Элизабет Чедвик

Ради милости короля

© Ю. Каташинская, карта, 2014

© А. Киланова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014 Издательство АЗБУКА

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Встань, возлюбленная моя,

прекрасная моя, выйди!

Вот, зима уже прошла;

дождь миновал, перестал;

Цветы показались на земле;

время пения настало…

Песнь Соломона

Глава 1

Замок Фрамлингем, Суффолк, октябрь 1173 года

Роджер Биго проснулся и резко сел, глотая воздух. Его сердце учащенно билось, и, хотя сквозь раздвинутый полог виднелась спальня с пятнами утреннего солнца, перед его внутренним взором горели яркие образы битвы. Роджер слышал скрежет клинка о клинок и глухой стук булавы о щит. Чувствовал, как меч впивается в плоть, и видел, как кровь хлещет алыми струями, блестящими, словно шелковые ленты.

– О боже!.. – Роджер содрогнулся и опустил голову, его волосы упали на лоб потными прядями цвета отмытого морскими приливами песка.

Через мгновение он собрался с духом, сбросил правой рукой одеяло и подошел к окну. Сжимая в кулак перевязанную левую кисть, он приветствовал жгучую боль, подобно кающемуся грешнику, находящему утешение в бичевании. Рана была неопасна, но у основания трех пальцев навсегда останется шрам. Нанесший ее вражеский солдат был мертв, но это не радовало Роджера. Убивай – или будешь убитым. Слишком много его людей пало вчера. Отец назвал его бесполезным, но он так говорил слишком часто, чтобы Роджер чувствовал нечто большее, нежели легкую обиду. На самом деле его огорчала бессмысленная смерть добрых солдат. Неприятель был слишком многочислен, а ресурсы Роджера – недостаточными для поставленной задачи. Он посмотрел на стиснутый кулак. Прольется море крови, прежде чем его отец умерит амбиции.

Судя по яркому свету Роджер пропустил мессу. Мачеха охотно выбранит его за опоздание и заметит отцу что его наследнику когда придет время, нельзя будет доверить даже навозную кучу, не говоря уже о графстве Норфолк. А затем со значением посмотрит на собственного старшего сына, несносного Гуона, как будто тот – ответ на всеобщие молитвы, а не вздорный и невоспитанный подросток.

Двор замка Фрамлингем был заполонен шатрами и навесами. Их поставили наемники Роберта Бомона, графа Лестера, – разношерстный сброд, который он набрал в полях и городах, канавах, ткацких цехах и доках по пути из Фландрии в Англию. Судя по толпам во внутреннем и внешнем дворах, мало кто отправился на мессу. «Саранча», – с отвращением подумал Роджер. Присоединившись к мятежу против короля Генриха, дав пристанище и оказав поддержку графу Лестеру, его отец призвал на головы своих близких все казни египетские. План заключался в том, чтобы свергнуть короля и возвести на трон его восемнадцатилетнего сына Генриха – самовлюбленного мальчишку, которым легко смогут вертеть люди, искушенные в манипуляциях и интригах. Отец Роджера не питал любви к королю, сурово пресекшему его поползновения править всей Восточной Англией. Генрих конфисковал его замок в Уолтоне и построил мощную королевскую крепость в Орфорде, чтобы ослабить хватку Норфолков на этой части побережья. Вдобавок на строительство Орфорда пошли штрафы за участие в мятеже.

Отвернувшись от окна, Роджер одной рукой умылся из кувшина, стоявшего у кровати. Поскольку большой палец и кончики остальных пальцев перевязанной руки оставались свободными, он сумел одеться без помощи слуги. Еще в раннем детстве, ощущая острую потребность в независимости, он научился завязывать свои брэ[1] и отказался от посторонней помощи в подобных обстоятельствах.

Открыв сундук с плащами, Роджер прищурился, поскольку сразу заметил пропажу своего лучшего плаща с серебряным галуном. Несложно было догадаться, куда тот подевался. Роджер набросил на плечи повседневную накидку из простого зеленого твила[2], и его глаза вспыхнули при виде сундука с оружием у стены. Вчера вечером он прислонил к сундуку свой меч в ножнах, чтобы осмотреть и почистить его, прежде чем убрать на хранение, но теперь меч исчез. Раздражение Роджера тут же перешло в неподдельную ярость. Меч был подарен дядей Обри, графом Оксфордом, в честь посвящения Роджера в рыцари. На этот раз гаденыш зашел слишком далеко.

Стиснув зубы, Роджер выбежал из спальни и целеустремленно зашагал в часовню, примыкающую к залу, где только что закончилась месса. Прихожане покидали церковь, чтобы приступить к выполнению своих обязанностей. Роджер спрятался за колонной, дожидаясь, когда отец пройдет мимо, беседуя с Робертом, графом Лестером. Они представляли собой нелепую пару: высокий, стройный Лестер с его природной грацией и добродушием и отец Роджера, ходивший сжимая кулаки, подобно моряку, направляющемуся с корабля в пивную. Его красная котта[3] едва не лопалась на брюхе, волосы свисали сальными прядями цвета мокрого пепла.

Мачеха Роджера Гундреда шла следом с Петрониллой, графиней Лестер. Женщины мило кивали друг другу и улыбались губами, но не глазами. Хотя они и были союзницами, но друг друга недолюбливали, поскольку не обладали навыками общения, на которых строится дружба. К тому же Гундреда не выносила высокомерия Петрониллы.

Когда они прошли, перед ищущим взглядом Роджера мелькнула лазурная ткань и сверкнул серебряный галун – его единокровный брат Гуон с важным видом вышел из часовни, сжимая узкой ладонью подростка рукоять доброго меча, обтянутую оленьей кожей. Чуть позади него тащился младший брат Уилл, исполняя привычную роль безвольной тени.

Роджер приблизился, схватил брата и развернул, прижав к колонне.

– Неужели у тебя нет ничего своего, коли ты вынужден прибегать к воровству? – прошипел он. – Я много раз говорил, чтобы ты держался подальше от моих сундуков!

Придушив юнца здоровой рукой, Роджер другой расстегнул портупею, быстро дернув застежку и пряжку.

Верхняя губа Гуона, подернутая пушком, презрительно изогнулась, хотя глаза забегали от страха. Роджер заметил обе эмоции и надавил сильнее.

– Полагаю, ты хотел пройтись перед милордом Лестером и похвастаться мечом, который тебе еще рано носить?

– Я ношу его лучше, чем ты! – с напускной храбростью прохрипел юнец. – Ты мягкотелый трус. Так говорит наш отец.

Роджер ослабил хватку, но только чтобы зацепить лодыжки Гуона ногой и швырнуть его на пол. Встав над единокровным братом, натянул украденный плащ ему на голову.

– В следующий раз наденешь его на свои похороны, – задыхаясь от гнева, пообещал он, – и мой меч будет торчать в твоем сердце!

– Гуон, где ты?..

Обернувшись в поисках отставшего сына, Гундреда, графиня Норфолк, в ужасе и ярости уставилась на разыгравшуюся сцену.

– Что ты творишь! – закричала она на Роджера. – Отпусти его, оставь в покое! – Она с силой отпихнула Роджера в сторону.

Задыхаясь и кашляя, Гуон схватился руками за горло:

– Он пытался убить меня… в доме Господа нашего… Честное слово, пытался. Уилл видел, правда, Уилл?

– Да… – отводя глаза, прохрипел Уилл, как будто сжимали его собственное горло.

– Если бы я хотел тебя убить, ты был бы уже мертв! – огрызнулся Роджер.

Окинув мачеху и братьев по отцу испепеляющим взглядом, он выбежал из церкви с плащом на локте и мечом в здоровой руке. Вслед полетела брань мачехи, но Роджер не обратил внимания, поскольку давно привык к ее немилости.

* * *

– У меня было слишком мало солдат, – сказал Роджер отцу.

Меч висел на его бедре – бремя и опора одновременно. Мужчине не нужно оружие, чтобы поддерживать уверенность в себе, он должен хранить спокойствие в любых обстоятельствах, но в присутствии отца Роджер всегда терялся. Граф держал военный совет у себя в спальне. Роберт Лестер и все старшие рыцари явились, чтобы полюбоваться унижением, которому Гуго Биго подвергнет своего старшего сына с помощью острого языка.

– Ты всегда находишь оправдание! – прорычал Гуго. – Я могу дать целую армию, но ее все равно не хватит. Я не посмел возложить на тебя бремя, потому что ты недостаточно силен для него.

Роджер вскинул руку, и боль в ране обожгла ее, словно осиное жало.

– Вы не дали мне средств, чтобы исполнить ваше поручение. Вы не доверяете мне, не полагаетесь на меня должным образом, не…

– Доверие! – Норфолк обнажил частокол зубов, пожелтевших за семьдесят с лишним лет. – Ты прекрасно умеешь терять опытных людей, которых мы не можем позволить себе потерять, и выпускать добрый выкуп из своих неуклюжих пальцев. Ты обошелся нам дороже сотни марок, а это больше, чем стоит твоя шкура. Сколько еще доверия тебе нужно?

Роджера затошнило. Иногда ему казалось, что его собственная смерть – единственная плата, которой удовлетворится отец. Что бы Роджер ни делал, все было неправильно. Вчера они захватили и разрушили замок Холи, взяли с рыцарей обещание уплатить выкуп, а остальной гарнизон перерезали фламандцы Лестера. Задачей Роджера было сторожить подземный выход из крепости, но отец дал ему слишком мало людей, и некоторые защитники замка сумели бежать, попутно убив несколько солдат Роджера.

– Современные юноши – мягкотелое племя, не то что мы в их годы, – произнес Роберт Лестер, наблюдавший, как отец и сын обмениваются колкостями. – Оставьте его. По крайней мере, он не сбежал с поля боя. Уверен, мы еще найдем ему полезное применение.

– Ага, ходить за телегой с навозом, – фыркнул Гуго и указал на скамью. – Придержи язык, мальчик, садись и слушай. Посмотрим, задержится ли хоть что-нибудь в твоей пустой голове.

Роджеру уже исполнилось двадцать пять, и он давно распрощался с детством. Это случилось одним солнечным летним днем, когда ему было всего семь лет. Запертый на чердаке, он в смятении наблюдал из окна, как его мать уезжает от отца, брак с которым был объявлен недействительным, чтобы начать новую жизнь с другим мужем. Не прошло и недели, как во Фрамлингеме ее заменила Гундреда, через девять месяцев произведя на свет Гуона. Отец никогда не называл Роджера «мальчиком» с любовью, а всегда с презрением или негодованием. Ребенком Роджер этого не осознавал, но зрелость принесла понимание. Суть во власти, в унижении младшего самца… и в наказании. Его мать спаслась, но не он, ее заместитель. По общему мнению, мать и сын одинаково относятся к жизни, а с точки зрения отца, подобная черта непростительна.

Опустив глаза, Роджер перешагнул через скамью и сел, сложив руки. В поисках поддержки его правая рука коснулась литого железного диска навершия меча.

– Холи больше не помеха, – произнес Лестер, – но цитадель в Уолтоне стоит, как и в Ае.

– Ай поврежден, – хрюкнул Гуго, – и гарнизон не осмелится покинуть его стены. То же касается Уолтона. Мы должны вторгнуться в Центральные графства, пока Генрих сражается в Нормандии, а юстициарий[4] занят преследованием шотландцев. Как только Лестер станет вашим, мы сможем продвинуться на северо-запад и присоединиться к Честеру.

Роджер стиснул зубы при откровенном намеке отца на то, что Лестер должен двинуть армию на собственные земли. Фламандцы с устрашающей скоростью уничтожали запасы Норфолка, и их фуражиры уже совершали набеги на сельскую местность.

– Разумеется. – Жесткая улыбка скривила губы Лестера. – Я не стану больше злоупотреблять вашим гостеприимством, но мне нужны припасы.

Роджер заметил, как отец сощурился.

– Мне больше нечего дать. Амбары опустошены до последнего снопа, стога разметаны. К зиме придется закупаться, и только Богу известно, по какой цене.

– Так пусть припасы предоставят наши враги. Кладовые аббатства в Эдмундсбери, по слухам, полны, и аббат нам не друг.

Гуго потер челюсть, размышляя, его пальцы скребли по щетине. Он бросил на Роджера презрительный взгляд:

– Резать свиней… – В его усмешке не было ни капли веселья. – Хотя бы с этим ты справишься?

Роджер так же взглянул на отца:

– Вы хотите, чтобы я угонял свиней и жег деревни?

– Для начала. Если хорошо себя проявишь, подумаю о повышении, но пока ты пригоден только для фуражировки. Можешь идти.

Роджер вскочил со скамьи, кипя от злости. Как просто было бы выхватить меч и вонзить в плоть, взбеситься, подобно дикому быку. Просто… и бессмысленно.

– Эдмундсбери, – сухо произнес он.

– Надеюсь, ты не питаешь суеверного страха перед церковью? – поднял бровь отец.

Поскольку сын и наследник последнего короля умер после набега на земли аббатства Святого Эдмунда, Роджер мог бы сказать: да, питаю. Но, зная, что отец ожидает подобного ответа, не заглотил приманку:

– Нет, сир, но мы стали вассалами аббатства за три рыцарских надела, и я всегда почитал церковь.

– А чтишь ли ты отца своего? – Гуго чуть наклонился вперед и сжал кулаки. – Я заставлю тебя повиноваться… мальчик. Другие мои сыновья не пренебрегают сыновним долгом и не оспаривают мою власть.

Роджер заскрежетал зубами и, небрежно поклонившись отцу и графу Лестеру, широкими шагами вышел из комнаты. Его самообладание висело на волоске. Укрывшись у себя в спальне, Роджер бросился на сундук с оружием и закрыл лицо руками. Это уже слишком. Он не просто балансирует на краю пропасти. Он упал и пытается удержаться, а отец стоит над ним, собираясь раздавить его пальцы, тщетно ищущие опоры, и отправить его прямиком в бездну.

Узоры света, падавшего сквозь окно с открытыми ставнями, поблекли, когда на солнце набежали облака. Мышь шмыгнула по полу и исчезла в норе, прогрызенной в боку прислоненного к стене тюфяка. Роджер настолько разозлился, что подошел к кувшину, плеснул водой в лицо и прополоскал рот, чтобы смыть привкус встречи. Он вытащил меч и посмотрел на него. Лезвие нуждается в заточке после вчерашней сечи, и зарубки надо убрать, но меч все равно безупречно уравновешен. Жизнь должна быть уравновешена так же, но увы!.. Буквы INOMINEDNI, сбегавшие по долу[5], тускло мерцали золотистой латунью. «Во имя Господа…»

В дверной проем упала тень. Роджер поднял глаза и увидел Анкетиля, своего рыцаря.

– Сир, я принес весть. – Взгляд голубых глаз северянина остановился сперва на мече в руке Роджера, затем на нем самом.

– Хорошую или плохую? – равнодушно спросил Роджер и вернул оружие в ножны.

– Это как посмотреть. Де Люси заключил перемирие с шотландцами. Теперь он повернет на юг, к нам. Посланец только что прибыл к вашему отцу и графу Лестеру.

Роджер сомневался, что это известие изменит отданное отцом приказание, разве что сделает его безотлагательным. Лестеру неминуемо придется выдвигаться, если он хочет защитить свой замок.

– Видел его на вашем брате сегодня утром в часовне, – указывая на ножны, сообщил Анкетиль. – Ему не идет.

– У него больше не будет подобной возможности покрасоваться.

Внезапно сознание Роджера прояснилось, и решение оказалось на удивление простым – все равно что выбросить кусок использованного пергамента и взять чистый, не тронутый острым стержнем лист.

– Соберите людей, – приказал он. – Велите наточить мечи и приготовить снаряжение. Убедитесь, что лошади надежно подкованы, что у всех есть оружие и довольно припасов.

Отдавая приказ, Роджер ощутил, как нечто сжатое и спрятанное в тесном углу сознания расправляется, растет, наполняется светом и воздухом.

– Куда мы направляемся? – пристально поглядел на него Анкетиль.

– В Эдмундсбери, – язвительно улыбнулся Роджер. – Куда же еще?

Глава 2

Аббатство Святого Эдмунда, Суффолк, октябрь 1173 года

В гостевом доме аббатства Святого Эдмунда Роджер склонил голову и опустился на колени перед своим дядей по матери Обри де Вером, графом Оксфордом, и Ричардом де Люси, юстициарием Англии.

– Я предлагаю свои услуги королю, – произнес он, – и вверяю себя его воле.

Де Люси, стойкий воин и государственный деятель, верность которого королю Генриху была неколебима, спокойно разглядывал Роджера.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Чем больше у нас людей, тем лучше.

Он жестом предложил сесть у очага. Холодный ветер стучал ставнями и задувал под дверь, и Роджер был рад, что у него плащ на меху. Земли аббатства кишели королевскими войсками, их шатры составили целую деревню – море истрепанного в кампаниях латаного-перелатаного холста. Военачальники и рыцари готовились ко сну в гостевом зале и разных комнатках – везде, где было достаточно места для мужчины, завернувшегося в плащ. Город и границы аббатства уже изобиловали беженцами из Лесбера, ограбленными фламандцами, лишенными крова и вынужденными ютиться в жалких убежищах. Многие переселенцы могли поведать мрачные истории о грабежах, убийствах и насилии. Роджер старался не думать о том, что вскоре станет персонажем новых таких историй, и молил Господа о прощении и указании верного пути.

Де Люси сел рядом с ним:

– По правде говоря, меня удивило появление наследника Гуго Биго в моем лагере. Что привело вас сюда?

Роджер наклонился к огню, положив ладони на колени. Он потер повязку большим пальцем и ощутил укол боли.

– Если вас интересует простая истина, я здесь из-за своего отца.

Де Люси поднял брови и посмотрел на де Вера.

– Вашего отца? – На ястребином лице де Вера пролегли озадаченные морщины.

– Я не хотел идти по его стопам, – ответил Роджер. – Всю жизнь старался повиноваться ему, исполнять сыновний долг, но, когда он приказал напасть на земли аббатства Святого Эдмунда, я понял, что не могу больше следовать за ним, не погубив своей души.

Де Люси сурово посмотрел на Роджера:

– Чем вы докажете, что это не хитрость, задуманная вашим отцом, чтобы граф Норфолк мог вести двойную игру?

– Ничем, милорд, не считая моего слова чести.

– А это не то же самое, что слово чести вашего отца? – сардонически заметил де Вер. – После того как пожмешь ему руку, необходимо проверить, все ли кольца на месте.

– Нет, милорд, не то же самое. – Роджер был слишком сосредоточен и серьезен, чтобы оценить горький юмор дяди. – Он послал меня в набег на земли аббатства, а я вместо этого отправился к вам. – Его губы скривились. – Я не вернусь к нему, что бы ни случилось. С прошлым покончено.

Де Вер и де Люси снова обменялись взглядами. Дядя Роджера жестом велел оруженосцу налить племяннику вина.

– Сколько у Лестера людей?

– Опытных или сброда, милорд?

– Вместе взятых.

Роджер принял кубок и все рассказал. Это не было предательством. Это было стратегией и доказательством добрых намерений.

– Числом они превосходят вас вчетверо, но, судя по тому, что я видел, ваши люди лучше организованы и экипированы.

Де Люси прикусил верхнюю губу и задумчиво посмотрел на Роджера.

– Идем, – приказал он.

Настороженный и напряженный, Роджер последовал за ним из гостевого зала в главную церковь аббатства Святого Эдмунда. Воздух благоухал ладаном, и надвигающаяся ночь была озарена мягким сиянием лампад и свечей, расставленных вдоль массивного нефа. За хором на восточном конце главной церкви возвышалась усыпальница святого Эдмунда, восточноанглийского короля-христианина, умерщвленного датчанами триста лет назад. Остроконечный навес, украшенный панелями из чеканного серебра и сверкавший драгоценными камнями, покрывал гробницу и отражал огни свечей и алтарных светильников, – казалось, жидкий металл струится по ложу из драгоценных камней. В филигранном подтоке рядом с гробницей святого стояло знамя, его шафрановый шелк мерцал в сиянии алтарного светильника. Золотые и красные кисточки свисали с петель, крепивших знамя к древку, а в середине шелкового поля была вышита красная корона, пронзенная стрелами.

– Сие есть штандарт древних властителей этой земли, – произнес де Люси. – Эдмундсбери некогда был их резиденцией, как вам, наверное, известно. Ваш дядя намеревался идти с этим знаменем в бой, но, возможно, согласится передать ответственность родственнику.

У Роджера волосы на затылке встали дыбом. Он бросил взгляд на де Люси, но в глазах юстициария не было укоризны, презрения или предвкушения неудачи.

– Милорд, я охотно понесу знамя вместо дяди… если вы с ним позволите.

Де Люси крепко хлопнул Роджера по плечу:

– Решать не нам, а святому. Но поскольку вы здесь, перед его гробницей, а не разоряете его земли мечом, полагаю, он уже высказался.

Роджер взглянул на знамя. Золотые нити верхней кисточки чуть развевались от дуновения воздуха.

– Милорд, я хотел бы помолиться.

– Как пожелаете, – кивнул де Люси. – Разыщите меня, когда будете готовы.

Он ушел, бесшумно ступая по полу часовни. Роджер глубоко вдохнул запахи церкви, дарящие душевное спокойствие. Отец высмеивал потребность Роджера в подобных минутах пребывания наедине с Господом. Он говорил, что в церквях засиживаются только монахи, глупые женщины и слабаки с протухшими мозгами. Но Роджер ценил покой и возможность уладить дела с Создателем и обрести уверенность в себе. Его мнение о том, отчего протухают мозги, никогда не совпадало с отцовским.

Молясь, Роджер закрыл глаза, и в темноте перед ним возник образ знамени, реющего на свирепом ветру, и собственной руки, сжимающей древко. За знаменем виднелся Фрамлингем в кольце пламени. Еще дальше, едва различимые, новые башни вставали из пепла. Но что за золото и багрянец пляшут на зубчатой стене? Фамильный штандарт или всепожирающий огонь?

* * *

Гундреда, графиня Норфолк, наблюдала, как ее муж завершает приготовления к отъезду с армией Лестера, и понимала, что необходимо действовать, поскольку другой возможности может не представиться. Гуго далеко за семьдесят, пусть он до сих пор крепок и силен. Он может не вернуться из этого набега. Она знала, что испытывает его терпение, – вон как расхаживает по комнате, красный, словно вареный рак, но пощечина – невысокая плата, если графиня хочет обеспечить наследство своим сыновьям.

– Я знала, что Роджер предаст, – сказала она. – Вы никогда не могли на него положиться, а теперь он доказал, чего стоит.

Гундреда смотрела на мужа из-под прикрытых век, чтобы оценить его реакцию. Получив известие, что Роджер не стал грабить земли аббатства Святого Эдмунда, а собрал отряд верных рыцарей и сержантов[6] и перешел на сторону короля Генриха, Гуго смахнул серебряные кубки с буфета, сорвал портьеру и расколотил о стену скамеечку для ног.

– К чему подливать масла в огонь, женщина? – свирепо глянул на нее Гуго. – Роджер выродок, сын шлюхи, мне это известно и без твоих напоминаний. – Он поставил ногу на сундук, чтобы затянуть крепление шпоры.

Гундреда, сложив руки на коленях, смотрела больше на них, чем на мужа, чтобы не казаться слишком самоуверенной. Он ценил самоуверенность только в тех случаях, когда мог ее раздавить.

– Потому что, муж мой, если он действительно таков, то не должен оставаться вашим наследником. У вас есть два верных сына, которые вдвое отважнее его и во всем вам покорны.

Гуго закончил возиться со шпорой и снова выпрямился, властно расставив короткие ноги. Впервые увидев его, Гундреда вспомнила приземистых псов, какими травят привязанного быка, и минувшие годы только усилили сходство, вплоть до отвисших брыл.

– Я сам решу, кто что унаследует! – прорычал он. – Не нуждаюсь в твоих советах.

– Конечно, милорд, но разве не разумно уладить этот вопрос до отъезда?

– На случай, если я погибну? – Гуго оскалил зубы, в глазах вспыхнуло мрачное веселье.

– Составить завещание, чтобы все шло должным чередом, не повредит. Неужели вы хотите видеть Роджера графом Норфолком после себя? Он пытался убить нашего сына в часовне из-за ерунды… ребячьей шалости.

Гуго выгнул косматую бровь:

– Разумеется, не хочу, но вот в чем загвоздка: с какой стати я должен завещать свое графство неоперившемуся юнцу, который не в состоянии себя защитить?

Гундреда вонзила ногти в ладони, зная, что муж намеренно ее дразнит. Она также знала, что подводить его к мысли о новом графе Норфолке сродни толканию груженной валунами телеги вверх по склону холма.

– Я хочу сказать, что вы не должны оставлять графство никчемному предателю. Вы аннулировали брак с его матерью. – Она бросила на Гуго хитрый взгляд. – Суд может счесть его бастардом.

Гуго со смехом взял плащ:

– Не питай тщетных надежд, женщина. Юлиана – сестра графа Оксфорда и дочь де Клер. Даже полной комнаты золота не хватит, чтобы склонить судью-законника на твою сторону.

– Но…

– Я подумаю об этом, когда вернусь, – отмахнулся он. – А теперь исполни свой долг и проводи нас в путь.

Гундреда едва сдерживала досаду и нетерпение. Хотелось закричать и швырнуть скамеечку в стену – невыносимо чувствовать себя в ловушке, быть бессильной жертвой прихотей мужа. Стиснув кулаки, она вышла из комнаты следом за ним.

Ее старший сын ждал во дворе – он сопровождал отца в качестве оруженосца. При виде Гуона в стеганой котте, с длинным кинжалом на бедре Гундреда задрожала от страха. Борода, которую он недавно начал отращивать, окаймляла лицо редким мягким пушком. Гундреда боялась за сына, но не смела выказывать страх, к тому же была амбициозна. Если она добьется своего, Гуон, а не вероломный поганец Роджер станет следующим графом Норфолком. Гундреда обняла сына, но он напрягся и отстранился. Мужская спесь не позволяла ему проявлять чувства на людях. Морщинки между его бровями были копией отцовских, они однажды навсегда застынут на лице, словно неизгладимое родовое клеймо. Он резко отвернулся от матери и забрался в седло, где она не могла донимать его ласками.

Петронилла Лестер вставила ногу в стремя и села верхом по-мужски. Широкие юбки позволяли ей подобную вольность, а под ними она носила мужские чулки и брэ. Гундреда была шокирована столь бесстыдным поведением. По крайней мере, она умеет вести себя сообразно своему полу и положению.

Когда Петронилла собрала поводья и повернула лошадь, на ее среднем пальце сверкнул большой сапфир. Она выставляла кольцо напоказ все время своего затянувшегося пребывания во Фрамлингеме, и Гундреда горячо надеялась, что она его потеряет.

Когда со двора с грохотом выехала последняя повозка, груженная бревнами и кожами, бочонками стрел и гвоздей, бухтами цепей и веревок, Гундреда вздохнула с облегчением. Она дала привратнику знак закрыть ворота и принялась подгонять слуг, убирающих мусор, оставленный «гостями». Ее младший сын Уилл стоял, ероша волосы и глядя вслед повозке, пока закрывшиеся ворота не лишили его этого зрелища.

– Только не ной! – рявкнула Гундреда. – Ты еще слишком мал.

– Я не ною, – пожал плечами Уилл. – Просто размышлял, что теперь можно пожить спокойно.

Гундреда промолчала, но на ее лице застыла гримаса неудовольствия. Хотя она не желала, чтобы оба сына уехали на войну, тяга Уилла к праздной безмятежной жизни служила источником раздражения и беспокойства.

– Это не значит, что можно не работать, – отрезала она. – Не думай, будто это повод увиливать от своих обязанностей. Напротив, с отъездом отца и брата ты будешь трудиться еще больше.

– Хорошо, мама, – безучастно ответил он.

Раздосадованная, Гундреда не могла понять, признает ли сын свой долг или просто лицемерит, чтобы отделаться от нее. Уилл напоминал мягкую пуховую подушку. Сколько ни бей, надолго отпечатка не оставишь.

* * *

От резкого ветра из Фландрии, пронесшегося над Северным морем, листва облетала с деревьев, ныли зубы и слезились глаза. Через час разведчики сообщили, что армия Лестера числом не менее восьми тысяч приближается к переправе через реку к северу от аббатства. Как и сказал Роджер, силы Лестера превосходили силы де Люси вчетверо, но основную массу войска составляли наемники-фламандцы, не умевшие обращаться с оружием.

Роджер собрал поводья у шеи своего коня Сореля и поставил ногу в стремя. Он исповедался и получил отпущение грехов. Он был спокоен, полон решимости и готов ко всему. Он знал, что должен делать, как ради себя, так и ради людей, которые от него зависят.

Дядя, облаченный в кольчугу и шлем, доверил ему знамя святого Эдмунда. Ранее настоятель Роберт официально передал его Роджеру в церкви вместе со своим благословением. Теперь ответственность лежала только на Роджере, но она не тяготила, а, напротив, укрепляла силы. Он развязал шнур и развернул украшенный кистями шелк, отпустив алые и золотые цвета плескаться на ветру.

– Разведчики сообщают, что ваш отец скачет с графом Лестером, – ровным голосом заметил дядя.

– Он выбрал свой путь, а я – свой, – ответил Роджер столь же бесстрастно.

– А если пути пересекутся?

– Тогда он может поступать, как ему угодно, я же не отступлю.

Дядя вгляделся в лицо Роджера, и увиденное его удовлетворило, поскольку он резко кивнул:

– В самом деле, племянник, сегодня мы увидим, кто из вас сильнее.

– Надеюсь, я, сир. – Решительно поджав губы, Роджер застегнул наличник шлема, чтобы защитить нижнюю часть лица.

Дядя повернулся к своему жеребцу.

– Этого недостаточно, – произнес он. – Необходимо знать, а не надеяться. Они не должны перейти через мост. Наша задача – остановить их и загнать в топь.

– Им не одержать верх над нами, сир. – Голос Роджера приглушала кольчуга и кожа.

– Храни нас Господь, если они одержат верх. Де Богун отправится вперед с рыцарями. Милорд де Люси хочет, чтобы вы взяли штандарт и присоединились к герольдам.

Сердце Роджера исполнилось гордости и предвкушения. Он схватил древко знамени святого Эдмунда и шпорами направил Сореля в сторону отряда де Богуна, состоявшего из трехсот рыцарей на хорошо снаряженных боевых конях. В отряде имелись сержанты в доспехах из кожи и стеганого льна, но у них были кони похуже. Тут и там Роджер замечал пехотинцев, вооруженных старомодными английскими круглыми щитами, которые, вероятно, в течение нескольких поколений передавались от отца к сыну и висели на стропилах как раз для подобного случая. Местное ополчение было вооружено чем попало: копьями для охоты на волков, пращами, косами и вилами.

Проливные дожди за последние два месяца превратили землю в грязь, и большая часть луга вдоль разлившейся реки стала болотом. Единственной переправой через Ларк был мост.

Роджер примкнул к первой шеренге рыцарей де Богуна и расположился лицом к дороге. Его сердце билось сильно и часто, а в животе урчало. Отступать некуда, и если он погибнет в битве, быть по сему. Он больше не подставит другую щеку.

Разведчики галопом вернулись к своим командирам и сообщили, что армия Лестера уже показалась, но она движется беспорядочно и рассредоточенно, пытаясь отыскать надежный путь через трясину. Авангард превращает землю в непролазную топь и мешает тем, кто идет следом, и все же это ужасающее войско. Роджер обернулся и увидел, что его дядя подтянулся к де Богуну с левого фланга, а де Люси – с правого. Наступило затишье перед бурей.

Он различил впереди знамя Лестера и сверкание доспехов наиболее защищенных рыцарей, с которыми он совсем недавно делил трапезу в парадном зале Фрамлингема и которые теперь для него враги. Он обвел взглядом поле в поисках других знакомых и обнаружил шафрановый с красным штандарт Биго в самом тылу, рядом с груженой повозкой. «Хитрый, подлец», – подумал Роджер, качая головой. Его отец расположился достаточно близко, чтобы создать иллюзию поддержки, но обеспечил себе возможность бежать в случае необходимости.

Де Богун отсалютовал мечом де Люси и де Веру, те отсалютовали в ответ, герольды задули в охотничьи рога, отдавая сигнал к атаке. Когда де Богун пришпорил своего жеребца, Роджер вонзил шпоры в бока Сореля и проревел боевой клич: «Святой Эдмунд! Святой Эдмунд!» С Анкетилем за левым плечом он помчался к рыцарям Лестера, которые галопом неслись навстречу королевской атаке. Один из них скакал прямо на него, целясь копьем, копыта его жеребца взметали комья влажной земли. Роджер поудобнее перехватил щит и дернул поводья, чтобы Сорель взял вправо. Рыцарь тоже хотел повернуть, но на него обрушился воин слева от Роджера. Роджер воздел знамя как можно выше и мощным ударом вонзил древко в вязкую землю. Отдача дрожью пробежала по руке и шее в голову. Освободив правую руку, он выхватил меч.

Несмотря на отцовскую неприязнь, Роджер получил всестороннюю воинскую подготовку, а в фехтовании проявил особый талант. Из-за худощавого телосложения противники недооценивали его гибкость, скорость и чувство равновесия. Теперь он вкладывал в удары всю силу своей ярости, но разум при этом оставался трезвым. Роджер видел, как люди в горячке битвы раскалялись добела, и обычно они погибали. Если выбор – убить или быть убитым, необходимо знать, что делать, чтобы выжить. Обретя размеренный ритм, они с Анкетилем прорубались сквозь сечу, словно танцевали смертельный танец, находя все новых и новых партнеров по мере того, как падали старые. Роджер вырывал знамя из земли и водружал его снова в очередном месте, выбранном для танца. Лезвие его меча рисовало узор из причудливых алых завитков, а удары, приходившиеся на щит, превратили герб в пятно, похожее на пылающее сердце. Каштановая шкура Сореля потемнела до цвета сырой печенки, но Роджер не останавливался ни на мгновение.

Центр Лестера бился отчаянно, но края были слабыми, они начали крошиться, а без их поддержки хребет распался под непрерывным натиском врага. Численное преимущество обернулось избыточной плотью, лишенной мускулов и воли. Внезапно Роджер обнаружил, что ему не с кем танцевать. Рыцари Лестера выходили из боя, бежали, бросали оружие, сдавались. Фламандские наемники, прежде столь дерзкие, поджали хвост, преследуемые пехотой де Люси и местным ополчением, размахивающим косами и вилами. Оскалив зубы, с пересохшим горлом, Роджер вновь водрузил знамя святого Эдмунда и поскакал к обозу, полный решимости добраться до него прежде грабителей.

Распределив своих людей парой резких команд, Роджер взял припасы графа Лестера под охрану, отогнал грабителей властным голосом, подкрепленным копьем и мечом. Краем глаза он заметил вереницу вьючных лошадей, тронувшихся в обратный путь в сопровождении нескольких сержантов. Штандарта Биго не было видно, но Роджер опознал людей по знакомым красно-золотым щитам. Оставив Анкетиля охранять припасы, он собрал горстку рыцарей и пустился в погоню. Сорель устал, но все равно был быстрее вьючных лошадей, а солдаты Биго не могли одновременно сторожить и сражаться.

– Уходите! – крикнул Роджер отцовским сержантам, когда догнал их и перегородил дорогу Сорелем. – Я дарую вам жизнь, но оставьте припасы. Или это поле станет вашей могилой.

Воины медлили, их взгляды метались.

Роджер отстегнул наличник и с гарцующего Сореля обратился к их предводителю:

– Торкиль, вы меня знаете. Ради Христа, дружище, возьмитесь за ум. Что-то непохоже, чтобы мой отец остался защищать свои припасы. Я убью вас, если придется, и это не пустая угроза.

Сержант облизал губы и покосился на товарищей:

– Ребята… – Не договорив, он вонзил шпоры в бока своего мерина.

Роджер проводил беглецов взглядом. Если эти люди переживут разгром и если у них есть хоть немного здравого смысла, они найдут себе работу подальше от Фрамлингема. Схватив брошенный Торкилем повод вьючной лошади, Роджер протянул его одному из рыцарей и вернулся к грузовым повозкам.

Де Люси преследовал графа Лестера и его супругу, настигнув их на берегу разлившейся реки Ларк. Графиня, облаченная в кольчугу подобно мужчине, сдернула с пальцев роскошные кольца, в том числе бесценный сапфировый перстень, и швырнула в реку, чтобы они не достались врагам ее мужа. Пленников отвели в обоз припасов и разместили в повозке Лестера под строгой охраной, предварительно избавив Петрониллу от кольчуги и длинного кинжала.

Когда Роджер соскочил с Сореля, Обри де Вер подошел к нему и хлопнул по плечу.

– Вы отлично сражались, – с улыбкой произнес дядя, – и сегодня выкупили честь, которую продал ваш отец. Вы стали будущим своей семьи.

Роджер сглотнул и промолчал. Слова дяди окутали его плечи плотным плащом. Но для чего – чтобы защитить от холода или чтобы задушить?

Глава 3

Замок Хедингем, Эссекс, июль 1174 года

Юлиана, бывшая графиня Норфолк, ныне леди Маминот из Гринвича, глядела на худощавого юношу, застывшего в дверях ее комнаты. Пресвятая Богородица, ее сын ничуть не походит на образ, который она хранила в своем сердце последние пять лет. Следы мальчишеской хрупкости окончательно исчезли, сменившись жестким мужским хребтом и солдатской выправкой.

– Роджер! – Она отложила вышивание, поднялась с кресла у окна и поспешила к сыну, протягивая ему руку.

Он помедлил, затем взял ее кисть и опустился на колени в официальном приветствии:

– Миледи мать…

Юлиана взглянула на склоненную голову сына. Его волосы были коротко подстрижены, чтобы удобно было носить шлем, однако оставались такими же, как в ее воспоминаниях: тонкими, но густыми, с оттенком песка, на котором лежит тень. В горле встал ком, и Юлиана удивилась, потому что никогда не плакала. Даже когда его отец творил над ней то, что ни одна женщина не должна выносить.

– Со мной церемонии не нужны. – Она подняла сына на ноги.

Для женщины Юлиана была высокой, и Роджер возвышался над ней всего на дюйм, хотя ростом намного превосходил отца. Гуго страшно злило, что жена была выше его; и это считалось одним из ее бесчисленных грехов.

– Дай на тебя посмотреть.

Роджер спокойно стоял под испытующим взглядом, но краска поднялась от шеи к лицу. Щетина, которая могла бы, дай ей волю, стать густой бородой, окаймляла квадратный подбородок и подвижный, красиво очерченный рот. Глаза были серо-голубыми и тоже напоминали о северном побережье. Возможно, в ненастную ночь его зачатия дух на крыльях ветра явился оттуда во Фрамлингем, поскольку Роджер мало походил на Гуго. Юлиана отметила, что на нем меч и шпоры и, хотя его кожа и котта были чистыми, от него пахло разгоряченной лошадью.

– Так давно, – произнесла она. – Слишком давно…

Коснувшись щеки сына, она с сожалением подумала о потерянных годах. Гуго запретил ей видеться с Роджером после признания брака недействительным, а Уокелин дал понять, что потомству Гуго Норфолка не место в Гринвиче. Хедингем, жилище брата Юлианы, Обри, графа Оксфорда, был нейтральной территорией и местом, где мать и сын могли изредка встречаться.

– Ты приехал издалека? – Юлиана дала слуге знак принести вино и увлекла сына к креслам у окна, где оставила шитье.

– Из королевского лагеря в Сайлхеме.

– А… – Она подождала, пока слуга не принесет кубки и пряные пироги с кабачками. – Выходит, ты на стороне короля?

– Да, мэм. – Роджер пригубил вино и съел кусок пирога.

Юлиана подозревала, что он голоден и сдерживается только из вежливости… в отличие от своего отца. «Самообладание», – подумала она. Сын унаследовал выдержку от нее… как и способность сохранять спокойствие среди бури. Она слышала о доблести, проявленной им осенью в битве при Форнхеме. Обри сказал, что победа была сокрушительной, несмотря на четырехкратное превосходство противника, и что Роджер нес в бой знамя святого Эдмунда и сражался как лев.

– Твой отец… – Она умолкла, пригубив вино.

Язвительность ни к чему это осталось в прошлом, и она никогда не стала бы срывать злость на сыне. Говорят, после поражения при Форнхеме Гуго откупился от юстициария и заплатил тысячу марок за перемирие. Сколько бы Гуго ни жаловался на гонения и обнищание под властью короля Генриха, он оставался одним из самых богатых людей королевства. Следуя своей природе, ее бывший муж использовал перемирие, чтобы сговориться с фламандцами. Прибыли новые наемники, на этот раз лучше обученные, и граф повел их на Норидж и разорил город. Как обычно, Гуго переоценил себя и недооценил короля. Каждый день она благодарила Бога за то, что их брак был аннулирован, хотя это означало потерю графского титула. Пускай Гундреда кичится пустой мишурой и страдает от зверских прихотей Гуго. Юлиана сожалела только о потере сына.

– …Вырыл себе могилу лопатой из алчности, а может, и мне, – мрачно произнес Роджер. – Ему велели покориться королю, и он должен покориться, поскольку мятеж подавлен и рядом с ним никого не осталось.

– Почему ты говоришь, что он вырыл могилу и тебе? – нахмурила брови Юлиана. – Ты доблестно служил королю в последний год и должен быть на хорошем счету.

– Условия капитуляции суровы. Вероломство отца свело на нет мою верную службу Генриху. Сожжение Нориджа было последней каплей. Король не оставит ему возможности для нового мятежа.

– И каковы же условия? – посмотрела она на сына поверх кубка, стараясь казаться невозмутимой и безмятежной.

– Он должен отправить всех наемников обратно во Фландрию и уплатить очередной штраф – не знаю, насколько большой, но точно не маленький.

Юлиана ждала, понимая, что это не все, потому что сказанное было вполне терпимо.

– Король намерен сровнять Фрамлингем с землей.

Брови Юлианы взметнулись к волнистому краю вимпла[7].

– Что?!

– Все укрепления должны быть разрушены, – с тоской посмотрел на нее Роджер. – Генрих уже нанимает плотников, поручил эту работу Эйлноту, своему старшему инженеру. Банджи тоже угрожает опасность, хотя Генрих еще не принял решение. Несомненно, разместит там свои войска. Он также собирается удерживать треть всех доходов графства; будет составлена опись движимого и недвижимого имущества. – Глаза Роджера приобрели цвет штормового моря. – С его точки зрения, это весьма великодушно. Он разрешил отцу сохранить за собой графский титул до конца его дней.

Юлиана прикусила губу. Несомненно, это плохая новость.

– До конца его дней? – повторила она.

Роджер кивнул:

– После чего король пересмотрит соглашение с его наследниками, а это значит, что он может лишить их графского титула и всех причитающихся доходов. Мачеха… – Его лицо исказилось. – Она стремится передать остатки наследства моему единокровному брату.

– Этому не бывать! – Юлиана была потрясена, она окаменела от возмущения. – Ты законный наследник Норфолка!

– Мои притязания законны, но это не помешает ей обратиться в суд. – Взгляд Роджера был безрадостным. – Предстоит сражение, не менее кровавое, чем испытание поединком. Гундреда попытается объявить ваш брак с отцом несостоявшимся, а меня – незаконнорожденным.

Глаза Юлианы вспыхнули.

– В таком случае на нее обрушится вся мощь де Веров. Как она посмела!

– Просто желает лучшего для своих сыновей… или, по крайней мере, лучшего из жалких остатков. – Роджер выпрямился. – Это моя битва, и я приложу все усилия, чтобы победить. Я не дурак. Обращусь за помощью, если потребуется.

– И обретешь ее. Я всегда сожалела… – Юлиана поджала губы.

Судя по тому, как старательно сын цедил вино, не глядя ей в глаза, с признаниями она опоздала. И мужчины, как правило, не умеют вести подобные беседы.

– Я тоже желаю для тебя лучшего, – поправилась она, – а не жалких остатков, не крох.

– Пока что мой отец жив, – резко произнес он, – и может прожить еще много лет. Говорят, он собирается удалиться ко двору Филиппа Эльзасского.

– По-твоему, это правда?

– Полагаю, – кивнул Роджер, – гордость не позволит ему оставаться в Англии.

– А твоя мачеха?

– Насколько я понял, она собирается поселиться в Банджи с младшим сыном, но старший может отправиться в изгнание вместе с отцом, чтобы доказать свою почтительность. – По ровному тону его голоса было понятно, как он относится к этой идее.

– А ты, сын мой? – спросила Юлиана. – Что ты назовешь своим домом?

– Если отец отправится в изгнание, я вернусь во Фрамлингем.

– Даже если его развалины порастут травой?

Роджер наконец посмотрел матери в глаза, и взгляд его был твердым, как обкатанная морем галька.

– На траве можно поставить шатер, – произнес он. – Травой можно кормить коня, на ней можно возвести новый дом. – Через мгновение он потянулся за вторым куском пирога.

Юлиана рассматривала его руки: крепкие пальцы, большой кривоват, как у нее. Ладони маленькие, но изящные и сильные. Новый шрам цвета смолевки[8] на левой руке, у основания трех пальцев. Кожа загорелая до отворотов котты и поросшая тонкими золотистыми волосками. Она вспомнила, как держала руки ребенка. Белые, мягкие, без отметин… порой перепачканные после детских игр в грязи; тонкие, едва заметные линии на ладошках не могли поведать никаких историй. Она отмывала эти руки водой из кувшина и дорогим кастильским мылом. Теперь это руки мужчины – покрытые шрамами, опытные. Мать больше не возьмет их в свои. Еще немного – и они сожмут кисть жены или за них ухватятся крошечные ручки младенца.

– Да, – ответила она. – Понимаю. Тому, кто не верит, что может начать сначала, некуда идти.

* * *

Роджер прибыл в замок Фрамлингем раньше инженера Эйлнота и его людей. Солнце стояло низко над горизонтом, оно так согрело землю, что от бревен частокола, который скоро будет снесен, веяло жаром. Роджер передал коней груму и велел слуге отнести тюк с вещами в зал, куда он также послал свою скромную свиту. Удержав при себе лишь Анкетиля, он взобрался на крепостную стену и подставил лицо заходящему солнцу.

Роджер говорил матери, что собирается возвести шатер, и, несомненно, был готов так поступить, просто чтобы объявить о своем праве на наследство, но в конце концов в сердце Генриха закралась жалость. Завтра замок начнут сносить, но Эйлноту и его людям велено не трогать каменный жилой дом и часовню, а также кухни, коровники и другие хозяйственные постройки. Разрушены будут стены, сторожевая башня и кордегардия, земляные и прочие укрепления – все, что делает Фрамлингем крепостью. Но, по крайней мере, ему будет где жить.

Его отец покинул королевский лагерь сразу после официальной капитуляции. Бесстрастно согласившись со всеми условиями, он отплыл во Фландрию со своими наемниками. И не бросил ни единого взгляда на старшего сына, как будто мог стереть его с лица земли, не замечая его присутствия в военном шатре короля. Роджер видел перед собой всего лишь старика, изнуренного, побежденного, почти обессиленного, но продолжающего цепляться за жизнь благодаря горечи и злобе.

– Мой отец не будет присутствовать при разрушении. – Роджер прижал ладонь к согретому солнцем стволу дуба, на который уже легла тень. – Но кто-то должен его засвидетельствовать. Кто-то должен увидеть гибель замка и встретить последствия. – Упрямо выпятив подбородок, он обернулся к Анкетилю. – Кто-то должен его возродить.

– Сир?

– Упал – встань, – произнес Роджер. – Это был замок моего отца. Следующий будет моим.

Глава 4

Замок Виндзор, сентябрь 1176 года

Ида де Тосни изучала гобелен на стене в спальне, восхищаясь тем, как умело вышивальщица подобрала два оттенка голубых нитей, перемешав их с зелеными, чтобы изобразить реку, у которой компания охотников остановилась напоить лошадей. Она представила, как работала бы сама над подобным сюжетом, возможно добавив к воде серебристую дорожку и пару рыбок. Иде нравилось продумывать вышивки, и, хотя ей исполнилось только пятнадцать, она уже весьма искусно управлялась с иглой.

Розовое платье Иды было украшено по рукавам и вороту нежно-зелеными завитками виноградной лозы. Небольшие грозди красного винограда дополняли замысловатый орнамент, а края были обшиты мелким жемчугом. Пояс, дважды обернутый вокруг талии, она сплела сама и тоже украсила жемчугом, поскольку являлась наследницей, а платье сшили специально для представления ее ко двору короля. Полная беспокойства, Ида сотню раз воображала судьбоносное мгновение – как она приседает, встает и отходит. И если король заговорит с ней, она, конечно, сумеет найти подходящий ответ.

Ее горничная Года вплетала золотые ленты в густую каштановую косу, а служанка Бертрис выщипывала брови, чтобы превратить их в изящные дуги, и Ида старалась не вздрагивать.

– Вы должны выглядеть как можно лучше перед королем, – деловито кивнула Бертрис. – Если понравитесь, он будет вам хорошим опекуном и найдет доброго мужа.

Она промокнула брови Иды влажной тряпочкой с ароматом лаванды, чтобы снять раздражение, и аккуратно разгладила пальцем.

– Возможно, уже сегодня вы найдете мужа среди придворных, – оптимистически заметила Года. – Не время выглядеть неухоженной, молодая госпожа.

Ида покраснела и заставила себя стоять неподвижно, пока служанки завершали ее туалет. Понятно, им очень хочется, чтобы она понравилась королю, – тогда их заботы не пропали бы даром. Ида тоже хотела понравиться королю, как ради себя, так и ради них; кроме того, они совершенно правы, кое-кто из присутствующих может подыскивать жену. Ида пока не знала жизни, но уже замечала оценивающие взгляды мужчин, которые задерживались на ее губах и груди. Подобное внимание страшило, но порождало приятное тепло в солнечном сплетении. Что-то предупреждало ее, что здесь кроются власть и опасность, – ее ждут пугающие новые переживания.

Явился привратник, чтобы отвести Иду в главный зал, где перед ужином ее вместе с остальными подопечными и просителями представят королю. Года напоследок разгладила платье Иды и накинула поверх темно-синий плащ, застегнув его на две круглые золотые застежки.

– Желаю удачи, госпожа, – прошептала она.

Ида тревожно улыбнулась присевшим в реверансе служанкам. Глубоко вздохнув, она вышла из комнаты следом за привратником.

В главном зале ей велели ждать вместе с остальными, пышно разряженными и сияющими после недавних омовений. Иде, самой младшей, не считая подростка, который тоже был королевским подопечным, досталось место почти в конце. С каждым вдохом легкие Иды наполнял запах розовой воды, разгоряченных потных тел и новой шерстяной одежды. Она сложила руки перед собой, заметив суетливые движения кое-кого из окружающих, и скромно опустила глаза, хотя время от времени поглядывала из-под ресниц.

Столы на козлах были накрыты для главной официальной трапезы дня. Еще один стол, на возвышении, был устлан вышитой белой скатертью, все блюда, солонки и кубки на нем были из позолоченного серебра, некоторые инкрустированы драгоценными камнями. Два буфетчика усердно нареза́ли хлеб и укладывали на плоские подносы ломти – ими будут брать мясо, приготовленное в соусе. Другие слуги носили из кладовой кувшины с вином. Несмотря на беспокойство, Ида проголодалась. Только бы не заурчало в животе, когда она будет приседать перед королем.

Наконец появился Генрих. Он влетел в зал, словно на крыльях, и собравшиеся едва успели присесть и преклонить колени. Его темно-рыжие волосы были очень коротко подстрижены, не умащены и не завиты, а одежда казалась совсем простой по сравнению с нарядами просителей и гостей. Если бы Иду не предупредили о тяге Генриха к практичности, она приняла бы его за слугу, а маршала с золотым жезлом в роскошном алом плаще – за короля.

Она следила из-под ресниц, как Генрих приближается к очереди на представление и идет вдоль нее, останавливаясь, чтобы переброситься парой слов с каждым. Голос был хриплым, как будто король надышался дыма, но говорил он изящно и любезно, умело снимая напряжение. Хотя в зал он вошел стремительно, Иде показалось, что теперь в его походке появилась хромота. Возможно, ему тесны туфли? Она заметила царапину на тыльной стороне правой кисти, – похоже, Генрих не поладил с собакой или соколом. Его пальцы были сплошь унизаны перстнями, и Ида обратила внимание, что он снял несколько штук и подарил собеседникам. Наверное, специально для таких случаев у него целый сундук. Вряд ли король носит кольца, чтобы подчеркнуть красоту своих рук: их кожа груба, как будто он ежедневно занимается физическим трудом.

Генрих заговорил с юношей, стоявшим рядом с Идой, и посмотрел на нее. Она подняла глаза и в тот же миг попала в плен к глазам ярким, словно залитое солнцем стекло. Девушка спешно потупилась. Несомненно, король сочтет ее дурно воспитанной.

– Ида де Тосни, – объявил маршал.

Ида снова присела, не сводя глаз с мелких стежков на подоле своего платья. Затем ее подбородок приподняли указательным пальцем.

– Весьма изящный реверанс, – заметил Генрих, – но я бы предпочел, чтобы вы стояли прямо и смотрели на меня.

Ида собрала всю храбрость, повиновалась и вновь была пленена хищными прозрачными глазами.

Палец короля переместился на золотую застежку плаща.

– Маленькая дочка Ральфа де Тосни, – мягко произнес он. – При нашей последней встрече вы были краснощекой крошкой на руках у матери, а теперь взгляните на себя – достаточно взрослая, чтобы иметь собственное дитя.

Генрих ласкал ее тело взглядом, и лицо Иды вспыхнуло.

– Но щеки у вас по-прежнему красные, – с улыбкой добавил он.

– Сир… – прошептала она со смущением и страхом.

Случайные взгляды молодых людей не шли ни в какое сравнение с тем, как пожирал ее глазами король.

– Скромность вам к лицу. – С этими словами Генрих перешел к юноше, стоявшему рядом с ней, бросив через плечо еще один взгляд.

Дрожа от смущения, Ида тщетно ожидала разрешения удалиться. До ужина еще оставалось время, и король хотел продолжить разговор со своими подопечными. Ему принесли кресло и красивую мягкую скамеечку, которую он велел Иде поставить под его левую ногу.

– Старческие боли, – криво улыбнулся он. – Надеюсь, их снимет зрелище вашей юности и красоты.

– Сир, вы вовсе не стары, – вежливо возразила Ида, пытаясь поудобнее пристроить скамеечку, но получилось это не сразу.

Ей пришлось поднять ногу короля, что было интимным жестом, и все это время она ощущала на себе его испытующий взгляд и краснела. Выполнив приказ, девушка хотела незаметно отойти, но король пресек ее попытку и жестом приказал стать рядом.

– Я хочу, чтобы вы мне прислуживали, – произнес он.

Ида заметила, как многоопытные придворные понимающе переглянулись, и у нее свело живот. Генрих беседовал с остальными гостями, но время от времени поворачивался к ней. Ида отвечала робкими улыбками, однако растягивать губы становилось все труднее. Она терпеть не могла, когда ее выделяли. Чтобы унять беспокойство, она стала думать о вышивании. Скамеечка была обтянута золотым камчатным шелком с изысканным узором из ромбов. Как повторить его на куске рыжевато-коричневой шерстяной ткани, лежащей в ее шкатулке с шитьем.

– Вы о чем-то задумались, маленькая Ида, – весело заметил Генрих. – Скажите, какие умные мысли роятся в вашей головке?

Ида снова покраснела и метнула встревоженный взгляд на собравшихся. Что о ней подумают?

– Я… У меня нет умных мыслей, сир, – робко призналась она. – Я всего лишь размышляла об узоре на вашей скамеечке и о том, как бы вышить такой же.

Девушка увидела в глазах короля веселые искорки и опустила голову. Теперь он высмеет ее! Он так и поступил, но с доброй ноткой, от которой она задрожала.

– Ах, – произнес он, – если бы все мои знакомые женщины побольше думали о шитье, моя жизнь была бы намного спокойнее.

– Сир?

– Не важно, – покачал головой король. – Ида, вы напомнили мне, что в мире еще существует невинность, а в жизни – мгновения безмятежности… и это редкий и драгоценный дар.

Ида увидела в его взоре печаль, и, несмотря на беспокойство и тревогу, в ней пробудилось сострадание. При мысли, что она сумела дать королю нечто редкое, в ее груди затеплился огонек.

Кто-то из придворных сказал, что до него дошли слухи, будто Гуго, граф Норфолк, стал крестоносцем и отправился в Святую землю с графом Фландрии.

У Генриха от удивления отвисла челюсть, затем он резко хохотнул и хлопнул по подлокотникам кресла:

– Гуго Биго – крестоносец? Хотел бы я это видеть!

– Так мне сказали, сир.

– Кровь Господня, да старому мерзавцу уже, должно быть, лет восемьдесят! – Генрих энергично покачал головой. – Весьма замысловатый способ избежать возвращения в Англию, чтобы не видеть меня и развалин своего замка! – С этими словами он улыбнулся Иде и погладил ее по юбке.

Она не знала, чего от нее ждут – одобрительного кивка или остроумного замечания, и неуверенно произнесла:

– Сир, возможно, он отправился в Крестовый поход ради спасения своей души.

– У Гуго Биго нет души, – фыркнул Генрих. – Он давным-давно продал ее по сходной цене. – Король небрежно отмахнулся. – Если слухи верны, надеюсь, сарацины его прикончат. Но, судя по состоянию здоровья графа в Сайлхеме, он не доставит им такого удовольствия.

Дворецкий склонился перед королем и сообщил, что все готовы и ожидают, когда его величеству будет угодно отужинать. Генрих кивнул и приказал Иде поднять его ногу со скамеечки и помочь ему встать. Король навалился на нее, и на мгновение его рука задержалась на ее талии, а взгляд хищно окинул грудь.

– Мы еще побеседуем, – пообещал он. – Мне понравилось ваше общество, и я не позволю вам цвести вдали от моих глаз.

Он направился к столу на возвышении. Ида присела в реверансе, спрятав руки под плащом, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

* * *

Тем же вечером, когда Ида готовилась ко сну, Джон Фицджон, королевский маршал, явился к двери женской спальни с известием, что король желает поговорить с Идой о ее опеке и замужестве.

Служанки Иды поспешно принялись снова одевать ее, поскольку королевскими приказами не пренебрегают, особенно если их сообщают вельможи в чине маршала – пусть даже на пороге ночи, когда большинство придворных спят.

– Что ж, – запыхавшись, вымолвила Бертрис, проворно шнуруя платье Иды, – похоже, вы поймали в свои силки короля.

Ида содрогнулась. Ей казалось, что это ее поймали в силки.

– Что мне делать?

– Не упускайте удачу. – Бертрис застегнула концы шнуровки. – У него не было любовницы с весны, когда скончалась Розамунда де Клиффорд.

– По-вашему, я должна уступить? – в ужасе уставилась на женщину Ида.

Глаза Бертрис стали хитрыми.

– Милая моя, если король будет недоволен вашим отказом, остаток дней вы проведете замужем за каким-нибудь болваном. Покоритесь его желаниям, и мир ляжет к вашим ногам. Королевская милость наделит вас силой, с которой придется считаться.

Иду затошнило.

– Если бы я знала, то надела бы свое самое унылое платье и не мылась бы неделю. – Она укоризненно взглянула на циничных служанок. – Тогда бы он меня не заметил.

– Уверена, что заметил бы, солнышко. Золото и в грязи блестит. – Бертрис принесла гребень и проворно собрала каштановые волосы Иды в гладкий узел, прежде чем заново переплести их шелковыми лентами.

– Если король приказывает, надо повиноваться, – сказала Года. – Бертрис права. Подчинитесь ему – и обретете власть.

Мужчина за дверью нетерпеливо прокашлялся.

– Я жду, миледи, – произнес маршал.

Ида вообразила, как прячется под кроватью или сбегает через окно, но в реальном мире спасения не было. Возможно, он просто хочет поговорить об опеке, подумала девушка, цепляясь за соломинку. Глубоко вздохнув и подняв голову она направилась к двери. Маршал поклонился ей с нарочито бесстрастным лицом, держа золотой жезл так же, как в начале вечера.

– Могу я взять с собой служанку? – робко поинтересовалась Ида.

– Нет, демуазель, это ни к чему.

С ним был юноша, который освещал фонарем дорогу по коридорам и лестницам к королевским апартаментам. Маршал был высоким и шагал по-солдатски широко, так что Ида почти бежала, чтобы поспевать за ним.

– Уже очень поздно, – заметила она, но не получила ответа.

Ида оглянулась, но за тусклым пятном фонарного света лежала чернильная тьма. Бежать было некуда.

– Прошу вас… – Она схватила его за рукав.

Маршал замедлил шаг и остановился, но не из-за нее.

Они подошли к дверям, у которых стояла стража.

– Демуазель… – Он аккуратно отцепил ее руку. – Король оказал вам великую честь. С вами не случится ничего плохого.

Сколько раз он уже проделывал это? Ида была невинной, но не совсем невежественной. Церемониймейстеры и маршалы отвечали за королевских любовниц. Их долгом было заведовать потаенной стороной придворной жизни. Но она не любовница; она королевская подопечная… и наследница. Сколько других наследниц и подопечных ступали этой тропой вместе с маршалом глухой ночью? Маршал сказал, что она должна гордиться оказанной честью, но это не похоже на честь. Это похоже на нечто грязное, тайное и пугающее.

Маршал постучал жезлом в дверь, отворил ее и предложил Иде войти первой. Он настойчиво, но ласково подталкивал ее в спину.

– Сир, леди Ида де Тосни.

Генрих, сидевший у очага на скамье с высокой спинкой, оторвал глаза от стопки пергаментов, небрежно скрепленных сверху.

– А! – Он поманил Иду свободной рукой. – Подойдите, госпожа, и посидите со мной.

Кивка и взгляда хватило, чтобы маршал молча поклонился и вышел. Ида поспешно обвела комнату взглядом, но ни слуг, ни других гостей не обнаружила. Она осталась наедине с королем. С большой неохотой подошла и присела на край скамьи, сложив руки на коленях. Любопытно, документы, которые он изучает, имеют отношение к опекунству? Возможно, король решил проверить, что входит в ее приданое.

Генрих бросил на Иду долгий взгляд, от которого у нее свело живот. Отложив документы, он опустил руку на спинку скамьи и вытянул ноги. Ида заметила, что носки его сапог потертые.

– Не бойтесь, – произнес он. – Я вас не обижу.

– Разумеется, сир… – Она сжала колени.

– Кажется, вы мне не верите? – хихикнул Генрих. – Ваши губы говорят одно, а глаза полны всего того, что вы отрицаете… Нет, не опускайте взгляд. У вас красивые глаза цвета лесного ореха. – Он наклонился и погладил ее пальцем по щеке. – А кожа – как лепесток розы.

– Сир, я… – Она едва не отпрянула.

– Я знаю, о чем вы думаете. Вам хочется оказаться подальше отсюда?

Ида сглотнула, боясь ошибиться с ответом. Парализованная страхом, она пыталась собраться с мыслями.

– Лорд-маршал сказал, что вы хотите поговорить со мной об опеке.

– А, опека! – Его рука опустилась ниже и принялась играть с ее косой. – Вы наследница, Ида. У вас будет множество поклонников, желающих заполучить ваши земли и здоровую молодую женщину, способную рожать сыновей, так?

– Не знаю, сир… – Она покраснела от такой непристойной откровенности.

– О да, пока не знаете. Вы только что прибыли ко двору, но скоро они налетят со всех сторон и будут очень настойчивы. Ральф де Тосни был человеком с положением, а ваша мать – урожденная Бомон. – Король задумчиво водил пальцами по ее косе вверх и вниз, но неизменно спускался все ниже, пока не добрался до кисточки на конце, находившейся на уровне груди. – У вас есть земли, вы молоды, красивы и невинны. Настоящее сокровище, которое я намерен приберечь для себя.

Глаза Иды расширились. Она напряглась, чтобы вскочить на ноги:

– Сир, вы погубите меня…

– Несомненно, моя дорогая, – лениво улыбнулся Генрих, – ведь вам придется сравнивать со мной всех прочих мужчин, но не в том смысле, который вы вкладываете в эти слова. Мое внимание лишь добавит вам привлекательности в глазах тех, кто соперничает за мое золото и благосклонность. – Он указал на графин из горного хрусталя, стоявший на сундуке. – Налейте нам вина, будьте хорошей девочкой.

Ида была рада отсрочке, но ее руки дрожали, и она едва не разлила вино, темное, как венозная кровь. Она чувствовала на себе испытующий взгляд Генриха, и хотелось скрестить руки на груди.

Когда она вернулась к королю, он встал и накрыл ее кисти своей ладонью.

– Виночерпий из вас никудышный, – весело заметил он.

У Иды задрожал подбородок. Генрих забрал у нее вино, поставил на ларец и снова повернулся к ней:

– Ну что вы, милая, не надо плакать, не надо. Тише. Все хорошо. Я не обижу вас, честное слово. Я лишь хочу… – Он умолк, расстегнул круглые броши, скреплявшие ворот ее платья, и стащил его с плеч. Затем дернул завязки сорочки и стащил ее вслед за платьем, так что теперь Ида стояла перед ним обнаженная до талии и дрожала. – Очаровательно, – произнес он. – Такая юная, невинная и прелестная. Вы не представляете, что творите со мной…

* * *

Ида лежала в постели Генриха на надушенном прохладном полотне, укрытая мягкой чистой простыней и покрывалом из бордового шелка с вышитыми павлинами. Слезы текли из-под зажмуренных век, и она стирала их ладонью. Между ног горело, внизу живота ныло.

Генрих сидел на кровати, глядя на Иду пресыщенно и нежно.

– Хватит, – произнес он. – Не надо слез. Это было не так уж и плохо, верно?

Ида сглотнула.

– Конечно, сир, – прошептала она.

Само действо было странным и неприятным, но Ида стиснула зубы и сказала себе, что это король и у нее нет иного выбора, кроме как повиноваться его воле. Она стерпела и осталась жива – физически, по крайней мере.

– Так почему вы плачете? Я оказал вам великую честь, милая. Вы для меня как невеста – девственная невеста короля. – Он ласково отвел с ее лица прядь густых каштановых волос.

– Но я чувствую себя обесчещенной, – отважилась прошептать Ида. – Люди будут показывать на меня и называть шлюхой. Мое доброе имя замарано. Я достанусь мужу испорченной. – Она сглотнула болезненный ком в горле, и слезы полились из-под век.

– Не надо, милая! – Генрих заключил ее в объятия и провел пальцем по мокрому лицу. – Никто не подумает о вас плохо. Вы принадлежите мне. Вы принадлежите королю, а королю всегда достается самое лучшее. Если кто-то оскорбит вас взглядом или словом, я велю его высечь, но этого не случится, обещаю. Беспокойство говорит в вашу пользу, но оно совершенно излишне. Я забочусь о тех, кто мне принадлежит. Держите голову высоко и гордитесь собой.

Он заставил ее сесть и собственноручно угостил вином, похожим на кровь. Затем достал из сундука перстень – не безделицу, какие раздавал сегодня направо и налево, а подлинное произведение ювелирного искусства – балас-рубин[9] размером с крупный мужской ноготь.

– Носите его ради меня, – произнес он. – По нему люди узна́ют, что вы принадлежите мне и я высоко ценю вас.

Король надел перстень на безымянный палец, предназначенный для обручального кольца, и поцеловал Иду в щеку и губы.

Ощутив проволочную жесткость его бороды и чуть влажное прикосновение губ, она задрожала.

– Ах, Ида, ваша власть в том, что вы ее не осознаете, – пробормотал Генрих.

Когда она допила вино, он помог ей натянуть шелковые чулки и завязать подвязки, поцеловал мягкую кожу бедер над застежками и под пятнами крови и семени. А потом надел на ее шею воротник из горностая как еще один символ королевского обладания.

– Вот. – Он погладил мех, а затем ее шею. – Этот воротник будет согревать вас до нашей следующей встречи.

Ида не помнила, как покидала покои короля, как переставляла ноги, покуда маршал вел ее обратно в женскую спальню. Года и Бертрис захлопотали вокруг нее, но она принимала их услуги, словно каменная статуя, молча. Ей хотелось одного – лечь, отрешиться от мира и погрузиться в забытье, в котором не нужно ни думать, ни чувствовать.

Глава 5

Замок Виндзор, сентябрь 1176 года

Через четыре дня, за которые король вызывал ее дважды, у Иды начались регулы, и она испытала безмерное облегчение оттого, что семя Генриха не укоренилось. Бертрис, хорошо осведомленная в подобных вещах, посоветовала ей перед посещением Генриха промывать женские части уксусом, поскольку это препятствует зачатию. Ида знала, что предотвращение беременности – грех, но прелюбодеяние с королем уже запятнало ее, и мысль о том, чтобы понести дитя, наполняла ее страхом и стыдом.

Сперва она боялась покидать свою комнату, полагая, что прочтет слово «шлюха» в глазах у каждого встречного, но внимание окружающих было в основном доброжелательным, хотя и чрезмерным. Она ловила восхищенные взгляды и взгляды, полные жалости. Королевские служащие выказывали ей уважение. Если кто-то и причмокивал губами, сопровождая это характерными жестами, то делал это не в ее присутствии. Она была королевской любовницей; она носила на пальце его перстень, на шее – его горностай. Как и обещал Генрих, его интерес окружал ее ярким защитным ореолом.

Он прислал новые дары. Роскошную ткань на платья, изящно позолоченные туфли, чулки из тончайшего шелка, ленты, кольца и броши. Королю нравилось, когда она сидела в его спальне по вечерам, вышивала или плела тесьму на своем маленьком ткацком станке. Он наблюдал со снисходительной улыбкой. Возможность сосредоточиться на том, что Ида хорошо умела делать, помогала справиться с беспокойством, а Генрих, похоже, получал удовольствие оттого, что она была рядом. Королю нравилось, когда она разминала ему плечи или массировала ступни и пела. Он часто вызывал ее только для того, чтобы обрести утешение в кротком женском обществе, не требующем умственного напряжения. Когда Генрих хотел уложить ее в постель, Ида уступала его желаниям безропотно. Разобравшись, чего следует ожидать и чего ожидают от нее, она перестала бояться. Постепенно она научилась радоваться тому, что может дарить удовольствие.

