Наталья Павлищева

Фаворитка

© Павлищева Н., 2014

© ООО «Издательство «Яуза», 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес ( www.litres.ru)

* * *

Для того чтобы что-то поставить с ног на голову, надо твердо знать, где у этого что-то голова, а где ноги.

Льюис Кэрролл

Загадочный Арман

О блошиных рынках Парижа не знают только те, кто вообще не знает о существовании такого города.

На блошиных рынках Парижа не бывали лишь те, для кого Париж просто точка на карте, мечта небесно-голубого цвета или пустой звук.

Я не относилась ни к одной из этих категорий. Родилась далековато от Парижа в… какая разница где? Главное, к началу своих сумасшедших приключений знала Париж со всеми его достоинствами и недостатками явными и скрытыми, магазинчиками, кафе, рынками обычными и блошиными лучше линий собственной ладони.

Обожаю старую часть города без новомодных зданий и сооружений. Даже Эйфелеву башню ненавижу, потому что таковой не было ни в XVI, ни в XVII, ни даже в XVIII веках, а теперь вот, полюбуйтесь – своими металлическими ножищами символизирует Париж. Какой Париж она символизирует? Только не мой! Потому что мой – это Париж мушкетеров, прекрасных дам и галантных кавалеров, звона шпаг и времен, когда Лувр был королевской резиденцией, а не сборищем любопытных туристов, которым непременно нужно «отметиться» перед «Джокондой», поскольку без этого Париж не Париж.

В общем, я ненормальная, как говорит одна из подружек, впрочем, с откровенной завистью. Но Льюис Кэрролл утверждал, что в нашем мире ненормальные все. Из этого следует, что я как все? Категорически не согласна.

Предстоял двухнедельный отпуск, причем в полном одиночестве. М-м-м… какое это удовольствие!

Считаете, что проводить отпуск в одиночестве нелепо? Я же говорила, что я не как все.

Но для меня одиночество вовсе не заброшенный охотничий домик на севере Канады или плот в океане. Я поступила иначе, объявила всем, что уезжаю на две недели к бабушке в Ньор, что в Пуату-Шаранта, купила черный парик, просторный плащ кислотно-зеленого цвета, сделала недельный запас продуктов в холодильнике и вознамерилась:

а) выходные провести в черном парике, темных очках и ядовито-зеленом плаще (вообще-то, я блондинка и ненавижу анилиновые оттенки) на своем любимом блошином рынке, с головой окунувшись в бескрайний мир антикварных чудес;

б) обложившись книгами, остальные дни недели смаковать читаные-перечитаные и новые романы о Париже моих обожаемых Людовиков – XIII, XIV, XV и… нет, XVI, пожалуй, не стоит. Французская революция, хотя и Великая, явно не то.

В следующие выходные поход на Ле Пюс в непривычной экипировке следовало повторить и снова «залечь» с книгами на диван.

Глупо? Ну и пусть, каждому свое, господа, каждому свое…

Все не заладилось уже с пятницы.

У моей кузины и заодно школьной подружки Жаклин в субботу свадьба, счастливая невеста визжала в трубку, что я обязана быть свидетельницей. Это означало, что ночь придется провести в машине, потом поспать пару часиков и с больной головой два дня приторно улыбаться, изображая радость от того, что Жаклин станет законной супругой толстяка Ренэ и выполнит свою миссию по воспроизводству коренных французов.

Можно поехать поездом, но это мало что меняло, пришлось бы пересаживаться и от станции все равно брать такси.

Выбор невелик, поехала на своей машине, надеясь, что сославшись на дела на работе, уже в воскресенье улизнуть от созерцания счастья молодоженов, и хотя бы утром в понедельник оказаться на Ле Пюсе, где блох, конечно, давным-давно нет, разве что золотых и подкованных.

И снова незадача, папа жениха, восхищенный моей фальшивой улыбкой, кажется, вознамерился превратить подружку невесты в её мачеху, а потому вырваться на свободу удалось только ранним утром понедельника. Не рискнув отправляться в путь, не поспав хоть часик, проспала три и проснулась в девять, за четверть часа приняла душ, побросала вещи в сумку, чмокнула в щеку спящую бабушку и села за руль.

Для тех, кто не знает: от Ньора в Пуату-Шаранта до Сент-Уана, где находится самый большой блошиный рынок Парижа Порте де Клиньянкур, в просторечье Ле Пюс, то есть «Блоха», минимум четыре сотни километров, преодолеть которые после двухдневных свадебных торжеств не так-то просто.

Я спешила, очень спешила (остальные, те, что ехали передо мной, наоборот, забыли, что современные автомобили способны двигаться быстрей пешеходов), но на Ле Пюс добралась за час до закрытия. В понедельник блошиный рынок работает до половины шестого.

Тут уж не до переодеваний в зеленые плащи, бросилась на рынок Дофин в чем была. Почему туда? На Дофине торгуют всем подряд, если времени мало, а вернее, совсем ничего, лучше туда, в развалах может попасться на глаза что-то интересное.

Но если торопиться, пробегая ряды, то и найти ничего не найдешь, и удовольствия не получишь, потому мысленно махнула рукой и уткнулась носом в первый же стол, привлекший внимание. Час пролетел незаметно, владелец явно собирался уходить, он уже складывал все остальное, позволив разглядывать то, что попало на глаза. Я почти сразу нашла изящную статуэтку времен мадам Помпадур – Севрский фарфор, знаменитый «бисквит». И совсем недорого.

Хозяин улыбнулся:

– У вас хороший вкус. А это вам в подарок…

Он протянул несколько сложенных листов, явно старинные письма. Я приняла, не желая обижать продавца, старинные письма не дарят, значит, это подделка, но сказать старику, значит, оскорбить его. Продавец действительно выглядел как какой-нибудь ученый века этак семнадцатого, но что-то подсказывало, что прикид простая бутафория, и он куда моложе, чем старается казаться.

– А вот это, если возникнут какие-то вопросы.

Его визитка вовсе не нужна, но пришлось взять. Странный тип, потому, кривовато улыбаясь, поторопилась, что называется, откланяться.

Дома пристроила статуэтку, полюбовалась на нее и отправилась смывать с себя свадебную суматоху. Честное слово, было ощущение, что двухдневная праздничная суета налипла на кожу, как дорожная грязь.

Решив, что ни за что не пойду замуж, а если такое и случится, то никаких свадеб устраивать не буду, свежевымытая и умиротворенная уселась с книжкой в кресле и вдруг вспомнила о подарке странного продавца.

Визитка просто насмешила. Ах ты, господи, какие мы важные! «Арман де Ла Порт…» Ну, тогда стоит вспомнить, что я Плесси, между прочим, имеющая право на «дю», но никогда сим правом не пользующаяся.

Адрес должен быть соответствующий. Небось Лувр или Пале-Рояль…

Нет, «чуть» скромней – бульвар Сен-Мишель. Надо же, даже не Вожирар с Люксембургским дворцом. Явно поскромничал… Хотя Сен-Мишель – обратная сторона Люксембургского сада.

Два письма оказались пустышками, так… обмен сплетнями двух подружек XIX века, а вот третье…

Во-первых, оно было запечатано восковой печатью. Может, не стоит открывать, лучше в следующие выходные вернуть письмо продавцу, печать это серьезно, если она настоящая, значит, письмо не вскрывали. Стало смешно, это не XIX век, откуда настоящая печать?

Перевернула четырехугольник той стороной, где имя адресата, и стало не по себе. «М-ль Анне дю Плесси»… то есть… мне?!

Я вполне могла предположить, что тот тип способен подделать бумагу, чернила, почерк, печать… Но откуда он узнал имя?!

Господи, какая дура! При чем здесь мое имя, это просто совпадение.

Интересно, кто написал моей полной тезке непрочитанное ею письмо?

Рассмотрев печать, рассмеялась: все старания укрыться от приятелей пошли прахом. Печать гласила: «Арман Жан дю Плесси». Меня просто выследили и «купили» необычным подарком. Для тех, кто не слишком увлечен историей Франции времен Ришелье: Арман Жан дю Плесси вообще-то и есть кардинал де Ришелье, именно так его звали в молодости и, наверное, домашние.

Кто же из веселых друзей скрывался под этой буффонадой на рынке – Жан, Леон, Мартин или вообще толстяк Луи?

– Ну, погодите, я вам покажу!

Повертела письмом в воздухе, пытаясь придумать, что с ним сделать. Ничего путного не придумав, решила просто вернуть. Придется воспользоваться обыкновенной почтой, извините, мсье.

Но и адрес какой-то непонятный, ладно, прогуляюсь сама, благо от дома недалеко. Сен-Мишель это по ту сторону Люксембургского сада, пройтись вдоль которого просто приятно… Хорошо, что не вскрыла письмо, у приятелей не будет повода надо мной посмеяться из-за доверчивости.

Даже после всех приключений я ничуть не жалею, что отправилась по адресу на визитке. Куда? Нет, не стоит описывать этот особнячок, может найтись немало желающих проверить, так ли там все, как рассказано, и жизнь его обитателей превратится в кошмар. Поверьте на слово.

Если честно, чувствовала себя довольно глупо, когда нажала кнопку звонка большущей двери. Но открывшая дверь пожилая дама удивлена не была:

– Мсье де Ла Порт? Вам туда, пожалуйста.

Словно так и нужно, словно каждые пару часов кто-то забегает на чашечку кофе к этому мсье.

Но деваться некуда, отправилась по длинному коридору искать табличку на двери (как было указано приветливой дамой). Что же за аферу придумали приятели? Табличка нашлась на последней двери, но когда я открыла, то оказалась… во дворике. В VI округе Парижа крошечные дворы, куда на первые этажи не заглядывает солнце, не редкость. Пока раздумывала, не вернуться ли, заметила такую же табличку на двери флигелька.

Она гласила, что именно здесь живет мсье де Ла Порт. Ладно, если уж я у цели, нужно отдать письмо. Несомненно, там меня ждет веселая компания, «раскусившая» мою аферу с отъездом и надеющаяся посмеяться, а вот я посмеюсь над ними.

А дальше начались те самые приключения с продолжением, расскажи я кому-то о которых, подняли бы на смех, потому что никакой компании моих весельчаков там не было.

В помещении, представлявшем собой нечто среднее между библиотекой со стеллажами до потолка и большущей приставной лестницей и лавкой антиквара, где всякой всячины по штуке, меня ожидал Арман де Ла Порт.

Встретил как старую знакомую:

– Появились вопросы? Я ожидал, – но, увидев нераспечатанное письмо, недовольно передернул плечами, – а почему не открыли? – Вообще-то, я не читаю чужих писем… – Оно вам.

– Мне?

– Да, на нем ваше имя.

– От Армана Жана дю Плесси?

– Верно.

– Из XVII века?

Кивок.

– От кардинала де Ришелье?

И снова кивок!

– Ну, так верните его кардиналу, скажите, что не нашли адресата в этом сумасшедшем ХХI веке. – Если честно, мне начал надоедать розыгрыш. Не смешно.

Словно подслушав эти мысли, де Ла Порт покачал головой:

– Это не розыгрыш, и я вернуть не могу. Можете только вы. Если решитесь.

– Что я могу?

– Анна, вас не удивляет ваш собственный интерес к Парижу XVII века?

– А что в этом удивительного, разве мало тех, кто зачитывается книгами Дюма и обожает Париж мушкетеров? – Почему-то в ту минуту я забыла о розыгрыше и видела перед собой только этого странного человека явно в парике и наклеенной бороде и усах. Его глаза кого-то напоминали, но не приятелей. Наверное, актер…

– Хотите побывать в настоящем Париже времен кардинала Ришелье? Вы ведь с ним да-альние родственники?

– Вообще-то, на Земле все родственники.

Он не обратил внимания на ехидное уточнение.

– Так хотите или нет?

Я только пожала плечами, собираясь уходить, но длинные тонкие пальцы коснулись моей руки и сделали приглашающий жест:

– Посмотрите, только не делайте резких движений и ничего не произносите громко.

Де Ла Порт подошел к небольшой двери, осторожно открыл её и… кино? По ту сторону двери была другая, совсем другая жизнь. Там дамы и кавалеры исполняли какой-то сложный танец, выступая рядами, поворачиваясь, слегка подскакивая или раскланиваясь. Паванна? Похоже, она…

Парадный танец, открывающий балы XVII века, скорее шествие, чем собственно танцевальные движения в нашем представлении. Кавалеры при шпагах, юбки дам имеют шлейфы, пусть не длинные (чтобы не наступали), но весьма вычурные. Повороты, поклоны, снова повороты, демонстрация нарядов и своей грации. В первой паре король или самый важный гость, за следующие места закулисная борьба, почти битва… Музыки не слышно, но и без звука ощущалось присутствие многих людей.

– Руку протянуть туда можно, но пока не шагайте.

Я действительно вытянула вперед руку. Нет, там не было экрана, там и впрямь была иная действительность. Безо всякого дрожащего пространства, без расходящихся кругов, мои пальцы пересекли эту границу, ничего не почувствовав, но!.. Стоило запястью оказаться по ту сторону, как произошло нечто невообразимое.

На этой стороне моя рука была в тонкой трикотажной кофточке, а по ту… в кружевах! Причем я шевелила пальцами и понимала, что это моя рука!

Испугавшись, дернулась и едва не упала, Арман поддержал. Над ухом раздалось:

– Париж, 1641 год. Что вы об этом помните?

– Заговор Сен-Мара? В следующем году умрет Ришелье, а еще через полгода король Людовик XIII…

По ту сторону паванну, видно, сменила гальярда, движение в зале ускорилось, лица повеселели, бал продолжался… – Все верно.

Он спокойно отодвинул меня в сторону, и дверь закрылась.

– А теперь о деле. Не думаете же вы, что я поджидал вас на Ле Пюсе и заманил сюда, чтобы показывать фокусы с дверью в прошлое?

– Чего вы от меня хотите?

Если честно, стало жутковато, я понимала, что столкнулась с чем-то неведомым и даже опасным.

– Присядьте и послушайте. Кофе?

– Да, пожалуй.

Пока заваривался кофе, сам Арман присел на угол большого барочного стола, и то, как он это сделал, выдало современного человека. Значит, наряд и окружающая обстановка лишь антураж, чтобы меня испугать? Но как же тогда кружева на руке?

– Вы мне нужны для выполнения некоего задания. Я искал и вычислял вас долго, вас интересует Париж времен кардинала Ришелье, мы предоставим возможность там побывать, но за это нужно кое-что там сделать.

– Побывать? Значит, оттуда можно вернуться?

– Да, я могу открыть эту дверь трижды в ту и другую сторону. То есть вы трижды сможете пересечь границу туда и обратно, правда, если сделаете то, что от вас требуется.

– А если не сделаю?

Арман спокойно пожал плечами:

– Останетесь там.

– Вы так спокойно об этом говорите?

– А почему я должен переживать, это же вы останетесь, а не я?

Я злилась, и чем дальше, тем сильней. Если он будет разговаривать таким тоном, то не лучше ли послать это к черту? И вообще все слишком подозрительно.

И все же любопытство взяло верх.

– И что я там должна сделать?

– Сорвать заговор Сен-Мара.

Я замерла, а потом рассмеялась немного злым смехом:

– Заговор Сен-Мара благополучно провалился, что вам, несомненно, известно.

Глаза Армана стали насмешливыми, он всего лишь развел руками, оставляя мне самой додумывать недосказанное.

– С моей помощью?

– Или чьей-то другой, – снова усмехнулся змий-искуситель.

Вспомнились обстоятельства нелепого заговора и бесславный конец Сен-Мара, и я усомнилась:

– К чему вообще такие жертвы? Кардинал при смерти, ему осталось жить меньше года, король тоже при смерти. Даже если бы заговор увенчался успехом, что это изменило?

– Во-первых, вы должны понимать, что малейшее изменение в прошлом ведет к изменениям в будущем. То есть мы с вами находимся в том будущем, которое состоялось после вашего пребывания там, – он кивнул в сторону закрытой двери.

– Или не пребывания.

– Или не пребывания. Во-вторых, если бы Ришелье убили раньше, он не успел оставить вместо себя Мазарини, а его враги распорядились бы Францией иначе и вряд ли с толком. Могу напомнить, что в таком случае у Франции едва ли был бы её Король-Солнце, поскольку регентом оказался Гастон Орлеанский, брат нынешнего короля Людовика XIII, а не Анна Австрийская. Франция и без Людовика XIV?.. Итак, мадемуазель, не желаете ли взять судьбу Франции в свои очаровательные ручки? – Арман поднялся и отвесил учтивейший поклон, помахав в воздухе воображаемой шляпой.

Столь впечатляющая речь не могла не найти отклик в моем сердце. Франция без Короля-Солнце?! Ни за что!

– Сейчас? – я осторожно кивнула в сторону двери.

– Я могу дать вам время на раздумья до завтра, но не дольше. Подумайте, почитайте, только не романы, умоляю вас. А вообще, вам там помогут, потому не волнуйтесь слишком.

Я не выдержала:

– Кто вы?

– Арман де Ла Порт. Большего исполнительнице знать ни к чему.

Ах, исполнительнице?! Снова накатила злость. Я тебе покажу исполнительницу! Захотелось шагнуть к двери и самой распахнуть её этому… Арману на зло!

Но он предугадал мое желание и все с такой же бесившей меня усмешкой пояснил:

– Если вы откроете дверь сами или не вовремя, обнаружите за ней кирпичную стену…

При этом Арман сделал приглашающий жест в другую сторону – к выходной двери. Вот так, меня еще и выпроваживали безо всяких объяснений. Я все-таки задала еще один интересующий вопрос:

– Но за пару дней я сорвать заговор смогу вряд ли, надо хотя бы найти Сен-Мара, чтобы укокошить его.

– Э, нет! Никого убивать там вы не будете. Ваше дело разоблачить, а не вершить правосудие. Что касается времени, будьте спокойны, год у вас будет.

– Да за год мои приятели, разыскивая меня, перевернут весь Париж!

– При переходе здесь и там время течет по-разному. Там год – здесь день. За сутки ваши приятели не перевернут Париж? Кстати, не вздумайте никому рассказывать о том, что увидели и услышали.

Я фыркнула, разговаривает со мной, как с глупой девчонкой. Явно женоненавистник. И вдруг сообразила:

– А если я там погибну?

– Погибнуть там вы не можете. Вы родились в этом времени, здесь и умрете. Надеюсь, своей смертью, в глубокой старости и будучи окруженной многочисленными внуками и правнуками.

– То есть в том времени я бессмертна?

Сказала просто чтобы что-то сказать. Все произносимое и услышанное было полным бредом и смеха не вызывало.

Он спокойно кивнул:

– Увы, это так. Вам сюда, – он показал мне второй выход из дворика не через дом, а на другую улочку. – Если решитесь, завтра тоже придете отсюда.

– Меня нельзя было и сегодня направить через этот двор?

– А вы нашли бы? – насмешливо фыркнул Арман. – До завтра или прощайте?

– Не знаю! – огрызнулась я, уже не в силах соблюдать правила приличия.

В ответ раздался все тот же приводящий меня в бешенство насмешливый смех…

Я разозлилась бы сильней, если бы не испытала шок, обнаружив, что стою на улице… Вожирар! Даже головой потрясла, пытаясь очнуться, осторожный щипок за руку подтвердил, что не сплю, удавшаяся попытка прочитать вывеску – что в своем уме, уличное движение – что я в Париже XXI века.

Все остальное казалось бредом. Меньше часа назад я вошла в дом на бульваре Сен-Мишель по ту сторону огромного Люксембургского сада, после этого самое большее, что пересекла – коридор в доме и крошечный дворик, и вот теперь стояла на улице Вожирар, то есть по другую сторону Люксембургского сада! Для тех, кто пока не бывал в Париже: бульвар Сен-Мишель и улица Вожирар находятся не просто по разные стороны большого Люксембургского сада, их разделяет километр!

Только что я общалась со странным типом, моя рука явно побывала в прошлом, но при этом не отвалилась, не болела и вообще не изменилась. На всякий случай осмотрела её внимательней. Нет, рука как рука…

Внезапно решив, что загадок и чудес с меня хватит, отправилась домой.

Какого черта?! Бред! Так и свихнуться недолго!

Бушевала до своего дома, кстати, он совсем рядом. Дома демонстративно включила телевизор, словно самой себе что-то доказывая, некоторое время пыталась его смотреть, поняла, что даже не помню, что именно показывали в предыдущую минуту, и бросила это занятие.

До позднего вечера так и не смогла ничем заняться. Вспомнила, что оставила то самое письмо у этого типа, настроение испортилось окончательно.

Покинув странный дом, я не могла видеть, как в комнату из другой двери вошла девушка, как две капли воды похожая на меня саму.

– Арман, я не понимаю, зачем нужно так злить человека? Никогда этого не могла понять. Вас же хочется просто ударить наотмашь.

В ответ раздался смех, но уже без насмешки, даже с горечью.

– Обратно дверь можно открыть только при сильной эмоциональной связи того, кто отправляет, и того, кто там. Это может быть сильная любовь, преданная дружба или… – Ненависть?

– Да. Подружиться по-настоящему мы не успели, вызвать горячую ответную любовь невозможно, да и не нужно, остается ненависть.

Чем она сильней, тем дольше мне удается держать дверь открытой.

– Почему же вы не сказали этого с самого начала?

– Вы думаете, тогда ненависть была бы более сильной?

– Поэтому не смогла вернуться Мари?

– Да, она перестала меня ненавидеть.

– И… я?

– И вы тоже…

Ночью приснился кардинал Ришелье, с которым я танцевала паванну, а еще король, целующий мне ручку! Причем это был Людовик XIV, а не XIII. Так и правда недолго свихнуться. Проснувшись, долго разглядывала свою руку, побывавшую «там», и вдруг осознала, что никогда себе не прощу, если не ввяжусь в эту авантюру.

Даже если опасно, если смертельно опасно вопреки всем рассказам этого Армана, я должна попробовать. Не побывать в моем любимом столетии, имея хотя бы призрачную возможность это сделать, непростительно.

Утром готовилась к выходу, словно на встречу с королем. А вдруг мне и впрямь придется с ним встретиться? Посмотрела портреты Людовика XIII, пришла к выводу, что он несчастный, разыскала портрет Сен-Мара, осознала, что понятие красоты со временем сильно изменилось, этого хлыща сейчас разве что пожалели бы… Еще порылась в материалах на тему, благо их у меня и в компьютере и на книжных полках видимо-невидимо.

Позвонила бабушке и подругам, наплела всем с три короба, сказала, что сдаю мобильный телефон в ремонт и два дня буду отсутствовать в Париже.

Арман де Ла Порт снова встретил меня безо всякого удивления, словно каждый день кого-то отправлял туда-сюда.

– Прежде чем вы сделаете этот шаг, я должен озвучить вам условия перехода и возвращения. Время здесь и там течет неодинаково, здесь день – там год. Так что, пробыв там двенадцать месяцев, вы вернетесь… надеюсь, вернетесь через сутки. Дольше тянуть не советую, дверь очень тяжело держать открытой. Максимум еще три месяца.

– Что значит, если вернетесь? Я могу не вернуться?

– Можете, и это худший для вас вариант.

– Почему?

Арман снова присел на краешек большого стола напротив меня.

– Слушайте внимательно и постарайтесь запомнить, хотя бы на десять минут выбросив из головы свои дурацкие мечты о мушкетерском веке.

Я снова начала злиться, внутри крепло желание открыть дверь и захлопнуть за собой, но только не туда, а во дворик, выходящий на улицу Вожирар. Мне показалось, или Арману это нравилось? Да, ему явно нравилось доводить меня до белого каления.

– Вы меня слушаете или витаете где-то в облаках?

– Слушаю! – огрызнулась я.

– Сомневаюсь. Менять там что-то, кого-то убивать, травить или вообще серьезно вмешиваться в ход истории запрещено.

– Но я же иду срывать заговор Сен-Мара?

– А он что, состоялся? Нет, разоблачен, причем никто не знает, каким образом. Вот и сделайте это.

Арман встал, прошелся по комнате.

– Вы там будете не одна, встретитесь с человеком, который перешел и остался, потому что нарушил правило.

– И он там будет жить вечно?

– Она. Да, почти вечно. Вы родились в этом времени и умереть можете тоже только в этом, дожив свою нынешнюю жизнь до конца, потому там, – кивок в сторону двери, – вы бессмертны.

– Ого!

– Это не так здорово, как вам кажется. Я не хочу сейчас морочить вам голову, все равно не поймете. Либо объяснит Мари, либо я, если вернетесь. Запомните одно: как можно меньше ввязываться во все, что касается большой истории. Вы помогаете кардиналу Ришелье разоблачить заговор и возвращаетесь. Если очень понравится, то сможете перейти еще дважды. Вдолбите в свою светловолосую головку одну простую истину: там вы никто.

– Вы женоненавистник или блондиноненавистник?

– И то, и другое, но у меня нет выбора. Вы Анна дю Плесси, а значит, мне нужны вы.

Вот сволочь!

Мой разъяренный вид его ничуть не смутил, Арман продолжил, глядя на меня с насмешливым вызовом:

– Повторяю: там вы никто, старайтесь как можно меньше вмешиваться во все, что не касается задания, и сразу после его выполнения обратно.

– А если я не выполню?

– Дверь будет закрыта.

– А если не по моей вине?!

– Я уже говорил и повторяю для блондинок: если Сен-Мар добьется успеха, то ваше тамошнее будущее будет иным, чем то, что есть здесь.

Переход сюда станет невозможен.

Если честно, я испугалась.

Арман просто фыркнул:

– Что, поджилки затряслись? С кем связался?! Вот сколько говорили, чтобы не связывался с блондинками!

Я в ответ взъярилась:

– В следующий раз выбирайте лысую!

– Надо же, и у блондинок бывают умные мысли?

Стало понятно, что или я немедленно отправлюсь в прошлое, или просто врежу ему и уйду домой.

– Открывайте свою дверь!

– Да, пожалуйста! Знаете, если у самой ума не хватит, прислушайтесь к советам той дурочки, что уже убедилась в моей правоте.

– Она блондинка?

– Нет, брюнетка, но вы все одинаковы. Слушайте меня внимательно: вы Анна дю Плесси, приехавшая из Пуату к родственнице – племяннице кардинала Ришелье Мари-Мадлен маркизе Комбале герцогине д’Эгильон. Все остальное поймете или подскажут. Что, уже запутались?

– Нет, открывайте!

– Когда перейдете, оглянитесь на дверь, чтобы потом не спутать её ни с какой другой.

Под мысленное «да пошел ты!» я шагнула в незнакомую комнату.

По ту сторону двери…

Это не была та бальная зала, в которой в прошлый раз танцевали паванну. Чья-то спальня, не слишком богатая, явно не королевская, но чистая и вполне сносная.

Но прежде зрения переход почувствовало обоняние, запахи были незнакомыми. Смесь приятных и неприятных. Я попыталась понять. Лаванда и еще какая-то трава, свечная копоть, дымок из камина, запах залежалых тканей и пыли…

Было еще что-то, сразу не понять, но я обратила внимание на свою одежду, поскольку ощущение оказалось непривычным, вокруг меня слишком много ткани, хотя это всего лишь рубашка. Сзади вдруг раздался шорох, словно падал какойто большой занавес. Я резко обернулась – так и есть, это опустился, видно, подколотый гобелен, за которым взгляд едва успел уловить низ двери. Арман посоветовал посмотреть на вход с обратной стороны, что я и поторопилась сделать, отодвинув край гобелена.

Дверь как дверь, небольшая, словно в чулан, то есть обычная для квартир моего времени – метра два в высоту и с метр в ширину. Резная ручка, крепкие петли…

Едва успела вернуть гобелен на место, как в комнату уже через высокую дверь на другой стене вошла девушка, судя по белому передничку и такому же чепцу, служанка, в руках стопка чего-то белого – то ли постельное белье, то ли одежда.

– Мадемуазель Анна, вы уже проснулись? Давайте, я помогу вам умыться и одеться.

Вот те раз! О такой помощи говорил мне Арман? Неужели вот эта щебетунья и есть та, что поможет мне освоиться и выполнить задание?

– Герцогиня о вас уже спрашивала, сказала, как проснетесь, помочь вам и привести к ней. Я Бьянка, вы меня, конечно, не помните, мадам де Комбале приставила меня к вам.

Беспрестанно щебеча, Бьянка помогла мне умыться, а потом принялась одевать.

– Ах, какая у вас нежная кожа! Без единого прыщика и пятнышка. А талия тонкая, мало кто может похвастать такой талией. Затянуть потуже?

Вообще-то, было уже достаточно туго, но я все равно храбро кивнула:

– Да, пожалуй.

Кто бы еще сказал, что я теперь должна делать? Арман все же мерзавец! Забросить человека в XVII век, ничего толком не объяснив! Сорвать заговор Сен-Мара… где этот Сен-Мар, как к нему пробиться, и вообще, как жить в этом неведомом мне мире?

Я просто услышала насмешливый голос Армана: сама напросилась…

А вот выживу! Сейчас попрошу помощи у этой Бьянки и справлюсь.

Но ничего спросить не успела, Бьянка помогла обуть туфельки и, довольная результатом своих стараний, объявила:

– Хоть на бал! Вы красавица! Пойдемте, вас герцогиня ждет.

Жесткий корсет (хотя потом оказалось, что это вовсе не жесткий, а так себе – повседневный) стянул туловище, вокруг колыхалось несколько юбок, надетых одна на другую, тонкие туфельки ловко охватили ступни, на плечах шаль, вокруг шелест шелков… Я в XVII веке!

Идти недалеко, мы немного прошли по коридору и пересекли большую приемную. Потом я поняла, что и приемная тоже небольшая, это Малый Люксембург, а не Лувр или Пале-Рояль, вернее, тогда Пале-Кардиналь.

В ответ на легкое поскребывание из-за высокой двери раздался женский голос:

– Войдите.

Бьянка шагнула первой, сделала легкий книксен (черт, а как в те времена называли маленькое приседание?) и сообщила:

– Мадам, вы приказали привести мадемуазель Анну, как только она будет готова.

– Да, пусть войдет.

Я тоже присела, не слишком старательно, боясь поднять глаза на герцогиню глаза. Что я ей буду отвечать, ведь пока с Бьянкой обходилась односложными ответами: да и нет.

Мгновения, пока герцогиня разглядывала меня, показались вечностью. Я её тоже разглядывала из-под опущенных ресниц, а еще в большом венецианском зеркале в ажурной раме. Я читала о герцогине д’Эгийон, которую чаще называли мадам де Комбале, но во всех описаниях она пухлая блондиночка, весьма озабоченная тем, чтобы не упустить своей выгоды от близости с всемогущим дядей – кардиналом Ришелье, а передо мной сидела женщина, скорее, итальянского типа красоты. У этой герцогини было довольно узкое лицо, опущенные вниз уголки больших глаз, нос с заметной горбинкой, как у кардинала, и темные волосы.

Герцогиню подменили или Арман в чем-то ошибся? А если он вообще отправил меня не туда и я не в Париже времен Ришелье, а … бог знает где? Твердо решив в таком случае убить Армана после своего возвращения, я с ужасом поняла, что именно разглядывает герцогиня – лак на моих ногтях! Он светло-розовый, если не приглядываться, то не заметишь, но он был!

– Довольно. Оставьте нас, мы поговорим с племянницей.

Это не мне, служанки, завершив последние штрихи в наведении красоты своей госпожи, бесшумно удалились.

Мадам де Комбале сделала мне знак приблизиться.

– Как здоровье дядюшки Антуана?

Вот что я могла ответить, что представления не имею, кто он такой и жив ли вообще, а не только кашляет или нет?

– Как всегда, благодарю вас.

– А тетушка Мадлен по-прежнему чихает от табака, распугивая голубей на соседних крышах?

Не хотела бы я оказаться рядом с этой тетушкой во время чиха.

– Голуби просто перестали садиться на кровлю, заметив тетушку рядом, герцогиня. Так безопасней для птиц.

– О! – Она оглядела меня с ног до головы, усмехнулась и продолжила: – А ваш кузен Анри все так же не пропускает ни одной красивой мордашки в округе?

Я поняла, что от кузена Анри приличным мордашкам следовало держаться подальше, и скромно потупилась:

– Но, мадам, он обещал исправиться… – Как обычно?

– Как обычно.

Она откинулась на спинку кресла, с интересом разглядывая меня.

– О ком вы сейчас мне так вдохновенно врали? Дядюшка Антуан умер лет пять назад, тетушка Мадлен никогда не нюхала табак, а кузен Анри погиб на дуэли в позапрошлом году, хотя дуэли давно запрещены.

Желание придушить Армана собственными руками крепло с каждой минутой.

– Покажите мне ваши руки.

– Что? Простите, мадам, я не успела привести их в порядок… – Руки!

Разглядывая мой маникюр, герцогиня вдруг рассмеялась:

– Слава богу! Я думала, что это никогда не произойдет. Сознайтесь, минуту назад вам очень хотелось придушить Армана?

Я вскинула на нее глаза и призналась:

– И сейчас хочется.

Вот кто должен мне помочь освоиться и выполнить задание. Боже, какое счастье, что это не ловкая, но болтливая служанка Бьянка, а почти всемогущая племянница полностью всемогущего кардинала.

Позже я поняла, что никого всемогущего в этой Франции нет, разве только сам Господь, но он всемогущ везде. Все от кого-то зависели, тот же кардинал от короля, а король от кардинала.

Герцогиня д’Эгийон сделала мне знак, чтобы я повернулась вокруг своей оси: – Медленно, я должна посмотреть… Она явно что-то прикидывала.

– Мадам, – я осмелилась задать вопрос, – какой сейчас год?

– Он и это не сказал? Узнаю Армана, он неисправим. Осень 1641 года. Но об этом потом. Сначала о том, как вы выглядите и как себя ведете, потому что все может сорваться из-за одного только лака на ногтях. А потом поговорим, зачем вас прислали.

– Сорвать заговор Сен-Мара.

Герцогиня задумалась, глядя в окно.

– Вот оно что… Да, этот глупец вполне может устроить что-нибудь этакое. Хотя не понимаю зачем? Кардинал болен, король тоже, обоим осталось совсем немного, могли бы и подождать.

Я удивилась, неужели она не знает, что может измениться, окажись этот заговор успешным? Уже открыла рот, чтобы объяснить, но герцогиня сделала останавливающий жест:

– Потом.

Глаза блеснули любопытством:

– Как ваше настоящее имя?

– Анна дю Плесси. Я из Ньора.

Герцогиня чуть поморщилась:

– Надеюсь, вы быстро учитесь. Запоминайте: это о себе вы можете сказать «Анна дю Плесси», если о ком-то другом, например, я о вас, то только «госпожа дю Плесси». Вы не служанка и не простолюдинка, потому без имени, пожалуйста. В Париже и у слуг есть фамилии. А обращение по имени – признак фамильярности, это возможно только неофициально и только между хорошо знакомыми людьми.

– Благодарю, я запомнила.

– Главное – запоминайте титулы. Ошибетесь в имени – простят, посчитав просто глупой, ошибетесь в титуле – наживете врага. Если не помните, лучше сказать «госпожа» или «господин». Но даже при этом предпочтительней фамилию согласно титулу. Я маркиза де Комбале, но мне пожаловано герцогство и пэрство, потому лучше герцогиня д‘Эгийон. Если бы на моем месте был мужчина, можно проще: герцог Эгийонский. Без добавки вроде маркизы фамилию даже с «де» не произносить, де Комбале нельзя, маркиза де Комбале можно, вы поняли?

– Да, мадам.

– Уже лучше. Мой вам совет: побольше молчите и слушайте, поменьше говорите, особенно болтайте. Здесь у всего есть уши и глаза, верить никому и ничему не стоит, а секреты поверять особенно.

– Вы меня обрадовали, герцогиня.

– Получилось некрасиво и фамильярно. Лучше сказать «мадам». «Вы меня порадовали, мадам». По поводу кардинала, он не просто Ришелье, как вы привыкли, а кардинал де Ришельё. Будьте внимательны. Его Величество именует себя только во множественном числе, потому, услышав от короля «мы», не ищите кого-то с ним рядом. Это еще не Король-Солнце, но уже настоящая монархия.

Она встала рядом и оказалась невысокого роста. У меня возникло подозрение, что я со своим ростом чуть выше среднего буду числиться в рослых девицах.

