Даниэль Домшайт-Берг

WikiLeaks изнутри

* * *

Посвящается тем людям, которые многим рисковали, чтобы сделать мир прозрачнее и справедливее,  – посвящается всем, кто выдает тайны

Предварительное замечание

Присоединившись в 2007 году к WikiLeaks, я включился в проект, который стремился контролировать ту тайную власть, что вершится за закрытыми дверями. Это была одновременно простая и гениальная идея – создать пространство гласности и откровенности для спрятанных, закулисных тем.

За время, проведенное в WikiLeaks, я воочию убедился, что обладание властью и конспиративный дух постепенно развращают человека. Большую часть нашей команды на протяжении нескольких месяцев очень беспокоило развитие WikiLeaks, и в конечном итоге в сентябре 2010 года мы вышли из проекта. Я был уверен, что моя дипломатичная и крайне сдержанная публичная критика поможет пересмотреть и осмыслить власть WikiLeaks, а следовательно, власть одного конкретного человека, как это произошло бы с любой другой организацией.

Но случилось прямо противоположное. Лишь небольшая часть мировой общественности, те, кто давно следил за проектом, смогли критично отнестись к изменениям в WikiLeaks. Но в общей массе эти вопросы были погребены под волной бестолковой шумихи вокруг разоблачительного сайта и его основателя. Джулиан и WikiLeaks, как одно нерасторжимое целое, стали феноменом поп-культуры. И виной тому в первую очередь информационный вакуум и скрытность организации, которая сама же и борется за открытое общество.

Многие обращались к нам, чтобы предать гласности тайную информацию. Точно так же и я решился вынести внутренние дела на общее обозрение. Это решение далось мне с большим трудом, я долго колебался между лояльностью и моими собственными моральными установками.

В WikiLeaks мы часто говорили, что корректные исторические записи помогают пониманию мира. Пусть эта книга будет моим вкладом в общее понимание.

...

Даниэль Домшайт-Берг

Пролог

Я сидел, уставившись в монитор. Черный фон, зеленые слова. После моих строчек появилось еще несколько записей. Я отвел взгляд. Последние слова напечатаны. Говорить больше нечего. Все закончилось. Навсегда.

Джулиан в чате не появился, по крайней мере, мне он не ответил. Хотя, может, он сейчас тоже молча сидел перед компьютером, безучастный или, наоборот, разгневанный. В Швеции или где он там находился в тот момент. Я понятия не имел. Знал только, что никогда больше не буду с ним разговаривать.

Из «Цоша», бара на углу, вышли в ночь последние посетители. Я слышал, как они навеселе идут к остановке. Это было 15 сентября 2010 года, около двух часов ночи. Встав от стола, я пошел в гостиную, опустился на подушки в углу. Взял роман Терри Пратчетта и Нила Геймана. Начал читать. Что можно делать в такой ситуации, что стал бы делать другой на моем месте? Я читал не отрываясь несколько часов подряд. Потом уснул, в свитере и штанах, на ногах – толстые бабушкины шерстяные носки, к животу прижата книга. До сих пор помню какая – «Добрые предзнаменования».

Как уйти с работы, когда местом работы был весь мир? Когда нет коллег, которым на прощание пожимаешь руку? Когда две зеленые строчки на английском, напечатанные наспех, закрыли мне всякую возможность вернуться? Хотя никто не выталкивал меня за дверь.

«Ты отстранен», – написал мне Джулиан несколько недель тому назад. Словно бы он единовластно все решал. Теперь все бесповоротно кончено.

Когда я проснулся на следующее утро, все выглядело как прежде. Жена, сын, наш уютный беспорядок, все на месте, солнечные лучи падают на стену как обычно. Только я смотрел на это другими глазами. Часть моей жизни, вроде бы обещавшая славное будущее, теперь раз и навсегда стала прошлым.

Я оборвал контакты с человеком, с которым провел три последних года жизни, ради которого бросил работу, подругу, для которого пренебрегал семьей и друзьями.

Несколько лет чат был моим главным каналом связи с внешним миром. Даже единственным – когда я работал над очередной публикацией. Я больше никогда в него не войду. Доступ к почтовому аккаунту Джулиан обрубил мне пару недель назад. Даже пригрозил полицией. Но вместо того чтобы подписывать соглашение о неразглашении, как настоятельно рекомендовали мне коллеги по проекту, я пишу эту книгу.

Когда-то мы с Джулианом были лучшими друзьями или кем-то в этом роде – сегодня я не уверен, существует ли в его мышлении такая категория. Теперь я вообще не уверен ни в чем, что касается его. Иногда я ненавижу его так сильно, что даже боюсь наброситься на него с кулаками, если он вдруг попадется мне на глаза. А потом вдруг думаю, что ему нужна моя помощь. Абсурдно, после всего случившегося. Мне никогда не встречался такой резкий и противоречивый человек, как Джулиан Ассанж. Настолько свободный духом. Настолько энергичный. Настолько гениальный. Настолько параноидальный. Настолько властный. Одержимый манией величия.

По-моему, я имею право сказать, что вместе мы прожили лучшие годы нашей жизни. И я знаю, что этого не вернуть. Теперь, пару месяцев спустя, когда страсти немного улеглись, мне кажется: и хорошо, что все так обернулось. Но честное слово, я ни за что не отказался бы от прошедших лет. Не променял бы их ни на что на свете. Боюсь, что и второй раз я сделал бы все точно так же.

Я чертовски много пережил! Я видел бездны, я держал руки на рычагах власти. Я понял, что такое коррупция, отмывание денег, политические манипуляции и как они действуют. Я переговаривался только по самым надежным криптофонам, защищенным от подслушивания. Ездил по всему миру. В Исландии меня обнимали на улице и благодарили незнакомые люди. В один день я ел пиццу со знаменитым журналистом и правозащитником Сеймуром Хершем, на следующий день слушал рассказ о нас с ним в вечерних новостях, а еще через день сидел на диване у министра Урсулы фон дер Лайен. Я был среди интернет-активистов, помешавших плохому закону о цензуре в Германии. Я присутствовал, когда в Исландии депутаты разрабатывали хороший закон.

Джулиан Ассанж, создатель WikiLeaks, был моим лучшим другом. Благодаря этому проекту он стал поп-фигурой, одной из самых любопытных и безумных личностей в современном медийном пространстве.

Нас с Джулианом когда-то сплотила вера в лучший мировой порядок. В том мире, о котором мы мечтали, не было ни начальников, ни иерархий и никто не имел права обеспечивать себе власть путем сокрытия информации. Информация – основа равноправной деятельности. За эту идею мы боролись, этот проект мы растили вместе и с великой гордостью следили за его развитием.

За последние годы WikiLeaks вырос в огромный проект, гораздо больше, чем я мог себе представить в 2007 году. Я примкнул к нему тогда почти случайно, из любопытства. Мы были бледными компьютерными юнцами, и никто не замечал, какие мы ловкие, а проект превратил нас в публичные фигуры, которых страшатся политики, главы компаний, военные начальники по всему миру. Наверное, мы являемся им в кошмарных снах. Наверное, не один человек мечтал о том, чтобы нас никогда на свете не было. Раньше мне это ужасно нравилось.

Были времена, когда я почти не спал в нетерпеливом ожидании тех замечательных вещей, которые должны случиться завтра. Было время, когда каждое утро происходило что-то, что, по моему убеждению, делало мир чуточку лучше. Я говорю безо всякой иронии, я действительно в это верил. Точнее сказать, я и сегодня верю в эту идею. Я убежден, что проект был гениален. Хотя, может, чересчур гениален, чтобы безупречно сработать с первого раза.

В последние месяцы в WikiLeaks я тоже спал плохо. Но не от радостных ожиданий, а из-за страха новой катастрофы, от опасения, что наше дело рухнет, что вновь сорвалось что-то важное, что наш информатор в опасности, что этой ночью Джулиан начал новую атаку против меня или кого-то еще из бывших ближайших соратников.

Во вступлении к последней утечке, к дипломатическим депешам американских послов, Джулиан написал, что они показывают противоречия между публичными выступлениями и тем, что творится за закрытыми дверями. И что люди имеют право узнать о происходящем за кулисами.

Лучше не скажешь: пришло время заглянуть за кулисы WikiLeaks.

Первая встреча

Про WikiLeaks я впервые услышал в сентябре 2007 года от одного хорошего приятеля. Мы тогда регулярно читали cryptome.org, сайт Джона Янга. Сайт наделал много шума, разместив в 1999 и 2005 годах списки с именами агентов МИ-6, британской государственной внешней разведки. Документы, публиковавшиеся на сайте, поступали от людей, которые хотели раскрыть тайны, причем без риска прослыть предателями или подвергнуться судебным преследованиям. На этой же идее основан и WikiLeaks.

Забавно, но поначалу многие считали, что за WikiLeaks скрываются международные спецслужбы, мол, это ловушка, вроде Honeypot (веб-ресурс, приманка для хакеров): вначале людей провоцируют что-нибудь разболтать, а если человек выложит по-настоящему взрывную информацию, то его сразу можно сцапать. На тот момент я тоже был настроен скептически.

Но потом в ноябре 2007 года на wikileaks.org появились руководства с американской базы в заливе Гуантанамо, так называемые «Инструкции для лагеря „Дельта“» (Camp Delta Standard Operating Procedures). Они четко показывали, что США в своих кубинских тюрьмах нарушают права человека и Женевскую конвенцию. И я очень быстро понял три вещи:

Первое: идея, будто WikiLeaks придумали секретные службы, абсурдна.

Второе: этот проект может стать гораздо сильнее, чем Cryptome.

И третье: WikiLeaks – это хорошо.

Для тех, кто с самого появления Всемирной паутины тусовался в определенных сообществах, интернет – не бескрайнее море информации, а деревня. Когда мне требовался квалифицированный отзыв на какую-либо тему, я знал, где надо спрашивать. Так я и поступил. И получал всюду одинаковый ответ: «WL? Точно хорошая вещь!» Это укрепило меня в намерении и дальше следить за WikiLeaks.

Я зарегистрировался в чате, который и сейчас есть на сайте WL, и начал общаться. Стало сразу понятно, что люди там находятся со мной на одной волне. Их интересовали те же вопросы. Они работали в такие же немыслимые часы дня и ночи, как и я. Они обсуждали общественные проблемы. Верили, что интернет дает возможность совершенно нового подхода к проблемам. Через день я спросил, нет ли для меня какой-нибудь работы. Поначалу ответа не было. Меня это смутило, даже немного обидело. Но я все равно остался в чате.

«Работа все еще интересует?» – пришло мне через два дня. Спрашивал Джулиан Ассанж.

«Конечно! Что надо делать?» – напечатал я.

Джулиан дал мне парочку заданий по архивам. Я должен был прибраться в Wiki, согласовать форматирование, переработать контент. Никаких деликатных документов я не касался. Мне сразу пришло в голову, что надо бы включить WL в программу 24-го Всемирного конгресса хакеров (Chaos Communication Congress, 24С3). Это ежегодная встреча хакерской и компьютерной тусовки, которая всегда проходит между Рождеством и Новым годом в Берлинском конгресс-центре. Ее организует хакерское сообщество «Хаос» (Chaos Computer Club).

Я тогда понятия не имел о внутреннем строении WikiLeaks. Даже не знал, сколько еще людей, кроме меня, участвуют в проекте и какая там техническая инфраструктура. Я представлял себе WL как организацию среднего размера, с тщательно подобранной командой, надежной техникой, серверами по всему миру.

В то время у меня была постоянная работа, я занимался сетевым дизайном и сетевой безопасностью для крупной американской компании Electronic Data Systems (EDS). Она оказывает IT-услуги гражданским и военным заказчикам, а ее главное немецкое представительство расположено в Рюссельсхайме. По молчаливому соглашению с работодателем я не занимался военными предприятиями и потому обслуживал в основном «Дженерал Моторс», точнее – «Опель», и многочисленные авиалинии. Когда вы сегодня в какой-то точке земного шара заказываете билет на самолет, вы, возможно, пользуетесь моими разработками.

Я зарабатывал примерно 50 тысяч евро в год. Маловато для такой работы, но мне было все равно. Я был увлечен идеей открытого программного обеспечения, активно работал в сообществе Open Source, да и вообще трудился больше моих договорных сорока часов в неделю и постоянно придумывал какие-то новые решения. Мои результаты все ценили.

Мы с коллегами позволяли себе шутки, какими обычно развлекаются программисты в таких концернах. Кофе в автоматах был отвратителен, и в знак протеста мы несложными манипуляциями с меню выводили из строя эти автоматы, так что эту якобы дешевую технику приходилось постоянно ремонтировать. А одному коллеге-холерику я регулярно отправлял сообщения с адреса god@eds.de, украдкой наблюдая, как он из-за них бесится. И немедленно слал следующее письмо: «Бог говорит, не надо так раздражаться».

Я жил в Висбадене, встречался с очень симпатичной девушкой и, в общем и целом, был всем доволен, но без эйфории. Жизнь моя была яркой и насыщенной, но в ней оставалось место для чего-то более важного.

Когда наши отношения с Джулианом начали заметно портиться, он как-то сказал, что без WL я был бы никем. И что, мол, я занялся этим проектом, потому что не мог найти в жизни ничего лучшего.

И он прав! Ничего лучше WikiLeaks до той поры в моей жизни не случалось.

Хотя до WL я отнюдь не скучал: на кухне у меня возвышалась серверная стойка, потреблявшая 8500 кВт/ч в год; я беспрерывно возился с какими-нибудь сетевыми построениями, встречался с людьми из местного «Хаоса». Так что на безделье времени не оставалось.

Тем не менее я не погружался в эти дела с головой. Все эти годы в моей жизни не хватало чего-то решающего. Смысла. Цели. Такой цели, чтобы посвятить ей себя целиком и бросить ради нее все остальное.

«Хаос» всегда был для меня точкой притяжения, и, приезжая в Берлин, я первым делом направлялся в клуб. Чем мне так нравились эти люди? Все они были неординарны. Очень творческие, умные, порой – резкие, они не разменивались на фальшивые любезности. Но эта некоммуникабельность стократно возмещалась искренней преданностью, если они принимали человека в свой круг. Каждый из них был занят по двадцать четыре часа в сутки. Каждый являлся признанным экспертом в своей области, будь то свободное ПО, электронная музыка, визуальное искусство, хакерство, безопасность, защита данных или световые шоу. Спектр их интересов был огромен.

Вдобавок эта группа имела безусловное преимущество перед многими другими сообществами – у них было место для встреч. А это серьезное достоинство для людей, большую часть времени проводящих в виртуальном пространстве. В помещении клуба можно было собраться, лицом к лицу обсудить свои проблемы и даже, как мне потом довелось узнать, в критической ситуации – переночевать на креслах. Клуб ежегодно устраивал конгрессы в Берлинском конгресс-центре на Александерплац, чтобы члены сообщества могли регулярно встречаться.

В начале декабря 2007 года Джулиан Ассанж коротко написал мне в чате: «Увидимся в Берлине. Рад, что буду там выступать».

Моей первой мыслью было: «Черт, вот бы все удалось!» Вплоть до самого начала конференции было неясно, получится ли вставить в программу его доклад. Я делал все возможное, чтобы это устроить, хотя срок подачи заявок закончился еще в августе. С другой стороны, я побаивался, что подниму много шума, а в итоге на конгресс никто из WikiLeaks не приедет.

По своему обыкновению, Джулиан появился в последний момент. И тут выяснилось, что его нет в программе. До сих пор не знаю, посылал ли он вообще заранее все необходимые документы. Возможно, люди из клуба тогда не особенно понимали, что такое WikiLeaks, или считали проект неважным. Или же воспринимали его критично и потому убрали Джулиана из основного списка докладчиков. Поначалу к нам в Германии относились с большим сомнением, поскольку здесь огромный вес имела идея защиты данных. Главным девизом было: частные данные надо защищать, а публичные – использовать. А мы находились где-то посредине, вызывая много споров.

Как бы то ни было, доклад о WikiLeaks не включили в официальную программу. Однако нам разрешили устроить небольшую презентацию в комнате для семинаров, в подвале. Джулиан успел поругаться прямо у кассы, потому что не хотел оплачивать вход. Он считал, что его как докладчика должны пустить бесплатно, однако добровольцы на кассе придерживались иного мнения. Его не было в основном списке, поэтому с него требовали 70 евро.

Джулиан пришел в пресс-центр, снял свой рюкзак – а он часто путешествовал с одним рюкзаком – и захватил комнату в свое полное распоряжение.

Пресс-центр был небольшой, с темным кафельным полом и рядом столов, разделенных перегородками. Комната находилась в тупике второго этажа, в самом конце коридора. Жалюзи на окнах были опущены круглые сутки. Обычно туда приходили журналисты с ноутбуками, чтобы в тишине писать статьи. Однако Джулиан решил завладеть помещением и занялся привычной работой: он часами просиживал за компьютером и колотил по клавишам. Причем громко.

Если кто-нибудь заходил в пресс-центр, чтобы записать хоть пятнадцатиминутное интервью, Джулиан отказывался выйти, даже не соглашался чуть тише обращаться с клавиатурой.

Под вечер организаторы всеми силами пытались избавиться от упрямого гостя, но тот был убежден, что имеет право там переночевать. И он действительно спал в пресс-центре, наверняка завернувшись в куртку и лежа на столе, потому что плитка на полу была холодная.

Когда я его увидел впервые, то подумал: «Круто!» На нем были штаны типа армейских, оливкового цвета, снежно-белая рубашка, а поверх нее – зеленый костюмный жилет из шерсти. Джулиан выделялся в толпе, его рубашка просто сияла.

Он двигался очень энергично и непринужденно, большими шагами. Когда он шел по лестнице, половицы дрожали. Есть такие люди, которые каждым шагом словно проверяют пол на прочность. Он любил, например, разбежаться, прыгнуть и потом проскользить в своих стоптанных «Кэмелах» по только что натертому полу. Или мог съехать по лестничным перилам, чуть ли не перекувырнувшись внизу. Ну, мне и самому нравились такие штуки.

В первый раз мы встретились на втором этаже конгресс-центра, у круговой лестницы. В тот день пришло невероятно много народу. Внизу у касс опоздавшие умоляли их тоже пропустить. Был побит рекорд в 3000 посетителей, и эта шумная толпа заполонила коридоры конгресс-центра. Можно было пятнадцать минут стоять в пробке, чтобы пройти метров двадцать. Но у нас наверху было чуть спокойней. Слева от лестницы стоял белый кожаный диван, с которого открывался вид на Александерплац. Он и стал нашим опорным пунктом на ближайшие дни. Когда один из нас шел в туалет или купить еды, другой сторожил вещи и место. В ответ на выжидающие взгляды прочих уставших посетителей я только зубы скалил.

Вначале мы говорили часами. А потом просто сидели рядом: Джулиан с головой уходил в компьютер, и я следовал его примеру.

Не знаю, на что Джулиан рассчитывал, собираясь в Берлин. Мне совсем не понравилась подвальная комната, которую отвели для нашей презентации. По счастью, она оказалась маленькой. На доклад пришло не больше двадцати человек, причем меня особенно огорчило, что не было ни одного знакомого лица из клуба. Я не понимал, почему никто не заинтересовался идеей WL.

Я сидел справа впереди, слушая, как Джулиан рассказывает про WikiLeaks со своим симпатичным австралийским акцентом. Он был одет так же, как в первый день. Правда, сразившая меня белая рубашка выглядела уже не столь безупречно.

Может, Джулиана и разочаровало то, что он привлек в подвал так мало народа, но виду он не подал.

Он говорил сорок пять минут, а когда потом три человека начали о чем-то его расспрашивать, терпеливо отвечал.

Мне было немного жаль его. Вдобавок он сам платил за дорогу. Когда я оглядывался на публику, то видел, что лица у слушателей какие-то растерянные.

Позже его доклады стали гораздо более наглядными, со множеством примеров, а тот рассказ был еще очень абстрактным. Джулиан агитировал людей без устали. WikiLeaks мало кто знал, и нас часто путали с Википедией. В течение следующих месяцев мы рассказывали о проекте каждому, кто готов был уделить нам хоть пару минут. Считали, что трое – уже аудитория. Сейчас о нас знает весь мир. Но тогда на счету был каждый новый человек.

Когда те три слушателя выяснили все, что хотели, Джулиан собрал вещи, вернулся к белому дивану и углубился в работу.
Лишь позже я узнал, что Джулиан успел капитально поругаться с организаторами и поссориться со многими моими знакомыми. Клуб, ставший к тому моменту без преувеличения моей социальной родиной, еще долгое время после нашего выступления относился к WL довольно скептично. Я ломал голову: почему?
Выступление Джулиана произвело на меня большое впечатление. Этот жилистый австралиец никому не давал спуску и не позволял сбить себя с выбранного пути. Кроме того, он был весьма начитан и о многих вещах имел очень четкое мнение. К примеру, его отношение к хакерскому сообществу сильно отличалось от моего. Он считал их в основном идиотами и бесполезными людьми. В оценке людей он часто оперировал понятием «пользы», приносят ли они пользу, причем не всегда объяснял, какую именно. Даже самые талантливые хакеры были в его глазах идиотами, если не использовали свои способности на благо некоей высшей цели.

Джулиан судил бескомпромиссно и охотно высказывал свое мнение, даже когда его не спрашивали. Было сразу ясно, что он многих раздражает.

Нам столько всего надо было обсудить и спланировать. Мне не приходило в голову оценивать поведение Джулиана или сомневаться, можно ли ему доверять. Вопрос, не наживу ли я с этим парнем крупных неприятностей, не вставал вовсе. Наоборот. Мне льстило, что он хочет со мной работать. Джулиан Ассанж – не только основатель WikiLeaks, он был известен под ником Mendax, был членом группы «Международные подрывники» (International Subversives), отличным хакером, одним из авторов книги «Андеграунд», которую знатоки очень ценили. И мы понимали друг друга с полуслова.

Моя личная жизнь его не интересовала. Думаю, он уважал меня как нового соратника, который с первого же дня предложил помощь и от своих слов не отказывался. Вроде бы ничего особенного, но на деле даже такое от людей не часто получаешь. Я и сам в этом быстро убедился. После каждой публикации появлялись добровольцы со словами: «Мы хотим помогать WL». Но когда я давал им конкретные поручения, откликался один из сотни, и это в лучшем случае. Я по сто раз объяснял людям одни и те же задачи. И все без толку.
Думаю, Джулиан часто наступал на эти грабли и был рад найти во мне союзника. Поскольку идеалы наши совпадали, WikiLeaks вскоре тесно связал нас. Мы тогда общались на равных – по крайней мере, мне так казалось. Хотя он основал WL и обладал большим опытом.

Борьба с медведем

Едва включившись в работу WikiLeaks, я сразу же, в январе 2008 года, принял участие в крупной публикации. Кто-то загрузил в наш виртуальный почтовый ящик груду цифр и подсчетов, органиграмм, схем рабочих процессов и договоров. Что все это могло значить? Нам с Джулианом потребовалось несколько дней, чтобы составить хоть общее впечатление. Оказалось, это сотни страниц с внутренней перепиской, памятками и калькуляциями банкирского дома «Юлиус Бэр», одного из крупнейших частных банков Швейцарии.

Все знают, что люди, которые кладут деньги в швейцарские банки, необязательно руководствуются любовью к альпийскому воздуху. Документы, полученные нами, показывали, как миллионные состояния укрываются от налогового законодательства. Это разъяснялось на конкретных примерах. Речь шла о состояниях от пяти до сотни миллионов долларов – с клиента. На их невыплаченные налоги можно было бы профинансировать бесчисленное множество социальных проектов.

Банк действовал с умопомрачительной изощренностью. Сложнейшая система дочерних обществ и финансовых трансакций надежно прятала деньги клиентов на Каймановых островах – и не только. Банк вуалировал денежные потоки не только в интересах клиентов, но и сам весьма серьезно на этом обогащался. Я был впечатлен хитроумием людей, придумавших такую систему.

Мы собрали дополнительную информацию, написали краткое резюме и выложили все в интернете, безо всякой редактуры присланных документов. Наши пресс-релизы были разосланы во все СМИ. Мы с Джулианом стали напряженно ждать реакции. Это был понедельник, 14 января 2008 года.

По вторникам в нашей компании проходили заседания. Производственные совещания. Это значит, что человек пятнадцать – двадцать сидят в душном и тесном помещении, уставившись на таблицы Excel. Мне казалось, что стрелки часов приклеились к циферблату. Каждые пять минут я тайком проверял Google News на своем телефоне – не появились ли мы в новостях. Я точно знал – что-то должно произойти. Вопрос только – когда.

Администратору веб-сайта обычно хочется знать, кто заходит на сайт и на какие кнопки посетитель нажимает, но у нас это не было предусмотрено, потому что противоречило анонимности WikiLeaks. Так что мы не знали, смотрел ли уже кто-нибудь наши материалы.

Когда начальник наконец отпустил нас, я схватил вещи и пулей вылетел из здания. По пути купил в соседнем магазине биопродуктов мясо, картошку и цветную капусту. Я жил тогда в пригороде Висбадена, в двухкомнатной полуподвальной квартире с большой кухней и ванной. Все двери выходили в темную прихожую. Войдя, я бросил покупки на кухонный стол и кинулся к моим двум ноутбукам. Вот наконец – первая реакция на дело «Юлиуса Бэра». Первичный всполох в нашей борьбе против сильных мира сего. Боевое крещение! Имейл пришел 15 января 2008 года, в полдевятого вечера.

Его отправил адвокат калифорнийской конторы, которая обычно представляет интересы голливудских звезд. В снисходительном тоне он требовал назвать источник информации и удалить материал с сайта.

«Твою мать, – написал Джулиан. – Только посмотри на это».

«Уделаем!» – напечатал я в ответ.

Мы с Джулианом всегда переписывались через чат, но не перезванивались. Фразы, которые в ближайшие часы летали между Висбаденом и некоей точкой в мире, между мной и Джулианом, были полны восклицательных знаков и крепких выражений.

Пока я чистил картошку, варил цветную капусту и жарил шницель, мы обдумывали дальнейшие действия. Я совершенно не боялся каких-то опасных последствий, например, что нас арестуют или конфискуют материалы. Мы напрашивались на неприятности.

Официальные письма из судов и прочих инстанций всегда выглядят так, словно их единственная цель – вызвать у адресата ощущение полного бессилия или слепую ярость. Теперь нам оставалось ждать, чья возьмет. Это было не только состязание между нами и адвокатами, но и первая проверка системы, которая в теории казалась столь продуманной и неприступной.

Мы попросили адвокатскую контору уточнить, о каком именно клиенте идет речь. Мы охотно подключим к делу подходящего адвоката.

На самом деле не сказать чтобы в нашем распоряжении имелась целая команда адвокатов. Если быть точным, нам добровольно помогала одна-единственная юристка. Ее звали Джули Тёрнер, она жила в Техасе, и прошло несколько тревожных дней, прежде чем удалось с ней связаться. Тем не менее мы делали вид, будто за нами стоит целый юридический отдел.

По такому случаю я взял себе фамилию Шмитт. Не особо изобретательный ход – так звали моего кота. Нам рассказывали, что крупные банки не брезгуют натравливать сыскные конторы на неугодных им людей, и я решил защититься от возможных частных сыщиков. Мне совершенно не хотелось, чтобы кто-то совал нос в мои дела. После истории с «Юлиусом Бэром» имя ко мне приклеилось. В прессе меня отныне называли Даниэлем Шмиттом, и никак иначе.

Последующие дни я пытался, насколько получалось, работать дома. В середине дня я хватал под мышку какой-нибудь старый прибор и со словами: «Важный эксперимент, до завтра!» – спешно махал рукой начальнику. Если у меня на работе звонил мобильный, я убегал на девятый этаж на склад.

Скоро начали приходить новые имейлы. На нашу сторону встали многочисленные американские движения в защиту гражданских прав и прессы. Все-таки речь шла об исконных американских интересах: защите информаторов и свободе слова. Проблема стояла давно и много обсуждалась: человек хочет рассказать о несправедливости на своей работе, но связан по рукам и ногам жесткими договорами и статьями о неразглашении. Причем в Америке тема информаторов-разоблачителей осмыслена гораздо глубже, чем, к примеру, в Германии, где разоблачителя традиционно считают не героем и борцом за информационную свободу, а скорее предателем.

Поначалу казалось, будто противники нас одолели. Их адвокаты добились обеспечительной меры по иску у соответствующего калифорнийского судьи. Калифорния объяснялась просто: именно там был зарегистрирован домен wikileaks.org. Адвокаты утверждали, что некий «бывший сотрудник» выкрал «коммерческую тайну», нарушив этим «письменные договорные обязательства». Суд удовлетворил иск, и вскоре wikileaks.org убрали из интернета. Нас стерли. По крайней мере, они так думали. Они понятия не имели об этом принципе работы WL: едва один сайт пропадает, в другом месте возникают сотни других. Так что заткнуть нам рот нереально.

Волна возмущения захлестнула мир. Наши телефоны звонили беспрерывно. С нами хотели общаться журналисты многих стран, и мы целыми днями отвечали на письма. Из-за разницы во времени я почти перестал спать. В СМИ появилось огромное количество статей и передач о деле WikiLeaks против «Юлиуса Бэра».

Журналисты – молодцы, они указали сотни две сайтов, зеркал, через которые WikiLeaks был по-прежнему доступен. Газета «Нью-Йорк таймс» много писала о деле и опубликовала наш IP-адрес. Окончательным триумфом стал заголовок в «Си-би-эс ньюс»: «У свободы слова есть номер». Этим номером был IP-адрес WikiLeaks: 88.80.13.160. МЫ были этим номером. Причем очень большим!

Так в начале 2008 года мы стали широко известны. Без иска «Юлиуса Бэра» мы не сумели бы достичь этого так быстро. Мы получили много слов одобрения и поддержки, много предложений помощи и – много новых документов. Пожалуй, никогда прежде в жизни я не испытывал подобного воодушевления.

Но самое замечательное – мы проучили высокомерных адвокатов. Уже через десять дней судья пересмотрел свое поспешное решение, и сайт снова стал доступен. Это произошло не в последнюю очередь благодаря общественному резонансу. Через неделю банк «Юлиус Бэр» отозвал иск. Не так давно я прочитал, что в 2010 году, после общеевропейских дознаний о налоговых мошенничествах, приток денег в этот банк резко упал. Кстати, больше не было ни единого иска против WikiLeaks.

Мы выложили полностью всю переписку между нами и адвокатами. Если бы «Юлиус Бэр» не отреагировал на нашу первую публикацию, банк понес бы куда меньший ущерб.

Складывалось впечатление, будто с нашей стороны в переписке участвовало множество народа. Но на самом деле даже в дни расцвета наиболее важными заданиями в WL занимались всего несколько человек. Длительное время львиную долю работы вообще выполняли только мы с Джулианом. Имейлы за подписями «Томас Беллманн» или «Леон из технического отдела» или обещания перенаправить запрос в наш юридический отдел – все это писал я один.

Джулиан тоже работал под разными именами. Меня до сих пор иногда просят помочь связаться с кем-то из проекта. Я охотно даю электронные адреса. Но насчет некоторых имен я честно не знаю, стоят ли за ними реальные люди или это очередной Джулиан Ассанж. Правовыми вопросами у нас занимался некий «Джей Лим». Что за Джей Лим? Может, китаец? Я никогда его не встречал и ни разу с ним не разговаривал. Также я не общался ни с какими китайскими диссидентами, которые якобы стояли у истоков WikiLeaks.
Долго, даже чересчур долго у нас был один-единственный сервер, хотя мы оба прекрасно понимали, что это надо скрывать. Надо создавать впечатление, будто у нас широкая инфраструктура. Когда наш компьютер отказывал, это воспринималось как вражеская атака или цензура, но правда была проста и неказиста: технические проблемы. Возможно, виной тому непрофессионализм, и уж точно – небрежность. Если бы вражеская сторона тогда знала, что ей противостоят два невероятно болтливых молодых человека с единственным древним компьютером, возможно, у них был бы шанс помешать расцвету WL. Или как минимум серьезно осложнить нам жизнь.
В 2009 году, когда последний раз вместе были на берлинском конгрессе «Хаоса», мы с Джулианом слушали там доклад о новой программе литературного анализа. Нам рассказывали, насколько легко определяется один автор различных текстов. Авторская уникальность заложена не только в почерке, но и в повторяющихся стилистических элементах и словах, в типовых грамматических конструкциях.

Я пнул ногой Джулиана. Мы переглянулись и громко расхохотались. Если бы кто-нибудь прогнал через такую программу наши тексты, он сразу бы понял, что за многочисленными сообщениями для прессы, анализами документов и за всей перепиской скрываются одни и те же люди, но под разными масками.

Также и количество наших добровольных помощниках было, мягко говоря, очень сильно преувеличено. Мы с самого начала заявляли, будто нас поддерживают тысячи добровольцев и сотни активных помощников. Нельзя сказать, что мы откровенно лгали, потому что мы имели в виду всех подписчиков нашей рассылки. В принципе, эти люди действительно однажды вышли на связь и заявили, что готовы поддерживать проект. Другое дело, что это были лишь имена, безо всякой активности.
В первые месяцы в WikiLeaks я этого еще не понимал. Порой мне казалось странным, что я редко встречаюсь с кем-то, кроме Джулиана, что почти не упоминаются другие люди, которые работали бы над теми же заданиями, что и мы двое. Вдобавок авторы прочих имейлов пользовались в WL тем же аккаунтом, что и Джулиан. Когда я осознал, как же мало людей на самом деле вовлечено в проект, то еще острее почувствовал свою незаменимость. Меня вдохновляла мысль, что малыми силами мы способны так много сделать.
В результате разоблачения «Юлиуса Бэра» мы столкнулись с Ральфом Шнайдером [1] . Шнайдер* был немецким архитектором, который – согласно нашей дополнительной информации – укрывался от налогов. После публикации этот Шнайдер* написал нам, что он, конечно, не прочь бы обладать несколькими миллионами и вложить их в швейцарский банк, но, очевидно, мы его с кем-то перепутали. Я испугался. Данные о нем поступили от нашего источника. Человек, подкинувший нам документы, сам собрал информацию о некоторых клиентах и добавил ее к банковским бумагам, чтобы помочь нам во всем разобраться. Но именно с этим именем он ошибся. Он спутал немецкого архитектора Ральфа Шнайдера* с настоящим злоумышленником, носившим почти те же имя и фамилию. Это был его швейцарский коллега Рольф Шнайдер*. Раз уж мы опубликовали все документы, поступившие от нашего информатора, то должны были держать ответ и за его ошибки. Поначалу мы написали на сайте: «Согласно трем независимым источникам (не учитывая „Юлиуса Бэра“), данный документ, описание и некоторые комментарии – ошибочные или фальсифицированные. WikiLeaks проводит проверку».

Три независимых источника? Звучало неплохо. Но к сожалению, это была выдумка.

Почему же мы не стерли сразу это имя, ведь публикация доставляла неприятности невиновному человеку? А потому, что люди часто, находя свое имя на нашем сайте в негативном контексте, просили нас как можно скорее его убрать. Мы хотели вначале проверить информацию, а потом исправлять.

Возмущение Шнайдера* легко понять. Когда его клиенты искали в Гугле «архитектор Ральф Шнайдер*», то на первой же странице видели ссылку, где его имя было связано с финансовым мошенничеством. Он мог доказать, что наша информация неверна. Он написал: «Я не являюсь и никогда не был клиентом банка „Юлиус Бэр“. У меня нет дома на Майорке, нет счета на Каймановых островах, и я не живу за границей. Я уже поручил моему адвокату направить заявление в прокуратуру города <…> по факту клеветы».

Вообще-то мы не хотели ничего менять в оригинальных документах, ограничивались пояснениями. Но когда через год Шнайдер* вновь написал, потому что запросы о нем в Гугле по-прежнему вели к нам на сайт, я позаботился об обновлении страниц в архиве поисковика.

Подозрения против Шнайдера* были необоснованны. Но насколько я знаю, это был единственный случай в истории WL. Я сочувствовал этому человеку. Но что касается остальных жалоб, угроз и просьб, все это были лишь попытки скрыть собственные грязные дела. Люди вводили свое имя в строку поиска и находили ссылку на WikiLeaks. Тогда они писали нам возбужденные письма. Не брезговали ничем – ни угрозами, ни мольбами, ни даже попытками подкупа. Эти люди нас забавляли.

Например, мы опубликовали исковое заявление Рудольфа Эльмера. До 2003 года Эльмер был исполнительным директором банка на Каймановых островах, а в 2008 году подал жалобу в Европейский суд по правам человека на многочисленные нарушения Конвенции о защите прав человека. Многие считают, что именно Эльмер был нашим информатором в деле «Юлиуса Бэра». Как бы то ни было, потеряв работу в банке, он превратился в яростного борца против швейцарского закона о банках. Где-то в этой жалобе мельком упоминается, что в банке «Юлиус Бэр» консультировался Джон Рэйли*. Это известный инвестор, который на своем сайте с гордостью называет себя крупным спонсором социальных проектов и филантропом.

Через пару дней после публикации к нам обратился некий Ричард Коэн*. Его письмо начиналось панегириком WL, а после всех восторгов он признавался, что хочет пожертвовать нам деньги, но поскольку PayPal сейчас не работает, он решил организовать для нас отдельный фандрайзинг на Манхэттене. И дальше он вскользь замечал: дескать, когда-то «случайно» искал в WL сведения о своем инвесторе, и что бы вы думали, да, совершенно невероятно, но Джон Рэйли* мелькнул у нас на сайте в связи с этими ужасными налоговыми махинациями. Но при этом-то известно, что Рэйли* – выше всяких подозрений. Быть может, вкралась переводческая ошибка?

Его дружелюбный тон резко изменился, когда мы скупо ответили, что наши переводы в полнейшем порядке.

Он пригрозил нам списком адвокатов, судебных разбирательств и прочих мер, обещал уведомить антикоррупционную организацию «Трансперенси Интернешнл» и самого Господа Бога. Коэн* на целой странице расписывал, как мощный аппарат вскоре разорвет нас на кусочки, раздавит как муху и отряхнет с кончика своего сапога. Наш следующий ответ был еще короче: «Перестаньте тратить Ваше и наше время на этот идиотизм».

Признаюсь, иногда приятно представлять себе, как твой оппонент в ярости кусает подлокотник. Что поделать, меня в жизни тоже злили некоторые люди.

У нас развился хороший нюх на запросы, начинавшиеся похвалами. Все они заканчивались скверно.
На сайте мы публиковали все письма наших противников, все их славословия и проклятия. Едва мы им об этом сообщали, как их натиск быстро угасал.
Мы публиковали все, это даже не обсуждалось и отвечало нашему пониманию гласности и прозрачности. Как же иначе? А то нас обвинили бы в пристрастности. Мы публиковали все материалы, пусть они касались правых или левых, симпатичных людей или дураков. Мы отфильтровывали только совсем уж незначительные вещи. Безусловно, наши публикации временами заходили слишком далеко, ведь мы обнародовали и личные письма, затрагивающие жизнь непричастных третьих лиц.

К примеру, мы вывесили электронную переписку Дэвида Ирвинга, отрицателя холокоста. Этим мы косвенно сорвали его писательскую поездку по США. Когда предполагаемые места его выступлений стали широко известны, ни один из устроителей не захотел провоцировать массовые протесты противников Ирвинга. Помимо прочего, по имейлам было видно, что этот неоднозначный историк чудовищно груб в общении с собственной ассистенткой. Разумеется, это частное дело. Наверняка публикации были неприятны для самой сотрудницы. Кому хочется представать в образе жертвы? Но чтобы оставаться беспристрастными, мы должны были сделать прозрачность нашим твердым принципом.

Для Джулиана принципы были превыше всего. Когда один из наших источников обнаружил уязвимые места в веб-сайте американского сенатора Норма Коулмена из Миннесоты и, недолго думая, послал нам все видимые на нем данные, то Джулиан захотел опубликовать не только списки сторонников Коулмена, но и данные их кредитных карт вместе с кодами проверки CVV2. Мы, конечно, предупредили всех заинтересованных лиц о скорой публикации, чтобы они успели заблокировать счета. Впрочем, данные их карт уже несколько недель были доступны в файлообменных сетях. И все равно мне казалось, что риск публикации слишком велик, а смысла в ней нет. Точные данные кредитных карт сторонников Коулмена не имеют никакой познавательной ценности. После бурных споров мы опубликовали все, но закрыли последние цифры кредитных карт.

Казалось, Джулиан наслаждался, если удавалось посеять как можно больше раздражения. Он объяснял мне, что на самом-то деле людям даже нравится злиться. И поэтому спам он считал желанным злом. То есть ты косвенно делаешь доброе дело, рассылая спам, – так он говорил. По случайному совпадению незадолго до этого Джулиан допустил ошибку с распределителем нашей электронной рассылки, так что 350 тысяч человек закольцованно получали письма от WikiLeaks. Наш электронный адрес попал в несколько спамовых фильтров, и вызволить его оттуда было не очень легким делом. Тем не менее Джулиан смог найти в этом позитивный смысл, ведь по его теории люди испытывают удовольствие, когда им дают повод повозмущаться.

Еще мы долгое время строго соблюдали правило обрабатывать документы в порядке их поступления. Мы хотели публиковать все, что нам присылают, при условии хоть минимальной значимости материала. Мы придерживались этой линии до конца 2009 года. Но потом Джулиан все сильнее настаивал, чтобы мы спешно и в первую очередь выпускали те материалы, на которые наверняка откликнутся СМИ. В конечном итоге эта тактика привела к крупному спору между нами.

Но во времена банка Бэра ни о каких ссорах не было и речи. Мы редко виделись и общались в основном через чат. Наши встречи проходили сердечно. Джулиан неизменно здоровался и спрашивал, как дела. Пусть он и не отличается особой любезностью, но у него талант создавать атмосферу взаимоуважения.

Уже тогда мы не могли встречаться в нормальных местах. Джулиан беспокоился, что за нами могут наблюдать. Ему казалось опасным, если нас заметят вместе. Я никогда не ждал его в аэропорту или на вокзале, он прилетал неожиданно и мог поздно вечером постучать в мою дверь или предлагал скоро где-нибудь пересечься. Хорошо помню, как первый раз за долгое время мы увиделись в конце 2008 года в Берлине. Я забирал его на станции метро «Роза-Люксембург-Плац». Он подошел, мы крепко обнялись.

– Рад тебя видеть, – сказал он.

– Взаимно, – ответил я.
Мне нравилось находиться с ним рядом. Я знал: он борется за то же дело. И ему так же, как мне, безразлично, что вообще-то можно задорого продаться в какой-нибудь промышленный концерн. И для него тоже самое главное – принести пользу обществу и врезать по шапке негодяям, как он однажды выразился.
Как-то на выходных летом 2008 года мы взяли в прокате серебристый «мерседес» С-класса, универсал. И устроили небольшое турне по Европе, загрузив полный багажник серверами, купленными на первые пожертвования. Это было делом первостепенной важности. Наша инфраструктура кряхтела под потоком присылаемых материалов и количеством посетителей сайта. Для начала вполне нормально делать вид, что мы больше, чем есть на самом деле. Но техническая инфраструктура, какой мы располагали на тот момент, – это была просто наглость. И безответственность. Если бы кто-нибудь тогда узнал, где находится наш сервер, он легко расправился бы с WikiLeaks.

Я до мелочей продумал наш маршрут. Пункты назначения в Германии и за ее пределами должны были быть неприметны и надежны. И места, и имена людей, предоставивших нам место для серверов, следовало держать в тайне, чтобы не поставить их под угрозу.

В те выходные нам предстоял изматывающий автопробег. Работники проката, наверное, в изумлении уставились на одометр, когда мы через сутки вернули машину, – мы проехали 2100 километров.

Так что я жал на газ и не упускал из виду заднюю машину, опасаясь, как бы кто-то не выследил нашу тайную миссию. Рядом со мной сидел недовольный Джулиан. Он оказался чудовищным пассажиром – беспрерывно жаловался, что я слишком быстро еду. Как австралийцу дороги казались ему слишком узкими, движение – слишком плотным. Да и, наверное, он никак не мог отделаться от ощущения, что я еду не по той стороне.

В одном из многочисленных вычислительных центров, где мы подключали наши серверы, Джулиан запросто взял из соседней комнаты провод, разрезал его посередине и приспособил для своего ноутбука, потому что его собственный провод не дотягивался до ближайшей розетки. Его не сильно волновало, что в подобных центрах стоят камеры наблюдения и что сотрудникам вряд ли понравится, что кто-то режет им провода.

Мне еще надолго запомнилось, что во время поездки по Швейцарии я на последние франки купил себе пакетик «Овомальтина». Я обожаю этот швейцарский шоколадный порошок и всю поездку мечтал, как сделаю дома огромный стакан шоколада. Но, вернувшись в Висбаден, я обнаружил, что ничего нет. Оказывается, Джулиан открыл пакет и высыпал весь порошок себе в рот.
В Швейцарии мы подумывали сфотографироваться в позах победителей перед зданием «Юлиуса Бэра» в Цюрихе. И если бы нас не поджимало время, мы наверняка так и сделали бы. Фамилия Бэр (что по-немецки означает «медведь») прочно вошла в наш лексикон. Упоминая о нашей победе над банкирским домом, мы обычно говорили не «Давид против Голиафа», а «Давид против медведя».
После этого бывали и более значительные разоблачения, улики на уровне мировой политики, репортажи о нас в восьмичасовых вечерних новостях.

И все-таки ни одной победе мы не радовались больше, чем этому триумфу над поверженным медведем. Банк с его безграничными ресурсами нанимает себе напыщенную адвокатскую контору – но все они ничего не могут поделать против нас и нашей хитроумной схемы. Эти банковские медведи наверняка привыкли к тому, что одним-единственным письмом могут заткнуть человеку рот. Но о нас они обожгли свои когтистые лапы. Получилось, что даже там, где ворочают миллионными суммами, действуют вовсе не самые могущественные и умные люди. Наши противники, казалось, умели отыскать лазейку для любого грязного дела. Однако наше уязвимое место они найти не смогли. Против них стояли всего два человека с ветхой машиной. Тогда я впервые осознал, что мы можем действовать на общемировом уровне. Будет преувеличением говорить, будто эта победа существенным образом повлияла на рост моего эго. Я и не страдал комплексом неполноценности. Но когда ты уложил медвежью стаю, то плечи расправляются и идешь по жизни еще уверенней.

Ежедневно я ходил за покупками в магазин «Хазельнусс» альтернативно-левого духа. Чтобы дойти до него, надо было пересечь всего две улицы. Уже тогда мои соприкосновения с реальным миром сокращались, и этот магазин оставался одной из немногих точек. После истории с банком Бэра я часто думал, заходя туда: «Если б вы только знали, кого мы недавно заткнули за пояс, – вам бы это понравилось».

Там работали всегда одни и те же три сотрудника. Я болтал с ними, пока они складывали в пакет мои сливки или шведскую простоквашу. Однажды меня спросили, чем я занимаюсь. Думаю, из моих неловких объяснений про интернет и борьбу с коррупцией продавцы сделали вывод, что перед ними очередной компьютерный безумец. Они мне мило улыбнулись и дали в подарок баночку новой арахисовой пасты, «на пробу». Мы продолжили разговор про намазки для бутербродов, это им больше импонировало.
В магазинчике лежали газеты. Причем преобладали не те издания, где мировые события рассматривались в эксцентрично-марксистском ключе, но серьезные буржуазные газеты вроде «Франкфуртер Алльгемайне Цайтунг». И порой там встречались статьи о деле «Юлиуса Бэра». Я скашивал глаза на эти стопки, тайно радуясь, что сотрудники «Хазельнусса» и не подозревают, что парень из WikiLeaks – это и есть тот долговязый небритый тип в дурацкой футболке, который ежедневно покупает у них стаканчик сливок, чтобы умять его на завтрак.

Секта и мы

Почивать на лаврах не было времени. Вслед за уликами по делу «Юлиуса Бэра» нам поступили первые документы о сайентологии. Откуда они взялись – мы и сами не знали. Но очевидно, не случайность, что как раз в это время в нашем чате появились люди из «Анонимов».

Эта международная группа сетевых активистов объявила войну сайентологии. Когда интернет-пользователь на форуме или имиджборде не указывает о себе никаких сведений, ему присваивается ник «аноним» – отсюда и название группы. Их отличительный знак – маски Гая Фокса из графического романа «V значит вендетта». Исторический Гай Фокс был одним из заговорщиков, мечтавших в 1605 году взорвать здание британского парламента. В романе герои, борцы с тоталитарной системой, носят стилизованные маски Гая Фокса. «Анонимы» тоже надевают такие маски во время демонстраций или на видео на YouTube. Это ухмыляющееся лицо с тонкими усами и острой бородкой выглядит жутковато.

На своем сайте «Анонимы» объясняют ношение масок страхом перед сайентологией: «Может показаться, будто мы стремимся выглядеть грозными, но это не так. Сайентологи порой преследуют обычных граждан, протестующих против махинаций секты. Они выслеживают людей и грубо вторгаются в их жизнь. Они преследуют человека только потому, что тот не разделяет их мировоззрения. И мы защищаемся от угроз и домогательств, которые уже пришлось испытать некоторым из нас. Сайентология – чудовищно богатая организация с мощным штатом юристов, печально известная своими сомнительными процессами. Вот почему у нас маски».

Видеообращения «Анонимов» заканчивались лозунгами: «Знание – свободно. Мы – Анонимы. Имя нам – Легион. Мы не прощаем. Мы не забываем. Ждите нас!»

Сайентология – это серьезный противник. Секта уже заткнула рты многим, кто пытался о ней рассказывать. В основном она преследует своих бывших членов, которые, порвав с ней, хотят предупредить других о ее опасных методах. Сайентологи начинали против разоблачителей судебные процессы, их запугивали и мешали им жить.

Но у нас люди могли свободно публиковать информацию, не боясь последствий. Дело «Юлиуса Бэра» доказывало, что против нас ничего нельзя предпринять.

Вначале мы опубликовали внутренние руководства секты. Тогда к нам стало поступать еще больше документов. Разоблачив «банк как систему», мы принялись за «секту как систему». Я никогда раньше не интересовался сайентологией и был потрясен.

Внутри секты человек, можно сказать, поднимается по карьерной лестнице, от одного уровня к следующему, чтобы стать «чистым». В зависимости от его достижений человеку присваивается определенный «уровень тэтана».

Тэтаны – это довольно странные существа. Якобы миллионы лет тому назад наша вселенная, состоявшая из 76 планет, страдала от перенаселения. Космический воин по имени Зиню путешествовал между галактиками со спасательной миссией. Этот Зиню, словно антипод ветхозаветного Ноя, собирал на свой космический корабль отбросы вселенной, преступников и всяких сомнительных персонажей. Он решил поселить их на нашей Земле. Он запер бандитов внутри гавайских вулканов, а сверху взорвал водородные бомбы. Кристальная логика, ничего не добавить.

С тех пор на Земле обитают души этих убиенных. В поисках своих тел они прикреплялись к первобытным людям и принимали их обличье. И когда у современного человека есть какие-то проблемы, их истоки – в тэтане, спрятанном где-то глубоко внутри. Этому учит сайентология. Она предлагает человеку помощь в том, чтобы избавиться от внутреннего тэтана. Основатель секты Рон Хаббард уверял, будто ему самому сотни миллионов лет и он путешествует по космосу в качестве наблюдателя, – мы опубликовали аудиозаписи его ранних выступлений 1950-х годов.

