Мери Каммингс

Девушка с обложки

Часть первая

Клаудина в Париже

Глава первая

Из дневника Клодин Бейкер: «Ну вот я и в Париже. Как сказала бы моя мама: «Сбылась мечта идиота»…

«Именно «мечта идиота»! — подумала Клодин, в очередной раз вляпавшись в лужу. — Точнее — идиотки! Ну что мне стоило уложить кроссовки не на самое дно чемодана!»

Тогда можно было бы переобуться в зале прибытия и не шлепать сейчас по лужам в промокших босоножках.

«Апрель в Париже! Ах, как тебе повезло! — завидовали все подруги. — Самое лучшее время! Цветущие каштаны! Прелесть… Ах-ах-ах…»

А дождь вкупе с пронизывающим холодным ветром не хотите?!

Хотя, конечно, кто мог знать…

На самом деле Клодин Бейкер была отнюдь не идиоткой и никогда себя таковой не считала (разве что в сердцах), хотя прекрасно умела ее изображать: выражение «дурочка-блондинка» она репетировала перед зеркалом, пока не добилась желаемого результата. За этим последовали «любопытствующая блондинка», «испуганная блондинка» и наконец — вершина актерского мастерства! — «блондинка беспомощная и взывающая к покровительству сильного мужчины».

Клодин и в самом деле была натуральной блондинкой. Если совсем точно — то медовой блондинкой, именно так назывался этот оттенок в каталоге краски для волос, Клодин же он достался от природы.

Модная прическа, имитирующая беспечную растрепанность; тонко очерченный овал лица, прямой аккуратный носик, большие выразительные глаза — не голубые, что, казалось бы, само собой разумелось при подобном цвете волос, а янтарные, яркие, как у ангорской кошки. Если добавить к этому грудь третьего размера, талию в двадцать дюймов и ноги, что называется, «от подмышек» — то едва ли кто-нибудь, увидев ее, мог бы поверить, что у этой девушки IQ примерно 160, что школу она закончила экстерном, на два года раньше своих сверстников, в колледже специализировалась в области деловой администрации, знает три языка — французский, итальянский и «немецкий — и что одна из постоянных проблем в ее жизни — это найти что-нибудь новое почитать: когда-то в недобрый час Клодин овладела скорочтением и с тех пор книгу среднего объема проглатывала за пару часов.

Еще одной постоянной проблемой было скрыть это все от окружающих, кроме самых близких друзей: излишний интеллект не слишком соответствовал имиджу блондинки-фотомодели.

Пришлось прибавить ходу — Боб шел уже метрах в десяти впереди, небрежно подталкивая коленом тележку с чемоданами. Угораздило же его поставить автомобиль на самой дальней парковке!

Автомобиль? О нет, то, что ожидало там Клодин, едва ли заслуживало этого благородного названия: потрепанный ржаво-серый «Остин-Мини» по меньшей мере двадцатилетней давности, одна дверь — голубая. Непонятно, с какой свалки взялось это чудовище, но хоть покрасить-то его нормально можно было?!

— Прошу! — сказал Боб, открывая дверь. — Сзади садись, там тебе удобнее будет.

— А чемоданы? — усомнилась Клодин. Три больших чемодана — интересно, куда он собирается их засунуть при полном отсутствии багажника?!

— На переднее сидение положим. Ты не смотри, что она такая маленькая, — перехватив ее скептический взгляд, заметил Боб, — на самом деле — отличная машина: парковаться на ней легко, куда хочешь, втиснется, и бензина почти не берет.

Про себя обозвав его мерзким жмотом, Клодин полезла на заднее сидение. Вслух высказываться не стала: Боб был как раз одним из тех друзей, кто знал, что помимо красивых ног у нее имеются и неплохие мозги. Кроме того, он был отличным, гениальнейшим фотографом, что же касается его легкого помешательства на экономии, то с этим можно было мириться.

Втиснулась, упершись коленками в спинку переднего сидения, поставила клетку рядом с собой и взглянула сквозь решетку.

— Ну, что?

Дино ответил ей недовольным взглядом.

Дино, он же Динозавр Рекс, был котом сингапурской породы. Свое имя он получил, когда, еще котенком, стоя на задних лапках и наклонившись вперед, ловко хватал передними предлагаемые ему кусочки сыра — Клодин решила, что выглядит он точь-в-точь как динозавр из мультфильма. Правильнее, наверное, было бы назвать его Тиранозавр Рекс, но как-то нелепо именовать тиранозавром существо, которое в то время могло поместиться в пивной кружке.

Теперь, спустя три года, Дино все еще еле дотягивал на весах у ветеринара до семи фунтов, но был уже вполне взрослым полноценным котом. Полноценным — то есть некастрированным.

Между ним и Клодин существовала негласная договоренность: пока он не рвет портьеры, не кусается (как предсказывали авторы книги «Ваша кошка») и метит не чаще одного раза в месяц — она не прибегнет к этой варварской операции.

Кот честно выполнял договор, метил же в основном ботинки и одежду поклонников Клодин (непостижимым образом отличая их от деловых знакомых, родственников и просто приятелей). Очевидно, таким образом он давал понять, что ни один из них не достоин его хозяйки.

Чего стоил хотя бы случай с неким преуспевающим молодым ортопедом! Клодин познакомилась с ним на вечеринке, они поболтали ни о чем, пару раз потанцевали; на следующий день он позвонил, прислал цветы, потом снова позвонил — пригласил на новый разрекламированный мюзикл. Она согласилась и, когда ортопед заехал за ней, предложила ему зайти и выпить коктейль. Увы, бедняга сделал то, что делает в такой ситуации любой нормальный человек: снял пальто, повесил на вешалку, пристроил рядом шляпу…

Именно эта шляпа и стала «мишенью» Дино — чтобы добраться до нее, он исхитрился запрыгнуть на вешалку с подзеркальника, после чего скинул испакощенную шляпу на пол и триумфальным воплем оповестил весь мир о своей победе.

Клодин было жутко неудобно, но удержаться от смеха она все же не смогла. У молодого человека чувства юмора оказалось куда меньше: он отпустил несколько нелестных реплик в адрес данного конкретного кота и кошек вообще, помянул и котовладельцев как людей не совсем нормальных.

Ни на какой спектакль Клодин с ним, разумеется, не пошла, и с тех пор они не виделись.

Дино, когда ортопед ушел, получил выговор за то, что хочет оставить хозяйку без личной жизни — в ответ невинно хлопал глазами, умильно терся об нее щечками… на этом дело и закончилось.

— Вон Эйфелева башня, — отвлек ее от воспоминаний Боб, — слева впереди — видишь?

Башня сквозь дождь была еле видна и выглядела какой-то маленькой и ненастоящей, словно нарисованный мягким карандашом набросок на серой бумаге.

— А куда мы едем? — спросила Клодин. — Ты не забыл, что я тебя просила заказать такой отель, куда пускают с животными?

— Не бойся, — глядя на нее в зеркальце, загадочно усмехнулся он. — Будет тебе отель в лучшем виде! И с животными, и с кем угодно!

Эти слова отнюдь не успокоили Клодин — наоборот, заставили нервничать: она сразу вспомнила жизненное кредо Боба — а именно, его «принцип экономии».

«Принцип» гласил: любая вещь должна выполнять свою основную функцию, все остальное — не важно. То есть штаны должны прикрывать зад, при этом соображения моды и внешний вид значения не имеют — соответственно, старые джинсы ничуть не хуже модного костюма. Даже лучше: если посадишь на колено пятно, не нужно тратиться на химчистку, достаточно стиральной машины.

Машина должна ехать, еда — насыщать, жилье — давать крышу над головой. Чем дешевле все это стоит, тем лучше — сэкономленные деньги можно потратить на что-то другое. Поэтому одевался Боб в основном в потрепанные джинсы и вытянутые на локтях свитера, питался в дешевых забегаловках и жил в сторожке у каких-то своих дальних родственников — бесплатно, разве что в выходные присматривал за садом.

Именно этот «принцип экономии» и вызывал сейчас у Клодин беспокойство: не собирается ли Боб, в соответствии с ним, запихнуть ее в какую-нибудь дыру, где нет горячей воды и по коридорам бегают тараканы?

Предполагать худшее ей пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как Боб заехал в узкую улочку и остановился у подъезда шестиэтажного дома.

— Вот! Ты будешь жить у моей сестры! — торжественно объявил он.

— А?

— У моей сестры. У нее здесь квартира. Куда лучше любого отеля — ты представляешь, сколько бы с тебя там содрали?!

Клодин огляделась. Дом выглядел вполне прилично, тротуар был чистым, неподалеку виднелась вывеска булочной — вроде и район нормальный…

— А где твоя сестра? — нерешительно спросила она.

— В Перу уехала, до июня — ралли снимать.

Она попыталась открыть дверь машины — ручка свободно проворачивалась.

— Подожди, я сейчас тебе снаружи открою, — заметил ее мучения Боб. — Тут изнутри не открыть.

— Да где ты эту развалюху взял?!

— Почему развалюху? Нормальный автомобиль, я на нем уже лет десять езжу, когда в Париже бываю, в остальное время он у моего приятеля в гараже стоит.

— Почему ты его хоть не покрасишь нормально?

— А зачем? — искренне удивился Боб. — Пока он в таком виде, его даже запирать ни к чему — все равно никто не позарится!

— Это уж точно! — согласилась Клодин.

Очевидно, сестра Боба не придерживалась «принципа экономии» — квартира оказалась студией под самой крышей, но вполне ухоженной и благоустроенной, с двумя большими арочными окнами, натертым до блеска дубовым паркетом и развешанными по стенам фотографиями в стильных рамках под серебро.

В нише стояла кровать под пестрым покрывалом, посреди комнаты — столик из темного стекла и два больших коричневых кожаных кресла, в углу — письменный стол.

Боб внес чемоданы, сказал:

— Ну все, располагайся! В холодильнике — еда на первое время. Отдыхай, приходи в себя.

Его шаги на лестнице уже затихли, а Клодин все еще стояла, оглядываясь в легкой растерянности. Потом спохватилась, открыла клетку Дино — пусть обживается; подошла к окну — на противоположной стороне улицы были видны такие же, как у нее, арочные окна, занавешенные розовыми шторами. А дальше — крыши, крыши, крыши; дымовые трубы, антенны — и снова крыши.

Откуда-то доносилась музыка — играл духовой оркестр. Наверное, уличные музыканты…

— Вот я и в Париже, — подумала она вслух. — Клаудина в Париже…

Эта фраза, полностью отвечавшая действительности, прозвучала для нее символично.

Именно так, «Клаудина в Париже», согласно семейной легенде, назывался роман, который ее будущие родители купили во время медового месяца, в лавочке букиниста на набережной Сены, и потом со смехом читали в номере небольшого отеля рядом с Оперой. Пили белое вино, ели крекеры с паштетом… что они делали еще, семейная легенда из деликатности умалчивала.

Свою дочь, родившуюся меньше чем через год, они назвали в честь героини этого романа — правда, изменили экзотически звучавшее «Клаудина» на более привычное для уха «Клодин».

В детстве Клодин порой допытывалась: про что же все-таки этот роман; интересный, наверное — ведь стоит упомянуть его название, и папа расплывается в усмешке. И лишь став старше, она узнала, что это был эротический роман XIX века про похождения богатой молодой вдовы, приехавшей в Париж, чтобы выбрать себе нового мужа из трех претендентов — блондина, брюнета и рыжего.

Чем закончилось дело и кого именно героиня выбрала, Клодин так и не узнала. Увы, роман — семейная реликвия — потерялся во время одного из переездов, когда она была еще совсем маленькой.

Но название в памяти засело, и, когда Клодин принесла в агентство портфолио и ее спросили: «Какой псевдоним вы хотите взять?» — первое, что пришло на ум, было «Клаудина».

И вот теперь, спустя три года, Клодин Бейкер — она же топ-модель Клаудина — впервые оказалась в городе, о котором столько слышала с самого детства. Произошло это благодаря вице-директору по рекламе фирмы «Солей», решившему, что фоном для каталога их новой коллекции одежды должен стать именно Париж с его неповторимой романтической атмосферой…

Из телефонного разговора:

— Он настаивает на личной встрече.

— Он понимает, что это чревато определенным риском, в том числе и для него?

— Я пытался на это намекнуть он ответил, что о своем… как он выразился, здоровье он позаботится сам.

— Хорошо. Я подумаю.

Глава вторая

Из дневника Клодин Бейкер: «…К черту равноправие полов — хочу, чтобы передо мной и дома мужчины так же галантно придерживали дверь!»…

Первые два рабочих дня пропали: мелкий моросящий дождик делал невозможной любую съемку. Можно было, конечно, снимать пока в помещении, но у режиссера была своя концепция, в каком именно порядке надлежит делать фотографии. И нарушать этот порядок он ни в коем случае не хотел.

Об этом рассказал по телефону Боб. Едва заметная ирония в его голосе дала Клодин понять, что режиссер попался «с идеями», то есть малость чокнутый. Она тоже подумала, что заставлять всю съемочную бригаду сидеть и ждать погоды, вместо того чтобы снимать пока то, что можно — это, несомненно, дурость.

Но, раз уж выпало свободное время, нужно было потратить его с пользой. И прежде всего — узнать адрес Макса.

Макс был «мужчиной всей жизни» Клодин — как выразилась она однажды, делясь своими переживаниями с подругой.

Таковым он пробыл почти два года, пока не решил (примерно тогда же, когда Клодин начала уже прикидывать, кого нужно пригласить на свадьбу и куда лучше поехать на медовый месяц), что для успешного творчества ему необходимы новые впечатления. Как оказалось, получить их он мог, только уехав в Париж на неопределенный срок.

Подразумевалось также, что старые впечатления — все, включая Клодин — в данный момент ему будут только мешать.

Нет, никакой ссоры не было, просто однажды, придя домой, Клодин обнаружила, что на вешалке нет куртки возлюбленного, рядом с кроватью — шлепанцев, а в шкафу — всех его остальных вещей. На столе лежала записка — Макс писал, что не хотел ее расстраивать, поэтому не сказал заранее о планируемом отъезде. Кроме того, он выражал надежду, что Клодин не обидится — она же знает, что творчество для него превыше всего.

Своим отъездом Макс, сам того не желая, сыграл решающую роль в судьбе Клодин. На следующее утро она публично и громко обозвала придурком своего непосредственного начальника, который, многозначительно поглядывая на нее и пошло подхихикивая, рассказал очередной анекдот про блондинку; в тот же день уволилась, в причине увольнения написав: «Надоело работать с идиотом», после чего больше месяца просидела дома в меланхолическом настроении, оплакивая свое разбитое сердце, и почти ничего не ела. Результат не замедлил сказаться: лицо ее приобрело интересную бледность, фигура же — ту самую худобу, которая так ценится в фотомодельном бизнесе.

Все в том же меланхолическом настроении ока сделала портфолио, отнесла его в агентство — это и стало началом ее головокружительной карьеры.

Так что теперь, помимо фотографий для нового каталога, у Клодин была и еще одна весомая причина для того, чтобы побывать в Париже: ей очень хотелось предстать перед Максом во всем своем блеске. Именно предстать, явившись к нему домой без всякого предварительного звонка.

Зачем нужна была эта встреча, она и сама не могла толком объяснить. Но встретиться хотелось, хотя бы для того, чтобы утереть ему нос: ведь он как был начинающим, никому не известным писателем, так им и остался — она же за прошедшие три года из скромной служащей в отделе статистики мэрии Филадельфии превратилась в топ-модель!

Конечно, глупо было предполагать, что, едва увидев ее, он поймет, как много потерял, и в стиле романов из жизни аристократов XIX века упадет к ее ногам. Глупо… но тем не менее, вопреки здравому смыслу, эта картина нет-нет, да и возникала в воображении. Где-то на горизонте маячила и она сама, гордо удаляющаяся от коленопреклоненной фигуры…

Телефон Макса у Клодин имелся. Раз в несколько месяцев он под настроение звонил ей — очевидно, под рукой не находилось другого собеседника, готового выслушивать бесконечные нудные рассуждения о «новом подходе к литературе» и об идиотах-издателях, которые вместо острых и смелых вещей предпочитают печатать всякую коммерческую чушь.

Оставалось добыть адрес. Тут возникла некоторая проблема: в отличие от Филадельфии, в Париже в телефонах-автоматах не было телефонных книг!

В конце концов адрес бывшего «мужчины всей жизни» Клодин узнала в самом, казалось бы, неподходящем для этого месте — в Лувре. Подошла в бюро информации к девушке посимпатичнее и, выбрав момент, когда рядом с ней никого не было, спросила:

— Вы не подскажете, как мне узнать адрес человека, если у меня есть его телефон?

— Через справочную, — пожала плечами девушка.

— Не дают, — вздохнула Клодин. Это была чистая правда — в справочной ей предлагали номер телефона, который у нее и так был, а вот адрес, ссылаясь на какую-то там инструкцию, дать категорически отказывались.

— А вы не можете просто позвонить этому человеку и спросить адрес? — удивленно сдвинув брови, спросила девушка и покосилась на экран компьютера. Клодин сразу поняла, что возможность получить искомое у ее собеседницы есть, было бы желание — поэтому решила воззвать к женской солидарности.

Романтическую историю про возлюбленного, с которым поссорилась из-за глупого приступа ревности (с его стороны, разумеется!), она придумала на ходу, наделив героя некоторыми чертами Макса; вполголоса, чуть подпустив слезу, поведала, что в результате ссоры он уехал в Париж. И — финальный аккорд! — объяснила, что хочет сделать ему сюрприз своим неожиданным появлением; загвоздка в малом — в адресе!

Еще продолжая слушать, девушка защелкала клавишами и, стоило Клодин замолкнуть, сказала:

— Давайте номер!

Режиссер превзошел все самые худшие опасения Клодин.

Это был невысокий, плотный и весьма экспансивный итальянец с прилизанными волосами, который мнил себя, во-первых, неотразимым мужчиной, а во-вторых — гением. И то, и другое — без всякого основания!

Он давал членам съемочной группы противоречивые указания, а потом заявлял, что ничего подобного не говорил; по любому поводу срывался на крик, размахивал руками, всех подгонял, плоско шутил, при этом и по-французски, и по-английски говорил с таким густым итальянским акцентом, что его едва можно было понять.

На съемочной площадке царила нервозная обстановка, даже обычное наплевательское добродушие Боба дало трещину — понемногу и он начал огрызаться.

Клодин — загримированная, причесанная и одетая в светлое шелковое платье, в котором ей предстояло сниматься — сидела в трейлере и рассеянно наблюдала в окно бестолковую суету на площадке.

Наконец режиссер махнул рукой в ее сторону — один из помощников тут же устремился к трейлеру. Ага, значит, и до нее очередь дошла…

Клодин вздохнула с отвращением — за прошедшие дни ей уже пришлось выслушать, что у нее слишком длинные руки, что она недостаточно грациозно движется, недостаточно загадочно улыбается, изгибается не в ту сторону… интересно, какие претензии возникнут на этот раз?

Ареной съемки на сегодня была небольшая площадка, облицованная серым мрамором и заканчивающаяся мраморной же балюстрадой; за ней, вдалеке, виднелась Эйфелева башня.

Площадку отгородили от публики желтой лентой на стойках, будто место преступления в детективе, помыли с шампунем и расставили на балюстраде вазоны с розовыми вьюнками — на этом декорация была готова.

В кафе на террасе справа от площадки, откуда хорошо просматривалось все «таинство съемки», не осталось ни одного свободного столика, прочие зеваки толпились за огораживающей лентой. При появлении Клодин толпа, оживилась, кто-то даже захлопал в ладоши. Она встала в указанную точку; парикмахер подскочил с расческой, поправляя какой-то выбившийся волосок — и отступил в сторону.

— Прогнись назад, — громогласно потребовал режиссер. — Сильнее, кисуля, сильнее, так, будто тебя шмель в попку укусил… — Клодин покорно выполнила требуемое — насчет «кисули» можно будет и после съемки отношения выяснить. — Руки вверх… и беззаботную улыбку! Не скалься — а беззаботную! А теперь медленно кружись!

Она переступила, поворачиваясь на месте.

— Нет, не туда, в другую сторону!

Чуть не потеряв равновесие, Клодин повернулась в другую сторону.

— Кружись, кружись…

Один поворот, другой… Она и не предполагала, что так трудно крутиться на одном месте, запрокинувшись назад — голова закружилась почти сразу.

— Беззаботнее, беззаботнее улыбайся!

Еще оборот… Клодин остановилась и выпрямилась, переводя дыхание.

— Ну чего там?! — недовольно рявкнул режиссер.

— Ничего, голова закружилась.

— Какие мы нежные… — скорчил он глумливую морду, но тут ему пришла в голову новая идея: — Ладно, — махнул он рукой, — эй, вы там, принесите пока вентилятор, поставьте сбоку, чтобы у нее подол как следует развевался.

Подошла визажистка, промокнула выступивший у Клодин на лбу пот и принялась поправлять грим.

Вентилятор принесли через минуту, включили — подол стало отдувать в сторону.

— Ну что — готова? — спросил режиссер.

— Да.

— Тогда руки вверх — и кружись!

Клодин заняла исходную позицию, сделала пару оборотов.

— Быстрее, быстрее кружись! Вентилятор поближе поднесите, чтобы снизу дул! Еще ближе!

По ногам внезапно прокатилась волна холодного воздуха, подол взметнулся вверх, чуть ли не в лицо. Она взмахнула руками, пытаясь сбить его вниз, поскользнулась — и в следующий миг, потеряв равновесие, рухнула на площадку.

Секунда… другая — Клодин лежала зажмурившись; голова все еще кружилась и все тело гудело.

— Мадемуазель Клаудина! — раздался испуганный женский голос, кто-то робко дотронулся до ее плеча.

Ока открыла глаза, попыталась сесть.

Первое, на что упал ее взгляд — это на двух мужчин, сидевших за столиком кафе на террасе. Оба, вытянув шеи и чуть ли не перегнувшись через ограду, глупо улыбаясь, уставились на нее.

Что тут смешного, в самом деле?! Человек упал — ну что тут такого веселого? Что юбка задралась и трусики видны? А то раньше они никогда ничего подобного не видели, гады!

Клодин быстро сердито потянулась оправить юбку, зашипела от боли, задев ободранное колено, и окончательно разозлилась. В упор глядя на непрошеных зрителей, она показала им средний палец: а это видели?! Оба вздрогнули, словно опомнившись, и мгновенно отвернулись.

— Давай, давай! — раздался сбоку хохот Боба. — Ну, выдай еще что-нибудь в этом же роде!

Клодин резко повернула голову — он снимал! Чуть ли не приплясывал от восторга — и снимал ее в таком вот расхристанном виде, маленьким аппаратиком, который он вечно таскал с собой и щелкал им все, что казалось ему интересным или забавным.

Значит, и она для него теперь попала в раздел «забавных случаев»?

— Эй, Блонди-киска, не рассиживайся — тут тебе не пляж! — заорал во весь голос режиссер и, хохотнув, обвел гордым взглядом площадку: все слышали, как он удачно пошутил?

В толпе кто-то глумливо свистнул. Этот свист взбесил Клодин окончательно, она вскочила и сделала несколько шагов к итальянцу.

— Кто это тут, интересно, Блонди-киска?! — прорычала она, глядя на него сверху вниз с высоты своих шести с лишним футов, включая каблуки. — Это я, что ли?! Я тебя спрашиваю!

Режиссер тупо смотрел на нее, не решаясь подтвердить то, что и так было совершенно очевидно.

Клодин подмывало дать ему хорошего пинка, но увы — давать волю кровожадным инстинктам было нельзя. Поэтому она ограничилась тем, что негромко, но зло и четко бросила ему:

— Маскальцоне[1]! — развернулась и пошла к трейлеру.

Проходя мимо Боба, прошипела:

— Что, смешно было, да?!

— Ну чего… дернулся он было за ней.

— Отстань!

При всеобщем молчании Клодин поднялась по лесенке, с лязгом хлопнула дверью и села перед зеркалом в небрежной позе. Она не сомневалась, что режиссер вот-вот явится выяснять отношения — разве может подобный супермачо спустить, когда его в лицо называют козлом?!

Что ж — его здесь ждал достойный прием: «домашняя заготовка», именуемая «блондинка в истерике».

Из телефонного разговора:

— Проблема завтра же будет устранена. Пусть это вас не беспокоит.

— Именно это я и хотел услышать.

Глава третья

Из дневника Клодин Бейкер: «…В Париже соскучиться просто невозможно!»…

Утро субботы Клодин провела в приподнятом настроении — она готовилась к визиту к Максу.

Явиться к нему она собиралась днем, часа где-то в три, по прошлому опыту зная, что в это время ее бывший бойфренд обычно сидит за компьютером и ваяет свою «нетленку». В том, что он живет один, Клодин была уверена: за последний месяц ока дважды звонила ему, в разное время — и трубку брал он сам, разговаривал вполне свободно (едва ли это было возможно, если бы рядом находилась какая-то женщина) — да и на автоответчике было лишь его имя.

Она с волнением предвкушала эту встречу, заранее обдумала одежду, макияж и аксессуары — все, что мужчины вроде бы не замечают, но тем не менее реагируют на это на каком-то подсознательном уровне.

Единственным темным пятнышком на безоблачном небосклоне Клодин было неприятное чувство сосущей пустоты внутри, бывшее последние годы ее нередким спутником. Проще говоря, ей жутко хотелось есть.

Профессия фотомодели предполагает соблюдение диеты — камера «замечает» даже два-три ненароком прибавленных фунта. Поэтому большинство любимых блюд Клодин было для нее под запретом. Порой она просыпалась среди ночи с полным ртом слюны — ей снились бифштексы с поджаристой корочкой, чипсы, пицца, шкворчащий на сковородке бекон и сыр — большие толстые ломти. И торт — огромный, со взбитыми сливками и горьким шоколадом — именно такой она собиралась заказать на свое тридцатилетие, заранее решив именно в этот день положить конец своей карьере фотомодели.

Но пока до тридцатилетия Клодин было еще далеко — а потому диету приходилось соблюдать.

И вот, по приезду в Париж, ее постигло дьявольское искушение. Предстало оно в образе холодильника с продуктами, купленными для нее Бобом «на первый случай»: низкокалорийный хлебец, пара помидоров и обезжиренный йогурт соседствовали там с двумя баночками foie gras[2], упаковкой тонко нарезанной копченой семги и коробочкой камамбера.

Какого черта зараза Боб, прекрасно зная, как ока мучается с диетой, купил все эти чрезвычайно вкусные, но жутко калорийные продукты, ока не знала — возможно, решил таким образом пошутить. Но не выбрасывать же их теперь было?! Поэтому невольно получилось, что с самого приезда Клодин напропалую лакомилась — единственная уступка диете состояла в том, что хлеб при этом ела отрубяной.

Но сегодня она твердо решила перестать валять дурака и снова сесть на диету. На жесткую диету — с учетом всего, что она съела за последние дни. А кроме того — достать, наконец, из чемодана дисковый тренажер и воспользоваться им по прямому назначению.

Жесткая диета подразумевала на завтрак обезжиренный йогурт и чашечку кофе — больше ничего. Так что после завтрака Клодин отнюдь не чувствовала себя сытой и, накладывая Дино его консервы, с трудом удерживалась от искушения препроводить очередную ложку не в кошачью миску, а себе в рот — уж очень они соблазнительно пахли мясом.

Отвлечься от мерзкого ощущения пустоты в желудке никак не удавалось — не помог ни телевизор, ни даже купленный в Лувре пару дней назад толстый путеводитель по Парижу.

Наконец, зацепившись за спасительную мысль: а что если во время разговора с Максом у нее от голода громко и неприлично забурчит в животе?! — она решила пойти на сделку с собственной совестью: сделать омлет из одного яйца и съесть его с ломтиком ржаного хлеба — а за это вечером лишние двадцать минут позаниматься на тренажере.

Звонок в дверь застал Клодин, когда она, воровато поглядывая на последнее, что осталось из «искусительных» продуктов — баночку foie gras — пыталась достать из решетки надтреснутое яйцо. От звонка рука удачно дрогнула, яйцо вынулось и, положив его на блюдце, чтобы не скатилось и не грохнулось на пол, она побежала открывать.

На площадке стоял Боб и ухмылялся во все тридцать два зуба.

— Ну чего тебе? — впустив его, хмуро сказала Клодин. Она все еще сердилась на него за вчерашнее «Давай, давай!».

— Да брось ты! — отмахнулся он. — Я фотографии принес. Пошли посмотрим! — и, не дожидаясь приглашения, свернул на кухню.

Долго сердиться на Боба у Клодин никогда не получалось. То есть получалось, когда его не было рядом. Но он появлялся — добродушный, долговязый, с вечно растрепанными светлыми волосами — и через минуту возникало ощущение, что все в жизни чепуха, к которой не стоит серьезно относиться и уж тем более тратить на нее нервы.

Вместо омлета она сделала яичницу, и они вдвоем прикончили ее, запивая кофе. Боб объяснял, что еще Клодин, по его мнению, должна посмотреть в Париже — он знал здесь каждый уголок и, как он выражался, «каждую собаку» и чувствовал себя французом не в меньшей степени, чем американцем.

Они похихикали, вспоминая режиссера — после скандала, который Клодин вчера закатила ему в трейлере, он вел себя куда тише и приличнее, к ней же обращался исключительно на «вы», подчеркнуто вежливо выговаривая «мадемуазель Клаудина».

Как режиссер он, хоть и создавал на площадке много ненужного шума и суеты, на поверку оказался не так уж плох — фотографии получились весьма привлекательные. На первый взгляд нелепое «Кружись, кружись!», например, обернулось целой серией снимков, где Клодин в развевающемся платье, казалось, порхала, легкая как пушинка — Бобу удалось поймать это ощущение движения, почти полета.

— Да, и вот тебе еще, — сказал он под конец, достав из кармана очередную пачку снимков. По выражению его лица Клодин сразу поняла, что это.

Так и есть — на первой же фотографии она увидела саму себя, сидящую на земле с задранной юбкой и с глупой мордой. И те самые двое мужиков тоже в кадр попали — хорошо было видно, как они на заднем плане на нее вылупились… рты пораскрывали, ухмыляются.

А вот она показывает им средний палец…

На секунду ей стало смешно, но потом обида вскипела с новой силой.

— Какого черта ты мне это притащил?!

Боб недоуменно взглянул на нее и глупо хохотнул:

— Прикольно!

— Я тебе покажу — «прикольно»! — вскочив, Клодин со всего размаха огрела его пачкой по затылку. — Я тебе покажу! — швырнула издевательские фотографии туда, где им было самое место — в помойное ведро. — Прикольно ему, видите ли!

— Еще напечатаю! — ухмыльнулся он, выставив локоть, чтобы обезопасить затылок.

— Иди к черту, гад! — Клодин стукнула его кулаком по плечу. — Иди, иди!

— Да перестань ты, — со смехом отмахнулся Боб и встал, — я и так уже ухожу! Яичницу я съел, кофе выпил — зачем ты мне еще нужна?!

— Ах, так?! — она все-таки сумела прорваться через его оборону и хлопнуть ладонью по белобрысому затылку.

Закрыв за ним дверь, Клодин взглянула на часы. Было уже почти два; времени для того, чтобы навести на себя последний блеск, оставалось в обрез.

Прошла в комнату, достала из шкафа черно-белый костюм в клетку — любую другую женщину он бы полнил, на ней же смотрелся превосходно. Приложила к себе — да, это как раз то что надо…

И тут в дверь позвонили.

«Наверняка опять Боб! — подумала Клодин. — Больше некому!»

Она подошла к двери, взглянула в глазок так и есть, Боб, чуть ли не носом уткнувшись туда, корчил рожи. Шут гороховый!

— Ты что — забыл что-то? — спросила она, впуская его.

Он молча взглянул на нее странным невидящим взглядом — ей показалось, что глаза его полны слез — шагнул в квартиру и внезапно рухнул, упал к ногам Клодин лицом вниз.

Несколько секунд она оторопело смотрела на него, пока не поняла, что нелепая штука, словно прилипшая к его спине — это рукоятка ножа, а темное пятно вокруг — кровь…

На лестнице послышались гулкие торопливые шаги.

Повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, Клодин мгновенно захлопнула дверь, заперла ее на оба замка и приникла к глазку.

Не прошло и секунды, как на площадку выскочил человек в кожаной куртке — молодой, черноволосый и курчавый. За ним второй, похожий на первого, как родной брат. Они нетерпеливо устремились к ее двери. Несмотря на то, что Клодин видела тянущуюся к звонку руку, резкий звук заставил ее вздрогнуть. Еще один… еще…

Потом в дверь ударили чем-то тяжелым — ногой?!

За дверь Клодин была пока спокойна: металлическая, с двумя массивными замками — едва ли такую можно было вышибить пинком. Очевидно, это же поняли и мужчины на площадке. Они отошли к перилам и обменялись несколькими словами, потом оба взглянули вниз.

«Еще кого-то ждут», — догадалась Клодин.

Ей было даже не очень страшно — как-то непонятно, словно не по-настоящему; казалось, она спит и видит сон или попала в какой-то спектакль, который вот-вот закончится и все снова станет нормально, как было раньше, всего несколько минут назад.

Осторожно, стараясь двигаться как можно бесшумнее, она накинула цепочку, отошла от двери и склонилась над Бобом, который как упал, так с тех пор и не шевелился.

Показалось — или кровавое пятно вокруг ножа стало больше?

Пытаться вынуть нож и вообще трогать его было ни в коем случае нельзя — это Клодин знала точно. Она зажмурилась, сказала самой себе: «Спокойно! Ничего страшного! Это Боб, ему надо помочь!» Вытерла вспотевшие ладони, аккуратно повернула ему голову и взглянула в лицо — неподвижное, со странно поблескивающими из-под полузакрытых век глазами… Раньше она никогда не видела вблизи мертвецов, но почему-то ей сразу стало ясно, что лежащий перед ней человек мертв…

О Господи! Она вскочила и бросилась к телефону. Полиция, нужно скорее позвонить в полицию! И в «Скорую помощь»!

Чуть не набрала по инерции «911», лишь в последний момент вспомнила, что она не дома, и судорожно начала перелистывать путеводитель, ища телефон экстренной связи с полицией.

Ага, вот… с облегчением набрала номер.

Отозвался женский голос, одновременно со стороны прихожей послышался негромкий скрежет — похоже, там пытались открыть замок.

— Скорее, пожалуйста, скорее! Приезжайте! Они сейчас войдут! — выпалила Клодин; заставила себя успокоиться и говорить внятно. — У меня здесь раненый… убитый человек.

— Сообщите, пожалуйста, ваш ад… — В трубке вдруг щелкнуло, и голос умолк на полуслове.

— Алло… адрес… алло?! — по инерции переспросила Клодин и, опомнившись, отбросила бесполезную трубку. «Линия перерезана…» — прозвучало в голове — отчетливо, словно это сказал кто-то стоявший с ней рядом.

Помощи ждать было больше неоткуда…

Насчет двери Клодин иллюзий не питала: пинком ее, конечно, не вышибешь, но отмычкой открыть можно, было бы умение. А у этих типов, судя по всему, таковое имелось.

Сейчас не важно, кто они — важно, что нужно спасаться; если они убили Боба, то следующей может стать она.

Спасаться — но как? Через дверь — нереально, остается…

Клодин распахнула окно. Под ним проходил карниз — не Широкий, но вполне достаточный, чтобы пройти по нему, вплотную прижавшись к стене.

Высунулась, насколько смогла. Да, если двигаться влево, к соседнему дому — он ниже на один этаж, и с карниза вполне можно вскарабкаться на крышу.

Скрежет, казалось, стал громче, он действовал на нервы, как если бы над ухом работала бормашина.

Отступив от окна, Клодин схватила сумку, сбросила тапочки, сунула ноги в кроссовки и застегнула липучки. И тут, она еще не успела выпрямиться, как глаза ее встретились с другими глазами — зелеными, круглыми и очень испуганными. Дино!

Он стоял на столе и жалобно смотрел на нее; наверняка понимал, что происходит что-то нехорошее.

Решение было мгновенным: что бы там ни случилось, она его не оставит! Пусть считают ее какой угодно дурой, сумасшедшей — но она не оставит его им!

Клодин выхватила из угла клетку, раскрыла: ну, давай быстрей! К счастью, кот не стал устраивать игр в «не хочу-не буду» — запрыгнул внутрь, решил, наверное, что сейчас его понесут домой.

Она закрыла клетку, накинула на плечо ремень. И — полезла через подоконник наружу, стараясь не смотреть вниз и не думать о том, что это шестой этаж…

Первый этап пути, карниз, дался сравнительно легко. Бочком-бочком, мелкими шажочками, спиной к стене Клодин добралась до крыши, вскарабкалась на нее. Дальше пошло куда хуже — крыша была покатой, а от прошедшего с утра дождя к тому же скользкой и влажной; приходилось двигаться медленно, соразмеряя каждый шаг.

Она прошла одну крышу, спрыгнула на следующую, чуть пониже. Дома стояли вплотную один к другому, так что при желании по крышам можно было, наверное, обойти весь квартал. У Клодин такого желания не было совершенно — единственное, чего ей хотелось, это поскорее найти спуск вниз.

Грохот железа заставил ее обернуться. Позади, метрах в сорока от нее, над краем крыши появился силуэт, казавшийся на фоне неба черной шахматной фигурой… почему в голову вдруг пришло это дурацкое сравнение?!

Она прибавила ходу. Не надо оглядываться, не надо — она все равно не сможет ничего с ними сделать — нужно бежать… И смотреть под ноги — не дай бог поскользнуться!

Клетка с Дино оттягивала плечо. Смотреть под ноги…

Маленькое светлое пятнышко на фоне темного железа Клодин заметила сразу, но лишь через секунду поняла, что это такое. Окурок… а рядом — еще один!

Если бы она увидела сейчас перо ангела, то не обрадовалась бы больше, чем этой стайке мокрых окурков: не с неба же они упали! Значит, поблизости есть выход, спуск вниз!

Да, вот он, на противоположном конце крыши — бетонное возвышение, и в середине — дверь.

Клодин оглянулась. Грохоча ботинками по железу, преследователь не быстро, но уверенно приближался к ней — высокий, крепкий, в черных брюках и черном свитере, на слегка расставленных для равновесия руках — черные перчатки.

Все это она разглядела в одно мгновение; в следующую секунду, забыв об осторожности, что есть духу припустилась вперед, к спасительной двери.

В голове крутилась страшная мысль: «А если там заперто?… Что если там заперто?…» Что тогда? Бежать по крышам дальше? Но все равно рано или поздно он ее догонит…

Клодин прекрасно понимала, что, хоть она и закончила курсы женской самообороны, включающие в себя элементы каратэ — ее удар правой ногой с разворота сам сэнсэй хвалил! — противостоять убийце, да еще наверняка вооруженному, была явно не готова.

«А если там…» — додумать до конца она не успела: ручка двери легко повернулась, и Клодин влетела в распахнувшийся перед ней проем. Потратила несколько секунд на то, чтобы свалить поперек прохода стоявший у стенки фанерный щит, и, прыгая через несколько ступенек, понеслась вниз по лестнице.

Подъезд выходил во двор, всю середину которого занимал декоративный бассейн — наполненное водой низкое прямоугольное сооружение, покрытое снаружи и изнутри веселенькой небесно-голубой плиткой. Сидевшая на бортике женщина подозрительно уставилась на Клодин. Та и сама понимала, что запыхавшаяся, со взъерошенными волосами, в запачканной ржавчиной одежде выглядит далеко не респектабельно, но приводить себя в порядок сейчас было некогда: сверху послышался шум — похоже, человек в черном пытался вышибить забаррикадированную щитом дверь.

Она бросилась туда, где темнела арка — выход на улицу. Внезапно ее охватил приступ географического идиотизма: никак не удавалось сообразить, куда нужно будет свернуть, чтобы не вернуться снова к дому, из которого она убежала. Ведь курчавые «близнецы» тоже наверняка где-то поблизости!

Налево? Или нет, все же направо… нет, налево. Клодин выбежала из-под арки и огляделась.

И тут перед ней предстало чудо!

Предстало оно в образе маленького ржаво-серого «Остина-Мини», который стоял на противоположной стороне улицы. Наверное, Боб не смог припарковаться у дома и, на ее удачу, проехал дальше.

Ноги сами понесли ее к машине. Клодин открыла дверь и с облегчением рухнула на сидение; уже поворачивая ключ, вдруг подумала (странная, параноидальная, удивившая ее саму мысль): «А если машина заминирована?!» — но в этот момент мотор ровно заурчал.

Выруливая на проезжую часть, ока обернулась к стоявшей рядом на сидении клетке и подбадривающе сказала — больше самой себе, чем Дино:

— Не бойся, теперь они нас не поймают!

Словно в ответ ей, из-под арки выскочил человек в черном — ни секунды не медля, выбежал на дорогу и встал перед машиной.

Раньше Клодин никогда не понимала, почему в такой ситуации многочисленные героини боевиков останавливались, покорно отдавая себя в лапы преследователей. Но ее нога тоже сразу сама автоматически потянулась к тормозу — лишь в последний миг, сжав зубы, она заставила себя нажать на газ.

Стоявший на ее пути человек еле успел отскочить. Лицо его промелькнуло почти у самого ветрового стекла — и в этот момент Клодин вдруг показалось, что она где-то его уже видела. Да, видела, несомненно видела — но где, когда?!

Еле удержавшись от того, чтобы обернуться и посмотреть еще раз, она прибавила газу.

Из телефонного разговора:

— Их по меньшей мере трое.

— Группа будет на месте через четверть часа. Но кто все же эта женщина?

— Не знаю, сэр.

— В любом случае, если она так нужна им, значит, и для нас, скорее всего, представляет определенный интерес.

Глава четвертая

Из дневника Клодин Бейкер: «…А я-то, дура, еще раздумывала, как понаряднее одеться, когда к нему пойду! Да он и мешка от картошки не стоит!»…

Когда-то — кажется, в другой жизни — она раздумывала над тем, что надеть, когда пойдет к Максу, какой сделать макияж, какие духи… Сейчас собственный внешний вид волновал Клодин очень мало, равно как и то, что подумает и скажет при ее появлении бывший бойфренд.

Когда он открыл дверь и удивленно промямлил: «Т-ты?!» — она, оттолкнув его плечом, втиснулась в квартиру и захлопнула за собой дверь.

— Привет!

— Клодин? — переспросил Макс, словно все еще не веря собственным глазам.

С неприятным удивлением Клодин отметила, что за прошедшие годы он приобрел несколько потасканный вид. А может, он и раньше бы таким, просто она этого не замечала?

— Ты чего так долго не открывал?

Собственно, ответ ее волновал мало, просто, пока она топталась у двери, пришлось пережить минутный страх: а вдруг его нет дома?!

— Э-э… что?..

Да что с ним, не накурился ли он, случайно, травки с утра пораньше? Вон и майка наизнанку надета…

Нет, созданный в голове романтический образ бывшего возлюбленного был куда привлекательнее оригинала. Как-то уже не хотелось, чтобы этот самый оригинал падал к ее ногам и признавался ей в вечной любви.

Не дожидаясь приглашения, Клодин прошла в комнату, выпустила Дино и со вздохом облегчения плюхнулась в кресло, вытянув ноги и раскинув руки по Подлокотникам.

— Что это такое?! — спросил Макс.

Клодин, повернув голову, проследила за направлением его взгляда.

— Кот. Сингапурский. Зовут Дино.

— Откуда ты вообще взялась? — Он все не садился — стоял и смотрел на нее сверху вниз. Зато хоть говорить начал более-менее внятно.

— Приехала.

— Зачем? — спросил Макс, чуть понизив голос, и быстро покосился в сторону спальни.

И тут Клодин наконец осенило: у него там кто-то есть! Этим объясняется и дурацкое мямленье, и растрепанные волосы, и майка.

«Бедняга!» — мысленно усмехнулась она. После того, что произошло за последние два часа, наличие в спальне у Макса кого бы то ни было воспринималось уже не как неприятность, а как анекдот.

— Я у тебя до понедельника побуду.

— Но, ты понимаешь — мне это сейчас не совсем удобно. У меня…

— Слушай, Макс, пусть она уже выходит! — хладнокровно посоветовала Клодин. — Объясни ты ей, что я на тебя никаких видов не имею, мне просто нужно где-то пересидеть до понедельника.

Такой наглости Макс от нее явно не ожидал; он взглянул на дверь спальни, потом снова на Клодин, нервно облизал губы… Сомнения разрешила сама его гостья — дверь спальни открылась, и она появилась на пороге.

Как и Клодин, это была блондинка, худощавая и высокая. Правда, на том сходство и кончалось: лет женщине было никак не меньше сорока, хотя выглядела она моложе.

— Э… Эмили, это моя сестра, — быстро сказал Макс, еле заметно, но предостерегающе подчеркнув голосом последнее слово. — Она сегодня прилетела из Штатов, зашла меня навестить — и уже уходит!

— Не хочу, конечно, тебе мешать, братик, но ты немного ошибся — я остаюсь, — парировала Клодин. — Надеюсь, у тебя найдется свободный диван? Представляете — меня только что, буквально час назад, чуть не убили… вообще, что у вас тут, в Париже, с преступностью творится?! — обратилась она к пассии Макса, — а теперь еще дорогой братец, вместо того чтобы поддержать меня, хочет выкинуть на улицу.

— Странно, Макс никогда не говорил мне, что у него есть сестра-фотомодель, — сказала женщина. — Вы ведь… Клаудина, если я не ошибаюсь?

Похоже, она была как-то связана с миром моды — только очень наметанный глаз мог узнать сейчас в Клодин ту девушку, лицо которой мелькало на страницах журналов и в рекламных буклетах.

— Макс не любит об этом упоминать, — не моргнув глазом, ответила Клодин, — он считает, что моя профессия недостаточно респектабельна. Ладно, не буду вам мешать, — она светски улыбнулась, — пойду перекушу. — Встала и пошла на кухню.

Судя по всему, так не вовремя прерванным ею развлечениям «сладкой парочки» предшествовал легкий ланч на двоих. На кухонном столе стояли два бокала и две тарелки с остатками еды; над одной из них уже возвышался Дино. При появлении Клодин он подозрительно взглянул на нее.

— Что там? — присмотрелась она. — А, мясо в желе? Можно, можно, маленький, кушай!

Дома бы она сразу прогнала кота со стола, но сейчас решила, что после всех сегодняшних потрясений его не мешает и побаловать чем бог послал.

Самой ей ни есть, ни пить не хотелось — хотелось сесть и подумать, что делать дальше. Пока было ясно одно: возвращаться на ту квартиру нельзя. Наверняка там уже побывала полиция (могут же они по телефону адрес вычислить?!), нашли мертвого Боба, нашли ее вещи — возможно, ее уже ищут…

Нет, Клодин была не против пойти в полицию и рассказать, как все случилось — она же ни в чем не виновата! Дома, в Филадельфии, она бы, разумеется, так и сделала — но здесь, в чужой стране, в такой деликатной ситуации следовало действовать с осторожностью: если идти в полицию, то с представителем посольства, и никак иначе. И, наверное, стоит позвонить Эрлу, ее адвокату, и попросить, чтобы он порекомендовал ей кого-то из своих коллег в Париже.

Но сейчас уже вторая половина дня субботы, и если до Эрла она еще кое-как сможет дозвониться, то едва ли здешний адвокат разгорится в выходной день консультировать неизвестную ему женщину. Тем более что время терпит — она же не арестована! Да и в посольстве по выходным приема нет…

Значит, до понедельника придется побыть у Макса. Как он ни недоволен этим обстоятельством, но на улицу ее не выгонит и в полицию не сдаст — не настолько же он сволочь! Потерпит ее общество, никуда не денется!

Из гостиной доносились негромкие голоса. Судя по интонации, если бы не присутствие Клодин, то разговор бы велся на куда более повышенных тонах.

Потом скрипнула входная дверь, щелкнул замок — и через полминуты на кухню вошел Макс, явно и несомненно раздраженный.

— Ну что — ушла она? — поинтересовалась Клодин.

— Эмилия — редактор журнала, который публикует мои рассказы! — сказал он с таким видом, будто это объясняло ее присутствие в его спальне в выходной день.

А может, как раз и объясняло — Клодин про себя усмехнулась — иначе с чего бы он стал связываться с женщиной на добрый десяток лет старше себя!

— Она что — не поверила в историю с сестрой?

— Не знаю… Это правда, что ты фотомодель? И что это за история насчет того, что тебя убить хотели?

— Правда. Я действительно фотомодель, и довольно известная. — «И если бы ты, дорогой, когда мне звонил, хоть раз поинтересовался моей жизнью вместо того, чтобы нести всякую ахинею насчет литературных концепций — то знал бы это», — мысленно добавила она. — И меня действительно хотели убить.

На миг Клодин задумалась: а правда ли ее хотели убить? Ведь никаких угроз в ее адрес никто не высказывал, ножом перед носом не махал… но не для того же, чтобы взять у нее автограф, ее так упорно преследовал человек в черном?!

— И Боба убили, — добавила она. Это, по крайней мере, был факт неоспоримый.

— Какого Боба?

— Боба Фосса, нашего фотографа.

Макс присел на табуретку.

— Может, тебе лучше рассказать все по порядку?

Клодин думала, что рассказ будет длинным, но он получился на удивление коротким — возможно, потому, что словами было не передать ни холод внутри, ни бегущие по спине мурашки, ни шум крови в ушах…

— …И я поехала к тебе, — закончила она.

— Значит, он был весь одет в черное? — переспросил Макс.

— Да, и мне показалось, что я его где-то видела… ты что, меня вообще не слушал?!

— Нет, почему же — я слушал с большим интересом, все удивлялся, насколько у тебя богатая фантазия. — Знакомым ей жестом заложив руки за голову, Макс усмехнулся. — Раньше я за тобой ничего подобного не замечал — разве что когда мы с тобой поехали на уикенд во Флориду и задержались там на лишние пару суток. Помню, ты тогда звонила с пляжа начальству и вдохновенно врала, что у тебя сломалась машина и ты вынуждена сидеть в мерзком, грязном и пыльном провинциальном городишке и ждать, пока ее отремонтируют. Даже мне тебя стало жалко!

— Ты что — мне не веришь? — потрясенно спросила Клодин.

— Ни на йоту, — весело подтвердил он.

— Зачем, по-твоему, мне это выдумывать?

— Не знаю. Может быть, чтобы… чтобы остаться у меня.

Первой мыслью было встать, гордо повернуться и уйти. Только вот идти было особо некуда.

— Знаешь, блондинка-фотомодель, которая бегает по крышам, спасаясь от таинственного убийцы в черном — это что-то из фильмов про Джеймса Бонда, а не из реальной жизни, — насмешливо продолжал Макс. — И скажи мне — ты что, так прямо с ним и бегала? — кивнул он в сторону сидевшего на подоконнике Дино.

— Да.

— И по карнизу с ним лезла?

— Да.

— Не ве-рю! — по слогам отчеканил Макс.

— Но все действительно так и было! — она изо всех сил сжала кулаки, чтобы не заплакать и не стукнуть его чем попало.

Макс решительно встал и хлопнул ладонью по столу.

— Ладно, хорошо. Если ты настаиваешь, что все так и было — поехали туда, откуда, ты говоришь, ты убежала. Если там полиция — мы увидим около дома полицейскую машину. Если нет — зайдем внутрь, посмотрим…

— Нет. Нет, не надо, не хочу! — Клодин инстинктивно вцепилась в табуретку — от одной мысли о том, чтобы уйти куда-то из сравнительно безопасной квартиры, ей стало не по себе.

— Или дай мне ключ — я съезжу сам.

— Нет! — Даже несмотря на то, что последние остатки каких-либо романтических чувств к «мужчине всей жизни» рассеялись как дым, сентиментальные воспоминания не позволяли ей подвергать риску его жизнь.

— Вот видишь — и ты мне после этого будешь… — начал он прокурорским тоном, но его речь прервало пронзительное дребезжание.

Клодин не сразу сообразила, что это звонят в дверь; по спине снова побежали мурашки.

Макс взглянул на нее так, словно она, а не звонок, была виновата в том, что перебила его, и встал.

— Не открывай! — испуганно замотала она головой. — Не надо… пожалуйста! — схватила его за локоть.

— Перестань валять дурака! — он раздраженно стряхнул ее руку.

— Может быть, это убийцы! Те самые!

— Хватит плести чушь! Честное слово, я считал, что ты умнее! Если бы мне три года назад сказали, что ты способна…

Звонок повторился.

Демонстративно высоко вскинув голову, Макс решительным шагом двинулся в прихожую. Клодин последовала за ним, но остановилась в гостиной у дивана — даже если это на самом деле был какой-нибудь безобидный почтальон, не хотелось, чтобы он заметил ее через открытую входную дверь.

— Кто там? — спросил Макс.

За дверью послышался неразборчивый женский голос.

— Да-да, сейчас! — ответил он; щелкнул замок и сразу вслед за этим раздался странный звук, похожий на сдавленное «Ах!».

Клодин стояла, оцепенев и держась за спинку дивана.

Это было похоже на продолжение прежнего кошмара: Макс медленно, спиной вперед, отступал в гостиную — следом, направив на него пистолет, надвигался курчавый парень в куртке, за ним шел второй. И еще один — тоже в черной куртке, но со светлыми прилизанными волосами.

С шумом захлопнулась входная дверь.

Человек с пистолетом сделал неуловимо-быстрое движение — Клодин даже не поняла, как это получилось, но Макс вдруг упал — не отлетел в сторону, а рухнул прямо где стоял.

Курчавый равнодушно переступил через него, словно это был кусок грязи, кивнул на Клодин:

— Забирайте.

Она судорожно взглянула в сторону окна — до него было далеко, да и не прыгать же туда?! Схватила стоявшую на полке бронзовую вазу, подумала — швырнуть ее в окно, закричать во весь голос: «Помогите!!!» — может, кто-то услышит?!

Сделать она ничего не успела. Светловолосый обошел диван, с неприятной ухмылкой протянул к ней руку. Клодин отступила на шаг, готовая обрушить ему на голову свое единственное оружие — вазу, но в этот момент ее схватили за оба локтя: второй курчавый незаметно подкрался сзади.

Ваза выпала и с грохотом покатилась по паркету. Клодин попыталась ударить ногой назад, как ее учили на курсах самообороны — в ответ курчавый резко свел ее локти чуть ли не к лопаткам, сказал злым голосом:

— Не дергайся, а то хуже будет! — Отпустил ее левую руку, зато правую заломил за спину так, что Клодин согнулась и вскрикнула от боли. — Не забудь документы.

— Не учи! — огрызнулся его «близнец», сунул пистолет куда-то под куртку и, взяв ее сумку, висевшую на спинке кресла, принялся изучать содержимое.

— Пошли! — курчавый подтолкнул ее в спину.

Клодин была уже у самой прихожей, когда произошло то, чего не ожидала ни она, ни, наверняка, ее преследователи.

Входная дверь вдруг с грохотом распахнулась, и на пороге возник высокий человек в голубой ветровке. Она не успела ничего больше понять и рассмотреть: в следующий миг от мощного толчка она отлетела в сторону и ударилась об угол дивана.

Послышался треск и топот; что-то грохнуло, будто разбилось стекло. Помотав головой, Клодин сумела приподняться на локте и обернулась…

Ворвавшийся в квартиру мужчина дрался с тремя противниками сразу. И как дрался! Движения его были размашистыми и в то же время неуловимо быстрыми — такими быстрыми, что казалось, у него десяток рук и ног. Вот он резко, с разворота, ударил ногой в плечо одного из курчавых — тот отлетел в сторону, запнулся за торшер и повалился на уже и без того разломанный журнальный столик.

«Так его!» — подумала Клодин — злорадная мысль относилась, естественно, не к столику.

Человек в голубой ветровке тем временем отшвырнул к стене светловолосого и сцепился с «братом-близнецом» курчавого; еще секунда — и тот отскочил, чуть не налетев на Клодин.

Она поспешно отползла за кресло, выглянула оттуда — чтобы увидеть, что на мужчину в ветровке навалились сразу оба курчавых, а светловолосый, пригнувшись, подбирается к нему сбоку с ножом в руке.

Она хотела крикнуть, предупредить, но, казалось, у него были глаза на затылке — не оборачиваясь, он пнул светловолосого ногой в живот; вроде бы не сильно, но тот, согнувшись, рухнул на пол. Клодин вздохнула с облегчением: она не знала, кто этот человек, но одно то, что он дрался с ее врагами, делало его ее естественным союзником и защитником.

Очень скоро она убедилась, что когда в уставленной мебелью комнате среднего размера дерутся четверо взрослых полновесных мужчин, то спокойного уголка там уже не найти. Уворачиваясь от удара, один из курчавых отскочил и налетел на кресло, то самое, за которым укрылась Клодин — оно качнулось и больно ударило ее по плечу.

После этого она предпочла не высовываться; отползла еще дальше и растянулась на полу. Отсюда под днищем кресла тоже был виден «театр военных действий» — точнее, ноги дерущихся.

Коричневые ботинки сместились ко входу в прихожую — похоже, парень в ветровке поставил себе целью не выпустить из квартиры остроносые черные туфли (одного из курчавых) и сапожки «под крокодиловую кожу» на двухдюймовых каблуках (светловолосый явно пытался таким образом восполнить недостаток роста). Ног второго курчавого видно не было.

Внезапно по лицу повеяло сквозняком, и в комнате откуда ни возьмись появились еще люди, трое или четверо: бело-синие кроссовки и черные ботинки, и… ног стало слишком много, они метались по всей комнате и непонятно было, кто с кем дерется.

Клодин зажмурилась — конечно, надеяться, что ее не заметят или про нее забудут, было глупо, но с закрытыми глазами все же не так страшно.

Топот прекратился, послышались голоса:

— Давай их в спальню!

— Коробка у тебя?

— Что с этим?

— Проверь что с ней!

Кресло с шумом отъехало — сильные руки обхватили ее за плечи и потянули вверх.

— Вставай!

Она приоткрыла глаза, покосилась влево — рука, которая держала ее за плечо, от запястья и выше была облачена в голубой рукав. От облегчения на секунду закружилась голова: не тот, не черный…

Клодин медленно встала и огляделась, мужчина в ветровке — получается, что ее спаситель, иначе не скажешь — продолжал придерживать ее за плечо, словно опасаясь, что она не устоит на ногах.

Людей в черных куртках в комнате уже не было. Возле приоткрытой двери спальни стоял незнакомый парень в свитере. Еще один человек — постарше, в сером плаще — нагнулся над неподвижно лежавшим возле дивана Максом; выпрямился, обернулся.

— Уводи ее отсюда, давай быстрее, пока кузены не нагрянули.

— Но мне нужно… — дернулась в сторону кухни Клодин: а как же Дино?! Рука на плече сжалась, не дав ей сдвинуться с места.

— Некогда! — сказал над ухом ее спаситель. — Нужно идти! — Обхватил Клодин за талию и полуповел, полупотащил к двери, на ходу поднял валявшуюся на полу сумку, сунул ей в руки. — Пошли!

Из телефонного разговора:

— Я слышал, что проблема так и не решена.

— Она почти решена — осталась лишь… незначительная мелочь.

— Давайте говорить прямо — ваши люди облажались.

— Они не знают ничего такого, что могло бы нам повредить.

Глава пятая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Ну почему подходящие мужчины иногда попадаются в совершенно не подходящий для этого момент?! И наоборот…»

На площадке перед дверью сидела пожилая женщина. Она сидела на полу, прислонившись к стене и свесив голову на грудь — похоже, была без сознания. Наверное, та самая, которая отозвалась, когда Макс спросил: «Кто там?» — догадалась Клодин.

Они спустились, вышли на улицу и свернули направо. Ее спаситель по-прежнему держал ее за талию и шел широкими поспешными шагами, так что Клодин еле поспевала за ним — приходилось чуть ли не бежать рысцой.

Лишь теперь она осмелилась скосить глаза и рассмотреть его поближе. К ее удивлению, вместо сурового супермена, которого уже нарисовало ей воображение, это оказался молодой парень, едва ли намного старше самой Клодин — голубоглазый, с веснушчатой физиономией и жиденькими рыжеватыми усиками. Коротко подстриженные светло-каштановые волосы, чуть вздернутый нос… словом, ничего особенного, встретила бы такого на улице — и внимания бы не обратила.

— Смотри под ноги, а не на меня! — словно прочитав ее мысли, посоветовал он. И только теперь она осознала то, что должна была заметить куда раньше: он говорил с ней по-английски! И не только он — все там, в квартире Макса.

Хотя нет, типы в черных куртках говорили по-французски! А вот люди, которые пришли потом, разговаривали по-английски, и не просто по-английски, а с тем четким и правильным выговором, который свойственен именно англичанам.

От неожиданности Клодин даже запнулась.

— Я же сказал — смотри под ноги! — придержал ее, не дав потерять равновесие, парень.

— А куда мы идем?

— К машине, — ответ был столь же точен, сколь мало информативен.

Они свернули за угол, и тут спутник Клодин вдруг еле слышно чертыхнулся и резко, словно налетел на какое-то препятствие, сбавил ход.

Она взглянула ему в лицо — он беспечно улыбался, лишь глаза, напряженные и чуть сощуренные, метались из стороны в сторону. Потом вдруг, словно на что-то решившись, он по-хозяйски обнял ее за плечи и притянул к себе.

Клодин напряглась, пытаясь воспротивиться — парень, все так же улыбаясь, шепнул ей в ухо:

— Тихо. Давай сюда, в подъезд!

— За нами следят? — спросила она и сама удивилась, каким противно-тоненьким от страха сделался голос.

— Да, вроде того.

Он поднялся на три ступеньки, подошел к массивной двери и снова сквозь зубы чертыхнулся: дверь оказалась заперта.

— Ну что ж… — взглянул Клодин в глаза и вдруг усмехнулся — весело и совершенно неподходяще к положению, в котором они оказались. — Извини…

Обнял ее, прижал к стене и поцеловал.

От неожиданности она дернулась в сторону, но парень держал крепко; на миг оторвался от ее губ, шепнул:

— Не дергайся. Они идут. Может, проскочат… пожалуйста… — не договорил — снова поцеловал.

При других обстоятельствах все это, может быть, вызвало бы у Клодин смех — уж очень ситуация напоминала эпизод из старой, когда-то в детстве виденной ею комедии. Да, смешно… если бы не было так страшно.

Наверное, нужно было как-то подыграть ему, ответить на поцелуй, но все тело, казалось, превратилось в кусок бесчувственной холодной резины. Поэтому она просто закрыла глаза.

Шаги по асфальту… идут несколько человек, быстро и деловито; не разобрать сколько: трое, четверо?!

Приближаются… они уже совсем рядом!

Люди без задержки протопали мимо.

— Все в порядке, — услышала Клодин и открыла глаза. — Все. Сейчас можно будет идти. — Ее спаситель улыбнулся. — Ты молодец, хорошо держишься.

На этот раз в его речи ей послышался легкий, едва различимый певучий акцент.

— Ну, пошли. Теперь уже можно.

— Не м-могу… — с трудом выговорила Клодин — губы дрожали. Дрожали не только губы, дрожало все — ее буквально колотило; тело постепенно оживало, словно затекшая и онемевшая нога или рука.

И вдруг, неожиданно даже для самой себя, она наклонила голову и уткнулась лбом в плечо обнимавшему ее парню — просто потому, что у него были теплые руки — даже сквозь одежду теплые, сильные и надежные.

— Ну что ты? — он даже слегка растерялся. — Что ты… — неуверенно похлопал ее по спине, погладил. — Не надо, все будет хорошо. Все будет хорошо, вот увидишь.

Может быть, именно таких вот глупых, ничего не значащих, но утешительных слов Клодин и ждала, придя к Максу. Слов, тепла, живого человека рядом, который бы согрел и утешил — ждала, сама себе в этом не признаваясь. А дождалась — от совершенно постороннего парня…

— Только не надо плакать, — попросил он.

Плакать? Нет, плакать Клодин не собиралась — напротив, захлестнувшая ее волна паники постепенно улеглась, и она снова стала самой собой.

Подняла голову, спросила:

— Макс жив?