– Мы еще о многом поговорим, но всему не научишь теоретически, старайтесь больше схватывать визуально и на слух. Выводить я вас пока не буду, это не вызовет удивления при моем образе жизни, привыкайте. Как надолго вас сюда «отпустили»?

– На здешний год, может, чуть больше.

– Постарайтесь не опоздать обратно.

– Но если я не успею… Если мы не успеем…

– Мне уже все равно, а вот вам надо постараться, если не хотите остаться здесь навечно. Пойдемте, я хочу завтракать. Катрин! – позвала герцогиня, и в двери тут же появилась симпатичная девушка.

– Слушаю, мадам.

– Завтрак.

– Все готово, мадам.

– Скажите Жаку, чтобы заложили карету, после завтрака мы прогуляемся. – И мне: – Посмотрите нынешний Париж. Забавное зрелище.

Зрелище и впрямь было забавным. Мой любимый VI округ – деревня деревней, невзирая на роскошный Люксембургский дворец и множество построек. За Сен-Сюльписом плотным облаком кружили голуби. Я усмехнулась: поистине Вьё Коломбье – улица Старой Голубятни.

Мне стоило больших усилий не глазеть по сторонам, как деревенщине. Было безумно интересно, словно я на съемках фильма о мушкетерах. Голубые плащи с крестами вызвали восторженный писк, сдержать который не удалось.

Герцогиня внимательно наблюдала за мной.

– Вот этого я и боюсь. Вы словно на театральном представлении. Арман забрасывает людей на год, не задумываясь, что за год едва ли можно освоиться, а не только начать действовать.

– Значит, я не первая?

Она усмехнулась:

– Конечно. Я вас за столетие стольких перевидала…

– Вы здесь сто лет?!

– Хотите сказать, что я не похожа на столетнюю старуху? Но в том времени прошло всего три месяца. И там мне не намного больше, чем вам.

– А почему вы не вернулись?

– Об этом поговорим позже. У вас мало времени, постарайтесь поскорей освоиться. Если вам нужен Сен-Мар, значит, придется появляться в обществе, следовательно, нельзя допускать ошибок, которые могут привести к неприятностям. К тому же, вы уйдете, а мне здесь существовать…

– Я постараюсь.

– Итак, вы моя дальняя родственница, родители которой умерли. Воспитаны частично в деревне, частично в монастыре. Я потом скажу в каком, но будет лучше, если вы сумеете избежать расспросов о своей семье и предыдущей жизни. Сен-Мар не слишком умен, зато самодовольный Нарцисс. Его обмануть легче, но есть те, кого очень трудно. Ладно, постараемся с такими не встречаться.

С этого дня началось мое необычное пребывание в Париже XVII века. Я была безумно благодарна своей наставнице, хотя её высокомерие временами раздражало. Но без нее я бы провалилась в первый же день.

Шок на каждом шагу, даже не знаешь, что упомянуть первым.

На бульваре Сен-Мишель перед мостом на Сите нет знаменитого фонтана.

Площадь Отель-де-Виль все еще Гревская, но никакой гильотины на ней нет, есть просто виселица, плаха и место для костра (приятненькое ощущение).

Площадь Дофина не похожа сама на себя, вернее, на ту, которую знаю я.

Площадь Вогезов зовется Королевской, потому что на ней стоит конная статуя Людовика XIII, которую кардинал Ришелье приказал водрузить, чтобы настращать любителей устраивать кровавые дуэли на этой площади; хитрец, дуэль в присутствии короля наказывалась вдвое строже, но это не испугало самых отчаянных, они просто стали убивать друг друга на других площадях.

Перечислять можно бесконечно, но я прислушалась к совету своей наставницы (что бы я без нее делала?).

Наблюдая, как тихонько ахаю по поводу всего непривычного, Мари усмехнулась:

– Я еще застала на месте Вожирар каменоломни… а на месте Тюильри пастбище для овец и скотобойню…

Я ужаснулась:

– Вы так давно тут?!

– Со времен Екатерины Медичи, но об этом лучше не вспоминать. Вам и без того будет трудно не выдать своих мыслей. Пока это можно списать на изумление девушки из провинции видами столичного города, но все же привыкайте держать себя в руках и попробуйте запомнить, что уже существует, а чего еще нет.

Вокруг барокко. В фигурах сплошной Рубенс, а значит, ожирение и целлюлит. Целлюлит скрыт под одеждой, но не сомневаюсь, что он есть, ожирение второй, а то и третьей степени просто режет глаз. У дам дебелые телеса выпирают из декольте, все пухлые, как на подбор, поголовно у всех красавиц двойные подбородки!

Мужчины более стройные, потому что верховая езда, охота, необходимость заниматься упражнениями со шпагой, дуэли запрещены, но все равно происходят, к тому же существует такая забава, как война, все это хоть как-то держит их в форме.

Толстых мушкетеров просто не видно (может, мне не встречались?). Объяснение Мари прозаично:

– Они же нищие. На хлебе и воде не разжиреешь.

У меня шок:

– Кто нищий, мушкетеры?

– Вы вообще что читали, кроме Дюма, дорогая? Но даже у Дюма, что помимо дыры в кармане и рекомендательного письма имел его герой? Если бы у мушкетеров были деньги, они не питались в таких местах, как «Зеленый лис» на Вьё Коломбье.

«Зеленый лис» настоящая помойка с пьяным посетителем у дверей, которому никак не удавалось освободить желудок настолько, чтобы, наконец, перестало тошнить. Изнутри доносились гогот и непристойные шуточки.

У меня шок и желание бежать подальше, правда, не обратно в свое время, а в чистенький, вылизанный Малый Люксембург. Сто лет пребывания в средневековой Франции не отучили Мари от привычки мыться и содержать дом в чистоте. Половина слуг заняты тем, что моют, стирают, приносят и выносят воду. Внутри шевельнулось чувство благодарности к Арману, не швырнувшему меня в служанки кабаре «Зеленый лис», а все же отправившему под крылышко к Мари.

Герцогиня учила и учила:

– Забудьте половину из того, что читали и видели в фильмах. А еще лучше вообще все, кроме фактов. Лгут и писатели, и режиссеры.

– Чему же верить?

– Глазам, ушам и мне. Король Людовик невыносимый меланхолик, трудяга и чистюля. С детства грустил по поводу несовершенства мира, грустит и ныне. В кого удался, непонятно. Отец один из самых беспокойных королей Франции Генрих IV, мать Мария Медичи не угомонилась даже будучи изгнанной. Братья и сестры на месте и часа не усидят без интриг и заговоров, любовники и любовницы в очередь встают, а этот…

Похоже, маркиза де Комбале не слишком жалует своим уважением короля?

– У Гастона Орлеанского без интриги ни дня, у герцогов Вандомских очередь из любовниц, у самого короля Анри фаворитки рожали наперегонки с королевой, а Его Величество с фаворитками умные разговоры ведет или вон Сен-Мара ублажает.

– Он… голубой?

Я надеялась, что герцогиня помнит, что это такое.

– Не знаю, возможно. Но две сумасшедшие привязанности, одна из которых сбежала в монастырь, а вторая предпочитает ссылку обществу короля, а теперь вот этот Нарцисс… Не завидую королеве.

– Вы ей сочувствуете? Мне казалось, что ваш дядя кардинал ненавидит Её Величество… Или все…

– Дюма начитались? Ни ненависти, ни любви. Это смешно. Как и противостояние короля и кардинала. Я переходила в другой век, а потому описания нынешнего помню не так уж хорошо, но Дюма читала. Как и ужастики о страшной грязи и вони, якобы присущие этому веку.

Я хотела сказать, что так и есть, но герцогиня меня опередила, насмешливо фыркнув:

– Грязь всегда была и всегда будет! Вернее, всегда будут те, кто любит или не любит мыться. Просто в этом веке вторых больше. Король чистюля, у него ванна каждый день, правда, по утрам, а не перед сном. Многие придворные принимают ванны достаточно часто, но попробуйте не подхватить вшей или блох, если бываешь во дворце. Или попробуйте, подхватив, их вывести. И еще один совет: не жаловаться на свои болезни.

– Почему?

– Сейчас есть два средства: клизма и кровопускание. И то, и другое до тех пор, пока больной либо не выздоровеет вопреки лечению, либо не помрет после него же. Есть еще ртуть, но это не лучше. Вам оно нужно?

На прогулке возле Лувра:

– Смотрите, вот объект вашего воздействия Анри герцог де Сен-Мар.

«Объект» сначала приветствовал издали, изобразив поклон, впрочем, не слишком низкий и заковыристый.

– Что скажете? – глаза Мари насмешливо блестели.

– М-да… красив, как Нарцисс, но сразу видно, что настолько же в себя влюблен.

– Вы правы. Если бы его не разбаловали вниманием с раннего детства, мог бы выйти толк. Он очень неглуп, но дурак!

Вот тебе.

– И зря смеетесь. Можно быть умным дураком, наш король тоже таков, только дурость иной направленности.

Договорить не успела, герцог де Сен-Мар подошел к нам.

Изысканный реверанс, белое страусиное перо шляпы подмело дорожку парка, я подумала, что еще пара таких встреч и перо приобретет серый цвет. Бедные страусы.

– Герцогиня, добрый день. Ваше появление здесь редкость, вы почему-то предпочитаете Люксембурский сад.

– Потому что он чище и приятней, – спокойно отрезала Мари. – Велите своим садовникам почаще выгребать грязь из кустов, и у вас будет чисто и приятно.

Пока она щебетала, я разглядывала Сен-Мара. Да, красив, но той глупо-капризной красотой, которую я терпеть не могу. Не люблю Аполлонов с по-дамски надутыми губками. Странно, широко расставленные глаза считаются признаком недюжинности натуры, а у этого ума в широко посаженных глазах чуть. Только этакая усталость от всеобщего внимания и обожания.

У него роман с Марией де Гонзага. Какая дура смогла влюбиться в разряженного Нарцисса, как кошка? Странно… Может, он прикидывается или так себя вести мужчинам нынче можно? Я с мужчинами пока почти не сталкивалась, так сказать, лицом к лицу.

Мари вспомнила о моем существовании:

– Герцог, позвольте вам представить мою родственницу мадемуазель дю Плесси.

Поклон не столь низкий, перо землю не задело. Правильно, кто я такая, чтобы передо мной страусами дорожки мести?

– Мадемуазель…

– Герцог, – я, конечно, не присела «по полной», но выполнила реверанс прилично.

А что делать дальше – подать ему руку, как герцогиня, или обойдется? Если честно, было страстное желание сигануть за ближайший куст, но оттуда доносилось такое амбре, что желание быстро сошло на нет. Напротив, захотелось попросить герцога больше не махать шляпой в мою сторону, поскольку ветерок относил эту вонь в другую.

Мари тоже учуяла запах свежего человеческого навоза и поспешила откланяться:

– Надеюсь скоро встретиться с вами. Я много рассказывала о вас Анне, – она по-свойски кивнула в мою сторону.

Я вспомнила, что мне пора очаровывать этого самовлюбленного индюка, и старательно захлопала ресницами, памятуя, что они у меня черные и густые, это в сочетании с большими голубыми глазами и светлыми локонами, красиво уложенными ловкими руками Бьянки, должно произвести впечатление.

Произвело, герцог явно передумал покидать наше общество, заинтересованно разглядывая мою особу, что совершенно не входило в ближайшие планы Мари, она слегка коснулась опахалом рукава Сен-Мара:

– Герцог, вы будете…

В этот момент я, чтобы не встречаться с предметом моего воздействия глазами (нельзя же вот так сразу – встретились и в постель, я вообще не уверена, что мне туда хочется), очи скромно потупила, вернее, отвела в сторону и увидела за ближайшей скамьей присевшую по нужде, судя по запаху большой нужде, даму.

Дама ничуть такому подглядыванию не смутилась, напротив, её губы тронула приветливая улыбка. Пока я отводила глаза и от нее, прослушала, где же намеревалась встретиться с герцогом де Сен-Маром герцогиня д’Эгийон. Неважно, лишь бы там не было дам, делающих кучи за скамейками в парке.

Выразив полнейшее счастье от предстоящей встречи где-то там, герцог и герцогиня решили откланяться.

– Вас нельзя выводить сразу во дворец, не готовы. Попробуем салон маркизы де Рамбуйе.

Я едва не икнула. Оказаться в салоне маркизы де Рамбуйе?!

А Мари развеселилась:

– Умеешь очаровывать! Так похлопала глазками, что Сен-Мар растаял.

Она назвала меня на «ты»? Так я получила первый урок: когда герцогиня чем-то довольна, она фамильярничает со мной, когда недовольна – выкает.

Интересно, можно ли фамильярничать мне?

На всякий случай решила, что нет.

– Теперь посмотрим, насколько сильное впечатление произвел на него шорох твоих ресниц. Король в Сен-Жермене, Мария де Гонзага в своем дворце, а мы пойдем в отель Рамбуйе. Если герцог появится там хоть на минутку, значит, он на крючке.

– Господи, что я с ним должна делать дальше?

– Что делают со всеми мужчинами? Поморочишь голову так, чтобы, когда король выздоровеет и соберется в армию, Сен-Мар остался с тобой. А еще его нужно пригласить сначала в наш дворец, а потом в Пале-Кардиналь.

Я не сразу сообразила, что это Пале-Рояль.

– Чтобы скомпрометировать?

– Верно, если его сообщники узнают, что он бывал в Пале-Рояле, то перестанут доверять. Даже если в Малом Люксембурге. Я размышляла над этим, думаю, будет достаточно затащить его пару раз в постель у себя в комнате, а я постараюсь, чтобы об этом стало известно всему Парижу.

– Мари, вы так спокойно об этом говорите?! Это же не вам предстоит переспать с таким индюком. А если я не хочу?

Голос герцогини стал ледяным:

– Во-первых, для вас я не Мари, а герцогиня д’Эгийон, во-вторых, почему я должна переживать, в-третьих, если хотите вернуться, то будете делать все, что для этого нужно, а не то, чего хотелось бы!

Мои глаза в ответ заблестели бешенством:

– А если не буду?

Она расхохоталась:

– Предпочитаете здесь остаться? Не советую. Вы не знаете, через что прошла я, приняв такое решение. Арман не говорил вам, что тот, кто переходит сюда и остается, вынужден доживать до того дня, когда он перешел. То есть, останься вы здесь, будете жить больше трехсот пятидесяти лет. Но при этом не изменитесь внешне, поскольку там в нашей жизни пройдут всего месяцы, и будете делать все, чтобы своим вмешательством не изменить ход истории, иначе возвращаться окажется вообще некуда.

Я в ужасе замерла, осознав, в какую ловушку попала.

Герцогиня, видно, поняла мое состояние, коснулась опахалом руки, голос зазвучал мягче:

– Анна, послушайте совет. Вы не первая и, боюсь, не последняя, кого я встречаю и провожаю по милости Армана, а я в свою очередь не первая, кто сделал глупость и не вернулся. Пока вы здесь, вы бессмертны, но это не означает, что можете жить, как захотите. Можно не сложить голову на плахе, но десятилетие провести в Бастилии с крысами и навсегда заработать желтуху или оказаться в еще менее приятном месте. Выполняйте свое задание и возвращайтесь, а там забудьте о флигельке на улице Вожирар.

Ошарашенная, я молчала. Герцогиня вздохнула снова:

– Вам нужно просто стать фавориткой фаворита, капризной фавориткой, чтобы у него пропало желание заниматься заговорами.

– Но Сен-Мара казнили на Гревской площади вместе с де Ту…

– Графом де Ту, – машинально поправила Мари.

– …за участие в заговоре и договоре с испанцами.

– Тебя бы сделать фавориткой короля и Сен-Мара одновременно, вот тогда он казнил бы своего Главного что с договором, что без.

– Ну, спасибо.

– Ты возвращаться собираешься?

Я собиралась, и как можно скорей, и пыталась решить для себя, не слишком ли велика плата в виде постели с Сен-Маром и королем за это возвращение. Вдруг стало смешно:

– А если он казнит не своего любимчика, а меня?

– Король с дамами не воюет, в худшем случае отправляет их в ссылку, как свою матушку. К тому же тебя казнить невозможно.

– Или сажает под замок в Венсенский дворец.

– Угу, или в Венсенн. Тогда будем искать другие пути сорвать договор, но предложенный самый безопасный. Твое дело очаровать Его Величество и фаворита Его Величества, скомпрометировать Сен-Мара передо всеми и вовремя смыться. Тебя перевели в реально существующую женщину, не знаешь?

– Не знаю.

– Арман козел! – неожиданно выругалась Мари.

– Козлятина! – поддержала её я.

– Осёл!

– Ослятина! – редкое единение во мнениях обеим заметно подняло настроение.

– Слушай, вернешься, дай ему по физиономии от моего имени.

– Обязательно. И от своего тоже. А как случилось, что ты осталась?

– Не успела обратно вовремя. Когда-нибудь расскажу.

Я рассмеялась. Мари испугалась:

– Что?

– Послушал бы кто беседу двух дам. Чем опять воняет?

– При дворе всегда воняет одним: дерьмом. Что снаружи, что изнутри.

Пришлось согласиться с опытной Мари, ей видней.

Мы репетировали и репетировали…

Присесть… поклон… ручку… снова присесть…

Голову налево… налево, я сказала, а не направо!

Господи, какая разница, куда я поверну голову? Но герцогиня была беспощадна.

– Улыбку, Анна! Да не оскал, а милую улыбку, очаровательную.

Я улыбалась, как можно приятней.

– Рот закрой!

– Но он закрыт, я только показала зубы.

– Я это и имею в виду. Зубы не показывай!

Вспомнив свой ряд очень приличных отбеленных зубов, я почти обиделась. На других бы посмотрела! Я уже поняла, что к сорока ни у кого из дам нормальных зубов нет, одни пеньки торчат.

– Анна, здесь улыбаются, лишь приподнимая уголки губ, никто не показывает своих зубов, потому что они черные или редкие. Не демонстрируй свои, не стоит.

– Потому у всех губки бантиком и улыбки, словно у хитрых лисиц?

– Неважно как, не дразни своими белоснежными зубками, наживешь врагов.

– Господи, все нельзя: красивой быть нельзя, здоровой быть нельзя, чистой быть нельзя, умной быть нельзя!

– Умной можно. И красивой тоже, только тебе это не грозит, голубых глаз и правильных черт лица мало, ты не вписываешься в нынешнее понятие красоты.

– Конечно, я не булка из печи.

– Да, ты худышка. Нужно поправиться килограммов на двадцать.

– Что?! Никогда!

– Тогда ходи в умных дурнушках.

– И буду ходить.

Мы болтали, словно приятельницы в кафе в своем времени. Было легко и просто, но Мари быстро все поставила на свое место:

– А как же Сен-Мар? Его не соблазнишь тощими ключицами. И короля тоже.

– Может, Сен-Мара получится соблазнить хлопаньем глазками или хотя бы скомпрометировать? А король любит вести платонические беседы, так, кажется?

– Его Величество любит. Две фаворитки сбежали – одна в монастырь, другая в ссылку. Только этот вариант тебе не подходит.

– Почему, думаешь, не смогу вести умные беседы?

– Сможешь, только король приступит к ним через полгода, он не любит торопиться с фаворитками, а времени у тебя в обрез. И перестань мне тыкать, я герцогиня!

Как меня пугали такие переходы! Словно два разных человека, никогда не знаешь, в какой момент взорвется. Я присела:

– Извините, герцогиня.

Да плевать я на нее хотела! Важная какая.

Герцогиня выискалась! Будто я не знаю, кто она такая в действительности.

Я-то вернусь, а ты останешься. Кукуй тут одна на ветке в ожидании следующей дурочки, перед которой можно будет герцогиню из себя разыгрывать.

Ушла к себе и в тот день пред светлые очи своей наставницы не показывалась.

Вечером она прислала ко мне свою горничную Катрин с платьем:

– Нужно подогнать.

Платье было красивым, богато расшитый серебром бархат серого цвета с отделкой серебристым же кружевом, огромный белый воротник, но не торчком, а разложенный по плечам, выполнен в технике «ришелье»… Наличие такого наряда означало, что мы завтра куда-то идем, но я принципиально не интересовалась. Даже тогда, когда герцогиня лично явилась посмотреть на результат.

Подгонка потребовалась, но платье ушили, а не расставили – моя талия оказалась тоньше корсета! Оставить бы так как есть для свободы движения, но Мари потребовала ушить и затянуть до одурения. Я решила, что это из мести.

Зато результат получился потрясающий!

Двигаться и даже дышать нелегко, но талия такая, что можно обхватить пальцами, грудь почти вся на виду, обрамленная кружевом, спина поневоле прямая (китовый ус не мягче металла), при малейшем движении шелест шелков нижних юбок и колыхание кружева. Вообщето холодно, вернее, холодно оголенным плечам и груди, многочисленные юбки тепло держат неплохо.

Большущий воротник лежит за плечами вне декольте, а мог бы согреть. С трудом преодолела желание поднять его и закутаться. Даже представила Мари при этом, вернее, герцогиню д’Эгийон.

Вот взбесилась бы!

Во время примерки молчала, только:

– Да, мадам. Хорошо, мадам.

Она не выдержала первой:

– Завтра едем к маркизе де Рамбуйе.

Вау!

Но это мысленно, вслух:

– Да, мадам.

– Обиделась?

– На что, мадам?

– Все ты понимаешь. Просто тебе нельзя говорить столь фамильярно, Анна, ты не привыкла к этой границе, выдашь себя с головой.

– Я буду молчать, мадам.

Снова взрыв:

– Молчат только идиотки! Ты должна говорить, но с толком. А будешь воображать, провалишься сама и провалишь меня.

Я в очередной раз пообещала себе удавить Армана после возвращения. Только бы дожить до такого светлого мига.

Светская львица из будущего

Особняк, или, как его называют, отель маркизы де Рамбуйе на Сен-Тома, очарователен. Светлый, нарядный, изящный. Только женская рука могла начертать такое, говорят, маркиза лично изобразила план будущего особняка. Было в то время Катрин де Вивон маркизе де Рамбуйе всего шестнадцать. Но юная красавица уже четыре года как являлась замужней дамой и матерью, по крайней мере, одной дочери – Жюлли д’Анженн, а вообще маркиза подарила любящему супругу шестерых дочерей и одного сына.

Яркий пример, что и во Франции XVII века, где брак считался предприятием чисто прагматичным и с любовью никак не связанным, скорее, напротив, этой самой любви препятствовал («женятся, чтобы ненавидеть друг друга»), можно быть счастливой с мужем, любить и быть любимой.

Перед домом чисто, никакой вони из кустов (значит, можно не только в Малом Люксембурге?), слуги приветливы и услужливы, но без раболепия. Виват, Франция! Виват, Париж! Виват, маркиза де Рамбуйе!

Хозяйке по моим прикидкам за пятьдесят, она хороша тутошней красотой – статная, полноватая (как все), дебелая (как все), с пухлыми губками бантиком (результат отсутствия многих зубов, которые заменяют вставками из всякой дряни, отчего разговаривают странновато, удерживая эти вставки губами в полуулыбке), при этом живая и гибкая в талии.

Вот гибкость в талии местных дам оставалась для меня загадкой. Будучи втиснутыми в корсеты из китового уса и зверски зашнурованными, они умудряются в этих тисках совершать поистине грациозные движения.

Зашнуровать корсет самостоятельно невозможно, все крючки на спине. Расшнуровать тоже. Особо нетерпеливые кавалеры просто разрезают шнуровку корсетов своих любовниц, создавая потом немыслимые неудобства при обратном одевании, потому что без корсета в платье не влезешь.

Отсюда соломоново решение: когда любовь наспех, ничего не расшнуровывается и не снимается. Грудь и без того вся на виду, достаточно чуть поддернуть платье вниз и бери её в руку. А юбки элементарно задирались вверх, и дама бралась стоя.

Раздевание только в своей спальне и только со своей горничной, во всяком случае, я не представляла, как можно просить кавалера шнуровать корсет, он же поймет, что вся изящная фигурка возлюбленной просто результат твердости китового уса. И собственную горничную с собой на рандеву не возьмешь.

Хотя нет, брали, и частенько. Всякие Жаннетты, Бьянки, Лизетты и прочие верные (или не очень) своим госпожам девушки терпеливо ждали в прихожих (или развлекались с такими же терпеливыми лакеями кавалера), пока влюбленная парочка тешилась объятьями друг дружки.

Когда корсет расшнуровывается, особенно у полных дам, каковых при дворе абсолютное большинство, тело просто расплывается, почувствовав свободу. Конечно, талия остается тонкой, поскольку все привыкло быть в таком положении, но вокруг нее сплошная пышная сдоба с большим количеством дрожжей.

Рубенс не лгал, ни одну даму ветром не сносило, даже ураганным.

От размышлений о дородности окружающих красоток меня отвлек голос Мари, представляющей мою персону Катрин маркизе де Рамбуйе.

– Анну еще многое удивляет при дворе.

– Я полагаю, мадемуазель дю Плесси быстро освоится и не будет иметь отбоя от поклонников.

Я уже знала, как приветствовать маркизу, мы все отрепетировали, не приходилось ломать голову, мести ли пером собственной прически пол у ее ног или достаточно лишь мотнуть головой, смазав частью бывшего страусиного хвоста ей по лицу.

Я утрирую, герцогиня разрешила мне не вставлять страусиное украшение в волосы, чтобы действительно не попасть в неловкое положение, оставив кого-то без глаз или угодив им с соус в блюде напротив.

Ей-богу, носить эффектные украшения не так-то просто.

И еще одна радость – сегодня у маркизы не предвиделось застолья, обычно к ней собирались ради изящной беседы, а не набивания желудков.

Вообще, их тут всех можно пожалеть, живут не в лучших условиях, мы бы такие посчитали экстремальными.

Нужно иметь железное здоровье, чтобы выжить в этом XVII веке. Сквозняки такие, что перья со шляп сдувают. От камина жар, от двери тянет холодом, каменные полы ледяные, стены тоже. В комнатах духота неимоверная, потому что в холодную погоду открыть окна, значит, выстудить помещение.

Не пахнут только восковые свечи, но они дороги, потому кроме приема гостей обходятся сальными, которые вонючие.

Канализации нет, все выливается, высыпается, выбрасывается прямо на улицы или из задней двери даже в Лувре. Пока прохладно, сильной вони нет, но что будет, когда наступит лето? Недаром все, кто может, норовят на лето уехать в загородные дворцы.

Туалетов нет, мыть ночные горшки ежедневно с песком никому в голову не приходит, потому в любой спальне воняет, сами понимаете чем. Нужду справляют, где придется, никакие ванны по утрам или вечерам, никакие протирания розовой водой или уксусом не помогают.

Мужчины меняют рубашки несколько раз в день, чтобы сверкали белизной, женщины не могут переодеваться так часто, чистюли меняют панталоны (счастливое изобретение Екатерины Медичи), но чистюль не так много.

В Лувр пускают кого попало, просто людей с улицы «прилично одетых». Зачем? Полюбоваться на жизнь королевской семьи. Народ толпится на лестницах, в вестибюлях… Дурь? Конечно, потому что не пройти, а еще с их «приличной» одежды просто сыплются вши, блохи и клопы. Хоть выметай после таких посещений. Что слуги и делают.

Неудивительно, что король не любит Лувр, ему милей укрытый от чужих взглядов Версаль. Большого дворца там пока нет, есть только дом, настоящий Версаль в будущем.

Сам король неприхотлив, рядом с ним придворные вынуждены терпеть. Те, кто удостоен чести ездить с королем на охоту, должны быть готовы спать на сене, пить воду прямо из ручья или вообще болота, проводить целые дни в седле или по колено в воде, есть что придется.

Но и тем, кто окружен заботой многочисленных слуг, тоже не стоит завидовать.

Тугие корсеты, высокие каблуки, стянутые прической волосы, к тому же завитые самым изуверским способом – нагретыми на огне щипцами. Какие волосы выдержат и останутся блестящими после этакой «завивки»?

У многих дам от щипцов ожоги на шее и голове, которые замазываются всякой дрянью с содержанием цинка. В состав кремов входит перетопленный жир, от которого вони больше, чем от свечей. Из-за цинка в белилах на коже покраснение и прыщи, которые замазываются еще большим количеством белил.

Прическу делать долго, никакого лака нет, если расчешешь, завтра начинай снова, потому стараются не чесать.

Перечислять можно долго, услышав, что бедного короля Людовика до сих пор поят вином с добавлением отвара щавеля и пырея (фу, гадость!), я недоумевала:

– Почему?!

Но у короля непроходящий энтероколит и прочие желудочно-кишечные гадости, считается, что без пырея никак. При этом во время охоты никто не запрещает пить воду из болота, зачерпнув её собственной шляпой.

Лекарства знают только одно: слабительное и кровопускание. Еще ртутные средства, но они уже стали выходить из моды, и слава богу.

Убеждения идиотские: врачи всерьез утверждают, что ежедневное мытье холодной водой может привести к развитию катаракты! Холодная вода иссушает кожу, а горячая ослабляет поры настолько, что сквозь них в организм могут проникнуть бактерии. Лучше не мыться, а протирать тело всякими настойками и уксусом.

Уксус к тому же пьют ради бледности кожи. Что будет с желудком, никого не заботит.

Король облысел от такой жизни уже годам к двадцати пяти, а то и раньше. Ввел моду на парики, их стали носить и те, у кого волосы не покинули головы. Теперь редко у кого на голове собственная шевелюра, к тому же так проще – бритая голова меньше чешется, на ней не водятся вши, она не потеет и не бывает ожогов при завивке.

Конечно, не у всех грязно, кто может, принимают ванны часто, пользуются розовой, лавандовой, шалфейной водой, притираниями, духами… Дамы готовят разные снадобья сами, смешивают с настойками из лилии, цветков фасоли, виноградной лозы или лимона… овечий жир и мажутся этой, с позволения сказать, косметикой толстым слоем, но не на ночь, а с утра. Сверху слой оксида свинца (чтобы белоснежкой казалась) – и прощайся с кожей вообще.

Но какие ванны помогут против диареи при отсутствии туалетов? Вечная проблема…

Есть красивые и ухоженные дворцы и особняки, там, где слуги круглые сутки что-то моют и выметают, как вот этот у маркизы де Рамбуйе. Но и сюда на себе приносят кучи блох, ветер доносит дурной запах городских улиц и вонь нечистот, выплеснутых в воду Сены.

Как же еще далеко Европе до настоящей чистоты и принятия правил гигиены!

Мне изменять ничего нельзя – мы «в гостях» в ХVII веке.

Хоть бы с собой блох не притащить…

От мрачных мыслей о неустроенной и не обученной правилам гигиены Европе отвлекло появление нужного нам гостя – герцога Сен-Мара.

Конечно, хорош – стройное тело ловко охватывает коричневый камзол, украшенный бриллиантовыми пуговицами, серебряным шитьем и широким кружевом. Зеленые штаны, широкие подвязки тоже с белоснежными кружевами, туфли с большими бриллиантовыми пряжками… Волосы завиты и уложены (или это парик?).

Герцог в салоне редчайший гость, реже, по-моему, только король или кардинал Ришелье (бывали ли вообще?). Присутствующие смутились, о чем говорить при герцоге, не знала даже хозяйка. Первой пришла в себя Жюлли д’Анженн, её дочь, провела в центр, усадила, принялась расспрашивать о делах, о Марии де Гонзага.

Сен-Мар, кажется, смутился, а еще он явно кого-то искал глазами. Моя Мари сообразила, мгновенно «случайно» оказалась рядом.

– Герцог, как хорошо, что вы почтили салон маркизы своим присутствием.

Дамы защебетали, показалось, что большего счастья, чем видеть этого разряженного индюка в своем обществе, быть не может. И это умные женщины, только что со знанием дела рассуждавшие о достоинствах литературных новинок!

Я решила пока к герцогу не подходить, пусть его обхаживает маркиза де Комбале. Она задалась целью скомпрометировать Сен-Мара визитами в свой Малый Люксембург, а потом и в Пале-Кардиналь. Если еще и я прилипну, будет слишком бросаться в глаза. Присутствующие и без того удивлены – герцогиня д’Эгийон тоже не слишком частая гостья у маркизы де Рамбуйе.

Слишком много шокирующего тоже плохо, заподозрят неладное.

Совсем рядом раздался голос, от которого я замерла. Глубокий, завораживающий, из тех, за которыми можно пойти хоть на край света.

– Но, мадам, вы несправедливы. Он всего лишь глупец, а не чудовище. Приручите, и будет есть с руки и подбирать крошки у ваших ног.

Я осторожно скосила глаза, но обладателя голоса не разглядела.

Ответила дочь хозяйки Жюлли:

– Зачем? Не думаете же вы, что Сен-Мар является завидным гостем? Почему он вообще здесь, разве Главного интересует литература и Страна Нежности?

Пока я вспоминала, что Главным Сен-Мара назвали потому, что король назначил его сразу на несколько должностей с названием «главный…», карту Страны Нежности придумала одна из постоянных посетительниц салона мадам де Скюдерри, собеседники удалились. Жаль, я бы послушала этот голос, просто послушала, неважно, о чем он говорит.

Насмешливый тон, даже когда обладатель произносит простые слова, какая-то внутренняя сила, властность и мягкость одновременно. Мне очень хорошо знаком такой голос и такой тембр, я встречала подобное в своей настоящей жизни и была без памяти влюблена.

Осознав, что теперь буду разглядывать гостей, пытаясь понять, кому может принадлежать голос, я усмехнулась: пришла очаровывать Сен-Мара называется.

Легок на помине, подошел с герцогиней:

– Мадемуазель, что вы прячетесь в уголке, вам тоже неинтересно?

Хотела спросить, почему тоже, но сказала иное (вот оно дурное влияние светских правил этикета – не говорить, что думаешь):

– Я пока привыкаю, мсье. Неопытной провинциалке, – хлоп, хлоп глазками, – трудно сразу постичь все премудрости общения приятного общества. Вот если бы у меня был наставник в этом таинственном и чудесном мире…

– Но у вас есть замечательная наставница, – герцог не мог не сделать комплимент Мари.

Та улыбнулась, как положено – не показывая зубы. Тогда я поступила иначе, улыбнулась, показав все тридцать два отбеленных зуба. И тут же поймала изумленный взгляд голубых глаз какого-то красавца из тех, перед кем путь выстлан упавшими в обморок поклонницами. Таким и улыбаться не нужно – посмотрел, и очередная жертва у ног. Высок, строен, хорош собой, насмешлив и абсолютно уверен в своем превосходстве, но главное – та самая аура, которая подчиняет себе, стоит попасть в ее орбиту – полный набор для безумной любви окружающих дам.

Главное даже не это, прекрасно сложенных голубоглазых красавцев в мире немало. Но этот человек был похож на моего парня… Там, в моей нормальной жизни, у меня был любимый – насмешливый голубоглазый блондин. Мы были вместе больше двух лет, именно с ним я поняла, что время неуловимо, необъяснимо и непостижимо для человеческого ума. Эти два года были двумя тысячелетиями безумного счастья и всего лишь двумя мгновениями одновременно.

Тот, кто любил без памяти, поймет меня.

Остальным это ни к чему…

Анри погиб в авиакатастрофе, никто не знает как, его самолет исчез с экранов радаров над Женевским озером. Озеро слишком велико, чтобы разыскивать небольшой спортивный самолет на дне…

С того черного дня я ни с кем не встречалась, хотя приятелей имела множество. Я всегда знала, что где-то там, в прошлом, во времена мушкетеров в голубых плащах, жил человек, похожий на Анри. Анри увлекался историей, благодаря ему увлеклась и я.

И вот пожалуйста – подтверждение моей уверенности.

Вихрем пронеслась мысль: к черту Сен-Мара, вот в кого я могу влюбиться по уши, причем с первого взгляда. Почувствовала укол в сердце и с трудом вспомнила, что вообще-то пришла очаровывать Главного и улыбаюсь ему. Нутром я понимала, что нужно немедленно выбросить воспоминания об Анри из головы и делать все, чтобы избежать встречи с этой его копией.

Я еще раз улыбнулась Сен-Мару (он тоже Анри).

Перестаралась, вряд ли королевский фаворит после демонстрации успехов дантистов моего времени оказался способен осознать мои следующие слова:

– Герцогиня очень добра (черта с два!) и заботлива (когда в настроении), но мне бы так хотелось как можно больше узнать о королевской семье, а герцогиня редко бывает при дворе. Расскажите хоть что-то о Его Величестве, вы ведь все время рядом.