Очевидно, что навязать такую бессмыслицу новичкам, пусть даже самым глупым, совершенно невозможно. Поэтому информацию доверяют лишь по достижении определенной карьерной ступеньки. Члены секты ни в коем случае не должны заглядывать в книги, к которым они еще не подготовлены. К примеру, историю про высадку инопланетян на Земле сайентологи узнают лишь на третьем уровне.

Внутренняя литература секты не только тайная, но главное – очень дорогая. На тот момент, когда член секты узнает об инопланетянине внутри него, он уже перечислил организации примерно стоимость целого дома. Можно представить себе, какой ценностью обладали материалы, опубликованные на нашем сайте. Думаю, сайентологи на нас крепко обиделись.

Если же человек не слишком быстро продвигался по пути освобождения от внутреннего тэтана, ему предстояла «реабилитация». И если ему совсем не повезло, он оказывался в так называемом «Отряде принудительной реабилитации» (Rehabilitation Force Project). Это суровые исправительные заведения.

Сайентология владеет даже собственным флотом из круизных судов. Он называется «Морская организация» (Sea Org). Если человек на таком судне не демонстрирует должных успехов, его тоже отправляют на реабилитацию, представляющую собой череду жестоких и абсурдных наказаний. Что ждет провинившегося, было описано в документах, которые оказались в наших руках.

В качестве наказания он носит черный резиновый костюм, облегающий все тело. Его изолируют от остальных. Ему разрешается есть после всех и только объедки. Ему запрещается ходить с нормальной скоростью, он должен все время бегать. Он обязан чистить контейнер с фекалиями и выполнять прочие унизительные задания, какие ему придумывают «коллеги». Лишь после всех штрафных работ он может вернуться к духовному развитию и изучению сайентологических книг.

В 1995 году в сайентологической организации умерла молодая женщина Лиза Макферсон. Это вызвало первую волну возмущения против сайентологии в СМИ. Прежде секта была малоизвестна.

Обстоятельства ее смерти до сих пор неясны. Известно, что после легкой автомобильной аварии в больницу доставили тридцатишестилетнюю женщину с нервным срывом. Оттуда ее забрали два сайентолога, которые с документами на руках доказали, что несут ответственность за здоровье Макферсон. В одном из сайентологических реабилитационных отделений ее подвергли так называемой процедуре «интроспекции». Мы были первыми, кто опубликовал внутренние сайентологические инструкции по ее проведению.

Во время этой процедуры с человеком никто не должен разговаривать. Якобы он в изоляции должен научиться сам находить выход из ситуации. Но для психически нестабильного человека такая изоляция фатальна.

Лиза Макферсон переживала психический кризис. Судебная экспертиза установила позднее, что ей слишком мало давали пить. Серьезное обезвоживание и постельный режим вызвали тромбоз, который или не заметили, или неверно лечили. Она умерла от эмболии легочной артерии. Сайентологическая процедура закончилась для Макферсон смертью. Ее тело было в очень плохом состоянии, когда 5 декабря 1995 года сайентологи передали его в больницу во Флориде.

Против секты было начато расследование по обвинению в неоказании помощи и в занятии врачебной практикой без лицензии. Летом 2000 года уголовное дело было закрыто из-за нехватки доказательств. Во время следующего процесса семья погибшей договорилась с сайентологами о компенсации, сумма которой не разглашалась.

Важность наших публикаций заключалась не только в подробной документации сайентологических процедур. Мы также собрали многочисленные внутренние видео– и аудиоматериалы. Мы опубликовали обширные списки фирм и обществ, связанных с сайентологией. В их числе были фирмы, которые проводили консультации и тесты отношений для крупных компаний, и даже социальные учреждения, например, одно американское учреждение помощи наркоманам.

«Анонимы» помогали сортировать материалы и снабжали нас полезной информацией.

С некоторыми из таких помощников я перезванивался по ночам. Я звонил им на американские и английские номера из какого-нибудь телефонного переговорного пункта по соседству. Так я простаивал часами, прислонившись к картонной стене кабинки, среди убаюкивающего бормотания арабских, индийских, африканских висбаденцев-иммигрантов и выслушивал леденящие душу истории из жизни бывших сайентологов. Иногда это продолжалось до самого утра. Чтобы не терять бодрости, я приносил себе «Клуб-Мате», ставил бутылку этого любимого хакерами напитка около телефона и пытался успокоить незнакомого человека на том конце провода. Кто-то после выхода страшно боялся «Морской организации». Другой расспрашивал, как переслать нам видеоматериалы. А третьему нужно было просто поговорить. Впрочем, поговорить хотели все, и главным образом – бывшие сайентологи, которые вышли из организации совсем недавно. Эти нервные измученные люди были благодарны молодому немцу, который терпеливо их выслушивал. Сотрудники переговорных пунктов привыкли, что у них мелькают всякие темные личности, которым надо анонимно позвонить. Но я явно выбивался из рамок их обычной клиентуры. У меня с тех времен еще хранится добрая сотня сим-карт в коробочках из-под фотопленки. В то время надо было подробно регистрироваться при покупке сим-карты, но в моем районе из-под прилавка легко продавались заранее зарегистрированные карты. Иногда я покупал целую серию номеров, потом находил в Сети какую-то большую семью, которая, как у нас водится, праздновала в блоге день рождения, и регистрировал на их имена и адреса все мои номера. Я собаку съел на вопросах безопасности. И моих собеседников гарантированно никто не подслушивал.

Передача документов также была надежно защищена. Мы заботились о том, чтобы взрывоопасные документы проходили через множество обходных путей, кодировок, методов анонимизации, чтобы к ним добавлялось максимум шума, так что проследить обратный путь было абсолютно нереально. Мы и сами не смогли бы связаться с нашими источниками, даже если бы возникла срочная необходимость. Отправитель не оставлял ни малейшего следа в Сети, ни отпечатка своего мизинца, ни кусочка своих данных.
Так что информаторы могли не бояться судебных исков. А мы – наоборот, нам было бы только на руку, если бы сайентологи подали на нас в суд. Своей жалобой секта ничего не достигла бы, зато привлекла бы больше интереса к сенсационным документам. Как в случае «Юлиуса Бэра». Почти ежемесячно в каждом крупном городе проходила демонстрация против сайентологии. Однажды «Анонимы» подняли транспарант: «Судитесь же с WikiLeaks, суки!»
Меня поразил культ, сложившийся вокруг личности Рона Хаббарда, основателя сайентологии. У нас имелись старые аудиозаписи выступлений этого бывшего писателя-фантаста в университетах. Он спокойно заявляет слушателям, что ему от роду много миллионов лет и он путешествует по вселенной с планеты на планету, чтобы следить за порядком. Вначале люди смеются, но под конец создается впечатление, будто между докладчиком и аудиторией складываются почти дружелюбные отношения. Хаббард обладал незаурядным талантом рассказчика, он подсмеивался над собой и одновременно вполне серьезно выдавал людям абсолютно сумасбродные идеи.

В ту пору мы с Джулианом часто шутили, как полезно было бы и нам с ним организовать религиозный культ. Это решило бы многие наши проблемы. Например, когда мало людей читают наши документы, мы посылали бы в дело команду типа «Свидетелей Иеговы». Они звонили бы людям в двери и зачитывали наши разоблачения: «Смотрите! Вам знаком этот абзац? Это про ваше местное водоснабжение – здесь миллионная коррупция!»

С обработкой сайентологических утечек нам серьезно помогли ребята из «Анонимов». Они так готовили информацию, что читатель легко ориентировался в потоке документов. И все это они делали добровольно.

Нам очень пригодилась бы такая помощь и для других проектов. Но нелегко увлечь своей идеей посторонних людей, а мы понимали, что уже скоро сами не справимся со всей работой. В чате регулярно появлялись новые люди, предлагая помощь. Но как мы могли знать, кто они и разделяют ли они наши идеалы? Могли ли мы быть уверены, что они не разболтают конфиденциальные сведения?

Религиозный культ и правда облегчил бы нам жизнь. Сайентологи были всецело преданы организации, несмотря на ужасные условия быта и труда. У многих секта отобрала буквально все. Когда деньги кончались, люди отдавали секте дома и страховки. Если отдавать было нечего – работали на организацию, получая взамен деньги на карманные расходы и совсем коротенькие отпуска.

Сейчас я задаю себе вопрос, уж не превратился ли WL в последние месяцы моей работы в религиозный культ. Или как минимум в такую систему, где внутренняя критика невозможна. Все проколы и неудачи имели лишь внешнюю причину, а гуру оставался неприкасаем. Угроза снаружи сплачивала команду. Кто слишком много критиковал, заслуживал штрафа, ему грозили коммуникационной блокадой и так далее. И каждый сотрудник знал ровно столько, сколько было нужно для выполнения его конкретных задач.
Одно можно сказать наверняка: Джулиан отлично понял феномен культа, с которым познакомился по сайентологическим документам.

Первые контакты со СМИ

Культовость и конспиративность, юридические уловки и хитрости маркетинга – мы учились именно у тех, с кем боролись. Позднее Джулиан даже хотел воспользоваться в наших финансовых операциях маскировочными тактиками швейцарского банка. Вокруг нашей организации мы напускали туман и держали нашу команду в полнейшей тайне – почти как сайентологи. В Швейцарии, в той самой стране, которую мы безжалостно критиковали за дурной закон о банках и за трусливую политику, Джулиан будет просить политического убежища в конце 2010 года, скрываясь от шведского уголовного преследования. Джулиан частично перенял военный сленг, например, о нашем технике он спрашивал, не отправился ли тот в самоволку, употребляя аббревиатуру AWOL (Absent Without Official Leave, то есть «отсутствует без официального разрешения»). А когда мы удаляли из документов по войне в Афганистане имена информаторов из американской армии, то называли это «минимизацией ущерба».

Вскоре мы стали осваивать следующую область – прессу. У СМИ мы учились, как манипулировать общественным мнением.

У нас уже был начальный опыт общения с газетами и радиостанциями, и не только хороший. Мы сделали для себя важный вывод, что в критической ситуации надо отвлекать внимание, вместо того чтобы тратить силы на доказательное опровержение своих слабостей и ошибок. Это слишком трудоемко. Вначале я подробно объяснялся после каждой нашей мелкой оплошности. Но публика быстро забывала. Так что гораздо проще было отмалчиваться и пережидать. А когда появлялись свежие новости, интересовавшие журналистов, то о прошлых ляпах никто уже и не спрашивал.

Журналист из «Тагесцайтунг» как-то поднял вопрос, действительно ли так надежны наши шведские серверы и наша опора на шведское законодательство, выдержат ли они первую проверку на прочность. Все-таки именно это – основа той безопасности, которую мы обещаем нашим источникам. И правда, существовала некая формальная дыра, потенциально грозившая проблемами. Журналист был не единственным, кто отмечал серьезные неполадки в нашей якобы надежной конструкции.

Когда я заговорил об этом с Джулианом, тот резко отмел упреки: «Автор плохо информирован». Чуть позже он написал в «Твиттере»: «Недавняя статья о правовых аспектах защиты информаторов неверна». Проблема таким образом была ликвидирована.

Эта стратегия работала, надо было изображать все максимально сложно, и ты казался неприступным. Я старался рассказывать журналистам о технических деталях по возможности запутанно. Не всем хотелось показывать, как мало они понимают, так что в конце концов люди сдавались. Этим принципом пользуются и терроризм, и бюрократия: они неуязвимы, потому что их противник не понимает, с какой стороны к ним подступиться. Так же устроены, например, и взаимоотношения индустрии с потребителем: если потребитель хочет жаловаться, но не находит ответственное контактное лицо, то глотает свою обиду.

Мы выработали установку: не важно, как реально обстоит дело, но важно, как мы представим его публике. Трудности становятся очевидны, только когда начинаешь с ними разбираться или публично о них заявляешь. Теперь, задним числом, я удивляюсь, насколько долго Джулиан умудрялся игнорировать проблемы.

С течением времени мы выяснили, с какими журналистами надо работать, чтобы привлечь к нашим разоблачениям наибольшее внимание. Мы предпочитали газеты и передачи, которые обращались к широкой и разнообразной публике, потому что читателей более серьезных изданий нам ни в чем не надо было убеждать.

Однако сотрудничество с крупными СМИ протекало не всегда гладко. В конце 2009 года мы опубликовали около 10 тысяч страниц из тайных договоров вокруг фирмы «Толл Коллект». Это было совместное предприятие «Даймлер», «Дойче Телеком» и французской автодорожной фирмы «Кофирут» для сбора новой дорожной пошлины в Германии. В договорах немецкое правительство обещало этим фирмам совершенно иллюзорные 19 % дохода, речь шла о миллиарде евро. Достичь этой суммы было нереально, и в конечном итоге крайними стали бы налогоплательщики. Стороны договора предпочли не предавать документы огласке.

Мы решили для начала предоставить материал двум журналистам, чтобы они его оценили и подготовили. Язык договоров был невероятно сложен, а мы по опыту знали, что непростые темы должны разъясняться через СМИ. Мы можем вывесить документы сенсационного содержания, но от них не будет толка, пока СМИ не адаптируют их для восприятия публики. Мы нашли двух партнеров: журналиста Детлефа Борхерса, специалиста по информационным технологиям, который уже не раз писал про «Толл Коллект» для издательства компьютерной литературы «Хайзе», и Ханса-Мартина Тиллака, известного репортера из журнала «Штерн».
Через «Штерн» мы рассчитывали затронуть широкую публику. Журнал тогда имел семимиллионную аудиторию и хорошо распространялся – номера лежали во всех врачебных практиках, парикмахерских и так далее.
Я встретился с Тиллаком в его офисе в Берлине около станции «Хакеше Маркт». Офис располагался на шестом или седьмом этаже, откуда открывался отличный вид на бурный берлинский центр. Тиллак сидел перед книжными полками, скрестив руки на груди, с нетерпеливым видом. Весь его облик говорил: перед вами – знаменитый журналист! Большинство моих фраз он прерывал, не дослушав: «Да-да». Я достал копию договора по «Толл Коллект».

Хотя Тиллак общался со мной снисходительно, словно со школьником, тут я заметил неподдельный интерес в его глазах. Он пообещал в своей статье отвести WikiLeaks значительное место. «Уверен, мы найдем достойное решение, чтобы отметить роль WL, и вы останетесь довольны», – написал он мне еще раз после встречи.

Мне было важно, чтобы он объяснил принцип работы нашей платформы и вообще смысл нашего проекта. Но когда я ему позже позвонил, чтобы узнать, не требуется ли от меня еще какая-то информация, он отвечал раздраженно и пренебрежительно.

Конечный результат нас очень разочаровал. Из статьи получалось, что по большому счету эту историю раскопал он сам.

Никакой информации про WL не было, и мне потребовалось некоторое время, чтобы отыскать обещанное значительное место: «Договорные бумаги на данный момент переданы сайту WikiLeaks, который специализируется на тайных документах и намерен в ближайшие дни полностью выложить их в Сети». Я разозлился. Хотя что толку переживать из-за Тиллака? Мы просто никогда больше не будем с ним работать.

Уже его ответ на мое недоуменное письмо был исчерпывающим: «Это максимум, чего я мог добиться. Мои начальники спрашивали, зачем вообще упоминать WL. Эти документы имеют иной масштаб, чем некий немецкий фармацевтический концерн [2] , и потому о вас пишет не „ВиВо“, а „Штерн“ с продающимся тиражом в миллион экземпляров и с семью миллионами читателей! Всего хорошего, Ханс-Мартин Тиллак».

Впрочем, был у нас и положительный опыт работы с прессой. Например, упомянутая Тиллаком «Ви-Во», то есть «Виртшафтсвохе», всегда сдерживала свои обещания. Также и интернет-версия газеты «Цайт», написавшая о докладе военной полиции по факту бомбардировки двух угнанных автомобилей-цистерн в афганской провинции Кундуз.

Этот доклад о вероятных ошибочных приказах полковника бундесвера Георга Кляйна и попытках их затушевать был предоставлен нескольким изданиям. Но вместо того чтобы полностью открыть документы для общественности, «Бильд», «Шпигель» и «Зюд-дойче Цайтунг» на протяжении недели с наслаждением выдергивали оттуда мелкие цитаты, в то время как «Цайт Онлайн» дала ссылку на полный документ, вывешенный на WikiLeaks, чтобы читатели могли составить собственное мнение.

В дальнейшем так происходило все чаще: мы публиковали документ полностью, однако издания цитировали лишь короткие пассажи, потому что им якобы не хватало места или они боялись юридических последствий, но еще чаще – потому что журналисты не хотели делиться с коллегами эксклюзивным материалом.

Вскоре мы выучили, какие темы привлекают СМИ, а какие оставляют их равнодушными. После двухстраничной статьи про «Толл Коллект» в «Штерне» шел безбрежный репортаж об альтернативных религиях с восхитительным иллюстративным материалом: голые женщины с сигарами.

С этим приходилось мириться. Внимания удостаивались не столько содержательные улики, сколько те, которые можно было долго и незатейливо обсуждать. Так, огромный интерес вызвало содержимое взломанного почтового аккаунта Сары Пэйлин. Никаких откровений в этом разоблачении не было, Пэйлин заслуживала критики лишь за то, что она с частного адреса рассылала рабочие имейлы. В почтовом ящике обнаружились фотографии ее детей. Это СМИ обсуждали долго и подробно.

В принципе, информация о Пэйлин была бессодержательна и не особо важна. Однако она отвечала нашему желанию бесцензурно публиковать все поступающие к нам документы. И соответствовала нашей глобальной стратегии: с каждой новой публикацией чуть раздвигать пределы возможного, чуть продвигаться вперед на незнакомую территорию. Тогда в следующий раз мы уже будем стоять там крепко двумя ногами.
Где – частное, а где – общественное? Нам хотелось разжечь споры. И лучше было вести такие дискуссии на основе взломанной почты Пэйлин, чем за счет частных потребителей. Мы были убеждены, что наш проект крепнет, когда мы расширяем границы приемлемого. Мы становились все более дерзкими. Никто не мог нам помешать.
А вот интерес к сведениям о немецком фармацевтическом концерне, опубликованным в ноябре 2009 года, был на удивление мал. Между тем эти следственные документы – одна из моих любимых утечек 2009 года. Они читаются как учебник по шантажу и вдобавок просты и понятны любому.

Представители концерна платили врачам, чтобы те прописывали лекарства именно их фирмы. Мы опубликовали 96-страничное расследование управления полиции и прокуратуры соответствующей федеральной земли. Документы описывали принцип работы фармацевта-представителя. Он предлагал врачу, чтобы тот прописывал пациентам продукцию именно их концерна, обещая за это, например, процент от прибыли. Были и прямые выплаты. Во внутреннем имейле начальница регионального отдела писала: «Если врач хочет денег, звоните мне, мы найдем выход». Другой метод воздействия – бесплатные приглашения врачей на дорогостоящие курсы повышения квалификации.
Расследования были приостановлены, потому что эти действия не привели к имущественному ущербу, а в законодательстве не рассматривается подкуп частнопрактикующего врача. Формальное объяснение было таково: врач не может быть подкуплен, потому что не является ни представителем власти, ни наемным работником.
Я вспоминаю одну интересную встречу после участия в передаче Катрин Бауэрфайнд. Бауэрфайнд начала карьеру с популярной интернет-программы «Эрензенф», а сейчас ведет собственную передачу на телеканале «3sat». Когда съемка закончилась, редактор программы сказала мне, что ей кажутся странными мой оптимизм и мое доверие к телевизионным людям.

Но это правда, я думаю о людях хорошо. Я ответил ей, что, по-моему, люди интересуются информацией, но СМИ, политические деятели и даже собственные начальники считают обывателей глупыми. А если бы их снабжали достаточно полными сведениями, они были бы в состоянии правильно вести себя и принимать верные решения.

Редактор возразила мне, что у нее прямо противоположный опыт. По ее мнению, людей не интересуют сложные взаимосвязи. Когда я потом посмотрел телепрограмму, то задался вопросом, что – причина, а что – следствие. Передача длилась 30 минут. Для WikiLeaks было отведено 10 минут, два других сюжета назывались примерно так: «Стена упала, и весь Берлин танцует под техно» и «Мисс Платнум – настоящая Леди Гага». Я вовсе не считаю, что мир станет лучше, если рассказывать о WL не десять минут, а полчаса. Мне интересно, что первично – плохая программа или плохая публика. Может, для начала надо дать публике возможность требовать лучшую программу.

Иные публикации не вызывали непосредственных вспышек интереса, но давали о себе знать позднее, в долгосрочных исследованиях или в научных статьях для специализированных изданий. К примеру, публикация всех текстовых сообщений, отправленных с мобильных телефонов и пейджеров вокруг 11 сентября 2001 года, то есть незадолго до теракта, разрушившего Всемирный торговый центр, во время его и вскоре после него. Исследователи изучили сообщения на предмет частотности ключевых слов по темам «горе», «страх», «ненависть». И оказалось, что после взрывов выражения агрессии неуклонно множились. Горе и страх остались без изменения. Этим доказывался тезис о том, что насилие ведет к новому насилию.

А нашими публикациями о программе Human Terrain System (буквально – «Человеческий ландшафт») заинтересовались антропологи. В документах описано, как их коллеги помогают американской армии, учат военных понимать и правильно общаться с местным населением, адаптировать американскую пропаганду к особенностям данной страны и культуры.

В научных кругах с восторгом были встречены публикации докладов Научно-исследовательской службы Конгресса (НИСК). У Конгресса США есть собственная научная информационная служба. Каждый депутат имеет право запрашивать там нужную ему информацию. Отчеты службы готовятся с большой тщательностью и отличаются блестящим качеством, а их темы весьма разнообразны: от хлопчатобумажного производства в Мексике до оружия массового уничтожения в Китае.

Многие ученые были бы рады заглянуть в эти досье, оплачиваемые на средства налогоплательщиков. Однако депутат должен согласиться на публикацию досье, а это случается не всегда. Причины бывают разные: во-первых, таким образом можно узнать круг интересов депутата или сам факт его знакомства с данной проблематикой. Или же результаты отчета могут не совпадать с его собственной концепцией. Кстати, утечка подобного рода была у нас по Германии в отношении частных медицинских страховок. Немецкие ученые, которым было поручено исследование, сделали вывод, что частные страховки в Германии вовсе не приносят общественной пользы, как это пропагандируется. Тогда министр по делам экономики и технологий Райнер Брюдерле из СвДП спрятал доклад у себя в кабинете. Оттуда документы попали к нам в руки.

Точно так же опубликованный доклад НИСК может показать, что американскими депутатами были приняты заведомо неверные законы, что их аргументация была ложной. К публикации этих досье долгое время призывал центр «За демократию и технологию», американская правозащитная организация, выступающая за свободный интернет. Мы выложили на нашем сайте тысячи досье. В переводе на деньги налогоплательщиков это больше миллиарда долларов. Спрос был очень велик.
Через некоторое время мы проследили судьбу этих докладов. Мы нашли их, помимо прочего, на правительственных серверах. Так что победа получилась с долей иронии. Нас очень поддерживало понемногу растущее движение Open Data. Кстати, Джон Маккейн, кандидат в президенты от республиканцев и тогдашний противник Обамы, давно уже выступал за открытие всех досье НИСК. Маккейн в то время гораздо активнее, чем Обама, боролся за идею обнародования правительственных документов, хотя позднее Обама прославился инициативой «Открытое правительство» (Open Government).
Нам хотелось помешать журналистам пользоваться нашими материалами без упоминания WikiLeaks. Некоторое время мы подумывали ввести водяные знаки, но это было слишком сложно. Довольно часто случалось, что вскоре после наших публикаций те же самые истории вдруг появлялись в СМИ, но без всякого указания на WL. Когда я задавал соответствующие вопросы, то всегда оказывалось, что документы «получены от кого-то другого» или «давно уже у нас лежали». Все понятно. А вот если бы на наших документах были водяные знаки, журналистов было бы легко вывести на чистую воду. По крайней мере, если затребовать оригиналы их документов, то стало бы очевидно, что они взяты у нас.

Разумеется, нас легко упрекнуть в том, что мы требуем для себя защиты интеллектуальной собственности, которую в других случаях сами же и критикуем. Да, я ношу футболки с логотипом Pirate Bay и выступаю за прогрессивный подход к авторскому праву. Но наши идеи были вызваны не просто любовью к копирайту. Нам было важно, чтобы в сомнительном случае документы снабжались необходимой дополнительной информацией. К тому же мы стремились предотвратить ситуации, когда СМИ приводят ссылку на документ, который без комментария создает ложное впечатление. Именно для этого мы и пишем аннотации и предоставляем иногда доказательства достоверности материала.

Хорошим примером некорректности прямой ссылки служит история с утечкой «Меморандума о взаимопонимании». Так называлось соглашение между кенийским политиком Раила Одинга и местным Форумом национальных мусульманских лидеров. Одинга шел на определенные уступки мусульманскому меньшинству, в том числе обещал выступить в защиту кенийских мусульман, заключенных в Гуантанамо. Барак Обама поддерживал Одинга и о меморандуме знал.
Но существуют две версии меморандума: настоящая и сфальсифицированная. Из фальшивого документа можно сделать вывод, будто Обама поддерживает введение шариата в Кении, что, конечно, абсурдно. Было очень любопытно проследить, какие СМИ на какой из двух документов давали ссылки. Одни старались представить Обаму замаскированным африканским мусульманином и таким образом дискредитировать его во время президентских выборов. Эта версия появилась, к примеру, в «Нью-Йоркере», в «Нью-Йорк Сан» и прочих, в основном консервативных, изданиях. Подлинная версия меморандума была не столь сенсационна, и в ней не говорилось ни слова о введении шариата. Если бы наши документы шли в обязательном комплекте с водяными знаками и комментарием, то мы смогли бы предотвратить их неправильное использование и тем самым манипулирование общественным мнением.
В конце декабря 2008 года мы с Джулианом вновь приехали на хакерский конгресс «Хаоса». В отличие от прошлого года, наш доклад был включен в официальную программу и собрал большую аудиторию. Мы поднялись из нашего подвального помещения. На этот раз мы с Джулианом вместе сидели на сцене главного зала. Если в прошлом году мы приманили лишь двадцать человек, то теперь к нам пришли почти девятьсот слушателей. Из динамиков то и дело раздавался (вперемешку со щелчками) безнадежный призыв освободить проходы к пожарным выходам. Люди столпились на лестницах и в коридорах около конференц-зала. Мы повеселили публику, зачитав жалобу Федеральной разведывательной службы Германии (БНД). Эрнст Урлау, ее тогдашний шеф, за несколько дней до того лично написал нам имейл, причем по-немецки:

Кому: wikileaks@jabber.se

От: оперативный штаб IVBB-BND-BIZ/BIZDOM

Дата: 12/16/2008 01:15PM

Тема: доклад для служебного пользования Федеральной разведывательной службы Германии

Уважаемые дамы и господа,

с вашего сайта возможно загрузить доклад Федеральной разведывательной службы Германии с грифом «Для служебного пользования». Настоящим требую безотлагательно блокировать эту возможность. По факту мной уже назначена проверка уголовно-правовых последствий.

С уважением, Эрнст Урлау,
Президент Федеральной разведывательной службы Германии
Наш ответ был на английском:

От: Sunshine Press Legal Office <wl-legal@sun-shinepress.org>

Кому: leitungsstab@bnd.bund.de

Cc: wl-office@sunshinepress.org, wl-press@sunshine-press.org, wl-germany@sunshinepress.org

Дата: Thu, 18 Dec 2008 09:35:54

Тема: Re: WG: доклад для служебного пользования

Федеральной разведывательной службы Германии

Уважаемый г. Урлау,

У нас есть несколько докладов по БНД. Не могли бы вы уточнить?

Спасибо.
Джей Лим
Тогда президент тоже перешел на английский:

Кому: Sunshine Press Legal Office <wl-legal@sun-shinepress. org>

Дата: Thu, 19 Dec 2008 17:59:21 Тема: Antwort: Re: WG: доклад для служебного пользования Федеральной разведывательной службы Германии

Уважаемый г. Лим,

На сегодняшний день вы по-прежнему предоставляете возможность загрузить доклад для служебного пользования Федеральной разведывательной службы Германии по следующему адресу: http://www.wikileaks.com/wiki/BND_Kosovo_intel-ligence-report,_22_Feb_2005.

Мы вновь просим вас немедленно удалить этот файл, а также все прочие файлы и доклады, имеющие отношение к БНД. В противном случае мы немедленно начнем уголовное преследование.

С уважением, Эрнст Урлау,
Президент Федеральной разведывательной службы Германии
Подобная реакция всегда была для нас самым лучшим доказательством подлинности документа. Когда к нам поступало угрожающее письмо с требованием срочно удалить с сайта некий документ, то мы вежливо спрашивали, разумеется, чтобы избежать неточностей, может ли истец доказать, что ему принадлежит право на данный документ. Эту переписку мы потом тоже публиковали, в глубине души благодаря противоположную сторону за то, что она добровольно сделала за нас всю работу.

В той утечке речь шла об участи разведслужбы в борьбе с криминалом в Косово. Вдобавок кто-то подсунул нам внутренний документ «Дойче Телеком», где перечислялась пара десятков диапазонов IP-адресов, которыми пользовалась в Сети разведка. Мы позволили себе небольшое развлечение. С помощью программы WikiScanner можно проследить, с каких IP-адресов исправляют те или иные страницы Википедии. С адресов разведслужбы, например, правили заметки о военных самолетах и ядерном оружии, но также статью о самой Федеральной службе.

Самыми забавными были исправления о Гёте-институте. В статье говорилось, что неофициально многие институты по всему миру служили явочными пунктами Федеральной разведслужбы. Предложение переделали в прямо противоположное: «Иностранные филиалы Института имени Гёте не являлись, однако, неофициальными резидентурами разведслужбы». Со временем эта фраза вообще пропала.

С этих IP-адресов контактировали также с одним берлинским эскорт-агентством. Что это было – работа по методу «Венериной западни», как в лучшие времена холодной войны? Или просто кто-то лично себе заказывал услуги?

В нашем докладе не обошлось без накладок – когда Джулиан брал в руки микрофон, он то и дело выдергивал из компьютера видеопровод, так что картинка пропадала. Но публика только улыбалась, а потом долго хлопала двум симпатично-неловким докладчикам.
После докладов я любил развалиться на диване в холле, наблюдая за проходящими мимо людьми. А Джулиан неутомимо ходил повсюду, всегда готовый к тому, что его узнают и заговорят с ним.

Джулиан в гостях

После конгресса в декабре 2008 года Джулиан приехал со мной в Висбаден и жил у меня два месяца. Он всегда так делал. Не имея своего дома, он кантовался по знакомым. Весь его багаж состоял из одного рюкзака, где помимо прочего помещались два ноутбука и куча кабелей для мобильных телефонов (причем единственно нужного там обычно не оказывалось). Он вечно натягивал несколько слоев одежды. Даже когда он сидел в закрытом, теплом помещении, на нем было двое штанов, надетых друг на друга, и несколько пар носков. Я никогда не понимал зачем.

В Берлине мы подхватили «конгрессную эпидемию», как ее называли в клубе. Это волна гриппа, всякий раз распространяющаяся зимой в местах скопления людей, особенно если они дышат одним воздухом в конгресс-центре и пользуются одними и теми же компьютерами. С серыми лицами и забитыми носами мы вернулись 1 января на переполненном скоростном поезде в Висбаден. Добравшись до моей квартиры, мы сразу свалились. Я был не так разбит, поэтому уступил Джулиану кровать, а сам устроился на полу на матрасе.

Джулиан натянул на себя все вещи, которые смог найти, а под конец выудил из рюкзака лыжные штаны. В таком виде он улегся на кровать и завернулся еще в два шерстяных одеяла, чтобы во сне хорошо пропотеть. Через два дня он встал с кровати уже здоровым. Метод оказался эффективен.

Я жил в висбаденском пригороде Вестэнд. Это такая местность, где, привязывая велосипед во дворе, лучше пользоваться замком помощнее. Несомненным преимуществом было то, что телефонных магазинов там больше, чем продуктовых, и легко купить дешевые мобильные и сим-карты.

У меня была полуподвальная квартира, примерно на полметра ниже тротуара, окна выходили на улицу. Джулиан поначалу очень нервничал из-за того, что прохожие могли к нам заглядывать. Тогда мы опустили жалюзи из полупрозрачной желтоватой бумаги, на которые я прикрепил тибетский флаг. Падающий в окна солнечный свет рассеивался, становясь приглушенно-теплым. Солнце секонд-хенд. Мне нравилось.

Когда грипп был побежден, настали мирные рабочие дни. Мы сидели в гостиной с ноутбуками: я – за письменным столом в углу у окна, а Джулиан – рядом на диване, с компьютером на коленях. Обычно он кутался в свой оливковый пуховик, порой даже натягивал капюшон или заматывал ноги пледом.

Меня несколько тревожила судьба моего дивана. Это был коричневый велюровый красавец фирмы «Рольф Бенц», который я спас в родительском доме от помойки. Джулиан облюбовал себе этот диван. Причем он ел почти все руками, даже паштет, и привык вытирать руки о штаны. Дивану уже перевалило за тридцать, он был старше меня. Но я боялся, что Джулиан прикончит его за пару недель.

Джулиан стремился достичь такого уровня, чтобы работать на компьютере вслепую. Это выглядело как медитативная практика. Когда он отвечал на имейлы, то исступленно барабанил по клавишам, не глядя в монитор. Все поля, которые надо заполнять, стояли перед его внутренним взором, он переключался по шаблону с помощью горячих клавиш.

Надо учитывать, что наше общение со внешним миром осложнялось из-за многочисленных механизмов анонимизации и безопасности. Имейлы отправлялись не с наших ноутбуков, а с удаленного компьютера, и эта замедленность страшно нервировала. Когда ты что-то печатал, слова появлялись на экране с большим опозданием. Тем не менее Джулиан желал работать стремительно и вслепую. «Работа без оптического контакта – это одна из форм совершенства, это победа над временем», – объяснил он мне однажды. Он справлялся со своим заданием быстрее, чем его компьютер.

Нам уже приходили пожертвования на наш счет в PayPal, и мы периодически благодарили людей. Мы писали им, как важна нам их поддержка и что они вкладывают деньги в свободу информации. Мы по очереди сочиняли эти письма, и вот настал черед Джулиана.

Итак, он сидел на моем диване, завернувшись в два одеяла, и писал. Он ритмично бил, стучал и щелкал по клавишам неподалеку от меня, пока наконец его ария не оборвалась тихим «Черт дери!». Джулиан допустил ошибку. Письмо предназначалось для многих получателей, и потому надо было поставить их в «скрытую копию», чтобы люди не видели адресов других жертвователей. Именно здесь Джулиан ошибся. Но почта уже была отослана.

Так в феврале 2009 года появилась первая и единственная наша собственная утечка. Ответы на подобное изъявление благодарности не заставили себя ждать.

«Будьте добры впредь использовать для имейлов подобного типа опцию „скрытая копия“, или Blind Carbon Copy (BCC)…» Или: «Если в ваши планы не входила утечка 106 адресов людей, которые вас поддерживают, то я посоветовал бы пользоваться BCC». Кто-то предлагал: «Если вам пока не знакома разница, не стесняйтесь спросить у меня, я с удовольствием проведу для вас мастер-класс».

Джулиан написал извинение. Джулиан? Нет, Джей Лим, наш правовой эксперт из отдела пожертвований (WikiLeaks Donor Relations).

Случай любит подшучивать над людьми. Среди жертвователей, которых мы благодарили в тот раз, был некий Адриан Ламо – довольно известный экс-хакер, позднее способствовавший аресту нашего предполагаемого информатора Брэдли Мэннинга.

«Смотри, вот поганец!» – воскликнул Джулиан, проверяя почту.

Я заглянул в наш ящик. Там лежал новый «секретный документ». Кто-то переслал нам список наших собственных дарителей в качестве официальной утечки, снабдив его довольно неприятным комментарием. Обычно мы не знаем наши источники. Но Ламо потом сам признался, что это он воспользовался нашей ошибкой. Как ни крути, надо было это вывешивать.

Интересный вопрос. Мы уже рассуждали, как поступить, если придется обнародовать информацию о нас самих. Решили единодушно – надо публиковать и плохие новости. Пресса отреагировала хорошо. Это был честный и последовательный поступок. Никто из жертвователей не жаловался.

Джулиан вел себя порой так, будто его растили не люди, а волки. Если я готовил для нас двоих, то еда не делилась поровну. Кто быстрей ухватит – тому и доставалось больше. Если лежали четыре ломтика колбасы, он съедал три, оставляя мне один, потому что я замешкался. Такое поведение было мне в новинку. Я задумался: может, я чересчур мелочен? Мне приходили в голову мамины фразы вроде: «Можно было, по крайней мере, сначала спросить».

Мы оба любили красное мясо и сырой фарш с луком. Если я был медленнее Джулиана, то потому, что любил сделать бутерброд с хлебом, маслом и колбасой, а Джулиан поглощал продукты в чистом виде, ничего не смешивая. Он ел или только мясо, или сыр, или шоколад, или хлеб. Если ему казалось, что организму не хватает цитрусовых, он съедал подряд несколько лимонов. А такое могло стукнуть ему в голову среди ночи, после голодного дня.

Причем нельзя сказать, будто он не имел никакого представления о хороших манерах. Он бывал очень мил и вежлив, если хотел. Он вел себя любезно с моими гостями, пусть даже незнакомыми ему, провожал их до самой улицы.

А еще Джулиан был параноиком. Тот факт, что мой дом находится под наблюдением, даже не обсуждался. Поэтому нам нельзя было вместе уходить и возвращаться. Какой был в этом смысл? Если кто-то на самом деле задался бы целью следить за моей квартирой, он наверняка бы выяснил, кто там еще живет.

Если мы вместе выбирались в город, то Джулиан настаивал, чтобы мы возвращались по отдельности. Он шел налево, я – направо, и в результате я долго ждал его дома, потому что он всегда терялся. Я никогда не видел человека, который бы так плохо ориентировался. Он заходил в телефонную будку, а когда выходил, то уже не помнил, с какой стороны пришел. Он умудрялся регулярно проходить мимо моей двери. И этот человек стремился к конспирации! Трудно вообразить себе более заметного персонажа, чем Джулиан, когда он, озираясь по сторонам, бегал туда-сюда по улицам до тех пор, пока я не выходил ему на помощь.

Он постоянно искал для себя новый стиль и удачную маскировку. Например, как-то одолжил у меня голубую спортивную куртку с гербом ГДР и солнечные очки «Формула-1», дополнив это коричневой бейсболкой. Про себя я, конечно, посмеивался. В таком виде он выглядел точно как переодетый шпион. Когда я в очередной раз вышел его искать, он появился из-за угла с большой деревянной палетой на правом плече. Это тоже была маскировка. Возможно, его воображение питалось какими-то книжными фантазиями, из которых и сложилось такое фирменное поведение Джулиана Ассанжа.

У Джулиана были довольно непринужденные отношения с правдой. Порой мне казалось, что он проверяет, как далеко можно зайти. Как-то он рассказал мне историю своих белых волос. В четырнадцать лет он смастерил дома в подвале реактор, но перепутал полярность. И с того самого дня у него стали расти белые волосы. Из-за гамма-излучения, ага. Может, ему было любопытно, до каких пор он волен сочинять, когда же я наконец скажу: «Хватит. Не верю». Но я обычно вообще ничего не говорил. Считал, что нельзя общаться с людьми так, как это делает Джулиан.

Джулиан не только постоянно терялся в городе, он еще любил сесть не на тот поезд и уехать в противоположную сторону. Когда он из пункта А в пункт Б летел, ехал или плыл на пароме, то терял в дороге пару квитанций и справок. Ему постоянно «вот-вот» должно было прийти письмо, которое выручило бы его из очередной неприятности: подпись для банковского счета, новая кредитная карта, лицензия на новый контракт. Разумеется, желанное письмо ожидалось «самое позднее – завтра». Когда его спрашивали про обещанное, он на моей памяти ни разу не ответил: «Я не сумел/забыл/прошляпил». Нет, обычно он еще ждал ответа от одного-второго-третьего человека. Поговорка «не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня» была придумана для блага Джулиана. Разумеется, если он о чем-то забывал, то никогда не бывал в этом виноват сам. Нет, вина лежала на банках, на работниках аэропорта, на градостроителях, а в крайнем случае – на Госдепартаменте США. Понятно, что не без вмешательства американского МИДа падали со стола чашки в моей висбаденской квартире во время визита Джулиана.

В то же время Джулиан умел быть невероятно сосредоточенным, я никогда больше не видел таких людей. Он мог целыми днями сидеть неподвижно, словно слившись с компьютером воедино. Поздно вечером я шел спать, а этот стройный Будда все еще сидел на диване. Я на следующий день просыпался – он сидел в спортивной кофте с капюшоном перед компьютером в той же самой позе. Я вечером опять ложился спать – Джулиан по-прежнему не двигался.

Его невозможно было отвлечь от работы, он был словно в трансе, пока программировал, писал, читал – и еще не знаю что делал. Максимум один раз за все время неожиданно вскакивал и проделывал несколько чудных упражнений вроде кунг-фу. В прессе это иногда представляли так, будто у Джулиана черный пояс по всем возможным боевым искусствам. На самом деле это был только способ разминки, не больше двадцати секунд.

Джулиан сосредоточенно работал несколько дней подряд, а потом резко засыпал. Он ложился на кровать в той же одежде: штаны, носки, капюшон, натягивал одеяло – и все, его нет. Просыпаясь, он так же моментально возвращался к действительности. Вскакивал на ноги и обычно врезался во что-нибудь. В комнате у меня стоял тренажер, и я сбился со счета, сколько раз Джулиан прямо с матраса налетал на металлическую стойку. Когда раздавался чудовищный грохот, я понимал: о, вот и Джулиан проснулся!

Запомнилась мне и еще одна его забавная особенность. Ему нравилось носить одежду, отражавшую его состояние на данный момент. И наоборот: правильно подобранная одежда помогала ему достичь желаемого настроения.

– Даниэль, мне нужен пиджак. У тебя есть?

– Ты куда-то собрался?

– Мне нужно сегодня написать важное официальное заявление.

– ???
И пусть он до этого все время сидел за кухонным столом в спортивной куртке и бейсболке – сейчас требовалось срочно раздобыть ему пиджак, чтобы он сел писать текст для прессы. Пиджак он носил весь день и с серьезным лицом оттачивал формулировки. Лег спать он, разумеется, все в том же пиджаке.
За те два месяца, что он у меня жил, я познакомился с человеком, совершенно непохожим на моих приятелей. А я привык к нетривиальным людям. С одной стороны, Джулиан был совершенно невыносимым, а с другой – невероятно милым и располагающим к себе.

У меня было чувство, что некая важная составляющая в его жизни когда-то кардинально испортилась. Он мог бы стать потрясающим человеком, и я был рад, что у меня такой друг, в котором горит огонь. Он отстаивал свои идеи и принципы, он желал изменить мир к лучшему. Он бросался в дело и работал, не обращая внимания на чужие мнения. В чем-то я пытался подражать его жизненной установке. Но все-таки у него была и другая сторона, и чем дальше, тем сильнее она им завладевала.
Друзья спрашивали, как я мог так долго его выдерживать. Но я считаю, что у каждого свои странности и ни с кем не бывает легко. И уж особенно хакерская тусовка богата на незаурядных персонажей, некоторые даже склонны к аутизму. Думаю, из-за своего опыта я стал чрезвычайно терпимым и часто прощаю людям их неадекватность. Поэтому я так долго общался с Джулианом – дольше, чем многие.
Семнадцатого февраля 2009 года меня пригласили в гости на передачу в подкаст «Кюхенрадио». И Джулиан разослал нашим сторонникам объявление:

«Даниэль Шмитт на берлинском „Койченрадио“: двухчасовое видео– и аудиоинтервью нашего немецкого корреспондента Даниэля Шмитта в эфире уважаемой берлинской радиостанции „Кюхенрадио“ сегодня в 21:00».

У меня комок подступает к горлу, когда я сегодня это читаю. Я иногда забываю, какое же у нас было славное время. Он написал «уважаемой радиостанции», а ведь «Кюхенрадио» – всего лишь подкаст для нескольких фриков-технарей. До сих пор бывают моменты, когда я задаюсь вопросом, неужели все должно было так кончиться. Неужели мы не могли остаться друзьями, неужели всему виной этот потрясающий успех WikiLeaks, все эти деньги, внимание, международное давление, которые на нас свалились.

«Койченрадио» – это типичный Джулиан. Он не запоминал слова на иностранных языках. Вместо «Шпигель» он постоянно говорил «Шпайгель», даже когда этот немецкий журнал уже несколько месяцев был одним из наших основных партнеров.

Когда я ехал на такси в берлинский район Ной-кёльн к журналисту Филипу Банзе, мне позвонила мама. Моя бабушка умерла. Мы ожидали этого со дня на день. А я даже не съездил в Райнгау, чтобы еще раз ее увидеть. Я знаю, бабушка гордилась мной и моей борьбой за справедливость в мире. И все-таки мне ужасно стыдно, что я не смог отказаться от передачи, чтобы по-человечески попрощаться с ней. Вся семья, кроме меня одного, всю неделю сидела у ее кровати. А у меня была встреча в Берлине, такая важная.
На тот момент мы считали, что надо использовать любую возможность, чтобы сделать WikiLeaks знаменитым. Нам срочно требовались пожертвования, мы радовались, когда получали новые документы. Все остальное отодвигалось на второй план. Очень далеко.
В первый раз меня серьезно задели слова Джулиана, когда мы обсуждали поездку на Всемирный социальный форум в Бразилии в начале 2009 года. Один мой приятель хотел поехать с нами. Я рассказал об этом Джулиану, хотя сам был против. Этот парень не имел ничего общего с нашим проектом, к тому же мы не в отпуск собирались, а хотели там работать и налаживать контакты. Но Джулиан сразу загорелся: «Конечно, пусть едет с нами!» Мол, он не откажется, чтобы кто-нибудь носил его багаж. Тут я впервые задумался: кто же, интересно, сейчас играет для него роль носильщика? И понял, что кроме меня никого рядом нет.

Задним числом я осознаю: Джулиану часто казалось, будто я под него прогибаюсь. А я-то думал, что веду себя дружелюбно и внимательно. Наверное, он считал меня более слабым человеком, чем я есть.

Может, дело в том, что я по натуре оптимист и всегда предпочитаю заниматься конкретными делами, а не тратить время на критику. Наша дружба дала трещину в тот момент, когда Джулиан решил, что я ему больше не подчиняюсь. Когда я заговорил о конкретных проблемах (потому что эти проблемы действительно были, а не потому что я изменил свое отношение к нему), Джулиан сказал, что меня надо держать в узде.

В начале 2010 года его тон радикально поменялся. Вплоть до того, что он пообещал меня «из-под земли достать и убить», если я вдруг ошибусь. Со мной так никто никогда не разговаривал. Пусть он даже ужасно боялся сбоев, но это все равно не оправдание. Я только спросил, все ли у него дома, а потом усмехнулся и махнул рукой. Да и что тут скажешь.

Я не помню за собой серьезных промашек. Однажды я забыл сделать резервную копию центрального сервера. А когда он сломался, Джулиан заявил: «WL жив только потому, что я тебе не доверял!»

У него самого была копия, с которой мы без проблем заново стартовали. Думаю, он сделал ее не только для надежности, но именно из-за недоверия ко всем и ко мне в том числе. На этом сервере хранилась также наша электронная переписка.

Абсурдность ситуации состояла в том, что это как раз он постоянно что-то терял или забывал. А теперь упрекал в этом меня. Для его собственных неудач всегда находилось изящное объяснение. По возможности даже героическое. Когда в июне 2009 года он должен был получить премию «Международной амнистии», то появился в Лондоне на три часа позже. Премию нам дали за утечку о тайных заказных убийствах, совершенных кенийской полицией: были убиты более 1700 человек и почти 6500 человек – похищены. Это раскрыли и подробно описали два кенийских правозащитника из Фонда Оскара.

Джулиан пропустил церемонию вручения. А в аудитории сидели люди, до которых мы в ту пору не смогли бы иначе достучаться. Указание на эту премию могло открыть нам многие двери, на многих критиков это действовало как своеобразное поручительство: не могла же «Амнистия» наградить какую-то беспринципную организацию.

За два месяца до вручения Оскар Камау Кингара, руководитель Фонда Оскара, и его программный директор Джон Пол Оула были почти в упор расстреляны в их машине в городе Найроби. Они как раз ехали в кенийскую Комиссию по правам человека, совместно с которой и составили отчет о преступлениях. Мы всего лишь вывесили их доклад на нашем сайте, сделав его доступным для более широкого круга читателей. Вообще-то это был наш долг перед Кингарой и Оула – получить приз от их имени и лично. Джулиан написал про них торжественный пресс-релиз.

Его объяснение, почему же он опоздал на вручение, сделало бы честь шпионскому триллеру. Я запомнил только образы двух полицейских, которые его якобы преследовали.

А однажды он рассказал, что пропустил после пересадки авиарейс, потому что решал чрезвычайно сложную математическую задачу. Мы провели вместе много времени, но я никогда не понимал, когда он привирает, а когда говорит правду.

Я знаю как минимум три разные истории о его прошлом и о происхождении его фамилии. Я слышал байки как минимум о десяти его предках из разных частей света, от ирландцев до пиратов южных морей. Как-то он заказал визитные карточки на имя «Жюльен д’Ассанж». Вокруг собственной персоны он соткал кокон таинственности, приукрашивая свое прошлое все новыми деталями, и радовался, если журналисты это публиковали. Когда я услышал, что он работает над автобиографией, то тут же подумал: это пойдет в отдел беллетристики, но уж точно не на полку с документальной прозой.

Джулиан каждый день создавал себя заново, как жесткий диск, который можно форматировать снова и снова. Все сбросить и начать с чистого листа. Возможно, он сам не знал, кто он и откуда. Может, его жизнь научила всякий раз отрекаться от друзей и от женщин. Так что было легче провести полную саморевизию и нажать на клавишу «Reset».

Джулиан вел постоянную борьбу за превосходство, даже с моим котом Господином Шмиттом. Это было милое ленивое создание с пушистой бело-серой шерстью, может, чрезмерно осторожное, но добродушное до кончиков усов. Но со времен висбаденского визита Джулиана кот страдает психозом.

Джулиан изводил животное постоянными нападениями. Растопыривая пальцы, он набрасывался на кота, стараясь ухватить его за шею. Это была борьба, и выигрывал тот, кто быстрее: или пальцы Джулиана смыкались вокруг шеи кота и он пригвождал беднягу к полу, или же кот оказывался проворней и ударом лапы прогонял нападавшего. Для кота это был кошмар. Едва Господин Шмитт, мурлыкая, сворачивался клубочком, на него немедленно набрасывался безумный австралиец. Причем Джулиан специально выбирал для атак моменты, когда Господин Шмитт был особенно уставшим.
«Надо тренировать его бдительность, – объяснял он мне. – Кот должен доминировать. Мужчине никогда нельзя забывать, что он – хозяин положения». Даже не знаю, кому в моей квартире или на заднем дворе приходило в голову оспаривать мужские качества Господина Шмитта. Впрочем, он был кастрирован. Но переубедить Джулиана мне не удавалось.
В апреле 2009 года на обратном пути с Международной журналистской конференции в итальянской Перудже произошла неприятная ссора с проводником, которая чуть не стоила нам наших авиабилетов.

