Юлий Крелин

Заявление

Возле кафедры стоял высокий, стройный, аккуратный блондин. Волосы короткие, чуть вверх торчат — ежиком или бобриком такую прическу называют, кажется. Глаза прикрыты очками с чуть притемненными стеклами в тонкой позолоченной оправе, которая ровненько сидела на его прямом красивом носу. Словом, почти идеал, образец… Прямо хоть на рекламу: «Пользуйтесь моей хирургией! Требуйте моих операций!» Лет ему было около сорока. Звали его Вадим Сергеевич. Служил, он ординатором хирургического отделения. И сейчас докладывал утренней конференции врачей обо всем, что этой ночью произошло в больнице.

Но не будем повторять все, что он им докладывал. Кому нужны все эти подробности и мелкие детали больничного быта? Зачем нам нужно знать, сколько поступило, скольких оперировали, что оперировали, кто умер и кого отпустили домой? Все это уже было, быльем поросло, стало «давно»… или «недавно» (все, что было с нами, почему-то всегда кажется недавним — таков лёт времени) во всяком случае, уже неинтересным.

В настоящее мгновенье Вадим Сергеевич рассказывал о девочке двадцати одного года, по фамилии Ручкина, поступившей через двое суток от начала болей в животе. Раньше она не могла пойти к врачам, так как сдавала экзамены в институте и надеялась, что все обойдется само. «Но не обошлось, — с грозной и чуть иронической интонацией произнес Вадим Сергеевич, обращаясь к врачебному синклиту, как бы напоминая, что „так будет с каждым, кто не воспользуется моими способностями“. — Боли нарастали, и вчера она обратилась к нам. Взята на операционный стол с подозрением на острый аппендицит. На операции мы обнаружили гной в животе, источник которого находился где-то внизу, в тазу. Отросток был изменен вторично, но изменен, и мы его убрали. Правая маточная труба резко отечна, багрового цвета, из нее и поступал гной. Трубу убрали тоже. Утром состояние больной удовлетворительное, соответствует тяжести процесса. Назначены антибиотики широкого спектра действия». Вадим Сергеевич победно посмотрел на аудиторию, на заведующую отделением — Председателя утренней конференции, и перешел к следующей истории болезни.

Дорогая Аленка!

Приветствую тебя прямо из больницы. Давно не писала, но была сессия, да и мои личные дела совсем меня закрутили. А сейчас я попала в больницу, мне сделали операцию, я лежу и могу писать сколько хочу. Надо бы заниматься — сессия еще не кончилась и у меня будут хвосты, придется сдавать их после каникул. Тогда и буду заниматься.

Как живешь ты? Все ли у тебя так же, как и было? Напиши мне все подробно.

У меня тут заболел живот, но я думала обождать, потому что Георгий должен был уезжать в командировку и мне не хотелось тратить время на врачей, пока он в городе. А экзамены, которые в это время были, легкие, и к ним особенно не нужно готовиться. Для деятеля культуры в клубе или библиотеке, где мне, наверно, придется работать после института, вполне хватит и того, чему я уже научилась. А больше мне все равно ничего не светит. Георгий уехал, а в поликлинике меня сразу же схватили и увезли в больницу. Сказали, что аппендицит. А после операции сказали, что и еще что-то. С трубой что-то. Я просила никому не говорить. Объяснять надо, наверное, почему, а я и сама не знаю почему.

С Георгием у меня все хорошо, но судьбу свою пока не знаю, и что будет дальше, тоже совсем не знаю. Пока живу, гуляю с ним всюду, учусь. Маме ничего не рассказывай. Я хочу выписаться быстрей, к приезду Георгия. На каникулы он чего-нибудь придумает. А может, я еще и домой успею съездить. Тогда, повидаемся. Маме ничего не говори. Целую.

Твоя Марина.

P. S. Купила себе новое летнее платье. Голубое с белыми цветочками. Без синтетики. Коттон. Приеду покажу. Тебе, наверное, понравится. М.

Здравствуйте, Павел и Катя!

Как вы там живете? Давно ничего не слыхал о вас. Сережа давно уже не приезжал.

Мы живем ничего. Марина в больнице, вы не волнуйтесь. Она уже поправляется. Она давно не звонила, не приходила, и я пошел, как вы меня и наставляли, посмотреть, как живет и что с учебой. В общежитии мне сказали, что увезли в больницу и что у нее аппендицит. В больнице мне сказали то же самое. Прошло четыре дня после операции. Температура у нее сейчас нормальная, но она красная лежит и просит ничего вам не писать. Помню, когда я еще работал в райисполкоме, — моя секретарша тоже болела аппендицитом, у нее температура тоже была нормальная все дни, и тоже красная была. Может, они все такие бывают? Еще мне в общежитии сказали, что она все экзамены не успела сдать. А про жизнь ее ничего мне не сказали, хоть я и спрашивал. А в больнице сказали, что если температура будет нормальная, то дня через три ее выпишут. После больницы, наверное, она гулять будет, потому что экзамены уже кончатся, сдавать она уже не будет, а ее лучше домой отправить, да она меня не послушается. Может, Катя, приедет сюда и увезет ее, все сделает сама.

Я наказал ей позвонить мне, когда будут выписывать, но она сказала, что за ней приедут подруги, отвезут ее в общежитие. Вот и все наши новости. Напишите, как вы живете. Будьте здоровы и не болейте.

С приветом к вам

ваш дядя Петр.

Аленка, здравствуй!

Это опять я. Лежу в больнице, и делать мне нечего. Читать не хочется — вот и пишу. Как вы там живете? Как все наши девочки? Никто не вышел замуж?

Я тебе уже писала про Георгия. Он старше меня на десять лет. Очень нравится. Выше меня немного. Лоб лысый — волосы начинаются высоко. На макушке лысины нет. Ноги длинные. Мы с ним ходим в кино, в театр. Были один раз в ресторане, но там очень дорого стало. Как-то я была у него дома. Мы с ним выпили немного, потанцевали — с ним удобно танцевать, он удобный. Потом пришли соседи, и он выключил музыку. Пить я больше не захотела, а ушли от него поздно. Аленка, все тебе расскажу, когда увидимся, — он мне очень нравится. А что будет, не знаю. Обо всем дома поговорим, только вот не знаю, тороплюсь ли я сейчас домой.

Меня оперировал хирург — красивый дядечка. Приходил в палату два раза — смотрел меня. Говорит, что все будет в порядке. Я и сама знаю.

Мне надо обязательно выписаться к приезду Георгия. Доктор в палате у меня другой, женщина, Галина Васильевна. Уговорю ее, если даже температура немножко и поднимется. Я не всегда говорю им ее правильно. Очень надо, хочу выписаться.

Напиши мне обязательно про все, про все: как дела, с кем ты сейчас встречаешься, как сдаешь?

Всем от меня большой привет.

До свидания.

Твоя Марина.

Галина Васильевна сняла с головы свою хорошо открахмаленную шапочку и поставила ее на верхнюю полочку шкафа в ординаторской, чтобы и завтра она, эта шапочка — принадлежность и атрибут хирургического звания и положения — была такая же прямая, ровная и без складочек, стояла бы башенкой, подчеркивая уверенность и достоинство владелицы, одновременно и украшая внешность ее. Конечно, если при такой шапочке ходить, например, ссутулившись, то ось ее не будет перпендикулярна полу, а, напротив, будет несколько наклонена вперед и перестанет быть столь наглядным символом личного достоинства. С другой стороны, если такую шапочку сдвинуть чуть назад, да еще и наклонить ее, то при большой доброжелательности окружающих вся, посадка головы хозяйки с этим профессиональным украшением может вызвать в памяти головку Нефертити в ее колпаке, клобуке — шапочкой то, что венчает царицу, не назовешь.

Шапочка на хирурге может быть всякой, и к этому надо относиться серьезно. На женщине-хирурге шапочка должна быть хорошо отглажена и накрахмалена, тогда, даже при укрывании всей прически полностью, до последней волосинки, и голове и шапочке все равно можно придать любую форму, в зависимости от вкусов личных или требований начальства, его вкусов, в зависимости от внутренней заданности носителя убора.

Шапочка же хирургов мужчин чаще всего после рабочего дня складывается и находится в кармане халата. А наутро шапочка разглаживается уже на голове. Она может быть подогнута по краям, может башенкой стоять и увеличивать высоту, рост хирурга, может надеваться в виде военной пилотки или в виде испанской шапочки тридцатых годов, может сидеть прямо или чуть набекрень, словом, может быть очень много вариантов.

Шапочка же Галины Васильевны была ровная, высокая, без единой морщинки, чуть голубоватого цвета и одиноко ночью стояла на верхней полочке шкафчика, если хозяйка не дежурила, а покидала отделение для личной жизни в доме, магазинах да и… и все, пожалуй. Если на эту полочку кинуть что-нибудь еще, шапочка неминуемо помнется, и мужчины, которые обычно кидали свои вещи куда и как попало, относились с уважением к этому символу достоинства и красоты Галины Васильевны, помнили и никогда не оскверняли своей природной неаккуратностью ни полочку, ни гладкую голубую шапочку, когда та появлялась на своем законном месте, возвышаясь в самом верху шкафа.

Так вот, Галина Васильевна осторожно установила шапочку на полочку и повернулась к заведующей отделением:

— Зоя Александровна, я пойду? Я все сделала. А ты посмотри, пожалуйста, Ручкину в моей палате, первая слева. Она в общежитии живет. Я б ее еще подержала денек, но она настаивает, очень просит.

— Сколько дней?

— Завтра семь. Кровь нормальная. Температура вчера тридцать семь и два. Утром норма. Очень домой просится.

— Ладно. Посмотрю. Ты сейчас куда?

— В магазин сначала. Потом к приятельнице обещала заглянуть. Часа через два буду дома. А ты?

— Я поторчу здесь немного, посмотрю еще кое-кого из больных. У меня теннис сегодня. А уж в магазин после зайду.

У подъезда корпуса остановилась машина, из нее выскочил мужчина лет сорока с лишком, хлопнул дверцей и, не заперев ее, бросился прямо к Галине Васильевне, словно они встретились здесь не случайно, а заранее сговорившись.

— Доктор, бога ради, извините меня! Как удачно, что я вас все-таки успел застать…

— Кому удачно?

— Да. Конечно, конечно. Я понимаю… У вас планы, вы куда-то спешите… Видите ли, три недели назад из вашей палаты выписался больной, мой товарищ, Морев Тит Семенович. Помните?

— Помню. Прободная язва. Резекцию сделали. Ну и что? Он долго пролежал у нас. Уже ничего плохого быть не может. Не должно быть.

— Да, да. Наверное. У него вчера поднялась температура — тридцать семь и один, рвота была. Я просто спросить хотел — что бы это могло быть, а? Он ведь один лежит. Я к нему по-приятельски заехал.

— Как я могу сказать. Я ж не видела его с тех пор. Раз температура после операции, значит, срочно везите к нам. Посмотрим.

— Доктор. Извините меня, бога ради. А если я вас сейчас отвезу к нему? Одну минутку лишь, доктор. Туда и обратно…

— Обратно не надо…

— Куда хотите… У меня машина. Через пять минут мы будем у него. А потом куда вам надо. Пожалуйста, доктор?

Галина Васильевна стала вспоминать.

Чуть полноват, несмотря на язву. Чуть лысеет уже. Волосы прямые, вперед, не брюнет, не блондин — нечто среднее. В очках. Обходительный. Улыбчивый. Не зануда. Вроде бы не зануда, во всяком случае, говорить с ним было легко, даже в первые дни после операции. Работает то ли где-то редактором, то ли ученым редактором. Кажется, гуманитарий, впрочем, и это не точно. Не уверена она была. Еще когда он лежал у них в больнице, хотела спросить, откуда такое имя у него, да постеснялась.

— Лучше же в больницу. Можно понаблюдать, сделать анализы или чего-нибудь еще — что понадобится.

— Доктор! Дорогой, простите мне, бога ради, мою настырность, но ведь пять минут отсюда. Я его хотел сразу привезти, а он говорит: «Моего доктора уже нет, и я не поеду. Она, — говорит, — меня оперировала». Это так мне повезло, что я вас поймал и узнал, я ж вас один только раз видел. Так повезло…

— Кому?

— Ну да, ну да…

Галина Васильевна подумала, что от такого многословия ей все равно никуда не сбежать. Если пять минут, то действительно проще и быстрее съездить, чем час препираться. Зато он и отвезет потом куда надо. Андрюша сегодня придет позже — он в Доме пионеров, в каком-то кружке, Володя и вовсе неизвестно когда придет. Во всяком случае, известно, что поздно.

Галина Васильевна все прикинула и согласилась.

Как и было обещано, дорога длилась всего пять минут или около того. Ее спутник, водитель, похититель, в любом качестве его можно было сейчас воспринимать, в поездке был столь же многоречив, как и при уговорах. Он рассказывал про Тита Семеновича, про его жизнь, про его болезнь. Про последний кинофильм, который он, Геннадий Викторович (заодно и представиться ухитрился), вчера посмотрел. Он сыпал воспоминания, тут же и мнение свое об этом фильме, и обобщающее отношение к подобным творениям искусства — фильмам ужасов, что, вообще-то он не любит подобные страсти, подобные фильмы, что они не обостряют работу его нервной системы, не обостряют его переживания, а, наоборот, принижают его страсти, принижают его личность, показывают ему, Геннадию Викторовичу, его ничтожество, — его слабости, ставят его на место…

Наверное, еще о многом мог бы он поговорить, но машина уже остановилась у подъезда посередине длинного дома. Выходя, Галина Васильевна прикидывала, всегда ли он столь разговорчив и болтлив или просто старался развлечь, как бы извиняясь за неожиданное вторжение в ее планы. Или хотел отвлечь от этих планов беспрерывным потоком звуков, забивающих ее уши, чтобы она не передумала, не отказалась от поездки, которой он, по-видимому, очень гордился, демонстрируя, прежде всего себе самому, свою напористость, реактивность, пробивную способность.

Его активность, как часто бывает с деятельными людьми, затуманивала мышление: ведь ясно, что раз она, Галина Васильевна, дала согласие, то уж, естественно, на попятный не пойдет, как и любой нормальный доктор да и вообще интеллигентный человек.

Лифт был один, вместо двух, как должно быть в домах, где больше шести этажей, — отметила про себя Галина Васильевна и подумала, что при какой-нибудь неисправности или ремонте человеку после операции дорога в дом если и не отрезана, то, во всяком случае, крайне затруднена.

В лифте Геннадий Викторович молчал. По-видимому, считал, что миссию выполнил полностью и уже ничто не заставит доктора свернуть с проложенного им пути к больному товарищу. Доктор теперь наверняка не раздумает, не уедет.

Дверь открыл Тит Семенович сам.

Выглядел он неплохо. Веса своего еще явно не набрал, но это, пожалуй, его только украшало. Одет он был в джинсы и серый свитер.

— Ох, Галина Васильевна! Все-таки он нас привез?! Совершенно ни к чему это…

— Очень гостеприимно…

— Да нет! Очень рад. По другому бы поводу. Я ж говорил тебе — все это совершенно ни к чему. Чужим жаром делаешь свои руки добрыми…

— Вы уж его не ругайте — мы прекрасно провели время в дороге, прекрасно беседовали. А то и мне как-то неловко.

— Да это мне неловко, Галина Васильевна! Устроил панику. Вам-то огромное спасибо! Но, по-моему, я просто отравился вчера чем-то, съел что-то неосмотрительно.

И действительно, перенесенная только что операция не изменила укоренившихся привычек одинокого мужчины — чересчур долго хранить в холодильнике закупленную впрок еду. Короче говоря, обычное отравление, которое к тому же еще и прошло.

Приветливость, благодарность, улыбчивость Тита Семеновича были столь непринужденны и естественны, что у Галины Васильевны не возникло никакого раздражения.

Когда осмотр закончился и стало несомненным отсутствие страшных и даже нестрашных хирургических осложнений, Тит Семенович, вполне по-здоровому, спрыгнул со своей широкой, можно сказать, почти трехспальной кровати, и предложил выпить кофе.

Все-таки настроение его явно изменилось к лучшему. Теперь стало видно, что, несмотря на браваду, несмотря на очень облегченное и, пожалуй, игривое описание своих вчерашних недугов, он на самом-то деле весьма боялся именно хирургических осложнений. Галина Васильевна если и не возродила его к жизни, то, во всяком случае, повысила тягу к жизненным проявлениям в виде бытовых подвигов — в результате и возникло предложение выпить кофе.

Они встали по обе стороны поля, называемого кроватью. Гадина Васильевна по достоинству оценила про себя гипертрофированно широкую кровать для одинокого мужчины и решила, что, возможно, подобный излишний изыск и есть орудие борьбы с внутренним комплексом одиночества.

Тит Семенович еще раз и, пожалуй, более изощренно повторил приглашение:

— Так, Галина Васильевна, прошу вас, пожалуйста… не побрезгуйте холостяцким кофейком.

Кухня была большая. Геннадий Викторович сидел за громадным столом и пил кофе.

— Вот не думала никогда, что у одинокого мужчины может быть такое количество красивеньких кастрюлек, чайничков, коробочек, баночек.

— А я люблю игрушки. Из всех поездок что-нибудь да привезу.

Так и не дождавшись согласия, Тит Семенович поставил на огонь кофеварку, приготовленную, вероятно, Геннадием.

Оба мужчины выглядели на кухне совсем по-иному, чем в комнатах, больнице, на улице. Место вообще очень влияет на человека. И наверное, не только на вид. Москвичи и ленинградцы, например, весьма различны — по разговору, по поведению, а то и по мышлению. А переехал в Саратов — и опять другим обернулся. В Москве влияет и старая криволинейность, теплота бывших деревянных переулков, будто они по сей день присутствуют и диктуют свои условия жизни, влияет и прямолинейная одинаковость нового, и асфальтовая покоробленность почвы под ногами. Ленинград порождает в человеке что-то иное чуть холодноватой каменной вычурностью, меньшими просторами и более могучей рекой. А Саратов меняет человека природой, пылью и уж совсем громадной рекой. И неизвестно, как меняет, в какую сторону, хуже ли делает, лучше ли, — но меняет. Так же… Пусть не так же, по иному, но меняет и улица, дом, контора… Или спальня, холл, кабинет. Наверное, отправь Тита Семеновича на Луну — вот уж изменился бы. А уж на кухне — он был совсем неузнаваем.

— А может, немножко коньячку, Галина Васильевна? А?

— Нет, нет, Тит Семенович, мне уже надо идти. Еще в магазин нужно. Я ведь не только доктор, я еще и мать семейства — сын и муж.

— От мужа и сына отрывать не смеем, но все же еще есть время. Сколько вашему сыну?

— Тринадцать.

— Хо! Взрослый парень. У меня тоже сын — он с матерью живет. В тринадцать лет он был абсолютно самостоятельным.

Нескольких слов было достаточно, чтобы за это время кофеварка успела зашипеть, зашуметь, как бы приглашая общество к продолжению беседы за столом. Тит Семенович быстро разлил кофе. На столе стояли сахар, банка со сгущенным молоком, сухарики домашние, наверное, чей-то подарок болеющему хозяину — маловероятно, чтоб Тит Семенович занимался еще и печением.

Галина Васильевна села к столу, а Тит Семенович открыл шкафчик и поставил на стол две бутылки: армянский коньяк «Ани» и красивый разноцветный сосуд фирмы «Боле» — «Шерри-Бренди».

«Ани» сейчас, очевидно, всюду появился, — подумала Галина Васильевна. — Нашим мужикам в эти дни все время больные несут этот коньяк. Вот и у него тоже.

— А «Шерри-Бренди» — это очень вкусно…

— Может, соблазнитесь, Галина Васильевна?

— Коньяк, безусловно, нет, но вот от «Шерри-Бренди» отказаться сил нет.

— Ну вот и прекрасно. А мне под наблюдением оперировавшего хирурга можно отведать коньячку? Ну самую малость?..

— Немножко вам можно и без хирургов. Вот только вчерашнее отравление?.. Впрочем, дезинфекция…

Все были довольны. Хозяин налил доктору ликер, себе коньяк, а…

— Гена, может, чуть-чуть, символически?..

— На такси я и сам могу отвезти, Геночка. Твоя машина закончилась. Тебе остается лишь пить да есть. А скоро, наверное, Галина Васильевна разрешит мне и самому сесть за руль.

— Нет, нет. Спасибо большое, дорогие больные и здоровые, но я не могу, у меня дела: магазин, семья и всякое прочее. А за руль уже можно.

— Галина Васильевна, тогда разрешите зарезервировать возможность обеда на будущее? Прошу вас? Обед за мной.

— Решим еще.

— По крайней мере, разрешите ли вы мне позвонить вам?

— Конечно. У вас телефон есть мой?

— Больничный.

— Ну и хорошо.

Все стали одеваться. Тит Семенович тоже решил проводить доктора и заодно, если доктор не возражает, прокатиться, подышать воздухом.

В коридоре стояли стеллажи. Галина Васильевна поравнялась глазами с корешком книги:

— Г. Маркес. Сто лет одиночества, — вслух прочла она. — Мне очень хвалили этот роман.

— Возьмите почитайте. Конечно, было бы куртуазнее подарить вам ее, но я крайне, бессовестно жаден на книги. Поэтому обязуюсь достать ее вам. А пока почитайте. И причина будет позвонить — книжку забрать. К нашему будущему обеду прочтете?

— Смотря когда будет обед.

— Все. Заметано. Беру свои слова обратно. Вдруг завтра. А книга будет следующим поводом встречи, Обед — первая причина. Книга — второй повод.

* * *

Ну, а дома, конечно, еще никого.

Все принесенное из магазина надо было разложить по заведенным для каждого продукта местам: что в холодильник, что на балкон, что в шкаф, а что и сразу пустить в работу.

Исполнив главное на кухне, зарядивши всю аппаратуру: кастрюли, конфорки, духовку, — Галина Васильевна перешла, в комнаты, обмахивая и стирая мягкой фланелевой тряпкой пыль.

Она не любила полированную мебель, но просто купить необходимое тогда было нельзя, и помогали в этом трудном деле добычи дефицита какие-то знакомые какого-то бывшего больного. Ее с мужем провели куда-то в зады магазина и показали оставленное для них с таким горделивым самодовольством, что они посовестились высказать свои вкусы, постеснялись сказать про свою нелюбовь к столь вожделенной и недоступной для многих полировке. А уж после того как мебель привезли, да еще с тем же горделивым и явным доброжелательством помогли расставить ее, пусть на этот раз и в соответствии с желаниями хозяев, нечего было и думать о перемене.

Так же не любила она и книжные полки, закрытые стеклами. Но Владимир Павлович считал, что книги, даже если их и немного, необходимо прятать за стекла из-за пыли. И сколько хозяйка дома ни пыталась лишить полки этой сверкающей защиты, — и прямой атакой на них, и косвенными подходами и шутками, говоря, что открытые книги берут всю пыль на себя, а в противном случае она висит в воздухе и ею приходится дышать, — муж, при активном содействии сына, которому стекла нужны были для целой выставки открыток каких-то и фотографий, был непреклонен. И Галине Васильевне приходилось следить, протирать и наводить порядок как на стеклах, так и за ними.

В результате ежедневно после работы она, поддерживая блеск полировки и получая очередные сверкающие удары по глазам от стекол с полок, добавляла горючее своему раздражению, направленному пока лишь внутрь, поскольку не осознавала никакой прямой причины, которую хотелось бы сокрушить энергией, рождающейся от этого постоянного взаимодействия благополучия и недовольства.

Сегодня раздражения было больше, чем всегда. Если обычно она лишь мимоходом и внутренне иронизируя над своими мужчинами думала об этом, то сегодня каждая протираемая поверхность, каждый зайчик от стекла, попадающий в глаза, вызывал новую яростную волну.

Эх, мой дом — моя крепость; можно спрятаться, а можно и спрятать. Можно скрыться, скрывать, скрываться… Можно себя, тебя, от них, их не видеть, тебя чтоб не видели… А от себя? Себя от себя не спрячешь.

Галина Васильевна прибегла к обычному лечению — мелкой ручной работой она попыталась снизить гулявшие в ней волны, перевести их в обычную повседневную зыбь. Как странно, ее, хирурга, представителя мелкой ручной работы, успокаивала та же мелкая, но уже домашняя работа. Неисповедимы пути нервных утомлений, раздражений и успокоений. Да, ручная, мелкая, но не хирургическая работа, по-видимому, несмотря на некое внешнее подобие движений пальцев там, в операционной, тем не менее отдаляла ее от профессионального, надоевшего, обязательного и утомительного суперменства, уводила в мирскую суету, где можно позволить наконец почувствовать себя слабой, осознать себя ничтожным человеком, зависящим и подчиняющимся другим, когда за тебя решают, когда тебя ограничивают естественными рамками и ставят на положенное и приятное место, — наверное, эту женщину это делало человеком, женщиной, наверное, именно это и успокаивало.

Галина Васильевна включила телевизор, села в кресло, сложила на коленях ворох сыновних одежд, чтобы где-то пришить пуговицы, что-то зашить, к чему-то подшить, чего-то подштопать. С первых дней жизни Андрея она при всяких неожиданных, раздражающих обстоятельствах, неуместных каких-либо посещений или просто от пустой душевной сумятицы принималась за что-нибудь подобное и чаще всего это приводило ее мало-мальски к норме.

И сейчас, лишь только она положила на колени куртки да штаны своего сына и стала вдевать нитку в иголку, как вновь, по старому проложенному в мыслях пути вспыхнуло сравнение с подобной же процедурой во время операции. Естественно, сравнение было в пользу кривых хирургических иголок с замком для нитки, а не домашних с ушком-отверстием. Там все было легче: вдевала нитку сестра и сама вкладывала уже готовую для шитья нить с иглой в ее работающую руку. А то и еще проще — одноразовые иголки с впаянной нитью и не требующие мучительных поисков дырочки ниточкой. Там — ее приказ, и все дают. И тем не менее лишь только это сравнение с утренней работой всплыло в мозгу, как, обычно и стандартно стало легче, появились признаки надвигающегося умиротворенна, примирения с неизбежными жизненными недовольствами и неурядицами.

Так взаимодействие хирургического суперменства и домашней подчиненности способствовало тому душевному комфорту, той гармонии, которая пока легко восстанавливалась в Галине Васильевне при каких-то, якобы необъяснимых нарушениях ее внутреннего покоя. И сегодня, как всегда, эта встреча в ее душе, казалось бы, несоразмерного и несовместимого вновь умеряло вроде бы беспричинное раздражение и недовольство.

Она постепенно возвращалась к своему обычному состоянию, может быть, норме. Она стала видеть не только реставрируемые тряпки, но и мир вокруг. А вскоре в поле ее расширяющегося внимания попали и мелькающие в телевизоре картины. Галина Васильевна любила включить изображение, а звук почти или полностью убрать. Ей нравилось: они живут, но их не слышно.

Шел какой-то фильм. Юноша о чем-то умолял девушку, а она смотрела на него с любовью, отрицательно покачивая головой. Юноша ее обнимал, целовал, она этому не сопротивлялась, но все равно отрицательно покачивала головой. Дело происходило в каком-то саду. Вокруг были цветы, кусты, деревья. «Великий немой», — сначала усмехнулась про себя Галина Васильевна, а потом стала придумывать, о чем мог идти спор у этой пары, что он у нее просит. Ясно — не о любви дискуссия, но любовь присутствует, и не только в их движениях, действиях, любовь была в воздухе, в деревьях, — во всяком случае, Галина Васильевна ее увидала, почувствовала, откликнулась ее душа, а потому и утвердила в конце концов: «Хороший фильм, наверное, и играют хорошо…»

Она прекратила шитье и стала следить за этой пантомимой. Дети были прелестны, сказочны, счастливы. Сердце ее болезненно сжалось: вот уже четыре десятка лет у нее позади, все лучшее у нее уже было; впрочем, было ли лучшее — неизвестно, но любовь уже никогда не свалится на нее. Эти сладостные переживания и мучения, которые она так часто видит на экранах, постоянно в том или ином виде встречает в книгах, хорошо помнит из своего прошлого, — это ей уже не дано, это уже умерло.

Галина Васильевна с остервенением выключила телевизор и, как сова на мышь, кинулась и впилась иглой в сыновнии одежды. Она работала резкими, нервными движениями пальцев, вовсе несхожими со спокойной и твердой хваткой рук на иглодержателе в операционном деле.

Галина Васильевна огляделась вокруг и, как бы, пожалуй, удивившись и обрадовавшись, что дома никого нет, отбросила свою умиротворяющую работу, вытащила из ящика стола папку и стала рассматривать фотографии. Но это оказалось не тем, что могло бы уменьшить ее ностальгию по прошлому, по прошлой жизни, вернее по прошлым возможностям. Она отбросила фотографии и вновь ушла ка кухню.

Да и действительно, времени уже много, а еда еще не готова. Вернее, не готова еще хозяйка дома достойно встретить своих мужчин. Активная, торопливая кухонная деятельность ввела, наконец, в берега ее разбушевавшиеся нервы и сердце.

Окончательно ли?

Слетели с лица следы раздражительности, выражение его снова стало твердым, ясным.

Все вроде опять понятно и незамутненно.

Дорогая Танюшка!

Жизнь моя тянется, как и всегда. Утро, еда для семьи, больница, больные, операции. Стараюсь к трем часам закруглиться, чтобы успеть в магазины до четырех — после уже много народу. И все равно во всех магазинах полно народу, если что-нибудь есть; а когда на прилавках пусто, то свободные магазинные залы отнюдь не радуют. И все-таки это время, от трех до четырех, самое удобное и спокойное. По крайней мере, не портишь себе нервы толкотней и сутолокой вокруг. Если даже какая необходимость и задержит меня в больнице, я норовлю в это время выскочить в магазин, а потам все ж вернуться в отделение. Слава богу, — и Андрюша и Володя непритязательны и, что б я им ни наготовила, что бы ни купила, все съедают без упреков и брюзжанья. Около пяти-шести я всегда стараюсь быть дома, а мужички приходят и того позже.

Андрюшенька стал совсем большой и проводит дни после школы, а то и вечера, в Доме пионеров, играя в шахматы, или где-то у приятелей, или просто гуляет. Меня это пока не очень беспокоит: когда бы я не проверила его домашние задания — все сделано хорошо. Читает он также, по-моему, достаточно, и выбор книг мне тоже нравится. Единственно не могу я понять это их увлечение детективами. Пусть себе, конечно. Увлечение повальное, даже среди взрослых интеллигентных людей. Но мне кажутся эти книги такими скучными, настолько без игры ума, а хитросплетения интриги вокруг всяких там Мегрэ, патеров Браунов, майоров Прониных или, забыла как зовут, тщедушного героя Агаты Кристи сильно уступают классическим интригам Д’Артаньяна и Эдмона Дантеса. Может, и не права, но мой женский характер, точнее — голова, — или это одно и то же, — устает, пытаясь уловить нить событий и особенно от желания предугадать. Устаешь от потуг оказаться угадывателем, ясновидящей.

Все это труха. Жизнь — это кормить сына и мужа, готовить обед на завтра, зашивать, штопать, стирать, убирать… Да еще проглядеть надо принесенный Андрюшкой очередной детектив, чтобы в курсе быть… И так далее…

На днях я попала к одному своему больному в дом. Одинокий мужчина, приблизительно на пару-тройку лет постарше нас. Что тебе сказать, Танюшка?! Хорошо жить на свете одиноким мужчинам. Ответ на вопросительную некрасовскую поэму «Кому…» и так далее. На кухне порядок, красиво — все для кофе и выпивки, а обедать приглашает в ресторан. Сам-то, наверное, тоже редко ходит в ресторан, — мне так кажется, — впрочем, бог его знает, какие у него доходы.

Живет один, а кровать шириной с кабинет моей заведующей. Не пугайся — была не одна, был еще его приятель. Оба и пригласили в ресторан. Пока удержалась, но соблазн нечеловеческий — так хочется! Уйти бы от одинаковости, от серой поступи этих дней в раскрашенную бонбоньерку ресторана. Сказал, позвонит — тогда и напишу.

Пиши мне. Целую.

Галя.

С утра в автобусе на этой линии мало народу. Все в основном, едут в обратную сторону. Увидев свободное место, Галина Васильевна стала продвигаться вперед. — У окна на этом же сиденье разместился Вадим Сергеевич с разверстым перед глазами «Советским спортом».

— Доброе утро, Вадим Сергеевич.

— Доброе. Вот читаю.

— Вижу.

— Наши-то проиграли.

— Как-то не очень я слежу за спортивными событиями.

— И очень неправильно. Здесь, главным образом здесь, можно понять дух народа. Это мужская газета. Я ее обязательно читаю всегда. — И он демонстративно уткнулся в печатный листок, то ли выказывая таким образом свое недовольство ее отношением к спорту, то ли выставляя напоказ свой повышенный интерес, то ли просто подчеркивая свое неприятие Галины Васильевны и ей подобных.

Она, в свою очередь, вынула из сумки «Сто лет одиночества» и тоже стала читать. Галина Васильевна погружалась в фантасмагорические перипетии этого странного и прекрасного романа, но, по-видимому, все не могла выскочить из этой жизни, даже из этого автобусного окружения.

— Вадим, а вы читали эту книгу?

— Это что? — Он властно повернул к себе книгу и прочел титул. — Нет. Я их теперешних не читаю. Мне противно читать их сексуальные хитрости.

— Какие сексуальные хитрости?! Это совсем не про то.

— Вот именно. Пишут не про то, а без того слова не напишут. Читать противно.

Галина Васильевна пожала плечами и вновь уткнулась в книгу, будто читала, но на самом деле мысли ее отвлеклись от романа и потекли в сторону соседа и его мыслей. Она обозвала его про себя ханжой и хамом, стала обсуждать сама с собой эти понятия, обдумывать, чем же Вадим хам и ханжа…

На заднюю скамейку, прямо за их спины, села заведующая Зоя Александровна.

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Ты что-то сегодня позже? — вопрошающе ответила Галина Васильевна, зная, что заведующая обычно приходила чуть раньше их всех.

— Здравствуйте, Зоя Александровна. — Вадим Сергеевич приподнялся, сел снова, — сложил газету, положил ее в карман и повернулся лицом к начальнице.

«Не только хам и ханжа, но еще и холуй. Вон как подобострастно смотрит. Он даже сидя исхитрил себя перегнуть в пояснице».

Вадим Сергеевич посмотрел на Галину, возможно, что-то и уловил в ее глазах, — резко отвернулся и стал смотреть в окно. Газету больше не вынимал, Галина Васильевна подытожила про себя: хам, ханжа и холуй.

А может, просто обиделась, что с ней он не стал разговаривать, продолжая читать, а пришла Зоя, так тотчас газету убрал.

«А, собственно, с какой стати, — стала нагонять на себя объективность Галина Васильевна, — он должен отрываться от своего чтения, от любимой газеты „Советский спорт“, ради того, чтобы опять говорить либо об операциях, либо о больных, либо о нелюбимых книгах с непонятными и ненужными проблемами. С какой стати! Он волен делать что хочет, если не делает никому при этом гадостей… Пришла заведующая его отделением, непосредственный его начальник — просто неприлично было бы читать сейчас. А со мной почему он должен быть куртуазен? С ней по должности — а так обе мы ему не товарищи…»

Зоя Александровна вытащила из хозяйственной сумки журнал «Хирургия»:

— Читайте, читайте. И я посмотрю журнал. Сейчас взяла его из ящика, — стала просматривать содержание.

Вадим Сергеевич уставился в окно, но через некоторое время все же вытащил из кармана газету, на этот раз «Красную звезду», и раскрыл ее на весь разворот. Может, он решил, что перед начальством лучше проявить себя интересующимся нашей армией, а не спортом.

Галина, Васильевна опять раскрыла книгу, но после первых же строк, которых она даже не осознала, почему-то стала вспоминать свое детство. Почему? Может, прочла о девочках Буэндиа? Кто его знает, какими путями приходят в наши головы картины и образы прошлого? Что побуждает нас иногда, скажем, глядя в небо или на новый дом, вспоминать первый день войны или первую любовь? Прочла слово — девочка, прочла имя — Урсула, неизвестно почему, по каким неисповедимым законам в памяти ее возник вдруг Дом пионеров — и кружок поэзии, куда Галя ходила некоторое время. Ребята читали там свои стихи, а потом руководитель кружка разбирал с ними строки Пушкина, Тютчева, Блока. При этом он говорил каждый раз перед разбором: «А теперь поверим алгеброй гармонию», — чем ставил, сразу на место и себя и кружковцев.

Однажды она прочла свои стихи, а руководитель в ответ прочел Пушкина и сказал: «Вот видите, как у него?» И Галя решила, что коль скоро он сравнивает с Пушкиным, значит, у нее получилось неплохо, но у Пушкина все же лучше. Она смущенно зарделась, душа ее радостно запылала, но постепенно, в процессе обычной поверки гармонией алгебры стало выясняться, что ее стихи для него пример категорически плохого в сравнении с абсолютно хорошим. Если с этого начать, как бывало всегда, — все было бы спокойно и привычно; но в этот раз Галя настроилась совсем на другую волну. — и вдруг такой перевертыш. Больше она в кружок не ходила. Может, поэтические строки Маркеса навеяли эти воспоминания. Она никогда не жалела, что бросила кружок, как никогда не жалела, что пошла учиться в медицинский институт, не жалела она и что избрала хирургию из всех видов врачевания.

Конечно, не женское дело хирургия, и для женщины, разумеется, семья, ребенок важнее любой работы, и все-таки она не жалела… Да и вообще присутствие женщин как-то смягчает, облагораживает их жесткую, вот уж действительно бескомпромиссную работу. Но, конечно, если женщине слишком много в их деле, если они не слишком смягчают и облагораживают — а то ведь можно так смягчить, что и нож из рук будет падать. Хирургия — это нетерпение, это скачки, прыжок в неизвестное — нужна мягкость, нужна, необходима, для того и женщины в ней нужны, в меру, в меру, конечно.

При терапевтическом лечении больной выздоравливает медленно, эволюционно, постепенно привыкая каждый день к новым изменениям в своем организме, к новым ощущениям, самостоятельно оценивая и рассчитывая свои прибывающие силы. Сначала он садится, потом встает, затем начинает ходить, здороветь, улучшаться, набирая все больше и больше свободы, освобождаясь от своих недугов.

При хирургическом лечении больной враз, резко, скачком теряет все свои свободы — лежит после операции пассивным объектом чужих действий, а нетерпеливые хирурги подгоняют: когда больному хочется еще только покоя, они торопят быстрее сесть, встать, идти, и торопят-то правильно может, так и нужно, считаясь только с силой и возможностью, начисто отрицая и пренебрегая желаниями больного. Но ведь нужна, нужна мягкость, а не энергичное нетерпение, эволюция всегда легче переносится; радикализм всегда расчет на будущее и забвение нынешних сложностей и чаяний. Хирурги радикалы — живут всегда в расчете на то, что потом будет хорошо, а сейчас надо терпеть. Для хирургов катаклизм — начало эволюции. Терапевты с самого начала эволюционеры. Акушеры — наблюдатели и ожидатели.

Потому-то хирургия и отмирает. Научатся лечить то, что сейчас режут, — не будет хирургии. Останется она только при травмах, при насилии. Вот и будет тогда лишь исправление насилия насилием и никаких слов о зле.

«В принципе, хирургии быть не должно», — завершила свои размышления. Галина Васильевна и, умудренная опытом, оправдывая для себя самой свое пребывание в этой области бытия, еще раз утвердилась в мыслях, что в среде хирургов женщины обязательны, как среди терапевтов и акушеров необходимы мужчины.

А вообще-то просто она отвечала на частые выкрики друзей: «Ой, Галя, не женское это дело! Не пора ли тебе переквалифицироваться?»

И может быть, придется, — но не сейчас. Сейчас еще рано. Еще у нее есть силы, есть желания. Вот сидит рядом с ней молодой агрессивный хирург, как же его не одергивать, не смягчать, если его любимое чтение спортивная газета. Он резок, он весь в догмах, послушен в широком смысле и неуправляем в мелочах. Он с коллегами своими и с больными как кошка, бьет всегда хвостом; с начальством как собака, тем же хвостом виляет. Конечно же надо смягчать его агрессивность, а хвост, черт с ним, пусть будет.

— Ты чего замечталась, Галя?

Заведующая уже стояла над ней, приглашая к выходу. Вадим Сергеевич сидел ощетинившийся, развернувшись всем корпусом к проходу, в ожидании, когда Галина Васильевна наконец стронется с места. И молчал… А в душе?.. Впрочем, кто его знает, что было в душе…

От автобуса до хирургического корпуса было около пяти минут хода.

— Галя, я посмотрела вчера твою девочку. У нее, по-моему, все в порядке. Температура нормальная, инфильтратов никаких нет. Она просит отпустить ее — отпускай. У тебя подозрений никаких?

— Нет. Я для проформы просила. Начальство же.

— Порядок соблюла, значит?

— Ну. Надо же. Как поиграла вчера?

— Великолепно. Столько удовольствия! Вот только кончается абонемент на корты у моего. Следующий месяц играть негде.

— А что, трудно найти корт?

— Закрытый?! Почти невозможно. Или по большому блату, или для большого спорта. Для удовольствия очень трудно. Даже летом на открытые трудно попасть.

Когда, Галина Васильевна и Зоя Александровна подошли к своему корпусу, Вадим Сергеевич уже давно был там, уже переоделся в халат и стоял, склонившись над столом, проглядывая истории болезни вновь поступивших в отделение.

До официального начала работы, до утренней конференции оставалось минут сорок, и все врачи разошлись по своим палатам.

У каждого доктора почти всегда есть больной, который требует… пожалуй, даже не требует, а побуждает врача по каким-то иногда ясным и понятным причинам, а иногда неизвестно почему, по какой-то внутренней потребности, по какому-то туманному беспокойству подойти к этому больному с утра, с начала работы, даже до начала работы. Это может быть просто тяжелый больной, или не тяжелый, но с неприятными осложнениями, которые более неприятны для доктора, чем для самого больного. Осложнения бывают тяжелыми для больного и, наоборот, не опасными, но непрестижными для доктора. Или никакой тяжести вообще нет, а лежит больной, отказывающийся от абсолютно необходимой операции, или больной перед выпиской, или больной, не взглянувший вчера на врача или оппозиционно отвернувшийся к окну, поссорившийся с соседом по палате, или просто больной, плохо приснившийся ночью врачу. Много серьезных причин у лечащего хирурга поутру кинуться к больному поглядеть на него.

У Галины Васильевны не было в этот день ни тяжелых больных, ни больных, вызывающих непостижимое, туманное беспокойство, и она решила начало своего рабочего дня отдать разговору с Мариной: молоденькая девочка, студентка, живет одна в городе, болезнь гинекологическая, а вся жизнь впереди, и, как жить дальше, ей, конечно, неизвестно.

Будто зная, как жить, Галина Васильевна пошла к Марине Ручкиной.

Дорогая Аленка! Здравствуй.