Нет, все услышал, но я тут же поняла, что действительно перестаралась, Сен-Мар поскучнел. Быть интересным только потому, что находишься в спальне короля, не слишком приятно. Пришлось исправлять оплошность:

– Верно ли говорят, что элегантность короля во многом ваша заслуга, вы подсказываете Его Величеству выбор наряда? Простите мне мою глупую назойливость, – опахало коснулось рукава герцога, глаза смотрели с наивным восторгом.

Голубоглазый красавец исчез из поля зрения. Какое счастье, что остальным не до нас с Сен-Маром! Я выглядела полной идиоткой, но впечатление произвела.

Это закон для всех веков: хочешь заинтересовать мужчину, выгляди немного глупей его. Я пока не представляла уровень глупости Сен-Мара, потому было очень трудно.

Когда он, дав обещание периодически пересказывать мне дворцовые сплетни, заторопился уходить (видно, отпустили ненадолго), я испытала настоящее облегчение. О месте встречи пусть договаривается Мари, с меня и этого хватит…

Кажется, облегчение испытала не одна я, остальные тоже вздохнули свободней. Хотя, что такое Сен-Мар? Ни для кого не секрет, что звезда фаворита начала закатываться.

Мари была общением довольна:

– Напросился в гости. Ты его очаровала.

– Герцогиня, это слишком тяжелый труд – выглядеть полной дурой.

– А кто обещал, что будет легко? – пожала плечами Мари.

– Кто это? – Я кивнула на молодого человека, того самого, чьи голубые глаза смеялись над моими стараниями очаровать Сен-Мара, копией моего Анри…

– А… Людовик герцог де Меркер, старший сын герцога де Вандома.

– Но разве они не в ссылке в Англии?

– Во-первых, не так громко. Во-вторых, у Сезара герцога Вандомского два сына, младший Франсуа герцог де Бофор с ним в Англии, а это старший Луи, получивший от матери возможность именоваться герцогом де Меркером и способность не ввязываться в политические авантюры.

– А от отца? – рассмеялась я.

– А от отца, вернее, от деда – незабвенного короля Анри IV – любвеобильность и способность очаровывать дам одним взглядом. От бабушки, знаменитой Габриэль д’Эстре, любовницы короля Генриха, в немалой степени внешность, впрочем, и от деда тоже. Хотя там и мать постаралась, она тоже красотка.

Да, Луи герцог де Меркер был хорош, но не слащавой красотой своего младшего брата любимца романистов и женщин Франсуа де Бофора, а, скорее, привлекательностью именно короля Генриха. Никогда не могла понять, чем нравился дамам этот коронованный таракан с топорщившимися усами, но, видно, нравился, потому что были дамы от него без ума, даже те, которые имели возможность ускользнуть от королевских объятий.

– Как он похож на миньонов короля Генриха III, помнишь… помните, портреты?

– Да, помню, только не вздумайте произнести нечто подобное вслух. Кстати, он не миньон ни в малейшей степени. Вообще удивительно, младший из сыновей Франсуа герцог де Бофор во всем повторил отца, а старший мать. Нравится?

– О нем удивительно мало сведений в нашем мире, интересно, почему?

– А что известно?

– Женитьба на племяннице кардинала Мазарини, но это лет через десять, а после её смерти романтическая любовная история и кардинальская шапка.

– Любовная история неудивительна, а вот кардинальская шапка на голове герцога де Вандома…

Тон герцогини сказал о герцоге де Меркере куда больше, чем слова.

Я осторожно оглядывалась и прислушивалась, пытаясь сквозь жужжание многих голосов уловить тот самый, что привел меня в дрожь, и, глядя в другую сторону, не заметила, что герцог де Меркер подошел к нам с герцогиней. Потому, когда услышала приветствие, даже вздрогнула. Насмешливому красавцу принадлежал еще и поразивший меня голос! Это уж слишком даже для готовой к любым потрясениям девушки из будущего.

– Герцогиня… Я, кажется, испугал вашу спутницу?

– Анна, позвольте вам представить: герцог де Меркер. Мадемуазель дю Плесси.

– Мадемуазель… – его пальцы коснулись моих, а усики чуть пощекотали тыльную сторону ладони.

Изящный поклон, изящные манеры… светский лев показывал свое могущество.

И все, я больше обладателя волшебного голоса не интересовала. Мое место рядом с Сен-Маром, с Людовиком де Меркером поговорят другие.

Впрочем, он не кровожаден, это точно. Разбитыми сердцами путь не выстилает. Дамы от Людовика де Меркера без ума, а он сам? Даже о его любовных похождениях ничего не слышно, хотя никто не сомневается, что они есть. Герцог умеет скрывать свои симпатии.

Внук короля, сын ныне опального герцога Вандомского, брат знаменитого Франсуа герцога де Бофора, блестящий насмешник и бретер. Его младший брат вечно попадает в переделки и вместе с отцом участвует в заговорах. О любой дуэли Франсуа немедленно становится известно при дворе и только заступничество многочисленных поклонниц позволяет ему избежать Бастилии или вообще плахи. Нет-нет, без Франсуа герцога де Бофора в Париже будет определенно слишком скучно, потому король прощает ему все, как прощает любые глупости своему брату Гастону Орлеанскому.

У старшего из братьев Людовика герцога де Меркера дуэлей не меньше, чем у Франсуа де Бофора, об этом свидетельствуют его шрамы, но о сражениях лишь болтают в спальнях и среди своих. И любовниц тоже не меньше, но они не обивают пороги дворца и не бросаются на шею при встречах на балу. И от этой таинственности герцог становится еще привлекательней.

Да, подозреваемые пороки мужчин притягивают к нему женщин куда сильней, чем камень на шее тянет утопленника. Ловелас, у которого все любовницы на виду, менее интересен, чем тот, у кого о любовницах можно только подозревать, зато подозревать всех, кроме себя.

Я заметила, какими глазами смотрят на Людовика де Меркера дамы, включая мою собственную наставницу Мари и надменную Жюлли д’Анжанн. А он лишь насмешничает.

Голос герцогини зажурчал, словно ручеек, умеет, если захочет.

– Герцог, вы надолго в Париж?

– Скоро отбуду вместе с Его Величеством и Его Преосвященством в Фонтенбло. Король решил выступить в поход, как только почувствует себя лучше. Оттуда они в Руссильон, а я к себе в Экс.

– Я слышала, вы теперь в Провансе?

– Слух вас не обманул, герцогиня. Прованс прекрасное место. И от Парижа подальше.

– Вы так сердиты на Париж? Тогда почему не Лондон?

Я уже поняла, что это вызов со стороны герцогини, ведь в Лондоне его сбежавшие отец и брат. Но герцога этим не возьмешь, только чуть поморщился:

– В Лондоне сейчас так много недовольных французов… Больше, чем в Париже, а это раздражает. Прованс спокойней, да и охота там тоже лучше.

– Не говорите этого королю, он считает свой Версаль лучшим местом для охоты на оленей или дроздов.

Я по совету герцогини пока всего лишь внимала, хотя до смерти хотелось и себе вступить в легкий, непринужденный разговор.

– Женщинам не оценить настоящей охоты.

И я все же не выдержала:

– Почему такое пренебрежение?

Мари с тревогой покосилась, а герцог почти надменно поучительно произнес:

– Для настоящей охоты не годится дамское седло, на лошади нужно сидеть прямо, а не боком.

Неожиданно для себя я пожала плечами:

– Кто же мешает надеть мужской костюм? Кажется, король не издавал указа, запрещающего дамам его носить?

Он окинул меня оценивающим взглядом с головы до ног. Маневр был на грани приличия, чуть более вольный взгляд и я просто обязана влепить пощечину, но герцог, видно, умел оставаться на грани.

Мари с интересом наблюдала за нашей словесной дуэлью.

– Боюсь, если увижу вас в мужском костюме, меня хватит апоплексический удар.

– Вы твердо уверены в этом? Тогда непременно надену! Ради этого стоит.

Герцог расхохотался:

– Согласен при условии, что выхаживать меня будете именно вы, мадемуазель.

– О, не сомневайтесь. Такую возможность поиздеваться над вами я не упущу ни за что!

Его глаза блестели веселым любопытством:

– Вы всегда так безжалостны?

– Нет, только по четвергам. А еще понедельникам, вторникам, средам, субботам и воскресеньям. Что пропустила пятницу, не заметила и сама.

Герцог де Меркер заметил, он повернулся к Мари:

– Герцогиня, позволите ли вы нанести визит в пятницу, чтобы полюбоваться на вашу очаровательную родственницу в менее воинственном виде?

– Будем рады, герцог.

– Благодарю вас, мадам. И вас, мадемуазель, авансом.

А потом случилось мое незапланированное выступление в салоне.

Ко мне неожиданно обратился сам господин Венсан Вуатюр, поэт и вдохновитель салона, чьи глаза просто горели над знаменитым красным носом и такими же щеками, а усы топорщились сильней обычного:

– Мадемуазель дю Плесси, известно ли вам, что мы создаем словарь драгоценного языка и изящностей?

Это для меня не новость, Арман знал, кого отправлять, завсегдатаев салона маркизы де Рамбуйе я знала «в лицо», и их творчество тоже, потому и самого Вуатюра, мастера салонной поэзии, узнала с первого взгляда. Не могу сказать, чтоб была поклонницей манерных виршей, но процитировать сего господина по памяти способна.

– Известно.

– В таком случае, с вас в качестве вступительного взноса в сие прелестное общество толкование нескольких слов.

Только бы не спросил что-нибудь двусмысленное! Нет, обошлось, к тому же все три слова, которые мне было предложено «перевести» на гламурную лексику, я вообще помнила из словаря, который позже издал Антуан Бодо Сомез. Льщу себя мыслью, что это толкание пошло именно после моего появления в салоне (выходит, я все же внесла некоторый вклад в события прошлого?). Итак…

– Как бы вы, мадемуазель, назвали… глаза?

– Зеркало души.

Вокруг раздались восторженные возгласы, малышка Плесси, впервые попав в салон, не только не растерялась, но и оказалась способна принять вызов мэтра?

А я смотрела на них и пыталась вспомнить, чем знаменит каждый.

– Замечательно, думаю, это толкование стоит принять.

– О, да, конечно! – возгласы собравшихся подтвердили, что я попала в точку.

– Ночь …

Ну, это я тоже помню:

– Богиня теней, сударь.

Аплодисменты.

– А луна?

– Факел богини теней.

– Эхо! – раздался голос дочери хозяйки салона прекрасной Жюлли.

– Невидимый собеседник, мадам.

Черт, она мадам или все еще мадемуазель?

– Вы великолепны! – взвыл Вуатюр, дергая себя за и без того красный нос. – А…

Если он сейчас спросит о зубах, которые в этом словаре толковались как «меблировка уст», я скажу какую-нибудь гадость…

Не успел, я сама вдруг начала его же цитировать, мысленно ужасаясь, что не помню, когда написан сонет – до моего появления в салоне на улице Сен-Тома-дю-Лувр или после:

О дивные цветы, что манят красотой,

И круг невинных нимф, питомицы Авроры,

Созданья, что давно ласкают Солнца взоры

И небеса с землей прельщают красотой,

Филлидин зрите лик и каждою чертой

Любуйтесь сообща, свои оставя споры,

Признайте, что она куда прекрасней Флоры,

Когда лилей и роз всех более у той.

Покиньте же свои сады без сожаленья,

Ведь даже боги ждут ее благоволенья,

Бессмертью предпочтя огонь любовных бед.

И не кляните смерть, коль за нее вы пали:

Жестокая едва ли

Натешится сполна, не погубив весь свет.

Лучший комплимент господину Вуатюру сделать невозможно. Он даже прослезился:

– Ах, мадемуазель…

Я поняла, что обрела если не обожателя, то приятеля в салоне маркизы де Рамбуйе. Это дорогого стоит. Вот как полезно учить совершенно бесполезные сонеты малоизвестных авторов через три с половиной столетия после их написания. Никогда не знаешь, что именно в жизни (и в какой) может пригодиться.

Моя рука пальчик за пальчиком оказалась обласкана губами расчувствовавшегося поэта, а завсегдатаи салона, включая саму хозяйку и её надменную дочь Жюлли д’Анженн (я помнила, что именно ей посвящена, кстати, незадолго до того написанная знаменитая «Гирлянда…» сонетов), выказывали свое восхищение, но не столько мне, сколько герцогине д’Эгийон за то, что сумела разглядеть «такую прелесть» в провинции и привезти в Париж.

Вот так! Блистала я, а лавры герцогине. И где, спрашивается, справедливость в этом мире? Ни в XXI веке, ни в XVII.

С трудом уклонившись от многих внезапно объявившихся ценителей моих талантов и отойдя подышать к окну, почти сразу услышала волнующий насмешливый голос:

– Не ожидал, что вы поклонница бессмысленной поэзии, мадемуазель. Вы мне показались более разумной.

– Только не скажите этого вслух. В сих бессмысленных сонетах есть своя прелесть.

– Какая?! – почти взвыл герцог де Меркер.

– Они хорошо рифмованы и их приятно произносить, не вдумываясь в содержание.

Его глаза широко раскрылись:

– Никогда об этом не задумывался, но, кажется, вы правы.

– Вы просто их не читали. Или все же читали, но скрываете?

Теперь во взгляде Людовика де Меркера был откровенный вызов:

– Желаете оскорбить меня?

– Разве можно считать оскорблением упоминание сонетов завсегдатая салона маркизы де Рамбуйе? Вы рискуете головой, сударь.

Он обвел насмешливым взглядом присутствующих:

– Здесь нет никого способного принять мой вызов на дуэль. А ваш фаворит уже ушел.

– Герцог де Сен-Мар не мой фаворит, а фаворит Его Величества, а вызов могу принять и я.

Боже, что я несу?!

– Вы?! Я не дерусь на дуэлях с дамами.

Я спокойно пожала плечами:

– Я буду в мужском платье. Постарайтесь не получить апоплексический удар раньше, чем я проткну вас шпагой.

Кажется, это был редкий случай в его биографии – Людовик герцог де Меркер сын Сезара де Вандома и брат Франсуа де Бофора не нашел, что ответить нахалке, прибывшей из будущего. Секунду спустя он уже пришел в себя и приподнял бровь:

– Мадемуазель не путает шпагу с опахалом?

Язык чесался сказать, что я и без шпаги могу применить какой-нибудь болевой прием, но и без того довольно, ведь целое мгновение я, а не он была хозяйкой положения!

– Мсье желает дать мне несколько уроков?

– Желаю.

Я кивнула:

– Я наслышана, что любовь к риску у герцогов де Вандомов наследственная…

Теперь он просто хохотал, изумленно глядя на меня, как на некое недоразумение:

– Ловлю вас на слове, мадемуазель. Вы будете учиться у меня искусству владения шпагой.

– Что ж, когда я вас раню, у вас будет законный повод для гордости – сказать, что ученица превзошла учителя.

Ну кто тянет меня за язык?! Д’Артаньянша чертова! Где Мари, разве можно такую дуру, как я, оставлять одну надолго?

Герцогиня тут как тут: – Я вижу, вам весело?

– Мы договорились, что мадемуазель дю Плесси ранит меня на дуэли… – герцог произнес это так, словно дуэли с дамами в порядке вещей. Не успела Мари распахнуть глаза, как я продолжила:

– …после того как герцог научит меня владеть шпагой.

– Мадам… мадемуазель, – поспешил раскланяться герцог, видя, что в салоне появился новый гость.

Я не успела спросить, кто это, герцогиня зашипела на меня сквозь раздвинутые в улыбке губы: – Ты с ума сошла? Нашла с кем соревноваться – с герцогом Вандомским! Хорошо, что это не Франсуа, тот бы уже ославил на весь Париж.

– Фи, я его сама могу ославить. Обещал учить меня владеть шпагой.

Мари тихонько рассмеялась, мне показалось, что довольно.

Когда мы возвращались домой, она поинтересовалась:

– Ты верхом ездишь?

– Вообще-то, да. Я всем занималась, и верховой ездой, и шпагой, и танцами. Но это же все там, может, здесь иначе?

– Многое иначе. Поучиться не хочешь?

Я невольно обратила внимание на то, что она снова говорит мне «ты». Видно, это означало удовлетворение моим поведением, когда герцогиня недовольна, она выкает.

– Хочу…

У герцогини уже второй день прекрасное настроение и потому приступы откровенности. Тогда я еще не знала, что лучше бы мне держаться подальше от её герцогских милостей, но я была одинока в незнакомом мире, а потому тянулась к Мари, даже когда она разговаривала свысока.

– Почему французы считают, что все секреты Екатерина Медичи передала тем, кого любить просто не могла?

– Кого вы имеете в виду, герцогиня?

Мари довольно кивнула, и я прекрасно понимала, почему сделан этот кивок. С трудом, тормозя и спотыкаясь, я привыкала именовать её герцогиней и обращаться на «вы», хотя единственной, к кому я испытывала симпатию в мире, куда попала, была именно она.

– Сыновьям не передают своих женских секретов. Их получила Маргарита Валуа.

– Марго? Королева Марго?

– Ох, уж этот Дюма! – у Мари чуть грустный смех. – Маргарита Валуа была королевой номинально, да и то Наваррской. Но это она. А кому могла передать секрет сама Маргарита?

– У нее не было не только дочерей, но и детей вообще, или я чего-то не знаю?

– Нет, вы правы, дорогая. Но у нее были… как бы это сказать… незаконнорожденные падчерицы.

Я пыталась вспомнить незаконнорожденных детей любвеобильного короля Генриха, но на ум приходили только сыновья, например, ныне опальный герцог Вандомский с его неугомонным сыном Франсуа герцогом де Бофором.

– Были и дочери?

– Да.

Что-то в её тоне подсказало, что не все так просто, и сама Мари имеет к этому какое-то отношение. Неужели её мать?..

Она поняла, что я что-то заподозрила, и рассмеялась:

– Ну, соображай, соображай…

– В каком году Равальяк убил короля Генриха?

– В 1610-м, – её голос словно подсказывал:

«тепло…».

– В каком году умерла Маргарита Валуа?

– В 1615-м.

«Еще теплей»…

– Когда родилась ваша мать?

Мари просто хмыкнула:

– В 1578-м, мадемуазель.

– Кем она была?

– Достаточно сказать, что в 1603 году она, будучи вдовой, второй раз вышла замуж за Рене де Виньеро, сеньора Понкурлэ, Гленэ и Брей де Гэ, королевского придворного, которому было тогда сорок два года.

– А вы родились…

– В 1604 году, правда, в замке Гленэ, главной резиденции семьи де Виньеро, где моя мать, будучи женщиной набожной и кроткой, укрылась от прелестей придворной жизни и внимания всесильных мужчин, а еще, чтобы на свет благополучно появился результат этого внимания.

– Вы?!

– Я. К счастью, я похожа на мать, а не на отца, – Мари приложила к глазам кружевной платочек, явно промокая непрошеную слезинку, и вдруг… рассмеялась, правда, тихо-тихо.

Я смотрела на нее во все глаза, уже ничего не понимая.

– Анна, опомнитесь! Ну, какая я дочь короля, даже внебрачная! Мари-Мадлен, возможно, хотя и недоказуемо, разве что прижать моего дядюшку кардинала, он наверняка знает эту тайну. Но я-то, как и вы, оттуда, – она кивнула в сторону, где находилась таинственная дверь.

– О, господи! – Я бессильно откинулась на спинку кресла. Немного придя в себя, осторожно поинтересовалась. – А откуда вам известно о секретах Екатерины Медичи?

– Мне – из тайника с записями Мари-Мадлон, а откуда ей, не знаю. Может, они были знакомы с моей матерью в Париже. Дедушка был прево Франции, это после его смерти семья осталась без средств.

– И что из секретов там было?

Взгляд и голос Мари стали ледяными:

– Не стоит совать нос в то, что вас не касается, дорогая Анна. Иногда вместе с носом теряют и голову.

Эта мгновенная перемена меня даже напугала. И все же я решила не сдаваться. – Мы могли бы кое-что применить… И столкнулась с яростью Мари:

– Армана нужно убить не за то, что он вообще отправляет кого-то в прошлое, а за то, что не вбивает в головы сведения об опасностях. Он говорил вам, что если не выполните условие, то дверь обратно не откроется?

– Говорил.

– И что здесь никого нельзя убивать, ничего серьезно менять, кроме того, что вам предопределено?

– Да, конечно.

– Но не рассказал, что же происходит с теми, кто остается здесь, не так ли?

Пришлось признаваться, что нет.

– Я кое-что нарушила, не изменив историю, но все же. Вернее, просто не перешла обратно вовремя и осталась здесь. И вот теперь, чтобы не потеряться во времени, в веках я должна жить, как мышь, стараясь ничего не нарушить, не испортить, потому что любое изменение приведет к непредсказуемому будущему, и я обратно не попаду.

– Об этом он говорил…

Между делом мы раскланялись с кем-то, Мари между прочим заметила:

– Мадам де Скюдерри, её не было у маркизы де Рамбуйе.

Автор «Карты Нежности» выглядела вполне… так себе.

Живописцы, поэты и мемуаристы врали нечестные. Красавицы на поверку оказывались дебелыми тумбами с замазанными следами оспы на лицах, прыщавой кожей и небритыми подмышками. Нет, приложи столько усилий к любой уродине, причеши, разодень, нанеси на лицо и шею килограмм свинцовых белил и замени электрический свет свечами, просто неспособными осветить недостатки лица, как в косметическом салоне, и уродина покажется вполне симпатичной.

Моются, конечно, моются, для того, чтобы принести воду в ванну, есть множество слуг, но пока принесут, пока согреют, пока нальют… В результате ванна чуть тепленькая, горячая не в чести по одной причине: принять её, значит, распрямить туго завитые локоны, а их жаль. Частенько выбирая между желанием чувствовать себя чистой и необходимостью терпеть ожоги от горячих щипцов, дамы предпочитают обтереться розовой, лавандовой или еще какой-нибудь эссенцией. На время запах и зуд снимается, но только на время.

А ведь огромных причесок и пудреных париков пока еще нет. Парики уже носят, особенно мужчины и дамы, которым «не светит» неожиданное любовное приключение, при котором пришлось бы парик снимать, показывая слипшиеся волосенки или вообще бритую голову. Потому у старух волосы выглядят иногда лучше, чем у молодых. Просто у старух парики, а девушки пока портят свои волосы.

Хотела ли я вернуться?

Разыскивая очередного клопа в постели, очень хотела, но, вспоминая насмешливые глаза герцога де Меркера, в горячем желании немедленно покинуть не такой уж гостеприимный XVII век, начинала сомневаться.

Учеба никогда не повредит

Всю следующую неделю я отбивала зад в седле, учась держаться не просто прямо и уверенно, но и грациозно, особенно в дамском. Мне очень хотелось сесть нормально и пустить коня в галоп, но…

А еще Мари привела учителя фехтования. Я видела, что ей и самой хочется взять в руки шпагу, но она дама в возрасте, неприлично. Венсан оказался хорошим учителем, и теперь по полдня в одном из вестибюлей звенели шпаги.

– Мадемуазель, только не говорите, что вы держите шпагу впервые в жизни!

Я округляю глаза и заговорщическим шепотом:

– По секрету: второй… десяток… Венсан хохочет:

– Чему тогда вас учить?

– О, какая грубая лесть…

Фехтовальщица из меня так себе, но я хорошо помню о предстоящем пятничном визите герцога де Меркера, а потому готова учиться хоть круглые сутки до этого времени.

Выпад – удар… следующий выпад…

– Мадемуазель, если вы будете держать шпагу вот так, то её легко выбьют у вас из руки, при этом повредив саму кисть. Если вот так, то поломают и шпагу, и руку.

Да, в мое время бились по несколько иным правилам, и учиться «не так» держать шпагу не было необходимости. Все просто – у нас была игра, а здесь реальность. Бои не постановочные, хотя кончик шпаги в наконечнике.

В пятницу герцог де Меркер визит не нанес…

Выпад – удар! Отбить… снова выпад…

Я уже лихо билась с самим Венсаном, а не отрабатывала приемы на тюфяке с сеном, когда у входа послышался стук копыт. Не обратив внимания, тем более мы с Венсаном лихо гоняли друг друга по лестницам, и я уже научилась переходить от обороны к нападению даже из не очень удачного положения, сиганула через перила лестницы, чего мой наставник никак не ожидал, и «пронзила» его шпагой.

После моего довольного вопля «убит!» Венсан сделал вид, что падает, а прямо за моей спиной раздались… аплодисменты:

– Браво, мадемуазель! У вас прекрасный наставник и вы делаете несомненные успехи.

Вот только этого не хватало – насмешки герцога де Меркера. Как я могла забыть, что нынче пятница?

Горжусь способностью быстро взять себя в руки.

Поворот на сто восемьдесят градусов и улыбка во все зубы:

– Рада вас видеть, герцог.

– И впрямь рады? Но ведь я не проткнут шпагой и не прикован к постели.

Вызов принят:

– Вы забыли, что сегодня пятница.

– Ах да, забыл. Простите великодушно.

– Возраст сказывается? Прощаю…

Герцога таким калибром не возьмешь, кивнул головой:

– Возраст ни при чем, просто при дворе среди прекрасных дам легко забывается день недели. – Однако визит вы нанесли именно в пятницу?

– Клянусь, вышло случайно.

К нам уже вышла герцогиня:

– Герцог, я рада вас видеть.

– Герцогиня, воспользовался любезным разрешением посетить ваш дом в пятницу.

– Здесь вам всегда рады.

– Не все, герцогиня, – усмехнулся голубоглазый красавец, – ваша племянница не может дождаться сообщения о моем смертельном ранении. И, кажется, мечтает нанести таковое сама.

Он делал вид, что секретничает с герцогиней.

– Уверяю вас, это блеф, – Мари уже увлекла гостя подальше от меня, и остальное щебетание я не слышала.

Зато успела разглядеть новый шрам на щеке герцога, едва заметный, почти царапина, к тому же ничуть его не портивший. Но такие шрамы не зарабатывают на охоте.

Решив при случае выяснить, откуда шрам, я поспешила ретироваться. Все же взмыленная, всклоченная после тренировки, я едва ли представляла собой Прекрасную Даму.

Бьянка от моих успехов с оружием в руках вообще была в восторге, а сегодня её просто распирало от эмоций. Помогая мне вымыться, не замолкала:

– А вы видели, как наблюдал герцог де Меркер?

– Нет, конечно.

Я редко поддерживаю болтовню Бьянки, ей это не мешает, не затыкаю рот, и ладно. Но сегодня не могла не поощрить. Горничная обрадовалась вдвойне:

– Да, он как вошел в дом, так замер и с вас глаз не спускал. А потом хлопал в ладоши! Ему понравилось… Герцог красивый… Как я была с ней согласна!

– Он такой… мужественный.

– Н-да…

– Вы его просто не разглядели! Один из самых красивых мужчин в Париже.

– А кто самый красивый?

– Король и кардинал.

Ах ты, господи, я забыла, что Бьянка у нас махровая монархистка и при этом поклонница кардинала Ришелье.

– А герцог, значит, на третьем месте?

Я пыталась выяснить, нет ли кого-то между кардиналом и герцогом, но Бьянка поняла вопрос иначе, твердо заявив:

– Был бы королем, был на первом. У него четверть королевской крови, знаете?

– Знаю.

Следующее заверение касалось меня:

– А вам белила наносить не надо, от них прыщи появляются. У вас и без того кожа нежная!

– Согласна.

– Чего это герцог к нам приехал? Потуже затянуть? – вопрос по поводу корсета.

– Да, можно.

– Он раньше никогда не ездил.

Не успела я польстить себе надеждой, что из-за меня, как получила подтверждение Бьянки:

– А вы ему нравитесь! Ну, смотрите. Не туго?

Талия осиная, хоть пальцами обхватывай. Дышать, правда, трудновато, но надеюсь, герцог не будет сидеть у нас до утра? А вдруг он вообще уже ушел, и я зря мучаюсь?

– Оставь так.

Прибежала Катрин:

– Мадемуазель, вас герцогиня зовет.

Настроение испортилось, только герцогиня? Значит, герцог уже ушел? Вот тебе, доутягивалась в корсет.

Но Людовик де Меркер никуда не уехал, он спокойно сидел в кресле, причем так, что в первое мгновение, войдя в комнату, я не заметила.

– Вы меня звали, герцогиня?

– Анна, вы напросились учиться у герцога владению шпагой?

Я от души огрызнулась:

– Обойдусь! Меня и Венсан научит.

Мари сделала страшные глаза, а сам Меркер рассмеялся:

– В таком случае я зря приехал. Мадемуазель уже нашла учителя.

Я смутилась. Конечно, мне очень, ну очень-очень-очень хотелось учиться у Меркера, ведь это давало возможность быть рядом с ним хоть изредка и слышать его голос.

– Простите, мсье, я не видела, что вы здесь.

Его бровь красиво приподнялась, глаза смеялись:

– Конечно, но это вас не извиняет. За вами долг. Так вы будете у меня учиться, или обойдетесь?

– Буду, если вы будете учить.

– Договорились. Как часто вы занимаетесь фехтованием?

– Ежедневно.

Герцог нахмурился:

– Ваш Венсан болван, вы сорвете руку!

– Он говорил это же, сударь, но я настояла.

– Ну и глупо. Достаточно двух раз в неделю.

– Но тогда наша с вами дуэль состоится не скоро.

Бровь Луи де Меркера снова чуть приподнялась:

– Так рветесь быть раненой? Кто ставил вам руку, только не говорите, что Венсан, я знаю его школу. Венсан лишь переучивал.

– Леон Корнель, но, боюсь, это имя вам ничего не скажет, – я честно назвала имя своего тренера в клубе. Вот пусть теперь ломает голову.

– Действительно, не знаю такого… Когда мы начнем?

– Когда вам будет угодно.

Он оглядел меня с ног до головы, кажется, во взгляде при виде осиной талии мелькнуло легкое удивление.

– Только не в этой одежде, поломаете ребра китовым усом.

– О, герцогу знакомо устройство дамского корсета?

Наши глаза встретились – голубые с голубыми, насмешливые с насмешливыми.

Он пожал плечами:

– Почему бы нет? Только прошу быть в мужском костюме.

Я сделала страшные глаза:

– А как же ваш апоплексический удар?

– Как-нибудь в другой раз. Послезавтра в полдень вас устроит?

– Что именно устроит – удар или первое занятие?

– Пока занятие, посмотрим, на что вы способны.

– Устроит.

Будто он сегодня не видел, как я гоняла Венсана.

– Значит, договорились. Герцогиня, как видите, я свои обещания выполняю.

Это сродни пощечине мне, но только непонятно с чьей стороны – то ли герцога, то ли герцогини. Неужели это Мари настояла, чтобы он начал заниматься со мной?

Я не могла находиться с ними в одной комнате. Хотелось спрятаться, укрыться в уголочке и поплакать. Но это невозможно… Ушла в библиотеку, где встревоженная Бьянка нашла меня не скоро.

– Мадемуазель, что вы здесь делаете?

– Бьянка, в библиотеках читают.

– Вас герцогиня к себе требует. Сердита страшно.

Я чуть не огрызнулась, мол, пошла она!.. Но вздохнула и отправилась к герцогине.

Если все сложится и я смогу переправиться, до того как по ту сторону влепить оплеуху Арману, я сделаю это здесь герцогине. Мари раздражала меня все сильней.

– Вы меня звали, мадам?

Я решила упорно не называть её герцогиней, самозванку несчастную.

Не поворачивая в мою сторону головы, она продолжила что-то писать, но сквозь зубы попеняла:

– Вы не умеете себя вести? Так хотя бы учитесь.

– Чем именно я не угодила?

– Вы безобразно вели себя в присутствии герцога!

Я усмехнулась:

– Мадам, в вашей воле вообще прекратить мое обучение. Кажется, мне следует заняться другим, дни идут, а ничего не сделано. О заговоре уже болтают в Париже…

Глаза герцогини вспыхнули:

– Так занимайтесь Сен-Маром, черт возьми! Вы сюда явились не герцога де Меркера очаровывать и не Бьянку грамоте учить, насколько я помню.

Ого! Какие коготки у нашей милой кошечки, какие зубки, однако.

Я не упустила возможности огрызнуться, быть круглые сутки любезной вещь утомительная, уверяю вас.

– Нужен мне ваш герцог! Но если меня задевают, я не могу не ответить.

– Анна, как только королю станет легче, они все уедут в Руссильон, там вы Главного уже не достанете. В вашем распоряжении меньше месяца, а вы тянете.

– Что вы мне предлагаете, пойти к Сен-Мару в любовницы?

– Хотя бы и так!

– Но у него есть любовница.

– Мария де Гонзаго? – Мари отбросила в сторону перо, кажется, поставив при этом кляксу. – Опомнитесь, она не ляжет в постель к этому болвану, пока не заполучит его в качестве мужа. Это не любовница, а настоящий локомотив для Сен-Мара. Скомпрометировать его в глазах короля принцесса уже не может, к тому же Его Величество знает о страсти, которую питает к прекрасной Гонзаго его любимец. Почти бывший любимец.

– Тогда зачем нужны мы? Король вот-вот прогонит своего любимого шута, и все решится само собой.

– Вы глупы, как пробка, или просто прикидываетесь, не желая лезть в постель к Сен-Мару?

Следующие четверть часа я выслушивала расклад сил.

Сен-Мар хоть и надоел королю, но продолжает находиться в фаворе, а главное, в центре заговора против кардинала. Заговора, который нужно разоблачить любым способом.

Король болен, кардинал тоже. Но если кардинала убьют до того, как он успеет назначить на свое место Мазарини, а верх возьмут Сен-Мар и его сообщники, прежде всего Гастон Орлеанский, то конец придет и королю тоже. Вернее, не этому королю, а следующему, если не сам Гастон, то его окружение постарается, чтобы у маленького Луи испортилось здоровье. А потом и у Филиппа. Мария Медичи спит и видит кроме своего триумфального возвращения в Париж еще и младшего сына на троне.

– А мы не можем просто рассказать о заговоре королю? Или королеве?

– Зачем рассказывать о том, что они и без нас знают?

– Король знает о заговоре против кардинала?!

– У Его Величества двойственная натура и это сказывается на всем. Он не может обойтись без кардинала и мечтает от него избавиться. Убил бы своими руками, но помнит, что грех даже думать об этом. Король уже даже создавал Сен-Мару возможность пристрелить моего дядюшку, но стоило кардиналу всего лишь внимательно посмотреть на этого красавчика, как у храбреца пистолет выпал из рук.

– А королева?

– О, здесь особый случай. Она тоже мечтала бы о смерти Ришелье, но сейчас кардинал единственная её защита и гарантия жизни её детей. Понимаете нелепость? Они все ненавидят кардинала и все готовы спрятаться под защиту его мантии друг от друга. Не сомневаюсь, что, предложи Его Преосвященство содействие Гастону Орлеанскому, тот с радостью принял бы. Так что там с заговором, когда он был раскрыт?

– В июне. Может, пристрелить самого Сен-Мара? Или вызвать его на дуэль и проткнуть шпагой?

– Как умер Сен-Мар?

– На плахе.

– Вот то-то и оно. Нет, все, что вы можете – сделать так, чтобы он никуда не уехал.

– Не могу понять, зачем Сен-Мару так рисковать, ему-то что нужно?

– Пост премьер-министра, иначе прекрасная Мария де Гонзаго не выйдет за него замуж.

Глядя на мое изумленное лицо, Мари рассмеялась:

– Боже мой, неужели вы забыли любимое выражение французов «ищите женщину»?

– Сен-Мар рискует жизнью ради прекрасной Марии?

Герцогиня сокрушенно вздохнула:

– Я понимаю, когда глупы историки-мужчины, но вы, женщина, как вы можете не заметить, что идея заговора принадлежит не легкомысленному Сен-Мару, не взбалмошному Гастону Орлеанскому, не этим идиотам-патриотам, даже не королю, а Марии де Гонзага. Только женщина могла придумать вовлечь в заговор столь непохожих людей. Я восхищена этой женщиной и буду очень рада тому, что после казни дурака Сен-Мара она вынуждена будет уехать в Польшу. Она ведь стала королевой Польши, насколько я помню? А ведь хотела быть французской…

– Мария де Гонзаго мечтала стать супругой короля Людовика?