— Да, жив. Оглушен только. Ты готова идти?

— Да.

— На, надень мою куртку. И капюшон накинь. — Снял ветровку, протянул ей.

Ветровка была теплая, нагретая изнутри его телом — от этого прошли последние остатки дрожи.

— Придется ехать на метро. За машиной могут следить.

— А куда мы едем?

Он чуть поколебался перед тем, как ответить:

— В одно… безопасное место.

— Зачем?

— Я… — парень запнулся, — я не могу тебе сейчас ответить на этот вопрос. Тебе все объяснят, когда мы доберемся.

Слова его Клодин не понравились — более чем не понравились.

Чего эти люди хотят от нее? Может, они думают, будто Боб ей успел что-то сказать перед смертью, и это «что-то» для всех очень важно?

Она готова была прикрепить себе на спину плакат: «Ничего! Не! Знаю!» — но подозревала, что это не поможет.

Помочь сейчас могло только одно — то, чем наделил ее Господь: ее собственная голова. Иными словами, нужно было хоть как-то разобраться в происходящем, что называется, «разложить все по полочкам» — и как можно быстрее, пока она не оказалась в этом самом «безопасном месте». И заодно решить, хочет ли она вообще там оказаться…

Итак, ее преследует какая-то группа — условно их можно назвать «черные куртки». Им противостоит еще одна группа, к которой принадлежит и ее теперешний спутник — эти люди говорят между собой по-английски.

Кто они — мафия, террористы, агенты спецслужб, религиозная секта? Последний вариант весьма сомнителен — ни те, ни другие не похожи на религиозных фанатиков. Вот на мафиози — да, особенно «черные куртки».

И есть еще какие-то «кузены», о которых с неодобрительной ноткой в голосе упоминал мужчина в квартире Макса — чутье подсказывало Клодин, что он имел в виду отнюдь не своих кровных родственников.

Вот, пожалуй, и все, что ей известно. Маловато… А главное, по-прежнему непонятно, при чем тут она.

Конечно, ее спутник на вопросы отвечает более чем лаконично и уклончиво, но, может быть, все же удастся у него хоть что-то вызнать? Ведь не секрет, что кокетливой дурочке-блондиночке — очевидно, полагая, что у нее в одно ухо влетит, а в другое вылетит — мужчина зачастую готов сболтнуть куда больше, чем рассказал бы другому собеседнику.

А-уу! Где там у нас любопытная блондинка-то? И надо бы немного сбавить ход — а то вот-вот уже метро!

Клодин покосилась вправо — парень шел, зорко поглядывая по сторонам, рука его, казалось, намертво закрепилась у нее на талии.

— Ах! — внезапно захромать получилось весьма естественно. — Ой!

— Что случилось?!

— Камешек! Камешек, наверное, в кроссовку попал!

Опираясь на него, она проковыляла к ближайшему дереву, прислонилась спиной.

Ее сопровождающий сделал именно то, что предполагалось — присел на корточки и принялся расшнуровывать ей кроссовку.

— Ну а все-таки — куда Мы едем? — спросила Клодин кокетливо и чуть капризно; откинула капюшон, поправила волосы.

— Приедем — сама все увидишь. — Парень снял с нее кроссовку, потряс — оттуда, естественно, ничего не выпало. Потряс снова, пошарил внутри рукой — и, ничего не обнаружив, натянул ее обратно.

— А ты и там будешь меня охранять? — хихикнув, выдала Клодин новый вопрос.

На этот раз он поднял голову, взглянул на нее чуть удивленно.

«Сбавь обороты, переигрываешь!»— посоветовала она самой себе.

— Как ты сегодня дрался здорово! Я даже в кино такого никогда не видела! Ты полицейский, да?

— Ну, в общем… да. Можно и так сказать, — после секундного колебания ответил парень, завязал шнурок на кроссовке и выпрямился. — Пойдем.

Клодин снова послушно, не забывая притормаживать и прихрамывать, засеменила рядом с ним, обдумывая только что полученный клочок информации.

Короткое колебание ее спутника, могло, конечно, ничего не значить — но могло означать и то, что он пытался подобрать ответ, более-менее близкий к правде. Если бы решил соврать — то соврал бы сразу, без колебаний.

Значит, он полицейский — и в то же время не совсем… Будь она дома, она бы сразу подумала, что речь идет о ФБР или Агентстве по борьбе с наркотиками — но ведь и у других стран есть подобные структуры!

Итак, если предположить, что говорившие по-английски люди в квартире Макса, в том числе и ее теперешний спутник — это сотрудники какой-то спецслужбы, то получается, что «черные куртки» — это «плохие парни» из мафии или террористов. Вписывается в картину? Вполне!

Теперь бы еще что-нибудь дельное узнать…

Она огляделась. Впереди уже виднелся вход в метро, а совсем близко, около соседнего дома — телефон-автомат. Ага, вот и возможность для одной ма-аленькой проверки!

— Ой, телефон! Мне как раз маме нужно позвонить!

Реакция у парня была отменная — Клодин не успела сделать и полшага в сторону, как его рука превратилась в подобие стального обруча.

— Нельзя. Некогда сейчас.

— Но мне ну-ужно! — капризно протянула она.

— Доберемся до места, оттуда позвонишь.

— А мне разрешат?

— Д-да… да.

Короткая, на долю секунды запинка перед ответом говорила сама за себя, превращая не слишком уверенное «да» в почти определенное «нет».

— А мы скоро доберемся?

— Минут через сорок.

— Мне нужно в туалет!

— Сейчас некогда!

— Ты что — с ума сошел?! — вполне искренне возмутилась Клодин.

— Ну ладно — вон, иди! — кивнул он на серебристую будку туалета-автомата.

В туалете было чисто, сыро и тихо, пахло лавандовым освежителем.

Клодин взглянула на себя в зеркало — волосы всклокочены, лицо бледное, на футболке ржавое пятно… наверное, еще на крыше запачкалась — и присела на крышку унитаза.

Дверь можно было открыть только изнутри. Значит, теперь у нее есть несколько минут передышки — несколько минут, чтобы решить, что делать дальше.

Пресловутое «безопасное место» все меньше привлекало ее. Не окажется ли она там без связи с внешним миром — фактически, на положении пленницы? Вполне возможно…

Значит, если она не хочет оказаться пешкой в чужой, непонятной ей игре — то ничего не остается, кроме как бежать. И бежать как можно быстрее. И метро, где можно затеряться в толпе или вскочить в первый попавшийся поезд, для этого — идеальное место.

А что потом?

Неважно. Что-нибудь — да придумает.

Сейчас главное — любым способом оторваться от своего сопровождающего…

Парень ждал у самого выхода. При виде Клодин он вздохнул с облегчением, но не сказал ничего вроде «Ты что там — заснула?» — просто молча взял ее под руку.

В туалете она, как могла, привела себя в порядок, чтобы не выглядеть очень уж неряшливой и растрепанной, заколола волосы сзади и теперь незаметно поглядывала по сторонам, прикидывая: если сейчас оттолкнуть его, броситься бегом, свернуть в переулок… нет, догонит. И второго шанса уже не даст…

— Нам с пересадкой ехать? — спросила Клодин, когда они вошли в метро.

— Да. — Парень по-прежнему вроде бы рассеянно, а на самом деле настороженно поглядывал по сторонам. — Нам направо, на восьмую линию.

— А потом на какую?

Что бы еще такое спросить, чтобы побольше надоесть ему вопросами и усыпить бдительность?

— Потом… — Клодин вдруг почувствовала, что ее спутник как-то странно напрягся. Взглянула на него, но понять, куда он уставился, не успела — он резко потянул ее в боковой проход.

— Не оборачивайся! — прошипел он ей в ухо. — Иди быстро — но не беги!

— Это снова они? — шепотом спросила Клодин.

— Пардон, месье! — раздалось сзади.

— Не оборачивайся!

— Пардон, месье! Мадемуазель! — На плечо ее легла чья-то рука.

Парень затормозил внезапно, отпустив ее локоть.

Наверное, если бы Клодин была готова к тому, что произойдет, то использовала бы этот момент, чтобы сбежать, но вместо этого она проскочила по инерции вперед, обернулась — и застыла, приоткрыв рот.

Его держали за плечи двое мужчин — один в бежевом плаще, другой в длинной светло-серой куртке. Это продолжалось лишь долю секунды — потом он словно взорвался, ударив в обе стороны одновременно двумя руками и коленом.

Человек в парусиновой куртке рухнул на пол, второй, в плаще, отлетел в сторону и врезался в стену.

— Ходу! — Парень схватил ее за руку. — Бежим!

Боковой проход, лесенка… Навстречу спускались люди, но, разрезая плечом толпу, он упорно тянул ее за собой; выскочив на перрон, с разгону влетел в стоявший там поезд — дверь закрылась, и вагон дрогнул, набирая скорость.

— Ну вот… — негромко рассмеялся спутник Клодин, глядя поверх ее плеча. Она обернулась — мужчина в бежевом плаще, стоя на перроне, растерянно провожал взглядом поезд.

— А это кто? Тоже они? — спросила она, переводя дыхание. — Те же, которые в квартире?

— Нет. Не совсем.

— Кузены? — он волнения Клодин забыла, что нужно разыгрывать дурочку.

— Да, — ответил он машинально и лишь потом взглянул на нее с удивлением.

— Я так и поняла, потому что они не в черном были, — принялась нарочно путано объяснять ока. — А те, в квартире, все были в черных куртках. И тот, четвертый — тоже в черном!

— Какой еще четвертый?!

Упс! Хотела получить информацию от него — а выходит, сама сболтнула лишнего!

— Н-ну, там был еще один мужчина — тоже в черном, но не в куртке…

— Где — там?! В квартире?!

— Нет, там… ну, откуда я приехала к Максу.

— Ты его запомнила? Как он выглядел? — вперился в нее парень, от волнения аж схватил за плечо.

— Ну так… нормально, — Клодин хихикнула. — Симпатичный. Высокий такой…

Больше он ничего спрашивать не стал, но ей почему-то показалось, что он не слишком поверил в ее внезапное поглупение.

Они вышли на следующей остановке; спутник Клодин пару секунд изучал висевший на стене план метро, после чего повел ее на другую линию.

Там они снова сели в поезд, проехали три остановки и вышли. Парень уверенно двинулся по длинному, выложенному цветной плиткой коридору, свернул налево, потом направо. Руку Клодин он не отпускал ни на секунду, и шанса сбежать все не представлялось.

Наконец, поднявшись по лестнице, они оказались в большом вестибюле. Под потолком светилось табло огромных часов, на черной высокой доске расписания RER[3] мигали, меняясь, цифры, от разноцветных стрелок и указателей пестрело в глазах.

И люди, везде, много — они двигались в разных направлениях, спускались по эскалаторам, исчезали в видневшихся по сторонам проходах, откуда на смену им тут же появлялись новые.

«Вот! — подумала Клодин. — Вот то место, которое мне нужно! Ну отпустит он когда-нибудь мою руку или нет?!»

— Как ты здесь ориентируешься? — решила она подольститься к своему сопровождающему. — Для меня это какой-то лабиринт!

— Я уже два месяца здесь, привык. — Лавируя в толпе, он провел ее на другую сторону вестибюля, где вниз, в разных направлениях, расходились несколько эскалаторов. Подтолкнул Клодин к самому правому, сам встал ступенькой ниже и повернулся к ней лицом.

— Ну вот, скоро уже доберемся. Не без приключений, конечно, но… — не стал продолжать, просто улыбнулся. Улыбка у него была приятная — такая, что хотелось верить ему и слушаться.

Клодин глянула ему через плечо — до конца эскалатора было еще далеко. «Сейчас или никогда!» — подумала она, а вслух сказала:

— У тебя щека запачкана. Вот здесь что-то черное. — Свободной рукой дотронулась до его правой щеки, легонько провела пальцем. — Ой, еще сильнее размазалось!

— Где? — Левой рукой вытирать правую щеку было неудобно, и парень наконец отпустил ее руку. Потер щеку ребром ладони. — Все?!

— Нет, еще осталось. У тебя платок есть?

— Сейчас… — полез в карман брюк, потом в другой.

Клодин хихикнула.

— Моя мама говорит, что у настоящего джентльмена всегда должен быть платок, чтобы вовремя предложить его даме!

— Я хоть и не совсем джентльмен… — парень сунул руку в задний карман.

На секунду Клодин кольнула совесть, но выбирать не приходилось. «Сейчас или никогда!» — словно заклинание, повторила она и отступила на одну ступеньку.

И в тот момент, когда он с триумфальной улыбкой вытащил из кармана белоснежный, аккуратно сложенный платок, она резко выбросила вперед ногу, целясь ему в грудь.

В глазах парня промелькнула мгновенная растерянность, он нелепо дернулся, пытаясь удержать равновесие — завалился на спину и кубарем покатился по ступенькам вниз.

Он все еще падал, когда Клодин, упершись руками в резиновую ленту поручня, перелетела на соседний, движущийся в противоположном направлении эскалатор и стремглав бросилась по нему вверх.

«Что я делаю, господи, что я делаю!» — стучало в голове, но ноги двигались все быстрее и быстрее.

— Стой! Подожди! — раздался крик снизу.

Значит, он не очень расшибся… ну хоть это хорошо — что бы там ни было, а поступила она с ним по-свински.

Она выскочила в вестибюль, судорожно огляделась и бросилась в ближайший проход.

«Идти как все! Не бежать!» — повторяла себе Клодин.

Она шла торопливой походкой, опустив голову, чтобы не встречаться ни с кем взглядом; сворачивала то влево, то вправо, спускалась, поднималась — все равно куда, лишь бы понадежнее запутать следы.

Наконец, увидев надпись «Выход», она устремилась туда, поднялась по эскалатору и оказалась в ярко освещенном зале, вдоль которого тянулись витрины магазинчиков: газеты, цветы, сувениры, конфеты…

Только тут Клодин остановилась, переводя дыхание. Погони вроде бы не наблюдалось, и теперь было самое время подумать, что делать дальше.

Для начала — позвонить Эрлу… и Делии, ее агенту, наверное, тоже стоит позвонить. Потом найти себе пристанище на ночь — может, взять напрокат машину и поехать в какой-нибудь пригородный мотель?

И в этот момент она почувствовала, как кто-то прикоснулся к ее плечу.

— Пардон, мадмуазель! — сказал мужской голос совсем рядом.

Она обернулась — высокий темноволосый человек лет сорока смотрел на нее в упор, цепким внимательным взглядом. Но не это заставило Клодин содрогнуться, а черная, глянцево отблескивающая кожаная куртка, в которую он был одет…

— Пардон, мадмуазель! — повторил мужчина.

Клодин так никогда и не узнала, кто это был такой и чего он от нее хотел — взвизгнув от ужаса, она оттолкнула его и бросилась бежать.

Поняла, что заблудилась, она минут через пятнадцать.

Сначала ока неслась, не разбирая дороги, сворачивая куда попало — лишь бы там было поменьше людей. Потом поняла, что ее никто не преследует — отдышалась и дальше пошла уже нормально.

Похоже, она, сама того не желая, забежала в какое-то офисное здание — по обе стороны коридора тянулись двери с номерами и табличками; людей навстречу почти не попадалось.

Она дошла до конца коридора, внимательно изучила указатели на стене: на первый этаж, к метро, на автостоянку… Не было лишь стрелки с надписью «Выход».

Но где-то же он должен быть?!

Клодин свернула направо, дошла до лестницы и поднялась на один этаж — но и там в холодном недобром свете люминесцентных ламп виднелись все те же двери с табличками и номерами. Ощущение было такое, что открытого пространства и голубого неба больше не существует. Ни людей, ни голосов, ни шагов; тихо вокруг — все как вымерло…

«Антуан Лемер — дипломированный бухгалтер», — сама не зная зачем, прочла она на ближайшей табличке. Ниже было написано еще что-то — наверное, чем именно этот бухгалтер занимается — но ее внимание внезапно привлекло другое: одна из дверей дальше по коридору была приотворена. Из щели пробивался золотистый свет, такой теплый и дружелюбный, что Клодин как магнитом потянуло туда.

Может, зайти, извиниться, сказать, что заблудилась? Заодно попросить попить, уж очень во рту пересохло. Но главное — главное! — спросить, где тут выход!

Отбросив сомнения, она почти подбежала к двери и скользнула внутрь.

За массивным письменным столом сидел человек. При виде Клодин он поднял голову и сказал с улыбкой:

— Значит, вы и есть та самая кошатница, которая заставила меня сегодня так понервничать?

Из телефонного разговора:

— Клодин Бейкер, фотомодель, рост — 1,78, натуральная блондинка, глаза желтые…

— Какие?!

— Желтые… тут так написано. Размер ноги тридцать восьмой, талия двадцать дюймов, бедра…

— Подождите, зачем мне это все?! Мне нужно знать, что она из себя представляет.

— Я же говорю — фотомодель, блондинка, рост…

Глава шестая

Из дневника Клодин Бейкер: «…В жизни иногда случаются такие совпадения, что рассказать кому — не поверят!»…

Кто? Как? Почему? Откуда он ее знает?

Клодин впервые в жизни поняла выражение «душа ушла в пятки» — в те самые пятки, которые она не могла теперь оторвать от пола и стояла, оцепенев и тупо глядя на него.

Это что — главарь той самой банды? И они все это время гнали ее именно сюда?!

Нет, не может быть! Она же сама выбирала дорогу!

— Вы себе представить не можете, как я рад вас видеть! — весело продолжал обитатель офиса. — Когда вы отказались, я уж прямо не знал, что и делать, думал, что мне предстоит сейчас дома тяжелое объяснение! Как хорошо, что вы все-таки передумали! Проходите, садитесь!

Клодин начала стремительно приходить в себя: кажется, ее всего-навсего приняли за кого-то другого!

Да и собеседник ее никак не походил на главаря банды. Толстенький, невысокий, с улыбчивым круглым лицом — невозможно было себе представить, что от этого славного человечка может исходить хоть какая-то угроза.

— Мсье… — нерешительно начала она, подходя к столу.

— Жери, просто Жери, так меня все называют, — перебил человечек. — Прежде всего, вот, возьмите мой телефон, — протянул ей визитную карточку. — Звоните мне при любой необходимости. Сейчас мы поедем, я вам все покажу — самолет у меня вечером, но мне еще нужно собраться.

Клодин машинально взяла карточку в руки, прочитала: «Жери Лефевр, театральный агент»; на обороте — два номера телефона.

— Если бы не котята, то вопрос бы не стоял так остро — Арлин сама могла бы заезжать раз в день и кормить Сильву, — не давая ей вставить слова, тараторил Жери. — Но, сами понимаете, им еще и месяца нет, нельзя их оставлять надолго без присмотра, желательно, чтобы кто-то ночевал в доме.

И тут Клодин осенило. Так вот, значит, кого он ждал — девушку, которая, пока он будет в отъезде, должна заботиться об его кошке!

Решение пришло мгновенно: ему нужна кошатница — он ее получит. А она, в свою очередь — место, где можно отсидеться! Это же идеальный вариант, там ее уж точно никто не сможет найти!

— Присаживайтесь, — предложил Жери. — Может быть, кофе? Вы легко меня нашли?

— Да. То есть нет, — отбросив последние сомнения, Клодин улыбнулась ему, отодвинула кресло и села. — То есть нашла я вас с трудом, а вот кофе бы выпила с удовольствием.

— Да, здесь такой лабиринт построили, что найти что-либо трудно. И в универмаге в этом указатели не слишком удачные, а уж про офисные помещения я не говорю.

Жери отошел в угол, к кофеварке, и принялся делать кофе — говорить это ему не мешало:

— …А все моя жена — решила сделать мне подарок по случаю годовщины свадьбы, десятидневный круиз по Средиземному морю! Еще три месяца назад заказала — и не сказала, чтобы сюрприз был. Она же не могла предположить, что Марта так некстати сломает ногу! — он обернулся к Клодин, словно ища у нее сочувствия.

Кто такая Марта, она понятия не имела, но понимающе кивнула.

— Если бы я не смог поехать — обида, сами понимаете, была бы страшная! Как хорошо, что вы передумали! — повторил Жери. — Будете печенье? Вам кофе со сливками?

— Да, — ответила Клодин, нарушая все усвоенные за последние три года правила диетического питания — один-то раз можно, в компенсацию за все, что пришлось сегодня пережить!

Жизнь начала казаться не такой уж плохой. Во всяком случае первая проблема — найти себе пристанище — решилась сама собой, да так, что лучше и желать нельзя.

— Вот, пожалуйста, Лиз, — Жери поставил перед ней чашку, рядом — сахарницу и вазочку с печеньем; снова пошел к кофеварке, спросил на ходу: — Вас ведь Лиз зовут?

— Нет, Клодин, — машинально ответила Клодин, с вожделением пожирая глазами печенье — масляное, ароматное, с точечками шоколада сверху — она не ела ничего подобного уже год, если не больше.

— Разве вы не Элизабет? — Жери с удивлением обернулся.

«Ой-ой-ой! — промелькнуло в голове Клодин. — Сейчас ка-ак выгонит — и не будет мне ни жилья, ни печенья!» — второе казалось в этот момент не менее важным, чем первое.

— Элизабет — это мое второе имя, — нашлась она почти мгновенно. — Мое полное имя Клодин Элизабет Бейкер.

— Ах да, я и забыл, что у американцев это часто бывает! — с улыбкой закивал Жери.

Вот повезло так повезло! Хотя своим вторым именем Клодин никогда не пользовалась, но водительские права, где черным по белому было написано «Клодин Э. Бейкер», могла предъявить в любой момент. То, что на самом деле инициал «Э.» означал не «Элизабет», а «Эмили» — это уже детали…

С ощущением, что теперь имеет на это законное право, она потянулась к вазочке, взяла печенину и, жмурясь от удовольствия, целиком запихнула ее в рот.

«Где же все-таки здесь выход?» — подумала Клодин, когда вместе с Жери вышла из офиса. Но узнать это ей так и не было суждено: пройдя по коридору, Жери вставил ключ в непримерную скважину, перед ними открылся лифт и оп-ля! — через минуту они уже оказались в подземном гараже.

Не умолкал он при этом ни на минуту — похоже, ему было жутко скучно сидеть одному в офисе и теперь, заполучив собеседника, он отводил душу.

Рассказал о том, что сам был когда-то жонглером, но потом повредил спину, не смог больше выступать и переквалифицировался в агента, и о том, что клиенты его — в основном артисты цирка и мюзик-холла, но есть и каскадеры, вроде Марты…

Уже возле машины, серо-зеленого «Фольксвагена», он обернулся и чуть растерянно взглянул на Клодин.

— Да, забыл спросить: а где ваши вещи?

— Вещи?

— Да.

— А-аэ-ээ… на квартире подруги!

— Она недалеко отсюда живет?

— Далеко, — ответила Клодин. Не дай бог, предложит сейчас заехать и забрать их — что тогда делать? — Возле… возле Булонского леса!

— Вы не очень обидитесь, если мы не сможем туда заехать? — словно прочитав ее мысли, сказал Жери и смущенно переступил с ноги на ногу. — Мне еще нужно собраться…

— Ну что вы — конечно, конечно! — замахала она руками. — Ничего страшного, я потом, вечерком, сама съезжу!

— Ну, тогда все в порядке, — снова повеселел он.

Сев в машину, Жери продолжал болтать, но теперь уже по телефону. Прицепив на голову наушник и микрофон, поговорил сначала с женой: сообщил, что девушка пришла, и они уже едут, к он все там быстренько покажет, и через час уже будет дома — потом, судя по тому, что предметом обсуждения был контракт, с кем-то из клиентов, потом снова с женой…

Клодин не настолько хорошо знала Париж, чтобы понять, в каком направлении они едут. Проехали по набережной, через мост, потом свернули на шоссе; за окном недолго помелькали какие-то ангары, а затем потянулся типичный сельский пейзаж: кустарник, рощицы, тут и там разбросанные домики, небольшая церквушка… так посмотришь — и не подумаешь, что совсем рядом большой город.

В офисе, под веселую болтовню Жери она немного расслабилась, но его вопрос про вещи заставил ее вспомнить обо всем, что произошло за день. В том числе и о том, что ее одежда, обувь, косметика, книги — даже сотовый телефон — все осталось на квартире сестры Боба.

Добраться до этих вещей теперь было невозможно, в том числе и технически: ведь ключ так и остался торчать со внутренней стороны двери, не по крышам же снова туда лезть! Но даже если бы у нее был ключ, Клодин все равно бы ни за что не согласилась даже близко подойти к этой квартире — при одной мысли о прихожей, где так страшно, с застывшим лицом и остановившимися глазами, лежал Боб, становилось не по себе.

Кроме того, вполне возможно, что там ее ждет полиция. Либо — еще хуже — человек в черном…

Почему он произвел на нее такое впечатление, Клодин сама не понимала. Ведь на самом деле курчавые «близнецы» в черных куртках выглядели, да и вели себя куда более угрожающе — но почему-то именно эта безмолвная черная фигура казалась страшнее их обоих вместе взятых.

— Мадемуазель… мисс Клодин! — раздался голос рядом.

Только тут она поняла, что Жери уже отложил телефон и о чем-то ее спрашивает.

— Что? Извините, задумалась… — улыбнулась она.

— Я спросил — вы учитесь в колледже?

— Недавно закончила, и… вот — приехала, — на ходу придумывала Клодин, надеясь, что с биографией настоящей Элизабет Жери знаком не слишком подробно.

— Да, в Париже найдется что посмотреть, — кивнул он. — Кстати, мы уже почти доехали, совсем немного осталось.

В самом деле, не прошло и двух минут, как они свернули с шоссе на двухрядную дорогу; сбоку промелькнул щит с надписью «Сен-Луи-де-Шарон — 1 км».

Главную улицу городка они проехали со свистом; Клодин успела заметить несколько сувенирных магазинчиков и кафе, старинную церковь из серого камня и дом совершенно средневекового вида — с фасадом из чего-то вроде черных булыжников и тремя маленькими, на разных уровнях расположенными окнами.

На перекрестке перед светофором Жери, притормозив, показал направо:

— Если по этой улице идти, то совсем недалеко станция RER — до Парижа удобно добираться. И по дороге, рядом с заправкой — супермаркет.

Почти сразу за светофором начался район, выглядевший куда более современно — дома уже не теснились один к другому, а стояли на ухоженных лужайках с дорожками, деревцами и клумбами. Да и сами дома — двух- и трехэтажные виллы, некоторые с башенками и мансардами — были построены явно не сто лет назад.

Свернув налево, Жери доехал до конца улицы и остановился напротив двухэтажного дома из красного кирпича.

— Ну, вот мы и приехали!

От улицы дом отделяла высокая ограда из витых металлических прутьев. Жери отпер калитку, на ходу объясняя:

— Если кто-то из соседей спросит — вы студентка, которую Марта пустила пожить на пару недель. Знакомая, родственница — неважно. Да скорее всего, никто и не спросит.

Клодин кивнула — студентка так студентка… Больше всего на свете ей сейчас хотелось добраться до места, где можно будет сесть и снять кроссовки — убегая из квартиры, она не успела надеть носки, и теперь, судя по ощущениям, ноги были стерты до пузырей.

Войдя в холл, она с трудом подавила в себе желание плюхнуться на стоявший у стены пуфик.

— Пойдемте, — неумолимо сказал Жери. — Прежде всего я хочу вас познакомить с… так сказать, подопечной.

Делать нечего, она покорно захромала вслед за ним.

Коридор, кухня — огромная, как в средневековом замке, отделанная темным деревом… Не останавливаясь, Жери прошел к неприметной двери в углу, отпер ее ключом, обернулся и улыбнулся.

— Сейчас я вас друг другу представлю!

Кошку с котятами в кладовке заперли?! — ужаснулась Клодин.

Но за дверью оказалась не кладовка, а комната — небольшая, совершенно пустая. Впустив Клодин, Жери повернул круглую ручку замка.

— Это тамбур — чтобы Сильва не могла случайно выскочить наружу.

Такие предосторожности — из-за кошки?!

В душу Клодин закралось вдруг страшное подозрение: а вдруг она ошиблась, вдруг Сильва — это вовсе не кошка, а какая-то сумасшедшая родственница, вроде безумной жены мистера Рочестера из «Джен Эйр»?!

Нет, если так — то нет! Категорически нет! Как ни неприятно подводить такого симпатичного человека, как Жери — но она соглашалась ухаживать за кошкой, а не…

Тем временем он открыл дверь на противоположной стене, прошел туда и щелкнул выключателем.

— А вот и наша Сильвочка! — махнул рукой Клодин. — Заходите!

С неприятным чувством, что сейчас придется объясняться и отказываться, она шагнула вслед за ним.

Нормальная комната — пара кресел, телевизор, столик, тахта, накрытая пледом… А на ней…

Огромное песочно-желтое существо, в вальяжной позе расположившееся на тахте, родственницей Жери определенно не было. Но если оно и смахивало слегка на кошку, то таковой тоже не являлось.

Клодин плотно зажмурилась, потом открыла глаза.

Животное никуда не исчезло.

— А-я! — сумела она выдавить из себя слабый звук.

— В чем дело? — Жери удивленно обернулся. — Что с вами?

— Н-но это же… А-аа… — Клодин потеряла дар речи, мысли чехардой скакали в голове. Львица? В самом деле, настоящая львица? И именно за ней нужно будет ухаживать? Львица? Но, наверное, Жери все-таки что-то подразумевает и не будет подвергать человека риску! — А-а… я просто не предполагала, что она такая бо-ольшая! — промямлила она.

— Для львицы она не такая уж крупная — всего сто двадцать килограммов.

«Всего!!!» — подумала Клодин.

— Сильвочка! — позвал Жери.

Львица издала странный звук, немного смахивающий на басовитое мурлыканье, легко соскочила с тахты, подошла к нему и ткнулась в бедро лбом.

— Хорошая девочка! — с чувством сказал он, потрепал ее по шее и по ушам. — Познакомьтесь с ней, погладьте. Не бойтесь — она абсолютно ручная!

Клодин неуверенно сделала шаг, другой… дотронулась до теплой шеи, провела рукой. Ощущение было такое, будто она гладит большую собаку вроде мастифа.

Львица взглянула на нее вполне добродушно.

— Сильва умница! — чуть осмелев, сказала Клодин, поднесла ей к морде ладонь — как сделала бы, знакомясь с собакой, чтобы та запомнила запах.

Ладонь понюхали, легонько пощекотав усами.

— Ну, вот и познакомились, — обрадовался Жери. — Я же говорю — она совершенно домашняя! А теперь пойдемте, я вам покажу котят!

Котят — сиречь львят — было двое. Они лежали на матрасе в соседней комнате — размером с болонку, толстенькие, бархатистые, с круглыми ушками и голубовато-мутными, как бывает у совсем маленьких щенят, глазами.

— Сильвочка, а ты их давно кормила?! — спросил Жери. — Ну-ка, лежать, лежать! — показал на матрац.

Львица подошла и легла — детеныши немедленно поползли к ней.

— Это ее первенцы, опыта еще нет, — объяснил он. — Приходится ей иногда напоминать, чтобы покормила. Вот, видите, уже сосут! — нагнулся, подвинул одного из львят так, чтобы тот не наваливался на другого, и, выпрямившись, взглянул на Сильву с поистине отеческой гордостью. — Лучшая моя клиентка! И главное, никогда не спорит!

— Сильва? — переспросила Клодин, просто чтобы уточнить, удивляться она уже давно перестала.

— Да, конечно! А вы что думаете? Она настоящая актриса — форменный виртуоз своего дела! В двенадцати фильмах уже снялась, про рекламные ролики я не говорю. Я вам потом покажу, что она умеет — сейчас не хочу отвлекать, пусть спокойно покормит.

Та самая комната с тахтой и телевизором предназначалась, как выяснилось, для Клодин. В ящике на колесиках под тахтой лежало постельное белье.

Огромный морозильник на кухне был набит мясом — плотно уложенными один к одному пакетами, завернутыми в полиэтилен. На дверце магнитиком был прикреплен распечатанный на принтере «ежедневный рацион» Сильвы, включавший в себя, помимо мяса, яйца, молоко, овсяные хлопья и витамины; кормить ее полагалось дважды в день.

Жери водил Клодин по дому, показывая все, что, по его мнению, могло ей пригодиться, при этом болтал непрерывно — в основном про Сильву:

— Марта вырастила ее буквально из ничего, соской выкормила. Мать от нее отказалась — львицы часто не хотят кормить слабых котят, а Сильвочка поначалу росла плохо, слабенькая совсем была, только в четыре месяца вдруг стала быстро набирать вес. Это все у меня на глазах было — Марта моя давняя клиентка, очень давняя. Отличный каскадер, любые конные трюки — только скажи! И представляете — на обычной прогулке лошадь через поваленное дерево неудачно прыгнула — Марта вылетела из седла и сломала бедренную кость в двух местах! Уму непостижимо! И как раз за неделю до того, как Сильве рожать надо было! Так что о Сильве пришлось заботиться мне, и роды тоже я принимал вместе с Арлин. Арлин — это ветеринар, она вам еще позвонит, и вы, если что, ей звоните, не стесняйтесь!

В этом крыле дома все было оборудовано специально под львицу — у нее имелся даже собственный туалет: небольшой закуток с отверстием в полу, закрытым решеткой. Окна — тоже с решетками — выходили во внутренний дворик, чтобы никто из соседей не мог, заглянув в окно, увидеть Сильву.

— Марта большую часть года живет у себя в Камарге, — объяснил Жери. — Там огромная территория, вокруг дома сделана дополнительная изгородь, да и людей вокруг мало и никому нет дела до того, что в поместье живет львица. А здесь, если кто-то узнает, то могут быть неприятности.

Сильва, решив, видимо, что родительские обязанности уже выполнены, бродила за ними и, казалось, тоже прислушивалась к разговору. Клодин украдкой посматривала на нее — львица отвечала ей внимательным взглядом, словно говоря: «Ну-ка, посмотрим, кто ты такая!»

От мысли, что Жери вот-вот уйдет и они останутся вдвоем, становилось немного не по себе, но пробегавший внутри мятный холодок был холодком не столько страха, сколько предвкушения. Хотелось потрогать ее, погладить, подержать за большущую лапу — убедиться, что она настоящая, и не во сне, а наяву! И львят — уютных, толстеньких, словно ожившие игрушки — тоже, конечно, хотелось погладить, взять на руки, но от взгляда умных, ясных и так похожих на человеческие глаз Сильвы у Клодин возникало чувство, что она снова маленькая и попала в сказку — и львица вот-вот заговорит.

Внутренний дворик, предназначенный для прогулок Сильвы, оказался довольно большим — метров десять в длину и чуть меньше в ширину. По периметру шла дорожка из гранитных плит, на остальном пространстве росла трава и какие-то желтенькие цветочки.

Едва Жери открыл дверь, как львица оттолкнула Клодин плотным боком, подбежала к вкопанному посреди двора толстому деревянному столбу и, привстав на задние лапы, принялась, будто кошка, точить об него когти.

— А сейчас я вам покажу то, что обещал — отойдите в сторонку, — сказал Жери. — Да, и подержите мой пиджак!

Вышел на траву, позвал:

— Сильва! — голос его из обычного стал четким, «командным».

Львица оторвалась от столба, повернула к нему голову.

— Сильва, pay! — он хлопнул себя ладонью по груди. — Pay!

Дальнейшее произошло в доли секунды.

«Ар-рх!» — прорезал воздух грозный рык. Огромное желто-песочное тело взвилось в воздух, и Жери упал навзничь, почти скрывшись под навалившейся на него львицей — видны были лишь слабо дергающиеся в попытке оттолкнуть ее руки.

Клодин судорожно прижалась к стене, не в силах ни сдвинуться с места, ни оторвать взгляд от жуткого зрелища.

Львица вскинула голову, снова грозно рявкнула «Ар-рхх!».

— Все, брек! — донеслось вдруг снизу.

Сильва мгновенно отпрянула. Жери вскочил, как мячик, достал платок и вытер шею.

— Вот видите — ни одной царапины! А как рычала! Будто съест сейчас! Актриса, прирожденная актриса! И знает, что играет, и любит играть! На вот тебе, милая! — достал что-то из кармана и протянул выжидательно смотревшей на него львице — та вмиг слизнула. — Это копченый бекон. Она его больше всего на свете любит, — пояснил он и, заметив несколько бледный вид Клодин, спросил с улыбкой: — Испугались?

— Д-да, — губы все еще дрожали и плохо слушались. — Это было очень уб-бедительно.

— Я же говорю — актриса, — рассмеялся Жери.

Уехал он довольно скоро; оставил триста евро — аванс, о котором договорился с Элизабет, еще раз сказал, чтобы Клодин не стеснялась и звонила, погладил на прощание Сильву — устроившись на матрасе, та старательно вылизывала львят — и поспешил к выходу.

Закрыв за ним дверь, Клодин вернулась в комнату, села на тахту. Взглянула на триста евро, лежавшие на столике, и ее разобрал смех: за один день съемок она получала куда больше…

Она смеялась и смеялась, не в силах остановиться; все еще смеялась, когда стащила с себя кроссовки. Стертые пятки охватило такой болью, словно их поджаривают на углях, но она продолжала смеяться, пока из глаз не потекли слезы и смех сам собой не перешел в рыдания.

Клодин не пыталась их сдерживать, уткнулась лицом в подушку и дала себе волю — впервые за этот долгий, бесконечный день.

Все вспомнилось и навалилось сразу.

И бедняга Боб с его принципом экономии — ну и черт с ним, с этим принципом, это был друг, а теперь его больше нет… И это неправильно, несправедливо — потому что не может человек, с которым только недавно вместе пили кофе и перешучивались, лежать на полу в прихожей с ножом в спине — не может!

А она его еще стукнула за эти дурацкие фотографии…

И Дино сидит в чужом доме и недоумевает, почему она до сих пор не пришла за ним, и непонятно, что теперь делать, куда идти, к кому обратиться за помощью…

Почувствовав совсем близко теплое дыхание, она повернула голову. Сильва стояла рядом и смотрела на нее, как Клодин показалось, сочувственно. Потом вдруг потянулась к ней и лизнула в щеку большим теплым языком, словно стирая слезы.

Клодин не испугалась — наверное, потому, что уже отбоялась свое на сегодня. Обняла львицу за шею, притянула к себе и сказала, словно это был Дино:

— Кисонька… хорошая, хорошая кисонька…

Из телефонного разговора:

— И вы будете утверждать, что безобидная, Ни в чем не замешанная фотомодель сумела уложить на обе лопатки одного из ваших оперативников, если я не ошибаюсь, специалиста по рукопашному бою — после чего бесследно исчезла? При этом не имея ни документов, ни связей в Париже? Кстати, предварительно этот оперативник напал в метро на моих сотрудников.

— Он принял их за людей Кафира.

— Я в этом и не сомневался — ведь мы работаем в тесном контакте, не так ли?!

Глава седьмая

Из дневника Клодин Бейкер: «…С животными порой куда легче договориться, чем с людьми!»…

Разбудил Клодин в семь утра телефонный звонок. Еще не до конца проснувшись, она подняла трубку и сонно пробормотала:

— Алло?

— Здравствуйте! Как там моя Сильвочка? — раздался из трубки бодрый женский голос. — Это Марта Крелль говорит — а вы Клодин, да? Мне Жери вчера звонил. Ну, как она там?

— Вчера поужинала нормально. И львят покормила. А сейчас… подождите минуточку, — Клодин положила трубку на тумбочку, вылезла из постели и босиком подбежала к двери, ведущей в «резиденцию» Сильвы; отперла, заглянула туда — львица лежала на боку на матрасе, у ее живота приткнулись два пятнистых комочка[4].

Вернувшись, доложила:

— Сильва лежит, и львята тоже. Похоже, сосут.

— Отлично! Если вы не возражаете, я вам буду звонить примерно в это время, узнавать, что и как. Запишите мой телефон и, если что, тоже звоните.

Клодин послушно записала телефон, и лишь когда Марта попрощалась и повесила трубку, спохватилась, что не спросила у нее — не найдется ли в доме что-нибудь почитать. Ну ничего, это можно сделать и завтра.

Следующий звонок раздался через полчаса.

— Здравствуйте, меня зовут Арлин…

К этому времени Клодин уже окончательно проснулась, приняла душ и выпила чашку кофе — поэтому бойко отрапортовала, что вчера львица поела, львята сосали, все выглядят бодрыми и здоровыми и сейчас для Сильвы размораживается в микроволновке утренняя порция мяса.

— Не забывайте сыпать ей витамины! — напомнила Арлин. — Я вечером, наверное, заеду — часиков в семь.

— Да, конечно, — кивнула Клодин, искренне надеясь, что к семи часам она успеет вернуться — сегодня ей многое предстояло сделать.

Субботний вечер она провела, обживая свое новое пристанище и стараясь не думать ни о чем плохом. Хватило с нее и паспорта…

В первый момент, обнаружив, что его нет в сумке, Клодин сама себе не поверила: как же так, он ведь там все время лежал! Вытряхнула содержимое сумки на тахту и еще раз пересмотрела: косметичка, крем для рук, томик Корнелла Вулрича в мягкой обложке, кошелек, авторучка и водительские права. Кроме того — блокнот, который она называла дневником и записывала в него все что попало: и расписание съемок, и какие-то пришедшие в голову мысли, и события дня, если таковые заслуживали внимания. Глаза невольно скользнули по последней записи: «В Париже соскучиться просто невозможно!» — теперь это звучало как издевательство.

На дне сумки завалялась еще резинка для волос и несколько визитных карточек, где на плотной бумаге «под кожу» было бронзовыми буквами написано «Клаудина», а ниже — телефон ее агента. Все. Паспорта не было.

Между тем Клодин точно помнила, что еще утром видела его и с тех пор не вынимала. Оставался один, не самый приятный вариант: паспорт выпал во время драки в квартире Макса, когда сумка валялась на полу и ее пинали ногами все, кому не лень.

И что теперь делать?

Это было еще одно «И что теперь делать?» в списке, включавшем в себя Дино, спецслужбы, убийц, вещи, полицию — а теперь вот, вдобавок, и паспорт…

Сильва, как оказалось, была заядлой телефанаткой. Стоило включить телевизор, как она приходила и распластывалась на ковре, устремив взгляд в экран, содержание передачи при этом значения не имело — хоть новости, хоть комедия, хоть мультфильм.

Конечно, Клодин в любой момент могла закрыть дверь в соседнюю комнату, но ей не хотелось лишать животное удовольствия. И кроме того, это было ужасно здорово: сидеть, смотреть телевизор — и знать, что рядом лежит настоящая львица. Жаль, что у нее нет фотоаппарата, а то ведь потом рассказать кому-нибудь — не поверят!..

Правда, как выяснилось, воспитанность Сильвы она несколько переоценила. Раскрылось это, когда Клодин принесла в комнату свой завтрак — пару тостов с подсоленным творогом и кусочками свежего огурца — поставила на столик и пошла на кухню за кофе.

И вернувшись, обнаружила пустую тарелку.

Сильва лежала на тахте и облизывалась.

— Где мои тосты?! — сердито спросила Клодин. Вопрос был риторический — не львята же их съели, в самом деле!

Львица спрыгнула с тахты и неспешным шагом направилась к двери. На пороге оглянулась — Клодин могла бы поклясться, что на морде у нее было такое выражение, будто она сейчас захихикает.

Пришлось делать тосты заново…

Из дома Клодин вышла часов в десять — предварительно, согласно оставленным ей инструкциям, дав Сильве погулять по двору, поточить когти и поиграть с мячом — специальным, большим, кожаным; не надутым воздухом, а набитым чем-то вроде пенопласта.

На улице было светло и тихо — ни прохожих, ни машин; накрапывал дождик, редкий и теплый.

Не пройдя и нескольких шагов, Клодин пообещала себе, что первое, что она сделает, прямо сейчас, в супермаркете на заправке — это купит пару хороших плотных носков. Даже несмотря на то, что особо выдающиеся пузыри на стертых ногах она обклеила найденным в ванной пластырем, идти было больно.

Впрочем, и помимо носков, купить сегодня нужно было многое — ведь кроме того, что было на ней, она не имела даже зубной щетки.

Купить — вопрос только, как?! Точнее — на какие деньги?

Нет, разумеется, у нее были полученные от Жери триста евро, была еще пригоршня мелочи в кошельке и были кредитные карточки… вот тут-то и начиналась проблема.

Клодин знала, что полиция и спецслужбы в состоянии и заблокировать кредитные карточки нужного им человека, и сделать так, что, стоит ему воспользоваться кредиткой в магазине, как продавцы вежливо попросят подождать — мол, карточка с первого раза не сработала — а сами позвонят по высветившемуся у них в компьютере номеру телефона.

Конечно, сегодня воскресенье, а ее кредитные карточки выданы в другой стране — так что, возможно, еще немного времени у нее есть. Но лучше все же не рисковать и в магазине этими кредитками не пользоваться, а снять в банкомате побольше денег и покупать все за наличные.

По той же причине Клодин не хотела никому звонить из дома в Сен-Луи-де-Шарон — вдруг телефон, скажем, Макса, прослушивают? Определят номер, узнают адрес… нет, лучше не надо!

Подходящие носки в супермаркете действительно нашлись. А заодно и симпатичная желтенькая футболка с вышитыми та груди бисером лиловыми цветами.

Переоделась Клодин прямо там же, в туалете на заправке, натянула носки — и почувствовала себя другим человеком. Даже настроение сразу лучше стало, и жизнь увиделась в куда более оптимистическом свете: а вдруг все ее предположения: спецслужбы, заблокированная карточка, прослушивают телефон — все это чепуха и паранойя, а на самом деле ее никто не ищет и не преследует? Ведь может же быть так, что эти люди — кто бы они ни были — разобрались в своей ошибке, поняли, что она ничего не знает и ни в чем не замешана, и перестали ею интересоваться?

Вышла она на первой же узловой станции, где была обозначена пересадка на парижское метро. Купила телефонную карточку, поднялась наверх и оказалась на небольшой площади: с одной стороны — набережная Сены и мост, с другой — большой фонтан с гранитными колоннами и фигурами из позеленевшей бронзы. Сбоку, через дорогу, кафе, сувенирные магазинчики, а на углу… на углу — телефон-автомат.

Звонить Максу очень не хотелось — вспоминался вчерашний неприятный разговор. Но сделать это все-таки было нужно, разумеется, не для того, чтобы извиниться за вчерашнее — если он и получил по башке, то исключительно по собственной вине: говорили же ему — не открывай дверь! Нет, если Клодин и собиралась ему звонить, то в основном из-за Дино.

Она не сомневалась, что о коте Макс позаботится — кошек он любил и часто поминал умнейшего, по его словам, кота Персика, который прожил в их семье чуть ли не двадцать лет. Но сказать, что Дино она заберет дней через десять, стоило хотя бы из вежливости. А заодно — вдруг выяснится, что он нашел на полу ее паспорт?

Ничего, разговаривать долго не придется, можно и потерпеть — ходит же она к стоматологу!

Уговорив себя, Клодин решительно перешла улицу и набрала номер.

— Алло? — ответил мужчина, но явно не Макс.

— Алло? — сказала она неуверенно.

— Алло… алло, кто это говорит?

И тут Клодин с некоторым облегчением узнала голос; даже не голос — еле заметный певучий акцент.

— Привет! Ты не очень вчера ушибся? — спросила она, чтобы увериться окончательно.

— Это ты?! — вскрикнул ее вчерашний знакомый, но тут же взял себя в руки и осторожно переспросил: — Это… это вы, мисс Бейкер? Где вы?

— Ты не очень сильно расшибся? — повторила она.

— Нет, ничего, а откуда…

— Как там мой кот? — не дала она ему договорить.

— Что?

— Я спрашиваю, где мой кот.

— А-а, кот… где-то здесь бегает, я его недавно видел. Мисс Бейкер, откуда вы звоните?

— Из автомата.

— Вы хотите поговорить с Максом? Я сейчас его…

— Я попозже перезвоню, — сказала Клодин и повесила трубку.

Ей нужно было собраться с мыслями.

Этот парень у Макса — почему?

Она подошла к уличному кафе — от волнения жутко захотелось пить, в горле не просто пересохло, а будто шерстью все было забито. Увидела компанию подростков, которые галдели у игрового автомата на входе, поморщилась — только их не хватало. Нет, нужно найти место потише и поспокойнее.

Через два дома, за сувенирным магазином, виднелось еще одно кафе. Клодин пошла туда, задержалась возле уличного стенда с сувенирами, увидев там связку ярких шелковых платков — и обернулась на визг тормозов.

На углу остановилась, машина, оттуда выскочили два человека и бросились к автомату, из которого она только что звонила. Добежали, начали озираться — Клодин быстро отпрянула за стенд.

Один из них достал из кармана сотовый телефон…

— Мадемуазель, вы хотите купить этот платок? — спросила сбоку продавщица. — Давайте я вам его сниму!

Клодин ошалело взглянула на нее, потом на собственную руку, которая, оказывается, мертвой хваткой сжимала один из платков — в психоделически ярких красно-зеленых разводах.

— Да… да, конечно! И еще вот эту каскетку, — ткнула пальцем в лиловую шапочку с длинным козырьком, венчавшую собой стойку с открытками; украдкой взглянула сквозь решетку стенда — мужчины по-прежнему стояли возле телефона, к ним подошел еще один, который раньше сидел за рулем. — А у вас в магазине найдется зеркало? Я бы хотела сначала примерить…

В магазине Клодин провела чуть ли не полчаса, перемерив за это время дюжину каскеток, бейсболок и сомбреро, купив каскетку — не лиловую, как она хотела вначале, а темно-синюю, кроме того, тот самый психоделический платок и холщовую торбу с бахромой из косичек и вышитым на боку собором Нотр-Дам.

Каждый раз, когда у входа в магазин кто-то мелькал, внутри у нее все сжималось, но посетителей зашло всего двое, и те безобидные туристы.

Теперь было ясно, что никакой паранойей тут и не пахнет — ее действительно ищут. И ищут люди, технические возможности которых — судя по тому, с какой легкостью они отследили короткий телефонный звонок — уж никак не меньше, чем у полиции.

А значит, нужно, как она и собиралась, побыстрее получить в банкомате деньги, а потом… делать нечего, потом придется снова звонить Максу. Точнее, этому парню, имени которого она до сих пор не знала, но который определенно мог ответить на многие имевшиеся у нее вопросы.

Перед тем, как выйти, Клодин спрятала под каскетку волосы и повязала на шею платок — в сочетании с желтой футболкой и голубой ветровкой он смотрелся просто ужасно, зато внимание от лица определенно отвлекал. Но, как выяснилось, уродовать себя было ни к чему — машины на углу уже не было, возле телефона стояла лишь какая-то парочка подростков.

Первый этап плана прошел без сучка и задоринки.

Спустившись в метро, Клодин проехала три остановки, на выходе спросила у дежурной, где тут поблизости можно получить наличные — и, пройдя метров сто, обнаружила то, что искала.

Банкомат был расположен очень удачно: рядом с автобусной остановкой и подземным переходом. То есть имелось два варианта «отхода» — по словам крутого спецагента из недавно прочитанного шпионского боевика, это был абсолютный минимум при планировании какой-либо операции.

Сунув карточку в прорезь, она набрала код и затаила дыхание; сказала самой себе: «Если застрянет, нужно уходить, сразу!» Но карточка не застряла — вместо этого банкомат, пощелкав и пострекотав, выдал ей пачку купюр.

Клодин приободрилась. Теперь — звонить!

Про работу современный полиции и ФБР она читала довольно много и знала, что для того, чтобы вычислить место, откуда человек звонит, нужно секунд сорок пять. Еще как минимум минуты три-четыре им понадобится на то, чтобы добраться — не могут же они около каждой станции метро поставить своего человека.

Значит, разговаривать можно только две минуты — потом вешать трубку и сразу уходить.

На этот раз к телефону подошел сам Макс.

— Привет, — сказала Клодин холодно.

— Здравствуй. Послушай, ты должна делать то, что они говорят, — сразу взял он быка за рога.

— Макс, позаботься, пожалуйста, о Дино.

— Это очень серьезные люди.

— Если тебе тяжело это сделать самому, отдай его в пансион — я возмещу тебе все расходы. Я заберу его дней через десять.

— Ты слышишь, что я тебе говорю?

— Да. Так ты о Дино позаботишься?

— Да, черт бы тебя побрал! — взорвался Макс. — Позабочусь! Если у него хозяйка — дура, это еще не значит…

— Спасибо, — перебила Клодин. — Дай мне, пожалуйста, того человека, с которым я в прошлый раз разговаривала.

Глаза ее не отрывались от секундной стрелки — осталась еще минута двадцать пять…

— Мисс Бейкер, нам нужно поговорить, — раздался в трубке знакомый уже голос.

— Судя по тому, как вы быстро прислали за мной машину, вам это действительно нужно, — съехидничала она.

— Какую машину? — казалось, ее собеседник удивился вполне искренне.

— Серую. «Пежо». Внутри — трое мужчин. Они автомат на площади Сен-Мишель, из которого я вам звонила, только что не облизали, пока я за ними из соседнего кафе наблюдала, — решила Клодин слегка приукрасить действительность.

Пятьдесят секунд…

— Мисс Бейкер, я не знаю ни про какую машину, но нам действительно надо встретиться. Пожалуйста, доверьтесь нам — мы сумеем вас защитить!

— От чего? Какая опасность мне угрожает? Что я такого сделала? — Клодин уже почти кричала.

— Я не могу ответить вам на этот вопрос.

— Не можете, потому что не хотите — или потому что сами не знаете?

— Не могу…

— А где мой паспорт? — вспомнила она.

— У нас.

— У нас — это у кого?

— Э-ээ… — замялся ее собеседник. Стрелка неумолимо бежала по кругу, вот она достигла цифры девять…

— Я еще позвоню, — сказала Клодин и повесила трубку.

Снова спустилась в метро, проехала три остановки — уже потянулась выходить, но подумала, что нельзя, чтобы в ее передвижениях была какая-то система, и проехала еще две, до Лувра.

Прокручивая в памяти прошедший разговор, она чем дальше, тем больше приходила в состояние бешенства. Эти, по выражению Макса, «серьезные люди» держат ее за недоумка! «Приходи к нам — кто мы такие, тебе знать не обязательно — и мы тебя защитим. От чего? А это тебе тоже не обязательно знать»! Да что они себе воображают?!

Так что к тому времени, когда Клодин снова набрала номер Макса, настроение у нее было самое что ни на есть воинственно-язвительное.

— Алло? — отозвалась трубка. Слава богу, к телефону подошел не Макс — еще не хватало тратить время, выслушивая его поучения!

— Алло.

— Мисс Бейкер, это вы?! Куда вы так надолго пропали?

— Никуда. Перебралась к другому автомату. Или вы полагаете, что я буду сидеть и дожидаться этих типов в сером «Пежо»?

— Но они…

— Так что советую передать им, что в условиях нынешнего энергетического кризиса тратить бензин на бессмысленные поездки не стоит, — язвительно отчеканила Клодин.

— Мисс Бейкер, все это совсем не смешно. Вам угрожает опасность, вы же сами вчера видели, если бы не наше вмешательство…

— Но вы же вчера их уже арестовали!

— Есть опасения, что не всех.

— Кто они?

— Мисс Бейкер, я не могу пока что вам ответить на этот вопрос. Но вам лучше придти к нам — мы сумеем вас защитить…

— Молодой человек! — таким тоном Клодин обычно ставила на место тех продюсеров и режиссеров, которые считали, что если в съемках участвует фотомодель, то они автоматически получают какие-то права на ее общество и вне работы. — Мне кажется, у нас с вами не получается нормального конструктивного разговора. Вы тупо талдычите, что сумеете меня защитить непонятно от кого и от чего, не отвечаете ни на один мой вопрос. В общем, я позвоню вам через два часа, и если вы будете продолжать мекать, то я сочту, что говорить нам больше нет смысла.

— Мисс Бейкер, еще только один вопрос!

— Да?

— Все то, что вы вчера рассказали Максу — правда?

— Да.

— А…

— Через два часа, — отрезала Клодин и повесила трубку.

Из телефонного разговора:

— Едва ли что-либо из этого до сих пор неизвестно Кафиру.

— Да, сэр.

— И… вам не кажется, что на сотовом телефоне слышимость не в пример лучше — и куда меньше помех?

— Понимаю, сэр.

Глава восьмая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Почему, ну почему это должно было случиться именно со мной?! Жила себе спокойно, никого не трогала…»

Позвонила Клодин не через два часа, а через два с половиной — опоздала из-за того, что каталась по Сене на экскурсионном пароходике. Сидела на верхней палубе, смотрела на проплывающий перед глазами берег и ела мороженое. Это удовольствие в последние годы она позволяла себе не часто, но тут решила, что вчерашние прыжки по крышам и пробежка по метро «весят» никак не меньше часа интенсивных упражнений на тренажере.

Пару раз к ней подсаживались какие-то мужчины — она отшивала их, едва замечая; говорила, что хочет побыть одна — этого было достаточно. Вообще французы вели себя, не в пример ее соотечественникам, куда более воспитанно — это Клодин заметила чуть ли не с первого дня пребывания в Париже.

Но сейчас ей было не до них. Она вся была сосредоточена на предстоящем разговоре: подействует ее «ультиматум» — или нет? И что делать, если нет?

Хотелось, чтобы пароходик не тащился еле-еле, а уже пристал к берегу; сердце колотилось как тогда, когда она в пятнадцать лет собиралась с духом, чтобы позвонить своему однокласснику (он был старше на целых два года и казался ей в то время ужасно взрослым и умным) — якобы спросить, что сегодня было на уроке, на самом же деле надеясь, что он воспользуется случаем и пригласит ее куда-нибудь. Имени парня Клодин уже не помнила — не то Бенни, не то Лонни — но хорошо помнила, как, получив искомое предложение, потом волновалась и наряжалась.

Наконец вдали завиднелась пристань. «Ну давай, двигайся уже быстрее!» — мысленно попросила Клодин у пароходика. Спустилась на нижнюю палубу; едва трап коснулся борта, чуть ли не первой рванулась к выходу и торопливой трусцой побежала к телефону-автомату.

— Алло? — ответил знакомый голос.

— Итак, молодой человек? — сказала она сурово и выжидательно.

— Итак, мадемуазель, — повторил парень с ее интонацией. В трубке послышался смешок. — Кстати, меня Томми зовут. Запишите мой сотовый — в дальнейшем нам лучше будет общаться по нему…

Клодин записала номер и, как ни не терпелось позвонить по нему, все же заставила себя — береженого бог бережет! — пройтись полквартала к другому автомату.

— Мисс Бейкер? — спросил Томми в трубку.

— Клодин, — сочла она возможным тоже сократить дистанцию.

— Итак, Клодин, прежде всего я хочу вас спросить — вам знакомо имя Кафир?

— Н-нет… То есть… — она напрягла эрудицию, — это у мусульман, кажется, что-то вроде «неверный» означает?

— Хорошо, а такие имена, как Кристофер Ланг или Филипп Дериво, вам что-нибудь говорят?

— Нет…

Две минуты разговора… три-четыре остановки на метро, еще две минуты, потом — автобус, метро, просто пробежка по улице — и еще две минуты можно поговорить.

У Клодин рябило в глазах и от бесконечных станций метро, лестниц и эскалаторов, и от секундной стрелки — телефон же Томми она уже набирала без бумажки и могла ручаться, что запомнит его теперь на всю жизнь.

Он, правда, сказал, что ей не нужно больше так исхищряться, чтобы ее не засекли — но Клодин предпочитала не рисковать и поступать по-своему: голубые глаза, симпатичная улыбка и веснушки — это еще не причина, чтобы полностью доверять человеку!

Томми, по его собственному выражению, находился «на службе Ее Величества» (Клодин, услышав это, про себя хихикнула, вспомнив фильм «На тайной службе Ее Величества» о приключениях неустрашимого суперагента Джеймса Бонда) — то есть являлся сотрудником одного из подразделении английской контрразведки МИ-5, а именно подразделения, занимающегося борьбой с терроризмом.

Совместно с французской контрразведкой ДСТ они проводили операцию по поимке международного террориста по кличке Кафир, который, по их сведениям, то ли уже прибыл в Париж, то ли вот-вот должен был прибыть.

Кафир был, если можно так выразиться, «специалистом широкого профиля» — помимо убийств, он не брезговал также похищением людей, шпионажем, диверсиями и контрабандой оружия. Какие-либо идейные соображения были ему чужды — его услугами мог воспользоваться любой, кто готов был хорошо заплатить.

В своей деятельности он часто использовал подручных, как правило, имеющих криминальное прошлое; услуги их щедро оплачивал, но не прощал предательства. Как-то один из его бывших подручных, приговоренный к большому сроку заключения, согласился дать сведения о Кафире в обмен на снижение срока. Неизвестно, каким образом Кафир узнал об этом, но через неделю бывший подручный был задушен прямо в камере, в тот же день в автокатастрофе погибли его жена и сын.

Но на долю помощников обычно доставались лишь мелкие поручения; самую сложную часть «работы» Кафир всегда выполнял сам, не передоверяя никому.

Он вообще был крайне недоверчив — чуть ли не до паранойи. Ходили слухи, что в начале его карьеры один из «заказчиков» хотел его подставить: через посредника, от имени своего конкурента, заказал убийство себя самого, одновременно сообщив о готовящемся покушении полиции. Увы — все усилия полиции не помогли спасти его, но Кафир с тех пор предпочитал встречаться с «заказчиками» лично, чтобы точно знать, на кого он работает.

О самом Кафире было известно очень мало — имелось лишь общее описание внешности и расплывчатая фотография четырехлетней давности, снятая в профиль. Настоящее его имя, возраст и даже национальность оставались загадкой.

В субботу с раннего утра Томми с напарником следили за Анри Буанелем по кличке Лупо. По некоторым данным, в свое время он выполнял кое-какие поручения Кафира, и существовала вероятность, что, приехав в Париж, Кафир вновь прибегнет к его услугам. Поэтому слежка за ним велась уже третью неделю.

В обычной своей жизни Лупо был букмекером, собиравшим ставки для подпольного тотализатора; кабинет его находился в задней комнате небольшого арабского ресторана в Восемнадцатом округе. Именно туда, судя по всему, Лупо и направился, выйдя из дома в четверть первого.

Проехал по бульвару, свернул — и тут внезапно притормозил и остановился у тротуара. Прошла минута, другая… вдруг его серебристый «Форд» сорвался с места; на первом же перекрестке, в нарушение всех правил движения, развернулся и устремился в обратном направлении.

Заметил слежку? Нет, непохоже. Лупо не делал никаких маневров, чтобы оторваться от преследования, даже не оглядывался — просто, похоже, очень куда-то торопился.

Куда — стало ясно через четверть часа, когда, не снижая скорости, он промчался мимо Оперы Бастилии, свернул в небольшую улочку и остановился. Едва он вылез из машины, как к нему бросились двое мужчин в черных куртках, заговорили, перебивая друг друга…

Томми с напарником припарковались на углу, метрах в пятидесяти; с помощью направленного микрофона услышали обрывки разговора, суть которого сводилась к тому, что нужно «побыстрее забрать девку».

«Ох, и всажу я ей!» — сказал один из мужчин в черных куртках. «Он приказал не трогать — только привезти», — перебил Лупо.

Это «он приказал» заставило сотрудников МИ-5 насторожиться. Кто — «он»? Уж не о Кафире ли идет речь?!

В этот момент к ним подошла женщина в полицейской форме и потребовала, чтобы они убрали машину с неположенного места. Спорить было бесполезно — пришлось отъехать в сторону.

Напарник Томми связался со штаб-квартирой, чтобы доложить о происходящем, сам же Томми тем временем вылез из машины, вернулся на угол и увидел, что троицы у подъезда уже нет.

Приказ начальства был однозначен: не дать увезти девушку, по возможности захватить также Лупо и тех двоих. Если выяснится, что это какие-то криминальные разборки — что ж, полиции тоже будет чем заняться, но пока есть хоть малейший шанс, что это связано с Кафиром, нельзя его упускать.

В какой именно квартире находится Лупо и его сообщники, подсказал Томми грохот упавшей бронзовой вазы, так что попытка Клодин защититься оказалась не совсем напрасной.