Ида даже начала испытывать к Генриху определенную привязанность. У него была очаровательная манера ерошить волосы во время раздумий, и, посещая его личную спальню по ночам, она видела уязвимые места, которые он скрывал от двора. За несколько месяцев до появления Иды в жизни короля его любовница Розамунда де Клиффорд умерла при родах вместе с младенцем. Генрих не любил говорить об этом, но по редким замечаниям, полным мучительной тоски, Ида заключила, что эта смерть оставила прореху в его жизни, которую никто и никогда не сможет заштопать. Ида была лишь жалкой заменой – тусклым огоньком тепла в стылой пустоте.

Когда ее положение упрочилось, просители начали предлагать взятки за ходатайство перед королем, чтобы он прислушался к их нуждам. Ида была поражена, когда торговец впервые преподнес ей отрез алого шелка и попросил помочь подыскать для него клиентов среди придворных. Не зная, что делать, но решив, что честность – лучшая политика, Ида взяла ткань и показала ее Генриху, который громко засмеялся, поцеловал Иду и назвал ее прелестью.

– Оставьте шелк себе, – хихикнул он, – и рекомендуйте торговца. Просители потекут к вам рекой, а вы заслужили награду за свою свежесть и честность! – Он намотал прядь ее волос на палец и добавил: – Впредь все подарки несите ко мне и рассказывайте, кто их вручил и о чем просил. Я сам решу, что делать.

Ида кивнула, почувствовав облегчение и радость. Судя по реакции Генриха, поступила правильно в сложной незнакомой ситуации.

В начале марта, через шесть месяцев после представления Иды Генриху, двор вновь расположился в Виндзоре. Уходящая зима дала арьергардный бой. Резкий северо-восточный ветер швырял горсти мокрого снега в плотно закрытые ставни, и пришлось зажечь дополнительные свечи, чтобы разогнать сумрак. Сидя у окна и радуясь подбитой соболем накидке, Ида играла в шахматы с костями[10] с младшим сыном Генриха Иоанном, которому недавно исполнилось одиннадцать лет. Это был сообразительный ребенок с обаятельной улыбкой и обманчивым налетом невинности, за которым скрывались коварство и жестокость. Ему нельзя было доверять. Ради победы мальчик был готов на все, и потому с ним редко соглашались играть. Он поймал Иду у окна, не оставив ей другого выхода. Иде не нравился Иоанн, но она жалела его, и не в ее характере было отказывать детям. Королева Алиенора, его мать, находилась под домашним арестом в Солсбери за участие в разжигании мятежа трехлетней давности, и Иоанн редко виделся с ней. Его братья были уже взрослыми со своим окружением и заботами, и шансы мальчика на наследство, как самого младшего, были весьма сомнительными.

Иоанн бросил кости, сделал ход и поднял светло-карие глаза, наблюдая за проходящей мимо строго одетой женщиной, за которой шли двое молодых мужчин.

– Гундреда, вдовствующая графиня Норфолк, с сыновьями, явилась, чтобы засвидетельствовать почтение моему отцу, – сообщил Иоанн.

Его глаза сардонически блестели, отчего он казался старше своих лет. Политика и интриги составляли его суть, подобно телосложению отца и волосам и глазам матери. Врожденные черты, вошедшие в плоть и кровь.

– Вы их знаете, сир? – подняла глаза Ида.

Графиня Гундреда была ее троюродной сестрой, но они никогда не встречались и не разговаривали.

– Только понаслышке, – покачал головой Иоанн. – Они еще утром пытались переговорить с моим отцом, но он был слишком занят. Я знаю, она подольщалась к Джону Маршалу, чтобы провел ее мимо привратников, но получила отказ.

Ида вспомнила, что муж Гундреды, граф Гуго Биго, умер во Фландрии. Ходившие несколько месяцев назад слухи о том, что он стал крестоносцем, оказались правдивы, но, несмотря на принесенный обет, он не продвинулся дальше Сент-Омера ввиду слишком слабого здоровья. Возле рта его вдовы пролегли глубокие морщины, а взгляд был полон подозрительности. Ее старший сын был примерно одного роста с Генрихом. На выступающем бледном подбородке топорщился желтый пушок, а взгляд был настороженным, как у матери. Темноволосый младший сын шел последним, сутулясь. Его живот свисал через пояс, словно ком теста.

– Вряд ли она сумеет заинтересовать моего отца, – усмехнулся Иоанн. – Разве что у нее найдется что предложить. От ее взгляда молоко киснет в крынках, а тело похоже на мешок репы.

Ида сжала губы и промолчала, так как Иоанн явно хотел ее разозлить. Она бросила кости, сделала ход и поставила принца в сложное положение. Он нахмурился, и она поняла, что совершила ошибку, не позволив ему выиграть. Генрих засмеялся бы и назвал ее умной девочкой, но Иоанн прищурился.

– Что ж, – добавил он, – по крайней мере, вам нечего опасаться: не сомневаюсь, что вы останетесь любимой подстилкой моего отца.

Он сгреб фигуры в сторону, уничтожив все следы позиции, вскочил и зашагал прочь с видом человека, которому принадлежит весь мир.

Кипя от ярости, Ида аккуратно убрала фигуры в шкатулку. Какие бы обиды Иоанн ни вымещал на ней, он не вправе говорить подобное. Она не опустится до его уровня и не станет ябедничать Генриху, который все равно засмеется и назовет выходку сына мальчишеской дерзостью, но Ида поклялась себе, что впредь будет избегать юнца и не станет его больше жалеть.

– Можно к вам присоединиться, госпожа?

Подняв глаза, Ида обнаружила, что к ней обращается вдовствующая графиня Норфолк. Сыновья больше не следовали за ней, они отошли, чтобы поговорить с другими молодыми людьми и согреться у огня.

Ида встала и сделала реверанс, затем снова села, освободив место для родственницы.

– Лорд Иоанн сказал мне, кто вы, – проглотив злобу, сосредоточилась на собеседнице Ида.

– Неужели? – Ноздри Гундреды раздулись. – Слухами земля полнится.

У нее была горбинка на переносице, а кожа такая тонкая, что казалось, будто кости пытаются прорваться наружу. Губы были узкими и сухими, на щеках проглядывала сеточка вен. Несмотря на медленное увядание тела, ее глаза сохранили редкую чистую зелень и могли бы называться красивыми, не будь в них столько горечи.

Несколько месяцев назад Ида покраснела бы от досады, но с тех пор ее кожа стала толще.

– Я Ида де Тосни, королевская подопечная. Мы родственницы по линии моей матери, если не ошибаюсь.

– Рада познакомиться, – кивнула Гундреда. – Пусть я и не виделась с вашим семейством, а только слышала о нем. Кажется, у вас есть брат?

– Да, миледи. Он тоже под опекой, но в Нормандии. Я не видела его несколько лет, – добавила Ида, загрустив.

– Остается надеяться, что у него не будет проблем с предъявлением прав на наследство, как у меня и моих сыновей, – едко заметила Гундреда.

– Я сожалею о вашей утрате, – пробормотала Ида в напряженной тишине, пытаясь подобрать нужные слова и понимая, что ступает по опасной почве. – Молю Господа прийти к вам на помощь.

– Мне нужна помощь не Господа, но короля, – кисло посмотрела на нее Гундреда Норфолк. – И его справедливость.

– Уверена, что вас услышат оба, миледи.

– Я вдовствующая графиня, так что можете не сомневаться.

Ида заметила, как Гундреда, нервно сцепив руки, непрестанно потирает большим пальцем массивное золотое кольцо на безымянном пальце. Она так сильно стиснула челюсти, что казалось, будто у нее ввалились щеки. Встревожившись, Ида отложила шитье и, вместо того чтобы подозвать слугу, сама принесла родственнице кубок вина.

– Говорят, ваш муж умер крестоносцем. – Она пыталась утешить Гундреду, которая поблагодарила за вино и пригубила кубок. – Несомненно, он пребывает на небесах.

– Местонахождение моего мужа не представляет для меня интереса, – ледяным тоном ответила Гундреда. – Он был мерзавцем с первых дней нашего супружества и до конца и, если он отправился в ад, пусть гниет в вечных муках. Меня заботит только вдовья часть и наследство моих сыновей. Так легко лишить вдов, наследников и подопечных того, что принадлежит им по праву! – Она взглянула на молодых людей у огня.

– Надеюсь, вас ожидает успех, миледи. – В глубине души Ида была удивлена ядовитыми замечаниями Гундреды.

Как можно говорить о другом человеке в подобном тоне?

В их сторону смотрел мужчина с резкими чертами лица и седеющей бородой. Его накидка была подбита белкой, а котта окрашена дорогой сине-черной вайдой[11]. Ида не была близко знакома с Роджером де Гланвилем, но узнала его. Он в числе прочих управлял двором. Его старший брат Ранульф подвизался на том же поприще, а младший состоял кастеляном цитадели Генриха в Орфорде.

– Мой адвокат, – сообщила Гундреда. – Прошу меня извинить.

Ида проследила, как она приближается к мужчине, беседует с ним и выходит из комнаты, положив ладонь ему на рукав. Жест показался Иде многозначительным. Сыновья Гундреды вышли следом, напомнив Иде охотничьих собак, плетущихся за хозяином. Старший бросил на нее задумчивый взгляд, приправленный хищным блеском, который она научилась узнавать. Ида больше не краснела под такими взглядами. Полгода, проведенные в самом сердце двора, поведали ей многое о мужчинах и о себе.

* * *

Спустя два дня Ида находилась в зале, когда графиня снова подошла к ней. На этот раз губы Гундреды были растянуты в фальшивой улыбке, а глаза сверкали жестким блеском, словно хризолиты.

– Вы смогли увидеться с королем, госпожа? – вежливо поинтересовалась Ида.

Гундреда кивнула:

– Господин де Гланвиль обстоятельно побеседовал с ним от моего лица и от лица моих сыновей.

Гундреда взглянула на своих отпрысков, увлеченных общением с новыми знакомыми, которых они завели среди оруженосцев. Ида тоже посмотрела на них. Старший расправил плечи и выпятил грудь, будто молодой петушок, – вероятно, чем-то хвастался.

Гундреда переступила с ноги на ногу, зажав собеседницу в угол и отрезав от остальной части зала. Это был агрессивный, почти мужской прием, и Ида встревожилась.

– Говорят, – произнесла Гундреда, – вы обладаете определенным… как бы это выразиться… влиянием на короля?

– Миледи, вас неверно информировали… – Щеки Иды вспыхнули. – Я не обладаю никаким влиянием на короля.

– Мне из надежного источника известно, что он души в вас не чает, – выгнула брови Гундреда, – и вы принадлежите к числу его любимиц.

– Люди склонны преувеличивать, – возразила Ида.

– И все же в сплетне должно быть, и всегда есть, зерно истины. – Гундреда вздохнула и внезапно показалась усталой, а не пугающей. – Вы были добры ко мне. Я не воспользуюсь вашей благосклонностью и нашим родством, но, если вы отыщете в своем сердце хоть каплю жалости, я прошу ходатайствовать за меня. Я хочу лишь того, что принадлежит мне по праву. Надеюсь, как женщина, вы поймете меня.

Ида опустила взгляд на свои руки, на подстриженные розовые ногти и золотые кольца, подаренные Генрихом. Сперва она подумала, что, если земли принадлежат Гундреде по праву, она их получит, но горький опыт научил ее, что жизнь несправедлива. Гундреда Норфолк вынуждена добиваться своего любыми доступными средствами.

– Я поговорю с королем, – пообещала она. – Но я не могу влиять на его решения… честное слово.

– И все же я благодарна. Я не забуду. – Гундреда наклонилась и, прикоснувшись к щекам Иды холодными сухими губами, удалилась.

Вскоре к Иде подошел слуга и преподнес изящную деревянную шкатулку, украшенную эмалевыми сценами из чуда святого Эдмунда. Эмаль блистала яркими красками, в том числе драгоценной пронзительной синевой ляпис-лазури.

– Моя госпожа, графиня Норфолк, нижайше просит принять этот дар в знак ее уважения, – произнес мужчина.

– Передайте своей госпоже мою благодарность и скажите, что я тоже уважаю ее, – учтиво ответила Ида.

Дрожа от недоброго предчувствия, она открыла маленьким ключом замок и подняла крышку. В облаке мерцающего красного шелка лежал позолоченный серебряный кубок с узором из дубовых листьев. У основания кубка мерцали аметисты, темные, как ежевика; их сила оберегала от яда того, кто пил из кубка. Ида подозревала, что и шкатулка, и кубок намного дороже всего, что она может сделать для Гундреды.

* * *

Ида водила смоченными в масле руками по плечам и спине Генриха. Телосложением он напоминал бочонок и отрастил небольшое брюшко, но кожа была приятной на ощупь, а веснушки напоминали крапинки на яйце.

Пока Ида трудилась, Генрих вынул серебряный кубок из шкатулки и осмотрел, держа грубыми руками.

– Так-так! – захохотал он. – Вдовствующая графиня торгует побрякушками Гуго, чтобы пробиться в богачи. Вот лисица!

– Сир?

Судя по тону Генриха, он не снизойдет к просьбе ее родственницы. Король повернулся, чтобы посмотреть на Иду:

– Это кубок из набора, который я подарил Гуго Биго в год своего восшествия на престол. Изготовлен на Рейне. Моя мать заказала такие, когда была императрицей Германии. Шкатулка наверняка имеет отношение к рыцарским ленам, которые Биго должны аббатству в Эдмундсбери. Не удивлюсь, если она прихвачена из самого аббатства.

Ида молча покачала головой, давая понять, что ничего не знает.

– Вам нравится дар? – весело фыркнул он.

Ида задумалась.

– Дар достойный и красивый, – произнесла она. – Очевидно, и шкатулка, и кубок немало стоят, и кубок будет великолепно смотреться в буфете или на столе, но стекло кажется мне более изящным.

Король затрясся от смеха:

– Штучка красивая, верно, но недолговечная и бесполезная. Стекло нельзя расплавить, когда пусто в карманах, а если его уронить, ему придет конец. Осколки ни на что не пригодны.

– Разве это не делает стекло более ценным?

– И менее практичным, моя дорогая. Короли ценят позолоченное серебро, – игриво улыбнулся он. – Если хотите, я обменяю его на стеклянный бокал.

– Это подарок от родственницы, я оставлю его себе, – покачала головой Ида.

Генрих запрокинул голову и захохотал:

– Вежливый способ сказать, что, несмотря на свои пристрастия, вы достаточно практичны, чтобы знать истинную ценность вещей.

– Я учусь, – скромно ответила Ида.

– Учитесь чему хотите, но берегите свою невинность, это бесценное сокровище. Всякий постарается оказаться рядом с вами, поскольку вы владеете им, и украсть его, если получится.

Ида подумала, что Генрих украл ее невинность первым, но промолчала. Они оба это знали, и он только что признался в своем преступлении.

– Вы собираетесь отдать графский титул сыну леди Гундреды? – через минуту спросила она.

– Милая, – поморщился Генрих, – одного Гуго Биго достаточно, чтобы страдать до конца моих дней. Старый негодяй умер. Я дважды или трижды подумаю, прежде чем заменить его новым той же крови… даже если вдова предложит мне тысячу марок, чтобы признать его.

Ида намазала ладони маслом, погладила плечи Генриха и принялась их разминать. Король застонал от наслаждения, и Ида ощутила, как по его телу пробежала дрожь.

– Я склонен прислушаться к ее просьбе, но старший сын – испытанный солдат и управляющий… и все же Биго. – Он с неприязнью поморщился.

Ида перестала растирать.

– Так сын графини не старший? – удивленно спросила она.

– А вы думали – старший? С другой стороны, откуда вам знать, а она не стала бы вас просвещать. У Гуго Норфолка есть сын от первого брака с сестрой Оксфорда. Кстати, Роджер здесь – прибыл перед самым закрытием ворот, как мне сообщили. Я предупредил маршала, чтобы был настороже на случай, если встреча любящих родственников окажется слишком теплой. – Его глаза сверкнули. – Интересно, что он предложит за графский титул отца? Вряд ли один из этих кубков, ведь их, похоже, присвоила мачеха.

– Почему Роджер не наследник, если он старший сын? – спросила Ида.

– Наследник, – пожал плечами Генрих. – Но его отец объявил свой первый брак недействительным, а новая графиня пытается лишить парня наследства, чтобы ее собственный сын мог стать графом. Она хочет, чтобы Роджера признали незаконнорожденным.

Ида в смятении пискнула. Ей не понравилась мысль, что Гундреда обвела ее вокруг пальца.

– Как вы намерены поступить?

Генрих задумался:

– Несмотря на ее старания, Роджер Биго останется законнорожденным. Он племянник графа Оксфорда, а его двоюродные деды – де Клеры. Я не собираюсь вмешиваться. Подозреваю, Гундреда знает, что не может добиться успеха в данном отношении, но зато может урвать немалую долю наследства для своего сына, если заручится моей благосклонностью. У ее старшего сына неплохие права на земли, которые его отец приобрел в бытность графом, а это изрядная доля наследства – для начала большинство йоркширских поместий. – Голос Генриха стал расчетливым. – Я не склонен отдавать их ни одной из сторон. Старый граф был вероломным сукиным сыном, и порода свое возьмет. Роджер сражался за меня при Форнхеме, но перед этим дезертировал и отверг собственного отца.

Ощутив в его тоне осуждение, Ида стала особенно осторожной. Она знала, что предательство сыновей оставило в душе Генриха незаживающую рану. Когда королева присоединилась к мятежу, он стал еще более мнителен и циничен.

– Вам виднее, как поступить, сир, – пробормотала она.

Он обернулся и поцеловал ее:

– Вот именно. И как будет лучше для моего королевства. Вы мое утешение, девочка, вам ведь это известно?

Ида скромно улыбнулась и опустила глаза. Генрих приподнял ее подбородок и поцеловал снова.

– Не меняйтесь, – произнес он с внезапной страстью. – Никогда не меняйтесь. – Он вернул ей кубок. – Спрячьте его в надежное место.

Ида покачала головой и засмеялась:

– Иногда, сир, я чувствую себя сорокой с полным сундуком блестящих вещиц.

Взгляд Генриха был одновременно ясным и сонным.

– Сорокой? Вовсе нет. – Он потянулся к ней. – Ваша грудь – словно лебяжий пух.

* * *

Ида сидела за обеденным столом вместе с другими дамами королевского двора. Ее платье было из дорогой ткани, но скромного покроя и украшено аккуратной неброской вышивкой, а волосы и шею полностью закрывал льняной вимпл. Золотой перстень Генриха с рубином сверкал на безымянном пальце, и на первый взгляд Ида напоминала уважаемую молодую супругу, а не новую королевскую любовницу.

Соседкой Иды по столу была Годьерна, кормилица принца Ричарда. Ее собственный сын, которого она кормила одновременно с королевским отпрыском, сейчас обучался в Париже. Иде нравилось общество Годьерны, сердечной и ласковой женщины, общительной и словоохотливой и притом заслуживающей доверия. Ида и сама не заметила, как рассказала ей о встрече с Гундредой Норфолк и о мнении Генриха по данному поводу.

– Женщине всегда нелегко противостоять мужчине, – заметила Годьерна. – Полагаю, графиня считает, что заслужила вознаграждение за жизнь с Гуго Биго. И я ее не осуждаю. Жаль только, что она отыгрывается на старшем сыне. Вон он. – Годьерна кивнула в сторону группы мужчин, сидевших за столом справа от короля. – Роджер Биго – в синей котте, второй слева.

Ида тайком взглянула на указанного Годьерной мужчину, который разговаривал с графом Оксфордом. Он смотрел в другую сторону, и она сумела разглядеть только густые пряди золотисто-каштановых волос и жестикулирующую тонкую руку. Мужчина кивнул в ответ на слова Оксфорда и повернулся к столу желая выпить вина, и Ида разглядела высокие скулы, широкий рот, квадратный подбородок. Но его лицо было настороженным. Ида поспешила уставиться в тарелку, чтобы он не поймал ее за подглядыванием.

– Он пробудет при дворе очень долго, судясь с вдовствующей графиней за свое графство, – сообщила Годьерна.

Ида занялась едой, притворившись равнодушной, хотя ее любопытство было подогрето, в особенности после дневного разговора с Генрихом. Она продолжала поглядывать на Роджера Биго. Он тоже осматривался по сторонам, но не встречался глазами ни с кем из женщин. Его взгляд был внимательным, и оценивающим, и беспокойным, словно в постоянном ожидании нападения. Интересно, какого цвета у него глаза?

– Он не женат и не помолвлен, – заметила Годьерна, – но, полагаю, многие отцы будут наводить о нем справки. Несмотря на спорные земли и разрушенные укрепления во Фрамлингеме, он все же заслуживает внимания.

Годьерна говорила безучастно, но Ида научилась понимать подтекст чужих речей – даже у тех, кому доверяла. Эта женщина пыталась сказать ей, что Роджер Биго, несмотря на обстоятельства, хорошая добыча.

* * *

Роджер вошел в личную спальню короля, встал на колени перед Генрихом и опустил голову. Генрих наклонился, взял Роджера за руки и поцеловал его в знак примирения:

– Меня опечалила весть о смерти вашего батюшки, упокой Господь его душу.

Оба знали, что это простая вежливость, – ни тот ни другой ничуть не печалились.

– Он умер так, как хотел, сир.

На мгновение перед мысленным взором Роджера предстал запечатанный свинцовый гроб, опущенный в могилу под семейной плитой в церкви Девы Марии в Тетфорде. Покоится ли его душа в мире – другой вопрос. Впрочем, живых это волновало мало.

– Рад видеть вас при дворе, – произнес Генрих. – Вы слишком долго отсутствовали.

– Сир, я был занят в своих землях. – Роджер слегка подчеркнул слово «своих». – Дел невпроворот.

Генрих потер подбородок, задумчиво созерцая собеседника. Роджер стоически вынес испытующий взгляд. Он был раздосадован, поняв, что мачеха и братья по отцу прибыли ко двору раньше его и воспользовались этим, чтобы первыми подать прошение. Они смотрели на него через зал со смесью враждебности и самодовольства.

Генрих дал камергеру знак налить вина и жестом предложил Роджеру сесть на скамью у огня.

– Ваша мачеха предложила мне тысячу марок за решение вопроса о землях вашего отца в ее пользу, – сообщил он.

Роджер взял кубок, надеясь, что его содержимое отличается в лучшую сторону от помоев, которые Генрих обычно подавал гостям.

– Я всегда знал, что жена моего отца оспорит наследство, сир, и никоим образом не поддерживаю ее притязания. Земли принадлежат мне по праву как старшему сыну. Если ее сыновьям что-то и причитается, то лишь имущество их матери. Все приобретенное моим отцом в течение жизни принадлежит мне, а не им. – Осторожно отпив, Роджер обнаружил, что его надежды в отношении вина были тщетны.

– Ваши доводы кажутся мне разумными, – ответил Генрих, – но вопрос следует изучить более подробно, прежде чем я смогу вынести решение.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Роджер подумал, что «более подробно» – завуалированное вымогательство. Подарки и взятки смазывали колеса придворной жизни, но Роджер не намеревался вступать в соревнование с мачехой и разоряться, чтобы Генрих мог поживиться.

Генрих откинулся на спинку кресла, сжимая ладонью резное навершие кресла.

– Могу сказать точно, и церковь это подтверждает: в законности вашего рождения нет ни малейших сомнений, но одно это не дает вам права на наследство, и у вашей мачехи есть основания для возражений.

Роджер испытал прилив облегчения. Это уже что-то, хотя, по правде говоря, он не ожидал препятствий в данном отношении.

– Пока дело рассматривается, титул графа останется при мне, как и треть доходов графства, – прищурился Генрих. – Скажу прямо: не в моих интересах оказывать поддержку и предпочтение семейству, глава которого предавал меня на каждом шагу.

Дыхание Роджера участилось. Он был готов к этому моменту, поскольку Генрих вряд ли вернул бы привилегии и доходы охотно, и все же королевские слова стали ударом под дых.

– Сир, я не мой отец. Я служил вам верой и правдой, начиная с битвы при Форнхеме, и выполнял все ваши приказания.

– Верно, – прохладно ответил Генрих, – но тем самым вы служили и себе, а это, похоже, фамильная черта. Вы предали собственного отца, и это означает, что вы способны укусить кормящую руку.

Еще один удар, на этот раз в пах. Роджер стиснул зубы:

– Сир, выбирая между изменой королю и предательством отца, я выбрал меньшее бесчестье. Как бы вы хотели, чтобы я поступил?

– Не исключено также, что вы искали больших выгод в будущем. – Губы Генриха скривились в мрачной улыбке. – Пока я доволен вашей верностью, но, как и добрый хлеб, ее необходимо испытать дважды. Прежде чем доверить вам земли, я должен убедиться в вашей преданности. Клятв недостаточно. Мне нужны доказательства.

Роджер проглотил замечание, что единственный способ проверить преданность – довериться.

– Просите о чем угодно, и я докажу вам свою преданность, сир, – ответил он ровным голосом, сохраняя расслабленную позу.

Генрих прижал указательный палец к губам, размышляя.

– Быть по сему, – наконец сказал он. – Жалобу вашей мачехи необходимо тщательно рассмотреть, прежде чем я смогу прийти к решению. Тем временем верная служба пойдет вам только на пользу. Я буду всячески поощрять ваше присутствие при дворе, а завтра вы принесете мне присягу в счет тех отцовских земель, принадлежность которых бесспорна.

– Сир… – Роджер понял, что аудиенция окончена и это все, чего можно добиться от Генриха на данном этапе.

Вернувшись в зал, он обдумал то, что Генрих сказал и чего не сказал. Дела могли быть существенно лучше, но Роджер был настроен философски: они могли быть и хуже. По крайней мере, Фрамлингем в безопасности, как и владения в Ярмуте и Ипсуиче. Роджер вздохнул. Основания для оптимизма есть, но он должен пахать как вол, чтобы добиться награды.

В зале группа женщин пела веселую песню о прелестях весны, развлекая себя и собравшихся. Вновь обретя равновесие, Роджер остановился, чтобы посмотреть и послушать. Песня была смутно знакомой, с трогательным хоровым припевом и замысловатыми тональными переливами. Погрузившись в узоры и радости музыки, он расслабился.

Его дядя Обри присоединился к слушателям, встал рядом с Роджером, скрестив руки на груди, и тихонько спросил, как прошла беседа.

Роджер рассказал ему.

– Это не то, на что я надеялся, – добавил он, – но то, чего я ожидал.

Де Вер выглядел задумчивым.

– Самая быстрая лошадь не всегда приходит первой. Ваше положение прочнее. Терпение – и вы все получите. – Он ободряюще положил руку на плечо Роджера.

Роджер с равнодушным видом кивнул, но за напускной безмятежностью скрывалось раздражение, готовое вот-вот прорваться. Он подозревал, что терпеть придется годы, а не недели и месяцы и что получить согласие короля на восстановление укреплений Фрамлингема будет не проще, чем выжать слезы из камня.

Стараясь успокоиться, он сосредоточился на певицах и заметил несколько молодых женщин, столь же приятных для взора, сколь их голоса были приятны для слуха. Высокая девушка со вздернутым носиком судорожно сжимала ноты. Пухлая молодая женщина рядом с ней заливалась соловьем, глаза были закрыты, прядь светлых волос выбилась из прически и щекотала ей щеку. Его внимание привлекла стройная девушка в зеленом шерстяном платье, стоявшая на краю полукруга. У нее были кроткие глаза цвета лесного ореха, круто выгнутые темные брови и ямочки на щеках, а пела она чистым и приятным голосом. Во время припева женщины должны были хлопать и поворачиваться налево, а затем направо, и она выполняла движения с живостью и весельем.

– Прелестная девчушка, – заметил его дядя. – Ида де Тосни, новая любовница Генриха. Она ему очень дорога.

Роджер был несколько шокирован, поскольку невинная радость на ее лице и в движениях не сочеталась с представлением о том, как она делит постель с королем. Она вела себя вовсе не как любовница.

– Она не обычная шлюха, – добавил дядя. – Король – ее опекун. – Он саркастически поднял бровь. – Наследница. Но, как и в вашем случае, Генрих обдумывает ее будущее, держа в подвешенном состоянии.

Роджер был достаточно сообразительным, чтобы уловить подтекст дядиных замечаний. Ида де Тосни принадлежит Генриху, и от нее лучше держаться на расстоянии. Впрочем, Роджер и не собирался за ней ухаживать. Ему нравились женщины, и он испытывал те же потребности, что и любой здоровый молодой мужчина, но он был независим и сторонился придворных мотыльков.

Выбросив Иду де Тосни из головы, он отправился в уборную, чтобы освободить мочевой пузырь от отвратительного вина. Покончив с делом, повернулся и обнаружил единокровных братьев и адвоката Гундреды, Роджера де Гланвиля. Сердце Роджера забилось сильнее, но он смотрел прямо и держал голову высоко. Он привык к запугиваниям – его отец любил подобные игры.

– Тысяча марок – это все, что ты смог предложить королю в качестве взятки? – насмешливо обратился Роджер к Гуону, нанеся удар первым.

Гуон покраснел:

– Сомневаюсь, что ты можешь предложить ему больше.

– Поживем – увидим, – пожал плечами Роджер.

Он попытался пройти мимо, но Гуон заступил ему дорогу. Де Гланвиль прислонился к стене в настороженном молчании, наблюдая, но не принимая участия, а Уилл с встревоженным видом держался позади Гуона, кусая нижнюю губу.

– Ради всего святого, или помочись, или убери своего петушка обратно в брэ, – презрительно фыркнул Роджер.

Гуон побледнел. Роджер пристально посмотрел на де Гланвиля:

– Или ты ждешь, когда за тебя помочится кто-то другой? Это больше на тебя похоже!

Гуон схватил Роджера за руку.

– Тебе не одержать верх! – прошипел он с ненавистью.

– Следи за мной, и увидишь, – парировал Роджер.

Сбросив руку Гуона, он зашагал прочь из уборной. Кровь стучала в висках, его подташнивало. Он не сомневался, что Гуон именно так и поступит: будет следить. И оттого у Роджера горело между лопатками, как будто он побывал в зарослях крапивы.

* * *

Гундреда нахмурилась, глядя на сорочку, которую только что выудила из груды постиранного белья. В одном из швов появилась прореха, которой не было, когда белье отправилось к прачке, а на манжетах еще виднелась грязь. Почему никто никогда не работает как положено? Хлеб при дворе обязательно непропеченный или подгорелый, а вино невозможно пить. Матрас прошлой ночью кишел блохами. Не лучше ли сдаться и вернуться в Банджи? Но она не может. На карту поставлено слишком многое. А теперь еще и сорочка порвана. Хотелось плакать, кричать, браниться и топать ногами, но все это требовало слишком много усилий.

Мужчина прокашлялся, и Гундреда подняла глаза. Роджер де Гланвиль стоял в дверях, прижав кулак к губам. Она не знала, радоваться помехе или досадовать на нее.

– Графиня, я хотел бы переговорить с вами, если это возможно, – произнес он.

Нельзя не признать, любезный разговор – совсем иное дело. Вздохнув, она указала на груду белья:

– Надо было просмотреть, прежде чем платить прачке. Почему это так сложно? Я хочу слишком многого?

– Разумеется, нет, миледи.

Гундреда уловила умиротворяющую нотку и решила, что Роджер поддразнивает, но, по крайней мере, в его глазах было сочувствие – нечто совершенно чуждое ее мужу. За двадцать лет брака она не видела ни одного проявления доброты со стороны Гуго.

– Нет, – повторила Гундреда. – Спасибо, что напомнили. – Она вздохнула и устало махнула служанке. – Убери это в сундук да пересыпь полынью от блох. – Потом взглянула на де Гланвиля. – Переговорить о чем?

– О будущем.

– А именно?

– Спор о наследстве вашего сына может затянуться на годы. Вам необходим адвокат при дворе, чтобы отстоять ваши интересы и не дать замять дело.

– Мне это прекрасно известно, – скрипуче хохотнула Гундреда.

– Ваш пасынок – весьма решительный молодой человек.

– Он ничтожество! – выплюнула она.

С тех пор как Гундреда приехала во Фрамлингем испуганной упирающейся невестой, она испытывала легкую, но явную неприязнь к Роджеру. Ее робкие попытки сблизиться с ним были встречены злыми слезами и вспышками ярости. Не ее вина, что брак его родителей был признан недействительным и его мать отослали прочь, но Роджер все равно винил мачеху, а у нее не было ни времени, ни желания бороться с враждебностью пасынка. Гундреда не была святой Юлианой и не могла этого изменить. Когда она пожаловалась мужу на поведение его сына, Гуго, как и следовало ожидать, избил мальчика до полусмерти, и в этом Роджер тоже винил ее. Их взаимная неприязнь тлела год за годом. Роджер упорствовал в своем отторжении, не обращая на мачеху внимания и держась поодаль. Когда у Гундреды родились сыновья, ее раздражение только возросло. Роджер был кукушонком в гнезде, он стоял между ее отпрысками и их законным наследством. И так продолжалось до сих пор.

– В ваших глазах – возможно, но король подтвердит его законнорожденность и право на Фрамлингем, и я ничего не могу с этим поделать.

Гундреда ожидала чего-то подобного, но ее досада все равно возросла.

– Тогда что вы можете поделать?! – рявкнула она. – Мне сказали, что вы лучший. Это пустое хвастовство?

– Миледи, я… – вздохнул де Гланвиль, жестом предлагая сесть.

– Графиня, – резко поправила она.

Де Гланвиль снова попросил ее сесть, и через мгновение Гундреда повиновалась, но дала понять, что это всего лишь уступка.

– Графиня, это не пустое хвастовство, – твердо сказал он. – Вы не найдете при дворе лучших юридических советников, чем я и мой брат Ранульф. Король благоволит ему и, возможно, сделает следующим юстициарием, но ни один из нас не может творить чудеса.

Гундреда сощурилась, разглядывая его:

– А приобретенные земли? Тоже скажете, что ничего не можете поделать?

– Король придержит их на время, пока решается спор, – задумчиво посмотрел на нее де Гланвиль, – но есть надежда убедить его отдать их вашим сыновьям.

– И как долго продлится это «на время»? – спросила она.

– Не могу сказать, графиня, но я продолжу уговаривать его. – Де Гланвиль сел рядом с ней, помедлил и сказал: – Я хочу сделать предложение, которое, полагаю, будет выгодно нам обоим.

Под его взглядом у нее по спине пробежал холодок.

– Предложение какого рода?

Он прокашлялся:

– Я второй сын, но с неплохими видами на будущее и высоким положением при дворе. Моя семья обладает влиянием в Восточной Англии. Полагаю, мы могли бы составить хорошую пару. Ваша сила духа достойна восхищения, и мне кажется, что мы поладим.

Гундреда закашлялась, чтобы не засмеяться, поскольку знала, что не сможет остановиться, и не хотела показаться сумасшедшей.

– С какой стати мне выходить замуж во второй раз? – спросила она. – Одного более чем достаточно.

– Потому что это поможет вам выдержать бурю, – ответил де Гланвиль. – Мне будет гораздо легче отстаивать ваши права в роли мужа. Вам не позволят оставаться вдовой. Кто-нибудь попросит у короля вашей руки, и этот человек может оказаться из того же теста, что и ваш бывший муж. Здесь много подобных охотников, но я не из их числа.

Гундреда с подозрением разглядывала его.

– А в чем состоит ваша выгода? – спросила она. – Никто не женится, не видя преимуществ для себя.

– Разумеется. Вашим приданым станут земли в Восточной Англии и родство с графами Уориками. Если я смогу отсудить земли вашего мужа, кто знает, что еще мы сможем приобрести?

– Откуда мне знать, что вам можно доверять? – выгнула брови Гундреда.

– Вы не можете этого знать, – откровенно ответил де Гланвиль, – но это касается и любого другого. Если у меня будет законный интерес в приобретении поместий для вашего сына, я буду лучше печься и о вашей выгоде.

– Я вышла из возраста деторождения и не смогу подарить вам наследников.

– Это не важно. Я младший сын, мои братья продолжат наш род.

– А если я откажу?

Де Гланвиль чуть улыбнулся:

– И тем не менее попытаться стоило… – Он помедлил. – Простите мою дерзость… У вас чудесные глаза.

Вопреки здравому смыслу вопреки холодным доводам рассудка его последние слова укрепили графиню в принятом решении, подобно тому как металлическая сетка укрепляет дорогое стекло в окне. Еще ни один мужчина не говорил ей подобного. Гуго скорее избил бы ее, чем произнес комплимент. Гундреда чувствовала, как жар приливает к щекам, словно она была глупой мечтательной девчонкой.

– Мне необходимо подумать, – произнесла она, сознавая, что укрепления пали.

– Конечно, но я надеюсь, вы окажете мне честь.

Он ушел, степенно поклонившись. Стоя в тесной пыльной комнате, Гундреда ощутила, как слезы текут по лицу.

– Графиня? – обеспокоенно спросила горничная.

Гундреда вытерла лицо манжетой.

– Я передумала, – сказала она. – Разыщи прачку и верни ей сорочку. Пусть отстирает ее до снежной белизны и обязательно зашьет дырку.

Глава 6

Винчестер, август 1177 года

Устроившись на согретой солнцем скамейке в углу двора, Ида достала вышивку из корзинки с шитьем. Она трудилась над подушечкой для ног. Ида задумала узор из листьев папоротника и крошечных алых первоцветов. В одном углу она вышила маленького зайца-русака, выглядывающего из листвы, в другом – преследующую добычу гончую, и результат ее радовал. Рядом сидела Года, подшивая сорочку.

Генрих был прикован к спальне, страдая от гнойника на ноге. Несколько лет назад конь тамплиера лягнул его в бедро, повредив кость, и время от времени старая рана воспалялась и наливалась гноем. Врач наказал ему отдыхать, настаивая, что на ногу необходимо ставить припарки, возложив ее на подушки для облегчения выпуска жидкости. Генрих собирался отплыть в Нормандию, чтобы уладить неотложные дела, но до своего выздоровления был вынужден оставаться в Винчестере, а потому был не только нездоров, но и сварлив. Он не был склонен к постельным утехам, чему Ида радовалась, но ее могли в любой момент вызвать, чтобы поправить скамеечку для ног, взбить подушки, спеть или просто посидеть в его спальне. Пока, однако, она была вольна греться на солнце и наслаждаться шитьем.

Заслышав стук копыт, Ида оторвалась от работы и увидела, как Роджер Биго с несколькими спутниками рысью въезжает во двор. Молодой мужчина грациозно и ловко соскочил с лошади, и у нее участилось дыхание, когда он засмеялся словам товарища. При дворе Ида редко видела Роджера в беззаботном настроении, – надо же, он умеет улыбаться. Его лицо светилось воодушевлением, он уверенно и твердо провел руками по шее, груди и плечам скакуна. Наблюдая и слушая, Ида поняла, что серый Роджеру не принадлежит, но он испытывает коня для одного из товарищей, и вся группа доверяет его суждению. Роджер поднял переднюю ногу серого, осматривая копыто, затем, сосредоточенно нахмурившись, отступил, чтобы осмотреть скакуна целиком.

– Надеюсь, милорд Биго обернется, прежде чем дыра, которую вы сверлите в его спине, станет заметна всем. – В голосе Годы прозвучало предупреждение.

Ида виновато перевела взгляд на шитье:

– Не понимаю, о чем вы.

– Всякий раз, когда он появляется, вы глядите на него, как голодный на пищу, – покачала головой Года.

– Вовсе нет! – пришла в ужас Ида.

– Возможно, я немного преувеличиваю, но в вашем взгляде чувствуется голод, даже если вы это отрицаете.

Ида закусила нижнюю губу и промолчала, потому что спорить было бессмысленно. Она действительно находила Роджера Биго привлекательным.

– Впрочем, – продолжила служанка, – полагаю, вы в безопасности, поскольку он из тех мужчин, которые не замечают, что творится у них под носом, когда дело касается женщин… или не хотят замечать. Он не обращает внимания на придворных дам, вне зависимости от их положения.

Это правда, подумала Ида, вдевая новую нить в ушко иглы. Роджер Биго, как правило, лишь тихо, со стороны, наблюдает за вечерними развлечениями, изредка с осторожностью присоединяясь. Вот почему она так поразилась, увидев его сейчас в родной стихии. Ида не без лукавства задумалась, что Роджер станет делать, если она попытается с ним заговорить. Разумеется, это будет опасной игрой…

– Но этот его брат… – содрогнулась Года. – Хорошо, что он покинул двор.

Ида поморщилась. Старший сын Гундреды уже приобрел среди придворных дам репутацию человека невоспитанного. Годьерна сказала, что он похож на своего отца, старого графа Норфолка, который тоже был грубияном, вечно ожидал, что все будут потакать его прихотям и порокам, и при первой возможности зажимал служанок в углу, чтобы пощипать и потискать их.

Гуон и его брат уехали вскоре после бракосочетания матери с Роджером де Гланвилем. Ида посетила их скромную свадьбу, которая прошла в королевской часовне в Мальборо. Обе стороны казались довольными своим выбором, а сыновья, по-видимому, приняли отчима. Гундреда вернулась в Норфолк, но де Гланвиль остался при дворе, и Ида часто видела, как он разговаривает с другими адвокатами и секретарями или корпит в оконных проемах над пергаментами, сражаясь за спорное наследство жены. Памятуя о мнении Генриха по этому поводу, Ида подозревала, что решение будет вынесено не скоро… если вообще будет вынесено.

Роджер и его спутники удалились в конюшни, поглощенные разговором о лошадях. Ида склонилась над вышивкой, но, когда компания проходила мимо, подняла глаза, чтобы понаблюдать за грациозными движениями Роджера.

* * *

Роджер взял фрукты на шпажке, теплые, мягкие, покрытые глазурью из вина и меда, и попытался съесть их, не испачкав котту липким соком. Задача требовала не меньшего напряжения, чем замысловатая схватка на наклонной поверхности.

Теплым летним вечером двор расположился в саду, чтобы попировать вволю на свежем воздухе. Вереница слуг носила с кухни блюда с деликатесами, в том числе маринованные фрукты, финики в миндальной пасте и кусочки мяса, обжаренные в кляре и истекающие расплавленным сыром. Генрих сидел в беседке посередине сада, в кресле с высокой спинкой, обложенный подушками, опустив распухшую ногу на скамеечку. Новизна вечера привела его в добродушное расположение духа, равно как и непристойные шутки, которыми потчевал его единокровный брат Гамелин Суррей.

Вино оказалось на диво приличным, и Роджер находился в изрядном подпитии. Сегодня его познания в лошадях были оценены по достоинству, его мнение имело вес.

– При разведении необходимо все время помнить о цели, – произнес он, облизывая пальцы как можно благопристойней, – и выбирать животных, которые хорошо воспроизводят свои качества. Все кобылы, скрещенные с моим рыжим скакуном, понесли жеребят его масти, с широкой грудной клеткой и прочными костями. – Он откусил от ароматного, смягченного в вине ломтика груши и поймал каплю сока подбородком.

– И все же лучшая масть – серая, – заметил Томас де Сэндфорд, юноша, которому Роджер давал советы. – Гнедая или бурая не выделяется из общей массы.

– Зависит от лошадиной стати и состояния шкуры. Качество обязательно себя покажет. Вам повезло, что ваш серый обладает и тем и другим. – Тон Роджера был дипломатичным.

Светлые лошади были заметнее, и их предпочитали те, кто хотел показать себя в битве, но выделиться можно было и с помощью конских доспехов и сбруи.

Мимо прошла дама со служанками, ее шлейф касался травы, на платье и поясе мерцали драгоценности. В воздухе остался слабый аромат мускуса, притягательный, как само вожделение. Одна из служанок кокетливо оглянулась на группу молодых мужчин, словно вручила турнирный знак отличия. Беседа вполне естественно перешла с лошадей на женщин, хотя всех продолжал занимать вопрос разведения.

– Я не отказался бы покрыть пару кобылок, пасущихся в саду сегодня вечером, – сладострастно выгнул брови Роберт ле Бретон, придворный.

– За это вас кастрируют, – усмехнулся де Сэндфорд.

– Нет, если бы он управился быстро, – съязвил кто-то.

– Если верить слухам, это не проблема, – хихикнул де Сэндфорд.

– Говорите за себя. На меня пока не жаловались, – парировал ле Бретон.

Роджер не участвовал в шутливой перебранке, которая напомнила ему непристойные остроты во Фрамлингеме, когда там располагались фламандцы Лестера. Беседа была грязной и довольно неучтивой.

Заметив молчаливость Роджера, де Сэндфорд поддел его:

– И с кем бы вы скрестили меня, чтобы получить идеальное потомство?

– Спросите лучше о лошадях, – чуть улыбнулся и покачал головой Роджер, – а не о мужчинах и женщинах.

– Да ладно, наверняка к ним относятся те же правила! – ухмыльнулся де Сэндфорд.

– Как насчет Гевы де Галль, например? – предложил ле Бретон. – У нее лошадиные зубы! Что вы о ней думаете, Биго? Подойдет она вам?

– Ничего я не думаю, поскольку не собираюсь жениться в ближайшем будущем, – ответил Роджер, желая, чтобы собеседники переменили тему.

– Уверен, у вас есть мысли на этот счет, – фыркнул ле Бретон. – Это одна из целей пребывания при дворе – поиск подходящей жены, чтобы рожала наследников.

Мысленно морщась, Роджер обдумывал план побега.

– Забудьте о леди Геве. – Де Сэндфорд с пьяной силой хлопнул Роджера по плечу. – Вам понадобится лестница, чтобы поцеловать ее, даже если ее зубы покажутся вам знакомыми. Но что вы скажете о взглядах, которые на вас бросает Ида де Тосни? Вот кобылка, на которой стоит прокатиться!

При этом замечании молодые товарищи Роджера загоготали и тайком покосились на королевскую беседку. Роджер заморгал в неподдельном изумлении. Наверное, над ним насмехаются. Ида де Тосни ни за что не посмотрит в его сторону. Это обойдется ей слишком дорого… или ему.

– Но, возможно, вас не интересует королевская любовница? – лукаво продолжил де Сэндфорд. – Возможно, вы слишком чисты, чтобы пользоваться подержанными вещами?

Его голос был язвительным. Роджер славился разборчивостью и пренебрежением к придворным шлюхам. Его спутники находили подобное отношение то нелепым, то достойным восхищения – чаще нелепым, поскольку проще было считать Роджера излишне придирчивым или неоперившимся, чем признать, будто он придерживается кодекса личной чести, в сравнении с которым они кажутся беспринципными и вульгарными.

– Сомневаюсь, что она питает ко мне малейший интерес, – растянул губы в улыбке Роджер, – учитывая все привилегии, которыми ее одаривает король. А я не стану испытывать благосклонность Генриха, ведя переговоры о своих землях.

Тем самым он попросил друзей не развивать эту тему и с облегчением обнаружил, что они даже навеселе не лишены здравого смысла. Де Сэндфорд перевел разговор на турниры за Узким морем[12], где старший сын Генриха и предводитель его рыцарей Уильям Маршал создавали себе имя. Роджер слушал вполуха. Он был знаком с Уильямом Маршалом, братом королевского маршала Джона. В обычных обстоятельствах он с удовольствием обсудил бы искусство состязаний, поскольку сам был великолепным бойцом. Но сейчас его больше занимало, действительно ли Ида де Тосни наблюдает за ним, или друзья решили над ним подшутить. Он вспомнил, что видел ее днем, но она сидела, склонившись над шитьем, и они не обменялись приветствиями. И что делать, если это правда, ведь он не может себе позволить размолвки с королем…

На газоне в дальнем конце сада началось состязание по метанию камня. Мужчины соревновались, кто закинет дальше кусок обкатанной морем слюды размером с блюдо. Роджер со спутниками отправились наблюдать. Он и сам обладал определенными талантами в данном виде спорта и благодаря хорошей технике мог закинуть камень намного дальше, чем следовало ожидать при его телосложении, но победа оставалась за высокими и сильными рыцарями. Если бы Уильям Маршал присутствовал, ни у кого не было бы шансов: он выигрывал всегда. Но поскольку Маршал находился в Нормандии, состязание приобрело особую остроту. Роджер наблюдал, как молодой рыцарь Генриха подтягивает котту приседает, поворачивается и с кряканьем бросает камень, – темной тенью промелькнув в небе, тот с глухим стуком приземляется в пятидесяти ярдах. Чем напряженнее становилось соревнование, тем больше собиралось зрителей, включая каланчу Геву де Галль с лошадиными зубами. Освобождая ей место, Роджер чуть не наступил на ноги позади стоящего, обернулся, чтобы извиниться, и оказался лицом к лицу с Идой де Тосни. Его изумленный взгляд встретили глаза кроткие, как у лани, и блестящие от удовольствия.

– Прошу прощения, демуазель, я не знал, что вы здесь стоите, – произнес Роджер деревянным голосом.

– Мне не следовало путаться у вас под ногами, – улыбнулась она, и на щеках показались ямочки. – Меня легко не заметить.

– Вовсе нет, демуазель. – Роджер жестом предложил Иде встать перед ним, чтобы посмотреть состязание. Вуаль из розового шелка касалась ее бровей и подчеркивала темное мерцание глаз. – По-моему, не заметить вас невозможно.

Ямочки стали глубже, и она ласково оглянулась на него, прежде чем сосредоточиться на соревнующихся мужчинах. Роджер старался не смотреть в глаза де Сэндфорду и ле Бретону, поскольку знал, что они будут потешаться над ним. Господь всемогущий, подумал он, что, если она действительно питает к нему склонность? Взволнованный Роджер попытался внимательнее следить за состязанием, но в промежутках между бросками невольно поглядывал на Иду, а когда она обернулась и посмотрела ему в глаза, вздрогнул, словно касался ее не только взглядом. Уголки губ Иды были приподняты, как будто она втайне чему-то радовалась. Роджер попытался представить, каково целовать ее, но изгнал эту мысль, словно захлопнул крышку сундука над тем, что никому не хотел показывать. Несмотря на все свое очарование, Ида де Тосни – огонь, который опалит пальцы глупца, пожелавшего к нему прикоснуться. Только безумец станет вторгаться во владения короля.

– А вы не бросаете камень, мессир Биго? – спросила она.

Голос Иды был ясным и нежным, и Роджер с трудом оторвал взгляд от ее губ, с которых слетали слова.

– Бросаю, и неплохо, госпожа де Тосни. Но недостаточно хорошо, чтобы соревноваться с этими рыцарями.

– Так вы соревнуетесь, только если надеетесь победить? – В ее глазах блеснул озорной огонек.

Роджер напряженно улыбнулся в ответ:

– Я никогда бы не сел играть в шахматы или мельницу[13] с графом Сурреем. И сейчас предпочитаю смотреть, как другие мужчины бросают камни, нежели кидать их самому.

– Как и я. – На щеках Иды снова появились ямочки, и она склонила голову набок. – Нынче утром вы осматривали хорошую лошадь.

Роджер кивнул:

– Томасу был нужен новый боевой конь, красивый и быстроногий. Это доброе животное. Я бы сам его купил, если бы Томас не захотел.

– Вы разбираетесь в лошадях?

– Немного, – застенчиво пожал плечами Роджер.

– Много, если судить по тому, как вы испытывали аллюры коня.

– В моих землях хорошие пастбища, – улыбнулся он. – Возможно, это глупо с моей стороны, но я мечтаю разводить лучших боевых коней в христианском мире.

– По-моему, вовсе не глупо. Каждый должен к чему-то стремиться. – Ида повернулась к нему. – И что же необходимо боевому коню – сила?

– Да, он должен быть сильным, но, кроме того, быстрым и маневренным в сложных ситуациях. Еще послушным и умным. Исключительно выносливым и способным во время войны питаться плохим кормом. – Свернув на любимую тему, Роджер забыл об осмотрительности. Здесь он стоял на твердой почве.

Состязание подошло к концу, когда последний рыцарь попал камнем в розовую беседку, пролив дождь из ароматных лепестков и вдобавок сломав один из стеблей. Раскланявшись, он был встречен свистом и аплодисментами. Ида покачала головой.

– Утром садовник его не поблагодарит, – со смехом заметила она.

– Как и всех нас за вытоптанную траву. Я… – Роджер умолк, когда перед ними склонился церемониймейстер.

– Госпожа, король вызывает вас к себе, – объявил мужчина.

Даже при свете факелов было заметно, как покраснела Ида.

– Разумеется, – пробормотала она и присела перед Роджером с опущенными глазами. – Милорд, наша беседа доставила мне удовольствие, однако прошу меня извинить.

– Демуазель, – поклонился Роджер.

Он не ответил любезностью на любезность и не сказал «возможно, в другой раз», хотя ему ужасно хотелось сделать и то и другое. Ради собственного блага он должен таиться от двора и не поощрять ее попытки сближения, хотя это нелегко. Он наблюдал, как Ида идет к королю. Склонившись над Генрихом, она внимала, полностью сосредоточившись на речи своего господина. Генрих улыбнулся и погладил ее по лицу. Резко выдохнув, Роджер вернулся к товарищам и не без грусти выбросил все мысли о флирте из головы.

Глава 7

Шатору, французская граница, осень 1177 года

Задыхаясь, Роджер вытер меч о рукав пехотинца, которого только что поверг на землю. Анкетиль сбоку от него отстегнул наличник кольчуги и принялся залпом глотать воздух, как пьяница глотает вино после долгого воздержания.

– Господь всемогущий! – прохрипел он, проводя рукой по рту и подбородку. – Слишком близко, чтобы не забеспокоиться!

Роджер оскалился в безрадостной усмешке. Ему не хватало воздуха, поэтому он не мог сказать другу, что возвращение захваченного замка всегда сопряжено с беспокойством. Им удалось захватить часть крепостной стены с помощью штурмовой лестницы, они отчаянно сражались, и битва продолжала бушевать где-то на крепостном валу. Замок Шатору был стратегически важной крепостью в спорных пограничных землях между Францией и Анжу. Его лорд, принесший присягу Генриху, умер в Крестовом походе, оставив наследницей пятилетнюю дочь. Французы предъявили свои права и захватили замок, и Генрих из кожи вон лез, чтобы вернуть его и получить контроль над наследством маленькой Денизы де Шатору.

Роджер уже захватывал замки. Битва за Холи навсегда запечатлелась в его памяти: упреки отца, чувство поражения, потеря людей. Ненавистный отец оказал ему в некотором роде услугу. В тот день Роджер усвоил несколько сложных уроков; потом он закалился в огне и вышел из него более крепкой и упругой сталью. Эта сталь сверкала при Форнхеме во всем новом блеске, а теперь, покрытая патиной опыта, помогала наводить порядок в войсках, оберегать завоеванное и переходить к следующему очагу сопротивления, чтобы уничтожить его быстро и беспощадно.

– Биго! Биго! – Анкетиль достаточно восстановил дыхание, чтобы взреветь при виде золотых щитов с красными крестами, расцветших на зубчатых стенах, подобно огню, и знамен Биго вперемешку с королевскими львами Англии, плещущих на ветру в знак победы.

* * *

Той ночью кордегардия бушевала: солдаты Генриха отмечали победу над французским королем. Сидя за столом с Анкетилем, Гамо Ленвейзом и Оливером Боксом, Роджер наливал вино из кувшина в кубок и пил. Голова гудела, и он знал, что, если встанет, у него подкосятся ноги. Пора остановиться, даже если ты вошел в раж. Так бывало всегда после тяжелой битвы. Напейся. Забудь. Дай кровоточащим ранам памяти зарубцеваться, чтобы рассудок мог с ними жить. Но Роджер больше не был юным рыцарем среди множества себе подобных; он был командиром и не мог напиваться до потери чувств.

Роджер навестил пленников и убедился, что они обеспечены всем необходимым и за их ранами ухаживают. Он сказал себе, что просто хочет сохранить им жизнь и получить выкуп, но дело было не только в этом. С них уже довольно, а бить лежачих – это слишком похоже на его отца.

Король Генрих на белом боевом коне триумфально въехал в Шатору. Он обещал озолотить всех, кто отвоевывал замок. В основном он имел в виду трофеи, но намекнул и на более серьезные награды для нескольких бойцов, включая Роджера. Манящее предвестие будущего. Роджер позволил себе лишь краткий миг оптимизма. Политика Генриха заключалась в том, чтобы угощать людей крошечными, но восхитительными деликатесами, не давая насытиться. Роджер подозревал, что в его случае под наградой подразумеваются новые труды. Генрих проверит, сколько еще можно на него взвалить, – испытает на прочность.

Из разговоров у костров Роджер знал, что приобретает репутацию человека спокойного, прагматичного и хорошо разбирающегося в ситуации как на поле брани, так и в мирной жизни. Человека учтивого, но при необходимости способного разнести в пух и прах, не повышая голоса. Человека честного и справедливого. Скоро ли его разоблачат как мошенника? Ведь порой он кипит от ярости и нетерпения.

Под дружные одобрительные возгласы солдат одна из лагерных шлюх затеяла танцевать, покачивая над головой руками, словно ветвями, и оглаживая свое тело в непристойной манере. Она придерживала платье на бедрах и поднимала подол, открывая изящные лодыжки и даже, на мгновение, икры. Роджер наблюдал за ней, как и остальные мужчины. Она была высокой и пышной, и, хотя платье скрадывало фигуру, он видел плавные движения грудей во время танца и представлял остальное.

– Еще! – крикнул кто-то, бросая монету на стол. – Покажи свои волосы!

Смеясь, шлюха вскочила на стол следом за монетой, потянулась к вуали, выдернула шпильки и встряхнула копной похожих на проволоку черных кудрей. Затем, используя вуаль как косынку, принялась топать и кружиться на столе, поднимая юбку все выше с каждым поворотом, показывая икры, колени и красные ленточки подвязок, которые удерживали чулки внизу бедер. Серебро градом сыпалось на стол, а поощрительные крики становились все более хриплыми и грубыми. Самые нахальные воины уже тянулись к ее голым ногам.

– Боже праведный! – присвистнул Анкетиль, выпучив глаза, когда она расстегнула подвязку и чулок полетел в толпу. Он порылся в кошельке и тоже бросил монету. – Выше, красотка, выше! Покажи свою щелку!

Оливер и Гамо сидели с разинутыми ртами и пускали слюни. Роджер плотно сжимал губы и притворялся равнодушным, но и он чувствовал растущее возбуждение.

Дразня зрителей, задыхаясь от осознания своей власти, женщина на мгновение показала мужчинам крутое белое бедро и уронила юбку. Возмущенные крики сменились одобрительным ревом, когда она засмеялась, облизнула губы и расстегнула ворот платья. Роджер сглотнул. У него пересохло горло и жарко пульсировало в паху. Он хотел отвернуться, но, как и остальные, был захвачен похотью.

Ее груди оказались пухлыми белыми подушками, покрытыми синей сеточкой вен и увенчанными длинными коричневыми сосками, и у нее, очевидно, недавно родился ребенок, поскольку она схватила грудь и сжала, брызнув молоком в пародии на семяизвержение.

Гамо Ленвейз грязно выругался себе под нос, а Анкетиль едва не подавился. Роджер стиснул зубы и заставил себя сидеть спокойно, пока остальные мужчины скакали вокруг, словно спущенные на оленя собаки. Похоть висела в воздухе, будто кольца дыма. Для мужчин, которым с детства внушали, что плодородие и материнство – две самые желанные черты женщины, для мужчин, почитающих образ Девы Марии с Младенцем Иисусом у груди, для мужчин, чье первое знакомство с миром вне утробы произошло у пухлой, теплой, сочащейся молоком груди, зрелище было предельно будоражащим.

Наиболее возбужденные солдаты, не в силах больше выносить дразнящий скандальный танец, стащили девку со стола и отнесли на солому в углу. Один вонзился между ее раздвинутыми бедрами, пока его друзья спорили из-за ее рук, рта, ложбинки между полными молока грудями. Анкетиль, Гамо и Оливер протиснулись сквозь толпу, чтобы понаблюдать и, возможно, занять очередь. Роджер последовал за ними, но встал поодаль. При виде совокупляющейся, дергающейся плоти его похоть мгновенно испарилась, сменившись отвращением и чувством опустошения и горечи, какое испытываешь при пробуждении от греховного сна. Чем занимаются его люди – дело их совести, а с него хватит. Развернувшись, он вышел из кордегардии, но по пути швырнул монету на усыпанный серебром стол и утвердился в своем обете никогда не ложиться с женщиной, к которой не испытываешь нежности и уважения.

Глава 8

Винчестер, Пасха 1179 года

Соскочив на землю в конном дворе замка Винчестер, Роджер передал лошадь конюху. Порывистый апрельский ветер играл с перьями зимородка на его алой фетровой шляпе, а покатый козырек прикрывал глаза от яркого весеннего солнца. Два голубя учтиво раскланивались и танцевали на крытой дранкой крыше конюшни. При виде их он криво усмехнулся, вспомнив танцы в королевском зале. Голубям проще найти себе пару, чем людям.

Последние недели он провел в своем поместье недалеко от Байё, но слишком надолго покидать двор не следовало. С глаз долой – из сердца вон, а он должен быть на виду и на хорошем счету. Поскольку старший сын и наследник Генриха гостит у отца, показываться на людях – разумный политический ход. Не считая визита в фамильное поместье, Роджер постоянно находился при короле. Он удостоверял хартии, управлял имуществом, выполнял юридические поручения, засиживался допоздна, но так, чтобы Генрих видел, сколь усердно он трудится. Роджер приобрел друзей, обзавелся связями, укрепил свое положение. Колеса необходимо было смазывать, но смазывать с умом, а не ляпать сверх меры. Глубина – только она имела значение, а глубина требовала тяжкого труда и размышлений.

Он повернулся к лошади, которая шла за его конем на чомбуре[14], и отпустил поводья. Кобыла с конного завода в Монфике предназначалась в дар Генриху. Ее шкура лоснилась светлым медом с россыпью темного янтаря на крупе. Грива и хвост искрились морозным серебром, а поступь была такой плавной, что кобыла могла нести всадника весь день, не причиняя ему ни малейших неудобств. Генриху исполнилось сорок шесть лет, в таком возрасте подобные мелочи имеют больше значения, чем прежде.

Роджер подробно объяснял конюху, как ухаживать за иноходцем, когда прибыл еще один рыцарь с боевым конем и вьючной лошадью на чомбуре. Роджер восхитился молодым золотисто-рыжим жеребцом и красивым серо-стальным иноходцем. Оба были превосходны. Затем он перевел взгляд на всадника и понял, почему лошади столь прекрасны. Уильям Маршал командовал войском Генриха Молодого. Он был прославленным турнирным воителем, непобедимым в пешей схватке и метании камня. Все придворные юнцы стремились походить на него.

Уильям кивнул Роджеру, хотя его больше интересовала лошадь на поводу, чем ее владелец.

– Доброе животное, милорд, – с восхищением произнес он.

Роджер радостно улыбнулся, и в его голосе прозвучала нотка гордости.

– Это дар королю. Родом из Монфике.

– И весьма щедрый дар. Я слышал много хорошего о породистых лошадях Биго. Разрешите?

Роджер жестом выразил любезное согласие. Уильям передал своих лошадей конюху и подошел к золотистому иноходцу. Он провел опытными руками по бугристым плечам и крупу, заглянул в зубы, поднял копыта и отступил, чтобы осмотреть лошадь целиком.

– Смею ли я надеяться, что на ваших пастбищах найдутся такие же? – спросил он.

– У меня есть годовалый жеребенок от тех же родителей, – ответил Роджер. – Он немного темнее – янтарная шкура и рыжие пятна.

– Уже обещан?

– Пока нет. Если вы заинтересованы, буду иметь вас в виду.

Уильям подтвердил, что заинтересован, и Роджер спросил, достаточно ли у него средств для такой покупки. Возможно, у Маршала не много земель, но его одежда и снаряжение говорят сами за себя.

– Ваш конь восхитителен.

– Неплох, верно? – самодовольно произнес Уильям. – Прекрасный ломбардинец.

Роджер в свою очередь осмотрел коня, задал вопросы, и мужчины быстро и непринужденно сошлись. Роджер отчасти ожидал, что маршал Генриха Молодого окажется подобием своего господина – обаятельным, но поверхностным. Обаяния и вправду оказалось в избытке, но, кроме него, имелись сила и глубина. Роджер разбирался в людях не хуже, чем в лошадях. Уильям Маршал не из тех, кто может оказаться на обочине из-за недостатка выносливости, подумал он, хотя при таком господине ему понадобится каждая капля его чудовищной мощи.

* * *

Ида посматривала на Роджера Биго, который в другом углу комнаты беседовал с группой мужчин, в том числе с Уильямом Маршалом и Генрихом Молодым, прозванным так потому, что был коронован при жизни собственного отца, дабы обозначить порядок престолонаследия.

Ей не хватало присутствия Роджера при дворе, и без тайного волнующего флирта время тянулось медленно. Другие мужчины охотно повели бы с ней подобную игру, но Иду не тянуло к ним, и с ними она не ощущала бы себя в безопасности. Она знала, что с Роджером дело не зайдет дальше взгляда, мимолетной улыбки или случайного слова. С другими подобных границ не было. Впрочем, после своего возвращения Роджер не уделял ей ни малейшего внимания, глубоко погрузившись в мужские разговоры и интересы. Ида подозревала, что он избегает ее из принципа «не хочешь обжечься – не подходи к огню». Но при должной осторожности вполне можно погреться чуть в стороне от огня… Разве нет?

Решив развлечься, Ида присоединилась к придворным дамам, чтобы понаблюдать за труппой акробатов, выполнявших гимнастические трюки на веревках и шестах, подвешенных к балке. Костюмы артистов, украшенные разноцветными шелками и кисточками, были поистине прелестны. У одного акробата на плечах красовались помпоны из синих лент, которые очень понравились Иде. Она восхищалась гибкой грацией артистов, их элегантными жестами и безупречной координацией. Леди перешептывались и хихикали при виде крепких мускулов, выставленных напоказ.

Заправляли среди зрительниц супруга Генриха Молодого Маргарита, дочь французского короля Людовика, и ее сестра Элис, обрученная с принцем Ричардом, хотя вопрос их брака оставался спорным и был источником множества трений. Король Людовик настаивал, чтобы пара поженилась, а Генрих подыскивал отговорки, поскольку, если подвернется что-нибудь получше, разорвать помолвку проще, чем брак. Он уже связал одного сына матримониальными узами с Францией и как-то раз намекнул Иде, что партия, которая поможет закрепиться в Пуату и Аквитании, в перспективе выгоднее.

Элис была хорошенькой: стройная, с прямыми каштановыми волосами, вздернутым носиком и широким смешливым ртом. Ее сестра Маргарита, супруга Генриха Молодого, напротив, была пухлой и серьезной, с темными кругами под глазами. Она родила своему господину сына, который вскоре умер, и недоносила еще одного. Отношения между ней и ее легкомысленным супругом оставались сложными, и, хотя на представлении она хлопала в ладоши и смеялась, Ида видела, что это, как и само зрелище, имеет целью развлечь остальных; и у нее щемило сердце от жалости.

Генрих Молодой присоединился к женщинам, чтобы наблюдать за представлением. Желудок Иды совершил акробатический кульбит, поскольку Роджер Биго и Уильям Маршал последовали за Генрихом Молодым. Роджер на мгновение встретился с Идой глазами и вежливо склонил голову перед ней и остальными женщинами.

– Что скажете, милорд Биго? – спросила Ида, воспользовавшись моментом. – Ну разве они не искусны?

– Несомненно, искусны, демуазель. Хотел бы я обладать подобной гибкостью.

– Вы обладаете ею в седле, милорд.

– Едва ли это то же самое, – грустно улыбнулся он. – Нужно быть бескостным, чтобы выполнять некоторые их трюки.

Иде хотелось дотронуться до его руки и игриво пошутить, но на виду у всех она не смела.

Уильям Маршал подошел к нагромождению шестов и веревок и задумчиво осмотрел их. Он был таким высоким, что мог коснуться этих снастей, всего лишь протянув руку.

– Вперед, Маршал! – крикнул Генрих Молодой. – Бросаю вам вызов! Посмотрим, насколько вы хороши!

– Я хоть раз отказался принять вызов, сир? – звонко рассмеялся Уильям.

Он натер руки мелом из глиняной миски, с помощью которого акробаты улучшали сцепление, схватил свисающий шест и полез вверх.

Акробат с синими лентами – предводитель труппы – сумел распознать золотую жилу и выжал из участия Уильяма все, что смог. Глядя, как маршал Генриха Молодого висит на брусе вверх ногами, словно летучая мышь в пещере, Ида расхохоталась. Хотя рыцарь был высоким и мощным, он также был атлетичным и мускулистым… если не вовсе бескостным. В действительности она редко встречала настолько искренних и основательных людей. Роджер рядом хохотнул и расслабился, чуть наклонившись к ней, так что их плечи соприкоснулись.

– Теперь вы понимаете, почему Уильям так успешен на турнирах, – произнес он. – И при дворе.

– Несомненно, но это кажется мне опасным.

– Он скажет, что всего лишь принял вызов, – в этом основа его процветания.

– А если кто-то бросит вызов вам? – лукаво спросила Ида.

Роджер чуть задержал на ней взгляд прозрачных цвета морской воды глаз.

– Зависит от вызова. – Он отвернулся и с изумленным возгласом зааплодировал, поскольку предводитель акробатов заставил Уильяма взять в зубы плоскую доску с синими кубками по краям. – Надеюсь, он окажется мне по плечу.

На доску поставили последний кубок, и акробат раскланялся перед зрителями, которые аплодировали, свистели и одобрительно кричали. Кубки и доску убрали, и раскрасневшийся Уильям приземлился, кувырнувшись в воздухе. Широко улыбаясь, скаля превосходные белые зубы, которые столь славно ему послужили, низко кланяясь и жестикулируя, он принимал похвалы. Молодой король в восторге хлопнул Уильяма по спине и сунул в его измазанную мелом руку кубок вина. Несколько женщин окружили Маршала, в том числе принцесса Элис, но не Маргарита, державшаяся позади. Ида заметила, с каким выражением та смотрела на Маршала, и это заставило задуматься.