Делать мне совершенно нечего, вот и пишу все время. Соседи по палате у меня одни старушки, поэтому время они отнимают, лишь когда что-нибудь просят. Все по-прежнему. Поправляюсь. Вчера немного поднялась температура, до тридцати восьми, но чувствую я себя хорошо и потому ничего никому не сказала, а градусник сбила. Завтра приезжает Георгий, и я очень хочу быть дома, Я, конечно, не пойду с ним никуда, но он ко мне может прийти. С ним мне интересно, он столько знает интересного и хорошо рассказывает. Он очень умный. Он хорошо знает современную музыку: он, как и мы, много слушал диски, а кроме того, когда бывает за границей, то и в залах тоже. Он рассказывал, как там реагирует публика на музыку во время выступлений. Там же не сидят молча рядком да ушки на макушке, как мы. Это все очень интересно. Может, и завтра расскажет что-нибудь новенькое, интересненькое.

Ну пока, Аленка, зовет моя врачиха. Но я все равно сегодня домой сбегу.

Я так за эти дни привыкла писать тебе, будто снова ты рядом, и мы опять, по-прежнему, близкие подруги, Все как в школе.

Скоро приеду — такое расскажу!.

Целую.

Марина.

Вадим Сергеевич после конференции пошел в обход. Сестра шла рядом, перекинув через левую руку полотенце, один конец которого был смочен водой. В той же руке она держала блокнот, а другой записывала карандашом все назначения, сделанные доктором.

— Здравствуйте, товарищи.

Вадим Сергеевич был суров. Он редко улыбался в палате, считая, что больные должны серьезно относиться к разговору с врачом и улыбки не должны уводить утреннее официальное общение доктора и пациента в сторону от генеральной линии обхода.

— Так. Как ваши дела? — сказал он, подойдя к первой кровати. — Температура?

— Температура нормальная, Вадим Сергеевич, — сообщила сестра, заглянув в тетрадь, которую держала тоже в левой руке вместе с блокнотом.

— А вы что сами скажете?

— Хорошо, доктор, спасибо… Живот болит еще немного. Не без того. Промокло немного. Наверное, так надо?

— Это мы разберемся — как надо.

Он бегло осмотрел больную, сказал, чтобы сменили повязку, и повернулся к следующей кровати;

— Вы себя как чувствуете?

— Болит. Все-таки болит сильно.

— Вас надо оперировать, у вас камни в желчном пузыре.

— Ой, милый доктор, я боюсь. Я очень боюсь. Я не буду пока. Обожду.

— Я не милый доктор — я обычный доктор, исполняющий свои обязанности, как мне положено; Оперироваться надо.

— Нет, нет. Не буду.

— Дело ваше. Скажите, вы еще чем-нибудь болели?

— Воспаление легких было. Давление в прошлом году поднималось как-то…

— Да нет. На учете нигде не состоите?

— Я?!

— Про себя я сам знаю. Вы, конечно.

— Я — нет.

— В психодиспансере не на учете?

— Я?! Что вы! Никогда.

— Странно. Очень странно. Как же вы тогда не понимаете, что у вас бомба в животе, которая ежеминутно может взорваться, что операция необходима. Только больной, не отдающий себе отчета в происходящем в этом мире, может отказаться от операции.

Вадим Сергеевич повернулся к следующей кровати:

— Ну так. Что у вас?

— Все бы хорошо, Вадим Сергеевич, но икота замучила.

— Икота? Промыть желудок.

— Вадим Сергеевич! Доктор! Не надо! Что вы! Не могу. Сегодня ночью дежурные пробовали — не получилось.

— Пробовали?! Не получилось?! А мы и пробовать не будем — возьму сам и заведу зонд. Пробовали!

Больная с ужасом выкатила на него глаза, полные нечеловеческого испуга.

Наверное, и правда страшно, когда с таким суровым видом, с надменностью в лице тебе говорят: «Я сам введу вам зонд в желудок», — страшно. «Я сам подожгу бикфордов шнур», «Я сам взорву скалу у дома», «Я сам…», «Я сам…»

(Представляю себе, как лежу в больнице, как мне вставляют зонд в желудок через рот, а он не идет, — и мне его опять, а это нужно, а я боюсь, не могу, мне трудно, а я боюсь и, оттого, что очень нужно и ничего не получается, и бог его знает, что произойдет, если я так и не смогу, если зонд в желудок так и не пойдет, не попадет…

И приходит доктор, надменен и суров, и без улыбки говорит, что преодолеет мое сопротивление, мои внутренние препятствия, мою беду и ввергнет в меня зонд для блага моего.)

Да. Я сам введу зонд и посмотрю, как это «не по-лу-чи-лось»!

А в это время в соседней палате Зоя Александровна хлопотала над послеоперационной больной, которая точно так же пыталась избежать подобной процедуры.

(В больницах так часто бывает. Вдруг возникает и расходится по всему отделению волна отказов, ну, скажем, как и в этом случае, от промывания желудка. Отказы начинают носить эпидемический характер. Будто больные сквозь стены начинают индуцировать, заражать друг друга, словно гриппом, невероятной боязнью зонда в желудке. Спора нет — мероприятие не из приятных, но все-таки эпидемический характер отказов тоже не всегда понимаешь. Что произошло в воздухе отделения? Что-то произошло. Когда катятся, отказы от операций, причину найти легче — скорее всего кто-то умер, и, естественно, вокруг лежащие больные пугаются. Это понятно. Но внезапно возникшая зараза мелочного отрицания мелкой необходимости одновременно в разных концах отделения, в разных палатах носит, на мой взгляд, пожалуй, мистический характер. Мистика все, что я не понимаю. Тоже на мой взгляд!.. Я на все смотрю со своей колокольни… А если подняться выше — выше своей докторской колокольни?.. Доктору подняться выше своих докторских забот и проблем?.. Наверное, это невозможно.)

— Зоя Александровна, нет, нет. У меня не получится ничего.

— Миленькая, это очень нужно. — Зоя Александровна присела на край кровати. — Не волнуйтесь, это будет очень просто. Я сама вам все сделаю, осторожненько, через нос, вы и не заметите, мы смажем зонд маслом, он тонкий, легко скользнет, смотрите, это очень легко.

И, пока Зоя Александровна бубнила успокаивающие слова, сестра постелила на подушку клеенку, окунула кончик зонда в жидкое вазелиновое масло, подсунула зонд в правую руку заведующей, та, в свою очередь, — подложила левую руку под голову больной, чуть приподняла ее, оторвав затылок от подушки, и быстро вставила зонд в нос. — Спокойненько, спокойненько, глотайте, глотайте, быстро, хорошо, замечательно, еще глотните, все, все, уже там, уже, уже, нет, нет, не напрягайтесь, еще глоточек, глубокий вдох… Ну вот и все, а вы боялись. Теперь начинайте промывать.

А в другой палате, где Вадим Сергеевич только что закончил обход, напуганная им больная с ужасом прислушивалась к своим ощущениям, ко всем проявлениям своей болезни, ко всем шумам из коридора — не идут ли к ней уже с зондом, кувшином, тазом, клеенкой… Она ждала — к ней не шли. А когда пришли — икота прошла. По-видимому, здорово ее напугал Вадим Сергеевич. Сама прошла! Очень, наверное, напугалась.

В коридоре на диванчике сидели Галина Васильевна и Марина Ручкина. Зое Александровне неловко было пройти мимо моча.

— Что, последнее напутствие?

— Да. Отпускаю ее сегодня. Уговаривала остаться — не хочет.

— Мне очень надо. Мне хорошо. Все прошло. Спасибо вам за все. У меня экзамены.

— А чего уговаривать? Пусть идет. Поверим. Зачем ей здесь?

— Она в общежитии живет, Зоя Александровна.

— Ну, разбирайтесь сами. Я пошла.

— Галина Васильевна, очень прошу. За мной девочки знаете как будут ухаживать!.

— Хорошо, Мариночка, бог с тобой. Но ты должна знать, что главным образом твое заболевание не аппендицит. Наши воспаления надо лечить как следует. Попятно? Понимаешь, что это значит?

— Больная, значит, буду, Галина Васильевна. Да я буду лечиться, Галина Васильевна.

— Лечись обязательно. И ни в коем случае не манкировать. Иначе, во-первых, в результате воспаления будут грубые спайки, которые могут привести к бесплодию или к внематочной беременности, то есть опять бесплодие. Детей не будет.

— Никогда?

— Мариночка, я говорю тебе о возможных последствиях. Чтобы предотвратить, ты должна сразу же после больницы пойти к врачам. Понятно? Чтобы и нынешнее воспаление прошло и рецидива не было. Поняла, Мариночка?

— А чего тут не понять? Конечно.

— Не играй с огнем. У тебя вся жизнь впереди. Ты замуж не собираешься?

— Да кто его знает.

— Во всяком случае, не в ближайшее время? Отнесись к моим словам серьезно. Сразу же пойди к врачу в консультацию.

— Пойду, конечно, Галина Васильевна.

— Плохо, что мама в другом городе. Мама все же лучше… Мамин уход лучше, чем приятный и веселый уход подружек по общежитию.

— У меня здесь дядя живет и тетя. Они старые только. Да вы не волнуйтесь, Галина Васильевна, все в порядке будет. Я сама со всем справлюсь.

— Будь осторожна.

— Буду, буду. Я все знаю, Галина Васильевна.

— Знаешь… Знаешь-то ты знаешь, да знания еще не есть признак мудрости.

Доктор потрепала ее за челку, посмеялась и пошла в операционную, а больная пошла вещи свои собирать, готовиться к выписке.

* * *

После операции в ординаторской Зоя Александровна включила чайник, Галина Васильевна вытащила из сумки бутерброды и баночку с салатом.

Вадим Сергеевич сидел за своим столом и записывал истории болезней.

Остальные были кто в операционных, кто в перевязочных, в палатах, в конторе, месткоме — работали.

Все молчали.

Раздался телефонный звонок.

— Говорите. Слушаю… Да. Я. Вовремя… Прямо домой… Часа в четыре. Все. — Положил трубку и продолжал бурчать в той же тональности, ни на кого не глядя и как бы роняя слова на стол. — Ненавижу, когда долго по телефону говорят. Сразу надо сказать, что хочешь, или ответить, что надо. И никаких лишних слов. — И он опять молча стал писать истории болезней или, как их называли когда-то, — «скорбные листы».

Зоя Александровна подмигнула Галине, и они сели за маленький, журнальный, а для них чайный столик.

— Вадим Сергеевич, садись попей чайку с нами.

— Дома. Только дома. Сейчас не буду.

Опять телефонный звонок.

— Говорите. Слушаю… Передаю, — он протянул трубку Галине Васильевне.

— Слушало.

— Добрый день.

— Добрый.

— Это Тит Семенович говорит…

Дорогая Танюшка.

Что-то и не знаю, как тебе написать, а поговорить хочется. Я, кажется, на старости лет закрутилась больше, чем надо.

Я ведь тебе писала, что попала как-то в дом к своему больному. А вот сегодня он мне уже и позвонил. Я вся переполнена приключением, чувствую себя авантюристкой и шикарной женщиной. Ты же знаешь, что все четырнадцать лет я не позволяла себе никаких зигзагов, ни на каком уровне. Потому и пишу тебе раз за разом, что жажду с кем-то поделиться, а никого у меня, кроме тебя, нет. Впрочем, неизвестно, что бы я говорила, если бы ты сидела напротив и смотрела на меня своими чистыми и невинными глазами. (Последнее — это лично мое, сугубо субъективное восприятие.) Неизвестно. А сейчас тебя не вижу — так легче, — ни твоих реакций, ни осуждений, ни вскриков, ни вздохов.

Я столько понаписала сейчас, что можно подумать, будто позволила себе уже сверх всякой меры или хоть что-то сверх обычного светского общения. Да конечно же нет. Все в рамках благопристойности, просто раньше и такого никогда не было, все четырнадцать лет.

Позвонил мне сначала вроде бы сказать, что книгу, которую я у него брала, могу оставить, так как для себя он достал новую. А ведь сейчас проблема любую книгу купить — можно только достать, особенно такую прекрасную и престижную, как «Сто лет одиночества». Я, натурально, рассыпалась в благодарностях, а он в ответ пригласил меня. Черт меня дернул — я даже для порядка не отнекивалась. Да и неудобно было — в ординаторской сидели коллеги. Мужчины бы ладно, а заведующая женщина, она бы сразу раскусила. Я говорила сухо, кратко и быстро согласилась. Что он мог подумать — я подумать боюсь.

Поехали мы с ним в Дом ученых. Сначала просто пообедали, без ресторанных излишеств. Там вообще все больше похоже на столовую, чем на ресторан. Правда, взяли все же бутылку сухого вина. А я ему недавно резекцию желудка сделала — язва у него была, так что и пить ему надо осторожно и закуску выбирать осмотрительно. А затем в буфете, где повольготнее и курить можно, мы выпили кофе с коньяком. Чуть-чуть. А потом предложил он остаться на фильм, который в городе еще не показывали. Картина — не наша какая-то. Конечно, приятно чувство приобщения к элите, но все же я отказалась — и так ощущала себя преступившей через границы порядочности. Наверное, потому, что от дома никуда не отходила, а теперь, когда и Андрюшка стал убегать — распустилась или, вернее, растормозилась. Конечно, вся моя неумеренная ажитация на пустяк результат длительного затворничества. Да?

Он предложил к нему еще заехать, за кофейком посидеть, но это уж дудки — не согласилась. Аргументировала, как говорится в анекдоте, тем, что ему после операции еще нельзя вести столь бурную светскую жизнь, пора ему отдохнуть.

Короче, не пошла, но слов себе наговорила, словно пробыла до утра.

С ума сойти, Танька, можно.

Пришла домой, а мужичков моих еще часа три дома не было. Представляешь!

Я и разозлилась и жалела, но потом успокоилась. Ничего им не сказала — ни упреков, ни попреков, себе лишь попеняла… А за что?! Сказала себе: «Ах, так! Ничего вам никому не скажу!» Ведь если по правде, то мне и удобнее ничего не говорить. Сейчас вот пишу и вроде бы все говорю, не таюсь.

Надеюсь, продолжения не будет.

А что хочу, не знаю. Целую.

Галя.

P. S. Если что — придется тебе от меня еще письма получать. Г.

P. P. S. А зовут его Тит Семенович. Представляешь! Я спросила, откуда у него имя такое, как из какой-нибудь пьесы Островского. Оказывается, его родители историки, занимались историей Рима. Ну?! По их мнению, самый интересный период Римской империи, для нас интересный, это эпоха, наступившая после времени римских императоров монстров и чудил — Тит был первый император, давший проблеск надежды будущему. Ну?! Тут тебе все: и гены его, и биография, и вся причудь индивидуума, вплоть до комплекса имени такого. Впрочем, будет видно. Еще раз целую. Г.

— Вадим Сергеевич, так разговаривать с больными нельзя. Нельзя обухом по голове.

— Я не говорю им ничего неправильного, Зоя Александровна, но если человек не хочет того, что ему необходимо, я применяю все средства.

— Но больному лучше объяснить.

— Всего не объяснить. Невозможно. То, что понимаю я, — ему недоступно. Я учился этому шесть лет — и еще работал.

— Должны найти нужные слова, Для того и учились.

— Я учился лечить.

— Нельзя же доводить человека до истерики. Она и не поняла ничего, кроме того, что вы ее психом назвали.

— Может быть, и обиделась, но выписываться не стала — задумалась. И оперироваться, наверное, будет. Камни же есть! Значит, прав я.

— Но и вы ведь должны сомневаться. Разве бывает когда-нибудь стопроцентная уверенность, что операция поможет или полностью излечит? И осложнения бывают, и боли могут остаться.

— Сомнение — это результат недостатка мышления или малых знаний. Камни есть, приступы бывают, а осложнения, остаточные боли, рецидивы — вещи непредсказуемые. Я действую по закону. То, что у нее есть, дает полное основание для операции. Я нанимался на работу оперировать — и я честно выполняю договор, делаю, что мне положено. Я прав, а что от меня…

— Вадим Сергеевич! Не заводись. И говорите потише. Не все люди думают так, как вы…

— Вот и плохо. Я думаю соответственно тому, как меня учили. И, по-моему, правильно. Люди, думающие иначе, мне не понятны. Если взрослые люди думают плохо, неправильно — их уже не исправить, их заставлять надо. У меня средства ограничены — приказывать не могу. Значит, ищу другой способ. — Вадим Сергеевич поднял палец, посмотрел ошалелыми глазами на заведующую отделением. — Вот так я думаю, и ничто не заставит меня думать иначе. Но власть ваша — я могу подчиниться вашим приказам. Приказ! Но не правота.

— При чем тут приказ! Я хочу вам напомнить, что больные — и наши, и все — в таком нервном состоянии, в таком разброде собственных чувств, что это надо учитывать. Надо же так напугать эту женщину зондом! Неужели нельзя мягче, нежнее?!

— Я победил, а — победителей не судят. Пусть от страха, но икота-то прошла после моей беседы. Значит, я прав. — Вадим Сергеевич засмеялся.

— Победитель!.. Беседа!..

— Я предлагаю лишь то, что положено и необходимо.

— Но не все люди похожи друг на друга.

— А должны быть похожи. Тогда и конфликтов никогда-не будет, в том числе и войны.

— Да что вы говорите, Вадим?! И хватит дискутировать. Все. Я не разрешаю использовать любые методы. Больные могут и отказываться от операций. Это их дело. Вы их лишаете последних свобод. Они и так в нашей воле, подчиняются нам, не понимая, что нужно, что можно, что необходимо. Пусть неправильно — но пусть решают сами. Когда за человека все решают, его лишают ответственности за себя, пропадает личность. Больные сами должны решаться на операцию. Понятно?

— Слушаюсь, Зоя Александровна. Могу идти?

— Можете.

Вадим Сергеевич скрылся за шкафом, где они переодевались, стянул с себя операционный костюм, сложил его, аккуратно повесил. Затем снял с плечиков рубашку, потом надел хорошо отглаженные брюки, привычными движениями пальцев, без зеркала, завязал галстук, пиджак застегнул на все три пуговицы и лишь после этого оглядел свое отражение. И наконец он вышел на люди, предварительно приладив на лице тонкую металлическую желтого цвета очковую оправу.

— До свидания, Зоя Александровна. Я учту все, что вы говорили. Учту. — Вадим Сергеевич поклонился, повернулся и ушел, тихо, но плотно прикрыв дверь.

Зоя Александровна задумчиво поглядела вслед: «Учту. Что он хотел этим сказать? Понял? Или подчиняется лишь? Или учтет — запомнит и предъявит как обвинение. От него все ждать можно. Спортом лучше б занимался — силы уйдут куда надо, человеком станет. С нами-то спорить — каждый мужик может. Больных пугать. По корту побегает — и жить легче станет. Вот я бегаю — и хорошо. И мне хорошо, и дома, и больным спокойно…»

Зоя Александровна сидела одна и улыбалась неизвестно чему: то ли своим рассуждениям, то ли резонам Вадима, то ли возможностям спорта.

Постепенно улыбка сползла с ее лица. Она думала о том, что Вадим Сергеевич живет рядом, занимается тем же, время то же, немногим ее моложе, а мышление их столь различно. Даже спорт: казалось бы, одинаково ценя его, они все же любят его по-разному. Например, она не читает в газете про спорт. Сама получает удовольствие, и плевать ей в глубокой степени, кто выиграл, а кто проиграл. Не интересны ей ни метры, ни секунды, ни килограммы — ей само движение приятно, ощущение послушного, радостно подчиняющегося тела. А он! Только и слышишь: наши — не наши, выиграли — проиграли, обошли — отстали.

Зоя Александровна сначала горевала, что он не похож на нее. А потом задумалась о «всех них», непохожих на нее, на «всех нас». А уж следом, конечно, захотелось ей привести всех к одному знаменателю, где знаменатель не делитель, а что-то связанное с единым знаменем.

И покатилась она по привычной дорожке — не принимать и не понимать всех и все, не похожих и не похожее. Решила, что слишком она добренькая, что за такое сразу бить надо, «такое» сначала назвалось в душе «обращение с больными», а потом вылилось в «издевательство над больными», а через несколько мыслительных виражей обозначилось внутри, как «надругательство над больными». В конце концов, накачивала себя Зоя Александровна, доброта должна спрятаться, доброту надо опрокинуть на больных, а не на персонал, настоящая доброта — это уволить Вадима Сергеевича, оградить от него больных.

«Он совсем не похож на меня… хотя хирург он все-таки неплохой…»

В ординаторскую пришли еще врачи. Снова начались танцы вокруг чайника, и Зоя Александровна укрылась в своем кабинете.

* * *

Дорогие Павел и Катя!

С приветом к вам дядя Петя. Как вы там у себя живете? Я живу ничего. А Маринка хуже. Ее выпихнули из больницы, и она не приехала ко мне, а поехала обратно в общежитие. Я ей говорил, чтоб у меня пожила несколько дней. А она сказала, что ей здесь надо, потому что экзамены, и здесь все учебники, здесь ее пожалеют учителя и все экзамены у нее примут. Уж не знаю. Я ей сказал по телефону, что главное здоровье и что раз ее врачи выпихнули так рано, значит, надо быть дома, а не в общежитии. А она все равно не захотела.

Сегодня утром она мне позвонила и сказала, что у нее температура высокая, что вечером приехал врач и опять увез ее в больницу. Может, снова будут оперировать. Я ей сказал, что виноваты врачи, а она, знаете, как современные, говорит, что никто не виноват, и со мной больше говорить не стала и трубку положила. Я к ней пойду завтра и все врачам скажу, что думаю, я им велю и отругаю, так что не волнуйтесь.

А может, Кате лучше приехать? Смотрите там сами, подумайте, а то она меня не слушает, а врачам надо разгон дать, чтоб не выпихивали девчонку. Им бы только разрезать да выпихнуть.

У нас все здесь по-прежнему. Буду вам сообщать, какие новости будут у нас.

Поклонись, Павлуша, от меня всем, кто там есть.

Остаюсь и жду ответа. Ваш дядя Петя.

* * *

Вадим Сергеевич опять дежурил. Работу они сейчас закончили, операций пока нет, истории болезней записали, больных обошли, сидят со вторым дежурным, молодым хирургом Анатолием Петровичем, и играют в шахматы.

Зоя Александровна играть в шахматы на дежурствах не разрешает, поэтому они сидят за шкафом, где переодеваются и спят по ночам, чтобы в случае нужды можно было бы срочно спрятать следы преступления.

Сидят они, склонившись над доской, с напряженными лицами, время от времени энергично двинут фигуру и изредка вяло перекинутся репликами, не имеющими отношения, к происходящему на доске.

— А вы в Суздале бывали, Вадим Сергеевич?

— Нет. В Суздале еще не был. Я уже много старых церквей нафотографировал. Пока их все здесь не наснимаю, никуда не поеду.

— Как это все? Все, все?!

— Да. На велосипеде весь город объеду, все сфотографирую.

— А Суздаль?

— Здесь работу закончу, потом в Суздаль. Альбом сделаю.

Позвонил телефон. Вадим Сергеевич сидел рядом, но трубку снял не сразу — еще несколько раз прозвонил телефон, прежде чем он сделал ход и сумел ответить.

— Говорите.

— Вадим Сергеевич, больную привезли в приемное. Вы нужны нам.

— Сейчас придем. Ходи, Анатолий. Не тяни.

— Кто звонил? Из приемного?

— Ну да. Ты ходи.

— А что там?

— Откуда я знаю. Подождут.

И они опять склонились над шахматной доской.

Настоящие шахматисты легко отрываются от партии. Они помнят и расположение фигур на доске, и ход своих размышлений, и всю последовательность игры. Квалифицированным шахматистам можно играть где и когда угодно. А подобным любителям прервать партию все равно что новую начать — все сразу забывается. Поэтому когда их отрывают, они и говорят всегда: «Сейчас, сейчас. Минуточку. Погоди…» А ведь кто знает, зачем их зовут?! И все равно: «Сейчас, сейчас…» Им всем так хочется обязательно выиграть!

— Вадим Сергеевич, после доиграем. Я схожу к ним.

— Сейчас. Подожди. Если что, позвонят еще. Если б срочно, сказали.

— Неудобно, Вадим Сергеевич.

— Анатолий — ты не хирург. Что за торопливость! Начал одно делать — доделывай. А то будешь хвататься то за одно, то за другое. Это не дело, Анатолий. Ничего не сделаешь… Вот я так пойду.

— Да? Я сдаюсь, Вадим Сергеевич.

— Да ты что! Здесь еще можно поиграть.

— Нельзя, Вадим Сергеевич. Дальше мне шах здесь, затем здесь, закрыться не могу. Только отойти сюда. А дальше уж что?..

— Угу. Соображаешь. А ты говоришь, прервемся. А сам возьмешь и фигуры переставишь..

Было что-то снисходительное в улыбке Анатолия Петровича. Было что-то снисходительное и в улыбке Вадима Сергеевича. С той же улыбкой Анатолий Петрович пошел в приемное отделение. А Вадим Сергеевич уже почти полностью стер ее с лица, лег на диван, взял «Советский спорт» и начал его изучать.

Вскоре опять позвонил телефон. На этот раз Анатолий Петрович спрашивал у Вадима Сергеевича совета.

— Привезли девочку Ручкину, которую вы оперировали и только что выписали. Высокая температура, боли внизу живота. Класть?

— У нее гинекологическое заболевание. Клади к ним в отделение.

— Вадим Сергеевич, вы же ее оперировали. Может, лучше к нам?

— Так у нее же гинекология.

— Да мало ли что. Температура большая, боли. У них дежурных нет. Лучше к нам, а, Вадим Сергеевич?

— Анатолий, что ты такой осторожный, нерешительный. Хорошо. Привези ее сюда — я посмотрю, и если что, отправим ее в гинекологию.

И он снова взялся за газету «Советский спорт».

О, «Советский спорт» любимая газета Вадимов Сергеевичей. Как тешит их сознание, что есть люди сильные, добивающиеся невероятных успехов. Как прекрасно это доказывает нечеловеческие возможности человека! Люди прыгают, будто птицы летают. Они бегают быстро, словно пули. Они бьют с силой таранов. Они гнут друг друга с силой обвалившейся снежной лавины. Они выигрывают, как сверхчеловеки. И все это может простой человек, стоит лишь захотеть, потренироваться — и приблизишься к этому суперменскому состоянию. И это все наши люди, такие же, как и я.

Вадим Сергеевич посмотрел девочку. Явное воспаление, боли есть, признаков перитонита нет, в срочной операции не нуждается.

— Анатолий! Боли же не внизу живота. Почему ты меня дезинформируешь?!

— Я же и говорю, к нам лучше, Вадим Сергеевич.

— Конечно, к нам. Пороть горячку нечего. А завтра сделаем рентген, пункцию, может быть. Надо исключить поддиафрагмальный абсцесс. Кладите девочку в палату к Галине Васильевне — она ее вела. Положите ей холод, а антибиотики я сейчас распишу — что и по скольку.

Снова они оба в ординаторской. Вадим Сергеевич читал газету, Анатолий Петрович писал историю болезни.

И долгое молчание в ординаторской. Оно даже как-то густело, и все больше ощущалось его физическое присутствие от подчеркивающего скрипа пера и шелеста газетных страниц. Может быть, если бы не было никаких звуков — не было бы и ощущения вещественности тишины.

Наконец Вадим Сергеевич не выдержал:

— Анатолий, что ты все пишешь? У нас больных почти не поступало, а ты вот уже час, наверное, пишешь без передыху.

— Так я свои, палатные истории оформляю. Долги. Эпикризы.

— Поменьше надо писать. Все это дурость никому не нужная. Манкировать надо.

— Еще в институте… В последний год у меня шеф был… Он тоже говорил, что истории никому не нужны и вполне достаточно одного листка. Но он и говорил: «Толя, не унижай свое докторское достоинство несоблюдением мелких правил и инструкций… Пиши им. К тому же, нанимаясь на работу, ты как бы подписываешь правила игры, которые порядочный человек соблюдает. А иначе, как это в детстве мы в играх кричали, иначе — жухала. Не жухай». И при этом презрительно кривился. Он говорил, что соблюдение правил, условий, принятых тобой, — естественное состояние нормального человека, думающего о своей совести. Я как вспомню его лицо, его сентенции, так заранее чувствую себя бессовестным. Стараюсь не нарушать.

Необычно долго слушал Вадим Сергеевич, не прерывая. Еще был бы начальник, а то молодой. Да, пожалуй, он не столько слушал, сколько с первых же слов искал резоны для возражения.

Нашел.

— Дурак он, твой бывший шеф. Почему я должен соблюдать всякую глупость, которую предлагает какой-нибудь неуч чиновник, не имеющий прямого отношения к делу и не знающий его совершенно. Абсурд! Все равно я их буду стараться обманывать.

— Вот он и говорил, что в результате страдают не те, кто придумал, а те, кто отвечает за их соблюдение, непосредственные, самые мелкие твои начальники.

— Глупость это все, я считаю. Так никогда нигде прогресса не будет. С такими идеями я бы твоего шефа выгнал к черту. Да-а. Опа-а-сный человек!

Вадим Сергеевич начал заводиться, голос его крепчал, звенел, глаза начали молнии метать, до каких высот гнева и осуждения он бы добрался, неизвестно, потому что вошла сестра и сообщила температуру вновь поступившей больной Ручкиной — сорок и одна десятая.

Странная психология у врачей. Впрочем, почему только у врачей? У врачей как у всех: когда температура тридцать восемь, тридцать девять, все волнуются, нервничают, думают, как быть и что делать; но стоит услышать — «сорок», звук «сорок», как все волнения принимают совершенно иней характер — «сорок» звучит как набат, возвещающий катастрофу, сообщающий о наступлении катаклизма. Возникает качественный скачок во всех волнениях, нервотрепках, размышлениях. Скорость всех действий резко меняется. Правильно или неправильно, но меняются и сами действия. Надо или, не надо, но меняются лекарства, антибиотики, капельные растворы. Родственники, до того терпеливо сносившие усугубление болезни, вскакивают и норовят что-нибудь достать — новое лекарство или икру; начинают звонить всем вокруг, советоваться то с профессорами, то с «экстрасенсами». Врачи в больницах при звуке «сорок» хватаются за иглу. Они все делали и раньше, но начинают почему-то, может и обоснованно, пороть горячку, лишь когда она, горячка, достигла этих сакраментальных цифр.

Услышав «сорок и одна десятая», наши дежурные доктора, как и все нормальные, испуганные люди, прекратили поиски абстрактно правильного поведения, оценку существующих правил, отбросили все обобщения, декларации, осуждения, вскочили и почти бегом ринулись к этой одной-единственной, внезапно загородившей собой сейчас весь мир, к источнику тревоги и заботы, — к девочке с температурой сорок и одна десятая, к Марине Ручкиной.

Марина лежала красная, как и бывает при такой температуре, закрыв глаза, съежившись, свернувшись как еж в клубочек — ее трясло.

— Сколько дней, как тебя выписали? — Вадим Сергеевич был, как всегда, суров.

— Уже неделя, наверное.

— И все время болело?

— Немного.

— А температура?

— Была.

— Почему ж не приходила?! Вот сами всегда доведут себя до ручки, а потом к нам бегут.

Не надо было так говорить Вадиму Сергеевичу. Вернее, не ей надо было так говорить Вадиму Сергеевичу. Это ведь надо было другим говорить, которые вокруг нее начнут суетиться, смотреть, ухаживать, которые потом набегут и будут вокруг мельтешиться, помогать, заботиться, а то и мешать и, наконец, искать, кто виноват. Ведь если Марина поправится, то все будет хорошо, и она будет только благодарна — она; если не поправится, то не от нее надо будет ждать удара — от них, которым и надо бы сказать «сами себя до ручки доведут, а потом…». А сказать эти слова сейчас — ударить лишний раз ее.

— Экзамены у меня, Вадим Сергеевич.

— Экзамены, экзамены. Здоровье важнее. Занимаетесь спортом, соблюдаете разные диеты, а как болезнь, так всегда в последний момент.

Нет уж, по-видимому, кто привык обобщать, тот и в тяжелый миг не откажется от приятной и удобной привычки — обобщение помогало Вадиму Сергеевичу отложить на мгновенье размышление. Но подумать все равно придется — температура-то сорок и одна десятая. Быстрый, суровый, агрессивный доктор, который всегда боролся, всегда был активно чем-то недоволен, — оказался обыкновенным занудой. Что же сейчас говорить об этом, упрекать ее в чем-то. Сорок, и одна десятая! А что было — то было. Уже было. Имеешь дело с данностью. Если надо что-то делать — делай. Не надо — отступись, запищи и иди. Зачем же нудить о том, что ясно и так.

Вадим Сергеевич долго щупал живот, стучал, искал на слух, определял на звук при простукивании границы печени, границы легких, брал пальцами кожу в разных местах в складки и сравнивал их — искал отек.

— Да, Анатолий, наверное, у нее все же поддиафрагмальный абсцесс. Ты все записал в историю болезни? Запиши-ка еще консультацию гинеколога — все же гной в их области. Пусть и гинекологи, включатся, пусть и они подумают, — Вадим Сергеевич, пожалуй, больше разговаривал сам с собой, чем со своим молодым коллегой. — Конечно, можно и сейчас вскрыть гнойник, но можно и обождать. Обождать лучше. Время терпит. С другой стороны, гной есть, и никуда он не денется сам. Все равно надо удалять. Может, чем завтра возиться, лучше сегодня, а? Завтра операции плановые.

— Вадим Сергеевич, она была в палате у Галины Васильевны, и опять мы ее туда положили. Может, пусть и она?.. Она ее знает…

— При чем тут Галина Васильевна, Анатолий Петрович?! Не говорите ерунды. Она у нас на дежурстве, во-первых; оперировал ее я, во-вторых, — с какой стати нам нужна Галина Васильевна. Надо решить, оперировать ее сразу или лучше погодить… обождать. Вот что мы должны решить. И решим сейчас сами.

Анатолий сел в кресло, закурил и стал смотреть в окно. На улице было темно, и в стекле он видел отражение ординаторской, Вадима Сергеевича, уставившегося в потолок и крутящего за дужку свои очки наподобие какой-то детской забавки. Ежедневными упражнениями он достиг большой виртуозности в этом деле: золоченая оправа образовывала, как пропеллер, две правильных концентрических окружности — наружную создавала дужка, а внутреннюю поблескивающие стекла. Казалось, Вадим Сергеевич полностью отдался своему непростому занятию. Ведь сломай он сейчас очки, и нечем будет заменить их сегодня ночью на дежурстве. Внезапно он остановил очковую круговерть, зло взглянул на Анатолия и рявкнул:

— Надоело мне ваше курение. Дышать уже нечем. Сколько объяснять надо! Вы всем жизнь отравляете. Хотите курить — выходите.

Анатолий Петрович загасил сигарету, отрывочно и судорожно вдавливая ее в пепельницу. Выходить ему было неловко, так как он считал, что Вадим Сергеевич сейчас обдумывает судьбу девочки, принимает решение об операции или, может, собирается вызывать кого-нибудь, и ему, молодому доктору, необходимо присутствовать в столь важный момент, как бы аккомпанируя одним своим сопереживанием рождению ответственного поступка старшего дежурного хирурга.

Опять наступила тишина, на этот раз не прерываемая ничем.

Недолго она не прерывалась:

— Читаете ли вы книги, Анатолий Петрович? — неожиданно спросил Вадим Сергеевич.

Анатолий сдвинул свою белую шапочку на затылок, почесал темя, расправил большим и средним пальцами брови от середины и в стороны и уж потом ответил:

— Конечно. У меня и с собой журнал «Иностранная литература».

— Анатолий! Я тебя про книги спрашиваю, а не про пустое времяпровождение. Что ты читал за последнее время о поддиафрагмальных абсцессах?

— Какие-то статьи были в журналах…

— Статьи! Я же говорю — книги! Например, монографию Осповата читал?

Раздался телефонный звонок. Анатолий радостно, с облегчением схватился за трубку, как за спасательный круг, хотя телефонный звонок вечером в хирургической ординаторской может оказаться сигналом бедствия и тревоги. Но в этот раз звонила Зоя Александровна.

— Добрый вечер, Анатолий Петрович. Что там у вас делается?

— Особенного ничего. Два аппендикса срезали. Из поступивших.

— А старые наши? Тяжелые как?

— Все нормально, Зоя Александровна. Никто не поплохел. Все так же.

— Новых тяжелых нет?

— Тяжелых особенно нет. Вот только поступила девочка с высокой температурой. Неделю назад была выписана.

— Это кто?

— Ручкина. Гинекология у нее была и аппендицит.

— А-а. Знаю. У Галины Васильевны лежала. А что у нее? Инфильтрат?

— Похоже, что нет. Рубец хороший, мягкий. Боли выше. Наверное, поддиафрагмальный абсцесс зреет.

— Какая температура?

— Сорок, Зоя Александровна.

— Сорок?! Сколько дней?

— Уж несколько дней.

— Зреет! Уже созрел, значит. И что решили делать?

— Вот думаем. Вадим Сергеевич говорит, можно утром вскрыть, а можно и сейчас.

— Конечно, нет такой срочности, но, может, и ждать не стоит.

— Вот думаем.

— Ну, думайте. А Галина Васильевна знает?

— Ей не звонили. Ее же Вадим Сергеевич оперировал.

— А выписывала Галина Васильевна. Ей главные неприятности от этого будут. Ей и самой неприятно от всего. Ладно, я сама позвоню. До свидания. Удачной ночи.

— Ну, что сказала командующая?

— Ничего. Сказала, что позвонит Галине Васильевне.

— Это еще зачем?! Для чего она нам здесь нужна?

— В ее палате лежала. Она выписывала.

— Мне она не нужна — я ее оперировал. Я все знаю, что у нее было.

Вадим Сергеевич снял трубку местного телефона и позвонил на сестринский пост в отделение.

— Вызовите рентген. Ручкиной снимок грудной клетки на месте, в кровати. Только поднять, в вертикальном положении чтоб. Или меня лучше вызовите, когда приедут с рентгеном..

Вадим Сергеевич спрятал шахматы, лег на диван, вытянулся, скрестил по-наполеоновски руки на груди и опять замолчал.

* * *

Галина Васильевна не звонила. Галина Васильевна решила тотчас пойти в больницу. Ее волновала эта девочка. С самого начала она волновала больше обычного. Может, это не израсходованные полностью материнские силы сказались в докторе, когда она увидела девочку молоденькую, женщину, вдали от семьи, уже без мамы рядом, а мама сейчас как раз ей и нужна; общежитие, болезнь, экзамен… По-особенному волновала Марина Ручкина Галину Васильевну. А выписывать-то ее, конечно, можно было — анализы нормальные, температура нормальная, жалоб, болей никаких. Очень уж хотела она домой. Слишком хотела. И почему-то, с другой стороны, хотелось ее задержать. Почему? Может, что-то чудилось. Что-то останавливало Галину Васильевну. Наверное, было нечто не улавливаемое явным знанием, то, что и называют интуицией. Но интуитивное знание — это просто необъяснимые признаки, которые ложатся в глубины мозга, а на поверхность, осознанно не выходят. В результате — маета, а точно сказать ничего нельзя. В этих-то случаях неизвестно почему и принимаются правильные решения или появляется необъяснимое томление при какой-то невольной ошибке.

То ли чего-то не хватало, то ли что-то лишнее было у этой девочки — не укладывалась она в четкие медицинские рамки (если только есть во врачебных ситуациях эти самые четкие рамки). Медицина, как и политика, не дважды два. Все лишь предположительно, а что-либо определенно предсказать далеко не всегда имеем мы возможность. Да и во всем, пожалуй, неблагодарное дело, сомнительное заглядывать вперед, в медицине в том числе. Часто предсказываем на пустом месте, пустословим, если честно подумать, — вот и ошибаемся. Наверное, просто вещать не надо, предсказывать, оставим это только астрономам да астрологам, если это модно, как, например, сейчас в некоторых кругах. Не спорить же с модой — она неодолима, но эфемерна и недолговечна.

Галину Васильевну останавливали лишь несколько напряженные отношения с Вадимом Сергеевичем. Плохих отношений не было, вроде бы все нормально, но постоянное напряжение, настороженность, ожидание какого-то выпада с его стороны, и всегда неизвестно в чью сторону, И из какого мгновения их сосуществования может взвиться всплеск смеси тумана и мрака его настроения, также было непредсказуемо, Галина Васильевна не могла ни понять такой стиль взаимоотношений, ни тем более объяснить его без каких-то полумистических рассуждений. Но когда в разговоре с другими коллегами начинала каяться и ругать себя за эту всегдашнюю настороженность, выяснялось, что те же ощущения и переживания возникали и у других врачей, не одна она испытывала натянутость и ожидание взрыва при общении с Вадимом Сергеевичем. По-видимому, дело не в ней. Но все остальные не могли четко и ясно определить свои претензии к нему. В основе, если говорить о деле, об их общем деле, все было правильно, четко и понятно. Просто есть люди, которые создают вокруг себя поле напряжения и натянутости.

«Поле натянутых отношений. Новый физический термин. Нет — психофизический. Вот дома у меня нет такого поля», — обдумывала она про себя свою терминологическую находку, оттягивая окончательное решение встать, одеться и наконец пойти. А вернее, она не решалась высказать вслух свое намерение, сделать этот первый шаг.

Было уже поздно. Владимир Павлович только пришел, но успел уже поесть и сейчас сидел в кресле и читал Маркеса.

— Володя, там девочку мою привезли. Выписала неделю назад.

— Ну? Ну и что?

— Температура сорок. В больницу поеду.

— Езжай.

Почему-то говорила она оправдываясь. Будто совесть ее нечиста. Будто не в больницу она собиралась. Да, сначала почему-то будто оправдываясь, а уж следом она стала про себя мужа попрекать, что не пошел ее проводить в столь поздний час. Автобус останавливался у самого их дома и у самых ворот больницы, и Галина Васильевна никогда не боялась ходить по вечерам одна, и в заводе у них дома не было провожать ее в подобных случаях, но сейчас она почему-то также в душе своей предъявила к нему претензии по этому поводу.

Она шла вниз по лестнице, лелея свое недовольство и выдуманную обиду на то, что ее не провожали. Но иногда, как и сегодня, здравый анализ в ее голове начинал преобладать над туманящими эмоциями; она взглянула на жизнь более рационально и правдиво, — ведь, на самом деле большой нужды в ее походе нынешнем, может, и не было, но поскольку она сейчас встречается с Титом Семеновичем, они ходят в Дом ученых, на концерты, в театры, то, наверное, неплохо бы свое отсутствие вечером дома сделать событием более частым, обыденным. И сегодняшний поход пойдет на пользу.

«Пусть привыкают, как и я привыкла к их отсутствию. Нельзя же запереть меня в клетку: дом — магазин — больница, больница — магазин — дом. Хочется и чего-то другого, нового. Я ведь не живу только для одних аппендицитов и холециститов. Работаешь, работаешь, достаешь какие-то платья, туфли, бегаешь для этого по магазинам, в очередях стоишь, унижаешься, какие-то знакомые помогают, бывшие больные включаются, — а зачем?! Куда пойти? А сейчас есть куда. Но не говорить же об этом Володе. Он не поймет. Вот иду сегодня в больницу пусть привыкает. А в первые годы мы с ним всюду вместе ходили. Тогда не надо было ни привыкать, ни подозревать. И ничего нам не надо было. Всего хватало. Дерюга да опорки…»

* * *

Когда Галина Васильевна пришла в отделение, снимок был готов, и диагноз поддиафрагмального абсцесса уже сомнения не вызывал.