Все дальнейшее она видела своими глазами.

Почему Томми так торопился увести ее подальше от квартиры Макса, он объяснять не стал, но по некоторым его намекам и интонациям Клодин поняла, что, хотя англичане и французы в этой операции должны были действовать, что называется, «рука об руку», между ними существовали некоторые трения — и они не всегда спешили поделиться друг с другом информацией.

Ее побег спутал англичанам все карты: теперь не у кого было выяснить, какая связь существует между ней и Кафиром. Правда, оставался еще Макс, который охотно, со всеми подробностями рассказал все, что поведала ему Клодин.

И больше всего сотрудников контрразведки заинтересовало упоминание о человеке в черном. Не может ли это быть Кафир? Ведь то, как описала своего преследователя Клодин: высокий брюнет лет тридцати пяти-сорока — совпадало с имевшимися у спецслужб данными. Да еще эта фраза Лупо: «он приказал»…

Возможно, они ошибались, и человек, преследовавший Клодин по крышам, не имел с Кафиром ничего общего. Возможно. Но даже малейшую вероятность нельзя было сбрасывать со счетов…

В Сен-Луи-де-Шарон Клодин вернулась лишь часов в шесть, нагруженная как верблюд и весьма довольная. Если, конечно, можно быть довольной, когда тебя незнамо почему преследует террорист-наемник, которого ты видела неизвестно где. Но зато по крайней мере некоторые непонятные вещи разъяснились, и многие ее догадки оказались верны. К сожалению, некому было похвастаться этим и сказать: «А вот какая я умная!»

Плечо оттягивала купленная в универмаге дешевая, но прочная спортивная сумка — дань имиджу выпускницы колледжа, приехавшей посмотреть мир — набитая одеждой, обувью и косметикой. Пришлось вспомнить студенческие времена и покупать вещи подешевле — деньги нужно было беречь, Клодин понятия не имела, когда она в следующий раз сможет воспользоваться банкоматом.

Кроме того, не удержавшись, она купила у букиниста несколько потрепанных книг в мягкой обложке, выбирая потолще, и под конец, уже у самой станции RER — корзиночку малины.

Лишь высадившись из поезда, Клодин вдруг вспомнила, что за всеми сегодняшними хлопотами и беготней так и не предупредила никого, что завтра не сможет появиться на съемках.

Понятно, что на самом деле никаких съемок не будет до тех пор, пока фирма не найдет нового фотографа вместо Боба. Но формально Клодин этого знать не могла — поэтому должна была предупредить.

Набирая номер, она подавила в себе желание засечь время, чтобы не пропустить «двухминутный интервал». Подумала, что это уже действительно паранойя — ну кто станет прослушивать сотовый телефон ее агента в Филадельфии!

— Привет, Делия… — начала она.

— Ой, Кло! Ну как ты там в Париже развлекаешься? — радостно заверещала Делия. — Нашла себе уже какого-нибудь симпатичного французика?!

— Я звоню из Лондона. На выходные поехала к друзьям и… в общем, я сейчас в больнице.

Голос Делии из веселого мгновенно сделался встревоженным.

— Что случилось?

— Подвернула ногу. Во время утренней пробежки, — для убедительности добавила Клодин. — Врач говорит, что дней через десять все будет в порядке, но пока почти не могу ходить, на ноге жесткая повязка.

— О Господи!

— Я звонила Бобу, хотела предупредить — но у него никто не отвечает, а записную книжку с телефоном продюсера я забыла в Париже, — закинула Клодин «пробный камень», — так что ты передай, что завтра я сниматься не смогу и всю будущую неделю тоже.

Она ждала, что Делия скажет: «А ты знаешь, какой ужас случился с Бобом?» — но та как ни в чем не бывало затараторила:

— Ничего-ничего, я позвоню. Не волнуйся, все будет в порядке, я попробую договориться, чтобы снимали пока все остальное, у них там еще мужская одежда есть, и пообещаю, что ты железно через десять дней уже будешь в форме.

— Лучше скажи, что через две недели — чтобы уж точно, с гарантией. И не говори, пожалуйста, ничего моей маме, а то она будет страшно переживать!

— Да, ну а как там Макс?

— Ой, извини, тут людям телефон нужен… все, пока! — Клодин чмокнула, изображая поцелуй, и быстро повесила трубку.

Она не сомневалась, что Делии удастся договориться о переносе срока съемок — агентом та была весьма компетентным, да и связи имела неплохие — но если бы не ее настойчивое желание набиться в близкие и задушевные подруги, общаться с ней было бы куда легче.

Но почему она до сих пор не знает ничего о Бобе?!

А вдруг полиция так и не приехала, и он до сих пор лежит там, в квартире? При мысли об этом Клодин замутило.

Нет, не может такого быть — наверное, они просто не успели сообщить никому, тем более что сегодня воскресенье…

Сильва встретила Клодин укоризненным взглядом; хлестнула хвостом по тахте и выразительно повернула морду в сторону телевизора.

— Нет, дорогая! — ответила Клодин. — Сначала положено деток покормить.

Подошла, погладила. Львица, наклонив голову, ткнулась лбом ей в живот — большая, теплая. Было даже как-то неловко разговаривать с ней как с обычной кошкой или собакой, и до сих пор не до конца верилось что они вот так, вместе, рядом.

«Это же львица! Смотри, любуйся, трогай — единственный раз в жизни тебе выпала такая возможность, и никто не помешает!» — подумала Клодин и на миг показалась самой себе маленькой девочкой, во сне попавшей в Нарнию.

— А хочешь… а хочешь, я тебе бекона дам? — спросила она, словно львица могла ответить.

Похоже, с этим словом Сильва была знакома — подняла голову, в глазах ее промелькнул явный интерес.

— Я сейчас!

Клодин побежала на кухню, принесла ломтик бекона, протянула — львица слизнула его аккуратно-аккуратно, даже прикосновения почти не почувствовалось, лишь теплое дыхание на ладони.

Арлин приехала в полвосьмого. К этому времени Сильва уже успела покормить и вылизать львят и, довольная, смотрела мультфильм, а Клодин пока что убирала и пылесосила ее комнату.

За шумом пылесоса она не сразу услышала звонок, и лишь когда еле слышный звук повторился еще и еще раз, сообразила, что это звонят в дверь, и побежала открывать.

Арлин оказалась ненамного старше самой Клодин — пухленькая невысокая брюнетка лет тридцати; войдя в комнату, она с явным одобрением взглянула на лежащую на тахте львицу, вслух прокомментировала:

— Вы хорошо с ней управляетесь! Я боялась, что попадется какая-нибудь пугливая барышня, которая будет шарахаться от Сильвы и держать ее взаперти: Это правда, что вы в зоопарке работали?

— Да, было дело, — туманно ответила Клодин. Учась в колледже, она действительно подрабатывала по выходным, продавая в киоске у входа в зоопарк мороженое и пепси-колу.

Присев на тахту к Сильве, Арлин похлопала ее по шее:

— Ну-ка, красавица, давай, показывай, что у тебя там! — львица, явно привычная к подобной процедуре, с готовностью завалилась на бок.

Львят Арлин тоже осмотрела, помяла и пощупала, хотя, судя по тому, какие они были толстенькие и налитые, сомневаться в их здоровье не приходилось.

Потом они с Клодин попили кофе, поболтали о том о сем. Оказывается, Арлин была родом из Камарга и знала Марту с детства — в поместье Креллей работал ее отец.

Клодин рассказала про Дино — как он четко умеет отличить просто приятеля от поклонника; вспомнила случай с ортопедом — кое-что, правда, пришлось подправить, чтобы не выйти из образа выпускницы колледжа и не упомянуть ненароком о Клаудине.

Наконец Арлин собралась уходить, даже привстала, но потом вновь опустилась в кресло. Сказала медленно, словно сомневаясь:

— Вы знаете, я хочу вам дать одну вещь — на тот случай, если львица выйдет из-под контроля. Марта была против, но я настояла. Все-таки дикое животное…

По мнению Клодин, этот термин едва ли был применим к Сильве, но она послушно кивнула.

— Вот, возьмите, — Арлин достала из сумки пистолет.

Что? Клодин аж отшатнулась. Она что — с ума сошла? Стрелять — в Сильву? В Сильву?!!!

Арлин рассмеялась.

— Да берите! Он пневматический, стреляет дротиками со снотворным.

Клодин неохотно взяла пистолет — он оказался легче, чем она думала — покрутила в руках.

— Вот вам дротики и инструкция — почитайте, когда будет время, — Арлин выложила на столик небольшую коробку. — Заряд рассчитан на животное килограммов в сто, действует буквально через несколько секунд. Не думаю, чтобы вам когда-нибудь пришлось пустить эту штуку в ход, но так вы будете чувствовать себя спокойнее.

Говорить, что из всех имеющихся у нее причин для беспокойства общество Сильвы находится на последнем месте, Клодин не стала, после ухода Арлин сунула пистолет в ящик тумбочки.

Из телефонного разговора:

— Вы чуть не спугнули ее.

— Сомневаюсь, чтобы она была настолько пуглива. Кстати, для непрофессионала она ведет себя весьма ловко.

— Вы имеете в виду то, как она ушла от ваших сотрудников на Сен-Мишель?

— И то, как она ушла от вашего оперативника в метро. Кажется, она заканчивала курсы самообороны для домохозяек? Если так — то я, пожалуй, пошлю туда своих людей на повышение квалификации. Да и вам своих не помешало бы!

Глава девятая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Сегодня видела, как девочка кусала мальчика за ухо, он отпихивался лапами. Уже играют!»…

— Слушай, а что с Бобом?

— В каком смысле?

— Ни в газетах, ни в новостях про него ни слова нет, и на работе до сих пор не знают, что его убили…

— Перезвони через час-полтора, я попытаюсь что-нибудь выяснить.

— Как там мой кот?

— Да вроде нормально. Сейчас вот сидит, на меня таращится с подоконника.

Каждый день после завтрака Клодин выпускала Сильву во внутренний дворик, кидала ей мяч — львица радостно носилась за ним, била его лапами и хватала зубами; точила когти об столб, валялась на траве, вынюхивала кузнечиков — словом, гуляла в свое удовольствие.

Часа через полтора, услышав «Все, пошли домой!» львица возвращалась в комнату и удовлетворенно плюхалась на матрац.

А Клодин ехала в Париж.

Покупала какие-то мелочи в уличных магазинчиках, пару раз сходила в кино, прокатилась на карусели, сидела в кафе, просто бродила по городу. И несколько раз за день, соблюдая, конечно, все то же «правило двух минут», звонила Томми.

Разумеется, из автомата. От идеи купить сотовый телефон Клодин отказалась сразу — вспомнила, что читала, будто спецслужбам и полиции ничего не стоит по мобильнику отследить местонахождение его владельца, причем даже если он по этому телефону в данный момент не разговаривает.

Томми до сих пор пребывал в квартире Макса, охраняя ее бывшего бойфренда. По мнению Клодин, непонятно, от чего и зачем — ведь ясно же, что тот не имеет ни малейшего отношения ко всей истории! Но в этом имелись и свои плюсы: можно было, не общаясь с Максом, узнать, как поживает Дино.

— Боба Фосса в субботу днем нашли на набережной канала Сен-Мартин. При нем не было ни бумажника, ни документов, поэтому его личность не сразу установили. Полиция предполагает убийство с целью ограбления.

— Но как же?! Ведь его же убили в квартире! Ну, то есть на лестнице… он вошел ко мне и упал, и нож в спине… и глаза так страшно открыты… Я позвонила в полицию, но они уже возились в замке, и телефон вдруг отключился…

— Полицейские приехали по вызову, взяли ключ у консьержки, но в квартире никого не нашли. Никого — ни живого, ни мертвого. Дверь была заперта, в квартире — полный порядок.

Что ее случайно кто-нибудь узнает, Клодин не боялась — перед выходом из дома она столь тщательно маскировалась, что потом, случайно кинув взгляд в зеркало, самой себе казалась незнакомкой.

Ну кто бы узнал фотомодель-блондинку Клаудину в смуглой брюнетке с повязанным поверх смоляных кудрей ярким красно-зеленым платком (пришлось потратиться на парик — портить краской волосы не хотелось)?

Глаза были накрашены так, что казались жгучими и темными, рот — умело увеличен яркой помадой. Красно-белая короткая курточка «под кожу» (себе Клодин никогда бы такую не купила, но тут подошло просто идеально), узкие черные брючки, полусапожки с красными кисточками — и, вуаля! — перед вами молодая итальянка, чуть вульгарная, но с претензией на элегантность. Пикантная родинка слева над верхней губой придавала облику некую «законченность».

Надо сказать, что в таком виде Клодин пользовалась успехом — мужчины ей вслед оборачивались чуть ли не через одного.

— А что говорят те… ну, кучерявые, которых ты…

— Понимаешь, мы тут не на своей территории и должны сотрудничать с ДСТ.

— С «кузенами»?

— Да. А откуда ты знаешь?!

— Угадала.

— Ну вот… и мы вынуждены были этих людей передать им.

— И что, вам даже не говорят, что они сказали на допросе?

— Они в один голос твердят, что хотели просто ограбить квартиру, больше ничего.

— Именно квартиру Макса?

— Якобы они узнали, что там живет американец, подумали, что богатый — решили пойти и ограбить.

— А про Боба что сказали?

— Ничего. Утверждают, будто вообще не знают, кто это такой…

Ограбить квартиру? Да, недалеких же подручных использует этот Кафир! Клодин была уверена, что придумала бы вранье получше.

Итак — что же получается?

Предположим, что человек в черном — действительно Кафир.

На квартиру Макса за ней приехали трое — но его самого не было. Зато он был в квартире сестры Боба.

Если сопоставить это с утверждением Томми, будто Кафир доверяет своим подручным только мелкие поручения, то выходит… выходит, она, Клодин Бейкер, мало что значит для него. А вот Боб, похоже, что-то значил, раз удостоился, так сказать, личного присутствия «большого босса».

Похоже, она стала объектом охоты только потому, что умирающий Боб прибежал к ней. На это указывает и тот факт, что в квартире Макса у преступников была полная возможность ее убить — но нет, им было приказано «не трогать, только привезти». Возможно, потому что Кафиру было нужно выяснить, что именно успел сказать ей Боб?

Но чем скромный фотограф мог заинтересовать международного преступника?

А может, он был одним из подручных Кафира?

Нет, чепуха… Он же не какой-то там бывший уголовник!

Да и зачем ему? Из-за денег? Но несмотря на весь свой «принцип экономии», Боб никогда не хватался за что попало, лишь бы побольше заработать — наоборот, рассказывал как-то со смехом, что отказался от выгодного контракта, потому что другое предложение было ему интереснее с профессиональной точки зрения! Он не играл ни в карты, ни на бегах; если что-то и покупал — то в основном фотоаппаратуру…

— Томми, а что с фотоаппаратом Боба? Знаешь, у него в кармане обычно был такой маленький аппаратик, он им снимал все, что ему интересным казалось.

— При нем не нашли никаких вещей. Ни фотоаппарата, ни бумажника, ни ключей — пустые карманы.

Ну где, где, где она могла видеть человека в черном?! Ведь видела же, определенно видела его раньше! Может, где-то на съемках?

Клодин старалась не думать об этом, зная, что чем настойчивее пытаешься что-то вспомнить — тем хуже это получается, и надеясь, что рано или поздно верный ответ сам вынырнет из глубины памяти.

Она стала хуже спать — часами ворочалась с боку на бок, а перед глазами вставала то темная фигура на фоне неба — огромная, куда больше, чем наяву — то знакомо-незнакомое лицо, промелькнувшее совсем близко перед ветровым стеклом.

— Клодин, ну почему ты не хочешь нам довериться? Если бы ты пришла к нам, мы бы сумели тебя защитить!

— Да… и ты уверен, что буквально на следующий день Кафиру не будет известно, где я?

— Пойми, если это действительно Кафир, то ты в опасности. Я не хочу, чтобы он тебя убил, Клодин, ну пожалуйста, будь благоразумной!

— Нет. Мне сейчас безопаснее там, где я нахожусь…

В середине недели Клодин обнаружила пробел в «образовании» Сильвы. Львица отлично умела по команде садиться и ложиться, приходила, когда звали, а продемонстрированный Жери смертельный номер с нападением и рычанием был просто фантастикой (правда, повторить его Клодин бы не рискнула) — но при этом она совершенно не умела давать лапу!

Понадобилось два вечера и фунтовая упаковка бекона, чтобы исправить упущение. Лапа была большая, тяжелая — когда она плюхалась на колено, получалось весьма чувствительно.

К этому времени Клодин уже обвыклась окончательно и воспринимала присутствие в комнате львицы как нечто вполне нормальное и само собой разумеющееся. Кошка как кошка, только размером немного побольше.

Единственное, в чем они с Сильвой никак не могли придти к единому мнению — это полная убежденность львицы, будто любая еда, оставленная без присмотра на столике — ее законная добыча. Она сжирала все — от салата с острой Приправой до диетических крекеров.

Дошло до того, что Клодин, будучи уверенной, что уж тут-то Сильва не позарится, оставила на столе чашку с кофе и буквально на секунду выскочила на кухню. Пить кофе та и правда не стала — только расплескала по столу.

Львята, казалось, подрастали с каждым днем. Впрочем, так оно и было — Арлин утверждала, что они в этом возрасте должны в день набирать грамм по сто, если не больше.

Они уже начали вставать на лапки, могли сделать несколько неуверенных шажков. Чем дальше, тем больше была видна разница в характерах: девочка — бойкая, любопытная и игривая; мальчик — будущий «царь зверей» — куда ленивее. Стоило Сильве улечься на матрасе, как девочка, пока ее незадачливый братец крутил головой и хлопал глазами, устремлялась к ней и жадно вцеплялась в сосок.

Впрочем, молока, по словам Арлин, пока что хватало обоим — прикармливать львят она собиралась лишь с месячного возраста.

— Я в армии семь лет отслужил, из них последние пять — в САС[5]. А потом мне предложили эту работу.

— Тебе она нравится?

— Да. И платят здесь неплохо. Так что у меня в результате с отцом отношения наладились — я часть денег ему посылаю, он смог нанять на ферму работника и больше не требует, чтобы я вернулся ему помогать.

— А что твой отец разводит на ферме?

— Только не смейся, ладно? Гусей…

— Пхи!

— Я так и думал, что ты будешь смеяться…

Иногда Клодин казалось, что и съемки, и придурок-режиссер с его «крутись-крутись» — все это было не на прошлой неделе, а целую жизнь назад; что она уже давным-давно живет в этом доме — ухаживает за Сильвой, растит львят и ездит в Париж, чтобы поговорить с Томми. И хотя она знала, что к тому времени, когда львят понадобится прикармливать, ее здесь уже не будет, но порой думала, что, наверное, придется купить большой клеенчатый передник, чтобы не перемазаться…

Когда она ловила себя на этом, то напоминала самой себе: «Я — Клаудина! Клаудина! Скоро все будет нормально и я вернусь к своей обычной жизни…»

Мысли вслед за этим приходили невеселые.

Вернется ли? Или теперь, куда бы она ни пошла и ни поехала, за спиной будет маячить тень человека в черном?

Конечно, можно, как предлагает Томми, сдаться под защиту контрразведки или самой нанять парочку телохранителей. Ну и сколько времени потом прятаться и бояться, не иметь возможности свободно пройтись по улице, по магазинам или поехать к друзьям без опасения, что она навлечет на их дом беду? Месяцы? Годы?

Ну где, где, где она видела этого человека?! Возможно, если удастся это вспомнить — тогда его поймают, и все будет хорошо.

— Как там мой кот поживает?

— Этот мерзавец уже дважды пометил мне ботинки! Почему-то ботинки Макса его не устраивают — нет, именно мои выбрал!

Из телефонного разговора:

— Если бы не ваше требование о личной встрече, этой проблемы бы сейчас не стояло.

— В нашей работе порой бывают досадные случайности. Тем не менее, я не вижу особой проблемы — вы же сами говорите, что она до сих пор в Париже. От вас требуется только обнаружить ее по своим каналам, все остальное я сделаю сам.

— Да, но пока что из-за этой «досадной случайности» вы не можете приступить к основной задаче!

Глава десятая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Неужели мне нужно до семидесяти лет дожить, чтобы мужчины наконец поняли, что у меня, кроме ног, еще и голова есть?»…

В воскресенье Клодин поссорилась с Сильвой. Та была сама виновата — ночью разодрала мяч и раскидала по всей комнате обрывки кожи и тряпок. Клодин в сердцах шлепнула ее по заду — совсем легонько, Дино — и тот бы, наверное, не обиделся. Но львица в ответ устроила «акцию протеста»: после прогулки не пожелала уходить со двора, сделала вид, что не слышит ни крика «Сильва, домой!», ни льстивых уговоров «Ну Сильвочка, ну умница, ну пожалуйста!». Единственное, что на нее подействовало — это запах бекона, который Клодин была вынуждена принести с кухни и, словно белым флагом, помахать им над головой.

Расписание RER она уже знала наизусть и старалась подгадать так, чтобы по пути на станцию не торопясь пройтись вдоль витрин сувенирных магазинчиков, посмотреть, не появилось ли там что-то новое и интересное, купить в киоске газету — и успеть как раз к скоростному поезду в 11:15. Но в это утро из-за дурацкого поведения Сильвы собираться пришлось наспех, и лишь выйдя за калитку, Клодин вспомнила, что не приклеила родинку. Но это еще полбеды — кроме того, она не взяла зонтик, а небо хмурилось, обещая в скором времени дождь.

Пришлось, скрепя сердце, вернуться…

Выйдя из дома вторично, Клодин поняла, что сегодня уже не до витрин, лишь бы на поезд не опоздать! Следующий, правда, будет через десять минут — но он не скоростной и в Париж прибывает на добрых полчаса позже.

Поглядывая на часы, она все прибавляла и прибавляла ходу; пробегая мимо газетного киоска, кинула на прилавок монету, схватила «Le Journal du Dimanche» и рысью понеслась дальше — до поезда оставалось всего четыре минуты!

— Заберите сдачу! — высунувшись из окошечка, крикнула вслед продавщица.

Клодин обернулась, чтобы на ходу ответить «Не надо, не надо, я тороплюсь!» — под ногу что-то подвернулось, и, не успев даже вскрикнуть, она с размаху шлепнулась боком на твердый асфальт.

От удара у нее перехватило дыхание. Несколько секунд она лежала, шевеля руками и ногами — проверяя, все ли цело; потом попыталась привстать…

— Ну и задница у фифочки! — раздался сзади голос, и следом — идиотский гогот. Судя по всему, резвились какие-то сексуально озабоченные юнцы; оборачиваться и смотреть Клодин не стала: дать понять, что заметила их — могут потащиться сзади, потом не отвяжешься.

— Эй, киска — помощь нужна?

Никто из юнцов наверняка не понял, почему она вдруг взвизгнула и вскочила на ноги, словно подброшенная пружиной — шарахнулись они, во всяком случае, здорово. А ведь Клодин в этот момент готова была их расцеловать!

Она вспомнила! Непонятно почему — но вспомнила!

Человек в черном был одним из тех двух мужчин, которые пялились на нее из-за столика уличного кафе, когда она упала на съемках…

Чем дальше, тем ярче перед мысленным взором вставали подробности: черные, отблескивающие на солнце волосы, короткие брови, широкий квадратный подбородок — из-за него лицо выглядело почти прямоугольным. И усы! Там, в кафе, у него были усы — темные, скобочкой — а потом, когда он преследовал ее по крышам, их уже не было, и волосы по-другому были зачесаны, поэтому она его сразу и не узнала.

Но это он — несомненно он!

Та самая площадь, тот самый фонтан и тот самый автомат, из которого она звонила Томми в первый раз — неделю назад, в прошлое воскресенье…

Отозвался он сразу, после первого звонка.

— Клодин?

— Как ты угадал, что это я?

— Ты обычно звонишь в это время, даже раньше. Я уже начал беспокоиться.

— Томми… Томми, я вспомнила! Я все вспомнила!

— Что вспомнила?

— Где я видела этого человека! Я вспомнила, где я видела этого человека! Я вспомнила! — задохнувшись от переполнявших ее эмоций, повторила Клодин. — Я его видела на съемках! Я тогда упала. Он сидел в кафе с еще одним человеком. Я упала. Они оба уставились на меня. Я запомнила их морды. Я запомнила их — понимаешь?!

— Как он выглядел?

— Высокий, волосы черные, и, Томми — там, в кафе, он был с усами, а потом, на крыше, уже без усов. И в плаще — серо-зеленом, с погончиками.

— А второй?

— Второй пониже ростом, лет около сорока пяти, темные зализанные волосы, нос длинный, похож на хорька, в сером костюме.

— Успокойся и расскажи все четко и подробно, — сказал Томми.

Предыдущий разговор «съел» почти весь двухминутный ресурс, поэтому Клодин привычно перебралась на новое место и лишь затем рассказала все еще раз, припоминая мельчайшие подробности.

— Как называется кафе? — спросил Томми.

— Не знаю. Но если встать лицом к Эйфелевой башне, то оно справа от съемочной площадки. И, послушай, — Клодин не терпелось сказать самое главное, — у Боба есть их фотографии, он фотографировал меня — и оба эти типа тоже в кадр попали!

— Ты уверена?

— Да. Да, он же мне показывал снимки! Они у него должны быть в компьютере, раз он их уже успел напечатать.

— Черт побери! — сказал Томми раздельно и с выражением. — Перезвони мне через полчаса! — и впервые за все время их знакомства первым повесил трубку.

Полчаса Клодин провела в нетерпеливом блуждании по Латинскому кварталу. Между делом купила еще один шелковый платок — сиренево-золотистый, подходящий к ее натуральному цвету волос — и каждый раз, проходя мимо телефона-автомата, поглядывала на часы: ну что — еще не пора?!

Позвонила она через двадцать пять минут — немного не дотерпела. К ее удивлению, ответил ей не Томми, а другой голос, постарше, с очень правильным, размеренным и четким английским выговором.

— Мисс Бейкер?

— Да, а…

— У нас имеется к вам ряд вопросов, которые не хотелось бы решать по телефону.

— Простите, с кем имею честь? — спросила Клодин.

— Крэгг. Коммандер Кингсли Крэгг.

Прозвучало это настолько напыщенно, что ей сразу невольно вспомнилось: «Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд».

— А где Томми?

— Мистер Конвей… здесь, поблизости.

— Я хочу с ним поговорить.

— Но мисс Бейкер, я…

— Дайте ему, пожалуйста, трубку, — перебила она.

В трубке наступило короткое молчание, и…

— Клодин? — голос был несомненно Томми, но звучал он непривычно официально и сухо.

— У тебя все в порядке? — быстро спросила она.

— Да.

— Кто этот человек?

— Мой начальник.

— Как… — Что бы такое еще спросить?! — Как зовут моего кота?

— Что? — отозвался Томми с неподдельным удивлением. — Дино, а…

Наверное, если бы под ребра ему был направлен пистолет, он сообразил бы назвать неверное имя… по крайней мере, шанс сделать это она ему дала.

— Хорошо. Передай своему начальнику, что я сейчас перезвоню.

Фотографии. Фотографии — и Боб, тут прямая связь…

Неужели его убили именно из-за них, из-за этих, случайно сделанных фотографий? Заметили, что он фотографирует — и решили, что это может быть для них опасно? И ее преследовали по той же причине — хотели узнать, не показывал или не отдал ли он ей снимки?

Да, все логично, все сходится…

Но ведь Боб даже не знал, кто это такие! Они случайно в кадр попали, он наверняка на них и внимания не обратил — мало ли, какие-то типы на втором плане…

Неужели из-за такого пустяка можно убить человека?!

Получается, что если бы не дурацкое «Крутись-крутись!» режиссера, не то, что она упала — Боб был бы сейчас жив! И приносил бы ей пробные отпечатки, и она поила бы его кофе, и он подсмеивался бы над ее диетой, а она — над его «принципом экономии»…

От этих мыслей хотелось плакать.

На станцию «Монпарнас» — целый подземный лабиринт с огромным количеством переходов, эскалаторов и вестибюлей с телефонами-автоматами, Клодин прибыла не в лучшем настроении.

Ответил снова не Томми, а Крэгг. Судя по тому, что голос его звучал гулко, как из бочки, и на заднем плане слышались какие-то невнятные звуки, его телефон был переключен на режим громкоговорителя.

— Мисс Бейкер?

— Слушаю вас, коммандер. О чем вы хотели поговорить?

— Прежде всего, моя дорогая юная леди, хочу уверить вас, что вам нет необходимости столь часто… менять дислокацию.

Такое фамильярное обращение Клодин не понравилось. То есть очень не понравилось. Не понравилась и снисходительная интонация, с которой Крэгг произнес эту фразу.

— Прошу прощения… — ответила она, секунду раздумывала, не назвать ли его, в свою очередь, «мой дорогой сэр», но потом решила, что не стоит чересчур уж обострять отношения. — Прошу прощения, коммандер, но боюсь, что вам придется снизойти к женской слабости. Так я себя увереннее чувствую.

— Мисс Бейкер, желательно, чтобы вы как можно быстрее пришли к нам и рассказали все, что знаете; наш художник с ваших слов сделает портрет этого человека…

— Вам что — не удалось найти фотографии? — перебила Клодин.

— …И, разумеется, мы позаботимся о вашей безопасности, — словно не услышав ее вопроса, продолжил Крэгг. — Наши люди имеют профессиональную подготовку и большой опыт по защите свидетелей, с ними вам нечего будет бояться. — В его голосе прорезались бархатные нотки этакого доброго дядюшки. Клодин про себя усмехнулась: во убалтывает, в страховые агенты бы пошел — цены б ему не было! Вслух же сказала:

— Томми мне это уже предлагал. Я отказалась. Так что не будем зря тратить время. Вы нашли фотографии?

Ее вопрос вновь был «не услышан».

— Мисс Бейкер, вы ведете себя неразумно. Я настоятельно просил бы вас не пренебрегать моим предложением. — Слово «моим» было выделено интонацией, так, чтобы не осталось и тени сомнения, что коммандер Кингсли Крэгг куда более важная персона, чем какой-то там Томми. — Неужели вы всерьез думаете, что курсы самообороны для домохозяек, которые вы закончили, позволят вам равняться с настоящим профессионалом?

— Почему… — «Почему это «для домохозяек?» — хотела спросить она, но Крэгг перебил торжествующим тоном:

— Вот видите, мы все про вас знаем!

— Правда, коммандер? Ну, и с кем я сейчас живу? — ехидно поинтересовалась Клодин.

В телефоне наступило короткое молчание, ей показалось, что на заднем плане кто-то хохотнул.

— Мистер Крэгг, у меня кончается карточка. Когда я перезвоню — то давайте перейдем прямо к делу. У вас, как я поняла, есть ко мне какие-то вопросы? — с этими словами ока сердито бросила трубку — женщина в соседнем автомате даже удивленно обернулась.

Вот гад! На элементарный вопрос не хочет ответить!

Но судя по тому, что он про художника упомянул, ответ был бы отрицательный… Что же случилось?

Для разговора с ней собрали целую конференцию — судя по голосам, там было человека четыре или пять, не считая самого Крэгга.

Клодин в третий раз рассказала все, что знала, от начала до конца. Ее то и дело перебивали, задавая уточняющие вопросы — она терпеливо отвечала. Некоторые вопросы были совершенно идиотскими, например: «Вы могли бы узнать по телефону голос этого человека?» Интересно, каким образом, если она никогда в жизни его не слышала? Впрочем, возможно, это была неудачная попытка подловить ее и доказать, что она знакома с Кафиром ближе, чем утверждает.

Несколько раз ей пришлось, по выражению Крэгга, «менять дислокацию». Никаких замечаний не последовало, но Клодин чувствовала, как раздражает это коммандера; разговаривал он весьма сухо.

Наконец, в очередной раз перебравшись к другому автомату, она услышала в трубке голос Томми.

— Ну что — допрос закончен? — спросила она.

— Да. — Даже по этому короткому слову было понятно, что настроение у него не слишком веселое.

— Неприятности от начальства? — спросила Клодин.

— Да.

— Ты можешь сейчас говорить — или я перезвоню?

— Да.

— Минут через пять?

— Думаю, да.

На тот случай, если ее догадка верна и англичане действительно не сумели найти фотографии, в кармане у Клодин имелся еще один козырь. Проблематичный, правда, но даже и такой дарить этому напыщенному болвану Крэггу не хотелось.

Уж лучше Томми рассказать; тем более у него неприятности — возможно, это ему поможет?

Перезвонила она через десять минут.

— Привет!

— Ну, привет…

— Чего от тебя Крэггу-то надо? — сочувственно спросила Клодин — хотя из мэрии она ушла три года назад, но до сих пор помнила, как противно получать нагоняи от начальства.

— Да ему только повод дай! Он на меня и без того косо смотрит за то, что я тебя упустил. А сегодня заявил, что я тебя недостаточно активно склонял к сотрудничеству и что сейчас он мне покажет, как это надо делать. Правда, — в голосе Томми прорезалась нотка юмора, — ему ты тоже отказала.

— Если бы мне пришлось выбирать, то я уж скорее бы на твое предложение согласилась, чем на его.

— Учту! — рассмеялся он.

— Томми, вы что — не нашли у Боба те фотографии? — решилась спросить Клодин.

— Нет, — голос его снова стал хмурым. — В квартире, где он жил, был пожар. По официальной версии — взрыв бытового газа. И сама квартира, и студия на втором этаже — все выгорело дотла. Отснятый материал, естественно, тоже пропал.

— Когда это было?

— В прошлую субботу, примерно в два часа дня.

В два часа… в это время она сидела на кухне у Макса и не знала, как достучаться до него, как заставить ей поверить. Выходит, даже если бы она вспомнила про фотографии раньше, все равно бы ничего не изменилось.

— Когда я сказал Крэггу, что есть какие-то снимки, где может быть Кафир, — продолжал Томми, — он чуть из штанов не выпрыгнул. А узнал про пожар — и теперь рвет и мечет. Интересно, кто ему виноват?

— Может быть, есть еще… — нерешительно перебила Клодин.

— Что?!

— Я перезвоню. — Секундная стрелка как раз обошла положенные два круга.

Томми уже привык к подобным перерывам в связи и относился к ним спокойно, но тут, едва Клодин перебралась на новое место и набрала номер, крикнул в трубку:

— Ну куда ты пропала?! Повтори, что ты только что сказала!

— Ты можешь добраться до той квартиры, где я жила?

— Там есть еще фотографии?

— Я не знаю. Были, но…

— Где именно?

— В… в помойном ведре.

— Чего? — Как ни возбужден был Томми, но явно удивился.

— Ну я ж тебе говорю, — Клодин поморщилась от неловкости, — Боб для смеха снимал, у меня там вид дурацкий получился и юбка чуть ли не до пупа задралась. Он мне в то утро как раз принес отпечатки для каталога, и эти тоже подсунул — прикольно ему было, видите ли! А я их… — Горло перехватило: на секунду она забыла, что Боб умер, и заговорила о нем, как о живом; глубоко вздохнув, продолжила: — А я их в ведро швырнула… Только ты лучше пока не говори Крэггу — съезди сначала проверь, а то, если окажется, что там ничего нет, он еще больше обозлится.

— Ладно, перезвони мне через два часа, — ответил Томми и разъединился; непонятно было, принял он ее совет или нет.

В это воскресенье Клодин собиралась съездить на «блошиный» рынок, купить маме подарок — в путеводителе писали, что там порой попадаются интересные старинные вещи. Настроение у нее теперь, правда, было не для подарков, но планов своих она решила не менять — все равно нужно как-то убить два часа.

Оказалось, что место это и впрямь занятное. Вдоль узкой улицы тянулись ряды лавочек, где продавали все что угодно — от старинных дверных ручек и водопроводных кранов до африканских статуэток из тяжелого как железо черного дерева. А еще сувениры и какие-то непонятные обломки мебели, и дверные замки, и старинные открытки — даже шляпки столетней давности с искусственными цветами.

Клодин ходила по рядам, рассматривала всякие диковины, приценялась — но мыслями то и дело возвращалась к злосчастным фотографиям: найдет их Томми или нет?

Подарок для мамы она все же купила: старинную фарфоровую вазу в виде кита, как его представляли себе люди восемнадцатого века — то есть со страшными оскаленными зубами и огромными выпученными глазами.

Старик продавец упаковывал ее тщательно и не спеша — в папиросную бумагу, потом в полиэтилен, сверху еще липкой лентой… Стоя рядом, Клодин нетерпеливо переступала с ноги на ногу — подходило время звонить, а поблизости не было видно ни одного автомата.

Наконец сверток был готов; получился он хоть и не тяжелый, но объемистый. Продавец положил его в пластиковую сумку, галантным жестом вручил Клодин, и она, сторонясь встречных прохожих (случайно наскочит кто-нибудь — останутся одни осколки), пошла к выходу с рынка — там, возле метро, наверняка найдется и телефон.

И правда — автомат обнаружился прямо под красной светящейся буквой «М». Чуть ли не бегом Клодин устремилась к нему и нетерпеливо набрала номер.

К ее удивлению, вместо привычных длинных гудков отозвался автоответчик: «В данный момент абонент недоступен, оставьте сообщение». Ошибка какая-то? Она еще раз набрала номер — снова автоответчик… Такого за все время их знакомства не было ни разу!

Что случилось, может, у него неприятности?! Да нет, чепуха, небось, забыл подзарядить телефон; надо через полчаса перезвонить, и все в порядке будет, — успокоила себя Клодин и подумала, что после всего, что произошло с ней за последнюю неделю, немудрено стать мнительной и подозрительной.

На улице светило солнышко, спускаться в метро и ехать куда-то не хотелось. Она повернулась и пошла вдоль улицы — авось, подвернется какое-нибудь симпатичное кафе, можно будет посидеть, выпить кофе — время быстрее пролетит.

Район был малолюдный, стоило отойти на полквартала от рынка, и навстречу почти перестали попадаться прохожие. Кафе тоже не было, только какие-то пустые витрины, закрытый по случаю выходного дня магазин автозапчастей; банк — тоже закрытый, лишь на экране банкомата у входа светилась рекламная заставка.

Клодин притормозила. Рыба-кит обошлась ей в изрядную сумму (хотя, несомненно, своих денег она стоила, и в каком-нибудь антикварном магазине в Филадельфии за нее запросили бы вдвое больше), так что не сегодня-завтра все равно бы пришлось пополнить запас наличных. Почему не сделать это сейчас?

Риск? Возможно, но ведь без денег сидеть тоже не дело — они могут понадобиться в любой момент.

Она достала из сумки карточку и сунула в прорезь, набрала код, сумму… Вместо того, чтобы, как обычно, застрекотать и вернуть карточку, банкомат затих. Пятнадцать секунд… двадцать… полминуты…

Неужели они все же заблокировали ее счет?!

Так что, уходить? Да… да, надо уходить!

Она уже отступила на шаг, когда из банкомата раздался знакомый стрекочущий звук и вслед за тем — попискивание, означающее, что карточка торчит из прорези и ее надо забрать.

Клодин потянула — та послушно вылезла. Банкомат снова затих, лишь на экране горела надпись «Операция выполняется».

Да что же это такое? Непохоже, что счет заблокирован — все работает, но как-то странно, медленно. Сбой компьютера в банке, что ли?

В этот момент, к ее облегчению, банкомат ожил — где-то внутри зашумело, как бывало, когда он собирался выдать деньги. Еще десять секунд… пятнадцать… металлическая шторка приоткрылась, и наружу выплыла пачка купюр.

Клодин с облегчением схватила ее, сунула в карман сумки и огляделась. Никого… Нет, у нее уже явно паранойя начинает развиваться — любая мелочь подозрительной кажется!

Кафе обнаружилось на следующем углу.

Клодин заказала кофе и мандариновое желе, заранее поругала себя за то, что у нее не хватит силы воли, чтобы оставить в вазочке и не съесть взбитые сливки, которые положили пышной горкой на него сверху — и принялась лакомиться.

Желе было прохладное и кисленькое. Она не торопясь, понемножку отщипывала его, стараясь, чтобы в каждую ложечку попадало хоть немного сливок, и порой — просто так, без особой цели — искоса посматривала на невысокого кудрявого паренька, который, сидя за угловым столиком, тоже поглядывал на нее с явным интересом — правда, когда заметил, что она косится в его сторону, быстро отвернулся.

Выходит, врут те, кто говорят, что мужчины предпочитают блондинок — с темными волосами она пользовалась уж никак не меньшим успехом, чем в естественном обличии.

Интересно, а Томми бы она в каком виде больше понравилась?

Клодин сама смутилась от собственной мысли; взглянула на часы — наверное, можно попробовать снова ему позвонить…

На этот раз никакого автоответчика не было — отозвался сам Томми, закричал в трубку:

— Клодин… Клодин, где ты?!

— В телефоне-автомате. — Что это с ним — кажется, они уже прошли стадию подобных вопросов?! — Ну как, нашел ты фотографии?

— Да! Да… у тебя все в порядке?

— Да, а у тебя? — «Уж очень как-то странно он говорит!»

— Клодин, тебе угрожает опасность.

— Да, но…

— Я пока не имею права больше ничего тебе говорить, но пожалуйста, пожалуйста, будь осторожнее!

— Слушай, объясни толком, в чем дело!

— Лучше всего иди туда, где ты живешь, запрись на все замки и не высовывайся, — словно не слыша ее, продолжал Томми. — И позвони мне завтра пораньше, я буду ждать.

Казалось, он хочет сказать еще что-то; голос непривычно подрагивал.

— Томми, что случилось?

— Не могу. Сейчас не могу. Но пожалуйста, будь осторожнее.

Из телефонного разговора:

— Наш человек сейчас ведет наблюдение. Не хочу, чтобы он успел доложить по официальным каналам.

— Надеюсь, он для вас не слишком ценен?

— Постарайтесь решить проблему побыстрее.

Глава одиннадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…С перепугу человек порой может сделать такое, на что в здравом уме никогда бы не отважился…»

Домой Клодин ехала в самом оптимистическом настроении. Кто такой человек в черном, она вспомнила, даже фотографии англичанам предоставила, и, судя по тому, как взволнован был Томми, на этих фотографиях они нашли что-то очень и очень для себя интересное.

Так что контрразведчикам теперь оставалась самая малость: поймать его! Может, за неделю успеют? Хорошо бы — тогда в следующий понедельник она без всяких проблем сможет, как и обещала, начать сниматься!

Войдя в калитку, она взглянула в сторону соседней виллы — похоже, там что-то праздновали. На деревьях были развешаны цветные фонарики; посреди лужайки стоял длинный стол, накрытый белой скатертью и уставленный блюдами, вокруг него мелькали люди.

Клодин позавидовала: она тоже не отказалась бы сейчас выпить шампанского, потанцевать и поболтать ни о чем. Да и, чего греха таить, почувствовать на себе восхищенные мужские взгляды, выслушать парочку комплиментов — словом, отвлечься и развлечься.

«Хоть бы дождь не начался, им все не испортил!» — сочувственно подумала она и побежала дальше. Хотелось быстрее скинуть парик — в нем она чувствовала себя, как в меховой шапке, голове было жарко и неудобно.

Сильва встретила ее, уже не помня обиды: пободалась, подставилась, чтобы почесали за ухом — и послушно, стоило только позвать: «Пойдем, пойдем на матрасик!», отправилась кормить львят.

А у Клодин потянулась привычная вечерняя череда домашних дел.

Для начала — принять душ, вымыть голову. Человеку, который не ходил целый день в парике, и не понять, какое это удовольствие.

Разморозить мясо, добавить пяток яиц, витамины; заварить кипятком овсяные хлопья, сверху еще молочка подлить. Отнести большую, чуть ли не с тазик размером, миску в комнату Сильвы — львица уже ждет, облизывается.

Теперь можно позаботиться и о собственном пропитании…

На этот вечер Клодин планировала почти пиршество: жареную куриную грудку с печеной картофелиной и салатом. Воскресенье все-таки, грех себя немножко не побаловать!

А Томми сегодня действительно здорово разволновался, все уговаривал ее быть осторожнее, вспомнила она и хихикнула: из головы не шло его вчерашнее замечание насчет Дино.

Чутью кота Клодин доверяла куда больше, чем собственному, и, хотя Томми никогда не пытался флиртовать с ней или что-нибудь в этом роде, но не стал бы Дино просто так метить его ботинки, да еще дважды!

Похоже, она ему все-таки небезразлична…

Звонок в дверь раздался неожиданно — как раз когда, доделав салат, она выложила грудку на доску и вперилась в нее алчным взглядом, прикидывая, перцем ее посыпать или чесночным порошком.

«Арлин, наверное — вроде больше некому…» — со вздохом подумала Клодин. Именно сейчас этот визит был совершенно некстати — ужин в результате отодвигался на неопределенный срок.

Она вышла в холл и замерла в нерешительности. Лица стоявшего за дверью человека сквозь узорчатое стекло было не различить, лишь расстегнутый пиджак и светлую рубашку, пересеченную галстуком — но силуэт был несомненно мужской…

Ну и что теперь делать?

Вспомнилось предостережение Томми: «Запрись и никому не открывай!»

Может, действительно затаиться, не открывать? Ну а вдруг это Жери прислал кого-то? Получится глупо и неудобно…

— Кто там? — на цыпочках подойдя к двери, осторожно спросила она.

— Прошу прощения, мадемуазель, я увидел, что у вас горит свет, — раздался из-за двери вежливый мужской голос. — Я с соседней виллы, у нас там с водой что-то не то творится. Напор слабый совсем, будто вот-вот вообще течь перестанет. У вас с водой все нормально?

— Д-да…

— Вы не позволите мне на минутку зайти, я только взгляну, какая у вас на кухне струя?

Открыть? Не открывать?

Клодин представила себе, как по-идиотски будет выглядеть, если она сейчас скажет: «Я не открою, потому что я одна и боюсь!» Она же не двенадцатилетняя девочка, в конце концов!

Да и что может случиться, когда на соседней лужайке полно народу?

А может, мелькнула шальная мысль, раз уж так дело повернулось, напроситься к ним на вечеринку? В самом деле, почему бы и нет?! — отбросив последние сомнения, Клодин откинула цепочку и повернула замок…

Они узнали друг друга сразу, в первый же миг. И оба поняли, что второй тоже узнал. Не было ни недопонимания, ни попытки сделать вид, будто ничего не произошло.

Чего Кафир не ожидал, так это ее мгновенной реакции. Правда, и у него была не хуже — захлопнуть дверь Клодин не успела, его нога была уже в щели. Но протянутая, чтобы схватить ее, рука лишь скользнула по плечу — отпрянув от него, она бросилась наутек.

В кухню, скорее в кухню! Там тамбур, две двери — прочные, с замками! Запереться, спрятаться…

За спиной послышался топот, что-то упало…

Выхватив из скважины ключ, Клодин захлопнула за собой дверь тамбура — в следующую секунду та содрогнулась от удара мощного тела. Нет, не выйдет — это рассчитано на львицу, а она тебя потяжелее!

Теперь вторую дверь…

Пока он будет с ними возиться, она успеет вызвать полицию. Или Томми позвонить? Нет, он далеко, лучше в полицию!

Звонить не пришлось никуда. В трубке стояла мертвая тишина, такая же, как когда умер Боб.

Такая же, как тогда, тишина в трубке — и такой же металлический скрежет из-за двери… От ужаса у Клодин перехватило дыхание — одну дверь он уже открыл, добрался до второй, он совсем близко!

И тут в голову ударило: пистолет! У нее же есть пистолет, пусть с дротиками — неважно, на человека снотворное тоже подействует!

Если выстрелить в него в тот момент, когда он ворвется…

Добраться до тумбочки она не успела — дверь распахнулась, и Кафир появился на пороге. Мгновенно оказался рядом, схватил ее за плечо — Клодин вскрикнула, попыталась оттолкнуть его… странное, гротескное подобие объятий…

И вдруг ока почувствовала, что он больше почти не держит ее — что он замер, застыл, глядя куда-то поверх ее головы. Она обернулась.

Дверь в соседнюю комнату была широко открыта, на пороге стояла Сильва. На любопытной морде, казалось, было написано: кажется, тут без меня что-то интересное происходит?

Медленно, словно боясь сделать резкое движение, Кафир потянулся рукой к поясу. Там оружие! — догадалась Клодин и, вцепившись в эту руку, повисла на ней всем весом, заорала истошным голосом:

— Сильва, pay! Pay, Сильва, pay!!! — понимая, что если львица не послушается, то жить им обеим осталось несколько секунд.

Но Сильва была выучена на славу. От рева, казалось, содрогнулись стены, удар тяжелого тела отбросил Клодин в сторону; она инстинктивно зажмурилась, попыталась прикрыть лицо… и, услышав рычание, открыла глаза.

Львица всем телом навалилась на человека в черном, тот извивался, пытался ее оттолкнуть — безуспешно. Возможно, она и удивлялась про себя, где же камера, софиты и съемочная бригада, но работала, что называется, с огоньком: грозно взревывала, делала вид, что перегрызает своей жертве горло — у любого неподготовленного зрителя от ужаса встали бы волосы дыбом.

Но Клодин было не до того, чтобы любоваться эффектным зрелищем — не вставая, на четвереньках, она подползла к тумбочке, выхватила из ящика пистолет и принялась судорожно заряжать его.

Скорее, скорее — еще немного, и Кафир поймет, что львица не опасна, и тогда…

Руки тряслись, и дротик не сразу улегся в гнездо.

Куда стрелять?

Почти все тело убийцы было скрыто под львицей. Сбоку, в ногу? Но сквозь одежду может не подействовать!

Рука! Нужно стрелять в руку — в правую, она ближе!

Все так же не вставая, Клодин подползла к ней, придавила коленом, чтобы не дергалась — и чуть не вскрикнула, когда пальцы Кафира неожиданно сжались, больно стиснув ее ногу. Потом, держа пистолет обеими руками, направила его на широкое загорелое запястье и нажала на курок.

Отдачи почти не было, дротик словно сам собой прилип к запястью. Секунда… другая… и стиснувшие ее колено пальцы медленно разжались.

Клодин вскочила на ноги, вгляделась — вторая рука тоже была неподвижна.

А может, притворяется? Она схватила со столика массивную стеклянную пепельницу, готовая, если он только посмеет двинуться, хоть глазом моргнет, огреть его по голове этим незамысловатым оружием.

— Сильва, брек!

Львица отпрянула в сторону — мужчина остался лежать с закрытыми глазами, безмолвный и неподвижный. Клодин осторожно пнула носком тапочки его руку, потом еще раз, сильнее — реакции никакой.

— Сильвочка, — она растерянно взглянула на львицу. — Сильвочка, миленькая, ты… ты молодец, хорошая киса… хорошая киса, хорошая!

Рухнула на колени, обнимая львицу за шею и прижимаясь лицом к ее добродушной морде — прямо над распростертым на полу бесчувственным телом разыскиваемого полицией десятка стран наемника-террориста Кафира.

Очнулся он не через сорок минут, как было сказано в инструкции, а через полчаса — очевидно, на людей снотворное действовало не так, как на животных. Но и этого времени Клодин хватило, чтобы обмотать его с ног до головы пластиковой липкой лентой с кухни. Особого внимания удостоились руки — их она связала сзади, а потом тоже примотала к туловищу.

Весил он, наверное, раза в полтора больше нее, но — возможно со страху — она ворочала его, обматывая и заодно обыскивая, почти без усилия, словно это была кукла, набитая поролоном.

Сняла с него ботинки, в одном из них оказался нож — короткий, широкий и обоюдоострый. Второй нож, складной, был в кармане пиджака.

Кроме того, в «малый набор террориста» входили два пистолета — один за поясом, второй, маленький, словно игрушечный — в кобуре, пристегнутой на щиколотке, и плоская коробка с двумя шприцами, наполненными прозрачной жидкостью. Чуть поколебавшись, Клодин отнесла туда же и две подозрительно тяжелые шариковые ручки — она читала, что под ручку порой маскируют однозарядный пистолет.

Из обычных вещей в карманах обнаружился бумажник, два сотовых телефона, носовой платок, несколько мелких монет и ключи от машины. В бумажнике имелись водительские права на имя Антуана Леметра, гражданина Бельгии.

Сидя в кресле, Клодин с интересом разглядывала маленький пистолетик — раньше она никогда не видела ничего подобного — когда почувствовала на себе чей-то взгляд и, повернув голову, увидела, что ее пленник открыл глаза.

Он молча смотрел на нее со злым недоумением, потом перевел взгляд на лежавшую в нескольких метрах от него Сильву, обратно… кажется, все не мог понять, как же это так получилось, что он, связанный и беспомощный, садит в тесном стенном шкафу, где даже ноги толком не выпрямить. Клодин, честно говоря, теперь и сама удивлялась, как у нее хватило сил затащить его туда.

— Кафир, — сказала она негромко, но жестко.

Мужчина не проронил ни звука, лишь в глазах мелькнуло что-то, что определенно дало ей понять: да, это имя для него не чужое.

— Будешь дергаться, шуметь — львица может на тебя наброситься. Она очень нервная и возбудимая!

Едва ли подобное определение подходило Сильве — вот уж кто сейчас нервничал меньше всего; расположившись на ковре в вальяжной позе, она, казалось, благодушно улыбалась — не иначе как вновь переживала в памяти недавние мгновения счастья: гонораром за сегодняшнее «представление» стала целая тарелка бекона! Но преступнику об этом знать было ни к чему.

— Так что я сейчас заклею тебе рот и закрою шкаф — для твоей же безопасности, — внушительно продолжила Клодин. — И сиди тихо. Если ты будешь ее нервировать — я ни за что не ручаюсь!

Сильва добавила ее монологу выразительности, очень вовремя зевнув с подвывом и лязгнув челюстями.

— А где, — медленно начал Кафир — похоже, язык после снотворного все еще плохо его слушался, — где вторая… — И вдруг словно осекся. — Это что — тоже ты была?!

— С черными волосами? — наконец-то поняла она. — Да, я. — Взяв его собственный короткий нож, отрезала кусок липкой ленты; подошла, Нагнулась и ловким движением прилепила ленту ему на лицо, плотно заклеив рот.

Выпрямилась, потом, чуть подумав, снова взяла нож и присела на корточки. Увидев близко лезвие, Кафир отчаянно замычал, замотал головой и попытался отодвинуться.

Он что, идиот, что ли? Решил, что она ему глаза собирается выколоть или что-то в этом роде?

— Не дергайся! — сердито бросила Клодин. — Я хочу в пленке дырочку сделать, чтобы тебе дышать легче было. Сиди спокойно! — Аккуратно, кончиком ножа, сделала в пленке напротив рта два крохотных разрезика. — Вот так.

Встала и закрыла дверцу шкафа.

Вот и все. Теперь он никуда не денется.

Действительно — вот и все. Кроме одного простенького вопроса: что с ним делать?

Конечно, логичнее всего сейчас было бы вызвать полицию. Все так… если бы не Сильва. Полицейские обыщут дом, найдут ее и львят — что тогда? Не говоря уж о том, что, увидев львицу, они сгоряча могут начать стрелять!

Сама не зная зачем, Клодин вышла в соседнюю комнату. Львята спали на матрасе, мальчик — раскинувшись и вытянув в разные стороны лапы, как надувная игрушка, девочка — свернувшись толстеньким клубочком.

Нет. Нет, нельзя никакую полицию… Остается только один вариант: англичане. Пусть забирают его — тихо, безо всякой полиции и без огласки.

Но сейчас, раз у нее есть то, что им нужно — точнее, тот, кто им нужен — она может диктовать свои условия…

— Привет!

— Клодин? Что случилось?!

— Ничего особенного. — Ей вдруг пришло в голову, что уже вечер и Томми может быть не один. От этой мысли стало почему-то неприятно.

— У тебя все в порядке?

— Да. — Она чуть помедлила, словно перед тем, как броситься в холодную воду. — Слушай, тебе нужен Кафир?

— К-как? — Вопрос явно заставил его опешить. — В каком смысле?!

— В прямом.

Клодин стояла в будке телефона-автомата метрах в трехстах от дома. До сих пор она ни разу не звонила из Сен-Луи-де-Шарона, чтобы не выдать это место, но ехать сейчас куда-то, оставляя Сильву наедине с убийцей, пусть даже связанным, тоже не хотелось.

— Я не совсем понял… — нерешительно сказал Томми.

— Ты что там — не один? — не выдержав, поинтересовалась она.

— Я у Макса, ты же знаешь! — ничуть не удивился он вопросу. — А ты…

— Я спросила, нужен ли вам Кафир.

— Э-ээ… а… да!

— Тогда ты должен через час приехать в место, которое я тебе назову, один, без оружия и без каких-либо микрофонов.

— Куда?

— Сначала давай договоримся. У меня есть ряд условий.

«А если они не согласятся, что тогда делать? — подумала Клодин. — Куда девать этого типа?»

— Какие именно?

— Прежде всего, привези мой паспорт. Но главное — я хочу, чтобы эта история для меня закончилась раз и навсегда. Никаких допросов в полиции, никакого упоминания в прессе — вы получаете Кафира, а я спокойно живу — так, будто ничего и не было. И еще… — она запнулась, — впрочем, нет, последнее условие я тебе скажу, когда ты приедешь. Оно тоже касается конфиденциальности, и нам придется на месте обговорить, как его лучше выполнить.

— Это все? — после короткой паузы деловито спросил Томми.

— Да. Я перезвоню тебе через двадцать минут. И если мои условия будут приняты, тогда скажу, куда приехать.

«А все-таки — что делать, если они не согласятся?» — подумала она, вешая трубку.

Из телефонного разговора:

— Предложение по меньшей мере странное.

— Вы не предполагаете, что это ловушка?

— Сомневаюсь. В таком случае она могла потребовать встречи с сотрудником более высокого ранга — со мной, например. А Конвей — зачем он мог кому-то понадобиться?

— Ладно, у нас нет времени на размышления. Придется соглашаться… черт бы ее побрал!

Глава двенадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Представляю, что сказала бы мама, если бы она это увидела!»…

Сен-Луи-де-Шарон был местом тихим, тем более в воскресенье вечером. За последние сорок минут к заправке подъехали всего две машины, в одной сидела женщина, в другой — молодая парочка. Подъехали, заправились и уехали.

Клодин сидела на лавочке в сквере напротив заправки и ждала Томми. Местом встречи она назначила небольшую автостоянку между заправкой и супермаркетом — обычно там парковались покупатели, но в воскресенье магазин работал только до обеда, и сейчас на площадке было пусто.

Дожидаясь ответа от англичан, она успела сбегать домой и убедиться, что все в порядке: Кафир, связанный и обмотанный, не пытается высвободиться, а смирно сидит в шкафу. Для большей надежности проволокла через всю комнату тяжеленную тахту, придвинула к дверце шкафа; чуть подумав, надела вместо белой курточки черный жакет — не такой теплый, но зато и не приметный в темноте.

Потом, позвонив и услышав: «Да, мы согласны на все твои условия», она объяснила Томми, где будет ждать его, пошла в сквер и затаилась, наблюдая за окрестностями стоянки и оборачиваясь на каждый шорох: а вдруг сейчас подъедет машина с «группой захвата» — вроде той, на площади Сен-Мишель? Но ни подозрительных машин, ни подозрительных людей на улице не появлялось; с подошедшего поезда RER сошло всего человек пять, из них три женщины, и все они, ни на секунду не задержавшись, прошли мимо заправки.

Томми подъехал минут на пять раньше назначенного времени.

Когда в конце улицы показались фары, Клодин напряглась.

Машина подъехала ближе, и стало видно, что это серый «Ситроен». Еще ближе… свернула на стоянку, остановилась, водитель вышел и огляделся — в свете фонаря блеснули светло-каштановые волосы.

Сердце толкнулось в груди, и Клодин на миг закрыла глаза — так велико было чувство облегчения и таким своим и близким он ей показался, будто они были старыми друзьями, а не виделись всего один раз, да и то не больше часа.

Заметил Томми ее еще издали, махнул рукой, но не сделал попытки двинуться навстречу.

— Привет! — деловито, без улыбки, сказала Клодин, подойдя ближе. Она казалась самой себе сейчас ужасно крутой, и нельзя сказать, что это ощущение ей не нравилось.

Он улыбнулся.

— Ну вот, я приехал. Как дела?

Весь план действий был продуман заранее, отвлекаться на болтовню Клодин не собиралась.

— Открой, пожалуйста, двери машины и багажник.

— Зачем?

— Я должна убедиться, что ты приехал один.

Томми распахнул двери, открыл багажник.

— Пожалуйста! — Усмехнулся. — Могу еще капот открыть.

Она подошла ближе — в багажнике было пусто, между сидениями тоже никто не прятался.

— Телефон оставь в машине.

Все с той же легкой улыбкой, словно снисходя к женскому капризу, Томми выполнил требуемое.

— Закрой все. Пошли, — сурово сказала Клодин.

Поддаваться на его улыбку и настраиваться на несерьезный лад она не хотела, вместо этого заставила себя сердито подумать, что его усишки ему совсем не идут и выглядят по-дурацки. Зачем он все-таки их отрастил? Для солидности, что ли?

В глубине сквера возвышался постамент с абстрактной скульптурой, похожей на накиданные в беспорядке друг на друга водопроводные трубы или орудийные стволы. У основания постамента начиналась узкая винтовая лестница, которая вела вниз, в общественный туалет.

Возле лестницы Томми замешкался, придержал Клодин за плечо.

— Эй! Нам что — туда?

— Да.

— Ты так и не сказала, в чем состоит твое третье условие.

— Потом. Спускайся. — Дернув плечом, она высвободилась и первая затопала по железным ступенькам.

Внизу было пусто и гулко — большой вестибюль с зеркальной стеной и разнокалиберными автоматами по продаже всякой всячины, от презервативов до шоколадок.

— В женский туалет не пойду! — мрачно сказал за спиной Томми.

— Я тебя туда и не приглашаю! — не оборачиваясь, огрызнулась Клодин, направляясь к кабинке для инвалидов, которая была просторнее других и лучше подходила для ее цели.

Бросила монету, открыла дверь, кивнула.

— Заходи!

Томми взглянул на нее с удивлением, но послушно зашел в кабинку. Она вошла следом, захлопнула дверь.

— Раздевайся!

— Что?!

Клодин еле сдержалась и не хихикнула — такой шокированный у него был вид.

— Раздевайся. Я хочу убедиться, что у тебя нет ни оружия, ни микрофонов.

— У меня совершенно точно нет ни оружия, ни микрофонов — я тебе могу честное слово дать! — проникновенно сказал он.

— Вам Кафир нужен? Тогда не спорь! — одним махом пресекла она все возражения.

Медленно и неохотно Томми снял пиджак, поискал глазами, куда бы повесить.

— Давай сюда, — протянула руку Клодин.

Проверила — в карманах был обычный «мужской набор»: бумажник, ключи, несколько мелких монет и талончиков на метро и пропуск в офис компании «Дженерал Электрик». И — ее паспорт. Привез, не обманул! Клодин тут же переложила его в карман своего жакета.

— Томас Конвей, — прочитала она на пропуске. — Это твое настоящее имя?

— Да.

— И ты действительно работаешь в «Дженерал Электрик»?

— Ты же знаешь, что нет.

Клодин смешалась — вопрос и правда был дурацкий, вполне достойный лупоглазой блондиночки; чтобы скрыть смущение, поинтересовалась:

— А чего ты стоишь? Рубашку тоже снимай!

— Ты не боишься, что кто-нибудь войдет?

— Кабина заперта изнутри. В крайнем случае решат, что мы занимаемся сексом. Или тебя это скомпрометирует? — съехидничала она.

Томми чуть помедлил, потом вдруг ухмыльнулся и начал раздеваться — так уверенно, будто по десять раз на дню делал это в кабинке общественного туалета.

Снял галстук, рубашку, протянул Клодин. Мускулатура у него была дай бог всякому — она старалась не особо глазеть, но отметила про себя.

— Штаны тоже!

— Ты что — с ума сошла?

— И ботинки, — вовремя вспомнила она про нож в ботинке Кафира.