В тот день мы ужасно торопились, потому что обязательно должны были успеть на самолет из Рима. Поезд опоздал, воздушные контактные провода вышли из строя. Нам пришлось менять билет, да еще с доплатой. Я всем занимался сам и провел мучительные минуты у кассы, пока Джулиан сидел с багажом на скамейке. Потом мы мчались по перрону и настигли наш новый поезд каким-то немыслимым финишным рывком, вдобавок я от самой лестницы орал: «Подождите, пожалуйста, не уезжайте!»

Задыхаясь, в поту, мы все-таки попали на этот поезд, который был нашей самой последней возможностью. Нам удалось найти места у окна, мы упали и, бросив рюкзаки рядом, с облегчением вытянули ноги.

Беда нагрянула в образе небритого коренастого мужчины, который медленно подбирался к нам и оказался итальянским проводником. Насупившись, он изучал наши билеты, а когда он с вызывающей миной нам их вернул, Джулиан взорвался.

На плохом английском проводник объявил: ему очень жаль, но мы купили неправильные билеты. Однако – внимание! – он согласен решить эту маленькую проблему за еще одну небольшую доплату. Я смалодушничал бы, но Джулиан не вытерпел. Он отказался платить еще десять или пятнадцать евро и с презрением уставился на врага.

Это был человек лет пятидесяти и явно не в лучшем расположении духа, который не торопился возвращаться в свое купе, чтобы сыграть с коллегами в скат или что там еще его ожидало. Мы могли бы целую вечность с ним препираться, почему мы должны опять платить, хотя ни в чем не виноваты, и что мы вообще думаем о его родине и ее мафиозных структурах. Однако нам надо было как можно быстрее добраться до Рима и успеть на тот дешевый авиарейс, который я уже оплатил. Ради этого я с охотой заплатил бы все сам и расслабился. Но Джулиан обрушился на проводника с такой яростью, что тот на следующей станции вызвал карабинеров. Мне было страшно неудобно, к тому же рядом сидел еще один человек с той же конференции в Перудже. Но Джулиану публика вовсе не мешала, наоборот, ему это нравилось.

Итак, над нами теперь стояли проводник и двое полицейских с одинаково недовольным выражением на лицах. «Будьте добры, ваши документы», – сказала девушка-полицейский, которой было от силы лет двадцать.

Я полез в карман. Но Джулиан взвился: «Мы никому не будем показывать свои документы!»

Я протянул женщине удостоверение личности. Джулиан скрестил руки на груди и презрительно фыркнул.

Трое итальянцев стояли в нерешительности. Им явно хотелось вышвырнуть Джулиана, но никто не спешил делать первый шаг. Им пришлось бы схватить под руки этого небрежно развалившегося австралийца и вытащить его из поезда. Но никто из троих не решался.

Джулиан полагал, что необходимо преподать урок проводнику. С человеком в форме в принципе нельзя сразу соглашаться. И вообще, мол, он не прощает, когда с ним неуважительно обращаются. Уважение, уважение, уважение – повторял он постоянно. Но в данном случае толку было немного, потому что итальянец, очевидно, вообще не понимал его английских слов.
Мне все надоело, я хотел с этим покончить и не собирался платить еще 700 евро за два новых авиабилета. Я воспользовался патовой ситуацией, которая вдруг возникла между нами пятью, и сам заплатил проводнику. Всю оставшуюся дорогу мне пришлось терпеть дурное настроение Джулиана и его поучения. Но для меня стремление сделать WikiLeaks неотъемлемой частью своей жизни было гораздо важнее раздумий о том, не слишком ли много я Джулиану позволяю.
В 2009 году я давал видеоинтервью для «Цайт Онлайн», где меня в числе прочего спрашивали о личных мотивах вступления в WL. Джулиан был очень недоволен и обозвал это медийной проституцией. «Слишком много личного», – упрекнул он. Мол, у нас так много работы, что стыдно тратить время на длинные интервью. Впредь я старался держаться как можно незаметнее, но это не всегда получалось.

На конференции в Перудже я давал интервью молодой журналистке из Лондонского университета Аннабель Саймингтон для американского журнала «Вайрд». Она предложила познакомить нас с Сеймуром Хершем, американским журналистом, раскрывшим, к примеру, массовое убийство во вьетнамской общине Сонгми. Мы вместе пошли есть пиццу, и Херш рассказывал увлекательные истории о том времени, когда он был военным репортером. В отличие от многих якобы знаменитых журналистов, он оказался очень забавным собеседником и совсем не высокомерным.

Во время моего интервью с Аннабель Джулиан постоянно бросал на меня недобрые взгляды. Ему даже показалось, будто я назвался одним из основателей WikiLeaks. Для него был чрезвычайно важен тот факт, что он – единственный основатель.

Но я никогда не ставил это под сомнение.
Позже Джулиан упрекал меня в том, что я будто бы веду борьбу за власть. Он ошибался. Меня не интересует власть, и я только рад от нее отказаться, если того требуют интересы дела. Да и зачем мне взваливать на себя всю ответственность, когда вместе гораздо удобнее? Я – не волк-одиночка, как Джулиан. Я люблю работать в команде. И готов признать, что другие умеют делать какие-то вещи лучше меня. И таких вещей – огромное множество.

WikiLeaks и деньги

Успешные утечки, о которых подробно рассказывали СМИ, сразу же давали о себе знать на наших счетах. Уже в 2008 году существовало три счета для пожертвований на PayPal. После утечки по «Юлиусу Бэру» на основной счет 1 марта 2008 года поступило 1900 евро, 3 марта там было уже 3700 евро, а к 11 марта набралось 5000 евро. В июне 2009 года единственный активный счет на PayPal был заморожен: на него можно было перечислять деньги, но снимать мы ничего не могли.

Мы не заглядывали туда несколько месяцев, и только письмо от PayPal о блокировании счета напомнило нам о нем.

«Держись крепко, – написал мне Джулиан в августе 2009-го. – Там лежат почти 35 тысяч долларов».

Я решил во что бы то ни стало разморозить счет. Джулиан же считал это не особенно важным делом. И вообще не понимал, зачем из-за этого сейчас волноваться.

PayPal требовал от нас некий документ. Мы зарегистрировались там как некоммерческая организация, хотя официально у нас этого статуса не было. На американском бюрократическом сленге это называется «501С3».

Когда я задал вопрос Гуглу, оказалось, что мы далеко не первая общественная организация, которая сталкивается с данной проблемой. PayPal регулярно осложняет жизнь своим клиентам. Тогда мы зарегистрировались как предприятие. Пришлось заплатить, но зато мы избавились от утомительных административных затрат. Немыслимо, сколько времени из собственной жизни надо потратить на то, чтобы поменять в договоре с PayPal всего одну запятую.

Я раз тридцать звонил на их «горячую линию», писал имейлы и в конце концов пришел к выводу: PayPal – это не компания с живыми работниками, а машина. Хотя иногда, после долгого ожидания на линии, мне удавалось поговорить с живым человеком. Однако индийские субподрядчики, или кто еще этим занимался, лишь советовали мне воспользоваться услугами онлайн-системы поддержки.

По-моему, сотрудники PayPal столь же беспомощны перед собственным программным обеспечением, как и клиенты этой платежной системы. Искусство правильно заполнять все поля формуляров по-прежнему является для меня тайной за семью печатями.

После того как мы переделали наш счет в счет, приносящий прибыль, и согласились платить пошлину, система в награду ненадолго заработала. Она впустила нас на один день. А потом все безумие повторилось: вновь не хватало каких-то данных, вновь я не мог понять, куда их вносить, и боролся с онлайн-поддержкой.

Из-за этих сбоев появились новые проблемы, потому что оказались затронуты не только мы. В то время все наши счета вели по нашему поручению разные добровольцы. Например, этот несчастный заблокированный счет PayPal зарегистрировал для нас некий американский журналист. Ему было лет пятьдесят, он жил где-то на Среднем Западе и работал в местной газете. Уже несколько месяцев он предлагал нам свою помощь. Он не стремился заниматься нашими финансами, поэтому мы дали ему именно эту работу. Мы тогда руководствовались нехитрой логикой: если кандидат не интересуется нашими счетами, то он прекрасно подходит для того, чтобы ими управлять. Если кандидат не горит желанием влиять на общественное мнение, он подходит для управления нашим чатом. И так далее. Но задание оказалось непосильным для этого человека, и он никак не мог понять, что ему делать и где там проблема.

Тогда в сентябре 2009 года Джулиан вызвал на подмогу Няню. Она всегда приходила на помощь, когда надо было выполнить работу, которой Джулиан не мог или не хотел заниматься. Иногда она приезжала перед конференциями, чтобы написать для него речь. А позднее, когда я и другие сотрудники WikiLeaks вышли из проекта, именно эта женщина ездила по всему миру и вела переговоры между нами и Джулианом, убеждая нас не вредить проекту публичной критикой.

Няня – это давняя знакомая Джулиана, очень дружелюбная и энергичная сорокалетняя женщина. В глазах Джулиана у нее было одно неоспоримое достоинство: она никогда не хотела объявлять о своей связи с WL.

Но в данном случае она вконец замучила нашего американского помощника, хотя бы потому, что они находились в разных часовых поясах. Чтобы вести разговоры, одному из собеседников приходилось просыпаться среди ночи. Кроме того, бедняга был не в состоянии все опять пересказывать с самого начала.

В итоге нам помогла моя знакомая журналистка из «Нью-Йорк таймс». В предпоследнюю неделю сентября она направила служебный запрос в PayPal, почему они заблокировали счет проекта, который поддерживается «Нью-Йорк таймс». И, как по взмаху волшебной палочки, счет вскоре разморозили.

Вот тут-то и начались настоящие споры. Неожиданно у нас оказалось очень много денег. Однако у нас с Джулианом были совершенно разные представления о том, что с ними делать.

Я хотел первым делом купить железо, и не только потому, что это моя специальность, но и потому, что это было необходимо для нашей инфраструктуры. С таким высоким риском поломок и серьезными рисками безопасности противники могли бы легко вывести нас из строя. Пока все лежало на одном-единственном сервере, WL был очень уязвимым для взлома. Само по себе не так страшно, но главное – на том же сервере лежали все документы.

У Джулиана были иные планы. Он хотел основать собственные фирмы, чтобы обезопасить пожертвования. И уверял, что только расходы на юристов для регистрации в США составят около 15 тысяч долларов.

Джулиан завязал контакты с несколькими организациями, которые согласились стать нашими налоговыми спонсорами. Это были общественные организации, куда американские жертвователи могли перечислять деньги, чтобы сэкономить на налогах. Не знаю, с какими людьми в то время общался Джулиан и какие фильмы он смотрел, или даже скорее – какие документы с нашего сайта он прилежно изучал, но в речи его постоянно мелькали выражения «подставные компании», «международное право», «офшорные зоны». Я так и видел его, с надежным криптофоном, рука небрежно лежит на бедре, длинная белая челка, которая была у него тогда, зачесана с гелем назад.

«Алло, Токио, Нью-Йорк, Гонолулу? Да, будьте добры, трансфер в три миллиона на Виргинские острова. Да, благодарю, вы очень любезны. И пожалуйста, не забудьте уничтожить договоры по окончании операции. Лучше всего сожгите. А пепел соберите в кучку и проглотите, хорошо? Терпеть не могу крошек, знаете ли…»

Что за фантазии проносились в голове Джулиана – даже не представляю себе. Ему явно мерещилась неприступная организация, с международным сплетением фирм и нимбом неприкасаемости, которая жонглировала финансами и компаниями по всему миру и была непобедима. По сравнению с этим мои предложения звучали просто и приземленно – я считал, что нам нужны обычные практичные вещи.

Моя тогдашняя подружка достала нам криптофоны. При этом она одолжила нам изрядную сумму, и меня по сей день мучает совесть при воспоминании о том, как я все больше пренебрегал ею ради работы.

Через несколько месяцев в Исландии я вдруг случайно узнал, что Джулиан пытался продать один из этих дорогих аппаратов нашей знакомой – за 1200 евро. Но, во-первых, телефоны были не его, а во-вторых, он просил за них слишком большую сумму, причем у женщины таких денег точно не было. Тогда он просто подарил телефон одному семнадцатилетнему парню, желая привлечь его к работе на WikiLeaks. Джулиан бывал удивительно щедрым, а в следующий момент – страшно жадным.

Уже в апреле 2008 года мы открыли счета на Moneybookers, куда нам могли перечислять онлайн-пожертвования в основном американцы. Сколько туда пришло денег и что с ними стало, не знал никто из сотрудников. Джулиан отказывался нам всем об этом говорить.
Кроме того, он открыл в Moneybookers личный счет на свое имя. И туда вела прямая ссылка с нашей страницы о пожертвованиях. Джулиан не хотел говорить, для чего предназначен этот счет. Он был закрыт осенью 2010 года. Позднее Джулиан жаловался, что у WikiLeaks отобрали деньги. «Гардиан» цитировала имейл от Moneybookers к WikiLeaks от 13 августа 2010 года. Счет закрыт после проверки отделом безопасности Moneybookers, чтобы «соответствовать дальнейшим правительственным расследованиям». Счет действительно был заблокирован. Но перед этим с него были сняты все деньги.
Причем Джулиан был безразличен к деньгам как таковым. У него их обычно и не водилось, и за него всегда платили другие. В свое оправдание он говорил, например: если он станет снимать деньги в банкоматах, то можно проследить его передвижение и понять, в какой точке света он сейчас находится. Эти доводы вполне убеждали людей, плативших за Джулиана, кажется, даже когда он выступал на пресс-конференциях, которые транслировались из той самой точки света, где он находился. Ему всегда особенно охотно помогали женщины. Чего только они ему не покупали: одежду, зарядные устройства, мобильные телефоны, кофе, авиабилеты, шоколадки, сумки, шерстяные носки.

Джулиан не придавал значения всяким статусным предметам. Может, сейчас это изменилось, но когда мы вместе ездили по миру, у него не было ни часов, ни машины, ни фирменной одежды – его это не интересовало. Даже его компьютер – это был древний «Макинтош», такой белый iBook, почти музейный экземпляр. В лучшем случае он покупал себе новую флешку.

Но все-таки мы часто размышляли, как бы получить деньги для WikiLeaks. Одной из наших идей было зарабатывать напрямую на документах, на праве эксклюзивного доступа к материалам. Что-то вроде аукциона eBay. В сентябре 2008 года мы запустили пробный шар. Мы объявили на сайте и в пресс-релизах, что выставляем на аукцион электронную почту Фредди Бальсана, который писал речи для венесуэльского президента Уго Чавеса.
Наше заявление вызвало огромный резонанс в Южной Америке. Нельзя сказать, что нас забросали ставками, но разразилось много критики. Нас упрекали в том, что мы собираемся зарабатывать на наших информаторах, и в том, что материалы попадут таким образом к богатым СМИ. Но на самом деле мы даже не располагали тогда техническими средствами для проведения подобного аукциона.
Я попытался добыть для нас деньги у Фонда братьев Найт (Knight Foundation). Полностью он называется Фонд имени Джона С. Найта и Джеймса Л. Найта (John S. and James L. Knight Foundation) и поддерживает выдающиеся журналистские проекты; только в 2009 году он выделил более 105 миллионов долларов для различных СМИ. В конце 2008 года я в первый раз подал заявку на грант на два миллиона долларов, но ее отклонили в третьем или четвертом раунде многоступенчатого процесса рассмотрения заявок. Причем уже после приглашения во второй раунд Джулиан написал в нашей почтовой рассылке, что два миллиона практически у нас в кармане.

В 2009 году я сделал вторую попытку, теперь я просил полмиллиона. Написание заявки – дело очень трудоемкое, но Джулиан не стал помогать. Мы работали вместе с одной добровольной помощницей над этой заявкой две недели. Надо было ответить на восемь вопросов о мотивации и о внутренней структуре проекта. За день до сдачи вдруг объявился Джулиан, притащив за собой Няню. Она должна была за полдня написать заявку; мы к тому времени уже давно все закончили. Джулиан решил, пусть будет два запроса, тогда один точно проскочит. И они вдвоем еще рассказывали мне, как прекрасна их собственная заявка. Хотя именно моя прошла дальше: первый раунд, второй, третий – и вдруг мы оказались в финале. А письмо Джулиана и Няни было отсеяно уже на первом этапе.

Позднее Джулиан обвинял меня, будто я нечестно продвигал собственное имя. Но дело было не в том. Еще в 2008 году, когда я в последний день перед подачей сидел за письменным столом и смотрел в заполненный формуляр, то не понимал, как его подписывать и какие контактные имя и адрес указывать. Никакого офиса у нас и в помине не было. А Джулиан вообще не имел постоянного местожительства.

Время поджимало, и я решил, что не стоит волноваться из-за США и надо дать мои настоящие имя и адрес. Я подписался и отослал заявку.

В последующие дни я мечтал, как мы получим для WikiLeaks полмиллиона долларов и сколько на них всего купим. Перед сном я представлял себе самую совершенную технику для обеспечения безопасности: половину стойки в хорошо охлаждаемом вычислительном центре, с источником бесперебойного питания, с избыточным подключением к Сети, с терминальным сервером на случай каких-либо проблем. И это будут серверы последнего поколения, а не предпоследнего.

Раз начнешь мечтать – остановиться трудно. Я рисовал себе, как мы снимем офис и поручим людям конкретные задания. И сможем выплачивать себе зарплату. Я предпочел бы никогда больше не возвращаться на фирму, к совещаниям по вторникам и таблицам Excel, к моим секретным телефонным переговорам в складских помещениях на девятом этаже.

Рассмотрение заявок растянулось на несколько недель. Фонд затребовал новые документы, а затем хотел пригласить нас в Массачусетский технологический институт для финального этапа. Им надо было познакомиться с нами и с людьми из нашего консультативного совета.

Наш консультативный совет – это фантастическая конструкция, появившаяся на свет еще до моего прихода в WL. Из восьми перечисленных там людей лишь один человек открыто подтвердил, что он нас поддерживает, – Си-Джей Хинке, сетевой активист из Таиланда. С течением времени журналисты опросили каждого из указанных членов совета. Китайцы сразу опровергли свою причастность к проекту, на что Джулиан отреагировал: «Разумеется, им нельзя это публично признавать».

Бен Лори из фонда APS (Apache Software Foundation) многократно отрицал, что когда-либо нас консультировал. Австралийский журналист и режиссер Филип Адамс признал, что однажды согласился, но по состоянию здоровья ничего не мог делать.

Вполне понятно, что сотрудники Фонда братьев Найт хотели хоть раз поговорить с ядром нашей команды. Но было совершенно невозможно назначить время для общей телефонной конференции. Имейлы безостановочно летали туда и обратно, и в фонде, должно быть, решили, что мы ужасно высокомерные или крайне неорганизованные, – в принципе, и то и то было правдой. Я заверял фонд, что лично я соглашусь на любое время, которое они назначат. Мне хотелось показать, что нас в WikiLeaks заботит судьба нашей заявки. По этому поводу Джулиан написал мне злобный имейл, что вовсе не я – главный заявитель.

Потом он рассказывал другим, будто посредством этой заявки я сам стараюсь протолкнуться вперед. Боже мой! Лучше бы мы эту энергию потратили на то, чтобы вместе сделать убедительную презентацию. Нам отказали в гранте на самом последнем этапе.

Я искренне рассчитывал, что когда-нибудь мы будем получать от WikiLeaks зарплату. Цель заключалась в том, чтобы никому не приходилось зарабатывать на стороне. Это была серьезная проблема: нам требовалось гораздо больше людей. И гораздо больше времени. Но ничего не получалось, потому что параллельно с работой для WL почти все мы должны были еще зарабатывать себе на жизнь.

Я считал, что это проституция, когда не можешь заниматься той работой, которую считаешь по-настоящему нужной и осмысленной. Конечно, я понимал, что я не единственный, кто желает работать не там, где ему приходится.

В то время только один человек получал деньги в WikiLeaks – техник, который до сих пор там работает. Может, он потому и остался в проекте, что чувствует себя обязанным. Еще как-то мы заплатили одной журналистке около 600 евро за то, что она написала нам подробный анализ про банковские утечки. Решили, что кто-то должен провести серьезное исследование. В 2009 году 600 евро были для нас крупной суммой.

Так или иначе, моя собственная работа все сильнее действовала мне на нервы. Зачем я тратил свои силы на клиентов – какой смысл в том, что с конвейеров «Опеля» будет сходить еще больше машин или что стремительно возрастет сбыт какой-то компании? Мир от этого лучше не станет. Я всегда считал, что человек, владеющий определенным багажом знаний, должен применять их на благо общества. Поэтому каждая минута на работе казалась мне бесполезной тратой времени. Я старался выполнять свои обязанности с максимальной эффективностью. Это было нетрудно в большой компании, где сроки проектных фаз планировались с щедрым запасом. К тому же я справлялся с работой быстрее, чем многие другие.
По ночам я работал для WL, а днем занимался делами клиентов, и все чаще – из дома. Случалось, меня будил телефон в 11 утра, на проводе был какой-то важный клиент, о переговорах с которым я совсем забыл. Едва очнувшись от глубокого сна, я ковылял, чуть не поскальзываясь на разбросанных по полу секретных военных документах, и падал на кресло-мешок. А потом, разглядывая дыру на правом носке, рассказывал ведущему менеджеру мирового концерна, как чудесно мы оптимизируем работу их вычислительного центра. Затем опять переключался на разведсводки и документы о коррупции, которые должны были следующими появиться на нашем сайте. Качество моей работы от этого не страдало. Родители воспитывали меня ответственным человеком, а это так быстро не забывается.
В середине 2008 года меня направили на четыре недели в Москву. Я должен был организовать там вычислительный центр в офисном здании. На месте оказалось, что дело совсем вышло из-под контроля.

Я жил на северо-востоке около парка «Сокольники» в гостинице «Холидэй-Инн» и ежедневно добирался на метро до работы около 45 минут. Я был там единственным нерусским и потому вскоре стал для заказчика мальчиком на побегушках. Мне звонили с утра до ночи по любым вопросам, и я вкалывал целыми сутками. Вдобавок я должен был защищать от грязи и пыли оборудование стоимостью в миллион долларов. То рабочий вдруг шлифовал стены перед серверной комнатой, то протекал кондиционер с потолка.

Стройка имела кошмарный вид: рабочие, которые получали мизерную оплату, прятали строительный мусор и отходы в перекрытиях и в фальшполу. Они еще не успели закончить, а уже начались первые протечки в трубах отопления, потому что прямо по ним все бегали. Я был на ногах с утра до позднего вечера, у меня даже появились кровавые мозоли. После Москвы мои «Мартенсы» были полностью стоптаны. Город действовал мне на нервы.

Один раз я позволил себе отвлечься и встретиться со знакомым по школьной программе обмена – я жил у него, когда в двенадцатом классе впервые был в России. Владимир* изучал юриспруденцию. На вопрос, в чем сейчас заключается его работа, он ответил: «Оказывать услуги». У него было четыре подружки, и каждой он купил машину и квартиру. Но больше всего меня поразило, что в его машине лежало письмо начальника полиции: «Пожалуйста, не трогайте этого человека».

Я – вовсе не робкий пассажир, но когда Владимир* на скорости 100 км/ч выезжал на правый поворот или же просто создавал для себя новую полосу в полной уверенности, что ему все уступят место, а транспортный суд его все равно оправдает, – в такие моменты я покрепче вцеплялся в поручень над окном.

Из моего кабинета открывался вид на несколько гигантских строек. Молдавские рабочие как раз устанавливали новые рекорды. Слева росло самое высокое здание Европы, справа – второе по вышине здание в мире, если я правильно помню. Рабочие жили в контейнерных поселках, такие русские гетто, огражденные колючей проволокой. С начала строительства от несчастных случаев погибли более пятидесяти человек.

Это действительно позор, что за все прошедшие годы мы ни в одном документе не обращались к положению дел в этой стране. Во-первых, нам приходило слишком мало материала из России. И мы не знали языка. Можно что угодно говорить про нашего любимого врага, про США, но здесь, в Москве, проблемы били в глаза на каждом углу. В эти недели мне не хватало времени для WL. Хотя мне все-таки удалось встретиться с московскими представителями «Трансперенси Интернешнл» и дать интервью в зарубежном бюро телерадиокомпании ARD.

В это время в нашем немецком отделении прошла первая волна увольнений, и производственный совет разослал письмо всем сотрудникам, предлагая консультации в связи с этим. Довольно быстро пришел и следующий имейл, от руководства фирмы, где говорилось, что те пятнадцать минут, которые сотрудник проводит в производственном совете, не засчитываются как рабочее время. Полицейские замашки и назидательная мерзость подобного рода были в порядке вещей: то нас предупреждали, что 24 декабря – это все-таки рабочий день, хоть и укороченный, то нам напоминали, что ручки и ластики являются собственностью фирмы.

Я вкалываю по 16–18 часов в день, и потом меня обвиняют, будто я пытаюсь присвоить себе пятнадцать минут оплаченного рабочего времени. Тогда я сочинил ответ и разослал его всем немецким сотрудникам концерна. В качестве отправителя указал гендиректора, а в поле «копии» – весь руководящий состав. В письме я попросил начальство не судить по себе о трудовой сознательности других людей. И кроме того, пожелал производственному совету научиться проявлять чуть больше твердости. Я послал имейл через сетевой принтер. Я знал его IP-адрес, потому что он стоял в прихожей моего офиса в Рюссельсхайме.

Прошло совсем немного времени, и на моем компьютере открылось окошко чата – это была сотрудница из доверенного круга руководства. У них тут, мол, проблема, а я же хорошо разбираюсь в вопросах безопасности, не могу ли я помочь.

Я изобразил удивление: «Ну надо же!»

Я все добросовестно проверил и напомнил, что уже неоднократно говорил о проблемах безопасности сетевых принтеров.

«А можно ли вычислить отправителя?»

«К сожалению, нет, – ответил я. – К тому же у меня тут куча работы, извини».

Я мило попрощался и опять занялся моей русской стройкой.

Некоторые из моих коллег скоро всерьез возненавидели неведомого отправителя имейла. Они боялись, что авторами посчитают их самих и теперь уж точно уволят. Причем в штаны наделали именно те, кто раньше при малейшей возможности за глаза ругал начальников.
Я забавлялся, глядя, как начальство подключило к расследованию даже полицию и насколько неумело та действовала. Они с большими сложностями опечатали помещение и сняли отпечатки пальцев на всех принтерах и ксероксах. Затем демонтировали из этих приборов память и отправили все на экспертизу. Разумеется, там ничего не нашли.
В начале 2009 года стало ясно, что я уволюсь. Вообще-то меня ни за что бы не уволили. Но раз я предложил это добровольно, к тому же был молодым и несемейным, фирма не могла отказаться. В качестве компенсации я договорился о годовом окладе и ушел с работы 31 января 2009 года. Первым делом я купил из этих денег шесть новых ноутбуков и пару телефонов для WL.

Родители поначалу не могли понять, зачем я ушел, – отказываться от надежной работы и пенсии казалось им опасным. Но в общем и целом они меня всегда поддерживали. Особенно мама – она давно уже поняла, что я хочу делать то, что считаю полезным и разумным для общества, и что попытки меня переубедить возымеют только обратный эффект.
Я тогда рассчитывал, что в течение года нам удастся так организовать проект, чтобы мы получали небольшую зарплату. Поэтому мне мой поступок вовсе не казался авантюрным. Я чувствовал, что это хорошо и правильно.

Борьба с интернет-цензурой

В 2008 году мы начали публиковать цензурные списки различных систем, внедряемых во всем мире для блокировки доступа к определенным сайтам.

Первый список поступил из Таиланда. Злоупотребление в политических целях было в этом случае совершенно очевидным: режим централизованно использовал фильтры, дабы предотвратить распространение критики по отношению к королевскому дому. Кроме того, выявлялись и устранялись порнографические сайты.

Вскоре к нам стали поступать цензурные списки из демократических стран – из Норвегии, Финляндии, Дании, из Италии и Австралии, – где фильтры якобы служили для предотвращения распространения детской порнографии. Некоторые из этих систем были предназначены для добровольного пользования, то есть родители имели возможность устанавливать фильтры на своих компьютерах и на компьютерах своих детей. Начинание, несомненно, похвальное. Характер сомнительной цензуры оно приобретает тогда, когда законодательные органы пытаются в принудительном порядке внедрить эти фильтры в Сеть для всех пользователей.

Основным аргументом сторонников цензурных фильтров является то, что только таким образом можно эффективно бороться с детской порнографией в Сети. Это ложный аргумент, который впоследствии был неоднократно опровергнут.

Так, на основании наших утечек было установлено, что даже самый лучший фильтр не в состоянии правильно определить и трети сайтов, считающихся опасными. Процент погрешностей некоторых фильтров достигал 90 %. Особенно много ошибок обнаружилось в списке из Финляндии: лишь малый процент занесенных в него сайтов в действительности содержал детскую порнографию. Эта информация повлекла за собой волну политических протестов.

Кроме того, что системы эти были ненадежными, ими легко можно было злоупотреблять в политических целях, причем не только в странах, где царит диктатура и несправедливость, как в Китае и Таиланде. В Финляндии, например, от цензуры пострадал Матти Никки, известный блогер. После того как он опубликовал финский цензурный список, IP-адрес Никки тоже был в него занесен.

В австралийских цензурных списках обнаружились сайты стоматолога, противников аборта, а также гомосексуалистов и религиозных меньшинств.

Публикация нашей утечки по австралийским цензурным спискам совпала с периодом предвыборной кампании. В Австралии, как и в Германии, правительство стремилось к тому, чтобы в обязательном порядке установить цензурные фильтры в Сети для всех пользователей. Правительство отрицало, что опубликован именно тот документ, который лежал в основе законопроекта. По иронии судьбы, нам вскоре после этого подбросили новый список, очень напоминающий старый. Однако ответственные лица внесли некоторые поправки по пунктам, особо подверженным критике со стороны общественности.

В конце апреля 2009 года в Германии Урсула фон дер Лайен, занимавшая в тот момент пост министра по делам семьи, представила свой первый проект так называемого «Закона об ограничении доступа». Тогда даже Исследовательская служба федерального парламента выразила свои сомнения. Но мне кажется, что проект все равно приняли бы, если бы нам не удалось вовремя вызвать общественный интерес к этой теме.

Однако, как это нередко случается, не только и не столько само имя WikiLeaks завладело вниманием общественности. Нужен был человек, который бы эту тему подхватил и взялся отстаивать интересы дела. В данном случае нам чрезвычайно повезло, поскольку этим человеком стала Франциска Хайне.

Эта девушка из Берлина наткнулась на тему в одном из блогов и, недолго думая, написала петицию, которой суждено было стать одной из наиболее успешных интернет-петиций Федеративной Республики. Таким образом Франциска в течение нескольких дней прославилась, по крайней мере в кругах, интересующихся вопросом цензуры в политике и прессе. Значимые газеты и телевизионные каналы стремились взять у нее интервью. Когда бы я с ней ни встречался, у нее непрестанно звонил телефон, каждый обеденный перерыв использовался для пресс-конференций.

Я познакомился с Франциской по интернету. После того как она опубликовала свою петицию, я написал ей и предложил объединить наши усилия. Ее ответ был восторженным. Она завершила его словами: «Нам нужно встретиться».

Пару дней спустя я уже сидел в берлинском поезде. Франциска – очень открытый человек. Уже при нашей первой встрече мы вместе часами бродили по набережной реки Шпрее и разговаривали. У нее такой добродушный, игриво-сонный взгляд, с ней приятно общаться. Единственное, что меня тяготило, – это моя собственная тяжелая сумка. Я завел привычку в целях безопасности всегда носить с собой оба ноутбука и никогда не оставлять свои мобильные телефоны дома без присмотра.
Потом я проводил ее в «Клуб визионеров». Мы сидели на мостках у проточного канала, слушали электронную музыку и смотрели на воду. Потом к нам присоединились еще несколько блогеров и интернет-активистов. Франциска действительно загорелась нашей темой, причем не меньше меня самого.
Не знаю, нравилась ли ей вся эта суматоха вокруг ее личности. Она занималась всем этим помимо своей основной работы в должности руководителя проекта на телекоммуникационной фирме, что, несомненно, было утомительно. С моей точки зрения, она оптимально подходила на эту роль, поскольку до того не успела прославиться своей деятельностью в Сети, не преследовала никаких личных политических целей и не питала никаких амбиций, не стремилась использовать ситуацию в интересах собственной карьеры. А поскольку сама она не разбиралась досконально во многих технических вопросах, то попросила меня сопровождать ее на пресс-конференциях. Я с удовольствием ездил с ней, причем не только в качестве суфлера по ключевым словам и ходячей технической энциклопедии, но и потому, что таким образом завязывал контакты с людьми, принимающими политические решения. В 2009 году мы вместе с Франциской расклеивали плакаты для крупной антицензурной демонстрации под лозунгом «Свобода вместо страха» в Берлине, а потом встретились на HAR, крупной конференции хакеров в Нидерландах. В последнее время наше общение постепенно прекратилось. Думаю, она рада возможности снова полностью посвятить себя работе и личной жизни. Уже тогда многие занимались вопросами цензуры, но привлечь их к сотрудничеству оказалось на удивление сложно. Поскольку они раньше начали интересоваться этой темой, они вели себя так, как будто запатентовали ее. Зачастую речь шла уже не о деле как таковом, а о том, чье имя фигурирует в каких документах.

Франциску тогда пригласили на диспут с министром по делам семьи Урсулой фон дер Лайен. Вести диспут должен был журналист онлайн-версии газеты «Цайт» Кай Бирманн и редактор «Цайт» Генрих Вефинг. Франциска и на сей раз попросила меня сопровождать ее. Хотя журналисты не возражали против моего присутствия, они настояли на том, что все мои реплики будут приписаны Франциске.

Создалось такое впечатление, что мое присутствие раздражает обоих журналистов. Хотя мне тоже предложили стул и кофе, однако, когда говорила Франциска, оба ей добродушно кивали; они хотели знать, что заставило ее опубликовать петицию. Если же я пытался прояснить тот или иной технический вопрос, в большинстве случаев от меня отмахивались: «Ненужные подробности, слишком заумно».

Я задавался вопросом, как вообще можно понять суть дела, если не вдаваться в технические детали. Но журналистов больше интересовала личная история Франциски.

Обычно меня мало волнует авторизация цитат. В адрес Вефинга я упомянул, что считаю это раковой опухолью в организме немецкой журналистики. Высказывание, за которое меня любой другой журналист расцеловал бы. Но Вефинг объяснил мне, что это, наоборот, немецкая добродетель, без которой никто ни одному журналисту не дал бы интервью.

Задним числом я понимаю, что наше безоговорочное согласие на публикацию интервью в газете «Цайт» действительно было ошибкой. В то время как предоставленная нам печатная копия дебатов произвела на нас вполне достойное впечатление, тот же самый текст впоследствии был передан противной стороне, а пресс-атташе Урсулы фон дер Лайен без лишнего стеснения внес в него свои поправки. В результате напечатанный в газете текст оказался искаженным не в нашу пользу, что нас не на шутку возмутило.

Потом состоялась и личная встреча с министром. Офис Урсулы фон дер Лайен находится в сером бетонном здании на знаменитой площади Александерплац. Помещение для переговоров на верхнем этаже было размером в половину классной комнаты, в центре сдвинуто несколько столов, вокруг них стулья. Там, кроме самой госпожи министра, нас ждали еще несколько человек: Аннетте Нидерфранке, помощник генерального секретаря и глава Шестого отдела по вопросам детей и молодежи, с одной из сотрудниц, а также пресс-атташе Йенс Флосдорфф, с которым мы уже были знакомы по интервью газеты «Цайт». И еще там был один человек, появление которого стало для нас сюрпризом: Лиза*. Метр двадцать ростом. Девочка лет восьми.

Нас усадили за один из столов, а девочка с каштановыми кудряшками расположилась напротив. Она что-то калякала восковым карандашом на белой бумаге и была более или менее поглощена этим занятием.

Нам объяснили, что это Лиза*, дочь сотрудницы Аннетте Нидерфранке, что папа Лизы* в командировке, поэтому из школы девочка вынуждена была прийти к маме на работу. А поскольку в министерстве заняться Лизой* некому, она тут посидит с нами во время обсуждения темы детской порнографии.

«Ничего страшного, правда?» – спросила госпожа фон дер Лайен с улыбкой. И, хотя никто из нас никакого беспокойства по этому поводу не выражал, добавила, что Лиза* – девочка спокойная, что она только рисует забавные разноцветные картинки. Но в ее присутствии не следует ни в коем случае упоминать словосочетание на «д». Можно же обойтись без этого «ужасного выражения», сказала госпожа министр и тут же повторила: «Ужасное, ужасное выражение». Вид у нее при этом был чрезвычайно удрученный. «Мы же и так все знаем, о чем идет речь». Она еще раз многозначительно кивнула, оглядев всех присутствующих, и беседа началась.

Мы просидели за столом часа два. Все это время Урсула фон дер Лайен настойчиво твердила о «выражении на д», тогда как молодая сотрудница главы Шестого отдела беззастенчиво употребляла выражение «детская порнография». Она же, в конце концов, была мамой Лизы*. Даже мастеру комических ситуаций Лорио эта сцена не удалась бы столь безупречно. Наконец было объявлено, что уже поздно и Лизе* пора спать. Поэтому встреча на сем завершена.

«Спасибо, были рады вас видеть, вы сами найдете выход?»

Дискуссия от начала до конца велась в спокойном и вежливом тоне. Госпожа фон дер Лайен каждым своим словом и каждым жестом демонстрировала свое добродушие и свой покладистый характер. А мы старались не напугать Лизу*. Никто не мог стукнуть кулаком по столу и сказать: «Извините, но та чепуха, которую вы здесь планируете, никоим образом не поможет борьбе с педофилией!»

Может, это все задумывалось как какая-то особо мудрая пресс-стратегия, но мы восприняли ее как моральный шантаж и сожалели, что не сообразили прервать встречу в самом начале. По крайней мере, мы после этого стали лучше понимать, из каких побуждений действует Урсула фон дер Лайен. Она поведала нам, как неловко она себя чувствует, когда на международных конференциях ее спрашивают, почему Германия так мало внимания уделяет проблеме детской порнографии.

Таким было ее объяснение. Ну что же. У меня сложилось впечатление, что она стремилась что-то предпринять, чтобы продемонстрировать, что она что-то предпринимает. Что именно – вопрос второстепенный.

Несмотря ни на что, противостояние «Закону об ограничении доступа» стало одной из самых успешных политических операций за время моего пребывания в WL. Оно показало, как быстро можно нагнать политическое давление. Мы располагали фактами, Франциска взяла на себя роль активистки, и всего четыре недели спустя мы сидели за столом переговоров с ответственным министром Урсулой фон дер Лайен.
Из двух возможных путей политической активности этот мне гораздо больше по душе. Можно задним числом критиковать недостатки, как в случаях с «Толл Коллект» или немецким фармацевтическим концерном. А можно воздействовать на текущий процесс. Мы поняли, что необходимо преодолеть определенный барьер восприятия в прессе, чтобы чего-то добиться. И к сожалению, самый эффективный метод – это персонализировать проблему, придать ей определенный облик и индивидуальный характер.
На съезде хакеров HAR 2009 года мы попытались вынести тот политический энтузиазм, который ощущался в Германии, в более широкие массы. Нашей целью было зарождение политического движения для общего противостояния интернет-цензуре во всем мире.

Hacking at Random, сокращенно HAR, – это сборище свободных хакеров, нечто вроде Вудстока, огромный фестиваль, который проводится в разных уголках Голландии раз в четыре года. HAR – превосходное место для новых знакомств и новых идей. У нас с Джулианом были запланированы три доклада, включая дискуссию на тему цензуры.

Мы с подругой и один из наших техников за неделю до открытия фестиваля 13 августа выехали на большом белом «мерседесе-спринтер» в Вирхаутен. У нас в багажнике поместился огромный палаточный лагерь. Предмет особой гордости составлял голубой флаг с эмблемой WL, заказанный мной по интернету в одной текстильной фирме: на шестиметровой мачте развевалось почти двухметровое полотнище. Кроме того, у нас с собой были два шатра, моя портативная солярная установка, масса светильников и диско-шар. Плюс холодильник, гамаки, надувное кресло и матрас.

Съезд проходил на огромной территории, состоящей из полян среди небольшого леска, которая обычно служила кемпингом для семейного отдыха. Мы помогли подвести электричество, подключить интернет, установить палатки для семинаров, проложить километры кабеля и стекловолокна и протянуть провода по макушкам деревьев, чтобы они не путались под ногами. Для пятидневной конференции был построен целый палаточный городок со всем необходимым, включая подключение к интернету в 10 гигабит, которое в последующие дни должно было переместить большую часть потока информации в европейской Сети в направлении города Вирхаутен.

В подобных мероприятиях мне больше всего нравятся приготовления. Я был счастлив в кои-то веки подышать свежим воздухом и пообщаться с реальными людьми.

Погода стояла изумительная. Только один раз ночью разразилась небольшая гроза, причем дождевая вода просочилась в батареи, к которым была подключена солярная установка. В результате случилось короткое замыкание, чуть не вызвавшее пожар. Однако заметили мы это только на следующее утро.

Джулиан присоединился к нам за два дня до семинара. Он установил свою палатку в самом отдаленном уголке, а потом слонялся по лагерю. Особого желания нам помогать у него не было.

Практически у всех участников съезда были радиотелефоны, которые сообщались между собой по отдельной сети. Таким образом каждый из участников мог связаться с кем угодно на территории лагеря, например, если потерял друга в толпе. Разумеется, позвонить можно было и в любую точку мира.

Для радиотелефонов можно было забронировать четырехзначный пароль. В качестве пароля я выбрал слово «LEAK». Для Джулиана я забронировал «6639», т. е. «MNDX» – Mendax, его старое прозвище в среде хакеров. Похоже, он был этим страшно доволен. Я вспомнил семинар, который мы проводили в Берлине в 2008 году. Кто-то из слушателей узнал Джулиана и громко крикнул: «Эй, Мендакс!» По лицу Джулиана было видно, как ему это приятно. На конгрессе в декабре 2007 года в Берлине, где мы встретились впервые, он, вероятно, был самым крутым хакером – и вел себя соответственно. Мне кажется, он был несколько разочарован тем, что на съезде очень мало кто его узнавал.

На фестивале HAR я ни разу не слышал, чтобы звонил его телефон. Он его и не подзаряжал и вообще не проявлял к нему особого интереса.

Наряду с многочисленными мероприятиями на территории HAR постоянно где-то что-то праздновали. Наша палатка с диско-шаром и музыкой по вечерам привлекала народ. Набиралось до двадцати человек, хотя бы потому, что мы были так превосходно оснащены. Моя девушка на съезд HAR приехала отдохнуть, она просто рада была побыть со мной несколько дней подряд. Она качалась в гамаке или красила ногти на ногах во все цвета радуги. Кроме того, она собирала деньги на закупку продуктов и помогала готовить. Все прекрасно к ней относились.

Еще больше я осчастливил поездкой на фестиваль нашего техника. Он наслаждался природой, заводил новые знакомства и ни о чем не беспокоился. Я тогда подумал, что хорошо бы нам почаще вчетвером куда-нибудь выезжать, ведь так приятно любоваться деревьями, вместо того чтобы, как обычно, таращиться на экран компьютера.
Марвина Минского, эксперта в области искусственного разума, который одним из первых выдвинул идею, что в скором будущем компьютер можно будет посредством кабеля подключать напрямую к мозгу, кто-то из журналистов однажды спросил, когда мы окончательно перекочуем в виртуальный мир. Он ответил приблизительно так: «Пока мы после двухчасового просмотра самых замечательных трехмерных изображений в компьютере все еще смотрим в окно, видим дерево и восхищаемся его филигранностью и красотой, этого точно не произойдет».
Джулиану пришло в голову, что он должен подготовить новую речь, но обсуждать ее со мной он не пожелал, хотя мы всегда вместе проводили семинары. Вместо этого он уехал в гостиницу. Так ему проще будет подготовиться, и, кроме того, он хотел бы тщательно проработать речь вместе с одной знакомой, сообщил он мне.

С одной стороны, я был доволен, что он приехал за два дня, а не за две минуты до начала семинара, как это уже неоднократно случалось. С другой стороны, мне хотелось все предварительно с ним согласовать. Эти сценические экспромты в стиле харакири действовали мне на нервы. На сегодняшний день я часто иду на встречи без всякой подготовки. Все вопросы по теме я знаю наизусть. Я стал смотреть на это намного проще. После лекций мне нередко говорят, что мои слова воспринимаются и усваиваются очень легко, потому что рассказываю я живо и свободно. Этим я обязан Джулиану. Со времен наших совместных выступлений я перестал беспокоиться о том, что что-нибудь пойдет не так, что проектор загорится или сцена развалится.

Иногда мы брали сцену штурмом. Если организаторы не предоставляли нам времени на отдельное выступление, а мы считали, что являемся неотъемлемой частью программы, мы без приглашения выбегали на сцену. В качестве примера можно привести июнь 2008 года, когда мы были на конференции Global Voices Summit в Будапеште. Global Voices – это всемирная сеть блогеров, которые переводят любительскую журналистику и блоги на все языки мира, распространяют и защищают от цензуры. На этой конференции мы надеялись завести новые знакомства, которые смогли бы посодействовать нам в распространении наших разоблачительных файлов. С этой целью мы создали свой отдельный пункт программы, заранее распространили листовки и в конце официальной части просто выскочили на сцену.
После конференции к Джулиану обратился сотрудник института «Открытое общество» Джорджа Сороса. Он спросил, откуда мы берем средства для WL, и намекнул, что институт всегда готов оказать помощь таким проектам, как наш. По словам Джулиана, он попросил составить перечень наших пожеланий, причем велел «не мелочиться». Насколько я знаю, это ничем не кончилось.
На съезде HAR мы делали три доклада. Что касается интернет-цензуры, то мы надеялись вызвать к жизни новое международное движение. Я вел диспут на эту тему. Со мной на подиуме сидели Джулиан и Роп Гонггрийп, голландский интернет-активист, который впоследствии оказал нам помощь в публикации видеоматериала «Сопутствующее убийство», а также Франциска, представитель ассоциации защиты информации FoeBuD из Билефельда и одна бывшая сотрудница и разоблачительница МИ-6 из Великобритании.

Теоретически все были одного мнения: во всем мире политики издают все новые цензурные законы, а люди пытаются с этим бороться. Имеет смысл объединиться и продолжать борьбу централизованно. После этого мероприятия к нам подошли многие слушатели, желавшие принять участие в нашем проекте. Мы составили список адресов для рассылки, который должен был лечь в основу глобального общественного движения.

На этом все и закончилось. Возможно, из-за отсутствия вожака, человека, который полностью посвятил бы себя делу и увлек за собой остальных. О том, что во главе каждого движения обязательно должен стоять идеалист, я знал не хуже других.

Помимо основания глобального антицензурного движения, в связи со съездом HAR я взял на себя еще одну сложную миссию – наверное, самую сложную в своей жизни. Я заказал футболки с эмблемой WL. Я выбрал белые футболки, поскольку решил, что на них наша эмблема будет смотреться лучше всего, и поскольку мы на этом сэкономили несколько центов за штуку. Это было ошибкой. Кому нужны белые футболки? Особенно в среде, где черные футболки практически стали дресс-кодом. Я и сам бы ни за что не надел белую.

Я заказал 250 штук – четыре большие коробки. Распакованные и уложенные в штабель, они достигали трех метров в высоту. От этого чудовищного штабеля мне предстояло каким-то образом избавиться. Сегодня их в качестве сувениров наверняка можно было бы продать за десятикратную цену, а тогда они никого не интересовали.

Мне приходилось практически насильно останавливать всех проходящих мимо нашего стенда, чтобы выпросить у них 5 евро за футболку. К сожалению, мои коллеги справлялись с этой задачей ничуть не лучше меня. Если бы нам пришлось зарабатывать на жизнь торговлей, мы бы умерли с голоду. Моя девушка была слишком честной, чтобы без угрызений совести всучить кому-то уродливую футболку. А Джулиан предпочитал вести с потенциальными покупателями глубокомысленные беседы о проблемах мирового значения. Он долго и много разглагольствовал или затевал с кем-нибудь спор. Про футболки уже никто и не вспоминал.
Мне едва удалось избежать убытков. WL-мерчандайзинг наверняка не смог бы спасти нас от финансового кризиса.
Спустя некоторое время нас наградили – вручили нам приз деятелей искусств. Учредителем был фестиваль Ars Electronica, который ежегодно проходит в городе Линц. С моей точки зрения это была абсолютная чушь. А началось все очень забавно.

По идее для получения награды на этом медиафестивале нужно пройти отборочный конкурс, в котором каждый год принимают участие несколько тысяч деятелей искусств. Мы на эту тему никогда не задумывались.

Нам пришло сообщение от организаторов. Сначала они прислали нам кое-какую информацию относительно призов. Мы их сообщения удалили. Искусство нас абсолютно не интересовало. Чего хотели от нас эти люди? Но сообщения продолжали поступать. В итоге нас спросили, не желаем ли мы принять участие в конкурсе. Неужели они собирались вручить нам приз? Нам вся эта процедура показалась подозрительной. С другой стороны, от этой интеллектуально-богемной технологически продвинутой публики можно было ожидать чего угодно. Мы ознакомились с описаниями работ, награжденных в предыдущие годы, что нас еще больше озадачило. Все это скорее напоминало цитаты из выступлений Хельге Шнайдера или статьи из сатирического журнала «Титаник», но совершенно очевидно шуткой не было. Социальные вопросы прежних лауреатов занимали мало. Какое отношение ко всему этому имел WikiLeaks?

Но раз уж кураторы медиафестиваля Ars Electronica так настойчиво нас уговаривали, я отправил в Линц парочку страниц с общей информацией о WL. И вот – сюрприз! – мы получили приглашение в Австрию на церемонию награждения 4 сентября 2009 года.

Поскольку оплатили нам всего один номер в гостинице, мне и Джулиану пришлось делить двуспальную кровать. По сравнению с нашими обычными ночлежками, гостиница «Вольфингер» показалась нам отелем «Ритц». Она была по-австрийски прелестной и к тому же шикарной. Меня охватывало непреодолимое желание разуться, как только я ступал на благородный паркет, которым был выложен пол нашего номера. Или, час от часу не легче, мной даже овладевала потребность немного прибраться, прежде чем покинуть номер. Как бы то ни было, если мы с Джулианом находились в помещении дольше пяти минут, оно начинало выглядеть так, будто здесь взорвался чемодан с одеждой, а сверху кто-то разложил телефоны и протянул провода. Но я утешался мыслью, что и другие деятели искусства в этом отношении, скорее всего, мало чем от нас отличались.

Мы лелеяли надежду познакомиться с парочкой богатеньких меценатов и наладить с ними связь, чтобы вытянуть из них побольше денег. Мы жили довольно скромно. Выпадающий из корпуса аккумулятор своего ноутбука я замотал клейкой лентой. Джулиану не помешала бы новая обувь, чтобы он стал похож на человека. И все-таки мы сделали все возможное, чтобы произвести благоприятное впечатление на людей искусства. На мне были очень приличные черные кожаные ботинки. Джулиан натянул черное приталенное пальто, слегка узковатое и, кажется, женского покроя. Хотя он и напоминал в нем Фантомиаса [3] перед взлетом, зато выглядел вполне богемно.