– Нет, не его – Мсье. Но королева вдруг нарожала сыновей, и Гастон перестал быть первым наследником трона после вечно больного Людовика, а значит, перестал быть для Марии интересен. Подумайте над тем, что я сказала. Ваш и мой главный соперник не Сен-Мар, а Мария де Гонзага. Но бороться с ней прямо мы не можем. Попытайтесь придумать, как сорвать её намерение выйти замуж за Сен-Мара, тогда этот Нарцисс не будет ей нужен и заговор тоже. Вообще, подумайте до завтра о том, что я вам сказала, вспомните расклад сил.

Я была ошеломлена.

Герцогиня права, почему же это раньше мне не пришло в голову?! Не только мне – историкам, пишущим на тему заговора Сен-Мара.

Все убеждены, что Мария де Гонзага как кошка влюблена в королевского фаворита Анри де Сен-Мара. Он, безусловно, хорош собой, но это избалованный ребенок, плохо образованный, капризный и самовлюбленный. Зачем ей такой? Мария красавица и умница, она не может не замечать нарциссизма Главного.

Но она не намерена просто быть хорошей супругой при обласканном королем Сен-Маре, она будет править! Конечно, таким премьер-министром жена сможет вертеть, как пожелает.

Это ей нужна немедленная смерть кардинала, чтобы еще живой король назначил своего любимчика на пост премьер-министра.

Её задача – скомпрометировать заговором всех участников, кроме Сен-Мара. Мария прекрасно знает, что Сен-Мара Его Величество простит, потому что любимчик освободит короля от кардинала, на что сам монарх решиться никак не может.

В очередной раз простят и Гастона Орлеанского, правда, с надеждой на регентство над маленьким Людовиком можно будет распрощаться окончательно. Скомпрометируют и королеву, чтобы была в руках, но не настолько, чтобы король вообще лишил регентства и её.

Идеальная задумка, браво, Мария!

В случае удачи Ришелье уничтожен, король в знак плохо скрываемой благодарности за освобождение от власти кардинала сделает Сен-Мара премьер-министром, Гастон Орлеанский окажется задвинут в дальний угол, чтобы не мешать, королева будет тихо сидеть под присмотром самой Марии, которая выйдет замуж за Сен-Мара. Король долго не проживет, это ясно каждому, а там… Новый король совсем мальчик, и все, кто вокруг него, в руках Марии де Гонзага.

Ришелье назовут красным кардиналом, а его друга и наставника отца Жозефа серым кардиналом? Не только кардиналы умеют быть кукловодами, иногда таковыми становятся прекрасные дамы. Если обладают кроме стройной фигуры, алых губок бантиком еще и острым, как бритва, умом и бешеным честолюбием. Королеве такое честолюбие и не снилось.

Я пыталась снова и снова складывать этот пазл.

Действительно, более нелепый заговор придумать трудно, в нем все компрометируют всех. Если удастся хотя бы часть заговора, касающаяся устранения кардинала, остальное уже неважно, все будут рады и все связаны и обязаны. Интересно, что никто из них не подозревает кому в действительности они обязаны.

Еще раз браво, Мария де Гонзага!

Но есть еще один поворот, о котором забыла моя Мари.

Мария де Гонзага выиграет и в том случае, если заговор не приведет к успеху, а Сен-Мар попадет на плаху. Гастону, как обычно, простят его недостойное поведение, тогда его легко взять голыми руками. «Несчастная» Мария Луиза де Гонзага вполне может стать супругой «опозоренного» Гастона Орлеанского. Этому браку в свое время помешал Ришелье, скоро мешать будет некому.

Так что, как бы ни развился заговор, он на руку прекрасной герцогине де Невер. Гонзага-Невер всегда отличались искусством плести интриги, но не столь откровенно, как герцогиня де Шеврез, которая из-за своей беспокойной натуры, как и Франсуа герцог де Бофор, то и дело оказывается в ссылке. Нет, Гонзага плетут интриги тайно, хотя однажды тоже побывали в Венсеннском замке по милости кардинала. Считается, что сейчас Мария ставленница Ришелье. Если так, то это змея, пригретая на руди.

Когда на следующий день после усиленных размышлений я попыталась изложить новый вариант (женитьба Гастона Орлеанского и Марии де Гонзага) герцогине, та хохотала до упаду.

– Анна, я понимаю, что ты многое читала об эпохе, но, видимо Мсье выпал из поля твоего внимания. Какая женитьба на Марии де Гонзага?! Он уже сто лет как тайно женат на Маргарите де Водемон де Лоррен. У них трое детей, четвертый умер… Так что, если Мария де Гонзага чего-то хочет, то только не замужества за Мсье, скорее, она его ненавидит и вполне способна подставить. Боюсь, именно этого Мария и добивается. В том числе этого…

– В таком случае, почему не предупредить самого Гастона Орлеанского, он бы все и разрушил?

– Вы Гастона хоть видели?

Дурацкий вопрос, я только пожала плечами в ответ.

– Вот то-то. Для него участвовать в какой-то авантюре попросту означает жить. Отними у него возможность участвовать в заговорах, которые он сам же и сдает, и Мсье просто умрет. Пусть участвует, на него никто не рассчитывает.

– Тогда я ничего не понимаю. Всем все известно, но никто не шевелит пальцем, чтобы заговор пресечь?

– Угу. Сен-Мар не мадам де Шерврёз, а Марии де Гонзага выгоден любой результат, потому все смотрят на очередной заговор сквозь пальцы. Если кого-то и интересует результат, так это нас с вами и кардинала.

Я задала давно интересующий меня вопрос:

– А почему вы до сих пор не представили меня кардиналу?

Герцогиня презрительно рассмеялась:

– Кардинал не будет расспрашивать о дядюшке Антуане и тетушке Мадлен. Пара вопросов, и вы попадетесь. Его не обмануть.

– Но он не может не знать о моем присутствии в вашем доме.

– Знает. Он знает, что вы моя шпионка и будете морочить голову Сен-Мару и тянуть время, пока шпионы кардинала не разведают то, что нужно.

– Но договор будет заключен только в январе.

– Переговоры идут. Ваша задача вскружить голову этому павлину, отвлечь его на некоторое время, в конце концов, вызвать бешеную ревность Марии де Гонзага, чтобы она его никуда не пустила. В остальным кардинал справится сам. – Это ваша, герцогиня, задумка или кардинала? Она насмешливо хмыкнула:

– Тебе-то какая разница. Занимайся Сен-Маром.

Я поняла, что помимо желания по возвращении придушить Армана, у меня крепнет желание до того сделать это с лжегерцогиней. Высокомерие Мари временами становилось невыносимым.

Следующий выход был иным, ко двору я не представлена, а потому появляться там не имею права, герцогиня отправилась одна.

Но я радовалась, потому что в этот день должен прийти заниматься со мной герцог. Конечно, в Сен-Жермен нужно ехать к восьми вечера, наверняка и герцог будет спешить. Мари с утра развила бурную деятельность по принятию ванны и прочим изыскам, ей стало не до меня.

Я решила не ждать прихода Меркера, вдруг он забыл о необходимости собираться во дворец или заскочит на минутку. Чтобы не выглядеть глупо, пригласила Венсана чуть пораньше и в половине двенадцатого мы с ним начали разогреваться. К полудню, когда герцог все же появился, я была уже в приличной форме.

Он отдал шляпу и плащ Гийому, и поинтересовался:

– Вы едете в Сен-Жермен?

– Нет, я не представлена ко двору.

Меркер кивнул:

– Тогда у нас достаточно времени, чтобы позаниматься.

– А вы разве не едете?

– Во-первых, я не люблю дворцовые приемы, во-вторых, мужчине времени на сборы требуется куда меньше, чем даме. Прошу…

Герцог поставил нас с Венсаном против друг друга и потребовал, чтобы я показала владение основными приемами. Пару раз я увлекалась и переходила к бою.

Окрик Меркера: «Достаточно!» останавливал на полпути. Это даже раздражало.

Но о недовольстве пришлось забыть, началась настоящая учеба. Он показывал на Венсане какое-то движение, а потом требовал, чтобы я повторила сначала все с тем же Венсаном, а потом с ним.

Дважды я просто шлепалась, один раз мне помог подняться Венсан, а второй… Глядя, как я приземлилась на пятую точку, герцог озабоченно поинтересовался:

– С вами все в порядке?

– Да, благодарю.

Венсан уже удалился, откланявшись, у него еще урок, мы были одни. Ситуация нелепая, вскочить на ноги из сидячего положения, как это делают акробаты, я не способна, переворачиваться на колени, значило оказаться в неловкой позе.

– Давайте руку.

Пришлось протянуть. Я сделала максимальное усилие, чтобы ему не пришлось тащить меня вверх, чтобы рука Меркера служила лишь точкой опоры. Он в свою очередь тоже постарался. В результате я взлетела, как ласточка и… оказалась буквально вплотную к нему.

Это было всего лишь мгновение, мы стояли, прижавшись и глядя в глаза… Он него пахло лавандовой настойкой для протираний и еще чем-то. В следующее мгновение рука герцога оказалась на моей спине…

Я отскочила, словно ужаленная: – Благодарю вас. Я неловка… Он изумленно приподнял бровь:

– Вы так меня боитесь?

– Нет, что вы!

– Хорошо, занимайте позицию.

Звон шпаг возобновился. Хорошо, что я в защитной маске, герцог де Меркер не увидел, как покраснело мое лицо. Я была осторожна и больше не падала. Зато заработала замечание:

– Боясь снова упасть, вы работаете вполсилы. И еще: достаточно защищаться, учитесь нападать.

Занятие закончилось, и Меркер просил передать герцогине его привет и слова благодарности за предоставленную возможность научить меня чему-то, когда появилась Мари собственной персоной.

Она явно услышала слово «герцогине» и тут же поинтересовалась:

– Обо мне плохо говорили?

Меня взяло зло, разряженная фурия строила из себя черт-те что. Не выдержав, огрызнулась:

– Нет, мадам, для этого вы слишком рано пришли.

Удаляясь, заметила заинтересованный взгляд герцога и услышала сокрушенный вздох герцогини:

– Никак не могу выбить из нее деревенские привычки. Совершенно не умеет себя вести.

Вот дрянь! Я порадовалась ответным словам Меркера:

– Я не заметил…

Я давно спала, когда на рассвете из Сен-Жермена вернулась Мари. Она не стала ждать утра и приказала позвать меня немедленно. Пришлось идти непричесанной и закутавшись в платок поверх надетого без корсета платье. Я даже не задумалась, что платье свободно застегнулось и без утяжки, а вот герцогиня заметила:

– Ты еще похудела?

– Вы ради этого вопроса вытащили меня из постели?

– Анна, когда ты отучишься хамить и будешь благодарной?

Дальше последовала нотация минут на пять, за время которой я узнала, что если бы не она, я оказалась бы в служанках в пивной, а не разодетой на блестящих приемах.

– Приемах?

– Не утрируй!

Я уже усвоила, что «тыкают» мне в двух случаях, когда вспоминают былое или когда желают показать мое место.

– Мадам, я безумно благодарна вам за помощь, возможно, мне лучше устроиться служанкой, чтобы не обременять вас. Я подумаю.

Осточертели напоминания о её альтруизме. Можно подумать, что она подобрала меня на помойке, отмыла и накормила. Я не просила мне помогать, конечно, одной было бы очень трудно, но быть марионеткой, за которую решают все: от правил поведения до того, какого цвета чулки надеть, тоже тошно.

Я поднялась и направилась к двери. Черт с ней, завтра, вернее, уже сегодня что-нибудь придумаю. Пойду служанкой вон к Марии де Гонзага и сорву весь заговор изнутри.

Мари почти бросилась мне в след, зашипела:

– С ума сошла?! Мы сегодня идем к герцогине де Гемене. Я рассказала ей о тебе много хорошего, она попросила взять с собой вечером.

– Зачем?

– Как зачем?!

– Мне надоело быть игрушкой, которую просто выставляют в витрину. Я ничего не буду делать, если не буду знать, зачем делаю. Это первое. Второе: если вы, мадам, еще раз дадите мне понять, что я приживалка, я найду другое место пребывания или попросту уйду обратно.

Что-то мне подсказывало, что она очень боится моего досрочного возвращения. Видно, ей не все равно, сумеем ли мы сорвать заговор.

Так и есть, заюлила:

– Ну, что ты хочешь знать? Герцогиня де Гемене весьма влиятельная особа при дворе короля, короля, подчеркиваю, а не королевы. А её младший сын Луи играет с дофином…

– И зачем мне младший сын придворной дамы, играющий с дофином?

– Рядом с ней можно встретить многих влиятельных людей, в том числе Сен-Мара. Она поможет представить тебя ко двору.

– Вы так говорите об этом, мадам, словно представление ко двору – главное, ради чего я здесь нахожусь. Я думаю, вы на ложном пути, который ничего не даст, только время потеряем. Кстати, Арман вовсе не наказывал мне действовать по вашему плану, я попытаюсь осмыслить свой.

Конечно, Мари долго убеждала меня, что лучшего плана не придумать, что единственный выход очаровать Сен-Мара и поссорить его с невестой, а еще лучше заодно с королем, что она, Мари, делает все ради моего успеха, общего успеха…

Шекспировские страсти

Никакого другого плана я не придумала. Мари права, просто объявиться в чьем-либо доме и рассчитывать на доверие невозможно, здесь не доверяют первой встречной, даже очень симпатичной и услужливой. Пришлось делать вид, что снисхожу до плана, придуманного Мари, но только потому что он уже запущен.

Было еще одно «но» – герцог де Меркер не любил придворные приемы из-за этикета, но у герцогини Гемене вполне мог появиться.

У герцогини он не появился, а вот с Сен-Маром встретиться удалось.

Я уже выяснила, что он вовсе не глуп, просто до безобразия избалован тем же королем, потому больше, как Барби, ресницами вихрь не поднимала, напротив, вела себя очень серьезно. Вообще-то, контраст тоже метод, сегодня ты ветреная кокетка, а завтра ученый сухарь, сегодня глупышка, завтра умница… Нет, конечно, не до такой степени, но все же.

Так получилось, что мне удалось прочесть ему шекспировский сонет:

У сердца с глазом – тайный договор:

Они друг другу облегчают муки,

Когда тебя напрасно ищет взор

И сердце задыхается в разлуке.

Твоим изображеньем зоркий глаз

Дает и сердцу любоваться вволю.

А сердце глазу в свой урочный час

Мечты любовной уступает долю.

Так в помыслах моих иль во плоти

Ты предо мной в мгновение любое.

Не дальше мысли можешь ты уйти.

Я неразлучен с ней, она – с тобою.

Мой взор тебя рисует и во сне

И будит сердце, спящее во мне [1].

– Что это? – поразился фаворит. – Никогда не слышал ничего подобного.

– Это английский поэт Шекспир, мсье. Сонет.

– Он сочиняет по-английски?

Дурацкое выражение, сказал бы: пишет на английском. Но я озаботилась другим: как объяснить, кто перевел? А вот скажу, что я, и пусть попробуют опровергнуть.

– Да, конечно. Он жил в Лондоне.

– А кто перевел на французский сии стихи?

Я не стала скромничать, и пусть простят меня переводчики, упоминать их святые имена тоже не стала, все приписала себе. Но уличить меня в плагиате в XVII веке оказалось некому, Мари Шекспира на память не читала.

– Я, мсье.

– О… Прочтите еще!

– Пожалуй…

Восхищение Главного прочитанными мной стихами было замечено, и меня попросили повторить. Горжусь, что я способствовала популярности Шекспира во Франции еще в те давние времена.

С трудом удержалась, чтобы не воскликнуть:

– Вы что, «Гамлета» или «Ромео и Джульетту» не читали?! И о «Короле Лире» или «Отелло» не слышали?! Ну, вы и отсталый народ…

«Отсталый народ» требовал еще, но я сдержалась не только в укорах, но и в самовосхвалении. Некрасиво заниматься плагиатом даже в XVII веке.

Главный был очарован, а Мари, узнав, что я сразила его Шекспиром, долго смеялась:

– Вот уж не думала, что сонеты могут стать боевым оружием.

Зря мы полагались на классика английской литературы, наверное, это самый долгий путь приманивания фаворитов короля. Пока Сен-Мар всего лишь блестел на меня глазами и аплодировал вместе со всеми.

Я задала герцогине риторический вопрос:

– Ну, и как его Шекспиром компрометировать?

Та хмыкнула:

– Мария де Гонзага уже сердита на своего жениха. Он дважды пропускал вечера в особняке у нее самой. И пропустит завтра, я уверена.

– Это почему?

– Завтра мы идем к маркизе де Рамбуйе. Ты сегодня еще вспомни сонеты, завтра наверняка придется читать.

– Мадам, этого делать нельзя, я не могу заявлять, что это я переводила.

Мы попробовали поискать в библиотеке, но ничего уже переведенного не нашли, только на английском.

– А ты на английском помнишь?

Она упорно говорила мне «ты» и «Анна», я ей «вы» и «мадам». Почему? Каждая подчеркивала свое. Верно говорят, что две женщины это два скорпиона, они могут долго кружить, пока одна не зазевается и не будет укушена. Я бдительно следила…

Маркиза де Рамбуйе не уставала изумляться, с тех пор, как в Париже появилась странная родственница герцогини д’Эгийон, её салон вдруг стали посещать те, кто раньше обходил стороной. Один Главный собственной персоной чего стоил!

Но на сей раз с трудом удалось избежать скандала, потому что следом за Сен-Маром приехала… его невеста Мария де Гонзага герцогиня де Невер! Герцогиня де Невер, видно, решила проверить правдивость слухов о том, что её драгоценный Сен-Мар, на которого сделана слишком серьезная ставка, таращится на какую-то худышку-бесприданницу.

Кто я против красавицы Марии де Гонзага? Никто, это правда. Она и впрямь хороша, хотя, на мой взгляд, как все, полновата. И двойной подбородок!.. Ну до чего же у всех челюсти пухлые!

Как у всех, улыбка с сомкнутыми губами, как у всех, пухленькие плечи, затянутая талия, кудряшки у лица.

Вот что интересно: дома я тратила столько сил, чтобы выпрямить свои курчавые волосы, а здесь наоборот, сплю в папильотках. Увидев такое изобретение, Бьянка ахнула:

– Это зачем?!

– Завтра кудри будут безо всяких щипцов.

И волосы не сожгут, и волдырей не будет.

– Ну да?

Но утром мои волосы и впрямь вились круче некуда, Бьянка визжала от восторга и именовала меня волшебницей.

Мари морщилась:

– Только не вздумай ввести папильотки, их в эти времена еще не было.

Пришлось взять с Бьянки клятву, что она не выдаст мой секрет.

– Да ни за что! Да что б я сдохла! А мне тоже так можно?

– Можно, но помни: никому ни слова.

– Ага…

Бьянка болтушка страшная, но я уже не раз убеждалась, что она может не закрывать рот целый день, однако, ничего тайного не скажет. Даже провоцировала, чтобы сказала, но служанка хитро блестела глазами и продолжала болтовню ни о чем.

Так вот, у Марии де Гонзага волосы накручены вовсе не на папильотки, нет, у нее явно был парик. Из хороших, очень похожих на её собственные волос, но парик. А что под париком? Да, ей уже тридцать, а для XVII века это много, в таком возрасте большинство имеет почти взрослых детей. Маркиза де Рамбуйе замуж вышла в двенадцать, Жюлли свою родила лет в пятнадцать, к тридцати годам дочь уже вовсю любовников имела.

Я слишком откровенно разглядывала Марию де Гонзага, но меня и впрямь интересовала эта необычная женщина. Встретившись со мной взглядом, она поджала губы.

Перехватив взгляд, который Сен-Мар бросил на меня, она чуть прищурила глаза. Это мужчина может долго-долго догадываться, в чем же дело, женщина, особенно умная женщина, особенно такая, как Мария де Гонзага, схватит все мгновенно. Ей не нужны объяснения, размышления, сомнения. Один взгляд и все ясно.

Она молодец, даже повод нашла, чтобы оказаться со мной наедине и чуть в стороне. Губы привычно чуть раздвинуты в улыбке (я так и не научилась улыбаться и разговаривать с сомкнутыми губами), внешне кажется, что беседуют две лучшие подруги, но присутствующим ясно – сцепились два скорпиона в банке.

Но я не скорпион и хочу жить.

Потому, когда Мария сквозь полуулыбку прошипела:

– Держитесь подальше от герцога де Сен-Мара!

Я в ответ зашипела:

– Кому нужен ваш надутый индюк?! Это он ко мне липнет, а не я к нему.

Взгляд, которым меня одарила красавица, не обещал ничего хорошего. Обмануть её не удалось, Мария де Гонзага не из тех, кто верит честным-честным голубым глазам, особенно если эти глаза только что смотрели на её жениха.

Правильно делает, я бы тоже не поверила, тем более, она в чертова Сен-Мара вложила столько сил…

Мы больше не разговаривали с Марией де Гонзага, все и без того ясно. Она приняла меры и против своего неверного возлюбленного, и против нас с Мари. Знать бы мне наперед, поговорила бы с ней иначе. Но я была слишком самонадеянна и слишком самоуверенна.

Мария, видно, закатила скандал своему Главному, несколько дней он нигде не появлялся. Лакеи говорили, что вынужден замазывать след от пощечин.

После внушения Сен-Мар шарахался от нас с герцогиней д’Эгийон так, словно на наших лицах видны свежие пятна оспы.

Вот так! Сен-Мара в постель не заманили, скомпрометировать его не удалось, зато нажили себе настоящего врага, причем сильного, опытного, с которой герцогине д’Эгийон не справиться.

Если честно, лично я чувствовала облегчение. Мне вовсе не хотелось соблазнять Главного ни в пику Марии де Гонзага, ни просто так. Не нужен он мне. У меня и без него нашлось кому Шекспира читать.

Герцог, как всегда пунктуален. Ровно в полдень он прибыл набивать мне очередные синяки, вернее, чтобы я их набивала, падая.

На мое счастье герцогини не было, её вызвал к себе кардинал (надеюсь, не обо мне беседовать?). Венсана тоже не было, бедолага промочил ноги и валялся с жаром, готовясь отбыть к Господу, если будет призван. Это была простая простуда, которая легко лечится аспирином и горячим душем, но аспирина еще не изобрели, а советовать горячую ванну больному – значило объявить себя сумасшедшей.

Я не рискнула, и несчастному Венсану ставили клизмы и делали кровопускания. Оставалось надеяться, что его крепкий организм выдержит этакое издевательство.

Если не считать подглядывающую Бьянку, то мы с герцогом оказались вдвоем. Я запаниковала, понимая, что если ему еще раз придется поднимать меня с пола, то, оказавшись к нему вплотную, я могу натворить глупостей.

Удар! Еще удар!

– Сударыня, до меня дошли слухи, что вы читаете Шекспира?

Ответный удар и нападение!

– Да, что в этом странного?

– Мне прочтете?

– Что именно?

Он снова нападает, я отбиваю и наношу свой удар. Почти уколола, но… моя шпага, выбитая его неожиданным движением, летит прочь!

Мы одновременно наклоняемся, чтобы её поднять, и оказываемся лицом к лицу. То, чего я так боялась. Я не могу находиться рядом с этим человеком слишком близко, сердце бьется так, что его удары слышны на весь Париж. Лицо заливается краской, выручает только защитная маска, дыхание сбивается.

Сквозь его маску я не вижу лица, только блестящие голубые глаза, в них нет вызова и это пугает сильней, чем если он был.

– Что придет в голову…

Я бормочу что-то о том, что у меня переведена лишь пара сонетов.

– Прочтите по-английски, если помните.

Кстати, вы знаете английский?

Английский да, а вот староанглийский – не уверена, потому пожимаю плечами:

– Немного. Но сонеты мсье Шекспира мне нравятся.

– Вы помните, что за вами долг? Искупайте – прочтите что-нибудь.

Я набираюсь духа и читаю по-английски (если не поймет, свалю все на свое отвратительное произношение):

Кто под звездой счастливою рожден —

Гордится славой, титулом и властью.

А я судьбой скромнее награжден,

И для меня любовь – источник счастья.

Под солнцем пышно листья распростер

Наперсник принца, ставленник вельможи.

Но гаснет солнца благосклонный взор,

И золотой подсолнух гаснет тоже.

Военачальник, баловень побед,

В бою последнем терпит пораженье,

И всех его заслуг потерян след.

Его удел – опала и забвенье.

Но нет угрозы титулам моим

Пожизненным: любил, люблю, любим [2].

Герцог оставил шпагу, снял маску и сел в кресло в стороне, молча наблюдая за мной.

– Еще.

Еще желаете? Я тоже сняла маску и уселась на стул верхом. И плевать, что он обо мне подумает.

Когда в раздоре с миром и судьбой,

Припомнив годы, полные невзгод,

Тревожу я бесплодною мольбой

Глухой и равнодушный небосвод

И, жалуясь на горестный удел,

Готов меняться жребием своим

С тем, кто в искусстве больше преуспел,

Богат надеждой и людьми любим, —

Тогда, внезапно вспомнив о тебе,

Я малодушье жалкое кляну,

И жаворонком, вопреки судьбе,

Моя душа несется в вышину.

С твоей любовью, с памятью о ней

Всех королей на свете я сильней.

Он чуть помолчал, а потом вдруг: —

А вот это знаете?

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.

Всё мерзостно, что вижу я вокруг,

Но как тебя покинуть, милый друг! [3]

– 66 сонет?

Кто у нас все срывает? Кто появляется исключительно не вовремя? Кого мне уже давно хочется удавить собственными руками?

Конечно, герцогиня д’Эгийон!

Снаружи стук кареты, моя домомучительница вернулась от кардинала.

Герцог поднялся, я тоже. Не было настроения ни биться, ни беседовать с Мари.

И вдруг:

– Вы не хотите побывать на маскараде в Ратуше? Там не будет короля или придворных, зато веселятся буржуа. От души веселятся.

– Хочу…

– Только без… – выразительный кивок в сторону входной двери, где уже слышно герцогиню.

Я готова кричать на весь дворец: «Да!!!», но только киваю.

– Я сообщу вам запиской, где и когда. По-моему, как раз в этот день будет прием во дворце, ваша наставница отправится туда. У вас будет возможность удрать. Вполне по-шекспировски.

Даже если Мари будет дома и мне придется напоить её какой-нибудь гадостью, чтобы спала или сидела на горшке всю ночь, если придется спускаться из окна по связанным простыням и потом влезать по карнизу, ради возможности пробыть вечер где-то с герцогом де Меркером втайне от Мари я готова рисковать. Я даже придумала наряд – цыганки.

Бьянке очень понравилась эта идея, и она взялась раздобыть нужную одежду и всякие мониста.

Через два дня, в которые я не могла сосредоточиться ни на чем, вызвав у Мари почти панику (она решила, что я тоже заболела), Гийом осторожно передал мне записку:

«В среду в восемь вечера вас будет ждать карета на углу Вожирар и Феру. Достаточно надеть костюм. Маска найдется».

Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Смеяться потому, что предстояло увлекательное приключение в компании человека, который мне безумно нравился, да что там, я уже по уши влюбилась в голубоглазого насмешника. А плакать, потому что никакого королевского приема в тот день не намечалось. Это делало увлекательное приключение в компании герцога де Меркера чистейшей воды фантазией. От Мари мне удрать не удастся.

И Меркеру сообщить не смогу…

Теперь мое оживление сменилось упадническим настроением. Я и впрямь улеглась в постель, объявив, что больна. Может, слух дойдет до герцога и он поймет, почему я не смогла прийти?

Во вторник Мари зашла ко мне утром и с беспокойством осведомилась, как долго я еще буду болеть.

– Не знаю…

– Завтра большой прием у кардинала в Пале-Рояль. Вы могли бы там появиться.

Я чуть не заорала, что и без того найду, где быть завтра вечером, но сумела спрятать заблестевшие глаза и промямлить, что едва ли стоит рисковать и заразить саму мадам гриппом.

– Сейчас не болеют гриппом.

– А что это по-вашему? – хлюпнула я носом, делая вид, что он страшно заложен. – Ладно, лежите, толку от вас!..

Она уехала в шесть. Мне стоило большого труда не выскочить из постели в две минуты седьмого. Следовало убедиться, что мадам отсутствует наверняка.

О том, что хозяйка в Пале-Рояль, а там большой праздник, мне сообщил Гийом, которого прислали за шалью.

Пора и мне собираться. Бьянка помогала мне одеваться почти молча.

– Бьянка, ты что?

– Тихо, чтобы никто не услышал. Я вас проведу черным ходом.

Моя служанка оказалась толковей меня самой, я ведь даже не подумала, как выйду.

– Я на карнавал в Ратушу, герцог пригласил.

Я знала, что Бьянка обожает Меркера.

Так и есть, взвизгнула на весь дворец.

– А ты не хочешь со мной?

– Нет, я останусь. Вдруг герцогиня вернется, сделаю вид, что вы совсем разболелись и спите. Ничего никому не говорите, здесь кроме Гийома никому доверять нельзя, все выболтают.

– Поняла.

Бьянка действительно вывела меня черным ходом и проследила, пока я не села в карету. В карете Меркер:

– Мадемуазель? Вот ваша маска. Как вам удалось выбраться?

– У кардинала праздник в Пале-Кардиналь. Но мне все равно долго нельзя, слуги могут заметить.

Он тихонько рассмеялся:

– Мы недолго…

Меркер был в костюме пирата и тоже в маске.

– От меня не отставать, ухватитесь так, чтобы вас не смогли оторвать даже трое сильных мужчин.

– Почему трое?

– Ну, четверо, если вам угодно. Просто там будет толчея, если вы потеряетесь, то придется добираться домой самостоятельно, а это опасно.

В Ратушу мы попали через черный вход, видно, герцог знал все возможные ходы и выходы. Карета осталась довольно далеко, ближе не подъехать.

– Король бывал на праздниках в Ратуше всего дважды, танцевали, как на балах. Скучно было всем, и королю, и горожанам. После этого все сами по себе – Его Величество во дворце паванну вышагивает, а здесь народ пляшет, как придется.

И как место позволит.

Место действительно не позволяло разгуляться.

Но я была этому рада, потому что теснота способствовала тому, что мы то и дело оказывались прижатыми друг к дружке. Восхитительное ощущение, когда тебя прижимают к мужчине, от которого ты без ума.

Мы смеялись, танцевали, обменивались шутками… рука Меркера крепко держала меня за талию, словно бы для того, чтобы я не потерялась в толпе, но мне показалось, что его пальцы прижимали меня несколько крепче, чем нужно для простой заботы. Не-ет… это были объятья!

Я в объятьях умопомрачительного мужчины… Это ощущение не портило даже понимание, что все делать пришлось тайно. Из-за гвалта приходилось практически кричать друг другу в уши. Выглядело это так: сильная рука обхватывала мою талию, прижимала к себе, виска касалась щека, а небольшие усы щекотали ухо… Я отвечала тем же.

Даже не помню, о чем говорили, наверное, обсуждали костюмы и то, как скучно во дворце и весело здесь. Желая запомнить костюмы присутствующих (надо же будет дома потом зарисовать), я крутила головой. Герцогу показалось, что я кого-то ищу.

– Вы с кем-то должны встретиться?

– Нет.

– Кого вы ищете?

– Никого. Я здесь никого не знаю, кроме вас.

Хотелось пить, но я молчала, понимая, что принести что-то просто невозможно. Герцог уловил сам.

– Постойте здесь в стороне, я сейчас что-нибудь раздобуду. Только не делайте ни шагу в сторону, слышите, иначе я потом вас не найду.

Он исчез в толпе.

А через пару минут… О, только не это! Конечно, цыган к цыганке в пару вариант неплохой, если бы этим цыганом не был… Сен-Мар!

Он «клюнул» явно на мой костюм и обомлел, узнав меня даже под маской. Мне бы уйти, но как и куда?! Карета далеко, из Ратуши самой не выбраться, до дома тоже далеко.

Я попыталась сделать вид, что не вижу Сен-Мара, не узнаю его, но не помогло ничто. Какого черта он здесь делает?! Все на празднике у кардинала, а он шляется по чужим.

– Мадемуазель?! Я просто почувствовал, что мне нужно в Ратушу. Вы великолепны в любых костюмах!

А к нам уже пробивался Меркер. Но, завидев Сен-Мара, остановился, замер у стены, приглядываясь.

Черт! Как же избавиться от этого индюка в цыганском наряде?

Мне показалось, что выход нашелся. Я схватила его за руку:

– Смотрите, мне кажется, не только вы и я здесь. Там… Мария де Гонзага!

Сен-Мар рассмеялся:

– Нет, вам показалось. Герцогиня де Невер на приеме у кардинала. Я с ним в ссоре, потому не вхож, а она делает вид, что дружит с Его Преосвященством.

Мне было наплевать на Марию и кардинала, потому что Сен-Мар, рассказывая мне о своей удаче, приобнял (как я ни уклонялась, избавиться от его руки не получалось – тесно) и наклонился к моему уху, пират-Меркер некоторое время наблюдал эту идиллию, а потом я увидела его спину. Я ни за что не смогу объяснить герцогу, что встреча с Сен-Маром нелепая случайность.

Вот так!

В моем списке тех, кого следовало придушить, добавился номер три… Может, не стоит с Сен-Маром доводить до плахи, прикончить прямо тут? Я помнила, что ему будут долго и тяжело рубить голову, палач не с первого раза сумел отделить её от туловища. А я бы быстро и почти безболезненно придушила. Подергал ножками десяток секунд и все…

Герцога не было видно нигде. Настроение испортилось, я сделала вид, что страшно устала и мне душно, и запросилась наружу, надеясь хоть там увидеть карету и отвязаться от ненужного поклонника.

Из Ратуши-то мы вышли, но с другой стороны, кареты не видно, сколько ни искала. Сен-Мар живо поймал какой-то наемный экипаж (по праздникам многие хозяева, уезжая из Парижа, позволяют кучерам подрабатывать, а иногда и сами отправляют на заработки).

– Это не карета, а тюрьма на колесах! – ворчал мой попутчик.

Я молчала, мне было все равно. Так замечательно начавшийся вечер по вине этого индюка был безнадежно испорчен.

– Вы тоже обиделись на то, что вас не пригласили? Потому приехали на карнавал? Я обиделся. Король меня видеть не желает, все у кардинала… Но это замечательно, что я отправился в Ратушу. А кто вас привез? – наконец сообразил Главный.

Не могла же я ему рассказать о герцоге? Пожала плечами:

– Сама. Остановите карету у Люксембургского сада. И не стоит меня провожать…

– Как хотите, – обиделся Сен-Мар. Но мне было все равно. Хотелось действительно забраться в постель и прорыдать остаток ночи.

Но это оказались не все испытания.

Париж гулял и ходить по нему ночью даже цыганкам не рекомендовалось…

Под ногами жуткая слякоть, потому что снег хоть и пытался выпасть, но не удержался, был растоптан и расквашен. С неба тоже морось… Холодный ветер, а я в костюме без шали, она где-то потерялась в Ратуше, ноги промокли, настроение хуже некуда…

Кавалер уехал, надув губы. Высадил меня по моему, правда, требованию возле сада и даже ждать не стал – уехал. А ко мне тут же пристали три подвыпивших дурака:

– О, смотри, цыганка! Погадай!

Я не стала связываться, поспешила к входу во дворец. Но они не отставали, и чем быстрей шла я, тем больше распалялись выпивохи. Господи, добраться бы до входа, пусть парадного, я уже не рискнула бы идти к черному. Я бы забарабанила в двери и заорала так, что кто-нибудь из слуг услышал.

Но мои преследователи начали терять терпение:

– Она нами брезгует! Маркиза какая!

– Герцогиня!

– Королева!

Я уже бежала. Было не до оглядывания по сторонам, добраться бы до двери.

И вдруг… Карета стояла там же, где я в нее садилась. От нее отделился пират и загородил дорогу моим преследователям:

– Ну-ка, успокойтесь!

Те замерли, а я заметила, что рука Меркера легла на эфес шпаги (видно, захватил из кареты).

– Мадемуазель, идите в дом.

Тон ледяной, не терпящий возражений, но я все равно застыла, хотелось хоть что-то сказать, объяснить, только что?

– Идите в дом!

И уже начавшим приходить в себя пьяным:

– Хотите выпить? Могу угостить в «Зеленом лисе». Пошли?

Те оживились:

– А пошли, если хороший человек предлагает.

– Ну её! Пойдем!

Я скользнула к черному входу. Он был открыт.

Бьянка моему потрепанному виду и убитому настроению ужаснулась:

– Что случилось, госпожа?!