Больше он не спорил — снял ботинки, подтолкнул их ногой к Клодин. Она присела на корточки, покрутила их, проверяя, нет ли внутри каких-нибудь сюрпризов.

Томми тем временем стащил брюки.

— Носки можно оставить?

— Можно, — разрешила Клодин — носки тесно обтягивали ступни, под ними явно было ничего не спрятать.

— А трусы?

— Повернись.

— Что?

— Повернись, чтобы я видела, что под ними ничего нет!

— Как это — нет?! Есть, мадам — и в полной боевой готовности! — ухмыльнулся он.

Клодин захотелось огреть его ботинком по голове, чтобы не ерничал в неподходящие моменты — но она сдержалась; проверила карманы брюк — там не было ничего, кроме носового платка.

— И помни: ты мне должна сеанс стриптиза! — продолжал веселиться Томми. — Только я предпочитаю более комфортные условия, — повел он рукой на окружавшие их кафельные стены.

Несмотря на напряженную ситуацию, она невольно хихикнула.

— Ладно, одевайся! — кинула ему ботинки.

Оделся он куда быстрее, чем раздевался — буквально за минуту.

— Ну что — все? Проверка закончена?

Клодин невольно поставила себя на его место и поняла, что этот парень определенно заслуживает уважения. Сохранить в такой неприятной ситуации выдержку и чувство юмора смог бы не каждый. Она, например, наверняка бы куда дольше спорила, да и разозлилась бы жутко — а Томми улыбался, словно ничего особенного не произошло.

— А вообще ты зря затеяла эту проверку — тебя никто и не собирался обманывать, — заметил он, выйдя из подземелья на свет божий — точнее, в темноту сквера; похоже, местная мэрия экономила на электричестве, и фонари горели через один.

На улице было куда холоднее, чем внизу; Клодин в очередной раз пожалела, что напялила вместо куртки жакет — маскировка маскировкой, но ходить и чихать потом тоже не хотелось.

— У меня действительно ни оружия, ни микрофонов — ничего нет, — продолжал Томми. — Начальство согласилось на все твои условия. Тем более что ты потребовала именно меня — а поскольку я в нашей иерархии не самое высокое место занимаю и знаю не слишком много, это, по их мнению, уменьшало вероятность западни. Ну и кроме того… если есть шанс добраться до Кафира, то мной можно и рискнуть.

Ее даже слегка покоробило, насколько спокойно и деловито он это сказал.

— Так вы что — думали, что я собираюсь тебя заманить в ловушку?

— Такая возможность не исключалась. То есть не ты сама, конечно — сомнительно, чтобы ты могла вдруг оказаться сообщницей террористов. Но откуда нам было знать, что ты не говоришь все это под дулом пистолета?

— И ты все равно согласился приехать? — потрясенно спросила она. — Вот так — один и без оружия?!

— Да, — Томми пожал плечами, словно извиняясь. — Я две вещи в армии хорошо научился делать — драться и выполнять приказы. Так что не согласиться я не мог. А кроме того, даже в случае ловушки у меня были определенные шансы уцелеть. Я ведь запросто могу справиться с тремя-четырьмя противниками… ну, если, конечно, у них не будет огнестрельного оружия.

Его небрежный тон и добродушная физиономия диссонировали со словами и придавали им еще большую убедительность. Впрочем, у Клодин сложилось впечатление, что он еще немножко и рисуется — особенно после того, как он добавил с усмешкой:

— Ну а кроме того, чего греха таить, хоть раз в жизни хотелось выступить в роли рыцаря на белом коне: спасти прекрасную даму от злодеев и этим заслужить ее благосклонность. Но увы — все мои героические намерения пропали втуне — непохоже, чтобы ты нуждалась в защите.

Клодин едва успела подумать: «Он что — никак флиртует со мной?!» (мысль была не такой уж неприятной), как Томми снова стал деловитым:

— Ну, ты мне можешь, наконец, сказать, в чем состоит это твое таинственное третье условие?

— Скажи, а что будет с Кафиром дальше? — вместо ответа спросила она.

— В каком смысле?

— Ну вот вы его арестуете — и дальше передадите французской полиции?

— Тебя так волнует его будущее?

— Ну, понимаешь, я не хочу, чтобы его выпустили под залог… — замямлила Клодин — не говорить же было «я ни в коем случае не хочу, чтобы в полиции узнали про львицу»!

— А, нет, насчет этого ты можешь не беспокоиться! Думаю, через несколько часов после ареста он уже будет на другой стороне Ла-Манша. И ни о каком залоге, естественно, речи не идет. — Он чуть помедлил и добавил: — Я уж было подумал, что ты беспокоишься о его судьбе.

— С какой это стати мне о ней беспокоиться?!

— Да нет, я так просто… — отмахнулся Томми. — Замерзла? — обнял ее за плечи и притянул к себе.

Сразу стало теплее; если закрыть глаза, можно было представить себе, что они влюбленная парочка, а вовсе не обсуждают, на каких условиях английская контрразведка получит захваченного Клодин международного преступника.

Увы, пофантазировать Томми ей не дал — спросил над самым ухом.

— Ну, куда теперь?

— Вот с этим-то и связано третье условие. — Клодин вздохнула. — Ты не должен никому рассказывать, куда мы сейчас пойдем и что… и что ты там увидишь. Я понимаю, это трудно, но ты постарайся — очень тебя прошу. Я очень не хочу подвести людей, у которых жила все это время.

Всю дорогу Томми развлекал ее историями из своей армейской жизни. Истории были полуанекдотическими, но при этом как-то само собой получалось, что лично он выступал там в самой что ни на есть героической роли.

Клодин верила и не верила, порой смеялась чуть ли не до слез, то и дело напоминала себе, что расслабляться пока еще рано, что они не просто так гуляют, а идут по делу — но удержаться от смеха все же не могла.

— Это правда, что ты училась на курсах самообороны для домохозяек? — спросил Томми уже на подходе к дому.

— Почему для домохозяек? — удивилась она. — Просто — для женщин.

— После того как ты меня тогда с эскалатора спустила, меня ребята на работе этими курсами задразнили, — смущенно усмехнувшись, признался он. — Советовали съездить поучиться на них… квалификацию, так сказать, повысить.

Клодин в очередной раз рассмеялась, представив себе фурор, который бы вызвало появление на курсах подобного ученика.

Из телефонного разговора:

— Мы не ожидали, что он так себя поведет. Но теперь уже ничего не поделаешь.

— Фактически это признание вины.

— Несомненно. Но оно нам мало что дает…

Глава тринадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Большинство проблем в мире — из-за мужчин. Но все же без них жить было бы куда скучнее…»

Хотя время уже близилось к полуночи, но вечеринка у соседней виллы по-прежнему продолжалась. Уловив донесшийся с той стороны запах жареного мяса, Клодин с сожалением подумала о своем несостоявшемся ужине и о так и оставшейся лежать на разделочной доске куриной грудке.

Томми шел рядом и беспечно улыбался, даже сказал что-то вроде «Неплохой домишко!», но она заметила, что по мере приближения к дому он весь словно как-то подобрался, заметила и короткие настороженные взгляды, которые он бросал то влево, то вправо, то на нее — похоже, все еще не был до конца уверен, что она не ведет его в ловушку.

Впустив его в холл, Клодин повернулась, чтобы запереть дверь — и вдруг вспомнила, как совсем недавно стояла на этом же самом месте и смотрела в глаза Кафиру. По затылку пробежали холодные мурашки — теперь, задним числом, воспоминание это оказалось, пожалуй, даже страшнее, чем тогдашние сумбурные ощущения; вслед за ним кольнула жуткая мысль: «А что если ему все же удалось каким-то непостижимым образом освободиться?»

Торопливо защелкнув замок, она дернула Томми за рукав.

— Пойдем быстрее!

Почти бегом, даже свет зажигать не стала, устремилась по коридору. Кухня… тамбур… Захлопнула первую дверь, открыла вторую…

В комнате все было тихо и мирно. Уютно светился торшер; тахта, слава богу, стояла на прежнем месте, на ней во весь рост растянулась Сильва. Увидев людей, она лениво подняла голову.

Клодин с облегчением выдохнула.

Сзади раздался сдавленный звук. Она обернулась — Томми, вытаращив глаза, уставился на львицу.

В свое время, увидев Сильву, Клодин отреагировала точно так же, но теперь про себя хихикнула: наконец-то появилось что-то, что проняло даже этого невозмутимого и ироничного английского супермена.

— А! — выдавил он наконец из себя и отшатнулся к двери; рука его дернулась, словно собираясь метнуться под полу пиджака.

Правильно, нельзя было ему оружие оставлять! — Клодин еще раз похвалила себя за предусмотрительность.

Тем временем львица спрыгнула с тахты и потянулась — решила все-таки подойти поздороваться. И тут Томми сделал то, что крайне умилило Клодин: схватив за плечо, он потянул ее назад, за себя, пытаясь прикрыть собственным телом.

— Стой спокойно! — она охотно добавила бы еще «не бойся», но такие слова, да еще из уст женщины, мужчину могли обидеть. Вывернувшись из-под его руки, шагнула вперед и погладила Сильву по шее, почесала подбородок — львица прижмурилась и заурчала от удовольствия.

Клодин искоса взглянула на Томми. Похоже, он все еще не обрел дар речи — рот его несколько раз беззвучно открылся и закрылся, как у рыбы.

— Пойдем, — она подтолкнула Сильву, разворачивая ее к двери в соседнюю комнату, — пойдем, девочка! Давай, посиди пока там. — Подождала, пока львица неторопливо, с достоинством проследует через дверной проем, и защелкнула замок.

Томми смотрел на нее во все глаза, не то с ужасом, не то с восхищением; сказал полушепотом:

— Это что, была… эээ…

— Да, львица.

— Ну ты даешь! — Он внезапно рассмеялся — нервно и громко. — Ты…

— Тише! — цыкнула на него Клодин.

— Почему?

— Так надо! — Ей совершенно не хотелось, чтобы Кафир слышал их разговор.

Томми пару раз глубоко вздохнул и спросил уже более деловито:

— Ну, что теперь?

— Теперь отодвинь, пожалуйста, тахту… а, нет, подожди! — Подошла к тумбочке, достала пистолет и зарядила дротиком — предосторожность никогда не помешает!

— Ты что?! — дернулся Томми.

— Да это на всякий случай. — Только теперь до Клодин дошло: кажется, он решил, что пистолет предназначен для него. — Это снотворное. — Повела дулом в сторону тахты. — Можешь отодвигать!

— А что там? — сдвинув брови, он кивнул на шкаф.

— Кафир.

— Что?!

— Ну, я так думаю, что это он, — объяснила Клодин. — Во всяком случае, это тот человек, который за мной гнался по крыше. И на фотографии тоже он — только там он с усами…

По мере того, как она говорила, взгляд Томми становился все более растерянным и диковатым, словно он не мог понять, что происходит. Не дослушав, он оттолкнул тахту в сторону и распахнул дверцу шкафа.

И — молча уставился на сидевшую на полу обмотанную пластиковой лентой фигуру со склоненной головой.

Клодин на секунду испугалась: не подложил ли Кафир ей напоследок свинью, не задохнулся ли в этом чертовом шкафу?! Но тут ее пленник поднял голову.

На миг ей стало жалко его — потное раскрасневшееся лицо с заклеенным ртом показалось совершенно измученным. Но лишь на миг, в следующую секунду их глаза встретились и ее опалило злобой, такой, что захотелось отшатнуться, отступить подальше от этих черных провалов.

Томми медленно и выразительно произнес короткую фразу на незнакомом языке — по интонации Клодин догадалась, что это ругательство, причем едва ли предназначенное для женских ушей. Покачал головой, закрыл дверь шкафа, потом быстро открыл ее и, взяв Кафира за плечо, нагнул вперед, проверяя, надежно ли связаны у него руки. Отпустил, еще несколько секунд смотрел на него — и закрыл дверь уже окончательно.

Взглянул на Клодин все тем же странным диковатым взором — будто пытался и все никак не мог что-то понять.

— Там — львица, — чуть нараспев, будто в ступоре, сказал он, ткнув пальцем на дверь в соседнюю комнату. — Натуральная львица.

— И львята, — добавила Клодин, слегка удивившись — сам же видел, чего вдруг спрашивает?

— Львята? М-много?

— Нет, всего два. Очень хорошенькие. Хочешь посмотреть?

— Нет-нет, я потом. Значит, там львица и львята. А тут — Кафир, — указал он на дверцу шкафа. — Поправь меня, если я не прав.

— Ну да, — подтвердила она и забеспокоилась уже всерьез: что это с ним?!

— Тут где-нибудь есть возможность разговаривать? Чтобы без… — Томми кивнул в сторону шкафа.

— Пойдем на кухню. Только задвинь его снова тахтой.

Передвинул он тахту легко, словно это была не тахта, а какой-то невесомый пуфик: раз — и она уже снова стояла вплотную к шкафу. Клодин позавидовала — ей самой эта задача далась немалыми усилиями.

Молча, не торопясь, они вышли на кухню, и тут Томми, что называется, «прорвало» — Клодин чуть не подскочила, когда он вдруг захохотал, как ненормальный.

— Господи… нет, но это в голове не укладывается… — Он стукнул кулаком по дверному косяку. — Быть того не может!

— Чего?!

— Нет, нет, нет — это уму непостижимо, уму непостижимо! — не слушая, с дурацким смехом продолжал Томми. — Ты поймала Кафира!

— Почему уму непостижимо?

— Потому что этого не может быть, просто не может быть! Кто только его не пытался достать — и наши, и французы, и ЦРУ — десятки людей были задействованы! Сотни! И такие специалисты, что ты не поверишь! А теперь он у тебя в шкафу связанный сидит. Нет, уму непостижимо! Как тебе это удалось?

— Он пришел, постучал в дверь — сказал, что он с соседней виллы. Я открыла дверь, он попытался меня схватить, и я на него натравила Сильву.

— Львицу?!

— Да. А потом выстрелила в него из этого снотворного пистолета.

— Ага. Вот так все просто. — Он покачал головой. — Натравила львицу и выстрелила.

Клодин достала из шкафчика пластиковый пакет, в который сложила «арсенал» Кафира и прочие его вещи.

— Вот, возьми. Тут его оружие и документы.

Разноцветные ромашки, изображенные на пакете, вызвали у Томми новый взрыв смеха:

— Еще и сумочка в цветочек! Сдохнуть можно!

— Да сядь, успокойся, чего ты? — тоже невольно рассмеялась она.

— Для вас мадемуазель — все, что угодно, — он с готовностью плюхнулся на стул, вытянув под столиком длинные ноги. Высыпал перед собой содержимое пакета и принялся изучать, продолжая при этом говорить: — Представляю себе рожу Крэгга, когда я ему Кафира привезу. Небось, глаза на лоб вылезут!

Взял документы, посмотрел зачем-то на свет.

— А ты на каком языке там ругался? — вспомнила Клодин.

— Когда?

Она попыталась изобразить фразу, которую Томми произнес при виде Кафира.

— А, это на валлийском. Я же тебе говорил, что я из Уэльса.

— Ты что, на валлийском умеешь говорить?

— Нет. Ну, то есть — отдельные выражения знаю, у отца нахватался. Это, помню, он сказал, когда я в десять лет трактор опрокинул.

— Трактор?! — недоверчиво переспросила она.

— Мини-трактор. Я его тогда завел, проехал метров двадцать и ненароком в яму загнал, — объяснил он; снова вскочил, подошел к окну. — А что там? — указал на светящуюся огнями соседскую лужайку.

— Соседи что-то празднуют.

— Придется подождать, пока они не закончат — не хочу, чтобы кто-нибудь заметил, как я его, связанного, вывожу. А, черт — у меня же машина на стоянке осталась!

— Возьми его «Тойоту» — слева от калитки стоит.

«Тойота» была, естественно, черная — пристрастие Кафира к этому цвету сказалось и тут. Клодин обнаружила ее, выйдя за калитку и нажав кнопку на трофейном брелке с ключами — машина послушно отозвалась, подмигнув фарами.

— Я вижу, ты все предусмотрела! — сказал Томми, возвращаясь за стол.

Она пожала плечами — а как же иначе! Он что, до сих пор считает ее беспомощной дурочкой-блондиночкой?!

— Кофе будешь? — Вспомнила, что он англичанин. — Или, может, чай?

— Нет, лучше кофе.

— А поесть не хочешь?

На самом деле есть хотелось ей — хотелось просто зверски, до боли под ложечкой. Но не ужинать же одной, когда гость только пьет кофе!

— Если у тебя найдется какая-нибудь завалявшаяся булочка, то тоже не откажусь!

— Булочек нет, но я сейчас мяса пожарю и картошки печеной сделаю, — предложила Клодин. — Или еще могу яичницу.

— О, давай все — и мясо, и картошку, и яичницу! У меня, когда я волнуюсь, всегда аппетит разыгрывается.

— А ты волнуешься?

— А что — не заметно? — усмехнулся Томми.

— Да нет…

Он действительно выглядел уже как всегда — приступ буйной веселости постепенно прошел. Хотя что она могла знать об его «всегда»? Ведь, не считая телефонных разговоров, они были знакомы всего несколько часов.

Как-то неправильно, наоборот у них все получалось: сначала, едва познакомившись, целовались в подворотне, потом обнимались — а теперь, спустя неделю, сидят, ужинают и разговаривают…

Разговаривать с ним было хорошо — он слушал с интересом, не перебивая заявлениями «А вот я…» и не зевая с таким видом, будто ему все до смерти надоело. И глаза были внимательные, и улыбался он там, где она бы и сама улыбнулась.

Клодин еще раз, уже подробно, рассказала ему про Кафира: как тот пришел, и как они сразу друг друга узнали — и каким ужасом было для нее, держась за онемевшую трубку телефона, прислушиваться к скрежету отмычки в замке. Рассказала и про то, как сюда попала, и про Жери; еще раз напомнила, как важно, чтобы никто не узнал про Сильву.

— Я про львицу в рапорте могу вообще не упоминать, — сказал Томми, — напишу, что у тебя оказался случайно снотворный пистолет и ты успела выстрелить. Но ведь он, — кивнул на дверь в тамбур, — тоже ее видел!

— Понимаешь, как только он окажется в Англии, никому до этого уже не будет дела, — объяснила Клодин. — Ну, расскажет он там про львицу — удивятся, посмеются, как над курьезом, но и только. А вот если здесь, французская полиция узнает — то у Марты могут быть неприятности.

— Ясно. Я думаю, что Крэгг попытается переправить его в Лондон как можно быстрее — пока до ДСТ не дошло, что он у нас. Так что, — улыбнулся он, — не беспокойся, все в порядке будет.

В каком-то фильме говорилось, что романы, завязавшиеся в экстремальных условиях, редко бывают прочными. Клодин тоже раньше так считала, но сейчас ей было совершенно все равно — этот парень ей нравился, нравился и все, и чем дальше тем больше, даже несмотря на эти глупые рыжие усишки!

Если провести по ним пальцем — щекотно, наверное…

Одно плохо: вел он с ней себя по-дружески — но, увы, без малейшего намека на флирт. Ни за руку не пытался взять, хотя сидели они совсем близко, чуть ли не коленями соприкасались, ни еще что-то в этом роде…

Ну чтоб ему проявить хоть какую-то — ну хоть какую-то инициативу! Не начинать же ей первой, в самом деле!

— Я все не могу понять — как он меня сумел найти?! — спросила Клодин, поставив на стол кофе. — Он ведь даже не знал, что это я!

— Что значит — не знал? — недоуменно нахмурился Томми.

— Я из дома выходила только в парике, загримированная. И когда я его связала, он спросил меня, где девушка с черными волосами. Значит, он не знал, что это я и есть, и не мог, скажем, случайно увидеть меня на улице и потом досюда проследить…

Ей показалось, что в глазах Томми мелькнуло сомнение, словно он знал что-то, но колебался, говорить или нет.

— И сегодня днем ты тоже в парике выходила?

— Да, конечно.

— И ничего странного, не такого, как всегда, не заметила? Что ты вообще сегодня делала?

— Да вроде все было как обычно. Ну, то есть я на поезд опоздала, но это же ничего особенного! — начала перечислять Клодин. — В Париж приехала, тебе позвонила, погуляла немножко и снова позвонила — это тогда, когда Крэгг со мной разговаривал. Потом поехала на блошиный рынок, купила маме рыбу фарфоровую, оттуда пешком пошла по улице, деньги в банкомате получила — он еще работал кое-как — потом в кафе посидела, снова тебе позвонила…

— Что значит — работал кое-как? — перебил Томми.

— Такое впечатление было, будто там с компьютером что-то не то. Он то и дело останавливался. Я даже в какой-то момент подумала, что мою карточку заблокировали, хотела уйти, но тут он снова заработал. Потом снова застрял — а потом все-таки выдал мне деньги.

— А ты знаешь, что у полиции есть возможность не только заблокировать кредитную карточку, но и сделать так, чтобы, если кто-то захочет получить по ней наличные, банкомат работал с задержкой? Так иногда удается поймать тех, кто использует краденые карточки.

— Но ведь я получила деньги и спокойно ушла, и никакой полицейской машины не видела… И при чем тут Кафир? Или у него и в полиции есть свои люди?

— Я не знаю. Я только сказал, что полиция иногда пользуется таким приемом, — повторил Томми, пристально глядя ей в лицо.

— Ты что-то знаешь! — Догадка переросла в уверенность. — Что?

Он опустил глаза и несколько секунд молчал. Клодин затаила дыхание — ну же, ну!

— Тот человек на фотографии — второй, рядом с Кафиром — он из ДСТ, — вздохнув, неохотно сказал он наконец.

— Из контрразведки?! — Она не поверила своим ушам.

— Да. Только давай так — я сказал тебе то, что не должен был говорить, и пусть дальше тебя это не пойдет.

— Так что, выходит, он устроил мне эту штуку с банкоматом, а потом… — Клодин запнулась; мысли в ее голове метались так, словно там, споря и перебивая друг друга, разговаривали сразу несколько человек.

Тот кудрявый паренек, который поглядывал на нее в кафе, но, едва заметив, что и она смотрит на него, сразу отвернулся — может, он на самом деле следил за ней?! Точнее, следил за симпатичной девушкой-брюнеткой, получившей в банкомате деньги по карточке Клодин Бейкер — даже не подозревая, что это и есть сама Клодин. Ведь раз этого не знал Кафир, то, значит, и тот тип из ДСТ не знал, иначе сказал бы ему!

— …потом прислал кого-то, чтобы тот за мной следил? — закончила она.

Томми покачал головой.

— Я знаю только то, что сейчас тебе сказал. И едва ли узнаю когда-нибудь намного больше. Это дело не моего уровня — со своим сотрудником ДСТ сама будет разбираться. Просто в тот момент, когда я увидел их вместе на фотографии, я сразу подумал, что если ДСТ тебя обнаружит — эти сведения через него могут попасть к Кафиру. И испугался за тебя. Честно говоря, очень испугался. Поэтому просил тебя быть осторожнее — и, как видишь, оказался прав.

— Но как они успели так быстро? Я ведь у банкомата всего на две-три минуты задержалась!

— Клодин, — Томми мягко улыбнулся, но глаза его оставались серьезными, — не надо больше ничего выяснять и спрашивать. Эта история для тебя закончена. Забудь про нее. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим.

Улыбка стала шире, но Клодин каким-то шестым чувством поняла, что спрашивать еще о чем-либо смысла нет — он все равно не ответит.

— Знаешь, у Макса лежит несколько журналов с твоими фотографиями, — весело продолжил Томми уже «о другом».

«Наверняка, гад, специально купил, чтобы всем хвастаться — это, мол, одна из моих бывших подружек!» — прокомментировала про себя Клодин, вслух же поинтересовалась:

— Ну и как они тебе?

— Красиво. Но живая ты мне нравишься больше. — В голубых глазах блеснули искорки смеха. — У той, с обложки, я бы не рискнул попросить черствую булочку… и уж наверное не получил бы такую вкусную яичницу.

Взял ее за запястье — рука утонула в его широкой ладони.

— Клодин, — начал он, глянул в окно… лицо его отвердело, и продолжил уже совершенно другим тоном: — Кажется, вечеринка закончилась. Еще минут пять подождем — и можно будет его вытаскивать.

Кафир сидел в прежнем положении, прислонившись к стенке шкафа. Томми бесцеремонно схватил его за плечи и выволок на середину комнаты; повернулся к Клодин.

— У тебя не найдется какой-нибудь веревки, метр-полтора примерно?

— Веревки нет… — она секунду подумала, — но я могу дать колготки.

На нее уставились сразу две пары недоуменных глаз — Кафир тоже повернул голову.

— Если их скрутить — получится вполне крепкая веревка, — смутившись, объяснила Клодин и со вздохом подумала: «Придется пожертвовать новыми — неудобно как-то давать ношеные…»

— Ладно, давай колготки! — Томми жестко усмехнулся, бросил взгляд на лежавшее у его ног тело.

— А можно… можно, я его спрошу одну вещь?

Секунду подумав, он кивнул, нагнулся и резким движением сорвал со рта Кафира липкую ленту.

— Спрашивай!

Она присела на корточки, еще раз напомнила себе, что преступник связан и можно уже не бояться смотреть ему в глаза — близко, почти в упор. Но все равно ощущение было такое, словно ей сейчас надо будет дотронуться до дохлой змеи: и понятно, что уже не укусит — и все равно страшно.

— Ты убил Боба?

— Какого Боба? — медленно, словно нехотя, разлепил он губы.

— Боба Фосса, фотографа. Ты убил его из-за тех самых фотографий?

Ответа не последовало. Но не было и удивления в темных, отблескивающих, как полированные камни, глазах — лишь злой презрительный прищур.

Клодин медленно выпрямилась, неотрывно глядя на него, отступила на шаг — и вдруг, сорвавшись, ударила его ногой в бок.

— Гад! Сволочь! Это тебе за Боба! Он же… он же никому ничего плохого не сделал! Сволочь ты!

На глазах выступили слезы, они душили, мешали смотреть — но она ударила еще раз и еще… пока не почувствовала на плечах сильные руки, которые оттаскивали ее назад, прочь.

— Не надо, — сказал над ухом Томми. — Не надо, Клодин.

— Даже имени… имени не помнит… представляешь… — с трудом выговорила она.

Хотелось прижаться к нему, уткнуться лицом в теплое надежное плечо и зареветь во все горло. Но плакать при Кафире, показывать свою слабость — нет, ни за что!

Вырвавшись из рук Томми, Клодин стремительно прошла к чемодану, отставленному в угол, чтобы» освободить место в шкафу. Распахнула, секунду пошарила в нем — и вернулась, на ходу разрывая полиэтиленовый пакет.

— Вот, возьми! — протянула колготки.

Он скрутил их жгутом, подергал, проверяя на прочность, и удовлетворенно кивнул.

— Пойдет! У тебя есть ножницы?

Нагнувшись, сноровисто обвязал колготками одну Щиколотку Кафира, потом другую, оставив между ними примерно полметра «веревки» — после чего аккуратно разрезал липкую ленту, связывавшую ноги преступника.

Поднял голову.

— Сходи, пожалуйста, посмотри — на улице никого нет?

Когда Клодин вернулась, они уже стояли в холле — Кафир впереди, Томми, придерживая его за плечо, позади.

— Все в порядке, — доложила она. — На улице пусто.

— Иди впереди. Откроешь заднюю дверь машины, — он протянул ей ключи.

Шли они медленно. Кафир еле двигался и пошатывался, да и колготки не позволяли ему идти иначе, чем маленькими шажками. Клодин зорко поглядывала по сторонам, но на улице было по-прежнему пусто и тихо, лишь где-то очень далеко, на границе слышимости, лаяла собака.

Дойдя до машины, Томми помог Кафиру устроиться на заднем сидении, еще раз проверил, крепко ли связаны у него руки, и обернулся к Клодин.

— Ну, — взял ее за локоть, чуть сжал и улыбнулся, — спасибо тебе. Счастливо…

Ей показалось, будто он хочет сказать что-то еще, но после короткой заминки он лишь повторил:

— Счастливо тебе. — Сел в машину и захлопнул дверь.

Стоя у калитки, Клодин провожала взглядом удаляющиеся красные огоньки до тех пор, пока они не исчезли в конце улицы, потом вздохнула и поспешила в дом — выпускать Сильву. Наверняка львица была обижена, что ее так долго держат взаперти и за весь вечер ни разу не включили телевизор!

Из телефонного разговора:

— Сэр, вы меня хорошо слышите? Мне кажется, у нас какие-то помехи в связи.

— Да? Да, весьма вероятно. Итак, вам удалось узнать что-нибудь существенное?

— Нет, сэр. Обычные женские домыслы и страхи. Есть, правда, пара интересных деталей — возможно, вам было бы полезно ознакомиться с ними еще до отъезда в Лондон.

— Отъезда? Вы имеете в виду…

— Может, мне лучше подъехать прямо на аэродром, чтобы вас не задерживать?

Глава четырнадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Чтобы уйти от человека, приходится придумывать длинные объяснения, говорить всякие ненужные слова. А чтобы прийти — порой достаточно просто прийти…»

Высокопоставленный сотрудник ДСТ Жан-Луи Дерэн — тот самый прилизанный, похожий на хорька тип в сером костюме, который так хорошо получился на фотографии — покончил с собой при аресте.

Что связывало его с Кафиром, был ли он «заказчиком» или посредником, действовавшим в чьих-то еще интересах, так и осталось неясно. Выдвигалась также версия, что Дерэн вообще не имеет отношения к «заказчику» и что причина его сотрудничества с Кафиром куда проще: преступник обычно не скупился, платя за нужную ему информацию.

Сам Кафир утверждал, что Дерэн планировал кого-то убрать, но кого — неизвестно; имя «мишени» и прочие подробности он якобы собирался сообщить позднее.

С высокой степенью вероятности, как любил выражаться Крэгг, было установлено, что именно Дерэн сообщил Кафиру о девушке, получившей в банкомате деньги по кредитной карточке Клодин Бейкер.

Агент ДСТ, направленный, чтобы проследить за ней (если бы Клодин увидела его фотографию, то наверняка вспомнила бы кудрявого паренька, который поглядывал на нее в кафе), через несколько дней был найден в лесу неподалеку от Сен-Луи-де-Шарон убитым ударом ножа в спину. Кафир отрицал, что имеет какое-то отношение к его смерти.

Но обо всем этом Клодин так никогда и не узнала. Для нее эта история действительно была закончена.

Впрочем, не совсем…

Утром в понедельник она проснулась поздно, и даже полностью проснувшись, все еще какое-то время сопротивлялась необходимости открывать глаза и начинать новый день.

Настроение было тоскливо-никакое, и мысли, крутившиеся в голове, тоже все как одна тоскливые и неприятные: что за последнее время она наверняка прибавила пару фунтов — придется на диету садиться… и что нужно срочно найти кого-то, кто починил бы сломанный вчера Кафиром телефон — скорее всего, Марта уже звонила и теперь беспокоится, что ей никто не ответил… и плечо болит непонятно почему…

Наконец, в качестве компромисса между долгом и нежеланием вставать, она выпустила Сильву, приготовила для нее завтрак и снова забралась под одеяло.

Вот и все… Больше никакой опасности ей не грозит. Почему-то вместо чувства облегчения было ощущение, будто закончилось что-то интересное и нужное — закончилось, не успев начаться.

Послезавтра приедет Жери, и можно будет перебраться в гостиницу, забрать у Макса Дино. Наверное, после Сильвы он поначалу будет казаться непривычно маленьким.

И не нужно больше звонить никому, перебегая от автомата к автомату…

В самом деле, все закончено.

Пришла Сильва — сытая и довольная, привалилась боком к постели, подставляя шею. Клодин старательно почесала ее, поскребла ногтями, и через минуту львица с удовлетворенным вздохом осела на ковер рядом с тахтой.

А ведь за всеми этими хлопотами она так и не сфотографировалась ни с ней, ни с львятами! Нужно будет сегодня же купить фотоаппарат и нащелкать хоть пару десятков снимков на память — просто для себя, не для того, чтобы кому-то ими хвастаться.

Да и не поверит никто все равно. Она бы и сама, наверное, не поверила, если бы ей кто-нибудь что-нибудь подобное рассказал — решила бы, что этот человек начитался бульварных романов.

Действительно, чем это хуже похождений той самой вдовы столетней давности: тут тебе и зловещий брюнет — Кафир, и блондин — Макс, и рыжий… ну, почти рыжий — усики-то у него точно рыжеватые…

Может, позвонить ему? Просто узнать, как дела — тем более что повод есть: он так и не взял свою ветровку, она висит в шкафу.

Или не стоит?

Звонок в дверь раздался часов в десять.

«Небось Марта забеспокоилась, что телефон не отвечает, попросила Арлин заехать и проверить, что случилось», — подумала Клодин, вскакивая; секунду колебалась, потом решила, что спихивать с тапочек разленившуюся львицу — дело непростое и маетное, и побежала открывать как была, в пижаме и босиком.

Выскочила в холл — и остановилась, растерянно глядя на дверь: фигура, просвечивающая сквозь стекло, несомненно принадлежала мужчине. Это зрелище отозвалось в ней ощущением дежавю и мгновенным острым уколом ужаса: опять Кафир? Неужели сбежал?! Да нет, быть такого не может! Черт бы подрал это узорчатое стекло, сквозь которое ничего не видно!

— Кто там? — нерешительно пискнула Клодин, на всякий случай отступив подальше от двери.

— Это я, открывай! — раздался знакомый голос.

Руки начали действовать сами, даже прежде, чем она осознала, кто это. Откинула обе защелки, распахнула дверь… Томми! Да, действительно он!

Сердце подпрыгнуло от радости. Несколько секунд она не знала, что сказать — просто смотрела на него.

— Ох-х… Я уж думал, тебя там львица съела, — первым нарушил он молчание. — У тебя телефон не работает, я решил заехать и починить.

Сглотнул, чуть нахмурился, глядя ей в глаза — и тут Клодин поняла: да он же волнуется, волнуется точно так же, как и она!

— Я тоже собиралась тебе звонить, — неуверенно улыбнулась она. — Ты ведь так и не забрал свою голубую ветровку.

— А еще я хотел сказать, что Кафир уже в Лондоне. Я его прямо на самолет повез, так что французская полиция ничего про твою львицу не узнает, можешь не беспокоиться.

Они по-прежнему стояли в дверях и смотрели друг на друга.

— И мне еще нужен ключ от квартиры, где остались все мои вещи, — вспомнила Клодин.

— Твой повод лучше моего, — кивнул Томми.

Шагнул ближе, притянул ее к себе и поцеловал — осторожно-осторожно, словно все еще не был до конца уверен, имеет ли на это право; взглянул на Клодин сверху вниз веселыми голубыми глазами.

— И потом — ты так и не показала мне львят!

Из телефонного разговора:

— Мама, а чем все же заканчивалась та книга? Которого из трех кавалеров женщина в конце концов выбрала?

— Знаешь, я сейчас уже и не помню. Кажется, рыжего… А почему ты это вдруг вспомнила?

— Мама, я после съемок, наверное, еще на некоторое время задержусь в Париже…

Часть вторая

Золотая львица

Глава первая

Из дневника Клодин Бейкер: «Часто приходится слышать про женскую логику, а вот про мужскую редко кто говорит. Интересно, с чего бы это? Может, у них ее просто нет?»…

— Ну так мы женимся или расходимся? — в очередной раз спросил Томми — легко, словно о чем-то незначащем. И в очередной раз заставил Клодин задуматься.

— Не знаю, — наконец ответила она. — Не знаю!

— Ну так узнай, пожалуйста! — потребовал он.

Перед уходом он все-таки поцеловал ее. И ушел. А она осталась. И мысли невеселые тоже остались.

Ни жениться, ни расходиться на самом деле они с Томми не собирались — слова эти были очередным проявлением его чувства юмора, которое Клодин в общем нравилось — но иногда оказывалось, что называется, «с перебором». И в то же время определенный смысл в его словах, увы, имелся.

С одной стороны, им, конечно, хорошо вместе. Когда речь доходит до этого самого «вместе». И вот тут-то вся и загвоздка.

Он — в Лондоне, она — в Филадельфии.

У него работа. В прошлом месяце, когда Клодин выкроила несколько свободных дней и прилетела к нему, она почти все время просидела одна в пустой квартире. Он, на своей «тайной службе Ее Величества», был занят чем-то таким суперважным и суперсрочным, что приходил домой чуть ли не за полночь, усталый и замороченный. Пытался быть веселым и галантным, даже как-то сходил с ней в ночной клуб, но слушал ее вполуха, думая о чем-то своем.

У нее — тоже работа. Совсем недавно Томми закатил сцену ревности (ну, «сцену ревности» — это, наверное, слишком громко сказано, но, что ему это неприятно, определенно дал понять), увидев в журнале фотографию, где она в дезабилье обнимается с полуодетым мужчиной. А что делать — фотомодель ведь не спрашивают, с кем она хочет сниматься. Кстати, в тот раз ее партнером был гей, не обращавший на нее ни малейшего внимания.

Так какое же это «вместе» получается?

Получается как раз наоборот: что вроде кто-то у нее и есть — но при этом во всех компаниях и на всех вечеринках она одна, и вечером тоже одна, и в выходные не с кем поехать погулять, и некому пожаловаться, что голова болит или горло, и никто не даст таблетку и не приготовит пусть и невкусный, но лечебный чай из трав. Потому что тот, кто у нее вроде бы «есть», находится черт знает где, на другом континенте…

Познакомились они полтора года назад, когда Клодин поехала в Париж на съемки и случайно влипла в полудетективную историю с террористом-наемником, который во что бы то ни стало вознамерился до нее добраться. А Томми — сотрудник МИ-5 — был одним из тех, кто этого террориста ловил.

В конце концов преступник, как и положено в детективе, оказался за решеткой. А они с Томми… он потом говорил, что для него это была любовь чуть ли не с первого взгляда. Да и сама Клодин с первой встречи почувствовала — ну, не любовь, конечно, но ощущение, что этот человек ей симпатичен, что ему можно и хочется доверять, появилось сразу.

Никаких особых объяснений в любви не было — все вышло как-то само собой. После того, как опасность миновала, Клодин пробыла в Париже еще две недели, и все это время они с Томми буквально не могли друг от друга оторваться. Вечера и ночи они проводили в номере отеля, почти не выходя; днем — она снималась, а он — смотрел, и, ощущая его взгляд, Клодин чувствовала себя особенно легкой и красивой. Каталог тот получился просто прекрасно.

Потом он приехал к ней в Филадельфию, очаровал ее маму «истинно английским шармом» и «повадками джентльмена» (где она там джентльмена углядела в сыне уэльского фермера, разводящего гусей — понять трудно).

А потом начались вот эти самые встречи — каждый месяц либо Томми приезжал к ней на несколько дней, либо она к нему. Она к нему, надо сказать, чаще. Раньше Клодин объясняла это тем, что у нее больше возможностей — фотомодель ведь не работает всю неделю подряд, дни съемок перемежаются днями, порой даже неделями отдыха. Теперь же начала сомневаться: а может, эти встречи были просто нужнее ей, чем ему?

Если бы он предложил, чтобы она переехала к нему в Лондон — Клодин бы это сделала! И смирилась бы и с идиотским левосторонним движением, и с отсутствием в раковине нормальных смесителей — со всем. И с работой проблем бы не было — модель ее уровня везде востребована.

Но он не предлагал — может быть, потому, что раньше нее понял то, о чем она с некоторых пор начала задумываться: а вдруг они до сих пор не поняли, что совсем не подходят друг другу, только из-за того, что встречаются вот так, урывками? А пожили бы вместе какое-то время — и, глядишь, уже разошлись бы, оставшись друзьями…

Пришел домой Томми в этот день не поздно, с букетом белых фрезий и забавно смущенный, как бывает часто с мужчинами, которые приносят своей даме цветы. Отдал их ей, улыбнулся — и все гнетущие мысли сами собой забылись.

И — вернулись на следующий день, в самолете, несшем Клодин через Атлантику. Потому что хотя Томми и проводил ее в аэропорт, но поцеловал на прощание как-то очень неинтересно, будто они женаты уже по меньшей мере лет десять. И на часы пару раз украдкой взглянул…

Словом, домой она возвратилась не в лучшем расположении духа.

Не улучшило настроения и то, что она нашла в своем почтовом ящике среди накопившихся за несколько дней писем — а именно приглашение на ужин от незнакомого мужчины.

Написано оно было на кремовой бумаге под шелк, от руки, красивым витиеватым почерком — некий шейх Абу-л-хаир Омар ибн Муса аль-Маари приглашал мисс Клаудину поужинать с ним в его апартаментах в «Риттенхаусе». В среду, то есть через два дня.

— Это еще что такое? — спросила Клодин, перечитав письмо дважды; удивленно скривилась и взглянула на Дино — кота сингапурской породы, своего друга и наперсника.

Дино не одобрил — это читалось в его взгляде. Впрочем, Клодин тоже — в разыгравшемся воображении шейх предстал перед ней в виде невысокого лысоватого брюнета лет пятидесяти с циничным взглядом черных глаз. А какой еще может быть взгляд у человека, который, похоже, не видит разницы между топ-моделью и девушкой по вызову?!

Воображение добавило к облику, для пущей неприглядности, плохо выбритые щеки и намечающееся брюшко.

Так что приглашение отправилось в мусорную корзину, а сама Клодин — в ванную, прихватив с собой бутылку с шампанским и бокал. Дино пришел следом и уселся на край раковины, внимая монологу своей хозяйки на тему, интересовавшую ее куда больше, чем приглашения от каких-то неизвестных шейхов.

— Если бы я ему действительно была нужна, то он тоже, хоть иногда, нашел бы возможность приехать! А получается, что приезжаю все время я… Вот ты мне скажи, когда он здесь последний раз был — ты ему еще ботинки пометил, помнишь?! В мае! В мае, дорогой, в мае! Почему все время так получается? У него работа — так у меня тоже работа, и зарабатываю я, слава богу, не меньше! И если я уж прилетела — так можно хоть не торчать на работе до ночи, а придти пораньше? Он что, лишний раз хочет мне в нос ткнуть, что и без меня прекрасно обойдется?! Так пусть скажет в открытую, пусть скажет!

Никому, кроме кота, Клодин не могла этого сказать: перед подругами приходилось делать вид, что все просто отлично, лучше и быть не может, и что это страшно романтично — иметь возлюбленного в Англии и летать к нему на уикэнды.

— Я к нему еду и радуюсь так… Каждый раз, когда его в аэропорту вижу — сердце колотится… и ничего с собой сделать не могу… — она замотала головой и отхлебнула шампанского — от ударивших в нос пузырьков на глазах выступили слезы. — А получается, что вроде как мне это нужно — а ему не особенно!

Как наяву представила себе Томми — веселые голубые глаза, веснушчатое лицо и рыжеватые усики, которые он упорно отказывался сбрить, утверждая, что так выглядит солиднее. И коротко подстриженные светло-каштановые волосы, и нос, который забавно морщился, когда он улыбался…

Что — взять и расстаться? Вот так, просто взять и разойтись?

— Он, видите ли, на службе Ее Величества! Джеймса Бонда из себя разыгрывает, все время занят! А слово одно ему на эту тему скажешь — сразу «женимся или расходимся» начинается! Шуточки его! Ну пусть скажет честно, что не нужна — я навязываться не буду. Так нет, вместо этого он говорит, что любит меня… Любит он! — Клодин всхлипнула. — Ну почему так?!

Увы, даже если бы Дино знал ответ на этот вопрос, сказать он все равно ничего не мог.

На следующее утро, когда Клодин вернулась с пробежки, на столе у привратника ее ждала большая коробка, завернутая в серебряную бумагу.

— Посыльный принес в ваше отсутствие, — объяснил привратник.

Коробка была хоть и длинная, но не тяжелая, похожая на те, в которых обычно присылают цветы.

Внутри и впрямь оказались цветы — полдюжины белых орхидей с пурпурными пятнышками, к ним была приложена визитная карточка все того же шейха Абу-л-хаира Омара ибн Мусы аль-Маари.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что стебли орхидей продеты в кольцо. При еще более близком — что кольцо из белого золота и усыпано мелкими бриллиантами; насколько Клодин разбиралась в драгоценностях, в магазине такое потянуло бы тысячи на две, а то и на две с половиной.

Орхидеи она оставила себе, решив, что здесь нет особого греха, кольцо же отослала с посыльным в «Уолдорф Асторию», приложив письмо, в котором сообщала шейху, что не может принять подобный подарок. Хотела добавить, что просит впредь ее не беспокоить — но потом передумала: если не дурак, сам поймет, что дальнейшие ухаживания смысла не имеют.

Реакция не заставила себя долго ждать — не прошло и трех часов, как раздался звонок. Сняв трубку, Клодин услышала:

— Говорит секретарь шейха Абу-л-хаира аль-Маари. Могу я попросить к телефону мисс Клаудину? — Правильный язык без малейших признаков акцента выдавал в говорившем выпускника привилегированной английской школы.

Первым чувством было возмущение: каким, интересно, образом этот гад ее телефон узнал?! Номер же закрытый!

— Я слушаю, — ответила она с холодной вежливостью.

— Мисс Бейкер, вы отослали обратно подарок шейха — могу я узнать причину?

— Я не принимаю подобные подарки от незнакомых людей, — сказала Клодин еще более холодно. И, решив сразу расставить точки над i, добавила с нажимом: — И не ужинаю с незнакомыми людьми.

— Но, мисс Бейкер, — после короткой паузы вкрадчиво сказал секретарь, — мне кажется, произошло некоторое недоразумение.

— Мне тоже так кажется.

— Цель этого ужина как раз и состоит в знакомстве, которое может оказаться для вас выгодным…

— Спасибо, но я вынуждена отказаться, — перебила Клодин. — До свидания.

Сердито бросила трубку — вот уже и о деньгах начал, не хватало еще, чтобы спросил напрямую «сколько вы берете за ночь?»! Увы, подобные предложения ей приходилось терпеть и раньше — это была одна из оборотных сторон профессии фотомодели.

Следующий звонок раздался минут через двадцать. Трубку Клодин снимала с опаской: не хотелось, чтобы это оказался опять зануда-секретарь.

Но трубка защебетала радостным женским голосом:

— О, Кло, ты уже вернулась от своего лорда? А что у меня для тебя есть — обалдеешь!

Почему Делия, ее агент, упорно и на полном серьезе считала Томми лордом, Клодин понять не могла. Попытка объяснить, что он никакой не лорд, а обычный инженер и работает в «Дженерал Электрик» (про то, что он сотрудник контрразведки, Томми просил никому без необходимости не говорить) успехом не увенчалась — та только отмахивалась и хихикала: «Темнишь, темнишь!»

— Со мной тут связался шейх один, — весело продолжала Делия.

— Абу-л-хаир… — перебила Клодин, нагибаясь; достала из мусорной корзины визитную карточку и продолжила, читая с нее: — Омар… ибн Муса аль-Маари?

— Да, точно… А ты откуда знаешь? Он что — тебе уже звонил?

— Так это ты ему мой телефон дала?

— Ну да!

— А я его отшила!

— Ты что — с ума сошла?!

— Я думала, это какой-то психоватый поклонник, — объяснила Клодин, — Тем более он мне цветы и кольцо с бриллиантом прислал.

— Ты что?! Я проверила — этот шейх, он жутко старый и жутко богатый! И у него к тебе какое-то деловое предложение. У меня был его секретарь, фотографии смотрел… И еще его почему-то очень заинтересовало то, что ты знаешь немецкий и французский.

— Что?

— Что языки иностранные знаешь. Ты что, не проснулась еще? Я же говорю, у него к тебе какое-то дело есть. Не знаю, о чем речь, он хотел сам с тобой встретиться и поговорить.

— А я его отшила… — растерянно повторила Клодин. — Но чего ты мне сразу не позвонила, не сказала?!

— Интересно, как я тебе позвоню, если ты, когда к своему лорду уезжаешь, сотовый вечно выключаешь? А сообщение я отправлять не хотела, хотела тебе сама все рассказать. Кто же знал, что этот шейх такой прыткий окажется, что раньше меня до тебя добраться успеет!

— Ну и что мне теперь делать?

— Позвони ему.

— Вот еще!

На самом деле Клодин артачилась больше для порядка — понятно было, что звонить все равно придется. Звонить, объяснять, что произошло недоразумение, может быть, даже извиняться. И потому, что дело есть дело и выгодные предложения на земле не валяются, и еще и потому, что ей самой было интересно: что у арабского шейха к ней может быть за предложение, которое требует знания языков?! Устроить фотосессию в его гареме?

К счастью, звонить не пришлось. Едва, распрощавшись с Делией, Клодин отправилась на кухню, подбодрить себя чашечкой кофе перед неприятным разговором, как аппарат снова запиликал.

— Ну, чего тебе еще? — вернувшись к телефону, недовольно буркнула она.

— Прошу прощения, могу я поговорить с мисс Бейкер? — отозвался надтреснутый немолодой голос с акцентом.

— Э… да, я слушаю. — Клодин сразу поняла, кто это.

— Говорит Абу-л-хаир аль-Маари.

— Мистер Аль-Маари, здравствуйте, я… — затараторила она, стремясь поскорее стряхнуть с себя неприятную обязанность объяснить ситуацию.

— Абу-л-хаир, — старческим дребезжащим смешком рассмеялся шейх.

— Что?

— Абу-л-хаир — именно так обычно зовут меня мои западные знакомые. Видите ли, арабские имена, хотя и кажутся на первый взгляд громоздкими и витиеватыми, имеют определенные принципы формирования… впрочем, это не предмет для телефонного разговора.

— Мистер Абу-л-хаир, произошло недоразумение. Я не знала, что вы связывались с моим агентом и что у вас есть ко мне какое-то деловое предложение.

— А, теперь я понял…

— Я вынуждена извиниться.

— Вы приняли меня за навязчивого поклонника?

— Совершенно верно, — с облегчением от того, что не пришлось больше ничего объяснять, подтвердила Клодин.

— Ну что ж — теперь, когда недоразумение разрешилось, могу я рассчитывать, что завтра вы украсите своим присутствием мою скромную обитель? Лимузин заедет за вами в шесть вечера…

Глава вторая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Интересно, а насчет «вакантного места» — это он совсем-совсем-совсем в шутку предлагал?»…

Шейх выглядел величественно и экзотически.

«Одень его в европейскую одежду, — непочтительно подумала Клодин, — и был бы обычный высохший старикашка с бородкой!» Но в белом балахоне с длинными рукавами, украшенными золотым шитьем, с белой накидкой на голове, свисавшей по обе стороны лица и прихваченной на макушке толстым черным шнуром, он смотрелся весьма импозантно.

Коротко подстриженная седая бородка и усы придавали ему сходство с Шоном Коннери в роли короля Артура — правда, изрядно постаревшим. Единственное, что не вязалось с его словно сошедшим со страниц «Тысячи и одной ночи» нарядом — это очки, обычные очки в тонкой золотой оправе; сквозь них смотрели живые, умные и доброжелательные темные глаза.

Когда секретарь, мрачный брюнет в сером костюме (за всю поездку от дома Клодин до «Риттенхауса», не считая «Здравствуйте, как поживаете», он не промолвил ни слова), открыв дверь, пропустил ее вперед и торжественно возвестил: «Мисс Бейкер!» — шейх встал с дивана и подошел к Клодин. Ее протянутую руку он взял с таким видом, словно намеревался поцеловать, но не поцеловал, лишь слегка пожал.

— Очень рад знакомству.

Клодин, незаметно осматриваясь, тоже пробормотала нечто подходящее к случаю. Она ожидала, что апартаменты шейха будут обставлены в восточном стиле — с низкими Столиками, пуфиками и курильницами. Но комната выглядела как обычная гостиная в фешенебельном отеле, лишь золотистый с голубым узором ковер, покрывавший пол, придавал ей легкий восточный колорит.

— Прошу вас, мисс Бейкер! — Абу-л-хаир аль-Маари галантным жестом пригласил ее к столу.

Клодин с самого начала решила предстать перед шейхом в образе наивной блондиночки — не совсем чтобы дурочки, но так, небольшого ума. По ее мнению, это был подходящий «имидж» для общения с пожилым человеком, который наверняка в силу возраста считает, что он заведомо умнее окружающих.

У нее это обычно получалось очень неплохо: пошире открыть глаза, порой похлопать ресницами; добавить еще чуть наклоненную, словно в попытке понять, что ей говорят, голову — и образ готов.

Шейх пил вино. То, что это не совсем обычно для мусульманина, Клодин не сразу вспомнила, может, не обратила бы внимания и дальше, если бы не сам Абу-л-хаир.

Он как раз разливал по бокалам «Шабли», когда Клодин случайно засмотрелась на перстень на его пальце. Массивный и на вид очень старый, перстень этот был украшен сверху золотым кружком, напоминавшим монету с арабской вязью.

Неправильно истолковав ее взгляд, шейх заметил, кивнув на стол:

— Вас это удивляет? Ужиная со своими единоверцами, я бы, разумеется, к вину не притронулся — но сейчас не откажу себе в удовольствии выпить бокал-другой. Дело в том, что я много лет прожил во Франции — закончил Сен-Сир, служил во французской армии — и кое-какие французские привычки, в том числе и сопровождать трапезу вином, перенял. И… знаете, от дурной привычки избавиться очень трудно — тем более когда делать этого не хочется, — улыбнулся он.

Чем дальше, тем свободнее Клодин чувствовала себя в компании шейха. Разговаривал он без всякого высокомерия и смотрел нормально, не ощупывая ее масленым взглядом. Несколько раз, как бы между делом, задавал ей разные незначащие вопросы — про родителей, где она училась, какие предметы ей больше нравились — но в основном говорил сам. Рассказал несколько забавных случаев из времен своей молодости, когда он только-только приехал в Париж и многие европейские обычаи были ему в новинку; едва вошел официант, как шейх, не останавливаясь, непринужденно перешел на немецкий и продолжил свой рассказ.

Клодин старалась не выходить из образа и не забывать вовремя хлопать ресницами. Она по-прежнему не понимала, для чего она здесь — не для того же, наверное, чтобы выслушивать всякие бредни про то, как Абу-л-хаиру в парижском метро прищемило голову автоматически закрывшейся дверью и как он был шокирован, впервые попав в варьете?!

В какой-то момент, словно угадав ее мысли, шейх спросил с улыбкой:

— Вы, наверное, хотите знать, что все это значит, мисс Бейкер, и зачем я вас пригласил?

— Хочу, — честно ответила Клодин.

— Об этом мы поговорим после ужина, за кофе. — Улыбка стала жестче, на миг сквозь образ разговорчивого дедушки проглянула властность человека, привыкшего отдавать распоряжения — и знать, что они будут исполнены.

Ничего специфически-восточного на столе не было, обычный ужин: салаты, закуски, пара горячих блюд; белое вино к рыбе, красное — к стейку. Стоило Абу-л-хаиру нажать кнопку на маленьком пульте, закрепленном на углу стола, как из соседней комнаты бесшумно появлялся официант, менял тарелки и приносил новые яства.

Наконец, отведав поданное на десерт парфе с малиной, шейх в очередной раз вызвал официанта и отдал ему короткое распоряжение на незнакомом языке, после чего обернулся к Клодин:

— Если вы не против, кофе мы попьем там, — кивнул на стоящий меж двух полукруглых диванов низкий столик с темной стеклянной столешницей. — А сейчас — прошу меня извинить на пару минут… — встал и направился к двери в соседнюю комнату.

Чуть подумав, Клодин тоже встала и перебралась на диван.

Официант принес и поставил на столик кофейные приборы — небольшие подставки-подстаканники с установленными в них чашечками из тонкого фарфора. Клодин видела похожие, когда бывала в турецком ресторане, с той лишь разницей, что здесь подставка была сделана из серебра и украшена темно-красными камнями.

Кроме того, на столе появилась низкая чаша с водой и плавающими в ней розовыми лепестками и большое блюдо с восточными сладостями.

Прошло минут пять — шейх все не возвращался, Клодин изнывала — ноздри щекотал запах кофе и кардамона, хотелось попробовать соблазнительно выглядевшее печенье с фисташками. Кроме того, ей хотелось поближе рассмотреть красивую подставочку, но при официанте это делать казалось неудобным.

Наконец, поставив на край стола электрожаровню на ножках с закрепленным сверху глубоким металлическим противнем, до половины наполненным мелким песком, и выставив в этот песок целую батарею небольших джезве с деревянными ручками, официант с легким поклоном удалился.

Клодин взяла подставку и поднесла ее поближе к глазам.

— У нас считается, что сердолик защищает от сглаза и приносит его владельцу удачу, — сказал, незаметно подойдя сбоку, шейх.

Вздрогнув от неожиданности, Клодин чуть не выронила чашечку; быстро поставила подстаканник на место.

— А это сердолик? — спросила она что попало, лишь бы скрыть замешательство.

— Да, мужской, — кивнул Абу-л-хаир, обходя стол и садясь на противоположный диван. — Так у нас называют красные камни, оранжевые же считаются женскими. Но вас, наверное, куда больше, чем эти суеверия, интересует цель нашего знакомства.

Достал из складки балахона фотографию и протянул Клодин.

— Взгляните вот на это.

На фотографии было изображено нечто вроде круизного лайнера черный корпус, белая надстройка, ряды иллюминаторов вдоль борта…

— Очень красиво, — вежливо сказала она.

— Это «Абейан», моя новая яхта. Она недавно сошла со стапелей и сейчас следует из Гамбурга в Лондон. Там она задержится на несколько дней, после чего отправится в свое первое плавание по маршруту Лондон — Нью-Йорк, с заходом на Канарские острова. Я пригласил разделить со мной удовольствие этого круиза несколько своих деловых друзей из Соединенных Штатов, Германии и Англии. Многие из них приедут с женами или… подругами — всего гостей будет человек тридцать…

Он выжидающе замолчал. Клодин пару раз хлопнула ресницами — она по-прежнему не понимала, к чему он ведет, и старалась, пока ситуация не разъяснится, поменьше говорить и побольше слушать.

— Так вот — я хочу предложить вам на время плавания стать хозяйкой на «Абейан», — продолжил шейх после паузы.

— Что?! — На сей раз ее широко распахнувшиеся глаза уже не были наигрышем.

— А что — я что-то не так сказал? — он удивленно вскинул брови. — Я знаю, что есть такой обычай: если мужчина устраивает вечеринку и у него нет жены, то он просит какую-то свою родственницу или знакомую сыграть на этой вечеринке роль хозяйки. То же самое я и хотел попросить сделать вас — только речь идет не о вечеринке, а о круизе.

— Да, но… — начала Клодин, сама еще толком не зная, что собирается сказать.

— Кроме всего прочего, из гостей почти половину составляют женщины, — продолжал Абу-л-хаир, — и им, если возникнет какая-то проблема, проще будет разговаривать с представительницей своего пола, чем со мной или с моим секретарем.

— Да, но почему я?!

— А почему нет? — чуть пожав плечами, ответил он. Взял с жаровни джезве, налил кофе себе, потом ей. — Попробуйте вот это печенье, — повел рукой, указывая на небольшие, в палец размером, коричневые трубочки из теста, — у нас его называют «рожки газели», они начинены орехами и медом.

«Диета!..» — мысленно простонала Клодин, заранее зная, что не устоит перед искушением. Сумятица в голове постепенно улеглась, и она начала всерьез обдумывать предложение шейха, взвешивая все «за» и «против».

— Я не сомневаюсь, что вы прекрасно справитесь с этой задачей, мне же будет приятно эти две недели видеть рядом молоденькое очаровательное личико — у моего возраста есть свои привилегии, так что, надеюсь, вы не сочтете этот комплимент дерзостью. И, мисс Бейкер…

— Можно просто Клодин.

— Клодин? Ну что ж, отлично, Клодин. А вы, когда рядом никого нет, можете меня называть, скажем… устаз Омар, — сказал шейх таким тоном, будто был монархом, дарующим подданной привилегию. — При людях же я буду по-прежнему звать вас мисс Бейкер, а вы меня, как и все мои европейские знакомые, мистер Абу-л-хаир. Итак, Клодин — на чем же мы остановились… ах да, на том, почему мой выбор остановился именно на вас. Как я уже сказал — а почему нет? Вы — образованная светская женщина, знаете европейские языки, ну и кроме того, тут сыграли роль — простите уж невинную прихоть старика — ваши потрясающие глаза.

— Глаза?! — удивленно переспросила Клодин.

— Да. Видите ли, у вас необычный цвет глаз. Большинство блондинок голубоглазы, а у нас в стране голубые глаза считались всегда признаком коварства и распущенности — ваши же глаза цветом подобны глазам львицы.

— А у вас… там, — больше у нее не нашлось, что сказать, — водятся львы?

— Нет. Но мне приходилось их видеть, — улыбнулся Абу-л-хаир. — Ну так как, Клодин — вы согласны?

— Даже к не знаю…

К плюсам следовало отнести и то, что судно выходило из Лондона, а значит, если выехать туда пораньше, то можно денек-другой провести с Томми — это была первая мысль, которая пришла ей в голову. Не говоря уж о самом круизе — обязанности хозяйки занимают не так уж много времени, будет возможность отключиться на пару недель от привычных забот и почувствовать себя почти что в отпуске.

К минусам относилась экстравагантность самого предложения — Клодин не слышала, чтобы хоть одной из ее знакомых предлагали что-либо подобное. То есть предлагали — но при этом подразумевались еще «дополнительные обязанности» интимного характера.

Но она могла поклясться, что у шейха и в мыслях ничего подобного нет. Тем более — в его-то возрасте…

— Соглашайтесь! — весело предложил он. — И, кстати, теперь, когда мы уже знакомы, возможно, вы не откажетесь все же принять от меня эту маленькую безделушку? — рука его скользнула в складку балахона и извлекла оттуда бархатную синюю коробочку.

Клодин не сомневалась, что в ней то самое кольцо, которое она отослала.

— Нет, не могу, — она постаралась смягчить отказ улыбкой. — Спасибо, но… нет. Тем более что речь идет о кольце с бриллиантом.

— Вам не нравятся бриллианты? А я слышал, у вас, американцев, даже есть поговорка «Бриллианты — лучшие друзья девушек»!

— Есть. Но бриллиант — это не просто драгоценный камень. Кольцо с бриллиантом у нас дарят в том случае, если мужчина делает женщине предложение… я имею в виду руки и сердца. И принимают лишь в случае согласия. Так что если я надену такое кольцо — меня тут же все начнут спрашивать, за кого я выхожу замуж и когда свадьба.

Про себя она удивилась, что шейх, прожив столько лет в Европе, не знает элементарных вещей.

— Кроме того, это может быть неправильно понято… — она чуть запнулась, — человеком, от которого я в скором времени надеюсь получить подобное кольцо.

— А-а, теперь я понял. То есть если я вам дарю кольцо с бриллиантом — значит, я хочу на вас жениться.

— Совершенно верно. Я думаю, что вы не имели этого в виду, предлагая мне его? — осторожно пошутила Клодин.

Глаза шейха хитро блеснули.

— Вообще-то у мусульманина может быть до четырех жен, а у меня их всего две. Но… я полагаю, вас перспектива заполнения вакантного места не заинтересует? — рассмеялся он, блеснув ровными, идеально-белыми зубами.

— Нет, — с улыбкой качнула она головой; внезапно пришедшая в голову мысль заставила ее недоуменно нахмуриться. — Но если у вас две жены — почему вы предлагаете мне, фактически незнакомому человеку, стать хозяйкой на вашей яхте?

— Женщины из моей семьи ведут замкнутый, по европейским меркам, образ жизни, и ни одна из них для этой роли не подходит, — отмахнулся шейх. Взял кубик рахат-лукума и положил в рот, после чего ополоснул пальцы в чаше с водой и лепестками (наконец-то Клодин поняла, для чего эта чаша предназначена!)

Вернувшись домой, она первым делом позвонила своей давней, еще со времен колледжа, подруге — та была замужем за преподавателем кафедры восточных языков в университете. Попросила узнать у мужа, что значит «устаз». На всякий случай — а вдруг это что-то совершенно непотребное, вроде «возлюбленный мой господин».

Ответ последовал незамедлительно: устаз — значит «учитель», либо просто обращение к пожилому уважаемому человеку.