Смех оборвался, когда к собравшимся присоединился король, и все поклонились.

– Вы настоящий кладезь талантов, мессир Маршал, – произнес Генрих.

Его тон был любезным, но Ида уловила напряжение. Король балансировал на грани, с тех пор как его старший сын явился ко двору. Подводные течения были так сильны, что всем было трудно просто брести по воде.

– Теперь мне видно, за какие умения мой сын ценит вас.

Уильям Маршал поклонился еще ниже и улыбнулся:

– Я привык цепляться зубами, сир.

– Не сомневаюсь, – хрюкнул не слишком весело Генрих. – И быть на высоте. – Он повернулся к зрителям. – Мне нужно переговорить с сыном, но, прошу вас, продолжайте развлекаться. – Его взгляд упал на Иду, стоявшую рядом с Роджером. – Госпожа де Тосни, с вами я тоже охотно побеседую, если вы навестите меня попозже.

Он жестом подозвал церемониймейстера. Ида покраснела. Она терпеть не могла, когда Генрих публично вызывал ее в спальню. Ида знала, что может наслаждаться властью любимой королевской фаворитки, но чувствовала себя испачканной, когда он так поступал, особенно в присутствии старшего сына и на глазах у Роджера, который более не улыбался, надев равнодушно-вежливую маску. Опустив глаза, она невнятно извинилась и покинула собравшихся.

По пути в спальню Генриха Ида заглянула к себе, чтобы забрать шкатулку с шитьем и воспользоваться уксусом. Король был в дурном настроении, с тех пор как его наследник прибыл из Нормандии. Беспрестанно отпускал мрачные замечания о легкомыслии и расточительности юноши. В его взгляде поселилось подозрение, а брови были постоянно нахмурены. Ничто его не радовало. Подагра снова терзала его, вросший ноготь причинял боль, и Генрих мог читать, только держа рукопись на расстоянии вытянутой руки. Подчеркивая мелкие недуги стареющего отца, его сын, молодой и лощеный, блистал при дворе.

Ида села у очага в спальне Генриха, достала манжет котты, который вышивала для него, и приступила к работе. Она воображала, будто трудится для Роджера, и представляла себя его супругой, которая шьет у огня в их собственной комнате. Роджер сидел бы напротив, глядя на нее с нежностью и поглаживая лоснящийся бок любимой гончей. Ида чуть улыбнулась игре воображения, но сердце сжалось от грусти.

Через некоторое время глаза устали, и она была вынуждена остановиться. Час был поздним даже для непредсказуемого Генриха. Слуги зевали, а свечи почти догорели. Ида убрала шитье, завернулась в подбитый мехом плащ Генриха, наклонилась к огню и пошевелила кочергой угли. Когда робкие желтые язычки ожили, дверь распахнулась и в комнату ворвался Генрих. Судя по походке, он пребывал в крайнем раздражении. Король отослал слуг щелчком пальцев.

– Раны Господни! – запыхтел он, бросаясь на кровать и ожидая, когда Ида встанет на колени и снимет с него сапоги. – Моему сыну известно все о хвастовстве и показухе и ничего – об обязанностях короля. – Генрих резко выдохнул и прижал кулаки к глазам. – Он действительно понятия не имеет… Думает, довольно улыбаться и осыпать окружающих золотом, словно лепестками роз, и все уладится само собой. Он говорит, я не возлагаю на него ответственности, но как я могу доверять ему в сложном, если он столь ненадежен в простом?

Ида отставила сапоги и произнесла что-то по-матерински утешительное. Бесшумно и ловко помогла снять котту и чулки.

– Он говорит, у него недостаточно средств. Ха! Когда я был ребенком, моя мать жила впроголодь, пытаясь сберечь мое наследство… его наследство, если уж на то пошло. Он должен научиться жить по средствам. Моя сокровищница не бездонна, и я не дам денег на его глупости и на… его нелепых нахлебников, которые тратят время на дурацкие состязания вместо трудов во благо королевства. Как же! – Генрих нахмурился, глядя на нее. – Полагаю, вы нашли его красивым! – прорычал он. – Как и все женщины.

Ида выдержала его взгляд.

– Да, на него приятно смотреть, – признала она, – примерно как на холеную лошадь или красивый пейзаж. Но не более.

Генрих хрюкнул, слегка успокоившись. Он лег в кровать и многозначительно похлопал по простыне рядом с собой. Ида скромно повернулась спиной, чтобы раздеться до сорочки, и услышала, как он посмеивается.

– Моя милая, – произнес он, – вы греете мою постель больше двух лет, но все еще робеете. Вот что мне в вас нравится – скромность и прелесть. Идите сюда, будьте хорошей девочкой, разомните мне плечи.

Ида повиновалась и ощутила, как напряжение покидает короля. Генрих закрыл глаза и вздохнул:

– Кстати, о красивых лошадях. Роджер Биго подарил мне сегодня великолепного иноходца.

– Неужели, сир? – Ида пыталась не выказывать интереса, но сердце подскочило к горлу.

– Цвета меда, – сообщил Генрих, – а шкура – как шелк. Я подумал, вам стоит опробовать его при следующем переезде двора. Ваша кобыла слишком часто встряхивает правой задней ногой.

– Очень любезно с вашей стороны, сир, – сглотнула Ида. – Но не оскорбит ли это милорда Биго?

– С чего вдруг? – фыркнул Генрих. – Не ему решать, что мне делать с его подарками. Кроме того, – лукаво добавил он, – полагаю, Роджер Биго не станет возражать, если вы прокатитесь на его лошади. Он от вас без ума.

Ида обмерла от ужаса, но заставила себя разминать плечи Генриха.

– Я не замечала, чтобы он уделял мне больше внимания, чем кому-либо другому. – Она надеялась, что голос звучит беспечно и естественно.

– Биго надеется вернуть графский титул и восстановить Фрамлингем, но я вижу, как он поглядывает в вашу сторону. По крайней мере, у него достаточно здравого смысла, чтобы не испытывать границы моего терпения… чего нельзя было сказать о его отце. И все же Биго есть Биго.

Ида промолчала, продолжая трудиться, но осознала, что должна быть осторожна. Она не хотела навлечь на себя гнев Генриха или поставить под удар Роджера, нуждающегося в благосклонности короля. У Генриха зоркий глаз, и он безжалостен, когда посягают на его собственность. Ида жила будто в клетке, хоть и в позолоченной. Многие, конечно, позавидуют ее положению, однако, по сути, она нищая – у нее отняли ее собственную судьбу.

Когда Ида закончила разминать мышцы Генриха, он заключил ее в объятия. Его губы и язык во время поцелуя отдавали вином, а борода колола лицо. Она безропотно покорилась его желаниям и даже извлекла дрожь удовольствия из происходящего. Приятно находиться в мужских руках. Движения его тела создавали волны возбуждения, но, прежде чем оно достигло желанной силы, Генрих пролил семя, поцеловал Иду в уголок рта, шею, грудь, после чего отстранился и с довольным вздохом вытянулся рядом. Через несколько минут его дыхание замедлилось, и он начал похрапывать. Ида попыталась украдкой покинуть постель, но Генрих, вытянув руку, схватил ее за талию.

– Нет, – произнес он. – Останьтесь на ночь, любовь моя.

Сердце Иды сжалось. Она легла обратно. Приятное покалывание внизу живота продолжалось, подобно далекой грозе, и постепенно затихло, пока она лежала без сна и разглядывала гобелены, украшавшие стены ее темницы.

Утром король взял ее снова, словно хотел доказать себе и ожидающим его пробуждения придворным, что все еще достаточно силен, чтобы провести ночь с молодой любовницей и пойти на новый приступ на рассвете. Этот факт он донес до сведения слуг, собравшихся у полога кровати, посредством вздохов удовольствия, хотя обычно, получая наслаждение, был более сдержан.

Истерзанная Генрихом, Ида проследовала за церемониймейстером по коридорам в спальню, которую делила с несколькими женщинами, когда двор был в полном сборе. Выйдя из здания, она увидела, как мужчины и собаки собираются на охоту. Королевский конюх держал коня Генриха наготове, а гончие взволнованно вертелись под ногами или рвались со свор. Мужчины стояли подбоченясь и бросали нетерпеливые взгляды на главное здание. Иду встретили понимающими и даже радостными взглядами, поскольку ее появление предвещало скорый приход короля. Она услышала, как кто-то из свиты Генриха Молодого пошутил, что его величество сегодня уже поймал кролика.

Ида была вынуждена пройти совсем близко от Роджера Биго и Уильяма Маршала, которые, как и прочие, ожидали в полной готовности, сгорая от нетерпения. Шея Роджера покраснела, и он опустил глаза, притворяясь, будто не заметил Иду, а Уильям Маршал склонил голову с равнодушным почтением. Она содрогнулась от унижения – пусть мужчины вежливы, пусть соблюдают приличия в неловких обстоятельствах, но ей никогда не привыкнуть к роли любовницы. Никогда!

Укрывшись в женской комнате, Ида бросилась на свою постель и заплакала.

Глава 9

Эверсвелл, доорец Вудсток, июнь 1179 года

Вчера вечером на льняных тряпках, которыми Ида пользовалась при месячных кровотечениях, появилось несколько пятнышек крови. Сегодня утром, посетив уборную, она не обнаружила ничего, но чувствовала себя усталой и распухшей, как будто регулы вот-вот начнутся в полную силу.

Теплый сухой ветерок сдувал пушистые семена с одуванчиков, а леса и луга по мере приближения середины лета вовсю зеленели. Окна позволяли Иде любоваться красотами природы, пока она боролась с тошнотой и пыталась не обращать внимания на тяжесть внизу живота.

Генрих любил Вудсток, он построил рядом с дворцом Эверсвелл – приют для себя и своей любовницы Розамунды де Клиффорд. Розамунда была погребена в Годстоу, но ее убежище сохранилось вместе с благоухающими розовыми садами, декоративными прудами и фонтанами: эту безмятежную красоту Ида оценила бы гораздо выше, если бы ей не так сильно нездоровилось. Еле переставляя отяжелевшие ноги, она вернулась в сад, где собрались поболтать женщины, в том числе Годьерна, бывшая королевская кормилица. Годьерна раздувалась от гордости, поскольку Ричард, сын Генриха, гостя у отца, нашел время увидеться с ней и вручить дорогой перстень в память о проявленной заботе.

Ида села рядом с ней на согретую солнцем скамейку. Павлин медленно прошествовал перед женщинами и скрипуче крикнул, развернув хвост великолепным радужным веером.

– Совсем как придворный, – хихикнула Годьерна, потирая золотое кольцо с сапфиром.

Ида вяло улыбалась, пока птица трясла оперением и грациозно поворачивалась. Ей нравились цвета павлина, и она подумывала включить их в вышивку. У Роджера Биго есть симпатичная алая шляпа, украшенная павлиньими перьями.

– Вам полегчало?

Ида покачала головой:

– Мне бы непременно полегчало, если бы начались месячные.

– Кажется, вчера вы упомянули, что они начались, – пристально глядя на нее, сказала Годьерна.

– И прекратились.

– Говорите, вас тошнит?

Ида кивнула:

– Сегодня утром я ела только хлеб с медом, а вчера мне было так плохо, что я смогла проглотить всего пару кусочков хлеба, размочив их в вине.

Она смотрела, как рыба прыгает в ближайшем пруду, сверкая серебристой чешуей и плюхаясь в темно-зеленую воду.

– Когда у вас в последний раз были месячные?

Ида выглядела озадаченной:

– Кажется, в начале мая, но запоздали на несколько дней, и крови тоже было немного.

– Полагаю, вы могли понести.

Ида запаниковала, и ее затошнило еще сильнее. Она не желала даже думать о беременности. Ведь у нее шла кровь. И это, конечно, означает, что ее тело избавилось от мужского семени.

– Нет! – Она яростно затрясла головой. – Нет, это невозможно.

– Это самое вероятное объяснение. Если вы чувствуете себя распухшей, то в вашей утробе растет дитя. Я знаю нескольких женщин, у которых во время беременности продолжались кровотечения.

– Нет! – Ида ударила кулаками по коленям. – Нет! Я была осторожна. Я каждый раз пользовалась уксусом. Я делала, как меня научили.

– Дорогая, народные средства не всегда помогают, если Господь рассудил иначе. Несмотря на уксус, этому суждено было случиться. Вы здоровая молодая женщина, а у короля множество детей. Его семя сильное.

– Я не понесла, – повторила Ида и стиснула зубы, борясь с тошнотой.

Годьерна вздохнула и потянулась.

– Что ж, через несколько месяцев мы узнаем, кто прав. – Она по-матерински обняла Иду. – Не переживайте, милая. Случаются вещи и похуже.

– Нет, не случаются! – Ида ахнула, зажала рот ладонью, вырвалась из объятий Годьерны, упала на колени перед клумбой, и ее вырвало.

Несколько женщин посмотрели в ее сторону и обменялись понимающими взглядами.

* * *

Сады опустели, лишившись дневных обитателей и гостей. Павлины перебрались на шпалеры и в беседки, их резкие крики сменились мягким уханьем сов. Ида сидела на скамье из дерна, прислушиваясь к тихому журчанию родника, питавшего садовые пруды. Тонкий ломтик луны и россыпь звезд давали достаточно света, чтобы разглядеть темное мерцание воды. Рыба продолжала плескаться, прохладный ветер шелестел травой. Ида поежилась и пожалела, что не взяла плащ, но ей не хотелось за ним возвращаться. Пришлось бы разговаривать с людьми, а сейчас это было невыносимо. Тактичная Годьерна ничего не сказала бы, но других женщин мало беспокоило душевное спокойствие Иды, и шепотки уже просочились в жилы двора, по которым бежала кровь сплетен.

Ида поставила ноги на скамью и обхватила колени руками, задумавшись, сколь долго еще сможет это проделывать. Ее талия пока не раздалась, ничего не заметно, но она знала, что тело меняется, и бесполезно отрицать очевидное – она носит ребенка. К концу осени это станет очевидно всем. Она испытывала не меньше страха и стыда, чем в ту первую ночь, когда Генрих уложил ее в свою постель. С тех пор, убаюканная его заверениями, она утратила чувство реальности. Ида словно играла в игру, в которой время от времени приходится расплачиваться, а наградой за уступчивость служит красивая одежда, драгоценности и отблеск власти. Теперь игра окончена. Ида попалась и должна поплатиться. Горячие слезы бежали по ее лицу и стыли в лунном сиянии, она хлюпала носом и вытирала щеки тыльной стороной кисти. Хорошо хоть Роджера Биго нет при дворе – на лето он вернулся в Норфолк, но очень скоро приедет и увидит, в каком она положении. Как она сможет посмотреть ему в глаза? Как сможет посмотреть в глаза кому бы то ни было?

По светлой дорожке приближался мужчина, и Ида собралась было испугаться, но узнала Генриха по фигуре и хромоте. Наверное, ее кто-то заметил, подумала она, и сказал ему, где прячусь и почему.

Он остановился перед скамьей, сложил руки на груди и посмотрел на Иду сверху вниз:

– Дорогая, говорят, у вас есть для меня новость.

Ида покачала головой и зарыдала.

– Лучше бы не было, – всхлипывала она. – Что со мной теперь будет?

– Ах, милая! – Генрих сел рядом и притянул ее к себе, укрыв полой плаща. – Тсс, тсс! Плакать не о чем. Я о вас позабочусь. Как вы могли подумать иначе? Вы носите мое дитя.

Ида вцепилась в мягкую шерсть его котты и ощутила под ней крепкое сильное тело.

– Зачатое в блуде и рожденное вне брака. Я буду стыдиться своего греха.

– Нет, – возразил Генрих, – не надо так думать, любовь моя. Этот грех лежит на нас обоих, но вам опасаться нечего. Я уже говорил, что вы принадлежите мне, а королю всегда достается самое лучшее. Никто не посмеет смотреть на вас свысока.

– Но я буду грешна перед Господом…

– На то есть покаяние и исповедь. – Он указательным пальцем приподнял за подбородок ее лицо. – Если бы Господь не желал, чтобы вы понесли, ваша утроба оставалась бы пустой. Возможно, это Его дар мне – новое дитя в колыбели, чтобы продлить мою молодость. Сыновья и дочери, даже рожденные вне брака, должны сыграть свою роль.

Ида чувствовала на губах соленый вкус слез. Она судорожно сглотнула и постаралась смириться. Возможно, король прав. Возможно, это должно было случиться, а наказание за грех ни при чем. Она дрожала от холода и переживаний.

– Идемте. – Генрих поцеловал ее в лоб. – Не тревожьтесь. Я прослежу, чтобы вы были окружены заботой, а когда ребенок родится, он ни в чем не будет нуждаться, как и вы, даю слово.

Ида потерла опухшие глаза кулаками и приникла к королю.

– Благодарю вас, сир, – прошептала она.

Генрих на мгновение замер, держа ее в объятиях, и достал из-за пазухи ломтик хлеба.

Рот Иды наполнился слюной. Она проголодалась, но в то же время ее тошнило.

– Не уверена, что смогу съесть, – произнесла она.

Генрих запрокинул голову и засмеялся:

– Девочка, хлеб не для вас, но, разумеется, угощайтесь, если хотите. Я захватил его, потому что Розамунда любила кормить рыбок ночью – в тишине, перед сном. Я подумал, что вы можете… – Он осекся.

Ида ощутила укол боли. Несмотря на собственные беды, она уловила скрытую тоску в его голосе.

– Конечно, – сказала она. – С превеликим удовольствием, сир.

Взяв хлеб, она разломила его пополам, затем подошла к среднему пруду, где обитали самые крупные рыбы, и принялась бросать крошки между кувшинками. Генрих присоединился к ней, и они вместе наблюдали, как лини, красноперки и голавли подергивают поверхность воды рябью.

– Отпускаем хлеб наш по водам[15], – произнес Генрих, но его голос был грустным, и Ида не улыбнулась.

Глава 10

Вудсток, август 1179 года

Вдалеке рокотал гром, и небо медленно меняло цвет с дневного голубого на сумеречный темно-лиловый. Ида отложила шитье и посмотрела на полыхающий белыми молниями горизонт. Шел четвертый месяц ее беременности. Две недели назад тошнота прекратилась, и внезапно пробудился ненасытный голод; особенно хотелось земляники. Добывать ее с приближением осени стало трудно, но Генрих все равно посылал слуг в лес, равно как и за другими деликатесами, чтобы разжечь ее аппетит. Держа слово, он всячески заботился о ее благополучии. Перестал укладывать ее в постель, хотя по вечерам Ида по-прежнему приходила к нему с шитьем и разминала ему плечи, потому что, по его словам, никто не мог ее заменить. Телесных утех он искал в объятиях желтоволосой любовницы из числа придворных шлюх. Ида пару раз видела, как та спешит по коридору в королевские покои, шелестя платьем и пряча лицо под капюшоном, как прежде спешила она.

– Госпожа, необходимо вернуться под крышу, пока мы не промокли. – Бертрис тревожно посмотрела на надвигающуюся тучу и собрала шитье.

«Пока мы не промокли» означало «пока гроза еще далеко». Бертрис, столь честная и многоопытная, боялась грома и молний, в то время как Ида любила грозовое небо и даже подумывала запечатлеть его нитками на полотне.

– Да, пожалуй, – с сожалением ответила Ида.

Она сбросила туфли, пока сидела за шитьем, и сейчас надела их, натянув на пятку мягкую козью кожу. Когда женщины вышли из сада, внезапно налетевший ветер пригнул траву и первые капли дождя раздробили гладь прудов. Ида подобрала юбки и побежала к дому, смеясь и задыхаясь, но резко остановилась, увидев, что конюхи обихаживают лоснящегося гнедого коня. На грудном ремне лошади висели эмалевые подвески с красным крестом на золотом фоне. Тошнота, которую она считала побежденной, подкатила к горлу. В последний раз, когда Ида видела Роджера Биго, они вместе танцевали в хороводе и беседовали как добрые знакомые. Они стояли рядом на молитве в церкви, а когда двор собирался на охоту, Роджер подержал ее сокола, пока она садилась на лошадь, и одарил одной из своих редких чарующих улыбок. Теперь все будет по-другому. Она хотела войти в зал, но передумала и направилась в свои покои кружным путем.

– Он все равно узнает, – шепнула Бертрис за спиной, поскольку тоже увидела лошадь. – Вы не можете спрятаться. Если станете избегать его, люди задумаются.

– Задумаются о чем?

– Действительно ли вы носите ребенка Генриха.

– Не может быть! – ахнула Ида.

Бертрис промолчала, только посмотрела выразительно, и Ида поняла, что служанка права. Как бы унизительно это ни было, необходимо держаться бесстыдно. Иначе ее действия неверно истолкуют, потому что это свойственно людям.

Церемониймейстер ждал ее у двери спальни с вызовом от короля.

– Служанка вам не понадобится, миледи, – произнес он.

Тревога Иды возросла. Генрих воздерживался от совокупления с ней с тех пор, как подтвердилась беременность, но что, если он передумал? Она отдала шитье Бертрис, провела ладонями по платью с темными пятнами от дождевых капель и последовала за церемониймейстером в личные покои Генриха. Когда она вошла, гром грохотал вовсю, и Генрих смотрел на грозу через открытое окно. Рядом с ним стоял темноволосый юноша.

При появлении Иды Генрих обернулся, и его лицо осветила улыбка.

– А вот и вы! – Он подошел к ней, взял за руку и поцеловал в щеку. – У меня для вас замечательный сюрприз, любовь моя, – прямиком из Нормандии. – Он указал на гостя.

Ида недоуменно заморгала. Юноша был среднего телосложения, с волнистыми черными волосами и карими, собачьими глазами.

– Вы не узнаете меня, сестра? – усмехнулся он. – Немудрено, ведь я тоже едва вас узнал!

– Госселин? – Ида прижала ладонь ко рту и уставилась на брата.

Он был старше на три года, и они не виделись с тех пор, как юноша уехал учиться рыцарскому делу. Ей тогда было тринадцать.

– Что ж, по крайней мере, вы помните мое имя! – Смеясь, он подошел, чтобы обнять ее за плечи и крепко поцеловать в обе щеки. Ида ощутила кожей его улыбку и непривычное покалывание щетины.

– Разве его можно забыть! – Она не знала, смеяться или плакать. Брат был окрещен Роджером, но английская няня ласково звала его Гослингом, гусенком. Прозвище прижилось и превратилось в норманнское мужское имя Госселин. – Прошло столько времени! Когда мы в последний раз виделись, у вас не росли даже усы, не говоря о бороде!

Он опустил взгляд на ее живот:

– Вы тоже изменились, сестра.

Ида инстинктивно, оберегающе положила руку на живот.

– Мы с вашим братом обсудили ваше положение, – спокойно произнес Генрих. – Вам нечего опасаться, все уже стало известно. – Он обвел комнату рукой. – Можете немного отдохнуть и поговорить. У меня дела в другом месте. – Король отрывисто кивнул и вышел из комнаты.

Ида присела в реверансе, а когда Генрих вышел, поднялась, наполовину отвернувшись от брата, и вытерла глаза кулаком.

– Я безмерно рада вас видеть, – сказала она, – но сожалею, что вы нашли меня такой – беременной и незамужней.

Гроза бушевала над головой, через распахнутое окно хорошо было слышно, как дождь барабанит по кровельной дранке и устремляется в водосточный желоб. Слуга хотел было закрыть окно, но Ида его остановила.

– Мне нравится слушать дождь, – сказала она.

Ее брат посмотрел на слугу, затем на нее, и его глаза расширились.

– Возможно, – ответил он, – но вы обладаете властью и влиянием.

– Властью приказать слуге открыть или закрыть окно? – покосилась на него Ида.

Брат примирительно дотронулся до ее руки:

– Да, вы можете приказать слуге, и он подчинится. Для нашей семьи хорошо, что вы возлюбленная короля и носите его ребенка.

Ида сложила руки на груди, так что свисающие рукава платья закрыли ее живот, еще достаточно плоский.

– Вы полагаете, нашего отца обрадовало бы мое положение? – спросила она. – Или нашу мать? – Ее губы задрожали. – Невелика честь.

– Быть королевской любовницей – далеко не бесчестье, – прагматично заметил он. – У вас родится ребенок королевской крови, его братьями будут принцы. Мне жаль, что это случилось, и жаль, что меня не было рядом и я не мог вас защитить, но это не катастрофа. Катастрофой было бы родить от мальчика на побегушках или поваренка. В будущем нашу семью ждет благосклонность короля, если не самого Генриха, то его сыновей. Я стану дядей ребенка королевской крови! – Его лицо растянулось в радостной ухмылке.

Ида едва сдерживалась, чтобы не нагрубить Госселину. Возможно, брат прав, но ведь не он носит ребенка. Не он был вынужден ложиться в постель с Генрихом и делить с ним самый интимный из телесных актов.

– Несомненно, – суховато ответила она.

Хотя Госселин на три года старше, она взрослее с точки зрения опыта. Несколько дней назад Ида казалась себе совсем старой. И все же он единственный ее близкий родственник, и встреча с ним стала подлинным счастьем. Ида сосредоточилась на этом. Необходимо наверстать упущенные годы, и не все воспоминания болезненны. Она принесла брату вина и села рядом на скамью, а гроза ушла в сторону Оксфорда.

* * *

Все предки Роджера Биго были сенешалями королевского двора – должность, передававшаяся от отца к сыну. Когда Роджер находился при дворе, его долгом было следить за порядком подачи блюд к высокому столу. Хотя данная обязанность теперь была формальной и часто делегировалась подчиненным, Роджер предпочел выполнять ее лично. Благодаря этому он вновь попал в поле зрения Генриха – король не мог игнорировать человека, прислуживающего ему за обедом.

Стоя на возвышении с белым полотенцем на плече – знаком отличия, Роджер отыскал Иду среди придворных. Она сидела за столом в правой части зала и ела с одного подноса с темноволосым юношей. Время от времени она улыбалась и касалась его руки, и Роджер испытал приступ ревности, который постарался побороть. Не его дело, если Ида воспользовалась его отсутствием при дворе, чтобы одержать новую бесстыдную победу. Как ни странно, Генрих ничуть не беспокоится. Может, Роджер напрасно был столь осмотрителен? Ида избегала его взгляда весь обед, и он досадовал, что ей не хватило учтивости хотя бы признать его.

После трапезы, пока убирали столы, придворные разбились на небольшие компании. Молодой кавалер Иды помог ей встать и покинуть зал вместе с дамами. Фамильярно поцеловав ее в щеку, он вернулся и присоединился к игре в кости, которая завязалась в углу. Роджер так внимательно разглядывал незнакомца, что не замечал своей мачехи, пока та не оказалась рядом с ним. Гундреда, по крайней мере, поглядывала на него во время обеда и всячески подчеркивала свое присутствие при дворе. Роджер надеялся, что она изложит свое дело, в чем бы оно ни заключалось, и оставит его в покое.

– Прислуживать королю за столом недостаточно, чтобы стать графом Норфолком, – ядовито заметила она. – Король никогда не дарует вам ни титула, ни земель.

– Как и вашим сыновьям, миледи, – взглянул на нее Роджер. – Король ни за что не отдаст графство, пока в состоянии доить его, забирая треть доходов, и улыбаться, принимая взятки.

Ее ноздри раздулись.

– А ему известно, что вы о нем думаете?

– Ему известно, что я в полном его распоряжении. То же относится и к вам. Сколько бы вы ни вертелись, он держит вас на поводке. Ваши подарки и взятки ничем не помогают, а только опустошают ваши сундуки и набивают королевские.

– Вы тоже преподносите ему подарки. Я знаю об иноходце, которого вы доставили ко двору.

– Конь был частью моего долга, и я тоже могу играть в эту игру, если захочу… мадам. – Роджер холодно поклонился и зашагал прочь.

Гундреда сердито посмотрела ему вслед, но постепенно жесткие линии ее лица смягчила задумчивость. Генрих действительно натравливает их друг на друга и выжимает соки из графства. Судя по ее наблюдениям, преимущество за Роджером, и это несмотря на ее брак с опытным адвокатом королевского суда. К несчастью, пасынок и сам неплохо знает букву закона. Но если отец не желает слушать, возможно, Генрих Молодой послушает? В конце концов, он наследник престола, а Генрих не вечен.

* * *

Кавалеру Иды повезло в игре. Будучи навеселе, если не сказать больше, он, сгребая выигрыш, рассыпал монеты дождем. Роджер наклонился, поднял несколько серебряных пенни с пола и вернул владельцу. Юноша неразборчиво поблагодарил и, шатаясь, встал из-за стола.

– Где вы расположились? – спросил Роджер. – Я провожу вас.

– Рядом с парком. – Он махнул куда-то в сторону Эверсвелла, где также проживали Ида и придворные дамы.

Роджер стиснул зубы.

Оказавшись на свежем воздухе, прохладном после грозы, его спутник запнулся и схватился за стену в поисках поддержки. Роджер разглядывал его при свете фонаря, который захватил по дороге.

– Не стоит много пить в королевском зале! – резко произнес он. – Вы не всегда среди друзей, даже если вам кажется иначе.

Ответный взгляд показался ему странно знакомым.

– Но вы же мне друг?

– Не друг, но и не враг. Я Роджер Биго, лорд Фрамлингем. Я раньше не видел вас при дворе.

Юноша отлепился от стены и, покачиваясь, побрел в сторону Эверсвелла.

– Я был в Нормандии… под опекой… но скоро меня посвятят в рыцари. – Он снова остановился и повернулся к Роджеру с протянутой рукой. – Я Роджер де Тосни, но все зовут меня Госселином… Долго рассказывать, это связано с моей няней… Вряд ли вам интересно…

– А, так вы, наверное, родственник леди Иды. – Роджер с облегчением пожал влажную протянутую руку Госселина и заулыбался.

– Она моя сестра. Вы ее знаете?

– Мы знакомы.

Они пошли дальше. Роджер прямо, Госселин – шатаясь из стороны в сторону.

– Когда я увидел вас вместе, то подумал, что король нашел ей мужа, но теперь улавливаю сходство.

– Она симпатичнее меня, – засмеялся Госселин.

Он покачнулся и остановился перед низким бревенчатым флигелем для гостей, примыкавшим к Эверсвеллу. Дверь была открыта, и за ней виднелся очаг и ряды спальных мест.

– Я сделаю для Иды все, что смогу. – Госселин подавил отрыжку. – По крайней мере, он король. Никто не посмеет презирать ни ее, ни ребенка.

– Ребенка? – изумленно переспросил Роджер.

– Вряд ли вы удивлены, – кивнул Госселин. – Полезная связь для нашей семьи, но несколько неожиданная… Когда я в последний раз видел Иду, она была еще дитя, а теперь… – Он пожал плечами. – Но что сделано, то сделано. По крайней мере, Генрих заботится о своих бастардах.

Роджер промолчал, поскольку в смятении пытался осознать услышанное. Ребенок станет зримым, незыблемым свидетельством связи между Генрихом и Идой. Он мысленно встряхнулся. Госселин прав: что сделано, то сделано. Роджера это не касается. Он пожелал Госселину доброй ночи и вернулся в зал, думая, что Ида заслуживает лучшего.

Глава 11

Вудсток, январъ 1180 года

Ида едва сдержала крик, когда ее скрутила очередная схватка. Она никогда не знала столь безжалостной боли. В Библии сказано, что наказание Евы – рожать детей в муках, но это не умаляло страданий Иды, призывающей на помощь святую Маргариту.

– Почти все, милая, почти все, – проворковала Елена, старшая повивальная бабка. – Вы очень смелая девочка. Еще немного. Еще пара потуг. Мы увидим вашего малыша до заката.

Ида потужилась, ахнула, снова потужилась и, когда схватка утихла, упала на подушки. Ее волосы были мокрыми от пота, она боялась, что не справится. Повитуха уже не раз повторяла: «Еще пара потуг».

Ида взглянула в окно на низкое желтое небо, грозящее снегом. Хорошо бы оказаться в сотне миль отсюда, в другом времени… Беззаботным ребенком греться с матерью на весеннем солнышке, болтать о пустяках и плести пояс из шелковых ленточек. Хорошо бы никогда не бывать при дворе. Как взволнована она была, предвкушая удивительное приключение, а теперь ощущает себя животным, которое ведут на бойню. Началась очередная схватка. Помощницы Елены держали Иду за руки, и она тужилась со стиснутыми зубами и натянутыми сухожилиями, пока повитуха хлопотала между ее раздвинутыми бедрами, отдавая быстрые приказания.

– А! Показалась головка, – сказала она. – Не тужьтесь так сильно. Превосходно, моя милая, теперь осторожно, осторожно.

Ида закрыла глаза. В правой руке она сжимала орлиный камень, пока пальцы не свело судорогой, подобно ее утробе. Годьерна дала ей этот амулет, заверив, что он поможет в родах. Камень в форме яйца с другим камнем внутри обладал способностью снимать боль и облегчать ребенку вхождение в мир. Если это не выдумки, то страшно даже подумать, каково рожать без амулета.

– А вот и мы, плечики… ручки… Что тут у нас?.. Это сын, госпожа, замечательный мальчик, только посмотрите на него! – Голос Елены звенел от удовольствия, когда она подняла визжащее синевато-розовое существо в разводах крови и слизи, все еще прикованное к внутренностям Иды пульсирующей пуповиной.

Ида уставилась на младенца, онемев. Она не могла поверить, что это существо только что покинуло ее тело, и еще менее вероятным было, что это ее сын. Она была слишком ошеломлена и изнурена, чтобы ощутить прилив огромной материнской любви, а испытывала лишь облегчение оттого, что боль утихла и эта часть мучений почти позади. Повитуха перерезала маленьким острым ножом пуповину и положила младенца в неглубокую чашу. Поместив его в это подобие утробы, она осторожно окропила водой его крошечное тельце, смывая следы родов и воркуя. Ида слушала, как ребенок сопит и плачет, и струны ее души дрожали в такт, но шок и усталость были слишком велики, чтобы разобрать мелодию. Женщина окунула указательный палец в горшочек с медом и потерла десны ребенка. Затем добавила щепотку соли, отчего малыш завертел головой и завопил.

– Тише, детка, тише, – прошептала она. – С этого дня и впредь твоя жизнь будет сладкой.

Повитуха вытерла его большим льняным полотенцем, завернула в мягкое одеяльце и положила на руки Иде.

– Ваш сын, госпожа, – ласково улыбнулась она. – Вы изрядно потрудились, чтобы произвести его на свет. Ну разве не красавец?

Ида взглянула на маленького сморщенного младенца, лежащего на сгибе ее руки. Его волосы были темными и влажными, а глаза неопределенного цвета, как у котенка. В форме бровей и изгибе ноздрей угадывался Генрих. Руки напоминали материнские, и каждый пальчик был увенчан розовым ноготком. Крошечным, идеальным ноготком. Слезы навернулись ей на глаза. Она так устала.

– Красивый, здоровый ребенок, – сообщила Елена. – У него сильный голос и все, что полагается мужчине, – хихикнула она.

Ида растянула губы в улыбке, несмотря на слезы.

– Ничего, все молодые матери плачут, – произнесла добрая повитуха. – Это пройдет. Вы маленькая, но выносливая. Не переживайте, все будет хорошо.

Женщины позаботились о выходе последа, омыли роженицу, устроили ее поудобнее, положили ребенка в колыбель у кровати и позволили Иде уснуть.

Проснулась она в темноте. Ставни были закрыты, свечи догорели. Детский плач встряхнул ее ноющие мышцы и судорожно сжимающуюся утробу. Это был новый звук в ее жизни, и еще предстояло с ним свыкнуться. Плач ее сына. Она услышала мужской голос, тихий и ласковый, приподнялась на подушках и увидела у кровати Генриха с ребенком на руках. Он развернул пеленки, чтобы посмотреть на сына, и на его лице играла широкая удивленная улыбка.

Услышав шелест покрывал, он повернулся к Иде.

– Благодарю вас за великий дар, любимая, – произнес он. – Сын, новый сын! – Он погладил крошечный округлый изгиб детской щеки. – Ха! Смотрите, у него мой нос!

Ида сумела улыбнуться и кивнуть, хотя чувствовала себя опустошенной, на грани слез. Ее подбородок задрожал, и она стиснула зубы. Генрих наклонился над кроватью, чтобы погладить по щеке и мать.

– Прекрасный, сильный малыш, и он вырастет великим человеком. Я прослежу за этим, обещаю. Я позабочусь о вас обоих. Вам не о чем тревожиться.

Крики ребенка становились все громче, и Генрих, покончив с формальностями, с заметным облегчением отдал его повитухе. Елена завернула малыша в пеленки.

– Посмотрим, станет ли он есть, госпожа. – Она помогла Иде приложить ребенка к груди под пристальным взглядом Генриха.

Мгновение младенец тыкался в разные стороны, но тут же впился в сосок. Совершенно успокоившись, он принялся сосать, слегка хмуря лоб. Ида разглядывала его, все еще не в силах поверить, что он вышел из ее тела, что его жизнь – порождение греха прелюбодеяния. При виде зависимости и уязвимости младенца она ощутила, как ее лоно свело судорогой.

– Я договорился крестить его завтра утром, на рассвете, – сообщил Генрих. – Крестными матерями станут графиня де Варенн и Ева де Брок, крестными отцами – Джеффри Фицпитер и настоятель Йоркского собора. Ваш брат будет представлять ваше семейство. – Генрих наблюдал, как ребенок сосет ее грудь. – Я хотел бы назвать его Уильямом в честь моего прадеда[16].

– Как пожелаете, сир. – Ида подумала, что это имя ничуть не хуже любого другого.

– Имя ему подходит, – улыбнулся Генрих. – Мой прадед тоже был рожден вне брака, но благодаря своим усилиям и Божьему благоволению стал герцогом, а затем королем. Хотя наш сын не принц, он королевской крови и будет воспитан со знанием этого.

Иде хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Она попеременно ликовала и впадала в отчаяние, но знала, что ради собственного благополучия и благополучия сопящего у нее на руках свертка должна во что бы то ни стало найти силы, чтобы обрести равновесие.

* * *

Ида уложила сына на локоть и засмеялась, глядя, как он тянется к ее косе, завязанной голубой шелковой ленточкой. Здесь, в домашних покоях, она обходилась без покрывала, которое носила на людях, и это дарило ей чувство свободы, словно девичество еще не закончилось. Ребенок недавно поел. Его переодели, он не спал и был не прочь поиграть. Ида улыбнулась ему и была вознаграждена беззубой улыбкой, и все ее существо сжалось от умиления, а на глаза навернулись слезы. Любовь пришла не сразу. Кормя ребенка и ухаживая за ним первое время после родов, Ида часто плакала и едва справлялась с сумятицей чувств, но на пятый день склонилась над колыбелью, взглянула сыну в глаза, и перерезанная пуповина словно чудесным образом срослась. Глубоко внутри шевельнулось материнское чувство.

Прижав крошечное тельце к груди, Ида ощутила отклик. Зачатый во грехе, мальчик все равно оставался ее сыном.

С сосредоточенным видом малыш схватил косу, и Ида засмеялась, гордясь его ловкостью, ведь ему исполнилось всего три месяца.

Она ворковала над сыном и называла его умницей, когда Генрих вернулся с прогулки верхом. К плащу короля пристали колючки, чулки были в грязи, щеки обветрены. Ида подхватила Уильяма и присела в реверансе. Жестом разрешив ей и остальным женщинам подняться, Генрих решительно направился к ней через комнату.

– Как поживает наш красавец? – Он ласково ткнул Уильяма в грудь.

Ребенок завопил и замахал ручками, рассмешив Генриха.

– Прекрасно, сир, – ответила Ида. – Тянется за предметами и непрестанно оглядывается по сторонам. Все женщины уверяют, что он очень развит.

– Вполне естественно, учитывая его происхождение, – усмехнулся Генрих и внимательно посмотрел на Иду. – Вы хорошо выглядите. Просто прекрасно, любовь моя.

Она заметила, как король опустил взгляд на ее грудь, и порадовалась, что закрепила застежки после кормления Уильяма.

– Да, сир. – Ида ощутила, как вспыхнули ее щеки.

Генрих схватил ее за косу, провел большим пальцем по прядям волос – мужчина, силой берущий то, что его сыну предлагали в невинной игре.

– Я хотел бы снова видеть вас в своей спальне, – произнес он. – Сейчас…

Румянец Иды стал ярче. Женщины старательно отворачивались и притворялись, будто ничего не замечают. Она прошла воцерковление через сорок дней после рождения Уильяма и, поскольку Генрих не призывал ее в свою постель, начала думать, что больше не интересует его. Похоже, она слишком расслабилась, посвятив все свое время ребенку.

– Я… я еще кормлю нашего сына, – возразила она. – Церковь говорит, что грешно спать с мужчиной, если кормишь дитя.

– Отдайте его кормилице, – отрезал Генрих. – Вам незачем кормить его самой. Я хочу видеть вас в своей постели. Или наши желания больше не совпадают?

Ида сглотнула. Она пешка в руках Генриха. Он сказал, что позаботится о ней и сыне, но обещание легко взять назад.

– Сир, наши желания совпадают, – ответила она, – но я думала, что больше не интересую вас.

– Я просто ждал, – коротко улыбнулся он. – Забота о ребенке делает вам честь, но молоко кормилицы ничуть не хуже.

С чувством опустошения Ида передала сына Годьерне. Старшая подруга приобняла Иду в знак сочувствия и поддержки.

– Вы сильнее, чем вам кажется, – пробормотала она, словно благословляя. – Уподобьтесь воде. Обтекайте препятствия, ищите свой путь. Камень крушит, меч рубит, но вода точит камень и превращает сталь в ржавчину.

В спальне Генрих стал еще более нетерпелив, он едва дал себе труд задернуть полог и скрыться от любопытных взглядов, прежде чем навалился на Иду. Не сняв одежды ни с себя, ни с нее, похрюкивая от напряжения, он раздвинул шерсть и лен, взял в руку свое орудие и вонзил. Ида выгнулась при первой жаркой боли вторжения, но принудила себя покориться. Прошел почти год с тех пор, как король в последний раз обладал ею, и понимание того, что все начнется сначала, словно темное облако, опустилось на ее жизнь.

Генрих быстро приступил к делу и быстро закончил, так что Ида ощутила себя курицей, которую потоптал петух. Задыхаясь, он скатился, и Ида сдвинула ноги и одернула юбки, стараясь не обращать внимания на горячую влагу между бедрами. Она чувствовала себя использованной и грязной – как простая шлюха. Зачем она вообще ему понадобилась, ведь с подобным справилась бы любая придворная проститутка? Возможно, он хотел вновь утвердиться в своих правах.

Генрих сел и посмотрел на нее, его грудь все еще учащенно вздымалась.

– Ваше тело стало женским, – произнес он, и ей показалось, что это прозвучало почти обвинительно.

Он провел правой рукой по ее груди, талии и бедрам.

– Разве раньше оно не было таковым, сир?

Он пожал плечами:

– Оно было… менее опытным.

– Потому что еще не породило жизнь.

Ида подумала, что изменилось не только ее тело, но и характер. Невинная девочка превратилась в осмотрительную и опытную женщину. Может, торопливая страсть Генриха была погоней за той девочкой, попыткой вернуть минувшее?

Король попросил размять ему плечи. Она устроилась у него за спиной и заметила новую седину. Отец ее ребенка был немолод.

Генрих вздохнул и начал расслабляться в ее руках.

– Никто не ублажает меня так, как вы, – произнес он. – До чего хорошо!

– Даже Кристабель? – лукаво спросила она, имея в виду придворную шлюху, которая чаще прочих приходила к королю во время ее беременности и родов.

– Никак, вы ревнуете? – удивленно фыркнул Генрих.

– Нет, сир, это бессмысленно. Король поступает так, как хочет.

– Если бы!

Он умолк, и Ида не пыталась возобновить разговор, а воспользовалась передышкой, чтобы подумать о своем. Она не отдаст сына кормилице, даже если это противоречит Божьему закону и желаниям Генриха. Годьерна говорила, что у кормящей женщины очень редко случаются кровотечения и беременность, так что это еще один способ предотвратить зачатие. До рождения Уильяма ей и в голову не приходило бросать вызов Генриху. Он может обращаться с Идой как с пешкой, но она уже поняла: если хочет самостоятельно выбрать свою судьбу, нужно становиться игроком, а не фигурой, которую двигают туда-сюда. А игроку полагается много думать. Прежде чем сделать ход, необходимо не только изучить правила, но и разобраться в стратегии, понять, как добиться победы.

* * *

– Снова Нормандия. – Юлиана разглядывала сына. – Когда отплываете?

– Через неделю, – ответил Роджер.

Он навещал мать в ее вдовьем доме в Доверкорте. Голуби порхали у ее ног и клевали зерно, которое она сыпала. Апрельское солнце блестело на молодой траве, и воздух благоухал свежестью и зеленью. Поместье наслаждалось первым по-настоящему теплым днем, кровельная дранка едва слышно потрескивала, как будто дом осторожно потягивался и разминал невидимые руки и ноги.

– Так, значит, ты не платишь скутагий, – заметила она, имея в виду налог, который барон мог уплатить вместо ежегодной воинской службы.

– Нет, – покачал головой Роджер, – я предпочитаю сам приглядывать за своим имуществом. К тому же это дает возможность навестить Монфике, Корбон и прочие нормандские поместья.

Ее взгляд стал колючим.

– Но ты по-прежнему близок к королю?

– Я постоянно напоминаю ему о своем существовании. Непохоже, чтобы король намеревался принять решение по землям отца, но я преданно служу ему не забывая заключать союзы и заводить связи при дворе.

– Твое время настанет, я чувствую это нутром.

– Надеюсь, – вздохнул Роджер, – но этому не способствует тот факт, что деверь Гундреды назначен юстициарием. Пока в его руках столько власти, я вряд ли получу наследство.

Юлиана подняла тонкую золотистую бровь:

– Да, Ранульф де Гланвиль юстициарий, но не конец и начало всего.

– Он будет всячески служить интересам своей семьи. Мне остается лишь надеяться, что я не поскользнусь и не упаду, – криво улыбнулся Роджер. – Но я весьма терпелив.

– Ты подобен котлу с водой на медленном огне, – заметила мать. – Долго не закипаешь, но достаточно подбросить в огонь пару веток, и польется через край.

Роджер вопросительно взглянул на нее.

– Я думаю о Форнхеме.

– Сейчас все иначе, – покачал головой он. – Тогда я принял решение, поскольку меня ничего не ждало и тянуть было незачем. На этот раз в конце ждет награда… а если нет, в том лишь моя вина.

Юлиана наблюдала, как голуби клюют зерно вокруг ее изящных туфель.

– И все же, сын, в тебе это есть. Глядя, как ты скачешь верхом, я вижу, что в тебе пылает огонь.

– Я всегда владею положением, – возразил он.

– И это к лучшему, – пристально взглянула на него Юлиана.

Мимо прошли две служанки, возвращаясь из сыроварни. Обе присели в реверансе перед Роджером и Юлианой. Одна из них слегка напомнила Иду де Тосни – яркими карими глазами и блестящими темными бровями, – и взгляд Роджера на мгновение задержался на ней. Его мать, как всегда, оказалась наблюдательна.

– Возможно, в ожидании милости Генриха тебе следует найти богатую жену, – заметила она.

– Это тоже во власти короля, – скривился Роджер. – Как главный владелец лена, я не могу жениться без его позволения, а он дарует мне только то, что выгодно ему самому.

– Но разве ты не думал об этом? – Взгляд ее карих глаз был слишком проницательным, чтобы Роджер не испытал беспокойства.

– Ничего стоящего упоминания, – уклончиво ответил он. – Время терпит.

– Возможно, но, пока ты не женился и не обзавелся детьми, сыновья Гундреды – твои наследники, – предупредила она. – Поразмысли об этом.

Роджер неловко передернул плечами. Слова матери были неприятной правдой, с которой он давно смирился. Роджер не солгал ей. Он действительно не думал всерьез о том, чтобы жениться, поскольку не встретил девушки, характер и приданое которой отвечали бы его требованиям. Ида оставалась мечтой, а он был достаточно прагматичен, чтобы понимать разницу между мечтами и реальностью.

Глава 12

Валонъ, август 1180 года

Роджер прибыл в Валонь летним днем, выехав накануне из своего поместья недалеко от Байё. Послеполуденное солнце пекло его спину как раскаленная монета. Он спешился у поилки на пыльном конном дворе и передал скакуна конюху.

Утерев лоб рукавом, Роджер прошелся по двору, чтобы размять мышцы, сведенные в быстрой скачке. Музыка и смех увлекли его за конюшни, к саду, огражденному изгородью, по которой взбирались розы, жимолость и другие растения. Придворные дамы шили и плели в укрытии, внимая трио музыкантов. Тень давали полосатые холщовые шатры, на деревянных подносах лежали закуски – пирожки, хлеб и сыр – и стояли кувшины с вином, при виде которых Роджер осознал, что страдает от жажды. Среди женщин он заметил Иду с маленьким сыном. Стройная и полная жизни, в голубом шелковом платье, она что-то напевала ребенку, смеясь и держа его над головой. Мальчик верещал в ответ и размахивал ручками. Зрелище потрясло Роджера до глубины души, и он попытался скрыться, но Ида заметила его и поманила в сад. Ее лицо лучилось счастьем.

Роджеру, грязному и потному после дороги, оставалось только повиноваться.

– Всех вам благ, милорд Биго. – Она сумела присесть в реверансе, хотя удерживала на бедре ребенка.

У малыша были мягкие темные волосики и глаза цвета лесного ореха.

– И вам, госпожа, – поклонился Роджер. – Хорошо выглядите.

Более чем хорошо, подумал он. Так бы и съел!

– Да, у меня все замечательно, милорд. А вы как поживаете? – Ее щеки окрасились нежным румянцем. – Давно не видела вас при дворе.

– Неплохо. – Роджер похлопал себя по одежде. – Запылился в дороге, но добрая стирка все поправит. – Он ощущал неловкость в своем голосе и казался себе деревянным чурбаном. – Мне нужно идти, – сказал он. – Много дел. – Роджер остро сознавал, что другие женщины наблюдают за ними и перешептываются, прикрывая рот ладонью. – Я не хотел вам мешать.

– Вы нам вовсе не мешаете, – улыбнулась Ида и пересадила малыша поудобнее. Мальчик смотрел на Роджера и сосал пухлые пальчики. Вокруг его запястья обвилась плетеная голубая ленточка. На нем была льняная сорочка с крошечными стежками вышивки по вороту. – Прошу вас, наслаждайтесь садом, если хотите. Выпейте вина, вас, должно быть, мучает жажда.

– Благодарю, госпожа, – покачал головой Роджер, – но мне нужно идти. Возможно, в другой раз.

Он поклонился и ушел, мысленно проклиная себя за то, что изъяснялся, подобно косноязычному оруженосцу. Роджер знал, что некоторые мужчины легко вступают в праздную беседу с женщинами, и завидовал Уильяму Маршалу и ему подобным, умеющим подобрать нужные слова и всегда чувствующим себя непринужденно. При виде Иды, смеющейся вместе с ребенком, ее стройного, изящного тела, подчеркнутого голубым платьем, он затосковал. Эта женщина не для него, она принадлежит Генриху. Роджер смотрел на то, чего не мог себе позволить.

Ида глядела ему вслед с острым чувством разочарования. Она предпочла бы, чтобы он остался, и знала причину отказа. Даже те мужчины, которые осмеливались флиртовать с ней, были весьма осторожны, поскольку никто не хотел навлечь на себя неудовольствие Генриха, а Роджер и подавно не смел гневить короля. Вернувшись к женщинам, она села между ними с сыном на коленях. Не обращая внимания на тычки, смешки и поддразнивания, она с рассеянным видом дала малышу погрызть сухарик четырьмя молочными зубами.

* * *

– Вы хотели поговорить со мной, – произнес Госселин.

Ида подняла взгляд от детского одеяльца, которое шила из лоскутов, оставшихся после раскроя платьев. Холодный февральский ветер пронизывал долину реки Эр, но в нем чувствовалось приближение весны. Она не видела брата с прошлого лета, поскольку он отсутствовал при дворе, но, узнав о его возвращении, воспользовалась редкой возможностью. Госселин достиг совершеннолетия, вступил во владение землями и, таким образом, стал сам себе господином, очень молодым, но вполне независимым.

– Да, – подтвердила Ида и перебралась на скамью, оставив брату место, чтобы он мог сесть и вытянуть ноги к огню.

Они находились в одной из верхних комнат замка в Иври, полной других женщин, которые немного расступились, позволяя брату и сестре поговорить наедине.

Малыш Уильям подошел к дяде, держа в руке кожаный мячик, набитый шерстью.

– Уже ходит? – улыбнулся Госселин.

– Пошел перед рождественской трапезой, – ответила Ида, раскрасневшись от гордости. – Он такой развитой и умный! И уже говорит.

– Мясик, – произнес Уильям, подтверждая хвастовство Иды. – Мясик, мясик, мясик! – С последним словом он засмеялся и бросил игрушку.

Госселин поймал ее и осторожно вернул.

– Полагаю, король души в нем не чает?

– О да… – задумчиво ответила Ида.

Генрих редко навещал детскую, но не забывал о сыне. Во время визитов он неизменно очаровывался и поражался успехами малыша. И оставался горд.

– Что-то не так? – спросил Госселин.

– Ничего, – покачала головой Ида, – но у меня к вам просьба.

Госселин поднял мячик, который ребенок снова уронил, и широко отвел свободную руку:

– Говорите. Я помогу, если смогу, вы же знаете.

Теперь, когда дошло до дела, слова застряли у Иды в горле. Она опустила взгляд на свои руки, холеные, унизанные подаренными Генрихом кольцами.

– Я давно об этом размышляю, – запинаясь, наконец сказала она. – По правде говоря, с тех пор, как родился Уильям… Это решение далось мне нелегко.

Покосившись, Ида заметила, как Госселин напрягся, когда осознал, что она не собирается просить о чем-то простом и домашнем. Она едва не струсила, но знала, что если не договорит, то упустит момент, и некого будет винить, кроме себя.

– У короля много женщин, – глубоко вдохнула она, – и я знаю, что однажды наскучу ему.

– Но вы все равно будете ему дороги. – Госселин неловко похлопал сестру по руке, пытаясь утешить. – Вы мать его сына.

– Но мне мало быть одной из королевских любовниц! – страстно сказала она. – Мне нужен муж, дом и очищение от греха. Я хочу быть уважаемой супругой, а не королевской шлюхой.

Госселин вздрогнул при ее последнем слове:

– Вы не шлюха… Никогда так не говорите. Я запрещаю!

– Тогда кто я? – спросила Ида. – Мое положение при дворе можно обозначить более тактично, но это не изменит сути. Когда он зовет меня в свою спальню, в свою постель, я обязана повиноваться. Разве такой жизни вы желали бы для родной сестры?

– Нет, – смущенно прокашлялся Госселин. – Разумеется, я предпочел бы видеть вас замужней и устроенной.

Ида с сомнением посмотрела на брата. Сможет ли он дать ей то, чего она хочет? Впрочем, выбора нет.

– Тогда я хочу, чтобы вы предложили королю найти мне мужа, – сказала она. – Вы больше не под опекой. У вас есть право.

Госселин казался задумчивым.

– Вы действительно этого хотите?

– Хочу, – вздернула подбородок Ида. – Иначе не попросила бы, поскольку знаю, что это трудно.

Госселин поскреб в затылке, взъерошив темные волосы и став похожим на мальчишку. Уверенность Иды в брате пошатнулась еще больше.

– У вас есть кто-нибудь на примете? – спросил он.

– Да. – Она посадила маленького Уильяма на колено и поцеловала в макушку. – Я хочу, чтобы вы предложили ему кандидатуру Роджера Биго.

Брат закусил губу и промолчал. Ида подавила приступ паники, в ожидании ответа она дышала тихо и неглубоко, как ее сын.

Наконец Госселин кивнул:

– Он уважаемый человек, и я охотно назвал бы его своим братом, но не знаю, согласится ли король. Возможно, он захочет сохранить вас для себя.

– Вот почему вы должны действовать осмотрительно. Я не хочу, чтобы он приревновал или усомнился в моей верности. В прошлом его не раз предавали, и ему легко так подумать, хотя это бесконечно далеко от истины.

– Роджеру Биго известно о ваших намерениях?

– Нет, – покачала головой Ида, – а мне не известно о его намерениях. Надеюсь, он заинтересован достаточно, чтобы согласиться, но я сознаю, что его положение при короле весьма деликатно.

– Не пошатнет ли женитьба его позиции?

– Нет, если внушить Генриху, что это его собственная идея.

Госселин бросил на сестру взгляд, полный удивления и настороженности:

– Похоже, вы немало размышляли об этом.

– Да, – ответила она. – Я должна позаботиться о себе, если не хочу, чтобы Генрих в конце концов выбрал мне мужа на свое усмотрение.

Госселин вздохнул и встал со скамьи:

– Я ничего не обещаю, сестра, но попробую что-нибудь предпринять.

Ида поцеловала брата в щеку на прощание. Ей было страшно, но одновременно и легче на душе.

– Спасибо!

– Благодарить будете после, – скривился он. – Я ведь могу потерпеть неудачу.

* * *

Генрих размышлял о молодом человеке, которому только что велел подняться с колен. Госселин де Тосни был суетлив и нервозен, он еще не обучился придворному искусству притворства и самообладания. Наблюдать за ним было так же интересно, как за щенком, познающим опасности охоты на ос. Он преподнес Генриху в дар золотой букет с сапфирами. Генрих был восхищен и подумывал оставить букет в своей спальне, не передавая его церкви, как он обычно поступал с подобными предметами.

– Полагаю, у вас ко мне просьба, – сухо произнес он, проведя указательным пальцем по кончику жесткого блестящего листа.

Юноша огляделся, прикидывая, кто еще услышит его слова. Генрих сдержал улыбку. Епископов Байё и Винчестера вряд ли заинтересует то, что собирается сказать этот желторотый юнец.

– Сир, я хотел бы поговорить о своей сестре.

– Неужели? – удивленно поднял бровь Генрих.

Де Тосни покраснел:

– Я хотел бы узнать, как вы намерены распорядиться ее рукой.

Это застало Генриха врасплох. Он не ожидал, что подобная мысль придет юноше в голову, хотя, возможно, Госселин просто поигрывает мускулами. Настоять на своем в семейном вопросе – неплохая проверка сил. Генрих был заинтригован и решил узнать, чего Госселин намерен добиваться.

– Я подумываю об этом время от времени, – доверительно произнес Генрих. – Глупо было бы не понимать, что многие мечтают взять ее в жены.

Разумеется, король подумывал отдать ее в награду тому или иному придворному. В последнее время Ида редко делила с ним постель. После того как она погрузилась в материнские заботы и утратила былую простодушную девичью невинность, он стал искать других побед, но все равно наслаждался ее обществом. Ему нравилось, когда она сидела и шила в его спальне, – все равно что любимая гончая у ног; и никто не умел так хорошо разминать его плечи.

– Несомненно, сир, но мне кажется, что один претендент достойнее прочих и она подходит ему как нельзя лучше.

Генрих сделал поощрительный жест.

Госселин переступил с ноги на ногу:

– Сир, я прошу разрешения переговорить по данному вопросу с Роджером Биго.

Заинтригованный и слегка удивленный, Генрих откинулся на спинку кресла и прижал указательный палец к губам. Предложение было вполне здравым, с точки зрения де Тосни. Действительно хорошая партия. Биго отсутствовал при дворе, он отплыл за Узкое море после рождественской трапезы в Ле-Мане, так что не мог подговорить Госселина. Любопытно.

– И почему же Роджер Биго достойнее прочих? – напрямик спросил он.

Госселин покраснел:

– Его земли граничат с моими в Восточной Англии. Он хороший солдат и знает законы. Он будет обращаться с моей сестрой уважительно.

– Несмотря на репутацию его отца в отношении земель и женщин? – цинично спросил Генрих. – На вашем месте я задумался бы об этом.

– Сыновья не во всем подобны отцам, сир.

Генрих с горечью хохотнул:

– Если вы правы, это свидетельствует в пользу Роджера Биго, но не в мою. Сестра беседовала с вами?

– Она не станет противиться, если вы дадите разрешение.

– А Роджер Биго? – прищурился Генрих.

– Он пока ничего не знает, сир. Бессмысленно говорить с ним без вашего согласия.

– Это полностью ваша идея?

– Да, сир.

Генрих скептически разглядывал красные уши Госселина. Он подумал об Иде, тихо сидящей с шитьем в его спальне. Подумал о ее улыбке и ямочках на щеках, о лукавом остроумии и ласковых руках, разминающих напряженные мышцы. Не хотелось думать, что она больше не окажет ему этой услуги. И определенно не хотелось представлять, как она оказывает ее другому, более молодому мужчине. Роджер Биго исключительно терпелив, спокоен и трудолюбив, несмотря на то что дело с наследством тянулось уже четыре года. Он не возмущается, что треть доходов графства попадает в казну, а не в его сундуки, и не сокрушается о потере доходов от спорных земель, которые составляли несколько сот фунтов в год. Его флегматичность казалась несокрушимой, но Генрих подозревал, что под ней тлеет огонь, готовый вспыхнуть. Если отдать Иду Роджеру и Роджер восстанет, она будет втянута в мятеж, а король не желал ей подобной судьбы. С другой стороны, отдав Иду Роджеру, он сможет заткнуть ему рот, особенно если добавит несколько восточноанглийских поместий, находящихся под властью короны, в качестве свадебного подарка. Генрих пристально посмотрел на Госселина, который тщетно пытался казаться учтивым придворным.

– Интересное предложение, – произнес Генрих. – Но весьма серьезное, и его нужно хорошенько обдумать, прежде чем принять решение. Я не отказываю вам, но и дать разрешение немедля не могу.

– Сир, я все понимаю, – поклонился Госселин.

Генрих взглянул ему за спину где ждали другие просители с дарами в обмен на внимание.

– Мы еще поговорим, – пообещал он и на время забыл о беседе.

* * *

Под наблюдением Годьерны Ида растирала в ступке сушеные лепестки роз и водяной кресс, мускатный орех и корень калгана. От смеси поднимался чудесный аромат, свежий и чистый, но с ноткой душной, пряной теплоты.

– Теперь добавьте воду, – наказала Годьерна, – но осторожно, не больше ложки зараз.

Ида повиновалась. Подобная работа ей нравилась и давалась легко, поскольку Ида была педантичной и искусной во всех практических делах. Годьерна многому научила ее, хотя Ида не собиралась часто готовить зелье, содержащее дохлую ящерицу, пусть оно и обещало придать темным косам блеск и густоту. Снадобье, над которым она корпела сейчас, представляло собой духи, которые следовало втирать в чистые сухие волосы.

– Да-да, вот так, превосходно, – сказала Годьерна. – Теперь нужно… – Она подняла взгляд. – К вам посетитель, госпожа.

Обернувшись, Ида увидела, что к ним приближается Госселин, и у нее перехватило дыхание. Годьерна присела в реверансе и тактично отошла, чтобы поговорить с одной из женщин.

Ида с величайшей осторожностью процедила снадобье в чистую миску через кусок тонкого полотна. Она притворялась спокойной, хотя уже прочла ответ на лице брата.

– Он отказал, верно? – безжизненно спросила она.

Госселин поглядел на полотно и понюхал ароматное бурое месиво.

– Нет, заявил, что ему нужно подумать.

Ида потыкала ложкой в осадок.

– С тем же успехом он мог отказать или ответить, что будет размышлять очень долго. – Вдруг защипало глаза, Ида с трудом сглотнула.

А что она рассчитывала услышать?

– Полагаю, он не лукавил, – убежденно произнес Госселин. – Предложение застало его врасплох… и он сомневается в Роджере Биго. Не доверяет ему. – Его лицо чуть просветлело. – Однако король не прочь, чтобы я нашел вам мужа. Не беспокойтесь об этом.

Ида сжала губы. При дворе имелось несколько холостых баронов и рыцарей, которые внушали ей мысль, что лучше быть любовницей, чем женой любого из них.

– Я рада, что он считает нужным выдать меня замуж, – произнесла она через мгновение, – но мне бы не хотелось попасть из огня да в полымя.

– Роджер Биго не единственный мужчина на свете, сестра. – Госселин расправил плечи. – Другие тоже могут украсить наше родословное древо.

– Несомненно, но я не выйду замуж только потому, что жених подвернулся под руку.

Брат выглядел уязвленным.

– Разве не вы говорили, что недовольны своей долей? Если единственный, на кого вы согласны, – Роджер Биго, вы можете прождать очень долго.

Ида выпрямилась и подняла полотно, глядя, как гуща медленно капает в миску. Терпкий запах был сильным и женственным, он укрепил ее решимость.

– Значит, я подожду, – бросила она на брата упрямый взгляд.

– Вы встречали его только при дворе, – нетерпеливо передернул плечами Госселин.

– Разве я могу узнать мужчину ближе?

– А если я тем временем найду кого-нибудь подходящего? Вы хотя бы подумаете?

Ида пожала плечами.

– Да, – ответила она только для того, чтобы польстить его мужскому самолюбию.

Он долго смотрел на нее, затем покачал головой и раздраженно произнес:

– Что ж, держитесь за Биго и молитесь, чтобы король сделал его графом. Тогда вы станете графиней.

Ида обдумала его мысль. Графиня Норфолк. Леди Восточной Англии. Это все равно что смотреть на море с безопасного берега. Но пусть Госселин считает, что дело в этом. Графский титул в семье весьма престижен и намного надежнее, чем благосклонность, которой располагает любовница.

– Что это, приворотное зелье? – понюхал брат результат ее трудов.

Ида разглядывала его.

– Попробуйте – и узнаете.

– Я не осмелюсь, – засмеялся он и покачал головой. Затем поклонился другим женщинам и вышел из комнаты.

– Ну что? – спросила Годьерна, вернувшись к Иде.

Она подняла маленького Уильяма и усадила на свое пышное бедро.

Ида вздохнула и взяла сына на руки.

– Нам остается только ждать, – ответила она, гадая, сколько еще выдержки ей потребуется.

Глава 13

Шинон, Пасха 1181 года

В последние годы Иде часто приходилось иметь дело с новыми переживаниями, которые испытывали ее силу духа на прочность, но никогда еще она не находилась во власти подобного страха, никогда не ощущала себя настолько беспомощной. Лежа на кровати рядом с маленьким сыном, она следила, как грудная клетка бурно поднимается и опускается от нестерпимого жара, словно у задыхающегося пса. Кожа была покрыта сыпью, и за ночь его несколько раз стошнило. В последнее время рвота утихла, сменившись лающим кашлем, который сотрясал его так, что сил для дыхания почти не оставалось, не говоря уже о слезах. Ида сумела влить в него немного медовой болтушки и дала грудь, от которой уже почти отлучила, не для того, чтобы накормить, а для того, чтобы успокоить.

Осторожными движениями она протирала розовой водой горячее тело сына и напевала бессмысленную песенку о птице в клетке. Уильям хныкал и сопел. Глаза были открыты, но ничего не видели и походили на тусклые коричневые камешки. Она слышала, что в городе гуляет лихорадка, и, хотя другие женщины пытались скрыть это от нее, знала, что несколько детей умерли, в том числе малютка кузнеца, ровесник ее сына. Снедаемая ужасом и чувством вины, Ида просила о заступничестве святого Клемента и святого Буено, ставила свечи, раздавала милостыню и молила Господа пощадить Уильяма.

Она в очередной раз выжала тряпку и, омывая сына, ощутила сквозь влажную ткань жар его кожи.

– Пресвятая Богородица, – прошептала она, – не наказывай его за мои грехи. Не дай ему умереть. Возьми лучше меня!

Года подошла к кровати и осторожно тронула Иду за плечо:

– Миледи, вас ищут.

Оторвавшись от сына, Ида встретилась взглядом с Бономом, одним из церемониймейстеров Генриха. В его глазах светилось сочувствие, но лицо оставалось бесстрастным.

– Король требует вашего общества, госпожа.

Ида была потрясена.

– Ради всего святого! Его сын так болен, жизнь малыша в опасности. Король требует, чтобы я пренебрегла материнским долгом?

– Леди, это дело короля, а не мое. – Боном переступил с ноги на ногу. – Я только повинуюсь ему, как и следует всем нам. Мне жаль, что ребенок болен, но женщины позаботятся о нем, пока вы отсутствуете.

– Они не заменят мать! – процедила Ида сквозь зубы.

– И все же, госпожа… – Он поклонился, но взглядом дал понять, что выбора у нее нет.

Ида заставила себя встать. Она знала, что выглядит ужасно, но не собиралась умываться и душиться ради Генриха. Пусть видит ее подлинное лицо – лицо измученной, отчаявшейся матери, пытающейся поддержать жизнь в крошечном тельце ребенка. Может быть, Генрих, увидев, в каком она состоянии, сжалится и немедленно отправит обратно к сыну.

– Я позабочусь о нем, – подошла к кровати Годьерна. – Со мной он будет в полном порядке, правда, солнышко? – Она с трудом согнула подагрические колени, взяла у Иды тряпку и принялась обтирать малыша. – Идите и исполняйте свой долг. – Годьерна бросила на Иду взгляд, полный предостережения и жалости.

Ида сумела отодвинуть беспокойство на задний план и сосредоточиться на желаниях Генриха. Чем скорее она исполнит свой долг перед ним, тем скорее сможет вернуться к сыну.

Генрих ждал ее в спальне, расхаживая перед огнем. Слуги держались в тени, и король явно наслаждался одиночеством. Когда Ида вошла, он поднял взгляд, улыбнулся и поманил ее к себе.

– Я скучал по вас, милая. – Взяв Иду за руки, он поцеловал ее в губы и отстранился, чтобы посмотреть на нее. – Вы плачете? – Он потрогал большим пальцем мокрую щеку. – Что случилось?

Ида шмыгнула носом и вытерла руку широким рукавом платья.

– Прошу прощения, сир. Мой сын… Наш сын Уильям… У него сыпная лихорадка, и я боюсь за него. Я думала… Я думала, вы знаете, – надтреснутым голосом договорила она.