Вадим Сергеевич почти ничего не говорил. Лишь кратко и сурово отвечал он на ее вопросы и очень редко подавал безразличные реплики. Сразу же согласился с Галиной Васильевной, что, наверное, есть смысл делать операцию сейчас, а не откладывать до утра.

Они сделали пункцию, получили еще одно свидетельство их правильной диагностики и, не вынимая иглы, прямо по ее ходу сделали разрез, опорожнили абсцесс, промыли, поставили дренажи. На этом операция закончилась.

Было уже поздно, и Галина Васильевна позвонила домой предупредить, что останется ночевать в больнице.

В кабинете, у Зои Александровны она расстелила постель на диване, будто дома разделась и мгновенно заснула.

Она могла, конечно, пойти домой — жила поблизости. Но зачем? Через пять часов уже надо вставать и опять идти сюда. Автобусы сейчас не ходят — мужу придется встречать ее. «Пусть лучше спит», — решила она, однако неизвестно, какой расчет возникал у нее в голове. Все ли выходило на поверхность, или что-то оставалось в глубине. Одно ясно — иногда Галина Васильевна считала на два шага вперед.

* * *

В конце рабочего дня опять позвонил Тит Семенович и предложил пойти вечером на концерт в Дом ученых. Галина Васильевна не чинилась, но и окончательного ответа не дала. Договорились, что он ей позвонит около пяти часов домой.

Она быстро закончила все свои дела. Посмотрела еще раз перед уходом Ручкину. Все, казалось, идет у нее благополучно, лишь цвет лица был чем-то ненормален. Вроде бы ничего необычного, а чем-то цвет лица ей не понравился. Галина Васильевна пощупала руки, посчитала пульс — температура еще была высокая. Некоторые, чтобы определить температуру, кладут ладонь на лоб, а она, как и многие доктора, предпочитала прикоснуться к коже рук, чуть пониже локтей.

У Марины ничего не болело, все, что было назначено, проводилось. Капельница стояла рядом с кроватью и в ритме приблизительно шестьдесят капель в минуту в кровь подавались различные снадобья. Затем она проверила на сестринском посту, все ли записаны назначения и отметки их выполнения по времени. Назначения были расписаны по часам, и после каждого исполнения сестры ставили крестик и свою подпись.

Убедившись, что все в порядке, что все идет своим чередом, Галина Васильевна, не заходя в ординаторскую, заторопилась в раздевалку.

По дороге она купила хлеб, масло, сахар, кефир, какие-то крупы, мяса уже не было, сыр только плавленый, а колбаса столь непрезентабельного вида, что ни того ни другого брать ей не захотелось. Но зато она смогла приобрести несколько банок редких нынче маринованных огурцов, консервированной фасоли в стручках и одну банку непонятного салата с диковинным заморским названием. И уже абсолютно перегруженная, как мул из какой-нибудь восточной сказки, не удержалась около самого дома, решила в овощном магазине купить еще и картошки. Сумка была очень тяжелой, и Галина Васильевна даже обрадовалась, что картошки в магазине не оказалось.

«Теперь прямо домой. Хорошо бы еще в молочный забежать… Да уж ладно, обойдутся. Быстро мне сегодня удалось провернуть магазинную операцию. Я еще и обед успею состряпать на два дня. А что бы мне надеть?.. Дома подумаю, посмотрю. Хорошо бы в парикмахерскую… И так хорошо…»

Она ворвалась в дом. Сумки сразу же занесла на кухню. Переоделась в домашнее платье. Шумели кастрюли, лилась вода, горел огонь на плите, летели какие-то очистки, ошметки, шелуха. Все слив, свалив, уложив в разные емкости, что надо поставив на огонь, ненужное выкинув в помойное ведро и раковину, Галя притащила к ванне телефон, погрузилась в чуть зеленоватую пенную воду.

И когда расслабленно вытянулась в приятной, теплой, ароматной воде так, что за облаком пены, окружившим ее лицо, ничего не было видно, кроме потолка прямо над ней перед глазами, когда разнеженно откинула голову в резиновой шапочке затылком в воду, только тогда она подумала: «Я же с ночи сегодня, не спала, устала… Совсем забыла. Марина ничего, наверное, а я устала все-таки. Пятнадцать лет назад я и не вспоминала в подобных случаях, что ночью была в больнице. Порхала: больница, дом, гулянье… Пятнадцать лет назад Володька уже был. Тогда не до усталости было. Все же не могу я себе отказать сейчас в этом чудачестве. Вот ведь они все время где-то бывают, кого-то видят, а я все время, я-то все время дома… И нигде, никуда… Неужели я не могу себе позволить хотя бы маленький, вот такусенький зигзаг?! Больные, больные, больные, сын, муж, муж, сын и опять больные, больные… Ну хоть что-нибудь! Ну, когда, спрашивается, я последний раз в кино была?! Могу я позволить себе хоть раз в году разрядку маленькую?! Ничего — поедят без меня. Может, вечером забегу еще в больницу — посмотрю Марину. Или это я себе алиби готовлю? Надо быть осторожнее. Еще неизвестно, чем все кончится. А к чему он клонит?.. К чему. К чему… Наверное… Может, не надо ничего?.. Может, лечь в кровать, поспать, отдохнуть… В конце концов, все кончится отчаянной трепкой нервов и опять… Сказать, может, Володе?.. Нет. Нервировать его неохота. Не говорить? — узнает, еще хуже будет. Все равно — не буду говорить.

У меня девочка тяжелая — все основания пойти в больницу. Нет у него оснований не верить мне. Не было. Пятнадцать лет безупречной службы ему. По-моему, я засыпаю. Надо вылезать. Неохота. Колготки-то хоть целые? И то хорошо…»

Галя опять недолго, но менее бурно поколдовала с кастрюлями, мисками и прочим кухонным реквизитом, потом пошла в комнату и села перед зеркалом. Каким-то новым немецким феном с надетыми на него диковинными щеточками — подарком одного больного — она высушила волосы, придав им пышность, воздушность и легкомыслие прошлых лет. Выключив рычажком жужжало, спрятанное внутри белой трубочки, и положив прибор на столик, она еще раз внимательно всмотрелась в зеркало, несколько раз дотронулась, почти не касаясь, до прически сбоку и сзади и начала энергично одеваться, перебегая от шкафа к зеркалу и обратно к шкафу.

Вот тут-то наконец и зазвонил телефон. Галя положила руку на трубку, еще раз спросила себя, не отказаться ли ей от этой затеи, пока не поздно, но, по-видимому, устыдившись малодушной ретирады, ответила на звонок, и в первое мгновенье, пока шли приветствия, решила все же прекратить эпизод, но в следующий момент; уже дала согласие быть через полчаса на углу своего дома у последнего подъезда. Мимо первого проходят от автобусной остановки к себе домой все местные жители, и ей не хотелось садиться в машину Тита у них на глазах.

Вот и все.

Нельзя, разумеется, сказать, что Рубикон перейден, но, тем не менее, Галя отдавала себе отчет, что вступает в область, с которой очень мало знакома, на тропу, которая еще неизвестно куда ее приведет.

Но так устала… Так все надоело… Скучно… Как кто-то когда-то сказал: все хотят, чтобы что-нибудь произошло, и все боятся, как бы чего не вышло. Так и Галя. В конце концов, решительные люди не всегда лучшие люди. Решительные, например, всегда торопятся, могут и навредить. А медленные, неторопливые редко вредят — то ли не успевают сделать, то ли успевают подумать. Неизвестность и сомнение движут миром, что бы там ни говорил Вадим Сергеевич. Неизвестность разжигает любопытство — хочется знать. Сомнения ученого раздвигают границы мира, приближают нас к истине больше, чем уверенность солдата. Сомнение нужно ученым. Уверенность нужна солдатам. А в нашей обыденной жизни чаще всего и сомнения, и неуверенность уступают без большой борьбы радостям и удовольствиям. Отсюда-то и возникают конфликты между людьми. При наших сомнениях и неуверенностях мы идем к друзьям и товарищам за советами, страстно желая, чтобы подсказали нам, посоветовали лишь то, что мы хотим в глубинах своего нутра. И если советчик оказывается против нашего сокровенного желания, то ведь друзей много, пойдем еще посоветуемся, найдем того, кто — за. Кто посоветует то, что мы сами хотим. А с тем, другим, могут контакты разорваться, он может и дураком теперь показаться, может и конфликт возникнуть. А еще можешь пойти посоветоваться, да нападешь на любителя правду-матку в глаза резать. Придешь к такому «резаке», например, и спросишь: «Ну как, старик, понравилась тебе операция?» А он тебе: «Старик, кто-то должен тебе, наконец, сказать — это не операция. Так оперировать нельзя…» В процессе самоупивания собственным правдолюбием он самозаводится, говорит тебе все больше и больше, и то даже, что раньше и не думал, он уже чувствует себя «чистильщиком», «мусорщиком», «санитаром», он улучшает почву, недра, атмосферу, он уничтожает падаль, гниль, как гиена и шакал, как милосердная птичка, что, не страшась смертоносных зубов, чистит пасть у крокодила. Поди-ка после этого пооперируй. Ведь, может, он прав, а не лучше ли людей спасти от себя?! Если он прав! Если он прав? Если… А если нет? А другие советчики, которые все заведомо хвалят, со всем соглашаются, всему поддакивают? Для них проблема — понять, что ты хочешь услышать.

Кто, что лучше?

Опять сомнение, неуверенность и неизвестность… Они и лучше. А каждый пусть сам разбирается в своей душе. На Страшном суде все подсчитают, чем бы этот Страшный суд ни оказался, что бы ни считать Страшным судом.

Галя не выбирала. Галя не знала.

* * *

Тит Семенович был точен. Галина Васильевна села рядом с ним, и через пятнадцать минут они уже были в Доме ученых, где сразу поднялись в столовый зал, поскольку оба не обедали, а до концерта еще было много времени.

Лишь только сели они за стол, как появился Геннадий Викторович с какой-то женщиной чуть помоложе Гали. Все перезнакомились, и, судя по тому, что Тит Семенович также представился, было ясно, женщина эта, как и Галина Васильевна, не старая знакомая, а недавнее приобретение их мужской компании, Это несколько попортило ее радужно-приподнятое настроение. Она не только вступила в новую область бытия, но сразу оказалась в каком-то ином и неприятном человеческом качестве, и не индивидуально, а неожиданно сколоченном коллективе, ученые пришли погулять со своими курочками. — Галина Васильевна сидела молча и переваривала в себе эти новые, необычные для нее ощущения.

Тит Семенович стал заказывать обед. Соня, знакомая Геннадия Викторовича, попросила заказать ей судак по-польски, который ели за соседним столом. Однако официантка сказала, что судака нет, его могут заказать только академики или члены-корреспонденты.

Тит Семенович рассмеялся:

— Действительно, для судака я еще рылом не вышел, но, пожалуй, при скудном питании без судака мне академиком никогда не стать.

Официантка отнеслась к этому серьезно и назидательно предположила, что если он будет работать, то и без судака сумеет пробиться в академию.

Эпизод этот отвлек Галину Васильевну от неприятных дум, а всю компанию больше развлек, чем огорчил. В Доме ученых вообще-то привыкли к подобным неожиданностям. Там всегда честно и наглазно градуировали посетителей, в зависимости и от уровня заслуг — степеней, званий, должностей, а также и в зависимости от той отрасли науки, которую двигает и грызет каждый данный член этого Общества-Дома. Администрация храма ученых явно отдавала предпочтение естественникам перед гуманитариями и не считала нужным это как-нибудь скрывать.

Зато Геннадий Викторович принес из буфета бутылку «Чховери». Они порадовались, что Дом ученых часто скрашивает свое несправедливое отношение к завсегдатаям хорошим вином, которое даже в иных сильно привилегированных, элитарных ресторанах бывает далеко не всегда.

Для ученых всегда важно теоретическое обоснование каждого замеченного явления, важна концепция, которая к тому же как-нибудь удобно объясняла и облегчала их существование. Во всяком случае, только этим можно было объяснить сложную речь Тита Семеновича, произнесенную им в завершение неожиданного эпизода. Он стал говорить о сродстве понятия «справедливость» с понятием «месть», что идея «всем сестрам по серьгам, всем братьям по зубам, что заработал, то и получай, мне отмщение и аз воздам, зуб за зуб, око за око» не совсем соответствует сегодняшнему гуманизму. Он долго пользовался и жонглировал пословицами, прибаутками, цитатами и афоризмами, доказывая отсутствие в нем тяги к справедливости, а затем перешел в «равенству», по-видимому полемизируя, в основном, с Руссо, потому, что из присутствующих никто с ним в красноречии не состязался. Все наслаждались, потягивая вкусное вино, а Тит продолжал разглагольствовать о равенстве. «Его в принципе быть не может, ибо люди не одинаковы: есть умный — есть дурак, есть сильный и слабый, ловкий — неуклюжий, толстый — худой, наконец, есть женщина — и есть мужчина. Равенство должно быть лишь при старте — возможности одинаковые, а дальше как получится, кто как. Вот без судака, правда, мои возможности несколько уменьшились, но тут иная ипостась. Тут меня лишили свободы выбора — я б еще мог выбрать судак, но мне облегчили жизнь, и я не выбираю. Вот свобода, в отличие от равенства и справедливости, быть должна и более достижима, если мы к ней готовы. Лично я к такой свободе не готов — предпочитаю, чтоб выбирали за меня, так легче. Скажите, Галя, как мой бывший хирург и вечный целитель, могу ли я позволить себе, например, водку? От этого зависит выбор закуски, который я тоже предоставлю вам».

Было смешно от этих скоморошьих курбетов, но все равно первое впечатление от появления новой, совсем новой, скажем, подруги Геннадия Викторовича, полностью не уходило. Но… Настоящий интеллигент не заметит пролитое вино — Галя вела себя, как все: в меру шумно, смехом и улыбкой реагировала на шутки, весело пила и ела.

Говорили обо всем: начали с судака и вина, но быстро перешли на самые различные проблемы — книги, фильмы, предстоящие какие-то спортивные игры, затем речь пошла о работе, потом о заботах локальных, которые, естественно, вылились в заботы глобального масштаба, и, конечно, как всегда бывает, когда за столом сидит врач, беседа уткнулась и надолго задержалась на том, что полезно, что вредно; задавали доктору большое количество вопросов и, не дождавшись ответов, учили ее жить, сохранять здоровье, давали советы, как достичь полноценного долголетия.

Послеобеденное и предконцертное время они провели в буфете, где пили кофе с коньяком и ели мороженое. В фойе играла музыка — контрабас, рояль и скрипка воспроизводили мелодии танцев тридцатых годов. Порывистыми длинными шагами под музыку передвигались три пары пожилых ученых, изображая то гротескное танго, которое мы видим в фильмах, когда нам показывают нэпманские кафе.

Перед концертом, как бы в первом отделении, — встреча с гроссмейстером Талем. Таль говорил хорошо, весело, остро и образно. Он, естественно, говорил о шахматах и шахматистах то, что в газетах, как правило, не писали, и создавал в зале аромат разглашения тайны, приобщения к скрытому, хотя во всем сказанном им не было ничего секретного.

«Хорошо, что мы не имеем возможности читать в газете всякую милую лабуду, которая затем оказывается изюминкой подобных встреч, — подумала Галя, — и встречи эти потому особо привлекательны и интересны, повышают градус собственной значительности у слушателя. Вот мы и растем в собственных глазах, чувствуем себя особо нужными людьми, одаренными особым доверием. И ничего ведь он нам не сказал стыдного или секретного, но если бы все это знали, все бы могли прочесть, чего бы мы так стремились в разные элитарные клубы. Здесь вот и узнаем что-то, и утром есть что рассказать коллегам. И впрямь украшение жизни — „нас возвышающая недоговоренность“».

После концерта Галя попыталась объяснить себе, зачем надо было предварять такую прекрасную концертную обычность этой ласкающей не только праведные закоулки души встречей с полуфантастической личностью. И ничего путного придумать не могла.

Да уж ладно — наверное, это получилось случайно. Есть же манера, и у меня тоже, из пустяка делать мистические выводы всесветного значения. С другой стороны, без пустых размышлений не будет разгона для истинной мысли.

А вообще ведь все банально и ясно, как шар: два взрослых, солидных, зрелых ученых пришли в увеселительное заведение со своими девочками. Все остальное от лукавого. Все надо стараться свести к самому простому — тогда основное становится, понятным. Как в медицине все можно свести к двум главным проблемам — воспалению и новообразованию, а остальное производное; так и в остальной жизни… И у этих ученых тоже два краеугольных камня существования: игра ума на работе и игра полов после нее, — все остальное производное, даже самое… воспроизводство рода человеческого. Все остальное от лукавого. (Критика и самокритика — одно из частых проявлений действия вина. Впрочем, критика чаще.)

Выйдя из дома, они распрощались, и каждая пара села в свою машину.

Одинокие, бессемейные ученые…

Тит Семенович сначала молчал, будто подбирал слова, будто собирался что-то предложить и никак не решался.

Галя тоже молчала, будто приготавливалась к какому-то разговору, будто выбирая правильное решение в ответ на еще не высказанное, гипотетическое предложение.

Тит был напряжен и настроен решительно. Галя маялась от сомнений, но тоже уже решила.

Что и как будет, все-таки никто, ни они, ни ждущее и наблюдающее провидение, не знали, как никто не знает, куда что повернется, какое и как сказанное слово окажется и покажется именно тем словом, что выразит истинное желание или, наоборот, будет неудачно скрывать истинный страх, боязнь иль явно демонстрировать браваду.

— Ну, что, Галина Васильевна, может, заедем ко мне, запьем концерт кофейком? — Он сделал паузу и, в тот момент когда Галя набрала воздух для неизвестного еще и ей ответа, продолжил: — Или, если боитесь на ночь кофе, у меня чай хороший есть. К кофе есть коньяк, к чаю ликерчик неплохой… По-моему…

Наверное, это добавление было лишним. Тут был какой-то просчет его, и Галя, выдохнув наконец, перебила:

— Больная тяжелая у меня. Может, вы смогли б меня к больнице подвезти? — И после мимолетной паузы тоже стала дополнять, разбавлять: — Я там недолго — только взгляну. Делать там мне ничего не надо… Наверное. — И опять чуть наметившаяся пауза. — Или довезите и оставьте там. До дома я сама дойду. Это рядом. Я привыкла. Не страшно.

Галя говорила лишние слова. Подольше говорить. Побольше говорить. Растворить его предложение в словах, в ничего не значащих словах. Говорить, говорить. Слова, слова. Ей что-то хотелось самой, но она понимала, ничего нет, все равно ничего нет. Не надо… Не надо… Надо не так. А что не так? Она подумала об Андрее — он-то, наверное, дома. Да и Володя тоже. Посмотреть Марину… тоже надо. Так ли уж надо? На самом деле, сегодня с ней ничего экстренного быть не может.

— Да что вы, Галина Васильевна! Пустое говорите. Конечно, подожду. И речи быть не может. Сколько надо — столько и буду ждать.

Он тоже произносил лишние слова, это от смущения. Он-то в отличие от нее уже решился и в отличие от нее уже смущался. Она ж еще в смятении — смущение ее впереди.

Спасительная ситуация с тяжелыми больными. И для врача и для всех окружающих, для всех участвующих в жизни, окрест их. Каждый должен только знать, как это использовать — умело и достойно. Не слишком, в меру и всегда лишь по делу, для дела. Удобно всем — и Галине Васильевне, и титсеменычам, и владимпалычам, и всем, которые уже попадали в подобный нехитрый переплёт, которые сейчас барахтаются в этой полынье, которых омут этот где-то подстерегает на пути. Главное, обращаться с этой ситуацией корректно, без излишеств — иначе ждет тяжёлое похмелье, отмщенье и самое тяжелое — расплачиваться придется не собой, а больными, практически посторонними страдальцами, несчастьем которых судьба, рок будут казнить докторов, не по мерке взваливших на себя нутром не освоенную, головой и сердцем не осознанную тяжесть и ответственность. Доктору надо быть осторожнее — судьба наказывает его несчастьем больных.

В больнице Галина Васильевна, не заходя к дежурным, сразу же поспешила к Марине. Конечно, как и должно, еще никаких экстраординарных изменений не произошло. Потом в ординаторскую. Дежурные были на операции.

Галина Васильевна позвонила домой — оба уже пришли. Сказала, что находится в больнице и скоро будет.

Теперь, разумеется, ни о каком вечернем чаепитии не могло быть и речи.

Тит отвез ее домой, испросив разрешение на следующий звонок. Она разрешение дала. Он поблагодарил… Они раскланялись… и расстались.

Эта излишняя прощальная куртуазность напоминала птичьи танцы в брачную пору.

Дорогая Танечка!

У меня такие бурные события, что не знаю, как и с чего, начать. Время есть подумать, так как я сейчас одна — мужчины уехали на каникулы в Терскол, кататься на лыжах. Это их обоюдная давняя мечта. Уже несколько лет они готовились — обсуждали, обговаривали, копили деньги, экипировку. Горнолыжное оснащение, оказывается, весьма непростая проблема, как по деньгам, так и по трудности добывания. Андрюшка с годами все больше сближается с отцом. Наверное, так и должно быть у мальчишек. Похоже, я ему сейчас совсем не нужна. Не знаю, нужна ли я Володьке? Целыми днями они где-то оба пропадают. У одного школа, кружки, спортивные секции, Дом пионеров, друзья — возраст гонит его уже из дома. Володя тоже все время на работе, совещаниях, каких-то семинарах, занятиях, защитах да банкетах. У них свои мужские дела, а мне отдали все женское — дом и официальное милосердие в больнице. Хорошо, когда официальное, а когда действительно оно необходимо как воздух, вот тогда оно и отнимает все душевные силы, как раз в то время, в тех ситуациях, где они позарез нужны себе, для личной своей бабьей жизни, чтоб разобраться в себе, раскопать себя, пока не превратилась в бомбу, готовую разорваться и неизвестно от чего.

Впрочем, известно.

Я тебе, по-моему, уже писала про девочку, которая лежала у меня в палате и у которой был гнойник в животе. Я ее сначала выписала и вроде бы все было хорошо, но потом выяснилось, что она температуру сбивала сама, скрывала ее от нас, по каким-то своим девичьим соображениям. И вскоре ее привезли к нам снова с высокой температурой и с болями. Оказался еще один гнойник между печенью и диафрагмой. Мы снова ее оперировали. Опять улучшение, но на этот раз мы ей уже не доверяли и следили за ней как сыщики. Хотя напрасно — она уже ничего от нас не скрывала. И через несколько дней — вновь температура и новый гнойник. Вскрыли и его, но это уже был сепсис, общее заражение крови. Она получила массивную терапию. Мы давали ей все, что только можно было достать во всех высококвалифицированных институтах и привилегированных больницах, все новое, что только появилось сейчас в медицине: новейшие антибиотики, специально приготовленные препараты по нашему заказу привозили для нее с Центральной станции, разные биологические препараты, переливали теплую, свежую кровь и от доноров и от своих сотрудников и ее товарищей, витамины каких-то последних конструкций, приглашали разных профессоров отовсюду, а те, в свою очередь, предлагали все новые и новые лекарства; но у нее продолжали образовываться гнойники — метастазы септического процесса. И представь, девочка субъективно чувствовала себя хорошо, несмотря на неоднократные операции, вскрытия вновь образующихся очагов и интенсивное лечение, — когда только от капельниц можно совершенно очуметь.

Приехали ее родители из другого города, и вот только когда они приехали, мы узнали, что она температуру сбивала. То, что обманом занижала температуру, конечно, утешение, но шкурное, а потому слабое. Знали бы мы в первый раз, и домой не отпустили и лечить начали б пораньше и посильнее. Она больше недели ничего не получала, а температура, оказывается, шпарила.

Я с этой девочкой прямо сроднилась, пока мать не приехала — у нее практически здесь никого нет, некому и приласкать было. Иногда дядя ее приходил — глупый, вредный старик. Во все дыры лез, во все вчинялся, а толку, разумеется, никакого. Все время вспоминал свои былые связи и постоянно норовил привезти то одного уже давно не работающего старика, то другого. Мы предлагали, со своей стороны, известный нам, ныне действующих консультантов. Но вот беда, он их, видите ли, не знает. Раньше, естественно, были другие профессора и песни пели под другую музыку. Да уж бог с ним.

Были и старые профессора, были профессора и нашего времени, но ужас в том, что девочка все равно умерла.

До сих пор она стоит перед моими глазами. Молоденькая, хорошенькая, с густыми длинными светлыми волосами. Очень она приятная в обращении, скромная, теперь она мне просто кажется без изъянов, ведь не считать же изъяном ее ложь — температурную ложь. Я и на вскрытие не могла пойти, хотя не только профессиональный долг обязывал меня быть на этом последнем исследовании.

Но нельзя же все вогнать только в рамки долга?! А?

Какое там вскрытие! Ведь она мне рассказывала про свой роман с уже совсем взрослым человеком, как она ждала его приезда, потому так и торопилась выписаться. Тогда-то я и поняла, для какой надобности она скрывала температуру.

На какие только действия, и на неразумные в том числе, побуждает нас порой любовь, черт побери! Или не любовь это называется? Страсть, борьба полов, романы, жажда хорошего отношения, интерес к чему-то, все надеемся, к неизвестному, неизведанному… А все то же.

Ну, ею и впрямь не изведано, ее еще понять можно, но я-то, старая дура, — я тоже закрутилась. Уж я-то знаю, как и что будет, могу все заранее расписать и даже график составить. Если и поддамся своему неправедному интересу, то получу роман, в лучшем случае на более или менее длительный срок. Ни на что большее я права не имею. То есть в любом случае все окончится бесследной вспышкой… Ведь знаю… все знаю… И все равно тянет. Раньше я с таким уровнем знаний, рассуждений, общения не встречалась никогда. Он оказался математик, а не гуманитарий, знает музыку, литературу. Причем он не ограничен шорами своего времени — он знает и классику и современное искусство, читает много, то есть та норма, которая и должна быть формально у интеллигентного человека. Должна! Да поди ж ты найди ее! Свободного времени у него, по-видимому, много — живет один, без семьи. Была ли она у него, не знаю, — сам не говорит, а спрашивать неудобно, да и ни к чему. У нас с ним пока ничего особенного не было. Во-первых; Марина — девочка эта — отнимала у меня и время, и силы, и душу. Мы только перезванивались да мимолетно встречались. А сейчас на меня сорвалась пустота — со смертью девочки рухнули сразу все связи с прошлыми заботами, да и мои не вовремя уехали. Мне бы надо с ними, к ним. Спасаться надо было. Да куда ж я могла От Марины. И по существу не могла, и формально.

— Что будет?!

Ты ведь помнишь, Танюшка, в детстве и юности кровь моя текла медленно, я была спокойной и рассудительной. И все перипетии с больными тоже раньше проходили для меня спокойно. А как за тридцать перевалило, я стала горячее и бурливее. То ли уходит жизнь постепенно и жалко ее? Быстрая жизнь приведет к быстрому финалу — может быть? Но мне надо сына еще в люди вывести. Или наоборот, — может, мы просто поздно жить начинаем. За кого бояться? За акселерантов, которые начали рано и неизвестно как рано кончат, или за нас, которые припозднились, но в зрелые годы кровь наша почему-то потекла быстрее, и мы порой стали бурно нагонять упущенное.

Вот сейчас сижу дома одна, письмо тебе пишу. Время занимаю — должна ему позвонить. Ждет он. А если я не позвоню — он все равно позвонит сам. Он думает, что я сейчас одна, потому что Андрюша в школе, Володя на работе. Он не знает, что они уехали… Может, и не узнает…

Ну вот, и время протянула, и тебе все написала, все рассказала, но тяжкий груз своего смятения я не передала тебе, да и не надо — понесу сама. Каждый свое сам тащить должен. Да?

Напишу еще.

Пиши и ты. Целую.

Галя.

— Галя, нас с тобой главный вызывает.

— А что такое, не знаешь?

Зоя Александровна пожала плечами.

— Я на обходе была. Просил передать.

Галина Васильевна несколько раз покачала головой, вроде бы даже потрясла ею.

— Для хорошего не вызовет. Просто передаст.

Зоя Александровна вновь неопределенно двинула плечами.

— Кто его знает. Пошли.

Галина Васильевна полуобернулась к заведующей с видом человека, нашедшего выход из тупика.

— Может, попьем сначала чайку?

Зоя Александровна чуть скривила губы, как бы призывая к спокойствию полуусмешкой, полугримаской.

— Поставим воду. Пока мы сходим — закипит. — Она налила чайник и включила его.

Галина Васильевна устало, безнадежно махнула рукой:

— Мы уйдем, а он выкипит. Уж какой раз у нас чайник горит.

Зоя Александровна указала большим пальцем на дверь.

— Ребята уже идут. Сейчас здесь будет полна ординаторская. Пошли.

На пути к главному врачу, в коридоре, на лестнице, они, как всегда, вели свои обычные беседы: тут была и проблема успеть в магазин до того, как хлынет основная масса работающих женщин, и проблема сапог на зимний период, а туфель на летний, и проблема поисков чего-то крайне необходимого, и совсем не необходимого, но крайне желаемого.

Зоя Александровна взглянула в окно лестничной площадки и заговорила, как на семинаре политучебы:

— Вещи, существование без которых невозможно, — все-таки есть и более или менее доступны. Если все, что нам только хочется, но не позарез нужно, да еще и само в руки летит, да еще и не очень дорого, то никакой радости не будет, когда появится. И степень желания невелика тогда. Трудности украшают излишества.

— А по-моему, напротив — только животное живет лишь необходимым для существования: у них задача — выжить, и все. А человек создается из, удобств и излишеств. Чем больше желаний, тем более мы вырвались за рамки чистого выживания, за рамки физиологического выживания просто млекопитающего, тем более становимся людьми… с потребностями, ибо потребности в излишестве диктуются в основном мозгом, а не мышечными или желудочными требованиями. Диалектика… По-моему…

Галя отметила про себя, что повторяет Тита Семеновича. С одной стороны, ей стало немного не по себе от такого влияния, с другой, обрадовалась — значит, возникло большее взаимопонимание. Она ведь тоже на него как-то влияет: у него появились медицинские сравнения, медицинская образность. Но в этом она, возможно, и ошибалась — медицинская образность и сравнения могли быть не столько результатом ее влияния, сколько следствием перенесенной болезни и операции. Впрочем, кто их… нас разберет…

Зоя Александровна что-то еще говорила то ли о доступности, то ли о каких-то украшениях жизни; Галя этого уже ничего не слышала — она целиком улетела в иные сферы, в иные заботы, и ненужные, и лишние, но в значительной степени делающие человека человеком.

Речи Зои Александровны и Галины тревожные мечтания длились до самого кабинета главного врача.

Степан Андреевич был скрыт от них развернутой перед глазами газетой, которая медленно опускалась, постепенно открывая для обзора посетителя сначала только седую, лысеющую макушку, потом очки с большими стеклами и маленькими любопытными глазками, крупный нос, рот, прикрытый седыми усами, и наконец газета упала, явив посетителям верхнюю половину хозяина больницы — нижняя была скрыта массивным светлым столом. По-видимому, он что-то очень хотел дочитать до конца — фразу, абзац, статью. Дочитал и лишь после открыл рот для приветствия.

Степан Андреевич был намного старше и поэтому дозволял себе обращаться с ними не совсем так, как это в обычае в официальные моменты между администраторами — начальниками и подчиненными в больницах:

— А! Девочки. Ничего хорошего вам не скажу. Есть заявление в прокуратуру на вас двоих.

— А что случилось, Степан Андреевич?

— А вы вот сами подумайте, в чем вы виноваты, откуда что могло быть. Вспомните-ка, чье масло кошка съела?

— Ну-у, Степан Андреевич, вы как на плохом следствии. Да и не до шуток.

— Эх, девочки, плохо работаете. Нас не обсуждать надо, а всех сразу повыгонять. Мы все плачемся, что платят мало. А за что нам платить много?! Вообще ничего платить не надо.

— Степан Андреевич, это общие слова и пожелания. Слышали. Что случилось-то?

— Из прокуратуры звонили. Заявление от дяди Ручкиной. Пишет, что девочка жила здесь в городе одна, под его опекой, и он считает себя ответственным и виноватым в таком несчастье; что он не понимает, как можно в конце XX века умереть от аппендицита и воспаления придатков; он не может себе с достоверностью объяснить происшедшее, он никого не винит, но всей своей прошлой работой знает, что все должно быть проверено. Он просит уточнить, можно ли что-нибудь было еще сделать, можно ли было спасти его племянницу, и если можно, если что-то не сделано, он просит виновных наказать, чтобы те не могли больше убивать больных, которых к ним еще будут возить. Он обращается в прокуратуру, потому что медицинским и общественным инстанциям он не верит. Понятно вам, девочки? Мне читали по телефону, а я конспектировал его заявление. Вот так.

— Я тоже предпочитаю, Степан Андреевич, прокуратуру.

— Не оригинальничай, Галина Васильевна. Поспеть бы мне с вами на пенсию уйти. С вами, я вижу, скорее в тюрьму попадешь, чем уйдешь на заслуженный покой. Прокуратуру она предпочитает!

— Конечно, Степан Андреевич. Наши медицинские инстанции как начнут копать и ерунду всякую выискивать в историях болезней… А следователь будет смотреть на основе закона, права, криминалистики. Горздрава, минздрав — это все построено на эмоциях, на полутайных, полуизвестных инструкциях, и заклинаниях, будто выговорами да увольнениями спасают нас от прокуратуры. Не надо нас спасать. Они и жизнь сделают невозможной, и по всему городу ославят. Есть прокуратура, есть право.

— Ты что это, Галинка, расшумелась, — удивилась заведующая. — Нам надо готовиться к этому, а не шуметь. Проверить документацию надо. Все ли есть, так ли записано. Прокуратуры захотела. Нет уж, лучше подальше от них.

— Да, да, Галина Васильевна, прокуратура вас по головке не погладит. Право правом, а человек умер. Умер молодой человек.

— Вот именно, Степан Андреевич. Если виновата — разберутся, и разберутся на основании права, а не кликушеских всхлипов о ценности человеческой жизни. Право и существует для защиты слабого от сильного. Иначе любой тяжелоатлет, любая организация — минздрав, горздрав — могут меня и убить и спасти на основании своей собственной силы. Я маленькая и слабенькая. А право меня защитит. Или, если виновата, — накажет, но через суд. Извините.

— Как у тебя все просто. Мало жила еще, дура!

— Я ж говорю — извините. В прокуратуре по закону — есть вина или нет. Ответьте на пункты — и привет. Ну, если, конечно, какой-нибудь сильный доброжелатель не позвонит и не скажет: «А ну-ка, дай им там по мозгам, научи их жить по-людски». Тогда да. Но это где хочешь может быть.

— Поживешь с мое… И не особо-то увлекайся лекциями. Зоя Александровна, вы обе, возьмите сейчас историю болезни, проверьте, все ли есть, все ли подклеено, просмотрите, приведите в порядок и дайте мне, а я отправлю в прокуратуру. Да! И обязательно нужен протокол разбора этого случая.

* * *

Все смешалось. Заявление увенчало пирамиду забот, недоумений, надежд и страхов в Галиной душе.

Возвращение Марины, возвращение ее болезни, вначале хоть и не ошеломило, но все ж сбило привычный, ровный ритм бега по жизни. Вначале… Пока… Пока беспокойство было в пределах обычной врачебной сутолоки неопределенностей.

И одновременно возникновение неизведанного дотоле, запретной ипостаси существования, неясность чувств, новые ощущения, вызывающие и дрожь, и сладость, и страх перед переменами, которых, может, и не будет, но безмятежности нет уже.

Не беспокойство и волнение за девочку поначалу останавливали, придерживали Галину — решительность. Но по мере разрастания болезни увеличивался страх за Марину и уменьшался перед последствиями растущего запретного чувства.

А потом все сокрушила хоть и не внезапная, но все равно неожиданная смерть Марины — несчастье, заполнившее сразу всю ее сущность. Эта смерть выходила из ряда обычных смертей на работе, будничных, закономерных смертей в больнице. Может, потому, что девочка молоденькая, может, обстоятельства ее чуть распустившейся любви, послужившей косвенной причиной трагедии, может, течение болезни и дурной удавшийся обман Марины — еще одна косвенная причина свершившегося несчастья, может, слишком близкий контакт с матерью девочки — женщиной, убитой горем и потерявшей лицо; к тому ж еще и нестандартное для нее событие в однообразной жизни, которое неизвестно как отразится на каждодневном поведении, — много, наверное, было причин, чтобы Галина Васильевна смерть эту переживала совсем особенно, отлично от всегдашней маеты доктора, записывающего посмертный эпикриз в конце истории болезни. Галина Васильевна после смерти Марины не была доктором — и въявь и нутром своим она страдала вместе с ее родителями.

Неясность собственных желаний, болезнь и смерть девочки, отъезд Андрюши с отцом создавали в ее голове страшный ералаш, который она не в силах была упорядочить, хоть немного разложить по полочкам все проблемы и заботы, устроившие в ее душе черно-красную круговерть.

И наконец, это Заявление, эта весть из прокуратуры, которая, вызвав сначала уж полную сумятицу, вдруг стала все расставлять на свои, неизвестно правильные ли, но какие-то определенные места.

Свои не свои, правильные иль неправильные, но какие-то определенные места стали выявляться.

Чувство горя стало заменяться дешевой досадой и порой даже переходить в пустую обиду. А уж этого вроде бы и вовсе быть не должно во врачебном мире — ведь так часто обижаются за то, что медицина не всесильна, а смертность стопроцентна на земле. «И почему дядя?! Почему не родители?! Ведь если б девочка не сбежала первый раз, не скрывала температуры — ничего бы не случилось. При чем же тут я?! Ведь и дядя этот, и родители видели, как мы делали все, что могли, и доставали, и вызывали, и переживали…» Уже самооправдание, поиск объективных причин постепенно уменьшали копание в своих ошибках, самобичевание.

Заявление входило в жизнь.

Да и что можно сейчас сделать?! Что может сейчас прокуратура?! Сейчас явился бы кто-то, который сумел бы сказать, как сказано Лазарю: «Встань и иди». Нет. А больше никто не поможет.

Может быть, суд присудит компенсацию?

Да что же компенсирует миру смерть человека, матери — смерть ее ребенка?!

«Значит, Заявление только месть!» — поселившееся чувство занимало место в Галиной душе.

Если найдут, что они виноваты, — их осудят, лишат дипломов, посадят в тюрьму, дадут условный срок, — но уже никому легче не будет. Прибавится в мире еще чуть больше тяжести и горя к тому, что уже свалилось на человечество ныне одной неоправданной смертью… Да чего уж думать о человечестве! Так в жизни почему-то бывает — как только начинаешь думать про всех, любить всех, так тотчас уменьшается твоя любовь к одному. Не хватает сил, что ли? Или это закономерно взаимоисключающая ситуация? Человечество! Или, думают, порядок в отделении наведут — и жизнь улучшится, больные начнут всегда, всегда выздоравливать. Но ведь не порядок улучшает жизнь — улучшение жизни приводит к порядку. Галина Васильевна это хорошо знала по жизни своего отделения.

До Заявления Галина Васильевна переживала в унисон с родителями, искала свою вину, вину своих товарищей, думала о том, что они недоделали. Сейчас, готовясь к разбору и следствию, она изучала историю болезни в поисках доводов за себя, за своих товарищей. Если раньше она думала, что — болезнь и смерть этой девочки был некий метафизический знак, сигнал заниматься больше больными и больницей, а не личными неправедными делами, не поисками чувственных услад, то теперь в мозгу у нее повернулось, прежняя боязнь знака, сигнала, прежнее мистическое осмысление происходящего подверглось значительной ревизии, стало более реалистическим, уменьшился страх перед грядущим возмездием — оно вот.

Перемешаны мысли, чаяния, слова. Все сейчас неизвестно: как есть, и уж тем более — как будет.

То решала она — знак напоминает ей, говорит, что нельзя бросаться ни одним мгновением радости или счастья, подаренным судьбой, ведь в любой день все может оборваться хоть смертью, хоть тюрьмой. Но эта банальщина не могла долго властвовать над нею. Уж больно расхожая истина; но все века она была оправданием любой многоголовой пошлости.

То она решала, что полученный сигнал заставляет ее задуматься об истинной любви. Задумалась:

«Люди боятся любви, потому что на нее подчас сил не хватает. Сначала с ней долго борются в своей душе, лишь только там она забрезжила, а потом, когда наконец они сломлены и думают, что готовы к любви, борьба уже все внутри опустошила. Я просто наказана за это борение с судьбой. Нельзя манкировать радостью. Радость в душе матери не уменьшит любви к сыну».

Мысль не новая — обыденна и удобна.

Но ведь не все, что обыденно и удобно, — плохо и пошло. Ведь потому, может, и обыденно, что выдержало испытание временем.

Она думала:

«Счастье простой и настоящей любви ведь лучше, чище, праведнее столь частого блуда, который привычен и почти неосуждаем. Люди оттого больше блудят, что боятся настоящего чувства, боятся пожара, а потому и бывают наказаны — тлеют чадя и не горя, а все равно превращаясь в прах, в пепел, в тлен».

Так бывает часто — что бы ни случилось, люди норовят подвести теоретическую базу под самое удобное и необходимое им в этот момент. Ищут и находят идейное обоснование того, что им бы сейчас хотелось больше всего. А потом все сваливают на объективные причины да на мистические обстоятельства.

Поверхностно, на сторонний равнодушный взгляд, Галина Васильевна была честна и нравственна, а глубину чужой души нам не дано постичь, хотя во все века люди задумывались над чужими жизнями и судьбами, обшаривая все ходы и закоулки в посторонних душах; и достигнуть хоть какого-то приближения к более или менее истинному положению можно, лишь перевернув собственное нутро, разворошив всю труху в себе; разгрести грязь, пыль, заваль в своих укрытых чуланах совести, чтобы найти хоть маленькую тропочку к потаенному ближнего или, что легче, к дальнему твоему. Да и то если просеешь себя всего до песчиночки, не становясь в позу объективного олимпийца, и исхитришься стать крайне заинтересованным обывателем.

И все равно чужие судьбы не помогают.

Говорят, что женщины больше, чем мужчины, мыслят по правилу прецедента, — и все-таки, вороша и копая свою и чужие судьбы, Галина Васильевна не смогла вытащить на поверхность свои истинные желания. И, естественно, ничего не решила.

Да и как решить это можно?!

Как покатится.

Но все же ей стало легче. Если ясна цель и задача, если можно найти свои заслуги в лечении девочки, да не найти своих ошибок, да опровергнуть все возможные претензии, то нечего и терзаться попусту.

Время покаяния прошло — настало время обороны.

* * *

— Тит, у меня сегодня разбор этой истории болезни. Общебольничная конференция. Ты слышишь меня?