Что ж — устаз так устаз — тем более что он действительно весьма пожилой.

Хотя ответа шейху Клодин не дала, но в глубине души она уже почти решила согласиться.

Немалую роль в этом сыграло и его заявление, сделанное «под занавес» — то есть когда она, выпив несколько чашечек сладкого, пахнущего кардамоном кофе и съев с десяток «рожек газели», вдруг осознала, что завтра ей придется как минимум полдня провести на тренажере, сбрасывая лишние калории. Рука, тянувшаяся за следующим печеньем, бессильно опала.

И именно в этот момент Абу-л-хаир, глубоко вдохнув, выпрямившись и от этого став вроде как даже ростом выше, торжественно изрек:

— Когда я приглашал вас сюда, то собирался заключить контракт, в котором бы значилось, что вы за определенную плату готовы взять на себя некие обязанности. Но теперь, после знакомства с вами, я передумал.

Он сделал паузу, и Клодин растерянно подумала: «Что случилось? Вроде же до сих пор все нормально было. Или он обиделся, что я не взяла кольцо?»

— Контракт сделал бы вас обычной наемной служащей, наравне с секретарем, — продолжил шейх. — Нет, — величественно повел он рукой, — я этого не хочу. Я прошу вас быть гостьей на моей яхте и на время плавания стать на ней хозяйкой. Надеюсь, что к концу плавания мы уже будем достаточно хорошо знакомы, чтобы вы не отказались принять от меня подарок, которым я смог бы выразить вам всю меру своей благодарности.

Несмотря на восточную витиеватость его речи, было ясно, что фактически подарок этот будет той же самой платой, которую бы она получила по контракту, но выглядело все вместе как-то… симпатичнее, что ли.

— Я не могу так вот, сразу. — Клодин похлопала ресницами. — Я должна подумать, посмотреть, что у меня со съемками и… и…

— Ну что ж — я жду от вас ответа до воскресенья, — кивнул шейх. Губы его внезапно растянулись в улыбке, которую иначе как ехидной назвать было трудно. — Клодин, учтите — вам не идет, когда вы пытаетесь изобразить глупенькую девочку, у вас слишком умные для этого глаза.

Она вспоминала эти слова до сих пор — с двойственным чувством.

С одной стороны было неприятно, что он так легко раскусил ее. Неудобно, конечно… но не объяснишь же человеку, что тут, как говорится, «ничего личного», просто в имидж блондинки-фотомодели никак не вписывается ни IQ 160, ни полученная в колледже степень бакалавра. Вот и приходится, чтобы не прослыть «синим чулком», натягивать на себя привычный, как разношенные тапки, образ недалекой блондиночки, думающей в основном о тряпках и поклонниках (будь она брюнеткой — было бы хуже, пришлось бы разыгрывать из себя стерву).

С другой… С другой стороны, самолюбию Клодин льстило то, что шейх с самого начала разговаривал с ней без той снисходительной манеры, в которой большинство мужчин общаются с этой самой недалекой блондиночкой. И чем дальше, тем увереннее она склонялась к тому, чтобы принять его предложение.

Томми она позвонила поздно ночью — с учетом разницы во времени так проще всего было застать его перед уходом на работу.

Говорить ему про шейха и яхту она не собиралась — собиралась поинтриговать, пообещать сюрприз. А потом приехать (позвонить ему в последний момент, перед вылетом, чтобы встретил) — и тогда уже рассказать все с подробностями.

Но, едва заслышав ее голос, он воскликнул:

— Хорошо, что ты позвонила! Я как раз сам собирался тебе звонить, у меня тут командировка наметилась недели на три, так что если пропаду — не нервничай.

— Когда?!

Может, дней через десять — тогда они успеют увидеться!

Но ответ Томми разбил ее надежды в прах:

— Послезавтра.

— И куда? — спросила Клодин больше из вежливости — не все ли равно, главное, что сюрприза не выйдет…

— В… в Исландию.

Отвечая, он на миг запнулся — запинка эта ей очень не понравилась. Случайность — или придумывал на ходу, что бы половчее соврать?!

Они поговорили еще немного — так, ни о чем. На прощание Томми сказал:

— Ладно, не скучай. Я, может, после командировки выпрошусь на недельку, приеду.

В другое время Клодин бы обрадовалась, а тут только вздохнула. Но он слишком торопился на свою работу, чтобы спросить, в чем дело.

На следующий день она получила с посыльным еще одну коробку — с кофейным сервизом на шесть персон. Помимо подставок и чашечек, похожих на те, из которых они с шейхом пили кофе, в него входили кофейник и поднос, камни же, украшавшие все это, были не красными, а огненно-оранжевыми.

К сервизу, как и следовало ожидать, была приложена визитная карточка шейха с запиской на обратной стороне: «Клодин, надеюсь, вы не обидите меня отказом еще и от этой безделицы?!»

Глава третья

Из дневника Клодин Бейкер: «…Трап, трап, трап, а не лестница! И не этаж, а палуба, и не кухня, а камбуз!»…

Приехав в Лондон, Клодин, ругая себя за ненужную подозрительность, все же позвонила Томми. К телефону никто не подошел. Позвонила на работу — отозвался незнакомый голос. Сердце замерло: а вдруг ей сейчас ответят, что Томми в отпуске, а ни в какой не в командировке?

Но голос подтвердил — да, Томас Конвей в отъезде и вернется не раньше чем недели через три.

Ключ от квартиры Томми у нее имелся, но заезжать туда она смысла не видела — поехала в отель, где был для нее заказан номер. Утром ей предстояло перебраться на «Абейан» и последние сутки перед отплытием провести на яхте.

Секретаря шейха звали Халид. Несмотря на то, что он оставил свою прежнюю мрачность и был с Клодин вполне любезен — улыбался, попросил называть его имени, она, что называется, печенкой чуяла, что не нравится ему. Возможно, причина неприязни крылась в том, что он был на добрых десять сантиметров ниже ее — некоторые мужчины воспринимают это как удар по самолюбию.

Тем не менее утро он посвятил тому, чтобы показать ей «Абейан» — подробно, проведя по всем этажам (то есть палубам) снизу доверху.

Яхта впечатляла — по-другому сказать было нельзя. Девяносто метров в длину и почти двадцать в ширину; по высоте же — плавучий пятиэтажный дом, даже больше, если считать за этаж и машинное отделение.

При этом роскошные ковры везде, где только можно, великолепная мозаика, изображающая несущуюся во весь опор белую лошадь, в обеденном салоне, бесшумные лифты и лестницы с перилами резного дерева — их было столько, что если бы не Халид, Клодин заблудилась бы через пять минут.

Если не считать десятидневного круиза по Карибскому морю пару лет назад, она была человеком сугубо сухопутным, и морская терминология, которой щеголял секретарь, вызывала у нее желание поморщиться: ну почему нельзя говорить по-человечески и называть лестницу лестницей, а не трапом, кухню — кухней, а окно — окном. «Трап с широкими ступенями, устланными ковровой дорожкой, и с резными деревянными перилами» — согласитесь, звучит нелепо.

И зачем придумывать названия для каждого этажа? Притом названия совершенно нелогичные! Казалось бы, просторная палуба, где стояли два больших катера и вертолет и оставалось еще достаточно места, чтобы не только погулять, но даже пробежаться — должна называться «главной». Но главной палубой почему-то именовалась галерея этажом ниже, тянувшаяся вдоль бортов от середины судна к корме. Ближе к носу галереи не было — борт поднимался плавным уступом вверх, и в него выходило длинное окно обеденного салона и большие круглые окна кают, в том числе и каюты Клодин.

И почему «верхней» называется не самая верхняя палуба, на которой расположена рулевая рубка? Ведь это было бы логично: верхняя — она и есть верхняя! Но нет — верхней считается другая, под ней, где находятся апартаменты шейха и библиотека!

Закончилась экскурсия по «Абейан» в кабинете шейха. Сидевший за столом Абу-л-хаир при ее появлении поднял голову.

— А, Клодин, здравствуйте! Халид вам все показал?

— Да.

Несмотря на улыбку, растянувшую его губы, ей показалось, что он чем-то встревожен. Или недоволен.

— Присаживайтесь, — не вставая, махнул он рукой на кожаное кресло, стоявшее у стола.

Клодин села. Ощущение было, словно она погрузилась в воду — такое оно оказалось мягкое и так обтекло ее со всех сторон.

Секретарь молча прошел в боковую дверь и бесшумно прикрыл ее за собой.

— Сейчас, еще минутку. — Шейх досмотрел лежавший перед ним документ и, перевернув, отложил в сторону. — Ну как — вы уже устроились?

— Я… — Клодин хотела сказать, что свою каюту видела лишь мельком, даже чемодан распаковать не успела, но в этот момент из боковой двери снова появился Халид и негромко сказал что-то на незнакомом языке.

— Говори по-английски! — не поворачивая головы, бросил шейх.

Секретарь зыркнул на Клодин недобрым взглядом, но покорно повторил по-английски:

— Пришел факс из Японии. Мистер Иошикава просил подтвердить получение документов.

— Я сейчас подойду, — кивнул Абу-л-хаир. — Клодин, прошу прощения — дела. Надеюсь, вечером вы поужинаете со мной? — Встал, не дожидаясь ответа, добавил: — Я пришлю за вами стюарда, — и со стремительностью, которую трудно было ожидать от такого старого человека, вслед за секретарем скрылся за дверью.

Клодин поняла это как окончание аудиенции.

До своей каюты она добралась минут через двадцать, да и то с помощью случайно встретившегося матроса. До того она, непонятно как, забрела в большой салон с пустым неосвещенным баром и тянувшимися вдоль стены аквариумами с тропическими рыбками; потом оказалась в каком-то коридоре, заканчивающемся холлом с двумя диванами и панорамным окном.

Но тут, как по волшебству, метрах в десяти впереди нее распахнулись двери лифта, Клодин увидела молодого блондина в матросской шапочке, крикнула: «Прошу прощения!» — и через минуту была уже в своей каюте.

Каюта эта ничем не отличалась от номера в фешенебельном отеле — разве что окно было не прямоугольное, а круглое. Стены, обитые серо-голубой материей с рельефным узором, пушистый ковер под ногами, широкая кровать. В углу — узкий высокий бар, рядом кофеварка, на низком столике возле кресла — блюдо с фруктами.

Чемодан оказался уже распакован, вещи аккуратно развешаны на плечиках в стенном шкафу.

Клодин переоделась и несколько секунд колебалась, выбирая между чашечкой «эспрессо» и виноградом. Конечно, виноград калорийнее, но на блюде лежала кисть такой немыслимой красоты, с большими, розовыми, покрытыми матовым налетом ягодами, что раздумывала и колебалась она больше для очистки совести.

Наконец, напомнив себе, что виноград содержит массу витаминов и пообещав (себе же), что в обед ограничится салатом и обезжиренным йогуртом, Клодин переставила блюдо на тумбочку и, удобно устроившись на кровати, раскрыла купленную в аэропорту толстую книгу с завлекательным названием «Кошки в истории, искусстве и религии народов мира».

Увы, обещание выполнить не удалось. Не прошло и часа, как в дверь постучали. Когда Клодин открыла, перед ней предстал матрос с конвертом в руке.

— От капитана, мэм, — сказал он, вручая ей послание.

В конверте была записка: капитан «Абейан» А. Конн приглашал ее на обед в офицерскую кают-компанию.

Нет, никогда ей не понять этих моряков: зачем было гонять человека, когда можно просто позвонить?!

— Спасибо, — подняла она глаза на ожидавшего матроса. — А где это — офицерская кают-компания?

— На твиндеке.

— А где твиндек?

Показалось ей — или в глазах матроса мелькнула тень усмешки?

— Я провожу вас туда.

Твиндек оказался совсем недалеко — этажом ниже ее каюты.

Капитан, Ангус Конн, был высоким сухощавым шотландцем лет сорока, невозмутимым и немногословным, будто сошедшим со страниц романов Жюль Верна. Как сразу заподозрила Клодин, этим имиджем он очень гордился и всячески его поддерживал — даже отрастил бакенбарды по моде позапрошлого века.

Кроме него, на обеде присутствовал второй помощник Джерри Тейлор — молодой русоволосый парень, ровесник Клодин. Четвертым за столом был Халид.

Обед прошел вполне весело. Капитан и помощник рассказывали истории из морской жизни — интересные, но малоправдоподобные; некоторые из них Клодин смутно припоминала — судя по всему, читала уже где-то. Халид ел молча, безостановочно, накладывая себе то одно, то другое; челюсти его работали, как заведенные.

Клодин чуть не предложила называть ее по имени, но, заметив, что капитан с помощником зовут друг друга мистер Конн и мистер Тейлор, и вспомнив про известную всему миру чопорность англичан, решила этого не делать. Вместо этого она в юмористическом ключе рассказала о своих блужданиях в поисках каюты и о том, что никак не могла сообразить, на каком она этаже.

— Так по цвету же понятно, — удивленно заметил Джерри. В глазах капитана тоже промелькнуло удивление.

— То есть?.. — насторожилась Клодин.

— По замыслу дизайнера, каждая палуба «Абейан» выдержана в определенной цветовой гамме, — охотно начал объяснять помощник. — Главная, та, где вы живете — серо-голубой тон. И ковры, и стены, и мебель — все так или иначе в этом тоне выдержано. Твиндек — сами видите, — махнул рукой в сторону обитой светло-оливковым шелком стены, — зеленый, средняя палуба — бежевая… Вам что — Халид этого не объяснил?

— Нет… — Клодин взглянула на сидевшего по правую руку от нее секретаря.

— А разве это так важно? — в ответ на ее немой вопрос поднял он наконец глаза от тарелки. — Я не придал значения. Передайте мне, пожалуйста, горчицу.

Капитан принялся рассказывать длинную историю про то, как судно, на котором он служил, затерло льдами — не то в Арктике, не то в Антарктике.

Клодин сидела и молча злилась. Для нее было вполне очевидно, что не сказал ей Халид такую важную вещь вовсе не потому, что, как он утверждал, «не придал значения», а чтобы сделать ей хоть маленькую, но гадость.

Если до сих пор, несмотря на скрытую неприязнь секретаря, она относилась к нему вполне нейтрально, даже про себя посочувствовала, когда шейх на него цыкнул в кабинете, то теперь он, можно сказать, добился своего: вид его жующей физиономии с черными усиками а-ля Гитлер вызвал у нее острое отвращение и желание отодвинуться подальше…

— И как вы думаете, что я тогда сделал, мисс Бейкер? — триумфально спросил капитан.

— Не знаю, — честно ответила Клодин — за всеми этими мыслями она упустила нить его повествования.

Отплытие из Лондона было намечено на три часа следующего дня, но гости начали прибывать уже с полудня. Клодин, правда, этого не видела — с самого утра она безвылазно сидела в апартаментах шейха и играла с ним в шахматы.

То, что Абу-л-хаир оказался завзятым, азартным и увлеченным шахматистом, выяснилось еще вчера — и выяснилось совершенно случайно.

В отличие от апартаментов шейха в «Риттенхаусе», его гостиная на яхте была истинным уголком Востока. Стол, за которым они ужинали, казался чужеродным в этой комнате с коврами и разбросанными по ним вышитыми яркими подушками, с маленькими столиками на изогнутых ножках, с кальяном, стоявшим возле низкого диванчика, обивка которого, казалось, была сделана из павлиньих перьев.

После ужина, пока стюард расставлял на одном из таких столиков все, что полагается для кофе по-арабски, Клодин решила рассмотреть поближе это достойное Шахерезады убранство.

Встала — и вот тут-то и заметила шахматы совершенно дивной красоты.

Они стояли на столике черного дерева, столешница которого, выложенная перламутром, представляла собой шахматную доску. Фигуры же, сделанные из темного и белого полупрозрачного камня, были инкрустированы сеточкой из золотой проволоки; у королей и ферзей имелись также миниатюрные золотые короны, в которых посверкивали крошечные рубины.

Она присела на корточки, взяла в руку коня — рассмотреть поближе. Он оказался тяжелым, но удобно лег в руку; ажурный налобник на конской голове тоже был сделан из золота.

— А вы играете в шахматы? — спросил, подойдя, шейх.

— Да, немного, — скромно ответила Клодин. Зачем хвастаться, что три года подряд она была чемпионкой колледжа…

— Тогда, может быть, после кофе сыграем партию?

Партия продлилась часа полтора. Шейху стоило большого труда выиграть. Клодин не меньшего — проиграть, сделав это незаметно, то есть допустив пару тщательно просчитанных — так, чтобы они не выглядели слишком уж глупо — ошибок, которые и решили исход поединка.

Выиграть она могла бы куда быстрее, но решила, что это будет недипломатично. Зачем огорчать пожилого человека, тем более что для нее исход этого поединка особого значения не имеет; играть в шахматы Клодин хоть и умела, но никогда особо не любила.

Она оказалась права — выиграв, Абу-л-хаир обрадовался как ребенок; старался не показывать виду, что страшно доволен, но даже вроде бы ростом выше стал.

— Вот уж не ожидал, что встречу в вас такого сильного противника! — сказал он, решив, очевидно, ее утешить.

«Знал бы ты!» — подумала Клодин.

Чувствовалось, что его так и подмывает предложить ей сыграть еще партию, и лишь то, что время близилось к полуночи, заставило его отказаться от этого намерения. Зато на следующее утро, когда она возвращалась из тренажерной комнаты после пробежки на «бегущей дорожке», в холле ее перехватил Халид.

— Клодин, — он изобразил на лице сладенькую улыбочку, — а я вас повсюду ищу. Мистер Абу-л-хаир просил меня узнать, не позавтракаете ли вы с ним.

— Да, конечно. Я сейчас переоденусь и приду, — кивнула она.

— Что вы предпочитаете на завтрак?

— Обезжиренный йогурт, — Клодин вздохнула, — салат из капусты, ананасовый сок и кофе без сахара.

Когда она поднялась к шейху, завтрак уже ждал ее. И — столик с расставленными шахматами, на который Абу-л-хаир нетерпеливо поглядывал.

Первую партию она выиграла — не проигрывать же все время! Шейх заметно расстроился и предложил матч-реванш. Отказываться было как-то неудобно; про себя Клодин решила следующую партию проиграть и побыстрее уйти, сославшись на головную боль.

С самого начала игры Абу-л-хаир принялся отвлекать ее болтовней — Клодин не сомневалась, что намеренно. Но не объяснять же ему, что этим он только мешает ей «подставить» его под выигрыш!

Для начала он, словно невзначай, заметил:

— Вы что-то говорили про молодого человека, от которого надеетесь получить бриллиантовое кольцо. Это тот самый лорд, о котором в разговоре с Халидом упоминала ваша подруга?

— Он не лорд, он инженер в «Дженерал электрик», — выдала Клодин привычную ложь, при этом мысленно обругав Делию за ее язык без костей — и тут разболтала, не удержалась!

— Инженер? — шейх взглянул на нее с легким удивлением. — Вы уж простите старика, но такая пери достойна быть женой принца, а не инженера. Меня вообще удивляют ваши западные нравы — у нас родители, сговаривая девушку, ищут прежде всего человека, с которым она жила бы в достатке.

— Что значит — «сговаривая»? — В голосе Клодин, против ее воли, прозвучало возмущение. — И при чем тут мои родители?

Мысль о том, что кто-то может за нее решать, с кем ей встречаться и тем более за кого выходить замуж, показалась дикостью. Она знала, что раньше на Востоке девушек выдавали замуж без их согласия — но сейчас уже двадцать первый век! Неужели у них там до сих пор так?!

— Вот в этом-то вся и беда! У молодых людей чувства затмевают разум — родители же, имея жизненный опыт, смотрят на жизнь более здраво.

Абу-л-хаир ненадолго задумался — и, сделав ход, продолжил свою мысль:

— Они понимают, что красивый юноша — это, конечно, хорошо. Но красота проходит, молодость тем более — а семья и дети остаются. И лучше, чтобы это были дети «хозяина жизни», а не какого-нибудь… маленького человека.

Наверное, он заметил что-то в глазах Клодин и, махнув рукой, слегка улыбнулся:

— Прошу прощения, наверное, вам так же непонятны наши обычаи, как нам — ваши. Что поделаешь — Запад есть Запад, Восток есть Восток…

Вроде бы даже извинился, хотя извиняться, собственно, было не за что. Но в глубине души у Клодин оставалось какое-то неуютное ощущение, словно, не ответив шейху, она тем самым молча признала его правоту. Поэтому, не высказавшись вслух, она теперь возражала ему про себя.

«Маленький человек» — наверное, эти пренебрежительные слова относятся и к Томми. Да, не лорд, не принц… Ну и что?! Ну и что, черт возьми, ее прадедушка тоже ведь отнюдь не лордом был, а простым шахтером из Ирландии, а прабабушка в свое время работала в прачечной. И вообще — какое отношение могут иметь их предки к тому, что ей с ним хорошо?!

«Красивый юноша»? Да при чем тут это?! Тем более что Томми не такой уж и красавец… Но Томми — это… это Томми, больше даже ничего и говорить не надо!

Она возмущенно взглянула на шейха — тот сидел сдвинув брови и вперившись в доску. Переведя взгляд туда же, Клодин с легким замешательством поняла, что отвлечь ее от шахмат Абу-л-хаиру удалось в полной мере: мысленно споря с ним, она, вместо того чтобы в нужном месте «ошибиться», последние несколько ходов сделала, что называется, «на автомате» и была теперь близка к нежеланной победе.

Правда, шанс свести партию к проигрышу — красивому, который не выглядел бы как нарочитый зевок — еще оставался. Но для этого требовалось содействие шейха: если сейчас он пойдет конем, то все получится, если же ладьей или ферзем — то его проигрыш почти неизбежен.

Абу-л-хаир, глубоко задумавшись, уставился на доску.

«Конем ходи!» — мысленно подсказала ему Клодин.

Словно услышав ее, он потянулся к коню — но потом отдернул руку, вытер ее о полу балахона и снова задумался.

«Ну конем же, конем!» — взмолилась она и про себя чертыхнулась, заметив Халида — его появление сейчас было совершенно некстати.

Бесшумно ступая по ковру, он подошел к шейху и почтительно склонил голову, но сказать успел лишь:

— Я…

Шейх бешено сверкнул на него глазами.

— Что ты болтаешься тут?! Не видишь — я занят! — рявкнул он визгливым голосом. — Уходи и не мешай!

После первого секундного замешательства Клодин уставилась в доску, чувствуя себя так неловко, как если бы попала в гущу семейного скандала.

Секретарь молча вышел. Шейх снова, сердито и решительно, протянул руку и… подвинул коня именно туда, куда ей было надо.

Она вздохнула с облегчением — наконец-то!

Не прошло и получаса, как она, перескакивая через ступеньки, вприпрыжку бежала вниз. Ноги, затекшие от долгого сидения на низком пуфике, слегка гудели.

Абу-л-хаир получил желанную победу, и теперь по меньшей мере до завтра с шахматами было покончено. Конечно, не стоило ей вчера признаваться, что она играет в шахматы, теперь шейх до конца путешествия будет зазывать ее к себе на партию-другую — но кто же мог знать, что он окажется таким заядлым игроком! Ну да ладно, тем более что игра эта в шахматы-поддавки получается куда занимательнее, чем в обычные шахматы…

Добежав до главной палубы, Клодин, не замедляя хода, свернула в холл — и впилилась прямо в объятия какого-то мужчины.

— Ух! — воскликнул он — тела их столкнулись весьма чувствительно.

— Пардон! — Она хотела высвободиться из его рук, но мужчина, похоже, был не из тех, кто легко отпускает то, что туда попало. Со словами:

— Осторожнее, вы могли упасть! — он сцепил руки у нее за спиной.

Клодин возмущенно вскинула голову — на нее в упор смотрели сапфирово-синие глаза, опушенные черными ресницами, которым позавидовала бы любая девушка. Да и все остальное было под стать этим глазам: загорелый, с белозубой улыбкой, с правильными чертами лица и волевым подбородком с ямочкой. И совсем молодой — она готова была поклясться, что ему от силы года двадцать два.

— Простите! — Она снова попыталась высвободиться. Парень разжал руки, но не отступил, а продолжал стоять совсем близко, глядя на нее с веселым любопытством.

— Судя по всему, вы не принадлежите к экипажу этого судна, — заметил он очевидное.

— Нет! — мотнула головой Клодин, улыбнулась ему и побежала дальше, уверенная, что он смотрит ей вслед.

Глава четвертая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Я просто обалдела, когда его увидела — глазам своим не поверила!»…

Часа за полтора до праздничного ужина по случаю начала круиза в дверь постучали. Клодин открыла и увидела Халида.

— Я могу войти? — с улыбкой спросил он.

Видеть его у нее не было ни малейшего желания — особенно после неприятной сцены, которой она сегодня стала свидетельницей и которая непонятным образом вместо сочувствия к человеку, которым так грубо помыкают, вызвала у нее еще большую неприязнь к секретарю.

Но правила вежливости требовали впустить, поэтому, скрепя сердце, Клодин отступила от двери.

Войдя, он протянул ей плоский футляр, обтянутый зеленой замшей.

— Господин Абу-л-хаир просил, чтобы вы сегодня вечером надели вот это.

— Передайте шейху мою благодарность, — кивнула Клодин.

Нетрудно было догадаться, что в футляре лежат какие-то драгоценности. В этом не было ничего необычного — фотомодели и актрисы часто брали напрокат украшения известных фирм, чтобы надеть их на званый ужин или прием.

Едва Халид вышел, она плюхнулась на кровать и распахнула футляр.

На белой бархатной подкладке лежали серьги с изумрудами — большими прямоугольными темно-зелеными камнями с синеватым отливом — и колье из таких же камней. Бриллианты размером с булавочную головку, посверкивая в золотой оправе, оттеняли красоту изумрудов.

Похоже, украшения были сделаны лет сто назад — от них веяло каким-то несовременным, варварским великолепием.

Загвоздка состояла лишь в одном: светло-лиловое платье, которое Клодин собиралась надеть, к изумрудам никак не подходило. Из имевшихся у нее нарядов с ними идеально смотрелся бы лишь один — платье из бежевого плотного шелка со вставками из золотисто-черной парчи и с узким глубоким вырезом.

Времени было в обрез. Клодин вызвала горничную и попросила срочно — быстро, буквально сейчас привести в порядок бежевое платье, а сама села делать макияж. Он был продуман еще с утра, но теперь приходилось импровизировать на ходу — ведь, понятное дело, сиреневые тени, сочетающиеся с лиловым платьем, не подходят к бежевому и тем более к изумрудам.

Согласно правилам этикета, Клодин полагалось встречать гостей вместе с шейхом. Поэтому в назначенный срок она поднялась к нему в апартаменты, чтобы потом рука об руку спуститься в холл — и убедилась, что сколько бы ни прошло лет, но парижский дух из Абу-л-хаира до сих пор не выветрился: встретил он ее истинно французским возгласом:

— Шарман, шарман! Повернитесь, чтобы я мог вас рассмотреть как следует!

Клодин сделала пируэт, вызвав новое «Шарман!».

Сам шейх был тоже одет по-праздничному: привычный белый балахон сменился небесно-голубым, сверху было накинуто нечто вроде халата без рукавов из златотканой парчи.

— Ну, вы готовы? — с улыбкой спросил он.

— Вполне.

— Тогда пойдемте. — Холодные, сухие, не по-старчески сильные пальцы сжали ее руку, увлекая к выходу.

Сзади, одетый в безукоризненный черный смокинг, неслышной тенью шел Халид.

На вечеринках и банкетах Клодин бывала десятки раз и, войдя в заполненный людьми холл, сначала не могла понять, что же кажется ей непривычным здесь. И лишь в пятый или в шестой раз услышав сказанное шейхом: «Позвольте представить вам мисс Клодин Бейкер, которая любезно согласилась быть хозяйкой на нашем круизе» — поняла: вокруг очень мало молодых лиц, большинство гостей давно перешагнули сорокалетний рубеж.

К ее ровесникам можно было отнести лишь жену итальянского кинопродюсера — к слову сказать, тоже бывшую модель (наметанным взглядом Клодин определила, что с момента замужества та поправилась по крайней мере на три размера), да Дорну Тиркель — двадцатипятилетнюю дочь стального магната, имя которой куда чаще мелькало в скандальной, чем в светской хронике. На яхте она была не с отцом, а с австрийским банкиром, невестой которого в настоящее время числилась, но Клодин почему-то не сомневалась, что и эта помолвка закончится так же, как три предыдущих — то есть до свадьбы дело не дойдет.

Шейх, в силу возраста, не стал строго придерживаться правил этикета: войдя и обменявшись любезностями с несколькими парами, он почти сразу уселся на диванчик — гости чередой потянулись к нему для короткой аудиенции. Довольно скоро он шепнул ей на ухо:

— Вам, наверное, скучно сидеть — походите, пообщайтесь… словом, вы лучше меня знаете, что надо делать.

Клодин встала, прошла несколько шагов и огляделась — кому из гостей требуется ее внимание в виде пары минут светской болтовни? Тут-то и настиг ее утренний знакомец из холла — подошел с бокалом шампанского в руке и со словами:

— Вы не хотите выпить? — Когда она машинально взяла бокал, рассмеялся: — Простите за столь банальный повод для знакомства, но другого я просто не придумал. Поскольку я не уверен, что с ходу найду кого-то, кто сможет меня вам представить, то позвольте мне нарушить правила этикета и представиться самому: Ришар Каррен. Младший, разумеется, — добавил он с обаятельной улыбкой. — Старший — мой отец, вон он разговаривает с мистером Абу-л-хаиром.

Она перевела взгляд туда — на диване рядом с шейхом сидел высокий брюнет лет пятидесяти, очень похожий на ее собеседника.

— Клодин Бейкер.

— О, так вы американка! А я думал, вы итальянка — мадам Фалоньери, — он кивнул в сторону жены продюсера, — назвала вас Клаудиной.

— Все правильно, — улыбнулась Клодин, — я действительно Клаудина. Я фотомодель, и это мой псевдоним.

— Очень рад знакомству! Признаться, я согласился поехать в этот круиз только из-за отца и думал, что мне предстоят скучнейшие две недели. Но, оказывается, все не так уж и плохо, — весело блестя глазами, заметил Ришар. — Надеюсь, в обязанности хозяйки входит не давать гостям скучать?

— Разумеется, — так же весело подтвердила она. — Хотите, я вас с кем-нибудь познакомлю?

— А я надеялся, — он понизил голос и наклонился ближе, взгляд его явно и откровенно метнулся ей в декольте, — что вы займетесь мною лично…

— Пардон, — Клодин отступила на шаг. — Думаю, что остальным гостям тоже требуется мое внимание. — Улыбнулась — вроде бы извиняясь, но с легким оттенком насмешливого кокетства. — Так что прошу меня простить…

Мальчик, конечно, забавный и обаятельный… но не стоит задерживаться рядом с ним слишком долго, а то еще возомнит, что его ухаживания производят на нее впечатление!

Снова Ришар оказался рядом с ней за ужином. Едва Клодин заняла свое место за огромным овальным столом, как он сел по левую руку от нее и весело заявил:

— Вообще-то рядом с вами полагалось сидеть моему отцу — но вы, надеюсь, не против такой замены? — Не дав ей ответить, продолжил: — Я заинтригован: американская фотомодель — и вдруг хозяйка на яхте у арабского шейха. Каким образом вы с ним познакомились?

— Вы же не поверите, если я скажу, что через моего агента, — ответила Клодин. Не удержалась и рассмеялась — настолько отчетливо на его лице проступило недоверие.

Ее второй сосед, пожилой англичанин, после нескольких обращенных к ней вежливых реплик принялся вполголоса обсуждать со своей женой, сидевшей справа от него, какого-то Джесси — то ли сына, то ли внука. Зато Ришар почти не умолкал.

Хотя он был моложе Клодин лет на пять, но чувствовалось, что с женщинами уже давно отвык теряться; флиртовал нахально, отчаянно и в то же время так весело, словно бы в шутку, что язык не поворачивался осадить его. В его глазах прыгали сапфировые чертики, с губ не сходила улыбка; за час она получила столько комплиментов, сколько не получала и за месяц — порой дерзких «на грани фола», кроме того — предложение после окончания круиза отправиться вдвоем в путешествие по Дикому Западу; выслушала рассказ об автогонке по Сахаре, в которой Каррен-младший в прошлом году принимал участие и занял четвертое место, и с десяток анекдотов из студенческой жизни — между всеми развлечениями он еще ухитрялся учиться в Сорбонне.

Клодин было забавно и легко, казалось, этого симпатичного мальчика она знает уже сто лет. Кроме того, болтовня с ним несла и практическую пользу: она отвлекала от еды и позволяла, попробовав по крошечке каждого блюда, не коситься потом алчно на проплывающие мимо подносы, мечтая о добавке.

Время от времени она поглядывала на шейха — сидя за противоположным концом стола, тот беседовал со своими соседями, на нее внимания не обращал.

Собственно, ее роль как хозяйки вечеринки была исчерпана: официанты действовали как слаженная машина: одно блюдо сменялось другим, бокалы наполнялись вином. Вот-вот должны были принести десерт; в меню банкета значился крем-карамель с кедровыми орешками, но Клодин твердо пообещала себе даже не смотреть на него, а ограничиться фруктами.

— Вы не хотите после десерта перебраться в салон на средней палубе — там можно потанцевать, выпить по коктейлю… — чуть склонив голову, предложил Ришар.

А, это он имеет в виду тот салон с аквариумами, вспомнила Клодин. Почему бы и нет? И тогда можно съесть немного крем-карамели — танцы ведь не хуже тренажера калории сжигают!

— Не знаю — не знаю, — кокетливо хихикнула она. — Все зависит от вашего поведения.

— О, я буду ангелом!

Доедая крем-карамель, Клодин мучалась вопросом: сказать ли шейху, что она уходит наверх потанцевать — вдруг она ему зачем-нибудь понадобится?.. Но с другой стороны — она же не маленькая, чтобы отпрашиваться!

Проблему удачно разрешил Халид, пройдя мимо нее в сторону выхода.

— Халид! — вскочив, Клодин устремилась за ним. Он обернулся. — Халид, если мистер Абу-л-хаир обо мне спросит, я в салоне на средней палубе.

— Хорошо, я передам, — кивнул секретарь и улыбнулся дежурно-вежливой улыбкой, за которой она как всегда почувствовала скрытую неприязнь.

Почему все же он так к ней относится? — мысль промелькнула и улетела, сейчас Клодин было не до него. Она обернулась — Ришар уже стоял рядом.

— Ну что, вы готовы? — Обнял ее за талию, направляя к боковой лестнице. — Нам сюда — здесь ближе, чем по главному трапу.

— Вы так хорошо ориентируетесь на яхте!

— Признаться, я пару минут назад спросил дорогу у официанта, — словно делясь секретом, шепнул он ей на ухо. — Осторожно, ступеньки!

Прижал к себе — куда сильнее, чем требовалось, чтобы поддержать; пальцы его, словно невзначай, скользнули по ее боку выше, к груди.

Клодин прекрасно отдавала себе отчет, что он мальчишка по сравнению с ней и что дальше легкого флирта их отношения не пойдут — но от его объятия, от этой мимолетной ласки по спине пробежали мурашки.

— Ришар, перестаньте! — Она полусердито, полушутливо хлопнула его по руке и высвободилась. — Я не столько выпила, чтобы не стоять на ногах!

— Ну, это легко можно исправить! — рассмеялся он.

В салоне с аквариумами царил романтический полумрак. С потолка струился слабый серебристый свет, мерцали расставленные на столиках свечи — лишь в дальнем конце салона над стойкой бара, отражаясь в его зеркальной задней стенке, ярко сияли три больших белых шара, похожих на огромные одуванчики.

Оказалось, что Клодин с Ришаром были не первыми из гостей, кто додумался сменить чопорную обстановку ужина на этот уютный утолок. Под звучавшую из скрытых динамиков блюзовую композицию на круглом пятачке с выложенным на полу цветным паркетом орнаментом уже танцевали две пары, еще несколько человек сидели на расставленных тут и там полукруглых диванчиках из бежевой кожи.

— Ну что, Клодин? — Глаза Ришара сверкнули, когда, едва дойдя до танцпола, он обнял ее, разворачивая к себе лицом. — Вы готовы?

Танцевал он отлично — впрочем, она тоже не боялась выставить себя неумехой. Хуже было другое — проклятые мурашки, которые снова возникли непонятно откуда, едва он прижал ее к себе. Да еще его руки — вместо того чтобы мирно лежать на ее талии, по крайней мере одна из них то поглаживала ее по шее, то перебирала волосы…

Да что такое?! — внезапно опомнилась Клодин. Неужели простого прикосновения смазливого мальчишки-плейбоя достаточно, чтобы заставить ее потерять голову?

Прижавшись щекой к ее щеке, Ришар сказал негромко, щекоча дыханием ухо:

— Я живу в одной каюте с отцом. Так что если мы захотим продолжить этот вечер в более уютной обстановке… то… мм… лучше у вас.

Прозвучало это почти безразлично, просто как информация к размышлению — и в то же время было ясно, что он почувствовал ее состояние и мгновенно среагировал.

— Ришар…

— Да? — Он взглянул в упор — лукаво и вопросительно.

— Никакого продолжения не будет.

— Почему нет?

В самом деле — почему?! Ужаснувшись обороту, который приняли ее мысли, Клодин чуть отстранилась и сдвинула руки, лежавшие на плечах Ришара, так, чтобы, танцуя, в то же время придерживать его на расстоянии.

— Почему, Клодин? — словно не заметив ее маневра, повторил он. — У вас кто-то есть там, на суше? Но сейчас мы на яхте, оторваны от всего мира…

— Нет. — Она невольно рассмеялась его нахальству, напомнила: — И между прочим, я вас старше!

— Ну и что? Для такой очаровательной женщины, как вы, возраста не существует. И для такого очаровательного мужчины, как я — тоже. — Глаза его искрились весельем.

И тут, словно в ответ на ее тайное желание прекратить этот бессмысленный и ненужный разговор, блюзовая мелодия закончилась диминуэндо, замер последний отголосок — и через секунду из динамиков грянул зажигательный поп-рок.

Клодин с ощущением внутреннего освобождения оторвалась от Ришара и закружилась перед ним в буйном задорном танце, с каждым движением стряхивая с себя морок.

Одна быстрая мелодия сменялась другой, третьей… Наконец, чувствуя, что ноги уже не держат, она крикнула, пытаясь пробиться сквозь грохочущую музыку:

— Ладно, Ришар, вы как хотите, а мне нужно глотнуть чего-нибудь холодненького!

— Тогда, — он схватил ее за руку, — бежим вон к тому дивану! Ну-ка, кто быстрее!

Добежал он, естественно, первым, со смехом плюхнулся на диванчик и потянул за собой Клодин, так что она рухнула прямо к нему на колени. Продолжая смеяться, обнял, зарылся носом в волосы над ухом.

— Ришар, перестаньте! — Она заизвивалась, пытаясь вырваться.

— Уже, уже отпустил!

Поднял руки — Клодин быстро пересела на диван; взглянула сердито: должен же он понять, что это уж слишком!

— Каюсь, не удержался! В компенсацию готов добыть вам луну с небес… или принести шампанского…

— Нет, только не шампанское! А там есть…

Клодин подумала, что сейчас в самый раз был бы джулеп с каким-нибудь кисловатым вином; оглянулась на бар — и на миг застыла, не поверив собственным глазам… потом резко отвернулась, пытаясь осознать увиденное: бармен, стоявший за стойкой, был до ужаса похож на Томми…

Нет! Нет, но этого не может быть!

Она обернулась и снова посмотрела — бармен никуда не делся. Его сходство с Томми — тоже. Если бы Клодин не знала, что он единственный сын в семье, подумала бы, что это его брат-близнец.

— Так что вам принести? — спросил Ришар.

— Мятный джулеп, — сказала она первое, что пришло в голову, — но особенный… я лучше сама объясню бармену. — Встала и пошла к бару, полная решимости немедленно узнать, что за чертовщина здесь происходит.

Глава пятая

Из дневника Клодин Бейкер: «Мужчины нелогичны, упрямы, прилипчивы, ревнивы и настырны, но если бы их не было — насколько скучнее стала бы наша жизнь!»…

К тому времени, как Клодин дошла до стойки, у нее не было уже и тени сомнения, что это действительно Томми. И что он тоже узнал ее.

Поэтому начала она без долгих предисловий:

— Какого черта ты здесь делаешь?

— То же самое я тебя хотел спросить.

Клодин только собралась ответить, что она, можно сказать, хозяйка этого круиза, как он метнул взгляд на что-то за ее спиной и быстро прошипел:

— Мы с тобой не знакомы! Я здесь по работе. Позже, когда все стихнет, приду — поговорим.

Отошел пару шагов в сторону; больше не глядя на нее, взял шейкер и принялся колдовать над ним: насыпал льда, плеснул из одной бутылки, из другой…

На ее талию легла тяжелая теплая рука.

— Клодин, — мурлыкнул на ухо Ришар, его губы скользнули по щеке.

Она представила себе, что сейчас думает Томми, и пришла в ужас.

— Ришар, ну… — дернула плечом и высвободилась.

— Прошу, мэм. — Перед ней возник высокий запотевший стакан, наполненный на три четверти чем-то желтоватым, с плавающей внутри веточкой мяты.

— А мне двойной кофе и коньяк, — сказал Ришар.

— Какой именно, мсье? У нас есть «Реми Мартен», «Курвуазье», «Фраппен», — бойко затараторил Томми. — Очень рекомендую «Фраппен» восемнадцатилетней выдержки…

— Пусть будет «Фраппен», и принесите за наш столик. Пойдемте, Клодин. — Одной рукой Ришар подхватил ее стакан, другой — обнял за плечи ее саму и повел обратно к дивану.

Клодин подавила в себе желание оглянуться. Интересно, с каких пор Томми стал разбираться в коньяке? Все эти названия он выговаривал с видом знатока, хотя она отлично знала, что всем прочим крепким напиткам ее возлюбленный, как истинный патриот своей страны, предпочитает виски.

И что у него тут могут быть за дела по работе?

По работе… ну да, конечно… В первый миг, когда Клодин поняла, что это действительно Томми, у нее мелькнула шальная мысль: а вдруг он каким-то образом узнал, что она плывет на «Абейан», и решил сделать ей своего рода «романтический сюрприз»?! Но нет — как всегда, по работе…

— Пенни за ваши мысли, — весело сказал Ришар. — Так, кажется, у вас говорят?

— Что? — дернулась она, вспомнив об его существовании.

— Что с вами, Клодин? Вы даже не пьете… вам нехорошо?

Она послушно отхлебнула из стакана — что за черт, на языке остался отчетливый привкус аниса! Все же Томми не удержался от ревнивой мальчишеской выходки и добавил в джулеп анисовой настойки, хорошо зная, что она даже запаха этого не выносит!

А вот и он сам — с подносом. Склонившись над столиком, поставил чашечку кофе и бокал с коньяком. На Клодин ни разу не взглянул — но наверняка заметил и то, что Ришар сидит к ней вплотную, и что, завладев ее рукой, поглаживает и перебирает пальцы…

— Прошу, мсье! — так и не взглянув в ее сторону, повернулся и ушел.

Клодин еще раз, стараясь не обращать внимания на мерзкий анисовый запах, отхлебнула джулепа… нет, зря она с ним сейчас не заговорила — неважно о чем, просто чтобы посмотреть, как он будет выкручиваться. В следующий раз бы подумал, прежде чем ей гадость всякую подсовывать!

От легкого беззаботного настроения не осталось и следа — дурацкая ситуация, в которую она попала, со стороны выглядела, возможно, как анекдот, но лично ее к веселью не располагала. Ришар, который, по-прежнему держа ее за руку, что-то вдохновенно врал про свои приключения в Альпах, теперь воспринимался уже не как симпатичный мальчик, с которым можно поболтать, пофлиртовать и потанцевать — а как одна из составляющих этой ситуации. И как досадная помеха, не дающая ей сейчас возможности уйти в каюту и подождать, пока туда придет Томми. Поговорить, объясниться…

Но удрать вот так, сразу выглядело бы неестественно и подозрительно. Может, разыграть внезапный приступ головной боли? Нет, это чересчур банально…

В салон вошли еще две пары, в том числе Дорна Тиркель — под руку, как ни странно, не с женихом-банкиром, а с Джерри, вторым помощником капитана. Проходя мимо, она приветственно махнула Ришару рукой. Он ответил таким же взмахом.

— Вы знакомы? — спросила Клодин.

— Да, сто лет уже! — небрежно бросил он.

Может, приревновать, вспылить и уйти? Да нет, это будет выглядеть совсем уж глупо…

— Клодин, вы не хотите выйти на палубу и посмотреть на ночное небо? — предложил Ришар. — Говорят, в Атлантике звезды кажутся какими-то особенно большими…

— Да! Да, конечно! — Она вскочила с места. — Пойдемте!

Полюбоваться ночным небом особо не пришлось. Едва они вышли на палубу и прошли несколько шагов, как из-за угла подуло таким ледяным ветром, что впору было, съежившись, рысью бежать обратно, в теплый салон.

Клодин продержалась несколько секунд, потом обхватила себя руками, согревая покрывшиеся пупырышками плечи.

— Да, холодновато, — согласился Ришар. Тут же использовал ситуацию и обнял ее. — Так вам будет теплее.

— Нет, Ришар, вы как хотите — а я на этой холодине и минуты не останусь! Мне завтра насморк ни к чему! — Она высвободилась и торопливо засеменила к светившейся впереди, метрах в двадцати, стеклянной двери холла. На ходу взглянула вверх — звезды были действительно большие, яркие и мерцающие, словно обычное небо взяли и протерли влажной тряпкой.

В холл Клодин почти вбежала; остановилась и блаженно зажмурилась, когда тело обдало теплом. Подоспевший сзади Ришар подхватил ее под руку.

— Ну, чем мы займемся теперь?

— Бр-рр! — она демонстративно передернулась всем телом. — Все, я — пас, побегу к себе в каюту отогреваться.

— Я могу вам в этом помочь!

— Спасибо, с меня вполне хватит теплого халата, — Клодин уже едва сдерживала раздражение.

— Ну разве можно сравнить какой-то там халат — и живого человека!

«Халат по крайней мере молчит!» — подумала она, вслух же повторила, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более веско и убедительно:

— Все, Ришар. Спокойной ночи.

— Как вы жестоки! — сказал он с пафосом. — Но воля женщины для меня закон. Вы на этом этаже живете?

— Нет, ниже. И я вполне могу сама найти туда дорогу! — поспешно добавила она, увидев, что он поворачивается, чтобы нажать кнопку лифта.

— Клодин, умоляю, не лишайте меня хоть последней надежды, — лицо Ришара приняло столь комично-жалобное выражение, что на ее губы сама собой наползла улыбка, — а вдруг по дороге мне все же удастся уговорить вас на что-нибудь повеселее, чем просто разойтись по каютам?!

— Не удастся, — покачала она головой.

Финальная «атака» была предпринята, когда они добрались до двери ее каюты.

— Как, вы не пригласите меня на прощальный бокал шампанского?! — патетически воскликнул Ришар, услышав очередное «Все, спокойной ночи!».

Клодин захотелось огреть его чем-нибудь, и почувствительнее — но не рассмеяться она не могла.

— Не приглашу!

— В этом случае вы будете виноваты в том, что я умру от жажды на пороге вашей каюты. Неужели вам меня не жаль? Всего один глоток шампанского может спасти мою молодую жизнь!

— Не уговаривайте — в каюту я вас все равно не пущу!

— Но мы можем даже не закрывать дверь! Всего один бокал — и я пойду спать. Нет, не спать — одиноко ворочаться в постели, представляя, как вы вынимаете из своих прелестных ушек сережки, — пальцы его скользнули по ее уху, — как снимаете это платье, как…

Нет, ну это уж слишком! Клодин отпихнула его ставшие чересчур настойчивыми руки.

— Хватит, Ришар! Никакого шампанского вам не будет!

— Я чувствую, что уже слабею и падаю! — Он рухнул на одно колено к ее ногам, как рыцарь перед прекрасной дамой.

Что делать? В любой момент кто-нибудь мог высунуться, услышав шум и голоса, и увидеть всю эту идиотскую сцену.

Может, черт с ним — дать ему этот «прощальный бокал», пусть пьет и убирается?! Женским чутьем Клодин понимала, что опасность ей не грозит: слишком далеко, если на то не будет ее согласия, Ришар не зайдет, он по натуре соблазнитель, а не насильник.

— Ну хорошо! — Она достала из сумочки ключ. — Сейчас вы зайдете, выпьете бокал шампанского — и сразу уйдете. Обещаете?

— Слово дворянина! — Он мгновенно вскочил и вскинул руку так, словно готовился дать присягу.

— Что ж — заходите! — Клодин открыла дверь, первой вошла в каюту. — Нет, мы договорились, дверь не закрываем, — добавила она, когда Ришар потянулся захлопнуть дверь.

Прошла к бару, достала бокал и штопор; из холодильника — бутылку шампанского.

— Прошу!

— Но разве шампанское пьют в одиночку?!

Она достала и поставила рядом второй бокал.

— Такая сердитая вы еще красивее! — заметил Ришар, откупоривая бутылку.

Клодин молча наблюдала, как он разливает шампанское; едва поставил бутылку — приподняла один из бокалов, легонько звякнула им о второй.

— Ну?..

— А вы не хотите выпить со мной на брудершафт?

— Ришар, я сейчас обижусь и рассержусь!

— Все, пью, пью! За вас, жестокая! — Он картинно закатил глаза и выпил до дна. Клодин тоже отхлебнула, поставила бокал.

— А теперь… — она властным жестом указала на дверь.

— Один маленький поцелуй — за то, что я веду себя как ангел и сейчас послушно уйду. — Он уже понимал, что партия проиграна, но все еще не сдавался. И наверняка не ожидал, что Клодин быстро шагнет вперед, коснется губами его губ — и так же мгновенно отступит.

— Теперь, надеюсь, все?!

Возможно, Ришар почувствовал раздражение в ее голосе, или сам понял, что перегибает палку — но со вздохом кивнул.

— Да, ухожу. — Вдруг улыбнулся. — Я думаю, предстоящие две недели для нас обоих скучными не будут! Спокойной ночи! — Повернулся и вышел.

Чуть слышный звук, словно по филенке поскребывали ногтями, раздался, едва Клодин успела снять изумрудные серьги — тяжелые, они порядком оттянули уши.

— Кто там? — приблизившись к двери, негромко и осторожно спросила она — а вдруг это Ришару что-то в голову стукнуло?

Но из-за двери раздался знакомый голос:

— Это я!

Они целовались долго и со вкусом. Отрывались друг от друга на секунду, чтобы взглянуть в глаза — и снова целовались.

— Я уж думал, он у тебя останется, — сказал Томми, переводя дыхание.

Клодин удивленно сдвинула брови.

— Нет, на самом деле не думал, — улыбнулся он. — Так просто сказал.

— Ры-ыжий, — рассмеялась она. — Ревни-ивый!

— Я обалдел, когда тебя здесь увидел.

— Я тоже.

Снова поцеловал — сильные руки сжали плечи.

— Осторожнее, платье помнешь! — Клодин выскользнула из его объятий, повернулась спиной. — Расстегни — там крючочки такие маленькие…

Спустя четверть часа она лежала на кровати, придавленная его мускулистым телом, и лениво убеждала себя встать и пойти в душ. И волосы расчесать бы не мешало, и платье повесить в шкаф… Вторая половина ее «я» нашептывала, что все это можно сделать и потом.

— И все-таки — какого черта ты с ним целовалась?! — Рука, лежавшая на ее шее, слегка сжалась.

— Да не целовалась я — так, чепуха…

Теперь, когда Томми был рядом, та, промелькнувшая во время танца, мысль «Почему нет?» казалась Клодин полнейшей дикостью.

— Что, я не видел, как он тебя губами по шее мазал? — буркнул он.

— По щеке, а не по шее.

— А это меняет дело?

В глубине души чувство вины ее, если честно, поскребывало. Конечно, Ришар — симпатичный мальчик и флиртовать с ним было забавно… но если бы она знала, что Томми рядом, то делать бы этого не стала.

Ведь стоит поставить себя на его место… в самом деле, каково бы ей было видеть, что он флиртует с какой-то девушкой?! Пусть даже и не всерьез…

Поэтому она предпочла увести разговор в сторону:

— Может, разденешься наконец по-человечески?

Он так и не снял рубашку — только расстегнул, а ей хотелось прикасаться к нему, гладить, чувствовать под пальцами горячую гладкую кожу и перекатывающиеся мышцы.

— Ты хочешь, чтобы я остался на ночь?

— Да, конечно. — Для Клодин это было само собой разумеющимся.

— А если тебя застанут в компании простого бармена, это тебя не скомпрометирует перед твоими аристократическими друзьями? — последние два слова Томми прогнусавил по-французски, имитируя выговор Ришара.

— Иди к черту! И пусти, я хочу сходить в душ.

Томми, уже полностью раздетый, появился в душе минуты через три — примерно на минуту позже, чем Клодин предполагала. И, увы, не нашел ничего лучше, чем продолжить допрос:

— Откуда у тебя это ожерелье?

— Шейх дал.

— В каком смысле — дал? — нахмурился он.

— Ну, дал поносить на этот вечер…

— А-а… Я думал, подарил.

— Да ты что, с ума сошел… В подарок он мне прислал кофейный сервиз, — созналась Клодин, не добавив, что сервиз серебряный.

— А как вообще получилось, что ты с ним познакомилась?

Господи, ну нашел, где об этом спрашивать!

Чтобы избежать дальнейших разговоров, она обхватила его обеими руками за шею и поцеловала.

Рассказать о знакомстве с Абу-л-хаиром все же пришлось — позже, когда они уже вернулись обратно в постель. Томми выслушал и сделал неожиданный и, надо сказать, обидный вывод:

— Выходит, тебя развлекать гостей пригласили — вроде как клоуна.

— Да нет, — запротестовала Клодин. — Я же говорю — как хозяйку круиза. — Рассмеялась. — А развлекать… получается, что я развлекаю шейха. Я с ним в шахматы играю. Вчера вечером и сегодня все утро у него просидела.

— И как он?

— Играет? Средненько. Только ты никому не говори — я ему выигрывать даю… симпатичный старик.

— Поддаешься, что ли? — усмехнулся Томми.

— Ну да.

— А почему я об этом обо всем ничего не знал? О том, что он тебя пригласил, что ты на «Абейан» плывешь?..

— Как, интересно, я тебе могла об этом рассказать, если ты вроде как в командировку уехал?! Кстати, морячок, — съехидничала Клодин, вовремя вспомнив, что ей тоже есть на что обижаться, — ты, кажется, малость перепутал — «Абейан» в Исландию не идет!

— Я же сказал — я здесь по работе! — ответил он с таким видом, как будто это объясняло все. — И потом, последние десять дней меня действительно в Лондоне не было. Я в Бирмингеме, в баре стажировался.

— Почему в Бирмингеме?

— Ну не в Лондоне же, где на меня мог кто-нибудь из знакомых наткнуться и глаза выпучить: я — и вдруг бармен! А думаешь, легко все эти премудрости освоить — что в каком бокале подавать, коктейли… я рецептов штук сто наизусть выучил!

— Слушай, ты можешь, наконец, рассказать, что ты тут делаешь?! — перебила Клодин.

С тех пор, как Томми сказал, что он здесь по работе, ей было жутко любопытно, что же это конкретно значит. Он что — кого-то охраняет? Но как можно охранять кого бы то ни было, стоя за стойкой бара и разливая коктейли? Может, следит за кем-то? Но шейх и его гости — уважаемые респектабельные люди, трудно предположить, что кто-то из них мог привлечь к себе внимание МИ-5!

Вместо того чтобы ответить, Томми молча глядел в потолок.

— Черт возьми, ну ты что — так ничего и не скажешь?! — Клодин вырвалась из-под его руки и села. — Я понимаю, у вас вечно все суперсекретно, но раз уж я тут оказалась — могу я знать, что происходит?! Ты что, мне совсем не доверяешь?! Или, может, мне надо дать расписку, что я никому ничего не расскажу, не связана с террористами и не подкуплена китайской разведкой?!

— Не кипятись, — удостоив наконец ее взглядом, сказал он миролюбиво, словно бы даже извиняясь. — Сейчас расскажу… что могу, ладно? — Прижал ее к себе, затягивая обратно под одеяло, и снова замолчал.

— Ты что — придумываешь сейчас, что бы мне соврать, вроде этой твоей Исландии?!

Томми вздохнул.

— Все дело в яхте — точнее, в ее названии.

— Что?! — Такого ответа Клодин ожидала меньше всего.

— Некоторое время назад к нам по агентурным каналам поступили сведения, что некая… мм… организация, которую мы… скажем так — стараемся держать под контролем, планирует осуществить в одной из европейских стран операцию под кодовым названием «Кобылица пророка». Это все, что нам известно. — Взглянул на Клодин так, будто она должна была дальше догадаться сама.

— Ну, и?..

— Ну, и наши аналитики попытались вычислить, что может означать это название — если оно вообще что-то значит, а не чисто условное. Гипотезы были разные, и результатом одной из них явилась моя командировка.

— Но при чем тут «Абейан»? — Она все еще не понимала. — Ведь крылатая лошадь, на которой пророк Магомет вознесся на небо, это Аль-Борак… и авиакомпания такая, кажется, есть…

— Верно, — кивнул Томми. — И авиакомпания, и несколько фирм с представительствами в европейских городах, и танкер с таким названием есть. Но есть еще и легенда, согласно которой у Магомета было пять любимых кобылиц, подаренных ему вождями бедуинских племен, — он заговорил чуть нараспев, будто читал наизусть стихи, — и звали их Кохейлан, Сиглави, Манеги, Хамдани… и Абейан.

— То есть, — после паузы переспросила Клодин, — вы считаете, что на этой яхте может… что-то случиться?

— Это одна из версий, не самая вероятная — но все же… Поэтому меня послали сюда, отслеживать ситуацию, и если будет что-то подозрительное — немедленно сообщить. Вот и все.

— А в ту авиакомпанию тоже…

— Клодин, давай не будем это обсуждать, — перебил он. — Я и так сказал тебе уже куда больше, чем имел право говорить.

По его тону было ясно, что дальше спрашивать бесполезно, но она все же попыталась:

— Подожди, а Абу-л-хаир знает…

— Нет. И ты, пожалуйста, ему не говори — ни ему и никому другому, даже этому своему… прилизанному пижону.

— Да хватит тебе уже! — Клодин пихнула его в бок. — Рыжий, ревнивый, противный! Анисовки еще мне налил!

— Ну а как же мне тебя не ревновать, — проигнорировав напоминание об испорченном коктейле, ухмыльнулся Томми, — если ты такая возмутительно красивая!

Заснул он почти мгновенно, как всегда. Обычно и Клодин рядом с ним засыпала быстро, но сегодня, вместо того чтобы утонуть в теплом коконе сна, она лежала и вспоминала весь этот длинный, сумбурный и так неожиданно закончившийся встречей с Томми день.

Целые две недели вместе… Днем, правда, придется делать вид, что они не знакомы, но по ночам он будет тайком пробираться к ней получается почти как приключение, авантюра…

А за анисовку он так и не извинился… и ловко перевел разговор на другую тему, не дал ей спросить, не кажется ли ему на яхте что-то или кто-то подозрительным. Может, старший помощник? Утром Клодин с ним мельком познакомилась, и, честно говоря, особой симпатии он у нее не вызвал: высокий, с бритой головой и вислыми усами; глаза какие-то неприятные — будто взглядом на ходу раздевает…

И еще, самым краешком души, она чувствовала себя виноватой: ведь если бы не Томми — кто знает, не мелькнула ли бы у нее снова навязанная Ришаром беззаботная… и дурацкая мысль «Почему нет?»…

Как хорошо, что он оказался здесь!

Клодин повернулась на бок, устраиваясь поудобнее, уткнулась виском в теплое плечо — Томми сонно застонал и крепче прижал ее к себе.

Глава шестая

Из дневника Клодин Бейкер: «Неправда, что цель оправдывает средства — есть средства, которые не может оправдать никакая цель!»…

Проснулась она от стука в дверь — казалось, всего через минуту после того, как задремала. Вскинула голову, прислушиваясь — может, со сна почудилось?

За окном едва брезжил рассвет — полшестого, не больше…

— В дверь стучат, — шепотом сказал на ухо Томми.

Словно в подтверждение его слов, стук раздался вновь.

Может, кто-то пронюхал, что Томми у нее? Да нет, такая глупость — проверять, кто, где и с кем спит — никому бы и в голову не пришла…

Эти мысли метались у Клодин в голове, пока, нашарив ногами тапочки и всунувшись в них, она шла к двери.

— Кто там?

— Мисс Бейкер, это Джерри… Джерри Тейлор, второй помощник капитана. Тут у нас произошел один инцидент… вы не могли бы сейчас подойти в салон?!

— Хорошо, я только оденусь. — Она оглянулась на Томми — он пожал плечами и скривил нижнюю губу, показывая, что понятия не имеет, о чем идет речь.

— Просто накиньте какой-нибудь халат, — донеслось из-за двери, — это займет всего несколько минут, но нужно срочно.

— Да, сейчас.

Так же на цыпочках она вернулась к кровати — Томми, уже полуодетый, обхватил ее за плечи теплой рукой, притянул к себе и шепнул на ухо:

— Не нужно, чтобы нас вместе видели!

Клодин кивнула.

Куда его спрятать, чтобы от двери не заметили? В ванную?

А вдруг кто-нибудь случайно в каюту войдет?!

Приоткрыла дверцу стенного шкафа; достав длинный теплый бархатный халат, обернулась и махнула рукой: давай туда. Томми усмехнулся: любовник в шкафу — ситуация классическая; бесшумно проскальзывая внутрь, на ходу потрепал ее по затылку.

Она сунула следом его ботинки и прикрыла дверь шкафа, заметив на тумбочке запонки, смахнула их в ящик. Идя к двери, подумала: в конце концов, ничего страшного, если бы даже Томми у нее и обнаружили — она свободная совершеннолетняя женщина, что хочет, то и делает!

И — открыла дверь.

Точнее, отперла. В следующий миг дверь распахнулась от толчка снаружи, в каюту, оттолкнув Клодин, ворвались несколько человек.

— Что… — больше она ничего не успела вымолвить — кто-то обхватил ее сзади, одной рукой притиснув к себе, другой — зажимая рот, и вытолкнул в коридор.

Она оказалась окруженной людьми — вооруженными людьми, как, судорожно шаря глазами по сторонам, заметила Клодин; у двоих в руках были автоматы, у одного — пистолет. Еще один автоматчик стоял в стороне, наставив оружие на прижавшегося к стене Джерри.

У второго помощника было жалкое лицо. Поймав ее взгляд, он шевельнул руками и болезненно сморщился, словно пытаясь сказать без слов: «А что я мог сделать?».

Из ее каюты вышли двое автоматчиков, один из них что-то невнятно буркнул и захлопнул дверь.

— Молчать. Не кричать. Выполнять приказы. Тогда тебе ничего не сделают, — с акцентом, почти по слогам сказал над ухом незнакомый мужской голос. — Если поняла — кивни!

Клодин послушно кивнула. Чужие руки с ее живота и ото рта убрались.

— Иди вперед. — Нечто твердое толкнуло ее в спину, побуждая двигаться в сторону обеденного салона.

Светильники в салоне горели еле-еле, в четверть накала, и этот тусклый свет делал обстановку еще более мрачной, чем если бы их не было вообще.

Большой овальный стол, за которым гости шейха ужинали прошлым вечером, исчез. Вместо него посреди салона стояли буквой «П» три узких стола, накрытых белыми скатертями — один короткий и два подлиннее. Вдоль внешней стороны «П» были расставлены стулья, кое-где на них уже сидели гости шейха. Похоже, что, как и Клодин, их подняли внезапно, некоторые были в халатах.

И — автоматчики. Двое. Один стояли промежутке между столами, второй, увидев Клодин, направился к ней. Почему-то она ничуть не удивилась, узнав в нем старшего помощника.