– Дорогая, – голос короля был умиротворяющим, – я знаю, и знаю также, что вам необходима передышка. Пусть другие позаботятся о нем. Врач говорит, когда жар спадет, ребенок поправится.

Генрих усадил ее на кровать и заставил выпить пряного вина с сахаром.

– Сир, мне известен мой долг перед вами, – произнесла Ида, опустив кубок, – но я мать. Я должна быть с мальчиком.

Она умоляюще вцепилась в его рукав. Вино пролилось в желудок расплавленным свинцом, вызвав тошноту.

– Вы больше не носите мой перстень? – резко спросил король.

– Он у меня в сундуке, – сглотнула Ида. – Я сняла его, чтобы ухаживать за нашим сыном. Боялась поцарапать малыша и совсем позабыла о кольце, когда получила приказ. – Она слышала панику в своем задыхающемся голосе и понимала, что не справляется с ситуацией.

Лоб Генриха прорезала нетерпеливая складка.

– О нем позаботятся другие женщины! – прорычал он. – Говорю вам, все будет хорошо. – (Она молча кивнула.) – Ида, взгляните на меня. – Король приподнял ее подбородок указательным пальцем, чтобы рассмотреть лицо. – Ах! – Голос его смягчился. – Вы очень, очень красивая девочка, и я люблю вас всем сердцем.

У Иды сжалось горло, и она едва не закашлялась. Какого ответа он ждет?

– Насколько я понял, брат уже говорил с вами?

– О чем, сир? – Она казалась рассеянной, поскольку думала только о сыне и необходимости вернуться к нему.

– О своей идее отдать вас в жены Роджеру Биго.

От его слов у Иды перехватило дыхание. Ее словно шлепнули по лицу мокрой тряпкой, и мгновение она, открыв рот, изумленно смотрела на Генриха. Она с этим не справится, нет, не сейчас, когда столько забот.

– Значит, не говорил? – раздраженно спросил Генрих.

Ида постаралась сосредоточиться на насущных нуждах:

– Говорил, сир, но довольно давно. Он сказал, что вы размышляете над этим вопросом.

– И еще не принял решение, любовь моя. Ваш брат утверждает, что у вас нет возражений. Это правда?

У нее скрутило живот. К горлу подкатила тошнота.

– Нет, сир, – прошептала она. – У меня нет возражений.

– Вы готовы стать женой Роджера? – Король погладил ее по волосам и шее тыльной стороной руки, и она усилием воли сдержала тошноту.

– Он производит впечатление достойного человека, сир.

– И вы откажетесь от жизни при дворе ради него? От пышных нарядов, танцев и развлечений?

– Я постараюсь привыкнуть, сир. – Иде с трудом удавалось сохранять спокойствие.

– Вы не только красивая девочка, но и смелая. Иногда наибольшей силой наделены самые тихие и нежные.

Тишина растянулась на несколько ударов сердца. Ида услышала, как зашипела свеча, когда в воске попалась примесь, увидела, как задрожало и заискрило пламя. Она пыталась отогнать мысль, что эта свеча – жизнь сына, готовая угаснуть в любой момент.

– Я не хочу вас потерять… – Генрих повернул ее лицо к себе и стал целовать, сначала нежно, затем все более властно и пылко. – Не хочу отдавать другому мужчине.

Когда он лег с ней, Ида замкнулась, отделив душу от тела. Скоро это закончится, говорила она себе. И тогда она продолжит бдение у постели Уильяма. Обо всем остальном она подумает позже, потому что невозможно смотреть в две стороны одновременно.

Закончив, Генрих лежал рядом, отдуваясь и прикрывая глаза рукой. Ида кусала губы, глядя на полог и гадая, когда король позволит ей уйти. Свеча еще горит, но сколько ей осталось? Она наблюдала за огоньком, страшась вновь увидеть его дрожание, и сжимала ноги.

Генрих повернул голову на вышитой подушке.

– Возможно, я уже потерял вас, – устало вздохнул он. – Одевайтесь и идите к сыну. Не стану больше докучать вам сегодня.

Ида поспешно натянула сорочку:

– Благодарю вас, сир! – Вместе с облегчением она испытала благодарность и чувство вины.

Хорошо, что не требует размять ему спину или помассировать ступни.

– Я навещу его утром, – пообещал Генрих, – и вас. – Он поцеловал ее в щеку.

Ида бегом вернулась в женскую спальню. Матильда, недавно родившая служанка, держала Уильяма у груди. Ребенок спал, так и не выпустив соска, его щеки были блестящими и красными, как яблоки. Годьерна сидела рядом с кормилицей, присматривая за ней и малышом. Иду охватила острая любовь к сыну, переплетенная с ревностью оттого, что его насытила другая.

– Он взял грудь и крепко заснул, благослови его Боже, – улыбнулась Годьерна. – По-моему, ему стало чуть лучше.

Ида подхватила юбки и села на кровать, забрав сына у Матильды и даже не взглянув на нее. Служанка убрала грудь и грустно посмотрела на Годьерну. Уильям захныкал, но Ида баюкала его, гладила по лицу, и малыш успокоился. Кажется, он уже не такой горячий, подумала она. По крайней мере, на время лихорадка ослабла.

Годьерна и Матильда тактично отошли, оставив мать наедине с сыном. Годьерна на мгновение остановилась, чтобы похлопать Иду по плечу и запечатлеть материнский поцелуй на ее виске. Ида прошептала женщинам: «Спасибо». Теперь, когда Уильям был у нее на руках, она испытывала раскаяние из-за своей ревности.

Остаток ночи Ида сидела в кровати, опираясь на подушки и баюкая своего малыша. Она смотрела, как он дышит в ровном свете свечи. Его волосы были мокрыми от пота и завивались на кончиках, ресницы слиплись, а кожа была усыпана темно-красными пятнами. Она любила его так сильно, что сама чуть не пылала в лихорадке. Пусть прелюбодеяние – грех, пусть она впала в отчаяние, обнаружив, что носит ребенка, теперь ее сжигает любовь к сыну.

* * *

Утром, прежде чем уехать на охоту, Генрих зашел навестить сына. В полной боевой готовности, сгорающий от нетерпения, он тем не менее постоял у колыбели пару мгновений.

– Ему немного лучше, сир, – сказала Ида.

Она невероятно устала после ночного бдения, но жар спал, и глаза Уильяма утратили мутную поволоку. Недавно его снова стошнило. Говорить, что малыш идет на поправку, было еще преждевременно, но его состояние стало более стабильным.

– Женщины всегда слишком переживают из-за пустяков, – раздраженно пожал плечами Генрих. Бросив еще один долгий взгляд, он отвернулся от колыбели и потянул.

Иду за собой. Заправив за ухо прядь волос, выбившуюся из ее прически, он добавил: – Я много размышлял. Вы действительно вправе перед Господом иметь мужа и дом. Я решил позволить вашему брату обсудить вопрос брака с Роджером Биго.

Ида глядела на него, не зная, что сказать. После минувшей ночи слова казались соломинками, кружащимися на поверхности бурного потока.

– Вы онемели от счастья или от ужаса? – Улыбка Генриха была натянутой.

– Нет, сир, – постаралась собраться с духом Ида. – Разумеется, я вам благодарна, но у меня совсем ум за разум зашел из-за Уильяма. Сегодня утром я с трудом вспомнила свое имя. Я довольна, поверьте, довольна.

– Ах, Ида… – Улыбка Генриха смягчилась и стала чуть грустной. – Однажды вы облачитесь в панцирь и этим причините мне боль… но для вас, полагаю, так будет лучше. – Он снял перстень, взял ее правую руку и надел его на средний палец. – Я буду молиться за нашего крошку. – Генрих потрепал ее по щеке и вышел, на ходу призывая охотников, оставляя мгновение близости позади, подобно очередному завершенному делу.

Ида знала, что должна пребывать в эйфории, но испытывала лишь огромную усталость, как будто долго, очень долго тянула за тугую веревку, и ее силы наконец иссякли. Она опустила взгляд на кольцо, подаренное королем: плетеное золото с редкой инталией[17]. Очередная безделушка в ее коллекцию. С кольца все началось, кольцом и закончилось. Она покачнулась, и Годьерна поспешила к ней, зовя Году. Совместными усилиями женщины отвели Иду в постель.

– Поспите, – сказала Годьерна. – Ребенок пока вне опасности, и вы ничем не сможете ему помочь, если не отдохнете хотя бы немного. Обещаю, я разбужу вас, когда потребуется.

Ида слишком устала, чтобы спорить, но с беспокойством наблюдала, как Уильяма кладут в колыбель у кровати. Она все еще страшилась мысли, что может его потерять.

– Пускай я старею, но слух у меня по-прежнему острый, – пробормотала Годьерна, задернув полог. – Похоже, прилив сменился отливом?

– Надеюсь, – ответила Ида.

Она погрузилась в тревожную дремоту, и ей привиделся длинный плоский берег с влажным песком цвета тусклого золота, который омывало беспокойное серо-голубое море.

Глава 14

Ярмут, август 1181 года

Расхаживая вдоль берега, Роджер подобрал кусок плавника и зашвырнул, насколько хватило сил. Две жесткошерстные борзые бросились следом; их мышцы бугрились и перекатывались под серо-стальными шкурами. Ветер хлопал плащом Роджера, развевал его волосы, пока он с наслаждением впитывал запах и вкус моря. Дальше по берегу рыбаки чинили сети и лесы; дым поднимался от солеварных костров. В море виднелось несколько лодок, направлявшихся к гавани, чтобы выгрузить улов серебристой сельди.

– Полагаю, это не просто светский визит? – обратился он к Госселину де Тосни, который шагал рядом.

Госселин приехал, когда Роджер уже выходил. Поскольку Роджеру нестерпимо хотелось ощутить свежий ветер в волосах и твердый песок под ногами, он взял гостя с собой, вместо того чтобы расположиться под крышей. Генрих вернулся в Англию, и Роджер должен прибыть ко двору – другая возможность осмотреть побережье и насладиться морем представится не скоро. Вчера он даже выходил с рыбаками на лодке и с удовольствием ставил парус, брал рифы и вытягивал сети.

Госселин прокашлялся:

– Вы сочли бы странным, скажи я, что это просто светский визит.

– Возможно, – усмехнулся Роджер. Собаки рычали и тянули в разные стороны кусок плавника, понарошку борясь за него. – Но в мире много странного.

Госселин наклонился и подобрал узловатую зеленую водоросль.

– Я приехал узнать, каковы ваши намерения в отношении брака, – произнес он.

Роджер изумленно перевел взгляд с собак на спутника:

– Ха! И правда, странные речи, милорд. Какое значение для вас могут иметь мои намерения и почему вы решили, что они вас касаются?

Госселин покраснел:

– Они могут иметь очень большое значение и, несомненно, могут меня касаться. – Он отбросил водоросль.

Ветер швырнул ему в лицо мокрый песок, заставив отплевываться.

Роджер понял, куда клонит собеседник, и был поражен – его словно на полном скаку ударили в грудь турнирным копьем. Он постарался сохранить спокойствие.

– В настоящий момент я не собираюсь жениться, а если бы и собирался, на то необходимо дозволение короля. Я ничего не могу сделать без его согласия, как вам, должно быть, известно, ведь вы тоже главный владелец лена.

Госселин кивнул, и его карие глаза заблестели.

– Разумеется, но что, если бы он предложил вам мою сестру и свое благословение? – Он развернулся и пошел обратно к Роджеру. – Что бы вы ответили?

Эти слова эхом раскатились по телу Роджера, и у него перехватило дыхание.

– И насколько далеко заходит это предположение?

Госселин смахнул рукавом песчинки с лица:

– Я говорил с королем, и он готов отдать ее замуж.

– И вы назвали мою кандидатуру?

– Вы первым пришли мне на ум, и король готов дать согласие. Возможно, я ошибаюсь, но мне казалось, что вы питаете склонность к моей сестре.

Роджер направился к морю, оставляя отпечатки ног на песчаных гребнях, сотворенных движением волн. Он вновь и вновь перекатывал в голове одну мысль, словно камешек, принесенный приливом. Если это предложение выдвинуто по воле короля, оно должно быть выгодно Генриху. Возможно, он устал от Иды и хочет от нее избавиться… или благополучно выдать замуж, сохранив за собой право обладать ею по первой прихоти, сделав ее мужа покорным сторожем и сводником. Генрих не мог принять подобное решение бескорыстно, поскольку это не в его характере. И все же это отличное предложение, какими бы ни были задние мысли короля. Ида молода, красива, в ее приданое входят хорошие земли, и она доказала свое плодородие, родив сына. Хотя Роджер был далек от уверенности, что хочет принять предложение, отказаться от него прямо сейчас было бы ошибкой. К тому же его прагматичные мысли были пронизаны расплавленным золотом. Он может обладать Идой с дозволения короля!

– В подобном вопросе руководствоваться влечением недостаточно, – ответил он Госселину. – Я служу королю во всем. Его предложение мне не противно, но необходимо обсудить брачный договор, и я должен узнать все подробности, прежде чем дам ответ. – Роджер пристально посмотрел на Госселина, давая понять, что не даст обвести себя вокруг пальца.

– Я так и предполагал, – широко улыбнулся Госселин, – и искренне польщен, что вы согласны обдумать мое предложение. Я опасался, что вы откажете наотрез, а вы единственный, кому я отдал бы сестру с легким сердцем, хотя многие охотно примут на себя роль ее мужа.

От неприкрытой лести Роджер поднял брови, но его тревога только усилилась при мысли, что многие охотно послужат ширмой королевской связи.

– Вы сообщили Иде о своих планах касательно ее будущего или ожидаете удобного случая? – спросил он резче, чем намеревался.

Госселин посерьезнел.

– Она все знает, – ответил он, – и довольна.

Роджер усилием воли расслабил плечи. Предложение не так просто, как кажется на первый взгляд. Кто покупает мясо, тот покупает и кости.

– Я хочу переговорить с вашей сестрой наедине, прежде чем приму решение, а не полагаться на сватов и посредников. – (Госселин замялся.) – Или вы сомневаетесь в моем благородстве? – сурово посмотрел на него Роджер.

– Нет, милорд, я доверяю вам, но Ида… – Он склонил голову. – Посмотрим, что можно сделать.

«Но Ида… что?» – размышлял Роджер. Не заслуживает доверия? На самом деле отнюдь не довольна и не захочет с ним встречаться? Впрочем, море рано или поздно вынесет на берег то, что его интересует, и покажет, драгоценность это или истлевший труп.

Свистнув собакам, он повернулся к поселку.

– У меня нет для нее за́мка, – произнес Роджер, борясь с ветром.

Мокрый песок, более мягкий в отдалении от моря, проседал и рассыпался под сапогами.

Госселин повернулся вместе с Роджером, и темные кудри упали ему на лицо.

– Но появится, милорд, со временем.

Лицо Роджера было мрачным. Если он решит жениться на Иде, то не потерпит сравнения с Генрихом и не уступит первенства.

– О да, – ответил он. – Однажды у меня будет крепость, которая затмит все, что способен воздвигнуть Анжуец. – Он пожал плечами. – Но сначала необходимо заложить фундамент. Нельзя строить на песке и надеяться на долговечность стен. Крепость должна быть крепостью, защитой от незваных гостей.

* * *

Юлиана в смятении качала головой, глядя на руки Роджера.

– Что ты ими делал? – спросила она. – Пахал? – Она перевернула его руки, чтобы взглянуть на ладони. – Только посмотри на эти мозоли! – Она приказала служанке принести мазь.

– Я и вправду недавно пахал, – усмехнулся Роджер. – Во Фрамлингеме купили пару быков и новый плуг, и мы устроили церемонию первой вспашки.

Юлиана подняла брови.

– Крестьянин, – поддразнила она.

– Кому, как не лорду, интересоваться собственной землей? – покачал он головой. – Впрочем, эти мозоли – результат верховой езды и упражнений с мечом, самых рыцарских занятий.

В его голосе тоже звучала веселая нотка, ведь он знал, насколько придирчива и проницательна его мать. Роджер не собирался говорить ей, что худшие мозоли приобрел, управляясь со снастями на ярмутской лодке для ловли сельди.

Взяв у женщины горшочек, Юлиана щедро намазала ладонь сына и принялась втирать снадобье в кожу. От горшочка шел душистый травяной аромат.

– Когда-то твои руки были маленькими и мягкими, словно лепестки цветов, – засмеялась она. – Очень давно… Я всегда сожалела, что не видела, как ты рос, но это не моя вина. Меня принудили уехать.

– Я знаю, – ответил он. – Это все в прошлом.

На мгновение между ними повисла тишина, но эта тишина была как мост. Юлиана продолжала втирать мазь.

– Хорошо, – сказала она. – И что же ты делал в последнее время, не считая пахоты и упражнений с оружием?

– Выслушивал просьбы, – ответил он. – Беседовал с горожанами и капитанами в Ипсуиче и рыбаками в Ярмуте. Осматривал солеварни… обдумывал брачное предложение.

Ее взгляд стал острым.

– Ну-ка, ну-ка?

Роджер передал ей разговор с Госселином де Тосни.

– Мне нужен ваш совет, поскольку это семейное… или даже женское дело.

Юлиана задумалась.

– Ида де Тосни… – пробормотала она. – У нее неплохие земли и связи. Ее семейство связано кровными узами с королевским домом Шотландии… пусть даже ее родственница – эта ведьма Гундреда.

– Они друг друга не любят, – отмахнулся Роджер.

– Сомневаюсь, что Гундреда способна пробудить любовь хоть в ком-то, – язвительно заметила мать и внимательно посмотрела на сына. – Если тебе нравится Ида де Тосни… и ты совершенно в этом уверен… я благословляю этот брак. – Она предупреждающе воздела указательный палец. – Но если ты не уверен, оставь ее в покое и найди другую. Брать с собой в будущее следует лишь то, что искренне радует. Не хватай первое, что попалось на глаза. Удостоверься, что между вами есть нечто большее. Я говорю по собственному опыту. Станет ли она тебе верной опорой? Сходен ли ваш образ мыслей?

– Она мне нравится, – признался Роджер и ощутил теплое покалывание в солнечном сплетении, – но подходим ли мы друг другу, еще предстоит выяснить. Пары разговоров и встреч при дворе недостаточно, чтобы знать наверняка.

– Так узнай, поскольку земли и престиж – это прекрасно, но ты возводишь здание для следующих поколений, и необходимо заложить прочный фундамент. Молодых женщин с достойным приданым и происхождением хватает.

Слова матери так отвечали собственным мыслям Роджера, что он едва не улыбнулся. Приятно услышать подтверждение своему мнению.

– Если я решу принять это предложение, то не стану действовать вслепую, – произнес он. – Выясню, какие мотивы кроются за согласием короля.

– Разумеется, – кивнула Юлиана. – Ничего не принимай на веру.

– Именно, – согласился Роджер. – Я выучил уроки, преподанные мне судьбой.

Мать покосилась на него:

– И все же я проверю свои сундуки, чтобы не пришлось танцевать на свадьбе в рубище.

* * *

Роджер въехал в Вудсток ясным утром в конце сентября, когда листья осыпались с деревьев оранжевыми и золотистыми лоскутами с прожилками багрянца и зелени. Двор на несколько дней перебрался в Мальборо, но Ида и другие домочадцы Генриха предпочли остаться во дворце.

Роджер соскочил с коня, и слуга отправил его конюха с лошадьми в конюшни, а остальных слуг – в соответствующие их рангу помещения. Самого Роджера отвели во дворец, в одну из гостевых комнат для важных королевских гостей, где он еще не бывал. Обычно в Вудстоке ему приходилось довольствоваться общей спальней или собственной холщовой палаткой. В этом же помещении имелась кровать с перьевым матрасом, прекрасные льняные простыни и мягкое шерстяное одеяло. Кроме того, для Роджера была приготовлена исходящая паром ванна, которую он разглядывал с изумлением. Вода для умывания – это привычно, но замысловатая роскошь ванны? На приставном столике стоял кувшин с вином и лежала еда: пирожки с инжиром, вафли, посыпанные сахарной пудрой, и шарики из миндальной пасты с изюмом внутри. Роджер поморщился. С ним обращались как с лицом королевской крови, и это тревожило, поскольку предполагало и другие сравнения.

Его внимание привлекло красно-желтое пятно на кровати, и он обнаружил, что это турнирный доспех для боевого коня в его цветах, с красным крестом Биго на кайме. Он с изумлением и восхищением разглядывал изящную вышивку.

– Это подарок. – Госселин перешагнул порог. – Моя сестра искусна в обращении с иглой, она решила вышить для вас что-нибудь личное. – Он вошел в комнату. – Все ли вам нравится?

– Это… больше, чем я ожидал, – признался Роджер.

Госселин выглядел польщенным.

– Все устроила Ида. Она знает в этом толк. Знает, как сделать, чтобы гостям было хорошо и удобно.

Роджеру было не столько удобно, сколько неловко. Он предпочел бы простой кувшин и полотенце, но только потому, что оказался в непривычной обстановке. Однако он понимал, для чего это все, – чтобы продемонстрировать, какое сокровище он приобретет, согласившись взять Иду в жены.

Слуги засуетились вокруг него, ловко освобождая от одежды и усаживая в ванну. Он смущенно покорился. Вода была горячей, пахла розами и какими-то незнакомыми травами. Служанка вымыла ему волосы белым испанским мылом и сбрила щетину. Перед встречей Роджер умылся и привел себя в порядок, но, когда слуги закончили свою работу, казалось, он весь заблестел.

Госселин все время болтался поблизости, пил вино, пробовал разложенную еду – в отличие от Роджера, которому становилось все больше не по себе. Во Фрамлингеме он привык к самостоятельности, и, хотя предпочитал качественные вещи и требовал от слуг усердия, вся эта суета, внимание и роскошь действовали ему на нервы. Ида рассчитывает, что ее повседневная жизнь в браке с ним будет такой?

– Вы готовы? – спросил Госселин, когда Роджер застегнул пояс. – Я отведу вас к Иде. Ей не терпится с вами поговорить.

Мысли Роджера бесплодно кружились в голове. Что сказать ей в столь странной и напыщенной обстановке? Он покосился на конский доспех и решил поблагодарить Иду, хотя и не знал, в какой мере следует выразить свою признательность за подобный подарок. Слишком бурно – и она решит, что он готов к немедленной помолвке; слишком холодно – и это может быть расценено как оскорбление.

Госселин отвел его на один из верхних этажей, в большую жилую комнату с яркими драпировками и расписной штукатуркой. Скамьи были придвинуты к огню, на них сидели женщины разного возраста и положения и усердно шили, пряли и сплетничали. Малыши играли рядом в пятнашки под присмотром нянек. Роджер в смятении глядел на общество, поскольку представлял себе встречу с Идой совершенно иначе. Да, эта комната отделена от сутолоки мужского зала, но назвать ее уединенной нельзя. Он заметил, что некоторые женщины помоложе разглядывают и оценивают его – перешептываются и хихикают, прикрывая рот ладонью.

Ида передала ребенка группе дам и отделилась от них. Она чудесно выглядела в платье из голубой шерсти, выделанной под парчу; гибкую талию подчеркивал пояс с драгоценными камнями. На щеках играл румянец, отчего карие глаза казались еще ярче.

– Милорд… – Ида присела в реверансе перед Роджером.

Он чуть поклонился в ответ, боясь, что спина вот-вот треснет от напряжения. Смешки усилились. Вне себя от унижения, Роджер бросил на Госселина яростный взгляд. Как можно говорить с Идой де Тосни о брачном договоре в окружении глупых клуш? Это и неудобно, и неприлично. Они с Идой находились в центре внимания, и ему казалось, что любопытные взгляды сдирают с него кожу.

Роджер заставил себя выпрямиться.

– Демуазель, это не место и не время для обсуждения нашего будущего.

Румянец Иды стал ярче, она бросила на женщин суровый взгляд.

– Прошу прощения за это. – Она умоляюще коснулась его рукава. – Пожалуйста, останьтесь.

– Это невозможно, – отрезал он. – Мои дела не развлечение для болтливых языков. С вашего разрешения, госпожа. – Он снова поклонился, развернулся и вышел из комнаты, чувствуя себя бесконечно униженным.

Оказавшись во дворе, на холодном свежем воздухе, Роджер прислонился к стене, глубоко дыша и радуясь тому, что покинул комнату, полную хихикающих женщин. Он едва не приказал седлать свою лошадь, чтобы вернуться домой. Мать права, недостатка в невестах нет. Лучше еще раз сразиться при Форнхеме, чем вернуться к этим сплетницам.

Госселин вышел из двери и торопливо направился к нему.

– Никогда больше так со мной не поступайте! – рявкнул Роджер, прежде чем юноша успел открыть рот. – Когда я говорил, что хочу побеседовать с вашей сестрой наедине, я имел в виду «наедине». Господь всемогущий, да в той комнате было больше глаз, чем в бочке с сельдью на ярмутском причале!

Госселин засунул ладони за пояс и выпятил грудь.

– Я думал, вы хотите соблюсти приличия и встретиться в присутствии свидетелей и компаньонок, – произнес он в свою защиту.

– Вы обо мне такого дурного мнения, что опасаетесь, как бы я не изнасиловал вашу сестру, оставшись с ней без свидетелей? – оскалился Роджер. – Я вам не король! – Он постарался взять себя в руки, поскольку внутренний голос напомнил, что он и не таков, как его отец.

– Милорд, я не сомневаюсь в вашем благородстве, – ответил Госселин, покраснев от возмущения, поскольку полагал, что устроил все наилучшим образом. – Но сестра не хотела бы, чтобы вы сочли ее поведение недостойным. Она опасается встречаться наедине из-за того, что было прежде, и не намерена бросать тень на свою репутацию.

Роджер сглотнул и сделал над собой усилие:

– Я не сочту ее поведение недостойным, если она согласится поговорить с глазу на глаз. И не намерен обсуждать свои дела в комнате, полной женщин и детей с вытаращенными глазами. – Он указал на солнечные часы на стене. – Я буду ждать ее в саду через час и даю слово рыцаря, что буду обращаться с ней достойно и уважительно под страхом Божьей кары. Если же она решит не приходить, нам обоим известно, что это означает.

– Я сделаю что смогу, – сухо ответил Госселин.

Не доверяя более собственному языку, Роджер чопорно кивнул и ушел. Уединившись в своей комнате и отпустив слуг, он прислонился к двери и застонал. «Почему это так сложно?» – недоумевал он. Решая задачи военного или юридического характера, он сохранял ясность рассудка и был неколебим как скала, но, оказавшись среди хихикающих женщин, пал жертвой страха. Обсуждать свой брак перед такой аудиторией было выше его сил.

Немного успокоившись, Роджер смог взглянуть на ситуацию глазами Иды и признать, что ее опасения делают ей честь. Он подошел к конскому доспеху, лежащему на кровати, развернул его и вгляделся в изысканную вышивку. В нее было вложено немало раздумий и стараний, – должно быть, работа заняла много времени… возможно, несколько месяцев. Он нашел бы в ней все ответы, если бы умел следить за нитью. С величайшей осторожностью он вновь сложил ткань. Чтобы привести мысли в порядок, Роджер вымыл лицо и руки водой из кувшина, поправил котту, глубоко вздохнул и вышел из безопасной комнаты в неведомый сад.

Хотя уже наступил октябрь, погода стояла мягкая, и трава вокруг деревьев из последних сил тянулась ввысь. Была пора сбора яблок, но Роджер с облегчением заметил, что сейчас никто не работает. Он подошел к скамье под деревом, еще клонившимся под весом плодов. Выбрав симпатичное яблоко с румяным бочком, он сел на дубовые планки и настроился ждать.

* * *

Из окна спальни Ида видела, как Роджер пересекает двор и направляется в сад. Она корила себя за то, что неверно оценила ситуацию. Ведь знала, что Роджер сторонится противоположного пола, но не предполагала, что настолько.

– Я не хочу, чтобы он думал, будто мне нельзя доверять, – с тревогой сказала она Госселину.

– Сестра, – раздраженно зашипел Госселин, – если вы не спуститесь к нему, все ваши планы окончатся ничем… как и мой тяжкий труд. Он словно пугливая лошадь, и недоуздок пока не надет. Вам придется отыскать слова и подход.

Ида сжала губы. Злиться на Госселина бесполезно, надо всего лишь совладать со страхом. Она вытерла влажные ладони о платье, собралась с духом и покинула комнату. По дороге в сад ее подташнивало от волнения. Минуло немало времени с тех пор, как они с Роджером вели светскую беседу, и робкая дружба, которая возникла между ними, – довольно зыбкая почва, особенно после недавнего недоразумения.

Она прошла по дорожке и пересекла газон, касаясь подолом травы. Сырая прохлада проникала сквозь тонкие подошвы туфель. Роджер сидел на скамье под деревом и ел яблоко, вытянув ноги и скрестив их в лодыжках. Издали казалось, что он чувствует себя непринужденно, и Ида испугалась, потому что от следующих мгновений зависело очень многое. Она пытается изменить положение, которое стало ей ненавистно, и нужно, как грубо выразился Госселин, надеть на коня недоуздок… а это не простой конь. Это лучший скакун в конюшне.

При ее приближении Роджер поднял голову, на мгновение встретился с ней взглядом и, отвернувшись, указал на скамью:

– Садитесь, демуазель, прошу вас.

Ида присела на край скамьи, сложив руки на коленях, с дрожью впитывая напряженную атмосферу. Роджер был очень скован. Она знала, что он умеет сражаться и управлять, исполняя долг с хладнокровием и самообладанием. Но в женском обществе он робел, и Ида находила это милым, особенно если сравнивать его с мужчинами, которые берут без размышлений то, что пришлось им по нраву. Необходимо поймать его в силки, и, несомненно, другой возможности не представится. Она должна сосредоточиться и добиться успеха. Ида глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

– Простите меня за то, что случилось. Я попросила бы Госселина устроить нашу встречу иначе, если бы знала, к чему все приведет.

– Оставим эту тему, – ответил Роджер. – Чем меньше мы будем об этом говорить, тем скорее забудем.

Молчание.

– Хорошо, что сегодня тепло, – не сдавалась Ида. – Ночи в последнее время холодные, но, по крайней мере, яблоки созрели и уже почти убраны. – Она добавила в голос веселья. – Я это знаю, потому что всю неделю следила за приготовлением сидра.

Ида хотела показать ему, что не только красива, но и способна вести домашние дела.

– Что ж, это яблоко для сидра уже не годится.

– Приятно слышать, – засмеялась она.

Роджер прокашлялся и посмотрел на фрукт.

– Итак, что вы думаете о нашем браке?

Ида опустила взгляд.

– Он угоден мне, если угоден вам, милорд, – скромно ответила она.

Роджер на мгновение задержал дыхание и глубоко вздохнул:

– Это не ответ. Давайте говорить начистоту, без придворных уверток.

– Как я могу дать достойный ответ, не зная ваших намерений?

Снова молчание.

– Лично я склонен принять предложение, – произнес Роджер, словно вытягивая каждое слово из чана с клеем.

Сердце Иды забилось сильнее.

– В таком случае я скажу, что стать вашей женой – большая честь. Я считаю вас замечательным человеком. Более того, я вижу в вас величие, и это не пустая лесть.

Он развернулся на скамье и изумленно уставился на нее. Его шея, щеки и лоб внезапно зарделись, а глаза засветились, как морские отмели. Иде захотелось коснуться его, ощутить его кожу, удостовериться в реальности происходящего, но она не смела. Слишком рано.

Роджер совладал с собой и ответил бесстрастным голосом, не вяжущимся с пунцовым лицом:

– Не уверен, что считаю так же, но спорить не стану. – Уголки его губ приподнялись в улыбке. – Полагаю, мы чудесно поладим.

Осмелившись на легкий флирт, она склонила голову набок:

– А что вы, милорд, думаете обо мне?

Он озадаченно покачал головой:

– Я думаю, что вы красивы, прилежны и добры. Вы украсите мою жизнь и станете мне утешением.

Ида разрывалась между весельем и состраданием, поскольку его ответ был чуть натянутым, но очень правильным и в нем прозвучала печаль, от которой у нее сдавило горло. Утешением в чем? В том, что он лишен графства? Чего он на самом деле хочет от жизни? От его слов у нее похолодело внутри.

– Вы насмехаетесь, милорд. Можно подумать, ваша жизнь подходит к концу, но разве вы стары и седы?

Ида взглянула на его волосы, восхищаясь оттенками бронзового, золотого и приглушенного коричневого. Недавно вымытые, волосы сияли под осенним солнцем и слегка топорщились. Лицо Роджера покраснело до кончиков ушей. Ида задумалась, как избавить его от этой болезненной застенчивости. Хотя он сказал, что хочет жениться на ней, свидетелей не было, и он может передумать. Недоуздок еще не надет.

– Вы не откажетесь прогуляться?

Он кивнул и, бросив яблочный огрызок в траву, поднялся. Ида тоже встала и порадовалась, что женщины ничего не увидят из спальни, даже если высунутся в окна.

Они шли бок о бок, но Роджер не касался ее, даже не поддерживал за локоть, а сцепил руки за спиной. В его волосах застрял листок, и Ида осторожно смахнула его, радуясь предлогу прикоснуться к Роджеру.

– Начинается листопад, милорд, – сказала она, когда листок долетел до земли.

Хотелось подобрать его на память, но это могло показаться Роджеру странным или глупым, и она оставила бледно-золотистый блик на траве.

– Несомненно.

На мгновение их взгляды встретились, и она заметила в его глазах блеск. Осмелев, положила ладонь ему на талию и покачала головой в притворном испуге.

– Что такое? – Его голос был настороженным и озадаченным, но на губах играла улыбка.

«А, проняло!» – решила она, глядя на него сквозь ресницы.

– Я подумала, что вас ранили в бок, сир, ведь вы совсем деревянный. Возможно, вы нуждаетесь в заботе… как некоторые из этих деревьев нуждаются в заботе садовников.

Роджер недоуменно поднял брови и внезапно разразился смехом – словно солнце наконец пробилось сквозь тучи, – и за неловкостью мелькнул прекрасный мужчина.

– Вы сравнили меня с деревом, – уточнил он, – и к тому же больным?

– Нет, милорд, ведь вы сочли бы меня дерзкой.

– Возможно, вы правы и я нуждаюсь в заботе, но вряд ли садовников. – Он покосился на дерево с обрубленными ветками, под которым они шли. – И возможно, вы дерзки.

Она снова коснулась его, просто ради удовольствия, и отпрянула, приглашая к игре.

– А как бы вы поступили с дерзкой женой?

Роджер нахмурился, помедлил, и Ида испугалась, что была слишком развязной или неправильно расценила перемену его настроения, но внезапно он по-кошачьи стремительно прыгнул и приобнял ее.

– Защекотал бы, – ответил он.

Ида со смехом вырвалась:

– Но сначала вам пришлось бы ее поймать!

Подобрав юбки, она пустилась бегом. Ида знала, что игра в догонялки Роджеру по вкусу, поскольку он мог легко поймать ее благодаря своей ловкости и мешающим ей юбкам, но предпочел продлить удовольствие, пока оба не начали задыхаться.

Наконец он приблизился, схватил ее за руку и притянул к себе, но все равно держал вполсилы, и Ида могла освободиться, если бы хотела… но она не хотела. Она задыхалась и таяла. Он собирается поцеловать ее? Позволить ему или это бесстыдно? Роджер наклонил голову, как будто собирался воспользоваться преимуществом, но сменил тактику, подхватил Иду на руки, отнес обратно на скамью под деревом и усадил так, что ее ноги не доставали до земли.

– Вот, – тяжело дыша, произнес он. – Так с вами будут обращаться в моем доме. Вы ни в чем не будете нуждаться, клянусь.

Ида подняла глаза, и на этот раз Роджер не стал отводить взгляд. Он снова протянул к ней руку, и она застенчиво вложила в нее свою. От жесткой силы его пальцев, рывком поднявших ее на ноги, по телу прокатилась волна тепла, сменившаяся сладостью, от которой Ида таяла.

Из сада они перешли в парк, уже терявший летние краски, но сохранивший немного листвы, зелени и редких цветов. Рыбы лениво плавали в прудах, и садовник набросил поверх сети, чтобы отпугнуть цапель. По парку бродили павлины. Радужные самцы тащили за собой роскошные хвосты, этакие метлы, усыпанные драгоценными камнями, однако развернутыми хвостами никто уже не щеголял.

– Я хотел поблагодарить вас за конский доспех, – произнес Роджер. – Вероятно, он потребовал долгих часов работы.

– Я люблю вышивать, милорд, и хотелось подарить вам нечто достойное вашего положения и мастерства… и показать вам свое мастерство.

– И вам это удалось. Я тронут и искренне восхищен вашим трудолюбием и талантами.

Он не добавил, что подарок склонил чашу весов в ее пользу. Задумавшись о часах, которые Ида провела за шитьем, задумавшись о ее гордости, усердии и решимости, Роджер понял, что ее намерения серьезны. Это не прихоть кокетки. Он пристально посмотрел на нее:

– Должно быть, вы начали его довольно давно, сознавая, что труды ваши могут быть напрасны.

– С подобными мыслями и вы ступили на путь к возвращению отцовского графства…

– Это другое, – возразил он, но улыбнулся.

– Только в том смысле, что одна песчинка – еще не холм.

– Возможно, вы правы. – Его улыбка стала шире. – И в один прекрасный день я покажу вам холмы, которые тянутся, насколько хватает глаз.

Они обошли вокруг пруда, и Роджер присел, чтобы обмакнуть пальцы в воду. С тех пор как похолодало, рыбы едва шевелились.

– Итак, – произнес он, – если мы пришли к согласию, необходимо составить официальный договор и уладить все юридические вопросы… и выбрать день.

– Пусть будет сделано все, что полагается, – ответила Ида и, не сдержавшись, добавила: – И поскорее. – Роджер посмотрел на нее, и она вновь покраснела. – Для меня начнется новая жизнь… и чем раньше, тем лучше.

Роджер стряхнул воду с пальцев, отчего по пруду, накладываясь друг на друга, побежали круги.

– Как насчет начала декабря? Хватит времени, чтобы устроить достойную свадьбу, но рождественские торжества при дворе еще не начнутся.

Ида серьезно кивнула, хотя ее подмывало смеяться, танцевать и кружиться… а то и ущипнуть себя, чтобы поверить, что все происходит на самом деле. Роджер встал и протянул ей руку. Она оперлась об нее и задрожала.

– Вы замерзли?

– Нет, – покачала головой Ида. – Я счастлива.

Ей пришлось сглотнуть и заморгать. Он счел бы ее глупой, если бы она расплакалась.

– Однажды, если Господь будет милостив и я наберу достаточно песчинок, чтобы насыпать холмы, вы станете графиней Норфолк и хозяйкой огромного имения, – произнес он, завершив обход парка.

Иде хотелось ответить, что это ей ни к чему, но она была чуткой и понимала его потребность высказаться.

– А вы будете графом, – улыбнулась она. – Наши сыновья пойдут по вашим стопам, а наши дочери будут знать, что им очень повезло с отцом.

Ида услышала, как у Роджера перехватило дыхание, и увидела, как краска снова заливает его лицо. Под его взглядом она сама задышала чаще.

– Мне пора. – Он бросил взгляд на главное здание. – Мы загулялись, и меня будут искать. – В его глазах мерцало веселье. – Я считаю вас здравомыслящей женщиной. Мы нарушили достаточно приличий для одного дня, и вашим товаркам не терпится услышать, как обстоят дела и нужно ли облачаться в траур или шить свадебное платье… Или оно уже лежит в вашем сундуке?

– Милорд, я бы не осмелилась, – скромно ответила она.

Роджер поцеловал тыльную сторону ее кисти. Его губы были мягкими, и Ида задрожала от их первого прикосновения к ее коже. Каково будет чувствовать их на губах… к которым некогда прижимались губы Генриха? У Роджера нет бороды в отличие от Генриха, и его губы более полные и гладкие, поскольку он моложе. Взяв его руку, она повторила его жест, оставив ему схожее воспоминание, затем высвободилась и поспешила к двери. На пороге Ида обернулась и ослепительно улыбнулась через плечо. Этот прием она выучила при дворе… ловкий трюк, но она проделала его совершенно искренне. Она поклялась себе, что будет лучшей женой на свете. Это долг перед мужчиной, который заберет ее из чистилища и подарит ей новую жизнь.

Глава 15

Вудсток, ноябрь 1181 года

Ноябрьский вечер был сырым от тумана, и темнота опустилась рано. Все ставни были закрыты, чтобы защитить от пронизывающего до костей холода. В каминах пылал огонь, которому помогали угольные жаровни, а лампы и свечи добавляли света и тепла.

Королю сопутствовала удача на охоте, он вернулся с нагруженными олениной лошадьми и находился в хорошем расположении духа, несмотря на промозглую погоду. После обильного ужина и превосходных развлечений – акробаты, танцоры с огнем и трубадур, спевший непристойную песенку о французах, – настроение Генриха еще больше улучшилось.

Роджер поучаствовал в охоте, насладился скачкой по туманному лесу; копыта его коня молотили по лесному дерну. Приятно было нестись во весь опор и даже в неподвижном воздухе ощущать, как ветер бьет в лицо и забирается под одежду.

Сытый, веселый и довольный приятно проведенным днем, он заигрывал с Идой в коридоре, ведущем из главного зала. Его подбитый мехом плащ укутывал обоих, обеспечивая восхитительные радости ухаживания. Впрочем, существенных вольностей Роджер себе не позволял, поскольку знал границы и не желал следовать по стопам Генриха. Все должно произойти должным образом и в свой черед, а пока можно наслаждаться предвкушением. Ида охотно куталась в плащ Роджера, держала его за руку, касалась лица, дышала с ним одним воздухом, но отказывалась распускать волосы, поскольку видеть ее такой было привилегией мужа, и, кроме того, целовалась с закрытым ртом. Он старался держать ее только за талию, чтобы не показаться похотливым. Его снедало желание, но ждать оставалось меньше месяца, и тогда-то он получит все, что хочет.

– Мне пора, – вздохнул Роджер, не торопясь отстраняться. – Король ждет меня в своей комнате.

Ида провела большим пальцем по его ладони:

– Вы знаете для чего?

– Генрих собирается обсудить завтрашний день со своими советниками. Он еще не говорил со мной о нашем браке. Я думал, он затронет эту тему на охоте, но его мысли были поглощены погоней. – Роджер приподнял ее руку и запечатлел поцелуй на запястье. – Не тревожьтесь. Я давно не видел его в таком хорошем настроении.

– Так всегда бывает, когда он прикончит оленя. – Ида выскользнула из обволакивающего тепла. – Завтра поговорим.

Роджер поклонился, Ида присела в реверансе и послала воздушный поцелуй. Улыбаясь, оба отправились по своим делам.

* * *

Генрих протянул Роджеру несколько листов пергамента, плотно исписанных темно-коричневыми чернилами. У одного из придворных священников был изящный почерк.

– Это не срочно, – произнес он, – но все же поглядите, чтобы потом ускорить дело. На свадьбу с Идой я дарю три поместья, принадлежавших вашему отцу. Полагаю, вам известна их стоимость. Я также отдал указания простить ваш долг казне в пятьсот марок.

– Благодарю, сир.

Роджер изучал список. Акл, Халвергейт и Уолшем вместе стоили намного больше сотни фунтов. Единокровные братья оспаривали его права на эти поместья. Это не только щедрый дар, но и добрый знак. Возможно, дверь впервые приоткрылась перед ним и брак с Идой окажется более счастливым, чем он мог надеяться.

– Ваша невеста достойна подобного свадебного подарка, – добавил Генрих. – Я хочу, чтобы она ни в чем не нуждалась. – Он пристально посмотрел на Роджера. – Берегите ее, милорд Биго. Я вверяю Иду вашим заботам, но вы должны знать, что она очень дорога мне.

Между лопатками у Роджера закололо от ощущения надвигающейся опасности. Он негодовал и сгорал от ревности, но скрывал это за бесстрастным фасадом. Брак еще не заключен, грамоты не скреплены печатью.

– Мне она тоже дорога, сир… ведь она будет моей женой.

Генрих смерил его пристальным взглядом, как будто оценивал потенциального врага, а не союзника.

– Есть одна деталь, которая не обсуждается.

Роджер пал духом. Он знал, что где-то кроется ловушка, поскольку Генрих никогда и ничего не давал от чистого сердца. У него всегда находились оговорки.

– Сир?

– Когда вы возьмете Иду в жены, вы возьмете ее одну. Мой сын останется на моем попечении. Он будет воспитан, как подобает его положению.

Роджера словно ударили кулаком в солнечное сплетение. Сам он не слишком переживал, поскольку не был знаком с малышом, а ребенок – всего лишь ребенок. Но Ида… Господь милосердный, что с ней станет?

– Сир, его мать будет убита горем…

– Она расстроится, я знаю, – раскинул руки Генрих, – но ничего не поделаешь. У нее слишком нежное сердце, и я позволил ее привязанности к сыну чрезмерно укорениться. Надо было отдать его кормилице сразу после рождения. – Он пожал плечами, как бы стряхивая то, что его беспокоило. – Разумеется, она поплачет по нему, словно корова по теленку, милорд Биго, но отвлечется на супружеское ложе, а вскоре и на ваших наследников. Полагаю, вы не станете медлить с исполнением приятного долга и найдете ее прелестной и покорной любовницей, – добавил он с насмешливым блеском в глазах.

Роджеру хотелось схватить Генриха за горло и заставить замолчать.

– Только крестьянки растят детей сами. Вы с Идой начнете жизнь заново. Пусть все останется в прошлом. Когда-нибудь она увидит сына при дворе.

«Чтобы натереть кровоточащую рану солью и удесятерить боль», – подумал Роджер.

– Кроме того, – продолжил Генрих, – я привязался к пареньку, и вряд ли у меня будут другие дети. Я зачал его и вправе распоряжаться его будущим, как считаю нужным. Он мой, он порождение моих чресл. Его мать была всего лишь сосудом.

Роджер сумел проглотить ответ, который разрушил бы его шансы вернуть графство и отстроить Фрамлингем, но непроизнесенные слова оставили кислый привкус во рту.

– У вас есть бастарды, Биго? – лукаво посмотрел на него Генрих.

– Нет, сир.

Генрих провел языком по зубам:

– Что ж, по крайней мере, вам известно, что ваша будущая жена не бесплодна и способна рожать сыновей.

Его слова могли быть как простым прагматичным замечанием, так и язвительным намеком на то, что Генрих доказал свою мужественность, став отцом сына Иды, и, если возникнут какие-то трудности, причиной будет семя Фрамлингема. Роджер сдерживался изо всех сил, напоминая себе, что ему подарили три поместья и простили немалый долг и что у всего есть цена.

– Я отдам приказ завтра, когда разберусь с вашими грамотами и долгом.

– А Ида?

– Я скажу ей сейчас. – С этими словами Генрих отпустил его.

Роджер покинул королевскую спальню с камнем на сердце, и грамоты в его руке казались свинцовыми. Он был не в силах изменить королевское решение оставить ребенка при дворе. В глазах Генриха он видел решимость, вступить с ним в спор – только ухудшить свое положение и положение Иды, поскольку одержать верх они не смогут. Она будет в отчаянии, и это омрачит их брак еще до того, как он будет заключен. Роджеру подумалось, что отец был не так уж и не прав, враждуя с короной. Сколько соломинок можно навалить на верблюда, прежде чем его спина сломается?

* * *

Ида наблюдала, как Уильям играет с новой деревянной лошадкой, скачет по лежащей на полу овечьей шкуре. Кровь застыла в жилах у матери, и ледяной осколок пронзил сердце. Она чувствовала одновременно онемение и боль, неверие человека, получившего смертельную рану.

Вчера вечером к ней пришел один из капелланов Генриха – даже не сам король – и сообщил, что, когда она выйдет замуж, ее сын останется при дворе. Генрих не мог так поступить с ней, но поступил – подарил ей весь мир, но тут же разрушил его единственным приказом. Завтра утром Ида должна выехать из Вудстока, она будет жить в поместье своего брата во Фламстеде. До свадьбы опека над ней переходит к семье. А Уильям останется здесь.

– Смотри, мама, лошадка. – Малыш подошел, чтобы похвастаться игрушкой, и засмеялся, показав два ряда идеальных молочных зубов.

Ида подхватила его на руки и крепко прижала к себе, как будто могла втянуть его обратно в свое тело и разморозить кровь в жилах. О боже, о боже! Она не в состоянии его отпустить. Это все равно что нанести себе неисцелимую рану. Роджер может стать ее мужем, она может испытывать к нему чувства, которые раньше ни к кому не испытывала… но она носила Уильяма в своей утробе, ощущала, как он пинается и ворочается, когда прикладывала ладонь к животу. Заключив брак, они с Роджером станут единой плотью, но связь на словах не то же, что связь через пуповину. При этой мысли пришла боль почти такая же, как при схватках.

Ида ослабила объятия, и Уильям, возмущенно вереща, принялся извиваться в ее руках. Она отпустила сына, и тот затопал к остальным игрушечным животным, чтобы выстроить их в одну линию. Его волосы блестели, как темная вода. При виде его мягкого профиля, смоляных ресниц, нежной складки губ боль усилилась, и Ида согнулась пополам, держась за живот. Горе резало, рубило и рвало, и рыдания исходили из самой глубины ее сердца.

– Ну хватит, хватит, милая! – Годьерна принесла отвар, поставила исходящую паром кружку и поспешила заключить Иду в материнские объятия.

С деревянной игрушкой в каждой руке Уильям побежал хвастаться другой даме.

– Не терзайте себя, душенька. Вы будете видеть его, приезжая ко двору. Вам никто не запретит посещать детскую.

– Но он больше не будет моим! – выдохнула Ида, содрогаясь. – Другие будут целовать и обнимать его и утешать в горестях. Другие будут видеть, как он меняется и растет, и рукоплескать его достижениям. Меня лишат всего этого, а ведь я привязана к нему как никто.

Годьерна похлопала Иду по спине.

– Он будет воспитан по-королевски и станет великим человеком, – напомнила она. – Ваш сын ни в чем не будет нуждаться, вы же знаете.

Уильям притопал обратно к Иде и с громким вздохом плюхнулся ей на колени. Ида снова обвила его руками.

– Кроме моей любви, – выдавила она. – Кроме родной матери. Этого не заменишь никакими земными благами.

– О нем будут достойно заботиться, – твердо сказала Годьерна. – Он поживет с отцом, и хорошо, что король берет на себя ответственность за него. Не лишайте Генриха сына, ведь вы родите других с мужчиной, которого сами выбрали. Я знаю, это тяжело, милая, и мои слова могут показаться жестокими, но вы должны думать об этом именно так, потому что у вас нет выбора.

– Я могу не выходить замуж… – прошептала Ида.

– Ну конечно, – устало вздохнула Годьерна, – однако рано или поздно король отдаст вас кому-то другому… и жених может не прийтись вам по вкусу. По крайней мере, малыш еще слишком мал, он не поймет, что случилось, и это благословение для него. То, что он не запомнит вас, – ваше проклятие, но чем дольше тянуть, тем хуже для всех. Вы должны думать о будущем и о своих новых обязанностях.

– Я не могу. – Когда Уильям снова убежал, Ида оттолкнула Годьерну и свернулась в клубок от горя. – Я не могу, не могу!

* * *

– Демуазель, дальше идти нельзя, король занят и не может вас принять. – Джон Маршал перегородил Иде путь в покои Генриха.

– Но мне нужно его видеть, – надтреснутым голосом возразила Ида. – Дело касается моего сына.

– Это невозможно, демуазель, но я передам ему ваши слова. – Лицо маршала было бесстрастным.

Она уже видела это вежливое выражение, предназначенное для просителей, которые не имели ни малейшего шанса предстать перед королем.

– Тогда я подожду его…

– Вам лучше вернуться к женщинам.

Ида вздернула подбородок и осталась на месте. Неужели он прикажет своим людям увести ее силой? То, что она делала, было неслыханно, но она вышла далеко за границы приличий и оказалась в неведомых землях, на которых картограф начертал бы: «Здесь водятся драконы».

Дверь за спиной маршала отворилась, и из нее своим обычным бодрым шагом вышел Генрих, а за ним бароны, с которыми он побеседовал, и несколько писцов и священников. Ида метнулась прочь от маршала, прежде чем тот успел ее схватить, и упала к ногам Генриха.

– Сир, умоляю вас! – вскричала она. – Если в вашей душе есть милосердие, не разлучайте меня с сыном. Позвольте ему остаться со мной!

Пальцами она ощущала золотое шитье его котты, мягкий край толстого шерстяного плаща, твердость ног. Чьи-то руки пытались оторвать ее от Генриха, но она вцепилась еще сильнее и прижалась лбом к его ногам. Ее можно было разве что отсечь мечом.

– Пусть говорит, – приказал Генрих, подняв руку. – Оставьте нас.

Руки разжались, но словно продолжали терзать ее тело. Посторонние удалились, и наступила тишина.

– Позаботьтесь о своей даме, милорд Биго, – произнес Генрих, когда Роджер вышел из комнаты, сжимая в руке кипу грамот со свежими печатями.

Бумаги зашуршали, когда он передал их кому-то, чтобы склониться над Идой. Его руки были нежными.

– Нет! – простонала она.

– Ида… – прошептал Роджер ей на ухо. – Ида, встаньте. Вы ничего не добьетесь, лежа на полу. Ну же…

Поскольку это был Роджер и поскольку Ида продолжала бороться, невзирая на синяки, она оперлась на его руку и позволила поднять себя.

– Пожалуйста, – обратилась она к Генриху срывающимся голосом. – Пожалуйста, не делайте этого. Отдайте его мне!

Она пыталась заглянуть ему в глаза. Сперва он отворачивался, но потом устремил на нее суровый взгляд.

– Ида, я не изменю своего решения, – произнес Генрих. – Мой сын останется со мной и будет воспитан при дворе, как подобает королевскому отпрыску.

– И как часто он будет вас видеть? Как часто вы будете навещать его? Раз в год? Два раза? – Она оскалила зубы. – Кого он станет называть матерью?

Ноздри Генриха раздулись.

– Ваше поведение непристойно. Вам известно мое решение, и оно правильное, даже если вы этого пока не понимаете, будучи ослеплены своей утробой. – Он оторвал от нее взгляд, словно обрубил нить, и обратил его на Роджера. – Милорд Биго, позаботьтесь о госпоже де Тосни.

Король ушел. Секретарь, который держал кипу грамот, пробормотал извинения и поспешил прочь, оставив документы на пристенной скамье в коридоре.

Ида закрыла глаза. Она чувствовала себя опустошенной и совершенно несчастной. Роджер подвел ее к скамье и усадил на жесткое дубовое сиденье. Отчаяние окутывало ее черным плащом, ограждая от всего, кроме боли.

Ранним утром в коридоре было темно и зябко и повсюду пахло сыростью и затхлостью. Умирал не только год.

– Я должна была это сделать, – сгорбившись, сказала она. – Это была моя последняя надежда. Он… он прислал ко мне капеллана после вечерней службы, как будто это всего лишь пустячок… обычное дело. Я… А-ах! – Ида раскачивалась взад и вперед, баюкая свое горе, как некогда баюкала дитя.

Роджер прижал ее к себе, раскачиваясь вместе с ней:

– Я думал, он сам скажет. Если бы я знал, то пришел бы к вам.

– Вы знали? – Ее голос надломился при мысли об очередном предательстве.

– Он говорил со мной вчера вечером и сказал, что известит вас. Я не догадался, что ему не хватит достоинства и смелости сообщить лично.

Ида дрожала, и Роджер завернул ее в свой плащ. Они сидели в тихом коридоре, обнявшись. Стороннему наблюдателю это могло показаться ухаживанием, но в действительности было скорбным ритуалом.

Роджер погладил Иду по спине и после долгой паузы тихо произнес:

– Несмотря на свои недостатки, Генрих заботится об Уильяме.

– Тогда почему не отдаст его мне? – страдальческим шепотом спросила Ида. – Это было бы правильно для нас обоих.

– Он может доверять вам, но не доверяет другим мужчинам. Он никого не счел бы достойным приемным отцом для своего сына.

– Вы бы позаботились о нем… Я хотела, чтобы вы…

– Да, знаю. Знаю. Тише, тише.

Прислонившись к нему, Ида пыталась взять себя в руки. Ей нужно найти в себе силы и пережить это. С ней поступили несправедливо, но разве справедливо взваливать все на Роджера? Это ее бремя, а не его. Она также сознавала, несмотря на горе, что его может насторожить истерика и он откажется от брака, оставив ее ни с чем.

Сглотнув, она заставила себя встать.

– Я хотела бы вернуться к себе, – сказала Ида, собирая остатки достоинства и вздергивая подбородок. – Нужно укладывать сундуки и заниматься другими делами. Мне… лучше не предаваться праздности.

Лицо Роджера расслабилось от облегчения, и Ида поняла, что инстинкт ее не подвел. Довольно с него и того, что случилось сегодня.

Он помог ей встать, прижал к себе:

– Я знаю, сколь сильное горе вы испытываете, и никакие слова не смогут его изменить, но клянусь сделать все от меня зависящее, чтобы вы были довольны участью моей жены и спутницы.

Ида была не в состоянии улыбнуться. Вместо этого она подняла руки Роджера и прижалась губами к костяшкам пальцев.

– А я в свою очередь клянусь быть хорошей женой, – пообещала она со слезами на глазах. – Вы будете моим утешением.

* * *

Ида вернулась с исповеди очищенная, освобожденная, получившая отпущение грехов. Она стала гладким берегом после прилива – с виду он прежний, но положение каждой песчинки изменилось. Грех прелюбодеяния был ей отпущен – смыт, словно его никогда и не было, и предстояло убедить себя, что холм всегда был пуст и на него не ступала нога человека. В некотором роде это было правдой. Ида, пакующая сундуки в спальной нише, была уже не та девочка, которая пять лет назад прибыла ко двору, лучась волнением и невинностью.

Стоя перед дорожными сундуками, готовясь к отъезду во Фламстед, она держала на ладони крошечные ботиночки. Это была первая обувка Уильяма. В ней он делал первые неуверенные шаги по детской. Тонкую, мягкую козью кожу покрывали сделанные Идой изысканные стежки. Ему предстоит сносить еще много детской обуви, великолепно расшитой и украшенной. В конце концов, он королевский сын, но не мать будет шить ему башмаки, и каждая новая пара, размером больше предыдущей, отдалит его еще на шаг, на фут, на ярд, на милю, пока они не окажутся в разных странах.

Внутри миниатюрного ботиночка лежала прядь волос Уильяма, мягких и темных, перевязанных алой вышивальной нитью. Ида мгновение подержала ее, запечатлевая шелковую гладкость волос в памяти пальцев. С воспаленными глазами и дрожащим подбородком она убрала ботиночки и локон в шкатулку, украшенную эмалью и драгоценными камнями, которую Генрих подарил ей в начале их отношений. Опустила крышку, повернула ключик и услышала щелчок замка. Такой тихий звук, но в нем крылась вся безбрежность потери.

Глава 16

Приорат Тетфорд, декабрь 1181 года

Клюнийский приорат Девы Марии в Тетфорде стоял близ неспешной реки Оруэлл. Дед Роджера основал его более семидесяти лет назад, и последующие лорды Биго, включая дядю и отца Роджера, способствовали его росту и процветанию. Роджер прочел устав накануне вечером, когда разбирал ларец с бумагами. «Notum sit omnibus tam futuris quam praesentibus quod ego Rogerus Bigotus, dapifer Regis Henrici…»[18] Мало что изменилось с тех пор, хотя в хорах прибавилось могильных плит. По-прежнему существовал Роджер Биго, сенешаль короля Генриха. И сегодня был день его свадьбы.

По иронии судьбы дед и тезка Роджера, упомянутый в грамоте, был похоронен не здесь, а в Нориджском соборе, – жертва упорной борьбы между епископом Нориджским и настоятелем Тетфорда.

– Впервые вижу могилу твоего отца, – пробормотала Юлиана, стоя рядом с Роджером.

Она вгляделась в резную сланцевую плиту. Из полуоткрытого рта вырывался пар, а руки были спрятаны в соболиной муфте.

– Возможно, он хотел бы большего, – ответил Роджер, – но я посчитал, что его могила не должна быть более пышной, чем у его брата или у моего деда в Норидже.

– Ты исполнил свой сыновний долг по отношению к нему чего нельзя сказать о его отцовском долге по отношению к тебе.

– Это в прошлом, – пожал плечами Роджер.

Он подошел посмотреть на новое круглое окно в апсиде, которое решил прорубить в честь своего брака. Многое предстоит оставить в прошлом. Творить будущее нужно с надеждой.

Окно было еще не готово, но художник нанес контуры и приступил к росписи. Он изобразил на стекле Деву Марию в хлеву с новорожденным Иисусом, святую покровительницу приората. Оставалось раскрасить синее платье Марии, но сюжет картины был уже очевиден.

Юлиана присоединилась к Роджеру и похвалила красоту окна.

– Я предпочел бы, чтобы Ида увидела его завершенным, – ответил он, – но времени мало, а качество важнее быстроты.

– Оно будет завершено, – улыбнулась Юлиана и легонько дотронулась до его рукава. – Я тебя знаю. Ты добьешься совершенства. Не позволяй мелким заботам лишить тебя радости свадьбы.

Роджер положил руку поверх ее ладони.

– Как мудро с вашей стороны напомнить мне, – задумчиво произнес он.

Прибыл Анкетиль, яркой вспышкой пронесся по нефу в новом красно-желтом сюрко[19], словно сойдя с расписного окна. В обрамлении свежевымытых соломенного цвета волос его лицо было распаренным докрасна. Не только Роджеру пришлось вытерпеть пытку мытьем ради этого брака.

– Милорд, показался кортеж невесты. Вы велели предупредить.

Роджер кивнул, и его опасения возросли.

– Спасибо, – произнес он. – Поприветствуйте невесту и проследите, чтобы ее должным образом сопроводили в ее покои.

Анкетиль поклонился и зашагал обратно. Юлиана поцеловала Роджера в щеку:

– Иди, ты должен закончить последние приготовления. Скоро увидимся. – Ее голос внезапно дрогнул.

– Мама? – покосился на нее Роджер.

– Не обращай внимания, – смущенно хихикнула Юлиана. – Я рада за тебя и твою невесту. И желаю вам самого лучшего… Пусть вам не придется испытать то, что выпало мне. Иди! – Она ласково подтолкнула его. – Твои люди будут гадать, куда ты подевался.

Проводив Роджера взглядом, Юлиана промокнула глаза и выпрямилась. Разумеется, она была рада за него и не испытывала ни малейших сомнений, принимая Иду в семью. Ее слезы были вызваны любовью, предвкушением… и беспокойством. И ее сыну, и его невесте в жизни пришлось нелегко. Юлиана по собственному опыту знала, что иногда приходится обрастать непробиваемым панцирем, иначе ты будешь сожран, от тебя останется лишь пустая шелуха. Необходимо душевное равновесие, и Юлиана желала молодым его не меньше, чем радости.

* * *

Роджер вошел во двор своего дома у реки как раз вовремя, чтобы увидеть прибытие Иды. Закутавшись в теплый шерстяной плащ, спрятав лицо в глубоком капюшоне, он стоял в толпе и смотрел, как она въезжает во двор на золотистом иноходце, которого некогда сам подарил Генриху, а Генрих подарил ей, и в его сердце словно вспыхнул костер. Лошадиная грива была переплетена красными лентами, и с каждой косички свисал серебряный колокольчик, мелодично позвякивая на ходу. Госселин ехал на подаренном Роджером гнедом боевом коне, шкура которого отливала золотом.

Когда конюх помог Иде спешиться, Роджер подумал, что она немного похудела и побледнела за этот месяц, но не утратила красоты. Ее скулы стали резче, а глаза как будто увеличились. Ему захотелось защитить Иду, и он поклялся себе, что вернет на ее лицо улыбку, стертую Генрихом. Хорошо, что они женятся не при дворе и Генрих не появится в церкви. Его присутствие было бы невыносимо.

Тихо, незаметно он покинул толпу и пошел готовиться к венчанию и своей новой роли мужа.

* * *

Стоя посреди комнаты, Ида терпеливо ожидала, когда служанки снимут головной убор и расплетут закрученные каштановые косы. Утром она расчесала волосы с настоем специй и роз, который ее научила готовить Годьерна. Освобожденный теплом тела аромат окутывал ее экзотическими волнами, как благовония в Песни Соломона. Она подняла руки, чтобы женщины могли распустить шнуровку на боку зеленого с золотом свадебного платья. Хотя в комнате не было камина, в ней весь день горели жаровни и было уютно. Темно-красный полог кровати был собран завязками из янтарного шелка, и женщины отвернули одеяло в тон, под которым обнаружились тонкие льняные простыни, вышитые красные валики и пухлые белые подушки. Постельное убранство принадлежало Иде, и она велела женщинам приготовить ложе, пока в парадном зале шел свадебный пир. Теперь это ее владения, что подтверждено одобрением церкви и скрепленным печатью брачным договором. У Иды кружилась голова от выпитого вина, веселых танцев и неустанного внимания новоиспеченного мужа. Роджер сделал все, чтобы этот день стал для нее идеальным, чтобы она запомнила и блеск свечей, и вечнозеленые растения в церкви, и щедро накрытые столы, и музыкантов, которые сыграли сочинение, написанное специально для нее. Хотя Генрих окружил Иду роскошью, он никогда не думал о ее вкусах и предпочтениях. А вот Роджер подумал, он захотел ее порадовать, и это стоило дороже целой комнаты золота.

Женщины сняли с Иды платье и шелковые чулки с подвязками, но сорочку она оставила. Юлиана восхитилась белой вышивкой, которая до сих пор была скрыта под верхним платьем.

– Какая тонкая работа, – заметила она. – Вы сами вышивали сорочку?

– Да, матушка. – Иде было непривычно произносить это слово, но она знала, что привыкнет к нему.

– Вы искусны в обращении с иглой, – улыбнулась Юлиана. – Я вижу, что мой сын не будет испытывать недостатка в красивой одежде.

Ида зарделась от похвалы:

– Он не будет испытывать недостатка ни в чем, насколько это в моих силах. Мой долг – потворствовать его желаниям.

Юлиана продолжала улыбаться, но в ее взгляде появилось предостережение.

– Не сомневаюсь. Я знаю, что вы будете хорошей женой, но хочу дать вам совет. Мужчина должен считать себя хозяином, но женщина должна управлять теми мелочами, которые составляют целое.

– Благодарю, миледи, это хороший совет, – вежливо ответила Ида, но не приняла близко к сердцу слова Юлианы.

Она пока не знала, как относиться к свекрови. Та ей нравилась, но разглядеть ее суть под оболочкой сдержанности и спокойствия было нелегко. В Роджере тоже чувствовалось это спокойствие, но в меньшей степени. Юлиана просто обожала своего сына, хотя, к счастью, не казалась собственницей. Ида полагала, что все будет хорошо, но больше не доверяла людям на основании одной лишь видимости.

Юлиана внимательно посмотрела на нее:

– Судя по тому, что я видела в церкви и на пиру, Роджер будет горячо любить вас, и вам с ним будет хорошо… лучше, чем было мне с его отцом. Ведь мой сын – совсем другой человек. Черты, унаследованные им, смягчились, ведь он видел, во что превратился отец.

– Я плохо знаю Роджера в мелочах, о которых вы говорите, – ответила Ида, – но видела его в более серьезных делах. Он вежлив и непреклонен, и он не из тех, кто помыкает своими домочадцами или не считается с ними. Ваш сын обладает мужеством, рассудительностью и благородством. – Хотя лицо ее пылало от таких слов, она взглянула на Юлиану твердо. – Вот почему я его выбрала.

Юлиана вскинула голову, она внезапно насторожилась. Затем в ее глазах мелькнуло веселье и уважение.

– Вот как! Мне урок – не судить по внешности. Вы очень милая девочка, но, полагаю, способны на многое. Мой сын и графство в безопасности.

– Но он не граф, – слегка нахмурилась Ида.

– Нет, но будет графом… а вы графиней. К этому вы оба должны готовиться. – Наклонившись вперед, Юлиана поцеловала Иду в щеку. – Желаю вам радоваться сегодня ночью и до конца своих дней.

Ида поблагодарила ее и решительно изгнала образ, который непрошеным явился в ее мысли, – образ красно-синей эмалевой шкатулки, в которой лежали ботиночки ее сына. Сегодня нет места для подобных воспоминаний.

Служанки расчесали волосы Иды, они свисали до талии благоуханной каштановой гривой. Женщины смазали розовым маслом ее запястья и шею, накинули плащ на плечи, стянув его шнурами из золотистого шелка. Слуга принес хлеб и сыр, кусочки фруктов, обкатанных в сахарной пудре и райских зернах[20], и пикантные жареные орехи. На блюдечке лежали засахаренные семена кардамона, чтобы подсластить дыхание, а кувшин вина со специями мог подкрепить силы новобрачных.

Мужчины ворвались вихрем ярких красок и непристойных шуток, доставив Роджера к его невесте. Его уже освободили от бордовой свадебной котты и тонких синих чулок, и теперь, как и Ида, он был облачен в длинную сорочку и свободный плащ. Заключивший брак епископ Джон Нориджский приготовился благословить пару, хотя успел отдать должное рейнвейну и едва стоял на ногах, а язык у него заплетался. Госселину приходилось поддерживать его, а о посохе с навершием из слоновой кости заботился помощник епископа. Ида скромно держала очи долу и боролась с желанием захихикать. Она не смела смотреть в глаза окружающим, особенно Роджеру.

Женщины подвели ее к постели и уложили на правую сторону потому что таковая благоприятствовала зачатию сыновей. Простыни были нагреты камнями, и, хотя Ида была охвачена волнением, она все равно с удовольствием погрузила ноги в блаженное тепло и вдохнула сладкий аромат розовой воды, исходящий от свежего белья.

Самые буйные мужчины запихали Роджера в кровать рядом с ней, отпуская шутки о верховой езде и метании копья в цель. От их замечаний щеки Иды горели, хотя никто не переступил запретную грань. Роджера любили и уважали, что же касается Иды, люди помнили о ее былых отношениях с королем и не рисковали перегибать палку.