— Слышу, слышу…

— У меня что-то в трубке шумит. Телефон плохо работает.

— Все телефоны плохо работают. Вы ведь уже разобрали ее?

— Та конференция была недостаточно правомочная — только в хирургии. Это мы сами искали свои собственные ошибки.

— А что же еще? Кто же должен?

— Теперь все врачи больницы, все заведующие. Теперь они будут искать, а мы защищаться. Например, скажут, не налажен контакт с больной, поэтому она и скрыла от нас температуру. И дадут выговор.

— Но если выговор за девочку, значит, действительно виноваты, значит, правильно все, значит, вас и должны судить?

— У тебя логика не та, не наша. Если выговор, — значит, мы уже наказаны и дело можно прекратить.

— Как это прекратить?! Если вы виноваты в смерти человека?

— Тит! Ты говоришь с точки зрения здравого смысла, а у меня опыт. Я знаю. Так было.

— А как будет?

— Вот этого я не знаю. После конференции я иду прямо домой. Звони.

И Галина Васильевна, все разложив по полочкам, пошла отбиваться.

* * *

Зоя Александровна накрывала стол. Сын ее, десятилетний мальчик, сидел в кресле в углу комнаты и читал. В таком же кресле, у окна сидела Галина Васильевна. Солнце падало на нее справа, тень от носа выглядела под левым глазом болезненной чернотой, имитируя (а может, так на самом деле было) нечеловеческую усталость. Казалось, что нет сил, которые могли бы вырвать ее из глубины мягкого сиденья, валиков, спинки.

— Зоя, дай я тебе помогу, скажи что?

— Ничего не надо. Вот Николай мог бы предложить помощь.

Николай с готовностью вскочил и отбросил книгу:

— А что делать?

— Принеси вилки, ножи, ложки. Сам знаешь свои обязанности.

Николай в момент скрылся на кухне, и тотчас оттуда понесся гром собираемых инструментов.

— Всегда бы так. При тебе только.

— Мой в его возрасте ни при ком таким не становился. Все нормально, Зоя, — так и должно быть, наверное.

— Попросишь — сделает, а вот самому инициативу проявить, помощь предложить — упаси бог, никогда!

— Много хочешь. Не отказывается, не говорит: сейчас, сейчас — и хорошо.

— Твои когда приезжают?

— Через три дня.

— Отдыхаешь? Приходишь домой и ничего не надо делать. О-о! Счастье!

— Отдыхаю. Давай тебе помогу, чтоб не забыть. — Галя загадочно улыбнулась.

Не поняла Зоя, что означает подобная улыбка. Но разгадывать не стала. И так ясно — Галя сейчас отдыхала. Зоя просто ответила:

— Ты же видишь — ничего не надо. Что помогать? — обедаем втроем. Николай другое дело — пусть помогает.

— Конечно. Понимаю.

— Николка, давай раскладывай. И тарелки принеси. А я пока посижу с тетей Галей.

Николай молча как челнок стал ходить из комнаты в кухню и обратно, принося и сразу же расставляя на столе обеденные принадлежности. Он появлялся в комнате то с одной тарелкой, то в каждой руке было только по одной вилке, ножу, ложке. Или это протест, или игра, или просто нарывался на материнский окрик, чтобы обратить на себя большее внимание.

Но взрослые не реагировали.

— Сынок, поставь еще четвертый прибор — отец, наверное, скоро придет.

Николай сделал еще несколько ездок: первая за тарелкой, вторая за ложкой, в третий раз принес и нож и вилку, потом еще одну тарелку…

Зоя Александровна хмыкнула и кивнула на сына:

— Играется. Ну, ну. Вот посмотри, Галя. Тряпку сегодня купила. Как думаешь, в эту комнату подойдет для занавесок?

Она вытащила из шкафа какую-то пачку, развернула ее и раскинула ткань по дивану.

— Пожалуй. Здесь хорошо будет. В этой комнате. Где купила?

— Случайно совершенно. Вчера шла с работы и заглянула в магазин. Вон в тот, на углу который. Знаешь?

— Ну.

— Ну увидела, выписала и побежала домой за деньгами.

— И почем? Мне тоже подошло бы.

— Два десять метр. Правда, подойдет?

— Очень даже подойдет. Там еще есть, не знаешь?

— Да кто их знает. В магазинах, как на охоте: увидел зайца — стреляй — убежит. Потому я и выписала сразу, а потом уж за деньгами побежала.

— Хотя у меня сейчас все равно не выйдет — денег нет. И в следующую зарплату не будет: Андрейка джинсы просит купить.

— Больно дороги они.

— Ну, на экстра-моду пусть и не рассчитывает. Поскромнее что-нибудь, не с Дикого Запада.

— Мам, а мам! А ты мне собаку обещала.

— Когда я обещала? Не выдумывай. Я сказала, лишь при условии, что с тобой можно будет спокойно оставлять собаку на целый день, когда ты научишься следить и ухаживать за собой и за домом, когда помогать мне будешь, — только тогда мы с папой подумаем, и то если при этом будешь хорошо учиться.

— Я же помогаю! Теть Галь, ведь правда, ведь помогаю?!

— Не выдумывай. Сегодня не в счет. Ты каждый день доказывай, а не устраивай показательный просмотр для тети Гали.

Но тетя Галя перебила их:

— А еще ножи мне столовые нужны — нигде их нет сейчас. Что за напасть! Только плохие.

Из передней, от дверей еще послышался голос Зоиного мужа, успевшего прямо к обеду:

— Какая разница, какие ножи. Если они нужны — покупай что есть.

— Некрасивые очень, Аркадий Михайлович.

Так без предваряющих приветствий, с ходу начали они свой светский разговор — продолжение их прошлых бесед.

— Для предмета первой необходимости внешний вид роли не играет — функциональная пригодность важна. Нужное! Нужное, а не красивое или удобное. Главное целесообразность и необходимость.

— Хлеб могут резать? Масло могут мазать? Вот это важно, — поддержала его жена.

Муж и жена — одна сатана.

— Да мы и так в рамках необходимого. А всякое развитие начинается с излишеств. А иначе…

— Ох, заелись мы, Галина Васильевна, заелись. Сначала вам хочется поудобнее, покрасивее, а потом, и всякая существующая ситуация вас не устроит — муж окажется никуда не годный, потому что неудобный и некрасивый. А потом заведующий — а уж это моя жена, — я не хочу, я против… — Все засмеялись. — Так что покупайте ножи, какие есть и пока есть.

Отсмеявшись, все некоторое время ели молча, и каждый, наверное, думал про свое.

А может, просто рот был занят.

— А как Владимир Павлович? Что у вас делается?

— Он с Андрейкой уехал в горы. На лыжах кататься.

— На горных?!

— На горных.

— Везет же людям. А ты еще недовольна. Вот тебе и излишества. Завидую. А мы все работаем, работаем.

— Так вы и завидуете излишествам.

— Хочется. Хотя понимаю, что не прав. А потом, спорт, конечно, необходим. Не-об-хо-дим. И мы с Зоинькой каждое воскресенье становимся на лыжи. В теннис она вот играет.

— Если уж так необходимо, то бега вполне достаточно, а все остальное излишество.

— Помиримся с вами, Галочка. Спорить не люблю и не хочу. Вот когда мы собираемся, выпиваем, отдыхаем, едем на охоту, тогда полно пустых разговоров, рассказов…

— Ваша последовательность уморительна. — Галина Васильевна рассмеялась, но лицо ее при этом не соответствовало беспечным звукам.

— Что вы? Конечно, на охоте, когда все путем, очень даже смешно. Жаль, что вы там не бываете. Женщин не берем…

— Я не над охотой смеюсь. Смешно вы боретесь с излишествами. Охота — это что? Необходимость? Или выпивка на охоте?

— И напрасно смеетесь. Это все очень нужно для полноценной работы. Но мы и платим за это. За излишества надо платить. Тогда пожалуйста.

— А деньги где взять?

— Ну, во-первых, платят не только впрямую деньгами. Например, просто большой тяжелой работой. Тогда уже работа и думает, как создать условия для восстановления вашей работоспособности. Во-вторых, что касается денег, то как наработаешь. Ведь муж твой с сыном поехали в горы — значит, заработали.

— Ваша правда. Не надо тратить деньги на ерунду? Так?

— Именно. И так тоже. Вот сколько сейчас идет у людей на курево? С ума сойти можно! А доказано, что это просто вредное излишество. Возьмите, Галя, эти грибочки. Сами собирали.

— А не опасно, если сами собирали?

— Хо-хо! Смейтесь, смейтесь. Мы ж почти профессионалы. Когда на даче — все выходим по грибы. А солит Зоинька одна — это ее работа.

Галя стала думать о Володе, об охоте, о грибах. Хозяин еще что-то бубнил, продолжая свои поучения и доказательства их полезности — может, они и были интересными, — но Галя уже отвлеклась, ушла от попытки проникнуть в не бог весть как оригинальные концепции Аркадия Михайловича, впрочем, не очень она и стремилась овладеть, так сказать, теорией и практикой его жизнеспособности и устойчивости. Будто бы в противовес, хотя какой же это противовес, стала она вспоминать Тита Семеновича. Сначала чисто внешне — рост, фигуру, волосы, очки. Потом их последнее свидание, когда они расстались у ее подъезда. Он так и не знал, что сейчас она одна, без семьи.

«Тит Семенович — вот уж чистое излишество. Знал бы Аркадий… Сама же говорю — без излишества нет человека. Машина. Робот для работы и хозяйства. Удобные все оправдания. Человек хитрая бестия. Хитрая машина. Если Володя узнает — сколько страданий. А разговоров! Может, я и не нужна ему уже — просто необходимая привычка. Володя не ведет таких правильных разговоров. А Тит так и вовсе одни неправильные. Так им и положено — у Володи правильная, законная позиция, у Тита все прямо наоборот. Надо позвонить ему. Откуда лучше? Из дома, конечно».

— Нет, спасибо, Аркадий Михайлович. Нет — больше пить не буду. Зоинька, мне еще в магазин забежать надо! Я побегу, ладно? Побегу? Спасибо. Спасибо вам.

«Сегодня обед уже прошел, он меня уже не позовет. Верней, он-то позовет, да я уже обедала. „Пойдем пообедаем“, — скажет он. „Спасибо. Я уже“, — отвечу я. Что он тогда? Найдет что. А вот и посмотрим».

Всю дорогу она думала и придумывала, что может ей Тит предложить и как она ему откажет. Как на всякий довод она найдет свой ответ, каждый раз новое основание для отказа.

Но ведь кто знает, как пойдет их словесная игра. Позвонить надо сначала. И утвердилась — позвонит.

С тем и пришла домой.

* * *

Тит подержал трубку в руках, поглядел задумчиво на аппарат, и затем палец внезапно, словно вытолкнутый отпущенной тетивой, вонзился в диск и стал набирать номер. Перед последней цифрой Тит чуть притормозил движение пальца, на какое-то мгновенье он призадумался, стоит ли затевать новые осложнения, выходить на новый вираж, новое отклонение от спокойной жизни, нормальной работы, легких радостей. Ему уже много лет, уже все было, и подобное бывало тоже. Он понимал, что в этом эпизоде ему будет нелегко ограничиться лишь эпизодом, мимолетной интрижкой. И в себе он чувствовал замах, разворот на большее. И женщина эта не приспособлена, как казалось, к проходным связям на несколько дней. Да и чувство несказанной благодарности все еще дрожало в его душе, стоило только вспомнить ту сатанинскую боль, которая тогда, как молния, внезапно пронизала его живот, голову — все тело, когда он, голый, дрожащий, почти утерявший человеческое достоинство от кошмарного удара откуда-то изнутри, лежал распростертый перед ней на операционном столе и не видел перед собой женщины, не видел, как она выглядит, не оценивал ее, а лишь ждал помощи, да что там помощи! — спасения, в чистом виде спасения ждал, потому что единственное явно видевшееся ему в тот момент — смерть, если еще хоть мгновенье просуществует в его животе этот адский штык. Не было у него достоинства, не было у него мыслей, не было личности, существовала лишь его физиология, патология — и она над ним, как миф, как что-то из миров иных измерений, она там, среди тех, кто может спасти, а он один. Он и боль, он и смерть.

И вот теперь…

Когда он вспоминал ее, вспоминал о ней — теплом овевало его голову, жаркая волна заполняла нутро его.

Тит почему-то был абсолютно уверен, что нет в ней легкости, фривольной контактности, столь часто встречавшейся ему… всем в жизни. Да она и в нем самом была..

Он вспоминал ее достойную осанку, спокойный говор, манеру рассуждать, наконец, чистоту взгляда, улыбки и с трудом мог вообразить в ней ту самую легкость, которая так была удобна, но, правда, уже и изрядно надоела. Он понимал, что наступающее чувство грозит беспокойством, растерзанными нервами, разорванным временем прежде всего ей. Он-то свободен.

И все-таки сейчас не так, как было уже много раз.

Нет. Он не мог и не хотел себе отказывать.

И Тит провернул пальцем последнюю цифру номера.

Дважды он услышал продолжительный гудок и затем решительный мужской голос:

— Говорите. Слушаю.

— Добрый день. Можно к телефону Галину Васильевну?

— Нельзя. Она в перевязочной. Звоните позже.

— Извините. Спасибо.

Но извиняться и благодарить уже было необязательно — он проговорил интеллигентские слова в пустоту издевательски-ернического, короткого «ту-ту-ту»…

Пока звучало «Нельзя… нельзя… нельзя», раздумье бродило еще в голове, но едва он осознал чье-то мужское и решительное нежелание позвать ее к телефону, осознал препятствие на пути его еще не укрепившегося решения услыхать, повидать Галю, как движения его души обрели борцовскую целеустремленность и активность и подвигли его на более активные действия.

Сколько раз — у кого только так не бывает, по какому только поводу не случается — возникшее даже ничтожное препятствие выворачивает вдруг жизнь наизнанку. Препятствие часто вызывает желание пробить его, сломать, перепрыгнуть, обойти и, к сожалению, редко забавляет лишний раз задуматься, остановиться, повернуть назад. И чаще всего не знают, не додумывают, что встретит их, преодолевших барьер, по ту сторону баррикады.

Так само получается.

Во всяком случае, так получилось, с Титом. Он не стал снова размышлять о трепете перед смертью и думать б благодарностях за спасение, прекратил бояться разрушения собственной безмятежности, а деловито начал считать и прикидывать возможные и наилучшие ходы, чтобы поставить ферзя (королеву) в наилучшее для себя положение (на наилучшее для себя поле), чем еще раз доказал правильность закона великого Ньютона, что всякое действие рождает равное ему противодействие.

Он прикинул, что если Галя в перевязочной, ей понадобится по крайней мере еще десять минут для того, чтобы оказаться у ворот больницы. А он этот путь, от кресла до места возможной встречи, преодолеет за семь минут. Даже если она немедленно пойдет, он все равно успеет ее перехватить до того, как она окажется у остановки автобуса или скроется в магазине напротив той же остановки. А если задержится, то в машине он может сколь угодно долго выжидать, да и еще раз позвонить в случае нужды, там же рядом телефон-автомат.

«..Там же рядом телефон-автомат». Машина заурчала, он отжал сцепление, придавил чуть газ, перевел рычаг скорости.

Через семь-восемь минут машина его заняла пост у ворот больницы.

* * *

Талина Васильевна закончила последнюю перевязку, наклеила марлевую салфетку, разгладила ее, обрезала ножницами свободные края, сказала сестре «спасибо» и вышла в коридор. Она все сделала — операций сегодня не было, все истории болезней она уже записала, оформила уходящих завтра, ей оставалось лишь сесть рядком с Зоей Александровной и испить чайку.

Галина Васильевна — вопреки распространенному мнению, будто хирурги ходят по своим отделениям стремительно, и полы халатов у них почему-то развеваются, отгибаются или плещутся, словно крылья у птиц или еще как-то, но также красиво, — шла по коридору медленно, с видом человека, удовлетворенного проделанной работой и знающего, что впереди предстоят одни лишь неспешные завершающие день дела.

«Хорошо ему. Сидит дома, работает. В институт ходит не каждый день. И сейчас, наверное, сидит дома, пишет, читает, думает. Конечно, свободы у него больше, чем у меня. А сколько времени ему экономит машина?! Что он все же делает сейчас? Ох, слишком много я думаю о нем. Зачем все это?!

Столько лет безмятежности, и тут вдруг сразу все навалилось.

Где, в конце концов, награда за мою, так сказать, беспорочную службу дому, больнице? Где она?..

Я обязательна… Я всегда все делала, старалась делать, как надо. Никто не может упрекнуть меня в халтуре, в халатности. В халатности? Скорей в халтуре… Что такое халатность? Ну, это вообще другое дело.

Сама-то я себя упрекала, могу упрекать — дело мое личное.

Вся в помыслах — никаких действий. Я ничего плохого не делала, не сделала… А теперь?..

Теперь я даже Андрюшке не нужна. Полетели с отцом, носятся по горам, радуются жизни, загорают. Знают — дома все будет, как надо. Приедут — будет что поесть, будет что надеть. Все чисто, прибрано. Живи, учись, работай, думай о высших материях. А здесь — обсуждения, заявления, — сиди трясись. А если осудят еще? Посадят… Все может быть. Не может… Говорят же, не зарекайся от… Вот именно… Если б еще были действительно какие-нибудь компенсации, штрафы, что ли… А то ведь только сроки… Или могут диплома лишить?.. Да что я буду сейчас сидеть здесь?! Уходить надо. Пойду… Куда? Не знаю — домой, в магазин, на улицу… Сама Титу позвоню.

Тот же коридор, та же ординаторская… Хватит. И Вадим этот сидит пишет. Лицо решительное, словно на Марс сейчас полетит. Где Зоя? Не могу. Уйду сейчас. Отпрошусь…»

Галина Васильевна маялась. Какой же механизм у женщин внутри? Какой-то есть приемник, получающий чье-то беспокойство, чью-то маету, чью-то… на чью волну настроена нынче она. Черт его знает, каким образом женщина чувствует все же, что происходит вдали от глаз ее, ушей, как ловит нечто важное нутром. Отчего вдруг забеспокоилась, замаялась…

Походила по ординаторской, вернулась в коридор, остановилась около кабинета заведующей, снова направилась к перевязочной, не дошла и вернулась в ординаторскую, поглядела на Вадима. Он молча писал, кинул взгляд на нее и опять уткнулся в свои записи. Села у телефона, посмотрела на аппарат, снова встала…

«Не надо. Не надо мне ничего. Покоя хочу. Да где же он?! Не хочу как раз покоя… Вру себе. Вру… А что же я хочу?..»

Галина Васильевна решительно вскочила со стула и, уже не раздумывая, явилась перед заведующей.

— Зоя Александровна, я все сделала. Можно уйти?

— А чай?

— Обойдусь сегодня. Ладно?

— Иди, конечно. Новостей нет? Тебе ничего не говорили?

— Нет. Ничего.

— Ну счастливо. До завтра. У тебя завтра ничего нет? Операции будут?

— Завтра? Сегодня пятница.

— Забыла совсем. Значит, до понедельника.

— Ну, пока… У меня и на понедельник пока нет ничего, нет операций.

— Что так? Ну, да ладно, бог с тобой.

В ординаторской Галина Васильевна сняла колпачок, положила его в сумку, чтоб дома постирать, накрахмалить, отгладить его, повесила в шкаф халат, взяла сумку и ушла в раздевалку.

А дальше? Дальше что делать, пока было неясно. Скорее всего, подумала она, надо пойти домой. И еще через два шага решила позвонить Титу… А там видно будет. Мысли и решения менялись с каждым следующим шагом, пока окончательно не опрокинулись лишь на себя — это самые частые раздумья человека: о себе. Чаще думают о себе косвенно, обманываясь — Галя думала впрямую:

«Ну, кому, кому, я нужна? Лично я? Должности мои жизненные нужны. Нужна как мать, жена, врач, хирург… А кому нужна я? Я?! Галя? Кому?..»

Пожалуй, в этом она не права. Человек-то не точка, занимающая место в пространстве, у него же есть какой-то смысл существования? Потому и должности его нужны. Да и нет человека без его мирских должностей. Смысл существования каждого данного человека, наверное, в этих самых его должностях. А смысл существования всего человечества?.. Что поделать — пока неизвестно.

* * *

Тит сидел в машине уже давно. Конечно, долгое ожидание, пустые размышления могут и изменить принятое раньше решение. (Впрочем, ожидание еще не было настолько длительным, чтобы Тит успел отказаться или как-то переиграть в глубине души придуманное.) Неуверенное ожидание заполнялось разными мыслями.

С одной стороны: «Вот сижу. Жду. А зачем? Что это даст? Еще одно волнение, опять заботы пустые. Надо было звонка дождаться. Или самому позвонить еще раз. Так ждать можно и час, и два, и три, и целый рабочий день. А у них рабочий день может вылиться в целую ночь или в сутки, если надо, и все за сто сорок рублей в месяц. Кто-то сказал, что им платят за сидение там в больнице, а за работу, саму работу платить отдельно надо. Ан нет… Если столько сидеть, так и за сидение им тоже не платят. Я и не знал даже им цену. И дома дел полно. У кого? У нее или у меня? И у меня тоже. Вроде бы я и свободный человек, а дел все равно много, и времени все равно не хватает. А если она захочет позвонить — телефон не ответит, нет меня дома. Бессмысленное дело я придумал… Надо что-то решить. Лучше уехать сейчас домой и работать. К чему мне лишние сложности?! Что я за дурак! Для украшения жизни нашел бы себе лучше девочку, без претензий, без сложностей, у которой еще вся жизнь впереди, которая ничего не потеряла бы от короткой вспышки, ничего в ней не успело бы сгореть… И оба через неделю забыли б про этот чуть свернувший нас в сторону от прямой дороги зигзаг, и оба через неделю покатились бы по той же ровненькой дорожке до следующей, более или менее замысловатенькой петли путейной… И опять все как было, как понятно, как укатано…»

Как говорится, обо всем можно думать двояко. Двояко обычно и думаем. Особенно если есть препятствия. И другой ход размышлений каким-то непостижимым образом одновременно и параллельно катился и переплетался с тем, первым. Но как это записать последовательной речью, непонятно. Нельзя, пожалуй, передать полностью наше мышление — слишком вычурно все получится. Но, ухватив мысль, можно ее донести… Ну пусть не совсем точно так было на самом деле:

«Ничего. Ничего. Подумаешь, не позвонил. Я еще раз позвоню. И она тоже, наверное, сидит там и себя жалеет. Муж с сыном уехали, а ей работать. Людей оперируешь, кровью харкаешь, а они в суд подают. А тут еще мужик какой-то подвернулся, жизнь ему спасли, так благодарен будь, а он выпендривается, на машине то и дело приезжает, кадрит, словно девочку.

Почему, небось думает, жизнь у меня такая печальная. Жалеет себя — не хочет ничего. Ну и жалей себя… Жалей, жалей… Да ты и меня пожалей… Ну и пусть все сложно. Ты подумай лучше, сколько нам осталось…»

* * *

Галя шла по больничному двору.

«Надо сбросить, сломить эту маету. Что случилось, не пойму никак. Неужели Заявление могло так подействовать на меня?! Или все вместе. Не первый год работаю. Не первый раз неприятности. Людей лечу — стопроцентных удач не бывает. Люди смертны. Но что-то случилось…

Неужели не найду его? А вдруг сейчас идут последние дни?.. А дальше суд… Не может быть! А после… И навсегда. Навсегда? И ни радостей, ни жизни…»

* * *

«Жалеет… Конечно, ей покой дороже. А мне? И мне покоя хочется. Столько лет покоя…

Вон, идет. Еще не кончился рабочий день. А идет уже. Куда? Может, она должна с кем встретиться? Я планы строю… Думаю о себе, о своем покое, думаю, что я хочу, стоит — не стоит, а она для себя уже все решила, идет к кому-то… Самодовольный бабуин. Какие у меня основания решать за… Она уже решила. Идет…»

Тит открыл дверцу машины со своей стороны, ступил одной ногой на землю, выдвинул левое плечо, приподнял голову над крышей машины:

— Галина Васильевна! Галя!..

— Тит! Тит Семенович! Здравствуйте! Вы что тут?!

— Вы не торопитесь?! Ты куда идешь? Садись ко мне. Можешь?

— Конечно, Конечно, могу. Не тороплюсь.

Галя села в машину. Тит взял ее руку, прикрыл своею, чуть сжал, то ли здороваясь, то ли показывая тем самым свою радость.

— Галя, давай отъедем и решим, куда тронемся.

— Ага. Не надо стоять у ворот.

За углом Тит остановил машину.

— Галя. У меня есть предложение.

— Ну? Выкладывай.

— Хочешь, поучу машину водить?

— Никогда не задумывалась. А зачем? Впрочем… Для самоутверждения разве что… Или для новых ощущений? Можно, конечно.

— Слушай, ведь у тебя все уехали, никого дома нет?..

— Откуда ты знаешь?

— Сама вчера сказала.

— Я? Когда? И не помню.

— Может, и не помнишь, но сказала. Так уехали?

— Уехали — раз сказала. Скоро приедут — на той неделе.

— Сегодня только пятница еще. Ты не дежуришь в эти дни?

— В какие?

— В субботу и воскресенье?

— Нет.

— Слушай… Только не возражай сразу…

— Уже возражаю. От такого начала.

— Нет, я серьезно. Я взял путевки в наш академический дом отдыха на эти дни. С сегодняшнего вечера. Шестьдесят километров отсюда… Там и поучимся водить?

— Шестьдесят?

Галя задавала вопросы, не имеющие ни смысла, ни значения.

А что ей было делать? Как отвечать?

Впрочем, он тоже немного нервничал экспромтом — делая несколько неожиданное и для самого себя предложение.

Все-таки не девочка.

Все-таки она оперировала.

Они договорились встретиться около ее дома в шесть часов.

Галя поехала на троллейбусе домой, а Тит срочно укатил по делам своим, за путевками, которых у него, разумеется, еще не было. Но он наверняка знал, что они у него будут — уж больно много у него знакомых было в управлении.

Дела, дела, дела! Никаких дел, Гале просто нужно было остаться одной, собраться с мыслями, на что-то решиться.

И ведь не на поездку же. Решиться!

Надо еще решиться.

Дома дел никаких. Она ходила из комнаты в комнату, из комнаты на кухню, включала и снова вырубала телевизор, подметала пол, стирала пыль и параллельно кое-какие вещи укладывала в дорожную сумку, хотя упорно продолжала уверять себя, что все еще раздумывает, что решиться никак не может, что все очень сложно, уговаривала себя не упрощать… И все-таки нет-нет да и еще что-нибудь подложит в сумочку.

То ли эта, следовательско-прокурорская оказия, свалившись на нее, подтолкнула, развязала руки, размягчила душу, породила и разрушила сомнения… Что-то породила, а что-то и разрушила. То ли Заявление породило сумятицу, которой всегда пользуется случай и порождает новое в жизни, новый поворот или только зигзаг.

Что раньше?! Чувство возникает или хватаешься, стараешься уцепиться за крепнущее новое, чтобы выбраться из ямы. Или, падая в бездну, машешь на все рукой и пытаешься при помощи «зигзага» миновать твердое дао. Или и вовсе банальное: «А! Все равно теперь…»

Что первично? Извечный вопрос мыслителей мира во все времена.

Так или иначе, в восемь часов вечера, после ужина, на площадке близ загородного Дома ученых, Тит Семенович давал уроки автовождения Галине Васильевне.

Он был терпелив и настойчив..

— Так, Начнем снова. Еще раз покажи мне третью скорость… Правильно. Переведи на задний ход… Правильно. Все. Теперь снова… Так. Включай зажигание… Так. Отожми сцепление. Поставь первую скорость. Начинай медленно подавать на газ и одновременно плавно отпускай сцепление.

Машина, чуть дернувшись, опять медленно поползла.

— Молодец. Переводи на вторую. Сцепление, сцепление!.. Молодец. Иди на второй передаче. Поворачивай, поворачивай. Выворачивай руль. Молодец. Теперь на третью…

Машина опять дернулась и заглохла.

— Ничего, Галочка, ничего. Все хорошо. Давай снова. Можешь? Не устала?

— Я-то нет, а вот ты как?

— Все в порядке. Включай зажигание… Зажигание включай!..

* * *

Степан Андреевич уже заключал обсуждение истории болезни. Он говорил, что так не может продолжаться до бесконечности, так они, все врачи больницы, ставят и себя и свое руководство в опасное положение; что недостаточные, неправильные записи приведут всех на скамью подсудимых; что уже тысячу раз говорили, просили, приказывали записывать в истории болезни каждый свой чох, и ему совершенно непонятно, почему все равно уже сделанное так трудно; записать на бумаге; что он понимает, как часто они подходили и смотрели эту больную, когда она была тяжелая, сколько они сидели, обсуждали, обдумывали, сомневались, и не понимает, почему всего этого нет в записях, лишь время от времени идут невразумительные, лаконичные, маловыразительные отметки об осмотре, и совершенно нет всех сомнений и раздумий докторов, собиравшихся вокруг больной, прежде чем они решались на новую операцию. «Мне нужны ваши мысли и сомнения, а я вижу лишь формальные отписки. Я делаю замечание заведующему отделением, оперировавшему по дежурству хирургу и лечащему врачу за небрежное оформление документации. Пусть это не играло роли в судьбе больной, вернее, не сыграло роли, но оформление должно быть на высоте. Медицина — это жизнь и смерть. А стало быть, контроль и учет всех ваших действий», — так, припечатав чеканным тезисом, он и закончил свое заключительное слово.

Степан Андреевич родом с Кавказа, и временами его детство прорывалось не всегда правильными ударениями, как бы без определенных ударений; вернее, ударения были, но на каждый слог, что и называется акцентом, собственно. Когда это было очень явно, Вадим Сергеевич прямо заходился в смехе, но поскольку это был главный врач, смех был беззвучным. Вадим Сергеевич начинал колыхаться всей массой тела, потряхивал этим тайным судорожным смехом в основном голову и верхнюю половину, не закрепленную столь основательно, прочно и массивно, как нижняя. Одновременно он отворачивался от председательского стола и обращал свой победно-иронический взгляд на окружающих врачей. Кто знал Вадима Сергеевича, понимал, что, скорее всего, это было проявлением внутренней защиты от нападок со стороны главного, формой демонстрации своего превосходства над иными, может, даже над большинством терзающих, кусающих, не понимающих его; но если копнуть еще чуть глубже, то можно разглядеть в столь странной реакции на слова начальника и некое замаскированное смущение, оправдание перед коллегами, которых он все-таки, может быть, подвел своими плохими или краткими, точнее, некачественными записями, и страх, перед возможными последствиями, и, наконец, просто неумение вести себя, невоспитанность, неприязнь ко всему непохожему на него и на его мысли.

Когда конференция закончилась и хирурги собрались у себя в ординаторской, Вадим Сергеевич дал волю своему возмущению и несогласию. Они были не поняты этой же аудиторией в официальном зале, но охотно принимались или отвергались с полным пониманием сейчас, обычной кулуарной, так сказать, конференцией «уже на лестнице…»

Он возмущался заявлением родственников в прокуратуру, он возмущался нелепым обсуждением истории болезни и поисками блох в написанном. Он говорил, что если он виноват, то пусть не блох ищут, а его преступные ошибки, что он не нуждается ни в какой благотворительности. Если он виноват — казните, если не виноват — платите ему его законные сто сорок рублей в месяц и не терзайте понапрасну нервы.

Как многие люди, мыслящие категорически и не ограничивающие свои решительные жизненные постулаты рамками какой-либо двойственности, относительности — эдакое примитивизирующее отсутствие полутонов, — он видел только две градации, две оценки любого события: да или нет, «казните или платите». Казните или награждайте — как в сказке. Некоторый налет бандитской беспомощности, когда нет в душе нормального понятия о праве, а лишь надежда каждый раз на чудесную помощь голубого волшебника.

Для врача особенно странно не замечать, что между жизнью и смертью миллионы болезней, и чуть подвигающих к смерти и сильно ограничивающих проявления жизни. Между казнью и наградой должно быть еще много и разных видов помилования, и разных видов наказания.

Зоя Александровна вздумала объяснять ему на своем начальническом языке «необходимость всестороннего выявления всех отрицательных моментов лечения и оформления медицинской документации».

— Вот и изучайте! Где я не прав? Где?! Подумаешь, не записал всех сомнений! А я и не сомневался. Благотворители.

— Вадим Сергеевич, это не благотворительность. Мы этим не занимаемся. Мы ваши доброжелатели и себе доброжелатели тоже.

Бессмысленный спор. Галина Васильевна не стала принимать в нем участия, а быстро собралась и оставила почтенное общество, заполнившее их кают-компанию, в волнах бушующего спора о роли благотворительности в нашей жизни, хотя вся ситуация, все действия, все решения и замечания не имели никакого отношения к благотворительности.

Через час у Тита дома она пересказывала ему все события дня.

— Почему у тебя слово, «благотворительность» занимает такое странное место и носит явно негативную окраску?

— К слову я не отношусь никак. А понятие для нас для всех когда-то кем-то было скомпрометировано. Нет. Просто, пожалуй, в такой тональности говорили, когда я уходила. А сейчас, наверное, по обычной манере стала теоретическую базу подводить. Создавала идеологию под случайно вырвавшиеся слова. Да? А на самом деле ведь всегда легче сказать: я не права. Наверное, хочется себе казаться правым — приятнее, но труднее. Да?

— Сложно очень. Благотворительность — хорошее душевное качество человека.

— С другой стороны, действительно, не знаю, как насчет качества, но благотворительность не учитывает никогда истинных потребностей. Одно слово — БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТЬ!

— Вот именно. Не выясняет истинных заслуг, а ТВОРИТ БЛАГО. Вы все просто забыли наш язык. Разбивать слово надо не на слоги, а по смыслу. Когда, уходя из больницы, к вам приходят больные и благодарят — они приходят и ДАРЯТ вам БЛАГО. А вы по тупости ругаетесь.

— Словесная… даже звуковая эквилибристика.

— Да нет же! Я призываю к осмыслению понятий. Пусть через звуки. На самом деле чрез смысл.

— Демагогия. А навет, подписанный — «доброжелатель»? Анонимщик добра желает, да?

— Вопрос добра вообще сложный. Никто за другого не знает, кому что добро, а что — зло. Каждый должен решать для себя, даже если ошибается. А мы, «доброжелатели», часто решаем за другого, что ему лучше и как ему жить.

— Словесная баланда. Чепуха.

— Ну и оставим это. Зато хорошо поговорили, немножко душу отвели, поерничали. Давай выпьем что-нибудь?

— Нет, нет. Я тебя прошу ничего не пить, не есть, не танцевать — у меня в душе сейчас столько грязи и неправедности, что хочется какого-то расслабления, покоя. Я потому и у тебя сейчас — одна быть не могу и общения хочу спокойного.

Может, у Тита и было что-нибудь на уме, какие-нибудь игривые поползновения в душе, но окаменевшее Галино лицо, отчаянное напряжение всего ее существа заставило его искать в своей голове иные примитивные отвлечения в рамках обычного времяпрепровождения.

— Ну хорошо, успокойся, отойди. Может, банальный чай?

— Чай? Неплохо. А если еще он и хорош, так уж совсем не банально будет. — Галя дважды тихо хмыкнула, что, наверное, обозначало иронический смех над ситуацией. — Мне бы почти не шевелясь в кресле посидеть, вытянуть ноги и тупо уставиться во что-нибудь, в ничто перед собой.

— И прекрасно. Чай будет. Ноги, уже вытянуты, включу телевизор — он перед тобой — и смотри тупо. Что может быть банальней.

Они сидели и смотрели телевизор. Молча и не шевелясь. По одной программе мелькала какая-то, ничего нового или интересного не сообщающая информация, другая программа помогала поступающим в технические вузы, и еще по одному каналу традиционный, надоевший хоккей. И все. Передачи для интеллигенции не было. Лишь для тех интеллигентов, что одолели себя комплексом неполноценности якобы слабой своей мускулатуры, уступающей будто людям физической работы. Для тех из них, которые ищут в спорте стирание разницы между двигательным и умственным трудом. Для тех, кто, лелея собственное несовершенство, следит за соревнованиями в поисках красоты, силы, и непредсказуемого результата.

Галя уставилась тупо, как и хотела, на мелькающих хоккеистов, за шайбой ей все равно уследить не удавалось, да она и не старалась — думала про свое.

Тит тоже вспоминал свою сугубо неспортивную молодость, вспоминал курьезы обязательных занятий физкультурой. Вспомнил, как под влиянием всеобщего спортивного угара и зная, что спортсменам из секций зачет ставили «автоматом», без сдачи, он тоже записался в волейбольную группу. Там его предупредили, что «ходить должно три раза в неделю, пропуски возможны только по уважительной причине, а ею может быть только болезнь, и если ее нет, а ты пропустил, следует неотвратимое исключение». Тит не пошел даже на организационное собрание.

Тит вспоминал то, что, конечно, никогда уже не повторится. Жалеть ли о том времени, усмехаться ли в душе над тем Титом, иронизировать ли над своим прошлым?.. Как бы тогда ни было, какие бы мысли ни посещали, а молодые годы были прекрасными хотя бы уже потому, что были молодыми. Была война, был голод, были ужасы, были каждый день, каждая ночь непредсказуемы много больше, чем все спортивные игры, вместе взятые, за все прожитые годы; но была молодость и все ожидалось что-то очень хорошее.

Он пришел сдавать зачет. Преподаватель принял у него все положенные движения: он залез по канату до потолка, подтянулся зачетное количество раз на перекладине, достаточно удачно перепрыгнул через коня или через козла, черт его знает, как это называлось, не очень элегантно, но все же что-то изобразил на брусьях, получив порцию усмешек от супермена-преподавателя, после чего физкультурный руководитель сказал, что зачет поставят, когда будут сданы еще и лыжные нормативы.

— Но сейчас же нет снега.

— Можно заменить бассейном. Надо проплыть сто метров любым стилем.

— Я не умею плавать.

— Какое же это будет высшее образование?! Грамотный человек должен уметь двигаться в любых условиях. С вас будут брать пример люди необразованные.

Тит молчал — он не мог найти столь же убедительного возражения.

Но комплекса неполноценности у него не развивалось. От природы он был малый сильный, но нетренированный. Он мог без подготовки на занятиях пробежать три километра, выполнив норму третьего разряда, — было и такое. Между лекциями и семинарами в коридорах института — в то время модно было тешить свою плоть силовыми развлечениями — он побеждал и справных, ловких ребят. Его не волновало, что он не сумеет подать пример своим менее образованным согражданам.

— Хорошо, — сказал преподаватель, не дождавшись ни ответных слов, ни хотя бы смущенного вида. — Можно заменить марш-броском на восемь километров.

— Это что значит?

— Это значит, что на стадионе «Трудовые резервы», позади Новодевичьего монастыря, вы должны будете сделать один круг по полю стадиона, круг по всей территории стадиона, три раза обежать вокруг монастыря и завершающий круг опять по всей территории стадиона.

— Бежать?

— Марш-бросок, я вам говорю. Вы знаете, что такое марш-бросок? Бег, перемежающийся с ходьбой, наиболее необходимый вид движения в военных условиях. Понятно? Именно поэтому мы можем заменить вам лыжи и бассейн марш-броском.

И вот с двумя товарищами Тит идет на стадион. Там находится вся кафедра физкультуры. Сдавать марш-бросок приходится ему в одиночестве. Преподаватели — как инструкторы и судьи — расставляются контрольными пунктами по всей территории стадиона и на двух углах монастыря. Засечено время — и Тит двинулся… Поле и территорию стадиона он пробежал, не переходя на шаг. За воротами стадиона он немножко прошагал, промаршировал, а потом опять сделал бросок бегом. На дороге он обогнул грузовик с кирпичом, который разгружали пятеро рабочих. Увидев бегущего в тренировочном костюме, они прекратили работу, выстроились и стали кричать ему сначала встречь, а потом и вслед:

— Давай, давай!

— Догоняют!

— Жми, парень, булка — первый приз!

— Очки уронишь!

— Впереди яма, малый!

Высказались все, каждый в меру своего воображения и доброжелательности. Если бы они еще знали его имя! Какую бы оно вызвало бурю скорее всего низкопробных острот!.. Тут были бы и разные уменьшительные варианты имени, к чему Тит привык и всегда стоически переносил, лишь с достоинством благодаря в душе своих ученых, предусмотрительных родителей. Сейчас он бежал так же невозмутимо, как и разговаривал раньше с преподавателем.

Оставив позади очередного контролера-преподавателя, улыбавшегося точно так же, как и те, у грузовика, но в отличие от них молчавшего, может быть, потому, что был один, Тит обнаружил за углом монастыря конечную остановку троллейбуса, следующего до другого угла — через две остановки отсюда. Как и полагается в военно-полевых условиях, он проявил отличную солдатскую сметливость и, не приостановив шаг-бег ни на мгновенье, подбежал к троллейбусу, сел в него и стал дожидаться, когда тот тронется. Конечная остановка — троллейбус двинулся не сразу, но тем не менее вскоре Тит уже направлялся к следующему углу монастыря и значительно комфортабельнее — сидя. На второй остановке он сошел и медленным солидным шагом двинулся по маршруту. Разглядев вдали очередного преподавателя и, чуть в стороне, своих приятелей, он снова перешел на бег. Бодрым, хорошим аллюром, совсем без одышки, пронесся мимо контрольного пункта.

— Хороший темп! — широко улыбаясь, дружелюбно крикнул преподаватель. — Можно и медленнее.

Тит вновь поравнялся с грузовиком. На этот раз рабочие рядком сидели у дороги на кирпичах и курили. Они молча проводили его взглядом, и лишь один задумчиво, но громко всхлипнул:

— Думаешь, первым придешь?

Тит не побоялся сбить дыхание и крикнул в ответ:

— Наверняка!

На втором круге ему пришлось немножко подождать троллейбуса, — у них были разные графики, но это не слишком заботило — он шел со значительным опережением своего расчетного времени, так что ребята его, которым он еще в первом круге сумел сообщить о своей рационализации, вынуждены были предупреждающе крикнуть:

— Сократись, старик! Так побьешь все мировые рекорды.

В третий раз уже было несколько машин с кирпичами и еще с какими-то досками, столбами, еще чем-то. Народу было больше, и они приветствовали бегущего. Тита, как признанного героя спортивных полей, криком, свистом, аплодисментами.

Тит того еще не знал, что это был, наверное, первый день строительства стадиона в Лужниках. Он миновал сейчас первый шаг создания громадной фабрики соревновательства, где всегда должен будет побеждать сильнейший, где будут стремиться быть сильнее всех, дальше всех, быстрее всех, и где, в конечном итоге, всегда и все будет побеждать дружба. И к тому времени, когда будет построен этот храм в Лужниках, Тит уже уедет далеко от Спаса-на-Песках, где жил он тогда, извернувшись, совсем не узнает этого веселого места и лишь сегодня вспомнит тот веселый эпизод, закончившийся для него тоже неожиданно.