Краткому объяснению ужаснулась еще сильней:

– Ну и мерзавец этот Главный! Оставить женщину одну на улице!

Я не стала объяснять, что худшее из того, что сделал Сен-Мар – само его появление в ратуше, все остальное мелочи.

Прогулка раздетой по снежной каше и на ледяном ветру не прошла даром, я заболела.

Но через день в пятницу к полудню все равно была на ногах с раскалывающейся головой и шпагой в руках. Вдруг герцог придет давать очередной урок?

Он пришел. Поздоровался, словно чужой, приветствовал герцогиню, присмотрелся ко мне внимательней:

– Мне кажется, вы нездоровы, мадемуазель.

Я улучила минутку и зашептала:

– Встреча с Сен-Маром была случайной, клянусь вам!

Чувствовала себя, словно школьница, объясняющая, почему опоздала.

– Я не хотела, чтобы он видел вас…

– Мадемуазель, вы простужены, не стоит так нагружать организм. Мы не будем сегодня заниматься. В следующий раз…

– Спасибо…

– …когда-нибудь. Герцогиня, извините. Мадемуазель Анна действительно простужена, ей необходим отдых.

Жестоко? Но он прав. Организовал мне такой праздник, а я на нем принялась любезничать с Главным, которого Меркер терпеть не может, называя вороной в павлиньих перьях.

Я бы тоже на его месте разозлилась. Обидно, что не позволил мне объясниться.

Бьянка страдала не меньше меня, она вынудила рассказать о встрече сначала с Сен-Маром, а потом с выпивохами подробно, ахала на тему того, какие разные бывают мужчины – одни, мол, герои, а другие тряпки. Имена не называла, но сомнений в её предпочтениях не оставалось.

Пролежав в постели три дня (правда, без всякого кровопускания и клизм), многое передумав, я решила, что это даже к лучшему. Нас ведь с Меркером ничего впереди не ждало. Ну как я ему скажу, кто я такая? Лучше сразу разбежаться, но у меня бы духу не хватило, а тут получилось все кстати (бывают и неприятности кстати).

Герцог де Меркер больше не приходил учить меня владению шпагой, а я, хоть и не могла забыть ни голубые глаза, ни сильные руки, обнимавшие меня, ни этот голос, так похожий на голос моего погибшего друга, крепилась и даже не интересовалась, где он.

Все, что ни делается – к лучшему. Значит, так и должно быть.

Мокрый снег сменился дождем, я заболела снова и все же выдержала кровопускание. Лежала слабая, бледная и мечтала вернуться домой…

Но для этого нужно было все же сорвать заговор Сен-Мара.

Зря я не удавила этого червяка в карете, которую он назвал тюрьмой на колесах. Сейчас не было бы вопросов.

Но Сен-Мар был жив и здоров. Король болен, но все равно решил ехать в Руссильон в армию. Кардинал тоже едва живой, собрался за ними. Все, как должно быть. Ходу истории плевать на то, что я больше не увижу герцога де Меркера, а если и увижу, то он лишь холодно кивнет из вежливости, ну, может, помашет шляпой, как полагается галантному кавалеру. Но голубые глаза останутся ледяными, как и тон, и его крепкая рука больше не поднимет меня с пола и не обхватит за талию в танце на маскараде в Ратуше.

Все верно, каждому овощу свое время. Ему – галантный XVII век, мне сумасшедший, зато свой, XXI.

Я словно очнулась от тяжелой болезни, проснулась. Мне нужно доделывать дело и переходить обратно. Мне не место в Париже мушкетеров, пусть он останется только в памяти, как и герцог Людовик де Меркер, голубоглазый красавец с волнующим голосом.

Боже, спаси королеву и меня заодно

Все, что должно произойти в январе, – произошло.

Никакой куртуазной любви, никаких свиданий, я занималась политикой, которая, правда, густо замешана на человеческих отношениях. Вот отличие нашего мира от этого века. В ХХ веке политика замешана на взаимоотношениях мировых корпораций, а в XVII еще играют роль личные отношения.

Заговорщики подписали договор с испанцами при попустительстве короля, одобрении королевы и бессилии кардинала, который всего лишь знал о договоре, но не мог воспрепятствовать.

Брат короля Гастон Орлеанский, которого все зовут Мсье, на сей раз сумел обойти кардинала. Гастон не может не влезать в заговоры, хотя совершенно непонятно, что нынешний ему дает. Ришелье при смерти, король тоже. В очередной раз скомпрометировав себя, Мсье окончательно потеряет надежду стать регентом, а значит, доступ к власти. Но не бунтовать он не может, такова уж его натура.

Едва живой король, презрев болезнь, отправился в Руссильон, спасать провинцию от испанцев. Это ловушка? Учитывая заговор и договор, вполне возможно.

Кардинал по примеру короля, презрев свои болезни, отправился в Нарбонн следом. Ришелье плох, у него абсцесс на правой руке, если эскулапы не вырежут, то будет гангрена. Я помню, что ему осталось жить до осени, но когда еще эта самая осень…

Сен-Мар, конечно, умчался с королем, хотя страстно отговаривал его от безумной поездки. Интересно почему, не желал покидать свою Марию?

Ни для кого не секрет, что отношения короля и его фаворита испортились, но если раньше король просто ревновал любимчика к женщинам, то теперь Главный его просто раздражает.

Но Сен-Мар хитер, он прекрасно помнит, как кардинал «приставил» его самого к королю – именно в долгом походе, чтобы поссорить Его Величество с фавориткой, оставшейся Париже. Наверняка Главный испугался, что история может повториться, в походе король вполне способен увлечься кем-то другим, ведь он теперь редко пускает в свою спальню Сен-Мара, тому приходится довольствоваться чтением книг, прячась в прихожей.

Эта новость меня изумила – Сен-Мар читает!.. Не Шекспира случайно? Вдруг это мое положительное влияние?

Но дело плохо, все заговорщики в походе, мы в Париже, и возможности сорвать заговор никакой. А времени все меньше.

В апреле мы уже не находили себе места. До июня оставалось меньше двух месяцев, если не вывести на чистую воду Сен-Мара до конца мая, то заговор состоится, и тогда…

Герцогиня читала присланное письмо, то хмурясь, то улыбаясь. Я внимательно наблюдала, зная, что его привезли из Сен-Жерменского дворца. О чем это пишет госпожа де Лансак? Или это пара Брассак расстаралась?

Если честно, мне по-человечески жаль королеву. Столько лет она словно в осаде, при малейшей попытке жить своей жизнью ей то давали понять, что развод не за горами из-за отсутствия наследника (откуда ему взяться, если король обходил спальню супруги стороной?), то когда все же родила одного, а потом второго сына, грозят разлучить с детьми.

Конечно, все, включая Мари, твердят, что Анне Австрийской дети нужны только ради собственного положения, мол, иначе развод и девичья фамилия, то бишь, возвращение в Испанию. Но я думаю, что королева действительно любит своих очаровательных малышей, старший из которых станет Королем-Солнце.

Я не сомневаюсь, что расстарался в спальне все же король, ведь младший Филипп в будущем станет абсолютной его копией. А старший Людовик… но ведь бывают дети, похожие на мать, а не на отца, или вообще на дедушку с бабушкой. У матери нынешнего короля Марии Медичи предки итальянцы, почему бы дофину не взять их черты? В королевских домах Европы все настолько перемешаны между собой, все друг другу довольно близкие родственники, что внезапная похожесть кого-то на кого-то не должна удивлять.

Иногда мне начинало казаться, что королева сама виновата в своих проблемах. Почему бы сразу не хлопнуть дверью и не вернуться в Испанию? Можно было бы там уйти в монастырь или назло этому ипохондрику выйти замуж и нарожать розовощеких детишек от какого-нибудь местного аристократа, опозорив тем самым наихристианнейшего короля?

Но она зачем-то держится за свое место зубами. Было бы за что держаться! У королевы двор скучнейший, и это во Франции, где у амура не лук со стрелами, а пулемет.

Анна Австрийская и дома воспитывалась столь строго, что и нынешняя жизнь ей должна казаться вольностью, но все же за столько лет могла бы перевоспитаться?

Я вспомнила рассказы Мари о жизни королевы до приезда в Париж. Конечно, это все почти секретные сведения, но именно секреты при дворе известны лучше всего.

Испанский король Филипп III и его жена королева Маргарита полностью подчинялись первому министру герцогу Лерма, который держал королевскую чету на положении послушников монастыря. Никакого образования, кроме зачатков языков, пара слов на латыни и бесконечные молитвы, черные платья без малейшего намека на нарядность, питание буквально впроголодь и круглосуточный надзор старых ханжей, для которых шаг быстрее старушечьего уже преступление против правил приличия. Даже детям ни бегать, ни прыгать, ни, упаси господи, кричать не позволялось.

Попав в четырнадцать лет во Францию, юная супруга короля (Людовик уже был королем) оказалась в ином мире, где царило веселье, дозволялось многое и на еще большее закрывали глаза. Мария Медичи, рассчитывавшая, что у спокойного, меланхоличного Людовика, который все время занят какими-то делами, более присущими ремесленникам, чем королю, будет тихая и спокойная жена-испанка, похожая на мышку, просчиталась. Анна Австрийская оказалась красива броской красотой голубоглазой блондинки и весьма восприимчивой к радостям французского двора.

Честь короля спасло все то же строгое религиозное воспитание королевы, Анна Австрийская могла сколько угодно кокетничать и строить глазки поклонникам, но супружескую верность блюла неукоснительно. Даже история с герцогом Бэкингемом привела не больше как к неприятному казусу на аллее парка, но герцогу удалось лишь привести платье королевы в некоторый беспорядок, не больше.

Этот беспорядок категорически рассорил супругов на много лет.

Конечно, сейчас Анна уже не та, за столько лет безделья она основательно раздалась вширь, забыла и то немногое, чему научили в детстве, не узнала ничего нового, а потому поглупела. Рядом с королем, способным совать свой любопытный нос в любое дело, которое можно сделать руками, она и вышивку-то забыла. Недоверие, разность интересов, периодическое попустительство королевы разным заговорам привели к тому, что они совершенно чужие, что, впрочем, никого не удивляет. Во Франции пары, подобные чете Рамбуйе, большая редкость.

Я так задумалась о несчастной (по собственной вине) королеве Анне Австрийской, что пропустила обращенные ко мне слова герцогини. Отреагировала только на повтор:

– Анна! О чем вы так задумались? Вредно слишком много размышлять, пойдемте прогуляемся. Мне тоже не мешает развеяться после письма госпожи де Лансак!

Герцогиня подожгла письмо в пламени свечи, положила на поднос и проследила, чтобы оно сгорело полностью, только переворошив пепел и выбросив его в камин, кивнула мне:

– Прогуляемся по парку.

С ума сойти, вокруг нее только отобранные, проверенные-перепроверенные, а она боится!

Кого или чего? Неужели провокация?

Мы немного ушли вперед, что, впрочем, не было редкостью, когда герцогине хотелось посоветоваться или предаться воспоминаниям, она так и поступала. Интересно, что на сей раз – совет или воспоминания?

Оказалось и то, и другое.

– Анна, ты знаешь подробности заговора Сен-Мара?

– Да.

– Не помнишь, королева уезжала в Руссильон?

– Нет, она не оставила детей одних в Сен-Жермене.

– Она не подчинилась приказу короля?

– Сказалась больной.

– Не догадается… – вздохнула Мари.

– Значит, приказ короля уже есть?

– Да. Ты точно помнишь, что она не поехала?

– Точно.

– А что дальше?

Со стороны казалось, что две дамы щебечут о нарядах, хотя, думаю, зная тогдашний французский (да и не только) двор, нетрудно догадаться, что модными новостями в беседе и не пахнет. За улыбками скрывались оскалы, за заверениями в любви и дружбе готовность подсыпать яд, за клятвами готовность предать. Может, в той нормальной жизни я просто не вращалась в кругах, где вершится история, а у простых смертных и проблемы проще?

Я пересказала, что помнила. Мари вздохнула:

– Надеюсь, что ты не ошиблась и ничего не напутала. Сегодня ночью съездишь в Сен-Жермен. Нужно, чтобы она действительно сказалась больной и никуда не ездила.

– Кто меня пустит к королеве?

– Лансак, я напишу записку. Если я поеду, заметят.

Вот так, меня снова бросали на амбразуру, не считаясь ни с моими собственными желаниями, ни даже с моими соображениями. Мари легко затыкала мне рот тем, что она лучше знает обстановку двора и без нее мне не сделать и шагу.

– Мари, я хотя бы должна знать о твоих задумках, я не кукла-марионетка. И сюда переправлена не для того, чтобы соблазнять любого, на кого ты укажешь пальцем!

– Сейчас никого соблазнять не нужно, просто сообщи королеве, что ей нельзя уезжать, оставив детей на кого бы то ни было.

– А что дальше?

– Подумаем.

У нас очень странные отношения, мы то беседуем, как две подруги, то Мари вдруг вспоминает, что она герцогиня уже больше столетия и требует, чтобы я знала свое место.

Хуже всего – я понимала причины её поведения и то, что ничего не могу поделать против. Мари неравнодушна к герцогу де Меркеру, как и я. Чувствуя его интерес к необычной девушке (я все же отличаюсь от остальных, как ни стараюсь быть похожей), она на меня приманила Людовика де Меркера в Малый Люксембург, рассчитывая к тому же вызвать некую ревность со стороны Сен-Мара. Но расчет на ревность не оправдался, не так Сен-Мар оказался мной вдохновлен, чтобы лезть на рожон, а Мария де Гонзага вовремя учуяла опасность и пресекла нашу аферу почти в зародыше.

Зато эта глупость основательно подпортила наши отношения с Меркером, он отдалился от меня и теперь при редких встречах только насмешничал. Карнавал оставалось вспоминать с грустью.

У меня враг, вернее, врагиня – Мария де Гонзага, оправдываясь моей возможной встречей с ней, герцогиня все чаще бывает где-то без меня. Я понимаю, что она нарочно оставляет меня дома, надеясь встретиться (и явно встречается) где-то с герцогом де Меркером. От понимания этого очень тошно, а еще тошней от собственной беспомощности.

Мари, вернее, теперь для меня герцогиня, постоянно напоминает, что я не могу перейти, не выполнив порученное дело, следовательно, должна её слушать и стараться на любом поприще, куда укажет её пальчик. У меня крепнет уверенность, что как раз ей это не нужно, ей безразлично, выполню ли я то, зачем пришла. Но что делать, просто не знаю.

Король, кардинал и заговорщики в армии, королева сумела не уехать вместе с Его Величеством, но вовсе не из-за пролитых по поводу разлуки с детьми слез. Король понимал, что огромный обоз его самого, дополненный обозом кардинала, а потом еще и королевы приведут к вытоптанной территории и простому бунту.

Королеву оставили в Сен-Жермене до весны.

Но весна вот она, пора ехать. Приезда королевы с самого начала требовал и кардинал. Я попыталась понять почему. Герцогиня не объясняла, видно, не знала и сама. Пришлось заняться рассуждениями. Все сложилось, как пазл, довольно легко. Кардинал силен там, в армии, потому что основные командиры его ставленники, и пока он жив, никуда не денутся.

Потому он и требовал дофина с братом оставить в Париже, а королеву (без детей) и Гастона Орлеанского только с личной охраной привезти в Руссильон. Ришелье сумел внушить королю свои опасения по поводу Гастона, Людовик вызвал брата в армию, чтобы был под присмотром. А королева до сих пор в Сен-Жермене.

Я согласилась ехать в Сен-Жермен с запиской от герцогини, причем ехать в мужском костюме и с пропусками от кардинала и короля, которые следовало предъявлять в зависимости от того, кто встретится.

Анри де Виньеро – гласил пропуск.

Ладно, Анри так Анри.

Сен-Жерменский замок почти весь погружен во мрак, хотя еще не ночь. Просто королеву покинули все, кто только смог сделать это под любым предлогом. Словно зачумленную…

Я прекрасно понимала, что стоит измениться обстановке, и здесь будет не проехать даже верхом, и в коридорах не протолкнуться сквозь толпу тех же придворных. Такова придворная жизнь – она вся вокруг того, кто у власти.

Ладно бы придворная, в Париж съехались все, кто не в армии, а еще те, кто не желает быть замешанным в стычке заговорщиков и кардинала. На улице весна, зацвели первые каштаны, высаженные кардиналом в саду, сколько их потом будет в Париже!.. Скоро наступит жара, но никто, похоже, не помышляет об отъезде в загородные дома, у всех ушки на макушке и только привычка улыбаться, не разжимая губ, не превращает нынешние улыбки в волчий оскал.

Королеву мне по-человечески жалко. Она боится за своих детей по-настоящему. Тогда зачем привечает заговорщиков? Зачем ей Сен-Мар?

Слушая, как докладывают о приезде Анри де Виньеро к Её Величеству, я вдруг поняла, что именно надо сделать: нужно, чтобы королева объединила усилия с кардиналом, он при смерти и ей уже не страшен, зато спасет от остальных! И я скажу ей о этом наедине, у нее, как и у меня, нет другого выхода.

Королева – испанка, даже при том, что ничего испанского в её внешности нет, даже после четверти века жизни во Франции – на самом видном месте распятие. Анна Австрийская добрая католичка (а как же герцог Бэкингем?), хорошая мать, для нее главное – двое мальчишек, старший из которых Луи спать ложиться не намерен, он с гиканьем носится по кабинету королевы, задевая все, что попадается по пути.

Её Величество терпеливо улыбается – это главное счастье в жизни.

Малыша Филиппа уже унесли, он в отца и куда тише дофина, да и просто маленький пока. Но будущий Людовик XIV подвижным был, говорят, с рождения.

– Ах, Луи, прекратите!

Я отвесила полагающийся моему «статусу» поклон, подметя шляпой пол, и стояла, соображая, как быть. Приватной беседа в присутствии дофина и его воспитательницы быть никак не может.

Дофин, скакавший на одной ножке, замер передо мной, пару мгновений постоял и вдруг заявил:

– Вы женщина, сударь!

Королева посмотрела с интересом.

– Луи, вам пора спать.

Но Людовик продолжил:

– Что вы на меня так смотрите?

А я не могла оторвать глаз от этого маленького чудовища, симпатичного и уже избалованного донельзя, передо мной был маленький Король-Солнце, тот, что через много лет скажет: «Государство – это я!».

– Вы будете великим королем, Ваше Высочество, и поднимите Францию на недосягаемую высоту. И будете править долго – семь десятилетий.

Глаза мальчика, больше похожего в своем одеянии на девочку, блестели восторгом, а королева весело рассмеялась:

– Благодарю за прекрасное предсказание, но так долго…

Дофин повел себя иначе, он изобразил королевский кивок:

– Я буду Королем-Солнце. Благодарю вас, мадам.

И умчался. Следом за Людовиком, с изумлением оглядываясь на меня, поспешили приглядывающие за дофином дамы. Я подумала, что маленькому Людовику очень скучно во дворце в окружении шелестящих юбками клуш. Ему бы с отцом рядом…

Попыталась сообразить, сколько лет мальчику. Получалось, не больше четырех. Маловат для войны и охоты.

– Проходите, сударь. Или дофин прав и вы сударыня? – глаза королевы светились веселым любопытством.

Анна Австрийская хоть и была испанкой, но таковой не выглядела. Она голубоглазая блондинка, пока еще красивая, но, как все булки при дворе, уже начала оплывать. Мелькнула мысль, что её бы даже не на диету, а просто на фитнес…

В Сен-Жермене нынче придворных мало, потому порядка и чистоты достаточно, в отличие от многих других дворцов воздух свежий. Это идет на пользу королеве, у нее приличный цвет лица и глаза блестят. Но приличный по нашим меркам, то есть со здоровым румянцем, для местной моды это вопиющее нарушение. Странно, чтобы быть похожими на королеву и мадам де Шеврез, дамы осветляют волосы самым зверским образом, а вот румянца на щеках повторять не хотят. Наверное, потому, что сама королева его замазывает, стараясь выглядеть бледной и подавленной. Но здоровье все равно пробивается сквозь слой цинковых белил.

Но размышлять о нелепости поведения двора во главе с Анной Австрийской возможности не было.

Я подмела пол перед ней и с легким смешком подтвердила:

– Ваше Величество, дофин прав, я женщина. И мне нужно передать вам письмо от герцогини д’Эгийон. – Тихонько уточнила: – Наедине.

– Оставьте нас, – оглянулась королева.

Дамы, сгорая от любопытства, не спешили выполнять приказ. В голосе мягкой голубоглазой красавицы зазвенел такой металл, что я едва не бросилась из комнаты вместе с остальными:

– Я сказала оставить нас! Всем!

Вот так! Неужели Анна Австрийская просто великолепная актриса, играющая несчастную супругу? Тогда ей точно нужен Мазарини.

Я вытащила письмо и, протягивая королеве, вдруг заметила:

– Ваше Величество, я могу кое-что предвидеть в будущем. Людовик XIV действительно будет править 72 года и станет самым блестящим королем Франции, символизируя её. Кардинал Ришелье не доживет до конца года, Его Величество, увы, не переживет следующий.

Она вскинула на меня испуганные глаза, пришлось успокоить:

– Нет-нет, Ваше Величество, никаких отравлений или убийств. Просто здоровье обоих оставляет желать лучшего. Вы можете стать регентшей, и тогда все будет так, как я сказала.

Черт, это уже смахивало на шантаж!

Но, сказав «альфа», нужно произносить «бета»… чего уж теперь… Она не спускала с меня глаз.

– В армии растет заговор Мсье, Сен-Мара и Буйона, впрочем, там много участников. Заговор против кардинала, не сомневаюсь, что и вам, и королю о нем известно. Никто не разоблачает этот заговор, но он будет разоблачен.

– Откуда вы все знаете? Кто вы?

Неплохой вопрос, но отвечать на него я не собиралась, хотя это грозило крупными неприятностями и мне, и Франции тоже. Если эта голубоглазая актриса трусиха в большей степени, чем я предполагаю, то отсюда я выйду в Бастилию.

– Ваше Величество, и у меня, и у вас слишком мало времени, чтобы уделять его моей особе. Прошу вас, выслушайте.

Я повторила ей почти все, что сказала мне Мари, объясняя расклад сил с Сен-Маром и Марией де Гонзага.

– Я вспомнила вас, вы та, что пыталась соблазнить Сен-Мара вопреки его любви к Марии де Гонзага.

А вот это провал! Королева благоволит к Марии, и если сейчас ей придет в голову заступиться за свою фрейлину, то мне будет худо…

– Да, Ваше Величество. Мария де Гонзага красавица и умница, ей не пристало быть супругой Сен-Мара, вы не находите?

– И ради этого вы соблазняли его?

– О, только не это! Но я знаю будущее не одного дофина, Мария де Гонзага будет королевой Польши, причем блестящей королевой, стоит ли ей размениваться на того, кто в силе только пока в милости у короля?

Королева откровенно задумалась. Я поспешила этим воспользоваться.

– Ваше Величество, если заговорщикам удастся убить кардинала, что это будет значить для вас и дофина? Вас и без того желают отдалить от детей, едва ли король оставит вас регентшей в своем завещании. Вы хотите, чтобы регентом был Мсье? Или Сен-Мар?

– О, нет!

– Вы сможете стать регентшей, а значит, спасти своих детей, только в случае, если рядом с Его Величеством окажется человек, подобный кардиналу Ришелье.

По тому, как вскинула глаза королева, словно я подслушала её мысли, стало ясно, что мои слова попали в точку.

Конечно, спасать детей Франции не от кого, у Гастона Орлеанского только дочь Анна, сыновей нет, а потому маленькому Людовику ничего не угрожает. Но Гастон-регент угрожает самой Анне, она снова окажется не у власти и задвинутой в угол. Вот моя точка приложения сил!

– О ком вы говорите?

О… есть еще одна точка, едва ли ни более чувствительная. Кардинал Ришелье был как всегда прав, приставляя к королеве Мазарини. Тут не просто симпатия королевы к духовнику (а он её духовник или нет? впрочем, неважно), тут определенно любофф…

– О кардинале Мазарини, Ваше Величество.

– Говорите просто «мадам».

Знак высшего расположения к моим словам. Так, к черту политику, мы перешли в область чувств. Королева тоже женщина.

– Благодарю вас. Мадам, – почему бы мне не воспользоваться такой роскошью, как обращение к королеве по-дружески, если разрешили, – чтобы у кардинала Ришелье была возможность предложить вместо себя кардинала Мазарини, он должен доказать Его Величеству, что остальные просто желают воспользоваться положением, а не служить Франции.

Будто Мазарини не желает, но сейчас об этом ни слова.

– Что для этого нужно сделать? – похоже, королева прониклась серьезностью момента в плане возможности отлучения от нее Мазарини. Она сообразила то, о чем забыла я – не будет Ришелье – не будет Мазарини. Как мы это упустили, это же мощнейший рычаг воздействия на королеву!

– Разоблачить заговор.

– Но я…

– Все очень просто, мадам. Во-первых, не покидайте детей. Оставайтесь в Сен-Жермене.

– Но как?! Мне предписано ехать в Фонтенбло и дальше в Руссийон.

– Сделайте вид, что больны. Простыли во время прогулки, что не можете двинуться с места.

Хотя бы ненадолго.

– Что это исправит?

– Даст время. А мне нужен текст договора с испанцами.

В глазах королевы метнулся ужас:

– Что?!

– Ваше Величество, кардиналу известно, что он существует, но чтобы предоставить королю доказательства вины Гастона Орлеанского и прочих, нужен сам текст. Повторяю: кардинал Ришелье покинет наш мир в ноябре, до этого времени он должен успеть сделать все, чтобы рядом с вами был кардинал Мазарини, а не кто-то другой.

– У меня нет такого текста.

– Вы осторожны, мадам. Помогите мне его раздобыть.

Она грустно покачала головой:

– Не могу. Я не настолько замешана в заговоре, мне не доверяют…

Я вспомнила о письме:

– Мадам, напишите письмо кардиналу, в котором изложите все, что знаете.

– Зачем, чтобы он использовал все против меня?

– Кардинал сейчас единственная ваша защита. И, поверьте, ему вовсе не хочется, чтобы после его гибели или смерти, не важно, у власти остался Сен-Мар или Мсье. Он желал бы оставить Мазарини, чтобы продолжить то, чему служил столько лет. Полагаю, Мазарини более приемлем и для вас.

Королева упрямилась:

– Но что даст кардиналу мое письмо?

– Не беспокойтесь, король знает о заговоре, и если даже он состоится, ваше участие не будет против воли Его Величества, сведения о вашем участии пойдут вам на пользу. А если не состоится, то письмо станет оправданием перед кардиналом. Вы добрая мать, желающая только одного – спокойствия детям, вы не желали участвовать ни в каких заговорах. Такая репутация сейчас лучше… А кардинал поможет вам, попросив короля не разлучать с детьми.

– Да, вы правы…

Так, женщина явно уступала место политику. Она умна, жаль, что столько лет приходилось прятаться под маской глупышки. Я вспомнила будущее королевы, когда за нее станет править Мазарини, и усмехнулась.

– Вы приехали за таким письмом?

Вот черт, об этом я и не подумала!

– Я думаю, вам лучше отправить его со своими людьми. Так будет надежней. Только не уезжайте из Сен-Жермена и не тяните время, его очень мало.

– Сколько? Я прикинула… – Месяц.

– Я послушаю ваш совет, хотя он странный. Вы действительно можете предвидеть будущее?

Скажите…

Меня сейчас очень мало интересовало будущее королевы и куда больше, где достать текст договора. Мы думали, что у королевы есть… Многие историки убеждены, что именно Анна Австрийская передала текст кардиналу. Неужели врет?

– Рядом с вами много лет будет надежный помощник – кардинал Мазарини, Ваше Величество. У вас действительно нет возможности достать текст договора, хотя бы копию?

Неужели после такого пророчества она не пойдет навстречу?

– Поверьте, нет. Меня держат просто как ширму.

– Хорошо. Прислушайтесь к моим советам, мадам. Извините, мне пора…

– Да, благодарю вас. Возьмите, – в мою руку перекочевал красивый перстень с большим камнем.

От королевских подарков не отказываются, я приняла.

– Вас проводят до Парижа, опасно ездить по ночам…

Меня проводили, по дороге я размышляла о том, как быть. Королева меня послушает и останется в Сен-Жермене, но текста договора это не прибавит. Может, я вовсе ни при чем и текст действительно добыли шпионы кардинала?

Нет, договор подписан еще в январе, если бы была возможность его добыть, это уже сделали…

Я пыталась понять, почему текста нет у королевы, и не солгала ли она. Как могли те же испанцы не предоставить Анне Австрийской такой текст? Что-то здесь не так…

Но испанцам невыгодно убийство Людовика, им нужно, чтобы он умер спокойно и в свое время, ни для кого не секрет, что это случится довольно скоро, король больше болеет, чем бывает здоров. А еще им нужно, чтобы регентшей при маленьком короле стала испанка Анна Австрийская.

Значит, испанцам не выгодно разоблачение участия королевы в заговоре. А вот разоблачение Мсье им выгодно. Вот и весь секрет! Анна знает о заговоре, но доказать её участие невозможно, если только не признается сама.

От этой мысли у меня появилось желание немедленно вернуться к королеве и получить от нее письмо самой, чтобы Её Величество не передумала.

Но мы уже приблизились к Лувру, поздно.

Как же я раньше не подумала!

От этих мыслей меня отвлек возглас:

– Мадемуазель! Вот так встреча!

Только этого не хватало – герцог де Меркер собственной персоной.

– Вы арестованы или это почетный эскорт? – кивнул он на четверых моих сопровождающих.

Я обернулась к капитану гвардейцев:

– Благодарю вас, дальше я сама.

Герцог с интересом наблюдал, как мой эскорт послушно удаляется.

– Как вы меня узнали?

– О, мадемуазель, вы забыли, что я вижу вас в мужском костюме дважды в неделю. Так откуда вы среди ночи и в таком сопровождении?

– Из Сен-Жермена.

– От королевы? Но почему в таком виде?

– Путешествовать по ночам проще в мужском костюме. Могу ли я откланяться, сударь?

– Нет, не можете. Ездить по Парижу ночью опасно в любом костюме. Я провожу вас. Вы в Люксембург? Впрочем, можете не отвечать, я все равно провожу и вопросов не задам.

Я не болтлив.

Хотелось сказать: уж конечно.

– Почему вы не в Руссильоне, как другие?

– Я вам надоел? Дела ненадолго привели в Париж. Вы продолжаете заниматься шпагой?

– Конечно. Хотите в этом убедиться?

– Я нанесу визит завтра, ведь завтра пятница, вы не против?

Он еще спрашивает!

– Вам всегда рады в Малом Люксембурге.

– А вы?

– И я, конечно.

Болтая ни о чем, мы без приключений доехали до Люксембургского сада.

Прощаясь, герцог подъехал совсем близко, наши ноги невольно прижались друг к другу, когда он потянулся к моей руке, чтобы поцеловать.

– Мадемуазель…

– Герцог…

А сердце билось набатом, слышным, кажется, всему Парижу.

Герцогиня подозрительно вгляделась в мое лицо:

– Что случилось? Ты сияешь.

Я вздохнула, сбрасывая мысли о Меркере, нельзя, чтобы эта фурия догадалась.

– Мечтаю, как вернусь домой.

– Как ты съездила?

– И хорошо, и плохо.

Я быстрым шагом отправилась в свою комнату. Не обсуждать же тайны прямо в вестибюле.

Вслед раздалось раздраженное:

– Зайдите ко мне в кабинет, Анна!

– Да, мадам, только переоденусь.

Я не спешила, вовсе не хотелось отчитываться перед Мари, потому умылась с помощью Бьянки, потом спокойно оделась и только тогда отправилась в кабинет герцогини, прекрасно понимая, что та кипит от злости.

Так и есть, навстречу мне уже спешила Катрин – горничная герцогини:

– Мадемуазель, герцогиня в ярости. Она вас ждет.

Я рассмеялась:

– Ничего, подождет. – Видя священный ужас Катрин, улыбнулась. – Не могла же я предстать перед герцогиней в грязном дорожном платье?

Мари и впрямь была в ярости, но при Катрин ничего не сказала, только проследила глазами за исчезнувшей в двери горничной и жестом показала мне на кресло (при этом оставшись стоять!). Я села, если она думает, что таким образом будет довлеть надо мной, то ошиблась. Сейчас козыри у меня в руках.

– Как вы съездили?

– Я передала ваше послание.

– И все? – интуиция подсказывала герцогине, что все не так просто. Хотелось тряхнуть её изо всех сил и заорать, чтобы не мешала мне, но я приторно улыбнулась:

– Мадам, я сделала все, что вы поручили. Отдала письмо и на словах объяснила, почему Её Величеству не следует уезжать, оставляя детей.

– Вы слишком долго пробыли там…

– Разве? Но мне пришлось ждать, пока дофин не отправится спать, к тому же нелепо нестись галопом, чтобы не привлечь к себе внимание.

– Больше никого не встретили?

– Сен-Жерменский дворец пуст, придворные избегают бывать у Её Величества. Не беспокойтесь, там меня никто не видел.

А что, если завтра герцог де Меркер скажет, что мы встретились в Париже? Тогда объясню, что, отвечая, я имела в виду именно Сер-Жермен.

Господи, ну почему я должна юлить еще и здесь?!

Я снова ненавидела Армана, подбросившего меня этой фурии. Правильно, что она осталась, так ей и надо!

Герцог приехал на следующий день, как обещал. Я не успела выскочить в вестибюль, чтобы шепнуть просьбу не выдавать меня, Мари встретила его первой. Но он не проговорился.

Целуя ручку, Луи де Меркер напомнил:

– Сегодня пятница, я не мог пропустить. Мадемуазель намерена продолжить занятия?

Не похоже, чтобы такое уточнение понравилось Мари, она скривилась:

– Не достаточно ли синяков для мадемуазель Анны?

Глаза герцога стали тревожными:

– У вас синяки?

– А у вас их не было, когда учились?

– Мужчину шрамы украшают. Будем осторожней…

Снова звенели шпаги, снова я оказывалась вплотную к герцогу и вдыхала запах его волос и лавандовой воды, которую он использовал в качестве притираний…

Снова его слуга подавал белоснежную рубашку хозяину, а мы с Мари рисковали заработать косоглазие, подглядывая за переодевавшимся герцогом. Мари шипела на меня:

– Идите тоже переоденьтесь, от вас воняет потом.

Лгунья, от меня ничем не воняло, я очистила воском подмышки (к величайшему ужасу Бьянки) и протиралась розовой водой несколько раз в день. Впрочем, в последнее время тоже лавандовой.

Снова герцог хвалил мои умения и обещал продолжить учебу в следующую пятницу. Текла пустая светская беседа, ничуть не лучше болтовни в салоне маркизы де Рамбуйе.

Мари делала все, чтобы я как можно меньше находилась рядом с Меркером, сама развлекая его беседой. Она отправляла меня в библиотеку найти книгу, на кухню распорядиться обедом… в общем, всячески показывала мне (и ему тоже) мое место.

Вот тварь! Уйду и не вспомню!

Но для этого нужно было уйти, а значит, сорвать заговор. Но заговор там в Руссильоне, а мы здесь в Париже. Даже если королева уже отправила письмо кардиналу, нужен текст договора.

Герцог приходил учить меня еще раз, но я была слишком рассеянной, чтобы нормально биться. Отговорилась головной болью и даже не стала присутствовать при дальнейшей беседе.

Я умирала от любви к этим насмешливым голубым глазам, но прекрасно понимала, что для него я никто, просто приживалка богатой родственницы, даже если бы у нас с Меркером сложился роман, это ненадолго, Вандомы любвеобильны. А потом что?

Потом он женится на вот такой герцогине, она нарожает ему детишек, да и любить герцог будет другую, не держать же в любовницах вечно одну и ту же?

Даже застряв здесь на год, я могу надеяться только на одно – окончательно разбитое сердце и тоску.

Много передумав о герцоге во время бессонных ночей, я пришла к выводу, что я сама для него лишь занятная барышня, следовательно, держаться от насмешливых голубых глаз следует подальше. А еще лучше сорвать заговор и отправиться обратно.

Ага, дома повешу на стене портрет герцога де Меркера и буду вспоминать, как он учил меня владеть шпагой.