— Не разговаривать, слушаться, молчать, — монотонным, как у робота, голосом сказал он, подходя; обменялся с ее конвоиром несколькими словами на незнакомом языке — на арабском, теперь Клодин была в этом почти уверена — и, подтолкнув ее дулом автомата, повел вдоль стола, мимо спин сидевших людей. Дойдя до первого свободного стула, снова подтолкнул.

— Здесь. Сядь.

Она молча села.

Ей было жарко и одновременно холодно; слегка пробивало в пот, как всегда, когда приходилось вставать не выспавшись. И почему-то не было особо страшно — может, потому, что происходящее представлялось не совсем реальным; казалось, достаточно сделать небольшое усилие, и можно будет проснуться под теплым одеялом в объятиях Томми.

Томми… они его не нашли, иначе эти двое с автоматами не вышли бы из ее каюты так быстро. Хоть это хорошо…

Взгляд Клодин уткнулся в тускло просвечивавшую позади сидевших напротив нее людей мозаику, воображение дорисовало остальное: белая лошадь с раздувающимися ноздрями во весь опор несется по пляжу.

«Кобылица пророка», — вспомнилось ей. Кобылица пророка…

Наверное, то, что сейчас происходит — это и есть та самая операция, о которой так скупо поведал Томми. Ошиблись аналитики МИ-5, вычисляя «самые» и «не самые» вероятные версии: все должно было случиться не в самолете, не на танкере, а здесь, на этой самой яхте.

Вопрос лишь — что? Что будет дальше, что все это значит?

Автоматчики то и дело, поодиночке и парами, приводили все новых гостей, и старший помощник со своим монотонным «Не разговаривать, слушаться, молчать» рассаживал их за столом.

Вскоре привели Карренов — старшего и младшего. Легкая небритость, равно как и расстегнутая рубашка, Ришара ничуть не портили — наоборот, придавали ему этакий небрежный шарм.

На ходу он переглянулся с Клодин, словно обменявшись репликами: «Как дела?» — «Сам видишь» — «Что это все значит?» — «Не знаю». Потом его повели дальше и посадили стульев через шесть в том же ряду, где сидела она сама, так что дальнейшее безмолвное общение стало невозможным.

Наконец все места за длинными столами были заполнены — короткий оставался пустым.

В салоне появились еще двое автоматчиков. Клодин попыталась незаметно, не глядя в упор, а словно скользя по ним рассеянным взглядом, рассмотреть их получше — люди как люди, молодые смуглые парни, и одеты нормально — брюки, рубашки; на одном — форма стюарда, даже бейджик до сих пор на нагрудном кармане болтается. Ничего зловещего и угрожающего в них не было, если бы… если бы не висевший у каждого на груди автомат.

Свет вспыхнул так внезапно, что она на миг зажмурилась, и почти сразу раздались шаги за дверью — ближе, ближе…

Первым вошел шейх, в своем обычном белом балахоне; его не подталкивали и не вели силком — двое следовавших за ним автоматчиков выглядели скорее как почетный эскорт. Халид, растрепанный, без галстука, шел рядом.

И, позади автоматчиков — Клодин даже не сразу заметила его — еще один человек, в таком же балахоне, как шейх, но черном. Лицо его было скрыто маской, сделанной из гладкого белого пластика с прорезанными в нем отверстиями для глаз и для рта. В сочетании с черной накидкой на голове впечатление эта маска производила жутковатое.

После короткого момента ужаса при виде безжизненного блестящего овала вместо лица Клодин это показалось даже несколько театральным: черная мантия, белая маска…

Быстрым шагом, опустив голову и ни с кем не встречаясь взглядом, Абу-л-хаир проследовал к короткому столу и уселся там. Человек же в черном зашел в промежуток между столами, почти до упора, остановился и обернулся.

Пока он молча обводил взглядом сидевших по обе стороны людей, Клодин успела заметить, что балахон ему коротковат и из-под него торчат коричневые ботинки. Подумала — сама зная, что думать сейчас об этом глупо и неуместно: «После шести — ничего коричневого![6] А шесть утра — это как считается, после шести или до?»

— Я не буду говорить долго, — сказал он наконец. Голос звучал из-под маски глухо как из бочки, но в повисшей в зале тишине каждое слово было отчетливо различимо. — Мы не бандиты, и ваши жизни нам не нужны. После выполнения всех наших требований мы вас отпустим. До тех пор пассажирам запрещено покидать свои каюты. Запрещено пользоваться сотовыми телефонами. Телефоны и ноутбуки нужно сдать, позже вы получите их обратно. Если вы будете…

— Я не позволю, это возмутительно! — отчаянный женский крик резанул по ушам.

Кричала полная яркая брюнетка лет сорока пяти, жена итальянского промышленника. Отмахиваясь от мужа, который тянул ее за руку, пытаясь заставить сесть, она обводила окружающих полубезумным взглядом и выкрикивала:

— Пусти меня! Пусти! Я не позволю!

Вырвавшись из рук мужа, женщина выскочила из-за стола и с неожиданной для ее комплекции резвостью обежала торец. Охранники дернулись было ей вслед — и, повинуясь короткому жесту человека в маске, остались стоять на месте.

— Я не отдам! — подлетев к нему, снова выкрикнула она. — Мой телефон с бриллиантами… мне его муж подарил… я не позволю его забрать… я давала деньги на палестинское движение… и в митинге участвовала… Как вы смеете! — Ее крики становились все громче и пронзительнее. — Я не по…

Пощечина оборвала ее на полуслове. Итальянка взвизгнула, отшатнулась, но человек в маске, ухватив ее за волосы левой рукой, правой ударил снова, по другой щеке — звонко и хлестко — и еще… и еще. Ее муж попытался вскочить — подбежавший охранник уткнул автомат ему в шею, и мужчина медленно опустился на стул; рот его был приоткрыт, выпученные глаза полны ужаса.

— Позво-олите, — не отпуская женщину, врастяжку, с презрением в голосе сказал человек в маске. — Вы мне позволите все. Даже больше, чем все, если я этого захочу!

Оттолкнул ее от себя, снова замахнулся…

Дальше все получилось очень быстро. Клодин даже не поняла, каким образом рядом с ним вдруг оказался Халид, схватил его за руку; мгновение — и они уже сцепились в драке, охранники бросились в их сторону — и в этот момент прозвучал выстрел… второй…

Халид отступил на пару шагов и, зажав руками живот, опустился на колени. Сквозь пальцы, окрашивая их бордовыми потеками, сочилась кровь.

Человек в маске стоял перед ним с пистолетом в вытянутой руке.

Казалось, все вокруг замерло — не было слышно даже дыхания.

— А! — не то вскрикнул, не то простонал Халид и рухнул ничком к ногам своего противника. Тот медленно опустил пистолет.

Тишина разорвалась истерическим женским воплем, коротким и невнятным, который сразу перешел в заглушенные всхлипы.

— Ее — в каюту, — приказал человек в маске. — Его — киньте за борт!

Часов в девять в дверь постучали. Клодин, не спрашивая, кто там, открыла: захотят — все равно войдут. Но это оказался завтрак — молоденькая девушка испуганного вида, в белом халате и белой косынке, протянула ей поднос, на котором стоял стакан с апельсиновым соком, упаковка йогурта, тарелка с яичницей-глазуньей, парой сосисок и ложкой пюре и тарелочка поменьше с двумя булочками и шариком масла. Кроме того, на подносе кучкой громоздились плавленые сырки и одноразовые упаковки с медом и с джемом — похоже, их вывалили туда пригоршней.

За спиной у девушки виднелся сервировочный столик, уставленный такими же подносами, сбоку маячил автоматчик.

В первый момент Клодин подумала отказаться — есть не хотелось до такой степени, что даже смотреть на еду было противно. Но потом взяла: неизвестно, когда дадут еще.

Дверь захлопнулась.

Она поставила поднос на столик, выпила сок и снова легла на кровать, лицом к стене.

По каютам их развели сразу после гибели Халида — очевидно, человек в маске счел эту «демонстрацию силы» достаточно убедительной, чтобы добавлять к ней что-то еще.

Уводили, как и приводили — поодиночке и парами, под конвоем автоматчиков. Клодин конвоировал старший помощник; когда, войдя в каюту, она услышала сзади его шаги, ее захлестнула волна ужаса — такая, что не осталось сил даже на то, чтобы оглянуться. Но он лишь сказал равнодушно:

— Давай телефон.

Телефон? После секундного замешательства Клодин торопливо выхватила из сумки серебристый плоский аппаратик и протянула, стараясь не встречаться с ним взглядом. Старпом молча взял его и вышел.

Едва за ним закрылась дверь, как она бросилась к шкафу. Вопреки здравому смыслу, вопреки всему — а вдруг Томми все еще там?!

Но в шкафу никого не было, не было и запонок в ящике тумбочки. В каюте вообще не осталось следов его присутствия — даже вмятинки на подушке с той стороны, где он спал. Лишь несколько крохотных шоколадок, лежавших прежде в корзинке рядом с кофеваркой, были высыпаны на стол и выложены дужкой — наподобие улыбки. Это мог сделать только Томми, больше никто бы не догадался вот так, непонятно для посторонних, сказать ей: «Все в порядке! Улыбнись!»

Оставалось лишь утешать себя мыслью, что его не схватили, что он ушел сам и даже нашел время оставить ей эту весточку.

Наверняка он еще не знает обо всем, что произошло в салоне…

А может, знает? Может, он наблюдал за происходившим из какого-нибудь укромного места и теперь уже успел сообщить своему начальству, что яхта находится в руках террористов?

Он придумает, он непременно придумает что-нибудь!

Лучше было думать о нем, чем вспоминать Халида, неподвижно лежавшего лицом вниз в луже крови, и глухой голос из-под маски: «Киньте его за борт». И итальянку, которая стояла, схватившись обеими руками за щеки и с ужасом глядя себе под ноги, и бледные, перепуганные лица сидевших напротив людей, и застывшее лицо шейха — он так и не сказал ни слова, даже не шевельнулся, словно пребывал в ступоре…

«Нет, я не буду об этом думать», — в который раз велела себе Клодин и, неожиданно для самой себя, заплакала от детской нелогичной обиды, что нет рядом теплого плеча, в которое можно уткнуться лицом, и никто не гладит по голове: и не говорит: «Это тебе только приснилось…»

От слез стало легче и потянуло в сон; последней связной мыслью было: «Он придет, он поможет…»

Проспала Клодин, как ей показалось, довольно долго и удивилась, увидев, что прошло меньше трех часов. Чувствовала она себя несравнимо лучше. Не осталось ни глупой слезливости, ни беспомощной апатии; голова снова работала четко.

Она встала, сварила себе кофе — большую керамическую кружку, которую возила с собой во все поездки. Остывшая яичница энтузиазма не вызвала, поэтому была сослана в холодильник; с сомнением посмотрев на булочки и йогурт, Клодин сунула туда же и их.

Как и всегда, когда она нервничала, есть ей не хотелось совершенно. Каким-то краешком души она даже порадовалась этому обстоятельству хоть несколько фунтов, авось, удастся сбавить!

После кофе в голове прояснилось окончательно. Спохватившись и обругав себя, что не сделала это раньше, Клодин переоделась в черные брюки и черный вязаный жакет с белой закрытой блузкой (не хватало еще, чтобы, если человеку в маске вдруг снова захочется собрать пассажиров в салоне, она опять явилась туда в халате). И — села причесываться, считая взмахи щеткой, чтобы получилось, как положено, сто раз.

Все эти мелкие дела требовали внимания, позволяя не думать о самом главном, не спрашивать себя: что же будет дальше?

Хуже всего было то, что думай не думай — а сделать она не могла ровным счетом ничего. Оставалось лишь надеяться на Томми и гнать от себя мысль о том, что, возможно, его давно уже схватили где-нибудь в коридоре и заперли вместе с остальными членами экипажа.

Нет, не может такого быть, не должно — не тот он человек, чтобы дать себя захватить! Бывший десантник, специалист по рукопашному бою — сам не раз говорил, что запросто справится с тремя-четырьмя противниками… Да, у них, конечно, автоматы — но стрельбы ведь не было: если бы где-то, пусть даже далеко, стреляли, она бы услышала, непременно услышала…

В конце концов, чтобы хоть как-то отвлечься, Клодин включила телевизор. Тишину каюты прорезал вой полицейской сирены, выстрелы… нет, этого не надо! Она нажала кнопку, переключаясь на музыкальный канал, и бездумно уставилась на пляшущую в облаке цветного дыма полуголую певицу…

Когда около семи вечера в дверь постучали, в первый момент Клодин испугалась. Потом подумала, что это принесли ужин, и даже слегка обрадовалась: хоть какое-то разнообразие! Но на пороге стоял смуглый сухощавый парень с автоматом на шее — больше в видимом пространстве коридора никого не было.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом, не сказав ни слова, он повел стволом автомата — выходи, мол. Клодин покорно вышла. Было почти не страшно, словно не осталось сил бояться.

На разговоры с ней парень тратить времени не собирался — подтолкнул дулом в сторону холла. «Наверное, опять в салон поведет», — подумала она — и ошиблась: следующий тычок автоматом направил ее к лифту.

От него странно пахло, в небольшой кабинке это сразу почувствовалось: не потом, а чем-то резковатым, мускусным — как от зверя, невольно пришло ей на ум. Какую кнопку он нажал, Клодин не видела, но когда через минуту створки лифта раскрылись, перед ней была библиотека и, впереди слева — двери в апартаменты шейха.

Именно в ту сторону и толкнул ее конвоир; впустил внутрь, а сам остался за дверью.

Сидевший на диване у электрического камина шейх обернулся:

— Здравствуйте, Клодин!

В комнате все было как обычно: тепло, даже жарковато; сбоку — богато сервированный стол, на низком столике у дивана — электрожаровня с песком и джезве, рядом — блюдо с «рожками газели», рахат-лукумом и белой вязкой халвой, кофейные чашечки и чаша с плавающими в воде алыми лепестками. Все как всегда, словно за дверью не стоит автоматчик, словно вот-вот в комнату войдет Халид, живой и невредимый…

— Надеюсь, вы поужинаете со мной, — сказал, подойдя, Абу-л-хаир. — Прошу! — приглашающе повел рукой.

Клодин стояла, не двигаясь с места. Так что, ее привели сюда под дулом автомата — поужинать?!

— Я вижу, вы удивлены всем этим, — с улыбкой кивнул на стол шейх. — Но согласитесь, что поскольку эти люди намерены получить с меня несколько миллионов, то я по крайней мере вправе рассчитывать на приличный ужин — тем более за мой счет.

— Несколько миллионов? — тупо переспросила она.

— Да, это выкуп, который они требуют за яхту и за пассажиров. Но пойдемте же к столу, мясо по-афгански нужно есть горячим, а то вкус будет совершенно не тот!

— Ну и что же будет дальше? — Сумма показалась Клодин непомерной, но в следующую секунду она поняла, что они с Абу-л-хаиром мыслят несколько разными категориями.

— Ничего, — пожав плечами, хладнокровно ответил он. — Я заплачу, они возьмут катера и уедут. На этом вся история закончится. Надеюсь, что мои гости простят меня за этот инцидент — тем более что в общем-то никто и не пострадал.

— Как… как никто не пострадал?! — Она не верила собственным ушам. — А Халид?!

— Халид… — Лицо шейха помрачнело. — Халид… — Махнул рукой, но потом все же сказал неохотно: — Не стоило ему так себя вести. Он чуть не навлек беду на нас на всех!

Клодин не нашлась, что ответить. Положа руку на сердце, у нее и у самой жалеть о секретаре получалось плохо: типом он все же был пренеприятнейшим. Но шейх-то — дело другое, ведь Халид работал у него! А теперь в качестве эпитафии для него нашлось лишь это холодное «не стоило так себя вести…»

Неужели для Абу-л-хаира человек — всего лишь вещь, деталь, которую можно заменить, и все пойдет дальше, как и прежде?

Или, как он любит говорить — Запад есть Запад, Восток есть Восток?..

Временами она забывала о террористах — настолько обыденно и мирно выглядело все вокруг. Разве что шейх был, пожалуй, словоохотливее обычного: извинился, что на столе из напитков лишь лимонный щербет, и напомнил, что при единоверцах он вина не пьет; заметив, что Клодин почти не ест, начал уговаривать ее попробовать какое-то совершенно особенное, по его словам, мясо.

Она из вежливости положила себе пару кусочков — мягкое и нежное, почти тающее во рту, оно действительно могло прийтись по вкусу тем, кому нравится баранина с корицей, курагой и изюмом (то есть, по разумению Клодин, с ингредиентами, больше подходящими для сладкого пирога).

Тем не менее оно было вполне съедобным. Клодин лениво жевала его, Абу-л-хаир же тем временем рассказывал легенду, связанную с рецептом этого блюда. Когда он дошел до слов: «И тогда шах снял с руки драгоценный перстень и протянул визирю…» — она вспомнила про изумрудное колье и, дождавшись, пока запутанная история про шаха, повара и визиря закончится, сказала:

— Устаз Омар, я не успела вас вчера поблагодарить за украшения, которые вы мне прислали. — Абу-л-хаир сделал жест, словно говоря: «Ну что вы — какие пустяки!» — Я хотела их вам еще утром отдать, но… сами знаете, что было. А когда этот… с автоматом за мной пришел, я не знала, что он меня к вам поведет. — Она неловко пожала плечами. — Я надеюсь, что, пока я здесь сижу, их не… — хотела сказать «не украдут», но потом выбрала более нейтральное слово, — не заберут.

— Клодин, вы считаете этих людей бандитами? — спросил, чуть помедлив, шейх.

— А вы — нет?! — Она недоуменно вскинула голову: что за странный вопрос?! — но Абу-л-хаир смотрел куда-то вниз. Потом медленно поднял на нее глаза и покачал головой.

— Я — нет. Более того, я, конечно, не одобряю их методы — но в какой-то степени вижу в этом перст судьбы… и надеюсь, что мои деньги пойдут на благое дело…

— Что?! — Клодин не верила своим ушам, — По-вашему, терроризм…

— Терроризм — это лишь метод, — перебил Шейх, — а цели могут быть самые разные. Людей, которые борются за свободу своего народа, тоже часто считают бандитами — например, так называли фашисты французских партизан в годы второй мировой войны. Но в данном случае я говорю о другом. Хотя в исламском движении есть и радикальные группировки, но основная его цель — это все же просвещение, помощь попавшим в трудное положение единоверцам…

— Но ведь они людей убивают!

— Я же говорю — есть, конечно, и радикальные группировки, я их не одобряю, но цель…

— Цель, которая оправдывает средства?!

Она думала, что шейх снова будет возражать, но он сказал лишь:

— Вот видите, и тут мы с вами не сходимся. — Чуть помедлил и добавил: — Наверняка с точки зрения Ноттингемского шерифа Робин Гуд тоже был бандитом.

Больше он об этом не говорил — сменив тему, пустился в воспоминания молодости. Рассказал о золотых приисках, на которых бывал еще подростком, потом переключился на арабских борзых, по его мнению — самых красивых и быстрых собак в мире. По взглядам, которые он пару раз бросил в сторону столика с шахматами, Клодин понимала, что ждет ее дальше.

Первую партию она проиграла без всяких усилий, честно сделав грубую ошибку. После окончания партии Абу-л-хаир мягко попенял ей:

— Клодин, ну вы же сами знаете, что шахматы требуют полного сосредоточения…

Что делать — справедливо! Она действительно отвлеклась и думала о посторонних вещах — то есть злилась. В том числе и на него самого: Робин Гудов, понимаешь, нашел! Из-за них внезапный и так обрадовавший ее подарок судьбы — целых две недели с Томми — превратился черт знает во что!

Где он, что с ним?!

В свою каюту Клодин вернулась в двенадцатом часу и первое, что сделала — это проверила изумрудный гарнитур. Действительно, он благополучно пребывал в ящике тумбочки.

Переоделась и устало присела на кровать, пару минут расслабиться перед ванной; едва ли ее кто-нибудь еще сегодня потревожит…

Вторую партию она выиграла — выиграла красиво, пожертвовав шейху ферзя и ладью, заставив его уже почувствовать вкус близкой победы — и в последний момент поставив мат. Разочарование, промелькнувшее на лице старика, вызвало у нее злорадную мысль «Вот тебе с твоими Робин Гудами!»

На прощание он сказал:

— Клодин, но я рассчитываю на матч-реванш — завтра после завтрака. Вы ведь не против позавтракать со мной?

Возражать она не стала: если альтернативой является сидение в четырех стенах собственной каюты, то уж лучше шахматы. Тем более что шейх больше нее знает о происходящем и охотно делится сведениями…

Сначала Клодин подумала, что тихое, непонятно откуда донесшееся постукивание ей лишь почудилось. Но услышав звук снова, вскинула голову — да, и вправду стучат!

Томми?! Сердце сразу заколотилось.

Она на цыпочках подбежала к двери, тихо спросила:

— Кто там?

Молчание…

Осторожно приоткрыв дверь, Клодин выглянула — в коридоре никого не было. Закрыла дверь, прислушалась — и, движимая скорее интуицией, чем слухом, резко обернулась к иллюминатору.

Снаружи, сквозь стекло, на нее смотрело бледное лицо Томми.

Глава седьмая

Из дневника Клодин Бейкер: «Томми, Томми, Томми! Господи, подумать страшно, что могло бы случиться, если бы я у шейха еще с этими шахматами задержалась!»…

В первый миг она отшатнулась, едва не взвизгнув от испуга, но в следующую секунду бросилась к окну.

Откуда он там взялся?! Неважно — скорее открыть, впустить!

Хитрая защелка иллюминатора никак не хотела поддаваться — Клодин судорожно дергала ее, боясь отвести взгляд от видневшегося за стеклом лица, словно оно могло тут же исчезнуть. Наконец распахнула створку — за край проема тут же ухватилась рука, затем вторая, и Томми начал тяжело и медленно втягивать свое тело в каюту.

Только когда он уже наполовину оказался внутри, Клодин опомнилась и ухватила его за плечи. Чуть не отдернула руки — показалось, что схватилась за кусок льда — но тут же вцепилась крепче и принялась тянуть что есть сил, пока он не свалился на ковер у ее ног.

Она перевернула его — бледный, посиневшие губы… глаза закрыты…

— Ты ранен?!

Не открывая глаз, Томми едва заметно мотнул головой.

— З…замерз…

— Я сейчас!

Клодин метнулась сама не зная куда, наверное, за одеялом — но он неожиданно сильно схватил ее за руку.

— Канат… вытяни…

Из иллюминатора свисала белая веревка толщиной в палец. Клодин потянула — веревка подалась, потом застряла, снова подалась… казалось, ей не будет конца… и вдруг, после очередного рывка, пошла легко. Втянув ее в каюту и бросив на пол, Клодин захлопнула иллюминатор, отгораживаясь от моросившего снаружи дождика, и снова присела; взяла за руку — холодную, будто неживую.

Томми открыл глаза, губы дрожали; неровные выдохи вырывались из груди с дрожащим звуком, чуть ли не стоном.

— Сейчас… сейчас согреешься… — Она кинулась в ванную, включила горячую воду и, вернувшись, принялась расстегивать на нем одежду, насквозь промокшую и грязную. Тело под одеждой тоже было ледяное и покрытое мурашками, как курица из холодильника.

— Сейчас, милый, все хорошо будет…

Стащила с него ботинки, высвободила из брюк — ладно, хватит, остальное потом! — и, закинув его руку себе на плечи, помогла подняться. Шатало его так, что, казалось, стоит на секунду отпустить — и он снова рухнет.

— Пойдем… — Шаг за шагом, обнимая и поддерживая, повела в ванную; помогла переступить через бортик. — Садись!

Нагнулась, опуская его в горячую воду. Томми издал странный звук, словно зажимая в горле стон — наверное, ему, замерзшему, вода эта показалась кипятком.

— Ничего, не горячо совсем, — Клодин поболтала в ванне рукой, — видишь!

Он пробормотал что-то.

— Что? — она нагнулась ближе, пытаясь расслышать его слова.

— А я надеялся… ты меня своим телом отогревать станешь…

— Но я… — начала Клодин, прежде чем сообразила, что ее возлюбленный и тут не изменил своей привычке шутить в любой ситуации. — Да ну тебя!

Выскочила из ванной, бросилась к кофеварке — ему сейчас не помешает что-нибудь горячее! Щедрой рукой накидала в кружку сахара, опорожнила несколько упаковок сливок, туда же плеснула изрядную толику бренди из бара. Дополнила все это кофе, болтанула пару раз ложкой — и понеслась обратно, подталкиваемая жуткой мыслью: а вдруг, пока ее нет, он отключился, сполз в воду и…

Но Томми не отключился и не захлебнулся; наоборот, выглядел куда лучше — болезненной бледности больше не было, губы тоже стали нормального цвета. Смотрел он чуть осовело, но вполне осмысленно и даже потянулся рукой к кружке.

— Сиди-сиди, — пресекла поползновение Клодин. — Уронишь — обожжешься. — Поднесла чашку к его губам. — Пей. Маленькими глоточками.

— Тише.

— Что?

Только теперь она поняла, что за всеми этими хлопотами начисто забыла о том, что творилось за дверями каюты. Тут же перешла на шепот.

— Пей!

Он сделал несколько глотков и закинул назад голову; спросил, закрыв глаза:

— Ты где была так долго?

— У шейха. В шахматы играла. Я же не знала, что ты меня тут… ждешь.

— У тебя все в порядке?

— Да. — (Не считая, конечно, того, что яхта захвачена террористами…)

Снова поднесла к его губам чашку, второй рукой поддержав за затылок — он попил еще и отстранился.

— Потрясающе…

— Что?

— Кофе потрясающий… и ты… тоже… — Улыбнулся сонно. — Давай поженимся, и ты мне его будешь варить каждый день.

Опять шуточки начались!

Клодин отставила кружку в сторону и принялась стаскивать с него остатки одежды; мысленно похвалила себя за догадливость: снимать с болтающегося в теплой воде человека майку, трусы и носки оказалось и впрямь куда легче, чем с лежащего на ковре.

Бросила мокрое белье на пол и присела на край ванны, разминая и массируя его левую руку, распухшую и покрасневшую, с глубоким следом от веревки, пересекающим ладонь.

Томми лежал неподвижно, глаза были закрыты.

Как его отсюда вытаскивать, если он совсем разоспится? Нет, так дело не пойдет!

— Вставай-ка! — Она подергала его за плечо. Томми лениво приоткрыл глаза и вздохнул.

— Зачем?

— В кровати поспишь.

Заставила его встать и как маленького обхватила полотенцем, обхлопала, обтерла.

— Давай пойдем… Пойдем, обопрись на меня.

— Да я сам… — Он попытался выйти из ванны и пошатнулся.

— Ничего-ничего, пойдем. — Обхватила за талию, помогла вылезти и повела к кровати. Откинула одеяло. — Ложись.

— Разбуди в четыре, — пробормотал он, — я должен уйти до рассвета.

— Хорошо. — Отпустила его, и он буквально рухнул в кровать. Повернулся набок, улыбнулся одной половиной рта.

— Ляг ко мне…

— Да, сейчас, только твою одежду в порядок приведу.

Неизвестно, слышал ли Томми ее ответ — лицо его разгладилось, и дыхание стало ровным.

Легла Клодин только через час с лишним — все это время она с помощью дорожного утюга сушила его одежду. Технология была отработана: отжать, туго закатать в махровое полотенце, прижать как следует (лучше всего — сесть сверху и попрыгать), повторить то же самое еще раз — с сухим полотенцем, а потом пройтись утюгом.

Когда она легла наконец в постель, Томми даже не шелохнулся — не обнял ее, не притянул к себе, как обычно — спал, что называется, «вглухую», и лицо его выглядело каким-то совсем детским и беззащитным.

Она сама придвинулась ближе, чтобы чувствовать его тепло. Выключать лампу над головой не стала, только повернула так, чтобы свет не падал Томми в глаза. Спать ей не хотелось — хотелось лежать и смотреть на короткие пушистые ресницы, на веснушки, на упрямый подбородок…

То, что он сейчас здесь, с ней, казалось теперь почти чудом; задним числом Клодин понимала, что приди она еще минут на двадцать позже — и неизвестно, хватило ли бы у него сил или руки бы разжались, и он бы упал в море.

Думать об этом было страшно. А еще страшнее — о том, что через два часа Томми проснется, встанет и снова уйдет куда-то, где будет опасно, где ему придется прятаться и делать что-то, наверняка тоже опасное. И неизвестно, вернется ли он, увидятся ли они снова.

Он ведь человек, а не Герминатор какой-то! Ему может быть больно, и кровь потечет. И его могут убить…

У него даже бронежилета никакого нет! И если в него выстрелят, это будет на самом деле.

Его могут убить…

Эта мысль промелькнула как нечто нереальное и невозможное, и Клодин постаралась побыстрее отогнать ее прочь. Вместо этого подумала о другом — о том, что вчера, несмотря на все разговоры, он на самом деле не особо и ревновал ее к Ришару — больше в шутку говорил. В глубине души ей тогда даже немного обидно показалось: как же так?

А может, Томми просто с самого начала было ясно, что, несмотря на синие глаза француза, весь его лоск и обаяние, этот плейбой ей не слишком интересен? И это действительно так — потому что есть человек, который знает ее лучше всех, даже лучше ее самой, и понимает с полуслова; и этот глупый флирт он тоже понял — простил и забыл.

Ну а те, пробежавшие по коже во время танца, мурашки — они ничего не значат. Просто — мурашки… Наверное, и Томми, когда ее нет рядом, порой засматривается на каких-то девушек…

Клодин сама не знала, почему она никогда не ревновала его. То есть ревновала — к работе, но, приезжая к нему, никогда не искала следов соперницы, не принюхивалась: не пахнет ли чужими духами?! Почему? Она не знала и сама — но вот… даже мыслей таких не возникало.

Самый близкий, любимый человек… До сегодняшнего дня она даже не понимала, насколько близкий и любимый, и лишь теперь, когда он беззащитно спал рядом с ней, осознала это в полной мере.

Ей хотелось погладить Томми, дотронуться, ощутить под ладонью теплое мускулистое тело — но она боялась разбудить его, ведь спать ему оставалось совсем немного…

Дотронулась до него Клодин, лишь когда на часах высветилась цифра четыре. Шепнула:

— Рыженький… вставать пора.

Томми мгновенно замер в какой-то звериной настороженности — она почувствовала под рукой напрягшиеся мышцы. И тут же расслабился, поняв, что никакой опасности рядом нет.

Открыл глаза, спросил:

— Который час?

— Четыре. Ты просил разбудить.

Он кивнул, притянул ее ближе и зарылся лицом в уютное местечко между плечом и шеей. Клодин потеребила пальцами коротко стриженный пушистый затылок, погладила по спине — Томми как кот, чуть ли не мурлыкая, потянулся под ее ладонью. Его рука по-хозяйски легла ей на грудь — сердце отозвалось на это прикосновение, сильно и часто заколотившись.

Клодин поцеловала его в висок, удобно оказавшийся у самых губ. Томми еле заметно кивнул… вздохнул и сел. Поймав ее взгляд, пожал плечами и сказал извиняющимся тоном:

— Ты же знаешь — я в таких делах не люблю спешки.

Она придвинулась к нему ближе, погладила по боку — обижаться не приходилось: если он хотел уйти до рассвета, ему действительно следовало поторапливаться.

— Ты сейчас снова туда полезешь? — кивнула на иллюминатор.

— Что? — натягивая трусы, обернулся Томми. — А-а, нет. Я через воздуховод уйду. Тут над каждым коридором проходит воздуховод, вполне пролезть можно. Я в них вчера уже ползал.

Встал, пошел в ванную. Клодин тоже вылезла из-под одеяла и успела накинуть халат и причесаться, когда он появился вновь.

— Заметил — я тебе одежду высушила! — с гордостью сказала она.

Плоды ее полуторачасового труда удостоились лишь мимолетного кивка — как и большинство мужчин, Томми считал, что одежда стирается и сушится сама собой.

— Слушай, у тебя не найдется лезвия — терпеть не могу ходить небритым! — вместо благодарности поинтересовался он.

«В этом он весь! — кисло подумала Клодин, доставая из чемодана запасные лезвия. — Лезть по вентиляции куда-то, где его могут убить или ранить — это вроде как само собой разумеется, но небритым — ни за что!» И пошла готовить ему кофе — как вчера, со сливками и с сахаром, только без бренди.

Вернулся из ванной Томми через пять минут. Подошел, прижался свежевыбритой щекой к ее щеке, поцеловал легонько.

— Спасибо.

— Я тебе кофе сделала, — со вздохом сказала она — с каждой минутой его уход все приближался.

— А поесть у тебя ничего не найдется?

— Нет, только шоколадки… А, да! — вспомнила про вчерашний завтрак, добавила с сомнением: — Только оно все холодное…

Достала из холодильника тарелку с яичницей и пюре, показала.

— Вот.

Она не раз ходила с Томми в рестораны — но никогда еще, даже от самых изысканных яств, глаза его не вспыхивали так алчно, как при виде этой застывшей скользкой яичницы с холодными сосисками. Одну сосиску он сразу, целиком, засунул в рот, пробормотал неразборчиво:

— Клад, а не женщина!

Взял тарелку, понес к столу. Клодин достала и вторую тарелку, с булочками и маслом, принесла следом.

— Угу, угу! — кивнул с набитым ртом Томми.

Еще одного «Угу» удостоились плавленые сырки (с яичницей к тому времени было покончено). Сэндвичи из них и булочек он съел в две минуты, откусывая большими кусками и запивая горячим кофе. Отставил в сторону кружку, взглянул на Клодин пьяными от сытости глазами — потянулся через стол, взял ее руку и чмокнул где-то около большого пальца.

— Кто бы еще догадался приберечь для меня еду!

Она скромно улыбнулась — пусть думает, что яичница была оставлена специально для него!

На этом Томми счел, что с «лирической частью» покончено — лицо его сделалось серьезным.

— Так, теперь у нас есть десять минут. Расскажи-ка мне все, что вчера произошло. Все, что запомнилось: как они выглядели, сколько их, что говорили. И пожалуйста, как можно подробнее! — Похоже, он забыл, что они не в его кабинете в Темз Хаус[7] и она не его подчиненная, прибывшая туда с докладом.

Теперь, по прошествии времени, вчерашняя сцена в салоне казалась Клодин похожей на эпизод из какого-то гонконгского боевика; даже было немного неловко упоминать про белую пластиковую маску и черную мантию — казалось, нормальному человеку трудно будет поверить, что такое могло произойти в действительности.

Тем не менее Клодин принялась рассказывать, добросовестно припоминая подробности. Томми прервал ее лишь дважды. Один раз, когда она дошла до слов человека в маске «Киньте его за борт», перебил: «А ты что — знаешь арабский?» — пришлось объяснить, что говорил этот тип все время на английском языке. И второй раз — спросил, сколько террористов она видела одновременно.

— Шесть, — мысленно подсчитав, ответила Клодин. — А, нет, семь — еще этот, в маске.

Закончив рассказ, она добавила:

— Шейх говорит, что он заплатит деньги — и они уедут… и никому ничего плохого не сделают.

— Ну да, ну да, — кивнул Томми, но в глазах у него было что-то такое, отчего ей стало ясно: он ни на йоту в это не верит.

Встал, подошел к иллюминатору, прищурившись, глянул сквозь стекло — и, подобрав с полу веревку, принялся сматывать ее в аккуратный моток.

— Ты что — действительно на ней висел, пока меня ждал?! — спросила Клодин. — Она же тонкая совсем!

— Вообще-то такой канат выдерживает до полутонны. Но я не висел — у тебя под окном декоративный выступ проходит, дюйма в полтора. Вот я на нем и стоял, а за канат держался… — Сунул веревку за пояс. — У тебя мелочи немного не найдется?

— Что? — Клодин показалось, что она чего-то не дослышала: зачем ему сейчас деньги?!

— Ну мелочи — монет всяких…

— Да, — она достала из сумки кошелек, вытряхнула содержимое на ладонь. — Но тут немного, и английских почти нет — я не меняла…

— Неважно. — Томми выбрал несколько монет, сунул в карман. — Спасибо, достаточно.

Подошел к двери, взглянул вверх — после чего принес стул, влез на него и принялся, используя вместо отвертки монетку, отвинчивать вентиляционную решетку. Открутил три винта, сдвинул ее вбок, оставив висеть на четвертом — открылся проем, достаточный, чтобы пролезть человеку.

— На, возьми! — Обернулся, протягивая сжатый кулак.

Клодин протянула руку навстречу, и он ссыпал ей на ладонь винты с широкими плоскими шляпками.

— Ты сможешь потом поставить на место панель и обратно закрутить?

— Да, разумеется.

— Монеткой — сумеешь?

— У меня есть пилка для ногтей, — отмахнулась Клодин.

Стерпела скептическую ухмылку, возникшую на его губах: бесполезно объяснять мужчине, что пилочка для ногтей в руках знающей женщины — это универсальный инструмент, заменяющий нож, вилку, чайную ложку, отвертку и открывалку для бутылок. Куда больше ее волновал сейчас другой вопрос: поцелует Томми ее на прощание — или, весь из себя такой деловитый, и не вспомнит об этом?

Как выяснилось, вспомнил. Слез со стула, обернулся и протянул руки.

— Ну, давай прощаться?

И обнял, когда Клодин шагнула к нему.

В глаза, в лоб, в виски, в щеки — не осталось на ее лице места, по которому не прошлись легонько его губы прежде чем поцеловать уже по-настоящему. Она вжалась в него, обхватила обеими руками, стремясь полнее ощутить его тепло и силу, подумала: «Нет, все-таки он любит меня, любит!» — и тут Томми отпустил ее и отступил на шаг.

— Все. — Улыбнулся. — Пора. — Снова вскочил на стул, подтянулся, ухватившись за край отверстия — и стал вползать внутрь, заворачивая влево.

Когда его ноги скрылись из вида, Клодин привинтила панель, потом вернулась в постель, выключила свет — вот теперь ее вдруг до невозможности потянуло в сон. Сползла на ту сторону, где спал Томми, легла лицом во вмятину на подушке, до сих пор хранившую его запах, и заснула почти мгновенно.

Разбудил ее стук в дверь. Она взглянула на часы — девять — и, уверенная, что это принесли завтрак, побежала открывать.

Но на пороге стоял вчерашний смуглый парень, тот самый, что водил ее к шейху. Автомат на сей раз висел у него на плече, и, вместо того чтобы безмолвно махнуть им, парень сказал:

— Мистер Абу-л-хаир… просит прийти.

— Хорошо. Подожди минутку, мне переодеться надо, — кивнула Клодин и, прежде чем он успел что-то возразить, захлопнула дверь.

Оделась и привела себя в порядок она в рекордный срок — минут за десять, не больше. Вышла за дверь — парень сидел на корточках, прислонившись к стене коридора, но при ее появлении вскочил.

— Ну что — пошли? — спросила она и, не дожидаясь его согласия, направилась в сторону лифта.

За всю дорогу он ни разу не пихнул ее дулом автомата.

— Вы плакали, Клодин? — такими словами встретил ее шейх. — У вас усталый вид и глаза красные.

— Я почти всю ночь не спала, — ответила она, не уточняя причины этой бессонницы.

— Уверяю вас, вам нечего бояться. Ни вы и никто из моих гостей не пострадает — я заплачу выкуп, и на этом вся история будет закончена. Пойдемте лучше позавтракаем. — Протянул ей руку таким жестом, словно они были на светском обеде, и повел к столу. — Сегодня я взял на себя смелость заказать завтрак с учетом ваших вкусов. Это йогурт из козьего молока, — кивнул он на чашу с чем-то сметанообразным. — Кстати, хотя считается, что йогурт — это болгарское блюдо, в Аравии его знают испокон веков…

Есть Клодин хотелось зверски, как всегда с недосыпу, поэтому она поела и йогурта — по примеру шейха добавив туда меда и макая вилкой в эту смесь ломтики персика — и блинчиков, залитых пахнущим розами сиропом, и напоследок, чтобы перебить приторный вкус во рту, еще ломтик хлеба с соленым острым сыром.

Абу-л-хаир смотрел на нее с поистине отеческим выражением.

— Вот видите, — заметил он, — когда человек сыт, у него и настроение совсем другое делается, и голова лучше работает!

«Насчет головы — это не в бровь, а в глаз, — подумала Клодин. — Так бы и не вспомнила, и обратно унесла, растяпа!»

Достала из кармана блейзера футляр с изумрудным гарнитуром и протянула шейху.

— Устаз Омар, спасибо большое! Вот, возвращаю…

— Вы могли не торопиться с этим, — улыбнулся Абу-л-хаир, принимая футляр. — Вы извините меня на минутку. — Встал из-за стола и ушел в кабинет — наверное, решил спрятать украшения в сейф.

Не прошло и минуты после его ухода, как тот же смуглый конвоир, толкая перед собой, вкатил в комнату сервировочный столик. Нахмурился, не увидев шейха, но потом прошел к камину и принялся сноровисто выставлять на низкий овальный стол жаровню с песком, блюдо со сладостями, чашечки…

Клодин старалась не смотреть на него в упор, но краем глаза наблюдала — не каждый день можно увидеть террориста с автоматом, словно заправский официант накрывающего стол. Автомат его и подвел — когда охранник нагнулся слишком низко, соскользнул и повис на ремне, с лязгом ударив по жаровне и чуть не сбив джезве.

Парень сердито сверкнул на Клодин глазами, словно она была в чем-то виновата — снял оружие, положил на пол и продолжил свое дело.

Вернувшегося Абу-л-хаира это зрелище ничуть не удивило. Наоборот, когда охранник выпрямился и сказал что-то по-арабски, он ответил весьма благосклонным тоном; судя по тому, что парень тут же ухватил с блюда пригоршню сладостей, в награду за работу ему было разрешено полакомиться.

Шейх снова сел напротив Клодин. Перехватив ее взгляд, направленный в спину выходившего из комнаты террориста, заметил:

— Вас удивило то, что Зияд оказал мне эту маленькую услугу?

— Да, — кивнула она, — в общем, да, он же…

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но дело в том, что у нас на Востоке в традициях уважение к старшим, и молодой человек, как правило, не считает для себя зазорным услужить пожилому — а тем более тому, кто годится ему в прадеды.

— Ну уж — в прадеды, — улыбнулась Клодин. Про себя подумала, что ему все равно не удастся убедить ее, что «у них на Востоке» жизнь устроена правильнее и логичнее, чем на Западе.

— А как вы думаете, сколько мне лет?

— Семьдесят… пять, — нерешительно сказала она, слегка приврав — на самом деле шейху можно было дать все восемьдесят.

— Мне восемьдесят восемь, Клодин, — покачал головой Абу-л-хаир. Вздохнул и повторил, медленно, словно бы прислушиваясь к тому, как это звучит: — Восемьдесят восемь…

В это утро Клодин намеревалась проиграть обе партии — надо же порадовать старика! — но сделать это она хотела так, чтобы у него осталось ощущение трудной победы над сильным противником. Разыгранный ею дебют — «вариант дракона» предоставлял для этого массу возможностей.

Она уже протянула руку к доске, готовая сделать очередной ход, краем глаза увидела, как напрягся в ожидании Абу-л-хаир — и отдернула ее, услышав позади быстрые шаги.

Через секунду рядом с шейхом возник человек в маске; сказал что-то, судя по тону, неприязненное. Шейх коротко огрызнулся, но человек в маске перебил его — это заставило Абу-л-хаира поднять голову и, насупившись, взглянуть в черные дыры, прорезанные в белом пластике.

Клодин съежилась, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Было ужасно унизительно слушать неразборчивые гортанные фразы и пытаться понять, о чем они говорят. По интонациям можно было догадаться, что человек в маске упрекал в чем-то шейха, тот сначала отругивался, потом сам перешел в наступление и высказал террористу какие-то претензии.

Голос его поднялся до визгливого крещендо, человек в маске глухо и невнятно отвечал. Среди потока незнакомых слов несколько раз промелькнуло «Зияд» — возможно, главарю не нравилось, что одного из его подручных использовали в качестве официанта.

Клодин сидела опустив голову и тупо глядя на его ботинки — на этот раз не коричневые, а черные, под цвет балахона, и размером поменьше…

Меньше размером?! Она еле удержалась, чтобы не вскинуть голову и не взглянуть на мужчину в маске.

У человека могут быть разные ботинки — но не разные ноги! Он не может косить сначала ботинки десятого размера, а потом вдруг напялить восьмой!

Спор закончился так же внезапно, как начался; террорист развернулся и стремительно вышел.

Клодин осторожно спросила:

— Какие-то неприятности?

— Нет, — небрежным жестом отмахнулся Абу-л-хаир. — Мелочи, которые не должны вас тревожить. Ну что — продолжим?

Несмотря на слова шейха, ей быстро стало ясно, что самому ему этот разговор пустяком не показался. Он то и дело хмурился, и мысли его, судя по паре откровенных «зевков», блуждали где-то далеко от шахматной доски.

Проиграть в такой ситуации Клодин не рискнула — он мог заметить ее «поддавки» и смертельно обидеться.

Получив мат, шейх вздохнул.

— На этот раз, поскольку вы не выспались, я не предлагаю вторую партию. — Утешающе улыбнулся. — Вечером сыграем.

Она поняла это как вежливую попытку ее спровадить и задерживаться не стала — тем более что ей тоже хотелось кое-что обдумать.

Глава восьмая

Из дневника Клодин Бейкер: «Смотреть в лицо смерти… раньше я думала, что это просто слова… Страшно, как страшно!..»

Весь день Клодин провела в каюте. Спала, смотрела телевизор, читала — и просто лежала на кровати, глядя в потолок.

Из головы не шел человек в маске. Еще когда она увидела его впервые, сразу подумалось: интересно, почему в маске только он один, а остальные террористы ходят с открытыми лицами? Но ничего, кроме того что у полиции есть фотографии этого типа и он боится, что пассажиры смогут его потом опознать, в голову не приходило.

Теперь же, когда оказалось, что под маской прячутся разные люди, все стало еще запутаннее и непонятнее. А в том, что человек, убивший Халида, и тот, который недавно ругался с шейхом — это разные люди, Клодин почти не сомневалась: человек с ногами десятого размера никак не может втиснуться в ботинки на два размера меньше, тем более узконосые. А если эти ботинки ему подходят — так зачем бы он вначале напялил те, большие?

Ей было даже немного обидно, что если террористы сегодня вечером действительно уплывут на катере, то она так никогда и не узнает разгадку этой тайны. Несмотря на смерть Халида, ситуация уже перестала восприниматься ею как угрожающая — скорее как какое-то страшноватое приключение, которое непременно рано или поздно должно закончиться хэппи-эндом. И потом можно будет рассказывать об этом знакомым, либо в небрежно-героическом ключе («Боялась? Я?! Никогда!»), либо в романтическом (чего стоит, например, история про то, как Томми под дождем и снегом лез по борту судна, чтобы попасть к ней в каюту!).

Часов в шесть Клодин, переодевшись и причесавшись, начала ждать вызова к шейху. Беспокоило ее лишь одно досадное обстоятельство: завтрака в каюту она сегодня не получила, и Томми, когда ночью придет, сможет рассчитывать лишь на несколько плавленых сырков, упаковку крекеров, джем и пару бананов — не считая, конечно, кофе.

Может, хоть фруктов у шейха попросить? Тем более что от того изобилия, которое встретило ее в каюте два дня назад, остались лишь бананы да привядший персик…

Стук раздался в начале восьмого. Слегка осатаневшая от вынужденного сидения в четырех стенах, Клодин радостно понеслась к двери, открыла — и замерла в удивлении. На пороге стоял не Зияд, а какой-то незнакомый тип с мрачной физиономией и с автоматом наперевес.

— Выходи! — бросил он и выразительно повел стволом. Клодин вышла, захлопнула дверь. — Туда! — Толчок в поясницу заставил ее двинуться вперед по коридору.

Дойдя до холла, она свернула направо, к лифту, но дуло автомата больно ударило по локтю.

— Куда?! Прямо, прямо иди!

На этот раз обеденный салон был залит ярким светом. Почти все гости уже сидели за длинными сторонами составленной из столов буквы «П», сами столы были накрыты для ужина: белоснежные скатерти, тарелки голубоватого фарфора, столовые приборы, бокалы — кое-где стояли даже синие веджвудские вазы с цветами.

Шейх, как и вчера, сидел за торцевым коротким столом, рядом с ним — человек в маске; они о чем-то негромко и вполне мирно разговаривали.

Если бы не эта мертвенно-белая маска и не автоматчики, слонявшиеся по салону — четверо, не считая того, который вел Клодин — можно было подумать, что люди собрались здесь просто чтобы поужинать в приятной компании.

Конвоир подвел ее к свободному стулу, скомандовал, как собаке:

— Сидеть!

Она послушно отодвинула стул и села. Надо сказать, удачно: почти напротив нее оказались Каррены — старший и младший. Вид у Ришара был встревоженный; встретившись с ней глазами, он вопросительно приподнял брови. Клодин чуть заметно улыбнулась и кивнула, показывая, что с ней все в порядке, постаралась, как могла, взглядом успокоить его — наверняка последние два дня он безвылазно сидел в каюте и понятия не имел о происходящем.

Но все же — зачем их здесь собрали? Объявление какое-то сделать хотят?

Покосившись на соседку слева — насколько она помнила, жену какого-то австрийского промышленника — Клодин подтолкнула ее локтем и шепотом спросила:

— Вы не знаете, что происходит?

— Не знаю, — тоже шепотом ответила та.

Привели еще несколько пассажиров — теперь свободных мест за столами больше не осталось.

Внутри у Клодин нарастало странное подспудное ощущение, будто вот-вот должно произойти что-то неприятное. Это чувство заставляло ее вновь и вновь обводить взглядом салон и безуспешно пытаться встретиться глазами с шейхом — но тот, не обращая ни на кого внимания, продолжал разговаривать с человеком в маске.

Внезапно двери распахнулись, и в салон вереницей вошли шестеро официантов, толкавших перед собой уставленные блюдами сервировочные тележки.

По салону пролетел негромкий гул голосов. Это заставило наконец шейха оторваться от собеседника. Встав, он сказал с улыбкой:

— Последние дни для всех нас были не слишком легкими. Но я рад сообщить, что история благополучно разрешилась и скоро мы будем свободны. А пока — приятного аппетита!

Гости оживились, человека три-четыре изобразили даже какое-то чахлое подобие аплодисментов. Абу-л-хаир с улыбкой кивнул и сел. Официанты пошли вдоль столов, предлагая закуски и разливая по бокалам сок и лимонад — ни вина, ни каких-либо других спиртных напитков на тележках не было.

Судя по тому, с какой жадностью пассажиры набросились на еду, то, чем они питались последние два дня, существенно отличалось от роскошных трапез, которые Клодин разделяла с шейхом.

Чтобы не сидеть как белая ворона, с пустой тарелкой, она позволила официанту положить ей кусочек запеченной рыбы, но едва притронулась к ней — есть не хотелось совершенно. Тревожное ощущение не оставляло, и было странно, что люди вокруг едят, переговариваются — чем дальше, тем громче и беспечнее — и не чувствуют надвигающейся беды.

«Ну скажи же еще что-нибудь, скажи, что я не права, что все хорошо и они уже уходят!» — мысленно взмолилась она, глядя на Абу-л-хаира.

Словно услышав ее, человек в маске встал и скользнул в проход, отделяющий короткий стол от длинных. Клодин взглянула на его ноги — ботинки, носки которых торчали из-под балахона, оказались черные. Значит, второй, сегодняшний!

— Прошу минуточку внимания! — Террорист постоял между столами, обводя взглядом окружающих, пока в салоне не наступила мертвая тишина.

— Я сообщу вам две новости, — начал он; резко обернулся, когда где-то негромко брякнула вилка, и, не найдя нарушителя тишины, повторил: — Две новости — одну хорошую и одну плохую. Хорошая — это то, что уважаемый шейх Абу-л-хаир Омар ибн Муса Аль-Маари заплатил выкуп за ваши жизни. Плохая же, — в глухом невыразительном голосе прозвучали насмешливые нотки, — это то, что теперь настал ваш черед платить. Согласитесь, взять деньги у своего единоверца и не взять у вас было бы несправедливо! — Достал из кармана пачку конвертов и пошел вдоль столов, раздавая их гостям.

Шейх внезапно вскочил и крикнул что-то по-арабски, руки его взметнулись к груди. Человек в маске обернулся и ответил — негромко, но резко; сказанные им непонятные слова заставили Абу-л-хаира осесть на стуле.

Вернувшись на прежнее место, террорист объяснил:

— В конвертах — карточки, на них написаны суммы, которые вы должны заплатить. Порядок выплаты будет объяснен позже.

— Да, но!.. — раздался чей-то голос. Взмахом руки человек в маске прервал его.

— Суммы названы вполне разумные и соответствующие вашим возможностям.

Наступила тишина — единственным нарушавшим ее звуком было чье-то сиплое астматическое дыхание. Клодин поймала себя на том, что мнет в потных ладонях край скатерти…

— Пусти-и! — раздался вдруг звонкий истошный вопль. — Пусти, гад! — Зазвенела падающая посуда.

Клодин отклонилась назад, вытянула шею, пытаясь увидеть, что случилось, но из-за голов соседей разглядеть толком ничего не удавалось, было ясно лишь, что справа, у конца стола, происходит какая-то возня — двое… нет, трое террористов, и…

— Нет, нет! — Выскочившая из-за стола Дорна Тиркель не успела пробежать и дюжины шагов — догнав, автоматчик схватил ее за ворот свитера. Извернувшись, она с размаху полоснула его ногтями по руке, вырвалась — но подоспел другой, снова схватил ее и заломил руку так, что она с тонким жалобным криком согнулась вперед.

— Пошла! — автоматчик пнул ее коленом. Она вскрикнула еще жалобнее, оглянулась — Клодин увидела раскрасневшееся, залитое слезами лицо с закушенной губой.

— Не троньте ее!

Ришар! Перемахнув через стол, он бросился к дерущимся, террорист с расцарапанной рукой вскинул ему навстречу автомат…

Сердце Клодин отсчитало пять ударов… десять… — выстрела все не было, лишь топот, нечленораздельные крики, шум… Она подождала еще несколько секунд, прежде чем осмелилась открыть глаза.

Один террорист по-прежнему держал Дорну, еще трое, обступив с разных сторон, били корчившегося на полу Ришара — ногами, страшно и беспощадно. Он перекатывался, стараясь заслонить локтями лицо, пытался встать и снова падал под ударами.

Клодин оцепенев смотрела на это жуткое зрелище, в голове крутилось лишь одно: «Как же так, почему? Почему все молчат и никто ничего не сделает?!»

Наконец от очередного удара Ришар отлетел в сторону, упал ничком и больше не шевелился. Подскочивший к нему террорист сорвал с плеча автомат, занес над головой… и опустил, повинуясь окрику человека в маске; вместо того, чтобы ударить свою жертву прикладом, лишь пнул со злостью ногой и отошел в сторону.

Державший Дорну автоматчик, все так же — с заломленной рукой, повел ее к двери. Согнувшись и больше не пытаясь сопротивляться, всхлипывающая немка беспомощно семенила перед ним.

«Ни вы и никто из моих гостей не пострадает!» — вспомнила Клодин и взглянула на шейха.

На старика было страшно и жалко смотреть. Лицо его сморщилось, глаза метались по сторонам в растерянности, словно он до сих пор не мог поверить в происходящее.

И в этот момент Клодин почувствовала на своем плече чью-то тяжелую руку…

Она резко обернулась — позади стоял старший помощник; от его жадной, больше похожей на оскал улыбки ей внезапно стало холодно.

— Ты тоже. Пошли, — сказал он, потянув ее за плечо.

«Томми — ну где же он?!» — подумала она.

Если я сейчас закричу — он прибежит, он поможет!

Если я закричу — он прибежит!

Он прибежит.

И его убьют…

Я не буду кричать, сволочи, я не буду кричать!!!

Она действительно не издала ни звука — этот вопль раздался где-то внутри нее. Наружу ярость и ненависть к лживому старикашке, который убаюкивал ее своими обещаниями, и к окружавшим ее негодяям выплеснулась не криком — забыв об осторожности и о том, что может сделать себе только хуже, Клодин схватила со стола вилку и резко и яростно, что было силы, вонзила в сжимавшую ее плечо смуглую волосатую кисть.

Старпом вскрикнул совсем негромко — куда тише, чем полагалось при его комплекции. Отдернул руку; какую-то долю секунды таращился на торчавшую из нее вилку, словно не веря, что такое могло случиться, потом выдернул ее, отбросил в сторону — и сорвал с плеча автомат.

Клодин уже переступила ту грань, где могла бояться, и теперь не чувствовала ничего, кроме ненависти. Направленное в лицо дуло не пугало, и она жалела лишь, что нет под рукой еще чего-нибудь острого или тяжелого.

Истошный крик, внезапно раздавшийся сбоку, заставил террориста дернуться и взглянуть туда. Вздрогнула и Клодин, повернула голову — стоя во весь рост и гневно потрясая кулаками, это хриплым голосом кричал шейх. И кричал, несомненно, на старпома.

Затем он обернулся к человеку в маске и заорал уже на него, жестикулируя и подвизгивая. Тот попытался возразить — шейх взмахнул рукой, будто саблей, ткнул ею в сторону старпома и выкрикнул еще пару фраз.

Черные овалы, вырезанные в белом блестящем пластике, обернулись к Клодин. Ей показалось, что из глубины этих отверстий недобро блеснули глаза. Человек в маске что-то сказал, через пару секунд повторил то же самое громче, приказным тоном.

Ей мучительно хотелось обернуться, чтобы убедиться, что она правильно поняла сказанный на чужом языке приказ и что стоящий позади нее бандит действительно сейчас уйдет… уходит… ушел — но она заставила себя сидеть неподвижно.

Человек в маске обвел взглядом гостей, заговорил резче и злее, чем раньше:

— Вы можете не беспокоиться за фрейлен Тиркель, ее жизни ничто не угрожает, — слово «жизни» он произнес с нажимом. — Но происшедшее с ней, — кто-то из стоявших у стены террористов при этом непристойно гоготнул, — надеюсь, заставит всех вас лишний раз подумать — стоит ли торговаться и спорить из-за выкупа. Ведь завтра на ее месте может оказаться любая… или любой из вас. — Еще раз оглядел гостей и сказал что-то по-арабски.

Один из автоматчиков подошел к лежавшему ничком Ришару, попытался поднять, потом подозвал второго — они с двух сторон подхватили парня под мышки, подняли и повели к выходу. Голова его свисала, он еле переступал ногами, но все же кое-как шел.

Остальные террористы принялись одного за другим уводить пассажиров.

— Клодин! — позвал шейх; негромко — но она услышала, встала и подошла. Никто не попытался остановить ее, казалось, террористы ее больше просто не замечали.

Выглядел старик плохо — на лице выступила испарина, сморщенные губы отливали синевой. Но говорил он, хоть и задыхаясь, твердо и жестко:

— Клодин, я обещаю вам, — он повысил голос, в нем прозвучали уже не раз слышанные Клодин командные нотки, — а мое слово даже в этих условиях еще чего-то стоит, — взглянул на стоявшего спиной к ним человека в маске. — Так вот, я обещаю, что на этой яхте вас больше никто не посмеет и пальцем тронуть.

Глава девятая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Но как же трудно ждать — и не иметь возможности ничего сделать, ничем помочь, ничего изменить…»

В каюту ее отвел Зияд. Сказал по дороге:

— Запрись, придвинь к двери стул. Никому, кроме меня, не открывай. Если начнут ломиться — кричи. Громко.

Войдя, Клодин послушно заперла дверь, притащила стул и кое-как подперла им ручку — было ощущение, будто она движется в густом, будто кисель, тумане, где почти ничего не видно и каждое движение, даже вздох, дается с усилием. Потом вернулась к кровати и не раздеваясь, кое-как заползла под одеяло.

Может, если бы удалось заплакать, то стало б легче — пусть даже потом и болела бы голова. Но плакать не получалось, только все тело дрожало, и, как ни цеплялась Клодин обеими руками за подушку, дрожь не прекращалась.

Перед глазами снова и снова, как клип из нарезанных кусочков кинопленки, проносились недавние события, мелькали лица: залитое слезами — Дорны Тиркель, искаженное, растерянное — шейха, белая пластиковая маска… мерзкая улыбка старпома…

Два часа… Всего два часа назад она сидела на этой самой кровати и с нетерпением ждала, когда шейх пришлет за ней. Кажется, будто давным-давно, будто с тех пор прошли недели, месяцы…

А может, то, что она снова в каюте, ей только кажется, как умирающему, говорят, порой чудятся картины спасения? Может, сознание отключилось и показывает то, что она хочет увидеть? А на самом деле она по-прежнему стоит под дулом автомата — или… или…

Картина предстала в воображении так ярко, что Клодин ущипнула себя — лишний раз убедиться, что все вокруг реально и под лицом подушка, а не залитый кровью пол. Получилось больно.

Наверное, стоило сейчас пойти и залезть в горячую ванну, но на это не было сил. Ни на что не было сил…

Сколько она так пролежала, Клодин и сама не знала — пока не вскинулась от еле слышного потрескивания. Вскочив, оглянулась на иллюминатор — никого, потом на решетку воздуховода… подошла ближе, спросила тихо:

— Это ты?

Ответа не было. Звук раздался снова, и стало ясно, что это потрескивает, мотаясь взад-вперед, пластмассовая шторка кондиционера, из которого дует теплым воздухом.

Не Томми…

Ну когда же он наконец придет?!

В том, что он придет, Клодин не сомневалась — не может быть, чтобы не пришел! Тем более после всего, что сегодня случилось.

Ванну она приняла в ускоренном темпе — все время чудилось, что кто-то стучит, тянуло выскочить и посмотреть; потом закуталась в теплый халат и села причесываться — сто взмахов щеткой с одной стороны, сто с другой…

Сумятица в голове постепенно улеглась. То, что произошло в салоне, вспоминалось уже по-другому: ведь это все придется рассказывать Томми, поэтому нужно восстановить в памяти как можно больше подробностей, важных для него — сколько было террористов, как они выглядели, чем были вооружены — а не то, как всхлипывала уводимая Дорна и как она сама, глядя на дуло автомата, вдруг подумала: все, это смерть…

Что-то там было, еще до Дорны, до Ришара… какая-то мелочь тогда привлекла ее внимание и озадачила. Но теперь никак не удавалось вспомнить, что же это было — мысль ускользала как ящерка: кажется, вот-вот поймаешь… но снова лишь хвостик мелькнул — и нет ее.

Томми появился лишь в первом часу.

Услышав тихое постукивание, Клодин подошла к двери, позвала негромко:

— Ты? — Услышав сверху так же негромко сказанное: — Да, открывай! — влезла на стул и принялась нетерпеливо отвинчивать решетку. Сдвинула ее в сторону — Томми высунулся из образовавшегося отверстия.

— Привет! Отодвинься.

Головой вперед скользнул из воздуховода вниз, приземлился на руки и, ловко перекатившись, вскочил на ноги.

— Ну, вот и я…

Клодин охватила его взглядом — улыбку и полосы грязи на лице, и взъерошенные волосы, и протянутые ей навстречу руки, и треугольник кожи в распахнутом вороте рубашки — туда она и уткнулась лицом, сдержав рвущийся из горла крик, пока ее ладони гладили и обнимали его.

— Ну что ты, что ты, — сказал он, как обычно говорят мужчины, когда им кажется, что женщина вот-вот готова заплакать; быстрыми утешающими поцелуями пробежался от виска к щеке. — Только не плачь, ладно?

Она замотала головой, вжимаясь в него лицом: она не будет плакать, не собирается! Тем более теперь, когда рядом тот главный и единственный человек, который защитит ее, спасет и убережет от любой беды…

Томми снова потерся губами об ее висок, щекотное теплое дыхание коснулось уха. Клодин тоже поцеловала, куда пришлось — его кожа была соленой, будто он искупался в море.

В какой момент потребность утешиться и согреться переросла в нечто большее, она и сама не знала, но все произошло очень быстро. Хватило нескольких легких поцелуев, ощущения прильнувшего к ней упругого сильного тела, знакомого запаха, знакомых рук, обнимавших ее — чтобы желание, словно током, пронзило Клодин от ступней до корней волос, так что они, казалось, встали дыбом.