В третьем круге он уверенно и в хорошем темпе проехал свои две остановки и весь оставшийся маршрут завершил в спокойном, всесокрушающем темпе супермена. А на финишной прямой он позволил себе бурный бросок на контрольного преподавателя, стоявшего с зачеткой в руках.

— Видишь, какие у тебя возможности? — удовлетворенно сказал педагог, подписывая зачет. — Чтоб явился на институтскую олимпиаду через месяц. Я записываю.

Тогда шла борьба не на жизнь, а, можно сказать, на смерть, за массовость спорта. Так и говорилось в институте: «Все на борьбу за массовый спорт».

Тит понимал, что теперь ему от участия в олимпиаде не уйти. Список будет передан в комсомольское бюро курса, утвержден, и, из-за признания его могучих возможностей кафедрой физкультуры, ему не отвертеться ни от каких соревнований.

Через месяц пришла олимпиада. Соревновались все курсы. В Измайлове собрались сотни студентов из их института. Разумеется, все преподаватели кафедры физкультуры. Пришли наставники или иначе — общественные деканы курсов. Пришли члены парткома, комитета комсомола и профкома. Прибыли и представители официальных деканатов. Среди участников мелькало и несколько известных всей стране мастеров спорта.

Лидеры курса собрали на экстренное летучее собрание всех студентов, участвующих в соревновании. Выступил член комсомольского бюро, отвечающий за физкультурные успехи:

— Товарищи! В дни борьбы за массовость спорта мы выглядим весьма бледно. Вот так. У нас нет ни одного представителя по метанию копья, диска, и толканию ядра. Лучше плохо выполнить норму, чем не выставлять никого. Мы нигде, ни в одном виде не должны получить баранку, то есть нуль присутствия. Мы тут, товарищи, посовещались и решили так, ребята. У нас много народу записано на бег. Есть у нас на курсе и мастера спорта по бегу. Так что в беге мы выглядим хорошо. Даже слишком. Мы по всем видам спорта выглядим неплохо. Но если баранка будет по какому-нибудь виду — это будет плохой показатель массовости, и мы тут же откатимся на последние места. Мы сочли тебя, Титёк, снять с бега — без тебя хорошо пробегут, и кинуть тебя на наши три прорыва.

— Ну, мастера! — потерял свою невозмутимость Тит. — Я даже не видал никогда, как это делается.

— Ты не первый будешь. Мы договорились. Посмотришь, как люди делают. Смотри внимательно. Ты выйдешь в сектор за ними.

Коллектив поддержал. Дух коллективизма возобладал и в индивидуалистической душе Тита. Он послушно пошел смотреть, «как люди делают».

Оказалось, что копье надо держать не как ручку между большим и указательным пальцами — так он себе всегда представлял теоретически, читая книги про средневековье, а должно зажать его в кулаке, как он сейчас подглядел у современного копьеметателя.

Он кидал третьим. Кинул.

Судья сказал:

— Силен, парень. Женскую норму выполнил. Есть еще две попытки.

— А баранку не запишете?

— Какая баранка? Ты же вышел.

Все, и преподаватели, и судьи, и представители общественности и администрации, понимали, почему Тит появился в секторе метания копья, — всем хотелось массовости. Это-то и спасло Тита от насмешек и улюлюканья. Хотя дешевые остроты, связанные с именем, традиционно пару раз прозвучали.

Со всеобщего согласия представителей курса Тит отказался от повторных попыток и побежал знакомиться с работой дискоболов. Как правильно говорить — кидать, бросать, метать? — он не знал. Помогала общая культура. То, что такой вид спорта существует, он, пожалуй, узнал лишь благодаря знаменитой античной скульптуре. Тит стал учиться «у людей» работе дискометов. Оказывается, недостаточно принять ту красивую, пластичную позу, которая ему была известна по статуе, оказывается, в этой позе надо еще и прокрутиться несколько раз вокруг своей оси.

Первым запустил диск чемпион института и Москвы, мастер спорта. Диск летел красиво и далеко.

Вторым вышел тоже мастер спорта, который через пару-тройку лет после этой олимпиады станет медалистом Мельбурнских олимпийских игр по метанию диска.

Он тоже далеко и красиво метнул свой снаряд.

На этот раз Тит выполнил и мужскую норму. Воодушевленный, он решился на вторую попытку, но во второй раз диск почему-то летел не прямо, а кувыркался, как подбитый самолет.

— Жми еще разок, Титёк, — крикнул ему со смехом кто-то из болельщиков.

Ядро он толкнул спокойно. Одной попытки ему хватило.

Массовость спорта на их курсе была признана хорошей.

— Опять гол! Совсем я не вижу шайбы. Ты чему, Тит, улыбаешься?

— Ушел в воспоминания о своей молодости.

— Не очень тактично, наверное, при мне вспоминать молодость свою, а?

— О, милая Галина Васильевна! Это та молодость, когда ты еще была в детском саду!

— Не такая уж меж нами разница.

— Ну в первых классах.

Они опять оба замолчали, то ли вспоминая прошедшее, то ли задумавшись о действительно непредсказуемом будущем.

— Я вижу, Галя, этот вид покоя тебя нисколько не размягчил. Или, может, ты разочарована неинтеллигентным времяпрепровождением… Вернее, слишком интеллигентным.

— Что ты имеешь в виду?

— Сапиенти сат — разумному достаточно, как говорили в Древнем Риме.

— Не поняла.

— Ну, ладно. Скажи, а чем может кончиться эта бодяга с Заявлением?

— А шут его знает. Вообще никакого преступления не было. Вроде бы сделано все, как надо. Но кто ж его, — знает, как повернется. Отправят на экспертизу… Видно будет… Что напишут… Все нормально, но всего и не предусмотришь…

— А может, надо подсуетиться? Чтоб не было неожиданностей.

— А как?

— Найти какие-нибудь знакомства. Пусть хоть посмотрят добрым глазом. Не надо ничего делать, но просто чтоб не было лишнего зла. У меня, например, есть добрый знакомый, школьный товарищ мой, который, кстати, и должен был оперировать мою язву, но «скорая» отвезла к вам и, как видишь, слава богу.

— Кто это?

— Профессор Сеньков Сергей Мартынович. Знаешь такого?

— Еще бы! Он сейчас один из главных хирургов страны, как по существу, так и формально. Большой человек в нашем мире. Девочкин дядя хотел его привезти, но тот в отъезде где-то был.

— Давай съездим к нему, поговорим.

— Зачем? Что он может? Что это даст?

— Не знаю. Но не будь ребенком. Мы не знаем, действительно не знаем, — как и что повернется. Ты не для того явилась мне в этой жизни, чтоб я смотрел на тебя такую каменную и бесчувственную.

— Бесчувственную?!

— Не бесчувственная. Ты права. Скорее сверхчувствующая. Но я хочу совсем другой чувственности.

— Мы сегодня с тобой не заиграемся словами? Как пошло с самого начала, так и идет. Перекидываемся, перекидываемся словами, и каждый раз иной смысл ищем.

— Выпей «Шерри-Бренди». Это ж только вкусно.

Галя не ответила. Он расценил как согласие — и правильно сделал.

* * *

Около самого дома Вадим Сергеевич зашел в магазин. Он должен был купить мясо, но хорошего не было, а жирную свинину он покупать не стал. Прикинув, что до прихода жены с работы еще у него есть три часа, он проехал чуть дальше, в магазин «Дары природы» и, посмотрел, какая там есть дичь. Мясо дичи дешевле, но его надо уметь приготовить. И обязательно есть сразу. Потом его не разогреешь. Вернее, разогреть-то можно, но мясо станет невкусным, почти несъедобным.

В магазине ему достался очень удачный кусок изюбра. Схватив его, он почти бегом кинулся домой, чтобы успеть приготовить добычу. Кусок был мороженый, и, не разворачивая полиэтиленовой пленки, Вадим положил мясо в раковину под струю воды — для оттаивания. Потом снял костюм, аккуратно повесил его на вешалку-плечики в шкаф, туда же галстук, рубашку скинул, надел тренировочный спортивный костюм и отправился колдовать на кухню.

Сначала он начал вымачивать мясо в уксусе, уложив его в кастрюлю, и тут же принялся чистить картошку. Затем, помыв и нарезав ее, он ссыпал все в сковородку, предварительно налив туда растительного масла, и поставил на плиту, пока не зажигая огня. Огонь под сковородкой он зажег перед самым Олиным приходом.

Теперь компот. Промыл его в дуршлаге, затем в кастрюле залил водой, насыпал сахару и поставил на огонь. Наконец на огонь был водружен и чайник с водой.

Взглянув на часы, Вадим Сергеевич несколько замедлил свою кипучую деятельность, потому что все могло оказаться готовым слишком рано, а это плохо, — когда они сядут есть, приготовленное будет уже невкусным. Торопиться надо тоже в меру, особенно если готовишь обед, а отметку должна ставить вторая половина семьи.

Вадим Сергеевич поставил будильник, чтоб не пропустить нужный момент, затем ринулся в комнату и включил телевизор. Пока телевизор нагревался, Вадим традиционно подумал, что женщины всегда очень копаются, что у них, неизвестно почему, все отнимает страшно много времени, а вот у него все горит в руках, все спорится, все быстро и хорошо получается. Так он думал уже не первый год, прибегая после работы на кухню и действительно с необычайным проворством успевая каждый раз достойно встретить жену, накормив ее вкусным обедом.

По телевизору шла, как сказали, прямая передача легкоатлетических соревнований. Почему каждый раз с такой гордостью подчеркивалось, что передача прямая, — неизвестно. Будто, если она не прямая, ее меньше или с меньшим интересом будут смотреть. Лишь бы результат был неизвестен!..

Вадим Сергеевич удобно уселся в кресло и стал внимательно следить за событиями, происходящими где-то в каком-то помещении, откуда велась прямая передача. Вадим уютно сгруппировался в кресле, посасывая пустую трубку; он не курил, но любил держать во рту эту трубочку, пока нет жены. Оля не одобряла даже игрушечный, понарошечный вид курения.

И так он сидел, смотрел, посапывал, пока не зазвонил будильник. Он тотчас вскочил и без признаков стандартного мужского сожаления, когда домашнее хозяйство отрывает от спортивных передач, снова включился в кухонную работу.

Он долго ворожил на кухне: что-то засыпал, втирал, чем-то поливал, снова втирал, шпиговал — у него был полный набор разных снадобий, которые стояли на отдельной полочке в красивых баночках и пузыречках.

Во всем должен быть порядок и определенная последовательность.

Теперь главное! Мясо завернул в серебряную (якобы — на самом деле алюминиевую) фольгу, угнездил сверкающий пакет на странном, причудливом противне, задвинул в духовку и возжег огонь.

С победным видом обратил взор на часы — все в порядке, все успевает.

Жалко, конечно, что приготовлено лишь только на сегодня. Завтра опять придется готовить. Изюбрятину нельзя оставлять на следующий день.

Поначалу он было решил обойтись без первого, но потом ему захотелось, чтоб был горячий супец. Ведь без супа, если подумать, нет настоящего семейного обеда.

Не исключено, что на это решение натолкнул его запас времени.

Вообще они с Олей не очень любили суп из пакетов, но сегодня он почему-то сделал исключение. Высыпав в кастрюлю суповой концентрат, он добавил какие-то еще продукты, приправы, масло, залил кипятком и поставил на огонь.

Все-таки образовалось окно, когда рукам делать нечего, а покинуть кухню нельзя даже для прямой передачи со стадиона, и Вадим задумался, как рациональнее использовать пустое кухонное время — не просто же следить, смотреть, нюхать, мешать и пробовать.

Он думал, решал, чем заполнить разрыв в непрерывно катящейся занятости.

И решил.

Надо приготовить кислые щи на завтра. Настоящие кислые щи всегда готовятся накануне. Они потому и называются суточными. Оля, правда, не любила, чтоб еда готовилась на несколько дней, но, вестимо, на суточные щи подобная неприязнь не распространялась — щи должны закиснуть немного и сами по себе, от времени.

Пока он возился со щами, подошло и время картошки — он и под ней запалил горелку.

Вскоре картошка скворчала, шипела, покрывалась корочкой и розовела, Вадим Сергеевич лишь время от времени перемешивал ее деревянной лопаточкой.

Потом он попробовал компот, нашел его отменным, снял с плиты и поставил на подоконник, чуть приоткрыв окно. Пусть поостынет маненько.

Много запахов смешалось на кухне. Снизу стал поддавать душок изюбрятинки. Над плитой смешивались ароматы пакетного супа и варящихся щей, куда он тоже кинул, для навара, специально подготовленный кусочек дичатинки. Неизвестно, как это будет в щах, но надо же было когда-нибудь попробовать. Метод поиска и эксперимента в кулинарии столь же правомочен, как и в любом серьезном деле. (Вот только в хирургии приходится быть с новаторством поосторожнее.) Ко всему прибавлялся от окна и запах компота.

Вадим Сергеевич уже страшно хотел есть, но держался и ждал жену. Даже не пробовал почти ничего — только компот один разочек. Нравственность его ни глоточка не позволяла съесть, коль его Оля голодная бежала домой. Он выглядывал в окно, смотрел на троллейбусную остановку — она уже опаздывала на пять минут.

По-видимому, он пропустил ее на остановке — все высматривал в окне, а она уже звонила в дверь.

Вадим бросился открывать.

— Оленька! Где же ты?! Уже все готово.

Она подставила щеку — он поцеловал. Потом она поцеловала его в щеку, потом в другую, потом в нос и, наконец, в губы. Затем вопросительным щебетом стала выяснять, что происходит в их совместном мире, что он приготовил сегодня, какие домашние заботы еще остались, и, не слушая ответы, побежала в комнату переодеваться. Очень быстро она вернулась тоже в спортивном тренировочном костюме.

Может, действительно такой костюм дома удобен? Может, действительно красиво? Наверное, к этому надо подходить, как к больному — индивидуально. Но какая же индивидуальность, когда мода! Мода стирает индивидуальность; тем она, возможно, и удобна и приятна. Тем она и способствует стройным рядам сегодняшнего, и вчерашнего, и завтрашнего человечества. Не надо обдумывать и обсуждать моду. Она без мысли. Она непонятна и необъяснима. Она дает возможность человеку быть как все, чтоб было как у всех, не чувствовать себя хуже других. Она помогает людям ощущать локоть друг друга. И она непобедима. Она, как и всё, умирает, и пустое место занимает следующая мода. Пожалуй, не пустое место занимает, а молодая мода, еще не знакомая, растет, наступает и выпирает бывшую, пусть даже еще и не дряхлую, но отжившую.

Тренировочный костюм не везде удачно подчеркивал ее формы, не везде то, что нужно, но зато удачно гармонировал с мешками на коленях Вадима. Но что делать — так у всех. Дружно — она впереди, он за ней — трогательные своей прелестной одинаковостью, они двинулись на кухню.

Насколько жизненнее и перспективнее эти двое, чем, скажем, худосочные или дородные представители семьи Форсайтов, которые тоже переодевались к обеду, тоже дружно выходили к столу парами, правда выстраиваясь не в затылок, а рядом, подавая даме руку, хотя, как и Оля с Вадимом, могли быть при этом только вдвоем.

Оля вбежала на кухню, с восторгом принюхиваясь к аппетитным ароматам. Очень хотелось есть.

— Оленька, где будем есть? На кухне или ты сегодня в комнате хочешь?

— Почему в комнате? Конечно, на кухне. Что за охота возиться в комнате! Стол накрывать, таскать туда.

— Да, конечно. Просто в комнате можно одновременно и передачу по телевизору смотреть.

— Ну, если охота возиться, давай в комнате. Все же чем это у тебя так вкусно пахнет?

— Сегодня я решил изюбра купить. Это очень вкусное мясо. Конечно, если приготовить, как надо. А есть сразу. Главное, не дать остынуть.

— Да-а. Когда-то ты это уже делал, я помню. Вкусно было.

— Все сейчас увидишь сама. Сейчас начнем. Я все рассчитал — мы успеем поесть, а потом спокойно будем смотреть «Знатоков».

— Ой, сегодня! Прекрасно, Вадичек!

Они успели поесть. Все было очень вкусно.

И сели спокойно смотреть, как знатоки ведут следствие.

Долго они еще сидели в креслах. В постель они не торопились.

* * *

Тит заехал за Галей около двенадцати часов. Она отпросилась у Зои Александровны, и они поехали в клинику к Сергею Мартыновичу.

В отличие от многих, ей лично знакомых, известных шефов-корифеев, у Сергея Мартыновича была секретарша, предмет зависти большинства именитых хирургов, не заслуживших подобную штатную единицу. (Ну, естественно, не слишком именитых. Разумеется, у кого есть целый институт, тому по штату полагается секретарша.)

Секретарша, как говорится, стояла на воротах и лишнего мяча не пропускала. Секретарша красивая и суровая. Приемная большая. Редко в клиниках можно увидеть такую большую приемную у шефа, — жалко места.

Когда Тит назвал себя, секретарша улыбкой дала понять, что Сергей Мартынович предупредил ее, и показала рукой на шкаф. Галя удивленно взглянула на Тита. Он в ответ шепнул:

— Начальство сейчас посадило себя в шкафы. Это тамбур перед кабинетом. Сейчас у всех значительных начальников так. Мода такая.

Секретарша нажала кнопку и, наклонившись к пластмассовому ящичку на столе, сообщила Сергею Мартыновичу, что к нему пришел Морев.

Тит, считалось, тоже в жизни преуспел, но такого вальяжного оформления своей значительности он не достиг. Значительность и влиятельность Сергея Мартыновича определялась не должностью, а чем-то еще; то ли характером и контингентом обращавшихся к нему, то ли характером и связями контактировавших с ним, то ли просто его характером, полученным с генами от родителей.

Далеко не всякий профессор-врач мог себе позволить и такую приемную, и весь этот чиновный антураж.

Кабинет тоже был большой.

Профессор был высок, но коренаст, волосы гладко зачесаны назад, лицо круглое, без очков. Из-под хорошо отглаженного, расстегнутого халата виднелся небесно-голубой операционный костюм. Шапочка стояла на столе.

Хозяин кабинета уже направлялся от стола к ним навстречу.

«К шкафу идет», — подумала Галина Васильевна и машинально приостановилась, оглянувшись на дверь. Изнутри дверь выглядела дверью и была вровень со всей стеной.

— Привет, Титок. Естественно, только нужда, только беда и могла тебя, ко мне привести. — Он обнял гостя и приложился своей щекой к щеке товарища. — Что, так и не управился со своей язвой?

— Сергей, познакомься, пожалуйста. Это мой спаситель, которая при помощи «скорой помощи» была вынуждена заменить тебя. Прободение было.

— Что ты говоришь?! Вы коллега, значит?

— Да. Я хирург из городской больницы, куда привезли Тита Семеновича. — Галина Васильевна явно смущалась, разговаривая с таким известным хирургом. — Вы уж извините, я по просьбе Тита Семеновича вам тогда звонила, но вас не было в городе.

— Да, мне часто приходится выезжать. Часто.

— Сергей. — Тит указующе посмотрел на Галю, — Это мой спаситель и ныне еще и моя подруга. Отнесись к ней со всей серьезностью.

— Я за. Какие разговоры. Но… отняла мой законный желудок. Да уж ладно. — Профессор снисходительно и поощрительно улыбнулся. — Так что же? Какие-нибудь у тебя, — Титёк, осложнения?

— Не у меня. У нее. И не со здоровьем…

— Ну, ну. Раз дело — давай короче. Хотя ни в чем другом я ведь не понимаю. Так сказать, ешьте но-шпу.

Тит не успел рта раскрыть, как вошел какой-то помощник Сергея, воспользовавшись требованием шефа входить без стука. Шеф говорил: «Если ко мне нельзя, я сумею оградиться от всякого».

— Чего пришел? Операцию записывать или дело есть?

— И то и другое.

— Ну говори. Вы не спешите, ребята? Я буду, отвлекаться, ладно? А с вами я хочу подольше поболтать. Ну чего?

— Сергей Мартынович, вы не подпишете ходатайство Саше Прасолову, на машину? В институте будут машины, несколько штук.

— Не подпишу. Что еще у тебя?

— Сергей Мартынович! Его же вызывают по ночам, когда он поддежуривает на дому, а ехать ему очень далеко. Он и денег подкопил.

— Конечно. На академической зарплате разъелся. Пусть бы он на врачебной подкопил.

— Сергей Мартынович, сейчас пока в институте…

— А ты чего ходатаем ходишь? Проситель должен уметь просить сам. Почему он не хочет прийти? Верно, что-то есть за ним? Чует кошка, какое-то чужое масло съела…

— Да нет, Сергей Мартынович. За другого-то всегда, легче просить, чем за себя. А для меня — он пойдет.

— Круговая порука…

— Сергей Мартынович! Просто мне легче…

— Знает свое место… Но недостаточно. Не подпишу. Его место пока в автобусе. Пусть пока поездит. Понял? Если у него есть или будет какая срочная нужда, пусть скажет — помогу. Всегда помогу, отвезу куда надо. — Он отечески улыбнулся, глядя на помощника добрым глазом, и продолжил, чуть рокоча своим бархатным голосом. — Помогу, помогу… Подвезу. Ты меня знаешь.

— Не надо помогать. Подпишите, Сергей Мартынович, подпишите лучше. Пожалуйста.

— Ха! Зачем помогать! Да затем, что помогаю Я — понял?! Могу помочь, кому хочу, кто попросит. Я всегда к вашим услугам. Всегда. Да и машин мало — их давать надо за что-то, а не так просто. Заслужи — а тогда уж покупай. Придет время — подпишу. Все! Больше дел ко мне нет? Ешьте но-шпу.

— Больше нет, Сергей Мартынович, но ведь…

— Все! Я сказал все. До свидания. Операцию разрешаю записать самим, без меня. Ешьте но-шпу.

Помощник растворился в дверях.

— Если ты такой суровый, то как же нам у тебя добра искать?

— Вы друзья со стороны, а это мои люди. С них спрос иной. Их на поводке держать надо. Со своими людьми в отношениях всегда счет должен быть. Это мои люди. А добро — всегда бескорыстно. Корыстно — зло.

— Да ты философом стал.

— Хирургия заставляет. А потом, милок, у меня здесь власть, штука трудная.

На столе мигнула лампочка, и Сергей Мартынович снял трубку.

— Алло… Слушаю вас…

…………………………………………………………………………….

— А! Привет, профессор. Как тебе в профессорах сидится?.. Или ходится?..

…………………………………………………………………………….

— Нет, Валюша, не выйдет. Это место я обещал помощнику Петра Андреевича…

…………………………………………………………………………….

— Ты же знаешь, это место не у меня под крылышком, это через рычаги надо действовать…

…………………………………………………………………………….

— Давай договоримся — первое же подобное освободившееся место я отдаю ему. Я устраиваю его туда. Идет? Но ты, дружок, тоже хорош. Торопишься. Только стал профессором, а уже кого-то пристраиваешь. Рано тебе, Валюша, рано. Еще походи, покланяйся…

……………………………………………………………………………..

— Ну и что? И мне покланяйся. Я могу, а ты нет? — Голос Сергея Мартыновича вновь приобрел бархатистость. — С ним бы пришел ко мне. Приходи, пожалуйста, приходи. И при нем попроси…

………………………………………………………………………………

— Ну, хорошо, хорошо. Жду. Будь здоров. Ешьте но-шпу и не зазнавайтесь.

Сергей Мартынович засмеялся, положил трубку и неожиданно резко встрепенулся:

— Давайте быстрей, а то не дадут поговорить.

— Сергей, а может, пойдем пообедаем где-нибудь, а то ведь так все время будет.

— Нет. Всё. Никого не пущу больше. — Он нажал на кнопку и сказал в бело-голубую коробочку: «Ко мне никого не пускать и не соединять, кроме… Понятно? — Он нажал еще одну кнопочку, и в дверях щелкнул замок. — Понял, Титя? А обедать не выйдет — я сегодня должен обедать с одним нужным деловым человеком, а там, где я обедаю, туда вас не пустят. И еще сегодня святое — сегодня баня. Там мне обязательно надо быть. Так что извините, ребята, ешьте но-шпу».

— Что это у тебя за присказка такая?

— Это вместо шипа по-змеиному. Для разрядки. Ну ладно, рассказывайте свою беду.

Рассказывать начал было Тит, но Сергей Мартыновнч, быстро сообразив, о чем идет речь, предложил Галине Васильевне продолжать кратко и по существу:

— Ты прости, Тит, но ты не понимаешь, где тут существо. Она профессионал.

Галя быстро рассказала, и уже в конце ее Повести, Сергей Мартынович, записывая основные данные событий, одновременно стал звонить куда-то по телефону. Оказалось, в бюро судебно-медицинской экспертизы. Выяснилось, что заключение эксперты уже дали. Он велел копию акта выслать ему.

— Жаль, что вы не пришли до заключения. Надо на корню все сбивать.

— Я-то думаю, ничего не будет, — осмелилась высказаться Галя. — Ведь все правильно было. Это просто несчастье.

— Несчастье. В несчастье тоже кто-то виноват бывает. Это ведь как смотреть будут — от кого Заявление, кем поддержано. Все важно. Надо всегда быть готовым ко всему. В этом основа всякого благополучия, а не только в правильности действий. Чтобы жить, надо работать и думать на два шага вперед. — Сергей Мартынович уже второй раз за беседу жизнеутверждающе рассмеялся.

— Ну и порядки у вас в медицине, Сережа.

— А у вас не так?! Дурачок. Так всюду от Луны до Марианнской впадины, от полюса до полюса. Все, что не так, — просто цвет другой имеет. Подождите минутку.

Он подошел к какой-то двери, непохожей на шкаф, но как раз она и оказалась шкафом. Видно, было, что он переодевался за открытой дверью, как за ширмой. Из-за двери время от времени выплескивались то штанина, то рукав — сначала голубые, затем темные.

Галина Васильевна сидела несколько ошарашенная, но конкретно чем, она понять не могла. Это неожиданно осветившееся солнце отражалось и от Тита, как-то и он стал выглядеть по-иному. Трудно сказать, лучше ли, светлее, ярче или хуже, чужой ли это свет (чужой, конечно), но что-то в нем сильно изменилось.

Сергей Мартынович вышел из-за двери одетый в цивильное платье и без халата. Он взял портфель-дипломат, и они все вместе направились к выходу, задержавшись на минутку возле стола секретарши:

— Ксана, ничего не нужно детям? Я сейчас буду там.

— Спасибо, Сергей Мартынович. Разве что бананы будут. Или вот помидоры если… Томочка их очень любит. Если не трудно, Сергей Мартынович.

— О чем говоришь?! Дети же. Да! Где список кандидатов в. Совет? Не отослала? Ну-ка дай. Так… Так. Я передумал. Вот. Видишь? Вычеркни. Не заслужил еще. Пусть послужит. Я подумал… Убери.

Уже при выходе из приемной его чуть не толкнул доктор, выскочивший из дверей.

— Ты что?! На стадионе? Или в больнице?!

— Извините, Сергей Мартынович. Я!..

— Что еще?

— Вообще-то ерунда; но волынка и суета. Как всегда.

— Ничего не понимаю. Что?! Ты можешь не по-турецки разговаривать?

— Бабушка в травме умерла. Перелом — голова закружилась, давление высокое, упала. Оформлена как болезнь и перелом от болезни.

— Ну. Ну и что? Не понимаю.

— Так у нас вскрытие, а патанатомы говорят, что это судебное вскрытие, так как причина травмы точно неизвестна, а у нее перелом основания черепа.

— Ну, и в чем дело? Пусть вскрывают как хотят.

— Когда принимали ее, травму не считали результатом насилия, и в милицию не сообщили, а они теперь постановление на судебное вскрытие не дают. Бабку ни вскрыть, ни похоронить не можем. Бегаю от телефона к телефону, от одной инстанции к другой… И ничего.

— Дурни вы все-таки. Беспомощные дурни. Ну ничего сами не умеете. Для вскрытия вам и то нужен блат.

Сергей Мартынович вернулся, набрал номер, поговорил с каким-то Василием Ильичом.

— А теперь звони начальнику нашего отделения. Все сделает. Ну ни шагу без меня не можете.

И наконец они вышли из приемной. Сергей Мартынович шел явно чем-то довольный.

— Ну, Тит, договорились? Договорились, ребята? Вас не подвезти? Вам куда?

— Спасибо, Сергей. Я с машиной. Доедем.

— Ну, вот видишь. И машина есть. А ты не волнуйся, Галя. Как бы что ни шло, сколько бы нервов ни уходило — все будет в порядке. Слово даю.

* * *

А в больнице еще продолжался рабочий день.

Позвонили из прокуратуры главному врачу и вызвали к следователю Вадима Сергеевича.

Но он стал прежде всего шуметь и сопротивляться. Чему? Вадим Сергеевич кричал, митинговал, обращался к коллегам и стенам ординаторской. Он говорил, что день у него уже распределен по часам, что он не может бежать невесть куда по первому кличу, что должны заранее его предупредить, что это не демократично, не конституционно, что он не намерен, не позволит, не хочет…

Зоя Александровна оборвала его патетические восклицания и беспричинные наскоки на окружающих:

— Не ори, Вадим. Вот телефон следователя — позвони, скажи, что не можешь. Скажи все это ему, а не нам.

— И позвоню.

— И звони. Звони сейчас.

— Конечно! Что это за безобразие! Я им что? Мальчик?! Я им все объясню. — Он схватил трубку и с яростью стал набирать номер.

— Здравствуйте. Мне нужен… следователь.

………………………………………………………………………

— Я доктор из больницы. Вы меня вызывали на сегодня?..

………………………………………………………………………

— Мне только сейчас сказали, а я не…

………………………………………………………………………

— Завтра? А когда?..

………………………………………………………………………

— Могу…

………………………………………………………………………

— А когда сейчас?..

………………………………………………………………………

— Прямо сейчас?..

………………………………………………………………………

— Хорошо. Тогда я прямо сейчас выхожу.

— Ну, вот видишь, Вадим. И не надо было кричать. Все в порядке?

— Завтра утром! Видали! А у меня завтра операция. Лучше я сейчас.

— Ну и правильно.

А назавтра утром, перед конференцией, Вадим Сергеевич возбужденно, с героическим выражением лица рассказывал коллегам, как прошла первая встреча представителя больничной команды с охраняющими порядок закон. Ему казалось, что он всех там поставил на место, все всем объяснил, разрешил все проблемы.

Он рассказал, как явился в прокуратуру, появился в комнате номер семь, где сидели по углам за столиками три следователя, как он представился и один из них привстал, поздоровался, предложил сесть и сказал, что задаст несколько вопросов после того, как Вадим Сергеевич ознакомится с Заявлением.

— Я прочитал, и он мне дал в руки обе истории болезни — первого поступления и второго. И стал задавать какие-то несущественные вопросы. Не про то, совсем не про то, что волнует нас. Его почему-то больше всего интересовало, что я назначил консультацию гинеколога в первый же день при втором поступлении. Я ему и ответил: «Ну, назначил». А он говорит, и заведующая наутро подтвердила необходимость консультации. А я ему: «Ну, подтвердила». А он говорит, почему же гинеколог был лишь через три дня. Вот я и пытался втолковать, что значения для дела это не имело никакого. Чистая формальность. Все назначения были правильны и всеми потом подтверждены. И заболевание уже шло по хирургическому типу, и никакой гинеколог для дела был не нужен. Лишь для порядка. Я сказал: «Назначения были правильны, так что все в порядке». А он говорит, что раз девочка умерла, значит, непорядок. Как будто гинеколог мог предупредить смерть. Я объяснил, что все осложнения уже были чисто хирургическими. А он мне про историю болезни, про вскрытие, что источник всего был гинекологический. Ну и что — пусть толчок оттуда. Это уже сейчас не важно. Ведь мы…

— Вадим, ты нам не объясняй медицинскую сторону. Мы понимаем. Рассказывай, как было и что говорилось.

— Я и рассказываю. И им рассказал, что лечение с самого начала было правильным, что все последующие добавления были связаны с новыми симптомами, а не с ошибочным ведением больной. А он все равно талдычит: почему не был гинеколог, почему не был гинеколог сразу. Может, говорит, это халатность лечащего врача — это уже на Галину катит бочку. А я ему сразу: «Вы халатность нам не шейте». Он сразу по-другому стал. Говорит: «Мы вам ничего не шьем, мы ищем истину. Нам совершенно не нужно обрекать вас на какие-то лишние, несправедливые неприятности». То-то, сказал я ему…

— Ему?

— Ну, себе сказал. Я ему сказал, чтоб он не забывал, что халатность — это уже статья. Я-то ведь понимаю, знаю. А он опять про свое: «Отбросьте это слово, если оно вам не нравится, говорит, но объясните, почему не пришел гинеколог». А как я могу объяснить? Работы у них до черта, может, не успели, срочности-то не было. Чистая формальность…

— Ты им так сказал или опять объясняешь нам? Мы знаем.

— Ему сказал. Конечно, сказал ему. Потому как он привязался к тому, что я ночью сделал это назначение. Я сразу оборвал: «Не ночью, а вечером». Согласился. Но сказал: «Значит, нужда была сильная, да и заведующая утром подтвердила». И дался им этот гинеколог! Я опять объясняю, что нужда чисто формальная, что гинеколог потом написал, и показал ему в истории болезни запись: «С лечением согласен». А он опять за свое: «Показываете для формы, нуждаетесь для формы, а результат-то плачевный. Почему не было гинеколога сразу?» И все тут. А как он сразу придет? Я сказал, что гинекологи у нас по ночам не дежурят. А он ухватился, что я раньше говорил «по вечерам». Как будто не одно и то же. Для дежурства что вечер, что ночь…

— Про дежурство мы знаем. Ты б ему еще и про оплату дежурств за ночь объяснил.

— Не спрашивал. А если б, говорит, вам позарез гинеколог нужен? Я ему сказал, что для «позарез» нам гинеколог не нужен, мы и сами можем. Но он без юмора, не понял шутки. Ну, я тогда сказал, что, если нужно, и из дома вызовем. А почему утром не был, как я могу объяснить, почему не был. Не могу же я… Да и смысла особого не было. И он закончил тогда. Сказал, что есть ли смысл — это теперь они будут решать, а лишних неприятностей они нам не хотят, что они просто нас выручают. Ну то-то, сказал опять я. Другой разговор. На том и кончилось. Все правильно. Подписал протокол допроса.

Что было дальше, Вадим Сергеевич не рассказывал. Дальше все уже никому не интересно. Дальше он кинулся в магазин. Для длительной готовки времени уже не хватало. Пришлось в магазине «Кулинария» при ресторане купить два антрекота, пожарить которые дело десяти минут, и к Олиному приходу он создал дивный обед.

Не рассказывать же им все это, — решил про себя Вадим Сергеевич. Не рассказывать же им все свои расчеты и сомнения. Во-первых, что были антрекоты — явное везение. А если бы их не было? Не рассказывать же им, что антрекот стоит тридцать семь копеек штука, и если он будет так роскошествовать каждый день, то им только на одно мясо понадобится двадцать два рубля двадцать копеек в месяц, то есть шестая часть месячного оклада его. Не рассказывать же им, что главное — он успел управиться и к обычному времени был вкусный обед.

Главное, что он всегда все успевает.

* * *

Сергей Мартынович сел за руль, включил зажигание, машина заурчала, и он откинулся в ожидании, пока разогреется мотор. «Где-то я читал, что разогревать машину и не надо, она лучше разогревается на ходу. В какой-то стране даже штрафуют, если на одном месте долго двигатель гоняешь. Может, их климат и позволяет, а я лучше погрею. Что у них можно — то у нас не годится. Если б у них такой случай, — вполне можно было в суд пустить для разбора. Адвокат бы занялся, ну, в крайнем случае, штраф там или какая компенсация, шут их знает, чем они расплачиваются. А у нас — так судимость, срок, пусть даже условный. Если виноват. Или оправдание. Ничего между нет. Ведь действительно не виноваты, а человек-то умер. Меру вины должна медицинская корпорация решать. Я, например. Не нам порядки менять. Да и у нас, впрочем, тоже… Она-то ко мне обратилась, как к представителю корпорации, как к главе. Конечно, я в каком-то смысле глава корпорации — пусть и не выбранный. Куда они без меня…»

Сергей Мартынович перевел скорость и, нажимая на газ, плавно отпустил педаль сцепления. Машина легонько стронулась. Он всегда в первый момент удивлялся: «Смотри-ка, пошла». Он ехал быстро, автоматически, следя за светофорами, знаками и всеми перипетиями дороги, «Конечно, глава. Должен же кто-нибудь быть головой, даже если формально такой должности и нет. И выручать я их должен, и бить. Когда надо — продвигать, когда надо — придерживать и всегда в узде держать. Да, да. Продвигать, поощрять, придерживать. Чтобы им помогать, развивать хирургию в клинике, порядок элементарный сохранять, надо быть решительным, жестким. В каком-то смысле и деспотом даже, на первый взгляд. И держать я их должен чем-то, как говорится, за цугундер, чтобы им же потом помочь. Когда нужда будет во мне. Помочь в тяжелой ситуации. Надо, чтобы слушались все, а чтоб реально слушались, должны быть зависимы. Прямого официального подчинения недостаточно. Я ведь даже уволить просто по желанию не могу. И суд может защитить их. Конечно, до этого дело не дойдет — ведь в хирургии не поработаешь, если конфликты так далеко заходят. Значит, надо держать их на привязи неофициально, как-то иначе. Вот сегодня, например, — машину захотел. Очень хорошо, что чего-то захотел, хорошо, что есть желания. Я помогу. Он знает, что только я могу ему помочь. И он ждать будет, просить будет. И через других, и сам придет. И я в конце концов помогу. Он знает. Иначе зачем тянуть, зачем отказывать. А вчера я был прав. Вижу, он неправильно действует, хоть для жизни не опасно, но явно неправильно. Можно было, конечно, задержать его действия, приостановить; а можно промолчать… Подталкивать, конечно, не надо, а молча смотреть и наблюдать можно. Когда же свершится и будет сделано неправильно — вызвать и объяснить. Объяснить — да и стукнуть легонько. Лучше даже не ударить, а подождать… Вернее, ждать будет он… Я-то уже дождался. Правильно я вчера ничего не сказал… Ха! „Я его не встревожил ничуть“. Эта неправильность его — теперь узда ему. Он взнуздан, а я держу. Все они у меня… Всем я могу помочь. У меня, конечно, нет возможностей очень сильно варьировать наказаниями, помощью… К сожалению, у меня нет возможностей для оттенков. Как у тиранов, есть только две краски, два решения — помилование или казнь. Да-а. Это, разумеется, моя слабость. Если подумать, я действительно деспотичен с ними, но для их же пользы. Кто, кроме меня, может им помочь. Вот ведь Тит привез ко мне эту, свою… Не куда-нибудь… И я буду стараться помочь. А она совсем из другой больницы, да и Титёк совсем из другой епархии, совсем к нашей жизни отношения не имеет. Но о силе моей и значительности будут теперь говорить и в их кругах, не только у нас. Вот тебе и деспот, тиран. У деспотов всегда складываются хорошие отношения с людьми. Потому что эти отношения основаны на реальной силе, а не на пустой болтовне и пустых пожеланиях. Если я хочу — я могу. Не надо хотеть, коль не можешь. А у тех, кто только играет в деспота, лишь хочет казаться тираном, — у них только на крике все, на нервах — всегда конфликт, всегда плохие отношения с людьми, и никогда не известно, что ему строят за его спиной. Крик — это не сила. У меня все бесконфликтно. Я и шучу с ними постоянно, и они смеются, радуются… А она симпатичная, эта докторша. Надо бы пойти, пожалуй, с ними пообедать и впрямь. Я всегда могу ей понадобиться. Я для нее все, а Тит только мелькание по периферии жизни… Ее жизни. И все надо считать. Думают, легко быть таким руководителем, а голова в постоянном напряжении. И что за твоей спиной говорят — неизвестно. На похоронах-то наговорят много. Сейчас бы сказали. Надо все хорошее говорить, пока мы живы. Собрать бы будущие панихидные речи в один сборник и назвать книжечку: „Пока мы живы“. Нет „Пока он жив“. Или — „Пока я жив“… Голова в постоянном напряжении: что про меня говорят? Или — что думают? Нет — лучше знать, что говорят. Надо знать. Ни минуты покоя. Вот сейчас еду расслабленный, вроде бы и думаю абстрактно, ни про что, а сам все считаю, считаю… На самом деле все время считаю. Ни минуты покоя. Надоело… Ох, как все надоело… К черту! Хоть бы оборвать как-нибудь эту круговерть. А то все катится, катится по инерции. Катится, катится под уклон. До самой набережной идет уклон без единого светофора и перекрестка. Вот так бы прямо, прямо… Не налево, как дорога идет, а прямо. И все. И кончается всяческая суета, счет, тиранство, помощь… Речи хвалебные только… На парапете стрела — только налево. Ну-ка скорость… Газу… Во! Побольше… Парапет ближе… Яснее решетка. Парапет летит. Ближе. Устал. Надоело… Решетка здесь ажурная. Красивая. Нет на речке льда. Узорная решетка… Завитки чугунные. Быстро. Близко. Ближе… Решетка… Вот…

Та-ак. Налево. Хорошо повернул. Аж колеса визжали. Когда не скользко, так можно. Надо бы пойти с ними пообедать. Как я с ними договорился? Они, что ли, позвонят?.. Найдутся. Да ничего им не сделают. Обойдется все и так. Позвоню, конечно. Информацию хоть соберу. И для разговора надо. Да и мало ли что она там сейчас рассказывает. Объективочка нужна, а то наешься но-шпы. Все зависит от точки отсчета…»

Дорогая Маришка!

Получила кучу твоих писем и только сейчас собралась ответить.

Приветы тебе передают все наши девчонки, которые никуда, как и я, не уехали. Все здесь, все на месте. Мы все рады, что ты поправляешься. Может, на поправку домой приедешь? Тогда обо всем наговоримся. А у нас кто учится, кто работает. Люська, Светка и Маринка Щеглова замуж вышли, а Светка недавно уже мальчика родила. Ему три месяца, очень хорошенький, но это ты, наверное, знаешь, ведь она при тебе беременная была.

У меня сейчас тоже студент есть из нашего педагогического института, только на физмате учится. Они все там такие умные, приедешь — познакомлю. Он тебе, наверное, понравится. Ты, может, сейчас привыкла к взрослым? Мы с ним на лыжах катаемся. Помнишь, как мы ходили на каток, а сейчас не ходим.

Твоих родителей я тоже давно не видела и ничего про них не слыхала. Моего парня зовут Слава. Вячеслав. Нравится?

Жду тебя очень и сколько тебе расскажу про все!

А писать не получается. Мало практики для писем. Я тебя целую. Поправляйся быстрей.

Твоя Алена.

Тит довез Галю до вокзала и уехал по своим делам.