Каждому свое. Стерве Мари, оставшейся в прошлом и сумевшей занять тепленькое местечко, Малый Люксембург и титул герцогини, а мне положение приживалки или возвращение домой. Я выбрала второе.

А любовь… безответно любить можно и дома.

Королева отправила кардиналу письмо, но без договора оно могло лишь оправдать перед Ришелье Её Величество, но не более. Сен-Мар хоть и не был больше так люб королю, положения своего не утратил, у нас все висело на волоске. Удивительно, что все всё знали, но каждый чего-то выжидал.

В воздухе витало: заговор! А перед нами с Мари огромными буквами было написано: договор!

Мы не знали, как его достать. Кардинал сообщил племяннице, что текста нет, а без этого король сумеет увильнуть. В лучшем случае пожурит своего Главного.

Король болен, кардинал болен, положение хуже не придумаешь. Что же делать?!

Необходимость срочно искать выход на время даже примирила нас с Мари, она перестала шипеть и временами говорила мне ты. Шпионы кардинала сообщили ему, что один из текстов отправлен в Париж, значит, он у королевы все же есть и она мне солгала. Или…

Мысли заняты только договором, а если долго мучиться, обязательно что-то придумаешь.

Я горячо зашептала, торопясь донести до Мари свою догадку:

– Этот текст существует? То есть о нем знали в ХХ веке, так?

– Да, его передала кардиналу королева, решив, что это единственное спасение от развода и монастыря.

– Королева? Черта с два! Мы ей зря не верим. Она что, больная хранить у себя такой текст? Испанцы действительно ей ничего не давали. Мари, а что, если текст не у королевы, а у Марии де Гонзага?! Нужно было мне к ней идти горничной, а не Сен-Мара обхаживать!

– Глупости. Она бы тебя разоблачила на следующий день и отправила даже не в Бастилию, а на костер.

– Меня нельзя убить.

– Зато можно посадить в тюрьму на всю жизнь. Какая теперь разница? Даже если у Марии есть, нам его не получить, это не Сен-Мар и не Анна Австрийская.

Меня осенило внезапно (а бывают плановые озарения?):

– Я знаю! Я сейчас!

– Что, куда ты, Анна? – ахнула герцогиня.

– Текст возьмем у Армана, того Армана, – я кивнула в сторону своей комнаты, где была нужная дверь.

– Вы с ума сошли? – от волнения герцогиня снова перешла на «вы».

– Ты знаешь другой выход? У меня есть еще два перехода.

– Анна, если ты не вернешься… мы здесь погибнем…

– Я вернусь. Я быстро… Всем скажете, что отправили меня в Пуату.

Чего она боится, если ей все равно не перейти?

Туда и обратно или только туда?

К двери приблизилась с бешено бьющимся сердцем, прислушалась, но за ней было тихо.

Итак, стоит мне перешагнуть черту, разделяющую два мира, и время потечет иначе. Если сутки там это год здесь, значит, отсутствуя всего час, я «пропаду» на две недели… Надо торопиться, две недели сейчас много… Кардинал при смерти, король болен.

Перекрестилась (чего в нормальной жизни никогда не делала) и повернула ручку двери. «Если вы откроете дверь не вовремя, то обнаружите за ней кирпичную стену…», так, кажется, сказал Арман? Что же там?

От волнения дыхание сбилось так, словно приближалась к финишу в беге на длинную дистанцию.

Дверь поддалась, и по ту сторону стоял не менее взволнованный де Ла Порт.

Я храбро нырнула вперед, чуть не сбив его с ног, и заорала:

– Душ, кофе и текст секретного договора с испанцами! У меня полчаса!

Сзади раздался хохот и голос Армана:

– Душ по коридору налево, кофе сейчас сварю.

Я наслаждалась душем минут пятнадцать, дольше некогда, вытираясь, обратила внимание на дезодоранты, немного посомневавшись, воспользовалась одним из них, а потом решительно забрала оба. И пусть этот Арман попробует сказать что-то против! Он не жил в том кошмаре, ему не понять.

Когда выбралась в комнату, кофе и текст договора ждали меня на столе. А еще была пицца и картошка фри с томатным соусом.

Все равно я ненавидела Армана за насмешливую улыбку, которая блуждала на его губах.

– Невмоготу? – ехидно поинтересовался мучитель.

Я решительно отодвинула картошку, отхлебнула кофе и схватила текст договора. Да, это то, что нужно!

– Но он на простой бумаге из принтера!

– Скажите спасибо, что не флешка, – огрызнулся Арман. – Где я вам за десять минут возьму антикварный текст?

– Но…

– Перепишете, – ехидства в его голосе было столько, что я чуть не запустила в этого мерзавца чашкой с остатками кофе.

Допила, демонстративно взяла со стола плитку швейцарского шоколада и сунула в карман.

– Это для Мари!

Он кивнул со смехом:

– Берите и вторую, только обе разверните. А вот дезодорант просто не пройдет, в те времена не было пластика. Вытащите из него начинку, тогда получится.

Ему весело, ему очень весело!

Назло этому типу (ну, погоди, вернусь, я тебе покажу!) я моментально выковыряла содержимое дезодорантов, благо они сухие, и завернула в бумагу.

– А вы имеете успех при дворе, – это было последнее замечание, отпущенное мне Арманом перед возвращением в тот век.

Хотелось огрызнуться, что не все такие, как он, но не успела, вспомнив, что каждая минута препирательств с Арманом выливается в дни отсутствия там.

Мари моему возвращению была несказанно рада:

– О, господи, как хорошо, что ты вернулась! Ну, что?

– Текст есть, нужно только переписать.

А еще я принесла кое-какие подарки.

– Что?

Я великодушно отдала ей оба стащенных из ванной Армана дезодоранта и обе плитки шоколада. Все же мне удалось принять душ и выпить кофе, а ей бедняжке и того не перепало.

Текст переписала сначала Мари, поскольку для меня писать на старофранцузском еще проблема, а потом я. Бумаги, принесенные из будущего, мы сожгли, хотя я видела, как хочется Мари оставить их на память.

Теперь нужно придумать, каким образом доставить этот текст кардиналу в Нарбонн, причем срочно.

Даже о герцоге де Меркере было забыто.

Время до перехода у меня было, и немало. Не было времени жизни кардинала. И он, и король плохи, оба лежали, оба едва дышали, кто умрет раньше – неясно. Раздобыть текст, чтобы теперь опоздать? Ну уж нет!

Вообще-то, любой нормальный человек попросту остался бы там. Вот зачем я перешла обратно? Мари сказала, что если я не вернусь, они все погибнут? Кто «все»? Ей-то гибель не грозит.

От Парижа до Нарбонна, где лежит еле живой кардинал, не меньше ста тридцати лье, пока дотащится карета, успеет умереть не только Ришелье, но и король.

Отправлять кого-то верхом опасно, текст нужно довезти наверняка, иначе не имело смысла вообще связываться. Мы сделали копию, а теперь ломали голову над тем, как быть дальше. Каждый час на счету, а мы думаем. Уже готовы лошади, готов и верный Бийо с двумя помощниками, утром уезжать, хотя они пока не знают, куда именно и зачем, а Мари все не решается сделать последний шаг. Чего она боится, что письмо попадет в чужие руки? Что Бийо выдаст свою хозяйку или увезет послание не туда?

Ночью я вдруг решилась и еще до рассвета пришла к герцогине.

В её спальне за гобелен быстро скользнула мужская фигура. Бийо? Неужели поэтому она тянет время? Вот глупость! Я сделала вид, что не заметила.

– Герцогиня, я поеду сама.

– Что?! Это вам приснилось?

– Нет, я уверенно держусь в мужском седле, могу носить мужской костюм. А Бийо с остальными будут меня сопровождать. Впрочем, господин Бийо может остаться в Париже.

– Анна, это нелепо!

– Зато надежно, и вы знаете почему.

Она поняла намек – Бийо и его товарищей убить можно, меня нет, я довезу письмо, если только не буду тяжело ранена.

– Я не прошу вас дать согласие, просто ставлю в известность, что возьму лошадей и немного денег.

Она только вздохнула.

Я решила, что мы выедем на рассвете и до ночи доберемся до Орлеана.

– Поедем через Этамп! Мне нужно вернуться быстро, чтобы не заметили отсутствия.

Бьянка буквально взвыла:

– Я с вами, госпожа!

– Ты умеешь ездить верхом?

– Да…

– В мужском седле и очень быстро? – Нет…

– Тогда не болтай, а помоги поскорей одеться и хорошенько заколоть волосы, мне придется несколько дней не снимать шляпу.

Сопровождающим скомандовала:

– До Орлеана без остановки, останавливаться только ради того, чтобы лошадей напоить или сменить.

Бийо сокрушенно мотал головой:

– Я все понимаю, но это опасно.

– Бросьте, Бийо! От Парижа до Орлеана меньше двадцати лье, там и заночуем.

– Но быстро темнеет. В Орлеан мы приедем совсем ночью.

– Там нет постоялого двора?

– Есть, но все же…

Но я настояла и в Этампе мы останавливаться на ночь не стали. Это спасло жизнь мне (как можно спасти жизнь бессмертной?), зато погубило моих спутников.

Лесные дороги Франции XVII века не самое безопасное место на планете, точнее, одно из самых опасных. Это не шоссе, даже не сельская дорога нашего времени, освещения никакого, селения друг от дружки далеко, при наступлении темноты хоть глаз выколи, одна надежда – на луну.

Мы спешили, чтобы добраться хоть до пригородов Орлеана, где можно будет взять факелы и ехать дальше. Четверо торопливых путников – прекрасная приманка для бандитов любого сорта, не понимать этого было невозможно, и мы молились только о том, чтобы пронесло. Для этого надо до темноты проскочить самый опасный участок.

До Орлеана не доехали, уже темнело, когда стало ясно, что нас догоняют. Грабители? Вот бред – быть ограбленной или даже изнасилованной в ХVII веке.

Это погоня, а не просто припозднившиеся, как и мы, путники.

Пришлось доставать шпаги… Вот уж не думала, что учеба герцога де Меркера пригодится на практике. Их пятеро, а нас трое, дело плохо.

Нет, я, конечно, многого ожидала от своей «командировки» в XVII век, но только не возможности быть проткнутой шпагой, да еще и в лесной глуши. Говорили ведь, чтобы не ездила ночью! Но мне нельзя задерживаться, в Париже не должны заметить мое отсутствие…

Бийо мог бы меня выругать, но не стал – бесполезно.

– Что вам угодно, судари?

– Ваши жизни.

– Но они дорого стоят.

– Ничего, – расхохотался толстый, как бочка, человек в темном плаще. – Нам за них дорого и заплатили.

Все пятеро в масках, значит, и правда, жизни, а не деньги. Опля! Кто же это постарался? Недаром всю дорогу было ощущение погони, и я так торопила Бийо. Обидно, две трети пути проехали, совсем скоро Орлеан.

Но подсчитывать то, что не получилось, бесполезно, зазвенели шпаги. Мои спутники старались прикрыть меня, а потому приняли удар на себя.

– Бегите, спасайтесь, мадемуазель! – Бийо забыл, что никому нельзя знать, кто я. Но его все равно никто не услышал.

– Вот еще! Я не мальчишка, чтобы спасаться бегством, и моя шпага в умелых руках, поверьте, сударь!

Боюсь, что я вдвойне стала причиной гибели Бийо, изумленный тем, как я бросилась в бой, он зазевался и получил смертельную рану. Правда, и ранивший его разбойник тоже упал замертво. Но теперь были четверо против нас двоих.

Шарль не замечал наших переговоров и даже гибели друга, он отбивался от двоих. Шарль ранил одного, но тот все же держался на ногах. И против меня двое, один толстяк чего стоил…

Краем глаза успела заметить в сумерках, что Шарль проткнул своего противника, но и сам упал рядом.

А вот это конец…

Одной против троих мне не справиться, даже если я покажу чудеса владения шпагой и акробатические умения.

Нет, они не смогут меня убить, но серьезно ранят и заметно изуродуют, главное, это не позволит мне вернуться к двери вовремя, и я останусь здесь, как Мари. Мелькнула мысль, что это тоже неплохо, зато у меня будет возможность встретиться с Людовиком де Меркером еще хоть раз.

Удар! Еще удар! Как бы то ни было, я не сдамся.

– Да этот мальчишка дерется, как опытный гвардеец! – с изумлением чертыхнулся толстый. – Даже убивать жалко.

Сколько прошло времени, не знаю, наверное, немало.

Я начала уставать и понимала, что долго не продержусь, когда вдруг услышала топот копыт и голос, который отличила бы от всех остальных даже во сне:

– Эй, трое против одного нечестно!

Людовик де Меркер? Что он здесь делает? Но размышлять некогда, герцог с двумя спутниками, теперь их трое на трое. Я не в счет, потому что ранена и тихонько сползла на землю, чтобы просто не рухнуть под копыта топчущихся на дороге лошадей.

Немного посидела, медленно начиная соображать. Можно тихо уползти, подозвать своего коня свистом, он хорошо откликается, и умчаться дальше одной, оставив спасителей разбираться с нападавшими.

Но меня вдруг буквально подбросило: там бьется Луи, причем, в отличие от меня, он вовсе не бессмертен и ему угрожают своими шпагами эти мерзавцы.

Мгновенно была забыта усталость и даже рана, я снова на ногах и со шпагой. Все уже спешились, слышен звон шпаг и резкие выкрики. Увидев меня снова в боевой готовности, толстяк даже присвистнул, несмотря на серьезность положения:

– Не угомонился?

Плохо, что быстро темнело, но это оказалось на руку мне, не заметить толстяка даже в сумерках трудно, а вот мне увернуться, используя придорожные кусты и деревья, если до этого дойдет, с моими объемами легче. Герцог де Меркер попытался отшвырнуть меня:

– Не лезьте под шпагу!

– Вот еще, он мой!

Господи, я никогда не была так зла! Этот толстый наглец не только посмел напасть на меня саму, не только угрожал жизни Людовику де Меркеру, но и мешал мне продемонстрировать перед учителем свое умение. Смерть толстяку!

Неожиданная помощь толстому пришла в лице одного из его товарищей, он сумел тяжело ранить человека герцога и теперь решил, что два против одного для его главаря многовато. Но нападать на меня оказалось не с руки, и он предпочел Луи.

Мы остались с бочкой в маске один на один.

– Ага!

Мой злорадный вопль поднял на крыло всех птиц в округе, уже устроившихся на ночь, и здорово озадачил противника. Казалось, я получила вожделенную возможность порвать толстяка, как тряпичную куклу, голыми руками, и ни за что её не упущу. Наскок был бешеным, в первую секунду толстяк просто обомлел, а потом… бросился прочь со всех ног.

Лес огласил хохот герцога де Меркера, наверное, это действительно смотрелось уморительно.

Больше всего я боялась, что не догоню толстяка, но ему двигаться трудней, чем мне. И все же улепетывал мой враг быстро. Я мчалась по дороге следом и орала:

– Остановись, мерзавец! Обернись!

Не обернулся, но убежать далеко не успел, моя шпага догнала толстую спину.

Теперь лес огласил его дичайший вопль, потому что это оказалась не совсем спина, попросту не дотянувшись ни до чего другого, я всадила шпагу ему в… то, что несколько ниже, фактически нанизав бедолагу на свое оружие, как на шампур.

Жуткие крики отвлекли одного из напарников толстяка, и помощник герцога смертельно ранил его, а оставшегося они легко добили вдвоем с Меркером.

Я стояла над упавшим толстяком и не знала, что делать. Моя шпага все еще торчала из его… в общем, пониже спины. Выдернуть?

Людовик подбежал сразу, как только расправился с последним нападавшим:

– Что?

Я беспомощно развела руками. Сумерки почти перешли в ночь, но взамен солнца вышла полная круглая луна, и было светло, во всяком случае, настолько, чтобы понять, в чем дело.

Бедные птицы, едва они перестали кружить, как пришлось взлетать снова. Людовик де Меркер хохотал так, словно не видел в жизни ничего смешней. Со смехом он вытащил мою шпагу, тщательно вытер её о траву и протянул мне. Я не удержалась:

– Ему же больно…

– Уже нет. Вы его так напугали, что бедолага не смог перенести.

Людовик с помощником уложили на коня раненого напарника, собрали остальных лошадей и подошли ко мне.

– Поедемте, здесь рядом есть у кого остановиться. За убитыми я пришлю.

В запале боя я не задумывалась ни о том, откуда герцог де Меркер взялся почти ночью на лесной дороге между Этампом и Орлеаном, ни о том, как я объясню собственное появление там же. Но мне казалось, что после такой стычки герцог не должен требовать от меня строгого отчета, во всяком случае, смеялся он от души.

Мы быстро добрались до какого-то не то постоялого двора, не то просто дома, стоявшего на дороге отдельно. Хозяин не удивился, может, здесь нападения не такая уж редкость? А может, знал герцога…

– Комнату для двух моих спутников, один ранен. И комнату для нас с пажем. Нам тоже воду и чем перевязать рану.

– Вы ранены, герцог?

Из вопроса следовало, что герцога все-таки знали.

– Да.

– Перевязать?

– Нет, мы справимся. Анри, идите в комнату.

Я не сразу поняла, что команда мне.

Комната совсем маленькая и постель узкая.

Ничего, я посижу у камина…

Пока Людовик объяснял хозяину, что произошло, хозяйка принесла в комнату воду и длинные лоскуты белой ткани:

– Давайте я вас перевяжу.

Видя мое нежелание снимать рубашку, покачала головой:

– Мужчине будет несподручно это делать, давайте я. Я никому не скажу, что вы женщина.

Она ловко промыла мою рану на плече, усмехнулась:

– Царапина, быстро заживет. А герцог не знает, что вы женщина? И ему не скажем. Вы просто не раздевайтесь. Вот, я приложила травы, все быстро заживет…

С уверениями она перевязала меня и, довольная своей работой, удалилась со словами:

– Сейчас поесть принесу.

Герцог вернулся вместе с хозяйкой. Тревожно оглядел меня, комнату.

– Как вы?

– Все в порядке.

Ставя на стол грубоватый поднос, женщина незаметно подмигнула мне.

– Ваш паж молодец. Не пикнул, пока перевязывала. Его рука заживет быстро, хотя крови потерял немало. Спокойной вам ночи, судари… – Спасибо.

Людовик явно был зол, его недавнее веселье сменилось почти презрением. Плотно закрыв дверь, кивнул мне на принесенный сыр, молоко и хлеб:

– Ешьте, здесь другого не будет.

Есть не хотелось совсем.

– Я не голодна. Спасибо. За спасение спасибо.

Думала, он улыбнется при упоминании о бое, но глаза Меркера сузились от злости. Он уселся в единственное подобие кресла у камина, оставив мне постель. Пришлось пристроиться на самом краешке, не стоять же всю ночь у двери. Больше места в комнате не было, как я поняла, это и так королевские условия для данной местности.

– И к кому вы так спешили, сударыня? К любовнику?

– Вовсе нет!

Ожидала словесной перепалки, какие обычно начинались между нами при встрече, за время которой можно было бы уйти от ответа, потом сделать вид, что смертельно устала, а ночью попытаться выйти вроде по нужде и тихонько ускользнуть в обратном направлении, чтобы отправить в Нарбонн кого-то другого и по другому пути.

Мне хотелось спросить, как он сам оказался здесь, но понимала, что ответа не получу.

Может, лучше сразу прикинуться больной и усталой? Зря сказала, что у меня все хорошо…

Людовик хмуро наблюдал за моими размышлениями.

– Герцог, я устала, давайте отложим объяснения до завтра?

– Нет, не отложим. Полчаса назад вы догоняли противника с таким криком, что я бы предположил возможность преследования его до самого Орлеана. Будьте добры ответить на мой вопрос: куда и к кому вы ехали в мужском платье и под покровом ночи?

– А вы сами как здесь оказались?

Лучшая защита – это нападение, но только не против герцога де Меркера, когда тот в бешенстве, причем бешенстве холодном.

– Я мог бы и не задавать этот вопрос, без того ясно: спешили к герцогу де Сен-Мару! Вороне в павлиньих перьях.

– Вы так сердиты на герцога? – Я все равно делала попытку перевести разговор в шутливый тон.

– Я сердит на вас. Вы умная, красивая… даже, – он сделал движение, словно пронзая кого-то, – шпагой владеете вполне прилично, а рискуете жизнью ради пустышки.

Я просто не знала, что отвечать, не могла же рассказать правду?

– Влюблены настолько, что готовы погибнуть от шпаг людей де Гонзага?

– Кого?!

– Вы не поняли, что вас преследовали люди Марии де Гонзага? – в голосе Людовика послышалась озабоченность.

– Нет. Как они узнали, что я уехала?

– Думаю, от вашей наставницы.

Мне стало дурно, но не от спертого воздуха или потери крови, а от понимания, что меня предала Мари.

Нет, этого не могло быть, он ошибается.

– Нет-нет, она не могла ничего никому сказать!

В голубых глазах герцога появилась насмешка. Не желая комментировать мой возглас, он отвернулся к огню.

– А откуда узнали вы? Для меня это важно, Луи.

Меркер вскинул на меня изумленные глаза. Я поняла, что удивление вызвано употреблением имени Луи, мягко добавила:

– Действительно важно.

– Ваша служанка прислала записку, кстати, жутко безграмотную, с сообщением, что вы уехали через Этамп и Орлеан.

– Бьянка?! – невольно ахнула я. Вот моя спасительница!

– Я не знаю, как её зовут. Задавать вопросы герцогине не стал, это только вы не замечаете, что живете под крышей врага, а отправился за вами следом.

Несколько мгновений он молчал, потом снова усмехнулся:

– Никогда не верил, что женщины и впрямь способны на такие безумства – отправиться в мужской одежде ночью через всю Францию к любовнику!

– Я спешу к кардиналу.

– Что?

А я вдруг осознала, что единственный человек, который действительно может мне помочь, независимо от того, сумею я потом вернуться или нет, тот, что сейчас почти презрительно смотрит, не веря ни единому моему слову. В глазах Людовика читалось: какие же вы все лживые!

– Это правда. И не думайте, что кардинал мой любовник, как, собственно, и Сен-Мар. Вы слышали о заговоре Сен-Мара и Гастона Орлеанского?

Герцог поморщился:

– Весь Париж болтает. Глупость. Думаете, кардинал не знает?

Я кивнула:

– Знает. Больше того: и король знает, но ничего не предпринимает.

– В отличие от своих отца и брата я не вмешиваюсь в политику и вам советую поступать так же, мадемуазель.

– Мне пришлось, потом расскажу почему.

Кардинал ничего не может сделать… – Вы так привязаны к кардиналу?

– …пока у него нет вот этого.

Я достала из-за пазухи текст договора, завернутый в ткань.

– Что это? – насторожился герцог.

– Людовик, скажите, как изменится Франция, если король сделает Сен-Мара премьер-министром?

– Вы с ума сошли?

– Это не ответ.

– Растащат все, что еще живо.

– Так и есть, – кивнула я. – Вот потому нужно, чтобы Сен-Мар не стал премьером, регентство над маленьким Людовиком получила королева, а её советчиком стал кардинал Мазарини.

– Ах, вот откуда ветер дует. Теперь я верю, что вы ехали к кардиналу. К Ришелье от Мазарини?

– Нет, к кардиналу от себя. Прочитайте и вы все поймете. Даже при том, что не интересуетесь политикой.

Он развернул лист, не спуская с меня глаз. Зато потом я наблюдала, как менялось по мере чтения текста договора его лицо.

– Откуда это у вас?

– Можно, я расскажу позже? Это нужно срочно доставить кардиналу, чтобы он мог уничтожить Сен-Мара и де Ту.

– А Гастона Орлеанского?

– О, этот выйдет сухим из воды! Не беспокойтесь, пострадают только глупцы, рвущиеся к власти. Утром мне нужно продолжить путь.

И вдруг я с ужасом поняла, что он держит лист с текстом договора прямо над огнем. Одно движение и насмарку пойдут все старания, и даже полученная рана.

Но Меркер вскинул усталые глаза:

– Почему-то я вам верю. Но вы не поедете. У вас есть что-то, что уверило бы кардинала, что послание от вас?

– Да. – Я сняла перстень, полученный от Мари, и протянула герцогу. – Этот перстень подарил кардинал, он поймет.

– Не то, нужны еще слова.

– Просто сказать, что есть текст договора. Он ждет.

– Поедет мой человек, тайно, не беспокойтесь. Первый и последний раз вмешиваюсь в политику, все ради вас.

– Не ради меня – ради Франции.

– Не надо громких слов.

Он вышел и довольно долго отсутствовал. Я села в кресло, еще хранившее тепло тела герцога. Что я еще могла? Если даже заговор сорвать не удастся, должен же Арман понять, что я сделала все, что могла?

Мысли вернулись к Мари. Неужели Людовик прав, и она сдала меня Марии де Гонзага? Тогда это настоящая подлость, она же знала, что моих спутников убьют, а меня ранят, и договор попадет в чужие руки.

Не заметила, как задремала.

В полусне услышала, как вернулся Луи, тихонько прикрыл дверь и склонился надо мной. Открывать глаза не хотелось, я просто не знала, что теперь говорить и делать. Не рассказывать же ему об Армане и моей настоящей жизни?

Теперь я хорошо понимала, что нужно возвращаться. Мари права, нам здесь не место. Может, потому она бесится и готова убить меня своими руками? Я-то еще могу перейти, а она уже нет. Может, потому и сдала меня, чтобы я тоже не могла?

Я почти простила свою наставницу-предательницу, а вот что делать с Луи и своей любовью к нему, не представляла. Уже знала, что буду тянуть до последнего, что перейду так поздно, как только смогу, чтобы еще хоть раз увидеть веселую насмешку этих голубых глаз.

Людовик осторожно просунул руку под мои плечи, а второй подхватил под колени. Собирается перенести на кровать? Неплохо бы, но что дальше? Я не стала «просыпаться», но за шею его обняла, рассудив, что второго такого случая может и не представиться. И в плечо носом тоже уткнулась.

Герцог де Меркер пах хорошим мылом.

Когда он укладывал меня на постель, невольно застонала от боли.

– Тихо, тихо…

Он осторожно устроил меня так, чтобы было удобно, присел рядом. Погладил волосы.

Господи, как же хотелось сбросить с себя «сон» и попросту прижаться к нему! Но я не могла, не имела права, понимая, что скоро уйду навсегда.

Рука легла мне на волосы, пальцы чуть перебрали локоны…

– Кто же ты такая…

Мари права: никаких привязанностей, никакой любви! Сердце обливалось кровью, заходилось в тоске, хотелось выть, вцепившись зубами во что-нибудь или руками в самого Луи.

Огонь в камине почти погас, в комнате стало темно. Людовик осторожно прилег рядом, обнял меня, стараясь не касаться раненого плеча.

Я дышала через раз, чтобы не догадался, что все слышу, но он понял.

– Не спишь?

Соврать не смогла, прошептала в ответ:

– Нет…

– Прости, если обидел. Нужно было сразу попросить помощи, а не рисковать самой. Я бы даже вопросов не задал.

– Я не имела права, Луи. Это не моя тайна.

Его губы коснулись моих волос, прижался к ним щекой, плотней обхватив рукой талию. Ей-богу, я уловила нечто… Герцога явно возбуждало наше слишком близкое соседство на кровати.

– Не лезь больше в политику.

Я тихонько рассмеялась:

– Не буду.

– Я все думаю: им нужна была твоя жизнь или договор тоже?

– Если Мари не сказала про договор, то они не знали. Никто не знает, что у меня есть текст.

Герцог вздохнул:

– Заметь, не спрашиваю откуда.

– И не нужно.

– Скоро у тебя рука заживет?

– Хозяйка сказала, что скоро.

– Жаннетта?

– Я не знаю, как её зовут.

– Она ведает толк в лечении ран. Если травы приложила, значит, все пройдет быстро. Она меня не раз выхаживала.

– Вы так часто попадали в переделки, сударь?

– Неужели вы ревнуете меня к Жаннетте, сударыня?

Разговор пошел в привычном для нас тоне – ироничном с поддевками.

– К Жаннетте нет, просто пытаюсь понять, как часто вы заступаетесь за прекрасных дам.

– М-м-м…

– Кстати, сударь, вы обещали упасть в обморок, увидев меня в мужской одежде, но не выполнили обещание.

– Было темно, я не понял, что это вы. А вообще, предпочел бы увидеть тебя совсем без одежды.

Опасные речи, тем более он развернул меня к себе, правда, стараясь не слишком прижиматься.

– Гм…

– Скажи спасибо, что у тебя рука болит, не то… – пробормотал герцог. – Давай спать, завтра выезжать рано.

– Куда?

– Текст повезли надежные люди. А мы с тобой ко мне в имение, Вандом недалеко.

– Нет, мне нужно в Париж.

– Незачем. Лечить руку будешь у меня. И прятаться от убийц тоже.

– Луи, мне нужно в Париж, чтобы Мари не натворила глупостей. Я не могу сразу всего тебе рассказать…

Он снова вздохнул:

– Не говори, шпионка. Но ты прекратишь этим заниматься. И постараешься вылечить руку поскорей.

– Это я тебе обещаю.

Поцелуй после такого жаркого обещания получился не менее горячим.

Разве можно целоваться двум людям, давно и страстно жаждущим друг друга?

Стаскивая с меня одежду, Луи пообещал:

– Утром все верну на место. И рану твою не задену, не бойся.

– Плевать на рану!

– Надеюсь, ты не девственница? – пробормотал герцог мне в шею.

Какое у него восхитительное тело – сильное, с атласной кожей и перекатывающимися под ней буграми мышц. Руки ласковые и властные одновременно. Губы такие же. Он овладел и подчинил, оставаясь при этом нежным и бережным. Я поддалась и потянулась навстречу, сгорая от страсти, млея от ласки.

Была забыта политика, король, кардинал, все заговоры, вместе взятые. Как я могла только подумать о том, чтобы отказаться от вот этого человека, от близости с ним хоть на день, на час, на минуту?! Не вернусь? Плевать! Ночь с Луи де Меркером стоила того, чтобы остаться здесь навсегда.

Я не кричала только потому, что к моим губам прижаты губы Луи. Его дыхание пахло розами, герцог явно использовал розовую воду для полоскания рта.

– Анна… ты… О боже!..

– Да, Луи! Еще!..

– М-м-м…

Он не отпустил меня и потом, держал в объятьях, словно боясь, что исчезну.

Уткнувшись носом в грудь герцога де Меркера, я медленно приходила в себя. Болело раненое плечо, но на это было наплевать, потому что мою спину крепко охватывала рука Луи, а голова лежала на другой его руке.

Пальцы поползли по позвоночнику, эта немудреная ласка заставила всколыхнуться все внутри. К тому моменту, когда его рука добралась до низа моей спины, я явственно почувствовала его возбуждение и то, что Луи готов повторить.

Я тоже готова. Невольно прижалась сильней.

Он перевернул меня на спину, заглянул в глаза, насколько возможно в темноте:

– Ты не исчезнешь снова?

И я совершенно честно ответила:

– Нет.

Нет, даже если это грозит мне невозвращением, нет, если для меня это беда, нет, если я тысячи раз пожалею потом. Нет, потому что меня обнимал любимый мужчина.

Я уже знала, что за такие ночи с ним, сколько бы их ни было, готова пожертвовать своей жизнью в ХХ веке.

Безумство? Конечно, но разве бывает разумная любовь?

– Анна…

Все повторилось – ласки, восторг, затопивший сознание, унесший куда-то туда, где не было ни Армана с его дверью, ни Мари с её злостью, ни королей и кардиналов с заговорами. Они перестали существовать. Хотя бы на эту ночь перестали.

Знаете, что самое короткое в мире?

Нет, никакие ни наносекунды. Это летние ночи в объятьях любимого.

Он разбудил меня поцелуем на рассвете, даже чуть раньше.

– Анна, нам пора ехать…

В комнате почти темно, лишь едва теплился огонек зажженной свечи на столе, но я стыдилась показаться Луи обнаженной. Он рассмеялся: – Ты удивительная. Только что обнимала меня, а сейчас боишься, чтобы я увидел твою грудь. Давай помогу одеться.

Он помог, потому что мне с раненой рукой трудно.

Мы наспех перекусили хлебом и молоком (боже, некипяченым!) и отправились в обратный путь. Бийо и остальных хозяин обещал похоронить в тот же день. А еще обещал молчать. Глядя на увесистый кошелек, который он, получив из рук Меркера, ловко спрятал в рукаве, я в это поверила.

Для хозяина дома это просто небольшое приключение, а для меня…

Чтобы не компрометировать, Луи провожать меня в Люксембург не стал, но явно проследил, оставшись в пределах видимости сада.

Бьянка ахнула:

– Мадемуазель?! Герцогиня сказала, что вы уехали надолго, можете вообще не вернуться.

Ах так… герцогиня очень надеялась, что я сгину в лесу под Орлеаном? Странно, я же бессмертна? Или это ложь, чтобы я ничего не боялась?

Очень похоже на Мари и Армана.

Похоже, нужно дождаться сообщения от кардинала и уходить, здесь меня ничего хорошего не ждет.

Сердце возмущенно стукнуло: как, а Луи?!

Луи… Луи стал моей любовью и болью одновременно. Стоило вспомнить его глаза, его руки, его губы, его тело, как я решала не переходить, остаться вопреки всему, вопреки здравому смыслу, логике, опасностям и угрозам.

Но потом угар проходил, и я понимала, что быть рядом с ним всегда не смогу, вспоминала, кто я и кто он, завязывала себя в узел и решала уйти, даже не попрощавшись, так легче.

Герцогиня избегала меня весь день, она уехала в Пале-Кардиналь, следить за подготовкой дворца к возвращению кардинала. Осталась там на ночь… Но я была этому только рада.

Бьянка принесла мне записочку, пряча её под фартуком и лукаво улыбаясь:

– Вам просили передать…

Луи! Он писал, что не может забыть эту ночь, что потерял от меня голову, жаждет новой встречи.

Какое возвращение?! Я села писать ответ.

Бьянка была в восторге:

– Мы не скажем герцогине?

– Ты с ума сошла?! Конечно нет!

Теперь я разрывалась на части, одна часть меня кричала, что нужно прекратить эту любовную связь, чем скорей, тем лучше, другая умоляла подождать хоть чуть-чуть.

Если хочешь найти себе оправдание, его всегда найдешь.

Я решила, что просто обязана дождаться новостей, то бишь казни Сен-Мара и возвращения кардинала. А пока… Почему бы не обмениваться записочками с герцогом де Меркером.

Лгунья! Прекрасно ведь понимала, что записочками дело не ограничится.

Как ни странно, развитию любовной связи помогла сама герцогиня. На следующий день я пришла к ней в кабинет.

– Мари, может, поговорим?

Герцогиня попыталась изобразить возмущение моей фамильярностью, но рядом никого не было, а мой голос уже звенел металлом.

– Как ты могла выдать меня де Гонзага?

– Ты бессмертна. С тобой ничего не случилось бы.

– А договор, кардиналу же нужен был договор!

– Кардинал при смерти, ему уже ничего не нужно. Не делай глупостей, возвращайся обратно, пока не поздно, пока переход можно открыть. А по поводу заговора не беспокойся, Гонзага умна, но и я не глупей. Если убьют кардинала, текст договора станет известен всей Европе, королю придется казнить этого дурака.

– Почему ты рассказала ей?

– У меня есть тайна, известная Гонзага.

– Мария де Гонзага знает о нас с тобой?

Мари распахнула глаза, рассмеялась жестким смехом:

– Нет! Когда поживешь с мое, обрастешь столькими тайнами, что станешь бояться всего. И научишься делать то, что нужно, а не что хочется.

– И предавать?

– И предавать. Угомонись уже. Ты свое дело сделала, переходи и забудь все, как страшный сон.

Лето, солнце, птички пели, а у меня на душе мрак.

Я не хотела возвращаться прямо сейчас, теперь у меня тоже была тайна, доверять которую Мари я не намерена.

– Дождусь казни Сен-Мара и назначения Мазарини кардиналом.

– Ну и дура! – ахнула герцогиня.

И все-таки она не вытерпела и задала вопрос:

– Как ты спаслась?

– Твоими молитвами! – огрызнулась я, удаляясь.

Она даже не поинтересовалась, что стало с Бийо и остальными, куда делся текст, не поинтересовалась моей раной, хотя, безусловно, знала о ней. Доложили горничные, видевшие окровавленную рубашку. Мне бы задуматься, почему герцогиню не волнует судьба так дорого доставшейся бумаги, но все мысли были заняты Луи.