Джулиана я потерял из виду еще до награждения, которое проводилось в концертном зале «Брукнерхаус». Может быть, он пошел прогуляться по набережной или вернулся в гостиницу, потому что обстановка была ему не по душе.

Он ничего не потерял. По-моему, призы раздавали за совершенно бессмысленные проекты, а в конце ведущий даже не удосужился назвать нас, занявших второе место, по имени. Хотя огромный зал, где проходило торжество, был битком набит господами во фраках и дамами в вечерних платьях, а в одном из передних рядов сидели все двадцать спонсоров вперемешку с людьми искусства в чересчур броских нарядах, для нас вся эта процедура оказалась совершенно бесполезной, поскольку никто так и не узнал, кто мы такие. В общем, не сбылась мечта о крупных купюрах, подброшенных богатенькими благодетелями. Сама выставка тоже мне не понравилась. Тем не менее я приобрел часы, работающие на биоэнергии от комнатного растения. Это был единственный проект, от которого я получил удовольствие. А в остальном меня окружали самовлюбленные люди, обсуждающие свои банальные идеи и восхваляющие самих себя.

В подвале прошла наша презентация с показом фотографий и с демонстрационными стендами. Я тайком сконфигурировал установленные там интернет-терминалы так, чтобы браузер обеспечивал доступ только к сайту WikiLeaks. Но даже этого никто не заметил.

На следующий день я решил уехать раньше времени, потому что весь этот балаган действовал мне на нервы. Джулиан остался до понедельника. Обладателям второго места предоставлялась еще одна возможность рассказать о своих проектах и завязать новые знакомства.

К полудню была организована пресс-конференция в том же зале, но со значительно поредевшей аудиторией. Каждому награжденному отвели на выступление пять минут. Организаторы допустили грубую ошибку, позволив Джулиану выступить первым.

– В аудитории есть представители прессы? – поинтересовался он.

Отозвалась приблизительно половина присутствующих.

– Какая удача, – объявил Джулиан. – А то я уж боялся, что меня опять заперли здесь с толпой лохов от искусства.
Половина аудитории засмеялась, причем – совершенно случайно – примерно та же половина, которая только что откликнулась. Джулиан тут же взялся за дело, объяснил развеселившимся журналистам и обиженным артистам, как устроен мир вообще и WikiLeaks в частности, и лишь сорок пять минут спустя завершил свое выступление.

Свободная гавань для СМИ

Летом 2009 года всемирный банковский кризис все еще был в полном разгаре. Нам кто-то подбросил материал, касающийся банка «Кёйптинг», самого крупного на тот момент банка Исландии. Мы опубликовали его 1 августа 2009 года.

Из документа было очевидно, что деловые партнеры и приближенные руководителей банка получили кредиты на чрезвычайно выгодных условиях, причем совсем незадолго до того, как банк обанкротился. Пресса писала о «разграблении банка владельцами». Бенефициары разжились огромными суммами, в отдельных случаях – десятками миллионов, не предъявив при этом банку практически никаких гарантий. Это привело к массовым протестам со стороны населения Исландии. В Англии и в Нидерландах, где проживали многие из должников, возмущению не было предела. Исландцы поняли, что мошенничество носит систематический характер: им на протяжении нескольких поколений придется расплачиваться за банкротство своего государства и социальных фондов, в то время как банкиры успели набить себе карманы.

Некоторое время спустя к нам обратилась группа исландцев. Одним из них был студент Герберт Снорассон. Он вместе со своей университетской группой, ведущей кампанию за открытый интернет, планировал конференцию на тему «Цифровая свобода» и пригласил нас принять в ней участие. Я сразу же согласился. Джулиан колебался.

Он нередко принимал решения в последнюю минуту. Я тем временем уже успел обо всем договориться и все организовать. Возможно, на этот раз его убедило мое замечание о том, что по статистике в Исландии живут самые красивые женщины. Я это где-то вычитал.

Я с радостью поехал с ним на конференцию. Нам вместе всегда было весело. Единственным фактором, который меня все больше раздражал, была его манера держаться. Он вечно строил из себя начальника. Например, когда мы вместе с кем-то встречались, он спешил первым пожать руку. «Меня зовут Джулиан Ассанж, а это мой коллега». Я бы никогда себя так не повел, мне бы и в голову не пришло представить Джулиана как «своего коллегу».

В ноябре мы отправились в Исландию. Я летел из Берлина, а Джулиан откуда-то еще. Я забронировал нам комнату в пансионе «Бальдурсбра», уютной и непритязательной маленькой гостинице в центре Рейкьявика, хозяйкой которой была француженка. Нас с Джулианом поселили в угловой комнате на третьем этаже.

Прибыв на место, я сразу же отправился в город на поиски ресторана. В ресторане я встретился с Гербертом, который привел с собой университетского приятеля по имени Смари. Названия ресторана я не помню, но помню, какой превосходный рыбный суп мне там подали. Кроме того, в Исландии везде продается солодовое пиво, причем отменного качества. Мне эта страна сразу пришлась по душе.

С Гербертом я познакомился еще в нашем чате. Он появился сразу после публикации утечки по банку «Кёйптинг» и вскоре взял на себя обязанность отвечать на вопросы новичков. Герберт – очень внимательный, приятный в общении парень с изумительным чувством юмора. Ему около двадцати пяти, он носит бакенбарды, которые имеют обыкновение быстро разрастаться, и изучает историю и русский язык в Рейкьявикском университете. Одна из его любимых цитат – это высказывание «Собственность есть воровство!», принадлежащее Пьеру Жозефу Прудону, французскому экономисту и анархисту xix века. А о себе он говорит словами немецкого анархо-синдикалиста Рудольфа Роккера: «Я стал анархистом не потому, что считаю анархизм конечной целью, а потому, что никакой конечной цели вообще не существует».

Герберт был хорошо знаком с мировыми классиками анархизма, которых и я внес в неофициальный список своей любимой литературы, и мне было невыразимо приятно так далеко от дома встретить близкого по духу человека. Книгу Пьера Жозефа Прудона «Что такое собственность?» я считаю самым важным из когда-либо написанных произведений. В Исландию я захватил с собой новое издание Прудона, в котором опубликованы его до сих пор неизвестные письма. Кроме того, с Рождества ждали своей очереди «Блэкуотер» Джереми Скейхилла, «Корпоративные воины» П. У. Сингера и «Революция» Густава Ландауэра. В Исландии я намеревался немного сократить этот список. С Гербертом я мог часами вести философские беседы. Будучи историком, он знал многие вещи, о которых я, компьютерщик, не имел ни малейшего представления, а он в свою очередь пришел в восторг от нового издания Прудона, которое я ему показал.

Со Смари я встретился впервые. Он был с факультета информатики и вместе с Гербертом занимался организацией конференции. К сожалению, он несколько рассеян и легкомыслен, но зато очень начитан и активно участвует во многих социальных проектах. У этого полуирландца с взъерошенными светлыми волосами необычайно звучное имя: Смари Маккарти. Смари по-исландски значит «клевер» – родители позволили себе небольшую шутку. Но он относится к этому с юмором, как, впрочем, и ко всему остальному.

Мы так увлеклись беседой, что владельцы ресторана подошли к нам и намекнули, что хотели бы наконец закрыть заведение. Джулиан прилетел последним рейсом и присоединился к нам уже в пансионе. В тот вечер мы обсуждали идею превратить Исландию в свободную гавань для СМИ.
В сущности, мы приехали в Исландию ради конференции, но слухи о нашем прибытии очень быстро расползлись по маленькой стране. Мы стали там кем-то вроде народных героев, после того как разоблачили махинации банка «Кёйптинг». Исландский телевизионный канал RUV планировал поведать о нас в вечернем выпуске новостей 1 августа в 20:00, но за пять минут до начала передачи на студию пришел судебный запрет, и репортаж пришлось отменить. Редакция не дала заткнуть себе рот и показала адрес нашего сайта в интернете, где зрители могли ознакомиться с опубликованными документами.
На следующий день мы получили приглашение от самого известного телеведущего Исландии Эгилля Хельгасона. Он хотел, чтобы мы приняли участие в его воскресном ток-шоу. Через некоторое время мы встретились с ним в городе для предварительной беседы. Мы рассказали ему о своем замысле – превратить Исландию в государство с самыми прогрессивными в мире законами в отношении средств массовой информации и объявить об этом в его шоу.

Если быть откровенным, то идея эта не новая и принадлежит она не нам, а скорее авторам научно-фантастических романов. Другим ее источником, который мы очень тщательно изучили, является книга Нила Стивенсона «Криптономикон». В этом историческом романе, изданном в 1999 году, речь идет о вскрытии шифровальной системы вермахта, нацистском золоте и секретных военных операциях. Во всем этом центральную роль играет создание информационного порта: вымышленный азиатский остров Кинакута должен быть преобразован в территорию, где телекоммуникации не подлежат контролю ни одной инстанции в мире.

Эта книга наряду с произведениями Солженицына была для Джулиана ключевым литературным произведением. Он даже перенял оттуда несколько формулировок, как, например, «хонинговать» – понятие, заимствованное из области инженерных наук, описывающее процесс, при котором якобы объективное высказывание уточняется и выверяется до достижения желаемого результата. Когда Джулиан был не совсем доволен какой-либо формулировкой, он говорил о ее «хонинговании», то есть о том, что она должна быть отточена и отполирована, как кусок металла.
Кроме того, он сменил свою старую хакерскую кличку Mendax на Proff, возможно, в честь «Профа» из этой книги. Проф в «Криптономиконе» был создан по образу и подобию реального человека, а именно британского математика Алана Тьюринга. В среде компьютерщиков Тьюринг считается одним из величайших мыслителей xix века. Он написал программу для одного из первых калькуляторов и расшифровал фашистскую секретную систему кодов.
Наш замысел свободной гавани для СМИ предполагал, что, подобно офшорным островам, где действуют особенно благоприятные для банков законы, Исландия станет офшорным островом для обмена информацией, с законами, особенно благоприятными для СМИ и информационных агентств. Во многих странах мира нет настоящей свободы печати. Даже в демократических странах редакции нередко подвергаются угрозам и судебному преследованию, и, кроме того, их принуждают называть свои источники. Средства информации и провайдеры смогли бы перенести свои центральные офисы в Исландию, хотя бы виртуально, и пользоваться защитой прогрессивного законодательства.

Исландия в тот момент как раз находилась в процессе глобального расширения своих информационных центров, пыталась охватить весь мир своими щупальцами в виде толстых подводных кабелей. Термальные электростанции производили достаточно «зеленой» энергии. Поскольку в прошлом нами уже было воплощено в жизнь множество идей, изначально казавшихся фантастикой, мы решили, что и проект свободной гавани, возможно, тоже удастся пробить. Почему бы и нет?

Эгилль Хельгасон замер, даже не донеся чашку с кофе до рта, когда Джулиан рассказал ему о нашей идее. Я увидел, как заблестели его глаза. Стало ясно, что мы сможем представить свой проект в его воскресном шоу.
На обратном пути в гостиницу, в наш маленький номер с эркером, занавесками в цветочек, бежевым пластмассовым мусорным ведерком и удобствами в коридоре, мы обменялись еще несколькими фразами о нашем грандиозном плане. Мы были полны уверенности в себе: теперь мы немного поконтролируем исландскую политику. Неужели нам не под силу вытащить этот маленький симпатичный островок из кризиса? Смешно даже спрашивать. Мы были готовы к очередному приключению.
В то воскресенье за нами в пансион прислали шофера, который отвез нас в студию – она находится за городом, на возвышенности. Мы приближались к ней медленными витками. Я смотрел в окно. Заснеженный пейзаж, сильный ветер. Из-за белых хлопьев, мелькающих перед ветровым стеклом, казалось, будто мы стоим на месте. Рейкьявик – своеобразный город, одновременно сказочно привлекательный и неприветливый. Я бы целую вечность вот так и ехал в машине. Вероятно, здесь было не холоднее, чем в Германии, но мир за окном автомобиля представлялся мне Антарктидой. Солнце только один раз выползло из-за горизонта, посветило пару жалких часов и опять обессиленно удалилось из поля зрения. Я с самого утра был какой-то вялый, сонный, и за целый день мне так и не удалось до конца проснуться. Хотя я с первого взгляда полюбил Исландию, мне следовало еще тогда догадаться, что нам эта страна принесет не только хорошее. Пожалуй, я даже должен был заранее предвидеть, что мы поссоримся с Джулианом, если вернемся сюда на более продолжительный срок.

Я заметил, что между нами что-то разладилось, и это меня все сильнее беспокоило. Джулиан с преувеличенным раздражением реагировал на все, что бы я ни сказал. Иногда он вообще не считал нужным мне отвечать, делал вид, что меня нет, или исправлял каждую мою формулировку с этакой назидательной педантичностью, которая приводила меня в бешенство. Английский для него родной язык – конечно, Джулиан изъяснялся на нем лучше меня. В конце концов, мне же постоянно приходилось общаться и даже давать интервью на иностранном языке. Но проблема заключалась совсем не в этом. Мы цапались из-за всякой ерунды, чтобы избежать обсуждения основного конфликта.

И с моими глазами что-то было не так, веки казались необычайно тяжелыми, и я искал во взглядах собеседников ответ на вопрос, все ли со мной в порядке. Каждый день я по снежным заносам плелся в супермаркет за свежим апельсиновым соком, который якобы помогает от солнечной недостаточности. На бутылке был изображен аппетитный сияющий оранжевый шар, немного напоминающий такое желанное солнце. Раз уж увидеть его нельзя, приходилось его пить.

Ток-шоу тем не менее прошло чрезвычайно успешно. Белокурый Хельгасон задавал нужные вопросы, и в конце беседы о WL и банке «Кёйптинг» нам удалось поделиться со зрителями своей идеей свободной гавани для СМИ. После этого выступления о нас знал весь остров.

С нами здоровались на улице, нас обнимали незнакомые люди в супермаркете, нас приглашали в бары и угощали шнапсом. Это было невероятно, мы стали звездами. Мне это до того понравилось, что даже стало стыдно. Немного побыть героем так приятно! Я бы покривил душой, если бы вздумал это отрицать. В начале нашей деятельности мы так долго и отчаянно искали способов рекламы для WL. Журналисты по нескольку недель не отвечали на мои звонки. Мы организовывали лекции, на которые приходила горстка людей. Нас нередко называли шпионами, доносчиками и преступниками. Впервые наша работа получила признание, и мне это грело душу, а вот на Джулиане никак не отразилось. Казалось, слава для него – нечто само собой разумеющееся, причем он скрупулезно следил за тем, чтобы в его адрес говорилось побольше хвалебных слов, чем в мой.

Такую WL-командировку не сравнить с нормальным отпуском в компании друзей. Мы никогда вместе не готовили, даже фильмов по вечерам не смотрели. Если мы вообще завтракали, то сидели за столом, уставившись каждый в свой ноутбук, печатали и жевали булочки в полном молчании. Еще немного – и я попросил бы Джулиана по электронной почте передать мне кофейник. Один раз мы все-таки вместе сходили в клуб в центре города. Там тоже всем хотелось с нами выпить и потанцевать.

Мы с Джулианом вообще-то не любители клубов. За все время нашего общения мы дай бог дюжину раз куда-то ходили. Помню один вечер в Висбадене, в клубе «Скотобойня». За свою манеру танцевать Джулиан получил прозвище Король диско. Он занимал большую часть танцевальной площадки и словно бы исполнял ритуальный танец: широко разводил руки и мерил помещение огромными шагами. Выглядело это не особенно красиво, не очень умело и не свидетельствовало о наличии чувства ритма, но отчего-то по-своему впечатляло. Ему было все равно, что о нем подумают. Как-то раз он сообщил мне, что его эго требует свободного пространства. Это высказывание превосходно отражает суть его манеры танцевать.

Для дневного времяпрепровождения мы облюбовали диванчики в кафе «Рот». Это был маленький самоорганизованный ресторанчик в старом доме, назначенном под снос. Там было очень уютно. По воскресеньям там танцевали свинг; можно было за один евро заказать себе кофе, который потом целый день подливали, и спокойно работать.

Три дня спустя началась конференция, на которой мы познакомились с Биргиттой. Она явилась в качестве парламентария, чтобы расспросить о нашей идее свободной гавани. Биргитта принадлежала к новой партии под названием «Движение», выбранной в парламент в результате финансового кризиса и общественных протестов. Биргитта принимала участие в кампании за гражданские права, кроме того, она была поклонницей Тибета и успела объездить весь мир. А еще она писала стихи и совершенно не походила на политика.
Она подошла к нам после выступления, и мы все вместе отправились ужинать. Как член парламента она немедленно вызвала у Джулиана жгучий интерес. Когда человек казался Джулиану важным, он обычно вел себя очень галантно. При этом церемония знакомства всегда проходила по одной и той же схеме: он подавал человеку руку, безуспешно (как и в случае Биргитты) пытался разобрать имя, переспрашивал, наклонялся вперед, чтобы получше расслышать, а потом пытался правильно его выговорить. Исландские имена довольно сложно произносить, особенно человеку, у которого, как у Джулиана, проблемы с иностранными словами. Так Биргитта стала Бригиттой. И так ею и осталась, несмотря на то, что в последующие месяцы постоянно нас сопровождала и в скором времени стала близким доверенным лицом.
В Исландии я сделал себе татуировку. Мне нравятся татуировки, но при этом я всегда ищу необычные мотивы, лично меня затрагивающие. Я часто увожу с собой татуировку как сувенир, напоминающий о каком-то особенном месте. Исландия – это очень особенное место.

Я долго колебался. Идея татуировать на спине песочные часы, эмблему WL, пришла неожиданно. Когда-то давно я уже замышлял нечто подобное, но потом передумал. Я хорошо помню, что рассказал об этом Джулиану и он мой замысел одобрил. А впоследствии неоднократно насмехался над его убожеством.

В кафе «Карамба», куда я частенько заходил выпить кофе по-американски и поработать, мне порекомендовали салон Icelandic Tattoo Corp.

Тату-салон располагался за матовой стеклянной витриной прямо на главной улице, и когда я под звон колокольчика открыл входную дверь, мне навстречу вышел молодой человек, который, к моему удивлению, говорил по-немецки. Он отрицательно замотал головой, когда я попросил назначить время. Все забито, причем на несколько месяцев вперед. Он так смеялся, как будто я спросил его, верит ли он в Деда Мороза. Я уже собрался уходить, как вдруг из одной из задних комнат выглянул второй татуировщик и узнал меня: «Эй, я видел тебя по телевизору, мне нравятся твои идеи!»

Он подошел улыбаясь, пожал мне руку и сказал, что зовут его Фьёльнир. Я показал ему свой мотив, и он тут же назначил мне время. К сожалению, сделать удалось только половину татуировки, потому что и татуировщик, и я совершенно вымотались и сдались после четырехчасовой сессии. Я принял две таблетки обезболивающего, без конца хлестал воду и постоянно спрашивал Фьёльнира, на каком континенте эмблемы он находится.

– Доделываю Исландию.

Я вздохнул.

– Марокко.

О боже!
На мысе Доброй Надежды мне пришлось сдаться. Мы решили продолжить процедуру в другой раз. Вот так я по сей день и хожу по свету с половиной эмблемы WikiLeaks на спине. Скорее всего, так оно и останется. По-моему, это весьма символично.
В один из последних дней нашего пребывания в Рейкьявике, когда мы в очередной раз сидели в кафе «Рот», я пригласил Джулиана со мной прогуляться. Мне нужно было с ним поговорить. Мы шли в направлении порта, окруженные танцующими снежинками.

Мне хотелось выяснить, что с нами происходит. Я мог только догадываться, в чем дело. Например, Джулиан скрупулезно следил за тем, чтобы как минимум пятьдесят два процента обращенного на нас внимания уделялось ему, а мне – не более сорока восьми. Возможно, он видел во мне потенциальную угрозу, человека, с которым придется чем-то делиться, человека, купающегося в лучах его славы, тоже жаждущего признания за такой замечательный проект, человека, у которого к тому же могут быть свои представления о том, как дальше должна складываться судьба WL. Делиться неудачами было просто. А вот признать, что успех принадлежит нам обоим, – уже сложнее. Я пытался понять и по возможности развеять его враждебный настрой. Никто не покушался на его лавры основателя WL, никто не собирался отнимать у него его детище. Но наш успех был в некоторой мере и моей заслугой. Я тоже проделал немалую работу и не видел причин об этом умалчивать.
Я вернулся в пансион с ощущением, что разговор пошел нам на пользу. Стряхивая снег с одежды, я размышлял о том, что последние недели были для нас очень напряженными. А теперь все станет как раньше.

Вынужденный перерыв

Хотя представляли WL исключительно мы с Джулианом, рассказы о работающей на нас сильной команде отчасти были правдой. Наряду с многочисленными случайными помощниками у нас давно имелись двое постоянных, которые трудились, так сказать, за кулисами. Мы называли их «Техник» и «Архитектор».

Публично мы их помощь не афишировали по двум причинам: во-первых, им самим не особенно этого хотелось, они оба были людьми довольно застенчивыми, во-вторых, их безопасность обеспечить было еще важнее, чем нашу с Джулианом. Постепенно ответственность за техническую часть полностью перешла в их руки. Если кому-то понадобилось бы навредить WL, ему пришлось бы захватить одного из них, а не нас с Джулианом.

Они выделялись тем, что ничем не выделялись. Описать их так, чтобы их можно было без труда выделить из группы в двадцать человек, – задача нелегкая.

Техник номер один появился у нас еще в 2008 году. Поскольку он был первым, называли мы его просто Техник. Трудно сказать, когда он начал работать на WL. Поскольку мы крайне придирчиво выбирали новых соратников – Джулиана терзала самая настоящая паранойя на этот счет, – привлечение к делу происходило постепенно. Довольно юный возраст Техника не играл при этом никакой роли. Мы очень быстро заметили, что работает он блестяще. Он быстро все усваивал и, что бы ему ни поручали, выполнял добросовестно. Во внутренние конфликты он не вмешивался, и стать свидетелем ссоры было для него просто мучением.

Техник предпочитает спортивные куртки и грубые ботинки модной одежде и обуви. Он очень худой, часто бледный, говорит тихо. О его личной жизни я знаю крайне мало. Есть ли у него девушка? Понятия не имею. На съезде HAR у него то и дело звонил телефон, но он ни разу не ответил. Смотрел на дисплей и откладывал телефон в сторону.

Конференция хакеров в Вирхаутене была для него величайшим событием, хотя ему понадобилось время, чтобы сойтись с другими участниками. Понаблюдав, не вставая с кресла, за развитием событий в течение двух дней, он вдруг начал общаться и вскоре уже менялся направо и налево художественными фильмами.

Как ни смешно это звучит, питается Техник исключительно йогуртами. Кроме них он не ест ничего. Один раз во время конференции HAR я в супермаркете скупил целую полку молочных продуктов, чтобы порадовать его широким ассортиментом, но он оставил большинство йогуртов нетронутыми – его интересовал только «Данон». Я от всей души желаю ему долгих лет жизни.

Архитектор – так мы прозвали второго техника – появился в WL в начале 2009 года по рекомендации кого-то из моих знакомых. Он тоже довольно долго ждал своего первого настоящего задания. Всего за несколько часов он произвел необходимую модификацию и представил нам безукоризненное, элегантное решение. Сам я не бог весть какой программист, но я вижу, когда кто-то первоклассно выполняет свою работу. Архитектор был гением. Шустрый, умный, всегда в поиске оптимального решения, не получив которого он не успокаивался. Я считаю его одним из лучших программистов в мире и к тому же отличным дизайнером.

Но Джулиан заставил Архитектора обивать наш порог еще несколько недель, игнорируя его готовое решение, что было серьезной проверкой для такого блестящего программиста. Любой другой начальник не задумываясь немедленно взял бы его на хорошо оплачиваемую должность. Архитектор остался у нас только чудом, которое не обошлось без уговоров с моей стороны. Джулиана простота-ки коробило при мысли, что еще у одного человека будет доступ к нашему серверу. Технику он полного доступа так и не дал, чем излишне усложнил его работу.

Когда Архитектору наконец было позволено взглянуть на нашу систему, он схватился за голову. Забудем все последующие угрозы и скандалы, связанные с WL, – настоящий скандал отражался в этот момент в глазах Архитектора: беспорядочно разрастающиеся строчки программ и слабая, никуда не годная инфраструктура. Короче, увидел он хаос, недостаток ресурсов, слабую защиту, кое-как слепленные составные части – ни четко определенных процессов, ни приличного режима работы.

Архитектор принялся за работу. В течение последующих месяцев он четко распределил обязанности. Техники стандартизировали форматы и пересылали нам обработанный материал. Они занимались технической частью, мы с Джулианом – содержанием. Когда система была приведена в порядок, мы разослали серверы по всему миру, причем по почте. Добровольные помощники установили их у себя и обеспечили хостинг. Наша скрытая сеть объединяла различные серверы во всем мире.

Любой другой фирме на подобную реконструкцию понадобилась бы целая команда специалистов и полгода времени. Архитектор превзошел своим энтузиазмом даже нас, причем многократно.

Но зачем ему это было нужно, что им руководило, почему его так тянуло в WL? Мне кажется, его увлекла задача как таковая. В конце концов, мы создавали нечто уникальное, в том числе и с технической точки зрения. Мы были настоящими первопроходцами на совершенно неосвоенной территории, и у него появилась возможность стать своеобразным Колумбом информационных платформ или, по крайней мере, Даниэлем Дюзентрибом виртуальной архитектуры.

Наш проект был сложным во всех отношениях, это касалось как самой архитектурной части, так и структурных решений, на которые она опиралась. Сюда же добавлялись аспект безопасности и масса юридических аспектов.

Архитектор, как и юный Техник, не особо стремился привлекать внимание к своей персоне, но, в отличие от Техника, имел собственное мнение, которое не боялся высказать. Его манера общения была для людей незнакомых несколько непривычной. Он не придавал значения формам вежливого обращения, не признавал комплиментов и дружеского тона. В результате его высказывания отличались предельной лаконичностью. Он не мог смириться с полуправдой, отговорками или необоснованными отказами. Фразы типа: «Поверь мне, я в этом разберусь» – приводили его в бешенство. «Либо человек понятия не имеет, о чем речь, либо он хочет меня надуть», – говорил он. Веские аргументы были для него важнее, чем изящные формулировки.

Когда впоследствии дело дошло до конфликтов между членами команды, когда страсти кипели, а взаимные обвинения стали выходить за рамки разумного, Архитектору неизменно удавалось сохранить объективность. Мне кажется, он не считал себя обязанным сохранять лояльность по отношению к кому бы то ни было, ни ко мне, ни к Джулиану – в лучшем случае он служил идее. Он был абсолютно независим и чувствовал ответственность исключительно за качество своей работы. Но поскольку к самому себе он предъявлял крайне высокие требования, на него всегда можно было положиться. Хотя мы с ним нередко ссорились, я точно знал, что он не впадет в истерику, не попробует обвести вокруг пальца, не будет строить тайных планов. Он не ведал ни зависти, ни злобы, ни трусости. Такое можно сказать далеко не о каждом.

В течение нескольких месяцев оба техника и мы с Джулианом работали с полной отдачей, но спустя почти год после моего увольнения из EDS, в конце 2009-го, наши финансы были плачевны как никогда. Публикация сообщений с пейджеров от 11 сентября 2009 года опустошила нашу кассу. Пятьсот тысяч эсэмэсок и радиосообщений вызвали первый небольшой медиавзрыв. Наш сайт чуть не рухнул под напором запросов. Нужно было обработать сообщения так, чтобы они были понятны и пригодны для чтения, что оказалось очень трудоемким процессом.

Мы решили рассылать не все сообщения сразу, а во временной последовательности террористических актов. Таким образом мы пытались воссоздать ход реальных событий и уберечь читателей от информационной перегрузки. А еще мы надеялись таким образом улучшить контроль просмотров нашего сайта.

Wikileaks.org по-прежнему находился на одном-единственном компьютере. Для сообщений с пейджеров мы создали отдельный сайт, распределив его на несколько серверов. Этим решением мы в основном обязаны нашим добровольным помощникам, которые предоставили нам в пользование свои ресурсы и серверы. Несмотря на это, наша инфраструктура трещала по всем швам. Целый год мы исполняли обязанности своего собственного ремонтного отдела. Не успевали мы устранить неисправность в одном месте, как тотчас же появлялись проблемы в другом. Плата постоянно была переполнена из-за непрекращающегося потока поступающих документов, оборудование нуждалось в замене, операционная система срочно требовала обновления, так что мы просто не знали, за что хвататься. Архитектор по уши увяз в капитальном ремонте и работал с утра до ночи. Система с годами усложнялась, программный индекс разросся так, что напоминал дадаистские чертежи, и никто уже не мог в нем разобраться, тем более Джулиан, который техническими вопросами давно не интересовался.

Решение на время выйти из Сети было принято единогласно. Этим мы намеревались сказать миру следующее: если хотите, чтобы мы продолжали свою деятельность, поддержите нас! Что-то вроде забастовки. Никаких дискуссий на эту тему не велось.
Двадцать третьего декабря 2009 года мы отключили сайт, и впервые за долгое время наступил покой. Это помогло нам осознать, что так продолжаться не может.
На протяжении всех этих месяцев невидимая сила тянула меня к компьютеру, в чат, в интернет. Каждый день возникали новые проблемы, и не было времени отвести взгляд от экрана, отвлечься хотя бы на сутки. И когда незадолго до рождественских праздников я впервые за несколько лет вырвался из пут WL, ощущение было невообразимое. У меня открылись глаза, я снова увидел окружающий мир. Я почувствовал облегчение… но вместе с тем и некоторый дискомфорт. Мне, несомненно, чего-то не хватало.

На праздники я поехал к родителям. Просто бездельничал: ел до отвала и разворачивал рождественские подарки. Наконец смог побыть со своей девушкой.

В последние месяцы, если мы и встречались, что случалось далеко не часто, присутствие мое было чисто формальным, то есть я находился с ней в одном помещении, не больше. Я работал, а она сидела на кровати, скрестив ноги, и задумчиво смотрела мне в спину. Потом она говорила: «Я скоро спать пойду».

«Давай!» – отвечал я и продолжал работать.

Она выжидала еще полчаса, потом нерешительно вставала, подходила к моему письменному столу, целовала меня в щеку и ложилась спать. Я практически никак не реагировал, даже настольную лампу не выключал, только немного отклонял ее в сторону.

Я ложился поздно ночью и уже спустя несколько секунд спал крепким сном. У меня совершенно не было потребности засыпать вместе с ней. И не могу сказать, чтобы мне чего-то недоставало. Меня только мучила совесть, причем все сильнее. Все это происходило постепенно, но в итоге она наверняка почувствовала мою отчужденность.

Когда я утверждаю, что и сегодня все сделал бы точно так же, как тогда, включая все ошибки, наших отношений это никоим образом не касается. Мое активное участие в судьбе WL дорого ей обошлось. Я знаю, что она тяжело перенесла мой уход, который в скором времени последовал. Она тоже не собиралась тратить жизнь на бессмысленное сидение в офисе, ей не меньше моего хотелось изменить мир к лучшему.

В порыве неудержимого энтузиазма я тогда внушил ей, что она со временем тоже станет частью проекта. Мы часто говорили о том, что, когда мы встанем на ноги, сможем платить оклады и снимать офисные помещения, она, несомненно, будет идеальной кандидатурой для решения организационных вопросов. Я в тот момент сам верил в свои слова, надеялся, что будет именно так, а для нее это, скорее всего, звучало как обещания.
Она была человеком застенчивым, придавала большое значение нашим отношениям и мало времени проводила с друзьями. Она меня ни в чем не ограничивала. Каждый человек должен стремиться оправдать те ожидания, которые он пробуждает в окружающих. Я ее ожиданий не оправдал, о чем до сих пор безгранично сожалею.
Потом был 26C3, то есть 26-й конгресс «Хаоса». Для меня он стал событием года. Наверное, так чувствует себя человек, которому прямо в мозг шприцем ввели дозу эндорфинов.

Нам, так сказать, предоставили ключевую позицию – у нас был самый солидный доклад, основное мероприятие дня в самое удобное время. Чтобы разместить в зале всех желающих, пришлось бы пристроить второй этаж.

Мы заранее раздали публике карточки с номерами. Потом я объявил, что в Исландии к нам якобы обратилась группа под названием «Рождественская бригада», которая передала нам сведения о специальном списке людей – на будущий год они, скорее всего, останутся без рождественских подарков, поскольку недостаточно добросовестно выполняют свои общественные обязанности. У каждого, кто получил карточку с номером, есть год на то, чтобы исправить ситуацию. А мы бы тогда похлопотали за них у Санта-Клауса.

И действительно, весь год к нам поступали пожертвования и предложения о помощи, связанные с номерами на карточках. В графе «предназначение платежа» денежных переводов в адрес фонда имени Вау Холланда (Wau Holland Stiftung), управляющего нашими немецкими счетами, тоже иногда указывались эти номера.

Затем мы рассказали присутствующим об Исландии и о нашей мечте превратить ее в свободную гавань для СМИ, о том, как мы рекламировали свою идею в ток-шоу на исландском телевидении. А потом мы задали публике общий вопрос – понимают ли они, сидящие здесь, в Берлинском конгресс-центре, всю значимость свободы интернета.

Это был самый прекрасный момент в моей жизни. Это был не концерт поп-звезд, и напитков бесплатных никто не сулил. Мы всего лишь делали доклад о международном законодательстве в отношении средств информации. Народ аплодировал нам как безумный. Сначала с места поднялся один человек, потом двое, трое, и, наконец, уже весь зал аплодировал стоя. Нам устроили настоящие бурные овации – аж уши закладывало. Я буквально физически ощутил волну восторга, захлестывающую нас из зала. Это было колоссально.

А потом постепенно стали поступать деньги.

Мы дали общественности понять, что на рабочие расходы нам нужно 200 тысяч долларов, а в идеале – еще 400 тысяч долларов на выплату окладов. Первые 200 тысяч мы получили уже в феврале или марте, причем только на счет в фонде имени Вау Холланда, заведенный нами в октябре 2009 года.

Фонд был привлечен к делу благодаря обществу «Хаос». Вау Холланд был одним из отцов-основателей клуба хакеров, а фонд заведовал его наследством и занимался поддержкой проектов, пропагандирующих свободу информации. Преимущество этого фонда заключалось в том, что поступающие платежи направлялись по официальным каналам. Отправитель в Германии мог законно списать свое пожертвование с налогов. Я наладил связь с фондом и взял на себя все хлопоты по делопроизводству. Большая часть пожертвований поступала из Германии.

Видеоматериал «Сопутствующее убийство», которым мы в апреле 2010 года завершили свой вынужденный перерыв, всего за две недели принес пожертвования в размере 100 тысяч долларов. Летом 2010 года на нашем банковском счете уже лежало 600 тысяч, а в лучшие времена фонд, по моим последним сведениям, располагал суммой более чем в миллион. До сентября, то есть до момента моего ухода из WL, из этой суммы были потрачены на оборудование и командировки приблизительно 75 тысяч. В последующие два месяца расходы многократно возросли, скорее всего и потому, что наконец-то появилась возможность платить сотрудникам.

В январе мы снова вышли в Сеть с системой передачи данных, позволяющей публиковать на нашем сайте новые документы. За время перерыва система значительно прогрессировала в техническом отношении. Wiki, то есть интерфейс пользователя вместе с главной страницей, пояснениями к опубликованным материалам и ссылками на соответствующие документы, был отключен от Сети в течение полугода. Полгода мы могли только получать новый материал, а в остальном связаться с нами по интернету возможности не было. Ремонтные работы оказались намного сложнее, чем мы изначально предполагали.

Неожиданно мы обзавелись деньгами, и я, в отличие от Джулиана, был за то, чтобы ими пользоваться. В период с марта по май мы запустили семнадцать новых серверов. В конце августа мы провели еще одно обновление системы. Вскоре команде суждено было распасться. Когда я в сентябре 2010 года уходил из WL, проект наконец достиг технического уровня, о котором я все это время мечтал. У нас были криптофоны, спутниковые пейджеры и серверы в достаточном количестве. Мы расширили свой диапазон действия, а наша система отличалась образцово-показательной структурой.

Я считаю, что нам тогда нужен был офис и постоянные сотрудники. Эта тема долго обсуждалась. Наш головной офис должен был располагаться в Берлине или где-нибудь в Альпах – Джулиан любил природу и горы не меньше меня. Какое-то время мы даже подумывали, не приобрести ли бункер. Я уже навел справки в Управлении недвижимости Министерства обороны. За несколько десятков тысяч евро мы могли стать обладателями превосходного бетонного блока, вполне пригодного для обустройства в нем вычислительного центра. Может быть, даже имело бы смысл разместить там смежные проекты и над всем этим высоко поднять флаг WikiLeaks, подтверждая нашу репутацию неприступной крепости.

Нашим лозунгом вплоть до этого момента было «стать самой агрессивной медиаорганизацией в мире». Но неожиданно с появлением денег Джулиан изменил свою позицию. Он считал, что мы должны быть «повстанческой структурой», то есть организацией бунтовщиков. У бунтовщиков не бывает офисов, они действуют подпольно. Этим он, по моему мнению, поставил под вопрос все основные принципы, за которые мы так упорно боролись.

Он все чаще говорил о том, что нас преследуют, что мы должны стать «неприкасаемыми». Он был уверен, что нам небезопасно появляться на улице, что наша корреспонденция и наш багаж проверяются, что нам необходимо скрыться, уйти в подполье. Он начал рассуждать о международных секретных службах, которые нас отслеживают, о бронежилетах, которые необходимы нам для пущей безопасности.

Мне тоже не все нравится в нашем немецком государстве, но тем не менее здесь царит закон. Да и во время пребывания в Исландии, Италии или Венгрии нам не приходилось бояться, что нас похитят или пристрелят прямо на улице. А прежде чем жаловаться, что наш офис кто-то обыскивал, неплохо было бы вообще таковой завести.

К сожалению, деньги стали первой причиной открытых конфликтов. Я объявил Джулиану, что он не может самостоятельно и единолично распоряжаться счетом в фонде имени Вау Холланда. Я руководствовался отнюдь не желанием урвать куш для себя. Мне хотелось участвовать в принятии решений и иметь доступ к деньгам, когда они нам срочно нужны, а до Джулиана в очередной раз в течение нескольких дней не дозвониться. Оба техника со мной соглашались. Они даже предложили разделить деньги на две равные части, чтобы никто в одиночку не мог наделать глупостей. Даже если бы один из нас совершил ошибку, мы бы не лишились всей суммы разом.

Работа с фондом Вау Холланда была организована относительно просто: фонд выделял мне определенную сумму, я приобретал на нее все необходимое, а квитанции отдавал фонду. Один раз я получил 10 тысяч евро, а позднее еще 20, которые ушли на покупку оборудования, на транспортные и командировочные расходы.

Мы все вкалывали на WL полный рабочий день. Тема заработной платы обсуждалась уже давно. Мне бы хватило 2500 евро в месяц. Без вычета налогов. Мне много не надо. С фондом Холланда мы уже договорились. Фонд готов был платить нам очень неплохие оклады, они даже настаивали на том, чтобы мы не скромничали, поскольку слишком маленькие оклады могли вызвать подозрения в «ложном предпринимательстве». Меня это тоже вполне устраивало. Мы тогда решили ориентироваться на общественно полезные организации, как, например, Greenpeace или World Watch.
Но Джулиан все эти начинания блокировал, хотя денег в нашем распоряжении было больше, чем когда-либо. И вот теперь нам приходилось выпрашивать каждый цент. Эти споры из-за денег были унизительны. Но основная проблема лежала намного глубже. Мне постепенно стало ясно, что конфликт неизбежен. Гнусный конфликт. Речь шла о структуре WikiLeaks и его будущем.

Закон для Исландии

После нашего грандиозного выступления на 26-м конгрессе «Хаоса» в конце 2009 года мы с Джулианом в начале января 2010-го снова полетели в Рейкьявик, чтобы вплотную заняться инициативой IMMI. Проект Icelandic Modern Media Initiative должен был превратить остров в страну с самым сильным в мире законодательством, защищающим права средств массовой информации. Официально заявить об этой идее нам уже удалось, теперь мы хотели посодействовать ее осуществлению. На эту миссию были выделены две недели, в крайнем случае три.

В Германии мы как раз помогли предотвратить издание Министерством по делам семьи «Закона об ограничении доступа»; тогдашний президент Хорст Кёлер в конце ноября отказался подписать этот закон. Теперь перед нами стояла задача продвинуть свой собственный закон в исландском парламенте. Мы ожидали, что возникнут проблемы, но не настолько сложные, чтобы мы не смогли их преодолеть. На самом деле прошло еще шесть месяцев, прежде чем парламентарии вообще вспомнили о нашем запросе на резолюцию в парламенте.

Мы сняли номер в гостинице «Фоссхотель», относящейся к очень неплохой сети отелей и превышающей наши финансовые возможности. Однако по каким-то запутанным каналам Джулиан заключил выгодную для нас сделку. В итоге мы заплатили символическую сумму за целый месяц, Джулиан полностью взял на себя оплату счета и посему считал себя вправе изображать хозяина.

Джулиан ввел в курс наших дел неприметного вида типа, который почти каждую ночь сидел за стойкой администратора, и дал ему понять, с каким эксклюзивным клубом тот имеет дело и насколько это все опасно. Парень сразу включился в игру. Когда мы поздно возвращались в отель с деловых встреч, он ожидал нас с заговорщицким видом. А потом, наверное, всю ночь вел наблюдение за гостиничной парковкой перед входом в отель в ожидании черного лимузина американской секретной службы.

Поселились мы в довольно скудно обставленных апартаментах на третьем этаже, рассчитанных человека на четыре, со встроенной кухней, фиолетовыми занавесками и жалкой имитацией паркета. Наш отель, внешне напоминающий уродливую серую колоду, располагался в тихом переулке, совсем недалеко от набережной. В спальне (одной на двоих) имелось всего одно очень маленькое окно, расположенное на уровне пупка. Зато вид на бухту Фахсафлоуи из него открывался великолепный. Когда теснота и беспорядок нашего временного жилища начинали действовать мне на нервы, я нередко лежал у окна, любуясь четкими очертаниями горной панорамы.

В ванной окон не было вовсе, и когда по утрам все по очереди принимали душ, воздух, наполненный сернистым паром, буквально обжигал легкие. Кроме нас с Джулианом в номере останавливались хакеры и активисты, приехавшие в Исландию, чтобы поддержать инициативу IMMI. Среди них были Роп из Голландии, Джейк Эппельбаум из США и Фолькерт, мой хороший приятель из Гонконга. Все они обладали опытом и специальными знаниями, необходимыми для детальной проработки нашей идеи.

С Биргиттой, исландской депутаткой, с которой познакомились в первый свой приезд, а также с Гербертом и Смари мы встречались почти ежедневно. Они же все жили в Рейкьявике. Кроме того, приехал еще и Харальд Шуман, журналист берлинской газеты «Тагесшпигель», который собирался писать о нас репортаж.

Биргитта вскоре стала не просто связным звеном между нами и исландским парламентом. Мы довольно быстро заметили, что она мало похожа на типичного политического деятеля. Если сравнивать ее с Урсулой фон дер Лайен, то мы говорим о полной противоположности. Одевалась она всегда очень просто. Например, носила длинное черное пальто, сапоги со стальным носком, а к ним почти детские аксессуары вроде серебряной цепочки или заколки с цветочком.

Биргитта стала движущей силой инициативы IMMI. У нее совершенно другой взгляд на вещи, и она нередко помогала нам оценить ситуацию в WL со стороны. А еще она свойская, отличная девчонка.

Биргитта нашла нам адвокатов, тоже увлеченных идеей свободной гавани. Об этом я и не мечтал. Адвокаты взяли на себя подробную разработку юридической структуры IMMI.

Мы арендовали помещение в «Министерстве новшеств», старом комплексе складских помещений в Рейкьявике, где нашло приют большинство общественных проектов и политических группировок. Там можно было снять офис за очень умеренную плату. «Министерство» было огромным и гулким, с полом из серого бетона. Вся обстановка – столы и стулья – напоминала классную комнату. В задней части притаился маленький кофе-бар, а мы обычно располагались на стоящем поблизости от него диване. Там мы совещались, строили планы по развитию инициативы IMMI.

Если я не сидел у компьютера, то встречался с потенциальными деловыми партнерами. Задача состояла в том, чтобы убедить обслуживающие организации и ответственные ведомства, центры обработки данных и фирмы, которым принадлежали подводные линии связи, в необходимости поддержать нашу инициативу.

В Исландии богатые ресурсы «зеленой» энергии и прохладный климат, что, бесспорно, создает оптимальные условия для установки серверов. Но этого не достаточно, чтобы в будущем достигнуть намеченного повышения объема потока данных на 30 тысяч процентов. А именно такими неиспользованными возможностями обладали недавно проложенные по дну океана подводные линии связи. Еще большее значение для провайдеров и их клиентов имеет вопрос правовой безопасности. Уверенность в том, что отныне не будет ни предупреждений, ни непредвиденных судебных издержек, являлась куда более важным преимуществом, чем сотня сертификатов по производству экологически чистой энергии. Кроме того, этот проект обеспечил бы людей работой и принес деньги в обанкротившуюся страну.

Регулирующие органы Исландии возражали, что таким образом могут возникнуть проблемы с зарубежными странами на почве закона о конкуренции и прочих юридических установок. Возможно, такое интернет-Эльдорадо привлечет прежде всего валютных махинаторов и распространителей порнографии. Но эти аргументы были необоснованными. IMMI прежде всего касалась средств массовой информации. Кроме того, IMMI ориентировалась на ряд уже существующих в мире законов, из которых были отобраны наиболее подходящие.

Следующей задачей было найти подходящий момент, чтобы представить инициативу парламенту. Предварительно нас должны были заслушать. Нам с большим трудом удалось для этой цели составить доклад. Здесь я должен подчеркнуть, что я в любое время, даже если бы меня разбудили среди ночи, готов был сделать подробный доклад о WL. Но инициатива IMMI была для нас новшеством. Нам приходилось так же, как и всем остальным, вникать в юридические и политические тонкости, не говоря уже о том, что мы не очень разбирались в политической системе Исландии.

Наше выступление в парламенте прошло не очень успешно. Наш доклад был назначен на вторник, на вторую половину дня. Мы надеялись завоевать симпатию, по крайней мере, половины членов парламента, превратив их в пламенных сторонников инициативы IMMI. Пока в наших рядах состояли только Биргитта и еще два-три депутата. Биргитта уже давно приняла нашу идею и усердно ее пропагандировала. Она пыталась привлечь к нашей инициативе всех членов парламента, независимо от партийной принадлежности. Но, сколько именно у нас было сторонников, мы точно не знали.

Еще на пути в конференц-зал меня поразила тишина в коридорах здания парламента. В германском бундестаге я привык к куда более оживленной атмосфере. Когда мы вошли в конференц-зал, нас чуть удар не хватил. В зале с десятью рядами стульев сидели два человека. Кроме них – только пустые стулья и ветерок, который врывался через открытое окно и шуршал бумагами. Как выяснилось позднее, остальные депутаты либо были в отпуске, либо разъехались по выборным округам.

Мы начали свой доклад. Одно только распределение текста – кто, что и когда должен говорить – стоило нам многих часов, если не дней подготовки. Джулиан и остальные держались как ни в чем не бывало. Я был краток – ситуация сложилась уж очень абсурдная. Тот факт, что слушателей набралось меньше, чем докладчиков, лишало все мероприятие смысла. Можно было с тем же успехом вместо доклада просто поговорить по-человечески. Тем более что обоих присутствующих парламентариев ни в чем не требовалось убеждать.

Джулиан, как всегда, сделал вид, будто ничего не случилось. После мероприятия он быстренько смылся то ли в «Министерство», то ли куда-то еще. Я был немного расстроен. Как же мы сможем пробиться с IMMI в исландское законодательство, если на наш доклад явилось всего два человека? Двое депутатов и Биргитта. Для полного счастья нам не хватало еще шестидесяти. А мы ведь уже больше трех недель пробыли в Исландии.

Я уже почти забыл, как выглядит пустой конференц-зал и как это странно – говорить в пустоту. Тогда я понял, что мы успели отвыкнуть от неудач. Не знаю, с чего мы вообще взяли, что нам удастся быстро провернуть эту операцию.
Кроме многочисленных встреч, IMMI была связана с бесчисленными формальностями. Нам нужно было закончить подготовку сайта, придумать эмблему, договориться о структуре. Нужно было написать тексты и, что тоже немаловажно, распределить обязанности. Мы увлеклись и несколько недооценили трудоемкость операции.
Следующее вскоре настигшее нас бедствие уже зарождалось в наших собственных рядах. В наших гостиничных апартаментах между кучами набросанной как попало одежды и коробками из-под пиццы бушевала эпидемия «тюремного синдрома». Все мы, так прекрасно друг друга понимающие и так эффективно сотрудничающие в интернете, с каждым днем все тяжелее переносили физическое присутствие остальных. Сначала мне это наблюдение показалось забавным: во всем мире информационные технологии обвиняются в том, что порождают проблемы в области межчеловеческого общения, потому что отдаляют людей друг от друга – встречи с глазу на глаз заменяются видеоконференциями и электронными сообщениями, и люди страдают от ощущения изоляции и недопонимания, которое при непосредственном общении даже не возникло бы. В нашем случае все выходило ровно наоборот. Этого первого конфликта, повлекшего за собой серьезные последствия, скорее всего, не произошло бы, если бы мы не были вынуждены вместе жить в этом исландском отеле, если бы у каждого, по крайней мере, была своя комната.

Страсти впервые накалились в среду вечером, на третьей неделе нашего пребывания в Исландии. Поводом послужило открытое окно. Я куда-то уходил по делам и вернулся в номер, где все остальные усердно корпели над своими ноутбуками: Роп и Джулиан, Герберт и Смари. Наверное, в могиле, впервые вскрытой после десяти лет погребения, воздух и то был бы чище.

Я зажал пальцами нос, подошел к так называемому французскому балкону на другом конце комнаты и открыл балконную дверь, чтобы немного проветрить помещение. Герберт взглянул на меня с благодарностью, он уже пару раз выбегал в коридор подышать воздухом. Джулиан же замер над своим компьютером, поднял на меня взгляд и спросил, кто мне позволил просто взять и открыть окно. Его глаза метали искры. «Ты с ума сошел, Роп же замерзнет!» – произнес он резко.

Не знаю, почему он вдруг решил опекать Ропа. Скорее всего, ему самому было холодно. Все испуганно посмотрели на нас с Джулианом. Роп действительно сказал, что ему прохладно, но я же не собирался держать окно открытым всю ночь, о чем тут же сообщил. Джулиан ничего не ответил, но продолжал испепелять меня взглядом. Было совершенно ясно, что он ожидает от меня каких-то действий. Я вернулся к балкону и закрыл дверь, возможно при этом хлопнув ею несколько сильнее, чем требовалось, после чего покинул помещение. В тот вечер стало ясно, как быстро может накалиться обстановка.