Какой-то камень повис у нее на душе, и в ожидании поезда она стала слоняться по вокзалу, пытаясь разобраться в своих ощущениях, понять их. Много за последнее время легло камней в ее душу. Все было зыбко, неопределенно, на уровне «-то, — либо, — нибудь». И все же сейчас обозначилась новая тяжесть, которую и старалась Галя постичь. Сейчас, сегодня появилось что-то новое, что-то конкретное, определенное. Но что? Несколько притихла следственная эпопея — один раз вызвали Вадима и с тех пор никого — молчат. И у них все молчали, старались молчать, поверхностное бурление чуть поутихло, хотя все понимали, что тишь эта до следующего вызова кого-нибудь в прокуратуру. Но словесное забвение, пусть пока еще кратковременное, все ж создавало иллюзию вдруг наступившего благополучия. И от этого кажущегося благополучия судебный камень становился чуть-чуть, на самую малость, самую чуточку полегче и чуть-чуть, на самую малость приподымался со дна ее души.

Нет — не этот камень. Сегодняшний камень лег и лежит прочно. Прочно и непонятно.

Галя стала вспоминать весь день заново. И вдруг поняла, нашла камень, нашла новый навалившийся груз. Показалось ей, что нашла.

Утром сегодня Галя пришла на работу, пошла в свои палаты и вдруг на столе у сестры увидела письмо, пришедшее на имя Марины. И как валом окатило ее снова. Не следствие, не прокуратура обрушили тотчас на нее свои потоки, а само событие, смерть Марины, вновь со всей силой всплыло и окружило ее почти вещественно. И снова она увидела перед собой девочку, стать ее, глаза, волосы, родителей ее. Она отчетливо, будто въявь, увидела ее на перевязках, увидела ее раны. Собственным телом ощутила ее терпеливость, выносливость.

Галина Васильевна взяла письмо, чтобы закинуть куда-нибудь подальше, в ящик рабочего стола, в глубину, на дно, — некому читать, и родителям нечего отсылать, нечего душу травить. Но вдруг там что-то важное… И она решила, что до дна должна испить чашу сию и прочесть письмо, хотя почему письмо к Марине должно быть содержимым чаши сей, объяснить, наверное, нельзя, да и не надо. Она разумно решила, что коль скоро адресата не существует, то и нет ничего безнравственного в том, что письмо будет прочтено ею. Тем более что Галина Васильевна отнеслась к прочтению Марининого письма как к епитимье. В конце концов, публикуют же переписку умерших и при этом не обсуждают, нравственно ли читать то, что предназначено иным, покуда живым еще, окружающим.

«Глупое умствование», — решила она и прочла письмо.

А там ничего. Пустое письмо подруги, коряво написанное, ни о чем. Все письмо направлено в жизнь, в ближайшее будущее. Письмо о молодости к молодости.

А все уже в прошлом. Лишь новая волна тоски прокатилась в душе Галины Васильевны.

Это! Это новая тяжесть свалилась на Галю!.. Иль обновилась старая!

Нет. Не этот камень повис сейчас, только что, на шее у нее. Что-то еще.

Галя еще раз посмотрела на вокзальное информационное табло, где по-прежнему сообщалось об опоздании поезда на сорок минут. Еще двадцать минут.

И эта история с Титом.

Галя даже со слов своих приятельниц, даже понаслышке, никогда не относилась легко к таким приключениям. Она и не гордилась по-чистоплюйски своим отношением к подобным искривлениям скучной равномерности, она и не осуждала других. Просто она была такая. Как видно, думала, что такая. Вот и попала в положение, при котором не знаешь, как себя вести, чувствуешь себя преступницей, хотя никакой гадости не позволяла и никакой радости пока не получала. Впрочем, радость была — радость прекрасного человеческого общения.

Все так по-человечески, а не хорошо.

Предательство? Нет, не чувствовала она себя предателем.

«Обман. Жизнь в обмане, в фальши, жизнь без чувства собственного достоинства. Что-то надо скрывать, недоговаривать, придумывать, умалчивать. Думаешь одно, хочешь сказать другое — говоришь совсем иное. И уже не понимаешь, где в твоей душе дно, а где поверхность. Постепенно прекращаешь понимать, как оно есть на самом деле. Все время надо держать в голове то, что лучше забыть. Надо свою память загружать мусором. Даже не мусор — несуществующая пыль, видимая только в луче света; а надо помнить, чтоб не запутаться, чтоб всегда говорить одинаково. Нет, в этом месте всегда так, а в этом месте — всегда наоборот. И в результате основное ощущение: унижение. Унижаешь себя и неминуемо унижаешь всех вокруг. Такова природа унижений. Такова природа человека — очень не любит человек быть хуже других, так хочется всех вокруг подравнять, коль сам опустился. И в результате вспышка, срыв, хамство, постоянный невроз…»

Про что это все?.. Запуталась.

Да, не этот камень возмутил только что круги на поверхности ее души и улегся там на дне.

До прихода поезда оставалось еще десять минут. Пора, пожалуй, двигаться к платформе.

И тут Галя увидела их, идущих по залу и с растерянностью озирающихся — мама же должна быть. Не может мама не прийти. Такого никогда не было.

Галя бросилась к ним.

— Андрюша! Володя! Поезда же еще нет.

И вдруг как осветило внутри: новая тяжесть стала ясной и понятной:

«Нехорошо. Боже, как нехорошо. Нехорошо, что встречать Володю и Андрея привез Тит. И в этом тоже унижение. Для всех унижение. Зачем я это? Их вот унизила — чужой мужик привез встречать. Его унизила — привез меня встречать других, которые преграда для него. Себя унизила сплошным обманом. И в результате поезд прозевала. Так и должно, наверное, быть…»

Так часто бывает — совсем маленькая капелька сразу и резко превышает возможности большого ведра.

Галя подбежала к ним в растерянности.

А растерянность-то отчего? От всего, наверное.

И снова посмотрела на табло: до прихода поезда оставалось пять минут.

— Вы что же, не на поезде? — Галя слишком бурно обнимала и целовала сына и при этом показывала мужу рукой на табло.

— Почему? На поезде, — Владимир Павлович посмотрел на табло и рассмеялся. — Век электроники.

— Что, что? — Андрей увидел и понял, почему смеялся отец, почему запуталась мать. — Электроника! — он искренне и бурно, по-детски засмеялся.

Все смеялись. Смех — прекрасная ширма.

Галя упорно и настойчиво продолжала обнимать Андрея и, по-видимому, просто не знала, как перейти к встрече с Володей. И затянула. И совсем уже не знала, как вести себя дальше. Бывает иногда на собраниях, когда предлагают почтить память вставанием — стоит чуть задержаться с предложением снова сесть, и сразу возникает неловкость. И в этой встрече возникла неловкость. Особенно для Гали — она-то знала истинную причину. Мужчины же были чисты — они и не заметили неловкости. А затем проблема смены материнских объятий на объятия любящей жены снялась сама собой, благодаря обычной спасительной деликатной детской бестактности: Андрей стал теребить мать и, не дав ей толком поздороваться с отцом, засыпал ее лавинным обвалом восторженных рассказов о своих горных подвигах. Отец иронически похмыкивал, комментировал. Галя внимательно слушала и думала, что напрасно она приехала на вокзал с Титом; а потом, продолжая так же внимательно слушать и задавая якобы восторженные вопросы, спасительно стала думать, почему же Володя, знавший об их больничной трагедии, обо всех переживаниях, связанных с девочкой, даже больше, чем было на самом деле, почему же Володя не спрашивает об этом главном событии.

И он не спросил, и она не сказала, и зрела праведная обида в душе ее, понемногу растворяя лежащий на дне последний сегодняшний камень.

Он, как говорится, подставил — она, механически, еще не думая, внутри, тихо воспользовалась. Появился повод обидеться — она чуть уменьшила свою вину.

* * *

Солнечный луч пробивался сквозь плотную штору на окне. В ординаторской неожиданно повесили новые тяжелые портьеры. Откуда и почему они вдруг появились в больнице? Может быть, в конце года оставались какие-нибудь неиспользованные деньги? А может, и не поэтому, но в хирургическом отделении, где так боятся лишней пыли, появились эти собиратели, конденсаторы, накопители и хранители пыли из красивой плотной ткани. Впрочем, если учесть больничный дефицит на санитарок — уборщиц, то, может, лучше пыль, лежащая на шторах, чем парящая в воздухе.

На улице яркое весеннее солнце, и окна плотно задвинуты шторами, чтобы наступающие сезонные изменения в погоде не тревожили и не отвлекали врачей.

За столом сидел Вадим Сергеевич в излюбленной позе супермена, проглотившего аршин. Лицо его, как всегда, выражало решимость дать немедленный отпор, откуда бы ни возникло, ни двинулось на него наступление. Поскольку никто не наступал, то порой отпор возникал без явного повода и по непонятному адресу, что в таких случаях, естественно, пугало коллег и начальников, если последние, конечно, не были слишком влиятельными. Причем влиятельность начальника определялась для Вадима Сергеевича не должностью, а тем положением в иерархии, которое он каждый раз сам выстраивал по своему разумению. Может случиться так, что сейчас для него важнее заведующий отделением, и он согнется перед ним, а более весомый начальник — главный врач — как раз и окажется объектом его отпора, похожего скорее на неспровоцированное нападение, даже, скажем, агрессию. Может, он исходит из суворовского принципа: «Лучшая оборона — нападение». Но от кого обороняется он, когда те не знают еще, за что и нападать? А в другой раз, ползком отступив от высшей администрации, он начнет шумно и некорректно учить жить и работать своего заведующего. Оружие всегда наготове, а уж куда повернуть его, подскажут обстоятельства и его внутреннее состояние.

Вот и сейчас он сидел с напряженным лицом, строго поводя ищущими глазами по сторонам, и по привычке рьяно крутил свои призлащенные очки, которые бешено сверкали, попадая в луч солнца из золота и пыли.

Операционная сестра пыталась выпросить у него направления в лабораторию для исследования вырезанных аппендиксов. Он же, перебив ее и не дослушав просьбы до конца, выговаривал, чтоб она не вмешивалась не в свое дело, что рабочий день еще не кончился, и у него есть еще время для сдачи всяких бумажек, что он всегда все делает вовремя, что нечего ходить за ним по пятам, что после операции хирург может сидеть и ни о чем не думать, приводя в порядок себя и свои нервы.

С большим трудом сестре удалось прорваться сквозь поток его выговоров и замечаний со своей правотой и объяснить ему, что речь идет о вчерашних аппендиксах, которые еще утром надо было отправить в лабораторию, а из-за отсутствия направлений это до сих пор не сделано.

Вот тогда он утих и спокойно промолвил, что так и надо было сказать ему сразу, а не кричать и трещать про права и обязанности.

Все в ординаторской засмеялись, а он молча заполнил бланки и отдал сестре.

— Мне сто раз говорили, что вы иногда уж слишком заходитесь, Вадим Сергеевич, — сказал ему с тихой улыбкой Анатолий Петрович, — но воочию увидел первый раз.

— Лучше сто раз услышать, чтоб потом один раз увидеть. Теперь запомните и научитесь навсегда.

— Чему? Сказали бы мне, и я б давно написал. Мы же вместе с вами делали.

— Анатолий, вы тем самым получили урок. Самому надо писать их без напоминания. Чтоб не подвести вас, я вынужден был говорить резко. Слушай, Анатолий, я предлагаю всем врачам скинуться в зарплату и купить по дешевке в комиссионке телевизор в ординаторскую.

— Смотрите сами. Я человек новый. Только зачем?

— На дежурстве хорошо. Когда нечего делать.

— Предложите. Может, согласятся.

Вадим Сергеевич поднялся, обошел столы и раздернул шторы.

— Купили это идиотство, только пыль разводить. Лучше бы телевизор.

Галина Васильевна, которая сидела молча и, по-видимому, думала о чем-то своем и, судя по лицу, наверное, о чем-то затаенном, неожиданно отреагировала:

— Шторы идут как мягкий инвентарь, а телевизоры совсем по другой статье. Может, эта статья уже полностью исчерпана.

— А телевизор — какой инвентарь?

— Кто его знает. Может, твердый, а может, аппаратура. — Галина Васильевна улыбнулась. — Но я б ничего не покупала. Что-нибудь для дела, еще куда ни шло. Или для нашего удобства. А так… Потеря денег это все.

Вошла Зоя Александровна, и Вадим Сергеевич ничего не ответил, а застыл, молча посмотрел на начальницу и снова еще более ретиво завертел очками.

Кто его знает, на какой ступеньке стоит сегодня в его иерархии заведующая? Как поведет он себя?

Но заведующая тоже молча прошла в самую глубину комнаты, подсела к Галине Васильевне и о чем-то тихо с ней заговорила. Это не шеф отделения пришел, а пришла Зоя к своей подруге Гале.

Вадим Сергеевич, то ли ожидая выговора от начальника за несданные направления, то ли просто желая что-то сообщить обществу, шумно заговорил, отчаянно заполняя пустое пространство ординаторской звуковыми колебаниями. Он что-то выговаривал врачам, потом снова стал обсуждать проблему штор и телевизора, при этом абсолютно игнорируя присутствие начальства; но и Зоя Александровна внимания на него не обращала, продолжая полушепотом вести с Галей какие-то свои, может быть, сугубо бытовые, разговоры.

Наконец Вадим Сергеевич прекратил словоизвержение, приостановил верчение своих очков и сам обратился к заведующей:

— Да! Зоя Александровна, совсем забыл. Вчера встретил Сашу Кочергина из райздрава. Знаете?

— Что знаю? Сашу знаю.

— Завтра должны прийти проверять всю нашу документацию в связи с нашими делами. Хотя какое это имеет отношение?..

— Кочергин?! Надо ж главного предупредить. Проверьте все истории болезней. Галина, возьми прогляди свои. Чтоб все было в порядке. А я в контору пойду. Что ж вы, Вадим, раньше не сказали?

Зоя Александровна быстро вышла из ординаторской, а Галина Васильевна взяла из шкафа папку с бумагами и положила к себе на стол.

— Вадим, а вы проверили свои истории?

— Нет еще.

— Так вы же знали. Что ж с утра не занялись? Толя, и вы посмотрите.

Вадим Сергеевич вновь состроил стены и приобрел вид неприступной крепости.

— Пусть придут. Я им все объясню.

— Вы-то им объясните, но Зою подводить не надо.

— Тоже секрет устроили. «Только никому не говори», — предупреждает еще.

По-видимому, Вадим Сергеевич хотел всем растолковать, что он принес в больницу чужую тайну, что он сломал неожиданность, приготовленную высшим начальством, но поскольку тайна чужая, он не мог решиться сразу, с утра ее всем раскрыть и все же наконец сказал, чем сильно улучшил положение врачей и отделения. Он снова смотрел на всех крепостью, крепостью героической, уже свершившей свой поступок.

— Это-то вам спасибо, но должна сказать, когда вы сообщаете чужую тайну, не следует сообщать всем источник вашего знания. Вы ж его можете подвести.

— Ну, это уж его проблема.

— Не надо было так говорить, наверное, — тихо утвердила еще раз Галина Васильевна и принялась за свои папки. Все молчали.

Галина Васильевна закончила, сложила свои истории, положила их в шкаф, встала и двинулась к двери.

Стоя в открытой двери, как в раме, она полуобернулась и сказала:

— Ох, не думаете вы о будущем, Вадим.

— Каком будущем? — спросил, вернее крикнул он уже закрытой двери.

Как странно. С одной стороны, можно ли, говоря о будущем, спрашивать: «Какое?» С другой стороны, нельзя не понимать, что имеет в виду собеседник, когда говорит: «Думай о будущем».

Вадим Сергеевич посмотрел на Анатолия, и тот ответил:

— О всяком, наверное. На два шага вперед.

— То есть?

— Откуда я знаю, Вадим Сергеевич. У нее спросите.

Опять телефонный звонок. Анатолий снял трубку, спросил, выслушал и пошел к дверям.

— Галину Васильевну просят.

Галя говорила кратко.

— Я слушаю.

Пауза. Слушает.

— Хорошо.

Пауза. Выслушала. Положила трубку.

— Завтра в прокуратуру вызывают.

* * *

— Мам, а чего ты грустная?

— На работе неприятности.

— А что?

— Ты не поймешь, сынок.

— Почему не пойму? Все вы говорите: не поймете, не поймете, а может, кое-что больше вашего понимаем.

— Что ты обобщаешь? «Все вы, мы, больше вашего…» Ты говори лишь за себя и за меня, когда со мной разговариваешь.

— Вот я и говорю — я, может, побольше твоего понимаю. Только не рассказываю.

«Этого мне еще не хватало», — подумала Галина Васильевна, но ответила, естественно, по-другому:

— Побольше не можешь, хотя бы потому, что я книг читала раз в сто больше тебя.

— А папа говорит, что знания еще не дают мудрости. Значит, читать…

— Видишь, сынок, тем самым ты и показываешь, что до мудрости тебе далеко. Знания все равно нужны. Знания заменяют опыт, они составная часть опыта. А прожил ты еще мало. Вот и накапливай знания, быстрей сравняешься с нами, а потом, дай бог, и перегонишь.

— Вы должны нам рассказывать — это тоже ведь знания.

— «Вы, нам» — опять обобщаешь. Но ты прав — рассказывать должны. Мы, собственно, и рассказываем.

— Вот и расскажи.

Так часто бывает: просто не хочется чего-нибудь, например рассказывать, — неприятно, боишься; а подводишь при этом теоретическую базу, долго и нудно ее растолковываешь, разжевываешь, пустословишь, а на самом деле себя жалеешь. Другому голову задуриваешь. Целую научную концепцию выстроишь ради какого-нибудь своего мимолетного нежелания или, наоборот, какой-то устойчивой прихоти. Так сказать, идеология под себя, — теория, обосновывающая собственную нужду, жажду или каприз. Придумал ее, пронудил вслух, и вскоре уже и сам в нее веришь. Конечно, так легче.

— Ну, попробуй разберись. У меня была больная, молоденькая тетя, почти совсем девочка. Она заболела аппендицитом, и еще у нее воспаление было. Она хотела быстрее выписаться и сбивала температуру. А потому у нее от этого заражение крови началось и она умерла.

— Мам, а у меня заноза в пальце — я не умру?

— Где заноза? Покажи.

— Вот она.

Галина Васильевна взяла лупу и стала рассматривать палец.

— Вот глупый. Я ж говорю. А когда это ты?

— Вчера.

— А что ж молчал?

— Боялся.

— Видишь? Мало знаний еще.

— Ты мне рассказала, и я узнал. Не умру, мам?

Маленький демагог. Но дети поступают точно так же, как взрослые. Так сказать, по образу и подобию. «Ты мне рассказала, и я узнал». Они тоже тотчас берут на вооружение и тоже строят свои теории-подспорья для общения с окружающим миром. И прежде всего с родителями, первым форпостом мира взрослых в их жизни.

— Нет, конечно. Сейчас вытащим.

Не любят доктора такие вопросы. Конечно, не должен умереть; но как можно задавать такие вопросы и как можно отвечать на них? Целый ворох сомнений и разных вариантов начинает носиться В голове. Даже если спрашивает так ребенок. Особенно если так спрашивает твой ребенок. Да уж что поделаешь. Вопрос больного не запрограммируешь. Вопрос ребенка и еще того более.

А что он еще спросит, неизвестно, и вовсе страшно… Лучше что-то делать, чем говорить, чем ждать вопросов и искать на них ответы.

Галина Васильевна взяла из коробки пинцетик и, глядя через лупу, почти мгновенно вытащила из пальца занозу. Насколько легче делать, чем говорить, отвечать. Тем и хороша работа хирурга. Делаешь как профессионал, а отвечать должен просто как умный человек. Да еще и честно. Да еще ребенку. Да еще своему. Говорят, детей обманывать трудно. Чепуха. Неправильно. Детей обманывать очень легко. Их так легко обмануть, но самому потом трудно, противно, да и страшно — никогда ведь не знаешь, чем тебе это после отольется. Впрочем, когда врешь, не только детям, или даже просто недоговариваешь — никогда не знаешь, чем обернется. И все-таки врать приходится — ну никак не обойдешься. И делаешь играючи, походя. Врешь порой так, что не всегда и замечаешь даже. Это-то и страшно. Трудно врать только первого апреля — мучительно думаешь, как бы придумать что-нибудь поизящнее. И все равно чаще всего получается на уровне: «У вас вся спина в белом».

— Видишь? — Она показала занозу. — Вот и все. А ты боялся.

— Теперь не умру?

— Нет, конечно.

— А почему тетя умерла?

— Поздно сказала про температуру. И ее не лечили. А болезнь развивалась.

— Боялась?

— Не совсем. Торопилась. Боялась тоже, наверное.

— А чего ж вы ей поверили?

— Как же не верить людям? Лучше верить всегда. Иначе жить трудно.

— Вот и зря, значит. Умерла же.

— Это верно, сынок, но жить надо все равно на вере людям.

— Сама виновата, значит?

— Не в том дело. Кто виноват, теперь трудно сказать.

— А если б не поверили — жила бы?

— Что ты все время: поверили — не поверили… Сейчас уже все равно. Человек умер — и его не вернешь.

— А если б я не сказал про занозу — умер бы?

— Андрюшенька, не в этом дело. Конечно, врать не надо — никогда мы не знаем, чем кончится любое вранье.

— А правда чем кончится — знаем?

— Но по крайней мере с правдой мы живем всё зная, а вранье нам глаза закрывает. Мы как слепые.

— А я и не врал. Я не говорил.

— Тебе хорошо. У тебя папа, мама, они тебе могут рассказать, научить. Ты и должен пользоваться этим — рассказывать, чтоб научили, пока у тебя не хватает ни собственных знаний, ни достаточно прожитых лет. Придет время, и будешь знать, что скрывать нужно, что можно, а что — ни в коем случае.

— А я ничего не скрываю.

— Лукавишь.

— Как это — лукавишь?

— Хитришь. И не только со мной хитришь, но и сам с собой.

— Как это — сам с собой?

— Себе говоришь, что не скрываешь, Себе. Хоть знаешь, что скрываешь.

— Я же сказал, когда испугался.

— Вот и плохо. Когда жизнь тебя схватит за горло, устрашит, тогда, как за спасательный круг, хватаешься за правду. Но уж теперь, раз ты увидел, что правда спасает, пользуйся ей всегда.

— Всегда? Это я подумать должен. Мы в классе про это говорили. Всегда нельзя.

Вот дети и сами уже приходят к относительности в вещах абсолютных. Врать нельзя. И не врать нельзя. Как их направить, как объяснить? Что читать? Как поверить в правду? На занозах многого не объяснишь. Трудно Галине Васильевне.

— Ладно, Андрюшенька. Ты делай уроки, а я займусь рукоделием — чинить твою одежду буду. Ладно? Ты подумай, мы еще поговорим об этом. С папой поговорим…

Каждый занялся своим делом.

Человек часто, делая что-то руками, в то же время думает совершенно о другом. (Кому, как не хирургу Галине Васильевне, должно быть это знакомо.) Впрочем, может, и о том же, но совсем по-иному, совсем с другой стороны, но поди ж ты улови сразу связь сейчас бегущих мыслей и прежде вымолвленных слов… Как в снах порой бывает трудно найти ниточку, связующую ночной морок с прошедшей явью. Но все же она есть всегда. С прошлой, нынешней и даже с явью предстоящей. Да и действительно, многое в будущем случается естественно, логично, но мы осознанно этого не понимаем, не допускаем, а то и не хотим, а в глубине-то, наверное, уже ждем, или боимся, или надеемся, или гоним мысль от себя… Но она-то уже есть… Так можно думать о снах и будущем, если отбросить всякую метафизику из нашей жизни.

Галина Васильевна ушла в свое детство, вспоминала тех, кто ее учил, кто растил, кто советы давал и совестил. И как… Как все было. Что было в жизни, в детстве… Есть ли что сейчас вспомнить?..

«Ничего вроде в детстве у меня и не было. Жила. Росла. Училась. Выучилась. Замуж вышла. Родила. И оперировала. А там уж пошла вся жизнь в работе. И радость в работе, и удовольствия в работе, и вся игра души в работе. Другого не было, а всегда хотелось, наверное. Надо бы и другое знать. Или не помню другого? Надо все, что тебе в жизни отведено, что предписано, предопределено, пережить, пройти и — переходить к иной жизни, жизни для высших удовольствий. А что это?

Удобно мне думать сейчас так.

Не помню других удовольствий. Ничего не помню. Отца — и того не помню.

Помню какой-то разговор об отце. Война идет. Есть хочется. Что говорят об отце — не помню. Помню лишь — стою уперевшись лицом в зеркало на дверце шкафа, глаза скосила вниз и на самом краю поля зрения вижу расплющенный по стеклу свой собственный нос — белую прижатую площадку его, а хочется разглядеть еще и губы — я чувствую, как они распластаны, интересно, такие же они белые? А ниже еще подбородок, а он какого цвета, интересно, — мне не видно, но я ощущаю, понимаю — все распластано по стеклу. (А в другой раз взяла прозрачное стекло, прислонила к нему, раздавила свое лицо им, отошла на шаг от зеркала и все разглядела, все узнала доподлинно. Нос, губы, подбородок — все было белое.) Что же они говорили об отце? Вроде бы он перед войной был на какой-то зимовке. О холоде говорили. Так вроде бы говорили. Не прислушивалась как надо, не поняла, — вроде бы говорили так. Потом война. И не видела я его. О нем говорили, а я пыталась разглядеть распластанное, белое лицо свое. Да и есть хотелось.

Это одно из первых воспоминаний моего детства.

А потом еще одно, когда война кончилась. Тоже смешно. Восьмого мая весь мир уже праздновал капитуляцию Германии, а я легла спать и еще ничего не знала. А утром разбудили меня — все кричат: „Победа! Победа!“ И я кричала. А кто-то сказал: „Победа уже давно. Их уже давно победили. Сегодня больше, чем победа, — сегодня мир, нет войны“. А я все думала, почему так сказали. А потом поняла — может, отец вернется. И побежали все на Красную площадь. Сейчас вспоминаю и понимаю, что значит „людей как сельдей в бочке“. Действительно — на всей громадной площади люди стояли впритык друг к другу. Впритык. Бок к боку. Рука к руке. Толпа двигалась, перемещалась — и никого не задавили. Такая тесная толпа была — и ни один человек не пострадал! В толпе. А вечером все ждали салюта. И опять на Красной площади. Над городом заполыхал шатер из лучей, прожекторов. И сходились все лучи прямо над моей головой. Мне казалось, прямо надо мной. И всем, наверное, так казалось. И громадный портрет в небе колыхался, колебался над нами, будто дышал. А рядом флаг громадный колыхался и сверкал — алый, алый. Сверкал и поблескивал.

И вдруг оттуда же, с неба, раздался нечеловеческий голос, громоподобный голос, голос-вещество, он сразу заполнил собой весь, шатер и опрокинул на нас слова приказа, сообщение о победе, о салюте из тысячи орудий.

Все было так громадно, и где-то на дне шатра маленькая, маленькая я. Меня вроде бы почти и не стало. Вроде бы и не было меня.

А голос был всего лишь Левитана. А потом мне сказали, будто Левитан маленького роста… Маленький…

И как шарахнули тысячью орудий… И все смешалось: шатер, голос, залпы, фейерверк, портрет, флаг — все перемешалось, а внизу все мы, и я маленькая, маленькая… Радуемся. Свет убрали, шатер погас, фейерверк кончился, голос и пушки замолчали. Лишь два луча на портрет и флаг. И мы внизу радуемся, радуемся.

Может, отец придет, вернется?..

Какой был день!

Не вернулся отец.

Нет. Такое воспоминание не расскажешь. Как его расскажешь? Не так поймут. Вон Тит вспоминал: дача, танцы… А я про войну, про победу, про конец войны. У него в семье много воевало людей. А у меня?!..

Что я могу вспомнить?»

Убаюкала себя воспоминаниями Галина Васильевна, задремала над сыновними одеждами, над иголкой с нитками. И увиделось все то, что вспомнилось: и зимовка была, и пустые пространства снега и льда, и леса, и тайга, и шатры, и портрет над головой, а на портрете Тит — холодный, недоступный, и сама она далекая, далекая, маленькая, маленькая среди деревьев стоит, звезды сквозь ветки разглядеть пытается…

* * *

— Зря ты, Петя, Заявление это написал.

— Как это зря?! Нам девочку доверили, а где она?!

— Что ж, поможешь сейчас, что ли?

— А Павлу с Катькой что говорить?

— Так уж все сказано, пережито, не береди больше.

— Нет, они мне ответят, поганцы!

— Может, не виноватые они? Не надо, Петь.

— Не виноватые?! Выпихнули девку с температурой на улицу, в общежитие. После операции!

— Так ведь врала ж она им. Сам знаешь. Сбивала ведь температуру. Сам же ведь и смеялся с ней. Про любовь с ней смеялся. Вот и любовь…

— Я могу смеяться. Я дома. Я лицо безответственное. Я на пенсии! А они на работе. Обрадовались — температура нормальная! А кто следил? Следить должны или нет?! Я тебя спрашиваю?

— Да не шуми, отец. Маринку-то не вернешь.

— Следить должны или нет? Кому они верят?! Больным, что ли?! Так уж лучше дома тогда лечиться.

— Ну не шуми, не шуми! На пенсии уже. Отработал уже, вояка.

— Мы сами за себя должны стоять и перед Павкой оправдаться. Подожди. Я и до любимого ее доберусь.

— За любимого тебе и вовсе Павка голову оторвет. Станет он тебе тогда охоту у себя устраивать. И тебя и твоих всех… Собак напустит…

— Да на Кавказе уже бы сто раз врача убили б за девку. А ты за какое-то Заявление мне плешь проела.

— Так силы где взять на все! Жалко. Старый же ты, а девку не вернешь.

— Если мы за себя не постоим, кто за нас постоит? Как в войну — око за око.

— В войну. А кто ж лечить будет? Где столько очей наберешь. Там, в больнице, вон каждый день похороны идут. Видал?

— Вот и надо разбираться. Как у нас было. За себя не постоишь, не найдешь виноватого, в тебе завсегда вину отыщут. Сам тогда и отвечай за все. Когда что случается, всегда надо ставить все точки до конца.

— Наставили точек.

— А как же! Сам виноватого не найдешь — еще неизвестно, где окажешься.

— Докторша-то такая симпатичная. Я видала ее. Жалко. И у нее небось дети есть.

— Вот именно. И у нее дети есть. Она о своих думает, а я о своих.

— Погубишь ее.

— А она?! Она ж Маринку погубила.

— Дык обманула она ее.

— А не верь. Доверяй и проверяй. Нас так учили. И вот, пожалуйста. Мы хорошо работали — теперь хорошо отдыхаем. А вот телевизор цветной… Кто тебе помог? Тоже ведь Павка на заводе своем. А ей жизни наши доверили. Доверять! Девчонка совсем молодая!

Он встал и с силой ткнул пальцем включатель телевизора. На экране замелькали разноцветные фигурки спортсменов. Дядя Петя уселся перед телевизором, прекратив бесплодный и утомительный спор.

Чего спорить, когда все ясно. Дядя Петя был совершенно уверен в своей правоте. Слава богу, жизнь прожил и все правильно. Заслуженный спокойный отдых. Значит, правильно их научили. И живет он по правилам. И действует по правилам. Что пристала к нему бабка?! Вечно от них одна сумятица в душе. И он погрузился всей своей мятущейся душой в телевизионные события, где решалась проблема: кто сильней и кто кого. Красивые, веселые фигурки метались перед его глазами, он удовлетворенно откинулся на спинку стула, вытянул ноги и постепенно успокоился.

* * *

Сергей Мартынович проводил у себя в клинике конкурсную комиссию. Собственно, еще не конкурсную, а предварительное кафедральное совещание. Основная конкурсная комиссия соберется в институте, в ректорате. Из семи ассистентов на его кафедре у двух подошли сроки перевыборов. Обычно это чисто формальный акт, если не возникали какие-нибудь конфликты. Прошедшее время было вроде бы спокойно, и никто из его помощников не готовился к совещанию с серьезными обсуждениями и сомнениями. Правда, оба «конкурсника», «подконкурсных», оба «конкурента», «претендента», «переизбираемых», — просто неясно, как их правильно называть, — оба должны были написать краткий отчет о проведенной работе за прошедшие пять лет. Надо было написать список своих печатных трудов, отразить непосредственно хирургическую деятельность — что и сколько было за это время наоперировано, и показать учебную работу — количество проведенных учебных групп. Ну, и участие в общественной работе кафедры и института. Тоже, конечно, формальность — в бумагах кафедры должен лежать протокол совещания с отчетами ассистентов.

Отчеты подготовили, но никто не ожидал всамделишнего конкурса, никто не собирался по правде разбирать работу и изменять жизнь двух своих товарищей. Однако Сергей Мартынович, по-видимому, одного из них решил убрать. Убрать не убрать, но конкурсное заседание кафедры, по мнению Сергея Мартыновича, должно бы поставить под сомнение пребывание его в клинике.

«Тогда просто, — думал Сергей Мартынович. — Не прошел конкурс, и все. Ведь уволить сейчас очень трудно. Местком не разрешит, и все. А местком не мой — он где-то там. Надо показать всем, что у меня есть средство уволить. Если б этот парень был чист совсем. А тут есть что подскоблить ему. Кафедра должна понять, что и без месткома управу найти можно. Что это за дело такое — шеф не волен убрать того, с кем не может или не хочет работать. Нет. Это мудро — погрозить ребятам пальчиком и при их же помощи».

Еще сегодня утром ничто не предвещало подобной бури, но за час до начала совещания Сергей Мартынович стал по очереди вызывать всех своих сотрудников и каждому поручил выступить и отметить ошибки и промахи, так сказать, именинника. Он предлагал каждому самому, без подсказки, поискать недочеты в работе своего товарища. «Каждый должен, — говорил он, надевая на свое в общем-то добродушное лицо суровую маску, — доказать свою объективность в оценке работы всех на кафедре, показать свое умение понимать пути улучшения работы коллектива, утвердить свое истинное желание — общественное ставить выше личного».

Сергей Мартынович был удовлетворен проделанной работой. Он еще не решил, следует ли дать ход решению сегодняшнего собрания, но одну кандидатуру нынешний ареопаг должен отвергнуть. Дальше будет видно, как пойдет дело. «Во-первых, как себя вести будет этот, уже сомнительный, помощник. Одно дело, если просить, каяться в ошибках будет; другое дело — замкнется в неуемной гордыне. В конце концов, свет не сошелся клином на моей клинике. Клин клином из клиники. Сколько можно придумать каламбуров. Надо будет использовать. В зависимости от поведения и буду решать характер и объем действий. Как это у нас говорится: характер и объем операции будет решен после вскрытия брюшной полости в зависимости от находок. Ха. Именно так. Неизвестно, как поведет себя и претендент на освобождающееся место. Правда, я ему и не сказал ничего. И не скажу пока. Посмотрим, как будет вести себя. Если будет знать — не показатель. Приглядеться еще надо. Ситуация-то новая окажется для всех неожиданной. А если он загордится, да оскорбится, да захочет, может, даже и уйти, — так тогда он и не нужен такой, и скатертью дорога, катером дорога, на легком катере… Да, в конце концов, его где угодно достать можно. Вон красавица с Титом приезжала — далека от института, далека, а и она в своей больничной тьмутаракани зависит в какой-то мере от меня. У нас все на грани, не поймешь ведь степень ошибки, на весах не измеришь, на счетах не подсчитаешь — чуть в сторону подтолкнуть ничего не стоит. И здрасьте-пожалте — ешьте но-шпу. Конечно, не в моем характере поступать так — не туда толкать, я скорее руку подам, да подняться помогу, но в принципе такая возможность существует. Это все должны понимать. Так что, как вести себя будет. Как все вести себя будут. Но в любом случае подобная акция будет очень полезна для их общего дела. Каждый член коллектива будет настороже — каждого может постичь такая судьба. И повязаны все будут не совсем праведным поведением. И друг другу не очень доверять будут. И за моей спиной не заиграются. Все только через меня. Тогда я и за больных буду более спокоен. Никаких активных новаций без меня никто себе не позволит. Что и надо. Новации над живыми людьми — это может быть страшным делом. Я все должен знать. Он новатор — а я за жизнь отвечаю. Лечение больных я должен полностью держать в своих руках. Для пользы дела послушные помощники важнее инициативных новаторов — тут больные люди, а не чурки.

А если я и оставлю его, то отношения между ними будут достаточно осложнены, чтоб я один оказался связующим звеном между всеми. Я тогда и мирная сила единственная, и мера всему правильному. Вот тогда я смогу и мирить их, и направлять все силы и кафедры и больницы на одно наше общее дело — лечить!»

Пока обсуждаемому объясняли, почему его недочеты в работе не позволяют поддерживать его кандидатуру на конкурсных перевыборах, Сергей Мартынович молча подытоживал их доводы для заключительного слова.

Все шло, как задумано, — ничего не подозревавший именинник, для которого все было полной неожиданностью, выглядел совершенно ошалелым и обескураженным. Сергея Мартыновича радовала хорошая организация работы на кафедре и настоящая деловая спайка, где личные отношения не встают на пути общего дела. В такой организации он видел и немалую свою заслугу.

Конечно, точно так же могут вести себя и его коллеги-профессора на Ученом совете, когда будет срок и ему переизбираться, но сейчас он, пожалуй, настолько силен, что даже ректор со всеми своими проректорами над ним уже не властен. Его связи сильнее, прочнее, потому что основаны на здоровье его больных. Все зависит от того, кто его больные. Дай бог им здоровья после его лечения. Ведь лечение всегда опасно, поскольку человек смертен и все может быть. Сергей Мартынович поднялся с кресла для итогового выступления с радостным сознанием, что до сих пор бог его милует и результаты лечения высоких больных пока все без осечек.

В заключение Сергей Мартынович сказал, что ему было интересно выслушать мнение товарищей о работе их коллеги. Надо быть объективным и понимать, что отмеченные ошибки это в какой-то мере ошибки всей клиники, нельзя думать, что имеющиеся недоработки только у одного из большого коллектива сотрудников, а все остальные чисты. У всех, кто сейчас здесь собрался, он может отметить ряд трудовых зигзагов. Виноват весь коллектив, и всем коллективом во главе с ним самим надо сделать общий вывод и сообща, засучив рукава, взяться за исправление недостатков.

И весь коллектив с большим вниманием слушал своего шефа, напряженно ожидая, к какому решению он в конце концов придет. Поначалу казалось, что им уже все продумано до последних и окончательных деталей, но выступление еще раз доказало кафедре всю нестандартность и неожиданность их руководителя. Они понимали, что, возможно, их ждут еще какие-нибудь зигзаги его организаторской воли и надо быть настороже, иначе каждый может попасть меж жерновов его целесообразности — как он сам обосновывал резоны своих поступков.

Сергей Мартынович закончил свою речь уверениями коллективу, что администрация и общественные организации клиники, то есть он с парторгом, профоргом и заведующие отделениями, все сказанное рассмотрят на своем отдельном совещании, разберут все доводы товарищей и примут окончательное решение для исправления и успокоения создавшейся ситуации; но тем не менее он благодарит всех, указавших ему и на его личные ошибки, и на этом заседание кафедры предлагает закончить, чтоб не тратить много времени, а быстрее приняться за дела.

Никто не возразил, все согласились и разошлись.

Выйдя из конференц-зала, Сергей Мартынович встретил своего старого знакомого, с которым не раз вместе охотился. Петр Никитович постарел, вышел на пенсию, и охотничьи забавы теперь редко сводили их в знакомых егерских хозяйствах.

— Привет, Никитич! Рад тебя видеть. Какая нелегкая занесла? Случилось что? Лежит здесь кто?

— Нет, Сережа. Мне с тобой посоветоваться надо.

— Пошли в кабинет. У тебя совет конкретный или абстрактный?

— Общий, общий.

— Ну, рассказывай.

Они сели перед столом в креслах. Сергей Мартынович даже не пошел на свое тронное место. Закурили, и у обоих по лицам расплылась довольство.

— Ну? Так что?

— Тут у меня одна родственница померла после операции аппендицита.

— Но! Большая неприятность. Большое чепе для больницы.

— Я и подал заявление в прокуратуру.

— Что? Напортачили?

— Конечно. Но без сути. Следователь все время гнет на замазывание.

— То есть?

— Резину тянет.

— В смысле?

— Все время рассказывает мне объективные трудности врачей. Но мне-то какое дело? Моя племянница померла. Так вели следствие. Если они виноваты — значит, убийцы и нечего их выгораживать.

— Ну, Никитич, не всегда так просто решить.

— А я и не прошу простого решения. Пусть проведут следствие — только честно. А там уж что найдут. Я за справедливость. Племянница померла — стало быть, кто-то виноватый.

— Так что ты хочешь? Позвонить кому, узнать?

— Ты пока совет дай, как его заставить вести дело по чести, без поиска объективных причин. По закону чтоб. Совет дай. Только совет пока.

— Почем я знаю. Не доверяешь следователю — пойди к прокурору и дай отвод. Имеешь право.

— Во! Точно! И все. Будут знать, что мы бдим. Спасибо, Сергей. Это мне и надо было. Так и сделаю.

— А на что тебе это надо? Зачем через суд? Мне бы сказал, я бы им устроил! А теперь уже там…

— Если свои своих защищать не будут, то кто ж нас защитит? Свой за своего глотку должен вырвать.

— А как узнать, кто тут свой, а кто чужой? Когда он свой?

— Кровный всегда свой.

Дальше их беседа была неинтересной. Дальше все больше случаи на охоте.

* * *

— Что ж ты, Вадим, посуду сложил как попало.

— А что такое? В раковину все положил.

— В раковину-то в раковину, но стаканы с жирными тарелками вместе положил. Тут же и сковородка. Первый раз, что ли?

— Стаканы я случайно туда положил, Оленька, по забывчивости.

— Да я так все перебью.

— Давай я помою.

— Не в этом дело. Соображай. Вытирай лучше.

Оля встала у мойки, Вадим рядом, и начался семейный аттракцион — мытье посуды. Любовь.

Сначала было лишь молчанье, да плеск воды, да грохот посуды. Постепенно недовольство хозяйки таяло, лицо становилось спокойнее. Соответственно разглаживалось и лицо хозяина.

— Сегодня я с работы зашла в универмаг, который около нас, — финские сапоги продавались. Сто десять рублей. Такая редкость! И народу не очень много, но зима кончается. Надо на лето что-то искать. Правда?

— Если хорошие, и, купила бы. Ведь осенью не будет.

— Нет. Я туфли искала. А то и другое — денег у нас не хватит.

— А надо будет сапоги — не найдешь нигде.

— А вдруг мода переменится?

— Мода. Тепло должно быть.

— Вадик, пойдем в кино сегодня. У нас тут французский фильм какой-то. Известный артист… Как же его?.. Забыла. Очень известный.

— Видал.

— Что видал? Фильм?!

— Афишу. Жан Маре там.

— Точно! Смотри, ты у меня какой!.. Пойдем, да?

— Пойдем, если хочешь. Сегодня ЦСКА с рижским «Динамо» играют.

— Подумаешь, с рижским «Динамо». Пойдем в кино лучше, а?

— Ну, пойдем. А может, успеем и на то, и на другое?