Но следствием нашего разговора стало то, что Мари окончательно переехала в Пале-Кардиналь. Я была только рада, хотя она создала немало сложностей, потому что увезла слуг, оставив мне только Бьянку и тех, кто поддерживал бы дворец в приличном состоянии.

Бьянка ахнула:

– Мадемуазель, как же мы будем сами? Герцогиня сказала, что вы можете последовать за ней, как только пожелаете.

Ах ты ж стерва! Я последую, значит, окажусь вне досягаемости двери. Я ведь не знаю, перетащит ли Арман дверь за мной следом, или обязательно приходить сюда. Это знает Мари, но спрашивать у нее я буду в последнюю очередь.

Я решила остаться.

Теперь большая часть дворца по вечерам погружена в темноту, зато не слышно властного голоса герцогини. Ей-богу, мне показалось, что оставшиеся слуги такому развитию событий рады.

Если бы только слуги…

Нет худа без добра, как говорится. В первую же ночь мне нанес визит… Луи!

И снова я таяла и возносилась до небес в объятьях любимого.

Их было четыре, этих сумасшедших ночей. Каждую я помню поминутно, но вернуть ни одну из секунд не могу, осталось лишь вспоминать.

Губы, которым мало моих губ, моей груди, моих плеч, которым нужно все мое тело до самых потаенных уголков.

Руки, которые умеют быть и властными, и нежными, и твердыми, как железо, вздуваясь буграми мышц, и мягкими, как шелк, когда ласкают.

Все тело – сильное, привычное к бешеной скачке на охоте, в погоне или бою, к холодной воде, к постоянным физическим нагрузкам. Герцог не белоручка и не неженка, он терпеть не может карет и не боится плохой погоды. Он плавает почти круглый год и ездит верхом по несколько часов ежедневно.

Волосы – мягкие, шелковистые, этим отличаются все Вандомы.

Голубые глаза, то блестящие насмешкой, то искрящиеся просто смехом, то затянутые словно поволокой от нежности…

И голос… глубокий, сильный, которому подвластны все оттенки от резкого приказа, когда не подчиниться невозможно даже его врагам, до любовного шепота, от которого мурашки по коже.

Я помню каждое мгновение этих четырех ночей, потому что они сами были одним мгновением.

Четыре мгновения счастья.

Ради этого стоило переходить в XVII век и рисковать. Ради этого вообще стоило жить.

А потом герцог де Меркер уехал, потому что все мужчины в армии, не мог же он отсиживаться у своей любовницы. Герцог мужчина, чья шпага и доблесть нужны Франции, а ум его Провансу, править которым поручил король.

Все прошло так, как нам нужно, во всяком случае, мне.

Кардинал смог показать текст договора королю, тот возмутился, смутился и наказал: глупцов Сен-Мара и де Ту приговорил к казни, своего брата Гастона в очередной раз простил, королеву пожурил, а разных примкнувших отправил подальше. Конечно, приговорил виновных не король, а судьи, и тут вышла серьезная заминка, с удовольствием признав смертный грех за Сен-Маром, они не желали казнить бедолагу де Ту, как и прощать Мсье.

Но Мсье в который раз был прощен королем, а казнить одного своего бывшего любимчика как-то неудобно, де Ту пострадал, скорее, за компанию.

В последние минуты жизни Сен-Мар вел себя очень достойно, он не юлил, не прятался ни за чьи спины, не умолял о пощаде. Мне кажется, для него это вообще был выход. Остаться в памяти потомков не игрушкой в спальне короля, а человеком, не дрогнувшим на эшафоте – ради этого стоило гордо вскинуть голову перед тем, как положить её на плаху.

Говорят, палач попался неумелый, понадобилось несколько ударов, чтобы голова скатилась, наконец, в подставленную корзину. Конечно, Сен-Мар ничего уже не чувствовал, но сам факт, что по его шее долго долбили, чтобы перебить позвонки, ужасен.

Мсье как обычно отделался лишь мелкими неприятностями. При дворе шептались, что теперь он лишен права регентства. Хотелось напомнить, что лишен был после предыдущего заговора, нельзя лишить чего-то повторно. Но это выглядело наказанием, и все охотно признали новое лишение.

Пострадали, как всегда, те, кто не получил бы больших дивидендов, зато отдал головы за призрачную возможность получить таковые другим.

Королеву тоже пожурили за участие в заговоре и похвалили за откровенность с кардиналом. Она расчувствовалась настолько, что прислала мне записку с благодарностью.

Герцогиня, узнав о записке, взвыла:

– Что в ней?!

– Благодарность Её Величества.

– За что?

– Это я посоветовала королеве написать покаянное письмо кардиналу.

Мари просто задохнулась от возмущения:

– Ты?! И промолчала тогда?!

– А зачем рассказывать? Это наши с королевой секреты.

– Ваши с королевой? С кем еще у тебя есть секреты за моей спиной?

Я лишь пожала плечами:

– Я же не выпытываю ваших с Марией де Гонзаго секретов. Оставьте мне мои.

Герцогине донесли, что у меня любовник, только не смогли понять, кто именно.

Она приехала во дворец, оглядела все с пристрастием, допросила слуг и Бьянку, но выяснить, кто именно посещает мою спальню, не смогла. Единственная, кто догадывался хотя бы об имени, Бьянка, делала круглые глаза и пожимала плечами. Пришлось задать вопрос непосредственно виновнице её подозрений:

– У вас любовник?

– А почему бы и нет?

– Кто?

– Мадам, я обязана отвечать на этот вопрос?

– Вы живете в моем доме! Я должна знать, что в него не проникнет человек низкого происхождения, вор, наконец!

Но теперь меня таким не возьмешь…

– Мадам, даю вам слово, что мой возлюбленный высокого происхождения.

– Кто?!

– Герцогиня, вы устроили свою жизнь в этом мире. Я желаю сделать это же.

– Ты играешь с огнем! – шипела Мари, но теперь её фамильярность не имела ничего общего с приятельством, герцогиня была вне себя. – Пока ты болтала глупости и очаровывала Сен-Мара, я молчала…

Мой хохот услышали все слуги дворца. Она и сама поняла, что упоминание Сен-Мара нелепо, разозлилась еще сильней.

– Ты позорила меня учебой у герцога!

– Почему? Все происходило на ваших глазах, мадам. И герцог весьма достойный человек, вы сами не раз твердили.

Интуиция великая вещь, Мари сузила глаза:

– Вы… встречаетесь с герцогом?

Мне удалось сдержаться с большим трудом. Нельзя, чтобы она об этом знала, от Мари всего можно ожидать.

Я собрала все свое самообладание и беспечно пожала плечами:

– А почему не с королем?

– Король в Сен-Жермене, – машинально ответила герцогиня, явно прикидывая, кто же мог быть моим любовником.

– В Париже немало достойных мужчин…

Я словно невзначай бросила взгляд в сад в сторону Люксембургского дворца. Вернее, если честно, это поучилось нечаянно, я просто прятала глаза от Мари. Её даже подбросило на месте:

– Мсье?! Гастон Орлеанский?!

Мне с трудом удалось не расхохотаться снова, но я сумела. Пусть лучше подозревает меня в связи с Гастоном Орлеанским, чем знает правду.

В логике мадам не откажешь, Гастон был в Люксембургском дворце, только Большом, который построила его мать – королева Мария Медичи. Там же жила его единственная дочь Анна, прозванная Великой Мадемуазель.

Если бы между нами с братом короля что-то было, то это идеальный вариант, ему достаточно сделать несколько шагов, чтобы оказаться в моей спальне.

Мари не знала, как к этому относиться, просто еще не придумала. Она лишь фыркнула, как рассерженная кошка:

– Можете идти.

– Благодарю вас, мадам…

Мне удалось переправить Луи записку, чтобы не приходил, это опасно.

Несомненно, герцогиня установила слежку, но так ничего и не узнала. Слежку я заметила и не преминула при встрече пнуть свою «благодетельницу»:

– Вы спугнули моего любовника, мадам.

– Вам давно пора домой, Анна.

Она подчеркнуто называла меня по имени, словно указывая на мое место, нет, не среди близких людей, а среди слуг.

Я наслаждалась тем, что выводила Мари из себя.

– Вы забыли, что я жду назначения Мазарини.

– Вам этого не поручали! Сен-Мар казнен.

– А как же результаты?

Иногда я вдруг заводила беседу на тему «а не остаться ли?», чем ввергала Мари в бешенство.

– Вы полагаете, что я вечно буду вас содержать?

Кардинал вернулся едва живой, король несколько бодрей. И это «бодрей» неожиданно сильно сказалась на мне.

Мари окончательно переехала в Пале-Кардиналь, чтобы ухаживать за умирающим дядюшкой, но мы с Луи не встречались, теперь уже он уехал в свое имение по делам. Звал меня с собой, но это невозможно.

Умерла королева-мать Мария Медичи, умерла бесславно – в изгнании, всеми забытая и отверженная. Говорят, произошло это в доме Рубенса, который написал столько её портретов в свою бытность в Париже.

Кардиналь тоже умирал… Я немало времени проводила в Пале-Кардиналь, возясь все с теми же котами Ришелье. Моя аллергия на кошачью шерсть не позволяла жить там постоянно.

Однажды Мари попыталась намекнуть, что в Пале-Кардиналь мне ловить нечего, мол, для меня и Малый Люксембург слишком хорош.

– Я согласна подождать вас там, мадам.

Она понимала, что я имею в виду – кардинал завещал Пале-Кардиналь королю, потому сразу после его смерти герцогиня вернется в Малый Люксембург. Конечно, она получит большие дивиденды от смерти дядюшки, но дворца лишится. Как и защиты.

Герцогиня прекрасно это понимала, как понимала и необходимость подружиться с королевой. Думаю, только поэтому она не выставила меня вон, рассчитывая использовать, как буфер между собой и Анной Австрийской. Иначе ночевать бы мне на улице…

Думаю, эта ведьма даже в комнату с дверью меня бы не пустила.

Как стать фавориткой…

Я была в Пале-Кардиналь, когда король пришел продемонстрировать полагающееся сочувствие больному, а скорее, убедиться, что кардинал и впрямь готов умереть раньше него самого. Оба, что называется, дышали на ладан, то есть, были полутрупами, но ни один не желал отправиться в вечность первым. И тот, и другой уже бывали при смерти по-настоящему, когда им даже священника вызывали для отпущения грехов, и оба все же выздоравливали.

Ришелье прошлый раз буквально поставило на ноги письмо королевы, а вернее, добытый мной текст секретного договора. Второго подобного средства у нас не было, кроме того, мы прекрасно знали, что время кардинала Ришелье пришло, послезавтра его земная жизнь прервется.

Существует много вариантов прощальных речей монарха со своим министром, но никто не знает, как было в действительности, потому что, войдя в будуар Ришелье вместе с Вилькье и адъютантами, Людовик почти сразу отправил их прочь. Королю и кардиналу было о чем поговорить наедине в последние минуты.

Потом туда вошел мэтр Шико зачем-то с яичными желтками, словно ими можно вылечить плеврит, снова Мари, попросту не замечавшая меня в последние дни, духовник кардинала, слуги… Я оставалась во внешней комнате, боясь там сделать что-то не то.

Из будуара, наконец, вышел король, против воли его глаза слезились. Не думаю, чтобы от жалости к умирающему или от сожаления, что уходит тот, кто столько сделал за него и вместе с ним. Нет, мне кажется, Людовик уже представлял себя на месте умиравшего Ришелье. Ни для кого не секрет, что Его Величество очень болен, и каждая следующая болезнь может оказаться последней. После смерти в июле этого же года матери Людовика – королевы Марии Медичи, – а теперь вот кардинала, король не может не думать о том, что теперь его очередь.

Не знаю, как получилось, но когда Людовик кашлянул, у него в руках не оказалось платка, а многочисленные адъютанты этого не заметили. Зато заметила я и быстро протянула свой, свежий, новый, чистый и, конечно, надушенный. На белоснежном творении безымянных ткачей и вышивальщиц расплылось красное пятно – Людовик уже давно кашлял кровью, старательно скрывая это ото всех. Он смущенно скомкал платок: – Благодарю, мадемуазель… Я присела в реверансе:

– Ваше Величество…

Всего несколько мгновений. Знать бы к чему они приведут!

– А… это вы? Вы, кажется, родственница кардинала?

– Да, Ваше Величество.

Да уходи ты уже! Но король задержался.

– Мы хотим, чтобы вы были в числе придворных дам.

Чуть не ответила: а мы, мол, не хотим. Буквально прикусив язык, присела в реверансе:

– Это для меня большая честь, Ваше Величество.

Забот у него других нет! Наставник и многолетний премьер-министр при смерти, последние часы доживает, а он придворных дам себе приглядывает.

– Мы распорядимся.

Глядя вслед королю, я костерила его на чем свет стоит.

Подошла взволнованная Мари:

– Что случилось, о чем с тобой беседовал король?

Я пожала плечами:

– В ответ на протянутый платок сделал меня придворной дамой.

– Что?!

– Не верите, герцогиня, догоните Его Величество и расспросите.

– Анна, ты дура? К Сен-Мару и Мсье в придачу не хватает только короля.

Мне хотелось её позлить.

– Сен-Мар казнен, Мсье не в почете, а чем плох король?

– Фавориткой желаете стать?

Я снова пожала плечами:

– Почему бы и нет?

Герцогиня фыркнула и отправилась в комнату к кардиналу. Сообщать ему новости? С нее станется…

Теперь я относилась к Мари слишком настороженно, зная, что ради собственной выгоды она спокойно меня предаст. А еще она страстно желала, чтобы я поскорей вернулась в свое время. Но я все тянула, сначала якобы убеждалась, что Сен-Мар казнен, теперь, что Мазарини заступит на место Ришелье, а потом чем буду объяснять свое упорное нежелание покидать сей райский уголок под названием «Париж XVII века»?

Мари понимает, что я жду чего-то, что составляет секрет, а потому бесится. Пока она ничего не предпринимает, потому что все время подле умирающего дядюшки, и я ей нужна для дружбы с королевой, но вот-вот мы с ней останемся один на один, и тогда можно ждать любых гадостей.

Разум подсказывал, что Мари права, мне пора уходить, и как можно скорей, пока действительно не попала в орбиту внимания короля, но я не могла сделать этого, не увидев еще хоть раз Луи. Я должна посмотреть ему в глаза и понять, что та ночь в затерянной таверне на дороге не была случайностью, что он любил меня не потому, что оказался в одной комнате и одной постели, а наоборот, оказался в этой постели, потому что любит.

Мари этого не объяснишь, к ревности человека, который не может вернуться и еще несколько столетий будет проживать фактически чужие жизни, добавится ревность женщины, моя опекунша неравнодушна к Луи. Я понимала её состояние, саму даже попытку представить Мари в объятьях Меркера приводила в бешенство, но я считала, что имею право ревновать.

И тут же осаживала сама себя: какое? Герцог де Меркер, как и его брат, волен просто переспать с кем угодно, от него не убудет, как и спасти от гибели. Он не вмешивается в политику, потому не бывает в ссылках, но уж о любовных похождениях герцога известно немало. Нет, не так, известно как раз таки мало, но от этого любопытство распаляется еще сильней. У самоуверенного красавца просто не может не быть моря любовниц, а скрытность Людовика в этом отношении лишь добавляет ему шарма.

Да, именно потому я должна дождаться его возвращения и убедиться, что наша близость не была случайностью.

А если была?

Тогда уйду и ручкой не помашу на прощанье.

От любовного томления отвлекла смерть кардинала.

Герцогиня сказала, что кардинал на предложение священника простить его врагов ответил, что у него не было иных врагов, кроме врагов Франции, а простить таковых он не вправе.

Действительно верил в это или просто игра на публику, ведь Ришелье прекрасно понимал, что станет известно каждое его слово. Кардинал умер достойно, как, собственно, и жил. Можно обвинять его сколько угодно и в чем угодно, но он старался ради Великой Франции, ради нее жил, боролся с врагами и нерешительностью короля, ради нее стал настоящим козлом отпущения. «Ваше Величество, позвольте взять роль злодея мне, оставьте себе величие». Будет ли благодарен король?

Но и самому королю осталось недолго, ходит, словно полутруп, болен от макушки до пяток, а эти идиоты врачи то и дело пускают кровь и ставят клизмы. Тут и здоровый не выдержит. Клизмы при энтероколите и геморрое!.. какое счастье, что я здорова.

Хоронили кардинала с почестями, король проститься с тем, от кого столько лет зависел, не пришел.

Народ, вопреки всяким домыслам, празднеств не устраивал, люди чувствовали, что из жизни ушел великий человек, независимо от того, был ли он всем приятен. А еще они чувствовали, что кардинала больше собственной выгоды заботило величие Франции.

Радовались при дворе. Те, кто помогал Ришелье, быстро приткнулись под крылышко Мазарини, а остальные злорадствовали, словно в смерти кардинала была их заслуга.

Посмотреть на умершего кардинала пришли даже те, кто при жизни обходил его стороной, делая крюк в десять лье.

Заметив Марию де Гонзага, я подошла ближе.

– Пришли убедиться, что кардинал действительно мертв? Кстати, текст договора он все же получил, зря вы отправляли за мной своих псов.

Они остались лежать в лесу под Орлеаном… Она вскинула на меня глаза:

– Что вы будете делать без защитника? Или надеетесь на помощь Мазарини?

Я не выдержала:

– Зачем вам был нужен этот павлин Сен-Мар? – Лицо герцогини при этих словах побелело, но возразить она не успела, я договорила то, на что решилась. – Вы будете королевой Польши, королевой, а не супругой глупого премьер-министра, которого недолго и сместить.

Глаза Марии вспыхнули непонятным огнем:

– Откуда вам известно о Польше?

– Да, сначала супругой одного короля, потом его брата. Обратите свои взоры туда.

Я не помнила имя польского короля, а потому поспешила отойти. Стоило вернуться на свое место, вспомнила – это король Владислав и его младший брат Ян Казимир.

По реакции Марии поняла, что о Владиславе она знает и принять предложение только что овдовевшего короля готова. Её можно понять, что делать в Париже после произошедшего, да и лет герцогине немало, никакое имя, никакое приданое не компенсируют прожитые годы, а позор из-за связи с казненным Сен-Маром еще не скоро смоется. Хотя в салонах ни её, ни Сен-Мара виновными не считают, скорее наоборот, чтут жертвами кардинала.

Но кардинал умер, скоро все забудется, куда тогда деваться Марии?

Я снова скосила на нее глаза. У Польши будет прекрасная королева! Это лучше, чем плести интриги при французском дворе. Правда, пока никто не знает, сколь блестящим станет он при следующем короле – Людовике XIV.

Снова осень, я уже год в Париже XVII века, давно пора возвращаться, но меня держало одно: Луи. Не попрощавшись с ним, я уйти не могла. Но Луи все не возвращался в Париж. Он прислал мне три письма, полных любви и обещания не выпускать меня из объятий, и при этом не слишком торопился. Что это значило? Была ли там действительно занятость делами порученного ему Прованса или очередная интрижка, оборвать которую он не торопился?

Написать, что я спешу, что мне пора исчезать, я не могла, поэтому молча страдала.

После смерти кардинала прошла неделя. Герцогиня не торопилась возвращаться в Малый Люксембург, и я прекрасно понимала почему. Ей хотелось наказать меня за внезапный успех и вынудить уйти в свое время. Официально мы носили траур по кардиналу, потому могли нигде не появляться.

Мари мстила мне еще одним способом: она забрала из дворца слуг и прекратила выдавать деньги на содержание. Со мной остались только четверо, но и этих четверых нужно кормить, нужны свечи, нужен корм лошадям, нужно есть самой. Началась война нервов, кто кого перетерпит.

Через пару дней, когда оказалось нужно платить по счетам булочнику и за привозимые дрова, я достала из шкатулки нитку жемчуга и отправилась к ростовщику. Жемчуг настоящий, но ростовщик попытался сбить цену, объявив, что он фальшивый. Я была в маске, чтобы никто не узнал, однако не заметить сердитый блеск моих глаз мерзкий паук не мог.

– Притушите блеск своих глаз, мадам, я не мотылек, чтобы лететь на него, как на огонь.

Берите то, что предлагаю, или уходите.

Я молча забрала у него из крючковатых пальцев жемчуг и спокойно вернула в бархатный мешочек.

– Вам никто не даст больше. Или вообще обвинят в краже.

– Фальшивого жемчуга? – усмехнулась я, открывая дверь из его каморки.

Он бросился следом, если это можно так назвать – зашаркал, канюча:

– Дам больше. В два раза. Больше, чем вы просите.

Я только покачала головой, понимая, что ничего хорошего не выхожу. Зря пришла, я не представляла, сколько могут стоит драгоценности или популярный жемчуг, меня могли не только обмануть, но и ограбить.

Но эта попытка показала следующую сложность: на что жить, если останусь? Идти в служанки или оставаться приживалкой у Мари?

Домой вернулась в отвратительном настроении, решив, что если через два дня Луи не приедет в Париж, переходить в свое время.

В вестибюле ко мне бочком подошел Гийом… Если сейчас скажет, что нужно платить еще кому-то, отправлю всех кредиторов к Мари, в конце концов, особняк её, пусть и платит.

Но Гийом сказал иное:

– Мадемуазель, вы видели, как погиб Бийо?

– Да, Гийом, он дрался, как лев, защищая меня. – Он действительно умер?

Не могла же я сказать, что видела труп бедолаги, когда герцог платил хозяину постоялого двора, чтобы тот похоронил убитых?

– Едва ли можно выжить, будучи проткнутым шпагами с двух сторон.

– Он бился против двоих?

О Бийо должна остаться хорошая память, он заслужил. Я кивнула:

– И он, и Шарль погибли просто героями. Мне повезло, я всего лишь ранена.

– Я это вот к чему… Бийо копил деньги… они остались… может, вы возьмете, это лучше, чем носить вещи к ростовщикам в заклад.

– Я не знаю, можно ли, Гийом.

– Мадемуазель, вы не герцогиня, ей я бы не отдал.

Мари, видно, прилично благодарила Бийо за услуги в спальне, Гийом принес увесистый кошель, на содержимое которого можно было скромно содержать дворец не меньше месяца.

Но ведь я и не собиралась закатывать балы.

Бийо спасал меня даже после смерти.

Глядя, как я вытираю непрошеные слезы, Гийом пробормотал:

– Полно вам, мадемуазель… Вы не герцогиня…

Хм… похоже, в устах слуг это комплимент.

Заползла подленькая мыслишка, что я не вправе бросить слуг одних, пока в Малый Люксембург не вернется хозяйка. Это давало мне возможность немного подождать… еще чуть-чуть…

Конечно, причина была в другом. И эта причина почему-то не торопилась в Париж. Почему?

Был бы мобильный, позвонила, поинтересовалась:

– Луи, где твоя совесть?!

Нет, не позвонила и не поинтересовалась, я гордая. Вернее, если и позвонила, то весело щебетала безо всяких вопросов с вопросительновосклицательными знаками. Никогда и никому не вешалась на шею, если не торопится, значит, есть кто-то дороже меня.

Герцогиня вернулась в Малый Люксембург. Причин было несколько. Пале-Кардиналь теперь принадлежал королю, ей дорого было бы содержать огромный дворец, но главное – королева звала меня к себе! Да, Его Величество пожелал видеть мадемуазель дю Плесси в своей свите, королева была не против, памятуя мои заслуги перед ней самой.

Везти меня ко двору предстояло герцогине д’Эгийон, кому же еще, родственников-то у меня нет.

Пришлось Мари со мной мириться. Вернее, это было просто перемирие.

А заодно и вернуться во дворец.

– Много наделала без меня долгов?

– Напротив, даже оплатила твои. Ты же покинула дворец, не заплатив булочнику и за дрова.

Она только заскрипела зубами, не задавая вопросов о том, где я взяла деньги. Все драгоценности были на месте, дорогие вещицы тоже…

А вот выделить сумму на то, чтобы немедленно сшить черное платье (мы же в трауре по кардиналу), соответствующее представлению ко двору, пришлось.

Королева приняла меня милостиво, конечно, не в парадном зале, но и не в кабинете. Король тоже. Я сыграла с ними в карты, мы с Её Величеством выиграли у Его Величества с маркизом Вервеном, главным гофмейстером дворца.

Потом Его Величество объяснял мне премудрости игры на бильярде. Этот бильярд еще сильно отличался от нашего, я помнила, что во времена следующего короля он уже будет похожим, а при Людовике XIII еще занимались практически гольфом на столе – лопаточками с длинными ручками пытались загнать мяч в крошечные ворота. И это вместо кия и лузы! Такой бильярд мне совсем не понравился, но говорить об этом не стоило.

Король с куда большим увлечением говорил о том, что требовало движения, силы, ловкости, выносливости – игре в мяч, верховой езде, плавании, охоте. Он заявил, что сыновей непременно нужно учить плавать.

– Зачем? – удивилась королева. – Разве для этого нет лодок?

– Чтобы они стали мужчинами.

Я услышала, как кто-то из дам хихикнул:

– Разве для этого не нужно нечто другое?..

Людовик сделал вид, что не услышал гадкий намек.

Мне король сказал, что хотел бы побеседовать и вернуть платок, который получил в качестве помощи.

– Я пришлю за вами, мадемуазель.

Что я могла ответить, только присесть: – Да, Ваше Величество…

Королева даже глазом не повела, но я знала, что и она не против, потому что лучше я, чем снова какой-нибудь Сен-Мар. Да и королю явно недолго осталось.

Обратно ехали с герцогиней молча.

Страшно трясло. Я уже год в Париже, а привыкнуть к каретам не могла. Рессоры никудышные, оббить скамейки и стены чем-то мягким в голову не приходит, укладывают горы подушек и перин, которые от тряски съезжают. Стекол в дверцах нет, когда жарко, внутри пыль стоит столбом, если холодно – зуб на зуб не попадет.

Дверцы закрываются, конечно, кожаными или легкими шелковыми занавесками, но занавески не пропускают свет, если закрыть, становится совсем темно.

Но главное – тряска. Дорог как таковых нет. Европа напрочь забыла достижения Великого Рима, когда мощенные камнем дороги были глаже асфальтных, по ним катись – не хочу.

По дорогам XVII века, переваливаясь из одной ямы в другую, завязая по ступицы колес в грязи или поднимая невообразимую пыль, с комфортом не проедешь. После нескольких часов, проведенных в этих поистине тюрьмах на колесах, чувствовали себя, словно после дня тяжелой работы.

Разговаривать в карете невозможно, потому что грохот стоит страшный. Первое время своего пребывания я в ужасе оборачивалась или подскакивала к окну, заслышав этот грохот. Ничего удивительного – деревянная колымага на деревянных колесах громыхает по камням или колдобинам.

Дома Мари не выдержала.

– Анна, тебе пора уходить. Чего ты ждешь? Ты все выполнила, Арман должен открыть дверь.

И тут ей на глаза попало только что доставленное письмо от Луи.

Она переводила взгляд с письма на меня и обратно раза три, нет, не пытаясь понять, она умная женщина, все поняла сразу, она не могла поверить.

Я демонстративно открыла лист, прочла, усмехнулась:

– Ты спрашивала, чего я жду? Вот этого – герцог завтра приезжает. Попрощаюсь и уйду.

– Попрощаешься? Ты с Меркером попрощаешься? Это он был твоим любовником, а мне голову морочила Гасторном Орлеанским?!

По мере того, как она говорила, тон повышался.

Я попыталась успокоиться:

– Мари, угомонись. Гастона ты придумала сама. А Луи спас меня от тех, кого Мария де Гонзага тогда отправила следом за мной после твоего предательства. Ты же не поинтересовалась, куда делись Бийо и Шарль, и как спаслась я сама.

Она не заметила никаких моих выговоров, услышала только одно:

– Ты зовешь герцога де Меркера Луи?

– Он позволил мне делать это.

Мари обессиленно опустилась в кресло, даже не кричала, не бушевала, как обычно.

– Ты хоть понимаешь, что делаешь? А если тебе не удастся уйти обратно? Если мы что-то сделали не так? Что ты скажешь герцогу?

– Успокойся, я завтра уйду.

– Сегодня.

– Нет, приедет Луи, тогда и уйду.

На следующий день Мари отсутствовала. По тому, насколько грязной была вернувшаяся карета. Я поняла, что моя дражайшая наставница побывала в Сен-Жермене.

Вот дрянь!

А Луи опаздывал. Вернее, я подозревала, что он уже вернулся, но придет ночью, ждала эту ночь, но почему-то знала, что может ничего не случиться. Почему? Луи писал, что ждет встречи, что любит, что не забыл ни одной минуты из проведенных вместе. Помнит мой шрам от удара шпаги, жаждет поцеловать его и еще много что…

Пусть придет, поцелует, и я уйду.

Но Луи в ту ночь не пришел, потому что боялся меня скомпрометировать – огни во дворце горели почти во всех комнатах.

Зато у меня состоялось другое рандеву…

Мари буквально влетела в комнату и плотно прикрыла дверь за собой.

– Беги, слышишь, переходи, пока не поздно.

За тобой приехали от короля.

– Это ты подстроила?

– Нет. Да. Какая разница?! Король узнал о Меркере.

Я ахнула:

– Что узнал?!

– Неважно. Просто, что вы знакомы. Тебе пора. Переходи, я скажу, что ты сбежала.

Я расхохоталась:

– Сбежала? Чтобы заподозрили Луи и посадили куда-нибудь в Бастилию, а там и забыли неизвестно насколько? Это мы тут бессмертные, а герцог де Меркер смертен, дорогая.

– Но за тобой действительно приехали. Вон карета… ты хочешь к королю?

– Боюсь, ты не оставила мне выбора. Давай какое-нибудь средство, только не говори, что у тебя ничего нет.

Пару мгновений Мари просто хватала ртом воздух, потом все же выдавила из себя:

– Ты с ума сошла?! Отравить короля?

– Я не травить его собираюсь. Снотворное дай, только легкое, чтобы заснул во время беседы.

– Хочешь стать фавориткой короля?

– А ты хочешь, чтобы я осталась? Не в твоих интересах, Мари.

За мной действительно приехали, а Мари принесла из своих запасов какой-то порошок.

Я вдруг потребовала:

– Лизни.

– Ты что, с ума сошла?

– Лизни, Мари, чтобы я видела, что это не яд.

Ей пришлось лизнуть, причем под моим строгим приглядом довольно серьезно.

– Это снотворное. Я не могу позволить тебе отравить короля.

Я переоделась, надела на палец перстень со снотворным под крышечкой и спустилась к карете. Даже если снотворное не поможет или мне не удастся его подсыпать, я проведу этот вечер у Людовика хотя бы для того, чтобы Луи успел уехать в свой Экс. Думать о том, что у короля туберкулез и еще куча всякой дряни, не хотелось, с неприятностями будем бороться по мере их поступления. А в том, что они меня ждут, не сомневалась.

– Мадемуазель, Его Величество просит вас прибыть к нему, чтобы король мог вернуть платок…

С трудом сдержалась, чтобы не съязвить, мол, пусть оставит себе, у меня их много. Но этого делать нельзя, может пострадать Луи.

А капитан гвардейцев Шаро смотрел с любопытством и некоторым сочувствием, как же – новая фаворитка, но это причина любопытства, а сочувствие из-за того, что король все же умирающий. Это сегодня сочувствие, завтра оно перерастет в насмешки. Одна надежда, что завтра меня здесь уже не будет.

На лице маска, на одежду наброшен темный плащ – никто не должен понять, что за дама скользнула в королевские покои поздним вечером. Конечно, несколько таких посещений, и кто-то случайно увидит или слуги проболтаются, но я не намерена посещать Его Величество больше одного раза, потому могла бы и без маски.

Мысленно усмехнулась: ты же не знаешь, голубушка, какую еще пакость сумеет подстроить Мари из ревности. Вдруг, пока я у короля, она прикажет заложить дверь настоящим кирпичом? От такого предположения стало смешно.

Король держался из последних сил, бледный, осунувшийся, ничуть не лучше умиравшего Ришелье, на лице одни глаза и жили.

Как кардинала то и дело трепала лихорадка (хинина бы ему!), так короля, похоже, донимали язва и туберкулез. Закашлявшись, он оставил на платке кровь, невесело рассмеялся:

– Ну вот, еще один платок испортил. А ведь хотел отдать вам взамен того… Я бодренько улыбнулась:

– Еще отдадите, Ваше Величество.

Чуть не добавила, мол, какие ваши годы, но подумала, что это кощунство, зная, что человеку осталось несколько месяцев, а еще через несколько недель он сляжет в постель и больше не встанет. Стало страшно: а вдруг я снотворным подтолкну эту смерть, и она случится раньше хоть на день? Кто знает, что изменится в истории в таком случае?

Черт, что же делать? Не ложиться же в постель с этим полутрупом? Да и будь король здоров, я бы не испытывала желания к нему, у меня есть другой Луи, не люблю меланхоликов, впрочем, как и холериков.

Но размышлять о человеческих типах некогда, надо придумывать, как безопасно напоить Его Величество принесенным снотворным. А, может, применить метод Шехерезады, уболтав короля до утра, а потом якобы уснуть самой? Нет, засыпать здесь нельзя, а вот затеять беседу с королем вполне можно. Он сам забалтывал своих любовниц, помнится. «Отомстить» за всех оскорбленных разговорами фавориток?

Эта мысль мне понравилась, и я решила вести светскую беседу до утра.

Задумку оказалось не так просто исполнить, я не могла найти тему, на которую можно говорить с королем. Невольно в голову пришла мысль, что вокруг него в последнее время столько трупов, что любая затронутая тема выведет на одного из них, что неприемлемо.

И правда, только умер кардинал, его фактический наставник, за полгода до того мать – Мария Медичи, как бы ни был Людовик ею недоволен, это все же мать. До того казнен его любимец Сен-Мар. Даже суперинтендант, которому Сен-Мар так досаждал своими непомерными расходами, и тот умер недавно.

Но, несмотря на столь трагичные мысли, неожиданно даже для себя я… рассмеялась. Не хихикнула, а именно тихонько рассмеялась.

Бровь короля недоуменно приподнялась, кажется, этого он не ожидал. Людовик не любил дур, это мне известно. Может, разочаровать его, чтобы отстал? Но я не стала этого делать, зато объяснила:

– Простите, Ваше Величество, я просто не знаю, о чем беседовать с королем.

Его губы тронула горькая усмешка.

– Король тоже человек.

Вот если бы он сказал «мужчина», я бы запаниковала, а человек звучало куда более обнадеживающе.

Положение идиотское, вот прямо сейчас я, Анна Плесси, сотрудница одного из глянцевых изданий Парижа, год назад с отличием окончившая Пантеон-Ассас, то есть второй из тринадцати университетов Сорбонны, могла стать фавориткой короля Франции Людовика XIII. Могла, но страшно этого не хотела и придумывала варианты не соблазнения короля, а безопасного бегства от него.

Не хотела не потому, что король болен или мне неприятен, нет, Людовик, несмотря на свою невыносимую меланхоличность, болезненность и нежелание ухаживать за дамами, мне нравился. Даже не потому, что я из другого мира, другого времени, совсем иной жизни. Оказалось, что и в этом мире тоже можно привыкнуть и пристроиться.

Просто у меня был другой Луи, мой, в котором, кстати, тоже текла королевская кровь, ведь он старший сын пусть незаконнорожденного, но все же сына короля Генриха!

Конечно, в Луи меня привлекала вовсе не эта четверть королевской крови, а он сам, но мысли о герцоге де Меркере постаралась выбросить из головы немедленно. Король очень умен и прозорлив, после пары вздохов догадается, что я вздыхаю не по нему.

– Но человек, богом избранный.

Кто бы мог подумать, что Анна Плесси способна вот так себя вести? Я чуть покачала головой в ответ на приглашение короля сесть в одно из двух кресел у камина. Зима в Париже никогда не отличалась приятной погодой, семнадцатый век не исключение, на улице промозгло и холодно, в Лувре немыслимые сквозняки и сырость, потому огонь камина особенно приятен.

Мелькнула мысль, что мне вообще пора домой…

Но я сделала другое: слегка нажала на руку короля, вынуждая его опуститься в кресло, и тут же устроилась у его ног на ковре. Конечно, блох нацеплю, но что поделать…

Не дав Людовику возразить, вскинула на него глаза (знаю, что мои глаза кажутся больше, если смотреть на кого-то снизу вверх):

– О чем хотел бы побеседовать король-человек?