Я купил себе плавки и маску для подводного плавания, отправился в бассейн и с головой окунулся в теплую воду. Я наслаждался изоляцией от внешнего мира, лишь приглушенно воспринимая его гул: крики детей, плеск воды, чмоканье приближающихся и снова удаляющихся купальных шлепанцев. В Исландии люди даже при минусовой температуре ходят в открытый бассейн. Проблемы расходов на подогрев бассейна никого не волнуют. На вулканическом острове повсюду бурлят источники, извергающие воду оптимальной для купания температуры. Вечером, когда от потемневшей воды поднимался пар, а взгляду открывались окружающие город заснеженные холмы, атмосфера была почти мистической.

У бассейна, в раздевалках, в душевых кабинах и даже в туалетах были развешаны предупредительные таблички самого разнообразного содержания: «Не нырять с бортика», «Не плавать на полный желудок», «Осторожно, скользко», «Соблюдайте чистоту», «Примите душ перед купанием». Иногда ко мне еще кто-нибудь присоединялся, например Роп и Фолькерт. Тогда мы вместе предавались буйным фантазиям. Роп выдвинул идею всемирной кампании по обеспечению всеобщей безопасности. Почему бы не увешать весь мир предупредительными табличками на все случаи жизни? Таким образом политики будут перегружены этой объемной темой и в итоге выведены из строя. Это был бы переход к анархии в очень безобидной форме.
Рождались у нас и другие замечательные идеи. Например, купить судно, лучше всего из тех, что предназначены для прокладки кабеля по морскому дну, и перестроить его в плавучий офис, чтобы путешествовать на нем по всему миру. Или добыть средства на покупку автобуса, на котором можно было бы разъезжать по Европе с первой в истории передвижной библиотекой секретных документов.
Мы и не заметили, как пролетело несколько недель. Никакого прогресса в отношении IMMI мы так и не достигли, и встал вопрос о том, что мы вообще делаем в Исландии. Я этот вопрос озвучил и тем самым нажил себе врагов.

«А как насчет WL?» – поинтересовался я. Наша основная работа простаивала вот уже в течение целого месяца. У нас скапливалось все больше новых документов, которые нужно было просмотреть и подготовить к публикации. «Когда мы вернемся к работе?» – спросил я.

Я видел нашу задачу в том, чтобы направить законодательство в нужное русло, а теперь процесс должен был продолжаться самостоятельно. В конце концов, этим кроме нас занимались еще и исландцы. «Почему бы нам эту тему не закрыть?» – спросил я.

Но Джулиан не хотел и не мог расстаться с этой темой. Он считал IMMI своим детищем. Впоследствии он своими недипломатичными высказываниями умудрился нанести серьезный политический ущерб всему проекту.

Мы все были людьми непростыми, и по мере нарастания давления межчеловеческие отношения стали давать первые трещины. В основном это касается нас с Джулианом. Остальные были скорее статистами, беспомощно наблюдавшими за нашими ссорами. В конце концов Джулиан обвинил меня в потере перспективы. Он утверждал, что я якобы упустил из виду глобальную цель и сосредоточился на мелочах. Я не могу назвать никакого ключевого события. Я не помню, с чего начались наши первые ссоры, но, скорее всего, с мелочей вроде открытого окна.

К тому же я начал откровенно критиковать поведение Джулиана. Например, посоветовал ему побольше внимания уделять своему внешнему виду. Он за это на меня сильно обиделся, но разве разумно идти на прием к министру юстиции как последний оборванец?

Кроме того, в Исландии начались утомительные дискуссии на тему, кто главный. Джулиан установил определенную субординацию: кто имеет право кого критиковать, а кто нет. Сам он, разумеется, занимал верхушку пирамиды. Это он объяснял своим незаурядным интеллектом и опытом. А поскольку он тогда был в хороших отношениях с Биргиттой, то постановил, что я не имею права критиковать не только его, но и ее, так как это и его коснулось бы.

Ко всему прочему, Джулиан решил, что должен серьезно со мной поговорить, потому что я якобы действую Биргитте на нервы. Позднее я ее об этом спросил, и она меня высмеяла – оказалось, это чистой воды выдумка.

– Тебя здесь все терпеть не могут, – сказал он.

– Кто это все? – переспросил я.

– Абсолютно все, – ответил он. – Каждый, кто имеет с тобой дело.
Его явно не устраивало то, что мы общаемся между собой. Он считал, что, если мы начнем обмениваться мнениями, «правда станет асимметричной». В интернете он мог держать группу в узде, а в Исландии она вышла из-под его контроля. У нас вдруг появилась чреватая бунтом возможность вместе сходить в кафе и обсудить WL.
В кратчайший срок наш гостиничный номер превратился в дурдом для особо неряшливых. Сначала уборщицам с большими черными пылесосами еще удавалось пробираться между кучами сваленных как попало вещей. Вскоре им даже в дверь стало не войти. Добродушные исландские уборщицы пару дней мужественно сражались за право уборки номера 23, но самое позднее дней через пять они сдали позиции. В итоге мы заключили перемирие и периодически совершали обмен пакетов с мусором на чистые полотенца и туалетную бумагу.

Никто из нас не готовил, даже никакой нормальной еды никто не покупал. Между разбросанной по полу грязной одеждой скапливались полупустые пакеты с чипсами. Целая гора вяленой рыбы, которую кто-то когда-то купил, но никто так и не стал есть, постепенно начинала разлагаться. От часа к часу зловоние усиливалось. Эту смесь из вонючих носков, обглоданной пиццы, вяленой рыбы и сероводорода следовало бы запатентовать в качестве орудия пыток.

Мне для выживания нужен хотя бы минимальный порядок, хотя бы крошечный намек на какую-то систему. Я не могу сконцентрироваться, когда вокруг меня царит сплошной хаос. Тут уж сколько апельсинового сока с улыбающимся апельсином на этикетке ни пей, все равно рано или поздно голова начинает гудеть. Даже десять раз проплыв бассейн туда и обратно, я не приходил в себя.

Однажды вечером я решил, что мне позарез необходимо избавиться от хронической усталости, и попросил Джулиана дать мне выспаться. Через некоторое время я услышал, как он по телефону разговаривает со знакомой. Он весело хохотал в трубку. Она явно предложила ему встретиться у нее дома. Я про себя вздохнул. Джулиан настаивал на том, чтобы она пришла к нам в номер. Проблема заключалась в следующем: у нас не только была всего одна комната, но и одна двуспальная кровать на двоих. Я отвернулся и накрыл голову подушкой.

Еще мы ссорились из-за того, что почти всегда приходилось его ждать. И без того сложно скоординировать довольно большую группу людей, склонных к анархизму. Для этого требуются незаурядные организаторские способности. Собирались ли мы на деловую встречу или просто на ужин, все регулярно стояли в дверях в полной готовности, и только Джулиан ждал персонального приглашения. Я был единственным, кто открыто возмущался, когда Джулиан продолжал безмятежно что-то печатать в своем ноутбуке.

Мне становилось все хуже. Я увяз в стрессе, беспокойстве и раздражении и ни на минуту не мог выйти из этого состояния. Исландия – чудесная страна, я потом ездил туда в отпуск с семьей, но что-то в нашем гостиничном номере, в воздухе, в сернистой воде, в отсутствии солнечного света, хаосе и высокомерной манере Джулиана невыразимо меня утомляло. Чтобы не свихнуться окончательно, я на 5 февраля заказал билет домой.

«Послезавтра улетаю, больше не могу», – сообщил я ему.

Наше расставание было уже отнюдь не задушевным.
Тогда мы с ним виделись в последний раз. После этого мы общались исключительно по интернету.

Возвращение в Берлин

Из аэропорта Шёнефельд я на метро поехал прямиком в центр, на диванчик для гостей в подвале клуба «Хаос». Там я часто ночевал, когда приезжал в Берлин.

Я был удручен. Если бы я в тот момент знал, что всего через несколько часов встречу женщину, на которой спустя пару месяцев женюсь, я бы, наверное, не так сильно переживал. Я очень благодарен своей судьбе за то, что белая полоса в очередной раз так неожиданно быстро сменила черную.

Но пока я еще уныло слонялся по клубным помещениям. Солнца в Германии было не больше, чем в Исландии. В ответ на полные оптимизма вопросы окружающих о моей поездке и продвижении IMMI я только отмахивался. Дескать, устал. Меня оставили в покое. Вероятность, что кто-то будет действовать мне на нервы или приставать с назойливыми вопросами, была, к счастью, очень невелика.

Я побрел в направлении Фридрихштрассе, чтобы купить что-нибудь поесть. Хотя я это делаю крайне редко, я выкурил косяк с марихуаной и постарался расслабиться. Совершенно случайно я оказался в местечке под названием «Дада Фалафель», модном восточном ресторанчике недалеко от Ораниенбургских ворот. Еще более случайно я встретил там Свена, своего знакомого, который ужинал с девушкой.

Свен несколько высокопарно нас представил: «Это Даниэль, мистер WikiLeaks в Германии, – произнес он, указывая на меня. – А это Анке, она работает в „Майкрософт“. – Он указал на мою будущую жену и добавил: – Но, несмотря на это, она очень славная». Я жевал свой фалафель и разглядывал Анке поверх месива из капустного салата и хумуса. Клевая. Одета модно. Свой неповторимый стиль. Держится уверенно. Хорошее чувство юмора.

В итоге мы проговорили весь вечер. Окружающий мир постепенно растворился и отошел на задний план, еда сначала остыла, а потом затвердела на тарелках в виде замысловатых клейких образований. Со временем кто-то унес наши приборы. С таким же успехом они могли поменять всю обстановку, зажечь фейерверк прямо у наших ног или раздавать стодолларовые купюры – мы были полностью поглощены беседой.

Анке тогда почти ничего не знала о WL, практически не слышала ни о Джулиане, ни обо мне. В фирме «Майкрософт» она занималась стратегиями открытого правительства. В общем, той же темой, но с другого конца. И по-моему, она там очень неплохо выполняла свою работу.

Анке обо всем, что с ней происходило, писала в «Твиттере», и в тот же вечер она написала, что «познакомилась с одним из основателей WL» в ресторане «Дада Фалафель» и какой интересный у нас получился разговор.

Около половины второго ночи я вернулся в клуб. В голове у меня теснились мысли, многие из которых касались прошлого, а некоторые – будущего. Я долго не мог уснуть. Но не без удовольствия залез в спальный мешок: наконец-то я был один. И впервые за долгое время я снова почувствовал интерес к женщине. Я надеялся, что тоже понравился Анке. Странно. Я дивился сам на себя. Куда подевалось плохое настроение? Я уткнулся лицом в подушку и уснул. Мне кажется, что во сне я улыбался.

С тех пор мы с Анке встречались почти ежедневно, и я очень быстро оправился от рейкьявикского «тюремного синдрома».

Я был в приподнятом настроении, когда в первый раз за четыре дня вышел на связь с Джулианом. Я рассказал ему о своей удачной находке по имени Анке. Первой его реакцией были слова: «Нарой на нее компромат». Это якобы пригодится мне впоследствии, когда наши с ней отношения закончатся. Тогда у меня будет на нее управа. Я был ошеломлен, но Анке только рассмеялась, когда я показал ей отрывок из этой переписки.

«Извини, в последнее время со мной было непросто», – написал я ему. Мне не трудно извиниться, а на этот раз это было особенно легко. Вернувшись в Берлин, я осознал, что в Исландии действительно был немного не в себе.

Когда я вспоминал, как стоял в коридоре гостиницы, нервно притопывал ногой и внутренне чуть ли не взрывался только потому, что Джулиан в очередной раз заставлял пять минут себя ждать, то сейчас, в Берлине, воспринимал того исландского Даниэля как своего злобного двойника. Он казался мне несносным комком нервов. На самом деле это открытие было обнадеживающим. Дело обстояло бы гораздо хуже, если бы все обвинения Джулиана оказались необоснованными.

Мне очень хотелось, чтобы все непременно снова стало хорошо. Тогда я не предполагал, что Джулиан не намерен отступаться от своего дурного мнения обо мне. Я могу быть очень настойчивым. Если человек стал мне дорог, ему не так-то просто меня отпугнуть.

«Мы не можем решить это сейчас», – ответил он.

«Потом?»

«Может быть».

Самый верный способ разозлить Джулиана – это в газетной статье про WikiLeaks назвать Даниэля Шмитта основателем сайта. Он страшно боится, что у него этот титул отнимут. С тех пор как дела WL пошли в гору и появились деньги, слава и почет, ему, все это задумавшему, разработавшему и отвоевавшему, стало совершенно невыносимо делиться вниманием общественности с каким-то приблудным оборванцем из Висбадена.

Мне самому очень хорошо знакомо чувство, когда твои идеи и достижения не ценят. Я старался с пониманием относиться к переживаниям Джулиана. Но стоило мне только серьезно задуматься на эту тему, как понимание мое куда-то девалось.

На самом деле я уже выработал привычку в каждой беседе с журналистами упоминать, что я один из первых соратников, но не учредитель. Даже когда меня никто об этом не спрашивал. Иногда еще перед тем, как мне предлагали сесть. Я до сих пор, спустя месяцы, продолжаю уточнять у журналистов, утверждал ли я когда-нибудь в их присутствии, что я учредитель WL. Я всегда говорил, что «рано примкнул к WL и прижился».

Когда я рассказал Джулиану про Анке, он меня тут же спросил, не та ли это самая девушка, которая познакомилась с «основателем WL». Одна только мысль о том, что я перед девушкой похвалялся его WL, уже должна была лишить его сна. Наверное, он представлял себе, как я в ораторской позе стою у бара, окруженный десятью супермоделями, и рассказываю одну геройскую историю о WL за другой – и в итоге все девушки буквально падают к моим ногам.

Мне, во всяком случае, кажется, что никто не придавал такого огромного значения термину «основатель», как сам основатель. Большинству журналистов это было абсолютно безразлично. Я мог с тем же успехом сказать им, что я «вице-пресс-атташе по особым вопросам в Германии и Средней Европе», – им же нужно было хоть как-то меня назвать в своей статье.

Еще Джулиан рассказывал, что мои знакомые из клуба «Хаос» плохо обо мне отзывались. Дошло до того, что я некоторых из них не пригласил на свадьбу. Они ему якобы советовали от меня избавиться, потому что я плохо справляюсь с оповещением средств массовой информации в Германии, сообщил он мне. И что из-за меня люди не присоединяются к WL, потому что их отпугивает мой характер и мои анархистские взгляды. Меня крайне раздражали все эти сплетни.

Джулиан обвинял меня в том, что я больше всего боюсь, как бы у меня кто-нибудь из клуба не отнял мою работу. Но моя проблема уж точно была не в этом. Ощущение, что за моей спиной плетут интриги, удручало меня куда больше. Но не потому, что я непременно хотел быть пресс-представителем WL и опасался конкуренции, а потому, что я не пережил бы, если бы наше клубное братство распалось. Вдруг я задумался о том, насколько хорошо я на самом деле знаю остальных.

Я долгое время не был членом клуба, не платил взносов, но всегда старался по мере возможности приносить пользу. Я обеспечивал оборудование, помогал в организации мероприятий. Клубная жизнь проходила в постоянных тусовках, а это было не по мне. И все-таки меня мучила совесть, поскольку я частенько ночевал на их красном диване. Тогда я спросил остальных, как они к этому относятся, и они ответили: «Ты уже давно стал частью клуба». Для меня это было большой честью, чем-то вроде посвящения.

В клубе уже не раз возникали трения. Я был не первым, чей вклад был по достоинству оценен. Многие члены клуба до меня отличались куда более серьезными заслугами. А успех одних мог привести к недовольству других, такое случается даже в самых лучших организациях. Но клубу удавалось пережить такого рода конфликты. Важно, что здесь было не принято завидовать успеху товарищей. Обычно это вызывало лишь живой интерес. Иногда кто-нибудь спрашивал, не надо ли чем-то помочь, а потом все снова возвращались к своим делам.

У меня ушли месяцы на то, чтобы собраться с духом и спросить тех, о ком Джулиан утверждал, будто они плохо обо мне отзывались, не пора ли нам разрешить наболевший вопрос. Следующая небылица подобного рода заключалась в том, что меня переманивают к себе секретные службы, поскольку такие люди, как я, попадая в стрессовую ситуацию, становятся для них легкой добычей. Я задавался вопросом, какие секретные службы могли бы мной заинтересоваться и какую почетную должность они могли бы мне предложить. Заведующий столовой? Сторож в архиве секретной документации? Все эти заговорщицкие теории напоминали второсортный шпионский фильм.

Почти сразу после моего отъезда Джулиан начал критиковать исландскую политику, в частности, нападать на Министерство юстиции, с которым мы собирались сотрудничать по вопросам продвижения IMMI.

«Твиттер» изначально использовался нами в качестве нейтральной возможности держать сторонников WL в курсе новостей. Разумеется, мы давали ссылки на важные тексты, что соответствовало нашему общему направлению. Но со временем наш аккаунт в «Твиттере» превратился в монолог на тему «Что думает Джулиан Ассанж». Вскоре Джулиан стал писать о «своих» последователях и «своем» аккаунте. И критиковать его заметки в «Твиттере» строго воспрещалось. Один раз он обозвал каких-то журналистов «круглыми идиотами», а потом, хотя никто ничего подобного не спрашивал, объявил, что у него нет времени на интервью, причем в рассылке на 350 тысяч адресов.
Однажды он в «Твиттере» раскритиковал статью в американском разоблачительном журнале «Мазер Джонс». Впоследствии автор статьи принимал участие в пресс-конференции WL на тему афганских улик и, пользуясь случаем, поинтересовался, чем Джулиану так не понравился его материал. Джулиан ответил со свойственной ему объективностью, что у него «сейчас нет времени копаться во всяком дерьме». Его тогда больше всего раздражало, что журналисты пользуются «антинаучными методами», вместо того чтобы опираться на «первоисточник», как полагается профессионалам. Но и он сам не всегда мог документально подтвердить свои высказывания. Например, о том, как его в очередной раз преследовали.
Я никак не мог понять, откуда у Джулиана взялась эта мания преследования. Создавалось такое впечатление, что он мог удостовериться в важности своей деятельности, только став «врагом государства №i». В Исландии он купил книгу Солженицына «В круге первом». Обнаружив ее в антикварном магазине, он прямо засиял от счастья. Солженицын – это классическое чтиво анархистов, но для Джулиана оно имело особое значение. Он полностью разделял взгляды русского писателя, долгое время находившегося в лагере ГУЛАГ, а потом в изгнании в казахской степи.

Джулиан видел много сходства между своей жизнью и судьбой ученого математика и философа.

Будущий лауреат Нобелевской премии в области литературы был арестован за то, что в письмах другу позволил себе критически высказаться в адрес Сталина. Джулиан когда-то опубликовал в своем блоге пост на эту тему. Он писал: «Момент истины наступает только тогда, когда тебя арестовывают». Пост 2006 года под названием Jackboots полон героического романтизма. Джулиан писал об ученых, заключенных в сталинские лагеря, и о том, как ему близки описанные ими переживания. Истинная убежденность постигается, «когда они за тобой приходят и своими кирзовыми сапогами вышибают твою дверь».

Он то и дело обвинял исландскую полицию в том, что она ведет за ним слежку. А когда он летел на конференцию в Осло, к нему якобы приставили двух сотрудников Госдепартамента США. У него, мол, даже есть неопровержимые доказательства того, что они находились с ним в одном самолете. И обо всем этом он по «Твиттеру» оповещал наших – нет, простите, своих – сторонников. За гостиницей, по утверждениям Джулиана, тоже была установлена слежка.
Интерес к нашим публикациям только возрастал благодаря нагнетаемой им атмосфере постоянной угрозы. Мы прекрасно обходились без отдела маркетинга – что правда, то правда.

Видеофильм «Сопутствующее убийство»

Еще в Исландии Джулиан вместе с остальными начал работать над видеоматериалом «Сопутствующее убийство». На месте участие в проекте принимали Биргитта, Роп и еще два-три исландца, которые в основном обеспечивали техническую поддержку. Техники и я работали дома на своих компьютерах. Остальные сняли дом на окраине Рейкьявика, закрылись в нем, занавесили окна и обрабатывали видеоматериал.

В то время у WikiLeaks появились два новых сотрудника: исландские журналисты Кристинн Храфнссон и Инги Рагнар Ингасон. В творческой подаче нашей следующей публикации, несомненно, была заслуга Кристинна и Инги. Оба в прошлом работали в телевизионном сегменте, Инги был режиссером. Они уговорили Джулиана опубликовать видеоматериал в форме отдельного фильма.

Кристинн очень быстро понял, какую роль может сыграть WL в его журналистской карьере. На сегодняшний день он является новым пресс-представителем WL. Мне кажется, что это он привлек к делу Инги, а чуть позже еще и одного семнадцатилетнего юношу – он впоследствии занял особый пост «мальчика на побегушках», смысла которого мне так и не удалось постичь. Позднее Джулиан в своих обвинениях в мой адрес часто обращался к поддержке Кристинна: «Кристинн может подтвердить, что ты настраивал остальных против меня, Кристинн то, Кристинн сё».

Тот факт, что я не хотел и не мог вернуться в Исландию, не обсуждался. Я чувствовал, что для Джулиана мое присутствие нежелательно, и тему эту не поднимал. Я прекрасно мог работать на WL из Берлина. Теперь у меня была серьезная причина, чтобы отсюда не уезжать: Анке. Мы очень быстро поняли, что созданы друг для друга. Мы придерживались одних и тех же взглядов, оба стремились улучшить окружающий мир и общались на равных.

Вопрос же о том, как сложатся мои дальнейшие отношения с Джулианом, по-прежнему оставался открытым. Я пытался вызвать его на разговор, но он уклонялся. Общались мы только в чате, хотя многие советовали нам встретиться, чтобы выяснить отношения. Наша переписка становилась все более странной. В начале мая я предпринял очередную попытку понять, в чем же он меня, собственно, обвиняет. Вот отрывок из нашего диалога:

Д: мне нужно понять, как нам вернуться к прежним отношениям на основе взаимного доверия, Дж

Д: дай мне знать, когда у тебя будет время это обсудить

Д: мне нужен только конструктивный разговор

Дж: я не знаю, с чего начать, и если мне приходится объяснять, то в чем смысл?

Д: смысл в том, чтобы разобраться и двигаться дальше?

Д: кроме того, я по-прежнему считаю себя одним из немногих людей, которым ты можешь доверять, по-настоящему доверять

Д: а таких очень немного

Д: ради прошедших трех лет это того стоит, должно того стоить

Дж: патологические лжецы обычно глубоко убеждены в собственной честности, и это делает их ложь такой правдоподобной

Д: почему ты считаешь меня лжецом?

Д: я не помню, чтобы хоть раз тебя обманул, никогда такого не было

Д: мне кажется, что ты прислушиваешься к лжи других

Д: и даже не пытайся спрашивать меня об этом

Д: я хоть убей не понимаю, как ты можешь считать меня лжецом

Д: черт, даже представить не могу

Дж: ты столько раз облажался, и ты хочешь, чтобы я все эти случаи перечислил? какой в этом смысл, если ты сам этого не видишь?

Дж: я хочу, чтобы ты сам в этом разобрался

Д: потому что я требую доказательств

Д: я не могу сам в этом разобраться, потому что по крайней мере половина всего этого – неправда

Д: этого никогда не было, а ты считаешь, что было

Д: так как же я могу в чем-то разобраться?

Дж: речь идет о непосредственных наблюдениях, а не об информации из чужих рук

Д: тогда я еще меньше понимаю

Дж: я уже 6 недель тому назад представил тебе список причин, по которым я был на тебя обозлен

Д: это где одним из пунктов был мой почти всегда от утюженный костюм?
Д: я действительно ничего не понимаю
Список, боже мой, какой бред. Джулиан составил список всех моих недостатков. В этом списке было, кроме всего прочего, указано, что стрелка на моих брюках всегда идеально заутюжена. Притом что мы самое частое раз в три месяца надевали костюмы. У меня сложилось впечатление, что на некоторых встречах мы могли бы достичь гораздо большего, если бы явились на них прилично одетыми по консервативным меркам, а не как последние оборванцы. Держаться консервативно, работать субверсивно – это был мой девиз.

С некоторых пор Джулиан сам приходит на выступления в костюме, причем в брюках с идеально отутюженной стрелкой. Я считаю, что это правильно. У Дэниела Эллсберга, известного разоблачителя, который в 1971 году передал прессе секретные бумаги Пентагона по вьетнамской войне, есть на эту тему хорошее высказывание: «Когда придут тебя арестовывать, ты должен быть в костюме». И речь в данном случае идет не о внешнем виде, а прежде всего о том, чтобы дать людям понять: приличная одежда от наказания не убережет.

Еще меня обвиняли в том, что мое имя значилось на табличке под дверным звонком с тех пор, как я переехал к Анке. На Джулиана это действовало как красная тряпка на быка. Я задавался вопросом, в чем тут дело. Он возмущался: мол, я ставлю под угрозу собственную безопасность. Но мое имя было на дверном звонке и до того, как я переехал к Анке. Между прочим, даже в Висбадене, где Джулиан прожил у меня два месяца.

Кроме того, где бы я ни жил, я всегда менял старые замки на новые, более надежные. Мою входную дверь далеко не просто было бы взломать. Я бы сразу заметил, если бы кто-то попытался залезть в квартиру. С недавнего времени я обзавелся железнодорожной проездной карточкой, по которой мог в течение целого года ездить на поезде, куда хотел. 3800 евро на эту карточку были взяты из нашего постоянно растущего капитала в фонде имени Вау Холланда. Я просто садился на поезд и ехал, без необходимости оплачивать билет кредиткой, по которой можно было бы вычислить мой маршрут. В общем, я намного серьезнее относился к безопасности, чем раньше.

Джулиан долгое время не имел постоянного местожительства, он болтался то там, то тут и всегда где-нибудь находил приют. Он еще в детстве без конца кочевал с места на место. Его мать долгое время скрывалась от его отца, который был членом австралийской секты «Нью Эйдж».

Каково это – не иметь своего угла, я за прошлые годы испытал на собственной шкуре. В июле 2009 года я съехал с квартиры в Висбадене и семь последующих месяцев, точнее – до моей встречи с Анке, провел без жилья. Возможно, изначально перспектива разделить кочевнический образ жизни Джулиана даже казалась мне заманчивой. И в первое время опыт жизни без балласта действительно был интересным. Под «первым временем» я подразумеваю первый месяц.

Интерес очень быстро прошел и перерос в отвращение. Больше всего мне не хватало моей кухни, где я хранил запасы продуктов и специи, где у меня был свой порядок, где я мог при желании приготовить себе поесть.

Моя мебель, которой набралось два микроавтобуса, причем половину одного заняла моя хорошо оснащенная кухня, а еще половину – компьютерное оборудование, хранилась у родителей. Я собирался искать жилье в Берлине, но до выбора квартиры дело так и не дошло. Я всегда таскал с собой огромный рюкзак, во время конференций останавливался в дешевых пансионах или ночевал у друзей.

Уже спустя неделю после нашего с Анке знакомства стало ясно, что я перееду к ней. Мне кажется, увидев красный диван в подвале клуба, на котором я обычно ночевал, она порадовалась, что пригласила меня к себе жить. Квартира Анке была большой и уютной, один угол в гостиной выложен подушками, а кухня стала настоящим подарком для моей изголодавшейся по домашнему очагу души.

Вполне возможно, что Джулиан, в отличие от меня, родился кочевником и что ему все это не доставляло неудобств. Но после проведенных на красном диване ночей я бы прекрасно понял его, если бы выяснилось, что это не так.
Кстати, я стал еще и отцом. Моего новоиспеченного десятилетнего сына звали Якоб. Верите или нет, но мы с первой секунды нашли общий язык. Внезапно обретенное счастье в личной жизни придавало мне новые силы для дальнейшей работы над проектом.
В чате поначалу все было довольно тихо. Остальные, по всей видимости, были заняты подготовкой видеоматериала, поэтому на чат времени больше ни у кого не оставалось. Но вскоре начались первые дебаты, в которых речь шла в первую очередь о пресс-стратегии и пожертвованиях.

После публикации материала Джулиан заявил, что подготовка «Сопутствующего убийства» якобы обошлась ему в 50 тысяч долларов. Эту сумму он хотел возместить при помощи пожертвований. Кроме всего прочего, он утверждал, что основная работа состояла в расшифровке материала. Я знаю, что это не совсем так. Время от времени нам присылали зашифрованные фильмы, но в данном случае к видеоматериалу был приложен пароль. Требовалось только несколько увеличить разрешение файла, чтобы улучшить качество изображения, но и этим большей частью занимались добровольные помощники. В сущности, расходы Джулиана в этот период ограничивались арендой дома и покупкой собственных авиабилетов. Вычислительную мощность для сервера тоже обеспечили добровольцы.

Инги и Кристинн, которых Джулиан послал в Ирак, чтобы опросить свидетелей и собрать справочный материал, потом обратились ко мне с просьбой возместить им стоимость билетов до Багдада и обратно. Они купили билеты на собственные деньги, а Джулиан обещал компенсировать им расходы.

Таким образом, мы могли бы, например, в Исландии основать отдельный фонд, чтобы задним числом набрать необходимую для этого сумму. Джулиан явно видел в пожертвованиях в адрес WL бизнес-модель, позволяющую в любой момент разжиться большими деньгами.
Я запросил соответствующую сумму в фонде Холланда и вернул исландцам деньги.
В связи с фильмом «Сопутствующее убийство» впервые встал вопрос о правовом статусе наших публикаций. Телевизионные каналы звонили нам, чтобы выяснить, можем ли мы передать им видеоматериал, есть ли этот материал в более высоком разрешении и какова его стоимость. Мы договаривались о денежных пожертвованиях, или, если, как в случае с ZDF, правила этого не допускали, нам вместо этого выплачивали гонорары за интервью. В целом вся эта денежная суета вокруг нашего фильма имела неприятный оттенок. Но Джулиан отмахивался от моих возражений и доводов остальных и призывал нас не брать под сомнение его авторитет в трудные времена.

Джулиан в сопровождении Ропа полетел в Вашингтон, чтобы в Национальном пресс-клубе провести пресс-конференцию на тему фильма «Сопутствующее убийство». Перед вылетом он попрощался с нами в чате словами: «Сейчас я закончу войну».

Наверное, на это нужно было ответить: «Да, до скорого. Может, тебе еще дать в дорогу пару бутербродов?» Я оптимист и не сторонник ложной скромности, но это высказывание все же выходило за рамки нормального.

Потом речь шла еще и о том, что нам, возможно, вручат Нобелевскую премию мира. Архитектор сообщил мне, что ему об этом сказал Джулиан.

«Не исключено, что нам вручат Нобелевскую премию мира», – поведал и мне Джулиан.

Позднее я в нашей электронной почте нашел сообщение от шведского единомышленника. Он писал, что знает двух профессоров из университета, которые имеют какое-то отношение к выдвижению кандидатов в лауреаты Нобелевской премии. Он намеревался спросить их, не хотят ли они внести WL в список кандидатов. В общем, все это сильно напоминало историю про собаку тети знакомого соседа моего брата. Разумеется, нам не светило пополнить ряды таких выдающихся людей, как Мартин Лютер Кинг, Мать Тереза и Барак Обама.
Находясь в Берлине, я занимался рассылкой приглашений, организацией помещения и прямой трансляции для пресс-конференции по «Сопутствующему убийству» в Вашингтоне. Когда было нужно, мы по-прежнему прекрасно работали в команде. Вернее, наоборот: за три дня до назначенной даты в Вашингтоне практически ничего подготовлено не было. Если бы я не вмешался, Джулиан встречался бы с журналистами в вестибюле Национального прессклуба или прямо у его входа. Это в том случае, если бы на встречу вообще кто-нибудь явился.
Мы с Анке решили пожениться, и Джулиан узнал об этом первым. Это было в марте 2010 года, и, несмотря на наши осложнившиеся отношения, он все-таки оставался одним из самых важных для меня людей. Как только мы определились с датой, я сразу сообщил ему, что был бы очень рад, если бы он смог приехать. Он не ответил. У нас тогда уже были серьезные разногласия по поводу денег и дальнейшей ориентации WL, в чате промелькнуло несколько резких слов. Я эту тему больше не затрагивал, поскольку боялся нарваться на отказ. Но на самом деле я больше всего на свете хотел, чтобы Джулиан присутствовал на свадьбе.

Незадолго до свадьбы он устроил мне сцену, потому что я его не пригласил. А я пригласил его в самую первую очередь!

«Я письменного приглашения не получал», – жаловался он.
«И куда же я, по-твоему, должен был его послать?» – осведомился я в ответ. Не говоря уже о том, что мы вообще никаких письменных приглашений не рассылали.
Пятого апреля материал «Сопутствующее убийство» был опубликован в интернете. Только на YouTube его просмотрели десять миллионов раз. Видео было снято с перспективы прицела бортового орудия военного вертолета и показывало, как американские солдаты в Ираке расстреливают гражданское население. В ходе операции погибли двое журналистов агентства Reuters. Этот материал стал для нас окончательным прорывом. После его публикации о существовании нашего сайта знал практически каждый.

Агентство Reuters несколько лет подряд тщетно пыталось заполучить у американцев этот видеоматериал. Солдаты стреляли и в мирных граждан, которые высадились из проезжающего мимо микроавтобуса и поспешили на помощь журналистам и другим пострадавшим. Их циничные комментарии стали причиной возмущения во всем мире и открыли подлинное лицо так называемой «праведной войны».

Как бы ни выглядело название «Сопутствующее убийство» с литературной точки зрения, но впоследствии нам пришлось выслушать немало критических замечаний. Мы, мол, отошли от своей нейтральной позиции. Взялись манипулировать общественным мнением, поскольку сами сделали монтаж исходного видеоматериала и снабдили его титрами, разъясняющими сказанное и услышанное по радиосвязи. Само название фильма и приведенная нами цитата Оруэлла («Язык политики предназначен для того, чтобы ложь казалась правдивой, убийство – оправданным, а пустые слова – осмысленными») стали главным яблоком раздора. На самом деле нам и самим не давали покоя эти вопросы: какова должна быть степень обработки материала, чтобы он возымел желанное действие? Являются ли эти обвинения приемлемой платой за то, чтобы одной публикацией вызвать столько внимания? Что входит в обязанности журналистов и какова отведенная нам роль?

Мы умышленно отделили сайт с монтированным фильмом от сайта WL, тем самым демонстрируя, что это не исходный материал. Мы создали отдельный домен collateralmurder.com. В исходном виде отрывки видеозаписи произвели бы куда меньший эффект, в этом нет никаких сомнений.

И все-таки я считаю, что мы поступили неправильно.
Мы экспериментировали с нашими полномочиями, совершали при этом ошибки и на них учились. Мне кажется, что, покуда ошибки открыто признаются, это в порядке вещей.

Арест Брэдли Мэннинга

Следующий урок, который был нам преподнесен, оказался очень, очень печальным. В мае 2010 года был арестован американский военный аналитик Брэдли Мэннинг. В каком-то чате человек, которого американские власти опознали как Брэдли Мэннинга, в диалоге с бывшим хакером Адрианом Ламо утверждал, что передал нам секретные военные документы. Ламо оповестил об этом власти. К материалам, якобы скачанным этим человеком с американских военных серверов, относились и видеофрагменты, использованные нами в видеофильме «Сопутствующее убийство», а также депеши американских посольств.

Мы об аресте Мэннига узнали из новостей. Я как раз сидел у компьютера, когда в Сети появились первые сообщения на эту тему. Это был самый ужасный момент в истории WikiLeaks.

Мэннинг, который ранее по распределению служил в Ираке, сидел в американской тюрьме. В американском интернет-журнале salon.com Гленн Гринвальд в своем репортаже в декабре 2010 года писал, что с ним там плохо обращаются, что даже подушки и постельного белья ему не выдают. Он 24 часа в сутки находится под наблюдением, из них 23 часа в одиночке. Ему даже не разрешают делать отжимания, и специально приставленный к нему охранник следит за тем, чтобы он придерживался установленных для него правил.

Кроме всего прочего, член Конгресса Майк Роджерс ходатайствовал о том, чтобы Мэннинга приговорили к смертной казни. Прокурор потребовал как минимум 52-х лет заключения. Нам стало ясно, что США не упустят возможности использовать историю Мэннинга в качестве устрашающего примера. Любой, кто намеревается передать нам материал, вынужден будет вспомнить о Мэннинге и представить себе вероятные последствия.

Едва узнав об аресте Мэннинга, мы дали понять, что намерены оказать ему всяческую посильную помощь, будь то материальная или юридическая поддержка или формирование общественного мнения в его пользу.

Мы сами ничего не знали и не хотели знать о личности наших осведомителей. Это было частью нашей политики безопасности. Осведомителей мы просили только назвать причины, по которым материал заслуживает публикации. Таким образом мы стремились предотвратить использование нашей платформы для сведения личных счетов.

Эти причины были очень разнообразны: источниками секретной информации могли, например, стать обиженные сотрудники, ущемленные конкуренты или же люди с моральными принципами – спектр чрезвычайно широк. Мы следили за тем, чтобы наши осведомители своими объяснительными текстами не ставили себя самих под угрозу. Их безопасность имела высший приоритет. По крайней мере, так должно было быть, а всегда ли мы правильно поступали в этом отношении – это уже другой вопрос. От их собственных ошибок мы информаторов защитить не могли.
Впервые нам бросились в глаза социальные недостатки нашего проекта. Как бы хорошо мы ни были подготовлены к различным возможным кризисным ситуациям и сколько бы мы ни говорили о том, что нам для собственной безопасности необходимо обзавестись криптофонами и надежными дверными замками – этому пункту мы уделили недостаточно внимания. В WikiLeaks крайне неравномерно распределялись признание и риск: пока мы в относительной безопасности купались в лучах общественного интереса, наши осведомители оставались в тени. При этом они подвергали себя куда большему риску. Без их гражданского мужества и тайно переданных ими «взрывоопасных» документов мы не были бы в состоянии предложить общественности столь захватывающую информацию.
В истории WL, задолго до Мэннинга, уже был один случай, куда менее драматичный, когда один из предполагаемых осведомителей чуть не был идентифицирован как таковой. Тогда речь шла о студенческих братствах в США.

Эти братства стали в WL чем-то вроде дежурной шутки, их секретные ритуальные книги поступали к нам с поразительной регулярностью. В итоге мы могли бы заполнить целый книжный шкаф уставами «Каппа Сигма», «Альфа Хи Сигма», «Альфа Пи Альфа», «Альфа Каппа Альфа», «Пи Каппа Альфа», «Сигма Хи», «Сигма Альфа», «Эпсилон», «Сигма Пи Эпсилон» и всяких других братств.

В этих книгах, кроме всего прочего, описывались вступительные ритуалы, которым подвергались все новички и которые уже один раз закончились травмами и даже гибелью нового кандидата, а также приводились секретные шифры, знаки и гимны этих групп. Там было все: от алтарей с черепом, библией и двумя скрещенными костями, определенного вида флагов, которые вывешиваются справа и слева от окон, до списка предметов, которые кандидат в братство химиков должен принести с собой на вступительный ритуал. В этом списке числились некоторые вещества, которые новичкам, скорее всего, приходилось похищать из химической лаборатории своего университета, чтобы с их помощью совершать магические обряды. В самом конце списка было указано: «и огнетушитель». Что ни говори, но братья заботились о безопасности.

Разумеется, мы сомневались, настолько ли значимы эти братства, чтобы публиковать их уставы, но в итоге решили, что каждый новичок имеет право знать, что его ожидает, и поэтому решили вопрос положительно. А поскольку мы уже за это дело взялись, пришлось, естественно, выкладывать все поступающие к нам уставы.

Этим мы настроили многих против себя. Члены братств «Альфа-Гамма-и-т.-п.» регулярно появлялись в чате. Со временем мы научились вычислять их по первому же предложению.

Диалог проходил приблизительно так:

«Классная идея».

Пауза.

«Правда, я считаю, что вы делаете нужное дело». А потом следовала фраза: «У меня к вам вопрос относительно одной публикации…»

Иногда мы спрашивали напрямую: «Скажи, ты из одного из этих братств?»

Один осведомитель передал нам устав, отснятый постранично цифровым фотоаппаратом. На титульном листе устава всегда проставляется номер, по которому можно определить, в каком университете хранится книга. При этом назначается ответственный смотритель, обязанный держать устав в тайне. Наш осведомитель номер зачеркнул, чтобы себя не выдать. Фотографии, сделанные в высоком разрешении, мы преобразовали в формат PDF и опубликовали. А исходные кто-то поместил на одном форуме, где их и обнаружили члены братства. По фотографиям было несложно распознать зачеркнутый номер на обратной стороне страницы. Таким образом стало ясно, из какого университета предатель.

Возмущенные братья принялись просматривать фотографии, хранящиеся на сервере или в интернетобщинах этого университета, и сравнивать их метаданные с метаданными фотографий устава. Таким путем им удалось вычислить сначала владельца фотоаппарата, а потом и самого подозреваемого. Для нашего осведомителя все это могло иметь довольно плачевные последствия, поскольку подобные братства имеют обыкновение регистрировать авторские права абсолютно на все: на каждый гимн, на каждый символический значок. Но не на тайные обряды, и в этом подозреваемому крупно повезло. Братство, по-видимому, так боялось разглашения своей тайны, что не решилось показать устав даже агентству по охране авторских прав.

То, что их тайны разглашали мы, весьма огорчало регулярно посещающих наш чат братьев. Когда до них доходило, что мы и не собираемся удалять их уставы с сайта, они порой реагировали припадками ярости, но в основном начинали ныть. Я иногда общался с ними сам. Они мне рассказывали, что братство для них важнее всего в жизни. Тут не помогали никакие отеческие советы с моей стороны: «Подожди, лет через десять ты будешь смотреть на это иначе». После публикации их тайных ритуалов в Сети они были не застрахованы от появления в их рядах «ложных братьев».
Стремление людей владеть сокровенными знаниями, принадлежать к избранному кругу посвященных и таким образом оградиться от остальных является одной из главных причин существования тайн. Студенческие братства служат тому наглядным примером.
Если исходный материал для фильма «Сопутствующее убийство» на наш сайт загрузил человек, находящийся в ситуации Брэдли Мэннинга, то я его поведение вполне понимаю.

Мэннингу было двадцать с небольшим, он служил в Ираке, оторванный от нормальной жизни, скорее всего окруженный солдатами, которые совершенно иначе, чем он сам, относились к военным действиям. Естественно, добыв подобную информацию, он бы не удержался.

Ожидать, чтобы кто-то хранил такие знания при себе, по-моему, просто бесчеловечно. Подозреваю, большинство наших осведомителей передавали нам материал именно потому, что чувствовали необходимость с кем-то поделиться.

Работая в WL, я понял, что настоящих тайн не бывает вовсе. Когда человек начинает свое признание словами: «Я расскажу тебе это, только если ты пообещаешь этого никому, слышишь, никому не рассказывать», – то сразу ясно, что обещание будет нарушено с тем же самым предисловием и что в лучшем случае оно предотвратит слишком быстрое распространение информации, но не помешает ее распространению в целом. И даже если единственным посвященным в тайну человеком является лучший друг, жена или муж, при первой же ссоре ей грозит разглашение.

Человек, скопировавший материал, подвергал себя серьезному риску. Возможно, осведомитель в тот момент не отдавал себе отчета в масштабах последствий. Скорее всего, он понимал, что проник на запретную территорию, но не осознавал, что ему за это грозит, и действовал из побуждений морального долга. Кому бы мы ни были обязаны этим материалом, его непременно кто-то должен был предупредить, чтобы он никому об этом не говорил.

Мы пытались найти техническое решение этой проблемы. Мы размышляли, не ввести ли нечто вроде шифра, пароля, известного только тем, кто передал нам конкретный материал. Допустим, пароль, связанный с премией, вручаемой по истечении срока актуальности дела. Осведомитель спустя двадцать лет получал бы футболку или, кто знает, может быть, даже трусы с эмблемой WikiLeaks, которые он смог бы в качестве знака отличия носить под своей обыденной одеждой.

Конечно, мы часто мечтали о системе обратной связи. Даже обсуждали идею «обратного канала». Собственно говоря, вся структура и большая часть системы безопасности WL основана на том, что нет абсолютно никакой возможности выявить источник информации. С другой стороны, это и для журналистов было бы очень полезно. Но тут мы в своих размышлениях натыкались на барьер, поскольку если допустить журналистов к источнику информации, то от собственных ошибок его уже нипочем не уберечь.

На основании своего опыта я не советую ни одному разоблачителю обращаться в традиционную прессу с секретными материалами в электронной форме. Даже если у него там есть свой человек и даже если этот человек располагает бюджетом для публикации подобного материала.

Именно гарантия анонимности источника информации была главным преимуществом WikiLeaks перед всеми формами классической расследовательской журналистики. Ни один журналист во всем мире не в состоянии дать своему осведомителю полную гарантию, что его имя не попадет в руки следственных органов с их принудительными методами и юридическими уловками, в то время как техническая и юридическая структура WikiLeaks действительно гарантировала, что осведомитель останется анонимным и не будет принужден давать показания. Но юридическая безопасность – это только часть проблемы. По ходу нашей деятельности мы неоднократно поражались тому, как наивно представители прессы обращаются со средствами коммуникации. Компьютеры большинства журналистов отнюдь не являются надежным хранилищем для конфиденциальных документов.

Когда документ становится настолько опасным, что публиковать его нельзя? Этот вопрос не в последнюю очередь обсуждался в связи с дипломатическими депешами. После ареста Мэннинга он приобрел новый аспект. Когда документ становится настолько опасным для осведомителя, что публиковать его нельзя?

Теоретически этот вопрос встает в связи с каждой публикацией. Например, как поступать, если осведомитель спустя три дня после загрузки документа обращается к нам с просьбой уничтожить материал? Разве последнее слово не должно быть за ним?

Такой случай мы уже обсуждали в связи с материалом, касающимся Италии, который, между прочим, в итоге не вызвал практически никакого интереса. Речь шла о неправомерном распределении заказов. По мнению информатора – чистый случай коррупции. Однако он обратился к нам спустя пару дней после публикации с просьбой снять обвинения в коррупции. Я тогда заменил слово «коррупция» более мягким термином, но публикацию с сайта убирать не стал. Это было бы по техническим причинам далеко не просто.

Таким образом, возник целый ряд вопросов. Как установить, не подвергается ли осведомитель, обратившийся с просьбой убрать публикацию с сайта, давлению со стороны третьего лица? Где гарантия, что, если мы в этом случае пойдем на уступки, дело не закончится тем, что осведомителям будут угрожать все чаще? И как определить, является ли тот, кто просит убрать материал, действительно нашим осведомителем? Мы пришли к выводу, что для всех участвующих сторон будет лучше, если мы станем и в дальнейшем придерживаться принципа «публикации после загрузки». Тот, кто решался загрузить материал на наш сайт, автоматически соглашался на его публикацию. Так был определен решающий момент.

С другой стороны, постоянно приходилось разрабатывать новые идеи, как оградить от негативных последствий ни в чем не повинных участников процесса. Необходимо было продумать все аспекты, касающиеся упомянутых в документах лиц или самого осведомителя, которые могли повлечь за собой неприятности. Иногда мы удаляли имена или вырезали целые куски текста, номера телефонов и адреса. То, что и это нам не всегда полностью удавалось, стало одной из основных проблем последующих публикаций.
Несмотря на это, важно было дать понять, что не имеет смысла оказывать давление на осведомителя, поскольку материал в любом случае будет опубликован. Мне кажется, что в общем и целом это решение было обоснованным.
Мы получили – от кого бы то ни было – американский материал и выложили в Сеть видеофильм 5 апреля 2010 года. В мае арестовали Мэннинга. В этой неопределенной ситуации мы должны были полностью отказаться от публикации каких бы то ни было американских документов. С каждой новой публикацией мы рисковали раскрыть информацию, которая могла быть использована в расследовании против кого бы то ни было. Я с самого начала об этом твердил.

Один вопрос оброс легендами: что в конечном итоге могло привести к аресту Мэннинга? Формально все понятно – его диалог с Ламо в чате положил начало расследованию. Но помимо этого факта существует множество версий и заговорщицких теорий.

Из США поступили сведения, заставляющие усомниться в случайном на первый взгляд характере произошедшего. В августе 2010 года в Лас-Вегасе на конференции Defcon, посвященной вопросам безопасности компьютерных технологий, прозвучал доклад о правительственном проекте Vigilant. Речь шла о том, что сотрудники служб безопасности во всем мире работают на проект Vigilant, планомерно прочесывая интернет в поисках подозрительных связей и информационных потоков с целью выявления людей, пересылающих большие объемы материала.

Вполне возможно, что чаще всего сами сотрудники армии США роются в содержимом своих собственных серверов. Никакой проблемы в этом нет. В конце концов, более двух миллионов американских граждан имеют доступ к документам одного уровня конфиденциальности с посольскими депешами. Секретные службы подключаются к делу только тогда, когда материал открыто кому-то передается. Согласно докладу, именно так Мэннинг якобы и привлек к себе внимание. Позднее вся эта сомнительная история про Vigilant была официально опровергнута.

Другие, еще более сомнительные теории выстроены вокруг личных мотивов. Сам Ламо объясняет свое предательство тем, что усмотрел в документах политически опасный материал и чувствовал себя обязанным что-то предпринять. В итоге встает вопрос о том, насколько диалог в чате пригоден в качестве улики. По чату крайне трудно стопроцентно идентифицировать личность.

Возможно, подоплека была куда более простой: США пытались задним числом выдать случайную находку Адриана Ламо за часть своего собственного расследования, сделать вид, что от их следователей нигде не скрыться, – мудрый ход.
Скорее всего, правды мы так никогда и не узнаем. Заседания военных судов закрыты для общественности. Будут приняты все возможные меры к тому, чтобы информация о ходе заседания не просочилась наружу.
Как ни странно, когда в чате появлялись люди, явно собирающиеся предложить нам материал, они часто попадали на меня. Важно было предупредить их о том, чтобы они ни в коем случае не рассказывали о себе лишнего. Это предупреждение стало стандартной фразой, которую мы повторяли при каждой возможности: никаких имен, никаких подробностей, дающих ключ к идентификации. Мы любыми путями стремились предотвратить появление в чате информации, по которой можно было бы установить личность осведомителя. Согласно нашим чрезвычайно строгим внутренним правилам, мы сами обязаны были соблюдать предельную осторожность.

У Джулиана был нюх на особо интересный материал и ясное представление о том, каким образом можно оказать политическое давление. Это мы со временем поняли, в том числе на примере документов, которые мы изначально ошибочно считали интересными.

У нас на руках были, например, так называемые «Полевые инструкции», среди них – руководства армии США по нетрадиционным методам ведения войны, где описывались методы ослабления и свержения правительств других стран изнутри с целью установления военного режима. Мне тогда казалось, что такой материал журналисты должны у нас с руками оторвать. Но эти документы остались без внимания, поскольку тема оказалась слишком сложной.
Совсем иначе дело обстояло с видеоматериалом. Даже если он касался всего одного случая, быстро становилось ясно, что именно поэтому он произведет нужное впечатление. Прежде всего Джулиан отличался превосходным чутьем в этом отношении.
Хотя он впоследствии упрекал меня в том, что я был типичным «руководящим работником среднего уровня», в некотором роде это неплохо определяет его собственный образ мышления. Как бы часто он ни менял номер сотового телефона, затемнял окна и принимал невинных пассажиров самолета за шпионов Государственного департамента, в сущности, как и все мы, он был руководящим работником, администратором, пресс-представителем, но никак не бойцом подпольного фронта. Мы брали в аренду серверы. Мы ждали интересных материалов. Мы их не заказывали, и не добывали при помощи хакеров, и никому ничего подобного не поручали. Этого требовали наши моральные принципы, и, нравились они Джулиану или нет, мы просто-напросто не имели права от них отступаться. Строго говоря, даже наш список «Самое востребованное», который мы поместили на сайт, взяв за образец аналогичный список центра «За демократию и технологию», чтобы разжечь спортивный интерес потенциальных осведомителей, балансировал на грани допустимого. Хотя список составляли не мы. Мы только призвали читателей заполнить подготовленную нами таблицу.

