, я хочу быть такой же популярной и уважаемой всеми, как Опра Уинфри (только в более молодом и стройном варианте, разумеется), такой же харизматичной, как Мадонна, и такой же признанной красавицей, как Хайди Клум. Может быть, я хочу иметь мускулистые, как у Курниковой, ноги, социальный успех и связи, как у Пэрис Хилтон, и не меньше шмоток, чем у Ксении Собчак. Может быть, я хочу жить в замке в Шотландии, над морем, на горе. Чтобы у меня был личный повар, личный акупунктурный массажист и личный пони белого цвета с парадным золотым седлом. Может быть, я хочу отдельную комнату для туфель, изготовленный вручную крем для ног и как минимум четыре шляпки «Филип Трейси». Хочу, чтобы каждый день вышколенная горничная приносила в мою спальню кучу приглашений на светские рауты на серебряном подносе. А я бы мельком их просматривала и морщила бы нос – здесь скучно, здесь слишком шумно, здесь сплошные журналисты… И на одном из таких мероприятий, на которое я бы явилась в длинном платье от Оскара де ла Рента, я бы, возможно, познакомилась с самим Майклом Дугласом, и он угостил бы меня тысячедолларовым шампанским, и мы договорились бы встретиться на следующий день за ланчем. Может быть, я хочу, чтобы мой роман с голливудской знаменитостью был неспешным, страстным и чтобы я каким-нибудь волшебным образом заранее знала, что все у нас с ним будет хорошо и что за моей спиной он не спит с моими лучшими подружками Вайноной Райдер и Рене Зельвегер. И чтобы однажды, пусть это случится под Рождество, Майкл, упав на колени и влажно глядя мне в глаза, вручил мне бархатную коробочку. А я бы радостно его поблагодарила и упорно делала вид, что не понимаю, что же находится внутри.

Мало ли чего мне хочется!

Однако стать невестой Майкла Дугласа у меня не получится никогда, потому что каждому ребенку известно – он уже тысячу лет женат на Кэтрин Зете-Джонс.

Генка выжидающе смотрел на меня, а на моей ладошке по-прежнему покоился ключ.

– Тебе не надо сдавать сто анализов, чтобы твоя жизнь изменилась, – сказал он, покосившись в сторону стенда, на котором крупными красными буквами было написано: «Анализы, которые вы должны сдать до операции», – ты можешь изменить все прямо сейчас.

– Это так неожиданно, – замялась я, – тем более от тебя… Тем более в свете того, что ты ко мне… м-м-м-м… Неравнодушен, а я… – Я вздохнула и развела руками.

– А тебе нужно время, чтобы успокоиться, – безапелляционно закончил он за меня, и мне ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть головой.

Не могла же я сказать ему, что в любом случае не могу его представить на второй половинке своей кровати. Мы знакомы тысячу лет, и он видел меня в бигуди, и видел, как меня тошнит, и видел меня с похмелья, так что романтических отношений между нами в любом случае не получится.

Хотя, надо признаться, со студенческих времен он здорово изменился. Кажется, в русской лексике для описания подобной метаморфозы существует забавное слово «возмужал».

Я вдруг почувствовала, что голодна так, что могу съесть слона.

– Знаешь что, – прищурившись, я посмотрела на Генку, который напряженно ждал моего решения, – а давай-ка не будем торопиться. И начнем с того, что просто пообедаем вместе.

– Здесь неподалеку суши-бар! – обрадовался Геннадий.

– Я так и не научилась ловко есть палочками, – рассмеялась я, – несмотря на то что живу в Москве сотню лет.

– А при чем тут палочки и Москва? – удивился он.

– Я могла бы выпустить путеводитель: «Как распознать в Москве недавно приехавшего провинциала». Пункт первый: они не умеют ловко есть палочками.

– Вот и замечательно! Посмотрю, как ты роняешь жирные рыбные роллы себе на колени.

А когда мы уже подходили к «Якитории», Генка вдруг ни с того ни с сего сказал, что я похожа на супермодель Хайди Клум, когда улыбаюсь. То есть я, естественно, гораздо красивее, но некое сходство есть. Я недоверчиво вскинула голову – он смотрел на меня без улыбки, готовый разразиться сотней спонтанных комплиментов, подкрепляя свою внезапную версию обоснованными доказательствами. Он смотрел на меня так, словно я и правда была сошедшим с подиума ангелом. Под таким взглядом любая женщина плавится, как монетка в кузнечной печи. Взгляд этот – как кривое зеркало, в котором, кто бы туда ни заглядывал, непременно отразится обитающая в нем принцесса.

Никакую супермодель я, конечно, даже отдаленно не напоминала.

Однако настроение мое неторопливой виноградной улиткой поползло по позвоночному столбу вверх.

Content

Маша Царева
Золушки для холостяков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14