— Нет. Не поручится. Пойдем в кино, Вадик. Ой, ты знаешь, у нас одна секретарша суда… рассказывала… в кино вчера была… итальянский…

Пересказ шел сумбурный, отдельными словами без пауз, без правильных словосочетаний, без соблюдения падежей. С чужих слов, наверное, трудно строить и соблюдать плавность и правильность ералаша и нагромождений событий, необходимых сложным детективным перипетиям. Во всяком случае, этим можно объяснить кувыркания в рассказе Оли о приключениях в не виденной ею кинокартине. А может, и результат восторженности первого рассказчика, помноженной на возбуждение следующего, так сказать, ретранслятора, и ажиотаж в ожидании грядущего фильма не давали Оле правильно построить рассказ. Так или иначе, Вадим не понял, что привело к бурному всплеску восторга в пересказе секретарши коллегам-собеседникам в кулуарах суда, где сейчас отправляла Оля должность народного заседателя.

Лишь понял Вадим ее рассказ о разводе, разбиравшемся сегодня. Все длилось две минуты. Судья со всем согласился, стороны не спорили и, на удивление Оли, даже жилплощадь не делили, а когда Оля решила спросить, как же им жить тогда, судья ее резко оборвал, сказав, что раз стороны сами ничего не говорят, то нечего и лезть — разберутся сами.

Вадим, в свою очередь, рассказал, как он сегодня разыграл кого-то, кто позвонил к ним в ординаторскую, думая, что попал в кинотеатр, и он сказал, какие фильмы и какие сеансы, и что билеты есть, — и долго смеялся над доверчивыми незадачливыми кинолюбителями, которые будут удивлены, когда придут, а все не так.

Потом они оба смеялись по любому поводу, дружно переодеваясь для похода в кино. Беззаботные, счастливые люди — все у них было в порядке.

Про дела его Оля ничего не спросила. Он ей как-то буркнул что-то о неприятностях на работе, но до прокуратуры разговор, видимо, не дошел, иначе Оля спрашивала бы его об этом каждый день.

Наверное…

Наверное, не рассказывал. Наверное, спрашивала бы.

* * *

Галя еще долго сидела в машине около здания прокуратуры. Собственно, не здание прокуратуры — помещение прокуратуры. Отдельного здания не было. Обыкновенный жилой дом, где первый этаж (раньше бы назвали бельэтажем, но теперь это слово связывается лишь со зрительным залом) полностью занят районной прокуратурой. Вход в нее был отдельный — через дверь, сделанную на уровне окон, а лестница шла по стенке наискось, как трап у корабля: из моря, косо по борту — и там… Перед самой дверью площадка, лестничная площадка и козырек над ней.

Галя ушла с работы пораньше, чтобы вовремя поспеть в прокуратуру, но поскольку ее довез до места Тит, то образовался небольшой предследственный досуг, который они и использовали сейчас: сидели, разговаривали.

Галя искоса поглядывала на профиль Тита. Он ей и внешне нравился, хотя говорят, что для мужчины внешность большой роли не играет — мужчина входит в женскую душу больше через уши. Она и не особенно-то раньше обращала внимание на его вид — разве что в связи с прошедшей операцией. Но ей нравились его разговоры, манера общения, отношение к болезни — действительно в основном слова. Сейчас ей приятно было смотреть, как лежат негустые волосы его, как почти незаметно двигается кончик носа, когда он говорит, как лежат руки на руле, каков он в фас, в профиль, в три четверти, снизу, сверху…

И ее очень трогало его сопереживание по поводу этого несчастья.

«Может, Володя уже привык, но, во всяком случае, он много спокойнее реагирует на все события. А Титу, конечно, все в новинку. К тому же события с девочкой начались практически одновременно с появлением Тита в моей жизни. Дома… Здоровым… Не больным уже… Не в больнице. Все-таки Володино спокойствие меня немного задевает. Почему он так уверен, что все будет нормально? Уверенность сильного человека, что ли? Напрасно… Сильный человек! Как у Пушкина? „Оставь нас, сильный чело…“ Вздор несу. „Оставь нас, гордый человек“. Оставь нас… Интересно, когда чье-то отношение нравится нам, мы говорим: нас трогает… А если оно нам неприятно, мы говорим: задевает нас. Почему?..»

Она и спросила у Тита:

— …почему?

Тит мог рассуждать об этом приблизительно на том же уровне, что и Галя, но тем не менее охотно принялся отвечать:

— Потому что, когда нас это только трогает, мы и говорим — трогает, а если нас вдруг что-нибудь, кто-нибудь заденет, то мы так и реагируем: нас задели!..

Галя рассмеялась, хотя за Титом числились и более удачные ответы, правда, в иной ситуации — не перед трапом в прокуратуру.

— Очень убедительно. Ничего не скажешь. Я смеюсь сейчас, как смеются иногда на поминках. Все же скажи, почему мы говорим так, а не наоборот. Серьезно, а?

— Отвечаю: трогает — что-то ласковое, нежное, просительное, мимолетное, эфемерное, подбадривающее, указывающее движение. Правда? Какая-то трогательная поддержка. — Он улыбнулся и жестом пресек Галину попытку отказаться от юмористического решения задачи. — А задевает — это что-то мимоходом, не глядя, пренебрежительно, оскорбительно, в общем, задевающе. Оттенки… Там мимолетно — здесь мимоходом. Разница ведь…

— Смотри, смотри, Тит! Вон идет дядя той девочки. Который Заявление писал. Тоже сюда идет.

— А он зачем? Еще ему сюда рано ходить.

— А может, крови жаждет? Торопит. Сейчас узнаю. Так не хочется с ним встречаться.

— Я сейчас посмотрю, куда он пойдет. Если в другую комнату, я тебе скажу. Тебе в семнадцатую?

— В семнадцатую. — Галя как-то странно покивала утвердительно головой, одновременно выпячивая нижнюю губу и зажмуривая глаза. — В семнадцатую. — По-видимому, эта мимика обозначала крайнюю, преувеличенную благодарность. Как будто все остальное было обычным, а вот забежать в прокуратуру и подсмотреть за дядькой было уже беспредельным выражением хорошего отношения, которое и трогает ее безмерно.

— Когда он в какой комнате скроется, я тебе скажу.

Галя смотрела ему вслед, словно он уходил в разведку на чужую территорию, в тыл врага, где ему грозят невероятные опасности, и прийти ему оттуда либо с языком, либо…

Не очень ловко он шел по земле, не уверенно, не по-хозяйски. Но, с другой стороны, целеустремленно. Небось легко его не сбить. Встанет и опять пойдет. Впрочем, Галя смотрела на него сейчас не объективным глазом: что бы и как бы она ни видела — ей нравилось все.

И, наверное, благо, что она так думала, что она так видела, что она так чувствовала. И сейчас благо, и все может оказаться во спасение ее души.

Наверное…

— Можешь идти. Он сидит в приемной у районного прокурора, а тебе надо в противоположную сторону.

Сначала Тит сидел не двигаясь, уставясь в какую-то лишь ему видимую точку, и, очевидно, просто размышлял. Кто его знает о чем. Во всяком случае, он не спал. Так продолжалось минут сорок, больше. Потом он встряхнулся, взял с заднего сиденья книгу и стал читать.

Зачитался так, что и не заметил, как подошла Галя и уже открыла дверь.

— Ну?! Что?!

— Поедем. По дороге расскажу все с подробностями.

— Куда?

— Куда хочешь. Хоть по Кольцу.

— Может, поедем поучимся водить?

— С ума сошел! Поезжай медленно, где мало машин, без напряжения, спокойно, как должны ехать катафалки.

— А что такое? Плохо, да?

— Нет. Ничего нового, особенного. Катафалк — это для обозначения скорости и плавности. Без всякого глубокого смысла.

Тит включил свой аппарат, и они медленно тронулись по дороге, потом машина свернула, еще раз свернула и выехала на широкую дорогу, где действительно сейчас движение было не сильное.

— Вошла я. Он сразу навстречу, поздоровался.

— Мужчина, стало быть? Молодой?

— Что мужчина, известно было. Лет так под сорок. Поменьше, может.

— Ага.

— Комната небольшая, тесная для троих следователей. Их столы почти впритык стоят друг к другу. Потолки чуть повыше, чем сейчас делают в жилых квартирах. Но очень все столы близко. Представляешь, мало какие интимные вещи приходится следователю говорить, а тут еще по четыре уха и глаза. По-моему, следователям надо отдельные комнаты строить.

— Ты не критикуй строительство и размещение учреждений. Ты про свое расскажи. Ты ж могла при всех все рассказывать?

— Естественно.

— Вот и рассказывай.

— Я и рассказываю. На окнах решетки, но не тюремные, а фигурные, как сейчас делают жители первых этажей. Лампа почему-то бесхозяйственно горела, несмотря на день. Знаешь, плафон такой белый, матовый, круглый, как шар…

— Да ты про дело говори. Что ты все ищешь недочеты в антураже. Не томи.

— Не томись. Короче, сначала он предложил мне прочесть все, что накопилось у них по этому делу. Ну, может, не все дал мне. Кто его знает. Во всяком случае, Заявление и акт экспертизы он мне дал.

— Ну и что там?

— В лечении экспертиза ошибок не находит, все вроде правильно лечили. Но следователь уперся в одно: не является ли халатностью то, что три дня гинеколог не смотрел девочку, хотя все мы писали о том, что это надо.

— Так что ж это, на гинекологов они катят бочки?

— Здрасьте. При чем тут гинекологи! Я же лечащий врач — значит, я и не обеспечила. Он сказал, что, естественно, не может судить о правильности лечения, к тому же экспертиза, говорит, не опровергает ваше лечение, но, может быть, если бы пришел гинеколог раньше и направил нашу мысль как-то иначе, может, дело бы пошло по-иному и не было б таких осложнений. Не было б, может, других осложнений. Абсурд, в общем. Но если это могло быть, тогда налицо преступная халатность, то есть уже подсудно. Статья там какая-то есть.

— Не понимаю, ты при чем тут, если не был гинеколог. Он же не пришел. У тебя ведь записано.

— Если это жизненно необходимая вещь, то я должна была поднять тревогу, звонить главному врачу. Короче, недоглядела. Я сказала, что консультация ничего не могла изменить. В конце концов, в экспертной комиссии тоже были гинекологи, они ж не отметили неправильностей. Я сказала ему, что не в моей компетентности судить собственную халатность, но, по-моему, консультация гинеколога нам нужна была как чисто формальная акция.

— Ты б ему объяснила…

— Не будь ребенком. А чем я там занималась все это время, пока ты читал и страдал… Хочу надеяться.

— Ну, ладно. Дальше давай.

— Мы не пришли, конечно, ни к какому общему мнению, а может, пришли, он же мне не сказал. Уж не знаю, докопался ли он до истины, с его точки зрения, но, наверное, что-то он уяснил после нашей беседы, что-то он получил для себя из моих слов, потому что довольно быстро перешел ко второму вопросу.

— Какой еще второй вопрос?

— Как это какой?! Главный, исходя из Заявления. Почему мы ее рано выписали? Поскольку теперь ясно, что мы ее выписали еще больной.

— Привет! Теперь ясно. Ясно, конечно, если девчушка умерла. Ну, мудрецы.

— Ничего не мудрецы. Конечно, теперь только ясно. Ведь когда мы выписывали, не было ясным, потому и выписали. Я ему сказала, что не было оснований у нас задерживать ее: швы сняли, рана была чистая, жалоб не было, анализ крови и температура нормальные. Мы считали, что температура нормальная. Он говорит, что надо еще доказать насчет утаивания ею температуры. Ее слова еще ничего не говорят. Нужны свидетели или какие-нибудь еще доказательства.

— Ну это ж точно не ваше дело.

— Я так и сказала ему. Мы следствия у себя не проводим, мы верим больным, исходя из того, что им тоже хочется выздороветь. У нас работа построена на другом. Потом стал выпытывать, как мы контролируем измерение температуры. Мы ведь специально-то не контролируем, если нет нужды. У нас может возникнуть обратная ситуация, когда мы не верим высокой температуре. Я ему рассказала порядок измерений, да он и сам все знал. Но главное, конечно, у нас прежде всего все на доверии должно строиться. Иначе это будет чистая судебная медицина. Понятно?

— Мне-то понятно.

— Ну да, я увлеклась, тебе, как ему, стала говорить. Ну, он записывал все вопросы и ответы, я подписала протокол, меня отпустил, а сам побежал к своему главному. Вызвали его.

— Наверное, по этому делу. Там же дядька. Ты знаешь, я и не заметил, ушел он или нет.

— Я и не подумала. Наверное. Черт с ними. Голова распухла, как шар земной. Поехали. Выговорилась, и как-то легче стало. Вроде бы поделилась заботами, на другого чуть перепихнула.

* * *

Галя провела пальцем по рубцу. Он чуть побледнел, стал немножечко пошире и чуть возвышался над уровнем кожи. Но живот мягкий, безболезненный, нигде ничего не прощупывается. Теперь уж можно сказать окончательно, что операция прошла хорошо и дала положительный эффект. И печень хорошая — не увеличена. Галя положила расправленную ладонь на живот и нежно, чуть притрагиваясь, провела по нему: сначала влево, потом вправо к печени. А кожа нежная, совсем не как у мужчины. Других рубцов нет — видно, не было раньше операций. Она перевела взгляд выше, на лицо. Дышал ровно. Нос прямой. Красиво. Брови сходятся, но легко, чуть-чуть, как бы притрагиваясь, но не сливаясь. Лоб высокий — это за счет лысины. И нет на лбу морщин — наверное, потому, что спит. А она не спит — не время спать, да и беспокойно на душе.

Шторы задернуты, но они не такие плотные, как у них в ординаторской, — все равно светло. Весна уже вовсю.

Оно и видно, что весна…

Почему же так устроен мир? Вот сейчас бы должно быть все спокойным — ан нет. Мало ей неприятностей, так вот еще и это на нее свалилось. Как обвал. Беда. Беда? Счастье? А что это вообще такое — счастье? И дом не ее. Все не так. Все воровство. И правильно ее судят.

Еще не судят — а если будут? И что будет с ней потом? Все переплелось.

Галя вспомнила свой разговор с Андрюшей о вранье. Да, большим она оказалась моралистом. Воспитатель хренов. Володя опять в командировке. А еще в магазин зайти надо, Андрею обед приготовить. Постирать ему. Завтра с Титом встретиться не удастся. Завтра большая операция — в больнице задержится, и у Андрюшки завтра кружка нету, должен домой прийти пораньше.

Тит лежал спокойно, дышал тихо, как ангел, хоть бы всхрапнул немного, хоть какой бы звук был. Тихо все. За окном только приглушенно погромыхивают машины.

— Тит, Тит, просыпайся, пора уже, пора идти мне… Судные трубы зовут, — она засмеялась, глядя в его широко открытые ошалелые глаза.

* * *

Тит подождал около магазина, пока Галя бегала по отделам. Он видел через стекло витрины, как она задумчиво и грустно постояла недолго в одном отделе у морозильного короба и отошла; в другом месте она перебрала, перещупала какие-то пачки и двинулась к следующему отделу с пустой корзинкой; чуть дальше она уже кое-что побросала в некое подобие металлического лукошка, потом долго стояла в очереди в кассу. Вместо того чтобы читать книгу, не тратить время, Тит с большим интересом смотрел это своеобразное кино.

Наконец Галя выбежала к машине, и Тит быстро довез ее до дома.

Дорогие Павел и Катя!

С приветом к вам ваш дядя Петя. Как вы там живете? Оправились вы? Мы все еще все вспоминаем и тоскуем по Маринке. Нет дня, чтоб мы с бабкой моей не поминали нашу дорогую покойницу и вас.

А теперь хочу доложить, какие обстоятельства нашего общего кровного дела. Был я у прокурора, чтоб знал, что мы помним и ждем от наших органов справедливости и правды. Я пришел к их главному в районе, высказал свои недовольства, сказал, что нас не интересуют объективные трудности работы врачей, а их личная деятельность, вернее бездеятельность, в то время как следователь Трофимов в основном нам заколачивает байки про сложности медицинской работы. И попросил отвести следователя, дать другого, который быстрее бы взялся за дело, а не рассусоливал.

А они все заодно. Прокурор вызвал следователя, все вежливо, представил нас друг другу, вроде бы познакомил, а потом вдруг как брякнет, что я прошу его отвода. Я-то ведь для зондирования только. В какое же я попал положение перед следователем и всеми там остальными — они-то одна контора, один мундир на них.

Я, конечно, высказал, раз уж, говорю, вы нас столкнули, а он мне говорит: «Свел я вас, а не столкнул». Ну, я уж вижу, фрукт он, но и у меня еще силы есть, я еще многих знаю. Я тогда прямо следователю и сказал, что следствие идет долго, дело совершенно ясное, отпустили больную девочку не вылечив, получились осложнения — и вот вам. И, говорю, будьте добры, пусть люди ответят за свои действия. Поменьше словопрений и побольше ответственности, я им сказал. А следователь, я их знаю, нынешних, на меня не смотрит, а своему начальству докладывает данные экспертизы, что лечение правильное было. И я им сказал, что не в лечении дело, а в том, чтоб не выписывали раньше времени больных людей, тогда б и их героизма не надо было. Но у них всегда рука руку моет, опять стали говорить, что температуру сбивала. Дорогой Павел, ты же меня знаешь, никакой я работник был, тоже знаешь, и я им сразу сказал, что про покойников плохо говорить нехорошо. Что она обманывала, температуру сбивала, никто не знает, может, напраслина одна это, и что она при мне сказала, тоже не подтвердил, пусть сами ищут и доказывают, а я им не помощник. Они ссылаются, что истину им найти надо, а справедливость — про это и не говорят. А если она и наврала им с температурой, так когда ж это на работе верили на слово — проверять надо всегда, я им указал. Что ж, у них медицина на самообслуживании, сделай сам! Не больной же сам должен измерять температуру.

Они, конечно, заюлили и обещали быстро все наладить. Я им строго сказал, что раз погиб молодой советский человек, кто-то есть виноватый. Иначе не бывает. Я им напомнил, что я все объективное и сам знаю, работал тоже в аппарате и во времена посерьезнее ихних. Но несчастье в моей семье, и я за семью постою. Правда, Паша?

У нас не кровная месть — но у нас должна быть справедливость.

Ну вот и полный вам отчет дал о наших главных событиях. Мы найдем правду, Павел. Вот так я думаю.

Бабка моя приветы передает и, как всегда, ругает меня за все. Так это им положено. Правда, Паша? Пускай ругает, а мы, мужики, дело свое знаем крепко.

Я вас там всех целую крепко, буду и впредь писать вам. Пишите, а я ждать буду.

Ваш дядя Петя.

— Добрый день, Галина Васильевна. Я вас вызвал на этот раз не по больным, а, к сожалению, по делам судебным. Вы уже были у следователя, насколько я знаю.

— Была, Степан Адреевич. Там мне…

— Что у вас там, я в курсе дела. Вчера на совещании районного актива я виделся с прокурором, и он меня ввел в курс дела и с их стороны.

— Я видела там дядю этой девочки. Ходит, наверное, туда, подгоняет их. Не знаю, мне они про это не сказали ничего. Меня только по делу спрашивали. Суровы они.

— Работа у них такая. Настроение у них далеко не лирическое.

— Вестимо.

— И действительно, ходит к ним этот дед. У старика, по-видимому, в руках есть какой-то инструмент давления. Хмуро, хмуро со мной говорил прокурор, хотя мы с ним не первый раз встречаемся. Знакомы. Не скажу, что он крови жаждет, но уж нервов он нам, думаю, попортит.

— С нервами, по-моему, уже все в порядке. Вполне достаточно.

— Между делом он сказал мне, что энергии у старика хоть отбавляй, еще не все израсходовано. Что он этим хотел сказать?

— Наверное, намекнул, что связи у того большие.

— Экспертиза для нас положительная, но ведь они говорят только о лечении, а дед, как я понял, все время говорит о том, что вы выписали ее с температурой…

— Да ведь…

— Я все знаю. Надо подготовить список больных, лежавших вместе с ней в палате, и представить следователю. Они хотят их опросить.

— Это сделать просто.

— Вот и подготовьте. И семью, родителей они хотят опросить.

— Они ж далеко.

— Это проблема не наша. Им надо знать, что девочка говорила матери.

— Бедная мать.

— Нечего причитать. И с гинекологами будут говорить. Конечно, самое серьезное — это вопрос о халатности в связи с консультацией. Прекратите пускать слезу. Все нормально: дед защищает свой дом. Так он понимает защиту своего дома. Его дом — его крепость. — Степан Андреевич неопределенно хмыкнул. — Он о нашем утоплении не думает. У него своя задача в жизни. И прекратите слезу пускать. Работать надо. Вон дед каков, у него учитесь, действительно полно энергии. А старик! А вы?! Распустили нюни.

— К сожалению, Степан Андреевич, я не плачу. А если и плачу, то не о том. Все это следствие повернуло мои мысли не туда. Все переворачивается в другую сторону. И о работе не так думаю, о семье не в ту сторону думаю, даже о смерти не так думаю.

— Прекратите бесплодное философствование. У вас еще полно больных. Идите работайте. И думайте по делу, а не разводите турусы на колесах.

Галина Васильевна по дороге в отделение не плакала. Она горевала по отсутствующим слезам. Она начинала думать… хотела думать о девочке, о самом несчастье, причине всего нынешнего беспокойства, но думалось только о сегодняшних ее проблемах, о защите, о деде… Не страдающие родители Марины всплывали в ее голове, а нападающий и требующий возмездия дед… Она начинала себя ругать, но… Опять в мыслях появлялись все новые и новые резоны защиты на возможные упреки деда, дяди.

Дорогой дядя Петя.

Сил наших уже нет. Все время перед глазами Маринка. Я все еще думаю, что это неправда и она приедет к нам домой на каникулы. Все время хочу написать ей.

Дорогой дядя Петя, спасибо тебе за все заботы и хлопоты об нас и бедной Мариночке. Мы очень жалеем, что Заявление написали. Приходят, спрашивают нас, выясняют, сбивала ли Маришка температуру или нет. Зачем она торопилась? Какие отношения у ней с кем были? Какое это теперь имеет значение! Терзают только нас. И так сердце кровью обливается.

Да бог с ними — Маринку не вернешь уже. И врачиха та вроде бы к Маришке хорошо относилась, может, даже любила ее. Если б в бога верить, так хоть надеяться тогда на встречу там. А может, она сейчас смотрит на нас и… (дальше все зачеркнуто).

Привет от Павла. И всем вашим привет и спасибо.

Ваша Катя.

Петр Никитович сложил письмо, запихнул в конверт и затолкал его под телевизор. Потом снял очки, спрятал в футляр и засунул его в карман.

— Ну, вот видишь? Я ж говорил, они будут считать, что я недоглядел.

— Да где ж они это говорят? Нету этого — вовсе. Выдумываешь все.

— Намекают. Врачиха хорошая. Не пиши, раз сам недоглядел. Вот и заботься о нашем доме, думай за всех, помогай… А я скрепляю дом. У меня, может, сейчас все силы уходят.

— Зря ты, Петя, затеял это. Дом уж не укрепишь, коль девчонка померла.

— Но я же не виноват. Она бы мне все равно не сказала и не послушалась. Она же первая не захотела у нас пожить.

— Да тебя-то кто винит? Кто тебя виноватит, скажи?

— Виноватит! Павел небось думает свое. Когда начнет виноватить, поздно будет оправдываться. Я и докажу, кто виноват. Не надо было ее в общежитие отдавать. Сама ж захотела. А теперь говорят, что при мне говорила.

— Что?

— «Что, что»! Что температуру сбивала, будто при мне говорила. Ну, при мне. Ну и что! Я им помогать не собираюсь. А вот и не сказала. Докажите. Уморили девку, а теперь в кусты. Всякий должен ответить…

Дорогая Танюшка!

Не пишу, потому что боюсь. Боюсь слово вымолвить, а не то чтобы его еще и на бумаге изобразить. Боюсь со стороны взглянуть на то, что могу написать. А потому: я жива, здорова, руки-ноги целы, голова на месте, над головой крыша моего дома, работа тоже. Что еще надо?! Человек всегда хочет перемен, и не дай бог, если они происходят.

Может, когда-нибудь свидимся наяву, а не в письмах и телефонных трубках. Надеюсь. Но, как говорится, человек предполагает, а… Целую. Надеюсь на встречу. Впрочем…

Твоя, хоть и не только. Смеюсь. Целую.

Г.

P. S. Еще смеюсь.

И Зоя Александровна рассказывала Галине Васильевне о своем свидании со следователем. Те же вопросы: как получилось, что девочка могла их обмануть? Как получилось, что гинеколог не пришел в тот же день?

— Я их не понимаю, Галя. Для меня-то действительно странно, что мы ее отпустили с температурой, что ей удалось нас обмануть. Это же, конечно, повлияло на исход. А они все больше о консультации гинеколога, что ровным счетом никакой бы роли не сыграло. Халатность, халатность, говорят, не обеспечили…

— Да я еще по пустякам окрысилась. Сказал там следователь — «врачиха». А я говорю им: «Врач. Женщина-врач, а неврачиха». Чего я?! От дурости.

— От нервов.

— То же самое.

— Вот уж сколько, как девочка умерла, а у меня все больше и больше отнимает сил, времени и сна это несчастье. Со временем не стирается, а обостряется все. И сны все про то же. Может, в этом и есть сермяжная правда расследований, чтоб не успокаивались раньше времени, не забывали, не забывали, чтоб вколотилось в нас несчастье… А может, все наоборот? Ведь когда-нибудь все опять повторится. Сначала я думала, как сделать такой обман невозможным? Да ведь все равно когда-нибудь повторится. Разве мало их у нас. Не уследим. А сейчас я больше думаю о перестраховочных консультациях: гинекологов, терапевтов, психиатров… Обо всякой ерунде думаю. Все смешалось в моей голове.

— А ты подготовила список больных, которые лежали в палате с ней при первой выписке?

— Второй выписки не было.

— Ну, ладно. Не придирайся. Не до этого.

— Да отдала уже.

— И список палаты при втором поступлении?

— Тоже отдала.

— Ну, будь что будет. Вернемся лучше к сегодняшним делам.

— А это, думаешь, дело уже вчерашнее?

— Завтрашнее. Что у тебя в палате сейчас? Все нормально?

— Да все обычно. Я теперь ничего не знаю, у меня теперь мозги не в ту сторону повернуты.

— А дома что? Андрюшка как?

— Я его и не вижу почти. У него дел полно: кружки, Дом пионеров, спортивная секция, гулянье. Учится хорошо.

— Много спортом занимается?

— Слава богу, не очень.

— Зря ты так. Во-первых, это здоровье. Во-вторых, время занято, по улицам не валандаются. Энергия направлена на что-то удобоваримое. У них такое количество энергии, что либо мир переворачивать — либо спорт.

Вошел Вадим Сергеевич и сел за свой стол. Молча стал писать. Следом явился Анатолий Петрович, сел за другой стол и также молча взялся за свои истории болезни. Операционный день кончался, и хирурги спускались к себе в отделение испить чайку, записать истории болезней, просто передохнуть в пустой болтовне. Постепенно ординаторская стала заполняться врачами, которые не уходили в прошедшие несчастья, а жили сегодняшним днем — продолжали работать с прежней интенсивностью, оперировать и не боялись новых несчастий.

В ординаторской сидела начальница и пила чай, поэтому пустой болтовни пока не было — все молча и деловито записывали истории болезни. Не долго это продлится. Скоро заговорят, начнут вспоминать случаи из практики, вчерашние телепередачи, сегодняшние газетные сообщения, обсуждать спортивные события, политические проблемы, магазинные неурядицы, решать кроссворды. Сейчас их КПД резко пойдет вниз. Что ж, передышка тоже нужна. Правда, во время операций, если они не особенно трудны, могли катиться те же пустые разговоры. Руки заняты, голова занята — язык бездумно болтает, язык думать не умеет.

Неприятно задребезжал телефонный звонок.

— Говорите. Слушаю…

……………………………………………………………………….

— Да. Ждем…

……………………………………………………………………….

— Да, да. Везите…

………………………………………………………………………..

Вадим Сергеевич положил трубку, сначала громко захохотал, а потом насупился и возмущенно сказал:

— Во, дураки. Кретины. Ничего не узнав, не выяснив, вот только так, по звонку, они и делают все. Кретины. Поверили. Так и ведут хозяйство.

— О чем вы, Вадим Сергеевич? — Зоя Александровна с удивлением воззрилась на своего подчиненного.

— Кретин, говорю. Звонят мне и говорят, будто молочной базе, и спрашивают, везти ли кефир. Ни номер какой, ни фамилию — ничего. Я решил проучить их. Пусть везут. Разыграл. Учить их надо. — И он снова засмеялся. — Будут знать, как мышей ловить.

Кто-то в ординаторской засмеялся, приветствуя смешной розыгрыш.

Галина Васильевна вспыхнула, резко повернулась к Вадиму:

— Ты сошел с ума окончательно. Ведь продукты испортятся.

— А мы еще, Галина Васильевна, на брудершафт не пили с вами, во-первых; во-вторых, пора уже уметь работать, и кто-то их должен научить, проучить.

Галина Васильевна вышла из ординаторской.

Вадим Сергеевич, не особенно задержавшись мыслью над мимолетным развлечением, которое он, по-видимому, искренне расценивал как урок хозяйственному миру, перенесся на сегодняшнюю операцию. Он стал рассказывать о ней заведующей, хотя всю ее, от начала и до конца, Зоя Александровна простояла за его спиной, любуясь его умением, пониманием, точностью. «Еще б немного больше спокойствия и поменьше суеты — и его можно выпускать на большую дорогу. А пока на большой дороге он еще опасен, — говорила себе заведующая отделением, — пока на большой дороге он будет вести себя не как хирург, а как ведут себя на большой дороге».

Про сегодняшнюю операцию Вадим Сергеевич рассказывал с хорошим, праведным возбуждением. Он был очень доволен и больным, и собой, и анестезиологом, и тем, что ему эта операция досталась, что начальство не отняло ее у него. И что все пока прошло удачно.

В этой увлеченности своим делом и была надежда на то, что Вадим Сергеевич будет со временем несколько иным, чем сейчас. Была надежда, что он не будет портить кефир.

А пока Зоя Александровна молчала.

* * *

Сергей Мартынович:

«Хорошо, что я его сюда привез. Что привез я. Все пока правильно — ходатайство на машину я ему не подписал, а подвезти, помочь — пожалуйста. Раз уж я его подхватил в машину — ничего мне не стоит сделать небольшой круг и подкинуть до Дома ученых. Этого я тебе не дал, а это я тебе даю. За мной не пропадет. И разговаривал я с ним по-дружески. Мой отказ никак не влияет на наши на настоящие, истинные отношения коллег, даже если один из нас начальник. Я должен быть справедлив.

Коль я уж сюда приехал, пожалуй, зайду и пообедаю. Не люблю я здесь обедать, правда. Полно людей, с которыми придется лясы точить. Еще и чего-нибудь просить будут. Не нужно мне этого здесь. С другой стороны, люди должны видеть меня, не забывать. Нет, нет. Иногда надо. Хорошо, что приехал. И время есть. Пропуск показывать — должны бы в лицо знать. Унизительно в карман лезть, пропуск доставать. Знать должны. По всей осанке и повадке должны понимать. И понимают…

Что мне здесь нравится, так это лестница. Широкая, в коврах. Жаль, дома нельзя так сделать. В квартире даже лестницы нет. На даче можно. Надо, наверное. А в гости приглашать, только у кого машина есть. Кто ж поедет в такую даль на поезде.

Зал полный. Знакомых, кажется, нет никого. Нет, есть. Надо подумать еще. Может, не показываться нм. Пожалуй, подойду. На вид она женщина приятная. А Тит, по-моему скучает. Конечно, сколько можно слушать про одно и то же. Надоело ему, наверное. К ней подклеиться маненечко можно. Особенно если Титу действительно поднадоели следственно-хирургические разговоры. В конце концов, я ей важней, чем Тит. Вся жизнь может оказаться в моих руках. Я ей могу сильно помочь; А что Тит! Достиг я в этой жизни побольше. Потому что активнее к жизни отношусь. Строю ее. Одно слово — хирург. Ну, ее-то этим не возьмешь. Она-то цену нам знает. Это обывательское шобло воспринимает нас как суперменов, а если зрелый хирург так будет думать, так его пора и на свалку. Вид делать — можно. Пригодится.

Они не пьют. Тит за рулем. Я тоже. Но я с ними выпью. Что позволено мне, то другие не очень-то посмеют. Пока до них дойдешь, проберешься к ним… Что здесь еще плохо, так это столы впритык понатыканы. Не только… Здесь еще и… черт!.. Налетел все-таки. Ешьте но-шпу…»

— Здравствуйте, ребята! Если местечко у вас свободно…

Дорогая Танечка!

Что-то мне неприятно стало, что я тебе такое дурацкое письмо отослала. Но это настроение. Во искупление я тебе сейчас все напишу. Все, если сумею. По крайней мере, задумала написать все. Как присягают в судах: «Клянусь говорить правду, одну правду, только правду». Впрочем, что-то я упустила или сказала лишнее. Не помню, надо ли говорить еще и ВСЮ правду. И не знаю, в каких судах так говорят, — в наших что-то я не слыхала. Наверное, у нас это само собой разумеется, а стало быть, молча подразумевается.

События скачут, меня за собой волокут, как какого-нибудь несчастного, привязанного к седлу ошалелого рыцаря. А я волокусь по земле, бьюсь о кочки, вся в ссадинах, ушибах, крови… — но жива.

Пока жива.

А если убрать все красоты, то у меня и сложно, и плохо, и хорошо. С чего начать, подруга? Наверное, с плохого, потому что оно свободнее и проще, а хорошее всегда соседствует со сложным.

А плохо все еще с той девочкой, о которой я тебе уже писала. Казалось бы, куда уж хуже — умерла девчушка. Так нет. На этот раз плохо на ином уровне; так сказать, на следующем витке спирали. А следующая спираль — прокуратура, следствие, суд. Я не помню, писала ли я тебе о Заявлении в прокуратуру. Сейчас идет следствие. Я, не стану тебе рассказывать о всех перипетиях скорбных событий. Сначала мнилось мне, что все это чудачества бумажно-чиновничьего поворота свалившейся на нас трагедии, потому что не видела ни в чем я своей уголовной вины. Мне казалось, это несчастье на уровне моей подушки, которая все выслушает от меня, все воспримет и покорно увлажнится тайными слезами, когда сама перед собой винилась, каялась и маялась вдали от всех причастных к трагедии. Я искала свою вину, искала свои ошибки, памятуя завет моего первого шефа — искать во всякой неудаче собственный грех — так выгоднее для будущего. Да и просто — умерла девочка — затоскуешь. Но вот обрушилось на нас следствие — и я начала искать ошибку в Заявлении. Короче, тебе, наверное, понятен подобный психологический перевертыш. Так или иначе, но я отнеслась легкомысленно к этому еще хоть и не судебному, но безусловно в некотором роде какому-то преследованию. В результате мы стали чувствовать, как день ото дня тяжелеет пресс, ну не преследования, скажем, а расследования. Вначале они, казалось бы, лениво вызывали раз в две недели кого-нибудь из больницы; потом все чаще, чаще, все новых и новых участников и свидетелей тех печальных дел. И оперировавшего хирурга, и меня, потом заведующего и гинеколога, потом заведующего гинеколога и главного врача, патанатома, а теперь и вовсе расспрашивают соседей по палате, которых разыскали по адресам, взятым из истории болезней. Некоторых из нас уже по нескольку раз вызывали. Теперь вызовы следуют ежедневно, а то и по нескольку человек сразу. Впечатление, что сжимается кольцо. Я уже прошла несколько стадий расследования и несколько стадий своего отношения к происходящему. После поисков своих ошибок я занялась вылавливанием блошиных ошибок в письме заявителя, или, правильнее, наверное, надо говорить — истца. А теперь, под влиянием этих тотальных вызовов, вновь вернулась к выискиванию своих ошибок, и опять уже на другом уровне. Ведь, наверное, в чем-то я виновата. Во всяком случае, с перепуга я сейчас почти не оперирую, благо мне дает такую возможность моя начальница и подруга. А сейчас опять на первое место выходит чувство несправедливости и обиды. С одной стороны, мне страшно, с другой — я не верю в возможность тяжелых последствий. К сожалению, у нас не бывает какого-нибудь штрафа или денежной компенсации — сразу судимость, срок, пусть даже условный, или исправительно-трудовые работы. Уже меченый — с судимостью. Родственникам облегчение лишь в виде торжества высочайшей справедливости и удовлетворения чувства мести, (Впрочем, понятия эти близки, родственны.)

Представляешь, как я запуталась! О чем говорю!..

А что касается моих ежедневных, будничных профессиональных забот, то, почитай, их и вовсе нет. Я уже сказала — почти не оперирую: в диагнозе сомневаюсь, всюду вижу осложнения, ножа боюсь, без совета с заведующей шага не делаю, а раньше она сама со мной любила посоветоваться, теперь только таращится на меня с удивлением… Или мне кажется, что с удивлением.

Хотя чего уж удивляться…

И одновременно на старости лет я влюбляюсь. То ли я не долюбила в положенные для оного годы, то ли на любовь положены любые годы. И это не ново — уже было сказано, что «любви все возрасты покорны».

И любовные перипетии я тебе не буду описывать. Все, наверное, обычно, все банально, все, наверно, как у всех. Но не любовь меня волнует, она есть, и никуда не денешься, она не волнует — она пока радует; волнуют меня Володя и Андрейка. Они не знают и, дай бог, не узнают, но жить с ними в фальши — слишком тяжело для моей седой головы, которую я, разумеется, закрашиваю.

Я пишу тебе про все вроде бы свободно и фривольно, но ты-то понимаешь, чего мне все стоит на самом деле. Ужасно, что Андрюшка растет в фальшивой атмосфере. Он, конечно, ничего не подозревает, надеюсь (надеюсь!); но ложь есть все равно. Она есть, есть, каждый день присутствует дома. (Та правда, к которой я стремлюсь в прокуратуре, слишком хорошо компенсируется той ложью, которую я сею дома. Чем все уравняется?!)

И я так просто и неожиданно свалилась в этот омут.

Ничего не предвещало. Все было спокойно и безоблачно, и вдруг все забурлило, зашумело, затопило…

И впрямь, так не бывает, чтоб все было долго спокойно и хорошо.

Я не пишу ничего о нем. Как я могу его описать? У меня нет слов, не хватает образов, нет и опыта.

Танюшка, это теплое дуновение какого-то могучего экстрафена откуда-то из глубин холодных забот будничного существования, окружавших меня всю жизнь.

Но и с ним я в последнее время не в состоянии ни о чем говорить, кроме моих проклятых судебных дел. У меня всегда накапливается столько слов, пока он вдалеке, пока я еду к нему, пока он едет ко мне, пока мы вместе, но не одни, пока где-то порознь работаем и порознь где-то спим — по своим домам то есть; но вот наконец мы вместе, мы одни, мы получили возможность говорить что угодно… Говорить… И все разговоры про дела. Про те же дела. Что же они меня так давят?! Что ж ничего не остается для жизни?!

Ты представляешь эти разговоры, которые столь причудливо должны обрамлять страсть? Вот так причудливо они и обрамляют. Конечно, добром это не кончится. Да, все это не кончится добром!

О его чувствах, как ты сама понимаешь, я не могу говорить с большой достоверностью. И боюсь, и не верю, и хочу, и все не так, и сглажу…

Я говорю про себя. Моя тема!

Мы с ним бываем у каких-то его знакомых, для каких-то необходимых разговоров, из-за каких-то моих неприятностей. Все окрашено крапивным флером. Как ты думаешь, можно так сказать: крапивный флер? Даже если нельзя: есть радость и есть крапива.

Завел мужик себе радость. Долго ли может так продолжаться?

Танюшка, дома, как ты понимаешь, я бываю мало, во всяком случае меньше, а мои ничего и не замечают. По их понятиям, все идет, как всегда.

Человеку угодить невозможно. Мне бы радоваться сейчас их невниманию. А мне обидно. Пусть сейчас выгодно, а вообще обидно. Кто же я, что же я для них — стол, тахта или стиральная машина, скороварка?! И так, наверное, было всегда, да я не видала. Не глядела.

Или это разная природа, разная биология у нас и у мужиков. Ведь мы, женщины, начинаем чувствовать что-то, когда почти еще и нет ничего; когда еще и ему ничего не известно, у нас уже где-то около желудка начинает скрести, кишками чувствуем. А они?! Им дело подавай. В лучшем случае, конечно.

Так и для него я, скоро, боюсь, стану лишь собеседником для судебно-следственных разговоров. Нутром чувствую… Вот и страшно мне, что когда закончится эта тема, если она кончится для меня благополучно, о чем мы будем с ним говорить?! Мы так привыкли не искать предмета разговора. А ведь без слов дел не бывает.

Ну и выговорилась, выписалась… На целую газету, наверное. И вроде бы легче.

Нет. Не легче.

Целую. Пиши.

Я.

Весна уже явно предъявила свои права, было ясно, что нынешняя зима ушла из города безвозвратно. Снега на улицах словно и не было еще неделю назад, лужи, ручьи неслись по асфальту резво и по-детски. Весенние талые ручьи — это конечно же что-то глубоко детское, веселое, с будущим. В кварталах, где строился хотя бы один дом, эта радостная погода создавала невероятную грязь. Стройки плохо огораживались, заборы вокруг них очень быстро проламывались, — чтоб рабочие подъезды были удобнее с любой стороны и к любому участку работы. Стройка становилась открытой и удобной для ввоза, для входа, даже для воровства, а также для вывоза грязи колесами рабочих машин во все стороны от этого очага зарождения нового. В результате для жителей нормальное передвижение было сопряжено кроме обычных трудностей еще и с непредсказуемыми неприятностями, зависящими от количества машин, потребных стройке, и от пути, который они сегодня вздумают выбрать.

К дому своему Галя буквально продиралась сквозь безграничные пространства грязи, перескакивала с камня на камень, минуя густые лужи, чтобы попасть на узкую полоску более или менее сухой части тротуара.

Но сегодня Галя решила не скакать через лужи, не балансировать на досточках и камушках, разбросанных предусмотрительными жителями, а пошла на риск — Тит на машине подвез ее к самому подъезду, несмотря на, то что и Володя, и Андрей были уже дома, что она выяснила, позвонив предварительно.

Тит ехал медленно, осторожно, чтоб не забрызгать мечущихся между лужами и каменными островками, полосками проходов и грудами грязи, спешащих домой и без того усталых и раздраженных туземцев.

— Галя, может, поедем со мной на пару дней на дачу. Гена уехал в командировку и оставил мне ключи от своей гасиенды. Мне надо срочно статью кончать.

— Ты же знаешь, что для меня это невозможно. И работа, и семья, и, самое главное, следствие ж идет.

— Самое главное у тебя следствие. Ты меня удивляешь.

— Ну не самое главное… Но оно тоже держит меня на привязи. Вдруг что-то понадобится.

— Ну хорошо, хорошо. Снимаем вопрос. Но я на эти дни поеду туда, поработаю как надо.

— А чем тебе плохо дома? Один, никто не мешает. Работай себе.

— Да все в городе мешает. По-настоящему работать не могу.