Она подняла голову, взглянула Томми в глаза.

— Ты… — сказал он, и больше ничего; слова были сейчас не нужны — они оба и без того знали друг про друга почти все. Не разжимая объятий, мелкими шажками, точно в танце, подтолкнул ее к кровати и сам рухнул туда вслед за ней.

— Ты плачешь?

— Нет… — Ее пальцы прочертили по влажному плечу Томми идущую в никуда дорожку.

— Я тебе сделал больно?

— Нет…

— Сам не знаю, что на меня нашло…

— Перестань. Все хорошо…

Сегодня он вел себя как-то необычно — словно изголодался по ней и никак не мог насытиться; был требовательным и напористым, чуть ли не грубым. Но может быть, именно эта его яростная, неуемная страсть и нужна была Клодин, чтобы раствориться в ней, забыться, очиститься от всего, что произошло этим вечером в салоне. Во всяком случае, оскорбленной она себя не чувствовала; слегка кружилась голова, хотелось закрыть глаза и уснуть — и даже во сне чувствовать его объятия.

Томми пошевелился.

— Мне скоро надо будет уходить.

— Ты не поспишь? — Она огорченно приподнялась. — До рассвета же еще время есть!

— Да нет, я сегодня и так полдня спал.

— Где? — невольно вырвалось у Клодин. Она-то предполагала, что он выбивается из сил, чтобы сорвать планы террористов — а он, оказывается, спал!

— Нашел один укромный уголок, — усмехнулся Томми. — В прачечной, там внутри целая куча белья лежит, я на ней, как на перине, и устроился. Тихо, тепло… Так что я сейчас еще немного побуду — и пойду.

Перевалился на спину, обнял Клодин и подтянул ближе, чтобы она щекой легла ему на плечо.

— Ну что, ты хочешь знать все, что сегодня произошло? — вздохнула она. Не хотелось ни вспоминать об этом, ни говорить.

— Нет, не надо. Я сам был… неподалеку и все видел.

— А если бы они меня все-таки потащили, как Дорну, ты бы… ты бы помог мне? — Клодин сама не знала, что заставило ее задать этот вопрос, и пожалела о нем, едва он вырвался.

Томми не шевельнулся, но между ними, казалось, мгновенно образовалась невидимая преграда. Взгляд стал холодным, губы отвердели; он чуть помолчал прежде чем ответить — жестко, словно ставя точку в каком-то споре:

— Их было семеро. Все с автоматами. Может, я с двумя-тремя бы успел справиться, но если бы началась стрельба, они и тебя, и еще десяток человек могли положить…

Все эти слова значили на самом деле лишь одно: нет. Нет, что бы с ней ни делали, он бы не пришел и не спас ее.

Да, конечно, все правильно — кому, как не ему, знать, как положено действовать, когда вокруг террористы… все правильно — но лучше бы он соврал! — горько подумала Клодин. Лучше бы он соврал, чтобы не было сейчас ощущения, будто ее обманули и предали, в самый трудный момент выдернув из-под ног опору.

— Я надеялся, что, может, они действительно ограничатся деньгами шейха и уберутся на катере, — продолжал Томми (А зачем еще что-то объяснять? Итак все ясно!), — потому ничего не предпринимал, не хотел их провоцировать, чтобы не пострадали заложники. Но после сегодняшнего ясно, что они в любой момент могут начать разбираться с пассажирами. Поэтому я должен как можно быстрее сообщить, что яхта захвачена. Это единственный шанс для всех нас… и для тебя тоже.

Он продолжал обнимать ее, но теплая тяжелая рука, лежавшая у нее на боку, казалась Клодин теперь чем-то чужеродным и неподходящим к их разговору. Возможно, Томми тоже это почувствовал, потому что убрал ее, откинул одеяло и сел; подытожил, не оборачиваясь:

— Я не имел права вмешиваться и рисковать собой и другими — даже ради тебя.

Сейчас он скажет что-нибудь вроде «Извини»… Хотя на самом деле — за что извиняться?! Она сама виновата, не надо было спрашивать… И обижаться нельзя, потому что он такой, какой есть, офицер до мозга костей, и слова «долг», «дисциплина», «приказ» — это основа его жизни.

— Я чуть не сдох, когда увидел, как он тянет к тебе руки, — сказал он вместо этого. — Я не знаю, честно, не знаю, что бы я сделал, Клодин. Я лежал там, меня трясло, и я готов был выстрелить… Я знал, что нельзя себя выдавать, нельзя стрелять — и до сих пор не знаю, как бы на самом деле поступил, если бы шейх не вмешался. Потому что если бы… если бы они что-то сделали с тобой, то мне лучше было бы умереть, чем жить потом с этим!

Все полтора года, что они были вместе, Клодин казалось, что ничто не может поколебать его уверенность в себе — и сейчас ей было странно слышать в его голосе нотки чуть ли не отчаяния.

— Я не знаю, — повторил Томми тише, — не знаю… — Как всегда, когда он волновался, в его речи появился уэльский акцент. — Сегодня я мог придти к тебе раньше — и не шел… лежал, думал. Потому что знал, что ты можешь меня об этом спросить — и не знал, что ответить.

— Ну что ты! — Клодин привстала на колени, обняла его сзади и прижалась щекой к широкой голой спине. — Все в порядке. Я понимаю…

Она и правда понимала — понимала куда больше, чем он хотел сказать: и что эти сбивчивые слова, которые дались ему так нелегко, на самом деле равносильны признанию в любви, и что пусть Томми даже не сказал об этом напрямую — но он сделает все, чтобы спасти ее.

Он снова лег и потянул ее за собой; укрыл их обоих одеялом, сказал, согревая ухо теплым дыханием:

— Когда это все закончится, я попрошу отпуск дней на десять, и мы с тобой съездим куда-нибудь в тихое-тихое место, где тепло, где растут пальмы и светит солнце, и можно полдня лежать на пляже — а полдня плавать под водой и смотреть на пестрых рыбок…

— Да…

Когда это все закончится.

Когда это все закончится…

Встали они через полчаса. Выйдя из душа, Томми собрал раскиданную по полу одежду, взглянул на нее с сомнением.

— У тебя не найдется, во что мне переодеться? А то я уже больше суток белье не менял, скоро свое присутствие запахом начну выдавать.

Единственное, что могла предложить ему Клодин — это трикотажную пижаму, состоящую из шортиков и свободной майки. Впрочем, свободной — это для нее, на него майка налезла впритирку.

— Поприличнее цвета, конечно, не нашлось? — взглянув на себя в зеркало, скривился он при виде жизнерадостных желтеньких ромашек на голубом фоне, украсивших его торс. — Спасибо, что хоть без рюшечек! — Клодин хихикнула.

Зато синяя водолазка с высоким воротом, обтянувшая его, будто вторая кожа, пришлась ему явно по душе. Прежнее белье и рубашку он, свернув в тугой узел, вышвырнул в иллюминатор.

Клодин хвостиком ходила за ним, смотрела, как он одевается, как бреется, как застегивает на запястье браслет часов… Выло невыносимо думать, что он сейчас уйдет и она снова останется одна.

Она полагала, что, когда Томми сказал «я готов был выстрелить», это была лишь фигура речи, но, к ее удивлению, в кармане брюк у него и впрямь обнаружился пистолет — плоский, черный.

— Откуда это? — спросила она, когда, повертев пистолет в руках, он сунул его за пояс сзади.

— Украл, — коротко ответил он, и было непохоже, что пошутил.

Сел на кровать, махнул рукой, показывая на кресло — Клодин тоже села.

— Теперь слушай… Если что — если меня спросят об этих вещах, я скажу, что я их у тебя украл из чемодана, когда тебя не было в каюте. И, Клодин, что бы ни случилось — ты меня не знаешь. Даже если тебе скажут, что я сознался, что мы с тобой знакомы — все равно, ты меня не знаешь. Не знаешь, понимаешь?! Пожалуйста, я тебя очень прошу… Я надеюсь, что до этого не дойдет, но если что… пожалуйста, не узнай меня…

— Да, — сказала она тускло, понимая, что значит это его «если что».

— Держись поближе к шейху — похоже, он к тебе благоволит.

— Да… Ты сейчас пойдешь и попытаешься сообщить, что яхта захвачена?

— Да.

— Они все сотовые телефоны отобрали…

— Телефон не проблема достать. Но это бесполезно — у них стоит глушилка.

— А как?..

— Клодин, поверь мне — я знаю, что делать. — Беглой улыбкой Томми смягчил безапелляционный тон, в котором так и слышалось «хватит вопросов!».

— Их там человек десять — а ты один…

— Зато они дилетанты — а я профессионал. И кроме того — это, кажется, у вас, американцев, говорят: «Нам не дано рассуждать — но сделать или умереть»?!

Клодин никогда раньше не видела его таким — странно, как-то жестко веселым, словно перспектива «сделать или умереть» вызывала у него радость.

Он встал, передернул плечами, словно проверяя, не тянет ли одежда — высокий, весь в темном; ворот водолазки тесно обтягивал шею, рукава были ему чуть ниже локтей. Взглянул на отодвинутую решетку воздуховода и снова обернулся к Клодин.

— Сделай мне напоследок кофе, а?

— Да, конечно! — обрадовалась она — хотелось еще хоть ненадолго отсрочить его уход; казалось, пока он рядом, все страшное, что окружает их, отступает. — Только у меня еды почти нет — плавленые сырки, крекеры и джем…

— Ничего не надо — просто кофе.

За стол он садиться не стал, выпил кофе стоя, пристально глядя на нее.

— Чего ты так смотришь? — не выдержав, спросила Клодин.

— Ничего… — Поставив кружку, Томми коснулся пальцами ее щеки. — Все-таки ты очень красивая. Ну что — давай прощаться?

Она шагнула к нему, скрылась в его объятиях — и снова на миг почувствовала себя маленькой и защищенной.

— Ты… — Не хотела говорить — и все-таки сказала: — Ты, пожалуйста, будь осторожнее, ладно?

— Клодин, — он отступил на шаг и улыбнулся, — не бойся. Я им не по зубам. — Щелкнул ее по носу — весело и беззаботно. — Выше нос, все будет путем!

И только когда ботинки Томми в Последний раз мелькнули и скрылись в тоннеле воздуховода, и Клодин полезла на стул, чтобы привинтить на место решетку, она вдруг вспомнила, что не сказала ему самое главное: что тот террорист в маске, который вчера утром убил Халида — и тот, который сегодня глумливо говорил про «две новости», а потом угрожал пассажирам, требуя выкуп — это разные люди…

Не рассказала она и еще об одной, казалось бы, мелочи, но странной; очень уж быстро человек в маске сумел раздать пассажирам конверты с написанными внутри суммами выкупа. Если бы самой Клодин пришлось раздавать письма дюжине малознакомых людей, ей потребовалось бы хоть несколько секунд, чтобы, прочитав имя, вспомнить: «Ага, это вон тот!» — и отдать письмо.

А человек в маске просто шел вдоль столов, быстро, как шулер колоду карт, перебирая пачку конвертов; доходил до следующего «адресата», отдавал письмо — и шел дальше. Ни на секунду не задумался, вспоминая имя, и ни разу не ошибся.

То есть вел себя так, будто хорошо их всех знает.

Разбудил ее взрыв — сильный, где-то совсем близко, так что вздрогнули стены каюты. Клодин вскинулась, попыталась зажечь свет, но лампочка не загорелась.

Вдалеке послышался топот, крики.

Томми… это он, наверняка он! Влажные от пота налитые плечи, по которым она водила пальцем, теплое щекотное дыхание… Он пообещал, что когда все это кончится, они вместе уедут куда-нибудь…

Клодин сидела на постели, сжавшись в комок и обхватив колени руками, вся превратившись в сплошной слух.

Еще взрыв, глуше и тише, чем первый, и тут же короткое стакатто автоматной очереди — далеко, на грани слышимости…

Пожалуйста, пожалуйста, пусть с ним все в порядке будет!

Еще выстрелы… еще… Может, это на палубе стреляют?

Подбежав к иллюминатору, Клодин распахнула его и прислушалась — ни звука, ни шороха, даже шум двигателей почти не слышен. Зато вспыхнула лампа у изголовья.

Из иллюминатора задувало холодным ветром. Подождав с минуту, она закрыла его, вернулась в постель и выключила свет — слушать можно и в темноте; обняла, прижала к себе и стиснула обеими руками подушку, которая до сих пор пахла его волосами.

Больше ни взрывов, ни выстрелов не было — только какие-то отдаленные шорохи и еле слышное урчание двигателей. Мало-помалу эти звуки убаюкивали, поначалу Клодин вскидывалась, пытаясь бороться со слипающимися глазами, пока наконец не задремала, уткнувшись лицом в подушку.

На этот раз стука не было — к ней просто с грохотом ворвались в дверь. Вспыхнул свет, и Клодин увидела трех автоматчиков. Четвертым оказался вбежавший последним Зияд.

Она сжалась в комок, подтянула до ушей одеяло, с ужасом глядя на них: сейчас они скажут: «Вставай!» — и поведут, и покажут ей Томми… и надо будет его не узнать…

Но террористы, не обращая на нее внимания, принялись обыскивать каюту — один сунулся в шкаф, заглянул под кровать, другой прошел в ванную и, выйдя оттуда, мотнул головой. Третий террорист, вроде бы командовавший остальными, шагнул к Клодин, протянул руку…

Его оттеснил Зияд, резко и громко сказал что-то. Тянувшийся к ней бандит чуть ли не зарычал, но руку опустил. Зияд снова что-то сказал, упомянув Абу-л-хаира.

Клодин смотрела на них, сжавшись в комок.

И тут сквозь страх и напряжение, словно струйка свежего воздуха, пробилась мысль; если они ищут в шкафах и в ванной — то есть в таких местах, где может прятаться человек — значит, Томми удалось от них скрыться! Значит, он жив и с ним все в порядке!

Облегчение было так велико, что она, не в силах сдержать торжествующую улыбку, прикрыла, словно в испуге, лицо руками и для большей убедительности всхлипнула. На самом же деле ей хотелось рассмеяться им в лицо: что, гады, не по зубам он вам, да?!

Незаметно взглянула сквозь растопыренные пальцы — главный бандит перебросился с Зиядом еще несколькими сердитыми репликами, махнул рукой — и вся троица затопала к выходу.

Зияд задержался еще на несколько секунд, чтобы повторить свой совет:

— Запрись и придвинь стул!

Через несколько секунд Клодин услышала за дверью грохот и визг. Похоже, визжала ее соседка напротив — та самая итальянка, которая негодовала насчет сотового телефона с бриллиантами.

Значит, террористы никого персонально не подозревают, а подряд все каюты обыскивают. Ну, пусть ищут, если делать нечего…

Глава десятая

Из дневника Клодин Бейкер: «В экстремальных условиях у человека какие только способности не просыпаются — например, к языкам!»…

В это утро — уже третье с тех пор, как террористы захватили яхту — Клодин разбудил не стук в дверь, а лучи солнца, проникшие в иллюминатор. Когда она открыла его, пахло теплым воздухом. Ни мелкого противного дождика, ни холодного ветра — до горизонта, сколько хватало глаз, расстилалась отблескивающая на солнце серо-синяя шелковистая гладь.

Сейчас бы по палубе погулять, пробежечку по свежему воздуху устроить… Но увы — к чему мечтать о несбыточном?

Поэтому — делать нечего — Клодин достала из чемодана дисковый тренажер и сборный хула-хуп и минут сорок с их помощью очищала совесть, хотя бы частично компенсируя нарушения диеты, допущенные в последние дни. Заодно пообещала себе, что как бы ни уговаривал ее сегодня шейх попробовать блинчиков — а также сыра, лепешек, пирожков и печенья — она будет держаться стойко: йогурт и кофе, больше ничего. Ну, разве, может, еще немножко фруктов…

Вроде бы хорошему настроению в сложившейся ситуации взяться было неоткуда — но тем не менее, крутясь на тренажере, она даже подпевала певице в телевизоре, стараясь двигаться в одном ритме с ее подтанцовками.

Теперь, когда Томми сообщил своему начальству — или еще кому-то, ему лучше знать — что яхта захвачена террористами, спасение должно быть уже близко. В том, что он сумел сообщить, она не сомневалась: если уж Томми брался за что-нибудь, то всегда доводил дело до конца.

Но он появится теперь только ночью, не раньше. А ей пока неплохо было бы пообщаться с шейхом и вообще по сторонам оглядеться — возможно, удастся узнать еще что-нибудь, что будет ему полезно!

Пробило девять — а в дверь никто не постучал. Полдесятого…

Клодин, полностью готовая к выходу, в золотисто-зеленом брючном костюме с полосатым галстучком «в тон», валялась на кровати и недоумевала: про нее что — забыли?

Когда наконец раздался стук в дверь, она восприняла это как трубу ангела, возвещающую об освобождении из узилища. Но увы — все та же напуганная, а сегодня еще и с покрасневшими глазами девушка в белой косынке молча сунула ей поднос с завтраком.

На сей раз порция была куда скуднее: три сосиски, пара крутых яиц и несколько ломтиков сыра. Кроме того, черствоватая булочка и, как и в прошлый раз, наваленные кучкой одноразовые упаковки с джемом, сливками, медом и маслом. Даже сока не дали!

Как назло, есть хотелось зверски. Но Клодин помнила свой зарок, кроме того, нужно было что-то приберечь для Томми. Поэтому, облизнувшись на сосиски, она решительным жестом отставила поднос в сторону и заварила кофе. Правда, маленькую уступку голоду все же сделала: запивая кофе, вымазала пальцем и съела две коробочки клубничного джема.

Спать не хотелось, книга про кошек была прочитана, телевизор осточертел. Лежать на кровати надоело. Оставалось только сидеть в кресле и размышлять.

Кто такой человек в маске? Точнее, почему два террориста по очереди косят маску? Откуда один из них — вчерашний, в черных ботинках — так хорошо знает пассажиров?

В голову лезли не слишком правдоподобные идеи: например, что, когда главарь (то есть тип в коричневых ботинках) внезапно заболел, маску надел его заместитель, который обладает феноменальной зрительной памятью: один раз взглянул на фотографию в газете — и запомнил человека на всю жизнь. Или наоборот, феноменальной памятью обладает главарь, а в первый день перед пассажирами выступал (и Халида убил) как раз его заместитель. А главарь был тем временем занят чем-нибудь в рубке. Или вообще позже прибыл — скажем, на вертолете (почему бы и нет? То, что она не слышала звука мотора, еще ничего не значит!).

Зияд пришел в начале двенадцатого. Клодин сама не ожидала, что так обрадуется, когда, открыв, увидела знакомую смуглую физиономию. Даже улыбнулась — он тоже невольно улыбнулся ей в ответ, но тут же сдвинул брови и напустил на лицо мрачную суровость.

— Мистер Абу-л-хаир… — начал он.

— Да, иду, — кивнула Клодин, выскальзывая за дверь.

Впервые она обратила внимание, как изменилась за это время яхта. Вроде всего три дня прошло — но отовсюду веяло какой-то неухоженностью, будто от долго остававшегося нежилым помещения. На ковровых дорожках видны были следы ног, кое-где валялись какие-то бумажки и окурки. Даже пахло не по-жилому: кисловатым сигаретным дымом к словно бы горелым чесноком.

Выйдя в холл, она привычно направилась к лифту, но Зияд остановил ее.

— На лестницу!

— Почему? — осмелилась спросить Клодин.

— Лифт… поломался.

— А-аа… — Понятно, похоже, первый взрыв, тот, что прозвучал так близко, был связан с лифтом. И вот чем это пахнет — не чесноком, горелой изоляцией!

Невнятные возгласы и шум борьбы она услышала, едва выйдя на лестницу, и чем выше поднималась, тем отчетливее они становились, пока уши не резанул хриплый крик: «Я ведь уже перевел деньги — чего вы еще от меня хотите?!» — и сразу — звук удара.

Клодин побежала по ступенькам вверх и выскочила в холл этажом выше как раз чтобы увидеть, как трое террористов обступили пытающегося встать с колен мужчину и один из них уже занес над его головой приклад.

— Да вы что?! — крикнула она, прежде чем узнала в этом мужчине Каррена-старшего.

— Идем! — схватил ее за локоть Зияд, но Клодин вывернулась из его руки и бросилась вперед с истошным воплем:

— Вы что делаете?!

То ли от неожиданности, то ли еще от чего — но террористы даже отшатнулись, когда она подлетела к ним.

— Как вы смеете его трогать?! — Подбежавший сзади Зияд снова поймал ее за локоть, Клодин не глядя отмахнулась и ушибла обо что-то твердое руку. — Он вам что… — На миг запнулась — в голову почему-то лезли слова «уличная девка», которые здесь явно были не к месту.

Тот самый тип, который замахивался на Каррена, опомнился быстрее других и с автоматом наперевес шагнул к ней. Зияд втиснулся между ними, оттеснил ее плечом и что-то затараторил. Клодин не сомневалась, что хотя он и пытался ее остановить, но сейчас в обиду не даст.

— Вставайте! — не слушая, что они там говорят — все равно не понять, нагнулась она к Каррену. — Давайте, я помогу…

Но вместо того, чтобы встать, он вдруг вцепился ей в плечи с такой силой, что она чуть не вскрикнула; взгляд синих, как у Ришара, глаз был совершенно обезумевшим.

— Пожалуйста! — Казалось, он едва соображал, кто перед ним стоит. — Я хочу увидеть моего мальчика!

— Не надо, не унижайтесь перед ними, вставайте! — повторила Клодин.

Каррен с трудом выпрямился; не отпуская ее рук, задыхаясь, начал сбивчиво объяснять:

— Они потребовали, чтобы я перевел им деньги… выкуп… и я перевел, и сейчас они ведут меня обратно в каюту, а Ришар… Его вчера увели… и все… и… — Он замотал головой, лицо исказилось. — Пожалуйста, пусть мне теперь разрешат с ним увидеться! Я уже перевел деньги!

— Я попытаюсь вам помочь. — Клодин трясло, в горле стоял комок, но она старалась говорить мягко и убедительно. — Обязательно. Не спорьте с ними сейчас. Пожалуйста, я не хочу, чтобы они побили еще и вас!

— Мисс Бейкер, вы с ним танцевали… вы видели, какой он хороший мальчик, он…

— Я все понимаю. — С трудом высвободившись из цепкой хватки, она успокаивающе погладила его по руке. — Я постараюсь. Идите в каюту и ждите меня там. — Обернулась к обступившим их мужчинам. — Шейх Абу-л-хаир Омар ибн Муса аль-Маари, — на этот раз заковыристое имя выговорилось без запинки, — много раз мне говорил, что у вас на Востоке уважают стариков, что так принято, что это часть вашей культуры! И вот — пожилой человек, который всего лишь хочет увидеть своего сына — а вы его прикладами, да?!.. — Клодин говорила все громче, пока на последнем слове не сорвалась на крик. — Да люди вы вообще или нет?!!

Террорист, который хотел ударить Каррена, ответил ей по-арабски полупрезрительным тоном. Уловив слово «шармута», она каким-то образом догадалась, что это оскорбление, и не задумываясь рявкнула:

— Сам такой! — Сердито взглянула на стоявшего сбоку с индифферентным видом Зияда. — Ладно, пошли!

Направилась обратно к лестнице, но по дороге обернулась — Каррен покорно шел в сторону коридора, террористы сзади.

В апартаменты шейха Клодин почти вбежала — Зияд еле поспевал за ней.

Стоя у камина, Абу-л-хаир о чем-то спорил с человеком в маске. Ей удалось уловить обрывок реплики: «…все равно, хочешь ты или не хочешь!» — сказано это было почему-то по-французски. При появлении Клодин оба повернули головы.

«А, вот этот гад здесь как раз кстати!» — подумала она.

— Что случилось, Клодин? — шагнул к ней шейх — очевидно, ярость, кипевшая в ней, проступила и на лице.

— Случилось то, — она глубоко вздохнула, стараясь говорить спокойнее, — что я сейчас стала свидетельницей весьма неприятной сцены. Трое этих… — едва удержалась, чтобы не сказать «поганых сволочей», — так называемых «робингудов» избили месье Каррена…

Абу-л-хаир, хмуро и непонимающе сдвинув брови, взглянул на Зияда — тот стал что-то быстро объяснять.

— Он всего лишь хотел узнать, что с Ришаром, — вклинилась Клодин, — а они ему не давали встать с колен и били прикладами.

Зияд заговорил снова, но шейх, прервав его взмахом руки, обернулся к человеку в маске.

— Что с Карреном-младшим?

— Заперт в каюте на твиндеке. — Террорист пожал плечами. — Молодой здоровый парень. Ничего страшного.

— Может быть, вы позволите мне зайти к нему, отнести еду и лекарства? — Клодин по-прежнему обращалась к шейху.

— Нет, — безапелляционно отрезал человек в маске.

Но Абу-л-хаир был не из тех, кто позволяет кому-то говорить и решать за него.

— Думаю, что да, — кивнул он.

Террорист раздраженно возразил что-то. «А я говорю — нет!» — мысленно «перевела» Клодин.

Пронзительные черные глаза шейха сощурились. Он приказным тоном бросил Зияду пару фраз — парень чуть ли не бегом выскочил из комнаты. Человек в маске снова что-то сказал — Абу-л-хаир ответил длинной тирадой, с неменьшим раздражением, чем его оппонент.

Атмосфера в комнате наэлектризовалась так, что, казалось, того и гляди с треском пробежит искра; громкие, на грани крика реплики звучали как щелчки кнута.

Клодин напряглась, услышав вдруг промелькнувшее среди незнакомых гортанных фраз слово «бармен». Показалось?! Нет! Вот, снова — теперь его произнес шейх, махнув рукой в ее сторону; в интонации так и слышалось: «А она-то тут при чем?!»

Человек в маске издал странный звук — нечто между шипением и рычанием, выплюнул ядовитым тоном еще одну короткую фразу и отвернулся к камину.

— Клодин, я уже послал Зияда, — чуть задыхаясь, сказал шейх, — он сейчас распорядится насчет завтрака, который вы сможете отнести Ришару Каррену.

— Мне нужны еще лекарства, — напомнила она. — Что-нибудь обезболивающее вроде тайленола и, наверное, что-то для перевязки. И аспирин.

— Аспирин? Ах да, вы, американцы, его же от любой болезни принимаете. — Абу-л-хаир невесело усмехнулся краем рта. — Хорошо, возьмите в медотсеке все, что нужно.

— И еще… пожалуйста, я хотела бы зайти потом на минутку к месье Каррену. — Краем глаза Клодин увидела, что человек в маске обернулся, словно собираясь вмешаться, и заторопилась: — Я ему обещала. Он очень беспокоится за сына.

— Да, конечно. Зияд вас проводит.

Ощущение было такое, что главаря аж передернуло от злости, но сказать он больше ничего не посмел — наклонив голову, быстро вышел.

Шейх проводил его взглядом и плавной неторопливой походкой двинулся к дивану, но вдруг замер. Клодин показалось, что он покачнулся — бросившись вперед, она подхватила его под локоть.

— Ничего, спасибо, я сам… — сказал Абу-л-хаир невнятной скороговоркой; глаза были закрыты, словно он прислушивался к чему-то. Потом пару раз глубоко вздохнул и кивнул. — Спасибо, Клодин.

Она отпустила его, готовая в любую секунду поддержать снова, но шейх сам дошел оставшиеся несколько шагов и тяжело опустился на диван.

— Клодин, подойдите, сядьте. Пока никого нет, я хочу вам сказать… — Смуглое лицо его было почти серым, под глазами залегли глубокие тени. Клодин послушно села рядом, Абу-л-хаир коснулся ее руки — старческие пальцы были до скользкости сухими и холодными.

— Старайтесь не… не провоцировать их, как это получилось сегодня.

— А что мне было делать? Не вмешиваться, вы считаете?! — против ее воли, слова эти прозвучали как вызов.

— Я все понимаю, — кивнул шейх и на миг закрыл глаза. Чувствовалось, что говорит он с усилием, и не только из-за одышки — сама тема ему неприятна. — Я бы и сам поступил так же. Но ситуация постепенно осложняется, и Зияд… я не знаю, сможет ли он удержать их в следующий раз.

— Вы хотите сказать, что ситуация выходит из-под контроля? — напрямую спросила Клодин.

— Надеюсь, что нет, но… — Он не договорил, смысл был понятен и так.

— Вам тоже угрожает опасность?

— Мне?! — с оттенком высокомерного удивления переспросил Абу-л-хаир, цокнул языком и резко мотнул головой — Клодин уже знала, что этот жест означает «нет». — Но вы — другое дело. Поэтому старайтесь держаться скромно и не смотреть им в глаза. Прямой взгляд в глаза они могут воспринять как вызов.

«Будто животные, волки!» — чуть не ляпнула она вслух.

— И… я бы хотел, чтобы вы потом вернулись сюда и провели этот день здесь. Мне так будет спокойнее.

На пороге вырос Зияд, кивнул и махнул рукой, показывая вниз.

— Идите, Клодин, все уже готово, — сказал шейх.

На этот раз Зияд повел ее не по внутренней лестнице, а через верхнюю палубу — то ли не хотел, чтобы она снова столкнулась с теми же террористами, то ли просто решил пройтись по свежему воздуху. Они уже дошли до поручней, парень повел автоматом в сторону трапа: «Сюда!» — и тут Клодин случайно бросила взгляд вниз, на среднюю палубу, где стояли оба катера и вертолет. Именно вертолет и привлек ее внимание — он выглядел каким-то непривычно скособоченным. Лишь через секунду она поняла, что у винта отломана одна лопасть, а на месте кабины зияет дыра.

— А что… — она схватила Зияда за рукав, — что с вертолетом случилось?!

Парень смерил ее взглядом — сама, мол, не видишь? — но все же удостоил коротким ответом:

— Сломался.

Около вертолета стоял часовой с автоматом, еще человек пять сгрудились возле лебедки, предназначенной для спуска на воду катера.

— А кто его… так?.. — На самом деле Клодин ни на йоту не сомневалась, что взорванный вертолет — дело рук Томми, но хотелось знать подробности: почему, зачем; что с ним, а вдруг он ранен?

— Бармен, — неохотно буркнул Зияд.

— Какой еще бармен?! — Ничего нет подозрительного, если она об этом спросит — любая бы спросила!

Но ее охранник, похоже, уже пожалел о том, что разболтался.

— Сюда! — снова махнул он автоматом в сторону трапа.

В этом жесте не было ничего угрожающего — возможно, парень даже не особо осознавал, что у него в руках оружие, и показывал им так же непроизвольно, как рукой.

— Это что — тогда, когда ночью взорвалось что-то и выстрелы были? — со скоростью черепахи продвигаясь к трапу и по-прежнему глядя вниз, продолжала допытываться Клодин.

— Идем! — вместо ответа нудно повторил Зияд.

Она со вздохом ускорила шаг — стало ясно, что толку от него не добьешься.

Завтрак для Ришара ждал ее в холле на главной палубе. Надо сказать, куда более обильный, чем принесли ей самой: помимо крутых яиц, булочек и все тех же одноразовых джемов и сливок, на сервировочном столике стояло накрытое блестящей крышкой блюдо с чем-то горячим.

— Еда, — указал на него своим «заменителем руки» Зияд. Клодин догадалась, что таким образом он дает ей понять, что везти столик — это женская работа. Впрочем, далеко везти не пришлось — оказывается, Томми успел испортить лишь один лифт, второй же, «обслуживавший» нижние палубы, в том числе и твиндек, работал нормально.

Глава одиннадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «Подумаешь, в первой десятке он!»…

Увидев входящую Клодин, Ришар испуганно вскинулся:

— Вы?! — Попытался вскочить с кровати, но после первого рывка болезненно скривился и дальше вставал уже медленнее, придерживаясь рукой за спинку.

— Мне разрешили навестить вас. Вот, завтрак заодно принесла.

— А я подумал, что вас тоже…

— Нет, — быстро мотнула Клодин головой, подошла ближе. — Со мной все в порядке.

Всего три дня назад она танцевала с красивым обаятельным мальчиком, смеялась, в шутку сердилась на его комплименты. Человек, стоявший сейчас перед ней, выглядел лет на десять старше: небритый, весь в синяках; на скуле багровела большая ссадина, губа была рассечена и распухла, уродливо перекосив рот. От этого у Клодин возникло странное, иррациональное ощущение неловкости, даже вины, подобное тому, которое порой возникает у здорового человека при виде инвалида.

— Как вы себя чувствуете, Ришар? — мягко спросила она.

— При виде вас я готов забыть обо всем! — криво улыбнулся он разбитым ртом.

— Я серьезно спрашиваю!

— Если серьезно, — Ришар вздохнул и поморщился, — то лучше, чем можно было ожидать после подобного… инцидента. Как видите — стою на ногах, и кости все целы.

— Да, я вижу — вам даже дышать больно!

— Скорее всего, трещина в ребре или просто сильный ушиб. И… — он поднял левую руку — кисть распухла как надутая резиновая перчатка. — Но это не страшно, у меня такое уже было, когда я по груше неудачно ударил, Через неделю само прошло.

— И лицо все разбито… — Клодин подошла вплотную, осторожно прикоснулась кончиками пальцев к шершавой от запекшейся крови скуле.

Ришар повернул голову, прижался к ее ладони щекой и мер так, прикрыв глаза. Щека была горячей, пульс на виске бился часто-часто.

— У вас, похоже, температура…

— Пройдет, — ответил он, не открывая глаз.

Клодин погладила его по голове — он тут же обхватил ее здоровой рукой, притянул к себе… и болезненно охнул, отстраняясь.

— Что случилось?! — она даже испугалась — так исказилось его лицо.

— Ничего… сейчас, — прошипел Ришар, — сейчас пройдет…

Ах, вот оно что — он забыл про свое ребро!

— Сядьте лучше — вы же еле стоите на ногах!

— Мы можем пойти еще дальше и лечь. — Лоб его все еще был наморщен от боли, но глаза весело блеснули.

— Ришар, вы неисправимы! — она не хотела — и все же рассмеялась.

— Надеюсь!

Даже в этом состоянии он явно был не прочь пофлиртовать, но Клодин хотелось успеть сделать то, ради чего она пришла сюда. Неизвестно, сколько времени отпустит ей Зияд, прежде чем войдет в каюту и махнет автоматом: «Пошли!».

— Я вам принесла аспирин и тайленол. И вы не против, если я вас осмотрю… и перевяжу, если надо, — кивнула она на нижнюю полку сервировочного столика, где громоздились бинты, вата и лейкопластырь.

— Мужчине всегда приятно, когда его касаются ласковые женские ручки! — с энтузиазмом воскликнул Ришар.

Сесть ему пришлось на кровать — каюта, которая служила ему камерой, была обставлена куда скуднее пассажирской: две кровати, стол с кофеваркой, стул и тумба с телевизором; ни бара, ни кресел, ни трюмо с удобной табуреточкой. Стул же с высокой спинкой не давал возможности подобраться к спине, на которую пришлась изрядная доля ударов.

Рубашку Ришар снял с трудом. Точнее, снимала ее с него Клодин — сам он при попытке раздеться картинно заохал и застонал. Сколько здесь было правды, а сколько желания, чтобы его пообслуживали «ласковые женские ручки», она не знала и не стала выяснять — даже если толика притворства и присутствовала, избит парень все равно был сильно.

Зрелище, открывшееся под рубашкой, выглядело удручающе — выражение «живого места нет» тут вполне подходило. Синяки, расцветкой от зеленоватых до почти черных, расплывались по всему торсу, кое-где сливаясь друг с другом и перемежаясь кровоподтеками.

— Если хотите, я могу вас намазать обезболивающей мазью, — неуверенно предложила Клодин. Кое-какой печальный опыт у нее был, конечно — и с велосипеда не раз падала, и колени расшибала — но иметь дело с так сильно избитым человеком ей еще не приходилось.

— Я даже на укол согласен, но если я ни разу не заплачу — вы потом должны будете меня поцеловать! — Рука его тем временем легла на ее колено, легонько поглаживая, медленно поползла вверх.

— Нет, уколов я вам делать не стану, — рассмеялась она. — Так что на поцелуй не надейтесь! И уберите руки!

— А отвлечься чем-то, пока вы мне больно делаете?! — Он жалобно взглянул на нее снизу вверх.

Не так уж она ему и больно делала — мазала осторожно, кончиками пальцев; когда влезла на кровать, чтобы добраться до спины, Ришар не преминул заметать:

— Вот видите — сама судьба сводит нас в одной постели!

Эти попытки флирта уже не раздражали Клодин своей неуместностью — наоборот, возникало невольное уважение к парню, способному, даже кривясь от боли, не терять бодрости духа. Здесь они были схожи с Томми — тот бы наверняка сейчас тоже шутил и подбадривал ее.

Покончив с самыми мрачно выглядевшими синяками, она слезла с кровати и, подойдя к Ришару спереди, пробежалась пальцами по его голове, прощупывая, нет ли там шишек или ран. Он тут же, притянув ее к себе здоровой рукой, ткнулся лицом ей в грудь.

— Ришар, не валяйте дурака! — сердиться на него толком не получалось — вместо этого хотелось, как маленького, поцеловать его в макушку, чтобы быстрее прошло.

— Так приятно-приятно, когда вы волосы ерошите… И не смейтесь: когда вы трясетесь — мне больно! — капризно заявил он.

— Примите тайленол, — посоветовала Клодин, вывертываясь из его руки.

— Вы считаете, что это охладит мои чувства к вам?

Нет, он положительно был неисправим!

— Встаньте, я вам еще ребра потуже перевяжу. Руки сделайте в стороны — и не вздумайте сейчас обниматься, вы мне будете мешать!

— А потом можно?

— Ришар, вам это еще не надоело?

— Нет!

Покряхтывая и морщась, он встал. Клодин принялась тщательно, на каждом обороте переворачивая рулончик, как учили ее когда-то в лагере герлскаутов, обматывать бинтом его торс и недовольно мотнула головой, почувствовав, как он поглаживает ее по шее.

— Не мешайте!

— Клодин, кто этот счастливец, из-за которого вы меня так упорно отвергаете? — жалобно, но с оттенком недовольства спросил Ришар.

— С чего вы вообще взяли, что есть какой-то счастливец?

— Но я же все-таки разбираюсь в женщинах! Я вам нравлюсь, я же вижу! И при этом вы меня упорно отвергаете; не притворяетесь, чтобы цену себе набить — а в самом деле не хотите. Я уверен, что если бы я сейчас предложил вам руку и сердце — вы бы и то отказались!

— Разумеется! — хихикнула Клодин, внезапно представив себе, как венчается с двумя женихами сразу и они, стоя с двух сторон от нее, неприязненно переглядываются. Надо сказать, что Ришар в смокинге и с гвоздикой в петлице смотрелся куда лучше Томми — тот рядом с ним выглядел этаким деревенским увальнем.

— Вот видите — если бы этого счастливца не было, вы бы хоть на несколько секунд задумались, прежде чем ответить. Ведь я, кроме всего прочего, в рейтинге европейских женихов занимаю сейчас место в первой десятке! Так кто он?

— Его имя вам все равно ничего не скажет, — улыбнулась она. Интересно, что бы он сказал, узнав, что пресловутый «счастливец» — тот самый бармен, который предлагал ему коньяк! В очередной раз стряхнув его ладонь со своей талии, заколола бинт парой булавок и отступила, оглядывая аккуратную повязку, покрывавшую теперь торс Ришара от подмышек до нижних ребер.

— Подышите, проверьте — не мешает?

— Нет… — Он осторожно вдохнул и выдохнул. — Нет, все нормально. Спасибо. — Поймал ее руку, поцеловал и, словно машинально придерживая ее и поглаживая большим пальцем, вернулся к прежней теме: — Но кто бы ни был этот счастливец — в любом случае он далеко («Знал бы ты!» — подумала Клодин, показалось даже, что где-то под потолком пронесся легкий шорох), а мы оба здесь. И можем умереть завтра. Или сегодня… — Он многозначительно замолчал и, склонив голову и глядя из-под густых ресниц, коснулся губами ее ладони, легонько пощекотал языком.

Снова шорох?..

Возможно, из-за этого то ли услышанного, то ли померещившегося звука голос Клодин прозвучал резче, чем ей хотелось:

— Вы очень храбрый мальчик, Ришар. — Подчеркивая этим словом дистанцию между ними, она высвободила руку. — Очень везучий и… извините, но очень глупый. Вас же запросто могли убить!

Сапфировые глаза взглянули на нее сверху вниз с высокомерным мужским превосходством, в них так и читалось: «Да что ты вообще понимаешь?!»

— Вы считаете, что я не должен был вмешиваться? — спросил он холодно, чуть ли не с вызовом.

Она вспомнила, как час назад задала шейху тот же самый вопрос.

— Я все понимал, Клодин, — после короткой паузы сказал Ришар уже мягче, — и что они сильнее меня, и что могут убить… Но если бы я тогда остался сидеть, то, — он пожал плечами, — наверное, долго не смог бы смотреть в глаза ни одной женщине.

Клодин не нашлась, что ответить, сказала лишь:

— Ваш отец за вас очень переживает.

— Вы его видели?!

— Да. — Обстоятельства их встречи она предпочла не уточнять. — Я к нему еще зайду потом, после вас. Если хотите ему что-нибудь передать…

— Передайте, что со мной все в порядке. И не говорите про это, — он приподнял поврежденную руку. — А то он еще больше переживать будет. — Улыбнулся, будто извиняясь. — У него, кроме меня, никого нет. Мама умерла три года назад… они со школы были вместе, он до сих пор опомниться не может.

Клодин легонько погладила его по плечу — какие-то сочувственные слова тут были неуместны.

— Давайте я вам сделаю кофе, и вы что-нибудь съедите — тогда я с чистой совестью смогу сказать ему, что вы поели.

— Сейчас не хочется на это тратить время. — В его голосе послышались прежние нотки шутливого флирта. — Потом, когда вы исчезнете, оставив лишь легкий запах духов, я поем… закрыв глаза и представляя себе, что вы все еще рядом.

— Не валяйте дурака, Ришар, — беззлобно отмахнулась Клодин, как если бы это был ее младший братишка. Казалось, что-то в их отношениях вдруг изменилось и они перешли в стадию, где флирт уже неуместен.

Возможно, и Ришар это понял, потому что без дальнейших споров отошел к кровати и сел.

Клодин принялась хлопотать над кофеваркой и не слишком удивилась, услышав сзади:

— Вы не в курсе, что с Дорной?

— Нет.

Он снова замолчал — спросила сама Клодин:

— Вы ее хорошо знаете?

— Да… Нет… Мне было шестнадцать, когда мы познакомились. Мне — шестнадцать, а ей — почти двадцать. И она… она была добра ко мне. — Клодин обернулась — Ришар сидел, улыбаясь так, как улыбаются мужчины, когда вспоминают что-то, о чем не хотят говорить — но и забывать тоже не хотят. Встретился с ней глазами и продолжил: — Это длилось всего месяц, чуть больше, потом каникулы кончились и я вернулся в школу, а она в университет. Все. Конец истории. С тех пор мы виделись порой, но «Привет!» — «Привет!» — и пошли дальше, словно ничего и не было. — Пожал плечами. — Сам не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Глупо, наверное…

— Ничего не глупо. — Она вздохнула и потрепала его по макушке. — Идите есть — все уже готово.

Через минуту Клодин воочию убедилась в справедливости утверждения человека в маске: «Молодой здоровый парень. Ничего страшного». Она бы, наверное, в таком состоянии о еде не могла и думать, Ришар же, увидев перед собой блюдо с теплым, соблазнительно пахнущим пряностями рисом и целым жареным цыпленком (спасибо Зияду — расщедрился!), принялся уплетать их за обе щеки. Прервался лишь, чтобы спросить:

— А вы? — Приглашающе подвинул блюдо в ее сторону.

— Спасибо, я уже. — Про диету и про то, что сегодня она собирается ограничиться лишь йогуртом, объяснять не хотелось.

— Что там, снаружи, творится? Я слышал ночью выстрелы, взрывалось что-то… — спросил Ришар, продолжая перемалывать зубами курицу.

— Я сама мало что знаю, — Клодин сглотнула слюну: крылышко с поджаристой корочкой, которое он только что оторвал от тушки, выглядело особенно аппетитно. — Кажется, взорвался вертолет.

— Вас тоже в каюте запертой держат?

— В основном да. Но я много времени провожу у шейха. — Неловко улыбнулась — не хотелось, чтобы Ришар подумал что-нибудь не то. — Он меня приглашает в шахматы играть. Ну и… по дороге кое-что удается увидеть и услышать.

— А как вам удалось ко мне пробиться?

— Тоже шейха попросила, — пожала плечами Клодин.

— Они что — его слушаются? — Он оторвался от курицы, взглянул удивленно.

— Нет, но… он старый и уважаемый человек, их единоверец, — попыталась она, как могла, объяснить ситуацию. — Поэтому они, хоть к захватили его яхту, но тем не менее к нему относятся с определенным пиететом. И если он на чем-то настаивает… тем более когда речь идет о такой мелочи, как позволить мне вас навестить — не перечат.

— И вы можете свободно ходить по яхте?

— Нет, что вы — с конвоиром, он и сейчас за дверью ждет.

Недаром сказано «Заговори о черте — а он уж тут» — не прошло и минуты, как дверь отворилась и на пороге вырос Зияд.

Клодин вздохнула и встала.

— Ну все, мне пора…

Глава двенадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Иногда разгадка очевидна, буквально в глаза бросается — а на глазах будто шоры, смотришь и не видишь…»

Абу-л-хаир то бродил по гостиной, то уходил в кабинет, то молча сидел у камина, уставившись на искусственный огонек, плясавший на не менее искусственных поленьях. Вид у него был какой-то подавленный.

Как не хотелось Клодин расспросить его и насчет «бармена», и насчет ночного происшествия — может, он знает что-то еще? — но самой завязывать разговор было неудобно, а он желания общаться не проявлял.

Поэтому она расположилась на уютном диванчике в углу гостиной, прихватив в библиотеке несколько книг. Открыла томик Ростана, начала было читать — но уже через несколько минут опустила книгу и уставилась в окно, вспоминая, как объясняла сегодня Ришару, почему террористы во многих вопросах идут навстречу шейху: «он старый и уважаемый человек, их единоверец…» И чем дальше, тем менее убедительным ей самой казалось это объяснение.

Пассажиры и команда — заложники. Террористы — угроза их жизни. А вот шейх — кто он?

Пленник, как и все пассажиры? Нет, едва ли… Сейчас она ясно вспомнила: ни один из террористов не направил на Абу-л-хаира автомат, никто ни разу не толкнул его — вообще пальцем не тронул… Только ли в том дело, что он, как и они, мусульманин?

А он временами вел себя с ними как хозяин с прислугой — и не боялся, если что-то ему не нравилось, открыто проявлять недовольство. Вчера хватило нескольких его слов — и распаленному, уже считавшему ее своей добычей старпому пришлось отступить не солоно хлебавши. И сегодня тоже, Зияд упомянул Абу-л-хаира — и это имя подействовало на автоматчиков как холодный душ.

Так кто же он — заложник, жертва преступников — или… или, может быть, наоборот — один из тех, кто ими командует?!..

До сих пор, если у Клодин и возникали какие-то подозрения в отношении Абу-л-хаира, она гнала их от себя: «Шейх? Да нет, чепуха; такой влиятельный, уважаемый и богатый человек — как он может быть связан с террористами?! Нет, нет — они просто его уважают… потому что он их единоверец!».

Но ведь если принять эту идею, то все объясняется, даже то, что один из автоматчиков — Зияд — фактически находится у него в услужении: варит ему кофе, по поручениям бегает… Ее, опять же, охраняет — тоже, несомненно, не по доброте душевной, а потому что ему так приказано.

Шейх в очередной раз встал, подошел к окну и выглянул наружу — после чего ушел в кабинет. Клодин проводила взглядом бесшумно скользившую по ковру худую фигуру в белом, похожую на волшебника из какого-нибудь диснеевского мультфильма; подумала: а может, все ее умопостроения — чепуха, и на самом деле Абу-л-хаир вовсе не виноват, может, он сотрудничает с террористами лишь потому, что его вынудили к этому — например, шантажом?

Как бы то ни было, ясно одно: с теми, кто захватил яхту, он как-то связан, пользуется среди них определенным влиянием и знает о них куда больше, чем говорит…

Дважды приходил человек в маске, они с шейхом уединялись в кабинете. Выходя оттуда, главарь неприязненно поглядывал на Клодин, словно подозревая, что она подслушивала под дверью — так ей, по крайней мере, казалось, хотя сквозь прорезанные в белом пластике отверстия глаз было не видно.

Вскоре появлялся и шейх — еще более мрачный, чем раньше; снова садился у камина. О Клодин не вспоминал; лишь когда часа в четыре Зияд выставил на столик все атрибуты «кофепития по-арабски», Абу-л-хаир обернулся и махнул рукой:

— Присоединяйтесь.

Она подошла, села на кожаный, расшитый золотом пуфик.

Заодно подсмотрела, как шейх общается с Зиядом — практически без слов: щелчок пальцами, скупой жест — и перед ней появилась чашечка; еще щелчок — и парень чуть ли не бегом принес откуда-то блюдо с запомнившимся ей еще с первого дня на яхте крупным розовым виноградом и краснобокими персиками.

— Я обычно днем не ем, но вы, если хотите…

— Нет-нет, мне вполне хватит кофе и фруктов, — быстро перебила Клодин и улыбнулась. — Тем более что и профессия моя накладывает на еду определенные ограничения.

— Ну что ж… — Шейх приглашающе повел рукой. — Прошу.

Больше он не сказал ни слова — прихлебывал кофе, вздыхал, смотрел куда-то перед собой; было ясно, что к светской беседе он сейчас не расположен.

Клодин отщипывала по ягодке винограда, думала о том, как, наверное, беспокоится мама: за четыре дня — ни одного звонка, и встрепенулась, услышав слова шейха:

— Клодин, вы слышали когда-нибудь притчу о глупце и дьяволе?

— Нет.

Она ждала, что сейчас Абу-л-хаир расскажет одну из своих витиеватых восточных историй, но он снова замолчал. Потом пробормотал сквозь зубы:

— Извините… — встал и ушел в кабинет.

Клодин допила кофе и, прихватив с собой кисточку винограда, перебралась обратно на диванчик — там думалось лучше.

По всему было видно, что старик расстроен — очень расстроен. Тем, что произошло вчера? Она вспомнила начало ужина — благостного, улыбающегося шейха, его слова: «Я рад сообщить, что история благополучно разрешилась…» И — его же побагровевшее лицо и выпученные глаза, когда человек в маске стал раздавать гостям конверты с суммами выкупа.

Да, вчерашние события были для Абу-л-хаира, несомненно, шоком. Только ли они стали поворотным моментом, заставившим его сегодня сказать «ситуация осложняется» — или есть еще что-то, чего она не знает?..

Чем дальше, тем больше в Клодин крепла уверенность, что ключ ко всему — человек в маске, что разгадав связанные с ним загадки, она сможет разобраться и во всем остальном.

Итак — что о нем известно?

Прежде всего — их двое. Первого она видела всего один раз — во время, так сказать, «первоначального знакомства» с террористами. Что она знает о нем? Да почти ничего — она была тогда в таком шоке из-за всего происходящего, что даже коричневые ботинки заметила чисто случайно.

Он объявил о том, что яхта захвачена, и сказал, что у всех отберут сотовые телефоны. Синьора Ласкони возмутилась этим — он дал ей пару пощечин, а когда Халид набросился на него, пытаясь защитить ее — хладнокровно застрелил его. Потом приказал развести всех пассажиров по каютам, а тело Халида кинуть за борт.

Все, на этом он сходит со сцены; следующий раз, когда Клодин увидела маску, под ней скрывался уже другой человек. Тот, который то и дело спорит и ссорится с шейхом, который объявил, что гости тоже должны платить выкуп, а сегодня не хотел, чтобы она навестила Ришара… но потом все же не стал перечить Абу-л-хаиру.

Что она может сказать о нем? О, значительно больше, чем о первом — за два дня успела присмотреться.

Он говорит по-английски — чисто и правильно, без акцента; по-французски и, само собой, по-арабски. Наверняка брюнет: раздавая пассажирам конверты, он прошел совсем близко, и на пальцах, на тыльной стороне были заметны черные волоски. И — он знаком с пассажирами, знает их в лицо. Правда, тут есть одна лазейка: а не мог ли шейх, когда все пассажиры уже сели, сказать ему, кто есть кто?

Теоретически, конечно, мог… но сомнительно. И потому, что безошибочно запомнить за несколько минут почти тридцать человек очень трудно — и потому, что шейх, при его привычке жестикулировать в разговоре, наверняка бы хоть на одного пассажира указал, если не рукой, то кивком головы. И тип в маске взглянул бы туда. А этого не было — Клодин ясно видела, что разговаривали они, не глядя на гостей.

Вроде и много набирается всяких сведений — на самом же деле… ничего… Ничего, что могло бы натолкнуть на разгадку.

А может, у него на лице какой-то шрам — такой большой, что, будь он без маски, эту «особую примету» все бы заметили и запомнили? Но двое, почему их двое?!..

Теперь Клодин уже с нетерпением ждала, когда же тип в маске придет в очередной раз — авось, удастся заметить еще что-то. Но он все не появлялся. Зато шейх часам к семи чуть отошел от своей подавленности; выйдя из кабинета, как ни в чем не бывало сообщил:

— Я заказал ужин — минут через двадцать привезут. — Кивнул на книгу в ее руках. — А, я вижу, вы тоже любите классику.

Продекламировал несколько строк из «Шантеклера» — Клодин тем временем взяла себе на заметку: раз он может, не выходя из кабинета, заказать ужин — то, получается, телефон у него не отключен.

За ужином он был вполне любезен и словоохотлив, продолжал рассуждать о французской классической поэзии и о литературе вообще; уговорил Клодин попробовать страшно вкусный (и, увы, жутко калорийный!) десерт из бананов со взбитыми сливками и шоколадом, сам тоже съел двойную порцию, после чего, улыбаясь, махнул в сторону шахмат:

— Ну что — надеюсь, вы не против будете сыграть партию-другую? — Рассмеялся своим дребезжащим смешком: — Но берегитесь — я со вчерашнего дня жду возможности взять у вас реванш!

Клодин чуть не спросила: «А кофе?!» — она уже привыкла, что все их трапезы завершались этим напитком — но потом кивнула:

— Да, разумеется! — Ей весь день хотелось как-то утешить и подбодрить старика.

Кофе они все же попили, после первой партии. Ее Клодин проиграла, именно так, как хотела: победу шейх одержал после трудной и долгой борьбы.

Вторую партию он тоже выиграл — сиял от удовольствия, казалось, вот-вот в ладоши захлопает. Объяснил утешающим тоном, что опыт тоже чего-то да стоит — он ведь начал играть в шахматы задолго до ее рождения!

Третью партию Клодин решила выиграть.

После пятнадцатого хода шейх нахмурился, после восемнадцатого — нервно почесал тыльную сторону ладони, потянулся к ладье… отдернул руку и вперился в доску. Наверное, заметил, что ход ладьи означает для него неминуемый проигрыш.

Неуверенно протянул руку к пешке… и тут дверь отворилась и в очередной раз черт принес человека в маске.

За те несколько секунд, что он шел к ним, Клодин успела отметить, что при ходьбе этот тип слегка разводит носки в стороны. Еще одна ничего не дающая «особая примета»…

Он остановился рядом с уставившимся на доску шейхом, успел сказать:

— Иа-а… — когда старик, словно очнувшись, резко дернулся и вскинул голову.

Сейчас закричит! — пронеслось в голове Клодин. Ведь это все уже было, и не далее чем три дня назад!

Был и разъяренный вопль шейха, и замолчавший на полуслове человек рядом с ним… и даже то, что человек этот молча отступил, повернулся и пошел. Правда, на сей раз Абу-л-хаир внес в сцену некоторую новизну: схватив валявшуюся рядом подушку и крикнув еще что-то, запустил ею вслед удаляющейся фигуре, задев по дороге доску, так что две пешки слетели на пол.

Подушка пролетела мимо цели и шлепнулась на ковер, заставив террориста обернуться и сказать что-то ехидным тоном. Шейх задохнулся от ярости, но лишь насупился и отвечать не стал.

Лишь когда за типом в маске бесшумно закрылась дверь, он буркнул, словно оправдываясь:

— Терпеть не могу, когда отвлекают!

— Я тоже, — сочувственно кивнула Клодин.

— Может быть, раз так неудачно вышло — не будем доигрывать эту партию? — подбирая упавшие пешки, предложил шейх. — Начнем по новой? — Очевидно, он полагал, что безотрадная для него позиция, сложившаяся на доске — это всего лишь случайность, и уж в следующий-то раз он обязательно выиграет.

— Да, разумеется.

От своего намерения она при этом отступать не собиралась: двух побед подряд для него было вполне достаточно, третья — это уж слишком.

Часов в одиннадцать, после долгих мытарств, Абу-л-хаир признал свое поражение; предложил неуверенно:

— Ну что — еще партию?

Клодин покачала головой.

— Мне, пожалуй, уже пора. Поздно.

Время и впрямь было позднее, вот-вот, по идее, должен был появиться Томми.

— Может быть, вам стоит, — нерешительно сказал шейх, — переночевать сегодня у меня? — Добавил, увидев, что она качнула головой: — Нет, вы не подумайте… здесь, на диване…

Клодин еле сдержала улыбку: вот о чем она думала меньше всего — так это о том, что у него по отношению к ней могут возникнуть какие-либо неблаговидные намерения.

— Нет, это неудобно.

— Но здесь вам будет безопаснее.

— И так все будет в порядке, — оптимистично заверила она.

— Ну что ж… — он поджал губы, вроде даже слегка обиделся, — в таком случае Зияд вас проводит. — Одним плавным движением, не коснувшись рукой пола, поднялся с подушки, на которой сидел, и ушел в кабинет.

Зияд — из вредности, наверное — снова повел ее через улицу. Накрапывал мелкий противный дождик, и идти приходилось медленно, чтобы в темноте не поскользнуться на луже. Освещена была лишь средняя палуба, где у лебедки по-прежнему копошились люди в желтых водонепроницаемых куртках, как у дорожных рабочих. Человек в маске тоже был там — Клодин заметила промелькнувший сгустком мрака черный балахон.

Подумала — тоскливо, сама понимая, что версия идиотская и никакой критики не выдерживает: «А может, это все розыгрыш?! Спектакль, придуманный для развлечения гостей, чтобы им было потом что вспомнить — вроде как иногда делают на туристических лайнерах: труппа актеров разыгрывает якобы произошедшее убийство. Потому и маска — чтобы было страшнее и занимательнее…»

Она сама понимала, что скорее уж можно поверить в то, что тип в маске — инопланетянин, и морду страшную зеленую прикрывает, чтобы людей не пугать, но упрямо продолжала додумывать: «…Среди пассажиров тоже есть двое-трое артистов — Каррены, например, или эта самая итальянка. И Ришара на самом деле никто не избивал, и Халид тоже жив-здоров…»

Озарение наступило внезапно — вдруг, мгновенно, сама собой, в голове ее выстроилась целостная и логичная версия, объяснявшая все — от поведения шейха до двух человек под одной маской.

Клодин так резко остановилась, что шедший сзади Зияд чуть не налетел на нее.

— Забыла что-то? — спросил он.

— Нет… нет, — отмахнулась она. — Сейчас…

Еще несколько секунд, сосредоточиться, додумать до точки — все ли сходится, все ли верно?!..

Она обернулась.

— Все в порядке. Пойдем.

Сердце прыгало от возбуждения; Клодин тоже хотелось запрыгать, покрутиться на месте — а потом схватить кого-нибудь за рукав, сказать: «Послушай, я знаю, знаю! Я догадалась!»

Но не Зияду же это говорить — ведь он наверняка и без ее откровений знает, кто скрывается под белой пластиковой маской…

Глава тринадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Может, он хоть по случаю свадьбы усики свои дурацкие согласится сбрить?»…

Едва войдя в каюту, она, не раздеваясь, рухнула ничком на постель, крепко зажмурилась и вжалась лицом в подушку: еще раз обдумать, теперь уже без спешки — просмаковать все от начала до конца.

Под маской — Халид.

Халид, который жив-здоров и лишь притворился убитым. Кто второй (то есть первый, появившийся всего один раз) человек в маске — неважно, он был нужен лишь для того, чтобы якобы убить секретаря шейха. И чтобы тот мог возродиться в роли зловещего главаря террористов.

Халид…

Халид, который знает в лицо всех гостей, и они знают его. Потому на нем и эта маска пластиковая, а не тряпочная с прорезями для рта и глаз, как часто показывают в фильмах — в эти прорези ведь и губы видны, и глаза, и общие какие-то черты — овал лица, форма подбородка — под обтягивающей тканью заметны. Кроме того, пластиковая маска, в отличие от тряпочной, еще и голос искажает.

И теперь понятно, почему шейх не особо переживал по поводу смерти секретаря и почему он себя так по-свойски ведет с главарем террористов — спорит с ним, кричит… он и раньше на него точно так же кричал. И, как ни неприятно это сознавать, но теперь уже не остается и тени сомнения, что он вовсе не безвинная жертва террористов…

Клодин со вздохом перевернулась и села.

Думать о том, что Абу-л-хаир связан с террористами, было неприятно. Такой дружелюбный милый старик — и разговаривает по-доброму, и по-детски радуется, когда в шахматы выигрывает, и защищал ее, даже Зияда к ней приставил… И при всем этом — с самого начала знал, что яхта будет захвачена. Знал и в Филадельфии, когда ее приглашал в «хозяйки круиза», и когда кивал и улыбался гостям на праздничном ужине — улыбался, зная, что всего через несколько часов их жизнь обратится в кошмар…

Наверное, ей полагалось бы сейчас испытывать неприязнь к нему, но не получалось. Получалась жалость. Жалость и — в глубине души, вопреки всему — симпатия.

Клодин не оставляло ощущение, что в намерения шейха не входило ни изнасилование Дорны Тиркель, ни избиение Ришара и что происшедшее вчера вечером оказалось для него таким же шоком, как для всех пассажиров. А может быть, и большим — потому что он, в отличие от них, был уверен, что контролирует ситуацию, держит в руках все нити правления.

Скорей бы уж Томми пришел! Ей не терпелось поделиться с ним своими умозаключениями…

На этот раз Томми не влез в иллюминатор и не приполз по воздуховоду. В каюту он проник самым простым и тривиальным способом: через дверь. Не постучав, а просто открыв ее ключом.

— Что? — вскинулась Клодин. Вскочила с кровати, собиралась уже, как советовал Зияд, заорать что есть сил, и только тут поняла, кто это.

На нем была желтая куртка с капюшоном, как у тех, кто чинил на палубе лебедку, на шее автомат; он откинул капюшон, улыбнулся — и Клодин бросилась к нему и зажмурилась, когда он обнял ее, крепко, как всегда при встрече.

Прошло несколько секунд — всего несколько блаженных секунд покоя и безопасности — и Томми уже отстранился; держа ее за плечи, сказал:

— У нас нет времени. Собирайся. Оденься потеплее, во что-нибудь темное. Возьми свой паспорт, и если есть что-то ценное, тоже забери. Я не знаю, когда мы сможем сюда вернуться.

Он смотрел серьезно, уже без улыбки, и что-то в его глазах, в его отрывистых фразах подсказало Клодин, что сейчас не время для расспросов.

— Тебе удалось вчера сообщить, что яхта захвачена? — все же спросила она, открывая шкаф и доставая черные джинсы.

— Да, Помощь скоро прибудет. — Когда?

— Утром. Но мне сейчас обязательно нужно еще раз связаться… С катера, как вчера ночью, не выйдет — на палубе народу полно, мышь не проскочит. Придется идти в рубку, там они меня не ждут. А ты пока спрячешься где-нибудь на верхней палубе.

— Зачем? — Клодин действительно не понимала, зачем ей куда-то идти и прятаться, почему нельзя дождаться помощи просто в каюте.