Он хмыкнул:

– Вы необычная девушка.

Мои пальцы легли на его рукав.

– Ваше Величество, разве вы удостоили бы беседы у камина обычную женщину? Вы любите смотреть на огонь? Я всегда ловлю себя на том, что в каждое мгновение он разный. Как и текущая вода, правда?

Король расслабился, даже лицо словно «отпустило». Я вдруг поняла, как ему тяжело, Его Величество должен каждую минуту соответствовать каким-то правилам и стандартам, хотя может отменить любые. Даже наедине с собой он явно не умеет расслабляться.

Вот теперь моей задачей вдруг стало успокоить, рассмешить этого в сущности несчастного человека. Король тоже человек…

– Ваше Величество, а что вы любили в детстве?

– То есть?

– Я слышала, что вы очень рано научились играть на арфе? – Да.

А еще…

Вы делаете великолепные омлеты?

Сами отливаете пушки?

Чините оружие?

Изготавливаете оконные рамы?

Шьете?!

Блестяще печете пироги?!

Людовик смеялся, кивая при каждом моем вопросе.

– И еще многое другое, мадемуазель дю Плесси. Вы сможете сами в этом убедиться.

Кто бы только послушал!.. Девушка из XXI века у камелька в Лувре болтала с королем Франции XVII века. И это почему-то не казалось ненормальным.

Расслабился не только король, расслабилась и я тоже. Врут историки, не все королевские фаворитки валяются с ними в постели, с Людовиком XIII можно просто весело щебетать у камина. И почему это не нравилось мадам д’Отфор? Вполне приятное занятие. Король остроумен, хотя и чрезмерно меланхоличен, он умен и любезен. Прекрасный собеседник.

Я рассказала несколько забавных историй, переиначив кое-что из своего времени, передала несколько светских сплетен, даже изобразила в лицах пару забавных сценок, подсмотренных накануне… Король смеялся и шутил в ответ.

Мелькнула подленькая мыслишка, что карьера Шехерезады может принести немалые дивиденды, ведь король был весьма щедр к своей последней «пассии» Сен-Мару. А что, парочка замков на Луаре, один в Провансе на Лазурном берегу, где можно будет укрыться со своим Луи… Должна же я что-то иметь за свои старания?

– Ваше Величество, о чем вы мечтали, когда были маленьким?

Он усмехнулся:

– О том, чтобы стать великим охотником. Но я всегда знал, что буду королем. Я хотел бы многое рассказать вам…

Я даже не успела сообразить, что он произносит «я» вместо привычного «мы», как вдруг:

– Я бы хотел, мадемуазель, чтобы вы поехали со мной в Версаль на охоту.

Я обомлела. Король не возит в Версаль дам, это не Людовик XIV, который позже устроит даже «Олений парк», этот Людовик просто девственник какой-то. И Версаля пока нет, есть только королевский дом, больше похожий на дом простого зажиточного горожанина.

Но нет худа без добра, ночевать там не оставались даже королева и королева-мать тоже, значит, королевские объятья не грозят, поохотимся, и он выставит меня домой. Я согласна.

На всякий случай удивилась:

– Разве в такое время в Версале охотятся? Простите мне мое невежество, Ваше Величество, я ничего не смыслю в охоте.

– Охотиться можно в любое время, я вас научу. Только вам следует одеться в мужской костюм, он лучше приспособлен к охоте. Вы носите мужское платье?

– Да, Ваше Величество.

– А в обычном седле ездите?

Я с удовольствием кивнула и рассмеялась:

– И даже шпагой владею.

– О…

Из меня, несомненно, вышла бы классная Шехерезада, когда король рассказал только о половине своих увлечений, близился рассвет. Дрова, чтобы подкладывать в камин, закончились, следовало звать слугу.

Смущенный Людовик опомнился первым. Оглянувшись на разложенные вокруг нас книги, в которых он показывал иллюстрации, оружие, где я должна была внимательно изучить устройство затвора, три чучела птиц, которые полагалось знать, эстампы с породами собак, он развел руками:

– Я вас совсем заговорил, мадемуазель. Простите…

– Ваше Величество, так интересно мне не было никогда в жизни!

Я не лгала. Мне действительно было интересно с этим странным королем, с одинаковым увлечением рассказывающим об особенностях охоты на дроздов, приготовлении розового варенья или устройстве петард для фейерверков. Казалось, он знает и умеет делать все, кроме того, что обязан делать во дворце.

– Решено, в Версале я напою вас гипокрасом и угощу своим омлетом!

Он вздохнул:

– А сейчас вам пора…

– Ваше Величество, как мне благодарить вас за великолепно проведенное время? Вы поистине кладезь знаний и умений. – Король в ответ начал морщиться от привычных и, видно, ненавистных ему фраз, но я продолжила: – Но есть вопросы, в которых я готова с вами поспорить.

– Какие?

– Айву для пирогов нужно сначала немного притомить с сахаром, она станет мягче… – Нет, получится слишком сладко!

– Ничего не сладко!

– Сладко!

В камине затрещали, затухая последние дрова, гореть остались только свечи.

– Проверим…

Лакей Его Величества Дюбуа был потрясен, несомненно, он подслушивал всю ночь, и не мог взять в толк, что за чудо-юдо объявилось рядом с королем, способное болтать и выслушивать Его Величество целую ночь.

А меня едва держали ноги. Устала от всего: жесткого корсета, спертого воздуха, напряжения… Была рада, что не пришлось применять снотворное.

Целуя руку на прощанье, Людовик произнес:

– Я сообщу вам, когда мы поедем в Версаль.

Надеюсь, что вы не болтливы?

– Это будет нашей тайной, Ваше Величество.

Его глаза загорелись весельем:

– Иметь маленькую тайну у придворных на виду? Такого со мной еще не случалось…

Я ехала домой, с трудом понимая, что происходит.

Теоретически я стала фавориткой короля, потому как провела ночь в его спальне. Но не любовницей, потому как мы всю ночь проговорили. С Людовиком интересно, когда он забывает о своей вселенской скорби, становится нормальным и даже разговорчивым.

Король интересуется всем, чем не положено интересоваться королю, и умеет все, что не должен уметь, словно в пику требованиям, которые ему предъявляют. Он настоящий умелец, я об этом слышала и не зря расспрашивала о варенье из айвы и груш и о том, как чеканить монеты. Проще найти то, чего он не умеет, чем перечислить, что способен делать своими руками, причем мастерски делать. От пушек до пирогов, от чеканки до выращивания зеленого горошка, от ремонта кареты и ухода за лошадьми до шитья, от умелого владения топором до искусства цирюльника… и еще многое-многое другое.

Я пришла к выводу, что Анна Австрийская просто не сумела понять своего мужа, иначе не настраивала бы всех против него. Хотя едва ли королеву могло заинтересовать плетение корзин или изготовление подков.

В Париже при дворе слухи распространяются быстрей запахов и звуков.

Придворные слухи и сплетни – это особое физическое явление, для их распространения не нужна никакая среда – ни твердая, ни жидкостная, ни даже воздушная. Они передаются даже не из уст в уши, а на уровне информационных полей.

Наверное, я не доехала до Люксембургского сада, а половина двора уже знала, что новая фаворитка провела ночь в спальне Его Величества.

Но я все равно не понимала, как слух может достичь ушей герцога. Мужчины не меньшие сплетники, чем женщины? Герцог де Меркер за таким замечен не был… Однако к нам с визитом на следующий день явился с таким выражением лица, что я поняла: знает.

Людовик де Меркер был любезен с герцогиней, любезен и со мной.

– Вас долго не было в Париже, герцог…

Какого черта не ушла раньше, не пришлось бы переживать вот такие минуты, все осталось бы хорошо в памяти.

– Вы в это время не скучали, мадемуазель дю Плесси? Вас можно поздравить?

– С чем, представлением ко двору? Это не мой выбор.

– Нет, с большим.

Хотелось ругнуться: ну ты-то зачем веришь слухам?!

– Вы стали фавориткой Его Величества?

Я посмотрела в голубые глаза прямо, мне скрывать нечего. В них не было насмешки, там была боль. Он снова считал, что я предала его, как тогда с Сен-Маром. Только теперь король и не карнавал в Ратуше, а ночь в спальне Его Величества.

– Да, стала. Фавориткой, Луи, а не любовницей.

Меркер недоуменно пожал плечами:

– В чем разница?

Я просто расхохоталась:

– Да в том, что мы всю ночь проговорили.

– О чем? – теперь уже тон подозрительный.

– Обо всем: о собаках, охоте, ружьях, омлетах, плетении корзин… – О чем?!

– Да-да, король безумно увлекается всем подряд, чем можно заняться руками. А в книгах любит лишь картинки. Он не читает и не желает слушать Шекспира, зато прекрасно умеет работать руками и головой там, где нужно что-то изобрести. Потому ему нужен был кардинал – заменять в государственных делах. Потому нужна я – не в постель, а для беседы.

Луи поверил не сразу, пришлось перечислять, чем увлекается Его Величество. И в это было трудно поверить тоже.

Герцог де Меркер провел ночь в моей спальне (я полночи с ужасом ожидала вызова к королю). Герцогиня д’Эгийон сделала вид, что ночного гостя не заметила.

– Ты обнимаешь меня, словно в последний раз. Решила поменять на короля?

Он шутил, но шутки выходили какие-то грустные.

Я в ответ пыталась смеяться:

– Эй, где мой герцог де Меркер, насмешник и ловелас? Почему настроение грустное? – Не знаю, словно должно случиться что-то… – Нехорошее?

– Нет, не так, просто что-то изменится, а что – не знаю.

Если бы он мог знать, как прав.

Позже я пыталась понять, приложила ли руку Мари. Наверное, но осуждать её тоже трудно. Своей любовью и нежеланием возвращаться я ставила герцогиню в странное положение. Она не могла вышвырнуть меня, как котенка, но и оставить не могла.

А еще хуже – я задела её чувства, ведь Мари смотрела на Меркера такими же глазами, как и я сама. Не только меня пронзил взгляд его голубых очей, герцогиня тоже потеряла сердце. Но я получила в ответ любовь, пусть короткую, странную, но горячую, страстную. А ей и того не ждать…

– Это тебе.

– Что это?

В записке всего несколько слов:

«Любовь моя, король отправляет меня в Прованс немедленно, не позволяя даже толком собраться. Постараюсь найти повод и поскорей вернуться. Умоляю: не стань ничьей любовницей до моего возвращения, иначе мне придется убить его на дуэли. Луи».

Я метнулась к двери. Последовал окрик:

– Куда?!

– Я хочу его проводить.

Мари схватила меня за рукав, зашипела в лицо:

– Ты с ума сошла?! Тебе возвращаться пора!

Если Арман закроет дверь, останешься здесь.

Я вдруг зашипела ей в лицо:

– Плевать! Останусь с любимым человеком.

– Анна, опомнись, кто ты и кто он?!

Она уже кричала мне вслед, не стесняясь слуг:

– Он не сможет на тебе жениться, сдохнешь в нищете!

– Я только попрощаюсь, Мари. Только попрощаюсь – и домой.

Что-то было в моих глазах такое, что она поверила.

Я впервые прилюдно назвала герцогиню по имени. Слуги как один сделали вид, что ослепли, оглохли и вообще отсутствуют во дворце, однако дверь передо мной распахнуть успели:

– Карету, мадемуазель?

– Гийом, а оседланной лошади нет?

– Под дамским седлом? Нет, мадемуазель, но можно оседлать… – Тогда карету.

Я представляла, что станут говорить, стоит только мне захлопнуть дверцу кареты, но уже все равно. Луи уезжает, и я никогда его больше не увижу. Я должна проститься, а потом перейти в свое время, пока король не потребовал меня в свою спальню. Не зря же он срочно выставляет герцога из Парижа.

Эту последнюю нашу ночь я должна провести в объятьях Луи и уйти навсегда. И без того затянула, Мари права.

От Люксембурга до особняка Вандомов, где сейчас стоит колонна их имени, довольно далеко, тем более на мосту, как обычно, затор. Пока ехала, размышляла.

Это даже хорошо, что Людовика срочно отправляют, легче будет объяснить свое исчезновение. Просто пропасть, ничего не объясняя, жестоко. Остаться я не могу, в этом Мари тоже права.

В этой жизни мы не равны, я никоим образом не смогу объяснить ни родным герцога, ни ему самому, кто я такая. И заставить Мари признать меня пусть и дальней и нищей родственницей тоже не смогу, в её власти завтра объявить меня самозванкой. Даже если она согласится, проявив чудеса самоотверженности, во что мало верится после всех сделанных мне гадостей, я буду у нее в долгу всю оставшуюся жизнь.

Какую жизнь? Я практически бессмертна, мало того, не буду изменяться внешне, значит, и рядом с Луи быть долго не получится, на меня и без того косятся. Сколько я смогу даже без венчания жить рядом с ним – год, два, десять лет? А потом? А дети?

Повторить судьбу Мари – вечно скрывать свое прошлое, выдавать себя за другую, менять имена, бояться, что разоблачат, отправят на костер, как ведьму?

Это даже хорошо, что у нас такое противостояние с Мари, что она меня предала, сама я бы не решилась все разорвать.

Луи моему появлению изумился, но еще раньше удивилась я, потому что у дворца стояли гвардейцы короля! Как я в ту минуту ненавидела голубые плащи с крестами!

Прикрыла лицо плащом и бросилась во дворец.

– Мадам!

– Пропустите, мне нужно кое-что передать герцогу.

Меня пропустили, даже были вежливы, увидев де Тревиля собственной персоной, я бросилась к нему:

– Герцог арестован?

– Нет, мадам, что вы. – Слава богу, он меня не узнал! – Мы только привезли приказ короля отбыть в Прованс и должны проводить герцога де Меркера до Орли.

– Или в Бастилию?

Тревиль рассмеялся:

– Нет, что вы! Это же не герцог де Бофор.

Людовик был одет и готов ехать. Он подтвердил:

– Его Величество приказал срочно отбыть к месту службы. Ума не приложу, чем провинился. Наверняка отец или Франсуа снова что-то натворили. Но Тревиль клянется, что ничего не слышал.

Я поняла одно: сейчас Луи нельзя ничего говорить, если его отправят в Бастилию, немного времени, чтобы вытащить его оттуда даже ценой собственного унижения перед королем, у меня есть. Что ж, похоже, моей последней сценой здесь будут не любовные объятья с Людовиком де Меркером, а ублажение едва живого короля. Предательство Мари не оставило мне выбора.

Поцелуй получился страстным и долгим. Конечно, меня уже узнали, конечно, королю донесут, но я не могла отпустить Луи без вот этого поцелуя.

Сердце сжималось не только от понимания, что он последний, но и от того, что я самим своим существованием, своей любовью занесла над любимым человеком дамоклов меч королевской ревности.

На эти последние минуты постаралась выбросить из головы все мысли об опасности и короле, я навсегда прощалась с Луи, при чем здесь какой-то король?!

– Я вернусь и уже не выпущу тебя из своих объятий!

– Да, Луи.

Вот он XVII век, не сказал «женюсь», женитьба и любовь не одно и то же. Чаще наоборот, муж, любящий свою собственную жену, слывет чудаком, а верная мужу жена странной.

Но я прекрасно понимала, что жениться на мне он не может не только из деловых соображений, не потому что я не ровня внуку короля, а потому что я из другого мира.

– Жди! – он уехал во главе отряда мушкетеров.

Помогая мне сесть в карету, Тревиль сжалился:

– Мадемуазель, не беспокойтесь, приказано просто сопроводить герцога до Фонтенбло и убедиться, что он отбыл в Экс. Никакой Бастилии или Венсенна. Вероятно, Его Величество просто не хочет иметь в Париже одного из Вандомов.

Логично, если не знать о том, что сделала моя драгоценная наставница.

– Мсье де Тревиль, вы вернулись служить королю?

– Да, кардинал умер, меня вернули на место.

На следующий день у меня появилась возможность увидеть короля и сказать ему несколько слов. Вернее, начал он сам:

– Мадемуазель, вчера вы нанесли визит м-м-м… несколько неподобающего вида.

Я уже придумала, что врать. Ахнула:

– Ваше Величество! От вас ничего не скроется в этом государстве! Я ездила попрощаться к герцогу де Меркеру. Он срочно отбывал в Экс.

– Вы открыто признаетесь в своей связи с герцогом? – тон Людовика стал ледяным, но сквозь этот лед все равно сквозили нотки обиды.

– Ваше Величество, я могу открыть вам страшную тайну?

– Я не люблю хранить дамские тайны, мадемуазель, вам это известно.

Все еще строго, но уже появилось любопытство. Он же прекрасно понимал, что описывать ему горячие объятья герцога де Мекера я не стану.

– Она не дамская. Герцог из скромности и скрытности не рассказывает, что однажды спас меня от разбойников.

Король смотрел недоверчиво, пришлось горячо убеждать.

– Да, Ваше Величество! В районе Орлеана на нас напали, моих спутников перебили, и если бы не герцог, неизвестно что было бы со мной!

– А как там оказался сам герцог?

– Не знаю, – я пожала плечами как можно беззаботней, – но он спас меня. Потому я благодарна герцогу де Меркеру. Но спасти родственницу кардинала Ришелье для Вандомов не заслуга, согласитесь…

Король рассмеялся, пусть несколько натянуто, но уже слышалось облегчение.

– Я узнала, что он уезжает в Прованс, и поспешила пожелать доброго пути.

Интересно, Тревиль рассказал ему, в чем именно заключалось пожелание и как выглядело? Я надеялась на порядочность главы мушкетеров и его способность хранить не только королевские, но и просто дамские тайны.

Кажется, не рассказал, поскольку король был со мной любезен, хотя явно выдерживал дистанцию. А я ломала голову, как узнать, не в ссылке ли Меркер.

В конце концов, решила спросить напрямую:

– Ваше Величество, герцог де Меркер в Экс сослан?

– Нет, но почему вас это интересует?

– Не хочу идти против воли короля, если с герцогом запрещена переписка, то и я писать не буду.

– Герцог не в ссылке и переписка ему не запрещена. Но о чем вы намерены писать герцогу де Меркеру?

Ах ты господи, какие мы обидчивые! Почти губы надул. Снова пришлось изворачиваться:

– В салоне маркизы де Рамбуйе почти завершили словарь новой лексики. Я обещала герцогу сделать копию, когда будет готова, хочу отправить.

– Герцог бывал в салоне мадам де Рамбуйе?

– Да…

Чуть не сказала, что мы там и познакомились, но вовремя прикусила язык.

– И вы бываете? Неужели вам нравятся подобные глупости?

– Ваше Величество, я могу похвастать? Я знаю, что у короля разносторонние увлечения, весьма разносторонние, но и у меня тоже. Конечно, я не увлекаюсь тем, что доступно вам, как сильному мужчине, но интересуюсь многим. У маркизы де Рамбуйе бывают и ученые мужи, любопытно послушать рассуждения по философии, математике, логике… А всякие глупости вроде Карты Нежности… можно ли упрекать в интересе к ним женщину?

Господи, Анна, где ты этому научилась – щебетать с королем Франции?! Но если это спасет Меркера, я готова отправиться и в спальню короля.

Накаркала. Я не подозревала, что моя мысль воплотится в жизнь так скоро.

Он отвез меня в Версаль (двор ахнул, даже королева выказала… некоторое смущение).

Мы полдня пробыли в болоте, основательно промочив ноги, потом король готовил гипокрас, добавляя в вино разные специи, а потом… потом король готовил свой знаменитый омлет, а я подглядывала через плечо. И было смешно, словно мы брат и сестра, расшалившиеся на кухне.

– Не подглядывать! – Да я лучше могу!

– Это невозможно.

– Сейчас покажу.

Я стояла рядом, обернув вокруг талии полотенце, и взбивала в крутую пену белки для омлета.

А потом мы кормили друг друга каждый своим, роняя кусочки и смеясь, как дети.

И было хорошо и спокойно. Еще чуть, и я бы по-сестрински призналась ему в своем чувстве к Луи де Меркеру.

Хорошо, что не призналась!

После возвращения в Париж я ждала письма от Луи, чтобы точно знать, что он жив и здоров.

Мари снова бесилась, но я была тверда.

Письмо получила довольно быстро, Луи написал на первой же остановке, то есть в Фонтенбло.

Снова твердил, что любит, что не представляет себе жизнь без меня, и меня с другим. Надеялся на скорую встречу.

Ну вот и все, пора уходить, не то Его Величество слишком привыкнет к моему обществу.

С изумлением я поймала себя на том, что хочу попрощаться и с королем. Устроить этакий прощальный ужин, похвастать кулинарными способностями. А почему бы и нет? Но вышло все иначе…

Король прислал за мной карету.

Капитан гвардейцев Шато отвез меня в Лувр, где Его Величество жил отдельно от королевы. Его личный лакей Дюбуа привычно пропустил меня в кабинет, где жарко полыхал камин (король чувствовал себя все хуже и хуже), и тихо закрыл дверь.

В Лувре тихо, король не любил шумных праздников и множество людей вокруг себя.

Некоторое время мы вспоминали поездку в Версаль, смеялись, шутили. Поговорили о дофине и его брате. О погоде…

О чем говорить дальше, неизвестно, и я вдруг предложила:

– Вам налить вина, Ваше Величество?

Не дожидаясь ответа, поднялась (научилась ведь изящно двигаться даже в огромном количестве ткани вокруг тела!) и подошла к столу, на котором стояло вино и два кубка. Вино прозрачное, явно Бордо.

А вот продолжение мне не понравилось, его взгляд заскользил по моему телу, словно раздевая. Я переставала быть подругой версальских забав, становилась женщиной, с которой проводят время в постели.

– Вы родите нам сына, мадам?

Я попросту подавилась каким-то словом, пару мгновений смотрела на него во все глаза, пытаясь сообразить, простая ли это риторика или уже приглашение в постель и пора принимать меры.

– Но, Ваше Величество, у вас есть два очаровательных сына.

– Мы хотим, чтобы родили вы, в вас есть свежая кровь и вы необычны.

Скромник! Женоненавистник! Больной называется! Зачем тебе сын, до рождения которого ты попросту не доживешь?!

Судорожно пытаясь найти выход из положения, я под пристальным и чуть насмешливым взглядом Людовика налила вино. Тот самый перстень со снотворным все еще на пальце. Как кстати…

Всыпать порошок удалось, теперь нужно заставить короля выпить.

Протянула кубок ему. Людовик вскинул на меня насмешливые глаза:

– Яд?

Как поступила бы обычная придворная дама? Похлопала глазами, принялась уверять, что ничего подобного, ахнула, мол, как вы можете меня подозревать, Ваше Величество, в конце концов, расплакалась…

Я спокойно поднесла предлагаемый ему кубок к кубам и глотнула немного. В худшем случае засну первой, что всегда можно будет списать на переживания и слабость дамской натуры.

Теперь король кубок принял.

Я подняла свой:

– За ваших сыновей, Ваше Величество. Ныне здравствующих и будущего.

Я не рискнула высыпать все, он выпил только половину.

Если так дальше пойдет, он заснет только к обеду, что для меня совершенно неприемлемо. Но выхода не было, я также отпила пару глотков из своего бокала и снова пристроилась на ковре у ног короля. Чтобы ему не пришло в голову встать и потащить меня в постель, положила голову ему на колени:

– Можно вот так, Ваше Величество?

Взяла его руку, лежавшую на подлокотнике кресла, перебрала тонкие пальцы… Ногти синюшные. Мелькнула мысль: не жилец…

Но об этом знали все. Какой уж тут еще один сын?

Ого, король явно боролся со сном! Значит, средство действует?

– У вас еще будет возможность, как и вернуть мне платок.

Я вдруг встрепенулась, вздрогнул, с трудом раскрывая глаза и Людовик.

– Вы же не прогоните меня, Ваше Величество?

– Нет, никогда…

Я сделала вид, что меня тоже клонит в сон, обхватила руками его ногу под коленом, прижавшись к самому колену щекой:

– С вами рядом так хорошо и тепло, Ваше Величество…

Его рука несколько раз прошлась по моим волосам и мягко скользнула на кресло.

Заснул?

– Ваше Величество, а какая у вас была любимая игрушка?

Король не ответил…

Так, прекрасно, но нужно выждать еще немного. Внутри все кричало: чего ждать, удирай!

Словно в полудреме я поменяла положение, выпустив его ногу, Людовик не отреагировал. Король спал. На бледном лице, обрамленном черным париком, который только подчеркивал эту нездоровую бледность, было умиротворенное выражение. Людовику было хорошо, теперь это редкость…

Осторожно поднялась, позвала:

– Ваше Величество.

Нет, спал…

Я взяла его кубок с вином, в котором оставалась половина, вылила в камин и добавила вина снова, чтобы не обнаружили снотворное.

Делая вид, что полусонная, осторожно выглянула за дверь. Ко мне тут же подошел Дюбуа, личный лакей короля:

– Что-то нужно, мадемуазель?

Я приложила палец к губам:

– Тс-с! Его Величество, кажется, заснул. Помогите укрыть чем-нибудь, пусть король поспит.

– А вы, мадемуазель?

– Я тоже едва держусь на ногах, и глаза слипаются. Но здесь спать неловко, я уеду домой, Дюбуа?

Тот засомневался:

– Я не знаю, удобно ли это, мадемуазель?

– Вы считаете, что лучше, если меня обнаружат тут утром? Шепните королю, что я надеюсь еще прийти за платком.

Капитан гвардейцев Шаро, который привез меня сюда, был изумлен:

– Вы уезжаете, мадемуазель? Так скоро?

– Это только сегодня, мсье, только сегодня. Не стоит меня провожать до парадного входа Люксембургского дворца, я не хочу, чтобы завтра весь Париж болтал о новой фаворитке. Прикажите довезти меня до Люксембургского сада, там я знаю лазейки.

– Его Величество…

– Его Величество спит, мсье Шаро, не стоит мешать королю. Поверьте, у вас еще будет возможность доказать ему свою преданность.

Шаро не стал слушать мои разглагольствования, но к Люксембургскому дворцу отвез. Едва я успела выскользнуть из кареты, как на улице раздался стук копыт, нас явно догоняли. Неужели король очнулся и приказал вернуть беглянку? Оскорбленный мужчина бывает хуже оскорбленного правителя.

Вот только этого мне не хватало!

Благодаря Мари я знала потайной вход в дом, но он с другой стороны дворца, предстояло обежать вокруг и еще добраться до своей комнаты раньше, чем эти доберутся туда же. На мое счастье, ключ от двери потайного хода на месте, по нему я скользила на цыпочках, но так, словно в спину дышал какой-нибудь разъяренный бульдог. По темной лестнице, перепугав какую-то крысу и кота (как они умудряются уживаться рядом?), взлетела пулей. Однако когда осторожно пробралась в свою комнату, была неприятно поражена: мои преследователи оказались не менее быстрыми. Из-за двери доносились голоса Мари и Шаро.

– Но, господин Шаро, уверяю вас, мадемуазель дю Плесси не возвращалась!

– Я только что лично доставил её к двери дворца.

Я заметила лежащее на самом краю кровати письмо… то самое, мне от кардинала… Значит, оно было у Мари, и эта дрянь мне просто не отдала.

Но ни слушать препирательства Мари с Шаро, ни читать послание Ришелье некогда. Я протянула руку к письму, однако схватить не получилось, наоборот, сложенный лист скользнул под кровать! А Мари уже произносила по ту сторону двери:

– Вы можете проверить сами.

Я рванулась к двери за гобеленом и потянула ручку на себя.

Та не поддавалась!

Снаружи стук:

– Анна, вы у себя? Анна?

Меня обуял ужас, а потом буквально затопила ненависть к Арману, по чьей милости я не только останусь здесь в XVII веке, но и вернусь в спальню к умирающему от туберкулеза королю!

Выругавшись шепотом, но от души, почти рванула дверь на себя и успела заметить, как кирпичи стенки на глазах тают, превращаясь в прозрачную пелену, за которой стоит ненавистный мне Арман.

А другую дверь в комнату уже открывали.

Я успела шагнуть и закрыть за собой переход за мгновение до того, как кто-то за моей спиной отодвинул гобелен, пытаясь понять, куда я подевалась из закрытой комнаты.

Уйти, чтобы вернуться…

Буквально плюхнулась в кресло и пару минут сидела, прикрыв глаза. Все вокруг казалось непривычным, только кресло было «своим». Запахи, ощущения, звуки… Они были другими.

Невольно попыталась схватиться руками за юбки и обнаружила, что сижу в джинсах и футболке, в которых когда-то пришла к Арману. Он сам присел на краешек большущего старинного стола, внимательно глядя на меня, совсем как в мой первый визит.

– Как вы? Кофе хотите?

А я даже не могла понять, хочу или нет.

Запах свежесваренного кофе вернул к действительности, хотя все равно ощущения были очень странными.

– Арман, что из этого сон, а что явь?

Он протянул мне чашку с кофе:

– А что вам больше нравится?

Ответить не успела, вдруг сообразив, что на сей раз он без парика и с маленькой бородкой. Большие внимательные глаза, узкое книзу лицо, нос с заметной горбинкой…

– Арман… вы…

Глаза стали насмешливыми. В ответ я почему-то развеселилась:

– У вас есть красная мантия и кардинальская шапочка?

– Нет, Анна. Достаточно и с него, – кивок в сторону закрытой двери.

– О, господи, неужели это были вы?!

Насмешка из глаз улетучилась:

– Нет, вы забыли, что оставшиеся там не умирают.

– Вы просто на него похожи?

– Это он на меня, – тон сухой и почти презрительный.

Обиделся? Нелепо. Кардинал на столько веков его старше. Или…

От этой мысли мне стало жутковато.

– Арман, сколько вам лет?

Он не ответил, начал объяснять:

– Вы вошли в эту комнату в середине вчерашнего дня. Сейчас вечер. Из ворот выйдете на улицу Вожирар, ваш дом совсем недалеко. Вас проводить или останетесь пока здесь?

Если честно, я с трудом возвращалась в Париж XXI века. Конечно, помнила, что впереди у меня две недели отпуска, что дома ждут книги, телевизор, что можно просто погулять по улицам Парижа, посидеть на травке Люксембургского сада, почитать современные газеты, до одурения пить кофе и есть мороженое… многое можно, кроме одного: вернуться в тот странный, страшный, но такой притягательный мир, в котором остались Мари и Луи.

Арман то ли умел читать мысли на расстоянии, то ли просто понимал мое состояние, тихо проговорил:

– Вам нужно прийти в себя и понять, чего же вы в действительности хотите. Хотите ли вы повторить судьбу Марии?

До меня дошло:

– Вы не сумели её вернуть?

– Нет.

– Почему?

– Она нарушила условия.

Я вдруг вспомнила еще об одной потере:

– Арман, письмо кардинала осталось там…

Он кивнул, взял со стола и протянул мне то самое запечатанное письмо, с которого все началось.

– Это точно оно?

Снова смех, хотя в голосе невообразимая усталость:

– Я ничего не подделываю, даже миры. Проводить вас до дома?

– Доберусь сама.

– Только не пытайтесь приседать в реверансах или разговаривать со знакомыми в стиле того века. Посидите пару дней дома, пока не прочувствуете переход.

– Спасибо.

– Это вам спасибо, за то, что выполнили свою задачу. – Он посмотрел на часы. – А ведь в вашем распоряжении оставалось всего полтора часа, дольше я держать дверь не смог бы. Если что-то решите для себя – приходите, только не спешите, прошу вас.

Долго не решалась открыть письмо кардинала.

Странно, ведь мы даже ни разу не поговорили, только несколько слов в присутствии Мари и других людей. Мари боялась, что Ришелье сразу поймет, что я не та, за кого себя выдаю. Но мне кажется, что он все равно понял.

В письме была только благодарность и… координаты спрятанного клада. Вот уж чего от Его Преосвященства никак не ожидала.

Ришелье писал, что, когда мне понадобится, я смогу найти и забрать эти тщательно спрятанные сокровища.

Я посмеялась, стоило ли почти жизнью рисковать из-за такой ерунды? Но письмо не порвала и не сожгла, оставила на память.

Потекли обычные дни, в которых не было риска, опасностей, но не было и Луи с его насмешливыми глазами…

Все чаще приходила мысль: как он там. Одним бы глазком взглянуть…

Сначала я вообще запрещала себе думать в первую очередь о Луи, потом вспоминать о Париже XVII века, не читала книг, которые так любовно отложила для отпуска, не пошла в выходные на Ле Пюс…

И поняла, что не могу оставаться здесь. Забыть Луи не удавалось. Каждый час, каждый миг я была там с ним, слышала его голос, смех, звон шпаги, его беспокойство, что что-то случится, что-то такое, что разлучит нас навсегда.

Сердце заходилось от боли, но такой, которую не лечат лекарства, которую не лечит даже время, а ведь оно лечит все. Эту боль могли вылечить только насмешливые голубые глаза…

Во вторник отправилась во флигель на Вожирар.

Арман встретил меня хмуро:

– Анна, вы решаете сгоряча.

– Прошла целая неделя.

– Это не срок. Зачем вы хотите снова перейти? Там прошло время, многое изменилось.

– Я только посмотрю, не пострадал ли из-за меня Луи.

Арман нахмурился еще сильней:

– А если у него семья? Если у него новая любовь? Анна, там прошли годы… – Все равно.

– Что будет, если вы не вернетесь? Вспомните Мари, она осталась по глупости, а теперь ничего не может исправить.

– Я только посмотрю, как он там, и вернусь. Мне не нужны годы, достаточно месяца. Вы сможете пустить меня туда на месяц? Тамошний месяц?

– Сейчас нет. Подумайте еще до конца своего отпуска. И подготовьтесь, в прошлый раз вы переходили к Мари, теперь у меня такой возможности нет. А в одиночку будет трудно.

Я понимала, что могу не вернуться, значит, надо быть готовой и к этому, вернее, подготовить все здесь.

Взяла на работе дополнительный отпуск, позвонила всем, кому только могла, перечитала немыслимое количество литературы о начале правления Людовика XIV (Арман же сказал, что там прошли годы), убрала все в квартире, оплатила счета, погуляла по Парижу…

– Решились?

– Да. Я только посмотрю, как там Луи, только посмотрю и обратно.

– Анна, смотрите на меня внимательно. Вы мне доверяете?

– Да.

– Я стал вашим другом, вашим советчиком?

– Нет.

– Почему? Я же столько для вас сделал. Что вы за неблагодарная, воспользоваться моими возможностями…

Чем больше он говорил, тем сильней я злилась.

– Арман, вам было нужно сорвать заговор Сен-Мара, вы для этого отправляли меня к этой чертовой мегере, я сорвала. Я выполнила все ваши условия, теперь вы не хотите что-то сделать для меня?

Он возражал, говорил, что ничего особенного я не сделала, можно сказать, пожила в свое удовольствие, даже роман покрутила, а теперь вот хочу, чтобы он открыл дверь перехода просто из моего каприза!

Мы уже почти орали друг на друга, я ненавидела Армана больше, чем ненавидела его тогда. Точно знала, что придушу, вот только схожу еще раз, чтобы посмотреть на Луи, вернусь и убью этого мерзавца, который так играет судьбами людей.

Взбешенная, я остановилась перед дверью:

– Или вы откроете, и я это сделаю сама!

– Да, пожалуйста! Только не забудьте, что в вашем распоряжении всего год, не больше. И можете проклинать там меня сколько угодно.

С этим смехом за спиной я и шагнула в комнату в прошлом. Конечно, не ту, что была в Малом Люксембурге. Мне еще предстояло понять, в какую и в чьем обличье.

Но это было неважно. Главное – найти Луи и убедиться, что у него все в порядке.

Конечно, из Интернета я знала, что он женился на старшей племяннице кардинала Мазарини, очень красивой девушке по любви… Я должна увидеть любовь своего любимого, должна…

Я не собиралась быть там год, всего лишь найти Луи и порадоваться его счастью…

Это очень больно – счастье твоего любимого с другой, но я верила, что справлюсь.

Сноски

1

С. Маршак.

2

С. Маршак.

3

С. Маршак.

Content

Наталья Павлищева
Фаворитка

Загадочный Арман

По ту сторону двери…

Светская львица из будущего

Учеба никогда не повредит

Шекспировские страсти

Боже, спаси королеву и меня заодно

Туда и обратно или только туда?

Как стать фавориткой…

Уйти, чтобы вернуться…

Сноски