Когда епископ, шатаясь, закончил благословлять ложе, Госселин вывел гостей из комнаты, чтобы продолжить празднование в зале.

Юлиана коснулась плеча Роджера и улыбнулась новобрачным:

– Желаю вам самого лучшего. – Возле ее глаз пролегли веселые морщинки. – Возможно, мое благословение и не свято, как у доброго епископа, но я прилагаю к нему свою любовь.

Она поцеловала Роджера в щеку, обогнула постель, поцеловала Иду и вышла из комнаты последней, аккуратно опустив за собой защелку. Они услышали, как Юлиана обращается к епископу, и его невнятное бормотание затихло на лестнице.

Роджер сперва поморщился, затем засмеялся:

– Совсем забыл, что он питает слабость к вину. Архиепископ Йоркский может уложить любого под стол и остаться трезвым, но не Джон Нориджский.

– Утром у него будет болеть голова, – согласилась Ида.

– Как и у многих других.

Снова наступила тишина.

– А вы не хотите еще вина? – прокашлялся Роджер. – Или еды?

Ида покачала головой, но тут же передумала, потому что это заняло бы ее и дало им время привыкнуть друг к другу. Ведь они впервые за день остались наедине.

– Довольно половины кубка, – сказала она.

Их уложили в постель с расчетом, что они консумируют свой брак до наступления утра, но с приближением заветного мига оба начали испытывать неловкость.

– Мне не терпится увидеть Фрамлингем, – сказала она, принимая кубок и делая глоток.

Вино было подогретым, и от добавленного в него перца и калгана по венам разлилось тепло.

Роджер залез обратно на кровать и натянул одеяло.

– Он слишком далеко, за день не добраться, но мы навестим другие поместья по пути, и вы сможете оценить предстоящие труды. Прошло немало времени с тех пор, как у владений Биго была достойная хозяйка.

Ида наградила его быстрой улыбкой:

– Тогда я с радостью начну с чистого листа… во всех отношениях, милорд. – Она протянула Роджеру кубок, и он тоже отпил. Ида смотрела, как подрагивает его горло, и в ее лоне разгоралось тепло.

– Вы получите все, что нужно, чтобы навести лоск. Только скажите.

– Благодарю, милорд, мне не терпится приступить к делу. – Ей действительно не терпелось.

Чем скорее она вступит в новую жизнь, тем скорее забудется старая.

– Разумеется. – Он вернул ей кубок и поморщился. – Но на рождественские праздники нам необходимо вернуться в Винчестер.

Ида смотрела на темное блестящее вино. Она отчаянно хотела быть рядом с Роджером, но сомневалась, что готова явиться ко двору. Если Уильям сейчас там, уезжая, она заново испытает боль расставания, а если в Вудстоке, она вовсе не увидит его. В своем нынешнем положении Ида не могла решить, что хуже.

– В чем дело? – спросил Роджер.

– Ни в чем. – Ида заставила себя улыбнуться, но задрожала вполне непритворно. – Задерните полог, милорд, сегодня ночью холодно.

Она допила вино, поставила пустой кубок на сундук и задернула полог со своей стороны.

– Что-то случилось, – настаивал он. – Я хочу, чтобы вы рассказали.

Ида прикусила нижнюю губу, не зная, как ответить. Она не вправе взваливать на него бремя своей тоски, хотя он наверняка имеет о ней некоторое представление. Кроме того, жизнь научила ее, что если кто-то говорит, будто хочет знать правду – это не всегда означает, что он действительно хочет ее знать. Иногда он просто хочет банальностей.

– Вы сочтете меня глупой… – Она решила рассказать большую часть правды. – Но я в смятении. Я не хочу возвращаться ко двору… так скоро после свадьбы, но и быть вдали от вас не хочу.

Ида коснулась его со значением, как касалась в саду, и ощутила под тонкой льняной рубашкой жесткую грудную клетку. Генрих был мягче, на нем наросло больше плоти, которая с годами сделалась дряблой.

– Это наша общая проблема, поскольку я тоже хочу, чтобы вы были рядом, и не хочу возвращаться ко двору.

– Мы можем не ехать, – предложила она скорее с надеждой, нежели всерьез.

– Король требует, чтобы я вернулся как можно раньше, – покачал головой Роджер. – Я у него в услужении и должен повиноваться. Какими бы ни были его мотивы, он согласился на наш брак и вернул мне три поместья, за что я благодарен. – Его губы изогнулись в улыбке. – Он не сознает истинной ценности дара, который пожаловал мне.

Не сводя с Иды глаз, Роджер задернул полог на своей стороне. Единственный свет давала глиняная лампа над их головами, так что они были окутаны мягким красным полумраком, словно находились в сердцевине розового бутона.

Несколько лет имея в любовниках Генриха, Ида полагала, что знает, чего ожидать, но она ошибалась. Этот акт физического слияния был совершенно иным, теперь она была с мужчиной, которого хотела, а не с тем, кто не оставлял ей выбора. Отныне она была достойной уважения супругой, новое обручальное кольцо сверкало у нее на пальце, а значит, в соитии не было греха и Ида наконец могла удовлетворить все потаенные желания последних месяцев.

У нее кружилась голова от вина, от новой любви и страсти, и она обнаружила, что дрожит, как дрожала в первую ночь с Генрихом, но на этот раз не от потрясения или страха. Роджер тоже дрожал, но его прикосновения были медленным и осторожным исследованием неведомой территории. Он бормотал ее имя, целуя брови, виски, подбородок, касаясь лица почти только дыханием. И поскольку он никуда не спешил, Ида вздохнула и расслабилась. Отвечая той же монетой, она могла притвориться, будто ничего не знает… будто это ее первый раз. А из притворства рождалась реальность, ведь это действительно был первый раз, и, поскольку все было совершенно по-другому, ее вера окрепла.

Ида запустила пальцы Роджеру в волосы, более длинные, чем у Генриха, пушистые и густые, приглушенного красновато-бронзового оттенка в свете лампы под пологом кровати. Коснулась его лица и шеи. Набравшись смелости, просунула ладонь под рубашку и ощутила контраст жестких мускулов и костей, гладкой кожи и курчавых волос. Он ахнул, сел и стянул рубашку через голову, показав темные пучки волос под мышками. Ида тоже ахнула при виде рельефных мышц его рук, плоского живота, дорожки темно-золотистых волос от пупка к чреслам, которая побудила ее вновь коснуться его кожи, повторить ладонями путь взгляда по плечам, груди и бокам.

Роджер сглотнул и хрипло спросил:

– Вы не… могли бы снять сорочку?

Краснея, чувствуя себя смущенной и распутной одновременно, Ида убрала руки и распустила завязки на горле. Она скромно держала глаза опущенными, высвобождаясь из сорочки. Потом, услышав, как Роджер неровно выдохнул, рискнула бросить на него взгляд и увидела, как он пожирает ее глазами. Он потянулся к ней и продолжил целовать и поглаживать, уже не ограничиваясь только лицом. Его прикосновения оставались почтительными, но делались более настойчивыми, когда он исследовал ее грудь, талию, бедра и мягкую ложбину между ними. Ида отвечала признательным бормотанием и вздохами удовольствия.

Она обвила Роджера руками и потянула на себя, наслаждаясь сочетанием силы и нежности. До сих пор она сдерживалась, не желая показаться слишком опытной, но теперь расположилась под углом, чтобы помочь ему. Роджер оказался в ней, и она услышала, как он выдохнул сквозь зубы, и его удовольствие усилило ее собственное. Она подарит ему эту ночь и сделает ее незабываемой для них обоих. Ида чуть двигалась под ним и тихонько вздыхала от блаженства, потому что союзное движение их тел было чудесно. Извиваясь, она насадила себя на него, обвила ногами и крепко вцепилась. Ощутив, как возросло его напряжение, зная, что миг наивысшего наслаждения близок, она запустила пальцы ему в волосы и выгнулась дугой. Она сама была близка к чему-то, чувствовала, как напряжение копится в ее лоне и становится невыносимым.

– Подари мне ребенка! – выдохнула она из глубины души. – Я хочу от тебя сыновей. Хочу дочерей!

И внезапно она упала с обрыва, захваченная острыми ощущениями, которые заставили ее кричать вслух. У Роджера перехватило дыхание, и он дал себе волю, тесно прижимаясь к ней, впиваясь в нее. Ида крепко держала его, пока бушевала буря, а когда волны наслаждения улеглись, нежно гладила и целовала неистово пульсирующую жилку на шее.

В жаровне щелкнул уголек и перескочил на новое место. Ида наслаждалась тяжестью расслабленного тела Роджера. Он не был легким, но она могла дышать, и ей не хотелось шевелиться, поскольку она жаждала этой близости. Тепло его тела служило дополнительным покрывалом, обещая, что ей никогда больше не будет холодно. Его голова на ее груди и невесомые прикосновения губ наполняли ее нежностью. Она гладила его по волосам, чуть влажным от пота, и не могла удержаться от слез, которые украдкой вытирала тыльной стороной кисти.

Роджер поднял голову, чтобы посмотреть на нее. Его взгляд был туманным от пресыщения, лицо расслабленным, хотя блаженное выражение быстро сменилось беспокойством.

– Ида? Я сделал вам больно? – Он попытался отстраниться, но она вцепилась в него еще крепче, придерживая рукой за ягодицы.

– Нет! – пылко затрясла она головой. – Пожалуйста, останьтесь. Вы не сделали мне больно, честное слово. Просто… я… я плачу, потому что вы вернули мне то, что я считала утраченным. – Ее голос задрожал, и снова пришлось вытереть глаза. – Для меня это впервые по любви, не из долга и не потому, что не было выбора… А потому, что у меня был выбор.

Роджер приподнялся на руке, погладил ее по волосам и поцеловал с такой пронзительной нежностью, что Ида заплакала еще сильнее.

– Для меня это тоже впервые, – ответил он, – и я не разочарован. Я не знаю, что сказать… скажу лишь, что вы тоже вручили мне несравненный дар.

Он поцеловал ее снова, затем лег рядом и притянул к себе.

Ида не знала, как понимать его слова, что для него это тоже впервые, но уточнять не стала. Роджер не был неловок и не казался неопытным, но она видела, с какой нежностью и уверенностью он обращается с лошадьми, а его манеры за столом были безупречны – он получал наслаждение, медленно смакуя пищу, а не пожирая ее впопыхах. Она также имела возможность убедиться в его самообладании и удали. При мысли, что она действительно может оказаться у него первой, ее горло сжалось от пронзительной радости. Сегодня для обоих началась новая жизнь, и они пойдут по ней вместе.

Глава 17

Фрамлингем, декабрь 1181 года

Ида и Роджер прибыли во Фрамлингем морозным зимним днем. Солнце уже клонилось к горизонту, и воздух резал легкие. Берега озера подернулись инеем, а ветви деревьев застыли черным кружевом на фоне бледного неба. Здания были беззащитны, не считая полосы болота и воды, охранявшей западный край поместья. Замка не было, только каменный дом на низком холме с примыкающими кухнями и часовней.

Ида знала, что Роджер волновался из-за ее приезда в родовое гнездо Биго. По-видимому, он считал, что, привыкнув ко двору со всей его роскошью и в особенности к превосходно обставленному дворцу в Вудстоке с садами, фонтанами и павлинами, она сочтет его дом убогим… Что было далеко от правды. Если она и тревожилась, очутившись здесь, причины были совершенно иными.

Ида скакала рядом с мужем, наслаждаясь ровным ходом лошади и правом открыто ехать рядом с Роджером. Ее новый плащ из толстой синей шерсти скрепляла красивая ромбовидная брошка из золота и сапфиров, которую Роджер подарил ей наутро после свадьбы. На обратной стороне был выгравирован девиз: «Soiez leals en amours» – «Будь верным в любви». Она взяла поводья в одну руку, чтобы коснуться подарка, и прикусила губу, когда они приблизились к поместью.

– Вы разочарованы, – произнес Роджер.

Ида подскочила. Она не подозревала, что муж наблюдает за ней.

– О нет, милорд. Он… само совершенство.

– Едва ли. Мне известны его недостатки, а вам они должны казаться еще более очевидными.

– Я предпочла бы его любому золоченому дворцу, – покачала головой она.

– Тогда почему хмуритесь?

Ида печально посмотрела на него:

– Я говорила себе, что я владелица этого дома и должна вести себя подобающе и утверждать свою власть. При дворе я научилась беседовать с епископами и графами и маневрировать в их мире, подобно гольяну среди водорослей, но это для меня в новинку.

– Разница невелика, – отмахнулся он. – Я видел, как вы присматривали за женщинами в Вудстоке… готовя сидр.

Ида засмеялась, и ее щеки порозовели.

– Я знаю, что вы способны на все, о чем я ни попрошу. Я не сомневаюсь в ваших умениях.

Она была тронута его доверием, но встревожилась еще больше:

– И все же я должна привести мысли в порядок, не то ваши люди подумают, что у меня голова набита перьями. В последние дни меня занимало совершенно другое.

Роджер лениво, удовлетворенно улыбнулся, и внутри у нее что-то сжалось.

– Меня тоже. – Он легонько ударил коня пятками и проскакал по мосту через ров.

Когда они въехали во двор, под ногами хлюпала грязь, но на нее была брошена толстым слоем солома, вобравшая большую часть зимней слякоти. Группа рыцарей и слуг ожидала возможности поприветствовать вернувшегося лорда. Ида знала, все смотрят на нее и задаются вопросом, что за невесту он привез. Куртизанку, бывшую королевскую любовницу. Сплетня должна была дойти до них, хотя Восточная Англия очень далека от двора. Иду подташнивало от напряжения, но она держала голову высоко. Это ее новый дом, ее собственность, и она должна сразу показать свою власть.

Конюх забрал у нее узду, и Роджер подошел, чтобы помочь ей спешиться. Из их ртов вырывался пар и смешивался в воздухе. Ида на мгновение сжала его руку, набираясь смелости, затем повернулась вместе с ним, и они торжественно вошли в дом. Ида шла медленно и с достоинством, как будто направлялась на королевский пир, ее ладонь лежала на рукаве Роджера. Стюард Роджера Клерембальд и его жена Роза поприветствовали ее. За спинами Иды и Роджера слуги начали разгружать повозки, вереница коробок и сундуков потянулась в здание.

В зале не оказалось окон, но стены были недавно побелены и сверкали, как свежевыпавший снег. Однако стены оставались голыми – ни драпировок, ни щитов с оружием, – и общее впечатление было гнетущим. В камине горел огонь, но его зажгли совсем недавно, и он еще не успел согреть помещение. На полу лежал светлый слой овсяной соломы, и Ида поймала себя на мысли о выметенных деревянных полах в Вудстоке и узорчатых плитах в комнате Генриха. Хотя зал был просторным и полным свежего воздуха, он напоминал ухоженный коровник. Внезапно ее торжественное появление показалось немного глупым. Никто не видел его, кроме нескольких слуг и рыцарей. Хотя Фрамлингем считался сердцем владений Роджера, в нем было мало достойного внимания. Зал можно сделать величественным, но пока он был пустым и холодным. Она видела, что стоящий рядом Роджер тоже недоволен.

– Да, небогато, – произнес он. – Если бы я видел его вашими глазами, то недоумевал бы, зачем я привез вас сюда. Надо было остаться в Тетфорде.

Ида придвинулась к мужу и коснулась его руки.

– Хорошо, что стены голые, – сказала она. – У меня есть идеи насчет драпировок и фризов. Этот дом похож на нас: готов к новой жизни и способен на многое.

Роджер повернулся к ней и взял за руки. Ида сумела улыбнуться, говоря себе, что это место – вызов и приключение, а не разочарование. И действительно, она испытывала трепет предвкушения при мысли, что пробудит дом к жизни своим мастерством. Она сжала руку мужа и импульсивно поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его.

– Я хочу увидеть остальное, – сказала она. – Как насчет комнат наверху?

Роджер засмеялся и закружил ее, тем самым сведя на нет всю торжественность, с которой они вошли.

– Идемте, – сказал он. – Я покажу. Уверен, они тоже способны на многое.

Ида обнаружила, что спальня хуже, чем зал, поскольку ее стены не подверглись побелке, они потемнели от копоти свечей и масляных ламп. Однако, в отличие от зала, тут было четыре хороших арочных окна, хотя и закрытых ставнями от декабрьского холода. Свет падал только из проема внутренней лестницы, да еще две толстые свечи горели в кованых подсвечниках и мерцал огонь в очаге. Большая кровать могла похвастаться пологом из добротной толстой шерсти, но ее темно-зеленый оттенок напомнил Иде прудовую тину. Сама кровать была сработана аккуратно и застелена чистым бельем приличного качества, хотя покрывало было одного цвета с пологом. У кровати стояло кресло-бочонок, но без подушки, которая должна служить посредником между ягодицами и жестким деревом.

– Это были покои отца, – чуть грустно произнес Роджер. – Летом, когда окна открыты, здесь лучше. Все залито солнцем. Отец распродал предметы роскоши, чтобы заплатить долги… А я был слишком занят другими делами, чтобы думать об убранстве этого места. Но это наш дом, и он заслуживает лучшего.

Ида подошла к кровати и села, проверяя матрасы. Те оказались хорошими – толстыми и плотно набитыми. Она сняла плащ и отложила его в сторону.

– Все просто, – сказала она. – Женская рука вернет ему красоту.

– Но я бы предпочел привести вас в другой.

Ида мгновение разглядывала Роджера, затем встала с кровати и расстегнула его плащ.

– Лучше жить в овчарне с вами, чем во дворце с…

Она умолкла, чтобы не произносить имени Генриха в их спальне, и заменила недостающее слово жадным поцелуем.

– Кровать вполне удобная, – заметила она, когда их губы разомкнулись. – Не желаете испытать ее и узнать, на что способна женская рука?

Ее губы изогнулись в неожиданно лукавой улыбке. Веселье прорвалось сквозь недовольство Роджера и стерло его. Он засмеялся, поймал жену за талию и повалил на толстый матрас.

– О да! – Его пальцы принялись усердно теребить шнурки ее платья. – С превеликим удовольствием.

* * *

Ида открыла глаза и мгновение лежала в полудреме, пытаясь понять, где находится. Ее волосы разметались по подушке, а рука покоилась на обнаженном плече Роджера. Их ноги были переплетены, словно пряди волос в косе. Он глубоко дышал. Она наблюдала, как поднимается и опадает его грудь, а когда окончательно проснулась, села и огляделась. Их одежда была в беспорядке разбросана по постели, и каждый предмет рассказывал свою собственную историю поцелуев, смеха и страсти. Свечи за раздернутым пологом догорели, а дрова в камине превратились в груду мерцающих угольков.

Должно быть, они проспали немало – когда поднимались наверх, еще даже не наступили сумерки. Ида испытала прилив смущения. Она не знала, что за звук ее разбудил, но он напоминал осторожный щелчок дверного замка. Она наклонилась и легонько толкнула Роджера локтем. Он заворчал и резко сел.

– Надеюсь, нас не ждут к ужину, – с досадой сказала она.

– Что? – Роджер выглядел озадаченным, но, когда остатки сна развеялись, хихикнул. – Вот вам и женская рука. – Он игриво дернул прядь ее волос. – Вряд ли кто-то будет шокирован. Это так похоже на новобрачных! Да и кто посмеет порицать то, что мы делаем в своем собственном доме, и разве обзаведение наследниками не является первейшей задачей лорда и его жены?

Ида покраснела:

– И все же я надеюсь, что нас не ждут. – Она попыталась встать с кровати и взвизгнула, когда ее босые пальцы коснулись чего-то мягкого и холодного. Она отдернула ногу и увидела белые крошки на подошве.

– Творог, – опознал Роджер с озадаченным и веселым видом.

Ида глянула за край кровати и тихонько ахнула:

– Нам принесли еду! – Она помертвела от унижения, хотя ее разбирал смех.

Ида наклонилась еще дальше, взяла салфетку с подноса и вытерла ногу. Ее шокировала мысль, что кто-то из домочадцев вошел в комнату без их ведома, поставил у кровати поднос с едой и на цыпочках удалился. Вот что ее разбудило – тихие шаги доброхота. Она вздрогнула, подумав, какими уязвимыми они были, и попыталась припомнить, много ли плоти было открыто взгляду, несмотря на скудное освещение. Разбросанная одежда тоже свидетельствовала об очевидном. Сплетни о распутстве двора и нравах тамошних шлюх расцветут буйным цветом. Станут говорить, что новой хозяйке не терпелось опробовать постель!

Роджер казался вполне спокойным. Его грудь дрожала от смеха, когда он сбросил одеяло и потянулся за рубашкой и плащом.

– Вниз можно уже не спускаться, – сказал он. – Если сейчас так поздно, как подсказывает мой желудок, все давно поели и готовятся ко сну. С тем же успехом можно поужинать в комнате и начать завтра с чистого листа. Ну что нам оставили? Я голоден как волк!

Он обошел кровать и поднял поднос. Кроме творога, в который наступила Ида, на нем нашлась миска светлого масла, немного свежего хлеба, жареные птички и блюдце изюма. У Роджера заурчало в животе.

– Идите сюда, – обратился он к Иде, – вам нужно подкрепить свои силы. Вы наверняка голодны.

Роджер поставил поднос на скамью у камина. Насвистывая, он раздул огонь мехами, нарезал хлеб и принялся поджаривать его на кованых зубцах. Ида накинула плащ и последовала за мужем. Сидя на скамье у камина, она чувствовала, как тепло огня покалывает тело… или это было тепло мгновения – улыбки Роджера, интимности их первого ужина во Фрамлингеме, ужина наедине? Оправившись от смущения, она была готова радоваться жизни. Ида несомненно проголодалась, причем впервые за несколько недель. Переживания из-за потери сына и подготовки к свадьбе лишили ее аппетита, как и сама свадьба, и то, что за ней последовало, – общение с гостями и попытки освоиться в новом положении. Но теперь, когда Роджер протянул ей ломоть поджаренного хлеба, окунув его в растаявшее масло, она вгрызлась в него, смакуя хрустящую корочку, мягкую серединку и сладковато-соленое масло. Она никогда не пробовала ничего вкуснее, о чем и сообщила мужу.

– Я научился этому в походах. Порой солдатам нечего есть, кроме хлеба, к тому же наполовину черствого. Но так даже лошадиный хлеб[21] становится сносным на вкус. Погодите… У вас… – Роджер приподнял ее лицо и вытер большим пальцем каплю масла со щеки. В ответ Ида слизнула масло с его пальца и бросила на мужа томный взгляд, отчего его глаза затуманились.

Роджер хрипло засмеялся и указал на хлеб.

– Ешьте, – велел он, – а не то оба останемся голодными.

Ида скорчила рожицу, но повернулась, чтобы налить вина. Они принялись игриво кормить друг друга, одновременно насыщаясь и соблазняя. Ида лежала на коленях мужа, свернувшись клубочком, и обменивала изюминки на поцелуи, когда их любовную игру прервали.

– Мама? – из-за двери донесся растерянный детский голос. – Мама, где ты?

Ида села и обернулась. Роджер ласкал ее груди с дразнящей неторопливостью и вжимался в расселину между ее ягодиц наполовину затвердевшим естеством. Она запахнула плащ поверх расшнурованной сорочки и подошла к двери, оставив мужа приводить себя в порядок. У порога стоял мальчик немногим старше Уильяма, и при виде его испуганных больших глаз Иду пронзила тоска и жалость.

– Дитя, твоей матери нет здесь, – опустившись на колени, сказала Ида. – Но она наверняка недалеко. Она в доме?

– Я не могу ее найти, – покачал головой малыш и потер глаза кулачками.

Ида сглотнула. Она старалась не думать, как Уильям говорит то же самое о ней… бредет по темному коридору, заблудившийся и одинокий. Что, если никто не утешит его?

– Идем, мама где-то неподалеку. – Она взяла холодную ручку и вышла покричать на лестницу.

Взволнованная Роза Пинсерна бросилась к ним и подхватила ребенка на руки, осыпая поцелуями:

– Роберт! Я же наказывала никуда не уходить! Я же запрещала подниматься сюда.

Малыш уткнулся в шею женщины. Ида смотрела на его ножку, обхватившую бедро Розы, на потертый башмачок, совсем такой же, как лежал в ее украшенной шкатулке.

– Это ваш ребенок?

– Да, миледи. Простите. Я велела малышу оставаться со старшей сестрой, но она так увлеченно играла с друзьями, что не заметила, как он встал с кровати и ушел. – Роза заглянула в комнату. – У вас все хорошо?

– Да, спасибо, – кивнула Ида, зная, что покраснела.

– Я послала наверх еду… Ничего лучше не придумала.

– Благодарю вас, это было очень кстати. – Она боролась с желанием смахнуть крошки с плаща.

– Вы проделали долгий путь, – заметила Роза с легким блеском в глазах, отчего Ида прониклась к ней расположением. – Я должна положить малыша обратно в кровать. Желаю доброй ночи, миледи.

Ида смотрела, как она спускается по лестнице, держа ребенка, словно бесценный груз. Малыш глядел через плечо матери на Иду и робко улыбался, сокрушая все возведенные ею укрепления. Дрожа и едва не плача, она закрыла дверь и вернулась к огню.

Роджер усадил Иду к себе на колени, и она свернулась клубочком, вбирая тепло его тела и жар огня, и, хотя перестала дрожать, осколок льда в сердце не таял.

Глава 18

Винчестер, Рождество 1181 года

– Брак пошел вам на пользу, – заметила Годьерна, когда женщины сидели за шитьем и сплетничали в одной из жилых комнат замка Винчестер. – Ваши щеки порозовели, и я готова поклясться, что вы округлились. Муж потчует вас деликатесами?

Ида улыбнулась, думая о поджаренном хлебе с маслом, и скромно опустила взгляд на шитье. Она украшала узором из бегущих оленей котту, намереваясь подарить ее мужу на Крещение. Три недели после свадьбы промелькнули, как пикирующий сокол. Надо было посетить и другие поместья, кроме Фрамлингема. Пуститься в дальний путь мешала необходимость возвращения в Винчестер, но Роджер свозил Иду в Ярмут и Ипсуич. Наблюдая за суетой в доках последнего, ежась под порывами ледяного ветра родом из Фландрии, прислушиваясь к деловой беседе Роджера с начальником гавани Александром, Ида осознала, что ее муж куда более важная персона, чем можно было судить по его поведению при дворе и по состоянию Фрамлингема. Несмотря на то что существенная доля его наследства находилась в управлении чиновников Генриха, он оставался богатым человеком.

– Ну так что? – окликнула Годьерна, когда Ида промедлила с ответом. – Вам нечего сказать?

Ида сделала еще стежок.

– Возможно, я не знаю, с чего начать, – призналась она. – Но вы правы, брак пошел мне на пользу.

– И он определенно пошел на пользу вашему мужу, – улыбнулась Годьерна. – Я никогда не видела его таким спокойным при дворе. Когда он смотрит на вас, причина перемен очевидна. Могу сказать, что он выглядит очень гордым и удовлетворенным.

Ида покраснела, засмеялась и рассказала Годьерне, как они провели свою первую ночь во Фрамлингеме.

Плечи Годьерны затряслись от смеха.

– Вполне естественно, ведь это ваш медовый месяц. – Она похлопала Иду по колену. – Наслаждайтесь друг другом, пока все свежо и ново.

– Будь моя воля, – поморщилась Ида, – мы бы остались во Фрамлингеме, Ипсуиче или Тетфорде на всю зиму. – Она печально вздохнула. – Мы столь многого не знаем друг о друге, и я боюсь, что у нас так и не найдется времени узнать.

Годьерна снова похлопала Иду по колену, на этот раз с большей серьезностью.

– Вы нашли в себе силы заполучить этого мужчину, – сказала она. – Так воспользуйтесь ими, чтобы завершить остальное.

У дверей комнаты произошло волнение, и привратник под фанфары объявил о прибытии королевы Алиеноры. Ида ахнула. Ее охватили смущение и стыд, и она выбежала бы из комнаты, если бы для этого не пришлось протискиваться мимо самой королевы. Хотя Ида стала любовницей Генриха уже после помещения Алиеноры под стражу, ей все же было крайне неловко. Она никогда не думала, что столкнется с ее величеством лицом к лицу. Вместе с прочими женщинами Ида встала и присела в реверансе. То, что Алиенора находилась при дворе, а не содержалась под домашним арестом в Солсбери, было праздничной уступкой, знаком, что злость Генриха на супругу тает, и свидетельством того, что ее присутствие понадобилось ему по политическим причинам.

Алиенора разрешила женщинам сесть и присоединилась к ним у огня. У нее было собственное кресло с золотыми подушками и скамеечка для ног. В возрасте почти шестидесяти лет она не утратила притягательной силы, которая прославила ее имя по всему христианскому миру сперва в качестве молодой французской королевы, которая приехала в Иерусалим вместе с супругом, окутанная шлейфом соблазна и скандала, а затем в качестве искушенной жены девятнадцатилетнего герцога Нормандского, замужем за которым она не изменила своим привычкам. Ида держала глаза опущенными и старалась оставаться в тени, но вскоре невольно обратила внимание на богатую тесьму по краю мантии королевы и задумалась о том, как бы повторить узор. Впрочем, она была не единственной женщиной, восхищавшейся тонким шитьем.

– Милорд Биго будет одет лучше всех при дворе, – улыбнулась королева. – Вы сами придумали узор?

Ида едва не подпрыгнула до потолка, поскольку стало ясно, что Алиеноре известно ее имя. С другой стороны, глупо было бы рассчитывать на иное. Даже под домашним арестом столь грозная женщина не может оставаться в неведении о событиях при дворе.

– Да, мадам, – сумела выдавить Ида, мечтая слиться со стеной и исчезнуть.

– Такие красивые цвета. Где вы берете шелк?

Ида упомянула имя торговца из Винчестера, и беседа стала менее принужденной, когда в нее вступили другие женщины, выведывая подробности и давая собственные рекомендации. Алиенора велела своим музыкантам развлекать дам, а когда заиграли лютня, цитоль[22] и свирель, коснулась руки Иды.

– Я знаю своего мужа, – тихо сказала она. – И не держу зла на невинных, леди Биго. Хочу, чтобы вам это было известно.

– Да, мадам, – ответила Ида, и, хотя она продолжала испытывать смущение, доброта Алиеноры смягчила ее беспокойство.

Прибыл лорд Иоанн, чтобы засвидетельствовать почтение матери, и поцеловал ей руку, опустившись на колени и склонив голову. Алиенора поприветствовала его достаточно тепло, но между ними угадывались скрытые трения, как будто они были шероховатыми камнями, лежащими бок о бок в русле быстрой реки. С другой стороны, подумала Ида, они чужие друг другу люди. Алиенора оказалась несвободна, когда Иоанн был маленьким, и его воспитывали при королевском дворе, под отцовским влиянием. Сходство с ее собственным положением было болезненным и очевидным. Насколько чужими станут они с Уильямом с течением лет? Ее тоже однажды поприветствует подобным образом юноша, почти мужчина, познавший мир при дворе, глядя глазами Генриха?

Прибыли еще женщины, чтобы засвидетельствовать свое почтение, в том числе невестка Алиеноры Изабелла де Варенн с детьми. Ее сын был прыщавым темноволосым юнцом примерно одних лет с Иоанном. А дочь только начала приобретать женские округлости. Это была девушка с застенчивой улыбкой и светло-коричневыми волосами, которые ниспадали до талии двумя аккуратными толстыми косами. Иоанн хищно уставился на нее и облизнул губы. За спинами подростков двое детей помладше ожидали своей очереди поприветствовать Алиенору, а еще дальше стояла няня с извивающимся карапузом на руках.

При виде сына сердце Иды пронзила боль. На нем была котта, которую она сшила из теплой зимней шерсти, и маленький синий капюшон, отороченный кроличьим мехом. Увидев ее среди женщин, он принялся вырываться с криком «Мама!». Няня мгновение помедлила, затем отпустила его, и он метнулся к Иде. Она распахнула объятия и схватила сына, усадила на колени, и невыносимый приступ любви и утраты вновь окатил ее, подобно приливной волне. Боль была нестерпимой, почти физической.

Уильям пожелал сыграть с матерью в ладушки, но вскоре занятие ему наскучило, и он неугомонной мошкой умчался к младшим кузенам, которые, держась за руки, водили хоровод под музыку Алиеноры. Ида хлюпнула носом и вытерла глаза.

– Сыновья всегда покидают нас, – твердо произнесла Алиенора, и, хотя в ее глазах читалось сочувствие, они были суровы. – Мужья ничем не лучше. Довольствуйтесь мгновениями радости, которые они могут доставить, но не доверяйте свое сердце, ибо им распорядятся расточительно.

– Мадам, мне так жаль…

– Напрасно, – отрезала Алиенора. – Чем больше времени вы потратите на извинения за то, в чем не виноваты, тем скорее поблекнете и превратитесь в тень. Мать родила вас не для того, чтобы вы стали тенью, своей собственной или мужчины. Помните это, Ида. Вы стоите в лучах собственного света.

Замечания Алиеноры глубоко тронули Иду, и еще больше захотелось плакать – от боли озарения. К тому же она сомневалась, что желает ясно видеть в этом свете.

– Милорд Биго… – задумчиво произнесла Алиенора. – Я плохо знаю вашего мужа, но мужчины высоко его ценят, в том числе те, чьим суждениям я доверяю. Я мельком видела милорда, когда он был намного моложе… совсем юнцом. Он неизменно был тихим, и я привыкла считать его наблюдателем, а не деятелем, но с тех пор он показал себя… пусть и не всегда к моей выгоде, – кисло добавила она.

Ида не сразу поняла, что королева имеет в виду, но потом вспомнила: Роджер сражался против партии королевы во время мятежа восьмилетней давности и разбил ее сторонников в битве при Форнхеме.

– Да… – задумчиво наклонила голову Алиенора. – Полагаю, вы подходите ему. Вы оба обладаете немалым мужеством и передадите его своим детям.

Ида заморгала, веки защипало от слез. Маленький Уильям, танцующий со своими кузенами, стал искрящимся размытым пятном.

– Я не ощущаю в себе мужества, мадам.

– Те, кто ощущает, не всегда самые смелые, – заметила Алиенора. – Истинное мужество заключается в том, чтобы не сдаваться под натиском страха. – Она мгновение помолчала и продолжила: – Ваш муж, насколько я поняла, хорошо разбирается в хитросплетениях закона, но, полагаю, у него не оставалось выбора. Мне сказали, что король вернул ему три имения и простил долг в качестве свадебного подарка.

– Верно, мадам. – Ида не догадывалась, к чему Алиенора клонит.

Королева выгнула тонкую бровь:

– Три имения были конфискованы в рамках спора о наследстве между вашим мужем и бывшей графиней Норфолк и ее сыновьями. Леди Гундреда забрасывает меня просьбами.

Ида насторожилась и заставила себя полностью сосредоточиться на Алиеноре, а не на сыне.

– Леди Гундреда не обладает никакими правами на эти поместья, – ответила она. – Если король решил вернуть их моему мужу в качестве жеста доброй воли, это правильно и хорошо.

– И милорд Биго вряд ли откажется от них? – сухо улыбнулась Алиенора.

– Вряд ли, мадам, – вздернула подбородок Ида. – Это его наследство, и он не предлагал взятки и не распространял сплетни за границей, чтобы завладеть им.

Губы Алиеноры изогнулись.

– Взятки и сплетни… – повторила она. – За свою жизнь я приняла и расточила их немало, и смотрите, куда это меня привело. – Она оценивающе посмотрела на Иду. – Иногда связь – это больше, чем взятки и сплетни, и даже больше, чем семейные узы и вассальный долг. Это личный выбор. Я продвигаю мужчин, которые оказывают мне услуги, потому что хочу вознаградить их за мужество и верность. Порой их женщины также заслуживают награды. Об этом стоит поразмыслить.

Уильям прибежал к Иде и плюхнулся на колени, но едва она успела обвить малыша руками, как он снова умчался прочь, не в силах усидеть на месте. Алиенора дала Иде столько пищи для размышлений, что у нее кружилась голова, но одновременно она испытывала воодушевление.

Когда королева встала, чтобы уйти, она вручила Иде изящный игольник из слоновой кости и рифленый золотой наперсток.

– Несомненно, мой муж осыпал вас подобными безделицами, но за этими не кроется ничего, кроме самых добрых пожеланий вашему браку, – произнесла Алиенора. – Думайте о моих словах всякий раз за шитьем.

– Не сомневайтесь, мадам! – Ида присела перед Алиенорой, сознавая, что их отношения совершенно переменились за этот день, и, хотя заслуга перемены принадлежала Алиеноре, Ида многое поняла.

Она испытала приступ боли, когда Уильям должен был уйти со своей няней, поскольку двор готовился ужинать. В последний раз лихорадочно обняв сына, сжала губы, собралась с силами и отпустила его, хотя ее сердце едва не разорвалось.

* * *

Роджер снял жилье недалеко от замка, в комплексе зданий, принадлежащих монахам аббатства Троарн. Необходимость короткой прогулки до замка компенсировалась большим уединением, а для новобрачных таковое было желанным и приятным.

Генрих снова привлек Роджера к работе. Тот засвидетельствовал пару грамот и дал консультации по некоторым юридическим вопросам. У него не было времени беседовать с Идой, поскольку за ужином они должны были общаться с другими людьми и за весь день ни разу не остались наедине.

Роджер сел на кровать, ожидая, когда Ида отпустит служанок и те удалятся в свою спальню за ширмой. Днем жена общалась с королевой, но ничего не рассказала о встрече. Ему казалось, что она выглядит притихшей и задумчивой.

Распущенные волосы Иды блестели, как полированный дуб. Глядя, как она идет к нему в тонкой льняной сорочке, сквозь которую просвечивает тело, Роджер испытал прилив любви и желания. За последние три недели это чувство стало знакомым и приятным, оно напоминало сытость первого доброго обеда после Великого поста. Роджер хотел увлечь жену в постель и любить, пока оба не раскраснеются и не запыхаются. Он решительно не понимал, как мог раньше жить без подобной радости. После возвращения ко двору его радость окрасилась ревностью. Вблизи от Генриха Роджер не желал делиться Идой ни с кем и утверждал свои права при каждой возможности.

Когда он протянул руку, жена охотно приблизилась к нему и ответила на его призыв так же пылко, а то и более, и через несколько минут уже сжимала мужа, задыхаясь и шепча его имя в спазмах наслаждения. Роджер поцеловал ее мягкую белую шею, ощутил губами биение сердца и понял, что любовный пыл для обоих не просто результат телесного влечения – он порожден треволнениями, сдерживаемыми в течение дня.

Перекатившись на спину, он потянул Иду к себе и уложил сверху. Ее темные волосы опутали его грудь, тело прижалось к его телу.

– Ида, – нежно улыбнулся Роджер, называя жену по имени после любовной схватки, как она называла его в объятиях.

Ида в своей милой манере опустила ресницы и искоса бросила кроткий взгляд лани, от которого он вновь едва не потерял самообладание. Затем, повинуясь мимолетной прихоти, она оседлала его, что служило признаком безмятежной близости, а не приглашением к новым утехам. Роджер провел руками по ее волосам, наслаждаясь их прохладной шелковистостью. Вероятно, Генрих делал то же самое, но он не станет об этом думать. Теперь Ида принадлежит ему одному.

– Я хочу поговорить с вами кое о чем, – сказала она без улыбки.

Не успев изгнать призрак Генриха, Роджер внезапно встревожился:

– Да?

– Вы должны знать, что Гундреда забрасывает королеву просьбами касательно вашего наследственного спора. Алиенора говорила об этом со мной.

Радуясь, что дело не в Генрихе и не в ребенке, которого Ида должна была сегодня повидать, Роджер пожал плечами:

– Этим Гундреда ничего не добьется. Что может сделать Алиенора? Судьбу наследства должен решить королевский суд, а королева находится под домашним арестом.

– Не думаю, что она заинтересована, – ответила Ида. – Хотя у меня создалось впечатление, что Алиенора сочувствует положению Гундреды и сомневается в вас, но она была добра ко мне.

Ида поднялась и пошла к графину. Роджер наблюдал из-под тяжелых век за покачиванием ее блестящих волос, которые заканчивались как раз над дерзким изгибом ягодиц, идеально помещавшихся в горсти.

Ида наполнила кубки вином.

– Я думала, что королева невзлюбит меня за то… за то, кем я была для короля, но она не питает ко мне зла.

– С ее стороны было бы глупо невзлюбить вас за то, в чем вы не виноваты, – заворчал Роджер. – А судя по тому, что мне известно об Алиеноре, она далеко не глупа, даже если порой ошибается в суждениях. – Он взял у жены кубок. – Однако хорошо, что вы заслужили ее одобрение, и любопытно, что она рассказала вам о Гундреде, хотя в этом не было необходимости.

Ида села на кровать, согнула ногу коленом в сторону мужа. Волосы она заправила за уши.

– Кажется, она поняла, что я не представляю угрозы. – Ида опустила взгляд в кубок. – Мне также кажется, что она меня испытывала.

– В смысле? – поднял бровь Роджер.

– Хотела проверить, достаточно ли я умна, или я всего лишь кукла с перьями вместо мозгов. По-моему, ей нравится испытывать чужой характер. Если Гундреда обратилась к королеве, не могла ли она обратиться к кому-то еще?

Взгляд Роджера стал острым.

– Например?

– Ваш отец поддерживал молодого короля, а единокровный брат сражался за него. Если Генрих передал ваше дело в Лондон, а сам вернул вам три поместья, возможно, Гундреда и ваши братья сочли более полезным обратиться к кому-то другому.

Роджер едва не фыркнул при мысли, что никчемный наследник Генриха может оказаться полезен кому бы то ни было, но сдержался. Когда Генрих умрет, этот пустоголовый болван станет королем и будет продвигать своих любимцев.

– Королева намекала, что мне стоит предложить свои услуги молодому королю, или предупреждала через вас, что игра началась и мне нужно защищаться?

– Алиенора говорила крайне туманно, – пожала плечами Ида. – По-моему, она бросила кости и предоставила вам решать, как поступить, когда они лягут на стол.

Роджер притворился задумчивым:

– Есть только одно решение.

Ида взглянула на него.

– Не доверяй удаче, если кости не принадлежат тебе… и не начинены в твою пользу, – улыбнулся он Иде. – Благодарю Господа за проницательную жену.

Глава 19

Санлис, Нормандия, конец марта 1182 года

Роджер поставил ногу в стремя и вскочил на спину своего нового жеребца. Молодой конь заплясал и отступил в сторону размахивая хвостом, и Роджер ослабил поводья.

– Тпру тпру – приговаривал он, похлопывая потную лошадиную шею.

Король Генрих прибыл в Санлис, чтобы обсудить политические вопросы с королем Франции, графом Фландрии, папским легатом и своим старшим сыном Генрихом Молодым. Рыцари заботились о своих лордах и пользовались возможностью осмотреть чужое снаряжение, завести знакомства в турнирном кругу, разузнать новости и испытать мужество друг друга.

Роджер привел в Санлис несколько коней с конного завода в Монфике, намереваясь выгодно продать их. Обычно этим занимался сенешаль, но Роджер любил работать с лошадьми и расценивал их скрещивание равно как искусство и удовольствие, а потому использовал любую возможность приложить к нему руку.

– Полагаю, этот не предназначен для продажи? – тоскливо спросил Уильям Маршал, глядя, как Роджер, прежде чем соскочить на землю, управляет жеребцом с помощью пяток и рук.

Иные рыцари облачили своих скакунов в самые модные конские доспехи, но Роджер ограничился великолепной шлейкой из глянцевой кожи, украшенной подвесками с крестом Биго. Шкура жеребца напоминала черный шелк с рубиновыми отблесками, и скрывать достоинства не стоило. Он хотел, чтобы все смотрели и запоминали.

– Увы, мессир, – усмехаясь, покачал головой Роджер. – Он еще не завершил обучение. Я намерен отшлифовать его и через пару лет заменить им своего нынешнего скакуна. – Он потер подбородок. – Однако у меня есть два жеребенка из той же линии для продажи заинтересованным лицам. Кроме того, этот конь в мирное время будет пастись с моими кобылами и исполнять обязанности племенного жеребца.

– А велика ли его выносливость?

– На нем можно проскакать много миль и выдержать целый турнир. – Роджер повернулся, чтобы похлопать коня по темной блестящей шкуре. – Возможно, на нем маловато мяса, но в свой срок нарастет.

– Это видно по его сложению, – улыбнулся Уильям Маршал. – Мой отец предпочитал серых, но только потому, что они выделяются из общей массы, а он всегда сам вел своих людей в бой. В самой жаркой схватке все знали, где находится мой отец.

– То же говорят и о вас, мессир, но вам для этого не нужен серый конь.

Уильям жестом отверг похвалу:

– О вас тоже многое рассказывают, милорд.

Роджер пожал плечами, хотя был польщен:

– Приятно, если о тебе идет даже самая скромная слава.

– Я не назвал бы вашу славу скромной. – Уильям поднял глаза и, отступив, наклонил голову.

Обернувшись, Роджер увидел, что к ним приближается Ида со служанками и двумя слугами, нагруженными свертками.

– Леди Биго, – низко поклонился Уильям. – Мало что может порадовать взгляд больше, чем прекрасные лошади вашего супруга, но вам это удалось без усилий.

Ида засмеялась и присела в реверансе.

– Не без усилий, – ответила она, – но я стараюсь. – Она повернулась к Роджеру. – Пришла посмотреть, как вы испытываете аллюры Вавасора. – Ида погладила коня по морде, глядя на мужа сияющими глазами.

Уильям Маршал поклонился Роджеру и засобирался.

– Завидую вам, милорд, – произнес он. – Лучшая лошадь на поле и достойнейшая женщина в супругах.

Роджер ответил на похвалу изысканным поклоном:

– Желаю, чтобы на вас однажды снизошло такое же благословение, мессир, а я тем временем склоняюсь перед величайшим рыцарем на турнире.

Уильям засмеялся, показав превосходные зубы; он явно был польщен комплиментом.

– Это еще предстоит выяснить.

Он вновь поклонился, когда прибыл Генрих Молодой, раздраженно похлопывающий латными рукавицами по бедру.

– Я искал вас, – ворчливо произнес молодой король.

– Прошу прощения, сир. Я направлялся в ваш шатер, но отвлекся на жеребца милорда Биго. Вы когда-нибудь видали лучшего боевого коня?

Роджер на мгновение встретился взглядом с Уильямом, и между ними проскочила искра понимания. Генрих Молодой был капризен, и Уильям отвлекал его, как ребенка отвлекают конфеткой.

Наследный принц Англии окинул Вавасора взглядом и нехотя признал, что животное действительно великолепно. Затем он посмотрел на Иду.

– Моему отцу известно, что вы здесь? – спросил он с легкой насмешкой.

Повисло неловкое молчание. Ида покраснела и опустила глаза. Роджер понял, что тому неоткуда знать о его браке.

– Сир, в начале декабря Ида стала моей женой, – произнес он.

Юноша был явно удивлен, но затем засмеялся и махнул рукой Роджеру:

– В таком случае поздравляю вас, милорд, с тем, что вы снискали благосклонность моего отца… и вас, миледи, с тем же самым, – кивнул он Иде.

Роджер застыл. Слова как таковые не были оскорблением, но за ними явно скрывалось намерение уязвить.

Генрих Молодой снова обошел вокруг жеребца.

– Жаль, что не серый, – произнес он. – Стоил бы дороже. – Он лукаво посмотрел на Роджера. – Вам известно, что ваши единокровные братья тоже здесь?

Ида едва не ахнула от испуга.

– Да, я слышал, сир, – ответил Роджер, мысленно желая молодому королю провалиться сквозь землю.

Роджер пытался скрыть эту новость от Иды, так как знал, что она станет волноваться. Гуон недавно присоединился к свите Генриха Молодого, чтобы подбирать крохи, падающие со стола, и возделывать ниву, на которой видел свое будущее.

– Они будут сражаться на турнире под моим знаменем. Возможно, вы встретитесь с Гуоном на поле, но, разумеется, все поединки будут a plaisance[23]. – Хлопнув Вавасора по блестящему заду, отчего жеребец вздрогнул, Генрих Молодой зашагал своей дорогой.

Уильям с нарочито равнодушным лицом еще раз поклонился Иде и Роджеру и направился за своим лордом.

– Он пытается меня уколоть, потому что я принадлежу к партии его отца, и то, что случилось в Форнхеме, до сих пор не дает ему спать, – спокойно произнес Роджер, хотя внутри его все кипело.

– Почему вы не сообщили мне, что ваши братья здесь?

– Потому что это не важно. Пусть забрасывают просьбами кого хотят, это им не поможет.

– А если они подкрепят просьбы мечами и копьями?

Роджер раздраженно пожал плечами:

– Молодой король прав: состязания предназначены лишь для того, чтобы подтвердить свое мужество. Его отец явился сюда обсудить политику с соседями. Война возможна в следующем месяце или в следующем году, но не сегодня. Поединки будут потешными, а не серьезными. Ничего не случится.

– Это вы так думаете.

– Я уже столь давно защищаюсь от Гуона и Уилла, что им не застать меня врасплох. – Он нетерпеливо вздохнул. – Любовь моя, я способен о себе позаботиться, никогда не теряю бдительности… хотя, раз уж об этом зашел разговор, позволить вам отправиться на ярмарку с полным кошельком было одним из самых опрометчивых поступков в моей жизни.

– Не пытайтесь заморочить мне голову шутками, – отрезала Ида.

– Тогда доверьтесь мне. – Роджер разгладил большим пальцем морщинку между ее бровями, наклонился и поцеловал. – Я предупрежден, теперь никто не сможет причинить мне вред.

Выслушав еще порцию заверений, Ида направилась к его шатру, а он смотрел ей вслед. Роджер видел, что жена все еще расстроена и полна сомнений, но с этим он разберется потом. Он не намерен прятаться в тени и уклоняться от состязаний. Его мастерства вполне достаточно, чтобы справиться с любыми ловушками, которые способны расставить единокровные братья.

* * *

Укрывшись в шатре Роджера, Ида поддалась горю и хорошенько поплакала. Слова Генриха Молодого напоминали порез тонкого лезвия. Несущественный и несмертельный, но все же болезненный. Мужчины говорят, он настоящий рыцарь, но на рыцаря молодой король похож только внешне. Роджер вдвое более мужчина, чем он. К тому же ее пугала мысль о присутствии единокровного брата ее супруга. Что, если Роджер будет ранен… или даже хуже? Ее затошнило от страха.

Ида осознала, что стоит на распутье. Можно лежать в шатре с влажной тряпицей на лбу, не обращая ни на что внимания, или же выйти и увидеть все собственными глазами. Внезапно приняв решение, она вытерла слезы, встала и подозвала Бертрис, чтобы привести себя в порядок.

– Госпожа, вам лучше остаться в шатре, – возразила заботливо Бертрис.

– Нет, – покачала головой Ида, – я хорошо себя чувствую и хочу лицезреть своего лорда на турнире.

– Но вам не стоит беспокоиться, когда вы…

– Я буду беспокоиться вне зависимости от того, останусь в шатре или нет, – перебила Ида, вздернув подбородок. – Мой муж увидит меня и поймет, что я горжусь им.

* * *

Ида вместе с другими зрителями ждала на краю поля, когда рыцари приготовятся к состязанию. Солнце было теплым для марта, но из-за холодного ветра она радовалась, что надела плащ с меховой подкладкой. Сын камергера принес женщинам деревянную скамейку из шатра, и Ида с радостью села.

Роджер отдал Вавасора одному из молодых рыцарей, чтобы тот разъезжал на нем взад и вперед, а сам готовился сесть на своего испытанного боевого коня Мартила, мощного темно-гнедого с белыми полосами на носу, сына и преемника своего отца Сореля. На коне был красно-желтый доспех, который Ида со своими женщинами вышивала перед свадьбой. Сам Роджер щеголял в сюрко из красного и желтого шелка, а на его шлеме была повязана коса тех же цветов. Иду затопила любовь и гордость, когда он вскочил в седло так же легко, как юноши, демонстрировавшие аллюры боевых коней и резвых скакунов. Оруженосец протянул щит, Роджер принял полосатое копье и направился в поле; сзади и слева ехал Анкетиль.

Уильям Маршал и Генрих Молодой разминались в поединке. Оба были искусными бойцами, и Ида видела, что они намеренно сдерживаются и сдерживают коней. Роджер и Анкетиль тоже решили разогреться, и Ида не могла отвести глаз от размеренных и изящных движений мужа. Он не обладал массой Маршала, но был ловким, атлетичным и быстрым.

На поле становилось все более людно, по мере того как прибывали рыцари со своими сопровождающими. Крики звучали все громче, запахи были острее, цвета ярче. Мужчины присоединялись к своим товарищам, и, поскольку король Англии и его старший сын находились в хороших с виду отношениях, Роджер и его свита примкнули к рыцарям молодого короля, чтобы сражаться с французами и фламандцами. Ида заметила, как Генрих Молодой, проезжая мимо, пожал Роджеру руку; несмотря на их разногласия, хороший боец есть хороший боец.

От разминочных поединков перешли к групповым схваткам, и испытания силы стали более грубыми и решительными. Щиты лязгали друг о друга, сдирая краску, оставляя выбоины и царапины на кожаных накладках. Крики герольдов, отдающих приказания от имени своих лордов, грохот копыт, тяжелое дыхание изнемогающих коней и лязг оружия о щиты создавали у Иды впечатление, что она находится под грозовой тучей.

Она поискала Роджера и мельком заметила, как он пускает Мартила в галоп и выверенным движением хватает уздечку другого рыцаря. Красно-желтый доспех струился, как цветная вода, комья земли летели из-под копыт. Слитные движения мужчины и коня напоминали ожившую военную песню, и у Иды засосало под ложечкой от тошнотворного страха и всепоглощающей гордости.

На поле выехали двое опоздавших. Попоны их коней были тех же цветов, что у Роджера, но разделены не на две, а на четыре части, а на щитах красовался не только красный крест Биго на желтом фоне, но и красные зубцы в верхней части. Сперва Ида подумала, что это опоздавшие рыцари ее мужа, но почти сразу сообразила: должно быть, это его единокровные братья. У нее на глазах они пришпорили лошадей и бросились в схватку, один слева, другой справа.

Ида вскочила, вглядываясь поверх мужчин и лошадей, но не смогла найти мужа в такой толчее. Господь всемогущий! Она прижала ладонь к груди: внезапно перехватило дыхание.

Обзор загораживали два рыцаря, которые проскакали так близко, что пена с губ коня забрызгала ее платье. Уши скакуна были прижаты, зубы оскалены. Один из рыцарей держал уздечку соперника и пытался вытащить его за пределы поля, второй силился вырваться. Его конь оступился, всадник тяжело упал. Оруженосцы бросились на поле, чтобы помочь, а его бывший соперник схватил и удержал потного, дрожащего коня. Рыцарь стонал и корчился на земле, его нога была согнута под неестественным углом. К горлу Иды подступила желчь.

– Мадам, – потянула ее за рукав Бертрис, – вы стоите слишком близко, отойдите.

Оруженосцы понесли раненого рыцаря к одному из шатров. Ида лихорадочно высматривала на турнирном поле Роджера и Мартила, но не могла их найти. Красный и желтый были популярными цветами, и различить, кто есть кто, было сложно. К тому же схватка вышла за первоначальные границы и захлестнула два соседних поля. Ида вонзила ногти во влажные ладони. Братья Роджера не посмеют напасть на глазах у всех, под своими гербами, но турниры славятся тем, что мужчины сводят на них счеты и находят новых врагов. Теоретически они сражаются на одной стороне, но это ничего не значит. Удар в спину опаснее удара в грудь.

* * *

Роджер наслаждался потешными боями. Хотя он поддерживал хорошую форму, прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз состязался на турнире. Лошади слегка застоялись за зиму, им, как и всадникам, не терпелось размяться. Мартил поначалу брыкался и резвился, и Роджер ему не мешал, но после взял поводья и заставил коня повиноваться. Приятно было чувствовать тяжесть копья и чуткий отклик мощного животного.

Состязания разгорались, и Роджер принял вызов французского рыцаря. Мартил двигался быстрее коня противника, Роджер целился точно, но француз держался крепко, и не удалось выбить его из седла. Роджер схватил уздечку противника и потащил его в тыл англичан. Рыцарь пытался развернуть своего жеребца с помощью шпор, но у противника тоже была крепкая хватка. Тогда француз решил отстегнуть узду и сбежать, но Роджер перекрыл ему путь, развернув Мартила так, что конь плотно прижался к боку чужого жеребца. Кони щелкали зубами и кидались друг на друга, пока мужчины обменивались вихрем ударов. На мгновение показалось, что француз одержит верх благодаря большей физической силе, но Роджер держался твердо, полностью доверяя собственному мастерству и породе и храбрости своего коня. Рыцарь захрипел от боли и отпрянул, когда один из ударов пробил его защиту. Роджер снова схватил уздечку противника и поскакал к рядам англичан. Рыцарь сделал последнюю отчаянную попытку бежать, но Роджер был столь же непреклонен, сколь его противник упрям, и при этом обладал преимуществом в выдержке. В конце концов рыцарь был вынужден признать поражение и пообещать выкуп, гнусаво упрекнув Роджера, что норманны, обосновавшиеся в Англии, умеют сражаться, но не обладают хорошими манерами. Роджер самым изысканным образом согласился с ним, поставив ироническую точку в разговоре. Затем, мысленно улыбаясь первой и самой важной победе, он ринулся обратно в битву с намерением получить удовольствие.

На поле он добавил два выкупа на свой счет, спас Анкетиля от пленения в яростной схватке и наконец решил, что настала пора удалиться в отведенное для отдыха место, чтобы подкрепить свои силы и силы коня. Неразумно полностью выкладываться на турнирном поле, поскольку стервятники всегда не прочь пощипать уязвимых.

Анкетиль, потиравший ушибленное плечо, внезапно схватил поводья и тревожно завопил. Роджер инстинктивно заслонился щитом и поднял меч. Мелькнули его собственные цвета, и слева вылетел Гуон на вспотевшем гнедом коне. Его копье было направлено на Роджера и под таким углом непременно должно было вонзиться под ребра и вынести его из седла. Роджер успел лишь заслониться щитом. Удар был сокрушительным, и всадник не удержался на коне. Когда он приземлился, из его легких вышибло весь воздух и живот заполнила боль. Роджер едва дышал, но понимал, что должен встать, иначе его затопчут насмерть и объяснят трагическую гибель несчастным случаем на состязаниях. Руководствуясь одним лишь инстинктом, он перекатился и чудом поднялся на ноги. Гуон развернул коня и помчался на него с опущенным копьем, чтобы прикончить. Хотя наконечник копья был затуплен, Роджер знал, какой вред оно способно причинить. Удар, направленный в нужное место, убивает не хуже меча.

Его младший брат схватил поводья Мартила и потащил прочь в качестве трофея. Анкетиль пытался направить своего усталого коня на Гуона, но ушиб плеча сводил его усилия на нет, а остальные рыцари Роджера были слишком далеко и ничем не могли помочь. Роджер сумел вовремя поднять щит, но удар был мощным и сбил его на землю. Гуон круто развернулся, не щадя коня. Роджер, шатаясь, снова встал. Перед его глазами все плыло, каждый вдох был мучительным. Собрав все мужество и остатки сил, он поднял щит за длинный ремень и обрушил на голову гнедого. Конь отпрянул, его задние ноги заскользили. Гуон вылетел из седла и тяжело приземлился на изогнутый край собственного щита. Он заорал, прижимая ладонь к боку. Шатаясь, Роджер склонился над ним и пнул.

– Вставай! – кашляя, приказал он. – Вставай, никчемный кусок дерьма, черт бы тебя побрал!

В ответ из шлема Гуона донесся приглушенный стон. Задыхаясь, Роджер упал на колени, достал кинжал, перерезал завязки, скреплявшие шлем Гуона с кольчугой, и стащил его. Лицо Гуона было красным от натуги, кровь лилась изо рта и стекала по подбородку. Несмотря на ярость, Роджер содрогнулся от ужаса.

Прискакал Уильям Маршал, ведя Мартила в поводу. Сняв шлем, он спешился и наклонился над раненым, чтобы осмотреть его.

– Прокусил губу, – сообщил он Роджеру. – День-другой не сможет жевать хлеб. И ребра, похоже, треснули… С вами все в порядке, милорд?

Роджер пытался вдохнуть. Его грудь была слишком мала, чтобы вместить необходимое количество воздуха или сдержать чувства, бурлившие внутри. Он задыхался от ярости, потрясения и стараний усмирить боевой раж. Роджер испытывал облегчение оттого, что его брат не был смертельно ранен, и в то же время желал ему гибели и вечных мук в аду.

– Ушибся немного, – прохрипел он, убирая меч и снимая собственный шлем.

Роджер посмотрел на Гуона, лежавшего почти без чувств, и подавил желание пнуть его еще раз.

– Я провожу вас и вашего человека к месту отдыха, – произнес Уильям. – Чтобы не набросились другие любители поживиться за счет людей, нуждающихся в передышке. – Его голос и выражение лица оставались подчеркнуто бесстрастными. – Моему лорду решать, кого принимать в свою свиту, но я впредь не стану поддерживать ваших братьев.

– Благодарю, мессир Маршал, – сухо кивнул Роджер. – Это весьма желательно.

Уильям указал через плечо на Мартила, которого держал за поводья его рыцарь Гарри Норрис. В глазах Маршала блеснула искра мрачного веселья.

– Я наткнулся на грубияна, не имеющего прав на эту лошадь, и исправил положение. Прошу вас принять свою собственность и мои добрые пожелания.

Роджер еще раз поблагодарил Уильяма и забрал уздечку Мартила. Второй рыцарь из компании Уильяма Маршала держал коней, принадлежавших Гуону и Уиллу. Последний, спешенный и обобранный, уныло брел к краю поля. Он бросил взгляд в сторону Роджера, но приблизиться не посмел.

– Давно ожидал чего-то в этом роде, – сообщил Роджер Уильяму по пути к месту отдыха. Никто не посмотрел на Гуона, который сидел, держась за ребра. – И сам виноват, что меня застали врасплох. Я знал, что они здесь, и знал, что Гуон уж точно полезет в драку.

– Можно быть начеку, можно попросить друзей, чтобы прикрыли спину, но этого не всегда достаточно, – ответил Уильям. – Я сожалею, что не подоспел раньше.

– Я все равно признателен вам за помощь, – отмахнулся Роджер. – И за возвращение коня.

– Не стоит благодарности, милорд, – склонил голову Уильям. – Всегда рад помочь.

Роджер сумел улыбнуться. Маршал был слишком любезен, чтобы признать очевидное: возвращение лучшего коня владельцу было актом рыцарского благородства и учтивости, но не принесло прибыли. Все же он остался в выигрыше, поскольку заполучил двух других коней и снаряжение, чтобы вернуть их за выкуп или продать.

Маршал оставил Роджера на площадке для отдыха, взял новое копье, салютовал и поскакал обратно на поле.

Роджер снова спешился. Внезапно у него задрожали ноги, и пришлось опереться о крепкое плечо и шею Мартила.

Анкетиль со стоном спешился:

– Если это потеха, милорд, мне бы лучше в битву.

Роджер покосился на рыцаря, и у него снова стиснуло грудь. Слова Анкетиля не были смешными, но задели его за живое.

– О да, – пробормотал он, – нам бы точно лучше в битву.

Роджер закашлялся от смеха, и Анкетиль хлопнул его по спине, едва не повергнув на землю.

– Сир, сюда идет леди Ида со служанками, – предупредил Оливер Вокс.

Роджер согнулся, уперев руки в колени, и попытался прийти в чувство. Когда подошла Ида, он стоял прямо и вытирал глаза указательным пальцем.

– Слава богу, вы живы! – Она схватила его за руку, словно не могла поверить собственным глазам. Ее лицо было бледным, а взгляд встревоженным. – Что случилось?

– Ничего, – покачал головой Роджер. – Просто Анкетиль пошутил. – Подавив желание вновь засмеяться, он подумал, много ли она видела, и обернулся, чтобы оценить расстояние и обзор с места, где сидела жена.

– Ваши братья… – Ее голос дрогнул.

– …Получили урок. Помогите мне разоружиться, – указал он на шатры.

Роджер отчаянно нуждался в уединении и отдыхе. Позже Генрих потребует его присутствия на совете, где надо быть бдительным и собранным. Кроме того, не хотелось, чтобы Ида забилась в истерике у всех на виду, а сейчас это казалось весьма вероятным.

Оказавшись в шатре, Ида подождала, пока оруженосцы не помогут ему разоблачиться, после чего попросила всех выйти и сама налила мужу вина. Когда он осторожно снял котту и исподнюю рубашку, чтобы переодеться для короля в свежий наряд, она с ужасом увидела багровые отметины на его руках и торсе.

– Синяки, – устало пожал он плечами. – Поболят пару дней, но ничего серьезного. Обычное дело на состязаниях. Маршал рассказывал, что однажды его голова застряла в шлеме и пришлось звать на помощь кузнеца. – Он испытующе взглянул на жену. – Что вы видели?

Ида содрогнулась:

– К счастью, другие рыцари загораживали мне обзор, но я видела, как Уильям Маршал сопровождает вас к месту отдыха. – Она смерила мужа укоризненным взглядом. – Судя по вопросу, вам есть что скрывать.

– Не то чтобы… – притворился беззаботным Роджер. – Я схлестнулся с Гуоном, но ему пришлось хуже, хотя он напал первым. Маршал разобрался с Уиллом, спас мою лошадь и довел дело до конца. – Он осторожно, превозмогая боль, приобнял жену. – Со мной все в порядке, любимая, клянусь, моим братьям досталось намного больше. У Гуона наверняка сломаны ребра.

У Иды подкосились колени. Ахнув от боли, Роджер поймал жену и усадил на складной стул. Он знал, что Ида чувствительна, но не предполагал, что она склонна к тошноте. Он смочил салфетку в розовой воде и вытер Иде лоб, прикидывая, не позвать ли служанок. Но не хотелось, чтобы они щебетали вокруг, подобно стайке настырных воробьев, – лучше от этого не станет.

– Ида?

– У меня для вас новость, – произнесла она, когда пришла в себя. – Я собиралась сообщить ее позже, но, видимо, придется сейчас. Я жду ребенка.

Роджер прекрасно расслышал ее слова, но осознал их смысл только через мгновение. Они были женаты почти четыре месяца, и три раза ее женские дни наступали в срок.

– Вы уверены?

Ида кивнула:

– Я подозревала это несколько дней, а сейчас убедилась окончательно.

Она выглядела такой уязвимой, сидя на стуле. Кроткие карие глаза были испуганными и запавшими. Роджер не знал, что ему делать – прыгать и хохотать от радости или заключить жену в объятия и беречь, как самое редкое и хрупкое стекло. Внезапно у него снова перехватило дыхание. Неужели можно задохнуться от ликования?

– Когда? – живо спросил он. – Вам известно когда? – Упав перед женой на колени, он взял ее за руки и поднес их к губам.

– Для полной уверенности мне нужно посоветоваться с повитухой, – робко засмеялась она, – но, несомненно, до конца года. Я надеялась и молилась, и Господь смилостивился надо мной и ответил.

Роджер наклонился и обнял жену. Ее талия оставалась тонкой, а живот плоским, но в нем зрела новая жизнь, порожденная им. Он знал, что сегодня, придя на королевский совет, посмотрит на Генриха с удовлетворенной улыбкой.

Глава 20

Фрамлингем, октябрь 1182 года

Обхватив ладонями раздувшийся живот, Ида наблюдала, как женщины вешают новый постельный полог. Тяжелая красная шерсть была подбита добротным льном, чтобы складки падали ровно, а внутри было тепло и укромно. По краю красного покрывала была вышита эмблема Биго – красные кресты на золотом фоне, и тот же узор красовался на балдахине. Летом стены получили свою порцию побелки, их расписали орнаментом из зелени и скромных алых первоцветов. Красно-золотые занавеси украшали стену возле окна, а в зимнюю ночь ими можно было задернуть ставни, чтобы в комнате стало уютнее.

– Превосходно, – произнесла Ида, когда служанка повесила последнее кольцо и прикрепила полог к балдахину на дневное время.

– Достойно короля, миледи, – широко улыбнулась женщина.

– Лишь бы было достойно милорда Биго, – поморщилась Ида.

– Да, но, если король нагрянет с визитом, нам не придется краснеть. – Служанка была новенькой и не имела ни малейшего понятия о прошлом Иды, хотя, несомненно, рано или поздно узнает все от сплетниц.

Избегая смотреть в глаза Годе и Бертрис, Ида отвернулась от кровати. Маленький сын Розы Роберт скакал по комнате верхом на деревянной лошадке и что-то кричал воображаемому другу. Ребенок в утробе Иды энергично толкнулся, и ей стало легче. Она положила руку на живот и была вознаграждена прикосновением крошечной ножки.

Ида остановилась рядом с кроватью перед крепкой вишневой колыбелью. Она обнаружила эту вещь, когда расчищала подвал. При виде ее Роджер удивился и слегка опечалился. Он рассказал, что колыбель принадлежала ему, а до того деду и прадеду. Ида не стала спрашивать, качали в ней его братьев или нет, – по всей вероятности, качали.

– Мадам, прибыл ваш лорд, – сообщила из дверного проема жена камергера.

Ида немедленно воспрянула духом. Роджер уехал в Ипсуич на несколько дней, а затем должен был присутствовать на заседаниях в различных окружных судах. Она поспешила к окну и открыла ставни, впустив сырое утро конца октября. Роджер, уже спешившись, давал во дворе наставления паре слуг, хлопотавших над вереницей вьючных лошадей. Он поднял взгляд, увидел в окне Иду и улыбнулся. Она помахала, повернулась и, отдав служанкам приказания, сбежала вниз, чтобы поприветствовать мужа.

Он схватил ее в объятия, поцеловал холодными после дороги губами и опустил взгляд на живот:

– С вами все хорошо?

– Теперь хорошо, – запыхавшись, хохотнула она. – Вы голодны?