Мы дали общественности понять, что будем поддерживать Мэннинга в меру своих сил, не подтверждая тем самым, что он имеет какое-то отношение к нашим публикациям. Джулиан заявил, что обеспечит ему лучших адвокатов и взбудоражит всю прессу. Он официально выступил с просьбой о пожертвованиях, причем речь шла о 100 тысячах долларов на юридическую помощь Мэннингу. Я обеспечил сервер, на котором мы собирались разместить кампанию в поддержку Мэннинга. Содержанием должен был заниматься кто-то другой.

Уже на этой ранней стадии кампания застопорилась.
Когда я просил Джулиана передать мне контактные данные адвокатов Мэннинга, никакого конкретного ответа я не получал. При этом мне постоянно звонили по этому вопросу журналисты, от которых невозможно было избавиться. Кроме того, ко мне обратилась Федерация немецких ученых с предложением выдвинуть кандидатуру Мэннинга на награждение премией за разоблачительную деятельность. Вот как Джулиан ответил на мой запрос:
Дж: у меня нет времени объяснять, и знать тебе не обязательно

Дж: кроме того, я знаю, почему ты спрашиваешь, и это бесит еще сильнее

Д: так почему я спрашиваю?

Дж: какая-то идиотская дезинформационная кампания

Д: нет, я спрашиваю потому, что вынужден своей задницей официально прикрывать принятую тобой позицию и меня постоянно об этом спрашивают

Дж: имена адвокатов называть нельзя. это не наши адвокаты. это адвокаты Брэдли и т. д. и т. п.
Дж: тебе ни к чему знать, потому что ты не можешь рассказать о них общественности, и т. д. и т. п., пустая трата времени
Должен сказать, что этот наш проект с треском провалился, и своего участия в провале я не отрицаю. К сожалению, я, как и в большинстве случаев, удовлетворился тем, что услышал от Джулиана. Я нередко обвинял Джулиана в том, что он диктатор, что он всегда единолично принимает все решения, что он скрывает от меня информацию. Подобная критика обоснованна, но это не снимает с меня ответственности. Мне нельзя было поддаваться стрессу, я должен был докопаться до истины и в случае необходимости взять на себя инициативу. Не было никаких объективных причин для того, чтобы Джулиан единолично занимался кампанией в поддержку Мэннинга.

В итоге мы просто присоединились к кампании Bradley Manning Support Network, которую близкие и друзья Брэдли разместили на сайте www.bradley-manning.org. Мы еще спорили о том, какого рода должна быть эта самая поддержка. Джулиан решил, что полученные пожертвования в размере 100 тысяч долларов – это все-таки многовато, и исправил сумму на 50 тысяч.
Как бы то ни было, из суммы, собранной в его пользу, Брэдли Мэннинг до конца 2010 года не получил ни цента. В начале января 2011 года, по сведениям фонда имени Вау Холланда, на банковский счет «В помощь Мэннингу» незадолго до закрытия все-таки были переведены 15 100 долларов.

Новая пресс-стратегия для «Дневников войны в Афганистане»

Перепробовав множество различных вариантов обнародования материала – мы просто помещали документы на наш сайт, сотрудничали с отдельными журналистами, а также сами выступали в роли медиаорганизаторов, – мы на этот раз решили все сделать правильно. Нам в руки попала целая пачка документов по войне в Афганистане. Мы хотели в случае публикации этих «военных дневников» вовремя привлечь к делу прессу. При этом мы планировали остаться хозяевами положения и выбрать себе хороших партнеров.

Наш выбор вскоре пал на «Нью-Йорк таймс». Из стратегических соображений мы хотели задействовать американское издание – так почему же не самое крупное, подумали мы. Вторым важным партнером стала британская «Гардиан», с которой у Джулиана были налажены хорошие связи. По крайней мере, он так утверждал. В Германии мы решили сотрудничать с журналом «Шпигель». Эта обязанность выпала мне.

Марсель Розенбах, Хольгер Штарк и Джон Гётц – очень опытные журналисты из берлинской редакции «Шпигель». Журнал еще в 2008 году опубликовал репортаж о WikiLeaks. Но только после публикации видеоматериала «Сопутствующее убийство» мы стали достаточно интересны, чтобы на берлинской конференции Republica 2010, посвященной Web 2.0, впервые вступить с нами в прямой контакт.

Я обеспечил им закодированный ноутбук, чтобы они могли безопасно хранить полученный материал. Кроме того, наши медиапартнеры обзавелись криптофонами, разговаривать по которым нам, впрочем, не полагалось.

С этого момента мы встречались как минимум раз в неделю, чтобы сообщить друг другу о последних новостях и убедиться в том, что все идет по плану. Мы договорились с журналистами о дате публикации. До этой даты, 26 июля 2010 года, у нас оставалось еще несколько недель.

В общей сложности материал составляли 90 тысяч документов из центрального штаба вооруженных сил США, в том числе доклады об обстановке, информация о перестрелках и воздушных налетах, рапорты о подозрительных происшествиях и о возможной угрозе. Столь детальной информацией об афганской войне, да еще из первых рук, до этого момента не могла похвастаться ни одна газета, книга или документальный фильм.

Журналисты просматривали материал и вели расследование. Мы заботились о технической подготовке документов к публикации в Сети.

Тут-то мы и наткнулись на первую проблему. Мы были заинтересованы в том, чтобы работать с различными средствами массовой информации, помимо трех уже введенных нами в курс дела. Но журналисты превращаются в сторожевых собак, которые, скаля зубы, защищают попавшую к ним кость, если речь идет об интересном материале. Те, кого мы уже привлекли, естественно, хотели получить исключительные права на наш материал.

Марк Тёрнер, например, уже много и интересно писал об Афганистане. Он долгое время работал там корреспондентом, и его книгу «Афганский шифр» горячо хвалили в прессе. Нам очень хотелось привлечь его к расследованию и позволить ему взглянуть на материал. Но остальные представители прессы возмутились. Какой-то приблудный независимый журналист будет оспаривать их лавры? Этого крупные газеты допустить никак не могли. Игра ведется в совершенно другой лиге, сообщили нам.

Под напором представителей крупных изданий Марк Тёрнер, который впоследствии написал самый подробный репортаж для газеты «Тагесшпигель», вынужден был опубликовать его на день позже, чем «великая троица». Хотя мы собирались сохранить за собой право выбора партнеров, нам с самого начала пришлось идти на уступки.

Для меня лично это просто не подлежало обсуждению, о чем я и заявил представителям журнала «Шпигель». Однако «Гардиан» и «Нью-Йорк таймс» оказались куда более влиятельными. В то время как со многими из нас Джулиан постоянно шел на конфронтацию, в отношении журналистов этих газет он вел себя на удивление смиренно. Я, конечно, понимаю, что не всегда уместно конфликтовать со средствами массовой информации. Несомненно, упомянутые коллеги обладали куда большим опытом, чем мы. На что мы надеялись? Добыча эксклюзивных сенсационных новостей была их основной специальностью. Нечего было и мечтать о том, что они не попробуют навязать нам свои условия.

Изначально мы планировали все вместе встретиться в Лондоне. Возможно, даже запереться в изолированном подвале для обсуждения материала и запретить кому бы то ни было покидать помещение, как во время экзамена, что уже практиковалось в случае «Сопутствующего убийства».

В одном наши мнения сходились: журналисты ни в коем случае не должны были знать о том, что имеется еще материал, помимо предложенного им. Мы к тому времени успели только мельком взглянуть на полученные нами дополнительные сведения по афганской войне, но уже предполагали, что сидим на бочке с порохом.

Все получилось совсем иначе. Джулиан полетел в Лондон один, от нашей поддержки он отказался. Как выяснилось позднее, коллега из «Нью-Йорк таймс» сразу же объявил, что предпочитает работать в своей редакции. Причем до этого он успел скачать на свой ноутбук не только материалы по Афганистану, но и файлы по войне в Ираке, которых ему никто не предлагал. После чего он сел в самолет и был таков. Это противоречило всем нашим договоренностям.

Дэвид Ли из «Гардиан» взял на себя обязанности координатора. Как мне потом сообщили сотрудники журнала «Шпигель», Джулиан на протяжении всей встречи выглядел измотанным и был постоянно занят работой на своем компьютере.

Вскоре уже и речи не могло быть о том, чтобы держать ситуацию под контролем. Мы с головой ушли в техническую обработку материала. Наши техники трудились день и ночь над преобразованием документов в удобный для чтения формат.

Публикация была назначена на понедельник, чтобы «Шпигель», как еженедельный журнал, мог сохранить свой обычный цикл. В связи с публикацией журнал только внес кое-какие изменения в рабочий процесс: отменил воскресные сигнальные экземпляры для берлинских депутатов и отложил на более поздний срок рассылку электронной версии.

В среду на неделе, предшествующей публикации, в обеденное время я встретился с Марселем Розенбахом и Джоном Гётцем в итальянском ресторане на улице Беренштрассе. Есть мне совсем не хотелось, но из вежливости я заказал какое-то блюдо с макаронами. Пока оба журналиста говорили, я неторопливо наматывал макароны на вилку. Они рассказывали, как хорошо продвигаются дела, а я с интересом наблюдал, как растет клубок макарон на моей вилке.

«А у вас тоже все нормально?» – спросил меня Гётц.

Я набил рот макаронами и кивнул. Вид у обоих журналистов был крайне довольный. А мной почему-то овладело нехорошее предчувствие. Аппетит окончательно пропал, когда они поинтересовались, как продвигаются дела с «процессом минимизации ущерба». Закончили ли мы редактирование?

Я несколько глупо выглядел. Пытался не подавать виду, что меня застали врасплох. Но ведь существует договоренность с Джулианом, что из документов будут изъяты имена и фамилии, прежде чем материал можно будет публиковать в Сети, напомнил мне Розенбах. Это обязательное условие, выдвинутое всеми тремя медиапартнерами.

Я об этом ничего не знал. Имена и фамилии ни в чем не повинных косвенных участников следовало удалить, это было вполне логично, и я не мог с этим не согласиться. К тому времени я уже неоднократно сталкивался с тем, что Джулиан скрывал от меня важную информацию или передавал мне ее слишком поздно. Это иногда ставило меня в щекотливое положение. Вполне возможно, что и на сей раз вся проблема заключалась именно в этом.

Я помчался домой и немедленно связался с техниками и с нашими добровольными помощниками. Работы у них было по горло, но о том, что материал должен быть отредактирован, они слышали в первый раз.

Положение создалось серьезное. Статьи были практически готовы, печатные станки ждали отмашки: останавливать процесс было поздно. Прежде всего журналу «Шпигель» отмена публикации обошлась бы в десятки тысяч евро.

Я заглянул в чат. Джулиан был в Сети, и я спросил его: «Слушай, что там насчет минимизации ущерба?»

В одно мгновение Джулиана не стало. И до конца дня он в Сети не появлялся. Между тем все остальные пытались всеми силами успеть отредактировать как можно больше. Насколько я помню, я за эти пять дней, со среды по понедельник, спал всего десять, ну максимум двенадцать часов. Анке жила с привидением.

При просмотре документов стало ясно, что, даже если убрать все имена, останется контекст, по которому с тем же успехом можно установить личность. Если, например, в документе упоминалось, что один из трех афганцев, взятых в плен в деревне такой-то 25 марта 2009 года, передал информацию американцам, то местный Талибан без особого труда мог вычислить и наказать виновного.

Девяносто тысяч документов! Просто-напросто слишком много. Я уставился на монитор компьютера и не знал, что делать. С необработанным текстом нам было не справиться, нам нужен был веб-интерфейс, который облегчил бы редактирование. Впоследствии наши техники разработали программу, с помощью которой добровольные помощники по безопасному каналу связи могли скачать документы, чтобы их обработать или изъять из них имена. Но для текущего проекта такую программу мы разработать не успели.

Средства информации дали нам решающее указание: выбрать и временно придержать 14 тысяч из 90 тысяч документов. Притом речь шла о рапортах касательно потенциальной угрозы. Эти документы содержали донесения местных жителей, служивших информаторами для вооруженных сил США и предупреждавших американцев о запланированном наступлении или новом складе оружия. В рапортах были названы имена информаторов, которые могли стать легкой мишенью для мести талибов.

В остальных 76 тысячах документов имен было значительно меньше. При последующей проверке их обнаружилось всего около сотни.
Работа была в полном разгаре, когда на следующий день, ближе к вечеру, в Сети опять появился Джулиан, который как раз «собирался сегодня сказать насчет имен». Кроме того, он предъявил нам длинный список срочных дел:
Дж: 1. url завтра стандартизировать.

названия уже стандартизованы kabul war dairies и baghdad war dairies

Дж: 2. афганские документы проверить на возможности идентификации информаторов. это в основном в рапортах об угрозе. работа довольно объемная

Дж: 3. подготовить общий обзор и пресс-релиз

Дж: 3.5. наши внутренние коммуникации стандартизировать, раздать спутниковые пейджеры, если есть, и поддержку silc/irc

Дж: 4. распределительную систему еще раз проверить Дж: 5. в наших версиях базы данных по афг. удалить грифы секретности

Дж: 6. я создал полную версию базы данных sql, которая тоже должна быть подготовлена как архив для скачивания

Дж: 7. отобрать торренты/подготовить архивы Дж: 8. компьютеры для почты должны быть надежными Дж: 9. стандартизировать контакты пресс-службы Дж: все это нужно сделать, иначе провал Дж: а теперь о том, что мы должны сделать, чтобы добиться справедливости

Дж: 10. я вместе с гардиан разработал зондируемый интерфейс на основе системы perl. его тоже нужно подготовить как архив для скачивания (подробнее потом)

Дж: 11. нужно сделать короткий трехминутный видеоклип. у меня здесь есть люди для редактирования, но нужна графика (напр. файлы из google earth)

Дж: 12. у всех [журналистов], кто работал над материалом, нужно взять интервью об их методах работы и о качестве/недостатках материала. минут по 10–20 каждое. без подготовки. с лондоном я все уладил, но нам еще нужны берлин и нью-йорк. это скоростной метод составления путеводителя по материалу и к тому же придаст WL статус делового партнера великой тройки

Дж: 13. пресс-служба должна быть укреплена, и нам нужны люди, которые могли бы осмысленно высказаться по теме (кроме нас самих)
Дж: 14. систему пожертвований нужно проверить и упростить, нужно наладить австралийский почтовый ящик для чеков и проч. и, возможно, указать австралийский банковский счет
В ответ я написал то, что подумали все: «До публикации осталось четыре дня». Мы и без его списка едва справлялись.

Разумеется, в ночь перед публикацией мы готовы не были. «Гардиан» просто без нас вышла в интернет. «Нью-Йорк таймс» была в нерешительности, она не хотела в одиночку публиковать в США этот материал. Сотрудники журнала «Шпигель» звонили мне ежечасно, чтобы выяснить, когда же наши документы будут в Сети. Царил хаос.

Когда процесс наконец был запущен, уже никого не интересовало то, что мы несколько нарушили согласованный порядок действий и отставали от наших медиапартнеров с интернет-публикацией. Насколько я понимаю, внешний мир не имел ни малейшего понятия о наших внутренних проблемах. Никто даже не мог представить себе, какой кошмар предшествовал публикации.

Один официальный представитель Пентагона на пресс-конференции после публикации утверждал, что «у WL теперь руки в крови». Впоследствии оказалось, что ни один информатор не пострадал из-за опубликованных материалов. Как выяснилось позднее, американское Министерство обороны во внутреннем циркуляре классифицировало информацию как неопасную.

Указание изъять из материала рапорты об угрозе мы получили от прессы. Мы так и не ознакомились с содержанием документов, это было дело журналистов. И тем не менее Джулиан перед камерой расхваливал свой «процесс минимизации ущерба».

Наши техники посвятили этому проекту сотни рабочих часов. Они, например, перевели весь материал в формат KML, так что каждый эпизод можно было найти по хронологии в Google Earth. Им пришлось довольствоваться нашей благодарностью в чате.

Последовали всемирные дебаты о том, повредила ли кому-нибудь наша публикация. Содержание практически не обсуждалось, если не считать первой волны средств массовой информации, непосредственно касающейся документов, и второй, в которой другие газеты давали анализ прочитанного материала.

Девизом Джулиана было «прекратить войну». К сожалению, от этой цели мы еще очень далеки. Мы надеялись, что опубликованный материал в корне изменит отношение к военным действиям. Когда все увидят, какая несправедливость царит в Афганистане, люди станут протестовать и требовать от своих правительств прекращения военных действий и вывода войск.

Причиной тому, что проект не дал конкретных результатов и нам не удалось за одну ночь возбудить новую общественную дискуссию о смысле этой войны, послужил, кроме всего прочего, невероятный объем документации. Материал был слишком обширным и слишком сложным, чтобы просто так вступить в дебаты о нем. Кроме того, именно 14 тысяч неопубликованных файлов и были самыми «взрывными». Большинство статей, которые готовили «Шпигель», «Гардиан» и «Нью-Йорк таймс», опирались именно на этот материал. Для наших трех партнеров это оказалось большой удачей, поскольку они обладали исключительным правом пользования этими документами, в то время как их конкурентам приходилось довольствоваться опубликованной частью.

Разумеется, отдельных журналистов глупо обвинять в том, что они стремятся заполучить интересный материал и по возможности исключительные права на него. С большей частью журналистов у меня прекрасные отношения. Но сами методы работы средств массовой информации – погоня за эксклюзивной информацией, постоянные попытки выжать из нас как можно больше, эта смесь назойливого любопытства и любезного высокомерия – нередко действовали мне на нервы.
Я хорошо помню то время, когда мы были никому не известны, когда мне приходилось обзванивать прессу, чтобы привлечь ее внимание к интересному материалу. Когда ни на мои звонки, ни на мои сообщения не отвечали. Большинство журналистов, особенно в Германии, относились к нам, мягко говоря, критически и писали заумные анализы недостатков нашей платформы. Ладно. Некоторые из них изменили свое к нам отношение, когда поняли, сколько с нас можно поиметь сенсаций. Они начинали нас обхаживать. Мне это казалось странным.
В то время в дебатах, вызванных нашими публикациями, WL нередко критиковали за то, что мы якобы выбрали США в качестве главного врага и основной мишени. На земле достаточно других уголков, не менее заслуживающих пристального рассмотрения. И действительно, все крупные публикации 2010 года касались великой державы США.

Причин тому было несколько. Антиамериканизм Джулиана частично основывался на том простом факте, что США играют ведущую роль в большинстве мировых политических конфликтов. При этом в некоторых случаях создавалось впечатление, что США ведут войну из экономических соображений. Особенно важным аспектом было вмешательство во внутреннюю политику других стран. Тем не менее правительства, совершающие преступления по отношению к своему собственному народу, несомненно, заслуживают критики ничуть не меньше.

Это одна из причин. Вторая была довольно банальной – языковой барьер. Никто из нас не владел ивритом или корейским языком. Нередко мы с трудом справлялись и с толкованием содержания документов на английском. Джулиан же не знает ни одного иностранного языка. В то время как он нередко пользовался своим преимуществом англоговорящего во время внутренних дискуссий и, чтобы уйти от неприятной ему темы, пускался в казуистические рассуждения по поводу значения отдельных слов, сам он часто не мог запомнить ни названий зарубежных средств массовой информации, ни имен наших соратников. В одном телевизионном интервью после моего ухода из WL он даже мою фамилию умудрился переврать. Нам понадобилось бы еще больше помощников для переводов, а у нас и с интеграцией помощников для выполнения основных работ были трудности.

Еще важнее была третья, последняя причина: в лице США мы выбрали себе самого крупного противника. Джулиан Ассанж не связывался со слабыми, он желал идти наперекор самой могучей нации в мире. Твое собственное величие измеряется величием твоего врага. Зачем тратить силы на проблемы в Африке или Монголии или на споры с королевским домом Таиланда? Перспектива оказаться в африканской или таиландской тюрьме или на дне глубокой русской реки с привязанной к ногам бетонной плитой выглядела куда менее заманчивой, чем при помощи возбужденных до предела средств массовой информации оповестить мировую общественность о том, что Соединенные Штаты натравили на тебя секретные службы. Это было верным способом попасть в новости.

Основной проблемой, связанной с публикацией афганских «военных дневников», было то, что Джулиан слишком щедро делился материалом с прессой. Это поставило нас в зависимость от выбранных нами партнеров и превратило наши планы держать ситуацию под контролем в жалкий фарс.

Газета «Нью-Йорк таймс», например, не дала в своих статьях ни одной ссылки на WL, видимо боясь конфликта с законом. Но материал по Ираку у нее уже был, поэтому было практически невозможно не привлечь ее к следующей публикации.

В последующие недели газета «Вашингтон пост» выпустила крупный фельетон под названием «Секретная Америка», в котором раскрывалась суть военной и оборонной промышленности. Опубликованные отчеты очень наглядно демонстрировали читателям огромный рост этой отрасли в результате усиления борьбы с терроризмом. Это был превосходный материал. Не знаю, откуда «Вашингтон пост» его получила, но весь репортаж, включая документы и карты, был составлен безупречно, причем силами собственной редакции. Когда они обратились ко мне с просьбой о доступе к неопубликованным 14 тысячам документов, я с радостью приготовился с ними сотрудничать. Мне хотелось таким образом поощрить их за отличную работу. Но Джулиан не допустил этой сделки. «Мы уже договорились с остальными тремя, мы не можем их подвести», – объяснил он.

Сегодня я сожалею о том, что не стал действовать самостоятельно, не взял инициативу в свои руки. Джулиан все равно не придавал особого значения таким понятиям, как договоренности и контракты. Как часто он говорил мне: секрет в том, чтобы не давать другим сбить себя с толку, чтобы самому создавать свою действительность. Кроме того, он сам впоследствии пересмотрел мнимые обещания эксклюзивного права для нашей тройки, в том числе передал афганские документы редакции канала Channel 4, несмотря на все договоренности.

С другой стороны, я не хотел портить репутацию WikiLeaks, не хотел, чтобы мы прослыли ненадежным партнером. Я стоял перед двойной дилеммой, как каждый, кто сам соблюдает правила, но имеет дело с человеком, который признает правила только тогда, когда они его устраивают.

Наши прежние намерения сразу же публиковать имеющийся материал и самостоятельно принимать решения уже казались просто смешными. Пресса распоряжалась нами, как хотела, и мы подчинялись. Они пользовались исключительным правом на материал, в то время как у нас были связаны руки.
Наши техники в кратчайший срок разработали сложную программу, при помощи которой мы могли расширить круг добровольных помощников по принципу «друзья друзей» и подключить их к процессу редактирования. Каждый из них мог при помощи веб-интерфейса получить доступ к небольшой части полного комплекта данных. Таким образом сотни добровольных помощников просматривали и редактировали документы. На каждый документ приходилось как минимум двое редакторов, и каждое изменение в тексте тщательно документировалось. Все шло как по маслу, и вскоре все 14 тысяч документов были приведены в порядок.
Наш с Джулианом конфликт продолжался, в то время как наша повседневная совместная работа шла своим чередом. Я начал переписку в чате с Биргиттой на эту тему, поскольку по-прежнему не понимал позицию Джулиана. Мне казалось, что, как только мы с ним снова найдем общий язык, нам удастся направить WL в нужное русло. В конце июня Биргитта рассказала мне об одном своем разговоре с Джулианом. Он призывал ее мне больше не доверять и называл меня своим «противником».

Д: не вижу в этом смысла

Б: он думает, что все сложнее. что ты его подсиживаешь

Д: что значит сложнее? фигня какая-то

Б: деньги и доверие

Д: да, конечно, ха-ха-ха. что ж, это обговорено со всеми остальными. и все согласны, что это фигня

Б: да, хорошо

Д: единственный, кто этого не понимает, это Дж, но когда-нибудь поймет. я знаю, почему он так думает

Б: надеюсь. и почему?

Д: несколько сделанных мной замечаний. например, относительно денег, один раз мы поссорились, потому что я использовал часть этих денег

Б: он думает, что ты снимаешь большие суммы

Д: но я сказал ему, что, если он не будет мне отвечать, я буду брать деньги на неотложные нужды, потому что деньги на счету в германии – это большей частью моя заслуга

Д: LOL. я снял макс. около 15–20 тыс. с этого счета, и все было потрачено на серверы, которые были нам нужны, и проч., на все 100 % есть чеки
Б: а я все пыталась уговорить его встретиться с тобой и все это обсудить
В то же время нам приходилось бороться с давлением извне. Тридцатого июля 2010 года мы поместили на домене с афганскими документами и на ряде других сайтов зашифрованный файл под названием msurance.aes256 размером в 1.4 гигабайта. Зашифровывать особенно щекотливый материал и публиковать его разрозненно было более чем разумно. Нам давно следовало начать так делать.

Даже я толком не знал содержания этого файла. Он был зашифрован при помощи симметрической криптосистемы AES256 и поэтому довольно хорошо защищен от попыток декодирования. Но мне все равно не нравилась идея выложить его в Сеть.

Изначально мы хотели при помощи этого файла обеспечить свою безопасность, предотвратить любые попытки уничтожить WL или захватить и вывести из строя одного из нас с целью воспрепятствовать публикации дальнейших документов. Как другие хранят подобные документы у нотариуса, мы хранили его в Сети.

Мне стоило большого труда скачать этот файл на флешки и разослать дюжине заслуживающих доверия людей во всем мире. Среди них были политики из партии зеленых, журналисты и другие люди, на которых, по моему мнению, можно было положиться.
Для этого я купил разные флешки и множество конвертов, белых, коричневых, больших, маленьких, и отправлял их по почте порциями, чтобы исключить возможность перехвата всей партии сразу. Некоторые флешки я передал лично из рук в руки. К каждой флешке прилагалось письмо, датированное 20 июля 2010 года:
Дорогой друг,

Сегодня мы обращаемся к тебе, чтобы доверить тебе на хранение важную информацию. В приложении к данному письму ты найдешь флешку, содержащую информацию в зашифрованном архиве. Эта информация распределена между несколькими доверенными лицами во всем мире в свете сложностей, с которыми нам предстоит столкнуться в ближайшие недели. Распределение этой информации обеспечит передачу ее прессе, а следовательно, и широкой общественности, что бы с нами ни случилось. Это также служит своего рода страховкой для благополучия нашего проекта и нас самих.

Если случится что-то непредвиденное, сработает вторичный механизм: ключ к расшифровке данного материала будет публично разослан, предоставляя возможность декодировать архив и гарантировать, что наши труды не пропадут даром. Мы просим хранить в тайне получение этого письма и приложенной к нему информации. От этого зависит очень многое.

С благодарностью и наилучшими пожеланиями,
WikiLeaks
В то же время техники работали над задачей автоматической публикации паролей в случае, если с нами что-то произойдет. Это называется «ключ мертвеца» (dead man switch). Я понятия не имел о том, что одновременно планировалась публикация файла в Сети на различных платформах. Я совершенно точно был бы против. Даже если расшифровка файла заняла бы очень много времени, возможность ее не была полностью исключена.

Депонированием этого файла мы хотели создать некий политический рычаг. Я уверен, что мы как минимум на пару ночей лишили сна сотрудников Государственного департамента. Закодированный подстраховочный файл в интернете, на торрент-сайте? Такая проблема вряд ли предусматривалась в их стандартных инструкциях. И разрешить ее при помощи авианосцев тоже было невозможно.

Сработал ли действительно этот механизм? Помешал ли он арестовать кого-то из членов WL? Об этом мне судить трудно. По крайней мере, мы все в это верили. Когда Джулиан сидел в Лондоне в камере предварительного заключения в связи с обвинениями по шведскому делу, он якобы сообщил своим адвокатам, что, если его выдадут Швеции, не исключен «термоядерный вариант», то есть публикация ключа к подстраховочному файлу.

Это, безусловно, в наши планы не входило. Подстраховочный файл был задуман как мера предосторожности, предназначенная для защиты сотрудников в случае угрозы, а не для Джулиана в качестве метода избежать правосудия в демократической стране. Ведь в данном случае речь шла о деле чисто личного характера.

В необходимости подобного защитного механизма мы впоследствии смогли убедиться, когда Джейк Эппельбаум был задержан и допрошен при въезде в США. Вся его вина заключалась в том, что он выступил на конференции от имени Джулиана с докладом о WikiLeaks, поскольку, видимо, придавал присутствию WL на этой конференции большое значение. Этого хватило для того, чтобы в аэропорту конфисковать у него ноутбук, обыскать его и задержать на несколько часов. Мы потом шутили, что теперь владельцев всех номеров из адресной книги его мобильного телефона будут задерживать на американском пограничном контроле.

Джейк нажил себе серьезные неприятности. По сравнению с ними истории о преследовании Джулиана казались скорее безобидными. Когда в мае 2010 года при въезде в Австралию пограничные служащие забрали у него паспорт, этот мнимый скандал раздувался всеми информационными агентствами. Джулиан в связи с этим дал австралийскому телевидению несколько интервью, в которых подчеркивал, что уже нигде не чувствует себя в безопасности. Я сам видел этот паспорт. Вид у него был совершенно растерзанный. Вероятно, люди просто хотели убедиться, что им предъявлен действующий документ, а не макулатура. Всего через несколько минут паспорт Джулиану вернули.
Затем Джулиан начал утверждать, что из Австралии выехать он не может, поскольку это слишком опасно. Я тогда должен был выступать с докладом в Европейском парламенте. Речь шла об информационном мероприятии на тему цензуры в интернете. Джулиан попросил пригласить его вместо меня. Он объяснял это тем, что секретные службы оставят его в покое только в том случае, если он покинет Австралию под защитой Европейского парламента. Дескать, зная, что его ждут в Парламенте, никто не посмеет его похитить или убить. «Мне нужно политическое прикрытие», – были его слова. Я всегда считал, что нам угрожают в худшем случае какие-нибудь обиженные члены студенческого братства или национал-демократической партии. Вряд ли кто-то стал бы угонять австралийский самолет, чтобы обезвредить Джулиана Ассанжа.
Как раз в это время Джулиан начал все больше приобщать к работе в WL семнадцатилетнего исландца, что по сей день кажется мне странным. Нас он все время предупреждал, что юноша ненадежен и доверия не заслуживает. Во всяком случае, Джулиан всеми доступными методами пытался не допускать, чтобы мы с ним общались. Тем сильнее было мое удивление, когда он получил в WL собственный электронный адрес, что было привилегией очень немногих, человек десяти – двадцати, не больше. Джулиан купил ему два ноутбука и даже снабдил его одним из криптофонов.

В то же время Джулиан стал крайне небрежен в отношении мер безопасности. Все сообщения, адресованные семнадцатилетнему исландцу и будущему официальному представителю WL Кристинну, автоматически переправлялись на их личные адреса в системе электронной почты gmail, причем исключительно из соображений удобства. Я задавался вопросом, зачем уж так откровенно облегчать американцам доступ к нашей внутренней корреспонденции и к чему тогда вообще заводить дорогие криптофоны.

Также Джулиан все беспечнее обращался с секретными документами. Одному исландцу, обычно не имеющему доступа к секретным материалам, он отдал американские дипломатические депеши, чтобы тот «подумал над их графическим оформлением».

Исландец передал этот материал прессе, в том числе журналистке Хизер Брук из «Гардиан». Впоследствии он в свое оправдание сказал, что хотел оптимизировать политическое влияние этих документов и «должен был с кем-то это обсудить».

Это стремление людей поделиться секретной информацией и подчеркнуть свою значимость, в крайнем случае при помощи прессы, было нам хорошо знакомо. Поэтому необходимо было соблюдать особую осторожность при передаче информации. Разве мы ничему не научились?
Джулиан, страдающий паранойей, когда речь шла о его собственной безопасности, вдруг совершенно ослабил контроль. Узнав о случившемся, он отправил Инги и Кристинна с визитом к виновнику событий – но что это могло дать, когда информация уже просочилась наружу? Исландцы заставили его подписать декларацию, что материал у него выманили незаконными методами. Даже упоминать его имя в связи с этими документами было чрезвычайно опасно.
Семнадцатилетний исландец тоже представлял собой угрозу безопасности. В «Твиттере» Джулиан писал, что юношу неоднократно задерживала исландская полиция. Нам он рассказывал, что в полиции его расспрашивали о WL, что ему показывали снимки с камер наблюдения, чтобы получить информацию об отдельных людях. Об этом Джулиан тоже писал в «Твиттере». Но проверить факты возможности не было. Исландская полиция отрицала эту версию. Интерес к таинственной группе WL истории об арестах и преследованиях только разжигали.

В дою году Джулиан все чаще стал путешествовать в сопровождении личной охраны. Подумать только, как вырос его престиж. В какой-то момент мне в голову пришла мысль, что самым сокрушительным ударом для него было бы, если бы меня арестовали первым. Может быть, именно поэтому его так беспокоило мое имя на кнопке звонка.

Наши отношения ничуть не улучшились после того, как он в апреле пригрозил мне, что, если я напортачу и поставлю под угрозу наших осведомителей, он хоть из-под земли меня достанет и прикончит. Он сказал это в очень напряженной ситуации. Он иногда обвинял меня в вещах, в которых можно было обвинить его самого. Один раз он заявил, что я представляю собой угрозу безопасности, потому что «не выдержал бы допроса». Мне оставалось только гадать, какие сценарии проигрывает его больное воображение. Может быть, он рисовал себе, как полицейский безжалостно зажимает мои пальцы в тиски и добивается от меня чистосердечного признания на несколько страниц, грозящего Джулиану смертной казнью?

Джулиан однажды рассказал мне, что он регулярно ездит в лес. Находясь в полном одиночестве, он якобы получает новый заряд энергии. Он называл это «перекалибровкой». Там он ни с кем не общался и просто беззаботно проводил время. По его собственным рассказам, такой перерыв был ему необходим по крайней мере раз в пару месяцев. Если вспомнить прошедшие два года, у него не было и дня времени, чтобы выехать на природу или хотя бы погулять по парку.

Многие из тех, кто встречался с ним на конференциях или кого он навещал, говорили мне, как плохо он выглядит, какой у него изможденный вид. Не понимаю, к чему была вся эта гонка. Что-то его постоянно подстегивало, но я не знаю, что именно. В 2010 году мы стали выпускать одну публикацию за другой, как будто за нами гнался сам дьявол. Возможно, давление нагнеталось постоянно поступающим к нам новым материалом.

Он заранее предупреждал меня, что отныне не будет времени, чтобы, как раньше, обговаривать каждую мелочь, что мы теперь выросли, что все уже слишком серьезно, чтобы тратить время на ерунду. Наверное, ему хотелось, чтобы все было как можно более опасно, авантюрно и многозначительно.

Я придерживался противоположного мнения. Именно потому, что мы становились все более известными, а присылаемые нам материалы – все более «взрывными», нам нужно было действовать продуманно. Нам следовало использовать вынужденный перерыв в конце 2009 года для того, чтобы разработать солидную внутреннюю инфраструктуру.

Я недоумевал: может, Джулиан действительно чего-то боится? Не терзает ли его какая-то неизвестная мне проблема, не кажется ли ему новый материал слишком опасным? Он часто предлагал избавиться от материала, высказывал опасения, что нас за него «порешат». С другой стороны, я ни разу не заметил, чтобы Джулиан вообще чего-либо боялся. Страх просто-напросто не входил в число свойственных ему чувств, поэтому преодолевать себя ему приходилось редко.

Постоянное напряжение приводило к тому, что мы допускали все больше ошибок и были уже не в состоянии нести взятую на себя ответственность. Джулиан на это только повторял свою любимую фразу: «Не ставьте под сомнение авторитет во времена кризиса».

На самом деле это подозрительно смахивало на комедию. Джулиан Ассанж, главный разоблачитель и противник войны, борец за мир во всем мире, в речах своих стал приближаться к «сильным мира сего», против которых выступал. Ему все больше нравился нарочито шершавый, бездушный жаргон наших документов со всеми сокращениями и шифрами.

Он уже давно начал называть людей «активами». В экономике этим словом обозначается инвентарь, а в военном жаргоне – войсковые части. Джулиан его употреблял не в самом хорошем смысле, демонстрируя таким образом, что соратники для него не более чем «пушечное мясо».

Когда он стал выгонять меня из WL, то в качестве причины назвал «нелояльность, нарушение субординации и провокации» – эти термины были внесены в «Закон о шпионаже» от 1917 года после вступления США в Первую мировую войну и на военном языке означали предательство.

Кодированный жаргон распространен не только в армии. Он является неотъемлемой частью любой специализированной среды. Переработанные законодательные тексты тоже битком набиты так называемым «юридическим лепетом», так же как экономические или банковские тексты. Еще покруче военного кодированный жаргон сайентологов, чей устав просто кишит акронимами.

Такой язык не только идеально подходит для ограничения и полного исключения доступа посторонних лиц к информации. Существование целых профессиональных групп базируется на знании соответствующих самореферентных систем. Не суть важно, о чем идет речь, главное – звучит высоконаучно. Не удивительно, что Джулиану это нравилось. Профессиональный жаргон создавал видимость значимости и впечатление, что владеющий им человек знает, что делает, но предпочитает, чтобы его об этом не расспрашивали.

Вот еще одно из открытий, которыми я обязан работе в WikiLeaks: в военных организациях, секретных службах или стратегических комиссиях – везде все одинаково. Некоторые документы при ближайшем рассмотрении казались мне ужасно наивными. Например, мы опубликовали документ группы «Красные клетки» (Red Cells). Это мозговой центр ЦРУ, основанный после событий 11 сентября. В документе излагались пиар-стратегии для укрепления положительного отношения немцев и французов к афганской войне.

Ганс-Юрген Кляйнштойбер, профессор политологии Гамбургского университета, в радиоинтервью назвал этот документ «Записками школьника». Какой бы коварной ни казалась сама затея убедить немцев в том, что в Афганистане речь идет об экономических интересах, а французов – в том, что там ведется борьба за права женщин, план ее осуществления был топорно прост и явно принадлежал не самым проницательным стратегам. На языке ЦРУ это звучало внушительно, но по содержанию – могло с тем же успехом выйти из-под пера старшеклассника.
Разумеется, мы и сами грешили самореферентностью. Название WikiLeaks превратилось в WL, Джулиан в J, меня в чате звали S от фамилии Schmitt, и все остальные члены команды тоже были сокращены до отдельных букв. При этом установился особый порядок: чем важнее функция человека в WL, тем короче его ник. Если в чате WL попадалось однобуквенное имя, можно было с уверенностью сказать, что имеешь дело с официальным представителем проекта.

Обвинения в Швеции

Двадцатого августа 2010 года шведская прокуратура выдвинула против Джулиана Ассанжа обвинения в двух попытках изнасилования.

В это время я вместе с женой и сыном был на отдыхе. Мы две недели путешествовали по Исландии, стране, похожей на негатив, где черная земля перемежается с белоснежными замерзшими фьордами. Мы переезжали с одного места на другое на старой дребезжащей машине, взятой напрокат. Давно я не видел такой красоты. Бывали даже дни, когда мне удавалось часами не думать ни о Джулиане, ни о WikiLeaks.

Однако совсем отвлечься от WL не удавалось. Меня все равно тянуло к ноутбуку. В машине лежал роутер для Wi-Fi, обеспечивавший интернет-соединение, у меня был также электропровод для палатки, а на мой исландский номер мобильного постоянно звонили журналисты.

Например, Харви Кэшор, журналист с канадского телевидения, непременно желал со мной встретиться. Он и так уже приехал по делам в Германию и, когда узнал, что я в Исландии, решил отправиться за мной. Кэшор возглавляет отдел журналистских расследований в Си-би-эс, канадской телерадиовещательной компании. Ему предстояло совершить рейс с пересадкой до маленького аэропорта в городе Исафьордюр, где как раз остановились мы с Анке и Якобом.

Кэшор предложил сотрудничество. Его канал хотел принять участие в нашей следующей публикации, они даже собирались предоставить редакторов, чтобы помочь нам в подготовке. Мы условились встретиться в рыбном ресторане в Исафьордюре, где проговорили в течение двух часов. Однако его усилиям не суждено было вознаградиться. Наши партнеры не желали, чтобы Си-би-эс достался кусок пирога. Люди из журнала «Шпигель» отреагировали спокойно, а вот англоязычные журналисты выразили категорический протест. Джулиан утверждал, что они якобы оказывали на него давление.

В Германии на тот момент все СМИ занимались только одной темой: трагедией на фестивале «Парад любви» в Дуйсбурге 24 июля, когда в давке погибли 19 человек и еще двое скончались в больнице от травм через несколько дней.

Вскоре к нам рекой потекли материалы по этой теме: секретные документы, связанные с планированием, внутренние договоренности, детальные описания мер по обеспечению безопасности и процесса утверждения. Документы регулярно поступали на наш сервер, некоторые даже в нескольких вариантах. Казалось, будто половина сотрудников администрации Дуйсбурга внезапно переквалифицировалась в разоблачителей.

Несмотря на то что некоторые документы были опубликованы в блогах и в других СМИ, мы совершенно точно были первыми, кто представил всеобъемлющую информацию о закулисной стороне событий. Я чувствовал себя обязанным выложить все это на сайт, поскольку WikiLeaks становился платформой, которая обеспечивала этим документам должное внимание. Так что несколько ночей нашего исландского отпуска я посвятил их подготовке к публикации на сайте.

Во время путешествия мы остановились в местечке под названием Хольмавик. Там не было ничего, кроме музея ведьм и маленькой гостиницы на ветреном склоне. До пяти утра я просиживал с Анке в комнате, где по утрам накрывали завтрак, и занимался Дуйсбургом.

Рядом со мной возвышалась гора пивных банок, оставшихся от наших предшественников. От холода меня защищали теплые носки и темно-синее белье из мериносовой шерсти. От медленного интернетсоединения помогало только одно средство – терпение. Мне нужно было просмотреть сорок документов в различных версиях и подготовить весь пакет бумаг с самого начала. Кроме того, требовалось написать аннотации и сделать версии для публикации с обложками. После вынужденного перерыва нам еще не приходилось делать такие большие публикации. Обнародование 20 августа документов, касающихся «Парада любви», стало фактически первой нормальной публикацией WikiLeaks после перерыва.

На тот момент мы уже давно не публиковали документы в порядке поступления, хотя изначально наш принцип был таков. Большую часть из них мы попросту откладывали и сосредотачивали внимание на сенсациях. На этом настаивал Джулиан. Несмотря на ожесточенные дискуссии, его не удавалось переубедить. Таким образом скапливалось и то, что я считал важным.
Например, у нас хранилась переписка членов Национал-демократической партии Германии за последние четыре года. Кое-какие выдержки из нее я передал журналистам для ознакомления. Кроме того, журнал «Шпигель», у которого, по-видимому, была часть этих материалов, уже подготовил статью по теме. Но, чтобы вставить в статью цитаты из переписки, журналу потребовалось получить предварительное разрешение у адвокатов партии. Правда, это разрешение потом отменили, так что публикация переписки НДПГ на WikiLeaks была бы отличным шансом продемонстрировать преимущество перед классическими СМИ. WL не нуждался ни в каких разрешениях.
В пятницу, когда мы вернулись из Рейкьявика и я зашел в чат, оказалось, что у нас проблема. Один из техников, который, как и я, отправился в отпуск, исчез. Мы регулярно проверяли, все ли вернулись из своих поездок невредимыми, не задержан ли кто-нибудь на границе, не арестован ли, не пропал ли вовсе. От него уже девять дней не было вестей, хотя он собирался уехать на три дня. Мы беспокоились.

Каждый вечер перед тем, как мы ложились спать на новом месте во время путешествия, жена рассказывала сыну, что сон, который приснится, когда спишь на новой кровати, сбудется.

Не знаю, произвело ли это впечатление на десятилетнего Якоба, но на меня, бесспорно, произвело. Следующей ночью мне приснилось, что наш коллега вернулся из поездки целым и невредимым. Утром я проснулся в полной уверенности, что все кончится хорошо. И действительно, я вышел в чат, а он там. Я подумал: вот теперь все точно будет хорошо. Через двадцать минут я прочел в новостях, что в Швеции выдан ордер на арест Джулиана. Как сообщалось, он изнасиловал двух женщин.

Как правило, люди, против которых ведется расследование, защищены от прессы. Так заведено и в Швеции. Чтобы не повредить репутации, СМИ не называют ни возраста, ни тем более имени подозреваемого. Шведская бульварная газета «Экспрессен», которая, как и издательство этой книги, принадлежит шведской медиагруппе Bonnier, нарушила все правила. Из сообщений прокуратуры они состряпали сенсацию – с его полным именем. Джулиан был потрясен, как и мы. Его еще даже не вызывали в полицию, обо всем он прочитал в газете. Никому такого не пожелаешь.

Как ни странно, но мне казалось, что Джулиан впервые за несколько месяцев ненадолго ко мне прислушался. Он нуждался в совете и был готов прислушаться к каждому, кто примет его сторону. И хотя потом мы рекомендовали ему на некоторое время уйти в тень, в тот момент мы заверили Джулиана, что полностью его поддерживаем и у нас нет причин ставить под сомнение его версию истории.

После одиночества среди исландской природы меня, Якоба и Анке ожидал ежегодный фестиваль культур в столице. Была суббота, кругом толпился народ. Исландцы поставили на улицах киоски, везде играла музыка, продавались еда и напитки, а на главной улице проходил ежегодный марафон. Биргитта читала перед старым зданием тюрьмы свои стихи и собирала подписи против использования магмы для добычи электроэнергии. Я оставил Анке и Якоба и стал пробираться к Халльгримскиркье. Это лютеранская церковь, похожая на стартующую ракету «Ариан». Там у меня была назначена встреча с Инги и Кристинном. Нам требовалось обсудить возникшую проблему.

Оба исландца уже ждали меня возле статуи Лейфа Эрикссона. Кристинн смотрел все время как будто в сторону. Как если бы в прошлом он увидел что-то страшное и с тех пор решил никогда не смотреть прямо. Инги стоял позади него, скрестив руки на груди. На Инги были широкие штаны и жилет в стиле милитари, а в руках – старая борсетка.

Мы пошли в музей Эйнара Йоунссона. Искусство нас сейчас совсем не интересовало, но в течение беседы мы беспрестанно петляли по всему зданию: по лестнице вверх, на другую сторону, снова вниз, на перекрестке направо, по левой стороне в восьмой зал и снова на первый этаж. Через заднюю дверь мы вышли в сад скульптур. С помощью этой тактики мы рассчитывали если не избавиться от возможных преследователей, то, по крайней мере, утомить их.

Мы на минуту остановились возле бронзовых фигур. Кристинн курил одну сигарету за другой. Он говорил отчетливо, даже слишком, и часто перебивал. Долгое время он пробыл с Джулианом в Великобритании и мог считаться его доверенным лицом.

«Что будем делать?» – спросил я.

Кристинн посмотрел своим пустым взглядом куда-то сквозь меня. Инги молча глядел на нас. Мне стало ясно, что наш антикризисный отдел находится в плачевном состоянии, если вообще существует, и что мы должны собраться и хорошо обдумать состав, задачи и структуру. В чате нам не удавалось решить проблемы. А я уже давно требовал устроить встречу основного состава команды.

Чуть позже к нам присоединилась Биргитта. Казалось, она тоже была озадачена сложившейся ситуацией.
Тут зазвонил мобильный Кристинна. Он внимательно выслушал, радостно ответил и с облегчением сообщил нам следующее. Ордер на арест отозван. Что за день! Мы сошлись во мнении, что Джулиану срочно надо пересмотреть свое поведение в отношении женщин.
По теме «Джулиан и женщины» нужно сказать пару слов. Джулиан любит женщин, это не вызывает сомнений. Однако не было женщины, которая занимала бы его мысли, это всегда была отдельная тема. Когда мы бывали на конференциях, он нередко оценивал присутствующих дам, но вопреки расхожему мнению о мужчинах не отмечал отдельно ноги, грудь или попы. Интерес Джулиана к женщинам никогда не был таким грубым, как это описывает пресса.

Джулиан точно подмечал детали. Например, запястья, плечи, затылок. Он никогда не выдавал комментариев вроде «классные сиськи», честное слово, никогда. От него скорее можно было услышать: «Какие у нее красивые скулы, это выглядит очень благородно». Или как-то раз мы наблюдали за изящной женщиной, которая, проходя мимо нас, рылась в своей сумочке. И Джулиан сказал: «Наверное, очень приятно, когда эти руки прикасаются к тебе». Но это уже была крайность, при мне он никогда не говорил о женщинах непристойно.

Вынужден признать, он немного заразил меня своей тягой к женщинам. Хотя на тот момент я не был одинок. Взять, к примеру, конференцию Global Voices в Будапеште. Тогда после своего доклада мы отправились на вечеринку, которая проходила на крыше старого супермаркета, где перебрали абсента. И Джулиан, и я плохо переносим алкоголь, поэтому мы были сильно навеселе, когда шли с вечеринки домой, то есть в снятую нами квартиру.

В апартаментах все время ужасно пахло газом – видимо, труба где-то отходила. Мы по очереди спали один на верхнем ярусе двухэтажной кровати, другой на диване и часто шутили: «Если услышишь мой предсмертный хрип, ползи к окну» или «Должен ли я буду как-то подготовить твоих родителей, когда привезу им печальную весть?». Однако квартира была дешевой, находилась в центре, и в Будапеште нам жилось весело.

И вот по пути с вечеринки нас обоих, похоже, одновременно посетило видение: мимо нас пронеслась женщина. На роликовых коньках, в коротких шортиках и обтягивающем топике. Она была волнующе сексуальна и выглядела очень интересно. Мы погрузились в свои фантазии, и эти мысли не отпускали нас до глубокой ночи.

Вернувшись в нашу газовую камеру, мы провели в размышлениях весь вечер. Джулиан лежал на диване внизу, я забрался на второй этаж. Мы обсуждали конференцию, людей, наши планы.

Но время от времени один из нас вздыхал: «Какая женщина!»

А другой соглашался: «Да, просто бомба».

Мы еще не раз вспоминали эту роллершу, она стала для нас воплощением женщины-мечты.

В то время у меня ничего не было с другими женщинами, но меня мучило плохое предчувствие. Я ощущал, что из-за многочисленных разъездов все больше отдаляюсь от своей подруги в Висбадене.

Один критерий делал женщину в глазах Джулиана желанной: 22. Она должна была быть молодой. Для него было важно, чтобы женщина в нем не сомневалась и осознавала свою женскую роль. Она могла быть умной, это ему нравилось. Мне не удалось выявить какой-либо конкретный образ его потенциальной добычи. Худая или толстая, высокая, маленькая, блондинка – это не имело значения. Хорошо, если симпатичная, но это не было обязательным условием. Думаю, в первые годы существования WikiLeaks Джулиан часто бывал одинок. По крайней мере, у меня создалось такое впечатление, когда мы вместе ездили на конференции.