— Ну смотри. Езжай. Может, я тебе приготовлю с собой еду какую?

— Да не надо мне ничего. Сама бы приехала, тогда б и еду взяла. А так…

— Как знаешь, Тит. Спасибо. Приехали уже.

— Счастливо. До встречи. — Тит потянулся поцеловать Галю на прощанье, но она отклонилась. — О! Прости. Если кто расскажет следователю, что ты еще и целуешься с неизвестными мужчинами…

— Перестань. Дурачок. Здесь же сын.

— Ну, ладно. Приеду позвоню.

— Ты сегодня уедешь?

— Нет. Сейчас домой. Завтра с утра поеду. Сегодня дома я. Ну, пока.

— Пока.

Тит осторожно отъезжал, поглядывая на прохожих. Галя махнула вслед рукой, не очень заметно махнула, но жест прощальный все же состоялся.

У порога своей квартиры она еще долго вытирала ноги о резиновый коврик, хотя из машины ей удалось ступить прямо на сухой тротуар.

Володя сидел в кресле с книгой против открытых дверей комнаты и смотрел, как Галя раздевается.

— Извини, что не принял пальто.

— Охотно. Последний раз дома ты у меня брал пальто, наверное, лет пятнадцать — тринадцать назад.

— Не исключено. Но как ты ухитряешься, кума, проходить по нашему двору такой чистой. Или ты йог, или ты по грязи идешь яко по суху.

— Некоторые хирурги в прошлом оперировали в нитяных перчатках, строго инструментально, и потом показывали свои руки без капли крови на белой материи.

— Мама, — Андрей находился в той же комнате, на столе у него лежали книги и тетради. — А как это понять: строго инструментально?

— Только инструментами. Пальцами ткани не трогали. Иголка на иглодержателе — провел нитку, перевязал не опуская пальцы к тканям. Если нитка испачкалась, то завязывали, держа ее концы в зажимах. Щупали, если надо, только пинцетами. Конечно, смотря какая операция.

— А зачем?

— Раньше считалось, что так ткани больше щадятся, и чище так. Считали это высшим пилотажем. В общем, своего рода пижонство профессиональное.

— А сейчас?

— Сейчас мы много работаем руками.

— И как лучше?

— А кто его знает. Сравнить же не можем. Мы так привыкли. Я-то думаю, что руки нежнее инструментов.

— Мать небось есть хочет, а ты ее теребишь…

— Ничего, мужички. Сейчас подогрею, поем и сразу же стану на завтра готовить. Вы-то поели?

— Естественно. А ты что-то от дома отбилась. Тебя еще не засудили?

— Как видишь. Пока хожу.

— Нового ничего? Все то же?

— Вызывают, расспрашивают. Сегодня уже и главного вызывали.

— Ну?! Степана Андреевича?

— Другого пока нет. Еще не сняли.

— А его-то зачем?

— Спрашивали, каковы правила измерения температуры в нашей больнице.

— А у вас что, особенно как-то? Как у всех.

— Он так и ответил. Но следователь мог и не бывать никогда в больницах. Тот спросил, а этот рассказал: два раза в сутки сестра раздает градусники, потом собирает и записывает. А если часто надо, то градусник выдается и больные или родственники записывают. Это и рассказал. Так он нам пересказал.

— Ну и?..

— Что «ну и»? И все. Следователь удивился: почему сестра не следит за измерением температуры каждым больным. Степан наш и объяснил, что на одну сестру приходится тридцать человек. В палате четыре — шесть человек. Если ей в каждой палате следить, то не менее полутора часов она потратит только на температуру. А само лечение кто будет проводить? Уколы, порошки, вливания, клизмы, банки. Ну!.. Фантазия!

— Ты на меня-то чего кричишь? Я ж не возражаю. Вошла в раж.

— Тебе легко. А мы, по-моему, все уже в раж вошли.

— И это все, что его спрашивали?

— Все вокруг. Могут ли нас обмануть при измерении? Глупый вопрос. Раз обманула — значит, можно.

— А вы можете заподозрить?

— Вот ты как он! Он то же самое спрашивает. Конечно, можем заподозрить, если температура не сходится с остальными клиническими данными. Есть же лаборатория, симптоматика.

— Удовлетворился?

— Этим наверное. Но спросил, как удалось обмануть нас Ручкиной? Тут нам труднее отвечать. Тут-то и видно, что медицина — наука весьма неточная. Все анализы тоже ведь были нормальные. Все сходилось.

— Удовлетворился?

— Кто его знает. Жизнь покажет.

— И все?

— Нет, конечно. Стал выяснять, какова система консультаций у нас. В частности, как гинекологи у нас консультируют. Он рассказал.

— А что, у вас есть гинеколог-консультант?

— Сразу видно, что следователь так же ничего не знает, как и ты: все те вопросы, которые и он задавал.

— Это ж хорошо. Так как у вас?

— «Как, как»! Врачи гинекологического отделения приходят и консультируют, когда есть необходимость.

— У них для этого специально выделено время?

— Не говори глупостей!

— Да не раздражайся, мне просто интересно, как у вас строится работа. Я тоже как-никак, а начальник.

— У вас все не так. У вас и денег больше. У нас ведь консультант, пусть гинеколог, терапевт, хирург, должен закончить всю свою работу — у гинеколога осмотры, обходы, аборты, операции, записи истории болезни, — а потом идти консультировать.

— А если отделение перегружено?

— А оно почти всегда перегружено.

— Значит, им лишнюю работу как-то оплачивают?

— Володя, не морочь мне голову. Неужели ты за столько лет жизни со мной ни разу не услышал меня!! Ну, где ж у нас деньги на это?! Все ж расписано поставкам. Нет таких денег. Мы все ходим консультируем за счет своего времени. Нет специальных денег на это.

— Непорядок. Как же так можно?

— Вот этого вопроса следователь, наверное, не задавал. Как можно! Да так и можно. Больные же. Необходимо смотреть — и смотрим.

— А ночью дежурные смотрят?

— Ночью гинеколога у нас нет.

— А если срочно нужно?

— Хирург и сам может управиться. Во всяком случае, оперировать мы можем. Ведь гинекология — отрасль хирургии. В диагностике мы еще можем путаться, а с операциями справимся.

— А если вам гинеколог очень срочно нужен?

— Если срочно, бежит из отделения, кто свободен. Срочность не планируется, срочность сваливается. А ночью, в крайнем случае, можно из дома вызвать.

— А в этом случае оплачивается?

— Когда меня иногда вызывают, разве мне оплачивают? Ты что, не знаешь? Может, по закону и должны — не знаю, — но в практике я с этим не встречалась.

— Что еще он рассказывал?

— Вот все рассказал, а дальше для меня самое опасное пошло. Дальше следователь сказал, что раз мы всегда можем вызвать гинеколога срочно, значит, лечащий врач имел возможность проконсультировать больную в первый же день. А коль он не сделал этого — стало быть, налицо явная халатность.

— А для тебя самое опасное — халатность, как я понимаю?

— Ну!

— Так что ж он ответил?

— Что не было никакой срочности в подобной консультации. И в дальнейшем было подтверждено, что все назначения были правильны и все манипуляции были потребны не специфически гинекологические, а общехирургические и что отсутствие консультанта никак не отразилось на течении болезни. А следователь продолжал выжимать из Степан Андреевича мою халатность. И Степан нам сказал, что он закончил красиво: «Доктор наша не сочла нужным поднимать гинекологическую панику, а приехала ночью на операцию».

— Красота безответственная. Надо же отвести халатность. Ну и чем все кончилось? Чем следователь кончил?

— Сказал, что у него пока не все укладывается в голове, что он еще должен подумать, подготовить вопросы, и, возможно, ему еще придется вызывать людей из больницы, в том числе и его, Степана Андреевича.

— На том конец?

— Еще подписал протокол беседы, как говорит следователь.

— Протокол допроса?

— Ну. И Степан Андреевич, как он говорит, точно так же поправил следователя, заменив в разговоре слово «беседа» на «допрос».

— Все шутками занимаетесь. Заменил слово! Тут думать надо, как быть.

— А мы не думаем! Ты, может быть, первый раз более или менее подробно расспросил и тут же советы даешь. И главное, очень конкретнее: «Думать надо».

— Ну, чего ты нервничаешь?

— А что, мне не от чего нервничать? Какие все вы спокойные больно. И все такие! Думать! Работать!..

— Ну, перестань, Галя. Успокойся, не шуми. Мне на завтра билеты предлагают. Пойдем? Знаешь, на…

— Ну, ты думаешь! Ну, какой мне театр, скажи! Ну, о чем ты говоришь?!

— Ну, ладно, ладно. Я так и думал. Так и скажу. А может, и сам пойду.

— Пап, мне ты велел не теребить мамку, есть ей надо, а сами вон сколько уже сигарет выкурили… Все ля-ля да ля-ля. А мне так нельзя…

— Ты прав, сынок. А я не прав. Иди, Галя, иди поешь.

На кухне Галина Васильевна недолго разогревала, недолго и ела — не была она голодна, а как можно быстрее занялась приготовлением еды на завтра, одновременно моя посуду, накопившуюся за день, и затем перешла к каким-то хозяйственным работам в ванной комнате.

Андрей готовил уроки.

Вскоре подошел Володя:

— Галь, я пойду к Тарасову. Поработать надо. Кое-что нам сделать надо.

— Иди. Когда придешь?

— Не поздно, наверное.

Галина Васильевна еще долго разбиралась со всякими домашними делами.

Андрей сначала занимался, — потом читал, потом говорил по телефону, потом пошел спать.

Время от времени они перекидывались какими-то словами, репликами.

Было мирно, тихо, спокойно.

Потом Галя позвонила по телефону. Поговорила. Потом ей звонили.

Подошла к Андрею. Сын спал. Теперь до утра не проснется. Не то чтобы Галя завидовала — она пока тоже спала неплохо, но где ей теперь взять ту безмятежность во сне, которая сейчас так явно светится на спящем Андрейкином лице. Как бы она не уменьшила его безмятежность. Впрочем, очень много надо, чтобы нарушить детскую безмятежность, а если все-таки случится такое, то никогда не знаешь, как это скажется в будущем.

Галя написала записку на большом листе бумаги, чтоб в глаза бросалась, и прикрепила к вешалке:

«Звонили из больницы. Пошла туда. Ложись спать. Не жди. Позвоню».

* * *

Вадим Сергеевич бешено нажимал на педали и гнал велосипед по самому краю дороги, у тротуара. Глядя на это лицо, можно было подумать, что в душе у него сейчас бушуют действительно нечеловеческие страсти, расходуются нечеловеческие силы. Он проносился по лужам, не обращая внимания, что временами мутная, густая, грязная вода, разрезанная колесами, взлетала с дороги и обдавала мимо идущих прохожих.

В проехавшей навстречу машине ему бросилась в глаза сидевшая рядом с водителем Галина Васильевна. Это вызвало у него новый приступ волнения, бешенства, страстности, совершенно не равнозначных происходящему, не укладывающихся в рамки нормального понимания.

Внутри все клокотало, но никто из окружающих, наверное, не сумел бы объяснить несоответствия этой внутренней бури его нынешним внешним обстоятельствам. Нервничали все, но, пожалуй, никто вокруг так не проявлял себя. Его постоянная готовность к обороне, когда военные действия не нужны, да и невозможны, нередко приводили к диким реакциям, несоразмерным событиям.

«Какого черта я должен переживать еще и из-за их больных. Мало что я оперировал ее. Я-то все сделал правильно. Нет же претензий к операциям. Виноваты они, не виноваты, пусть разбирается кому положено. Ко мне же нет претензий. Я сделал все. И я вовремя назначил консультацию гинеколога. Пусть, по существу, она срочно не была нужна, но я все предусмотрел. Что бы там ни случилось, я все равно ни при чем. Ни обман с температурой, ни вызов гинеколога ко мне отношения не имеют. Конечно, если б не написал консультацию, не было бы и проблемы, не привязывались бы сейчас; но меня не могут упрекнуть, что я зря написал. И зав подтвердила… Я ж не писал о крайней необходимости — речь шла о формальной желаемости консультации. Все четко у меня. Вечно неприятности из-за гинекологов. Пришли бы вовремя — и все. Подумаешь — заняты! А мы не заняты?! Ходим же. А если не напишешь, скажут — почему не вызвал гинеколога. В конце концов, Галина за это отвечает — пусть она и держит ответ. Так и скажу: я не знаю, спрашивайте у нее. Но и закладывать ее я не хочу — не дело закладывать. Уж сколько времени, как Ручкина померла, а в котле этом все мешают. Если б не это разбирательство, дядя уже давно и думать про нее забыл. Вот мы бы не забыли, мы бы помнили и без искусственного подогрева. А Галину нельзя закладывать… Не надо… Надо сохранить хладнокровие. Как на дистанции. Все. Пускай сама за себя отвечает… Заложу не заложу, а закладывать не хочу… не буду. Пускай сама… Я, в конце концов, все честно сделал, а дальше как получится. Не должен же я из-за них страдать…»

Вадим Сергеевич взглянул направо и вдруг увидел кладбище, ворота, площадь за ними, церковь. Он повернул, слез с велосипеда и уже пешком прошел внутрь.

Велосипед подогнал к забору, вытащил из сумки под седлом замок и цепочку, перекинул ее через решетку ограды и раму, запер на ключ, вышел на середину маленькой площади перед церковью и стал ходить взад и вперед вдоль первого ряда могил. Где-то в глубине кладбища были могилы его родителей и других близких, но он туда не пошел. Он метался по площади вдоль могил, постепенно увеличивая скорость, приведя ее в соответствие с ритмом своим сумбурных мыслей. Пока он, словно тигр, носился вдоль решеток, окончательно созрело решение, что закладывать он никого не станет…

Хотя почему закладывать?! Как он может заложить?! В чем виноваты остальные врачи?.. И нужны ли были бури, кладбище, тигриные проходы, чтоб прийти к такой очевидности? Но таков был Вадим Сергеевич.

Или просто ему понравилось это странное слово «закладывать», и он варьировал его в своей оборонявшейся неизвестно от чего и от кого голове, не отдавая себе отчета о смысле бушующего внутри монолога.

Вадим Сергеевич, немного споткнувшись на «закладывании», наконец стронулся с этой проблемы и пошел дальше: стал прикидывать и раздумывать, как ему отвечать на вопрос — почему гинеколог не пришел сразу, — и решил, что не будет отвечать на этот вопрос, не хочет, пусть отвечают Галина, Зоя, гинекологи, главный, а он тут ни при чём, он маленький человек, ему как скажут, он может только заложить или не заложить.

Уж если встал вопрос так странно, то никогда не стронется с места мысль, а так и будет решать неразрешимую для него проблему, которая давно, еще в незапамятные времена была разрешена.

Это как раз ситуация, когда не надо думать — надо знать. А если знаешь — делай.

Вадим Сергеевич продолжал думать и решать.

А потом, отрешившись от этих возвышенных проблем, он внезапно понял, что неохота ему сегодня обед делать. Обойдутся они и так. «Обойдемся и так», — решил он. Оля и сама может сделать обед — решил он. И зайти сама в магазин может — решил он. Ничего не случится — зайдет, разберется, купит, сварит. Пусть сама решает хозяйственные проблемы. Вполне женское дело — решил он. И работа у нее спокойная, и взаимоотношения с судом у нее совершенно иные, и сил полно — молодая.

Так он разрешил свою домашнюю проблему.

Вадим Сергеевич пересек площадь и направился к могилам родителей, но лишь чуть прошел в глубину, как вновь остановился, а затем резко двинулся назад, к церкви, вытащил из сумки на плече фотоаппарат, раскрыл его и стал снимать храм с разных сторон.

Лицо его постепенно успокаивалось, разглаживалось, очевидно, от радостей, которые всегда получает человек от своего хобби. Но пока хобби дает еще радость, надо полагать, что человеческие чувства полностью не исчезли. Еще есть, надежда.

Но видно будет.

Вадим Сергеевич стал наводить аппарат на ближайшие могилы, фотографируя сначала лишь причудливые, вычурные памятники и такие же вычурные надписи на них, которые не столько памятники, не столько говорят о горе, не столько плач по ушедшим родным, сколько памятники и признаки прихотей и страстей оставшихся пока в живых, сколько выставка человеческого тщеславия. Впрочем, такое впечатление создается, когда глядишь холодным глазом. Кто его знает, как воспринимается это, если смотреть сквозь слезу.

И закончил он пленку, снимая скромные кресты, плиты, камни.

А может, дома анализировал их, сравнивая? Поди-ка ты залезь в потемки чужой души.

Нет, нет! Нет у него ни сил, ни охоты заниматься сейчас покупками, обедами…

Нет. Хобби не помогло.

Здравствуй, папа!

Как ты там командируешься? Мы живем хорошо. Пора тебе приехать. Ты и так скоро приедешь, а мама меня ругает и говорит, что грамотные люди при расставании с близкими людьми должны уметь писать письма. Я и пишу, хотя сказать ничего нового не могу. Мы с тобой и так по телефону разговариваем. Мама велит, я и пишу.

У нас никаких новостей. Все по-прежнему. Я учусь, а мама работает и варит обеды. Я хожу в кружок, а мама все по телефону говорит про какие-то разборы, расспросы, про следователя, про больных, и все у нас спокойно. Она, наверное, тоже напишет тебе, раз грамотные люди должны писать письма. Жду тебя. Целую.

Твой сын Андрей.

Привет, Геныч!

Такое впечатление у меня, что весь мир сейчас в командировке. Работать дома надо, а не ездить, оставляя хозяйство, дом, жен, скот на провидение. Ты веселишься в тмутараканьей глуши где-то, а корова твоя пока не доена. Редко пишу письма, потому так нелепы получаются шутки. Надо сказать, что на даче у тебя я несколько дней прекрасно работал. Звал с собой и Галю, но у нее дом, скот и судебное разбирательство превыше всего. Наверное, она права. А я вот живу как сосна в пустыне — никому не нужен, никакой пользы от меня, только песок натыкается в полете на странное одинокое препятствие. Вот и сейчас пишу просто так, потому что Галя сидит рядом и тоже пишет. Пагубное женское влияние, которое всегда сильно, сколько бы мы ни сопротивлялись, а пропадает оно — пропадает и все остальное.

Роман наш продолжается, все вроде бы хорошо и прекрасно, и женщина она тонкая и нежная, все понимает, и говорим мы с ней на одном уровне, ну хоть возьми и женись. (Будто это от меня зависит.) Но, как говорится, «судьба завистливая, злая, ах, отчего…» Надо же так судьбе распорядиться, чтоб этот один из лучших и прекраснейших романов моей жизни совпал с какими-то идиотскими неприятностями у нее на работе. Конечно, ужасно, что умерла после операции девочка, но ужасна и судьба, перекрестившая наши пути в те же дни. Я полон сочувствия, я полон к ней нежности и уважения, но я уже весь заполнен до краев разговорами о следствии, об экспертизе, не могу я уже слышать пересказы расспросов и допросов, повторять дикие термины департаментов медицины и юстиции, проводить какие-то переговоры, заполнять вакуум наших встреч судебно-следственным эфиром. Суд, семья, работа — сколько их, отнимающих ее от меня. А я единственно что готов терпеть, с кем готов делиться, так только с сыном. Силы мои кончаются, их не хватает еще и на прокурора и следователя, на плач по всем умершим, пусть даже одной, но мне чужой и незнакомой. Да, у нее все больше душевной энергии уходит не на меня. А может, мне это кажется. Может, вообще все, все от начала до конца мною придумано.

Я решил, как бы это ни кончилось (ведь не посадят же ее в тюрьму буквально) — кровь из носу, уговорю ее на несколько дней уехать. Пусть придумывает, что хочет. Она сообразительная, придумает.

Вчера мы обедали с Сергеем. Помнишь его, нашего хирурга? Он теперь большой человек, большой хозяин, вальяжно и уверенно шагающий по земле. Впечатление, что он много может. Он говорит, что все будет в порядке, но само или он подсуетится, напрямки не видно. Мы сидели, разговаривали, обычное застолье. Я не пью из-за машины, Галя не пьет, потому что не пьет, а он пьет, по-моему, не по потребности, а лишь доказывая свое всемогущество и суперменство. Все, говорит, всегда обходится, если не вмешаются темные или великие силы.

И даже годы прошлые не помогают — не о чем нам разговаривать, кроме как о следствии. Он при этом снисходительно улыбается и всем своим видом показывает, что и он положил на Галю глаз. Может, она его больше понимает — он для нее мэтр, корифей, и ему понятны больше ее терзания, а мне понятны лишь ее страх и его возможности. В тюрьму не верю… и даже не думаю.

Все. Она заклеивает конверт. Быстрей бы завершилось, и что-то будет. Приезжай, и мы выпьем с тобой вдвоем. И у меня дома, а не в ресторане. Привет.

Тит.

Здравствуй, сынок!

Спасибо за письмо. Мама права. Каждый взрослый грамотный человек должен уметь писать письма. Ты написал хорошо. Я уже возвращаюсь на этих днях и, наверное, окажусь дома раньше письма. Тогда все и расскажу. Помогай маме. Целую.

Папа.

— Мам, а папа, по-моему, не умеет писать письма. Если ты говоришь, что этому надо учиться, то надо показывать, как писать. Два слова написал.

— Ты учти, что папа написал на ходу, в гостинице, в номере, вокруг, может, чужие люди. Ты же пишешь дома в спокойной обстановке, когда никто тебе не мешает.

— Ты мне говорила, что в письме надо сообщать информацию, а он никакой не пишет.

— Как же, сообщает, что скоро будет. А потом, нам сейчас телефоны мешают — всю информацию мы сообщаем голосом. Раньше, например, у классиков, в собраниях сочинений, несколько томов переписки, а мы больше разговариваем. Телефон.

— И кино и телевизор — значит, меньше и читаем?

— Поэтому я тебя и учу писать, чтоб не отстал от достижений цивилизации, от тех, кто придумал телефон, кино, телевизор. Понял?

— Понял, понял, только скажи, зачем вы меня письмами мучаете?

— Не понял, значит. Рано, наверное. Пойдем, сынок, я тебя еще помучаю. Я буду мыть посуду, а ты вытирать.

Они не успели начать мыть посуду, Галю отвлек телефонный звонок.

— Слушаю.

— Галя? Простите мою фамильярность. Вы меня не узнаете?

— Простите. Не пойму что-то.

— Но-о. Обидно. Я так и думал…

— Простите. Кто это? Говорите. Я…

— Я и говорю, но предпочел бы, чтоб вы вспомнили меня.

— Вы знаете, мне…

— Не так решительно. Мы ж с вами недавно провели прекрасно время за столом.

— За столом? За каким?

— Не за операционным. Вместе мы с вами еще никогда не оперировали, но если пригласите, приеду пооперирую с вами.

— О! Сергей Мартынович! Простите…

— Ну, вот видите, узнали.

— Извините, пожалуйста, но мы с вами до этого никогда…

— Да ладно, ладно. У меня есть информация для вас. Я кое-что выяснял. По лечению к вам претензий нет. Главное, доказать, что не было халатности в вопросе с гинекологом, с консультацией. В правовом отношении, как мне объяснили, это самое слабое ваше место.

— И они мне так все время дают понять. Но что я тут могу сделать?

— Вы! Ничего. Вы свое уже сделали.

— И что же будет дальше? Как мне жить?

— Ха-ха! Как жить, с кем жить — основные вопросы человечества.

— …

— Алло?

— Да. Я слушаю.

— Короче. Я кое-что еще выясню, кое с кем поговорю и все вам скажу при встрече. Идет?

— Спасибо, Сергей Мартынович.

— Пока. До встречи.

Галя положила трубку и повернулась к сыну, который за это время успел погрузиться в книгу.

— Андрюша, я тебя прошу, начни мыть посуду сам, а мне необходимо сейчас позвонить. Хорошо?

— Ладно, мам. Сейчас.

— Андрюшенька, не сейчас, а иди. Уже поздно. Спать скоро, а у меня обязательный срочный разговор. Иди, малыш, иди.

Андрей с явным сожалением отложил книгу и медленно пошел из комнаты. То ли посуду мыть не хотел, то ли жалко расставаться с книгой…

Галина Васильевна стала набирать номер.

— Алло. Тит?

— Я.

— Добрый вечер. Знаешь, сейчас звонил твой Сергей.

— Тебе?! Что случилось?

— По поводу моих дел. Нового ничего не сказал, Я все, что он сообщил, и сама знаю. Сказал, что еще куда-то будет звонить и при встрече сообщит.

— А-а-а. Ну, ну.

— Тит, не надо. Я серьезно спрашиваю, как быть?

— Позвонит — подумаем. Сходи выясни.

— Тит!

— Что Тит?! Что я могу тебе сказать, что посоветовать? Вопрос важный, жизненный, все наши силы и время уходят на него. Он по времени занимает больше места, чем даже сын твой. Что же я могу сказать?!

— Тит!

— Опять «Тит». Ну что? Ведь действительно, посмотрим. Раньше времени не поднимай волны. Не горячись и не гордись. Пока не велика заслуга.

— Тит.

— Интересно, сколько интонаций можно менять на одном этом слоге? Смысловых интонаций?

— Ты что делаешь, Тит?

— Сижу. Работаю.

— Ну, до завтра, Тит. Целую.

— Что? Не слышно.

— Це-лу-ю. Я говорю тихо. Андрюшка в кухне.

— И этому удивляюсь. Смелости удивляюсь. Ну, счастливо. До завтра.

Галя постояла около телефона, почему-то продолжая смотреть на аппарат… Постояла, постояла… и пошла мыть посуду.

Дорогой дядя Петя!

Привет тебе от меня и от Кати. Спасибо за хлопоты. Нас время от времени все спрашивают, успокоиться не дают. Я уже, дядя, писал, что не надо больше. Терзают нас. Я хоть на работе забываюсь, а Катя совсем плоха. Хоть бы кончили они все быстрей. Скоро приеду к вам. До встречи.

Павел.

«Терзают. А что я теперь могу сделать? Я и остановить ничего не могу. Да и не хочу! Остановил бы. Я хотел дом укрепить, семью, а они все пишут, пишут. Я и ходил, хотел сказать, бог с ними. А получилось наоборот. Масла в огонь подлил. Ни меня нельзя остановить, ни эту машину правосудия. Пошел к Сергею посоветоваться, а он смеется. Что я ему теперь. Шуточки! Человек, говорит, работавший и переставший работать — опасен. А что он хотел сказать. Ему шутки. Кончилось бы все к Пашкиному приезду. Как бы кончилось, так бы и кончилось. Хоть какой конец. А ведь если суд, так их еще и на суд будут вызывать, может? А Пашка мне одна опора осталась на земле. Надо Катьке, может, написать, успокоить. Да как ее, корову, успокоишь. Она, что ли, думает. Ревет, и все тут. Пойду чайку поставлю. Пашка приедет, мы с ним выпьем, поговорим, найдем язык. А Катька… Пойду чайку попью все ж…»

— Мать, сделай чайку. Чайку хочется.

* * *

— Алло! Оля, ты?..

…………………………………………………………………………..

— Я сегодня не успею в магазин. Купи сама. Ладно?..

…………………………………………………………………………..

— У меня дела большие, сложные… Все эти…

…………………………………………………………………………..

— Не успею. Пока, Оленька.

* * *

В кабинете у Степана Андреевича сидели его заместитель по лечебной части, секретарь партбюро и председатель месткома. Они уже решили сегодня много проблем, но напоследок оставили самую неприятную: какие профилактические меры принять по поводу все еще тянущегося следствия. Мер, соответственно, никаких принять не могли. Да и что они могут?! Их уровень власти не в состоянии тягаться с законом. Руководство больницы! Как идет, так и идет, но нехорошо получится, если дело передадут в суд, будет уже не следственное — судебное разбирательство, а в больнице до сей поры не проведено никаких организационных мероприятий. Врача предадут суду, а ему ни выговора не вынесли, ни в должности не понизили — как будто ничего не произошло. Это как-то неудобно, неприлично. Можно было бы, например, отстранить от операций, отстранить от ответственных дежурств, отстранить временно от заведования отделением, выговоры дать. Но сегодня еще неизвестно, кого признают виноватым. Их же трое: Зоя Александровна, Галина Васильевна, Вадим Сергеевич. Всех от чего-то отстранять нельзя — нелепо, да и кому работать. Если отстранить от заведования, понизить в должности Зою Александровну, то, во-первых, назначить временно на заведование можно либо Галину Васильевну, либо Вадима Сергеевича — остальные слишком молоды. Нельзя. Понизить в должности Галину Васильевну или Вадима Сергеевича нельзя — они ординаторы отделения, ниже ничего нет. Перевести в фельдшеры — лишить диплома, что ли? Можно только по суду. У лечебных врачей в больницах только две должности и есть: заведующий да ординатор. Остальные административные.

Конечно, проще всего дать им выговоры. Это и самое безобидное, и на работе не отразится. Но всем троим как-то смешно, да и за что?! Впрочем, за что — всегда найти можно.

Надо разделить виновность каждого. Если речь пойдет об отсутствии контроля за измерением температуры — виноваты заведующий и лечащий врач. Если на первое место будет вылезать отсутствие консультации гинеколога — виноват прежде всего лечащий врач. Если усомниться в правильности операции и лечения — отвечает оперирующий хирург, лечащий врач, ну и, конечно, заведующий, как не обеспечивший контроля. Но на операцию не надо ссылаться в приказе: про нее и слова дурного никто не говорил — зачем же самим на себя накликивать. Неправильная операция — это скандал, катастрофа. Катастрофа для всей больницы.

Надо бы дать выговор лечащему врачу — самое очевидное и самое простое. И совсем не важно, что сейчас она и сама почти полностью перестала оперировать, очень изменилась за последнее время. Выговор дело формальное и необходимое, как консультация гинеколога для Ручкиной. Надо, надо дать выговор Галине Васильевне, а Зое Александровне объявить замечание, а Вадима Сергеевича лишь упомянуть в приказе. Хорошо бы его, конечно, лягнуть за что-то…

Оставим их, администрацию и общественные организации больницы, в момент тяжелого раздумья. Им сейчас тяжело. Ничего сейчас разумного они решить и не могут. Тяжелое их положение. Скорее всего они решат обождать еще немного. Может быть, что-нибудь прояснится, тогда они примут решение.

* * *

Вадим Сергеевич медленно шел домой. Он опять сегодня не ходил в магазин, опять не готовил обед. Он вдруг потерял радость от этой кулинарной суеты. Как иной бражник, всю жизнь пивший и гулявший с товарищами, вдруг однажды, севши за стол, почувствовал, что радости от водки никакой, и от пустых речей да куража вокруг и после стола — никакой, а уж про утреннюю смуту, жажду и боль головную нечего и говорить.

У Вадима Сергеевича была радость, как говорится, «хватал кайф» от хождения в магазины, от поисков мяса, разных трав, специй, от хождения на рынок, от возни на кухне, от вымачивания, шпигования, присыпания, втирания и поливания, от изменяющегося вида мяса на сковородке, от шипения, скворчания масла, сала на огне, аромата, идущего из духовки, от радости поджидания жены, когда все готово, дымится, пахнет и особенно, по-кухонному шумит. Все вдруг ушло. Осталась только постоянная настороженность, вечная готовность к старту: бог весть куда, успеть, показать и доказать. Осталось и ощущение, что он все же лучше, сильнее, быстрее многих, что он еще полностью не оценен, что ему еще много не додано. Он вспоминал своих коллег, начальников — он не мог себя с ними сравнивать. Они были тряпки, манные каши, вялы и скучны. Меньше у них было сил в руках, меньше остроты в голове, не было достаточной критичности к окружающему миру. Они позволяли себе наступать на ноги, на пальцы. Он позволяет себе наступать только на пятки. Да, пусть догоняют.

Он сейчас даже об Оле не думал… Он думал шире, сильнее, глобальнее — он думал про себя.

Свернув с улицы, он углубился в лабиринт дорожек внутри квартала. Дорожка была узенькая, но, поскольку уже поздно, ему никто не мешал, никому не приходилось уступать дороги, никаких детей не носило под ногами. Он медленно шел по дорожке, склонив голову, двигаясь вперед немножко выставив макушку, словно таран; так все видно, что оказывается в темноте под ногами, и при этом он не терял из виду перспективу.

Навстречу ему на тропу вышел какой-то здоровый мужчина — высокий и большой. Он появился из-за угла, держась сначала как-то боком, а затем развернулся фронтом, широко развел руками, как бы задавшись целью никого не пропустить, и, загораживая всю невеликую ширину дорожки, медленно продвигался вперед.

«Пьяный», — подумал с отвращением Вадим Сергеевич.

Пьяный, не сворачивая и не опуская рук, продолжал надвигаться, похожий на какого-то джинна из сказочного кинофильма тридцатых — сороковых годов.

У Вадима Сергеевича не появилось страха, но отвращение сменилось злостью, и он стал прикидывать шансы при столкновении, которое было уже, безусловно, неотвратимо: мужчина, конечно, великоват, ничего не скажешь, но пьян — это уравнивало шансы. Вадим Сергеевич не собирался уступать дорогу всякой пьяной мрази, сколько бы она, эта мразь, ни угрожала ему своими растопыренными руками. Вадим Сергеевич и не собирался отходить назад. Вадим Сергеевич был в полной уверенности. Вадим Сергеевич рассчитал свои физические возможности и верил в победу.

Пьяный продолжал наступать в прежней стойке, а Вадим Сергеевич примеривался, накачивая в себя боевой дух, растравляя пренебрежительное отношение к хулиганью и пьяницам. Пьяный шел, немного неестественно ставя ноги, будто какое-то невидимое препятствие мешало продвинуть ногу чуть дальше. Известно, какое препятствие мешает пьяному двигать ногами!

Что ж — это увеличивало шансы Вадима Сергеевича.

«Так ты не хочешь убирать руки, — возгорался дух Вадима Сергеевича, — тебе нужно обязательно меня сграбастать, падло! Может, тебе еще и на выпивку надо у меня приобрести? Держи, держи руки, черт здоровый, держи! Додержишься! — Вадим Сергеевич пошел чуть медленнее, приноравливаясь к бою. — Значит, схватить норовишь! Давай, давай! Ну! Ближе, ближе подходи. Не опускаешь, значит…»

Дух Вадима Сергеевича уже пылал, начисто ослепив его, застив глаза безотчетным гневом, заполонившим все нутро до самых зубов. Вадим Сергеевич кинулся на пьяного хулигана с мощью и прямолинейностью танка, чуть вытянув и одновременно согнув руки — одну для удара, другую для защиты, чуть пригнув, по-прежнему, как таран, голову, но теперь уже не только похоже, теперь уже действительно как таран.

— Получай, гад!

Пьяный отшатнулся, что-то крикнул, но было поздно. Раздался звон, «пьяный» опустил руки, Вадим Сергеевич упал, засыпанный стеклом и обливаясь кровью.

Очнулся, вернее, осознал все — сознания он не терял — Вадим Сергеевич уже в больнице, когда ему зашивали многочисленные, но нестрашные, неопасные раны на руках и на голове.

* * *

На этот раз начало вождения, впрочем, уже не первое, она получала на учебной площадке в городе. В этот раз Галя сама просила ее учить. Зачем — неизвестно. Просто хотелось, может быть, самого процесса обучения, когда Тит супермен, учитель; а может, действительно хотелось научиться водить, может, прельстила радость ощущения, что кто-то ей полностью подчиняется. Машина ведь в движении как живая, — вещество почти одушевленное. А может, решила, что где-то пригодится ей это умение.

— Зажигание. Сцепление. Первая. Газ. Медленно, медленней… Снова давай. Да не так! Ах ты!..

— Спокойнее. Тит, спокойнее. Ты же видишь, я делаю, как ты говоришь. Делаю. Ну, не равномерно еще.

— Вижу. Вижу. Но то у тебя глохнет неожиданно, то ты газуешь как сумасшедшая. Давай снова… Зажигание. Сцепление. Первая. Газ. Сцепление! Хорошо. Вторая. Хорошо. Третья! Поворачивай. По этой полосе правым колесом. Хорошо. Поворачивай. При повороте вторая передача должна быть. Вторая! Вторая скорость!! Я же говорю! Так. Снова третья. Левым колесом по полосе. Вторая. Третья. Крути! Остановись. Сцепление. Сцепление! Я же говорю. На нейтралку ставь. Теперь задним ходом давай. Так. Хорошо.

— Тит, я немного отдохну? Ладно? Больно уж ты кричишь. Я от крика устаю. Ты бы так, как первый раз учил. А, Тит?

— Ну, хорошо, Галочка, хорошо. Виноват. Молод. Исправлюсь.

— А ты не хвались, что молод.

— Опять виноват.

Они вылезли из машины, чтоб поменяться местами. Галя обошла машину спереди, Тит проделал то же сзади.

— Тит, у тебя грязь на штанах. — Отряхнись.

— Я ж не игуанодон с километровой шеей — мне же не видно. Отряхни, если грязь.

Галя отряхнула и села на правое сиденье.

* * *

Галина Васильевна с усилием потянула тяжелую дверь, обитую каким-то подобием мешковины. Каждая створка двери была разделена пополам прибитой гвоздями с узорными шляпками лентой из какого-то заменителя кожи, а может, просто клеенкой. Каждая половина створки перекрещена такой же лентой с такими же гвоздями, и такая же лента шла по краю. Местами покрытие двери разорвалось, и торчало грязное подобие ваты.

«И им пора давно ремонт делать — не только в нашей больнице…» — мелькнуло в голове у Галины в момент, когда она переступила границу, так сказать, свободного мира и вошла на территорию районной прокуратуры, куда ее вызвали к самому районному прокурору, по-видимому, для завершающего разговора.

Все может быть.

И в голове у Галины Васильевны, естественно, роились самые различные предположения. Хорошо, когда просверкнет мысль, подобная той, что возникла у нее при взгляде на дверь. Такие мысли спокойны и отвлекающи.

Дверь располагалась посредине длинного коридора, который уходил на обе стороны. Было много дверей и очень небольшое количество стульев, все занятые ожидающими посетителями. Иным места не хватило, и они стояли, прислонившись к стенке.

Галина Васильевна знала, где приемная прокурора, и решительно свернула налево. Миновала уборную и в самом конце длинного прохода уперлась в дверь, аккуратно обитую черным дерматином.

То и была обитель главного прокурора района.

Здесь стояли и свободные стулья, для грядущих нарушителей, свидетелей или защитников.

Долго ей ждать не пришлось.

— Садитесь, Галина Васильевна.

— Спасибо, Борис Васильевич, — Галя загодя получила примитивную информацию об именах главного прокурора и его заместителя. — Только я не знаю, может, мне уже полагается вас называть гражданин прокурор?

— Не шутите, Галина Васильевна. Наше место не шуточное.

— Простите. Я понимаю всю неуместность… Но чем сейчас в нашем положении можно защищаться?

— Фактами. Фактами, Галина Васильевна. Ваше положение действительно не из приятных. Главное, что у вас неправильно, — это элементы халатности в вашей личной деятельности. Да, да. Минуточку, Галина Васильевна, я все знаю, что вы хотите сказать, и тем не менее речь идет, конечно, о не обеспеченной вами консультации гинеколога. Вы, ваши коллеги дважды подтвердили в истории болезни необходимость консультации гинеколога. Больная находилась в вашей палате, ваша прямая обязанность была проследить и обеспечить осмотр гинекологом, а задействован в лечение этой больной необходимый консультант был лишь на третий день. А в итоге-то — смерть. И вы, лично вы, не проследили и не обеспечили. А это ваша непосредственная обязанность. И не доказали вы нам, что гинеколог не необходим.

— Но как же! Мы…

— Минуточку, Галина Васильевна. Я не кончил. Второе, о чем более всего говорят родственники, — отсутствие контроля за больными. Что бы вы ни говорили, а больная была выписана из больницы с высокой температурой. Вы виноваты — она виновата… Видите ли, она умерла — с нее не спросишь, а вы здесь.

— Как же мы…

— Минуточку, Галина Васильевна. Я все доскажу, а вы уж потом, если захотите, можете мне ответить. Итак, эти две вещи так и остались для нас окончательно не проясненными. Однако, учитывая высококвалифицированную экспертизу, подписанную весьма уважаемыми и достойными профессорами, которые не нашли серьезных упущений в лечении, никаких подсудных неправильностей в операциях, инкриминируемая вам халатность не являлась прямой причиной смерти, а лишь факт ваших деловых качеств, а также учитывая хорошие отзывы о профессиональном уровне вашего отделения (в том числе и сам Сергей Мартынович хорошо отзывался о вас и о вашей больнице), мы решили дело прекратить, аргументируя тем, что, строго говоря, состава преступления, приведшего к смерти, нет…

У Гали кружилась голова, она не совсем понимала, что говорил ей этот начальник. Она не совсем уразумела, как сведены концы с концами в последней высказанной им мысли, но вполне возможно, что не все и расслышала как следует. Одно ясно — под суд не отдают — прокурор продолжал:

— Но… Но речь идет пока о работе отделения… Остается еще ваша личная халатность. После долгих выяснений и консультаций было решено, что ваши упущения нельзя расценивать… — Прокурор встал, сделал паузу и поднял палец на уровень своих глаз, очень доброжелательно улыбнулся, как можно шире, раздвинув губы, снял очки, уперев такой же добрый взгляд в Галину Васильевну, и продолжил: — Нельзя расценивать как преступную халатность, а, повторяю еще раз, как ваши личные деловые качества. Сергей Мартынович подтвердил такую точку зрения с позиции высококвалифицированного специалиста в этой области, услугами которого как эксперта мы также часто с благодарностью пользуемся. Все выше мною сказанное дает и нам право снять и с вас обвинение в уголовном преступлении.

* * *

— Тит! Алло! Тит! Это я! Тит! Свобода! Слышишь, Тит?!

— В чем дело, Галя? Не понимаю.

— Ну, как же ты не понимаешь! Не слышишь?

— Не слышу. Говори яснее.

— Тит, дело прекратили. Никаких преступлений не нашли. Слышишь, Тит?! Сво-бо-да! Свободна, как птица.

— Ты думаешь? Я слышу, Галя. Я хорошо слышу. Не кричи. Поздравляю тебя. Созвонимся, значит. Звони…

* * *

— Алло! Андрюша! Если папа придет или позвонит, передай, что у меня все в порядке. Наше дело прекратили.

— Какое дело? А-а. Ладно. Да, я ухожу сейчас. Я его не увижу, наверное…

* * *

— Володя, у меня все в порядке.

— Что «все в порядке»?

— Ну, с судом… Дело прекратили.

— А-а… Хорошо. Поздравляю.

— Ты что мрачный какой?

— Да нет. Отчего же. Я рад за тебя.

— Володя, ты когда придешь сегодня?

— Не знаю. Вернее, знаю. Я не приду сегодня.

— Как не придешь? Вообще, что ли?.. А куда ты? Где будешь?

— Не все ли тебе равно? Я ж не спрашивал, где ты бывала?

— Извини…

Галя вышла из телефонной будки, медленно обошли кучу неубранных опавших листьев, щебенки, каких-то щепок, обломков асфальта, цемента, край разломанной ванны, и медленно спустилась в подземный переход.

Content

Юлий Крелин
Заявление