Несмотря на груз беременности, Ида внезапно ощутила себя легкой как перышко.

– Просто умираю. – Роджер отправился греть руки у огня.

Его люди последовали за ним, все в прекрасном расположении духа, и Ида проследила, чтобы никого не обделили хлебом, сыром и вином.

– Как дороги?

– Сплошное болото после осенних дождей, – скривился Роджер. – Хорошо хоть у нас были вьюки, а не повозки.

Он обласкал пса, который подбежал, виляя хвостом, и жестом приказал слугам, вошедшим с узлами и свертками, отнести их в жилые покои.

– Так, пустяки, – отмахнулся он, когда Ида с любопытством посмотрела на багаж. – Я раздобыл нитки, о которых вы говорили, и два рулона фламандской ткани… Да, и еще розовой воды и кумина, как вы просили.

Слуги поставили у огня стол и принесли еду. Ида заметила, что Роджер купил новую шляпу, и восхитилась широкими полями, элегантными насыщенными оттенками зелени и бойким хохолком из фазаньих перьев.

– Под такой шляпой можно спрятать немало мыслей, – поддразнила она.

– Зачем бы иначе я ее купил? – весело посмотрел на нее муж. – Хорошая маскировка стоит своих денег.

– И ваша слабость к шляпам ни при чем?

Он взял ломоть хлеба и отломил от него кусок.

– Абсолютно ни при чем. Шляпа – самый практичный предмет одежды и совершенно незаменимый, не правда ли, Оливер?

– Безусловно, милорд, – серьезно согласился рыцарь.

За едой Роджер поведал Иде о заседаниях окружных судов, на которых он председательствовал, о нарушениях лесного права в Уэстоне и условиях сержантства в Тасберге, где он пришел с арендаторами к соглашению, что они должны предоставлять во время войны копейщиков. Ида слушала и старалась запоминать его слова, поскольку они касались управления их имуществом. Знать подобные вещи было полезно, хотя в отсутствие Роджера ими занимались его помощники.

Удовлетворив первый голод, Роджер смахнул крошки с котты, а корку отдал подкравшейся гончей.

– В Ипсуиче меня настигли печальные вести. – Его лицо стало мрачным. – Я сомневался, говорить ли вам, но скоро о скандале станет известно повсюду, и лучше, чтобы вы узнали от меня, чем от досужих сплетников. Уильяма Маршала отлучили от двора под страхом смерти… обвинив в прелюбодеянии с супругой Генриха Молодого.

Ида в ужасе уставилась на него:

– Не верю! Он бы не стал! Он как вы – человек чести. Кто посмел его обвинить?

– У него есть враги в свите молодого короля, – скривился Роджер, – которые завидуют его положению и считают, что их несправедливо обошли. Маршал стал слишком известен и влиятелен, у таких людей всегда находятся враги.

– Но состряпать подобную историю! – Ида представила Уильяма Маршала.

Он был непременно добр и любезен с ней, даже когда она была королевской любовницей, и ей было известно, что отношения Уильяма с Роджером основаны на уважении и товариществе.

Роджер стиснул ладони коленями:

– Маршал и молодая королева – верные друзья. Домыслить подробности несложно. Молодой король и так уже завидует доблести Маршала и преклонению мужчин перед ним, а Генрих полагает, что Уильям в ответе за расточительность молодого короля, и потому рад его падению.

– Да, я часто слышала жалобы Генриха насчет непомерных расходов сына на свиту. Похоже, он считает виновником Уильяма Маршала.

– Несомненно, Маршал любит земные удовольствия, – развел руками Роджер. – Но он не транжира, и молодого короля не нужно подстрекать к чересчур вольному обращению с деньгами.

– И что теперь будет?

– Он лишился должности маршала Генриха Молодого и отправился в Кёльн поклониться мощам трех волхвов, – вздохнул Роджер.

– А когда вернется?

– Этого я не знаю, но у него много друзей, и он во Фландрии сдает в аренду несколько домов. Столь искусный воин не останется без дела. Но даже если рано или поздно Уильям будет оправдан, скандал оставит горький привкус. – Уголки губ Роджера опустились. – Король и его сыновья весьма искусны в варке горьких зелий, которые они предлагают другим.

Ида промолчала. Замечание мужа было справедливым, но она не знала, как ответить. Генрих соблазнил ее, удержал наследство Роджера и разлучил ее с сыном. По жесткому блеску глаз мужа было ясно, что он думает именно об этом.

– Так разбрасывают семена недовольства и мятежа, – зловеще добавил он.

– Но Уильям Маршал не повернет против своего лорда, – возразила Ида, и между супругами повисло непроизнесенное имя самого Роджера.

Он мрачно посмотрел на нее:

– Не повернет – из-за чести, которой его лорд и отец его лорда пренебрегли. Во мне же эти семена не взойдут, поскольку я видел, какой урожай пожинают те, кто возделывает подобные посевы. Король отобрал у моего отца земли, разрушил его замок, наложил штрафы и на вырученные деньги воздвиг Орфорд, чтобы ограничить его власть. Если бы отец не восстал, графство Норфолк не было бы конфисковано.

– Но вы вернете его. – Она накрыла руку мужа своей. – Рано или поздно этот день наступит.

– Как и Судный день, – отрезал Роджер и пожал плечами, словно стряхивая тягостные мысли. – Идемте. – Он встал, его лицо смягчилось. – К вопросу о будущем – мне есть что вам показать.

Заинтригованная Ида с улыбкой взяла мужа за руку и пошла за ним в спальню. Она хихикнула, когда он заставил ее закрыть глаза перед дверью и приобнял за место, где прежде находилась ее талия.

– Готово, – произнес он. – Смотрите.

Ида опустила руки и оглядела комнату. Слуги положили заказанные рулоны ткани на кровать, и еще несколько ярких тюков так и умоляли о внимании. Затем ее взгляд упал на изысканный латунный таз для купания новорожденного, на стоящую рядом с ним колыбель из теплого золотистого дуба с изящным узором из листьев клевера, вырезанным на боках и опорах. Колыбель была застелена мягчайшим отбеленным льном и накрыта прелестным покрывалом с белой вышивкой.

Ида прижала ладони к губам, заглушив тихий вздох изумления. Она подошла ближе, чтобы посмотреть и пощупать собственными руками. Дерево под пальцами было гладким и блестящим, никаких шероховатостей. Ида качнула колыбель. На ее боку рядком висели серебряные колокольчики, они дружно звякнули. Внезапно глаза Иды наполнились слезами. Ее поразила предупредительность мужа. Большинство мужчин не стали бы тратить время на подобные пустяки, предоставив женам самим собирать приданое для младенца. Она не купила колыбель, полагая, что Роджер захочет оставить старую, дабы продолжить традицию.

– Она прекрасна! – Ида повернулась и обняла его за шею. – Поистине прекрасна!

– Это новое начало. – Он ласково погладил ее округлившийся живот. – Для наших сыновей и дочерей. Они будут воспитаны в уважении к своему роду и семейному долгу, но никогда не будут связаны им по рукам и ногам, клянусь спасением своей души.

Роджер сощурился, и Ида не могла не заметить ударение на слове «наших». Она поняла, что это не просто подарок, чтобы порадовать ее. Это заявление о намерениях – символическая замена их прошлого будущим.

– Да, – энергично, со слезами на глазах кивнула она. – Они не будут связаны.

* * *

Ровно через год после свадьбы Ида лежала на большой кровати во Фрамлингеме и в муках давала жизнь ребенку. Хотя она уже знала, чего ожидать, это все равно было тяжелой и болезненной работой. Она исповедовалась и получила отпущение грехов на случай смерти родами, хотя повитухи, похоже, не сомневались, что все идет своим чередом. Опираясь спиной об одну из женщин, Ида тужилась что было силы. Она многие часы провела на коленях, моля Господа о милосердии, полная страха, что Он накажет ее за прелюбодеяние с Генрихом. А если маленький Уильям останется ее единственным живым ребенком?

– Ну вот и головка, – произнесла повивальная бабка, шуруя между бедрами Иды. – Теперь плечики.

Внезапно тембр ее голоса изменился.

– Осторожно, – предупредила она. – Осторожно, миледи, не тужьтесь!

– Что случилось? – Иду охватила паника.

– Ничего, миледи, ничего не случилось, просто не тужьтесь. Пуповина обмотала шею младенца, мы же не хотим ее затянуть…

Ида тяжело дышала с закрытыми глазами, борясь с почти неодолимым позывом потужиться. Пресвятая Богородица, святая Маргарита, только бы ребенок выжил. Только бы не погиб… Пожалуйста, пожалуйста!

Повивальная бабка кивнула Иде.

– Ну вот, освободился. Теперь тужьтесь, – приказала она, – но осторожно, миледи, легонько, как ветерок.

Ида повиновалась, и через мгновение женщина подняла в воздух синеватый комочек.

– Прекрасный мальчик, – сообщила она, вытирая рот и нос младенца, пока другая женщина перерезала пульсирующую пуповину. – Ну-ка, малыш, пора вдохнуть жизнь. Милостью Пресвятой Богородицы!

Держа ребенка за пятки, она резко шлепнула новорожденного по ягодицам, отчего он захныкал, а затем заорал. Звук, сперва прерывистый и неуверенный, набрал силу, когда повивальная бабка перевернула младенца вверх головой и отнесла к большому латунному тазу, который другая женщина наполнила теплой водой, сдобренной розовым маслом.

– С ним все в порядке? – Ида наблюдала за повивальной бабкой, вне себя от беспокойства.

– Да, миледи, – заверила женщина. – Сперва мы немного испугались, но все обошлось. – Она широко улыбнулась. – Замечательный маленький мужчина.

Женщина закончила омывать младенца и поднесла его Иде, завернув в теплое полотенце.

Ида побаивалась смотреть на ребенка, принимая его в объятия. Воспоминание о том, как она держала на руках своего первого новорожденного сына, было мучительно-ярким. Тогда Ида был напугана, изнурена и растеряна. Теперь ее переполняли другие, но не менее сложные чувства. Усталость повторилась, но к ней добавилось чувство вины из-за того, что случилось в прошлом. Ида испытывала облегчение и радость, родив Роджеру наследника, и свежую и нежную любовь, пронизанную страхом: она может оказаться недостаточно хорошей матерью и Господь, увидев это, накажет ее и снова лишит ребенка. Ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы взглянуть на новорожденного.

К счастью, ребенок мало напоминал своего единоутробного брата. В чертах его лица угадывался Роджер. Брови были тонкими ниточками светлого золота, а не четкими темными дугами, как у Уильяма. Иду переполнила любовь к сыну, горло сжалось от острой боли, а живот свела судорога. Мальчика назовут Гуго, традиционным именем сыновей Биго, и Ида прошептала это слово, обещая, что он ни в чем не будет нуждаться, насколько это в ее силах.

– Подите к милорду. – На ее ресницах сверкали алмазы слез. – Сообщите, что у него родился сын.

* * *

Испытывая тревогу, возбуждение и несомненную неловкость от вмешательства в женские дела, Роджер вошел в спальню. Последний месяц, ввиду приближения родов, он спал в отгороженном углу зала и управлял своими владениями из главной комнаты, чтобы Ида и женщины могли уединиться в опочивальне.

Он был как на иголках с тех пор, как начались роды. Прошло уже больше половины дня. Прежде он не ведал о том, что время может тянуться так долго и быть сущим наказанием. Он считал себя терпеливым и хладнокровным, но сейчас расхаживал по залу, словно зверь в клетке, и рявкал на людей, которые задавали совершенно безобидные вопросы. Когда на цыпочках вошла служанка и с улыбкой сообщила, что Ида благополучно разрешилась сыном, он оцепенел от облегчения.

Кошачье мяуканье младенца из новой золотистой дубовой колыбели неудержимо влекло его через комнату. Сын был распеленат и голеньким уложен на мягкую овчину чтобы Роджер мог осмотреть его собственными глазами и убедиться, что все на месте. Ребенок вопил и сучил крошечными ручками и ножками, словно пьяный плясун. Его лицо было красным, а все остальное – ярко-розовым. Оцепенение Роджера развеялось, будто дым на ветру.

– Прекрасный, здоровый мальчик, милорд, – улыбнулась повивальная бабка.

Роджер кивнул, не в силах говорить. Его распирало от гордости, ликования и осознания своей мужской силы. Теперь он мог спокойно смотреть Генриху в глаза.

Дама Сесили подняла ребенка, умело закутала его в льняную пеленку и теплое одеяльце и подала Роджеру. Сперва он пребывал в замешательстве. Затем, повинуясь инстинкту, о существовании которого и не подозревал, уложил хрупкое тельце себе на руку. Младенец вопросительно глянул ему в лицо, словно умудренный летами старец. Древний и новорожденный. Лицо его отца, его деда. Его самого и Иды. На мгновение Роджер увидел вереницу поколений, уходившую в далекое прошлое и неведомое будущее.

Нежно и осторожно он отнес ребенка к кровати. Ида сидела, опершись о взбитые подушки. Ее волосы были заново заплетены, и, хотя она выглядела усталой, глаза сверкали, а на губах играла улыбка. Роджер ласково поцеловал ее и сел на кровать.

– Служанки говорят, с вами все хорошо… – смущенно начал он.

– Да, милорд, – кивнула она, – хотя это нелегкое дело.

– Биго и де Тосни могут вами гордиться.

– Надеюсь. – Ида продолжала улыбаться, но глаза наполнились слезами.

– Никогда в этом не сомневайтесь. Вы подарили нам сына – еще одну причину бороться за наше будущее. – Внезапно испугавшись, он накрыл ее ладонь своей. – Ида?

– Мне говорили, это в порядке вещей, – надтреснуто рассмеялась она. – Женщины всегда плачут после родов. Настроение меняется каждую минуту. Позвольте подержать его.

Роджер осторожно протянул ей сына, а потом любовался, как Ида баюкает его. С ребенком на руках, опущенными ресницами в росе слез, в свободном голубом платье, она напоминала Мадонну. Возможно, эта мысль была нечестивой, но Роджер надеялся, что Господь поймет и простит его. Зачатие не было непорочным, но Ида – добродетельная жена.

– Я отправил весть вашему брату и моей матери, – произнес он. – Посыльный сообщит моим вассалам и аббатству в Эдмундсбери. Королю я тоже отправил гонца.

Внезапно в комнате повисло напряжение. Имя Генриха было подобно неглубокому и тонкому порезу, который заживает медленно и даже в столь радостных обстоятельствах способен вдруг заныть.

– Возможно, теперь, когда у нас есть наследник, он вернет мне отцовское имущество.

В голосе Роджера было больше надежды, чем веры. Более того, подумал он, все может обернуться совсем иначе. Генрих достаточно мелочен, чтобы лишить его милости теперь, когда род продлен.

Роджер оставался с Идой, пока она не поникла от усталости и повитуха не пробормотала вежливо, но твердо, что роженице нужно отдохнуть. Он предпочел бы остаться с женой и сыном, но знал, что рыцари ждут его, чтобы вместе открыть бочку доброго вина, припасенного специально для такого случая.

– Я зайду утром. – Он поцеловал жену и неохотно направился к двери.

На пороге Роджер обернулся и, увидев, как Ида целует головку ребенка, прежде чем отдать его повивальной бабке, ощутил всепоглощающую любовь.

Глава 21

Шпсуич, май 1183 года

Ида напевала Гуго песенку и смешила его, дуя на шею, когда Роджер влетел в спальню их дома в Ипсуиче. При виде мужа ее сердце забилось сильнее. Он сражался под знаменами Генриха за Узким морем и недавно вернулся домой. Служба сделала тело Роджера жестким и подтянутым, а походку – упругой. Ида ужасно скучала по мужу и даже сейчас с трудом выносила разлуку, хотя он всего лишь ушел на рассвете, чтобы обсудить дела с Александром, начальником гавани.

При виде отца Гуго заверещал и запрыгал на коленях Иды. С довольным и гордым видом Роджер поднял сына над головой. От такого обращения Гуго захихикал, и Роджер рассмеялся в ответ, прежде чем уложить малыша на сгиб руки и прижать к груди. Гуго немедленно схватил украшенный драгоценностями крест, который Роджер носил на шее, и с любопытством укусил молочными зубами. Затем отстранился, чуть покачивая головой и не сводя глаз с мерцающих алых камней, к которым тянулась ниточка слюны.

– Смотрю, малыш уже питает страсть к золоту, – усмехнулся Роджер.

– Он разбирается в цветах, как и я, – с нежностью ответила Ида. – Вы закончили свои дела?

– В основном да, но кое-что еще нужно уладить.

Роджер поцеловал Гуго в щеку, покружил его и протянул Эмме, румяной молодой няне.

– Присмотрите за ребенком, – приказал он. – Ида, возьмите плащ.

Слегка озадаченная, но улыбающаяся, Ида накинула плащ, взяла мужа под руку и вышла с ним на улицу. Под весенним солнцем река Оруэлл переливалась всеми оттенками зеленого, серого и голубого, и целая россыпь суденышек покачивалась на якорях у пристани. Команда балтийской галеры усердно выгружала мед, воск и бочонки с дегтем из Руси. Кроме того, моряки привезли меха бобра, соболя и волка. Была даже роскошная шкура белого медведя – большая редкость. Последняя очаровала Иду.

– У моего прапрадеда был плащ из такого меха. – Она коснулась толстой серебристо-кремовой шкуры. – Кажется, сейчас он принадлежит шотландскому королю. Моя двоюродная бабушка взяла его с собой, когда выходила замуж.

Роджер улыбнулся. Ида не придавала этому особого значения, но ее дальним родственником был Вильгельм Лев, король Шотландии.

– Хотели бы вы иметь подобную шкуру во Фрамлингеме? – спросил он.

Она украдкой посмотрела на него сквозь ресницы:

– Возможно, чтобы греть постель в самые холодные ночи.

Он обхватил ее за талию:

– Я знаю покрывало лучше, чем медвежья шкура.

– Я тоже, но иногда его нет под рукой. Впрочем, я предпочла бы сама накрыть нашу постель, – двусмысленно заметила Ида и погладила мужа по щеке – просто потому, что ей нравилось к нему прикасаться. – В конце концов, это часть удовольствия.

Роджер покраснел и хрипло засмеялся:

– Несомненно.

– Тогда, может, купим еще ткани и шелка для вышивания?

– Разве я могу отказать? – засмеялся громче Роджер.

Рука в руке они гуляли вдоль пристани, осматривая товары, выставленные на продажу. В городе имелись рынки, но многие судовладельцы приобретали право торговать прямо с корабля. У одного капитана нашелся африканский перец, Ида заставила капитана растереть образец в ступке. Она понюхала перец, попробовала самым кончиком языка и пообещала прислать камергера, чтобы обсудить количество и цену. Образец бургундского вина с галеры виноторговца смыл жжение от перца, и Роджер заказал три бочки. Сыну купили кольцо для детских зубов из слоновой кости на ленточке из алого шелка, а Роджеру – новую шляпу, подозрительно дешевую и при этом из роскошной ворсовой шерсти промежуточного оттенка между пурпурным и полуночно-синим. Ида получала огромное удовольствие, стоя рядом с мужем, убирая волосы с его лица и примеряя на него шляпу. Весь смысл был в прикосновениях, и, когда ее наконец устроило, под каким углом заломлена шляпа и как она выглядит на Роджере, Ида слегка запыхалась и разгорячилась.

Роджер сдержал обещание и купил хорошую фламандскую шерсть у капитана, прибывшего с грузом тканей, и ворох разноцветного шелка у другого торговца. Ида набросилась на шелк с восторженным воплем. Роджер усмехнулся, ему захотелось немедленно уложить жену в постель, которую они недавно обсуждали.

Однако по возвращении домой все романтические мысли вылетели у них из головы при виде коней, привязанных во дворе.

– Гости, – с любопытством и едва заметным беспокойством произнес Роджер, узнав аристократического черного коня с парчовым чепраком и серебряными подвесками на шлейке. – Это дядя Обри. Интересно, что ему надо.

* * *

Сидя с мрачным выражением лица в кресле-бочонке Роджера, Обри де Вер потер руки о колени:

– По-видимому, гонец от Ранульфа де Гланвиля еще не нашел вас?

– Как правило, де Гланвиль отправляет мне сообщения, только если тянуть больше невозможно, – покачал головой Роджер.

Его дядя поднял брови.

– Поскольку один из братьев юстициария женат на моей мачехе, а другой – комендант цитадели в Орфорде, не могу назвать нас закадычными друзьями, – пояснил Роджер.

Де Вер пристально посмотрел на него, но от комментариев воздержался.

– Вам следует знать, что де Гланвиль всполошил всю Англию, а графы Глостер и Лестер арестованы. – Его взгляд стал суровым. – Вам, племянник, следует быть настороже.

– Что? – изумленно уставился на него Роджер.

– Генрих Молодой восстал за Узким морем, – поморщился дядя. – Грабит церкви и усыпальницы, чтобы платить своим солдатам, и Лимузен в огне. Он убил двух отцовских герольдов, явившихся под флагом перемирия, а когда на переговоры прибыл сам король, солдаты-мальчишки прошили его плащ арбалетной стрелой. – Он скривился на слове «мальчишки», выразив им свои чувства, ведь молодому королю было уже почти тридцать лет. – То, что Генрих не ранен, – милость Божья. Он не хочет, чтобы мятеж перекинулся в Англию, как случилось в прошлый раз, и де Гланвиль получил право арестовывать всех, кто поднимет на него оружие. Учитывая, что было десять лет назад, король всего лишь осторожен.

Роджера затошнило от злости.

– Надеюсь, король не думает, что я способен восстать?

– Если бы думал, вы уже сидели бы в темнице, а ваши земли были бы конфискованы. – Лицо дяди было мрачным. – Считайте это простым советом: если вы хотите извлечь выгоду из происходящего и не пострадать, нужно держать глаза открытыми и быть настороже.

– Король – мой господин, и я буду служить ему что есть силы, как и прежде, – сухо ответил Роджер, чувствуя себя оскорбленным.

– Вы не слышали о восстании? Разговоры еще не дошли? – Де Вер указал на дверь. – Капитаны или моряки ничего не сказали?

– Ни словечка. Даже если король и его сыновья ссорятся за Узким морем, норовя отрезать друг другу уши, никто пока не пытался подкупить меня графством… Ни одна из сторон, что самое печальное. Возможно, юстициарию де Гланвилю стоит поискать блох в собственном матрасе, прежде чем осматривать мой.

– Де Гланвиль верен королю, – выразительно взглянул на него дядя. – Осмелюсь заметить, он осмотрит свой матрас весьма придирчиво, но не прилюдно.

– Да, – глубоко вздохнув, махнул рукой Роджер, примирившийся с происходящим. – Хорошо, милорд. Я буду присматривать за своими землями и предупрежу глав прибрежных деревень, чтобы были начеку.

Де Вер одобрительно кивнул и закатал рукава, словно готовясь приступить к работе, теперь, когда с разговорами было покончено.

– Ох и беспокойный же выводок! Видели, как птенцы в гнезде разевают рот, требуя куда больше пищи, чем родители способны запихнуть в их утробу? Таковы и сыновья Генриха. Сколько бы он ни дал, им все мало.

Роджер взглянул на собственного маленького сына, прильнувшего к груди Иды и сосредоточенно жующего зубное кольцо из слоновой кости.

– Возможно, это верно для птиц и королей, – ответил он, – но я клянусь перед Богом, что мои дети вырастут не такими, как у Генриха.

Ида прикусила губу и опустила глаза, уткнувшись носом в мягкие светлые волосики Гуго.

– Разве вы не сражаетесь с единокровными братьями за то, что принадлежит им? – с сарказмом улыбнулся де Вер.

– Нет, я сражаюсь с ними за то, что принадлежит мне, – неохотно засмеялся Роджер. – Ладно, вы поймали меня в мои собственные сети, но я все равно намерен стоять на своем. Наследник Генриха – тщеславный испорченный ребенок, который хочет получить весь мир на золоченом блюде и считает, что для этого достаточно приятной внешности и улыбки. Ричард видит отражение жизни в лезвии своего меча, Готфрид – вероломный змей, а Иоанн – молокосос, которому нравится поджигать кошкам хвосты и слушать, как они воют. Я не королевской крови, но справлюсь в десять раз лучше.

* * *

Закинув руки за голову, Роджер лежал на узкой кровати, которую его камергер устроил на возвышении в их доме у пристани. Занавеси отделяли его и Иду от других спящих в комнате. Его дядя, будучи важным гостем, получил в свое распоряжение главную спальню на верхнем этаже и хорошую большую кровать.

Ида положила ладонь на грудь Роджеру, накрыв пальцами треугольник кожи в расшнурованном вороте рубашки.

– Вы что-то притихли, – заметила она.

Он хмыкнул и опустил руку, чтобы погладить жену по волосам.

– Просто перевариваю новость, которую привез мой дядя.

– Король не обратится против вас… против нас.

Роджер уловил в ее голосе нотку беспокойства.

– Кто может знать, что король сделает, а чего нет? – кисло спросил он. – Генрих ценит меня, но не доверяет. Это совершенно очевидно. – Он нетерпеливо фыркнул. – Полагаю, мы в безопасности. Дядя прав, если бы Генрих хотел, он велел бы арестовать меня вместе с графами Глостером и Лестером, и де Гланвиль не замедлил бы исполнить подобный приказ.

– Мне жаль короля и жаль его сыновей. Я… – Ида осторожно потянула за волосы на его груди.

Роджер почувствовал, как ее горло сжалось от боли, и тоже напрягся, потому что знал, куда она клонит.

– Когда вы сказали, что Господь не позволит вам воспитать сыновей похожими на сыновей Генриха, я невольно подумала о… о всех его сыновьях.

– Ида, вы ничего не можете изменить, – глубоко вздохнул Роджер. – Король решил оставить мальчика себе, и это его окончательное решение, даже если неверное.

– Да, я знаю, знаю. – Она устроилась в объятиях мужа и прижалась лицом к его шее. – Но мое сердце болит… болит каждый день, хотя я поклялась не думать об этом.

– Так сосредоточьтесь на своем прекрасном сыне… которого я подарил вам и которого у вас никогда не отнимут. – Тон Роджера был резким, поскольку он и сам был уязвлен.

Ни за что бы не признался, что ревнует, поскольку это недостойно мужчины, но ревность снедала его каждый раз при мысли об отношениях Иды и Генриха.

– Я так и делаю, – дрожащим голосом ответила она. – Благодарю Господа за сына каждый день. Вы с ним – весь мой мир и мое утешение.

Роджер произнес эти слова в саду в тот день, когда они решили пожениться, и теперь пожалел об этом, потому что Ида забрала их и использовала на свое усмотрение. Утешение может быть как целительным зельем, так и заменой тому, что невозможно получить.

Повернувшись на бок, он медленно и ласково поцеловал жену. Распустил завязки на ее сорочке и стащил ее, как и свою рубашку, после чего занялся любовью со всепоглощающей нежностью. Ида страстно отвечала, сперва шепча, а затем выкрикивая имя мужа и прижимая его к себе. Двигаясь внутри ее, Роджер поклялся, что изгонит из жениной головы все мысли о Генрихе, все воспоминания ее тела о чужих прикосновениях. Останется только он.

Глава 22

Гринвич, Лондон, конец июня 1183 года

Теплый ветерок подернул рябью воды Темзы, ласково покачивая палубную барку стоявшую на швартовах у пристани. Дальше по реке галеры, нефы[24], рыбацкие лодки и баржи всех размеров поднимались к лондонским верфям или спускались к устью и открытому морю. Застегивая легкий летний плащ, Ида наблюдала, как округлая белая галера с красной полосой торопится к городу. Они с Роджером прибыли в Гринвич на похороны Уокелина, мужа Юлианы, скончавшегося от удара. Сейчас они готовились вернуться в свой лондонский дом, на Фрайди-стрит.

– Тонкое полотно из Камбре. – Юлиана кивнула на корабль, щуря серые глаза, чтобы лучше видеть. – Возможно, также специи и мыло.

Ида взглянула на свекровь. Юлиана была безмятежна. Казалось, ее почти не тронула кончина второго мужа. Она исполняла свой долг по отношению к нему, когда он был жив, и проследила, чтобы его достойно похоронили, но эти похороны, похоже, оставили меньше ряби на поверхности ее жизни, чем ветерок – на поверхности реки. По мимолетным упоминаниям и общей атмосфере Ида заключила, что свекровь не испытывала ничего, кроме отвращения и презрения, к своему первому мужу, отцу Роджера, и покорного безразличия ко второму, с которым у нее было мало общего. Более того, она собиралась уплатить в казну штраф в сто марок, чтобы избегнуть необходимости в третий раз выйти замуж против собственной воли. Она хотела вернуться в Доверкорт, во вдовье поместье, и жить там в свое удовольствие, никому не угождая.

– Откуда вы знаете, что он везет? – с любопытством спросила Ида.

Вода разбегалась от носа белого корабля серебристыми оборками.

– Это «Сент-Фуа», Уокелин иногда вел дела с его владельцем, – ответила Юлиана. – Такие корабли всегда везут груз новостей, не менее ценных, чем ткани и краски.

– Тогда я надеюсь, что это хорошие новости. – Ида задумчиво посмотрела на Роджера, разговаривавшего со своими рыцарями.

За последний месяц они почти ничего не слышали о восстании Генриха Молодого. Похоже, он продолжал бросать вызовы отцу на каждом шагу и грабить усыпальницы и монастыри, чтобы заплатить своим наемникам. Кроме того, поговаривали, что он упросил Уильяма Маршала принять командование его войсками, словно скандал и изгнание были пустяками, забыть которые так же легко, как смахнуть пушинку с котты. Ида не понимала, почему Уильям согласился служить подобному господину.

– Он поступает так, как должен, – сказал ей Роджер однажды вечером, сидя у огня. – Верность Маршала принадлежит сюзерену, которому он присягнул, а поскольку его сюзерен – молодой король, честь обязывает его откликнуться на зов. Все мы рано или поздно оказываемся в подобном положении. Нас ведет дорога, которую мы выбираем. Кто-то может посчитать такую честность безумием, но все восхищаются мужеством, необходимым, чтобы стоять на своем.

Ида заново осознала, насколько основополагающим является понятие чести для характера самого Роджера. Говоря о судьбе Уильяма Маршала, он не кривил душой. Не нужно было спрашивать, как поступил бы он сам, – она знала ответ, и в ее сердце трепетали гордость и тревога.

Юлиана вернула мысли Иды к настоящему, заметив:

– Отрадно думать, что сейчас в Англии царит мир. Глостер и Лестер арестованы, и у мятежников нет вожака; кроме того, люди менее склонны следовать за молодым королем после всего, что случилось.

– Единокровные братья моего супруга поддерживают его.

– Вполне в их духе! – презрительно фыркнула Юлиана.

– Роджер говорит, что юстициарий их удержит, поскольку они скованы семейными узами.

– Много же ему с того толку. – Взгляд Юлианы внезапно стал жестким. – Мой сын будет графом Норфолком. Это его право по рождению.

Роджер закончил беседовать с людьми, подошел попрощаться с матерью и, нежно обняв, поцеловал в щеку. Расточая обещания вскорости навестить ее, он помог Иде подняться на барку, застеленную коврами и подушками. Когда четыре гребца вывели судно на стрежень, Ида забрала Гуго у няни, уложила к себе на колени и укутала плащом, чтобы защитить от свежего речного бриза. Она напевала, пока малыш не заснул.

У Роджера в горле встал комок, когда Ида наклонилась над сыном, чтобы поцеловать его в макушку и погладить по лбу. В его детстве ничего подобного не было. Возможно, мать и ласкала его, но Роджер был слишком мал, чтобы запомнить. В его воспоминаниях царили разлука и утрата. Он помнил только, как из-под него выхватили уютное гнездо и заменили колючками.

Ида подняла глаза, заметила жадный взгляд мужа и ослепительно улыбнулась, отчего он еще острее ощутил пустоту потерянных лет и пообещал себе, что его сын никогда не будет так обездолен.

* * *

Вернувшись в свой лондонский дом, Роджер отлучился, чтобы поговорить с управляющим насчет ведения дел, и Ида уложила Гуго досыпать в колыбель. Наказав Эмме присматривать за ребенком, она вынесла шитье на яркое летнее солнце и села на скамейку у двери в зал.

Она едва успела вдеть нитку в иголку когда на конный двор вошел мужчина в сопровождении оруженосца с вьючным мулом. Ида отложила шитье и поспешила поприветствовать его:

– Мессир Маршал! – Она протянула руку стараясь вложить в голос побольше приятного удивления и поменьше тревоги.

Несомненно, он должен быть с молодым королем. Но его присутствие может оказаться опасным для нее и Роджера.

Маршал заморгал, глядя на Иду, отчего стало ясно, что он не замечал ее присутствия, пока она не заговорила. Однако он немедленно исправился и склонился над ее рукой:

– Леди Биго…

Его лицо было кирпичным благодаря лету, проведенному в седле. Солнце позолотило пряди темно-каштановых волос. Уильям Маршал должен был казаться воплощенным здоровьем, но выглядел мрачным… да что там, загнанным, с впалыми щеками и темными кругами у глаз.

– Рада вас видеть, – произнесла она. – Войдите и утолите жажду. Вы останетесь на ужин?

Он мгновение помедлил, словно колеблясь, и кивнул:

– Благодарю, миледи. Вы очень добры.

– Возможно, вы также нуждаетесь в крыше над головой? Не хочу показаться невежливой, но, похоже, вы проделали дальний путь.

– Да, миледи, – прищурился Маршал, – и мой путь еще не закончен, но сегодня я намерен переночевать у храмовников. Я явился, чтобы просить вашего мужа о милости.

Это прозвучало зловеще, но Ида сумела скрыть волнение. Она велела служанкам приготовить для гостя ванну и чистую одежду. Отправив мальчика за Роджером, отвела Уильяма в зал, усадила у окна и сама принесла ему вина.

– Не судите нас строго, – попросила она. – Мы только что вернулись с похорон мужа моей свекрови.

Его лицо исказилось.

– Мне очень жаль, леди Биго. Упокой Господь его душу. Я тоже… – Он осекся и взглянул на дверь, поскольку прибыл Роджер.

Ида увидела, что ее муж тоже заметил состояние Уильяма и мгновение помедлил, прежде чем броситься к нему.

– Добро пожаловать! – Роджер обнялся с гостем. – Я думал, вы заняты в Лимузене.

– Молодой король, мой господин и сын короля Генриха, скончался от кровавого поноса, – тихо произнес Уильям. – Вскоре городские колокола сообщат эту весть всем и каждому. Я направляюсь к королеве в Солсбери, а затем к своему брату в Хэмстед, после чего отплываю в Иерусалим. – Он мрачно взглянул на Роджера. – Я дал молодому королю клятву на смертном одре, что положу его плащ у Гроба Господня.

Ида обменялась с Роджером потрясенными взглядами. Голос Уильяма Маршала был ровным, как всегда. Он сохранял хладнокровие, но Ида не могла не задаваться вопросом, чего ему это стоило. В ее голове возник образ молодого человека, которого она в последний раз видела больше года назад, будучи новобрачной. Красивый и высокомерный, властелин мира. И невероятно очаровательный – с теми, кого хотел очаровать. Сын Генриха. Старший из живых сыновей Генриха. Она сжала губы.

– Упокой Господь его душу, – перекрестился Роджер. – Я велю своему священнику молиться за него и устроить бдение.

Уильям склонил голову.

– Благодарю, – с достоинством произнес он. – Мне предстоит собственное покаяние и искупление ради блага его души и моей, а искупить нужно многое. Я явился узнать, нет ли у вас лошадей, которых вы готовы отпустить со мной в путешествие. Король арестовал моих коней, а мул взят в аренду, и его необходимо вернуть.

– Можете взять из конюшни гнедого мерина, – жестом указал Роджер. – Он хорошо отдохнул и крепко сложен. Поступь у него ровная, а характер – спокойный. Найдется и дюжая вьючная лошадь – гнедая с белой передней ногой.

Ида хорошо изучила манеры и интонации Роджера – едва заметные жесты, которые его выдавали. Внешне он разыгрывал любезного хозяина, но она видела, что в глубине души он осмысливает новость и решает, как отреагировать. Гнедой мерин был его любимым скакуном. Предложить его Уильяму Маршалу и, возможно, больше никогда не увидеть – щедрый дар, который лучше слов говорил о том, насколько Роджер ценил этого человека.

– Спасибо, – ответил Уильям с прямой и искренней простотой. – Я не забуду ваше великодушие.

Вошел слуга и пробормотал, что ванна готова. Ида отвела Уильяма в комнату и воспользовалась отсутствием Роджера, чтобы спросить, как король отреагировал на весть о смерти старшего сына – Генрих горюет, миледи, но не прилюдно. Он лишился взрослого сына, и это ужасно. Его также мучает то, что мой молодой господин погиб, когда они были в ссоре, чужими людьми. – Лицо Маршала стало печальным и задумчивым. – Столь многие тоскуют по объятиям! И сколько лишних слов говорится вместо нужных, расширяя брешь между людьми!

Ида сглотнула, не в силах ответить, потому что его речи пробудили боль в ее груди. Пробормотав, что нужно проведать сына, она оставила Уильяма одного.

Гуго уже проснулся и радостно заухал, когда мать склонилась над колыбелью. Ида подняла сына и судорожно прижала к себе, хотя его пеленки были мокрыми. Обнимая Гуго, она также обнимала беззащитного маленького мальчика, которого оставила под опекой Генриха. Генриха, чьи сыновья тосковали по объятиям и ласковым словам.

* * *

– Что вы намерены делать по возвращении? – спросил Роджер у Уильяма за ужином из жареной дичи, сладкой пшеничной каши и листьев салата, нарванных на огороде, с острой клубничной заправкой.

Ванна, чистая одежда и возможность собраться с силами преобразили гостя. Его лицо уже не было таким измученным, а с плеч словно свалилась часть бремени.

Уильям отложил нож:

– Я связан клятвой: если я переживу путешествие, то вернусь к королю и сообщу ему что положил плащ моего молодого господина у Гроба Господня. Генрих обещал найти мне место при дворе, а дальше будет видно. Что бы ни уготовил для меня Господь, быть по сему. – С задумчивым лицом он поднял кубок. – Многое предстоит загладить… и многое обдумать. Когда смерть проходит рядом, больше ценишь жизнь.

Роджер мрачно кивнул в знак согласия. Вернувшись с похорон отчима и услышав новость о смерти молодого короля, он пришел в задумчивое расположение духа и остро осознал течение времени. Он был ровесником Уильяма Маршала – еще не средних лет, но уже и не юнец, полный неистощимого оптимизма. У него были цели, амбиции, которые, подобно мощной реке, увлекали его к морю, но он, по крайней мере, сидел в лодке и знал, куда плывет. Будущее Маршала казалось менее определенным.

– Итак, наследником короля стал Ричард, – задумчиво произнес Роджер. Слуги подали миски с поздними вишнями, темными, как шкура Вавасора. – Куда это приведет, как вы думаете? Он явно отличается от Генриха Молодого, но я знаю его намного хуже, чем вы.

Ричард проводил в Англии так мало времени, что Роджер и вовсе его не знал.

Уильям помедлил с ответом, омывая руки в миске с розовой водой и вытирая их полотенцем, протянутым слугой.

– Ричард ценит прямоту и преданность. Никуда не сворачивайте – и обретете его благосклонность. Он горяч и требует верных и быстрых суждений. Не ждите от него раздумий. Возможно, он вознаградит вас, возможно, нет, но точно загоняет до смерти. Кроме того, он сын своей матери. Имея с ним дело, думайте о королеве, а не о Генрихе и помните, что он стал ее наследником в Аквитании задолго до того, как стал наследным принцем Англии.

Уильям покинул Иду и Роджера на закате, верхом на гнедом мерине, ведя в поводу гнедую со своими пожитками. Глядя, как он выходит со двора и поворачивает к Ладгейту, Роджер задумался, увидит ли еще своих лошадей или самого Уильяма.

Супруги вернулись в дом подавленными. Слова Уильяма заставили Роджера задуматься о собственной жизни. Ему предстояло составить план и перебрать варианты решений. Глубоко погрузившись в размышления, он не заметил молчания Иды и печального, задумчивого выражения ее глаз.

Глава 23

Вестминстер, Рождество 1186 года

Двор обосновался в Вестминстере, чтобы отпраздновать Рождество тридцать второго года правления Генриха. Роджер и Ида присутствовали среди собравшихся. Роджер – на своем официальном посту сенешаля. Впрочем, Генриху было все равно, как перед ним ставят блюдо и что на нем лежит, лишь бы съедобна была пища, – с его точки зрения, она существовала только для того, чтобы поддерживать тело.

Роджеру показалось, что Генрих постарел. Годы, щадившие его столь долго, внезапно навалились всей тяжестью. Теперь он хромал постоянно, а волосы, золотисто-ржавые в ту пору, когда Роджер только вступил в борьбу за свое наследство, стали седыми. Задиристый подбородок оплыл. Любой, кто встретил бы его величество в коридоре, не будучи с ним знаком, издали принял бы его за убогого, измученного заботами слугу, а не за короля Англии. Однако за обветшалым фасадом сохранился прежний дух и интеллект – быстрый, мощный и коварный. Рука все так же крепко держала поводья.

Генрих еще не примирился с гибелью сына Жоффруа на турнире в Париже. Молодой человек упал с коня, был жестоко растоптан и в мучениях умер через несколько часов. Ему наследовали беременная жена и маленькая дочь. В лучших анжуйских традициях причины пребывания Жоффруа в Париже были более чем сомнительны, судя по всему, он разжигал недовольство против отца, а не упражнял свое тело. И вот он умер в двадцать восемь лет, в том же возрасте, что и его брат Генрих Молодой, и тело его упокоилось в великом соборе Парижской Богоматери. Все с нетерпением ожидали, мальчиком или девочкой разрешится его жена.

Генрих изучал блюдо из оленины, которое Роджер поставил перед ним, горячее и ароматное, с кровью внутри. Взяв нож, но остановившись, прежде чем разрезать мясо, Генрих взглянул на Роджера:

– Как поживает ваша супруга? Я почти не видел ее.

– Благополучно, сир, – с холодной учтивостью ответил Роджер.

Он полагал, что чем меньше общаются Ида и Генрих, тем лучше. Жена проводила время в более скромном Уайтхолле, в обществе королевы Алиеноры, которую отпустили из-под домашнего ареста в Солсбери, чтобы она посетила празднества в Вестминстере.

– Говорят, у вас родилась еще одна дочь, – бросил на него вызывающий взгляд Генрих. – Девочки нужны, чтобы заключать брачные союзы, но лучше, если Господь сперва подарит сыновей.

– Господь был к нам милостив, сир, – ответил Роджер, внешне оставаясь беззаботным, хотя внутри его закипала ярость, поднимаясь пузырьками к поверхности.

Гуго недавно исполнилось четыре, и Роджер невероятно гордился сыном – забавным, подвижным и ярким, словно новенький серебряный пенни. Его второй ребенок, Мари, в два с половиной года только-только сменила детские сорочки на настоящие платьица, такие крошечные, что Роджер приходил в умиление, глядя, как они лежат на сундуке, пока девочка спит. Маргарита родилась в августе – в тот же день, когда они услышали новость о сыне Генриха Жоффруа. Ида плакала над новорожденной дочерью, но Роджер не был уверен в причине ее слез. Возможно, она плакала от радости и облегчения после очередных благополучных родов, но ему показалось, что новость задела незажившую рану от потери первенца.

– Я тоже так думал, – ответил Генрих, – но теперь мне кажется, что Господь посылает нам сыновей и дочерей в наказание, а затем отнимает по тем же причинам. – Он разрезал оленину, и кровавый сок вытек на золотое блюдо. – Вы с отцом были в ссоре под конец его дней, милорд Биго. Сожалеете ли об этом?

– Я сожалею, что он умер так, как умер, сир, – тихо ответил Роджер, – и мы не встретились лицом к лицу, но не сожалею, что бросил ему вызов.

Генрих наколол ножом ломоть мяса и мгновение смотрел, как он дрожит, прежде чем поднести его ко рту.

– Я давно наблюдаю за вами, милорд, – произнес он. – Вы ступаете по выбранному пути осторожно и с величайшим терпением. Прекрасные и полезные качества. Я могу пересчитать людей, которым безоговорочно доверяю, по пальцам одной руки…

Король помедлил, и у Роджера засосало под ложечкой. Ну наконец-то. В качестве рождественского подарка Генрих собирается вернуть ему титул и треть доходов с графства. Он получит позволение восстановить Фрамлингем.

Его голос против воли стал хриплым.

– Сир, я всегда стараюсь руководствоваться честью.

Король выглядел наполовину раздраженным, наполовину позабавленным.

– Милорд Биго, я совсем забыл, какую компанию вы водите. – При виде удивленного лица Роджера Генрих взмахнул ладонью. – Уильям Маршал, – пояснил он. – Еще один «человек чести».

Хотя тон короля был язвительным, Роджер воспринял его слова как комплимент. Более того, они подкрепили его надежды. Маршал весной вернулся из Святой земли, и Генрих подарил ему поместье на севере Англии и опеку над юной наследницей Элоизой Кендал. В настоящее время Уильям заботился о своих новых землях и присматривал за подопечной. Лошадей Роджера он потерял, но навестил Роджера и попытался возместить их стоимость. Роджер отказался, объявив их подарком, и Уильям, знаток правил вежливости, учтиво поблагодарил его.

Роджер предполагал, что Маршал может навестить рождественский двор, но этого не случилось. Уильям также смог бы жениться на наследнице Кендала, и Генрих, вероятно, рассчитывает именно на это, но пока разговоров о свадьбе не шло. Тем не менее Роджер рассудил, что если Генрих счел уместным вознаградить Маршала, то может одарить и других.

– Несомненно, сир, – подтвердил он.

Генрих кисло посмотрел на него. Какие мысли кривили его губы в усмешке?

– Я нуждаюсь в здравомыслящих «людях чести».

Внезапно ладони Роджера стали холодными и влажными.

Генрих сощурился, подобно кошке, ухватившей мышку за хвост.

– Я хочу, чтобы вы посетили следующее заседание Вестминстерского суда и разобрали жалобы.

Разочарование было жестоким, но Роджер умудрился этого не показать. Он не доставит Генриху подобного удовольствия. Это привилегия, а не наказание, сказал он себе. Ему доверили задачу, требующую большой рассудительности и ответственности, которая возвысит его. Председательство в королевском суде – знак глубокого уважения, требующий мудрости, беспристрастности и знания законов. Но Роджер ожидал большего. Краешком глаза он уже видел графскую перевязь и мягкое мерцание горностая. Сардонический огонек в глазах Генриха поведал ему, что король прекрасно знает, о чем подумал Биго, и это его забавляет.

– Сир, если вы этого желаете, быть по сему. – Роджер чопорно поклонился.

– Несомненно, желаю, – ответил Генрих. – А после, возможно, мы побеседуем о трети доходов с графства.

* * *

В зале королевы труппа акробатов развлекала женщин и молодежь королевского двора разными проделками и трюками. Один артист щеголял в клетчатом красно-черном наряде и епископской митре поверх парика с желтыми кудряшками. Маленькие дети были очарованы его собачкой с пушистым хвостом: та умела прыгать сквозь обручи, кувыркаться и танцевать на задних лапах.

Ида жадно смотрела на темноволосого мальчика, который пытался решить, под каким кубком один из акробатов спрятал фасолину. Одет он был роскошно, как принц, в котту из темно-красной шерсти и облегающие синие чулки. У него были длинные руки и ноги, нос и брови Генриха, но цвет волос и глаз Иды; в изгибах его щек и линии подбородка тоже чувствовалось что-то от нее. Взгляд мальчика был проницательным, как у отца, и он безошибочно указал на фасолину – по крайней мере два раза. На третий раз выбранный кубок оказался пустым. Как и все прочие кубки. И акробат ликующе выудил фасолину из-за уха малыша. Лицо ее сына стало удивленным, а затем он разразился радостным смехом. Ида тоже засмеялась, хотя жестоко страдала. Карапуз стал чудесным мальчуганом. Она узнала бы своего ребенка из тысячи. Даже с завязанными глазами. Материнский инстинкт подсказал бы ей… Но это чувство не было взаимным. Он больше не знал матери, и другие женщины заняли ее место в его жизни и привязанностях. Ида понимала, что не может ни воссоединиться с ним, ни уехать, потому что тоска окажется невыносима и это будет нечестно по отношению к Уильяму. Если бы только он мог приехать и жить с ней и Роджером, воспитываться со своими единоутробными братом и сестрами… Однако она знала, что этому не бывать. Генрих ни за что не отпустит младшего сына, в особенности после недавней потери старших.

Юная девушка, почти женщина, улыбалась, глядя на проделки акробатов. На ней была легкая накидка, но из-под нее выглядывали косы толщиной с мужское запястье, цвета спелого ячменя. Ее глаза были синими, совсем темными в мерцании свечей. Лорд Иоанн, сын короля, жадно разглядывал ее, а она старательно избегала его взгляда, с уверенностью в себе, которая восхитила Иду. Сама она не обладала таким хладнокровием в молодые годы. Впрочем, Ида не думала, что Иоанн зайдет дальше взглядов. Он впал в немилость, заделав ребенка своей кузине Эмме, дочери графа де Варенна, и старался вести себя примерно, хотя у него не слишком-то получалось.

Акробат взял семь кожаных мячиков ярких цветов и подбросил их в воздух радужным вихрем. Жонглируя мячиками, он умудрился кинуть один Уильяму, который отправил его обратно. Акробат поймал мячик, не уронив других и не запнувшись, и продолжил подобным образом бросать и ловить, скаля зубы в улыбке. На лице Уильяма, напротив, отразилось глубокое раздумье, и Ида прикусила губу от нежности и веселья.

– Вот бы и мне так уметь! – захлопала в ладоши блондинка.

– Несомненно, вы бы научились, если бы зарабатывали этим на жизнь, – ответила Ида. – Иногда мне кажется, что нам, женщинам, приходится жонглировать своими жизнями, словно мячиками, но чем лучше у нас получается, тем меньше замечают другие.

Девушка почтительно улыбнулась в ответ, и Ида внезапно ощутила себя древней старухой, хотя ей было всего двадцать пять лет. Девушка носила два золотых кольца, ни одно из которых не было обручальным.

– Простите, – извинилась Ида. – Я давно не была при дворе и совсем забыла, кто есть кто.

– Я тоже никого не знаю, – покачала головой девушка. Помедлив, она застенчиво добавила: – Я Изабелла де Клер, дочь Ричарда де Клера, лорда Стригуила и Пембрука.

– А! – Ида наконец узнала ее.

Изабелла де Клер – наследница одного из богатейших состояний, находившихся во власти Генриха. Ее земли лежат вдоль границы Англии и Уэльса, кроме того, она наследница Лонгвиля и Орбека в Нормандии и обширной области в Южной Ирландии. Ее отец был прославленным воином, а мать принадлежала к ирландской королевской семье.

Ида назвала свое имя, и девушка отреагировала вежливо, но без особого интереса. Откуда, впрочем, ей знать? Изабелла де Клер была еще ребенком, когда Ида стала любовницей Генриха. Пока что девушка несведуща в коварных придворных сплетнях, незримых, но скользких, словно груда кишок под гладкой кожей живота. И невинной. «Как некогда я», – печально подумала Ида.

Генрих вышел из большого зала с группой избранных придворных и присоединился к женщинам. Ида и Изабелла присели в реверансе. Уголком глаза Ида заметила, как ее сын отвесил идеальный поклон – элегантный, уверенный и такой естественный, что стало ясно: он практиковался, пока не овладел этим искусством в совершенстве. Ее глаза затуманились от гордости.

Роджер был с королем, и Ида поймала его взгляд. Движение его губ и блеск глаз наполнили ее нежностью и страстью. Она вспомнила, как они впервые украдкой обменялись взглядами при дворе… Только теперь подобные взгляды дозволены и их можно довести до естественного завершения.

Генрих поговорил с Алиенорой, и они были вежливы друг с другом, несмотря на ее продолжающийся домашний арест. Даже если оковы сотканы из шелка и вина, книг и песен, они останутся оковами до конца жизни Генриха. Затем король подошел к Иде, Изабелле и другим, наблюдавшим за акробатами. Ида снова присела.

– Леди Биго, – голос Генриха был полон теплоты, выходившей далеко за рамки вежливого приветствия, – искренне рад видеть вас при дворе.

– Благодарю, сир… – Ида уставилась в пол, отчаянно надеясь, что Генрих не станет трепать ее по подбородку или каким-либо иным образом намекать на былую близость.

– Вы подарили своему господину замечательного сына, – улыбнулся Роджеру Генрих.

Замечание казалось невинным, но Ида знала, как работает разум короля, и скрытая колкость была нацелена прямо в сердце. Она вскинула глаза и увидела, что Роджер вежливо улыбнулся в ответ, но плечи окаменели от напряжения.

Генрих поцеловал Иду в щеку и окинул пристальным взглядом, на мгновение вернувшим ее в прошлое. Если бы она до сих пор оставалась его любовницей, сегодня вечером он призвал бы ее в свою постель и усердно использовал. В некотором роде это напомнило ту первую встречу когда он выделил ее из толпы.

– Госпожа Изабелла… – Генрих оставил Иду в покое и перешел к наследнице Стригуила. – Вам нравятся празднества?

– Очень, сир, – застенчиво ответила Изабелла.

– Посмотрим, что можно сделать для вашего будущего, – задумчиво посмотрел на нее Генрих. Он потрогал языком щеку. – Возможно, найти достойного лорда для ваших владений в Стригуиле и Ленстере?

– Разумеется, я надеюсь, что он окажется достойным, сир. – Изабелла грациозно, как лебедь, склонила голову.

– Вам не о чем беспокоиться, – развеселился Генрих. – Я не доверю работу боевого коня хромой старой кляче или немощному одру.

– Или неопытному жеребенку, – вмешалась Ида, думая об Иоанне, но не глядя на него.

– Благодарю, леди Биго, – бросил на нее суровый, но веселый взгляд Генрих. – Надеюсь, вы судите не по собственному опыту? – Голос короля был полон сарказма, и он снова посмотрел на Роджера, который из последних сил сохранял невозмутимое выражение лица.

– Нет, сир. – Ида пожелала себе провалиться сквозь землю. – Но я знаю по собственному опыту, на что способен настоящий мужчина, если дать ему шанс.

– Как и настоящая женщина, если хорошенько поразмыслит, – ответил Генрих. – А это может оказаться опасным… достойным сожаления мужа.

Он было направился дальше, но Ида сделала вдох, словно собираясь заговорить, и король остановился и обернулся, подняв бровь.

– Я только хотела сказать, что очень сожалею о Жоффруа. Я скорблю о вашей утрате.

Лицо Генриха смягчилось.

– Ида, у вас доброе сердце, и я рад этому. Молитесь за меня. – Он погладил ее по щеке и направился дальше, по пути ласково взъерошив темно-каштановые волосы своего младшего сына.

* * *

Вернувшись в дом на Фрайди-стрит, Ида заключила подбежавшего Гуго в объятия и долго целовала его, пока сын не вывернулся из ее рук. Она проделала то же с Мари, затем склонилась над колыбелью, поцеловала свои пальцы и прижала к щеке новорожденной. Гуго вопросительно смотрел на нее большими синими глазами в тени вороха светлых кудряшек. Он совсем не походил на старшего брата – разве что гармонией движений и развитой не по годам сноровкой, но это изящество и грация были унаследованы от Роджера.

По дороге домой Роджер молчал, стиснув губы, но теперь снял шляпу и нахлобучил ее на голову Гуго. Затем сел на скамью у мерцающих поленьев в камине и усадил сына на колено.

– Ты хорошо себя вел? – спросил он.

Гуго пососал нижнюю губу, размышляя, и энергично кивнул. Он подскакивал на колене Роджера и болтал ногами. Поля шляпы спустились почти до самого коротенького носика.

– Рад это слышать, потому что я принес тебе подарок. Угадай, в какой руке? – Роджер вытянул плотно сжатые кулаки.

Гуго наморщил лоб и указал на левый. Ида подозревала, что причина в том, что на этой руке Роджер носил узорчатое золотое кольцо и Гуго нравились рисунки на фасках.

– Не угадал. – Роджер продемонстрировал пустую ладонь. – Попробуй еще раз!

Гуго указал на правый кулак и заерзал в предвкушении, но тот тоже оказался пустым. Роджер изобразил удивление:

– Он точно был у меня секунду назад. – Серьезно посмотрев на Гуго, Роджер приподнял поля алой шляпы, чтобы заглянуть в лицо сыну. – Он не у тебя? Быть может, под шляпой?

Гуго снял шляпу и заглянул внутрь.

– Нет, папа, – мрачно ответил он.

Роджер подпер рукой подбородок.

– А что это у тебя за спиной?

Гуго обернулся, но ничего не увидел. Когда он снова посмотрел на отца, Роджер держал резную фигурку рыцаря на коне. Щит был выкрашен в красный и желтый цвет, как и сюрко, и полосатое копье. Глаза Гуго распахнулись от радости, особенно когда он обнаружил, что рыцаря и копье можно снять.

Ида была очарована:

– Где вы его раздобыли?

– Конюх Герлуин режет по дереву, и я попросил его сделать игрушку для Гуго. – Роджер не смотрел жене в глаза. Сняв ребенка с колена, он предложил: – Принеси других своих рыцарей, и мы устроим рыцарский турнир.

Ида сжала губы. Было очевидно, что с Роджером что-то неладно, и так же очевидно, что он ничего не скажет при Гуго и слугах.

Пока Роджер играл с Гуго, притопала Мари и потребовала, чтобы отец усадил ее на колени. Он нашел для нее место и приобнял за худенькие плечики. Во время игры он рассказывал детям историю о короле, даме и храбром рыцаре и о том, как рыцарь спас даму от короля, возжелавшего посадить ее в темницу. Ида слушала, потирая руки; ее бил озноб. Она сняла плащ, вернувшись домой, но теперь вновь надела его, однако холод, который она ощущала, шел изнутри.

– Рыцарь убил короля? – спросил Гуго.

– Нет, – ответил Роджер, – поскольку это было бы бесчестно, а рыцарь ценил свою честь и дал клятву поддерживать своего суверена.

– Но он спас даму?

– Не знаю. – Роджер взглянул в глаза Иде, но она не выдержала и отвернулась. – Расскажу в другой раз. А сейчас пора ужинать и спать.

* * *

– Король попросил меня заседать в Вестминстерском суде и разбирать его дела, – произнес Роджер, когда они с Идой вернулись к огню, проследив, чтобы дети помолились, и поцеловав их на ночь. Гуго захотел видеть перед собой нового рыцаря, и коня поставили на пол у кровати лицом к двери – охранять его сон. – Он также говорит, что подумает над возвращением мне трети доходов с графства.

Ида посмотрела на мужа, пытаясь уловить его настроение. Подобная новость должна быть поводом для радости, но он все равно выглядел мрачным.

– Разве это не хорошо? – спросила она.

– Сперва я так и подумал, но потом задался вопросом, сколь велика цена.

– В смысле?

– Я видел, как Генрих смотрел на вас сегодня. – Губы Роджера дернулись. – Он охотно уложит вас в постель, если решит, что это сойдет ему с рук. И то, как вы смотрели на него…

– Что за глупости! – пришла в ужас Ида.

Муж бросил на нее мрачный взгляд:

– Неужели?

Ее затошнило.

– Вы считаете, король предлагает взятку, чтобы вы закрыли глаза, пока он будет забавляться со мной? Вы так мало доверяете мне? Вы следуете за сюзереном, полагая, будто он способен на такое? – Ида повернулась к Роджеру, дрожа от ярости и обиды. – Да, когда-то, в иной жизни, я была королевской любовницей. И даже родила королю ребенка. Если вы что-то усмотрели в его поведении, это относилось к далекому прошлому и девушке, которой больше не существует. Король стареет. Все, что я чувствую к нему, – сострадание. Два его сына мертвы. Легко ли отцу это пережить?

– Возможно, и легко, ведь он так мало знал их, – сухо ответил Роджер.

Ида редко ссорилась с мужем, но только потому, что он был справедливым, добродушным и она обожала его. Она также знала, насколько иной могла быть ее жизнь без него. Несомненно, Роджер спас ее от короля. Памятуя, как ей повезло, она всегда уступала первой, чтобы избежать разногласий и идти дальше ровной дорогой. Но теперь до самого горизонта простирались камни, и Ида подумала, что не выдержит пути. Она встала и подошла к лестнице, которая вела в спальню. Поставив ногу на первую ступеньку, помедлила и обернулась.

– Он знал их достаточно, чтобы горевать, – сказала она. – Об этом говорят при дворе, и это написано на его лице. Я принадлежу вам с тех пор, как впервые увидела вас, когда вы явились просить короля о наследстве. Разрази меня гром, если я хоть раз изменила вам словом, делом или мыслью. – Она сглотнула, пытаясь успокоиться. – А теперь я иду спать, потому что меня искренне тошнит от вас.

Роджер позволил ей уйти и в наступившей тишине пробормотал ругательство. Потом запустил руки в волосы. Да, он вел себя неразумно. У него сложилась репутация спокойного и уравновешенного человека, неизменно рассудительного, невозмутимого, но сейчас все иначе, и здравомыслие дало брешь. При виде Иды и Генриха, стоящих бок о бок, Роджера охватила жгучая ревность. Он ненавидел короля за то, что тот все еще смеет бросать на Иду подобные взгляды. Он злился на Иду за сочувствие к королю, и внутри у него все бурлило, когда она полными любви глазами смотрела на мальчика, которого ей сделал Генрих. Роджер всегда спокойно наблюдал, как жена ласкает Гуго или девочек. Если она родит еще одного сына, он не станет к нему ревновать, но только потому, что его дети – часть его самого. Он их отец – зачал их в ее теле в силу любви, удовольствия и долга. Когда Роджер видел, как Ида с невыразимой тоской смотрит на своего первенца, то против воли воображал ее и Генриха вместе и представлял, как они испытывают сходные чувства. Он потер глаза кулаками и застонал. Роджер хотел поговорить с женой о том, что нужно задержаться в Лондоне, о том, какие последствия будет иметь судебное заседание и рассмотрение жалоб, но сам все испортил.

Вздохнув, он поднялся и пошел за Идой в спальню. Она не погасила лампу на полке, чтобы он мог раздеться при свете. Платье жена сняла, но сорочку оставила, и ее коса темным канатом лежала на светлых льняных подушках. Роджер сел на край кровати. Он ненавидел чувство отстраненности. Возможно, следует поговорить об этом со своим капелланом, но он сразу отогнал эту мысль. Надо справиться самому, и вряд ли священник, давший обет безбрачия, сможет ему помочь.

Роджер попытался стянуть сапоги. Из-за холодной погоды на нем были толстые носки, и снять обувь было нелегко. Обычно помогала Ида, но сейчас она лежала, повернувшись спиной, а звать слугу он не собирался. Наконец, после множества трудов и ругательств, удалось стащить сапоги. Дальше нужно было распустить завязки на чулках. Пальчики Иды, более проворные, чем у него, всегда приходили на помощь, которая часто приводила к весьма приятному продолжению. Сражаясь с узлами, Роджер подумал: неудивительно, что мальчики так долго носят сорочки, а пожилые мужчины воняют мочой.

За его спиной раздался приглушенный всхлип, и матрас задрожал. Справившись с последним узлом, Роджер сложил чулки и положил их на сундук. Глядя на одежду, он слушал, как Ида тщетно пытается плакать беззвучно. Роджер терпеть не мог женских слез, а слезы супруги, казалось, сыпали соль на рану. Он лег, повернулся к ней и, стиснув в объятиях, поцеловал в шею и холодную мокрую щеку.

– Любимая, простите меня. Не надо плакать, не надо. Вы лишаете меня самообладания.

Мгновение Ида сопротивлялась, затем внезапно содрогнулась и с рыданием прижалась к нему.

– Если вы хотите, я завтра не пойду ко двору.

Роджер поморщился, уткнувшись в ее висок, и вдохнул мягкий аромат жасмина. Он хотел, чтобы Ида держалась подальше от двора, но если будет разыгрывать деспота, то лишь усугубит положение.

– А вы чего хотите, жена?

Ида громко хлюпнула носом и вытерла лицо тыльной стороной кисти.

– Я промочу вам рубашку, – со слезами в голосе извинилась она.

– Ерунда. Можно будет повременить со стиркой.

– Я… я хочу ко двору – ответила она. – Мне нужно общаться с женами и дочерьми других баронов. Нужно заводить друзей и устанавливать связи не меньше, чем вам. Долг женщины – смазывать колеса телеги.

Ида теснее прижалась к мужу и он опустил ладонь ей на талию. От запаха ее волос, от ее близости его естество напряглось. Роджер заставил себя сосредоточиться на словах жены и понял, что в них содержится здравый смысл… но если бы здравого смысла было достаточно!

– Король выказал вам благосклонность, – продолжила Ида, – и вы должны ею воспользоваться. Но если не доверяете мне… – Она умолкла, поскольку договаривать было не нужно.

Роджер закрыл глаза.

– Ида, – тихо произнес он, – я в жизни не встречал никого прекраснее вас. Вы возродили во мне чувства, которые я полагал навеки утраченными, и пробудили новые, о которых я не подозревал. Даже если я веду себя глупо, я боюсь лишиться этих чувств. Боюсь лишиться вас.

Она вдохнула, чтобы заговорить, но Роджер закрыл ей рот долгим поцелуем.

– Кто знает, – отстранившись, заметил он, – возможно, я доверяю вам и не доверяю себе.

– Я не понимаю.

– Мой отец не был ласков с женщинами, – невесело ответил Роджер. – Мать ненавидела его за мелочное тиранство, да и мачеха тоже. Я не питаю любви к Гундреде, но я видел, как она страдала от его рук, и поклялся, что никогда не стану обращаться с женщинами так, как мой отец обращался со своими женами. Это проистекало из его собственной неудовлетворенности, и в конце концов я пожалел его. Он не мог заставить их полюбить себя и потому добивался подчинения силой. – Роджер провел большим пальцем по ее лицу, вдоль хрупких косточек. – Я хочу запереть вас в ларце, подобно драгоценному перстню, и в то же время хочу с гордостью выставлять напоказ, но боюсь, что вас похитят и вы окажетесь на чужом пальце. Не представляю, что чувствует Генрих, видя пустоту там, где некогда были вы. Но знаю, что чувствовал бы я.

Ида отвела его руку от лица и нежно прикусила большой палец.

– Генрих не вы, – сказала она. – У него есть новая любовница… даже несколько, и у него всегда было много женщин одновременно. Я больше не питаю к нему симпатии, разве что в воспоминаниях, поскольку я больше не невинная девушка, которую тянуло к нему. Я стала старше, мудрее… и сильнее. А после того, что он сделал… – Ее голос надломился.

Ида склонилась над мужем и поцеловала его в губы. Роджер знал, что она ищет утешения в прикосновениях. Это проще, чем думать, в десять раз проще.

– Мама… мама…

В комнату, спотыкаясь, вошел Гуго, охрипший после сна, раскрасневшийся, сбитый с толку и трущий глаза.

– Я видел медведя, большого черного медведя с зубами! Он мне не понравился! – прохныкал малыш.

Ида и Роджер разомкнули объятия, Роджер закрыл глаза локтем, а Ида поспешила обнять и утешить ребенка:

– Тише, тише. Это просто дурной сон, не более. Ты видел медведя-плясуна на ярмарке и до сих пор вспоминаешь о нем. Тебе ничего не угрожает. Мы не дадим нашего мальчика в обиду.

Гуго переступал с ноги на ногу, давая понять, что его беспокойство в немалой степени вызвано переполненным мочевым пузырем. Ида достала ночной горшок и приподняла сорочку сына. Целился Гуго неуверенно, но большая часть попала по назначению.

Роджер опустил руку и посмотрел на Иду и сына. В свете ночника издалека было видно, что лицо у Иды в пятнах, а глаза опухли. Жена плакала по-настоящему горько, и он ощутил свежий укол вины.

Когда Гуго закончил, Ида повела его за ручку обратно в кровать, но мальчик упирался и тер глаза, продолжая хныкать из-за медведя. Кроме того, он дрожал, поскольку ночной воздух был морозным. Ида подхватила сына на руки и уложила в супружескую кровать между собой и Роджером, в теплый кокон простыней и одеял.

– Здесь нет медведей, – ласково повторила она. – Тебе нечего бояться.

Гуго свернулся калачиком и перестал дрожать. Веки опустились, большой палец скользнул в рот, и вскоре он уснул. Его волосы сияли на подушке ангельским золотом, а маленькое тело едва вздымало покрывала. Роджер подумал, что Генрих никогда бы не позволил подобного. Возможно, это обычное дело для селян, у которых всего одна кровать, но не для знатных людей. Он не мог представить, чтобы Генрих обладал должным терпением… или нежностью.

– Отправляйтесь завтра ко двору, – тихо произнес Роджер. – Заводите нужные связи. Я вручаю вам ключ от ларца. Не потеряйте его.

– Спасибо, – просто сказала Ида.

Ее взгляд задержался на Гуго, и она погладила его по волосам.

– Только не жените нашего сына на какой-нибудь симпатичной наследнице, не посоветовавшись со мной, – натянуто улыбнулся Роджер.

Ида тоже заставила себя улыбнуться.

– Едва не женила сегодня, – пробормотала она. – Изабелла де Клер – неплохая добыча, как по-вашему?

Они сменили тему разговора на менее опасную, и гроза словно прошла стороной. Рядом со спящим ребенком страстям не было места. Благодаря его присутствию их беседа стала уравновешенной и конкретной.

– Несомненно, – согласился Роджер, – и она еще не выйдет из возраста деторождения, когда Гуго сможет стать отцом. – Он посерьезнел. – Впрочем, его шансы невелики, разве что она овдовеет. Изабелла де Клер исключительно богата и красива, словно майский денек. Генрих подвесит ее как приманку под носом у всех голодных неженатых рыцарей и баронов, чтобы заставить их работать и ждать.

– Вы могли бы заполучить ее вместо меня, – заметила Ида с ноткой вызова в голосе.