Какое-то время я подозревал, что у них с Биргиттой что-то завязывается. Однако Биргитта – полная противоположность покорной спутнице: она смелая и всегда говорит то, что думает. Без сомнения, она очень привлекательная женщина, хотя ей уже давно не двадцать два. Однажды Джулиан сказал мне, что она женщина его мечты. Возможно, это было произнесено просто так, ведь Джулиан считал, что всегда должен говорить нечто значительное. Но мне казалось, что он не сможет долго продержаться с женщиной, которая будет общаться с ним на равных.

Мы часто обсуждали эволюционную теорию. Тот, кто сильнее, не только всегда побеждает, он выделяется и более жизнеспособным потомством. Его гены обладают особой ценностью и должны распространиться по всей земле. Таков был тезис.

Я был свидетелем того, как Джулиан в большой компании хвастался, что стал отцом чуть ли не во всех точках мира. Много маленьких Джулианов, на каждом континенте по одному – казалось, ему нравилась эта идея. Действительно ли он думал о своих детях и существовали ли они вообще – это большой вопрос.
С женщинами Джулиан мог быть очень обходительным. Во время знакомства он был вежлив и очарователен. А потом почти переставал уделять им внимание. Это заставляло женщин снова и снова искать его расположения. Его равнодушие их притягивало.
Что касается обвинений в Швеции, то здесь, по-видимому, дело было в споре об использовании презерватива. Следствие началось так: две женщины обратились в полицию в связи с тем, что их опыт общения с Джулианом давал основания для возбуждения уголовного дела против него. Одну из них звали Анна А. Анна – член Христианской социал-демократической партии Швеции. Она пригласила Джулиана принять участие в семинаре «Роль СМИ в конфликтных ситуациях», который проходил в Стокгольме.

Что на самом деле между ними произошло, знают только эти женщины и Джулиан. Фактом оставалось одно: были предъявлены обвинения. Учитывая роль Джулиана в WikiLeaks, нам следовало определиться со своей позицией. Представитель организации, против которого выдвигают подобные обвинения, вредит имиджу своего проекта. Нравится ли это кому-то или кажется справедливым – другой разговор. Не только я, но и многие другие просили Джулиана немного уйти в тень. Он же, наоборот, стал утверждать, что обвинения – это кампания Пентагона с целью опорочить его. По словам Джулиана, ему сообщили, что против него затеваются козни и что ему стоит быть осторожнее, чтобы «не попасться в сексуальную ловушку». Джулиан сказал нам, что не может назвать осведомителей, но они очень надежны.
В чате мы с ним постоянно обсуждали эту проблему:
Дж: они утихнут к концу недели

Д: нет, не утихнут

Д: если ничего нового не случится, то только еще больше людей выскажутся

Д: потому что люди не любят такие вещи

Д: просто как день

Д: они хотят, чтобы все это имело последствия

Д: учитывая твои заявления плюс то, что мы вопим о прдставе, результат будет обратный

Д: *подставе

Д: те, кто обижен и все такое, не уйдут, наоборот

Д: твоя реакция вызовет новые заявления

Дж: что за линию ты гнешь?

Д: какую линию?

Дж: если все пойдет так, я тебя уничтожу

Д: LOL

Д: какого черта?

Д: что за чушь?

Д: у тебя совсем крыша поехала?

Д: я не хочу больше слушать этот бред, Дж

Д: серьезно

Д: ты рубишь голову посланнику, это не дело

Д: проблемы-то у тебя

Д: от этого может пострадать весь проект

Д: вот что меня волнует

Д: я пытаюсь помочь тебе, это не так-то легко при твоем отношении к делу

Д: просто не верится

Д: ты когда-нибудь думал, ты, зацикленный на своем высокомерии, что не все случается по вине других?

Д: удачи, чувак, я устал опекать тебя

Д: поступай как знаешь

Дж: иди и подумай о своих действиях и словах. я знаю многое, чего, вы думаете, я не знаю. я не потерплю вероломства в кризисные времена

Д: по-моему, ты неверно оцениваешь ситуацию, Джей

Д: честно

Д: но я сказал, я не буду тебя прикрывать или помогать тебе все исправлять

Д: удачи тебе с твоим отношением к жизни

Д: мне лично нечего стыдиться
Дж: так тому и быть
Ну как еще я мог ему объяснить, что меня волнует судьба проекта? Он обвинил нас в том, что мы позволили себя одурачить «черной» кампанией и отвернулись от него.

Джулиан рассказывал мне про обеих женщин. Он отрицал, что спал с ними без презерватива, однако детали так и остались невыясненными. Я не хочу и не могу судить о чувствах женщин и о поведении Джулиана в их отношении. Злой рок в том, что такой шовинист, как он, столкнулся с двумя эмансипированными женщинами, причем в стране, где понятие «сексуальное насилие» имеет более широкое юридическое толкование, чем в большинстве государств! Не в последнюю очередь по причине своего «звездного» статуса Джулиан угодил в ситуацию, которую не смог контролировать.
В конце концов встал вопрос, кто должен оплачивать для него услуги адвокатов. Он не мог взять средства из пожертвований, поскольку обвинения предъявлялись ему как частному лицу. Я был не против того, чтобы Джулиан обратился в какую-нибудь организацию или к кому-нибудь, кто раньше оплачивал его работу, тогда бы у него хватило денег на адвоката. Я не раз пытался предложить ему это в чате. Но Джулиан не соглашался.

Отстранение от работы

В тот день, когда был выдан первый ордер на арест Джулиана, мы вернулись в Берлин, и я засел в нашей квартире. Я сидел там часами, чаще всего в гостиной, устремив взгляд на нагромождение окон на экране компьютера. Я пялился на страницу чата или сам стучал по клавиатуре. Я почти не ходил в клуб, хотя мне, как и раньше, чуть ли не каждый день нужно было наведываться туда по работе. Было видно, что меня что-то гнетет, но мне не хотелось расспросов.

Анке не могла мне помочь. Она могла бы уже давно сказать: «Оставь все это, оно же тебя изведет». Но она понимала, что я всем сердцем привязан к WikiLeaks и мне вряд ли понравится такой совет. Именно потому, что я знал, что она права.

Однако я замечал, что потихоньку отдаляюсь от WL. Нужно было признать, начало этому положили наши внутренние конфликты с Джулианом, возможно, они и являлись главной причиной. Но были и другие сущностные вопросы, которые меня давно беспокоили, а в последнее время они встали очень остро.

Конечно, меня давно тревожило то, что я вынужден был лгать общественности об истории развития WikiLeaks. Скрывать, что долгое время он состоял из одного сервера и двух людей, которые работали над ним все время. Мне даже пришлось придумать дублирующую систему, которой у нас не было. В конце концов я стал заниматься ею, но система не всегда работала исправно. Раньше я мог в панике проснуться среди ночи, думая о резервных копиях, которые, возможно, снова не работают. Я тут же вставал и делал новую систему. По моим жилам текло больше адреналина, чем крови.

Вопрос, на который мне так трудно было отвечать в сотнях интервью, касался нашей мнимой проверки подлинности материалов. До 2009 года документы контролировали в основном я и Джулиан. Точнее говоря, слова о том, что с нами работали восемьсот добровольных экспертов, не были ложью. Мы умалчивали лишь о том, что не существовало никакой системы, их связывающей. Никто из них не получал доступа к материалам. Вместо этого мы с Джулианом проверяли, обрабатывались ли документы технически, выглядят ли они достоверными, и проводили небольшие расследования. И надеялись на то, что все пройдет гладко. Мы хорошо работали, и со временем у нас развилось чутье, так что мы могли отличить настоящие документы. У нас не случалось ошибок, по крайней мере, я о них не знаю. Однако все в любой момент могло пойти не так, как задумано.

До тех пор, пока мне удавалось убедить себя, что мы работаем над улучшением системы и находимся лишь в самом начале пути, все было в порядке. Но через три года я уже не верил себе. Еще несколько месяцев назад у нас появилась возможность воплотить в жизнь масштабные идеи по улучшению системы. На это были деньги. У нас была пара надежных сторонников, стало больше ресурсов, но мы по-прежнему толком не занимались этим. Мы вели себя неосторожно, пользуясь доверием наших информаторов и деньгами, которые нам жертвовали.

Раньше я мог серьезно поговорить обо всех этих проблемах только с Джулианом. Он знал о внутренних недостатках системы столько же, сколько и я. Однако большую часть своих переживаний я держал при себе. Мне не хотелось конфликтов.

Между тем я начал переписываться с Архитектором и Биргиттой, с Гербертом и с Харальдом Шуманом, журналистом из «Тагесшпигель». У чата, в котором мы вели напряженные дебаты, было очень подходящее название. Он назывался Mission First – «миссия номер один».

Было ясно, что WL развивается в неверном направлении и мы должны что-то изменить. Технической реконструкцией занялся Архитектор. Чем больше мы обсуждали наши проблемы, тем яснее становилось, что требуется все более обширная реконструкция. Журналист Харальд Шуман еще в Исландии допытывался, кто у нас принимает решения. Он не сдавался, занял место в «Министерстве новшеств» и не отставал от нас. Мы пытались изворачиваться. Мы избегали его, пытались переключить на другие темы. Потому что он точно угадал нашу проблему.

Мы старались отделаться от щекотливых вопросов, рассказывая о наших принципах: как, например, мы решили публиковать материалы в порядке их поступления и придерживаться нейтральной позиции. Была лишь одна проблема: с конца 2009 года мы уже не могли следовать этому принципу, потому что практически тонули в предоставляемых документах, и нам неизбежно приходилось выбирать.

Еще одна проблема: исходя из принципа разделения власти, мы хотели создать нейтральную вспомогательную платформу для размещения документов, то есть обеспечить техническую сторону разоблачения. Мы не собирались выступать как политические агитаторы и использовать сообщения в «Твиттере» для пропаганды.

Наконец, мы выбирали партнеров среди прессы и нам нужны были новые договоренности. Хотя изначально сотрудничество планировалось как эксперимент, мы продолжили использовать этот механизм. Мы наслаждались вниманием со стороны прессы и выстраивали свою позицию так, что материал только выигрывал от того, что сильнее бросался в глаза.

Если бы никто не выносил единоличного решения по поводу публикаций, это имело бы одно большое преимущество: никто бы не нес ответственность, если что-то пойдет не так. Вместо этого мы полагались на принципы и действовали согласно установленному механизму. Но это была иллюзия.

Дело не только в том, что нам приходилось самим принимать решения. Мы поступали так и дальше и даже не пытались разработать никаких правил для наших действий. Это был главный больной вопрос, и именно его затронул журналист Шуман из «Тагесшпигель»: кто именно принимает решения?
По сути, это делал Джулиан. Разумеется. Мы, остальные, были слишком нерешительны, или трусливы, или недостаточно энергичны, чтобы сразу же его осадить. Он единолично принимал решения, он стоял во главе WikiLeaks, и никто не мог его контролировать. Кроме того, он не терпел расспросов. Затем в связи с арестом Брэдли Мэннинга выяснилось, что это проблема, и в течение последующих недель она встала еще острее. Из-за уголовного дела, заведенного против Джулиана в Швеции, наша команда в итоге развалилась.
Шведский прокурор отозвала ордер на арест Джулиана в течение 24 часов и смягчила статью до обвинения в сексуальном домогательстве. Но по настоянию адвоката тех женщин в ноябре было вновь выдвинуто обвинение в изнасиловании.

Джулиан сказал мне, что Кристинн после нашего разговора в саду скульптур сообщил ему, что я пытался манипулировать Биргиттой. Мы еще не одну неделю придирчиво разбирались, кто кому что сказал.

Мы начали вести протоколы разговоров в чате и пересылать их друг другу. Мы пытались со всех сторон, так сказать, симметрично, дать Джулиану представление о правде. Нам хотелось подтвердить это документально. Никто не возражал против участия в беседах Кристинна и Инги, хотя они не входили в ядро команды. Что касается разговора в чате с Джулианом, во время которого он отстранил меня от работы, то его запись, которая потом была опубликована в журнале «Вайрд», не велась. Я до сих пор не знаю, кто тогда передал текст этому англоязычному журналу. Думаю, есть причины открыть протокол нашей беседы другим людям. Речь в нем шла не о личном, а о культуре общения в WikiLeaks. Протокол чата давал ясное представление о том, в каком состоянии находился тогда проект, каким тоном и с какими аргументами велся разговор. Я могу в сотый раз утверждать, что Джулиан был диктатором. Но каждый может составить свое представление, если прочитает наш диалог.

Прошло всего несколько дней после предъявления обвинения в изнасиловании, как в чате снова развернулась перебранка. Джулиан подчеркнул, что у него нет времени посвящать нас в свои решения, потому что «он ежедневно проводит дискуссии на высшем уровне с участием двадцати человек».

Я не знаю, кто были эти люди, с которыми он должен был договариваться и которые должны были заниматься вопросами WikiLeaks. Эти так называемые помощники Джулиана, наверное, ездили с ним на встречи или по делам. Понятия не имею. Он находился тогда в Швеции. Там у него, насколько мне известно, были связи с членами Партии пиратов и с журналистами из «Афтонбладет», шведской газеты, в которой он собирался вести колонку. Конечно, было важнее привлечь к работе с WL новых надежных помощников и бросить маленькое ядро прежней команды. Без вопросов.
В то время мы попали в неприятное положение из-за статьи в «Уолл-стрит джорнал». Журналисты независимо друг от друга спросили у меня и у Джулиана о финансах WL. Я объяснил им, как прозрачно и аккуратно в Германии ведется учет пожертвований.
По словам Джулиана, напротив, наши счета были созданы таким образом, что к ним нельзя было получить доступ со стороны. В этой статье он представил непрозрачную систему счетов как хитроумный метод, исключающий всякую возможность перекрыть нам золотой ручей.

Разумеется, это привлекло других журналистов, которые хотели выяснить, с какой стати мы скрываем свои финансы. Больше всех интересовался вопросом фонд имени Вау Холланда. Джулиан на это ответил, что его слова были искажены и он ничего подобного не говорил.

В чате мы снова попросили его немного уйти в тень, не общаться больше с прессой и не писать в «Твиттере», будто все это «черная» кампания Пентагона. Когда Джулиану казалось, что наши вопросы чересчур отдают критикой, он просто уходил из чата.

Я догадывался, что его удивляла настойчивость, с которой мы вновь и вновь заводили с ним тот же разговор. Даже Архитектор не отступал от своей критической позиции. Я посчитал нужным спросить мнения Техника, но тот не желал вмешиваться во внутренние споры.

Оба технаря и я не знали, что делать. Я три часа сидел в чате, но мы ни на йоту не приблизились к решению. Так продолжалось неделями. Мы пытались заставить Джулиана поговорить с нами и даже прибегли к жесткому средству. Это была попытка. Может, мы выбрали не самый лучший способ, но нам важно было показать, что WL на грани бунта. Поэтому мы использовали маленькое техническое преимущество, которое у нас имелось. Ничего страшного или жизненно важного, скорее демонстрация силы.

Вечером 25 августа техники переключили систему в режим ожидания. Это было необходимо. Вспомогательная система, чат, почта были подключены. Только Wiki-сервер не работал. В «Твиттере» мы опубликовали сообщение о профилактических работах. Кроме того, мы изменили пароль к аккаунту «Твиттера» и к почте. Мы хотели встряхнуть Джулиана. В ответ на это он отключил всю систему. Мы уступили, включили Wiki и дали ему пароль.
На следующий день вышла статья в «Ньюсвик», описывающая «внутренние конфликты» в WikiLeaks. Я ничего не слышал об этой статье до тех пор, пока Джулиан не спросил меня о ней в чате. Он был уверен, что это я все рассказал. Я никогда не общался с репортером из «Ньюсвик», даже никогда с ним не встречался. Изначально я хотел обсудить наше сотрудничество с прессой по поводу публикаций, касающихся войны в Ираке.
Д: что там с договоренностями по Ираку? мне нужно понять, каков порядок действий и какие ограничения

Дж: «Источник, близкий к сторонникам WikiLeaks в Европе и пожелавший остаться неназванным при обсуждении такой щекотливой темы, сообщает: многие участники недовольны Ассанжем, поскольку он продолжает распространять беспочвенные обвинения в том, что против него плетутся козни и строятся заговоры. Близкие к WikiLeaks люди считают, что некоторые сотрудники сайта ищут способа заставить своего предводителя уйти в отставку или, если не получится, сместить его».

Д: какое это отношение имеет ко мне?

Д: откуда это вообще?

Дж: Почему ты считаешь, что это имеет отношение к тебе?

Д: наверное, потому, что ты на это намекаешь

Д: но это не так

Д: мы обсуждали вчера, что эта проблема сейчас беспокоит многих

Д: тебе нужно это признать, а не набрасываться на единственного человека, который честен с тобой

Дж: Нет, три человека уже «передали» твои сообщения.

Д: какие сообщения?

Д: какие три человека?

Д: эта тема и так обсуждалась

Д: мы с А [архитектором] говорили об этом, Ханс* говорил, Петер* тоже говорил

Д: множество людей, кому небезразличен проект, предлагали ровно то же самое

Д: это не я распространил сообщение

Д: но это естественная мера, которой следовало ожидать

Д: многие с этим согласны

Дж: Так это ты?

Д: я никогда не обсуждал с ньюсвик или с другими СМИ этот вопрос

Д: я говорил с теми, с кем мы работаем, кому это интересно, кого волнует проект

Д: в этом нет ничего плохого

Д: следовало сделать больше, и очень рекомендую тебе наконец прислушаться к нашему мнению

Д: тем более когда одна хрень тащит за собой другую

Дж: Кто конкретно?

Д: кто конкретно – что?

Дж: С кем ты обсуждал этот вопрос?

Д: я уже сказал

Дж: И больше ни с кем?

Д: еще ребята в клубе спрашивали меня, и я сказал, что это самый лучший вариант

Д: я правда так считаю

Д: так и шум скорее утихнет…

Дж: Со сколькими в клубе ты говорил?

Д: я не обязан перед тобой отчитываться, Дж

Д: блин, да все только это и обсуждают, никто не понимает, почему ты ушел в несознанку Дж: Со сколькими в клубе ты говорил?

Дж: И как именно?

Д: в личных беседах

Д: но я больше не хочу отвечать на такие вопросы

Д: пойми наконец, что тебе свои же перестают доверять

Д: можешь сколько хочешь отрицать или представлять все как кампанию против тебя, но факт останется фактом: это прямое последствие твоих действий

Д: а не моих

Дж: Сколько человек участвовало в личных беседах, каковы их позиции в «Хаосе»?

Д: сам подумай

Д: а я даже вспоминать не хочу, сколько людей, которые раньше тебя уважали, сказали мне, что разочарованы твоей реакцией

Д: я пытался объяснить тебе это раньше, но тебе с твоим самомнением все равно

Д: а раз так, то и мне все равно

Д: кроме того, это я задал тебе вопрос и жду ответа

Д: например, какие у нас договоренности?

Д: мне нужно это знать, чтобы дальше работать

Д: ты тормозишь работу остальных

Дж: Сколько человек участвовало в личных беседах, каковы их позиции в «Хаосе»?

Д: отвечай на мои вопросы, Дж

Дж: Это тебе не quid-pro-quo.

Дж: Ты отказываешься отвечать?

Д: еще раз повторяю. я не понимаю, почему должен перед тобой отчитываться, когда тебе приспичит, притом что сам ты отказываешься отвечать на мои вопросы

Д: я тебе не собака, чтобы ты мной командовал, Дж

Дж: Я расследую серьезное нарушение правил безопасности. Так ты отказываешься отвечать?

Д: я расследую серьезное нарушение доверия. так ты отказываешься отвечать?

Дж: Неправда. Я начал разговор. Отвечай, пожалуйста.

Д: я его начал

Д: см. выше

Д: причем начал дважды

Д: я хочу узнать, какие договоренности по Ираку

Дж: Это допрос. Не играй со мной.

Д: перестань рубить голову посланнику

Дж: С меня хватит.

Д: и речь не только обо мне

Дж: Если не ответишь на вопросы, я тебя отстраню.

Д: ты тут не бог или король

Д: ты даже не выполняешь сейчас свою функцию лидера

Д: лидер вступает в диалог и завоевывает к себе доверие

Д: а ты поступаешь наоборот

Д: ты ведешь себя как император или работорговец

Дж: С настоящего момента ты отстранен на месяц.

Д: хаха

Д: ясно

Д: из-за чего?

Д: кто это вообще сказал?

Д: ты? очередное решение ad hoc?

Дж: Если хочешь подать жалобу, тебя выслушают в четверг.

Д: Бугагага

Д: может, и правду говорят, что ты сошел с ума, Дж

Д: тебе нужна помощь

Дж: Тебя выслушает экспертная комиссия.
Дж: Ты отстранен за нелояльность, нарушение субординации и провокации в кризисное время.
Через несколько часов после моего отстранения, вечером 26 августа, Джулиан созвал совещание, в котором не участвовали я и Архитектор. Зато участвовали Няня, Биргитта и Кристинн. В чате также присутствовали мой приятель Реза* и еще несколько человек, приглашенных Джулианом. Мой друг-анархист Герберт из Исландии тоже там был и отправил мне протокол беседы. Мы с Архитектором снабдили его комментариями и разослали всем, кого это касалось.

На совещании Джулиан говорил о нашем предательстве и моем отстранении. Вот что он сказал про меня: «Даниэль – проблемный человек, честно говоря, у него низкая мотивация и не все в порядке с головой. Но его можно держать под контролем, если кто-то будет ему говорить, что хорошо, а что плохо, что он может делать, а что нет. Если оставить его в его германском пузыре, он будет в подвешенном состоянии».

Во время разговора Джулиан пытался перетянуть остальных на свою сторону. Но их было не так-то легко убедить. Они задавали уточняющие вопросы и критиковали Джулиана за то, что он перестал советоваться с ними. Я читал протокол как детектив. Как мне, так, вероятно, и Джулиану было ясно, что хотя остальные и не станут открыто протестовать, но он утратил поддержку большинства.

Джулиан надеялся сохранить Архитектора в команде. Он был нам просто необходим. Архитектор являлся центральной фигурой в нашей инфраструктуре. Ведь именно он модернизировал систему передачи данных в конце 2009 года. Раньше на сайте был лишь простой инструмент загрузки. Он создал разные платформы для сервера, почты и интерфейс Wiki, что не позволяло хакеру взломать сразу всю систему. В мире мало таких специалистов, как Архитектор, способных справиться с подобной задачей.

Так что я не понимал, почему Джулиан в своей небрежной манере недооценивал работу Архитектора. На встрече в чате Джулиан окончательно затравил его, представив остальным как моего подручного, на которого я оказывал плохое влияние.

Тогда Джулиану следовало бы осознавать, что запланированное слушание может обернуться не в его пользу. Хотя он сам организовал эту «экспертную комиссию», ему даже не пришло в голову, что в итоге могут быть высказаны мнения как против моего отстранения, так и против его особого положения в WikiLeaks.

Позже мое отстранение позволило Джулиану изображать меня разочаровавшимся сотрудником, критиковавшим проект из чувства мести. Разумеется, я был разочарован. Конечно, между нами давно назрел конфликт. Однако не возмущение по поводу временного увольнения было главной причиной моей критики. Впрочем, и другие тоже понимали, что WikiLeaks находится в опасном положении.

Мое отстранение заключалось еще и в том, что Джулиан отключил мне доступ ко многим системам и способам коммуникации. Раньше я мог даже читать его почту. Теоретически. На самом деле я никогда так не поступал.

Как и многие, я использовал свой почтовый клиент для сохранения контактов и в качестве ежедневника. Теперь я не мог посмотреть, с кем у меня назначена встреча на следующей неделе. В ближайшем будущем у меня было запланировано четыре или пять докладов на различных конференциях. Например, Томас Лейф, который вел Демократический форум в Гамбахе, пригласил меня на мероприятие «Мои данные принадлежат тебе». Я не успел вовремя отказаться и поставил его в неловкое положение. Мой стул на сцене стоял пустым.
Позже я пытался извиниться перед всеми, кого подвел. Я по сей день беспокоюсь, что кто-то на меня все еще очень зол за то, что по моей вине он сидел на сцене один.

Конфликт обостряется

Джулиан отключил мне не только почтовый сервер, но и все остальные. Теперь он стал единственным обладателем доступа к системе. Многие задачи, которые выполняли техники, требовали моей доработки. Так что это было довольно рискованно. Из-за того, что Джулиан отключил доступ к почтовому серверу, никто не мог работать дальше. А между тем нужно было подготовить публикацию материалов, касающихся Ирака. От почтового сервера зависело обеспечение домена, поэтому следовало срочно создать поддомены для документов по Ираку.

Уже была назначена встреча с представителями «Шпигель», «Гардиан» и «Нью-Йорк таймс», наших партнеров в прессе, для обсуждения публикации. Однако ее перенесли на месяц, на 23 октября 2010 года. «Это все из-за Даниэля», – ругался Джулиан.

Мы находились в странном подвешенном состоянии. С одной стороны, слушание по моему «делу» еще не состоялось и я был официально «отстранен», с другой стороны, мы постоянно общались в чате. Джулиан писал мне длинные жалобы. Казалось, теперь он был занят восстановлением того, что успел разрушить. Все это напоминало ситуацию, когда бывшая ежедневно названивает тебе, оставляя на автоответчике бредовые сообщения, что больше не хочет тебя знать. Я чувствовал себя таким же спятившим и только огрызался в ответ.

Джулиан предложил техникам снова начать работу при условии, что они ни за что не отдадут мне пароль. Они не согласились, поскольку были против моего отстранения. Архитектор был на моей стороне. Молодой Техник воздержался. Он страдал от бездействия и мечтал работать, как раньше.

Джулиан уступил, он решил создать «экспертную комиссию». Еще несколько дней мы ждали, когда он представит нам трибунал. Кто такие эти эксперты, было неизвестно, он сказал лишь, что комиссия нужна для пересмотра дела – «чтобы все было прозрачным и строилось на доверии», так он это называл.

Позднее Биргитта дала интервью журналисту из «Дейли бист». Эта статья снова вызвала переполох. В ней, среди прочего, говорилось, что у Джулиана «шовинистское отношение» к женщинам. И что Биргитта советовала ему на время отойти в сторону. Джулиан был в бешенстве. Он чувствовал себя преданным.

Биргитта не рассчитывала, что статья вызовет столько проблем. Она опубликовала сообщение в «Твиттере», чтобы хоть немного успокоить споры, вспыхнувшие вокруг ее высказывания: «Я НЕ считаю, что Ассанж должен уволиться. Я считаю, что сейчас ему не стоит быть официальным представителем. Я по-прежнему поддерживаю его во всем остальном». Однако Биргитта не раскаивалась в том, что общалась с прессой. Она всегда говорила то, что думала, и не отказывалась от своих слов.

Джулиан был убежден, что я не только манипулировал Биргиттой и сподвиг ее на высказывание, опубликованное в «Дейли бист». По его мнению, именно я был источником информации о «внутренних разногласиях» в WikiLeaks, о которых сообщалось в прессе. Я же не общался ни с одним журналистом. Я не представляю, откуда репортер взял эти сведения. Но сделать вывод о внутренних разногласиях было нетрудно, поскольку в прессе уже курсировали разные цитаты: Биргитта сказала, что лучший вариант для Джулиана – это временный отход от дел, Джулиан же утверждал, что Пентагон подсунул ему этих женщин, а сам он стал жертвой «черной» кампании.

У него выдалась тяжелая неделя из-за предъявленных обвинений в изнасиловании, «худшая неделя в моей жизни за последние 10 лет», как он писал. Поэтому он не мог организовать слушание «экспертной комиссии» по моему делу.

К тому же он жаловался, что мы недостаточно беспокоимся о его безопасности. Седьмого сентября он прислал нам целый список пунктов, которыми, по его мнению, нам стоило заняться.

«Осведомленность исходит из мотивации. Обеспечили мою защиту в суде? Жилье? Материальную поддержку? Как насчет секретной информации о деле? Подробности, почему это произошло? Мои сторонники в Швеции? Политические методы пресечения клеветы? Статьи? Утечки? Конспиративная квартира? Дипломатические приглашения, чтобы меня не выслали в США? Демонстрации в знак поддержки? Сбор денег? Что-нибудь из этого сделано? Почему нет? Я делаю все это, когда кто-то из вас оказывается в беде».

Я все еще поддерживал его. Помог связаться с двумя хорошими адвокатами в Швеции в первый же день, в течение первых двух часов, хотя вообще-то был в отпуске.

В конце концов полетел почтовый сервер, и Джулиан оказался вне доступа. Не знаю, был ли он сам в этом виноват. Может быть, ящик просто сломался, он и так был старый. Это был единственный сервер, который мы не обновляли.
Я обсуждал с остальными, нужно ли ехать к серверу, чтобы его чинить. Раньше я часто это делал. Кроме того, мне предоставлялась возможность забрать свои письма и выяснить, перед кем мне еще нужно извиниться за то, что я их подставил.
Десятого или одиннадцатого сентября, уже не помню точно, я первый раз сел в поезд. Стоял теплый летний день, народу в поезде было немного. Те, кто вместе со мной сидел в общем вагоне, к счастью, занимались своими делами. Я непрерывно переписывался в чате и постукивал ногой по полу.

Пока я ехал, обсуждение продолжалось: я не был уверен, что поступаю правильно. Должен ли я, не спросив Джулиана, заходить на сервер? Меня мучила совесть: стоит ли нам бунтовать?

Сервер находился в ничем не примечательном местечке в Рурской области. Путь был дальний. Такой дальний, что я успел передумать.

Через три часа путешествия на поезде я, не зная названия станции, на которую мы въезжали, неожиданно схватил рюкзак, нажал кнопку открытия двери и спрыгнул на перрон. Есть такой феномен: человек понимает, что что-то нарушил, лишь увидев в зеркале заднего вида полицейскую машину. Со мной тогда произошло то же самое. Я возвращался домой в Берлин.

После моего отстранения Архитектор отложил клавиатуру и не написал ни единой буквы для WikiLeaks: ни программного кода, ни письма Джулиану. Архитектор – прагматичный человек, он не позволял ничему нарушать его покой. Он злился, только если тратили впустую его время. Когда Джулиан перестал отвечать на его вопросы, а сам он перестал получать отзывы на свою работу, то на полном серьезе предупредил Джулиана: «Если так пойдет дальше, я ухожу». А поскольку дальше ситуация лишь обострялась, он выполнил свою угрозу.

Джулиан спросил меня, почему Архитектор ушел в самоволку. Ну что я мог на это сказать?

С остальными участниками мы размышляли о том, не взять ли нам проект в свои руки. Мы долго обсуждали, можно ли все изменить. Мы могли перехватить инициативу и отстранить Джулиана. У нас было большинство и равные права. Многие люди советовали нам так поступить: «Почему вы сами не займетесь проектом, чтобы он больше не наделал глупостей?» Но мы не хотели идти против воли Джулиана.

Четырнадцатого сентября я вновь отправился в вычислительный центр. Я выключил мобильный и ноутбук на время поездки и пытался сосредоточиться на книге. Я хотел заставить себя действовать последовательно.

Я связался с человеком, который зарегистрировал наш сервер, но ничего от него не добился. Этот человек был едва в курсе последних событий, но когда я рассказал ему о своем первом путешествии, он отреагировал скептически. Для него это звучало так, как будто мы замышляли что-то против Джулиана. Мне с трудом удалось его убедить, что я только хочу снова включить почтовый ящик, чтобы мы могли дальше работать с WikiLeaks.

Я наблюдал, как пролетают деревья, дома и сменяются пейзажи за окном поезда. В этот раз я не поверну назад. Я просто отключил негативные мысли и надеялся, что все пройдет гладко.

Вычислительные центры часто расположены в неприметных офисных строениях, поэтому внешне их трудно узнать. Я прошел через два унылых серых коридора, поднялся на второй этаж, поздоровался и направился к нашему серверу. Никто не остановил меня. В вычислительных центрах обычно стоит несколько серверов разных фирм, их хорошо охраняют. Поскольку я часто бывал здесь, когда требовалось что-то починить, служащие знали меня и ни о чем не спрашивали.

Я сгорал от нетерпения поскорее загрузить сервер. Рядом стоял ноутбук. Разумеется, я был в Сети и мог связаться с остальными. Давно я не чувствовал себя так хорошо. На лбу выступил пот. Кондиционер сильно шумел, но свежего воздуха от него поступало мало. Не удивительно, что у нашего допотопного сервера начались проблемы.

Один из работников вычислительного центра вошел в помещение, где помимо прочих стоял и наш сервер. Я поздоровался, он кивнул в ответ. Он проверил показания и снова исчез.

Когда я поднял глаза спустя четверть часа, он снова стоял прямо передо мной. Я даже не услышал, как он подошел. Казалось, что он хочет что-то сказать. Он явно собирался что-то мне сообщить, и мне стало нехорошо. Может быть, он хотел еще раз взглянуть мне в лицо. Может быть, он хотел убедиться, что знает меня. Он кивнул. И вышел из комнаты.
Наконец ящики были загружены. Тем временем я поглядывал на монитор моего компьютера. Открыл окно чата. Когда кто-то вошел в чат, я сразу понял, кто это. Это был Мартин*, который сдавал нам сервер. Он обратился ко мне без всяких приветствий.
М: Что ты делаешь?

Д: Я здесь, у сервера.

М: Я знаю. Мне сообщили из центра. Что, черт возьми, это значит?

Д: Слушай, я только чиню его. Я не намерен никому создавать проблемы.

М: Я общался с Джулианом. Он в бешенстве.

Д: У него нет на это причин.

М: Он говорит, что вызовет полицию.

Д: Послушай, это полная чушь.

М: Даниэль, оставь сервер в покое сейчас же, ладно? Проваливай, пока ничего не произошло. Джулиан сказал, что потребует тебя арестовать.
Д: Подожди!
Однако продолжать дискуссию было бессмысленно. Я не был уверен, что Джулиан действительно вызовет полицию. Если полиция конфискует наш закрытый сервер, они ничего не смогут с ним сделать, но и сервера тоже не будет. Кроме того, визит полиции доставит массу проблем нашему посреднику.

Я знал, чего стоят угрозы Джулиана. Но из уважения к человеку, который пошел на риск и зарегистрировал наш сервер, я ушел.

Но я только чинил этот сервер, я не производил никаких манипуляций и даже не копировал свои сообщения из почты. Зато у Джулиана и остальных снова появился доступ к письмам.

Однако реакция была просто убийственная. Джулиан бушевал и отказывался отдать ключи к серверу, чтобы он снова заработал. Он писал в чате: «Еще раз попробуешь, я тебя засажу». Он говорил о том, что сервер нужно сдать на «экспертизу», поскольку либо я, либо спецслужбы что-то с ним сделали. Не знаю, что он имел в виду: сдать сервер в полицию или отнести в независимую лабораторию. Или же это был просто бред.

Хотя на следующий день была назначена встреча в чате, Джулиан заявил: «Преступление совершено сегодня, поэтому обсудить его нужно немедленно». В чате были Биргитта и Герберт, даже Архитектор вышел на связь. Так 14 сентября произошел незапланированный разговор. Я был очень рад, что мы снова что-то обсуждаем все вместе. Я представить себе не мог, что это будет наша последняя беседа.

Сколько времени я проводил раньше, уставившись в монитор, когда уже не удавалось сфокусировать взгляд, и ждал, что всплывет маленькое окошко, означающее, что пришел Джулиан.

Я все время сидел у себя в квартире, выходил только по необходимости. Не важно, что я делал: засыпал, бегал за молоком или на почту. Я упорно надеялся, что, снова взглянув на монитор, обнаружу там сообщение от Джулиана.
Я всюду таскал с собой ноутбук: на кухню, в спальню, ставил его рядом с ванной; когда я шел спать, ноутбук лежал возле кровати. У меня было достаточно других дел, но я не мог ничем заниматься. Иногда мне даже мерещились зеленые буквы, хотя я всего лишь смотрел в пустой черный экран.
Иногда я просто из ничего придумывал фразы, которые мне так хотелось услышать:

«Хай, Даниэль, мне нужно поговорить с тобой».

«Я тут подумал. Наверное, я что-то не так понял, давай снова поговорим о будущем WikiLeaks».

«Эй, помнишь тех лохов от искусства в Линце, классно мы тогда провели время, а борьбу с медведем помнишь?»

Ха-ха! Я был просто неисправимым мечтателем, фантазером! Добро пожаловать в реальность, просыпайся, дорогой! А вот что он говорил на самом деле:

«Если ты снова будешь угрожать нашей организации, я тебя засужу».

«Даниэль болен, у него что-то между шизофренией и паранойей».
«Ты преступник».
Кроме того, Джулиан вел себя так, как будто был шефом WL. Он составлял 99 процентов аннотаций к документам, редактировал, писал все сообщения в «Твиттере» и определял концепцию WikiLeaks. Биргитта подвела хороший итог: «Из того, что ты говоришь, Джулиан, следует, что ты считаешь всех своими слугами, которыми можно помыкать».

Даже Архитектор сумел быстро подобрать нужные слова и сказал, что будет лучше, если мы все мирно разойдемся. Он уже был готов передать всю систему, причем в том состоянии, в котором он ее получил в прошлом году.

Джулиан отвечал: «Наши обязанности важнее этого идиотизма». Архитектору он сообщил, что тот стал «тенью того человека, которым был». От Биргитты он потребовал извиниться за свое «коварство», поскольку она разговаривала с журналистами из «Дейли бист»: «Слушай внимательно. Это было подло, это было отвратительно, и ты должна извиниться. Ты будешь извиняться?»

Но Биргитта продолжила критиковать Джулиана, на этот раз в связи с обвинениями в изнасиловании. «Ты втянул WL в плохую историю», – написала она. Но Джулиан считал наоборот: «Нет, это WL навредил моей личной жизни».

После того как Джулиан попытался перетянуть Архитектора в параллельный чат, а остальных просто удалить, тот написал ему свои последние слова: «У тебя было 5 минут, ты их исчерпал. Удачи. Не трать мое время (сколько раз тебе повторять?)». И Архитектор поступил так, как часто делал Джулиан. Он просто исчез из чата.

Джулиан промолчал. А что он мог сказать? Он не хотел больше разговаривать с нами. А у нас не было желания общаться с ним.
Это был конец. Не конец WikiLeaks, а конец той команде, которая месяцы и годы работала над проектом. Отныне нам предстояло выходить на связь друг с другом только через прессу или через посредника.
Мы сдались и начали передавать управление технической стороной. Архитектор помог оставшемуся в проекте Технику восстановить старую систему. Сначала мы планировали решить необходимые вопросы за две недели, но на деле процесс растянулся на все три.

Почему мы с Архитектором однажды утром, 15 сентября 2010 года, решили покончить с WikiLeaks? Хороший вопрос. На самом деле стоило бы спросить, почему мы не приняли это решение намного раньше. Возможно, в глубине душе мы его уже приняли, но не могли себе в этом сознаться.

Но спустя два дня после того разговора, 17 сентября 2010 года, мы зарегистрировали название нового проекта: OpenLeaks. Разумеется, эта идея возникла раньше, не два дня назад. Конечно, мы давно об этом думали. И наверное, где-то в подкорке мы уже держали эту идею, когда стали жестче разговаривать с Джулианом. Но именно в тот день созрело окончательное решение.

Еще летом возникла мысль, что мы не сможем вечно бороться за WikiLeaks. Тогда нас больше всего беспокоили сообщения Джулиана в «Твиттере», а также то, что у нас появлялись все новые источники информации, в то время как многие важные документы оставались без внимания. Джулиан постоянно сообщал о новых утечках, а затем добавлял, что больше ничего не хочет публиковать, и без всякой причины набрасывался с критикой на журналистов. Если я не ошибаюсь, как раз когда Архитектор сказал свое решающее слово, Джулиан в пух и прах разнес статью из «Мазер Джонс». Мне давно ничто не приносило такого облегчения, как эта резкая и лаконичная, в свойственной Архитектору манере, фраза: «Если так пойдет дальше, мы просто разбежимся».

Разбежимся, расколемся, разойдемся. О боже, значит, я не единственный, кому приходят в голову такие мысли. Хотя я и знал, что Архитектор больше общается со мной, чем с Джулианом, но не был уверен, что он в случае чего не скажет: «Я всегда буду с WL». А от Архитектора зависело многое. Без него было практически невозможно внедрить что-то новое.

Разумеется, нас терзали сомнения, когда мы осторожно начали обсуждать эту идею с остальными. Например, с Харальдом Шуманом и Биргиттой. Они беспокоились, что мы поставим на карту саму идею WikiLeaks, если расколем организацию. Кроме того, WL стал брендом. Они настаивали на том, чтобы решить проблемы с Джулианом, предлагали бороться за WL до конца. Но мы с Архитектором придерживались прагматичной точки зрения.

Плотина прорвалась, решающие слова были сказаны, и нас, уставших от размышлений и споров, уже ничто не держало.

Я и Архитектор, а затем и присоединившийся Герберт были полны энтузиазма. Сначала мы просто фантазировали. Потом начали обсуждать, как создать лучшую версию WikiLeaks. Вскоре задумались и о названии. Затем стали выдвигать рацпредложения, как сделать так, чтобы новая организация не пошла по стопам WikiLeaks, то есть чтобы ее не испортили слава и деньги. Все это происходило примерно в июле и в начале августа 2010 года.

Мы писали концепты, которые позже легли в основу нового проекта. Некоторые мои идеи были еще с тех времен, когда я подавал заявку на грант в Фонд братьев Найт. Примечательно, что мы внесли в наш первый устав один пункт, над которым солидные основатели аналогичных организаций от души посмеялись бы. Но нас ужасно волновал вопрос, как грамотно принимать решения всем коллективом. Мы хотели для каждого случая находить компромисс, насколько это возможно. Чтобы не сбрасывать со счетов ни единого мнения, мы были готовы обсуждать варианты целыми днями. Мы договорились никогда больше не работать в спешке. И в итоге постановили, что лучше уж играть в «Камень, ножницы, бумагу», чем оказаться в ситуации, когда слово одного решает все.

Было нелегко внести идею с игрой «Камень, ножницы, бумага» в документ, поскольку она звучала не слишком серьезно. В итоге мы посмеялись над собой и вычеркнули ее из нашего официального манифеста. Мы твердо решили соблюдать нейтралитет, ограничиваться предоставлением услуг и не заниматься политической пропагандой. Нам очень хотелось избежать превращения новой организации в «фабрику звезд».
Как только в последней беседе было решено, что мы окончательно покидаем WL, началась работа над новым проектом. И хотя мне было бесконечно грустно, что мое время в WL безвозвратно ушло, этот конец стал своего рода освобождением.
Я решил публично известить о своем уходе. В то время готовилась публикация, касающаяся Ирака. Я отвечал за сотрудничество с журналистами из «Шпигель». На ближайшей встрече я сообщил им, что, к сожалению, больше не занимаюсь этим вопросом, поскольку не состою в команде WikiLeaks.

Розенбах и Штарк сразу предложили мне дать интервью – мол, еще успеем поместить его в следующий номер. Но я попросил неделю на размышление. Следовало обдумать, что говорить, а о чем умолчать. Я осознавал, что слишком расстроен сейчас и могу наболтать лишнего. Мне не хотелось, поддавшись соблазну, обратить свое разочарование в личную месть. Моей задачей было поставить под сомнение надежность проекта, который я всегда поддерживал, и просветить хотя бы часть людей, которые сотрудничают с WL, жертвуют деньги и присылают документы. Если раньше я твердо стоял на том, что WL – это надежная организация, то теперь мне предстояло уточнить некоторые нюансы.

Сейчас дела обстояли так. Почти три года я никому не рассказывал, что у нас творится. Наоборот, я всегда старался разрекламировать WikiLeaks как можно лучше, а для этого нужно было развеивать сомнения и опровергать критику. Так что приходилось идти на некоторые хитрости, балансируя между правдой и пропагандой. Но я никогда не лгал намеренно. В обоих журналистах я видел прежде всего свидетелей моих сомнений.

Я встретился с Марселем Розенбахом и Хольгером Штарком. Они слушали меня с большим интересом. Как и во время наших прежних разговоров, Хольгер Штарк достал блокнот и приготовился записывать. Однажды я его спросил, почему он все время записывает. Он ответил, что хочет запомнить, что я говорю. Меня бы больше устроило, если бы он не записывал, возразил я и напомнил об их обещании не использовать ничего из сказанного мной.

Во время следующего разговора у Штарка на столе снова появился блокнот. Меня это раздражало. Возможно, я стал слишком недоверчивым. За последние недели я столкнулся со множеством недоразумений, внутренних тайн, которые затем оказались отражены в прессе в искаженном или неполном виде. И это принесло большие неприятности. В интервью со «Шпигель» я высказывался очень сдержанно и не стал открыто критиковать Джулиана.

Интервью вышло 25 сентября. Весь понедельник я очень нервничал, ожидал реакции, возможно, даже каких-то официальных заявлений со стороны Джулиана. Но ничего не произошло. Интерес проявили только журналисты. Но у меня уже пропало всякое желание говорить о WikiLeaks и моем уходе из команды. Чтобы дополнить картину, я сообщил еще некоторые подробности одному или двум журналистам. Теперь мне нужен был только отдых.
Срочно.

«Дневники войны в Ираке»

Двадцать второго октября 2010 года WikiLeaks опубликовал 391 832 документа, касающихся войны в Ираке. Это были военные документы за 2004–2009 годы. Так же, как и в случае с «Дневниками войны в Афганистане», «Гардиан», «Нью-Йорк таймс» и «Шпигель» находились в привилегированном положении и могли за несколько недель до публикации ознакомиться с материалами и подготовить статьи. Они получили документы заранее, как только Джулиан открыл свою «лавочку» в Лондоне.

Двадцать второго октября материалы были опубликованы на странице WikiLeaks и стали доступны всем. До моего выхода из организации Джулиан говорил об эксклюзивных правах только для трех партнеров среди СМИ, которые сотрудничали с нами по афганской публикации. Он не хотел привлекать «Вашингтон пост» и свободных журналистов. Однако сейчас появились новые партнеры, например «Аль-Джазира» и Channel 4.

Если работу над афганской утечкой координировал Дэвид Ли из «Гардиан», то публикациями по поводу Ирака заведовал Гэвин Макфэйден, директор Центра расследовательской журналистики в Лондоне. Эта неправительственная организация в первую очередь занимается обучением журналистов, проводящих расследования, и рассказывает о значении этой дорогостоящей формы журналистики.

Макфэйден также заседает в консультативном совете Бюро расследовательской журналистики, основанной в 2009 году организации, которая заботится о практической реализации задач Центра. Они выпускают в год четыре-пять репортажей по темам, которыми пренебрегают открытые СМИ. За это журналисты получают от Бюро деньги, благодаря чему не зависят от конкретных заказов своей редакции. У Бюро тоже есть офис в британской столице, а Центр расследовательской журналистики направляет к ним авторов и обеспечивает экспертизу.

Макфэйден – искренний фанат Джулиана, а также коллега и приятель Иэна Овертона, главного редактора Бюро. Возможно, через последнего он познакомился с Джулианом, а там и возникла идея сотрудничать в связи с публикацией документов по Ираку. Идея была такая: Бюро создает пятиминутные видеоролики и продает лицензии на их трансляцию телеканалам.

В 2009 году Бюро получило от Фонда Поттера помощь в размере двух миллионов фунтов стерлингов, обеспечивших его финансовую независимость. А сотрудничеством с WikiLeaks интересовалось скорее для того, чтобы урвать громкую историю и свою порцию славы.

Еще во время создания ролика «Сопутствующее убийство» телеканалы спрашивали нас о стоимости лицензии. Так у Джулиана появилась идея сделать видеоролики источником дохода.

Я узнал от одного репортера «Ньюсвик», что Channel 4 и «Аль-Джазира» заплатили деньги за пятиминутные клипы, посвященные войне в Ираке. Назывались пятизначные и выше суммы в фунтах стерлингов. Создателями роликов были Иэн Овертон и его Бюро. Из-за этого Овертон оказался в эпицентре критики. Его со всех сторон спрашивали, насколько законными являются подобные сделки. Критики хотели знать, получил ли телеканал вместе с правами на трансляцию право досрочно ознакомиться с материалами.

Овертон все отрицал. Деньги, мол, поступали только для покрытия издержек производства роликов, так что в итоге Бюро даже скорее понесло убытки. У меня возникло ощущение, что Овертон теперь расплачивался за то, что связался с ненадежной организацией.

Смонтированные видеоролики, по-видимому, были также предложены другим телеканалам. Некоторые, например Эй-би-си, сочли такое предложение подозрительным и удивлялись размеру запрошенной суммы. Широкая общественность, в том числе сторонники WikiLeaks и те, кто жертвовал им деньги, так и остались в неведении относительно продажи видеоматериалов. И это тоже не говорит в пользу WL. До сих пор невозможно отследить, кто и сколько заплатил и какие ответные услуги им за это пообещали. Овертон же заверял меня, что может раскрыть все детали сделки и что со стороны Бюро все было законно.

Затем у Джулиана возник конфликт с «Гардиан» из-за того, что те хотели опубликовать некоторые депеши без его согласия, и тогда он вместе с адвокатом ворвался в редакцию. Журналистка Сара Эллисон из «Вэнити фэйр» в своей статье рассказывает о «столкновении культур», то есть консервативной редакции «Гардиан» и «информационного анархиста» Джулиана Ассанжа. Джулиан сообщил, что, поскольку информация, содержащаяся в документах, принадлежит ему и публикация затрагивает его финансовые интересы, он должен решать, когда и кто их будет публиковать. Однако если Джулиан в разговоре со своими медиапартнерами приводит финансовые аргументы, то напрашивается вопрос, не пора ли ему сделать финансовую сторону WikiLeaks более открытой для общественности.

Перемены в WL касались не только сотрудничества с прессой. Для публикации документов, относящихся к войне в Ираке, потребовались и технические нововведения. Последняя публикация была размещена на серверах, принадлежащих компании Amazon, в США и Ирландии, а также на сервере во Франции. Естественно, все информационные каналы на североамериканском континенте контролируются Национальным агентством безопасности – службой военной разведки. Особенно если дело касается WL. Очевидно, Джулиану с Техником не удалось полностью восстановить систему, чтобы она могла вместить такую большую публикацию. На данный момент, в январе 2011 года, отправить документы на WikiLeaks все еще невозможно. Это объясняется тем, что вспомогательная система по-прежнему отключена.

Зато есть одна страница, где говорится об интересующем WL способе подачи данных и его технических аспектах. Путь к странице открыт, что позволяет легко определить каждого, кто интересуется загрузкой документов. А подключившись к соединению между компьютером пользователя и сервером во Франции, нетрудно выяснить, какие запросы направляет потенциальный информатор.

Архитектор забрал с собой практически все, что разработал за год работы с организацией, а также все данные, которые предоставил WL на время сотрудничества. Архитектор является интеллектуальным собственником программ и конфигураций. Перед оставшимися участниками встала проблема, как продолжать дело в его отсутствие. Технический уровень, на котором находился WikiLeaks до появления Архитектора, с сегодняшней точки зрения можно назвать безответственным. Техник, который остался с WikiLeaks, мог бы без проблем восстановить все в изначальном состоянии. Даже Wiki-сервис мог бы быть доступным, поскольку не Архитектор его программировал.

Архитектор перед прощанием долго просвещал Техника. Во время передачи дел он терпеливо разъяснил ему, как должна быть сконфигурирована вся система. Молодой Техник – хороший программист (и он, кстати, знает, что в нашем новом проекте ему будут рады в любой момент). Однако перед ним поставили слишком сложную задачу – в одиночку провести восстановительную работу. Джулиана это не слишком заботило, он не пытался поддержать его, чаще жаловался. Именно поэтому в январе 2011 года, четыре месяца спустя после нашего ухода, система еще не функционировала полностью. Я не знаю этого точно, но догадываюсь.