— Сейчас — никаких вопросов. Одевайся. Времени нет.

— Я тебе еду в холодильнике оставила. Да, послушай…

— Потом. Одевайся быстрее. — Он снял куртку, автомат, кинул на кресло.

— Но послушай, это важно! Про того типа в маске!

— Ну что? — уже нагнувшись к холодильнику, обернулся Томми.

— Это Халид!

На этот раз он выпрямился и уставился на нее.

— Как Халид? Ты же сама сказала, что его убили!

— Выходит, нет.

— Так-так-так… — Выдвинув стул, он сел на него верхом, оперся локтями о спинку. — Ну, давай, рассказывай все, что знаешь.

Для того чтобы рассказать это «все», Клодин потребовалось минуты три, и чем дальше она говорила, тем менее убедительными ей самой казались ее аргументы. Знает пассажиров… ну и что?! И споры с шейхом — тоже не доказательство.

Когда она запнулась, поймав себя на том, что вторично упомянула о ботинках разного размера, Томми кивнул и встал.

— Ладно, я все понял… Сейчас это не важно, одевайся быстрее! — Снова полез в холодильник.

Клодин пару секунд посверлила взглядом его согнутую спину и сердито отвернулась к шкафу. Ну как, как еще его убедить, что она права?!

Пару секунд колебалась, что надеть сверху: серый свитер или голубую блузку и черный замшевый пиджак. Выбрала было пиджак, но оказалось, что на блузке пуговица болтается на ниточке…

— Так значит, выходит, и шейх замешан?! — неразборчиво донеслось сзади.

— Что? — обернулась Клодин.

Стоя у холодильника, Томми интенсивно работал челюстями. Махнул рукой с зажатыми в ней сосисками:

— Шейх твой, получается, тоже замешан…

Он поверил ей! Поверил — и сразу уловил то главное, что следовало из ее слов.

— Да, похоже на то… То есть, да, наверняка. — Говорить об этом было еще неприятнее, чем думать, словно произносимые вслух слова делали уверенность окончательной и неоспоримой. — У него и телефон в кабинете не отключен. — Секунду подумав, добавила — казалось, это хоть немного обеляло Абу-л-хаира: — Этот, в маске, мне сегодня не разрешал Ришара навестить, а шейх позволил. И они все время ссорятся, кричат друг на друга…

— Подожди, — перебил Томми. — Подожди — повтори, что ты сказала про телефон?!

— Я сказала, что телефон у него в кабинете работает. Он сегодня по нему ужин заказал.

— Ну да, ну да… конечно, владелец яхты, — пробормотал Томми — не ей, а словно бы отвечая собственным мыслям. Зорко и пристально взглянул на Клодин. — Скажи — апартаменты шейха охраняются как-нибудь?

— Нет. То есть, не знаю… может быть, Зияд где-нибудь снаружи дежурит. Но внутри, кроме шейха, никого нет.

— Зияд — это тот, который вчера тебя из зала увел?

— Да. Шейх ему велел меня охранять.

— Понятно… — Несколько секунд Томми простоял, глядя куда-то в пространство, потом словно очнулся. — Ты что — еще не одета?!

«Сам же отвлек разговорами!» — мысленно огрызнулась Клодин. Вслух говорить ничего не стала — ясно было, что подгоняет он ее не просто так.

Минут через пять она была одета с ног до головы — от замшевых мягких сапожек без каблука до бархатной черной резинки, скрепившей волосы в хвостик. Покосилась на Томми — он сидел за столом и что-то писал в блокноте. Не оборачиваясь, сказал:

— Сумку не бери — только то, что по карманам рассовать сможешь!

На затылке у него глаза, что ли?! Откуда он узнал, что она как раз тянулась за сумкой?!

Вздохнув, Клодин сунула во внутренний карман пиджака паспорт, в другой — плоский кожаный футляр с украшениями (хоть это и не шикарные изумруды, как у шейха, но зато свои собственные, жаль было бы их потерять); кошелек с водительскими правами — в карман джинсов.

— Все, я готова! — повернулась она к Томми.

Он кивнул, дописал еще пару строк, вырвал из блокнота листки, сложил их в несколько раз и встал.

— Возьми. Это мой отчет обо всем, что здесь случилось. Пусть на всякий случай у тебя будет.

Стараясь не думать о том, что значит «на всякий случай», Клодин сунула тугой бумажный сверточек в карман.

— Теперь слушай, — продолжал Томми, в его взгляде появилась та же жесткая веселость, что и вчера перед уходом. — Мы с тобой сейчас пойдем к шейху. Раз, ты говоришь, у него телефон не отключен — то, возможно, и выход на систему спутниковой связи есть. Ты пойдешь первой, я сзади. Не оглядывайся, просто знай, что я рядом. Если кого-то увидишь — не пытайся бежать. Говори любую глупость: что тебе срочно нужно к шейху, что тебе хочется воздухом подышать… все, что угодно, главное, погромче и помногословнее. Если куда-то поведут — иди, не спорь. Все ясно?

— Да, — кивнула Клодин.

Она сама не понимала, страшно ей или нет. Сердце колотилось, по коже бежали мурашки.

Томми улыбнулся — и от его улыбки в каюте словно легче стало дышать.

— Ничего не бойся. Помни — я рядом! Ну — пойдем?!

— Да, сейчас.

Она уже шагнула к двери — первой, потому что выходить тоже нужно было первой — когда Томми придержал ее за плечо.

— Я понимаю, что сейчас неподходящий момент… Ты выйдешь за меня замуж?

— Да. Да, конечно! — за человека, который в такую минуту способен подумать об этом — не задумываясь!

— Ну и хорошо. — Он кивнул, поцеловал в щеку. — А теперь иди — и ничего не бойся.

Первые пару десятков метров она шла, не чувствуя под собой ног и не особо глядя по сторонам. В голове крутилось лишь одно: «Он мне сделал предложение! Сделал все-таки, сделал!»; перед глазами проносились восхитительные картины их будущего венчания. На ней будет длинное белое платье с расшитым жемчугом лифом и струящейся юбкой, белые кружевные перчатки; а букет из роз — пусть даже говорят, что розы это банально, все равно…

Автоматчика в углу холла Клодин заметила, лишь когда он окликнул ее — отшатнулась и застыла на месте, оторопело глядя на него: откуда он здесь взялся?!

— Эй! — террорист повел автоматом — и без переводчика было ясно, что он требует, чтобы она подошла.

Первым, инстинктивным желанием было сделать обратное, то есть пуститься наутек. Забыв указания Томми, Клодин обернулась — его нигде видно не было.

«Он где-то здесь!» — утешила она себя и на ватных ногах двинулась к террористу, скорчив при этом самую глупую мину, на какую была способна, и тараторя на ходу:

— Прошу прощения, мне нужно срочно подняться к мистеру Абу-л-хаиру, я у него, кажется, забыла кольцо…

Тип, надо сказать, был малосимпатичный — неопрятная черная щетина покрывала все его лицо, чуть ли не до масленых, слегка навыкате глаз; губы — полные, красные и влажные, словно он их все время облизывал, смотрелись на фоне этой щетины какими-то непристойно голыми.

— Чего? — переспросил он.

— Кольцо, говорю, забыла, — Клодин пальцем нарисовала в воздухе круг, — колечко… с бриллиантом…

Как рядом с автоматчиком вдруг оказался Томми, она не поняла; увидела лишь бесшумно вынырнувшую сбоку тень и неуловимо-быстрое движение руки. Казалось, удар был совсем слабым — но террорист, рухнув на колени, схватился обеими руками за горло, захрипел и упал ничком.

Томми несколько секунд смотрел на него, потом поднял взгляд на Клодин.

— Ну что — ты в порядке?

— А… — придушенно пискнула она, — ты его?!..

— Да. Только не вздумай плакать!

— Да-аа… — закивала Клодин, сказать вслух что-нибудь более внятное не получалось. В горле стоял комок — не продохнуть; теперь, задним числом, ей постепенно становилось страшно, и страшнее всего было смотреть на распростертое у ее ног тело. Главное, непонятно почему — ведь схватить ее этот тип уже не мог.

— Сейчас я его уберу, чтобы в глаза не бросался, — словно угадав ее мысли, сказал Томми.

— К… куда?

— В лифт.

— Но лифт же не работает! — напомнила Клодин и лишь потом поняла, что сморозила глупость: его же не катать вверх-вниз нужно, а спрятать. Спросила, сама не зная зачем. — А чего ты без куртки?

Желтой куртки на Томми не было, только синяя водолазка со слишком короткими для него рукавами.

— Она шуршит. Я бы не смог в ней к нему близко подобраться. — Взяв за плечи, развернул Клодин лицом к стене. — Закрой глаза, упрись в стену ладонями и так постой немного, приди в себя. Дыши медленно и глубоко.

После нескольких глубоких вдохов неуемное желание говорить и впрямь сошло на нет. Когда Томми коснулся ее локтя:

— Все, пошли. — Клодин лишь молча кивнула. Украдкой покосилась туда, где раньше лежало тело — там было пусто.

До верхней палубы они дошли без дальнейших приключений. Лишь однажды откуда-то издалека донеслись голоса — Клодин замерла, боясь даже дыхнуть, но Томми подтолкнул ее: «Иди!»

Перед тем, как вступить на последний, выводящий уже непосредственно в библиотеку пролет лестницы, он шепнул:

— Иди снова впереди.

Свет в библиотеке был потушен, лишь вдоль стен, между стеллажами, тускло мерцали узкие высокие бра, похожие на светящиеся колонны из розового мрамора.

Клодин сделала шаг, другой… и вздрогнула, заметив сидевшего на корточках, спиной к стене Зияда. Глаза его были закрыты, похоже, он дремал.

Шарахнулась назад, на лестницу. Томми обхватил ее за плечи, спросил на ухо:

— Что там?

— Там Зияд. Слева, у дверей шейха. Сидит, спит, кажется. Он… — Клодин запнулась, — он меня защищал… — Хотела сказать «не убивай его!» — но ничего больше вымолвить не успела.

— Стой здесь, пока я не свистну! — шепнул Томми и выскользнул наружу.

«Не убивай… пожалуйста, не надо!» — закрыв глаза и уткнувшись лбом в стену, попросила она хотя бы мысленно; прислушалась — ни шороха, ни шума борьбы…

Свист, тихий, но вполне различимый, раздался внезапно. Она выскочила наружу — Томми, присев над лежавшим ничком Зиядом, обматывал веревкой его сведенные за спиной руки.

Живой — иначе было бы незачем связывать, обрадовалась Клодин.

Томми действовал быстро и умело: не прошло и минуты, как парень был скручен по рукам и ногам. Сопротивляться он не пытался, лежал тихо и неподвижно.

— А чего он… чего он не шевелится? — спросила шепотом Клодин.

— Спит, — так же шепотом ответил Томми; фыркнул, мотнул головой — его ухмылка была заметна даже в тусклом свете бра. — Сейчас, подожди.

Подхватил Зияда подмышки, утащил за диван и вернулся один.

— Ну что, — легонько коснулся ее плеча, — пойдем дальше?

Дверь апартаментов отворилась бесшумно — и так же бесшумно закрылась. В комнате было темно, лишь далеко впереди еле заметно отблескивал красноватый огонек камина.

— Куда теперь? — прошелестел на ухо Томми.

— В кабинет. Слева от камина дверь. Пойдем! — Клодин взяла его за руку и мелкими осторожными шажками повела за собой, то и дело притормаживая — где что стоит, она помнила весьма приблизительно, а наскочить на какой-нибудь столик было бы сейчас некстати.

Свет вспыхнул, когда они были уже на середине комнаты. Клодин испуганно дернулась, огляделась — и не сразу даже заметила сидевшего у камина и смотревшего на них в упор Абу-л-хаира.

Старик медленно встал, спросил после короткой удивленной паузы:

— Значит, вы и есть тот самый неуловимый бармен? И вы, Клодин…

Она не поняла, откуда в его руке вдруг появился пистолет — очевидно, из какого-то незаметного кармана в балахоне. Но пистолет был — маленький, блестящий, словно никелированный — и дуло его было направлено прямо в грудь Томми.

Глава четырнадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…У каждого своя правда… да, все так — но это же не значит, что нет границы между добром и злом!»…

Рука шейха не дрожала, прищуренные глаза смотрели без злости, внимательно и настороженно. Сейчас он больше, чем обычно, походил на какого-то средневекового мага — только мага с пистолетом.

— Клодин, попросите вашего… молодого человека не делать глупостей, — сказал он. — Мне приходилось стрелять, и не раз. И сейчас, если понадобится, я без колебаний нажму на спусковой крючок.

— Нет, мистер Абу-л-хаир, я не могу вам этого позволить! — Она отпустила руку Томми и шагнула вперед. «Ты что?!» — прошипел он, схватил за плечо — она отмахнулась.

— Что? — переспросил шейх.

— Я не позволю вам в него выстрелить, устаз Омар! — повторила Клодин. Все ее существо, казалось, стало невесомым, в ушах слегка звенело, и она чувствовала себя струной, натянутой и вибрирующей.

— Он мне сегодня предложение сделал, понимаете?! И я согласилась, я сказала, что выйду за него замуж, и я этого действительно хочу. Выйти замуж, родить ему детей и жить с ним долго и счастливо — лет пятьдесят, не меньше. И я никому не позволю нарушить мои планы, даже если мне придется убить вас!

Шейх, сдвинув брови, смотрел на нее, будто силясь понять: как это — она смеет ему угрожать?! Клодин и сама удивлялась — господи, что я несу?! — но остановиться уже не могла, слова выскакивали сами:

— Значит, вы и правда заодно с ними — с этими террористами?! Я не верила, не хотела верить… не хотела даже думать об этом! И теперь вы собираетесь стрелять в Томми, лишь бы их защитить, да? А я вам не позволю! Да, мистер Абу-л-хаир — не позволю! Конечно, он для вас никто, бармен, маленький человек — а я люблю его! Вы никогда не поймете, почему я выбрала именно его, а не какого-нибудь там… лорда. А все просто — он очень добрый и хороший. И надежный. Мы с ним почти с первой встречи поняли, что должны быть вместе! И кстати, если хотите знать, он вообще не бармен — он офицер контрразведки! — выпалила — и осеклась: Томми же просил никому не говорить!

— Офицер контрразведки? — Шейх перевел взгляд за ее плечо. — МИ-6[8]?

— МИ-5… — Томми чуть помедлил, прежде чем добавить: — сэр.

Клодин снова пихнула его локтем, чтобы не пытался ее отодвинуть и прикрыть собой.

— Значит, вы все знали с самого начала? — спросил шейх.

— Догадывались.

— А она, — кивнул на Клодин, — тоже из контрразведки?

— Нет. Клодин действительно моя невеста, и я был очень удивлен, увидев ее здесь.

Как ни сухо прозвучали эти слова, но у Клодин они отозвались теплом в груди: впервые в жизни Томми назвал ее так…

— Значит, вы офицер контрразведки? — повторил шейх.

— Да.

— Ну что ж — это даже хорошо, возможно, вы сможете меня понять… У вас, англичан, кажется, есть поговорка: «Права она или нет, но это моя страна». Вот и здесь, правы они или нет — но это мои люди. И я хочу, чтобы они ушли с миром. После того, как катер отплывет, вы можете делать все что угодно, но пока я вынужден попросить вас обоих некоторое время побыть здесь. Сядьте! — приказал он, поведя пистолетом в сторону дивана. — И, пожалуйста, давайте обойдемся без ненужного геройства!

Клодин покорно шагнула к дивану и села; пару секунд постояв, Томми последовал за ней. Шейх удовлетворенно кивнул и медленно, не сводя с них глаз и дула пистолета, опустился на подушку.

Некоторое время в комнате царило молчание, пока Абу-л-хаир не нарушил его:

— Клодин, Зияд… он… жив?

— Жив, — ответил за нее Томми. — Я его оглушил и связал — не будет никаких последствий, кроме головной боли.

— Я вижу, вы — профессионал.

— Да.

Клодин лихорадочно прикидывала, как бы отвлечь шейха, чтобы тот потерял бдительность и Томми мог отобрать у него пистолет. Может, сделать вид, что она падает в обморок? Да нет, не поверит — он хорошо знает, что она не какая-нибудь слабонервная дурочка…

Пока больше ничего не придумывалось.

— Так вы действительно с самого начала все знали, да? — спросила она. — Что ваших гостей ограбят, что их будут бить, насиловать — вы все это знали? И пригласили их?

— Я не знал, — хмуро и неохотно, словно через силу, ответил Абу-л-хаир. — То есть… я не думал, что это коснется гостей. Замысел был совершенно другой, но… — Томми слегка сдвинулся вперед — реакция шейха последовала незамедлительно: — Молодой человек — пожалуйста, откиньтесь на спинку дивана и вытяните ноги. Руки на колени, чтобы я их видел. И не воображайте, что вам удастся что-либо предпринять — мне бы очень не хотелось огорчать вашу невесту.

Томми откинулся на спинку. Абу-л-хаир кивнул и продолжил с того места, на котором остановился:

— Так вот, Клодин… по первоначальному замыслу это была не более чем благотворительная акция…

— Что?! — вытаращив глаза, ахнула она. Происшедшее за последние три дня меньше всего можно было назвать этим словом.

— Я вижу, что вы удивлены. Но… да, именно так — благотворительная акция, — кивнул шейх. — Мои гости, люди весьма респектабельные и внушающие доверие, должны были стать свидетелями происшедшего и впоследствии подтвердить, что захватившие яхту террористы вынудили меня заплатить выкуп. На самом же деле деньги я собирался пожертвовать добровольно, более того — сам принял участие в разработке этого… спектакля, не зная лишь, что сценарий будет «доработан» у меня за спиной.

И тут Клодин высказала вслух ту самую, озарившую ее сегодня догадку:

— Доработан кем — Халидом?

Сердце колотилось. Сейчас он взглянет на нее, как на ненормальную, спросит: «При чем тут Халид? Халид же умер!»

Но шейх ничуть не удивился, лишь сказал:

— А, вам и это известно.

— Я только сегодня догадалась, — честно ответила ока.

— Я всегда знал, что вы неординарная женщина. Примите мои поздравления! — кивнул он Томми.

— Спасибо, — сухо ответил тот.

— Да, это Халид, — вздохнул шейх. — Мой внук Халид.

— Внук?!

— Да, он сын моей дочери. Зияд, кстати, тоже мой родственник — правнук брата. Среди тех, кого вы называете террористами, есть несколько человек из нашего рода именно поэтому Халид, как бы бесчестно он себя ни вел, до сих пор вынужден в некоторых вопросах считаться со мной. В том числе я настоял и на том, чтобы никто не трогал вас. Что же касается остальных пассажиров — то, естественно, я им все компенсирую.

— Что компенсируете? — не поняла Клодин.

— Деньги, которые они вынуждены были перевести на указанный Халидом счет.

— А как вы сможете компенсировать Дорне Тиркель то, что они с ней сделали?! И Ришару?!..

— Я не думаю, что вам стоит переживать насчет фрейлен Тиркель, — поморщился Абу-л-хаир. — Едва ли такая малость, как трое-четверо… лишних мужчин что-то значит для этой блудницы. Уверен, что через неделю-другую она и не вспомнит об этом.

Клодин задохнулась от возмущения.

— Клодин, вам кто-нибудь говорил, что когда вы злитесь, вы становитесь еще красивее? — неожиданно усмехнулся шейх. — Голова вскинута, глаза горят, как у львицы… — Снова перешел на деловой тон: — Ну, как бы то ни было, я постараюсь, чтобы фрейлен Тиркель не осталась внакладе. Подарю ей что-нибудь… говорят, она любит сапфиры.

— Нужно ли понимать вас так, — вмешался внезапно Томми, — что вы сами на катере не поплывете?

— Разве вы этого еще не поняли? — шейх высокомерно приподнял бровь. — Я не собираюсь бежать и прятаться, я хочу исправить содеянное! К утру ни Халида, ни его людей на яхте уже не будет, и…

— И тогда, — медленно, с расстановкой спросил Томми странным хрипловатым голосом, — вы вернете гостям выкуп?

— Совершенно верно.

— А вы знаете, что яхта заминирована?

— Что-о?! — короткий вскрик шейха был похож на воронье карканье, глаза неверяще раскрылись.

Клодин привыкла, что даже когда Томми не улыбается, в уголках его глаз таится смех. Но сейчас его лицо выглядело холодным и жестким.

— Взрывные устройства с дистанционным управлением установлены в трюме и в машинном отделении, — не сводя глаз с шейха, продолжал он. — Полагаю, что они будут задействованы, едва катер отойдет от борта.

— Почему ты мне ничего не сказал? — вклинилась Клодин.

Плотно сжатый рот Томми на миг смягчился в невеселой усмешке.

— А зачем?

— Я вам не верю! — сказал шейх. — Этого не может быть!

— Я своими глазами видел два заряда. Но их наверняка больше.

— Я вам не верю, — повторил шейх.

— Это ваше дело.

— Халид не мог поступить так!

— Как видите, мог!

Клодин едва слышала их разговор — словно реплики из какого-то спектакля. Потому что не может, не может такого быть на самом деле…

Совсем недавно она с гордостью говорила самой себе, что она не какая-нибудь слабонервная чувствительная дурочка, а теперь перед глазами вставали жуткие картины: внезапно раздается взрыв — и они все тонут, тонут, тонут в ледяной воде… как на «Титанике» — этот фильм Клодин смотрела несколько лет назад, но некоторые сцены запомнились до сих пор.

Она поежилась, непроизвольно нащупала руку Томми и сжала.

— Ты спросила, почему я не сказал тебе, — наконец-то он и на нее обратил внимание! — А зачем? Чтобы ты знала, что здесь все может уйти под воду, и заранее боялась? Хватит и того, что об этом знаю я!

— Так вот почему он… — пробормотал шейх и, не договорив, оборвал фразу.

— Вы думаете, почему я привел с собой Клодин? — Томми снова смотрел на него. — Если яхта пойдет ко дну, то здесь, наверху, у нее чуть больше шансов уцелеть, чем в каюте. Зато у тех, кто заперт в трюме и на твиндеке, шансов нет никаких. А это экипаж, несколько десятков человек. Вы говорите, что террористы — ваши люди, ну а те — чьи они?! А ваши гости?! Сейчас я пришел сюда, чтобы связаться со своим командованием и сообщить о готовящемся взрыве. Я хочу спасти этих людей — так дайте мне это сделать, времени уже почти не осталось!

— Предположим — только предположим, я захочу проверить ваши слова, — медленно начал шейх. — Если я отправлю вниз, в трюм Зияда — сможете ли вы ему объяснить, где именно стоят заряды?

«Зачем еще что-то проверять — он правду говорит!» — хотелось крикнуть Клодин. Если бы Абу-л-хаир знал Томми так, как знала она, то давно бы понял это!

— Предположим, я объясню… но откуда я знаю, что он через минуту не вернется с дюжиной автоматчиков? — после короткой паузы спросил Томми.

Губы шейха скривились в высокомерной усмешке.

— Потому что я скажу ему, чтобы он этого не делал… Я понимаю, о чем вы сейчас подумали, но, поверьте мне, это не вариант Халида. Для Зияда мое слово — закон. Итак — вы готовы рискнуть?

Томми молча кивнул.

— Ну что ж, тогда приведите его сюда.

Когда он встал, шейх заметно напрягся, но Томми, не задерживаясь, быстро пошел к двери. Абу-л-хаир проводил его взглядом и со вздохом положил пистолет на пол — так, чтобы можно было снова быстро схватить; несколько раз сжал и разжал, разминая, кисть.

— Вы осуждаете меня, Клодин?

Она молчала, не зная, что ответить.

Сказать «да»? Действительно — как еще можно относиться к человеку, который сам подтвердил, что вступил в сговор с террористами, даже если человек этот вроде бы порядочный и вызывает симпатию. Но зачем, почему он так поступил? И что это за странное выражение — «благотворительная акция»?

— Я… я не понимаю… — наконец выдавила она из себя.

— Да, объяснить это в нескольких словах трудно. Но я очень хотел бы, чтобы вы рано или поздно узнали правду — и не держали на меня зла. Сейчас же, боюсь, не время для таких объяснений, — кивнул он на открывшуюся дверь; в его руке снова, будто сам собой, оказался пистолет.

На лице Зияда была написана полнейшая растерянность. Томми держал его за связанные руки, приподнимая их так, что парень был вынужден семенить, согнувшись вперед.

— Иа-амму! — отчаянно выкрикнул он, увидев шейха.

— При наших… гостях говори, пожалуйста, по-английски, — повысив голос, ответствовал Абу-л-хаир. Дождался, пока тот подойдет вплотную, и добавил: — И стой спокойно!

На висящий на плече у Томми автомат, он, казалось, не обратил внимания; небрежно кивнул на Зияда:

— Развяжите его.

Одно короткое движение — и парень выпрямился, растирая затекшие запястья. Томми отошел от него и снова сел на диван подле Клодин, настороженно глядя на шейха.

— Зияд, ты знаешь что-нибудь о взрывных устройствах, установленных на яхте? — спросил тот.

— Нет.

— При тебе кто-нибудь говорил о минах… взрывателях… зарядах…

На последнем слове в глазах Зияда что-то промелькнуло, он быстро воровато покосился на Томми, потом сдвинул брови и уставился на шейха, словно прося, чтобы тот подсказал ему ответ. Было ясно, что парень что-то знает — но не знает, хочет ли Абу-л-хаир, чтобы он говорил об этом при посторонних.

— Отвечай! — безапелляционным тоном бросил шейх.

— Да, я слышал, как он говорил про заряды.

— Кто — он?

— Ну, он… — Зияд вскинул руки, словно пытаясь жестами объяснить то, что не хотел говорить вслух. — ОН!..

— Ты имеешь в виду Халида? Что именно он говорил?

— Он днем сказал одному из этих… из ливийцев, чтобы тот после обеда приготовил заряды. Я мимо проходил, больше ничего, только это…

— Хорошо, — прервал его шейх, — достаточно. Сейчас ты пойдешь вниз… этот человек объяснит тебе, куда именно, и посмотришь, стоят ли там взрывные устройства. — На каждую фразу парень молча кивал, так же молча, не изменившись в лице, проглотил и упоминание о взрывчатке. — Потом вернешься сюда. Никому не говори, что у меня здесь кто-то есть, если спросят — скажи, что выполняешь мое поручение. Ваше слово, молодой человек!

— Трап по левому борту, который выходит на нижнюю палубу между прачечной и складом, — начал Томми. — Вот под ним один. Размером примерно с… — пошарил вокруг себя глазами, — с коробку от ботинок, сверху прикреплена черная коробочка с маленькой красной лампочкой. Второй…

— Одного достаточно, — перебил шейх. — Иди!

Зияд нерешительно глянул на Томми, сделал шаг, другой — и быстро пошел к выходу. Он был уже у самой двери, когда шейх внезапно окликнул его и махнул рукой, приказывая вернуться.

Обернулся к Клодин:

— Дорогая, не окажете ли вы мне честь сыграть со мной в шахматы?

Она ошеломленно уставилась на него — какие еще шахматы, у него что, от всех этих событий крыша поехала?

— Едва ли нам еще когда-нибудь представится такая возможность, — мягко улыбнулся Абу-л-хаир и, словно мимоходом, кивнул Томми. — Молодой человек, делайте свое дело. Дверь в комнату связи — в кабинете слева.

Томми секунду мерил его недоверчивым взглядом, потом сорвался с дивана и скользнул в сторону кабинета.

Шейх повел рукой в сторону пуфика и доски.

— Прошу!

Глава пятнадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Мне в тот момент вообще страшно не было — словно ветром каким-то подхватило и понесло…»

Вышел Томми из кабинета минут через пятнадцать. К этому времени Клодин с шейхом сидели перед шахматной доской, а Зияд, включив жаровню, расставлял в песке джезве с кофе.

Подойдя, Томми опустил на плечо Клодин руку, сказал — не ей, шейху:

— Спасибо. Я пойду вниз, попробую сделать что-нибудь. Автомат оставлю в библиотеке — ваш… Зияд может его потом забрать там.

— Он вам не нужен? — приподнял бровь Абу-л-хаир.

— Нет. — Взглянул на Клодин сверху вниз, погладил ее по волосам. — Все будет хорошо.

Ей очень захотелось вскочить, обнять его, поцеловать на прощание — еще хоть несколько секунд с ним, рядом, близко… Но при шейхе было неудобно, поэтому она лишь прижалась лицом к его ладони и кивнула — да, конечно, все обязательно будет хорошо.

Свободной рукой Томми снова погладил ее по голове — и пошевелил плененной ладонью, высвобождая ее. И улыбнулся, когда Клодин посмотрела на него.

Повернулся и пошел к выходу.

А может, это и к лучшему, что при шейхе — иначе она могла бы не выдержать и расплакаться…

Если бы Клодин кто-нибудь впоследствии спросил о ходе этой партии — самой странной шахматной партии в ее жизни — едва ли она смогла бы ответить даже, черными она играла или белыми.

Ничего связанного с шахматами не запомнилось — лишь горько-сладкий вкус кофе, белые одежды шейха, яркость словно сошедшего со страниц «1001 ночи» убранства комнаты — и, словно по контрасту, тьма за окном.

Он даже не поцеловал ее, уходя! Всегда целовал, а сегодня не поцеловал… Ну и что, что шейх был рядом?! Ведь это, может быть, в последний раз, и вот-вот здесь все взорвется!

— Вы даже не спросили меня, Клодин, почему я поверил вашему молодому человеку, — сказал, сделав очередной ход, Абу-л-хаир.

— Почему? — послушно спросила она.

— Потому что если бы зарядов не было, он бы не позволил Зияду никуда идти. И еще потому, что Халид вчера вдруг начал настаивать, чтобы я вместе с ними на катере плыл. До того об этом и речи не было — предполагалось, что они уплывут, а я останусь успокаивать гостей и отвечать на вопросы полиции. А тут он начал путанно и многословно объяснять, что меня все равно могут заподозрить и так будет лучше… Поверьте, я уже достаточно пожил на свете, чтобы различить, когда человек, тем более хорошо мне знакомый человек, говорит правду, а когда лжет.

Клодин лишь молча кивнула. В конце концов, какое ей дело до того, почему он поверил? Поверил — и ладно, и без него проблем хватает!

А не сделал ли Томми ей предложение только потому, что уверен, что они пойдут ко дну? Раз все равно погибать, то почему не порадовать напоследок?! На самом же деле, если бы не заложенные в трюме мины, то никакого предложения ей бы не видать, как своих ушей…

Когда где-то вдалеке раздался выстрел, внутри все похолодело. Лишь усилием воли Клодин осталась сидеть, а не бросилась наружу — посмотреть с палубы, что там, внизу, происходит.

Снова выстрел… автоматная очередь, еще одна… Выстрелы слились в непрерывный треск — казалось, там сражается целая армия!

Еще одна очередь… взрыв… еще выстрел — и все стихло.

Она замерла, приоткрыв рот и прислушиваясь; встретилась растерянным взглядом с шейхом.

— Клодин, сосредоточьтесь на шахматах, — негромко сочувственно сказал тот, — вам и самой так будет легче. И поверьте мне, старику — все будет в порядке, он вернется.

Клодин кивнула — слова не шли с языка. Да, конечно, конечно, он вернется — он же профессионал, он знает, что делает!

Пусть вернется — она скажет, что все понимает, что не собирается ловить его на слове и заставлять жениться на себе! Не нужно ей этого… лишь бы он только вернулся!

Глядя на доску и делая вид, что думает над ходом, она прислушивалась к каждому шороху, но больше выстрелов не было. Ни выстрелов, ни шагов — ничего, пока внезапно по шее не засквозило холодком от открывшейся двери; Клодин обернулась — и вздрогнула, увидев ненавистную белую маску.

Халид вошел стремительно, чуть наклонившись вперед, будто двигался против ветра. Теперь Клодин удивлялась, как могла так долго не узнавать его, ведь с первого взгляда ясно, кто это — и по походке, и по тонким смуглым пальцам, и по фигуре — да по всему!

Подойдя к шейху, он нетерпеливо сказал что-то. Только теперь Абу-л-хаир соизволил поднять голову от доски к ответить — довольно резко и с толикой презрения в голосе.

Клодин уже достаточно поднаторела если не в арабском языке, то в жестах, сопровождавших речь, да и с ситуацией была знакома — так что примерно могла догадываться о смысле сказанного. Халид, похоже, сообщил шейху, что пора собираться. Абу-л-хаир же ответил, что никуда плыть не намерен — и что он много раз просил не мешать ему, когда он играет в шахматы.

После этого Халид обратил внимание на ее, Клодин, скромную персону и приказал Зияду немедленно ее увести. Тот сдвинулся было с места — и снова замер, повинуясь щелчку костлявых старческих пальцев. Шейх же с ехидной любезностью посоветовал своему внуку самому пойти куда подальше (жест был весьма выразителен).

Хотя на пластиковой личине никаких эмоций, понятное дело, не отразилось, Клодин показалось, что она слышит из-под нее злобное шипение наподобие змеиного и скрежет зубов. Круто, по-военному развернувшись, Халид направился к двери. Абу-л-хаир спросил его что-то вслед — он обернулся и бросил раздраженным тоном пару фраз.

Когда за ним закрылась дверь, шейх подождал с полминуты, прислушиваясь, после чего тихо сказал:

— Не бойтесь, Клодин, с вашим молодым человеком все в порядке. Халид сказал, что он ранил двоих его людей и снова, непонятно как, сумел ускользнуть. — Чуть помедлил и добавил с невеселой улыбкой: — Хотя мы с ним вроде бы по разные стороны — все же не могу не отдать должное его подготовке. Он давно в армии?

— С шестнадцати лет.

— А… ну да, да — я и забыл, что в Англии это допустимо… — Последние слова шейх произнес, казалось, машинально.

Опустив голову, он задумчиво побарабанил пальцами по доске — и, словно решив что-то для себя, обратился к Зияду. И вновь Клодин почти с уверенностью поняла смысл сказанного: шейх приказывал ему идти на катер.

Парень замотал головой и замахал руками — нет, нет! — даже отшатнулся, словно сама мысль об уходе была для него сродни кощунству. Абу-л-хаир повысил голос, настаивая, но и Зияд стоял на своем: нет, нет, не пойду!

В конце концов шейх сдался — поморщился и со вздохом кивнул. Указал на диван — парень немедленно плюхнулся туда, всем своим видом заявляя: все, теперь вы меня с места не сдвинете! Шейх же, сдвинув брови, взглянул на Клодин:

— Вам придется меня извинить — мне нужно срочно позвонить. Я вернусь через пару минут. — Встал и ушел в кабинет, впервые за все время их знакомства оторвавшись от незаконченной партии.

Вернулся он лишь минут через десять, вроде бы довольный — во всяком случае, менее хмурый. Сел напротив Клодин, взглянул на доску, потом на нее.

— Кажется, ваш ход?

— Нет, по-моему, ваш, — без особой уверенности сказала Клодин. — Сейчас. — Вгляделась в доску и виновато рассмеялась: — Ой, извините — действительно мой!

Шейх тоже засмеялся.

Они все еще смеялись, когда распахнулась дверь…

На этот раз вошедших было трое. Посредине шел заросший черной щетиной кряжистый мужчина лет сорока, справа от него, чуть позади — щуплый длинноносый парень, похожий на тощего крысенка. И слева — старший помощник, его бритую голову и вислые усы Клодин узнала мгновенно; он тоже зыркнул на нее недобрым взглядом.

При виде приближающейся троицы Зияд вскочил и занял место за плечом у шейха, обеими руками сжимая висевший на шее автомат.

— Клодин, уйдите в кабинет, — быстро и тихо, почти не шевеля губами, сказал Абу-л-хаир.

Она вскочила, но уйти не успела — они уже были рядом, чтобы добраться до двери кабинета, пришлось бы пройти мимо них вплотную; успела лишь сделать несколько шагов в сторону, к камину.

Небритый мужчина — похоже, он возглавлял «делегацию» — что-то отрывисто, но пытаясь сохранить видимость вежливости, сказал шейху. Тот покачал головой, ответил — коротко и спокойно. Мужчина повысил голос — ответ был прежним.

Дальше все произошло очень быстро. Потеряв терпение, небритый схватил шейха за плечо, пытаясь заставить встать. Зияд оттолкнул его, угрожающе вскинул автомат, но похожий на крысенка парень, подскочив сбоку, ударил его прикладом в голову. Падая на ковер, Зияд задел шахматный столик — он опрокинулся, и фигуры разлетелись в стороны; «крысенок» снова занес приклад, старпом предостерегающе крикнул что-то…

И в этот момент раздался выстрел.

Он был совсем негромкий, тише чем хлопушка, но все замерли, как в стоп-кадре: шейх с пистолетом в руке; небритый — глаза выпучены, рот приоткрыт; обернувшийся к «крысенку» старпом и сам «крысенок» со вскинутым для второго удара автоматом.

Потом автомат медленно выскользнул из его рук и с грохотом обрушился на пол; парень покачнулся и тоже упал навзничь.

— А-я-яя! — заорал небритый и, метнувшись вперед, что есть силы пнул Абу-л-хаира ногой — пистолет вылетел из руки старика. Следующий удар пришелся в бок, шейх упал, пытаясь заслониться локтем.

До сих пор Клодин стояла сжавшись и стараясь казаться как можно более незаметной — но в этот момент какая-то сила, казалось, вынесла ее вперед.

Удар ногой с разворота — тот самый, за который всегда хвалил ее сэнсэй на курсах самообороны; Клодин еще ни разу не била человека в полную силу, и когда небритый отлетел в сторону, на долю секунды удивилась: это так просто?!

«Используйте для обороны любые подручные средства», — промелькнул в голове совет все с тех же курсов. Схватив за ножку шахматный столик, она хотела огреть им небритого, но склонившийся к распростертому на ковре «крысенку» старпом вдруг, не распрямляясь, метнулся ей под ноги. Клодин едва успела отскочить, удар столиком достался уже новому противнику.

Увы, на этом полоса везения для нее закончилась…

От удара столик развалился, в руке Клодин осталась лишь короткая и маловпечатляющая ножка. Старпом же пружинисто вскочил на ноги, целый и невредимый, и — она не успела ни опомниться, ни увернуться — ударил ее в ответ. Кулаком. По лицу.

Клодин еще никто никогда в жизни не бил по лицу кулаком. Она и не знала, что это получается так… сокрушительно, другого слова не подберешь, Отлетев к камину, она стукнулась об него спиной и сползла на пол; кажется, даже на несколько секунд потеряла сознание.

Было даже не очень больно — но как будто онемело все в голове, внутри. В этом онемении и отупении, лежа на полу, Клодин смотрела, как небритый обшарил карманы «крысенка», как подошел к старпому, как они разговаривают, размахивая руками — вроде бы спорят.

Она осторожно пощупала пальцами челюсть, куда пришелся удар — оказалось даже и не очень больно, только тоже будто онемело. Цепляясь за камин, попыталась встать; пошарила вокруг глазами, ища что-нибудь похожее на оружие, но даже ножки от столика, и той нигде не было видно.

Наконец небритый нагнулся к лежавшему на полу шейху, взвалил его на плечо и потащил к выходу; старик беспомощно висел вниз головой — похоже, был без сознания. Старпом же обернулся к Клодин.

— Ну, теперь ты у меня… — хищно оскалясь, шагнул к ней и чуть развел руки, словно предвидя попытку убежать.

В ушах у Клодин слегка звенело, в голове же по-прежнему царило полнейшее отупение. Убегать ей вовсе не хотелось — хотелось закрыть глаза, а потом открыть, и чтоб этого типа здесь не было…

Но — делать нечего; она отступила на пару шагов, одновременно ища глазами, чем бы в него запустить потяжелее. Еще шаг… еще…

И тут ее противник внезапно замер, выпучив глаза, и, все так же разведя руки, рухнул ничком к ее ногам. В первый момент Клодин показалось, что он кинулся на нее, она отшатнулась — и лишь потом увидела торчащий в его затылке нож.

Томми был уже на середине комнаты; он бросился на пол, перекатился, вскочил с автоматом в руках — и пустил в окно короткую очередь. Зазвенели, разлетаясь, стекла.

— Ложись!

Клодин не сразу поняла, что это он кричит ей.

Но, раз просит… тем более что ей и самой больше всего сейчас хотелось лечь — лечь и закрыть глаза. Жутко болела спина, которой она стукнулась об камин, и голова тоже болела — а тут еще шум, выстрелы эти, крики…

Она обвела глазами комнату… ага, вон тот диванчик удобнее всего. Шагнула к нему, переступая через старпома… как вдруг тот шевельнулся; хищно протянутая вперед рука коснулась ее щиколотки.

Естественный страх любого нормального человека перед ожившим мертвецом преодолел владевший ею ступор — Клодин с визгом отскочила в сторону. Поскользнулась, потеряла равновесие и, уже падая, увидела промелькнувшие за разбитым окном тени — словно огромные птицы, совсем черные, темнее, чем беззвездное небо…

«Разве там кто-то есть?» — удивилась она, и это было ее последней сознательной мыслью.

Очнувшись, она увидела совсем близко знакомую сине-зеленую, как перо павлина, велюровую обивку. Диван в гостиной шейха…

Лежать было неудобно, что-то твердое давило на бедро. Клодин пошарила рукой, пытаясь убрать помеху — пальцы наткнулись на пистолет; она сдвинула его, чтобы не мешал.

Откуда-то были слышны голоса. Попытка обернуться и посмотреть отдалась вспышкой боли в затылке — такой сильной, что возникло ощущение, будто там здоровенная дырка.

Медленно и осторожно, по миллиметру, Клодин все же повернула голову — увиденное заставило ее снова потянуться к рукоятке пистолета.

Томми стоял в десятке метров от нее, а перед ним… такого громадного мужика она еще в жизни не видела; в черном комбинезоне, он и сам был вроде бы чернокожий, но какой-то странный — пятнами и разводами. Еще несколько людей в таких же черных комбинезонах стояли рядом.

Кто это, откуда? У террористов, кажется, комбинезонов не было… и такого здоровенного типа среди них тоже не было.

Громила в черном неожиданно с ревом ударил Томми кулаком по плечу.

— А вот я тебя, шкета, ща запросто сделаю!

— Зубы обломаешь! — рявкнул Томми не менее громко и стукнул его в ответ.

— Кабинетный работничек, твою мать! — не уступал громила.

Сейчас будут драться!

Мужик был такой огромный, что Томми, и сам роста не маленького, рядом с ним смотрелся подростком. Надо ему помочь!

Клодин громко, чтобы все слышали, застонала — как она и предполагала, Томми вмиг оказался рядом, присел, теплой рукой дотронулся до виска.

— Как ты?.. Как ты себя чувствуешь?

— Ах-х… — простонала Клодин и картинно приложила руку ко лбу. Быстро шепотом добавила: — Если надо, у меня пистолет есть! — Чуть подвинулась, незаметно показывая прижатый к бедру трофей.

К ее удивлению, вместо того, чтобы взять пистолет, он расхохотался.

— Не, не надо. Это свои. Наши ребята из САС.

— А чего вы тогда дрались?

— Да нет, ты что… это мой друг — мы с ним два года не виделись!

Все-таки странные это существа — мужчины, в который раз подумала Клодин. Если бы она встретила подругу, которую не видела года два, то уж наверное не стала бы бить ее кулаком и орать: «А вот я тебя ща сделаю!»…

Томми продолжал что-то говорить… что-то совсем неважное:

— …пятеро ушли. Сумели все-таки один катер спустить и ушли. И шейх с ними — не знаю, своей волей или силком увели.

— Силком, — объяснила Клодин. — Я видела. А чего он такой, — махнула рукой на громилу, — пятнами?

— Это специальная краска маскировочная, — ничуть не удивился Томми. — Ты как себя чувствуешь? Можешь встать?

— Сейчас.

Клодин попыталась сесть — голова сразу закружилась, в глазах потемнело, и она со стоном опустилась обратно; даже этот слабый толчок отозвался невыносимой болью в затылке.

Откуда-то издалека, как сквозь ком ваты, донесся голос Томми:

— Ты что?! Тебе плохо?!

Она пошевелила рукой — оставь, оставь меня, сейчас… — несколько раз глубоко вдохнула и открыла глаза. Он был рядом — живой… свой, родной, встревоженный… Вспомнила и сказала то самое важное, что должна была сказать:

— Раз мы не взорвались, я за тебя замуж не выйду.

Томми зачем-то взглянул на часы и совершенно нелогично ответил:

— Потерпи, вертолет скоро уже прилетит, — после чего заткнул ей рот поцелуем.

Глава шестнадцатая

Из дневника Клодин Бейкер: «…Осуждать и учить жить легко, понимать и прощать — куда труднее…»

Поженились они через полтора месяца.

Томми предлагал устроить скромную свадьбу с венчанием в церкви неподалеку от его работы. Клодин — точнее, Делия — настаивала на пышной церемонии в Филадельфии: чем не повод лишний раз помелькать на телеэкранах и на страницах светской хроники, а заодно и объявить всему миру, что известная фотомодель Клаудина отныне будет жить в Англии!

Наконец сошлись на компромиссе: свадьба в Лондоне, зато церковь не та, которую предлагал Томми, а другая — площадь перед ней была просторнее и живописнее, что давало репортерам больше возможности для съемок. Ведь понятно, что для такой «публичной» личности, как фотомодель, хорошие отношения со СМИ — одна из предпосылок профессионального успеха.

Журналисты и так были разочарованы пилюлей, которую Клодин, сама того не желая, им подложила: после происшествия на яхте во многих газетах проскочили намеки, что вот-вот будет объявлено о ее помолвке с Ришаром Карреном. Каково же было всеобщее удивление, когда выяснилось, что помолвка действительно имеет место — но с каким-то совершенно никому не известным и не слишком фотогеничным англичанином!

Возможно, заблуждение журналистов было связано с тем, что на берег Клодин с Ришаром прилетели на одном вертолете и оказались в одной и той же больнице, она — с сотрясением мозга, он — со сломанным ребром и поврежденной рукой.

В палату Клодин репортеры, как ни старались, попасть не смогли — ей был предписан полный покой, зато Ришар охотно дал интервью, где расписал все происшедшее в самых ярких красках. В том числе поведал и о героизме очаровательной молодой американки, которая, рискуя жизнью, пробралась к нему в каюту, чтобы покормить его и перевязать.

Иллюстрациями к интервью послужили фотографии яхты, а также Клодин и Ришара — уж очень хорошо они смотрелись вместе: мужественный синеглазый брюнет и изящная хрупкая блондинка. Все последующие заявления Клодин, что никакого риска в ее визите к Ришару не было, воспринимались окружающими как чрезмерная и ненужная скромность.

Томми, естественно, остался на яхте — работа прежде всего! — и прилетел только через два дня. К этому времени режим полного покоя и запрет на посещения для Клодин был уже снят.

Появившись в палате, он застал там Ришара, холодно кивнул ему и, молча подойдя к Клодин, обозначил «право собственности» — то есть поцеловал ее так, чтобы любому сразу стало бы ясно, кем он ей приходится. Лишь после этого сказал:

— Привет! — выпрямился и обернулся к Ришару.

В глазах у того мелькнула искра узнавания — и удивление.

— Конвей, — Томми щелкнул каблуками не хуже выпускника офицерской школы; Клодин даже показалось, что где-то забряцали невидимые шпоры. — С кем имею честь?

Ришар смешался, представился и неуверенно спросил:

— Простите, а мы разве не… вы работаете на яхте?

— Я работаю в контрразведке, — отрезал Томми тоном, исключавшим дальнейшие расспросы.

— Рыжий, ревни-ивый! — рассмеялась Клодин, когда Ришар деликатно удалился. — Чего ты ребенка пугаешь?

— Хорош ребенок! — буркнул Томми. — На вот, — вытащил из кармана красную бархатную коробочку, — это тебе!

Кольцо было именно такое, как ей хотелось — изящное, не слишком вычурное, из розового золота, с одним большим бриллиантом и обрамлявшими его завитками из мелких сверкающих камешков.

В тот момент, когда Томми надевал ей его на палец, Клодин вдруг вспомнила, как объясняла шейху, что кольцо с бриллиантом — это не просто украшение…

День свадьбы выдался холодным — и удивительно красивым. Повсюду лежал и не таял выпавший ночью снег, солнце подсвечивало его золотистыми лучами.

Хотя трудно было предположить, что жених в последний момент сбежит от алтаря, но Клодин волновалась. Волновалась и дожидаясь Томми (последнюю ночь перед свадьбой им по традиции полагалось провести не под одной крышей и приехать в церковь тоже врозь, а он хоть и не опоздал, даже пришел на пару минут раньше — но все равно… мог бы и еще раньше!), и отвечая на вопросы священника, и потом, когда рука об руку с Томми шла к выходу. Сердце колотилось, и все еще не верилось, что они уже женаты.

Вышла, зажмурилась — сама не зная, от волнения или от брызнувших в глаза солнечных лучей — услышала приветственные крики и подумала: «Я счастлива!»

Ришар на свадьбу не приехал. Он участвовал в грандиозном полярном ралли и находился чуть ли не в центре Гренландии; оттуда и прислал телеграмму с поздравлениями.

Томми сдержал свое обещание: медовый месяц они с Клодин провели на тропическом острове, где светило солнце и росли пальмы…

Прошло полгода.

Постепенно Клодин начала привыкать к жизни в Лондоне — к левостороннему движению, к тому, что, переходя улицу, нужно смотреть сначала направо и только потом налево. И к тому, что Томми теперь каждый вечер с ней, и не нужно больше считать дни, оставшиеся до очередного прощания.

Дино тоже привык и понял, что метить ботинки Томми бесполезно: все равно он никуда не уйдет.

Они перебрались в новую квартиру — просторную, с высокими потолками и окнами на парк. Теперь свои утренние пробежки Клодин делала в этом парке, вдыхая аромат свежей листвы и слушая песенки щеглов.

Как-то, когда она возвращалась с пробежки, ее окликнул привратник:

— Миссис Конвей, вас тут ждут!

Она подошла — рядом с его столом стоял смуглый парень с тонкими, в ниточку, черными усиками, в руках у него была коробка, завернутая в серебристую шелковую бумагу с тисненым узором. В первый момент Клодин подумала, что привезли книги, которые она заказывала по интернету. Но эта бумага?..

И вдруг возникло ощущение дежавю — и, непонятно откуда, чувство тревоги.

— Мисс Клаудина? — спросил парень.

— Да, а…

— Это вам, — он протянул коробку.

Клодин нерешительно взяла ее, подумала, что, наверное, надо дать посыльному на чай, а в карманах, как назло, пусто. Может, попросить его подняться с ней в квартиру? Но прежде чем она успела что-то сказать или сделать, парень разрешил ее сомнения — слегка поклонился и вышел.

Клодин же, сжимая в руках коробку, бегом устремилась домой; не жалея красивую обертку, растеребила, распаковала…

Внутри коробки была еще одна, поменьше размером, кроме того — узкий белый конверт, на котором было написано лишь одно слово — «Клодин» — и записка на карточке с золотым обрезом:

«Во исполнение воли покойного шейха Абу-л-хаира Омара ибн-Муса аль-Маари посылаю Вам его письмо и подарок — знак его признательности.

Абу Хасан Абдаллах ибн-Омар аль-Маари»

Значит, шейх умер… «Умер», — повторила про себя Клодин; вроде они были едва знакомы, в общем-то чужой человек — но в горле возник комок. Вспомнились живые умные глаза, и как он радовался, выигрывая в шахматы…

Она открыла конверт и достала несколько сложенных втрое тонких листков. Письмо было написано по-французски, мелким ровным почерком; начала читать — и с первых же строчек показалось, что где-то рядом звучит знакомый надтреснутый голос.

«Здравствуйте, Клодин!

Нам так и не удалось больше поговорить — и, думаю, уже не удастся. Поэтому я пишу это письмо.

Тогда, на яхте, вы спросили: «Зачем»? Зачем, почему, как получилось, что я оказался виновным в обмане доверившихся мне и приглашенных мною людей. Вот я и хочу объяснить Вам, как и почему.

В свое время я упоминал притчу о человеке, заключившем сделку с дьяволом, но так и не рассказал вам ее. Да и не стану — в ней важна лишь суть, мораль: выиграть в сделке с дьяволом невозможно, можно только проиграть. И не деньги — душу. Я. же, старый глупец, забыл эту печальную истину…

Я помню тот день, когда ко мне пришел Халид и сказал, что Госдепартамент США включил «Братьев Ислама» в список террористических организаций. Как я тогда подумал — совершенно несправедливо, ведь религиозно-просветительское движение, цель которого — помощь мусульманам во всех странах мира, не может отвечать за действия отдельных экстремистов, даже если они и являются его членами.

Был тут и еще один, весьма неприятный аспект: если бы спецслужбам стало известно, что в руководстве этого движения Халид играет не последнюю роль, ему бы грозил арест в США и в большинстве европейских стран.

Я не скажу, что он был моим любимым внуком или самым подающим надежды, но — он был моим внуком, и помочь ему я считал своим долгом. Кроме того, нельзя было забывать и об интересах семьи: ведь если мой близкий родственник будет арестован за принадлежность к террористической организации, это, несомненно, скажется на моей репутации в деловых кругах западного мира.

Решение было простым — Халид должен «погибнуть», желательно от рук террористов, что снимет с него подозрение в принадлежности к ним. Погибнуть — с тем, чтобы потом воскреснуть в другой стране, под новым именем и с новыми документами.

Я уже не помню, кто первый предложил разыграть захват моей яхты кажется, все-таки Халид. Но чем дальше, тем привлекательнее эта идея казалась и мне самому — на то были свои причины…

В старости человек часто начинает задумываться о том, как и зачем он жил, чем запомнится людям его имя. И мне захотелось часть моих денег (а я богат — очень богат, Клодин!) отдать тем, кто голодает, кто нуждается в лечении и в образовании — иными словами, пожертвовать некую сумму «Братьям Ислама». Ведь, повторяю, я в то время считал, что в отношении этой организации допущена вопиющая несправедливость, и искренне сочувствовал их целям. Но перевести деньги в открытую я теперь не мог, чтобы не быть обвиненным в финансировании терроризма.

Идея с захватом яхты решала все проблемы: Халид героически погибнет, вступившись за женщину, которую террористы подвергнут насилию, чтобы показать серьезность своих намерений. Кто после этого осудит меня, если я, не торгуясь и не споря, заплачу выкуп, чтобы избавить моих гостей от дальнейших страданий и спасти свою и их жизни?

Оставался неясным лишь один вопрос: кто будет эта женщина?

О том, чтобы посягнуть на жену одного из гостей, я отказывался даже думать — не говоря уж о законах шариата, мои моральные принципы делают такую идею неприемлемой. Значит, среди пассажиров должна была оказаться женщина незамужняя, достаточно респектабельная, чтобы я мог беззазорно включить ее в число гостей — и в то же время не невинная девушка, для которой бесчестье стало бы непоправимым несчастьем. Какая-нибудь актриса не слишком строгого поведения, или… или фотомодель.

Да, Клодин, наверное, вы уже все поняли. Моя вина перед вами куда больше, чем вы думали — ведь поначалу эта незавидная роль была уготована именно вам…

В оправдание могу сказать лишь одно — наверное, нет сейчас человека, который бы больше осуждал меня за те мысли и за все происшедшее впоследствии, нежели я сам. Но тогда мне быстро удалось успокоить свою совесть: да, неприятно, конечно, что придется так поступить с ни в чем не повинной женщиной, но на одной чаше весов — она одна, на другой же — сотни, тысячи нуждающихся людей, которым я смогу помочь! А кроме того, особа, которая на рекламных фотографиях не стесняется демонстрировать себя в полуобнаженном виде, да еще в объятиях мужчины — едва ли можно считать ее образцом нравственности. Нанять ее, заплатить; потом, после происшествия, добавить еще какую-то сумму в компенсацию, так сказать, морального ущерба — и, возможно, она останется даже довольна.

Но потом я познакомился с вами — и увидел перед собой очаровательную, доброжелательную и умную девушку, пытающуюся зачем-то играть роль недалекой любопытной глупышки, но совершенно не похожую на ту падкую на деньги особу без особых моральных устоев, образ которой рисовал себе в уме.

Более того — оказывается, был человек, с которым вы собирались связать свою судьбу, и глаза ваши при упоминании о нем трогательно теплели.

Словом, чем дальше — тем невыносимее была для меня мысль о том, что вас подвергнут столь жестокому испытанию, и я, именно я, буду тому виной!»

Клодин отложила в сторону очередной исписанный листок и чуть помедлила перед тем, как читать дальше.

На самом деле ей хотелось взять это письмо, бросить обратно в коробку и вынести — и выбросить, и никому про него не говорить, и сделать для самой себя вид, будто его и не было — чтобы не наворачивались сейчас на глаза злые слезы.

Все эти месяцы Клодин почти не вспоминала события на «Абейан» — может быть, сыграло свою роль сотрясение мозга, а может, как писали в каком-то журнале, подсознательное стремление побыстрее забыть все тяжелое и страшное — это особенность женской психики вообще.

Но шейха она порой вспоминала, и вспоминала с теплом и симпатией, как-то даже, поддавшись сентиментальному чувству, зашла в небольшой магазинчик восточных деликатесов и купила «рожки газели» — увы, оказалось, что они куда менее вкусны, чем те, которыми он ее угощал. Угощал и улыбался, и рассказывал какие-то восточные притчи, и говорил ей комплименты, и беспокоился, что у нее усталый вид…

А выходит, его доброта была добротой паука, заманивающего в свои сети доверчивую бабочку. И если бы он не передумал, то… Клодин даже мысленно страшно было произнести эти слова, а еще страшнее — представить себе, что бы с ней тогда сделали его приспешники, с его согласия и благословения!

Она все же взяла в руки следующий листок: стоит уж дочитать до конца…

«Я сказал Халиду, что передумал и хочу вывести вас из-под удара. Он резко возражал: операция началась, все продумано и согласовано — теперь нельзя давать обратный ход! Я настаивал — он сунул мне список пассажиров и заявил: «Что ж выбери другую сам!»

И я выбрал Дорну Тиркель, но при этом добавил, что хочу, чтобы изнасилование было убрано из «сценария». Пусть ее схватят, поведут; если будет сопротивляться — наградят парой тумаков. Она наверняка будет кричать и плакать… Халид может вступиться за нее и картинно «умереть» у всех на глазах. А ей после этого пусть дадут возможность вырваться — незачем доводить дело до конца, пассажиры и так будут достаточно напуганы.

Халид был зол, но в конце концов согласился. В то время я не знал, что за моей спиной он вынашивает свои планы и готовит предательство.

Остальному вы были свидетельницей.

Когда синьора Ласкони вдруг выскочила со своей истерикой насчет телефона, мне показалось, что ее послало само небо: теперь можно обойтись и без «участия» Дорны! Я велел Халиду действовать немедленно.

Его сообщник, одетый в маску, блестяще сыграл свою роль.

Я был рад: самое сложное позади! Еще один день — и все закончится, Халид со своими товарищами уплывет на катере, яхта же ненадолго задержится в Лиссабоне для расследования происшедшего — а я, пользуясь своим влиянием, постараюсь сократить это расследование до минимума — и, с теми из гостей, которые захотят продолжить круиз, поплывет дальше через Атлантику.

Когда Халид внезапно потребовал выкуп с пассажиров, для меня это было полнейшей неожиданностью. Я был в ужасе, пытался протестовать — он нагло заявил, что если я немедленно не замолчу, он расскажет всем, что я знал про это нападение и принимал участие в его подготовке. И я… да, я умолк, представив себе позор, который в этом случае обрушится на меня и на мою семью.

Единственное, что я могу поставить себе в заслугу это то, что когда один из его людей посягнул на вас, я все же вступился. К счастью, моего влияния хватило, чтобы вас защитить».

Последние два листка были написаны другими чернилами, почерк стал менее четким — буквы сливались и некоторые слова было трудно разобрать. Да и фразы стали короче, словно писавший торопился или путался в мыслях.

«Наверное, вас удивляет, почему Халид не снимая носил маску не только при пассажирах, но и при своих сообщниках. Дело в том, что о моей роли в этом деле, равно как и о том, что смерть моего секретаря мнимая и что именно он на самом деле руководит операцией, знали лишь несколько человек.

Приглашая вас в это плавание, я обещал вам подарок, который выразил бы всю меру моей благодарности. Я не предполагал, что мы подружимся… хотя не знаю, согласитесь ли вы назвать так наши отношения после всего, что узнали сейчас. Но надеюсь, вы все же не откажетесь принять его — он ваш, ваш по праву.

Передо мной лежит журнал с фотографией — мечтательное лицо, флердоранж в золотых волосах, белые кружева платья… Но сквозь этот образ мне по-прежнему видится девушка, которая не побоялась, стоя под дулом пистолета, обвинять меня и угрожать мне, и которая потом с горящими яростью глазами набросилась на ударившего меня человека. Заказывая этот подарок, я вспоминал вас — такой, как увидел тогда, в последнюю нашу встречу.

Надеюсь, вы простите мне эту дерзость».

Последняя страница была исписана лишь наполовину:

«Я слышал, что вы вышли замуж. Хочу вас поздравить — ваш избранник показался мне очень достойным молодым человеком. Если бы не он, не знаю, чем бы все тогда закончилось.

Скажите ему, что о Халиде можно больше не беспокоиться — нет нужды искать его и выписывать ордер на его арест. Сами понимаете, человека, предавшего и обманувшего меня, я не мог оставить безнаказанным, пусть даже это мой кровный родственник. Хотя, возможно, вы как раз не поймете, осудите меня за излишнюю жестокость.

Что ж — как я уже говорил не раз, Запад есть Запад, Восток есть Восток…»

На этом письмо заканчивалось — то ли шейх сказал все, что хотел, то ли… то ли просто не успел больше ничего написать.

Оставалась небольшая коробка — тот самый подарок.

Оставить его себе? Вернуть? Наверняка найти этого самого Абу Хасана не так уж сложно… и где-то она читала, что подарки, подаренные не от души и принятые без доброго чувства, приносят несчастье.

Но ведь шейх действительно старался как мог защитить ее… и нет, не все в их отношениях было ложью!

То горькое неприязненное чувство, которое совсем недавно заставляло Клодин стиснуть зубы, как-то само собой, незаметно рассеялось — осталась лишь печаль. Потому что, возможно, если бы все не вышло так, как вышло, они с шейхом действительно могли бы стать друзьями. Да, могли бы — какой бы странной со стороны ни казалась эта дружба…

Клодин вздохнула и взяла в руки коробку — из простого белого картона, тяжелую, по весу похожую на хрустальную вазу; открыла крышку.

Нет, это была не ваза…

На подставке из черного мрамора стояла золотая львица размером с ладонь. Опершись передними лапами о скалу и вытянувшись в струнку, она сторожко натопорщила уши, глядя куда-то вдаль глазами из сияющего желтого топаза.

Гордо вскинутая голова, изящная и в то же время настороженная поза, — все в ней было прекрасно, все дышало энергией — и величавым покоем, и эта двойственность притягивала глаз, заставляя снова и снова всматриваться в фигурку и пытаться понять: что же она видит там, впереди, за горизонтом?..

«Спасибо…» — Клодин сказала это не вслух, а про себя, сердцем; подумала, что будь шейх здесь, он бы сейчас, наверное, улыбнулся и отмахнулся: «Что вы, какие пустяки!»

1

Маскальцоне — козел (итал. ругательство).

2

foie gras (фр.) — паштет из гусиной печенки.

3

RER — скоростное пригородное метро в Париже.

4

Львята рождаются пятнистыми и лишь в три месяца становятся одноцветными.

5

САС — элитные парашютно-десантные части британской армии.

6

«Nо brown after six!» — англ. «после шести (не надевают) ничего коричневого», т. е. одежда должна быть черной, серой или темно-синей — одно из принятых в Европе и США правил этикета в мужской одежде.

7

Темз Хаус — здание в Лондоне, где расположена штаб-квартира МИ-5.

8

МИ-6 — Секретная разведывательная служба Великобритании.

Content

Мери Каммингс
Девушка с обложки

Часть первая Клаудина в Париже

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть вторая Золотая львица

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

1