– Нет, – покачал головой Роджер. – Конечно, она красива, богата и составит счастье какого-нибудь мужчины, но зачем она мне, когда у меня есть вы?

– В подобных вопросах не всегда прислушиваются к сердцу.

– Я не женился бы, не питая сердечной склонности, – пожал плечами Роджер. – Я видел достаточно, чтобы не желать такого в своем доме. А ваше сердце разве молчало? Неужели вы искали только спасения… надежного убежища?

– Нет, муж мой! – Ида ахнула и вскинула голову. – Никогда так не думайте!

– А что мне думать, если вы говорите подобное?

– Вы извращаете мои слова. – Ее глаза вновь наполнились слезами. – Люди женятся из долга перед своими семьями и землями. Хорошо, когда в отношениях есть гармония… и любовь, но они никогда не стоят на первом месте, по крайней мере для мужчин. Женщина не имеет права голоса, разве только она вдова и может заплатить штраф, чтобы выразить свою волю. Я выбрала вас, потому что считала сильным, добрым и благородным. И я знала, что могу полюбить вас, но вы ответили на предложение моей руки не сразу. У вас были другие соображения.

– И все же я мог жениться только от чистого сердца. – Роджер потер лоб. – Ах, Ида, – вздохнул он, – сегодня я не лучше нашего сына. За мной гонятся медведи, которых я сам напридумывал. Давайте спать. Утро вечера мудренее.

– Да, – кивнула Ида.

Она вытерла глаза, решительно выпятив подбородок.

Роджер наклонился, чтобы поцеловать ее, задул свечу, а потом лежа слушал тихое дыхание сына и напряженное молчание – свое и жены.

Глава 24

Вудсток, осень 1187 года

Семилетний Уильям Фицрой не сводил с няни серьезного взгляда. Ее звали Джуэта, и у нее были длинные темные кудри. В общих комнатах она скрывала их под вимплом, но в частных покоях носила простую косу без каких-либо украшений, что нравилось мальчику. Няня принесла ему хлеб с медом и кружку молока.

– Почему у меня нет матери? – спросил он.

Джуэта засмеялась и взъерошила ему волосы:

– Ах вы, мой маленький принц! Ну конечно, у вас есть мать! Более того, вам очень повезло, потому что у вас множество матерей. – Она указала на остальных женщин. – Все мы должны заботиться о вас, и все мы любим вас, ведь вы не кто-нибудь, а королевский сын.

Уильям нахмурился. Он знал, что он сын короля, а его братья – принцы. Но они были намного старше, и их матерью была королева Алиенора, которая не жила при дворе. У него был еще один брат, также намного старше, он получил духовное образование и служил у отца канцлером. Похоже, у этого брата тоже нет матери, но, поскольку он взрослый мужчина, это не кажется таким уж странным. Уильям слышал рассказы старших мальчиков, откуда берутся дети. Сперва не знал, верить или нет, но после пришел к выводу, что это правда. Он видел случки лошадей и собак, но никогда не думал о подобном в связи с людьми, пока беседа и смешки мальчишек не натолкнули его на эту мысль.

– Вы… – Уильям нахмурился и использовал то же словечко, что мальчишки, хотя знал, что оно грубое. – Мой отец сношался с вами?

Джуэта покраснела до корней волос.

– О Господи, нет! – ахнула она. – Кто вложил вам в голову подобную мысль и слова? – Она заговорила быстрее: – Ну же, ешьте хлеб, пейте молоко.

– Тогда откуда я взялся?

Джуэта обхватила косу рукой, как всегда, когда волновалась.

– Вы сын короля – это все, что вам необходимо знать. Я же сказала: мы все ваши матери.

Уильям нахмурился еще сильнее, сознавая, что больше ничего не добьется. Возможно, следует спросить отца, но хватит ли ему смелости? Брат Иоанн может знать правду, но Иоанн часто лжет, потому что любит расстраивать людей, – ему доверять нельзя. Уильям повиновался Джуэте и отдал должное пище, но отложил вопрос в долгий ящик, с тем чтобы позже вернуться к нему. Он смутно помнил другую темноволосую женщину, которая пахла жасмином, пела ему и баюкала. Но всякий раз, когда пытался ухватить это воспоминание, оно ускользало. Она его мать? Но в таком случае где она сейчас? Хорошо, когда у тебя «много матерей», но это не возмещает отсутствия одной-единственной.

* * *

Роджер одобрительно поглядывал, как его сын сидит в седле. Гуго держался очень прямо и так хорошо управлял своим пятнистым пони, что Роджер отстегнул повод. Поза Гуго была непринужденной, ему не приходилось думать о посадке, когда он смотрел через Темзу на пригороды Саутуарка. Мальчик обладал хорошей координацией, ловкими руками, цепким взглядом, он уже умел застегивать обувь и завязывать брэ и чулки. Памятуя, каким грубым и пренебрежительным был его собственный отец, Роджер исполнился решимости не доставлять Гуго подобных страданий. Он старался проводить с мальчиком побольше времени, учить его разным вещам и создавать связь не менее прочную, чем пуповина, которая соединяла Гуго с утробой Иды. Он подчинит сына любовью, а не кнутом.

До них донесся ритмичный стук сваебойной машины, которой управляли с баржи, стоявшей недалеко от берега. Голубые глаза Гуго загорелись от любопытства.

– Что они делают?

– Опоры для устоев каменного моста, – ответил Роджер.

– Зачем?

– Деревянный мост быстро сгниет. По нему слишком много ездят и ходят, кроме того, он подвержен непогоде. Лондону необходим каменный мост, который простоит много лет. В дно реки вбивают бревна и наполняют промежутки камнями.

Роджер и Гуго наблюдали, как мужчины тянут блок, чтобы поднять камень, а затем отпускают его, и камень бьет по вязовому бревну, вгоняя его в дно реки.

– Король обложил шерсть налогом, так что на это есть деньги, – поморщился Роджер.

Налоги были больной темой.

– А когда его достроят?

– О, еще не скоро, – покачал головой Роджер. – Наверное, ты успеешь вырасти и завести собственных детей. Подобные предприятия требуют много времени и немалых усилий.

– Но старый мост может упасть раньше, – наморщил нос Гуго.

– Его будут ремонтировать, пока не достроят новый.

Прибыла баржа с грузом вяза и еще одна с бочками дегтя. Отец и сын понаблюдали какое-то время, а затем Роджер дал знак Гуго, и они повернули домой. От пристани к ним спешил священник. Его походка напоминала резвый шаг мастерового, а не величавую поступь духовного лица; за спиной развевалась сутана. Питер де Коулчерч приглядывал за строительством нового моста, как и прежде за строительством деревянного. Роджер натянул поводья и любезно поприветствовал священника, заметив, что работы, по-видимому, продвигаются благополучно.

Де Коулчерч скривился. У него было мрачное лицо с глубокими морщинами на щеках и в висках у глаз.

– В настоящий момент, милорд Биго, несомненно, но только потому, что погода благоприятствует и приливы невысоки. Когда придут настоящие зимние бури, работа замедлится. Кроме того, придется чинить старый мост, и остается только молиться, чтобы высокий прилив не смыл все результаты наших трудов.

– Конечно. – Зная, чего от него ждут, Роджер отстегнул от пояса кожаный мешочек и протянул священнику. – На ускорение работ.

– Милорд, вы очень щедры, – грациозно склонил голову де Коулчерч. – Ваш дар как нельзя кстати. Кто знает, сколь долго налоги на шерсть будут питать строительство теперь, когда Иерусалим оказался в руках язычников. Все деньги пойдут на Крестовый поход.

У Роджера глаза полезли на лоб.

– Иерусалим пал?

– Вы не знали, милорд? – мрачно посмотрел на него де Коулчерч.

– Нет, не знал, – покачал головой Роджер. – Я слышал, что армия короля Иерусалима потерпела серьезное поражение, но не знал, что Святой город захвачен. – Он перекрестился.

– Я услышал новость сегодня утром от венецианского купца. Город был осажден и не мог сопротивляться сарацинам, ведь половина защитников погибла в пустыне. Возвращение Иерусалима потребует больших усилий и огромных денег. – Де Коулчерч взглянул на кошелек. – Что такое мост по сравнению со спасением города, в котором находится гробница Христа?

Роджер в задумчивости ехал домой на Фрайди-стрит. Гуго засыпал его вопросами, на которые он отвечал рассеянно. Два года назад патриарх Иерусалима проделал долгий путь до Англии, чтобы предложить королю Генриху трон Иерусалима. Патриарх рассказал, что молодой король Иерусалима – прокаженный и долго не проживет. Им нужен лидер, кто-то авторитетный, чтобы преуспеть. Генрих созвал большой совет и спросил мнение всех своих епископов и землевладельцев. Следует ли ему оставить Англию сыновьям и принять трон Иерусалима, как некогда поступил его дед? Советники отговорили его. Циники утверждали, что Генрих созвал совет, дабы предъявить отказ, в котором нельзя обвинить лично его. Люди, менее уставшие от жизни, полагали, что Генрих выказал должную осторожность в принятии решений и похвальную естественную осмотрительность.

Теперь не избежать нового Крестового похода. На него будут брошены все усилия и ресурсы, как сказал де Коулчерч… а значит, не исключены и новые возможности. Разбирая дела в суде, Роджер понял, что необходимо рассматривать вопросы под всеми углами и выбирать тот, с которого открывается лучший вид. Ему было о чем поразмыслить.

* * *

Гундреда наблюдала, как ее старший сын, словно дикий вепрь в тесной клетке, расхаживает по комнате. В подобные минуты он неприятно напоминал своего отца. Та же агрессивность, та же глубокая складка между бровями.

– Зачем вам становиться крестоносцем? – спросила она.

– Это лучше, чем сидеть здесь и ничего не делать! – рявкнул он. – Я хотя бы смогу подобраться к королю ближе, чем способны устроить вы и моя так называемая родня.

Гуон бросил пренебрежительный взгляд на отчима, который сидел у огня и изучал пергаменты, время от времени вытягивая их перед собой и щурясь.

– На это нужно время и терпение, – возразил Роджер де Гланвиль. – Роджер Биго не ближе к исполнению своих желаний, чем мы.

– И это должно послужить утешением? – Гуон пнул подвернувшийся стул и отломал ему ножку.

– Нет, – ответил отчим. – Вовсе нет, но дела обстоят именно так. Если вы станете крестоносцем, это никак не повлияет на решение короля относительно вашего наследства. Он может выказывать Роджеру Биго благосклонность, но не более. Я знаю из надежных источников, что ваш единокровный брат предложил королю тысячу марок серебра за возвращение графства и трети доходов с него.

– Откуда вам об этом известно? – повернулась к мужу Гундреда.

– Не помню, – небрежно произнес он, тем самым давая понять, что у него повсюду шпионы. – Король сказал, что подумает, но велел для начала утроить сумму.

Губы Гундреды довольно скривились.

– Так негодяю и надо! – прорычал Гуон.

– Король не жесток, – добавил его отчим, – а всего лишь рассудителен. Он знает, сколько денег в сундуках у Роджера де Биго. Король также знает, что такое треть доходов с графства. – Он хитро посмотрел на Гуона. – Его величество поклялся освободить Иерусалим, но, если он исполнит обещание, я сожгу свой пергамент и перья. Генрих никуда не поедет.

– Но Ричард поклялся, и он поедет! – страстно возразил Гуон. – Он наследник своего отца. Если я попадусь ему на глаза, он отнесется ко мне с благосклонностью.

Гундреда наблюдала за сыном и чувствовала его досаду. Ее тоже бесило то, как медленно все продвигается, ведь, несмотря на уверения мужа, Роджер купается в лучах благосклонности, а они прозябают в тени. Родственная связь с юстициарием через отчима Гуона принесла им определенное влияние, но недостаточное. Роджер поступил весьма умно, женившись на бывшей, но все еще милой сердцу Генриха любовнице и матери королевского сына.

– Сын мой, путь в Иерусалим еще не гарантирует успеха и к тому же опасен, – произнесла она.

– Это лучше, чем торчать здесь, как крестьянин, страдающий запором. По крайней мере, я займусь делом. У вас есть Уилл на случай, если со мной что-нибудь случится. – Он бросил беглый взгляд на младшего брата, который сидел у огня и тыкал в пламя веточкой. – Сейчас я растрачиваю жизнь впустую.

Гундреда, покачав головой, посмотрела на мужа в поисках поддержки. В своей обычной методичной манере он сложил пергаменты, так что ни один край не выбивался из стопки.

– Время поразмыслить еще есть, – произнес Роджер де Гланвиль. – Крестовому походу необходимы деньги, люди и средства. В одночасье его не организуешь. Брат говорит, что все доходы и движимое имущество обложат десятиной, за исключением основного снаряжения рыцаря. Пока это будет проделано и все вопросы улажены… Полагаю, войско выступит в Святую землю не раньше сентября будущего года. За это время очень многое может измениться.

– С какой стати, если за десять лет не изменилось? – огрызнулся Гуон. – Я сейчас не ближе к наследству, чем когда умер мой отец. И не предлагайте мне набраться терпения, потому что бочонок с ним вычерпан до дна! – Он вылетел из комнаты, крича, чтобы седлали коня.

Гундреда потерла лоб, ее усталость переходила в изнеможение. Гуон будет гнать коня во весь опор, и она опасалась, что сын вылетит из седла или скакун падет и раздавит его, как случилось на прошлой неделе с одним из вестников ее мужа. Гуону недоставало ума или характера, чтобы спорить по существу и как следует все обдумывать. Убеждать его в чем-то – все равно что толкать плечом быка в бок. Ее муж говорил, что Гуон весь в нее, но это было неправдой. В отношении своих прав Гундреде пришлось стать быком, но она обладала выдержкой, которой был лишен ее сын, и лучше умела оценивать ситуации и справляться с ними. Кроме того, она была женщиной, расцвет которой давно миновал, а он, в сущности, мальчишкой, застрявшим между адом и раем. Святой город не мог манить его своим блеском. По крайней мере, Уилл останется дома, подумала она, глядя, как ее второй сын ворошит огонь. Возможно, отсутствие честолюбия – то самое добро, без которого нет худа.

* * *

Уильям Маршал усмехнулся при виде юного Гуго Биго, который забавлял свою младшую сестру Маргариту закрывая лицо бело-голубым вышитым полотенцем сенешаля.

– Прекрасные дети, – заметил он Роджеру.

– Несомненно, – ответил Роджер, удивленно посмотрев на гостя, в то время как семья готовилась ужинать. – Я ни в коем случае не хочу оскорбить вас, мессир, но подобное выражение лица намного чаще вижу у женщин, наблюдающих за детскими играми, нежели у мужчин вашего положения и репутации.

– Вы не так уж сильно ошибаетесь, милорд, – немного тоскливо улыбнулся Уильям. – При виде ваших детей и их прелестной матери любой мужчина позавидовал бы.

– Судя по тому, что я слышал в Вестминстере сегодня утром, возможно, вам не долго придется завидовать, – подмигнул Роджер. – Дениза де Шатору, если верить слухам?

Уильям хихикнул и промолчал, подняв бровь. Он сел на почетное место по правую руку от Роджера. Няни увели детей за отдельный стол, чтобы те могли есть в присутствии взрослых и учиться у них манерам, не слишком мешая беседе за высоким столом.

Великий пост закончился, день был не пятничный, поэтому стол у Роджера накрыли богато и изысканно. Скатерти были белоснежными, а пища намного превосходила стандарты королевского двора, в особенности вино, которое там часто невозможно было пить.

Уильям со знанием дела потягивал насыщенное красное гасконское.

– Возможно, мне придется еще долго завидовать вам, милорд, – криво улыбнулся он. – Прежде чем я смогу назвать леди де Шатору своей невестой, я должен помочь королю вернуть ее замок, захваченный французами. А затем мне придется удерживать его, что едва ли похоже на приятный медовый месяц. При нынешнем положении дел Шатору может и вовсе не попасть в руки Генриха, а у французского короля много рыцарей, которые ухватятся за возможность утешить владелицу замка в законном браке.

– Но вы все равно туда едете? – проницательно посмотрел на него Роджер.

– Король приказал и сделал предложение. – Уильям передернул плечами. – Что мне делать на севере – считать овец и отращивать брюхо? – Он развел руками. – Кроме того, когда на столе подобная наживка, на нем найдется и другая еда.

Роджер потер щеку большим пальцем и промолчал, хотя на его лице было написано задумчивое согласие. Поход в Святую землю все еще планировался, и налоги, предназначенные для него, медленно стекались в сундуки. Генрих стал крестоносцем в январе, но его непрекращающиеся разногласия с французским королем, несмотря на клятву освободить Иерусалим, всецело занимали обоих суверенов. Пока вопрос с Шатору так или иначе не решится, армии для заграничного похода не будет. Уильям Маршал был призван из Кендала, чтобы помочь Генриху во Франции, и этот призыв был подкреплен намеками на награды верным людям, намного превосходящие уже обещанные.

– Мне понадобятся лошади, – сказал Уильям. – Теперь у меня есть собственный конный завод в Картмеле, но там одни жеребята, а нужно вести военную кампанию. Не найдется ли у вас свободных?

Роджер был неприятно удивлен. Похоже, Маршал думает, что его запасы бесконечны.

– Королю требуются мои услуги в казначействе, но я все равно должен ему сорок дней военной службы, и мне самому необходимы добрые боевые кони и вьючные лошади. Однако я дам вам записку к начальнику моего конного завода в Монфике. Это дешевле и проще, чем везти лошадей через Узкое море.

– Благодарю, милорд.

Роджер медленно выдохнул через нос:

– Если вы станете через брак лордом Шатору, надеюсь, вы меня не забудете.

– Если я когда-нибудь смогу оказать вам услугу милорд, непременно окажу – склонил голову Уильям.

После ужина Роджер велел принести чернила и пергамент и лично написал доверенность. Хотя Уильям был хорошим другом и Роджер все равно выполнил бы его просьбу он был достаточно проницателен, чтобы видеть, что звезда Уильяма восходит и щедрость, проявленная ныне, может воздаться в будущем… Однако, разумеется, в жизни всегда есть место риску.

Роджер заметил, что Уильям тоскливо наблюдает за уверенными и ловкими движениями его пера.

– Завидую вашему умению, – признался Уильям. – Сам я вынужден полагаться на писцов.

Роджер сделал паузу, чтобы обмакнуть перо в роговую чернильницу, и застрочил снова.

– Мое образование – одна из немногих вещей, на которые родители смотрели одинаково. Отец говорил: если мужчина умеет писать, ему не придется доверять писцам свои личные дела, и оба считали это умение даром фортуны.

– Мои родители тоже смотрели на образование одинаково, – скривился Уильям. – К шести годам мой брат Генрих умел писать Символ веры на латыни, а я к тринадцати – с трудом нацарапать свое имя, и стало ясно, что ученость не мое призвание. Ее не могли вбить в меня ни силой, ни уговорами. Признаться, это неудобно. Приходится рассчитывать на память.

– Остро заточенный разум не менее полезен, чем остро заточенное перо. – Роджер потянулся к сургучу. – Непохоже, чтобы это повлияло на ваши успехи.

– Я стараюсь, и все же мне есть о чем сожалеть.

Отужинав и спрятав письмо в походный мешок, Уильям откланялся, напоследок ласково взъерошив светлые кудряшки Гуго.

– Дениза де Шатору – произнесла Ида, когда они с Роджером повернули обратно к дому.

– Немалая удача для него, – ответил Роджер, – хотя, зная короля, это скорее слова, чем дело.

– По-моему, Маршал надеется, что это скорее слова, – задумчиво произнесла Ида.

– В смысле?

– В смысле – он был бы решительнее, если бы действительно стремился к этому браку. Мне кажется, его мысли заняты другим.

Роджер озадаченно улыбнулся супруге. Женщины склонны копать вглубь, как будто то, что видно на поверхности, не так хорошо, как то, что может открыться под ней. Иногда становится неловко, когда они предъявляют эмоциональные требования на основании своих раскопок… и неприятно, но подобные случаи компенсируются мгновениями ясности, открывающими недра, куда мужчина и не подумал бы заглянуть.

Ида качнула головой и посмеялась над его замешательством:

– Дениза де Шатору интересует его не больше, чем Элоиза Кендал.

Роджер по-прежнему ничего не понимал, и Ида расхохоталась:

– Ах, муж мой! Я съем свое вышивание, если он не попросит у Генриха Изабеллу де Клер.

Роджер заморгал, глядя на нее, на мгновение ослепленный открытием. Затем весело фыркнул:

– Тогда я надеюсь, что вы правы, ради блага вашего пищеварения, хотя понятия не имею, с чего вы это взяли!

– У него было два года, чтобы жениться на Элоизе Кендал, но он этого не сделал. – Ида растопырила пальцы правой руки, перечисляя доводы. – Кроме того, он сказал, что на столе будет чем поживиться, чего не сделал бы, интересуй его только Дениза де Шатору. А земли де Клер ближе к дому.

– Ирландские – нет, – заметил Роджер.

– Ирландские – нет, но уэльские и нормандские – да. И у него больше шансов их удержать.

– Возможно, вы правы, – закусил верхнюю губу Роджер. – Если Генрих предложил ему Шатору, он с тем же успехом может предложить земли де Клер. В этом случае Маршал станет большим человеком… если, конечно, король сдержит слово. Обещания – ничто, если их не выполнять.

Ида опустила взгляд, и Роджер почувствовал, что она помрачнела. Генрих неизменно оказывал подобное воздействие… словно темная тучка набегала на их жизнь.

Роджер вздохнул:

– Полагаю, мне лучше вернуться к своим обязанностям. У меня есть дела. – Он невольно глянул вслед Уильяму. Должно быть, неплохо скакать в Шатору, когда вокруг цветет весна и жизненные соки бурлят в венах, подобно тому как они бурлят в листве и траве.

– Точно? – Ида обиженно и томно посмотрела на мужа.

– Увы.

– Неотложные? – Она потеребила брошку на вороте платья и коснулась шеи.

Роджер заметил румянец на щеках жены, блеск в глазах. Он ощутил прилив тепла, распознав призыв в ее голосе и облике. У него действительно были дела – целая гора дел, – но, глядя на Иду, думая об их спальне, представляя запах чистого постельного белья, мягкий весенний свет на ее коже, распущенные блестящие темные волосы, нежный отклик ее тела и сравнивая их с грудами заплесневелых отупляющих пергаментов, ожидающих его внимания в Вестминстере, он уступил искушению. Поработать можно и вечером, и пусть Генрих платит за свечи.

– Нет, – ответил он, целуя Иду в шею и на мгновение останавливаясь на крыльце, чтобы прижать ее к себе. – Не неотложные.

* * *

В качестве поблажки Уильяму Фицрою разрешили посидеть в отцовской комнате, вместо того чтобы ложиться спать с другими мальчиками. Завтра он отправится домой в Англию в обществе вестников и священников, а его отец поедет дальше, в Шатору.

Уильяму нравилось при дворе, особенно теперь, когда он исполнял обязанности пажа. В основном требовалось что-нибудь разыскать, отнести или передать сообщение, а также прислуживать за столом. Он впитывал ритуалы, поклоны и манеры, словно губка. Его отец, по-видимому, не придавал особого значения формальностям и даже не всякий раз присаживался, чтобы поесть, и тем не менее все взгляды были направлены на него, когда он входил в комнату, потому, что его присутствие воодушевляло, и потому, что он был королем. Уильям предпочел бы и дальше путешествовать в свите, но в его первый пажеский сезон было решено, что мальчик вполне набрался опыта, пусть возвращается в безопасную Англию и продолжает обучение.

Уильям играл в мельницу с одним из старших ребят, но, заметив, что отец на мгновение остался в одиночестве и сидит неподвижно, оставил игру и приблизился к нему.

Генрих смерил Уильяма налитыми кровью глазами. Он небрежно держал кубок правой рукой, на которой виднелось несколько неглубоких царапин от когтей сокола, потому что король в очередной раз отказался надеть перчатку.

– Готов к завтрашнему путешествию, приятель? Вещи собраны?

– Да, сир, – кивнул Уильям.

Генрих хрюкнул:

– Я хотел бы взять тебя с собой, но это неумно. А до моего возвращения тебе лучше посидеть в Англии за учебой.

Уильям снова кивнул, хотя был не вполне согласен. Он предпочел бы отправиться с армией к самым стенам Шатору.

Он посмотрел отцу в глаза:

– Можно задать вам вопрос перед отъездом?

Генрих снисходительно улыбнулся и кивнул:

– Спрашивай что угодно.

Уильям глубоко вдохнул:

– Леди Джуэта – моя мать?

Она часто повторяла, что нет, но ее волосы были такого же цвета, как у него, и он успел узнать, что взрослые часто лгут и грешат умолчанием, хоть и внушают детям, что это нехорошо.

На лице его отца мелькнуло удивление, за которым последовал взрыв хриплого смеха.

– С чего ты взял, дитя мое?

– Она заботится обо мне. – Уильям выпятил подбородок. Он не любил, когда над ним смеялись. – У других детей есть матери, или они знают своих матерей. Я подумал, возможно, она моя мать, но это секрет.

Лицо его отца оставалось веселым. Притянув Уильяма к себе, он взъерошил сыну волосы:

– Думаю, можно с уверенностью сказать, что Джуэта не твоя мать и не имела ни малейшего шанса ею стать. – Генрих откинулся назад, чтобы получше разглядеть мальчика. – Твою мать звали Ида, – через мгновение произнес он, – и она была прекрасна.

Уильям заморгал при этом внезапном разоблачении, которое далось так легко. Словно обсчитался в ступеньках и упал с последней, недостающей. Он не знал при дворе ни одной женщины по имени Ида, по крайней мере ни одной надлежащего положения. Кроме того, отец сказал «была». Это значит, что она умерла?

– Разумеется, ты должен понимать, что мы не были женаты, – добавил отец, – но в некотором смысле это даже лучше, поскольку ты зачат в силу удовольствия, а не долга и дорог мне не меньше, чем законные сыновья.

Уильям сглотнул, запаниковав. Он знал о продажных женщинах. Видел их при дворе в вульгарных платьях, с длинными косами, переплетенными шелковыми лентами и не покрытыми вуалью, как положено. Они любому позволяли задирать себе юбку, только плати. Он не мог родиться от подобного союза. Не о таком он мечтал.

– Выходит, она была шлюхой? – спросил Уильям, и его затошнило от этого слова.

Генрих немедленно выпрямился, покачал головой и крепко схватил Уильяма за локоть.

– Нет, сын мой, нет, – твердо произнес он. – Никогда так не думай. Она была хорошей и честной женщиной. Никогда не говори о ней так.

Уильяма слегка утешили эпитеты «хорошей» и «честной», но внутри все равно все бурлило.

– Тогда почему ее нет здесь? – спросил он.

Генрих засмеялся и снова взъерошил его волосы:

– Потому что ты мой сын – сын короля. Она мечтала о другом и хотела завести других детей. Она выбрала иной путь.

От этих слов Уильяма затрясло еще сильнее. При упоминании других детей он почувствовал себя брошенным, второсортным. Почему мать оставила его, почему решила завести других детей? С ним что-то не так? Почему она не мечтала воспитывать его?

Отец смотрел на него со снисходительной улыбкой, как будто это ничего не значило.

– Тебе повезло, – сказал Генрих. – Можешь мне поверить, многие женщины охотно стали бы твоей матерью.

Но видимо, не та, что его родила. Она не могла быть хорошей и честной, если бросила его. Внутри мальчика кипела злость утраты, и он стоял неподвижно, со злым лицом, пока отец пожимал ему руку:

– Нам, мужчинам, нужно держаться вместе, верно? Ты мой сын, вот что действительно важно, и я признаю тебя таковым.

Хьюберт Уолтер, настоятель Йоркского собора, подошел, чтобы поговорить с королем, и Генрих отпустил Уильяма, расцеловав в обе щеки.

– А теперь иди, – сказал он. – Давно пора спать, если ты хочешь выступить в путь на рассвете.

Уильям откланялся, как его учили. Он был рад, что уже слишком большой для забот Джуэты и его обучение теперь перешло в руки священников и рыцарей. Не хотелось смотреть ей в глаза… как и любой другой из ее соучастниц в заговоре молчания. Почему они не могли рассказать? Он так и не узнал, кто его мать, только имя, которое оставалось для него пустым звуком. Какой она была? Что он унаследовал от нее? Она есть в нем, но разве он может быть в ней, если она его покинула? Уильям бросился вниз лицом на свой тюфяк в комнате, выделенной пажам и оруженосцам. Он хотел знать правду, но теперь пожалел, что спросил, потому что стал лишь еще более несчастным.

– Что с тобой? – поинтересовался Хьюберт де Бург, один из старших пажей. Он сидел на своей кровати и чинил застежку на обуви. – Плачешь, что ли?

– Нет! – гневно возразил Уильям и стиснул зубы.

Его глаза горели, горло сжималось, но он проглотил свои чувства. Он сын короля, который правит землями от границ Шотландии до Пиренейских гор – мест, о существовании которых он узнал от учителя. Кроме того, отец дал клятву крестоносца. Уильям будет всеми силами подражать его величию, и со временем оно заполнит и вытеснит ту его часть, которая унаследована от матери.

Утром, прежде чем отправиться в путь, Уильям благочестиво прочел молитвы, отводя глаза от фигурки Девы Марии с Младенцем Иисусом на коленях, хотя не далее как вчера взирал на нее с лихорадочной жаждой правды.

Глава 25

Фрамлингем, июль 1189 года

Ида уставилась на шнурок, который плела, и выругалась, потому что пропустила поворот и в красно-белом узоре появился изъян. Гнев на ошибку пульсировал в висках, и пришлось отвернуться, потому что у нее болела голова, а перед глазами все расплывалось. Она плохо себя чувствовала все утро.

Отодвинув рамку и встав из-за рабочего стола, она подошла к окну и выглянула во двор. Вулфвин, кухарка, кормила кур, и, как обычно, большой белый гусак вертелся у нее под ногами, вытягивая шею и шипя на прочую птицу. Почему-то Гуго полюбилась вредная тварь, и пришлось выбранить его за то, что вчера он принес гусака в зал.

Ида потерла лоб. От непролитого дождя воздух был тяжелым, как занавес, и на горизонте маячила гроза. Она одновременно мечтала о ливне, который очистит воздух, и не желала его, потому что дороги раскиснут и путешествовать будет сложно. Завтра она должна отвезти семейство к Роджеру, который до сих пор в Вестминстере.

Беспокойный крик заставил ее подскочить к колыбели. Трехмесячный Уилкин проснулся и, когда мать склонилась над ним, расплылся в улыбке. Его полное имя было Уильям, одно из традиционных имен в роду Роджера, но оно пронзало Иду болью. У нового сына тоже темные волосы и карие глаза. Всякий раз при виде его она представляла своего первенца и испытывала чувство утраты. Сыновья напоминали два хирографа[25] – похожие, но не совпадающие во всех мелочах. Взяв малыша на руки, Ида подошла к окну. Гуго играл в пятнашки с Мари, их крики звенели по всему двору. Маргарита, которой в следующем месяце должно было исполниться три, пыталась бегать за ними, но слишком короткие ножки все время наступали на подол сорочки. Наконец девочка села посреди двора и устроила истерику, ее лицо казалось особенно красным на фоне соломенных кудряшек. Няня схватила ее под мышку и унесла в дом.

– Уложить ваше парадное платье, миледи?

Ида оглянулась на Бертрис, державшую платье из зеленой шелковой парчи. От поворота боль пронзила голову, а желудок свело.

– Да, возьми. – Она заставила себя оторваться от горьких мыслей. – Если оставить его дома, оно наверняка мне понадобится.

Возможно, Роджер захочет развлекать гостей или возьмет ее в Вестминстер.

Ида не видела мужа с начала мая. Он пропустил рождение сына, будучи с Генрихом в Нормандии. Он присутствовал на ее воцерковлении, но оказался нужен в Вестминстере, и было решено, что ей лучше провести во Фрамлингеме еще месяц, чтобы восстановить силы и дать младенцу подрасти, прежде чем отправиться в Лондон. Ида коротала время за обязанностями владелицы поместья, хлопотами по дому и саду, материнством и воспитанием, хозяйством и землями, и, хотя дел у нее было по горло, дни часто казались пустыми. Все равно что танцевать в одиночку, держась за воздух вместо руки партнера. Ида снова повернулась к окну, на мгновение прижалась лбом к холодному камню и закрыла глаза. Завтра нужно выступить в путь. Болеть нельзя.

Во дворе прогремели копыта, заставив ее вскинуть голову. Эдвин соскочил с запыхавшегося коня. Скакун обильно потел и дрожал, он даже не нашел сил отпрянуть, когда белый гусак атаковал всадника и лошадь, вытягивая шею и гогоча, чтобы защитить свою территорию. Иду охватила тревога. Должно быть, новость важная, раз Эдвин загнал коня. Она велела служанке спуститься и немедленно привести его наверх. Иисус всеблагой, неужели с Роджером беда?

Эдвин пересек порог, подошел к ней и опустился на колени, склонив голову. Комнату заполнил запах конского и мужского пота.

Ида приготовилась к худшему.

– Что случилось? – твердо спросила она. – Говорите.

– Миледи, король мертв, – объявил Эдвин. – Он давно был нездоров, но окончательно слег и умер в Шиноне неделю назад. Милорд послал вам новость из Вестминстера, просит приехать к нему как можно скорее.

– Умер? – слабо повторила она, а затем еще раз, беззвучно.

– Да, миледи. – Грудь Эдвина раздувалась после отчаянной скачки. – Его похоронят в Фонтевро.

Ида в отупении глядела на него. Под сердцем залегла свинцовая тяжесть, а все вокруг стало расплывчатым и бесцветным.

– Миледи… мадам… – Встревоженный голос Бертрис казался Иде не более чем назойливым жужжанием мухи.

– Благодарю, – сухо сказала она Эдвину. – Ступайте отдохните и освежитесь.

– Хотите, я сменю лошадей и отправлюсь с ответом, миледи?

– Я сама поговорю со своим мужем достаточно скоро, – покачала головой Ида.

Вестник откланялся. Ида ощущала внутри пустоту, как будто из ее костей высосали мозг. Почти не сознавая, что делает, она отправилась в часовню помолиться. Гуго и Мари болтали с конюхом, который растирал лошадь Эдвина, чтобы та остыла. Гуго играл с эмалированными красными и золотыми подвесками на шлейке мерина. Гусак был заперт в ивовой клетке, но продолжал угрожающе гоготать. Ида слышала и видела все это с чувством отстраненности, как будто сцена перед ее глазами была эпизодом одной из книг Генриха.

Войдя в часовню, она подошла к алтарю, преклонила колени, перекрестилась, стиснула четки и принялась молиться о душе покойного короля. Бахрома шелкового с золотом алтарного покрывала слегка колыхалась, хотя сквозняка не было. Иде казалось, что она чувствует жар свечей в золоченых подсвечниках, что их пламя обжигает кожу. Глаза ее были сухими и воспаленными. Когда в голове закружились воспоминания, обнимая, как расплавленный свинец, захотелось плакать. Но она не могла.

Ида видела себя при дворе, переставляющей по велению Генриха скамеечку, поднимающей его ногу, устраивающей ее поудобнее. Идущей по коридору в его спальню. Она вспоминала тот первый, болезненный раз, когда хотелось умереть от горя, страха и стыда, и затем, когда она привыкла, близость, привнесшую в их отношения нежность и редкий трепет удовольствия. Она думала о его дарах: кольцах, тканях и мехах. Вспомнила, как Генрих улыбался ее невинности и снисходительно изумлялся мудрости, которая проистекала из этого свойства. Вспомнила, как он склонился над колыбелью, дал указательный палец их новорожденному сыну и его черты смягчила улыбка радости и гордости. Теперь эта улыбка погребена в могиле. Вся его энергия, вся ослепительная жизненная сила! Сгорела до основания, погасла, и дымок растаял в воздухе.

Ида прижалась пылающим лбом к ладоням. А как же их сын? Он теперь все равно что сирота, лишенный защиты обоих родителей. Что с ним станется без отца? Новым королем будет Ричард, старший сын Генриха, о котором она не знает ничего, за исключением того, что он дал обет отправиться в Крестовый поход и потому не будет держать постоянного двора.

Живот напрягся, и она поняла, что сейчас ее стошнит. Не желая осквернять церковь, Ида из последних сил побрела к двери, распахнула ее и упала на колени у боковой стены, где ее вывернуло наизнанку. Священник присел на корточки рядом, зовя на помощь. Ида содрогнулась. Разве можно одновременно испытывать жар и озноб? Суставы болели, кости словно разболтались.

Прибежали женщины и отвели ее в спальню, уложили в постель и накрыли одеялами, пока она дрожала от холода и сгорала в огне. Они принесли отвар, чтобы успокоить желудок; Ида выпила его, но он тут же подступил к горлу.

Ида ужасно себя чувствовала большую часть ночи, пока молнии сухой грозы окрашивали небо странным оттенком млечно-пурпурного, отмечая в ее болезненном воображении кончину короля. Ближе к рассвету пролился короткий дождь. С больным горлом и ноющим животом, как будто его пинал мул, Ида заснула под шелест капель, барабанящих по крыше и стекающих с карнизов. Ей снился огонь, сражения и опасность. Она слышала, как первенец зовет ее растерянным, испуганным голосом, но не могла найти его, потому что все окутывал густой туман. Затем Роджер позвал ее по имени и прискакал сквозь ядовитые испарения, протягивая к ней правую руку и обещая спасти. На мгновение ей показалось, что он держит кошель золота, но, когда она посмотрела во второй раз, в руке ничего не было. Она взглянула на мужа и в отчаянии произнесла: «Отец моего ребенка мертв». Роджер смерил ее холодным взглядом судьи и ответил: «Отец твоих детей еще жив».

Ида, задыхаясь, очнулась, слезы струились по лицу. Бертрис раздернула полог и вгляделась в темноту полными беспокойства глазами:

– Миледи, вы звали?

Ида села, вытирая лицо ладонью. Сон еще не выветрился, он был четче, чем обстановка комнаты. Боль пульсировала в голове, Ида была слаба, как котенок, но тошнота прошла, и жар спал.

– Да, – ответила она. – Принеси мне хлеба и кипяченой воды. И розовой воды для умывания.

– Вам лучше?

– Немного, – кивнула Ида. – Хотя сегодня я не сяду на лошадь. Поеду в повозке.

Глаза Бертрис широко распахнулись:

– Вы все же намерены пуститься в путь, миледи?

– Я не смогу попасть в Лондон, сидя здесь, а ведь милорд призвал меня.

Ида чувствовала, как слезы высыхают на лице. Ее мятая сорочка воняла потом и болезнью. Внезапно захотелось встать с постели, переодеться в чистое и уехать как можно дальше.

– Учитывая обстоятельства, мадам, он, несомненно, поймет.

– И все равно я поеду, – упрямо покачала головой Ида. – Поторопись.

Пока женщины умывали ее и доставали одежду из сундуков, яркость сна поблекла, но оставила тяжелый осадок. Ида сумела проглотить кусочек хлеба и с трудом выпила воду, хотя во рту пересохло. Дождь прекратился, и воздух слегка посвежел. Погода вполне подходила для путешествия.

Перед отъездом из Фрамлингема Ида вернулась в часовню помолиться и взяла с собой старших детей, чтобы поставить свечи за упокой души Генриха. Сосредоточенно закусив губу, Гуго крепко держал свечу; он исполнял свой долг. Ида задумалась, сделал ли ее первенец то же самое, но для него, разумеется, это имело бы совсем другое значение. Смерть короля означала для Гуго всего лишь соблюдение ритуалов, но для другого ее ребенка она означала потерю отца и защиты.

Ида проспала большую часть первого дня пути, на этот раз без снов, а когда проснулась, у нее кружилась голова от голода и пустоты. Из ее жизни исчезла важная, определяющая сущность, и место, где она пребывала, необходимо заполнить другими, более радостными сущностями, чтобы исцелиться. Но отыскать их будет непросто.

* * *

Роджер наблюдал, как во двор его дома на Фрайди-стрит въезжает груженая повозка с красно-золотым навесом, которую тянут цугом три сильные серые лошади. Он удивился, не увидев Иду на ее золотистой кобыле, поскольку супруга была умелой всадницей и редко садилась в повозку предоставляя это служанкам и детям. Гуго трусил вместе с рыцарями и слугами, всем своим видом демонстрируя непринужденность прирожденного всадника. Судя по выражению его лица, он претендовал на звание защитника повозки, и Роджер весело и гордо улыбнулся.

– Папа! – Гуго перекинул ногу через седло и, соскочив с лошади, побежал к Роджеру.

Но по пути вспомнил о манерах, скользя, остановился и отвесил поклон. Роджер поклонился в ответ, засмеялся и взъерошил светлые кудри наследника.

– Рад тебя видеть, – произнес он. – Я по вас соскучился. Ты уже ездишь как настоящий рыцарь. Должно быть, усердно тренировался.

Гуго выпятил грудь и просиял:

– А где мать и сестры?

– В повозке. Мама плохо себя чувствовала, но ей уже легче. Она заболела, когда услышала о смерти короля.

Роджер принял это к сведению, подняв бровь, но ничего не сказал. Смерть Генриха не стала для него неожиданностью, поскольку в Вестминстер просочились слухи, что король болен сильнее обычного. Сам он был рад освобождению. Наконец-то можно смести прошлое, словно старую солому в помойную яму, и начать все с чистого листа. Он подошел к повозке как раз в тот момент, когда слуга помогал Иде выйти. Роджер занял место слуги, схватил жену за руку и вгляделся в ее лицо. Она была бледной и изнуренной, но в брошенном на него взгляде сквозила радость, и она пылко ответила на поцелуй.

– Гуго говорит, вы болели, – заметил он.

– Тошнота и жар в течение ночи и дня, – кивнула Ида. – Маргарита переболела тем же самым в пути, но ей уже лучше.

Из повозки высыпали остальные домочадцы, а затем служанки Иды. Роджер перецеловал дочерей и с удивлением отметил, как вырос младенец с момента воцерковления Иды.

– Вы получили новость? – Он повел ее к дому.

Слуги суетились вокруг, разгружая повозку пока конюхи ухаживали за лошадьми. Гуго подобрал щепку и затеял веселую игру с отцовскими собаками. Мари вприпрыжку побежала к нему а малыша и Маргариту забрали няньки, чтобы уложить.

– Да, – ответила Ида. – Я молюсь за душу короля. Велела устраивать бдения и читать заупокойные службы.

Роджер отметил, что жена ответила поспешно и задыхаясь. Возможно, она боролась с подступающими слезами, а может, просто еще не оправилась от болезни и общего волнения по приезде.

– Я тоже заказал молебны, – кивнул он. – Необходимо отдать дань уважения и соблюсти все приличия.

И тогда все будет улажено и забыто.

Ида не ответила, но опустила глаза и прислонилась к мужу, словно в поисках поддержки.

Он отвел ее в верхнюю комнату, где его камергер накрыл стол. Роджер решил не говорить жене, что Генрих умер в одиночестве и слуги вынесли из его комнаты занавеси и мебель, посмели украсть даже постельное белье, оставив обнаженное, изуродованное смертью тело короля у всех на виду. Роджер знал, насколько уязвима жена для подобных картин, с ее мягким сердцем и общим с Генрихом прошлым. Он не питал особой любви к королю, но пришел в ужас, узнав, что случилось. Вместо этого он рассказал, что домашние рыцари похоронили Генриха в Фонтевро со всеми надлежащими церемониями и что Ричард присутствовал при его погребении.

– Ричард прибудет в Англию не раньше августа, и он по-прежнему намерен отправиться в Крестовый поход, – сообщил Роджер, сидя на скамье. – Однако отдал приказ выпустить королеву из-под домашнего ареста, и я не сомневаюсь, что Алиенора немедленно примется помогать ему в правлении. Вчера я видел копию приказа.

– Он… он сказал что-нибудь о том, что станет с… с Уильямом?

Роджер знал, что это волнует Иду больше всего. Сколько бы он ни давал ей, в том числе других сыновей и дочерей, она по-прежнему тряслась над тем единственным, которого не могла получить.

– Сомневаюсь, что сей вопрос занимает его в первую очередь, – ответил он, – но у них общий отец, и Ричард умеет ценить кровные узы, которые достаточно тесны, но не представляют угрозы. Жизнь подобных иждивенцев изменится мало. Когда Ричард вернется в Англию, я выясню его намерения.

Благодарность в ее глазах раздражала и одновременно пробуждала чувство вины. Роджер пообещал. Как еще она могла отреагировать?

– Все, что мне нужно, – знать, что о нем позаботятся. – Ее голос слегка дрожал.

– Я не сомневаюсь, что о нем позаботятся, – подвел он черту и сменил тему: – У меня не только печальные новости, но и хорошие. Мы приглашены на свадьбу… если вы хорошо себя чувствуете.

Ида вскинула голову:

– На свадьбу? – Радость в ее голосе была наигранной, но она хотя бы старалась.

– Похоже, вам не придется съедать свое вышивание, – сухо пошутил он. – Завтра Уильям Маршал женится на Изабелле де Клер в соборе Святого Павла.

Искренняя теплая улыбка перевесила печаль в ее глазах.

– Я посетила бы эту свадьбу, даже если бы меня пришлось нести на носилках. – Ида торжествующе взглянула на него. – Я же вам говорила!

– Несомненно, любовь моя.

– Полагаю, он снова одолжил лошадей, – лукаво заметила она.

– Естественно! – усмехнулся Роджер. – На самом деле я купил лошадь для леди Изабеллы в качестве свадебного подарка. Так что ему не пришлось обыскивать Смитфилд – одним делом меньше. Кроме того, Уильяму нужны писцы и управляющие, поэтому я навожу для него справки в Вестминстере.

– Разумеется, желание осмотреть скотный рынок в поисках приличных животных или наводнить его дом людьми, которые будут благодарны не только ему, но и вам, здесь ни при чем.

Роджер мысленно признал, что жена обладает весьма острым умом, и улыбнулся.

– Это преимущество, – согласился он.

Ида задумчиво отпила из кубка и отщипнула кусочек хлеба.

– Итак, Уильям Маршал станет лордом Стригуила и мужем Изабеллы де Клер.

– Да, причем по повелению Ричарда. Генрих обещал девицу Уильяму и умер, продолжая обещать, но Ричард выказал Маршалу благосклонность и отправил его прямиком в Англию с королевскими поручениями и наказом жениться.

– Генрих часто давал обещания и не исполнял их, – опечалилась Ида. – Он говорил, что размышляет и ожидает подходящего времени, но время всегда было неподходящим. – Она уныло улыбнулась Роджеру. – Я знаю, вы считаете, что я горюю, хотя не должна бы, но я примирилась с новостью и вознесла молитвы. Если и остались нерешенные вопросы, они связаны с живыми, а не с мертвыми. – Ида решительно вскинула голову и переменила тему: – Поскольку вы дарите Уильяму Маршалу лошадь, я тоже хочу преподнести подарок новобрачным.

– Например?

– Колыбель, – ответила она. – Я помню, сколь много для меня означала колыбель, которую вы заказали для наших детей. У новобрачных явно нет колыбели. Ему она была не нужна, и он младший сын. Изабелла де Клер жила в Тауэре в качестве подопечной короля, и все имущество ее семьи далеко, за Ирландским морем.

Губы Роджера дрогнули.

– Вы не слишком торопитесь?

– Разве вы не видели голода в глазах Уильяма, когда он отправился служить Генриху? – покачала головой Ида. – Ему нужна жена и семья. Необходимо пустить корни. Он одних лет с вами, но всю жизнь странствовал… И это его больше не устраивает.

Роджер подтвердил ее правоту молчаливым кивком.

– У вас есть жена и четверо детей, – оживилась Ида, – есть земли и место, которое вы называете домом. Уильям завидует этому. Как и вы, он человек чести. Уверена, с ним Изабелла де Клер будет счастлива. Ее первейшая обязанность – подарить ему наследников, но как леди Ленстера она должна обеспечить наследниками и свой род. Колыбель будет даром тем более ценным, что скажет об этом без слов.

– Верно, верно, – подняв руки, засмеялся Роджер. – Ох уж эти женские штучки! Но в подобных вопросах, вынужден признать, женщины обычно правы, и мужчины должны повиноваться.

* * *

Солнце село над Лондоном, и летучие мыши метались на фоне бирюзового и темно-синего неба, усыпанного блестками звезд. Свадебный пир Уильяма Маршала и Изабеллы де Клер проходил в доме богатого лондонского купца Роберта Фицрейнира, который поклялся устроить за весьма короткий срок роскошное празднество для нового лорда Стригуила и его невесты-наследницы и предоставить им крышу над головой в первую брачную ночь.

В саду поставили столы, накрытые белыми льняными скатертями. Фонарики мерцали в яблонях и грушах, и бледные мотыльки с глазами-бусинками порхали вокруг источников смертоносного света. Свежий аромат примятой травы наполнял воздух, и повсюду звучали смех, музыка и пение. Фицрейнир отыскал ирландского барда, который с кротостью дикаря играл на арфе и пел на родном языке, чтобы почтить происхождение невесты. Для тех, кто находил его язык нелепым, романтическую нотку, безупречно дополнявшую атмосферу сада Фицрейнира, привносила мысль о том, что мать Изабеллы де Клер была принцессой на родине музыканта.

Совершив визит в уборную и испытывая головокружение от шипучего вина, Роджер поискал Иду среди пирующих и улыбнулся, когда увидел, что она увлечена беседой с другими женщинами. Придворный опыт и природная доброжелательность помогали ей общаться с людьми и выуживать обрывки полезных сведений из пустой болтовни.

Молча подошел жених и прислонился к дереву, скрестив руки на груди. Уильям улыбался и вел себя непринужденно, но Роджер ни разу не видел, чтобы он утратил контроль над происходящим, и свадьба Маршала не стала исключением. На невесту, прелестное видение в розовом шелке, претендовали сразу несколько гостей, но посреди разговора она подняла голову, взглянула на Уильяма, и они улыбнулись друг другу.

– Хочу еще раз поблагодарить вас за подарки, – сказал Уильям. – Они были весьма… продуманны.

– За колыбель благодарите Иду, – почесал в затылке Роджер.

– Ваша жена обладает замечательной сердечностью и чутьем, – хихикнул Уильям. – Возможно, если Господь будет милостив и ее дар окажется пророческим, однажды мы побеседуем о более тесном союзе между Биго и Маршалами.

– С радостью, – ответил Роджер, – и не только ввиду общих целей.

– Я знаю, когда молчать и когда говорить. Полагаю, вам об этом известно? – пристально взглянул на него Уильям.

– Вы, несомненно, славитесь благоразумием, – склонил голову Роджер.

– Как и вы. Когда король Ричард прибудет в Англию, ему придется уладить немало дел. Судьбой графства вашего отца пренебрегали слишком долго.

– Вы так только полагаете? – вдохнул через стиснутые зубы Роджер.

– Новый король будет раздавать должности людям, которые, по его мнению, останутся верны во время его пребывания в Крестовом походе. – Уильям опустил взгляд на скрещенные руки. – Думаю, что его сундуки широко распахнуты для пожертвований, – война требует денег.

Роджер позволил себе лишь искру волнения.

– Ричард меня не знает, – осторожно произнес он, – не считая пары случайных встреч при дворе. Его отец предпочитал оставлять треть доходов с графства и выручку с моих спорных земель в своих сундуках.

– Верно, но я знаю Ричарда, а он знает меня и доверяет моему суждению. Не повредит и то, что ваша жена – мать единокровного брата короля. Ричард позаботится о своей родне.

Роджер сумел остаться спокойным при упоминании первого ребенка Иды. После смерти Генриха она сможет больше общаться с сыном, и он должен примириться с этим.

– Предоставляю вам свободу действий, милорд, и благодарю вас.

– Я ничего не обещаю, но сделаю что смогу. Вы много раз помогали мне в прошлом, и я буду рад вернуть долг. – Поклонившись Роджеру, Уильям направился к невесте.

Небо приобрело глубокий темно-синий цвет к тому времени, когда новобрачных проводили в спальню, осыпая здравицами, и бесчисленными, непристойными, но добродушными шутками и благословениями, как мирскими, так и небесными. Для тех, кто еще не напился и не стер ноги танцами, празднество продолжилось при свете звезд и фонариков. Роджер сидел на скамье в теплом саду, допивая последний кубок вина и наслаждаясь ночными ароматами. Ида села рядом, прислонилась к нему и провела указательным пальцем по предплечью, на котором топорщились золотые волоски, открытые закатанными рукавами котты. Где-то рядом были распахнуты ставни спальни Уильяма и Изабеллы, но звуков не доносилось.

Роджер придвинулся, чтобы обнять Иду за плечи.

– Маршал говорит, есть все шансы на то, что Ричард вернет мне… нам графство. Уильям собирается поговорить с ним и вообще сделает все, что сможет. – (Ида перестала поглаживать руку мужа и взглянула на него.) – Это еще вилами по воде писано, – добавил он, – и прихотям королей нельзя доверять, но я доверяю Уильяму. – Он ласково сжал жену в объятиях. – Возможно, у вас все-таки будет золотое платье и титул графини.

Она переплела свои пальцы с его.

– Больше всего я хочу, чтобы моего мужа оценили по заслугам, – сказала она. – Хочу, чтобы вы обрели то, ради чего столько трудились. Я знаю, Уильям Маршал заслужил свою награду, но вы тоже, и пока ничего не получили.

– Это потому, что ничего не могло по-настоящему измениться при жизни Генриха. История его отношений с моим отцом слишком долгая и печальная. Он никогда не вернул бы мне графство.

Ида помолчала, не переставая ласково играть с переплетенными пальцами. Затем подняла голову и хрипло произнесла:

– Кажется, нам всегда было неплохо в садах?

Роджер нежно коснулся ее щеки.

– Лучше не бывает, – ответил он и подумал, что сегодня вечером Уильям не единственный везунчик на свете.

* * *

Уильям Фицрой неподвижно сидел на кровати. Его отец мертв. Во всех церквях звонят в колокола и читают заупокойные службы. Уильям сыграл отведенную ему роль, произнес нужные слова, исполнил все традиции, стараясь ради отца, исполняя свой долг и следуя наивысшим стандартам, как и положено сыну короля. Но теперь после всех церемоний и ритуалов наступило затишье, и у него появилось время подумать, предаться сомнениям. Его заверили, что единокровный брат Ричард позаботится о нем и что его будущее обеспечено, хотя отец ничего не оставил ему в завещании. Хозяйство будет вестись как и прежде, с парой незначительных изменений. Его обучение продолжится, как будто никогда не прерывалось. Но все равно под ногами Уильяма разверзлась пропасть. Его отец мертв, а он так и не узнал, кто его мать.

Одну из прачек звали Ида, и он извелся – женщина была сварливой, грубой и говорила с густым фламандским акцентом. Как мог его отец лечь с ней? Но если она его мать, почему ничего не сказала? Он ни с кем не смел заговорить об этом, и сомнения терзали его душу, в особенности теперь, когда его отец был мертв.

– Что случилось, дитя мое, что вы делаете здесь в одиночестве?

Уильям поднял глаза и увидел Годьерну. Кажется, она была кормилицей нового короля Ричарда, когда тот был малышом. В это верилось с трудом, поскольку ее волосы поседели, на подбородке пробивались волоски, а кожа сморщилась, как у перезимовавшего яблока, в то время как все его знакомые кормилицы были молодыми и полногрудыми. Уильям никогда не подбегал к Годьерне за лаской, но она всегда была добра с ним и часто знала то, чего не знали молодые женщины, хотя они лучше пахли и казались приятнее на ощупь.

– Размышляю, – ответил он.

– О своем отце?

Уильям кивнул и выдернул торчащую нитку из рукава. Затем покачал головой.

– О своей матери, – ответил он.

– А! – Годьерна сложила руки на груди.

Он думал, что она уйдет. Женщины всегда так поступали, если заходил разговор на опасную тему. Но она стояла, глядя на него сверху вниз, и он глубоко вздохнул:

– Никто не говорит мне, кто она.

– Вы когда-нибудь задавали этот вопрос отцу, дитя?

Уильям отбросил волосы с глаз:

– Он сказал, что ее звали Ида и она была хорошей женщиной, только и всего. Теперь он мертв, и я не могу спросить еще раз.

Годьерна огляделась, словно в поисках поддержки, и Уильям заметил, что она переступает с ноги на ногу, как будто не решаясь уйти.

– Мне нужно знать, – отчаянно произнес он, всем сердцем желая, чтобы она осталась.

Годьерна сжала губы, разглядывая его, затем вздохнула и села рядом:

– Ваша мать – леди Ида, супруга Роджера Биго, лорда Фрамлингема. Когда-то она была любовницей вашего отца.

Сердце Уильяма колотилось, а ладони были липкими от холодного пота. Кажется, он встречал Иду Биго несколько раз, но не обращал особого внимания, потому что ничего не знал. Она смотрела на него иначе, чем другие женщины? Или он был для нее ничем? Беспородным щенком, которого следовало утопить в бочке с водой?

– Когда ваша мать собралась замуж за милорда Биго, ваш отец настоял, чтобы вы остались в его доме. Леди Иде не позволили взять вас с собой, хотя это разбило ей сердце.

Уильям кивнул, но продолжил смотреть на свои чулки, потому что не вполне доверял ее словам. Взрослые часто говорят то, чего на самом деле не думают, когда нужно вывернуться из щекотливого положения. Он досадовал, что никто не сказал ему раньше… Приходилось гадать и переживать.

– Почему отец не сказал мне?

Годьерна осторожно убрала волосы с его лба:

– Наверное, думал, что у него есть в запасе несколько лет, чтобы вы подросли. Вы его последний сын, и он не хотел отдавать вас в чужой дом. У него прежде не было возможности смотреть, как растут его дети. Он знал, что ваша мать родит других детей и будет занята обязанностями жены, и, поскольку он зачал вас, вы принадлежали ему. Он не позволил бы Роджеру Биго воспитывать вас. Я знаю, трудно это понять, но он желал вам только добра.

Уильям сжал губы и отодвинулся от ласковой руки. Он не ребенок и не нуждается в подобном утешении. Более того, хотя он знал, что еще мал, и люди обращались с ним как с малышом, он давно ощущал себя взрослым. Отец не солгал – его мать была хорошего происхождения, – но Уильям все равно злился, что она покинула его ради новой жизни, и негодовал на Роджера Биго за то, что тот похитил ее. Но Уильям не желал бы другого отца, кроме родного, хотя к Генриху не испытывал ничего.

Словно ему влепили затрещину и он замер в парализующем мгновении между ударом и болью.

– Я понимаю, – произнес он.

– Вы думаете, что понимаете, – сочувственно возразила Годьерна, – но взрослые смотрят на подобные вещи иначе. Идем со мной, сядем у огня, и я расскажу, что смогу, о вашей матери.

Разрываясь между желанием знать все и оставаться в неведении, Уильям не двигался с места, но наконец, уступив ласковым уговорам Годьерны, позволил отвести себя к камину. Ее слова доносились как будто издалека, и он все не мог поверить, что его мать – живое, дышащее существо, а не вымысел, сотканный из языков пламени.

Глава 26

Вестминстер, сентябрь 1189 года

Вестминстерский дворец, расположенный ниже по течению от Лондона, вспыхивал все новыми факелами, свечами и фонарями, по мере того как сумерки сгущались в лабиринте залов, служебных построек и часовен. Отражения огней танцевали на поверхности Темзы, словно упавшие звезды.

Ричард был миропомазан и коронован сегодня в главной церкви аббатства на блистательной церемонии с участием графов, вельмож и епископов Англии.

На пиру в большом зале, построенном сто лет назад, во времена правления сына Вильгельма Завоевателя, Вильгельма Руфуса, присутствовали только мужчины, а женщины, посетившие коронацию в аббатстве, собрались для отдельного празднования в менее грандиозном Уайтхолле под председательством королевы Алиеноры.

Перебросив через плечо белое полотенце с бахромой, Роджер трудился вместе с другими королевскими слугами, в том числе с Робертом, графом Лестером, недавно наследовавшим отцу. Лестер дал обет выступить в Крестовый поход вместе с Ричардом. Граф был искусным бойцом, и его дарования пригодятся в продолжительной кампании. Тем не менее Роджер знал, как и все остальные: сколько бы Лестер ни пыжился, исполняя обязанности сенешаля, желание Ричарда взять нового графа в Святую землю вызвано скорее стремлением устранить угрозу дома, чем заполучить опытного военачальника в поле. Отец Лестера был одним из руководителей восстания, которое пошатнуло престол. Ричард ничего не пускал на самотек.

Роджер знал, что Ричард наблюдает и за ним. В отличие от Уильяма Маршала он не мог похвастаться ни верной службой королю, ни давней дружбой и благосклонностью королевы Алиеноры, способной рекомендовать его. Все по-прежнему висело на волоске, хотя, к вящей выгоде Роджера, Ранульф де Гланвиль был смещен с поста юстициария, и Ричард дал понять, что рассчитывает на участие Гланвиля в Крестовом походе. Он не останется управлять Англией. Ходили слухи о крупных денежных злоупотреблениях, и этому Роджер вполне верил, хотя доказать, что Ранульф присваивал деньги, было не так уж и просто. Ранульф был не единственным де Гланвилем, ставшим крестоносцем. Ожидалось, что муж Гундреды поддержит брата, а Гуон уже принес обет выступить в поход. Единственным минусом, который Роджер в этом усматривал, была возможность для единокровных братьев заручиться благосклонностью Ричарда.

Взгляд Роджера упал на королевского пажа, который прислуживал за высоким столом и исполнял свои обязанности проворно и скрупулезно. Его темные волосы блестели на фоне роскошной красно-золотой котты, и Роджер узнал ловкие движения его пальцев, потому что видел их дома каждый день, когда Ида орудовала иглой и плела тесьму на станке. Прежде Роджер был слишком занят, чтобы заметить мальчика, но теперь обратил на него внимание, и тело напряглось, инстинктивно готовясь к отпору. Мальчик поднял глаза и уставился на Роджера, словно притянутый магнитом, и Роджер испытал потрясение, потому что глаза у пажа были совсем как у Иды… и в то же время совершенно другими, потому что Ида всегда смотрела с теплом и любовью, а взгляд мальчика был холодным и враждебным. Почему ребенок так смотрит на него? Неужели знает, кто он такой?

Прозвучали фанфары, и Роджер вернулся к своим обязанностям, поскольку на помост несли новое блюдо. Пока Роджер удостоверялся, что жареный павлин, раскинувший радужный веер хвоста, находится в полном порядке, мальчик исчез.

Роджер встретил его снова чуть позже, когда проверял подносы, отправленные в женский зал. Юный Уильям Фицрой подглядывал в открытую дверь, изучая собравшихся дам. Что-то в его позе говорило о неутолимом душевном голоде, и укол сочувствия застал Роджера врасплох. Мальчик напоминал его самого в детстве. Он тосковал по тому, что давно утратил.

Словно ощутив его присутствие, мальчик обернулся, и его лицо залила краска. Он бросил на Роджера взгляд, полный вины, вызова и злости.

Роджер помедлил, не зная, что сказать. Он никогда не терялся в общении со своими детьми, но это был не его сын. Он чувствовал неприязнь, хотя знал, что не должен, поскольку ребенок ни в чем не виноват. Грех на Генрихе.

– Красивая котта.

Мальчик выпятил подбородок:

– Ее подарил мне мой брат-король.

Роджер поднял бровь, заметив ударение на последних двух словах. Поведение мальчика могло быть вызвано уязвленной гордостью или означать, что он попросту надменный щенок.

– Рад, что он заботится о вас, – произнес Роджер. – Наверное, вы важная персона при дворе?

– Я скоро стану оруженосцем, – похвастался мальчик и посмотрел Роджеру за спину, откуда неспешно подошел брат короля Иоанн, граф Мортен, подтягивая брэ, как будто только что из уборной.

– Милорд… – Роджер обернулся и поклонился.

– Обожаю семейные сборища, – небрежно заметил Иоанн и положил руку на плечо мальчика. – Чем занимаетесь, братец? Отлыниваете от работы, чтобы подглядывать за женщинами в замочную скважину? Ай-яй-яй. Вы должны предоставить это мужчинам постарше, таким как милорд Биго, которым есть чем удовлетворять свои желания.

– Я не… Я просто… – Лицо Уильяма стало одного цвета с коттой.

– …Немного перевел дыхание, – поспешил на помощь Роджер, с упреком покосившись на Иоанна. – Всегда полезно знать, что происходит вокруг. Что до подглядывания в замочную скважину… я предоставляю это тем, кто находит подобные занятия интересными.

Иоанн на мгновение прищурился, но предпочел рассмеяться и игриво пихнул брата:

– Брысь отсюда, плутишка. Бегом!

Уильям нырнул под руку Иоанна и умчался в направлении Руфусхолла. Уперев руки в боки, Иоанн усмехнулся ему вслед:

– Почти люблю мальца. Мой отец всегда был добр к щенкам, которых ему рождали шлюхи. Скажите своей милой женушке, чтобы не беспокоилась. Ричард позаботится о нем, поскольку этого желал наш отец, а если ответственность ляжет на мои плечи, я сделаю то же самое… в память о нем.

– Благодарю, сир, – сухо произнес Роджер и сдержался, хотя ему больше всего на свете хотелось повалить мерзавца и наступить ему на горло.

Иоанн славился злым языком и нечестным поведением. Он никогда не шел прямо, если имелась возможность вырыть подземный ход, и каждое его слово заставляло чье-то сердце кровоточить.

Однако, когда Иоанн отправился своей дорогой, Роджер сообразил, что принц, возможно, задержался у женского зала, испытывая соблазн взглянуть на мать, которую почти не знал. Нельзя вернуться и наверстать потерянные годы, но, если двигаться дальше без них, удержать на плечах вес жизни нелегко. Его собственная мать пропустила коронацию, но Роджер понимал, что мог точно так же смотреть в эту дверь.

* * *

Уильям прислонился к стене одной из служебных построек, помертвев от унижения. Он хотел всего лишь взглянуть на женщину которая родила его, чтобы запечатлеть ее образ в памяти. С тех пор как Годьерна рассказала мальчику, кто его мать, он представлял ее прекрасной бесплотной дамой, кем-то вроде Царицы Небесной, на которой его несчастный отец не мог жениться, поскольку Алиенора не давала ему развод. Они с Идой питали друг к другу истинную любовь, и она вышла замуж за Роджера Биго только потому, что так было удобнее. Дети от этого брака были плодом чувства долга, а не любви, в отличие от него, и кровь их была не такой благородной. Уильям слышал, что Биго ведут род от простого, бедного рыцаря, состоявшего на службе у епископа Байё, в то время как его происхождение поистине королевское. Его отец был королем, единокровный брат – король. Если бы отец развелся с Алиенорой и женился вновь, Уильям сам мог бы стать наследником трона.

Все, чего он хотел, – взглянуть на свою мать и узнать, пробудит ли ее вид какие-либо воспоминания. Но он не смог найти ее среди множества женщин в мерцающих шелковых платьях. Кровь не заговорила в нем, и это неприятно напомнило то время, когда он тщетно гадал, кто из окружающих женщин его родительница, хотя все они были ему чужими. Уильям мог спросить, но стеснялся, не желая выставлять напоказ свою уязвимость. А теперь он бесконечно унижен, поскольку за подглядыванием его застали брат и муж его матери… человек, за которого ее выдали замуж. Мальчик вспомнил жесткий взгляд серо-голубых глаз и поджатые губы. Разве она может быть счастлива с ним? Уильям сказал себе, что его отец принял верное решение. Он не хотел бы жить в глуши с выводком сопливых братьев и сестер. Роджер Биго говорил по-французски с густым норфолкским акцентом. Наверняка он позволяет свиньям бродить по своему убогому дому. Если бы Уильяма воспитывал Биго, он был бы уже наполовину крестьянином. Мальчик прижался лбом к стене, стиснул кулаки и сказал себе, что ему досталась лучшая доля и добрый ломоть пирога. Но не помогло. Он все равно ощущал себя несчастным, как голодная бездомная дворняжка.

Уильям зажмурился, подождал, пока слезы не отступят, отряхнул котту и вернулся к своим обязанностям. Подбородок он задирал высоко, а глаза держал опущенными. Он заставил себя сосредоточиться на деле, как будто в его жизни не было ничего важнее, чем уносить и приносить кувшины и акваманилы[26]. В некотором роде так и было, потому что это давало гарантию стабильности, точку опоры в водовороте.

* * *

Служанки присели в реверансе и ушли в смежную комнату к своим тюфякам, задернув дверную занавеску. Сидя на кровати, Роджер начал раздеваться. Облаченная в сорочку, с распущенными волосами, Ида вымыла руки и лицо водой из кувшина и вытерла тонким льняным полотенцем.

– Я видел вашего сына, – сообщил Роджер. – Он прислуживал в качестве пажа за высоким столом. Очень старался и неплохо справлялся.

Ида застыла, ее поза внезапно стала настороженной.

– Я тоже его заметила, издалека в соборе. – Она медленно обернулась, продолжая вытирать руки. – Но после уже не видела.

– Он был занят, хотя я застал его за подглядыванием в женский зал.

Роджер рассказал жене о встрече с Уильямом, и она впитывала каждое слово, а глаза были полны надежды и тревоги.

– Теперь, когда Генрих мертв, возможно, настала пора навести разрушенные мосты, – тихо произнес он, – но как можно осмотрительнее, чтобы не причинить больше вреда, чем пользы.

– Он знает, кто я? – хрипло спросила Ида.

Роджер сжал ладони между колен.

– Насколько я понял, да, но вряд ли давно, – вздохнул он. – Генрих хотел воспитать его при дворе, словно принца, и при новом короле ничего не должно измениться. Двор – дом мальчика, и он уже начал обучаться рыцарскому делу… но связи необходимо признать. – Роджер высвободил руки и подошел обнять жену. – Это будет непросто для всех, но вполне достижимо через некоторое время… подобно новому мосту через реку.

Ида встала на цыпочки, чтобы коснуться его лица.

– Вы дарите мне надежду в противовес моим страхам. – Ее голос дрожал. – И вы великодушны.

– Нет, – поморщился Роджер. – Я эгоистичен больше, чем вы думаете.