Мы по сей день ждем, когда Джулиан восстановит защиту, чтобы вернуть ему материалы, которые хранились во вспомогательной системе. Там они и лежат, надежно защищенные. Нам эти материалы не нужны, мы не собираемся использовать их для OpenLeaks. Мы передадим их Джулиану, как только он сможет доказать, что будет хранить их в безопасности и обращаться с ними аккуратно и ответственно.
До сих пор, до самого выхода книги, об этом никто не знал. Мы боялись публичного обсуждения. Возможно, теперь это произойдет. Но я твердо стою на своем решении. Безопасность наших источников была и остается для нас важнейшей задачей.
После нашего последнего разговора Джулиан один раз попытался связаться с Архитектором. Он сказал Архитектору, что им снова надо начать работать вместе. Дескать, тот должен «вести себя как мужчина» и «оставить прошлое в прошлом». Но Архитектор лишь посмеялся и ответил: «Поезд ушел».

Перед нами же Джулиан хвастался сотней новых сотрудников, новых рабочих лошадок. Но и среди них не было никого, кто мог бы полностью восстановить систему. В Швеции 30–35 человек помогали ему в течение двух-трех недель. Я слышал, что они все ушли, потому что им слишком тяжело пришлось с Джулианом.

Хотя я уже давно не работал на WL и занимался своим проектом OpenLeaks, я по-прежнему имел статус оператора в чате моей бывшей организации. Иногда я из любопытства заходил туда и читал их разговоры. Разрывы отношений в виртуальной жизни переживаются не так мучительно, как в реальности. Тот, кто вышел из футбольного клуба, должен перейти в другой, чтобы пинать мячик. Я же все еще мог следить за всеми беседами в открытом чате WikiLeaks. Как оператор, я мог подолгу находиться в чате, и, в отличие от других пользователей, меня не отключало автоматически через 10 минут простоя. Эта мера была принята для того, чтобы никто не зависал в чате незамеченным и не «подслушивал».

Так я узнал, что недостаток сотрудников в WL привел к тому, что ответственным за чат назначили семнадцатилетнего парня из Исландии. С тех пор Penguin X являлся первым собеседником, с которым сталкивались посетители чата, желающие задать вопрос. И это не так уж безопасно, поскольку сюда заходят люди, которые хотят передать организации материалы. Чат приобрел теперь еще большее значение, ведь почта по-прежнему не работала в полном объеме, потому что Джулиан отказался передать ключ к серверу.

В такой ситуации потенциальным информаторам приходится самим заботиться о собственной безопасности. Например, они не должны предоставлять информацию, которая позволит их идентифицировать или может навредить другим участникам. В открытом чате все могут следить за беседой, будь то любопытный чудак или профи из спецслужб.
После моего ухода Джулиан поручил Penguin X написать сообщение для прессы. В нем меня следовало изобразить коварным дезертиром. Но это слишком сложная задача для семнадцатилетнего. Он в принципе не умеет хорошо писать. Кроме того, он не знал всех предшествующих обстоятельств. Поэтому он попросил помощи у одного из добровольных помощников, который болтался в чате. А тот не придумал ничего лучшего, как обратиться за советом ко мне. Парень не очень хорошо представлял себе ситуацию и был бы благодарен за малейший вклад. «Боже, слишком поздно!» – подумал я тогда. И у этих профессионалов в руках документы, которые адвокат Джулиана назвал «термоядерной бомбой»!
Когда я впервые после моего ухода общался с Няней, мне пришлось согласиться, что я не буду записывать наш разговор. Хорошо, я согласился, что не буду сохранять никаких данных. Я просто его запомнил.

Я думаю, Няня – неплохой человек, но когда она сказала, что хочет устроить все так, чтобы «все были довольны», меня что-то насторожило. Эта фраза отдавала второсортным шпионским фильмом. Няня предложила вот что: она примет меры, чтобы мое имя «не пострадало в глазах общественности». Для этого я должен всего лишь перестать публично критиковать Джулиана и его проект, тогда они, возможно, перестанут плохо отзываться обо мне. Я ответил, что ее формулировка звучит немного угрожающе. Нет, поправила меня Няня. Если бы она действительно хотела мне угрожать, то не стала бы говорить намеками. Это не в ее стиле.

Няня попыталась перетянуть обратно Архитектора, пообещав ему регулярный доход. После того, как ушла Биргитта, ее хотели заставить подписать договор о неразглашении. В течение нескольких месяцев Джулиан угрожал мне тем, что якобы собрал на меня компромат. Помимо прочего, он сулил обнародовать мои письма, чтобы разоблачить мое «истинное я». Пускай так и сделает, ради бога. Может прозвучать странно, но мне не в чем себя упрекнуть. Наверное, для этого я слишком нормальный.
«У меня заканчиваются варианты, в которых не предусматривается уничтожение людей» – так Джулиан поручал Биргитте призвать нас к порядку. Это было вскоре после нашего ухода. Тон безобразный, но эти исполненные пафоса слова не внушали мне страха. Джулиан напоминал мне представителя Пентагона, который в своей речи, посвященной публикации афганских документов, призывал нас «поступить правильно». Вопрос о том, что подразумевалось под «правильным» и какие последствия нам грозят, если мы не поступим правильно, так и остался открытым. Такие угрозы хоть и эффектны, но пусты.
Няня между тем даже лично приехала в Германию, чтобы отыскать меня в клубе. Было первое ноября, угрюмый понедельник, первый день, когда нам пришлось включить в квартире отопление. Я сидел за круглым столом в клубе лицом к двери и спиной к стене. Поэтому мы сразу увидели друг друга, когда она вошла.

Она не читала интервью в «Шпигель».

– Я не хочу ничего этого знать, – сказала она и дружелюбно улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, чуть-чуть оскалившись. Затем она достала список.

– Это пункты, которые мы хотим с тобой обсудить.

– У меня немного времени, – ответил я.

– Коды доступа? – прочитала Няня и вопросительно взглянула на меня.

Думаю, она сама не знала, что это такое, но звучало хорошо. Я терялся в догадках, что же имеется в виду. Пароли? Но у меня не было ни паролей, ни чего-либо еще в этом роде. Я объяснил ей, что честно передал все данные и мне очень жаль, что Джулиан отправил ее сюда, снабдив неверной информацией. Мне действительно было жаль Няню. Джулиан сообщил ей какую-то полуправду, а ей нужно было все уладить.

Кроме того, я объяснил, почему не хочу, чтобы Джулиан прямо сейчас получил документы. Считает ли она, что в WikiLeaks все в порядке, спросил я. Она не смогла дать ответа.

Няня смотрела на меня или даже сквозь меня. Думаю, она была ошарашена, когда я и впрямь ушел. Она к такому не привыкла. Какие такие дела могут быть важнее беседы с ней?

Я не хотел заставлять ждать своего агента. Мы договорились о встрече, чтобы доработать план моей книги.

– Сорри, мне пора, – повторил я.
Вот и все.

Американские депеши и арест Джулиана

Следующими WikiLeaks опубликовал депеши американских дипломатов, вызвавшие много споров еще во время моей работы в WL. Я спрашивал себя: почему Джулиан так чертовски с ними торопится?

Такую спешку Джулиан объяснил тем, что юный исландец уже передал документы на сторону, поэтому он вынужден действовать безотлагательно. Его логики никто не понимал. Позднее я узнал, что газета «Гардиан» получила эти материалы от журналистки Хизер Брук. Хизер же получила их от исландца на жестком диске. И «Гардиан», очевидно, хотела обнародовать документы независимо от Джулиана. Так история обретала смысл. Существовала вероятность, что новая публикация произойдет вовсе без его участия.

Большинство старых членов команды ни за что не согласилось бы публиковать документы в данный момент. Ходили слухи, что это запланировано на последние выходные ноября.

В это время я, Анке и Якоб гостили у тестя с тещей в Бранденбурге. Когда в пятницу я прочитал в «Шлигель Онлайн», что «по редакционным причинам» публикация электронных материалов состоится не в субботу вечером, как планировалось, а в воскресенье вечером, мне все стало ясно. Я ненадолго вернулся в нашу квартиру в Берлине, чтобы сделать уборку.

Я избавился от всего, что могло хоть сколько-нибудь заинтересовать полицию. Разумеется, у меня и так не было ничего, что порадовало бы следователя, даже неправильного счета из кафе для налоговой. Но я представлял себе, как проходит домашний обыск. Теодор Реппе, спонсор немецкого домена WikiLeaks, рассказал, как это случилось у него в 2009 году. Ему с трудом удалось объяснить представителю закона, что сабвуфер – это не компьютер. Полицейские забрали все, что хоть отдаленно напоминало компьютер или телефон. В ближайшие дни я скрепя сердце не подходил к своему рабочему ноутбуку. Мне постоянно кто-то звонил, и я бы с радостью взялся за дело.

Бумаги во время домашнего обыска тоже оказываются в сумках следователей: вдруг под стопкой газет на кухне обнаружатся «термоядерные» документы, а в блокноте окажутся записаны ключи к данным по страхованию? Поэтому я постарался очистить квартиру от всего, что могли бы забрать полицейские. Даже пакетики с кокаином выкинул. Шутка, шутка.

В воскресенье 28 ноября первые депеши были опубликованы на специально для этого созданном сайте cablegate.org. Как сообщалось на сайте, это тайная переписка с 1966-го по февраль 2010 года между 274 посольствами во всем мире и Госдепартаментом США. 15 652 депеши классифицированы как секретные. Однако количество их в данном случае было сильно преувеличено. На сайте Cablegate пользователи могли увидеть только часть, несколько сотен.

Двадцать девятого ноября вышел «Шпигель» с довольно банальной статьей. Болтовня американских дипломатов о политиках: Саркози обидчивый и авторитарный, Путин – альфа-самец, Меркель зануда, Вестервелле неопытный, Берлускони – самовлюбленный король вечеринок. Всем досталось. Информативное содержание стремилось к нулю. Никаких сюрпризов. Разве что тем, кого вообще не упомянули в силу их малой значимости, стоило задуматься. К счастью, в журнале были и более интересные истории.

После того как я выяснил стратегию осуществления публикаций, мне стало ясно, почему «Шпигель» не торопился с сенсациями. Около 250 тысяч депеш планировалось выкладывать на cablegate.wikileaks.org маленькими порциями. У журналистов не было причин для спешки.

«Шпигель», «Гардиан», «Эль Паис», «Монд», а также «Нью-Йорк таймс», которая на этот раз получила эксклюзивные права только потому, что «Гардиан» передала им материалы, могли с наслаждением разделывать добычу. Если публикации будут появляться в том же темпе, то WikiLeaks может жить этим еще несколько месяцев.

Я хорошо понимаю, почему «Нью-Йорк таймс» на этот раз не вошла в число избранных. В газете выходила критическая статья о Джулиане. Почему «Гардиан» передала материалы конкурентам, могу лишь догадываться. Во-первых, они, скорее всего, не одобрили попытку Джулиана исключить газету в наказание за статью. Во-вторых, британская «Гардиан» не хотела рисковать, оставаясь единственным представителем WikiLeaks на англоязычном рынке. Ведь в случае возникновения юридических проблем им пришлось бы все взять на себя. Поэтому было бы хорошо заполучить партнера с родины этих депеш.

Кроме того, опубликованные в Сети депеши предварительно были обработаны. Доступ к самым горячим деталям имели только пять партнеров, обладающих эксклюзивными правами. Редактировать некоторые депеши, если в них содержится информация, которая может кому-нибудь навредить, – это, бесспорно, правильно. Наши партнеры в прессе открыто заявляли, что редактура – непременное условие сотрудничества. Так, например, было решено не указывать имен китайских диссидентов. Или российских журналистов и иранских оппозиционеров, которые общались с американскими дипломатами.

Джулиан был с этим согласен. Он сам направил запрос американскому дипломату в Лондоне: «WikiLeaks был бы очень признателен, если бы правительство США указало те места, которые могли бы подвергнуть опасности отдельных лиц». Но главный юрист Госдепартамента ответил ему в электронном письме, что они не хотят иметь дело с людьми, которые незаконно получили материалы.

Во время публикации документов, касающихся войны в Афганистане, Джулиан разрешил «Нью-Йорк таймс» направить запрос правительству США за 24 часа до обнародования. И в приложении пожаловался правительству, что ему никто не хочет помочь с редактурой.

Все пять газет, принимавших участие в публикации, надеялись при помощи депеш увеличить количество своих читателей. Однако конкуренты хотели писать свои статьи, брать интервью и снимать фильмы, чтобы выдержать состязание с эксклюзивными материалами на лотках. Это приводило к довольно грубым формулировкам, рассчитанным на внешний эффект. Так получилось со «Штерн». Журнал напечатал довольно хорошую статью о Брэдли Мэннинге. Но на обложке была фотография Мэннинга под прицелом, а сама статья шла под заголовком «Молокосос позорит США». Это было грубо и беспощадно, скорее на уровне газеты «Бильд».

Прессе нужны были люди для интервью и цитирования. Джулиан больше не устраивал пресс-конференций, он залег на дно, так как шведы выпустили международный ордер на его арест и искали его. Запросы на WikiLeaks уходили в никуда, потому что почта по-прежнему не работала.

В это время буквально каждая мало-мальски известная личность записывалась в эксперты по WL – достаточно было иметь хоть какое-то отношение к интернету. Например, блогер и эксперт в области социальных СМИ Саша Лобо сидел на диване у Анне Вилль и общался с пиар-консультатном Клаусом Коксом.

В этот день мой телефон начал звонить в восемь утра и продолжал надрываться двенадцать часов подряд: «Здравствуйте, это говорит Москва. Господин Домшайт-Берг, можно ли у вас сегодня взять интервью?» Во вторник ко мне приехали японцы, в четверг я отправился в Кёльн, чтобы выступить на «Штерн-ТВ». В пятницу – на давно запланированное мероприятие Фонда Фридриха Науманна, где меня тоже ждала пресса. Меня пытались найти по всем каналам.

Журналисты отправляли сообщения на «Фейсбук» моей жене и звонили в пресс-службу ее работодателя. Даже итальянец, торгующий на углу, должен был помочь связаться со мной.

Они добивались от меня комментариев. Некоторые больше всего хотели услышать, как плохо я отношусь к WikiLeaks (не зря же я оттуда ушел) и какую свинью я подложил Джулиану.

Конечно, меня удивляло множество невесть откуда взявшихся сторонников Джулиана, которые неожиданно стали бурно выражать свое почтение. Американский журнал «Тайм» включил его список кандидатов в номинации «Человек 2010 года». Победителем стал основатель и шеф «Фейсбука» Марк Цукерберг. Его выбрал редактор. Однако читатели журнала проголосовали за Джулиана, он опередил премьер-министра Турции Реджепа Тайипа Эрдогана.

У меня сложилось двоякое отношение к людям, которые сразу после публикации начали атаковать сайты Почтового банка Швейцарии, систем PayPal, Mastercard, Visa и Moneybookers. Эти предприятия внезапно приняли решение прекратить договор о предоставлении услуг WikiLeaks после того, как проект нажил себе врага в лице Госдепартамента США. Ответственность за атаки взяли на себя ребята из общества «Анонимов». Критика в отношении этих компаний была справедливой, и это была единственная возможность политического вмешательства. Интернет-атаки на сайт шведской прокуратуры показали, что не все так просто.

Журналисты со всего света во главе с Гэвином Макфэйденом из Центра расследовательской журналистики объединились в поддержку Джулиана. На сайте Международной федерации журналистов было опубликовано заявление. В нем говорилось, что Федерация «очень обеспокоена благополучием» Джулиана, ведь «Ассанж вынужден скрываться, потому что против него выдвинуто обвинение в сексуальных преступлениях, якобы совершенных в Швеции».

После публикации депеш австралийское правосудие стало выяснять, можно ли начать судебное преследование Ассанжа. Более четырех тысяч человек подписали письмо с требованием не привлекать Джулиана к суду. Составили его двести политиков, академиков, адвокатов, деятелей искусства и журналистов.

Десятого декабря «Гардиан» опубликовала письмо, под которым среди прочих подписались австралийский журналист Джон Пилджер, писательница А. Л. Кеннеди и бывший дипломат и политический активист Крэйг Мюррей. «Правительство США, а также его союзники и друзья в прессе начали кампанию против Ассанжа, которая привела его в тюрьму по причине сомнительных обвинений, и это грозит ему высылкой. Надо полагать, конечной целью является именно его экстрадиция в США. Мы требуем немедленно освободить Ассанжа, снять с него все обвинения и прекратить цензуру WikiLeaks».

В течение сорока восьми часов 45 тысяч пользователей подписали электронное письмо, размещенное на сайте организации GetUP! 8 декабря. Письмо призывало президента США Барака Обаму и генерального прокурора Эрика Холдера «выступить в защиту презумпции невиновности и свободы слова». Это заявление должно было быть опубликовано в «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

Журналистка Миранда Дивайн, защищающая политические права, открыто призвала к защите Ассанжа и написала об «особом характере» обвинения, выдвинутого против него в Швеции: «Никто не верит, что Джулиан сидит в британской тюрьме за изнасилование».

Одним из многочисленных новых друзей Джулиана стал Майкл Мур. Он выходил с нами на связь еще после публикации видео «Сопутствующее убийство». Примечательно, что Джулиан считал этого известного режиссера и общественного критика идиотом. По его мнению, Мур был типичным любителем теории заговоров. А он внес залог в 20 тысяч долларов на освобождение Ассанжа из тюрьмы.

Джулиан также мог порадоваться словам инициативной феминистки Наоми Вулф, которая публично за него заступилась. Ее цикл лекций к книге «Дайте мне свободу: настольная книга американских революционеров» Джулиан в разговоре со мной назвал «пустой болтовней».

Ирония состоит в том, что все эти люди – знаменитости, великодушно предложившие Ассанжу свою помощь. Но я точно знаю, кем он считал своих сторонников: полезными идиотами, «юниорами» и выскочками.

А многие из них, наверное, считали особым шиком ходить со значками «Поддержите Джулиана Ассанжа». Они же и без того ликовали всякий раз, когда американцы получали по шапке.

Джулиан заявлял, что его арест – результат «черной» кампании. По его мнению, арест нужен был для того, чтобы окольными путями выслать его в Соединенные Штаты. Когда его отпустили под залог, всех, кто был в зале суда и кто проводил демонстрацию снаружи, охватила бурная радость. Джулиан с электронным браслетом на ноге поднял руки вверх, а потом исчез в загородном доме одного из своих друзей, Вона Смита, на юго-востоке Англии.

У дверей этого дома его ежедневно поджидала толпа сторонников и журналистов. Он объявил, что следующая публикация будет посвящена финансовому кризису и приведет к краху один американский банк, поскольку в документах содержится информация о «неэтичных действиях» и «чудовищных нарушениях». Джулиан сообщил свои фанатам, собравшимся у изгороди, что публикации будут появляться быстрее, что организация по-прежнему сильна и готова даже к «отсечению головы». Я задавался вопросом, о каких материалах он говорит, каким образом он их получил и где хранил. Надеюсь, что во имя благополучия всех участников он надежно их спрятал.

Между тем после обнародования депеш Джулиан был уже не столь агрессивен в своих публичных высказываниях, как несколько месяцев назад. Няня давно советовала ему нанять консультанта по связям с общественностью.

Кроме того, на самом веб-сайте появились новые осторожные формулировки. Вместо «передача секретных материалов на WikiLeaks надежна, проста и охраняется законом» теперь стоит «передача материалов нашим журналистам защищается законом в самых демократичных странах». Что касается передачи документов, то здесь появилась новая пометка: «WikiLeaks принимает широкий спектр материалов, но ничего не требует целенаправленно». И слово «секретный» исчезло из описания предпочитаемых документов.

Когда я вижу теперь Джулиана в новостях или на фотографиях, он мне кажется постаревшим. С его лица исчезла та немного детская, озорная улыбка. Джулиан выглядит опрятно, я бы сказал, лучше прежнего, но он стал похож на большого начальника. С рюкзаком за плечами и в старых джинсах он был симпатичнее.

Меня тем временем пригласили для интервью на канал «Штерн-ТВ», так что я снова мог взглянуть на этот телевизионный цирк с другой стороны.

Перед началом программы гость сидит в маленькой комнатке и ждет сигнала. Вместе со мной на передачу был приглашен швейцарец Томас Борер в качестве эксперта. Он известен тем, что 2002 году бульварная пресса набросилась на него с несправедливыми подозрениями, из-за чего он с большим скандалом был отозван с дипломатического поста в Берлине.

Борер вышел из своей кабинки и приветствовал меня словами: «Я высоко ценю людей, обладающих гражданским мужеством». Затем продолжил: «Особенно потому, что мне его тоже приписывают». Он производил впечатление подчеркнуто расслабленного человека, типичного государственного деятеля. Грудь немного вперед, голос звучный.

Для предварительного обсуждения передачи мы встречались в кабинете Гюнтера Яуха. Я и Борер разместились в креслах, и я настроился удовлетворять любопытство знаменитых немецких журналистов.

Я чувствовал себя немного маргиналом по сравнению с другими гостями Яуха и думал, что сейчас он начнет меня расспрашивать. Он объяснил план передачи на пальцах в нескольких предложениях: «Сначала я спрашиваю вас, потом вас, и мы не спеша развиваем тему». Затем Яух и Борер начали обсуждать действительно животрепещущие вопросы: они говорили о виллах, о ценах на Цюрихском озере, на Швиловском озере, а также в Потсдаме.

Мне было скучно. Снаружи происходило крупное, серьезное разоблачение, а здесь обсасывалась стоимость недвижимости на берегу озер в больших городах.

Журналисты теперь хотели услышать от меня критику. Я был осторожен. Чем более общими и нейтральными были мои ответы, тем более наводящими становились вопросы. Я пытался не дать себя раскрутить.

Чего не хватало нашим дебатам, так это разделения критики WikiLeaks на отдельные пункты. Все это слишком сложно, чтобы обойтись парой ярких цитат.

Конечно, большинство поддерживало Джулиана. Это настоящий скандал: американские политики и журналисты перед камерами призывают убить Джулиана. Прежде всего, нужно предотвратить его экстрадицию в США. Это стало бы плохим прецедентом, такого поворота нельзя допустить. Но как можно было высказываться против того, чтобы он предстал перед обычным судом в Швеции и там объяснился, мне не понять.

Джулиан не может и не имеет права уклониться от преследования, которое никак не касается WikiLeaks, а только его личной жизни и двух женщин. Это было бы очевидное злоупотребление властью. Такое же злоупотребление, как и те, которые WikiLeaks в других случаях пытался предотвратить.

В одном австралийском репортаже Джулиан предстает перед зрителем после выступления в шоу Ларри Кинга. Его взгляд блуждает по его собственным фотографиям в иностранной прессе. Затем он произносит задумчиво: «Теперь я в этой стране неприкосновенный».

Журналист переспрашивает: «Неприкосновенный?»

Джулиан повторяет: «Неприкосновенный».

Журналист говорит: «Не слишком ли высокомерно?..»
Сначала кажется, что Джулиана рассердил этот вопрос, затем он расслабляется и переводит все в шутку: «Ну, на пару дней».
Нет, Джулиан. Неприкосновенных не бывает. У меня просто в голове не укладывается, как такая мысль может кому-то хоть на секунду прийти в голову.

Я желаю всем участникам, чтобы расследование в Швеции пришло к справедливому заключению. Здесь-то что предотвращать? Швеция не славится народным самосудом, подверженностью американскому влиянию или непрозрачными судебными разбирательствами. Если Джулиан ни в чем не виноват (а я исхожу из этой предпосылки), то ему и бояться нечего.

Между тем полиция Австралии прекратила следствие по делу WikiLeaks, поскольку не выявила нарушений австралийского законодательства. Однако в США все обстоит иначе, Джулиана и его сторонников пытаются затащить под суд, чтобы помешать дальнейшим публикациям. Юристы до сих пор спорят о том, можно ли по закону предъявлять такие обвинения и не следует ли из них, что нужно тогда уж заявить и на все СМИ, которые публикуют документы. Это противоречит Первой поправке конституции и нарушает свободу слова.

Против Джулиана можно было бы возбудить дело по обвинению в нарушении «Закона о шпионаже», который он сам нам раньше зачитывал. Но для этого Министерству юстиции нужно доказать, что Джулиан действовал с намерением нанести вред США. Я не представляю, как можно это доказать. Я не юрист, но считаю такое обвинение абсурдным и даже опасным.

Теперь Госдепартамент пытается доказать активную роль Джулиана в получении информации. Это означало бы, что его можно привлечь к ответственности как сообщника осведомителя, сняв таким образом подозрения с сидящего в следственном изоляторе Мэннинга, который обвиняется в передаче документов. Если бы Джулиан сыграл в этом активную роль, то поступил бы против всех наших принципов.

Разумеется, никого не следует привлекать к ответственности за публикацию информации, будь то разоблачитель или платформа вроде WikiLeaks. Разработка соответствующего закона – возьмем для примера инициативу IMMI – это дело, за которое должны бороться все журналисты, издательства, политики и демократы.

С другой стороны, я, вне всякого сомнения, считаю публикацию депеш важным и нужным делом. И я в любую секунду готов броситься на амбразуру, чтобы защищать тех, кто принимал в нем участие.

Когда некоторые СМИ, чаще те, кто участвовал в публикации, утверждают, что в депешах нет важной информации, я задаюсь вопросом: что эти люди считают важным, неужели они имеют в виду только результаты футбольных матчей и светские сплетни? Неужели то, что министр обороны Ливана надеется, что Израиль нанесет удар по его стране, чтобы начать операцию против «Хезболлы», не достойно внимания? Ведь также интересно, что мировая держава США не только политически и публично все время вредит ООН, но и постоянно пытается прослушивать. И что госсекретарь Хиллари Клинтон просит своих дипломатов собрать информацию о ключевых лицах в ООН, в том числе пароли от электронной почты, биометрические данные и номера кредитных карт. И что бывший вице-президент Афганистана сбежал в Дубай с чемоданом, в котором лежали 52 миллиона долларов наличными (и как только он уместил столько денег в чемодане?), а затем снова скрылся – это очень даже заслуживает освещения в прессе.

Лично меня, как гражданина Германии, интересует, что руководитель аппарата Свободной демократической партии Гельмут Метцнер передавал информацию американцам. Газеты с радостью пишут и о куда менее значимых фактах. Конечно, всем известно, что люди лгут и предают, шпионят и дают взятки, – прекрасная отговорка, чтобы никогда больше не заниматься политикой. Но неужели и вправду все выключают вечерние новости со словами: «Ах, я всегда знал, что кругом война и люди жестоки?»

Еще больше меня удивляют консервативные сторонники непрозрачности. Те самые, которые твердят всему миру, как важно сохранять в тайне то, что является тайной. Существует старая безобразная традиция, которая появилась в том числе благодаря немецкой внешней политике, – отметать стремления к дискуссии и гласности, ссылаясь на высшее, требующее бережного отношения благо. В этой связи я еще ни разу не слышал по-настоящему весомого аргумента. Я твердо убежден, что от народа не только можно, но и нужно многого требовать. Население нельзя ни обманывать по поводу того, что немецкие солдаты где-то на планете воюют, ни ограждать от мировых конфликтов и проблем. Это патерналистская, элитарная чушь, и я считаю необходимым бороться за прозрачность и разнообразие информации.
Однако публикация депеш связана с некоторыми проблемами. Первая касается партнеров в прессе, обладающих эксклюзивными правами. Я совершенно не поддерживаю позиции политолога Герфрида Мюнклера, выступавшего в журнале «Шпигель» против публикации депеш. Но в своей критике он отмечает очень важную вещь: тот, кто возмущается монополией органов власти на хранение тайн, должен задаться вопросом: действительно ли эти тайны переданы в распоряжение общественности? Или же они просто сменили сторожа? Секреты, которые раньше были известны только Министерству иностранных дел США и военным, теперь оказались в руках медиамагнатов и Джулиана Ассанжа. Теперь они решали, что достойно внимания, а что нет. Нынешняя стратегия осуществления публикаций имела мало общего с основополагающими принципами WikiLeaks. Даже вовсе ничего общего, как мне кажется.
Уже несколько недель по миру явно ездят люди с заданием предложить ранее засекреченные депеши разным СМИ. Среди них Юханнес Вальстрём из Швеции. Вальстрём – сын Исраэля Шамира, известного антисемита русско-еврейского происхождения, отрицающего холокост. Кристинн публично заявлял, что Вальстрём и Шамир «состоят в команде WikiLeaks». Я думаю, Джулиан знал, кого принимает на борт. Так или иначе, мы давно поддерживали контакт с Шамиром.

Когда Джулиан узнал о политических убеждениях Шамира, он просто предложил ему сотрудничать с WL под псевдонимом. Однажды он назвал тексты Шамира «действительно очень умными». Джулиан никогда не казался мне антисемитом, самое большее – он был критиком Израиля, но только в отношении политики руководства страны. Понятия не имею, почему он терпит в своем ближайшем окружении воинствующего антисемита.

Судя по всему, Вальстрём передал депеши различным скандинавским изданиям, в то время как его отец взял на себя российский рынок. И хотя пять медиапартнеров WL продолжают утверждать, что не платили никаких денег, по крайней мере, шведская газета «Афтонбладет» открыто призналась, что заплатила за право ознакомиться с депешами. Все остальные газеты, в том числе российские, отказываются предоставлять информацию о сделках.

Бизнес – это всегда некрасиво. Гораздо хуже другое: не исключен вариант, что кто-то использует возможность ознакомления в собственных целях, не связанных с публикацией.
Также, на мой взгляд, сомнительно, чтобы заинтересованное лицо пожелало взглянуть на депеши лишь для предотвращения публикации в случае их неудобного содержания. В истории полно примеров, когда документы по чьей-то воле навсегда исчезали в сейфе.

OpenLeaks

Семнадцатого сентября 2010 года, через два дня после нашего ухода, был зарегистрирован домен для нового проекта. Но мы уже давно продумывали, как будет выглядеть новая разоблачительная платформа, как она будет работать и насколько мощно. Особенно в тот период, когда я вместе с одной сторонницей WL работал над концепцией заявки в Фонд братьев Найт.

Мы постоянно делились с Джулианом новыми идеями по поводу дальнейшего развития как технической стороны проекта, так и его содержательной части. Джулиану это было не очень интересно. Он чаще говорил о своих собственных мыслях по поводу будущего WikiLeaks. Охотнее всего он публиковал бы одну утечку за другой, используя самые агрессивные и конфликтные методы. Казалось, его не занимали ни техническая разработка платформы, ни обсуждение содержания публикуемых на ней документов. Возможно, он из тех людей, которые ничего не планируют заранее.

Основная проблема WikiLeaks заключалась в том, что проекту приходилось одновременно выполнять слишком много требований. WL сам по себе отображал целый процесс раскрытия информационных тайн: источники загружают документы на платформу, команда WL устраняет метаданные, проверяет полученные сведения и описывает содержимое в анонсах. В конце все публикуется на веб-сайте.

В какой-то момент стало невозможно справляться со всем этим сразу. Нас просто завалили письмами. Для того чтобы их разобрать, требовалась сотня помощников, работающих в постоянном контакте друг с другом. А нам еще все время приходилось решать: какие документы должны увидеть свет? Какие материалы вместе с тысячами других окажутся погребенными на нашем сервере? Эти решения в итоге стали для нас непосильной задачей. Вероятно, мы разочаровали многих информаторов, которые пошли на риск и до сих пор ждут, что их мужественный поступок будет вознагражден, а также тех, кто содействовал нашей организации, надеясь сделать ее лучше.

Процесс выбора – это всегда цензура. А цензура – понятие политическое. По сути, цензура начинается уже тогда, когда участники проекта договариваются о темах и о том, к каким именно проблемам привлечь общественное внимание. Сегодня никто не будет спорить, что WL способен наделать шуму. Но WikiLeaks собрал слишком много нитей в одних руках, в руках Джулиана Ассанжа. Так мы превратились в игрока мирового значения на политической арене. Больше и речи не могло быть о нейтралитете. А ведь мы когда-то клялись его соблюдать. Это был один из основных принципов WL.

Однажды нам пришлось начать поиски партнеров в прессе, это был необходимый шаг. Но выбирать, с кем именно мы будем сотрудничать, Джулиан хотел единолично. Затем он выражал явное намерение исключить кого-то из списка партнеров, потому что ему не понравилось освещение событий. Таким образом он косвенно принуждал журналистов хорошо отзываться о WikiLeaks. Конфликты с редакциями газет оставили за собой много выжженной земли. Так не могло идти дальше.

Меня уже давно мучил вопрос: до какой степени платформа может отдавать должное потребностям наших разнообразных источников? На WL поступали документы со всего мира и по самым разным темам: от коррупции в городской управе немецкого городка и освободительного движения в Восточном Тиморе до американской внешней политики. Действительно ли решение всех этих проблем заключалось в одной-единственной платформе для всех тем? Мы превратились в галантерейный магазин или даже хуже – в гигантский супермаркет секретных бумаг. А специалистов и ресурсов у нас при этом хватало разве что на маленький компьютерный магазинчик.

Разумнее было сосредоточиться на сильных сторонах. Наша концепция заключалась в том, чтобы предоставить только платформу для осведомителей. Это уменьшало опасность, что кто-то сосредоточит управление системой в своих руках.

Таким образом, с OpenLeaks мы пошли новым путем. Мы разделили ответственность между теми, кто обладает должной компетенцией. То есть получением документов и их публикацией занимаются разные люди, что позволяет избежать ситуации, когда слишком много решений принимается в одном месте. Кроме того, это избавляет ответственных лиц от искушения самостоятельно влиять на политические процессы.

Информация и решения по поводу того, что с ней делать, традиционно находятся в руках тех, кто имеет больше опыта. В первую очередь на ум приходят СМИ. Однако нашими партнерами могут стать также неправительственные организации, профсоюзы, школы журналистов. Все они умеют освещать события. Их профессиональные навыки позволяют анализировать секретные материалы и решать, в какой форме публиковать выводы: как классический репортаж или как полноценное собрание документов.

Даже процесс принятия решений о том, кто из потенциальных партнеров должен получить документы, мы надежно оградили от постороннего вмешательства. В данном вопросе для нас есть только одно лицо, чье слово – закон: сам источник.

Если, по мнению источника, документы лучше всего разместить в местной прессе, то именно так ими и нужно распорядиться. Если же информатор считает, что документы должны быть опубликованы «Международной амнистией», то туда они и попадут. Эта идея лежала в основе моей заявки на грант в Фонд братьев Найт. С OpenLeaks мы твердо намерены ее осуществить.

Таким образом, информация будет направляться в те места, где она сработает наиболее эффективно. В одном случае это могут быть новостные СМИ, в другом – специализированная неправительственная организация, в третьем – профсоюз. Только так документы местного значения, например касающиеся продуктового скандала, могут привлечь столько же внимания, сколько и те, что способны потрясти мир. Никому больше не придется мучиться вопросом, стоит ли тратить силы и энергию на множество маленьких утечек или на несколько крупных. Проект OpenLeaks нашел вариант, при котором на все хватит места.

В отличие от WikiLeaks, OpenLeaks не является платформой для публикаций, он занимается только половиной процесса: документы анонимно поступают на сайт, информаторам обеспечивается надежная защита, а партнеры получают возможность полноценно работать с материалами на сайте. Как и WikiLeaks, OpenLeaks имеет защищенный почтовый ящик, куда информаторы могут поместить материалы для конкретных получателей. Точнее говоря, у нас есть целый ряд ящиков для каждого из партнеров.

Источник может не только выбрать, на какой почтовый ящик сбросить документы, но и указать, к какому времени получатель должен их проанализировать. Такой механизм гарантирует, что никто не сможет утаить материалы. По истечении срока документы будут переданы другим участникам OpenLeaks, если информатор того захочет.

Было бы наивно считать, что газеты, которые большей частью финансируются крупными предприятиями, свободны решать, что им публиковать. Достаточно примеров, когда предприятия убирали рекламные полосы, если им не нравилась статья об их продукте или об их руководстве. Максимально широкое объединение участников дает гарантию, что важная информация так или иначе станет достоянием общественности. Интерес к проекту со стороны потенциальных партнеров высок. Среди них есть редакции, которые раньше тесно сотрудничали с WikiLeaks. Кроме того, уже нашлось немало осведомителей, желающих доверить нам документы.

Мы надеемся, что многие захотят нам помочь, пусть даже это будет дополнительная помощь в обеспечении безопасности сообщества OpenLeaks. Широкая сеть из прессы, неправительственных организаций, профсоюзов и других независимых предприятий станет надежным оплотом, защищающим от любых посягательств на принцип виртуальных почтовых ящиков. Их содержимое должно быть защищено не хуже обычной бумажной почты.

Если же множество сильных партнеров из различных общественных сфер объединятся со СМИ, то это станет нашим большим преимуществом: вместе они приложат все силы, чтобы не позволить нашим противникам перевернуть нашу концепцию вверх дном.

Мы хотим пока начать сотрудничество с несколькими представителями прессы, а затем шаг за шагом расширить этот круг. Мы будем действовать спокойно и обдуманно, чтобы проверить на практике нашу систему и в дальнейшем оптимизировать ее. Первые тесты запланированы на первое полугодие 2011-го. Мы не хотим торопиться, не хотим совершать ошибок.

OpenLeaks – не конкурент WikiLeaks. Мы сами ничего не публикуем. Кроме того, мы не будем использовать те тысячи документов разного значения, которые до сих пор хранятся в надежном месте. Все, что мы можем сделать, – это помочь нашим информаторам, ждущим публикации, переправить материалы нашим партнерам.

Пусть WikiLeaks дальше публикует, растет и процветает. Мы просто считаем, что WikiLeaks не может быть единственной платформой для разоблачения. В нашем мире достаточно несправедливости, чтобы загрузить работой не одну такую платформу.

У OpenLeaks, к счастью, нет основателя. И я больше не хочу об этом говорить. Есть много людей, сделавших вклад в развитие идеи, они все основатели. Как, впрочем, и те, кто сейчас помогает нам в разработке OpenLeaks. Помимо Архитектора и Герберта из Исландии, есть еще пара друзей из WikiLeaks, которые сейчас работают с OpenLeaks. Кроме того, нам пишут люди со всего мира, которые хотят вложить свои знания в проект. Сообщество разрослось, и оно жаждет работать на благое дело.

Разумеется, в OpenLeaks мы не всегда совпадаем во мнениях, часто дискутируем. Как и в WikiLeaks, среди нас много сильных характеров. Ясно, что нам еще предстоит потрудиться, чтобы создать крепкую структуру. Надо договориться, кто какие принимает решения, кто за какую сферу отвечает. И будем ли мы действительно играть в «Камень, ножницы, бумагу», когда при всем желании не сможем прийти к единодушному мнению по какому-нибудь спорному вопросу. Мы извлекли урок из WikiLeaks, что если с самого начала не установить таких правил, то рано или поздно они все равно понадобятся. Что меня действительно радует (пусть это и прозвучит не слишком благородно), так это то, что при наших внутренних разногласиях каждый всегда готов на небольшие уступки.

В 2011 году мы бы хотели поучаствовать в организации фонда. Конечно, это будет не фонд OpenLeaks, его деятельность должна быть шире. Мы живем во времена культурных перемен, затрагивающих многие общественные сферы. Что касается свободы информации и разоблачения в интернете, то здесь все только начинается. Фонд должен активно развивать это направление и разрабатывать механизмы разглашения тайн в виртуальном пространстве.

Прозрачность требует лоббирования. Фонд станет поддерживать и другие проекты помимо OpenLeaks. В консультативном совете фонда должны работать эксперты из различных сфер общественной деятельности. Разумеется, структура и финансовая сторона фонда будут прозрачными.

Кроме того, мы хотим делиться своими знаниями. Это, наверное, самая важная часть проекта. Мы будем описывать всю нашу работу с OpenLeaks и размещать все в открытом банке научных работ. Надеюсь, в этом нас поддержат добровольцы со всего мира. Статьи по правовым основам, защите информаторов и о прецедентах будут доступны для всех стран и законодательств, насколько это возможно. Активисты или потенциальные информаторы, все, кто хочет внести свой вклад в установление прозрачности, смогут найти нужную информацию.

Авторитетные сотрудники WikiLeaks (в первую очередь Джулиан, но и другие тоже) заставили общественность обсуждать тему разглашения тайн. Существует ли право на сохранение тайн и существуют ли вещи, которые нельзя предавать гласности, – эти вопросы вызывают живейший интерес. В этом большая заслуга шумихи вокруг WikiLeaks. Однако пришло время оставить ее позади и сосредоточиться на действительно важных темах и на информации. Нельзя позволять себя обманывать ни ярким историям из журналов, ни броским заголовкам. Хорошие статьи и сообщения производят меньше впечатления, чем истории о ссорах участников.
OpenLeaks можно рассматривать как механистическую структуру. Мы считаем себя инженерами, четко работающими над своими задачами, а не поп-звездами или спасателями галактики. Нас можно назвать скучными. Но нас это не смущает. Главное, чтобы система работала.

Послесловие

Сейчас, в январе 2011 года, я нахожусь в той же точке отсчета, что и год назад, когда мы пытались снова поставить на ноги WikiLeaks. Создавая OpenLeaks, мы верим, что наш труд поможет решить хотя бы некоторые мировые проблемы. Если 2010 год был годом привлечения всеобщего внимания, то 2011 год должен стать годом информационного содержания.

Пока я рассказывал свою историю, открывались новые факты, я получал ответы на многие свои вопросы, однако представление о том, что действительно происходит в WikiLeaks, становилось все более туманным.

Мы погружены в поток информации, которая готовит почву для мифов, слухов и теорий заговоров.

Чтобы наконец проникнуть в тайну WikiLeaks, необходимо найти ответы на некоторые ранее не проясненные вопросы. А именно:

1) Как обстоят дела с финансами в WikiLeaks? Какие пожертвования туда поступают? Кто принимает решения о распределении средств?

2)  Что имел в виду Джулиан, когда сказал газете «Гардиан», что «время и место публикации депеш определяются финансовыми соображениями»?

3) Какова нынешняя структура организации? Как принимаются решения и распределяется ответственность?

4) Какую роль играют в WikiLeaks Исраэль Шамир и Юханнес Вальстрём? Каковы условия сделок, которые Вальстрём и Шамир заключили с прессой?

5) Есть ли другие брокеры, поставляющие материалы СМИ, если да, то на каких условиях?

6) Какое участие в этих сделках принимали Джулиан Ассанж, сторонники WikiLeaks или их фирмы?

7) Кто пригласил Джулиана Ассанжа на пресс-конференцию в Женеве в ноябре 2010 года?

Только методично разобрав факт за фактом, мы поймем, почему ситуация в WikiLeaks такая, какая она есть. И только тогда уясним себе, что произошло с WikiLeaks и с грандиозной идеей – посредством современных инструментов сделать мир прозрачным во имя общественных интересов. Нашему обществу нужны мужественные граждане. Люди, которые задают щекотливые вопросы, не боясь разочароваться. Деятельные личности, которые не перекладывают ответственность на мессий и вождей, которые хотят и могут отличать правдивую информацию от ложной и, основываясь на ней, принимать правильные решения.

Меня часто спрашивают, разочарован ли я тем, что мне пришлось уйти из WikiLeaks. Я всегда отвечаю: да. Вначале я очень переживал. Но в последние недели, во время работы над книгой, я понял, что мое разочарование другого уровня. Благодаря ему меня больше не ввести в заблуждение. Это конструктивное разочарование. Оно позволяет лучше понять реальность. Настоящее «доброе предзнаменование».

...

Даниэль Домшайт-Берг Январь 2011 года

Благодарности

Эта книга, как и история, которая легла в ее основу, обязана своим существованием многим. Их я хочу поблагодарить.

Тину Клопп. За два месяца продуктивной работы и запись моих рассказов в такой короткий срок.

Моего редактора Сильвию Норх и всю команду издательства «Экон». Если бы не их профессионализм и оперативность, эта книга ни за что не вышла бы с такой скоростью.

Моего агента Барбару Венер. За первоклассную работу со мной с момента зарождения идеи до самой публикации и дальше.

Коллег из зарубежных издательств, которые помогают перевести эту историю и опубликовать на данный момент в 17 странах. Отдельная благодарность Чарли Конраду из американского издательства «Кроун» за ценный отзыв по содержанию.

Адвокатов Маркуса Компа и доктора Свена Крюгера, а также Аманду Тельфер и Мэтью Мартина. За действительно бесценный отзыв о содержании.

Мою семью. За правильные ценности, которые сделали меня таким, какой я есть.

Мою жену Анке, которую я считаю своим лучшим другом, и сына Якоба.

Общество Chaos Computer Club и его членов. Невозможно перечислить все то, за что я им благодарен.

Пивоварню Loscher за «Клуб Мате». Кем бы я был без вас. Чертовски уставал бы, наверное.

Интернет. За то, что он всегда наносит ответный удар.

Тех и других. За все.

Всех, кто прямо или косвенно участвовал в этом шоу, которое продолжалось три года. Без вас ничего бы не произошло.

Многочисленных информаторов, чьи материалы мы публиковали. Если бы таких мужественных людей, как вы, было немного больше, мир стал бы намного светлее.

Джулиану Ассанжу, который первым воплотил идею разоблачительной платформы и принес ее в мою жизнь.
Команде OpenLeaks. За то, что мы продолжаем свое дело.
...

Даниэль Домшайт-Берг

Хронология WikiLeaks

4 октября 2006 Зарегистрирован сайт WikiLeaks

Декабрь 2006 Первые публикации

Январь 2007 WikiLeaks сообщает о готовящейся публикации 1,2 млн документов

Ноябрь 2007 WikiLeaks публикует руководство для служащих тюрьмы Гуантанамо

Декабрь 2007 Даниэль встречает Джулиана на 24-м конгрессе клуба «Хаос» в Берлине

Январь 2008 WikiLeaks публикует сотни документов об отделении швейцарского банка «Юлиус Бэр» на Каймановых островах

Февраль 2008 «Юлиус Бэр» подает в суд на Dynadot (зарегистрировавший WikiLeaks), проигрывает дело и отзывает ходатайство

Март 2008 WikiLeaks публикует «тайную библию» сайентологии

Май 2008 WikiLeaks публикует первый устав американского братства

Июнь 2008 WikiLeaks публикует документы, касающиеся меморандума о взаимопонимании в Кении – Саммит Global Voices в Будапеште

Сентябрь 2008 WikiLeaks публикует письма из личного электронного ящика Сары Пэйлин, кандидата на пост президента США

Ноябрь 2008 WikiLeaks публикует список членов британской национал-социалистической партии

– WikiLeaks публикует сообщение Фонда Оскара о заказных убийствах, совершенных кенийскими полицейскими

Декабрь 2008 WikiLeaks публикует документы Федеральной разведывательной службы Германии о борьбе с коррупцией в Косово

– WikiLeaks публикует справочник Human Terrain Team за 2008 год

– Даниэль и Джулиан выступают с первым официальным докладом на конгрессе клуба «Хаос»

Январь 2009 Даниэль увольняется с работы и полностью посвящает себя WikiLeaks

Февраль 2009 WikiLeaks публикует более 6 700 докладов исследовательской службы Конгресса США

– WikiLeaks публикует электронные адреса лиц, сделавших пожертвования WikiLeaks

Март 2009 WikiLeaks публикует банк данных сторонников американского сенатора Коулмена

Апрель 2009 Международный фестиваль журналистов в Перудже

Июнь 2009 «Международная амнистия» награждает WikiLeaks премией за правозащитную журналистику

Июль 2009 WikiLeaks публикует список должников исландского банка «Кёйптинг»

Август 2009 Хакерская конференция Hacking at Random в Вирхаутене (Нидерланды)

Сентябрь 2009 Премия Ars Electronica в категории «Цифровая связь»

Октябрь 2009 WikiLeaks публикует второй список членов Британской национальной партии

Ноябрь 2009 WikiLeaks публикует сообщения пейджеров за 11 сентября 2011 года

– WikiLeaks публикует следственные документы по делу против фармацевтической компании

– WikiLeaks обнародует доклады немецкой платежной системы «Толл Коллект»

– WikiLeaks публикует переписку Дэвида Ирвинга

– WikiLeaks предлагает идею свободной гавани для СМИ, начало которой дает инициатива IMMI

Декабрь 2009 WikiLeaks публикует доклад военной полиции о бомбежке двух автоцистерн в афганской провинции Кундуз

23 декабря 2009 WikiLeaks отключается

27 декабря 2009 Даниэль и Джулиан выступают с докладом о будущем WikiLeaks на конгрессе клуба «Хаос»

5 января 2010 WikiLeaks начинает сотрудничество с IMMI

5 апреля 2010 WikiLeaks обнародует видеоролик «Сопутствующее убийство»

Конец мая 2010 Арест Брэдли Мэннинга

26 июля 2010 WikiLeaks публикует «Дневники войны в Афганистане»

30 июля 2010 WikiLeaks выкладывает на сайт засекреченные данные о страховании

20 августа 2010 WikiLeaks публикует сообщения о планировании фестиваля «Парад любви» в Дуйсбурге

– Выписывается ордер на арест Джулиана, но вскоре отзывается

26 августа 2010 Джулиан отстраняет Даниэля

14 сентября 2010 Даниэль едет к неисправному серверу

15 сентября 2010 Даниэль и остальные уходят из WikiLeaks

17 сентября 2010 Регистрируется сайт openleaks.org

22 октября 2010 WikiLeaks публикует документы, касающиеся войны в Ираке

28 ноября 2010 WikiLeaks публикует дипломатические депеши

1 декабря 2010 Интерпол выпускает международный ордер на арест Джулиана

7 декабря 2010 Джулиан является в лондонскую полицию, где его арестовывают

14 декабря 2010 Джулиана освобождают под залог

30 декабря 2010 Даниэль представляет OpenLeaks на конгрессе клуба «Хаос»

© Annika Potthoff
Тина Клопп (р. 1976, Гамбург), изучала политологию и германистику, окончила Немецкую школу журналистики в Мюнхене. Лауреат премии Фридварта Брукхауса для молодых исследователей и журналистов в 2006 году, награждена стипендией Немецкого литературного фонда за радиопостановку, работает редактором в издании «Цайт Онлайн».
Сноски

1

Все имена, помеченные звездочкой (*), являются псевдонимами. Настоящие имена автору известны.

2

Название фирмы убрано из правовых соображений.

3

Немецкий утенок-супермен, альтер эго Дональда Дака.

Content

Даниэль Домшайт-Берг
WikiLeaks изнутри

Предварительное замечание

Пролог

Первая встреча

Борьба с медведем

Секта и мы

Первые контакты со СМИ

Джулиан в гостях

WikiLeaks и деньги

Борьба с интернет-цензурой

Свободная гавань для СМИ

Вынужденный перерыв

Закон для Исландии

Возвращение в Берлин

Видеофильм «Сопутствующее убийство»

Арест Брэдли Мэннинга

Новая пресс-стратегия для «Дневников войны в Афганистане»

Обвинения в Швеции

Отстранение от работы

Конфликт обостряется

«Дневники войны в Ираке»

Американские депеши и арест Джулиана

OpenLeaks

Послесловие

Благодарности

Хронология WikiLeaks