Он не хотел говорить о своем детстве, о потере матери и битвах, которые вел с тех пор. Понимание пришло только с возрастом. Теперь Роджер понимал и то, почему второй муж его матери не хотел, чтобы он вмешивался в их брак и требовал ее внимания.

– Он родня короля, – просто сказал Роджер, потому что это было практическое соображение и преимущество, не требовавшее самокопания. – А подобные связи необходимо укреплять и поощрять.

– Да, конечно, – чуть опечалилась Ида. – Вы правы.

Оба промолчали о том, что до смерти Генриха она была клеем, скреплявшим их соглашение. Генрих был заинтересован в ее благополучии из-за общего сына. Но Ричард стоит на шаг дальше, и, хотя он может признавать своего незаконнорожденного единокровного брата, вряд ли ему небезразлична бывшая любовница его покойного отца.

Роджер взял лицо жены в ладони и поцеловал:

– Я говорю это не только поэтому. Я знаю, как много сын значит для вас. Уильям не может значить для меня то же, потому что он не моя плоть и кровь, и человек, зачавший его, порой казался моим врагом, но я хочу заложить фундамент, который… – Роджер пожал плечами.

Ида обвила руками его шею и поцеловала в ответ, и Роджер понял, что время для разговоров прошло. Да и не знал он, что сказать, потому что запасы его мудрости временно иссякли. Кожа Иды слегка пахла розовой водой, а на шее задержался мускусный аромат душистой мази. Роджер уткнулся носом в ухо и почувствовал, что она дрожит.

Как всегда, когда заходил разговор о Генрихе, он испытывал муки ревности… потребность утвердить свое единоличное обладание Идой. Роджер опрокинул жену на постель и овладел ею с дразнящей и безжалостной нежностью. Сегодня он дарил наслаждение и ласкал ее тело, пока она не стала корчиться и стонать, охваченная чувствами, которые – он твердо это знал и ликовал – Генрих никогда в ней не пробуждал.

Глава 27

Вестминстер, ноябрь 1189 года

Уильям Маршал прошел мимо церемониймейстеров в комнату короля. Облаченный в мантию из толстой красной шерсти с россыпью золотых звезд, Ричард сидел за столом, заваленным листами пергамента и связкой счетов. Роскошный графин из горного хрусталя придерживал одну стопку пергаментов, блюдо с хлебом и олениной – другую. Два музыканта играли на лютне и ребеке[27], и Ричард напевал себе под нос, изучая документы. Хотя за столом он сидел один, его канцлер и казначей Уильям Лонгчамп, недавно назначенный епископом Илийским, маячил неподалеку, наставляя писцов.

Ричард поднял глаза и, увидев Уильяма, просиял:

– Мой добрый друг! – Он указал на стул рядом.

Уильям сел, стараясь не морщиться, поскольку подушка еще не остыла после зада Лонгчампа, а к подобной близости с королевским канцлером он не стремился.

Ричард показал на графин, и Уильям налил вина в кубок Ричарда и в пустой посеребренный бокал рядом с ним, к счастью не востребованный прежним обитателем стула. Король проткнул ломоть оленины перочинным ножом и отправил в рот. Работая челюстями, он дал понять, что Уильям также может угоститься. Повторного приглашения не требовалось, поскольку большую часть дня Уильям был занят хлопотами, уделяя равное внимание своим обширным новым землям и долгу перед Ричардом, назначившим его одним из юстициариев, которым предстояло править королевством, когда король отправится в поход. Времени в сутках не хватало, и выкроить минутку для еды бывало непросто.

Ричард проглотил мясо, отпил из кубка, чтобы сполоснуть рот, и произнес:

– Итак, Маршал, что вы думаете об этом дельце с графом Норфолком?

Уильям поднял брови, глядя на короля.

– С каким графом Норфолком, сир? – лукаво переспросил он. – Я и не знал, что в Норфолке есть граф.

– Пока нет, но скоро будет, – чуть улыбнулся и покачал головой Ричард. Он указал на стопку пергаментов перед собой. – Кого бы вы выбрали?

– Маршал подошел бы как нельзя лучше, – произнес Уильям с нарочитой серьезностью и потянулся за вторым ломтем хлеба.

– Я ищу кого-нибудь поближе к Фрамлингему, милорд, – фыркнул Ричард, – как вам прекрасно известно. – Он побарабанил по пергаментам. – Роджер Биго предлагает мне тысячу марок за титул и всякую всячину за благосклонность. Вьючных и верховых лошадей, двух охотничьих собак и отрез пурпурного шелка.

– Пурпурный шелк дороже золота, а лошади Роджера Биго – лучшие, каких можно сыскать в ваших королевствах.

– Возможно, но разве я могу быть уверен в его преданности? Имя его отца стало синонимом вероломства. Мой отец был вынужден лишить его замков и построить Орфорд, чтобы держать сукиного сына в узде. Восточная Англия богата и обращена портами к Фландрии.

– Но то был его отец, – заметил Уильям. – И Роджер Биго не более граф Гуго, нежели вы, сир, или я. Мы с Роджером давно знакомы. Он человек чести и большой трудяга.

– Ему можно доверять?

– Если бы он собирался восстать, давно бы восстал, – сглотнул Уильям. – Победа в битве при Форнхеме – его заслуга. Если бы не Биго, кто знает, что случилось бы с Англией. Кроме того, он женат на матери вашего единокровного брата, а значит, вы родственники.

– Но не кровные родственники, Маршал, не кровные, – язвительно хохотнул Ричард.

– Иногда это даже хорошо.

– Но вы доверили бы ему свою жизнь? Он бросился бы на меч, предназначенный вам? Я видел, как «верные» люди в последний момент поворачивались спиной. И отдам графство Норфолк лишь тому, кто непреклонен.

Уильям выдержал прямой взгляд Ричарда.

– Он непреклонен, – ответил Маршал. – И бросился бы на меч.

– Вы уверены?

– Сир, я готов поклясться своей жизнью.

Ричард выглядел задумчивым.

– Его единокровный брат присоединился к Крестовому походу и предложил мне свои скромные средства в обмен на благосклонность. Он предъявляет права на все земли Биго, приобретенные после того, как его отец стал графом, а это более семидесяти поместий. – Он снова побарабанил по пергаментам. – Отец может оставить свои земли любому наследнику, и, хотя младший сын, как правило, получает приобретенные земли, в законе это не прописано.

– Следовательно, у брата Роджера Биго нет прав на них?

– Завещание их отца оспаривается, чего и следовало ожидать. Роджер – более вероятный кандидат. Сомневаюсь, что его единокровный брат при необходимости проявит стойкость… хотя я могу ошибаться. Узна́ю по пути в Иерусалим.

– Сир, необходимо уладить этот вопрос до вашего отбытия за моря, – настаивал Уильям. – Роджер может оказаться вам очень полезен. Вы возвысили меня до лорда Стригуила, чтобы я помог вам управлять, но мне необходима поддержка близких людей, и Роджер Биго – один из них. Вы можете приобрести его преданность, даровав ему титул. Ричард покрутил в руке кубок и поковырял драгоценные камни, вделанные в его основание.

– Тысяча марок за графство, треть доходов и разрешение восстановить Фрамлингем, – произнес он. – Приличная сумма, но он точно рассчитал свое предложение.

– Роджер Биго умеет считать, – согласился Уильям.

Ричард обернулся на своего канцлера.

– Но не так хорошо, как епископ Илийский, можете мне поверить, – весело заметил он.

Уильям едва заметно скривился. Верность Лонгчампа Ричарду не вызывала сомнений. Однако тот был ревнив, как любимая гончая, и лучше уж не попадаться ему на зубок. Лонгчамп существовал, чтобы выжимать деньги из народа и в зародыше душить беспорядки. У него были шпионы почти во всех баронских хозяйствах, и он знал до последнего сребреника, сколько стоит каждый лорд.

– Быть по сему. – Ричард допил вино. – Пусть Роджер Биго получит желаемое за предложенное… пока по крайней мере, а на досуге я поразмыслю над суммой. Не хотелось бы лишать вас дружеской поддержки, на которую вы, похоже, рассчитываете, а его – средств на хорошую шляпу, чтобы отпраздновать возвышение.

Уильям усмехнулся в ответ на замечание Ричарда, поскольку Роджер и впрямь питал тщеславную слабость к шляпам. Он не стал говорить, что Роджер воспримет возвращение графства скорее как восстановление справедливости, чем как возвышение. Подобные тонкости не должны занимать Роджера и короля. Обретение титула – вот что имеет значение.

* * *

Не важно, что небо в конце ноября было серым от края до края и дождь, заливавший Лондон и Вестминстер, был пронизан серебряными иглами льда. Не важно, что жаровни давали больше дыма, чем тепла, и в аббатстве было холодно, как в могиле. Единственное, что имело значение, – графская перевязь, сверкавшая драгоценными камнями и золотым шитьем на талии Роджера, венец у него на лбу и грамота в руке. Sciatis nos fecisse Rogerum Bigot, comitem de Norfolc… Знайте: Роджер Биго становится графом Норфолком… Наконец-то! Через двенадцать лет после смерти отца он обрел свое наследство: треть доходов с графства, земли, в том числе спорные, и все причитающиеся права. И получил дозволение воздвигнуть новый замок во Фрамлингеме, и воздвигнет его, несмотря ни на какие трудности, чтобы отметить свои достижения.

Эмоции теснили грудь, и он понимал, что должен дышать неглубоко, дабы не утратить самообладание и не разрыдаться. Когда Ричард поцеловал его в знак примирения, Роджер пришел в полный восторг. Ида, стоявшая рядом, присела перед королем в глубоком реверансе. Ее платье мерцало золотым шитьем, а вуаль была соткана из золотых нитей и украшена изящным венчиком в знак ее нового ранга. Графиня Норфолк. Роджеру казалось, что он сейчас взорвется от гордости и торжества. Победа имела свою цену, и тысяча марок была лишь началом. Роджер знал, что получит место в правительстве на время отсутствия Ричарда, но был готов впрячься в лямку. Все это доставляло ему глубокое удовлетворение.

Родственники Роджера, его друзья и самые важные духовные лица и вельможи почтили аббатство своим присутствием: его мать, тайком вытиравшая глаза длинным рукавом расшитого драгоценными камнями платья, дядя Обри, брат Иды Госселин, епископы Даремский, Солсберийский и Илийский и, наконец, Уильям Маршал с подобающе торжественным лицом, но блестящими от радости глазами.

Это новое начало для всех, подумал Роджер. Предстоит еще немало потрудиться, и дорога впереди усеяна валунами, но он не сомневался, что их можно убрать или обойти. Главное препятствие позади. Он вспомнил о мачехе и братьях. Что ж, их положение не менее ясно. Семейство де Гланвиль отлучено от власти и больше не может совать ему палки в колеса. Пусть его единокровный брат со своими родственниками отправился в Крестовый поход – что они могут поделать? Графство Норфолк принадлежит ему.

* * *

Ида со смешанными чувствами смотрела на платье из золотого камчатного шелка, которое служанки только что помогли ей снять. Она имела немало красивых платьев, когда была любовницей Генриха, но это затмило их все украшениями, подобно десерту в конце пира. Хотя платье было сшито по ее мерке, Ида сомневалась, что оно подходит ей.

Роджер неспешно вошел в комнату и заключил жену в объятия. Он снял богатую котту и золотую перевязь, которую надел ему на бедра король Ричард.

– Графиня… – Он поцеловал Иду в ухо.

Та вздрогнула и прильнула к нему:

– Так странно отзываться на этот титул.

Она почувствовала, что муж улыбается ей в шею.

– Вы привыкнете.

– Как и вы, милорд, к вашему.

– Подозреваю, он еще не скоро утратит первозданный блеск, – признал Роджер, – хотя знаю, что расплачиваться придется тяжелым трудом.

Но она не слышала в его голосе досады, только собственническое удовлетворение. Какой долгий путь они оба прошли! Оборачиваясь назад, Ида едва различала на горизонте невинную девочку с ее надеждами и мечтами, а у женщины, которой она стала, совсем иные устремления, в то время как Роджер, вполне возможно, стремился к одной и той же цели все годы своей юности и зрелости.

Ида надеялась, что ее первенец будет на церемонии, но он отсутствовал при дворе, обучаясь в замке Дувр. Она подавила разочарование, чтобы сосредоточиться на триумфе Роджера, главном событии дня, но легкий оттенок печали остался.

Муж отпустил ее и лег на кровать, закинув руки за голову.

– Пока мы в Лондоне, я наведу справки о каменщике и плотниках – весной надо начать работы – и найду инженера, чтобы сделал проект.

Ида присоединилась к нему, и Роджер притянул ее в объятия.

– Фрамлингем будет величайшей крепостью Восточной Англии – лучше Орфорда или Касл-Акра! – с азартом произнес Роджер. – На этот раз замок простоит множество поколений. Мы больше не топчемся на месте и не плетемся по чужой колее. Мы строим будущее для наших сыновей, и их сыновей, и сыновей их сыновей.

* * *

Гундреда поднялась с колен в церкви приората Девы Марии в Тетфорде. Ее суставы затекли, все тело болело, и не только под грузом прожитых лет. Она ощущала себя помятой, измотанной, потрепанной жизнью. Она потеряла все и ничего не могла поделать.

Ее старший сын поднялся с могилы отца и перекрестился. Нижняя губа Гуона была выпячена, а морщины между глаз словно высекли в камне.

– Мой отец не хотел, чтобы Роджер стал графом. – Гуон дышал так бурно, что беличий мех, которым был оторочен его плащ, шевелился. – Искренне не хотел.

– Я знаю, – ответила Гундреда, – знаю.

Гуон сжал губы, и его рот стал похож на перевернутый лук. Рот его отца, призрак его отца.

– Отец никогда не любил Роджера. Это я был рядом с ним. И не позволю незаконнорожденному чурбану отобрать мое наследство. – Гуон сердито посмотрел на могилу. – Если отец избавился от первой жены, какого черта он не избавился и от Роджера?

– Потому что был глупцом, – ответила Гундреда, – и совершил ошибку. – Ее собственный взгляд, брошенный на могилу, был полон отвращения. – И теперь мы расплачиваемся за нее.

– Это еще не конец! – прорычал Гуон. – Я буду рядом с королем, а мой единокровный брат – нет.

– Да, – скривилась Гундреда, – он будет строить свой великий замок во Фрамлингеме, чтобы похвастаться победой.

Она слышала, что у замка будут толстые стены с боевыми башнями по всему периметру. Слухи о намерениях Роджера отравляли ее душу горечью. Она даже видела на дороге телеги, которые перевозили бревна и камень с барж в Ипсуиче, и прокляла их, когда они прогромыхали мимо.

– Ну и пусть! – рявкнул Гуон. – Король будет слушать меня, а это в десять раз дороже, чем груда камней. Фрамлингем разрушили однажды, его можно разрушить и снова.

Он бросился к двери и грубо протиснулся мимо монаха, который пришел заправить церковный светильник. Гундреда вышла следом за сыном и направилась в гостевые покои, где их спутники готовились ко сну. Завтра Гуон и ее муж вместе со своими людьми отправятся к порту на южном побережье, и, возможно, она их больше не увидит. Остается младший сын, никчемный бездельник, любитель смотреть на огонь, а какое из него утешение?

Глава 28

Замок Виндзор, октябрь 1191 года

Роджер, хмурясь, размышлял о новом шлеме. Старый, с прямой носовой пластиной, служивший ему еще до Форнхема, отправился в запас. У нового был лицевой щиток с отверстиями для дыхания и прямоугольными прорезями для глаз. Обзор оказался хуже, но степень защиты выше. Как обладателю графства, Роджеру подобало иметь новейшее снаряжение самого высокого качества. Он заказал шлем у оружейника, рекомендованного Уильямом Маршалом, который настоял на самом лучшем. Роджер надеялся, что шлем предназначен только для парадов и не пригодится в бою. Он убрал шлем в кожаную сумку и велел оруженосцу отнести его во двор и погрузить на вьючную лошадь. Прибыл Анкетиль, одной рукой держась за рукоять меча, другой отводя соломенные волосы со лба.

– Люди готовы, милорд, – сообщил он. – Граф Суррей только что спустился во двор, как и епископ Лондонский.

– А епископ Илийский? – спросил Роджер.

– До сих пор у себя в комнате, – поморщился Анкетиль. – Если бы все зависело только от него, мы бы никуда сегодня не поехали.

Роджер проверил застежки на перевязи меча.

– Но ведь это зависит не от него… даже если он желает другого. Он должен ко всеобщему удовлетворению ответить на вопросы.

– Он так не думает, – покосился на него Анкетиль.

Роджер надел подшлемник, служивший также и шляпой.

– Дайте ему еще чуть-чуть времени, а потом я вытащу его за епископский посох, если понадобится.

– Королю Ричарду не следовало назначать его юстициарием, – мрачно произнес Анкетиль. – Все равно что запустить волка в овчарню и думать, будто он не тронет овец.

Роджер поморщился в знак согласия. Ричард выступил в Крестовый поход год назад, и за это время дела в Англии приняли опасный оборот. Канцлер Лонгчамп оказался тираном и объявил, что король разрешил ему делать все, что угодно, на благо Англии. Однако «благо Англии» оказалось тесно связанным с благом Лонгчампа и его родственников, которые захватывали замки и земли, а тех, кто протестовал, именем короля бросали за решетку. Брат короля Иоанн использовал растущее негодование к своей выгоде и охотно встал на сторону угнетенных. Началась нешуточная борьба за власть, и Роджер не обрадовался, оказавшись в ее гуще. Не будучи юстициарием, как Уильям Маршал или Джеффри Фицпитер, он все же по уши увяз в вопросах правления и был вынужден трудиться в обществе человека, которого искренне не терпел, причем ситуация становилась все более опасной.

– Что ж… – Он зашагал к двери. – Теперь волку придется иметь дело с пастухом и овчарками.

– Я бы не назвал лорда Иоанна пастухом, – покосился на него Анкетиль.

– Я тоже. Я имел в виду архиепископа Руанского и других юстициариев, которые, по крайней мере, искренне пекутся о благе страны. Иоанн – всего лишь еще один волк в поисках добычи.

– В поисках королевства, – уточнил Анкетиль.

Роджер выразительно поднял бровь. Иоанн пытался занять наиболее выгодное положение, чтобы присвоить корону, если Ричард не вернется из Крестового похода. Другим претендентом был Артур, племянник Ричарда, рожденный через семь месяцев после смерти отца на турнире в Париже. Раздоры уже начались. Роджер отчасти был в ответе за нарушение перемирия между Лонгчампом и Иоанном во время последней крупной стычки, но согласие не могло продолжаться долго. Лонгчамп вышел за рамки своих полномочий, арестовав Джеффри, архиепископа Йоркского, еще одного незаконнорожденного сына Генриха. При поддержке немалой доли знати Иоанн с пылом откликнулся на весть о недостойном обращении с его единокровным братом. Теперь соперничающие партии должны были встретиться в полдень у Лоддонского моста и обсудить свои разногласия, а поскольку подобные дискуссии не всегда ограничивались только словами, Роджер проявил осторожность и захватил оружие.

Двор кишел оруженосцами, рыцарями, сержантами и солдатами. Гамелин де Варенн, граф Суррей, уже восседал на боевом коне. Рыцарь помогал епископу Лондонскому сесть на белого мула, а Уильям де Браоз, лорд Брамбер, стоял рядом с подставкой в ожидании своего жеребца. Лошадь Лонг-чампа, весьма приметная в роскошной, расшитой золотом сбруе, была привязана к кольцу в стене. Роджер перевел взгляд дальше и увидел своих людей рядом с поилкой. Алард, его конюх, держал Вавасора наготове. Жеребец беспокоился, бил копытом и энергично размахивал хвостом. Наверное, чувствует сдерживаемое напряжение, мрачно подумал Роджер, подходя к коню и забирая поводья. Прежде жеребец вел себя подобным образом только в присутствии кобыл. Возможно, это реакция на близость Лонгчампа?

Твердым и воинственным, как его характер, шагом подошел де Браоз.

– Судя по тому, как Лонгчамп заставляет нас ждать, – прорычал лорд Брамбер, – он уже прибрал к рукам короля.

– Он представляет короля, пока не станет известно об ином. – Роджер поставил ногу в стремя. – И вы не правы. Любой отличит короля от епископа Илийского.

– За исключением самого епископа Илийского, – невесело хохотнул де Браоз. Он указал на кожаную сумку со шлемом, свисавшую с седла вьючной лошади. – Вы готовы к осложнениям, милорд.

– Всегда лучше быть начеку, – ответил Роджер. – И часто демонстрация силы бывает полезнее, чем сама сила.

Де Браоз задумчиво разглядывал его:

– При условии, что вы готовы ее применить.

Роджер выдержал его взгляд:

– Никто не смеет в этом сомневаться, но разумный человек не спешит вытащить меч в отличие от того, кто живет мечом.

– Мудрые слова, милорд, но иного я от вас и не ожидал, – ядовито ответил де Браоз.

Он был приграничным бароном, жестоким и скорым на расправу.

Роджер не отреагировал. Репутация, заработанная при Форнхеме и в последующих сражениях, хорошо служила ему среди подобных людей. Они знали, что он способен вступить в бой, если потребуется, и, возможно, опасались его, потому что он искусно управлялся не только с мечом, но и с законом.

– А! – поднял взгляд де Браоз. – Епископ удостоил нас своим обществом.

Роджер обернулся, чтобы взглянуть на человека, входящего во двор, и с трудом сдержал дрожь отвращения. Облачение Лонгчампа покрывала вышивка, его окружала свита из рыцарей и священников, число и богатые одежды которых должны были подчеркнуть его значимость. Епископский посох сверкал позолотой, костяшки пальцев едва виднелись из-под колец, а на туфлях пурпурным шелком были вышиты завитки. Роджер подумал: это все равно что любоваться красивой раковиной и отшатнуться при виде ее склизкого обитателя.

Лонгчамп оглядел собравшихся всадников и помедлил. Его темные глаза остановились на Роджере и де Браозе. Оба низко поклонились.

– Он боится, – пробормотал де Браоз краешком рта. – Это видно по лицу. Дело архиепископа Йоркского приведет его к гибели.

Де Браоз явно наслаждался происходящим. Роджер промолчал. Сегодня утром Лонгчампу предстоит вспахать каменистое поле, и он действительно бледен, как старая скатерть… но он просто предвкушает неприятности. Приносить извинения не в его характере, и высокомерие всегда мешало дипломатии во время его правления. Собрав поводья, Роджер каблуками направил коня к епископу.

– Милорд, если вы готовы, нам следует выступить в путь, чтобы встретить противную сторону к полудню, – произнес он.

Лонгчамп сердито сверкнул глазами из-под густых черных бровей:

– Мне прекрасно известны факты, милорд Биго, незачем напоминать о них, как заблудшей овечке. Если им так нужна эта встреча, пускай подождут. Я хранитель королевской печати и не собираюсь быть на побегушках у вероломных мерзавцев, которые противятся воле помазанника Божьего. Вам понятно?

Роджер окаменел.

– Да, милорд, – сухо ответил он и направил лошадь к своим людям, чтобы построить их.

Отряд выдвинулся к Лоддонскому мосту. Лонгчамп ехал посередине, под защитой рыцарей и сержантов, вооруженных до зубов. Он отправил вперед разведчиков, чтобы вовремя узнать о засаде, и Роджер стиснул зубы от раздражения. Действуй граф Мортен в одиночку, и засады не миновать, но его сопровождают архиепископы Руанский и Йоркский, а также субъюстициарии, в том числе Уильям Маршал.

Они проехали четыре мили, когда один из разведчиков вернулся и сообщил, что противная сторона уже прибыла, завладела мостом и превосходит их числом на четверть.

– Еще там толпа лондонцев, которые, собственно, не с ними, а явились поглазеть на суд.

Услышав отчет разведчика, Лонгчамп остановился и резко развернул лошадь.

– Это измена, – объявил он. – Архиепископ Йоркский и граф Мортен настраивают людей против меня. Я никуда не поеду.

– Милорд, мы должны встретиться с ними, – взмолился граф Арундел. – Необходимо уладить этот спор, пока он не перерос в войну.

– Ни с кем я не должен встречаться! – рявкнул Лонг-чамп. – Моя верность принадлежит в первую очередь Господу, а во вторую – королю Ричарду, а не толпе предателей, желающих низложить назначенного юстициария.

Роджер оперся о луку седла и ледяным тоном произнес:

– Милорд канцлер, мой долг – сопроводить вас вместе с отрядом на встречу. Это в интересах короля, которому вы, по вашему утверждению, служите.

Лонгчамп бросил на Роджера враждебный взгляд:

– Я буду делать, что считаю нужным, милорд Биго. Вы прекословите мне?

– Если вы уклонитесь от встречи, Виндзор ждет осада, – ответил Роджер. – Юстициарии и лорд Иоанн не отступят. Необходима встреча, чтобы обсудить разногласия.

Лонгчамп судорожно сглотнул, дернув кадыком; на лице появился бледный отсвет страха. Канцлер напоминал крысу, загнанную в угол, его взгляд метался в поисках лазейки.

– Мне нездоровится. – Лонгчамп свесился с лошади, и его вырвало. – У меня болит нутро, – с трудом выдавил он. – Встречу придется перенести.

Роджер был неумолим:

– Вы хотите сказать, что эта встреча вам не по нутру?

– Я хочу сказать, что я болен. – Лонгчамп выпрямился и обжег Роджера взглядом. – Никто не вправе мне приказывать, кроме Господа и короля. Никто из вас не смеет мне перечить… Никто! – Он указал на собравшихся, оскалив зубы. – Вы все сейчас вернетесь со мной в Виндзор!

– Милорд, это невозможно, – отрезал Роджер. – Юстициарии и лорд Иоанн требуют ответа. Если встреча не состоится, положение только ухудшится. Мой долг – явиться на нее, с вами или без вас.

– Вы прекословите мне, милорд граф? – прошипел Лонгчамп.

– Я вам не слуга. – Роджер прибег к тону, который использовал в суде, и смерил канцлера ледяным взглядом. – И кто-то должен поговорить с ними, хотя бы сообщить, что вы нездоровы и явитесь на встречу, как только поправитесь.

Лонгчамп заиграл желваками, но понял, что вариантов у него немного.

– Прекрасно! – рявкнул он. – Поступайте как знаете, и да падут последствия на вашу голову. Но я не позволю вам говорить от моего лица. Я назначаю Арундела своим представителем. Он, по крайней мере, не любитель изъясняться обиняками.

Роджер мысленно выругался. Он гордился своей рассудительностью и прямотой в речах. Если кто-то и изъясняется обиняками, так это его обвинитель. Самообладание помогло Роджеру промолчать. Он сказал себе, что по крайней мере будет избавлен от гнусного общества Лонгчампа. Лицо Арундела напоминало холст, туго натянутый на раму, но Роджер подозревал, что он тоже будет рад избавиться от канцлера.

В конце концов Лонгчамп отправился в Виндзор в сопровождении де Браоза и де Варенна, под охраной сильного отряда фламандцев, а Роджер, Арундел и епископ Лондонский поехали дальше.

По дальнюю сторону моста раскинулось море шатров и палаток, и когда Роджер въехал в лагерь, то увидел церковные знамена епископов Линкольнского, Батского, Винчестерского и Ковентрийского, а также цвета Маршала, Солсбери и прочих юстициариев.

– Не хочется мне этого делать, – признался Арундел.

– И все же это наше бремя, – возразил Роджер. – Относитесь к нему как к своему долгу, не более и не менее, и не вступайте в споры. Мы служим Ричарду, а не Лонгчампу… и не Иоанну, хотя он изрядно поживится на этом.

* * *

Сняв шляпу, Роджер сел на кровать в одной из гостевых комнат аббатства Рединг и тяжело вздохнул. От матраса пахло свежим сеном. Овчинный наматрасник и добротные льняные простыни были накрыты шерстяным пледом. Комнату освещало несколько глиняных ламп, свисавших с потолка, и домашний уют пришелся Роджеру по душе. После нескольких жарких и неприятных споров он предпочел остаться с юстициариями, а не возвращаться в Виндзор. На завтра была назначена еще одна встреча, ближе к Виндзору, и либо Лонгчамп выйдет и ответит на выдвинутые против него обвинения, либо разразится война.

Роджер запустил руки в волосы. Арундел старался изо всех сил, но что он мог сказать в ответ на обвинения в жестокости по отношению к архиепископу Йоркскому, единокровному брату самого короля, и препятствовании законной работе нижестоящих юстициариев? Вальтер де Кутанс, архиепископ Руанский, нанес смертельный удар, предъявив письмо от короля с дозволением сместить канцлера и занять пост старшего юстициария, если Лонгчамп не в состоянии править в мире со своими советниками.

Роджер поднял глаза, когда Уильям Маршал нырнул в дверной проем. Несколько раньше они сидели бок о бок за столом совета в шатре де Кутанса у Лоддонского моста, пытаясь удержаться на скользком склоне, ведущем к хаосу.

– Лонгчамп не подчинится, верно? – без предисловий спросил Уильям, проходя в комнату. Его движения были изящными для такого высокого и широкоплечего мужчины.

– Вряд ли, – мрачно ответил Роджер. – Он искренне уверен, что исполняет волю короля, а всякий, кто считает иначе, препятствует ему.

– Письмо де Кутанса должно поставить его на место.

Роджер вытянул руки ладонями вверх:

– Он скажет, что Ричард послушал дурного совета и что он всем сердцем печется о благе Ричарда.

– Каким еще сердцем? – выразительно посмотрел на него Уильям. – Я хорошо знаю короля. Он не наивен и не доверчив, но у него есть слабости, как и у всех нас, и Лонгчамп – одна из них.

– Канцлер ловко придумывает схемы по выжиманию денег, – ответил Роджер. – Он обещает королю богатство и власть, но это лишь иллюзия, подобно фокусам, которые я показываю сыну, доставая пенни из воздуха. Ричарду необходимы деньги, и Лонгчамп рисует перед его внутренним взором картины переполненных сокровищами сундуков, обещая воплотить их в жизнь. Если бы обладание королевской печатью не ударило Лонгчампу в голову, он мог бы править и дальше. Подозреваю, король с большой неохотой написал это письмо де Кутансу.

– Вероятно, вы правы, – поразмыслив, кивнул Уильям. – Но сейчас нам нужно решить, что делать.

– Это непросто, – вздохнул Роджер. – Даже если у вас есть письмо от короля с дозволением сместить епископа Илийского, это необходимо проделать открыто и таким образом, чтобы никто не обвинил вас в злоупотреблении властью. – Упоминать графа Иоанна было не обязательно.

– Разумеется, это непросто, – безрадостно улыбнулся Уильям, – но я надеюсь, что, если за обе стороны каната будут тянуть уравновешенные люди, мы сможем удержать наше судно на месте.

С сомнением подняв бровь, Роджер направился к графину, стоявшему на сундуке:

– Вина?

– Почему бы и нет? – Уильям поставил стул подле кровати и сел. – Смотрю, у вас новый шлем, – кивком указал он на вещь, блестевшую рядом с графином.

– Надеюсь, нечасто придется его надевать. – Роджер протянул ему наполненный кубок. – Пусть лучше украшает мою спальню, чем поле брани.

– Должен признаться, – широко улыбнулся Уильям, – когда я недавно забыл шлем в спальне, мой наследник перепутал его с ночной вазой.

В последнее время было мало поводов для веселья, и замечание Уильяма разрядило обстановку.

– Полагаю, это лучше, чем использовать его для сражений, – хихикнул Роджер. – Как поживает ваша жена?

– Хорошо, но с нетерпением ждет родов. Ребенок должен появиться на свет со дня на день. – На лице Уильяма мелькнуло раздражение. – Если бы не Лонгчамп, я сейчас находился бы с ней в Кавершеме. А как дела у вашей семьи, милорд?

– Хорошо, насколько я могу судить. – Роджер повертел кубок в руке. – Моему старшему сыну скоро исполнится девять. – Поморщившись, он подумал, что еще половина от этого срока, и Гуго будет почти взрослым. Время мчалось неумолимо.

– А Фрамлингем? – осведомился Уильям. – Как продвигается строительство?

– Потихоньку, – криво улыбнулся Роджер. – Ида жалуется на пыль и шум, но дело того стоит. Каждая башня сможет прикрывать в бою свою соседку. Если одна падет, другие будут в безопасности… И разумеется, их расположение позволяет превратить двор замка в бойню в случае необходимости.

В глазах Уильяма блеснул интерес, и разговор перешел на военные укрепления. Уильям рассказал о замках, которые видел в Святой земле, и о том, как приказал каменщикам построить две новые круглые башни в Стригуиле и заказал новые створки для главных ворот. Когда тема себя исчерпала, мужчины пили молча, пока Уильям не вернулся к делу:

– Мы оба знаем, что канцлер не удержится на посту, но, как вы говорите, необходимо сохранить равновесие. Даже если урезать власть Лонгчампа, он по-прежнему будет владеть крепостями, которые король передал ему перед отъездом, а они имеют стратегическое значение. – Он сделал паузу и медленно произнес: – Дувр, Кембридж и Херефорд. Всем трем необходимы беспристрастные и неподкупные кастеляны. – Уильям посмотрел на Роджера. – Вы не согласились бы стать одним из них… или хотя бы принять ответственность за надзор? Вы служите лорд-канцлеру против воли, но ничем себя не запятнали и славитесь уравновешенностью.

Роджер почувствовал искру волнения, но сохранил невозмутимый вид:

– Это только ваша идея или вы посоветовались с остальными?

– Разумеется, посоветовался. Архиепископ Руанский считает, что вы идеальный кандидат на одну из должностей, и все с ним согласны. Если желаете, можете принять Херефорд.

Роджер прикусил верхнюю губу и задумался. Маршал – верный друг, и у них много общего. Роджеру приходилось тяжко трудиться, чтобы возвыситься при дворе, несмотря на вероломство отца. Уильям тоже взбирался по карьерной лестнице на королевской службе и честно заработал все, чем владеет. Тем не менее следует учесть и хитросплетения политики. Хотя их с Уильямом объединяет дружба и общие интересы, необходимо также принять во внимание привязанность Ричарда к Лонгчампу. Даже если Ричарда заставили прислать указ о смещении канцлера и назначении архиепископа Руанского на его место, это еще не означает, что с Лонгчампом покончено.

– Я готов, – наконец ответил Роджер, – но в рамках закона. Если Лонгчамп не покорится указу, я с радостью исполню свой долг, но только во имя короля Ричарда.

– Разумеется. – Тон Уильяма был торжественным, но довольным. – Вы избавите нас от тяжкого бремени, приняв командование. – Он поставил кубок и поднялся. – В том, о чем я прошу, нет никакого бесчестья, и ваше согласие расчистит нам путь… Господь ведает, как это необходимо.

Пожелав Роджеру доброй ночи, Уильям отправился спать. Роджер налил себе еще полкубка вина и, опершись о подушки, задумался о событиях дня и о том, что было сказано. Он взглянул на свой новый шлем и улыбнулся, вспомнив рассказ Маршала о ночной вазе, но его губы сжались, а взгляд стал угрюмым при мысли о Херефорде. Роджер ответил искренне. Он намеревался удерживать замок для Ричарда и не поддаваться давлению ни одной из сторон… а давление будет, и он это знал, как мягкое, так и не слишком. Однако ему не впервой стоять на своем. Он так долго учился… и для чего, если не для этого? Кастеляна Херефорда ожидают почести и выгода. А также ответственность и новые трудности, которые расширят пределы его возможностей.

Когда Роджер готовился ко сну, то невольно вспомнил детей: Гуго, выводящего пером изящные прописные буквы, Мари с ее абрикосовыми волосами и голубыми стеклянными бусами, Маргариту в чепчике, завязанном под подбородком. Но самые младшие, Уильям и Ральф, предстали перед его внутренним взором безликими младенцами. Если бы ему предложили отыскать их среди прочих, он не узнал бы собственных детей. Есть цена, которую надо заплатить. Платить приходится всегда. Не существует дорог, где не взимают плату за проезд.

Мочевой пузырь разбудил его среди ночи, Роджер сонно зажег свечу и нашарил горшок. Его снова мучила жажда, но они с Маршалом опустошили кувшин. Набросив плащ, он растолкал смотрителя комнаты Годфри и велел принести разбавленного вина. Когда юноша сонно открыл дверь, то столкнулся с изумленным Уильямом де Браозом, который как раз шел мимо.

Роджер удивленно взглянул на лорда Брамбера из-за спины слуги, а лорд Брамбер взглянул на него и растянул губы в сардонической улыбке.

– Какая приятная встреча, милорд, – произнес он и выпрямился, приняв внушительную и угрожающую позу.

Роджер не испугался. Бык крупнее пахаря, но знает, у кого из них кнут.

– Не уверен, – ответил Роджер. – Что вы здесь делаете? Ведь вы должны быть в Виндзоре с канцлером.

Де Браоз провел языком по передним зубам, не открывая рта.

– Я прибыл по распоряжению канцлера.

По спине Роджера пробежал холодок.

– И что он замышляет на этот раз?

Де Браоз окинул Роджера долгим оценивающим взглядом:

– Мое послание предназначено только для графа Мортена.

– Под покровом ночи?

– Вы же знаете Иоанна, – снова улыбнулся де Браоз. – Подобные обстоятельства очень льстят ему и делают покладистым. Если переговоры дадут плоды, вы узнаете о них очень скоро. Доброй ночи! – Он поклонился и зашагал своим путем.

Роджер нахмурился. Почему де Браоз доставляет послания Иоанну от Лонгчампа среди ночи? Что он шепчет в темноте, чего нельзя открыто сказать при свете дня?

– Когда принесешь вино, – велел он Годфри, – сходи и разбуди архиепископа Руанского и юстициариев и попроси о встрече. Скажи, что у меня к ним важный разговор.

* * *

Иоанн вошел в комнату Вальтера де Кутанса, архиепископа Руанского, старшего юстициария. Роджер, развлекавший несколько заспанное сборище священников и вельмож новостью о тайном визите де Браоза, взглянул на Иоанна, и ему стало не по себе. У графа Мортена был вид сытого кота, и Роджер так и видел, как он лениво счищает сливки с усов лапой.

– Что такое, милорды? – промурлыкал Иоанн. – Заговор? – Он посмотрел на Роджера блестящими веселыми глазами.

– Это вы нам скажите, сир, – ответил Вальтер де Кутанс, закатывая свободные рукава мантии. – Насколько я понимаю, сегодня ночью вас навестил милорд де Браоз.

Не переставая улыбаться, Иоанн подошел к столу, за которым сидели мужчины.

– Ну разумеется, – ответил он. – Втайне и по личному вопросу… как граф Норфолк, несомненно, сообщил вам. – Он высокомерно ухмыльнулся, глядя на Роджера.

– Где де Браоз сейчас? – спросил Гуго Нонан, епископ Ковентрийский.

– На обратном пути в Виндзор с моим ответом, – весело произнес Иоанн. – Ему незачем было оставаться.

– Не соблаговолите ли просветить нас насчет цели его визита? – приглашающе вытянул руку де Кутанс.

– С удовольствием. – Иоанн оперся о стол и по очереди пристально оглядел собравшихся. – Канцлер Лонгчамп интересовался, не желаю ли я объединить с ним силы и выступить против юстициариев и их союзников. Он был готов предложить мне в залог замок Херефорд, пятьсот марок и сундук с золотой посудой.

Воцарилось молчание. Роджер покраснел при упоминании Херефорда и отвел глаза от Маршала и де Кутанса. Это были мутные воды, и он чувствовал себя замаранным, барахтаясь в них.

– Разумеется, – небрежно продолжил Иоанн, – мне пришлось отказаться. Возможно, я честолюбец, но не дурак. Покажите мне того, кто по доброй воле захочет лечь в постель с епископом Илийским… не считая моего отсутствующего брата. Позор, что канцлер пытается избегнуть справедливого суда подобным образом.

Роджер поднял бровь, прекрасно зная, что Иоанн вовсе не считает это позором. Чутье подсказало ему, что этот план горячее, чем подкова, только что покинувшая угли в кузнице. Объявив о своих высоких моральных устоях, Иоанн обрел существенное преимущество над соперником. Стало ясно, однако, что Лонгчамп в отчаянии.

– Несомненно, милорд, – учтиво произнес де Кутанс, – и вы поступили мудро, не польстившись на взятки канцлера. Будьте уверены, что мы обсудим и этот вопрос на завтрашней встрече.

– Конечно, – склонил голову Иоанн, – только помните, что я мог быть уже на полпути к Виндзору со своими войсками.

Де Кутанс любезно улыбнулся Иоанну:

– Но вы же сами сказали, милорд: вы не дурак.

* * *

Утром отряд выступил из Рединга к новому месту встречи у Виндзора, а обоз повернул к Стейнзу, где они намеревались провести ночь.

Иоанн приблизился к Роджеру и поехал рядом.

– Милорд Биго, я не успел переговорить с вами наедине о взятке, которую Лонгчамп предложил мне прошлой ночью.

Роджер низко надвинул шляпу, чтобы ее не сорвало пронизывающим осенним ветром. Теперь он был рад маскировке.

– Зачем вам говорить со мной наедине, сир? Пусть воля юстициариев будет общей волей.

Иоанн сверкнул зубами:

– Не знаю, как вас, а меня никогда не оскорбляют сделанные мне предложения, даже если, к сожалению, я не могу их принять. Похоже, канцлер в отчаянии, как по-вашему?

– Канцлер не раз ошибался в суждениях, – ответил Роджер. – И преступал закон. – Он смотрел прямо между навостренными ушами своего коня. – Но я согласен: предлагая деньги человеку, которого пытался подчинить, он явно понимает, что загнан в угол.

Улыбка Иоанна стала шире.

– Говорят, у каждого своя цена, милорд. Интересно, сколько стоите вы.

Роджер услышал в голосе Иоанна насмешку, но за ней скрывалось раздумье и искреннее безжалостное любопытство.

– Милорд, боюсь, и вы, и канцлер опустошите свои карманы, пытаясь это выяснить. – Роджер предпочел не вспоминать о замке Херефорд.

– Неужели? – мрачно усмехнулся Иоанн. – Что ж, возможно, цена, которую вы платите моему брату, уже опустошила ваши карманы… и еще успеет вас разорить.

– Тогда будем побираться вместе, – парировал Роджер и резко натянул поводья, поскольку навстречу скакал разведчик на взмыленном коне.

– А! – бархатным голосом произнес Иоанн. – Вести от пресловутого канцлера, полагаю. Очевидно, у него до сих пор крутит кишки при мысли о встрече с теми, кого он обидел.

Разведчик поклонился собравшимся и объявил, что канцлер Лонгчамп, разумеется, вновь отправился на встречу, «но потом повернул, словно за ним гнались дьяволы, и отправился следом за подводами, да так быстро, что непременно загонит лошадь».

Мужчины в замешательстве уставились друг на друга. Поднялся гул недоумения – неужели Лонгчамп выжил из ума?

– Зачем он преследует наши подводы? – с недоверием спросил Иоанн. – Я знаю, канцлер алчен, но не собирается же он захватить наши горшки, сковородки и постельное белье?

– Возможно, по ошибке принял обоз за нас и полагает, что мы скачем, чтобы овладеть Лондоном, – предположил Роджер, поскольку это казалось ему единственным рациональным объяснением. Тот, кто управляет Лондоном, управляет самым важным городом в Англии.

– И что теперь делать? – проворчал Реджинальд, епископ Батский. – Вернуться в Рединг? Право слово, меня уже укачало от этих бесконечных прогулок туда и сюда.

Гуго Нонан, епископ Ковентрийский, сардонически улыбнулся:

– При всем уважении, милорд, полагаю, возвращаться в Рединг бессмысленно. Я считаю, нам необходимо последовать примеру канцлера и отправиться в Лондон, чтобы купить себе зимнюю одежду. – Его замечание вызвало смешки среди тех, кто стоял достаточно близко, чтобы расслышать. – Возможно, мы даже нагоним канцлера и заведем с ним разговор, которого он так стремится избежать.

– Он держит нас за дураков, – добавил в голос необходимую толику обиды Иоанн, – и хочет, чтобы мы торчали здесь, пока он будет уговаривать лондонцев закрыть перед нами ворота.

– Вы когда-нибудь уговаривали лондонца что-нибудь сделать? – спросил Роджер. – Проще оседлать дикого медведя! Лондонцы поступят, как сочтут нужным.

– Тогда надо убедиться, что они сочтут нужным то же, что и мы, – усмехнулся Иоанн и направил лошадь к городу.

Глава 29

Фрайди-стрит, Лондон, октябрь 1191 года

Ида наблюдала, как Гуго с товарищами гоняют надутый свиной пузырь по двору дома на Фрайди-стрит. В воздухе звенели возбужденные детские голоса. В возрасте почти девяти лет Гуго был гибким и жилистым, с копной золотистых кудряшек и темно-синими, как летнее море, глазами. Его черты еще не утратили детской мягкости, но он мчался навстречу независимости со скоростью, которая пугала Иду. Она знала, что не должна липнуть к сыну, и искренне гордилась, глядя, как он бегает и ловит, кричит и бросает, пышет уверенной радостью; и все же ее сердце болело оттого, что приходилось давать ему волю в тысяче мелочей и каждая оборванная ниточка ослабляет их связь.

Роджер был занят правительственными делами, и, хотя они жили под одной крышей, Ида редко видела его, а когда видела, он был отстраненным и занятым. Город лихорадило с тех пор, как канцлер прискакал бешеным галопом и заперся в Тауэре, едва удрав от юстициариев. Одни горожане одобряли правление канцлера, другие поддерживали Иоанна. Через несколько дней напряженных переговоров Лонгчамп наконец согласился сдаться юстициариям, но не Иоанну. Именно этим сегодня был занят Роджер, надзирая за передачей канцлера из лондонского Тауэра в руки де Кутанса.

Один из мальчиков попытался отобрать свиной пузырь, но Гуго пнул мяч так сильно, что тот залетел на желоб крыши птичника. Гуго побежал за багром.

– Я, я! – закричала Мари, тряся абрикосового цвета косичкой. – Гуго, можно я?

Он со смехом протянул ей багор и взял на руки. Ида испытала прилив нежности к сыну. Немногие мальчики его возраста стали бы угождать младшим сестрам – по крайней мере, играя с другими мальчиками, – но Гуго не испытывал подобных сомнений. Он вел себя непринужденно в любых обстоятельствах.

Ида услышала голоса у въезда во двор и топот копыт – это Роджер вернулся со своей миссии. Торопясь навстречу, она заметила, что его шляпа надвинута на глаза, – дурной признак. Когда он спешился, Мари наконец удалось смахнуть свиной пузырь с края крыши. Мяч попал Роджеру в голову, сбил шляпу и сломал павлинье перо на ободке.

На мгновение воцарилась тишина.

– Простите, папа, – закусила губу Мари.

Роджер наклонился и поднял шляпу. Повертел в руках, разглядывая согнутое перо.

– Не важно, – произнес он тихим натянутым голосом и зашагал в дом.

Ида поцеловала Мари, чтобы подбодрить ее, жестом велела детям продолжать игру и поспешила за мужем.

Он стоял в главной комнате у огня, положив шляпу на стол. Сломанное перо тлело в пламени.

– Плохие новости?

– Смотря что считать плохими новостями, – ответил Роджер, глядя, как горит перо. – Лонгчамп отдал ключи от Тауэра юстициариям, так что с данным вопросом покончено. Я временно вступаю во владение замком Херефорд… и это вполне меня устраивает. А Лонгчамп будет изгнан из Англии, как только передаст замки.

Ида знала об этих событиях и ожидала их. Более того, потихоньку собирала вещи, сознавая, что переезд неизбежен.

– Так почему вы грустны?

Тяжело вздохнув, он положил руку ей на талию:

– Я устал брести по трясине. Лонгчамп не проявлял благородства и изрыгал угрозы, даже сдавая ключи де Кутансу. Хотя он лишился власти, а его замки перейдут в чужие руки в самое ближайшее время, это еще не значит, что с ним покончено… Далеко не покончено. Как бы он ни поступал с другими, его верность королю нерушима, а Ричард ценит эту черту в людях превыше всего. – Роджер потер лицо свободной рукой. – Сегодняшний день будет иметь последствия для обеих сторон. Иоанн увидел своего главного соперника за власть поверженным и пыжится, словно петух на навозной куче. Я же застрял посередине… а значит, до сих пор пребываю в трясине.

Снаружи донеслись звуки возобновившейся игры в мяч и властный голос Мари:

– Я, я!

– Ричард вернул мне графство не просто так, – продолжил Роджер. – Не от большой любви и не для того, чтобы рассчитаться с долгами и восстановить справедливость. Что бы ни делали другие, я должен скакать прямо. Такова моя доля.

От гордости за своего мужчину у Иды перехватило горло, но она также испытывала страх и возмущение. Они так мало времени проводят вместе, и дел всегда невпроворот.

– Вот бы и другие поступали так же, – заметила она.

– Воистину, но вряд ли, – тяжело вздохнул он. – Теперь мой долг – отправиться в Херефорд по приказу юстициариев, хотя официально я буду удерживать его от имени Лонгчампа.

– Я уже собираю вещи, – ответила Ида. – Когда выезжаем?

– Я обещал, что отправлюсь, как только поем. До Херефорда четыре дня езды – три, если гнать коней, но, разумеется, без обоза. Обоз пойдет следом. Я хочу, чтобы вы с детьми поехали во Фрамлингем, а я присоединюсь к вам при первой возможности.

– Не в Херефорд? – У нее сжалось сердце.

– Я не знаю, что найду, когда доберусь до места, – покачал он головой. – Если кастелян Лонгчампа откажется открыть ворота или передать замок, мне придется его осаждать. Я не хочу, чтобы вы присутствовали при этом. Во Фрамлингеме вы с детьми будете в безопасности, вдали от невзгод.

Ида испытала разочарование при мысли об очередной разлуке с мужем. Каменщики и плотники продолжат усердно строить новые башни и жилые здания. Нигде не будет покоя от их молотков и стамесок, от стука, пыли и шума. И в то время как Роджеру не придется беспокоиться о ней и детях, ей все же придется беспокоиться о нем, притом издали.

Должно быть, на лице Иды что-то отразилось, потому что Роджер приложил руку к ее щеке и быстро поцеловал:

– Это ненадолго, обещаю. Я назначу надежного заместителя, но сначала нужно все увидеть своими глазами.

Ида понимающе кивнула, но почувствовала себя брошенной. По крайней мере, подумала она, будет время запастись тканями и нитками перед отъездом в Норфолк, а там она продолжит переделывать зал и спальню в соответствии со своим вкусом. Но это недостаточная компенсация за то, что новую обстановку увидят только она и дети. Зная, что Роджер прав насчет Херефорда, она решительно отвергла жалость к себе, но разочарование осталось.

Глава 30

Ипсуич, март 1193 года

Роджер стоял с Александром, начальником гавани, и наблюдал, как моряки снимают мачту со стоящего на якоре корабля. Был прилив, и солоноватая вода устья билась о сваи причала. Дул ветер, дождь брызгал в лицо, влажный воздух пах морем. Солнце уже почти село, но небо на западе было мутного синевато-серого цвета. Роджер держал в руке мятый кусок пергамента, а массивное золотое кольцо, сопровождавшее письмо, он надел на средний палец, чтобы не потерять.

– Приведите его.

Александр кивнул, повернулся и щелкнул пальцами сержанту, который отправился исполнять поручение.

Роджер взялся за переносицу и подавил вздох. Он очень устал, прибыв из Херефорда ближе к вечеру. Вести от Александра заставили отправиться прямо на пристань; зад еще побаливал от седла, а чулки пахли взмыленной лошадью. Ни отдыха, ни покоя. Если верить письму, страна находится на грани хаоса.

Вернувшись из Крестового похода, Ричард отправился домой по суше, и в Австрии его пленил герцог, с которым он поссорился во время кампании. Герцог Леопольд передал пленника немецкому императору Генриху, у которого также были политические причины держать Ричарда под замком. Ввиду заточения брата Иоанн решил стать королем, а юстициарии, королева Алиенора и оставшиеся верными Ричарду люди пытались ему помешать. Роджер взглянул на перстень, украшенный двумя рубинами и сапфиром, который он видел на пальце графа Мортена в день коронации Ричарда. Какая ирония, что оно используется при попытке свергнуть Ричарда! Иоанну пришлось бы по вкусу это украшение.

Вернулся сержант с двумя товарищами, которые тащили покрытого синяками и кровью мужчину со связанными за спиной крепким морским канатом руками.

– Парень сел на корабль в Сент-Омере, – сообщил Александр. – Капитан обыскал его вещи, пока тот спал, нашел письмо и кольцо и решил, что вы захотите их увидеть.

– Отличная работа. – Роджер протянул Александру кошелек с серебром. – Проследите, чтобы капитан получил вознаграждение за свое усердие.

– Да, милорд.

Роджер сосредоточился на пленнике. Его левую глазницу украшал багровый синяк, а нижняя губа была глубоко рассечена.

– Я ничего не знаю! – предвосхитил вопрос пленник с густым фламандским акцентом.

– Тогда откуда у тебя это? – Роджер показал письмо и перстень.

– Я действительно служу гонцом у графа Мортена, – покачал головой мужчина, – но не знаю, что везу. Мне было велено немедленно выехать в Виндзор и там получить указания…

– Ты должен был отправиться дальше?

– Но мне не сказали куда, – сглотнув, кивнул пленник.

– Похоже, тебе вообще ничего не сказали, – ледяным тоном заметил Роджер, гадая, в какой степени страх и неведение гонца являются маскировкой.

Конечно, можно привязать его к столбу во время полного прилива и дать поразмыслить. С другой стороны, письмо и перстень – надежное доказательство, что Иоанн велит своим кастелянам пополнить крепости людьми и запасами и сообщает им, что собирает армию наемников за Северным морем, в Виссане, и готовится к вторжению. Рассказал бы Роджер правду гонцу, если бы план принадлежал ему? Он пристально смотрел на пленника, лихорадочно обдумывая только что прочитанное. Не в последнюю очередь его заботило то, что некоторые противники, упомянутые в письме, приходятся родней людям, которых он считает союзниками.

Едва ли был отправлен только один гонец. Иоанн не доверил бы все единственному – вдруг перехватят. Королеву и юстициариев необходимо известить немедленно, чтобы защитили побережье и разобрались с кастелянами Иоанна. Еще не поздно предотвратить вторжение, но действовать надо быстро.

– Отведите его в тюрьму, – приказал он. – Возможно, у меня появится к нему пара вопросов.

С последними лучами света Роджер повернул к дому и велел камергеру привести писца и двух гонцов.

* * *

Ида оглядела спальню, проверяя, все ли готово.

Ванна, полная исходящей паром воды, стояла у огня, рядом лежало хорошее белое мыло. Ида разложила для Роджера чистую одежду, в том числе котту, над которой трудилась несколько недель. Новая вышивка со сценой пикника оживляла стену за кроватью, и Ида наняла художника, чтобы нарисовать над ней гармонирующий узорный бордюр. В комнате было светло и просторно, но достаточно ярко и богато, чтобы обстановка казалась спокойной, а не холодной. Интимной ее делали яркий огонь, корзинка для шитья и игральная доска рядом с подсвечником на столе, ожидающем игроков. Ида была довольна своими усилиями. Кто откажется провести время в такой комнате? Кто захочет променять ее на превратности пути?

– Мама, они приехали! – ворвался в комнату Гуго с раскрасневшимся от ветра лицом – он высматривал отцовский отряд с зубчатой стены.

Ида подозвала четырехлетнего Уильяма и велела няне привести двухлетнего Ральфа. Девочки шли перед ней, взявшись за руки, а Гуго указывал путь, совсем как взрослый. За стенами зала продолжали возводиться башни и защитные куртины, которые со временем сомкнутся. Жилища каменщиков теснились во дворе деревушкой из бревенчатых хижин с соломенными крышами, и масштаб строительства, затеянного Роджером, означал, что они простоят еще много лет. Пыль проникала всюду, и, хотя Ида привыкла к присутствию каменщиков, она часто мечтала, чтобы они исчезли и дали передышку от неумолчного шума и гама. Детям происходящее нравилось. Гуго был без ума и от стройки, и от каменщиков. Он часто по вечерам убегал в их поселок и слушал рассказы и песни. Иногда Мари сопровождала брата, и приходилось посылать за детьми слугу, если они задерживались допоздна.

Кавалькада рыцарей, оруженосцев, священников, слуг и вьючных лошадей въехала во двор. Ида посмотрела на Роджера, сидевшего верхом на гнедом коне, и у нее сжалось сердце. Он так давно не был дома! Муж управлял Херефордом, занимался государственными делами, а теперь еще и выступил против мятежного младшего брата короля, организовав защиту побережья, так что Ида почти не видела его с прошлой осени.

Роджер спешился, и жена присела перед ним в реверансе. Мальчики поклонились, а девочки последовали примеру матери, переглядываясь и хихикая. Роджер поднял Иду и столь же официально поцеловал в обе щеки:

– Вы хорошо выглядите.

– Да, милорд, благодаря встрече с вами, – тепло ответила она.

Вымученная улыбка была не тем приветствием, которого жаждала Ида, и у нее вытянулось лицо.

Роджер взъерошил светлые волосы Гуго.

– Готов поклясться, ты еще подрос, приятель, – произнес он чересчур жизнерадостно.

– Я тоже подросла, – заявила Мари.

– И я! – решительно напомнила о себе Маргарита.

– Тогда вы все станете великанами.

Роджер поднял взгляд к парапету.

– Неплохо, – одобрительно кивнул он. – К середине лета эту башню закончат.

– То есть летом вы будете дома? – Ида услышала в своем голосе ворчливую нотку которая ей совсем не понравилась.

– Надеюсь, но все зависит от обстоятельств, – передернул плечами Роджер.

Он вошел в дом и поднялся по лестнице в спальню, где остановился и, увидев исходящую паром ванну, красивые украшения и еду, закрыл лицо ладонью.

– Что случилось?

– Нам приходится нелегко, – покачал он головой, – и вид домашних услад почти невыносим.

Материнский инстинкт Иды возобладал над разочарованием.

– Искупайтесь и поешьте, – приказала она. – Вам станет легче.

Она потянулась к пряжке его пояса, расстегнула ее, и мгновение они стояли совсем близко. Ее дыхание участилось, а к лону прилило тепло. Господь всемогущий, шесть месяцев – настоящая засуха!

Продолжая раздевать мужа, Ида осмотрела его тело и испытала облегчение, не увидев следов войны. Его кисти и запястья были чистыми, лицо тоже, но тело было покрыто грязью – он много дней провел в седле, не снимая доспехов. Роджер шагнул в ванну и глубоко вздохнул. Ида подложила подушку ему под спину и распорядилась поставить рядом с ванной табурет, чтобы разместить на нем кубок вина и пирожки с курятиной. В былые времена они разделили бы ванну и насладились трапезой и купанием наедине, но слуги и дети, суетившиеся в комнате, а также неотложные дела мешали подобной близости. И все же Ида воспользовалась возможностью вымыть мужа и познакомиться с его телом заново. Она чувствовала, как Роджер расслабляется под прикосновениями намыленной тряпицы.

– Все закончилось? – спросила она.

– Не знаю, – скривился Роджер. – Перемирие должно продлиться до Дня Всех Святых, но это выгодно Иоанну, поскольку он все равно проигрывал. Его флот до сих пор не выступил, и он сумел найти только жалкую горстку наемников из Уэльса. Мы вовремя перехватили его письма и подавили вторжение в зародыше. И все же он продолжает уверять всех и каждого, что Ричард никогда не вернется из Германии и он должен принять корону.

Ида намочила и намылила ткань, а Роджер откусил от пирожка. Крошки упали в ванну и присоединились к россыпи трав и сухих лепестков.

– К счастью для нас, стало известно, что даже в плену Ричард пребывает в добром здравии и не теряет присутствия духа. Маневры Иоанна ни к чему не приведут.

– И что сейчас происходит?

Он пожевал и проглотил.

– Необходимо выкупить короля. Каждый должен отдать четверть своих доходов. Доля рыцаря будет оценена в двадцать шиллингов. Все сокровища королевства – золото, серебро, все, что удастся найти, – мы обменяем на его освобождение.

– И сколько составляет выкуп? – Ида подлила вина в кубок и смахнула капли воды с плеч мужа, чтобы еще раз прикоснуться к нему.

– От нас требуют сто тысяч марок.

Ида была поражена:

– Но где столько взять? Ричард почти разорил нас, чтобы собрать деньги на Крестовый поход. Что осталось?

Роджер доел пирожок и ополоснул руки в остывающей воде.

– Есть еще кое-какие ресурсы, в том числе возобновляемые, например настриг шерсти. Пока Ричард жив, пусть и в плену, Иоанн не может стать королем. Я берегу наши земли для сына. Не позволю, чтобы война опустошила их, перечеркнув все мои труды.

– Но двадцать шиллингов с рыцаря…

– С нас – чуть меньше ста девяноста марок. Не сомневаюсь, что сумму округлят до двухсот… и еще придется добавить столовым серебром, драгоценностями и так далее. – Тяжело вздохнув, он вышел из ванны. – Немецкий император не дурак. Он подсчитает, сколько можно выжать из Англии, и запросит ни одним пенни меньше.

Одевшись, Роджер отправился инспектировать строительство. Оставив детей со служанками, Ида сопровождала мужа, пока он обсуждал с мастером стоимость работ и неизбежный пересмотр сроков ввиду необходимости собрать выкуп за короля. Затем они поднялись на бревенчатую стену с видом на море и ярко-зеленые весенние луга. Ягнята резвились рядом с матерями, одетыми в нарядные шубки. Ида испытала укол обиды при мысли, что они уже принесены в жертву вызволению короля из плена.

Прислонившись к бревнам, Роджер произнес:

– Я был здесь, когда сносили укрепления Фрамлингема. Не тронули только старый дом. Моим долгом было засвидетельствовать разрушение, и я поклялся тогда, что верну себе графство и не просто отстрою все заново, а возведу краше прежнего, – мрачно улыбнулся он жене. – Когда гол как сокол, потерь не страшишься. Но если есть что терять, все иначе.

Ида прикусила губу, не желая думать об этом. Не сейчас. Это нечестно. Муж вернулся домой, и, хотя она знала, что у него есть обязанности и тяжкая ответственность, должна быть хотя бы краткая передышка. Должна быть, иначе можно сойти с ума.

– Помните наше первое свидание? – спросила она. – В Вудстоке?

Роджер смотрел в одну точку на горизонте, но перевел взгляд на жену. Хмуриться он не перестал, однако губы слегка изогнулись в улыбке.

– Да, и что?

Ида коснулась его торса:

– Я сказала, что вы не стары и не седы, но нуждаетесь в заботе.

– Подобно больному дереву, – скривился он. – Как же, помню.

– Мне кажется, вы снова нуждаетесь в ней. – Она погладила мужа по волосам. Свежевымытые, они напоминали на ощупь мягкие перья. – Я уж точно нуждаюсь. – Ида легонько коснулась щеки и, когда Роджер повернулся навстречу ее ласкам, чтобы поцеловать ладонь, прошептала: – Я скучала по вас… – Внезапно у нее засаднило горло, и она прильнула к супругу. – Каждый день без вас казался годом.

– Каждый день казался годом! – Он заключил ее в объятия.

* * *

Сидя на боевом коне, Роджер любовался, как Гуго скачет легким галопом по выгону. Зажав под мышкой легкое копье, мальчик направлялся к первой из трех стоек, где были подвешены сплетенные из ивовых прутьев кольца. Гуго уверенно правил лошадью, хорошо сидел в седле, и рука не дрожала. Он попал в первое кольцо, а затем под рукоплескания зрителей подхватил копьем второе и третье.

– Он станет поединщиком не хуже отца, – с широкой улыбкой заметил Оливер Вокс, когда Гуго развернул коня и поскакал обратно.

Роджер гордо улыбнулся и не стал поправлять рыцаря, хотя в глубине души надеялся, что Гуго не станет тратить время на турниры. У паренька неплохие задатки, но Роджер знал, что при первой же возможности Гуго уткнется в научный трактат или отправится к каменщикам. Ему интересно, как ломают и обтесывают камень, он приходил в восторг от тонкой работы резчиков и шлифовальщиков. У него материнское чутье на симметрию, цвет и узор. Воинское дело являлось необходимой частью его образования, но Гуго не считал его главным в жизни, в то время как младшие братья размахивали игрушечными мечами, стремясь всех победить.

– Отличная работа, сын! – похвалил Роджер, когда Гуго подъехал.

Мальчик покраснел от удовольствия.

С уколом боли Роджер осознал, как сильно сын вырос за время его отсутствия. Гуго все еще был ребенком, но перед ним простиралась юность, а не несколько лет детства. Роджер приказал оруженосцу повесить кольца на место, взял копье у слуги и поскакал, чтобы повторить маневры Гуго. Отчасти хотел отточить собственное умение, но дело было не только в этом. Соразмеряя руку, глаз и движение лошади, Роджер испытывал наслаждение и напоминал себе, что под бременем дел и ответственности, навалившимся на его плечи, еще кипит кровь мужчины, способного радоваться мелочам жизни.

Он пробыл дома неделю, и, хотя был занят в поместье, приглядывая за строительством цитадели и решая вопросы выкупа, выдавались и краткие мгновения вроде этого, когда он мог расслабиться. Просыпаться в кровати с пуховой периной и Идой под боком было роскошью, как и наслаждаться ее обществом во время трапез и по вечерам, когда она льнула к нему за шитьем или пела с ним дуэтом. И конечно, роскошь плотской близости! Роджер, в отличие от некоторых мужчин, не был рабом похоти и блуда, но ему мучительно не хватало радости соблазнения жены… и соблазнения женою. Дети тоже радовали. Их проказы и веселье забавляли, как и эта скачка с копьем наперевес. Дети заставляли кровь в его жилах течь быстрее. Когда младшая дочь засыпала у него на коленях, свернувшись клубочком под отцовским меховым плащом, хотелось защитить ее от любых превратностей судьбы. Какое безоговорочное доверие и любовь! Его отцу было неведомо подобное, он отшатнулся бы при одной мысли взять ребенка на колени, и потому к радости Роджера примешивалась едкая нотка печали.

Он поймал три кольца наконечником копья и легким галопом вернулся к товарищам, невольно греясь в лучах сыновнего обожания.

Когда Роджер слезал с коня, огромный белый гусак с птичьего двора запрыгал по траве, хлопая крыльями. Вытянув шею, гогоча и шипя, он с неподдельной злобой преследовал несколько кудахчущих, взволнованных кур, защищая свою территорию.

– Осторожнее, сир, – предупредил конюх, который подошел, чтобы забрать коня Роджера. – На прошлой неделе он напал на главного каменщика, решил, что тот угрожает его подругам.

Конюх кивнул в сторону четырех бурых гусынь, которые щипали окустья травы под стеной склада.

Роджер весело фыркнул, наблюдая, как гусак гонит кур по двору. Несколько глупых тварей запрыгнули в поилку, хлопая крыльями и в ужасе кудахча, но гусак не оставил их в покое. Роджер закашлялся от смеха. Его товарищи держались за животы и хохотали, когда из кухни вышла румяная женщина с закатанными рукавами и большим половником.

– Тревога, – выдавил Анкетиль. – Вулфвин идет!

С красным от гнева лицом она зашагала к птицам.

– Посмотрим, как вы посмеетесь, милейшие лорды, когда у вас не будет ни цыпленка в горшке, ни яиц на столе! – завопила она, ничуть не смущаясь разницей в положении. – Да они теперь на месяц перестанут нестись!

Она посмотрела на Роджера так, будто он был во всем виноват, но у того только слезы навернулись на глаза от смеха.

Наклонившись над поилкой, Вулфвин достала из воды взъерошенных цыплят, крепко ухватила гусака за шею, прижала его крылья к бокам, засунула под мышку и в негодовании удалилась, бурча о глупости всех мужчин. Куры неуверенно бродили у поилки, трясли перьями и жаловались, а зрители вытирали глаза и пытались немного успокоиться.

– Вулфвин не свернет ему шею, – сказал Гуго. – Это ее любимчик, она все время с ним разговаривает. В основном, конечно, бранит.

– Совсем как своего мужика, – заметил Анкетиль.

– Вулфвин говорит, что гусак лучше мужика, – покачал головой Гуго. – Он защищает ее и не лезет под юбку всякий раз, когда она ложится в постель.

Все снова расхохотались, шатаясь и держась друг за друга. Гуго покраснел и усмехнулся.

– Чему это ты научился, пока меня не было? – добродушно пихнул его Роджер.

Гуго пожал плечами, лицо густо покраснело.

– Просто она так говорит, причем перед всеми.

– Выдает желаемое за действительное, – хихикнул Анкетиль. – Ни один мужчина в здравом уме не польстится на этакую ведьму. А если и польстится, кому захочется, чтобы его клюнули в орешки?

– Ради хорошего завтрака – почему бы и нет? – возразил Томас из Хичема, известный обжора.

– Да ладно, приятель, на завтрак подадут тебя!

Товарищеские остроты и шутки пробудили в Роджере теплое чувство. Его позабавило, что Гуго упивается ими, как голодный щенок. Мальчику полезно получить несколько уроков общения с людьми, ведь когда-нибудь ему придется приказывать. Разумеется, существуют границы приличного и допустимого, но хороший вожак и хороший лорд знает, где их провести и когда нужно проявить гибкость.

Пока мужчины приходили в себя, стремительным галопом прибыл гонец и соскочил с коня, едва успев натянуть поводья. Завидев Роджера, подбежал, преклонил колени и протянул пакет. Роджер знал, что посланник служит канцлеру Лонгчампу.

– Вы Джеффри? – Он жестом велел ему встать.

– Да, милорд. – Вестник уважительно снял шапку, обнажив копну седеющих кудрей.

Он выглядел встревоженным.

Роджер взглянул на пакет с печатями Лонгчампа, короля и королевы Алиеноры. Взяв нож, он вскрыл конверт и изучил его содержимое. По мере чтения Роджер все больше хмурился, а потом бросил взгляд на сына.

– Неприятности? – спросил Анкетиль.

Мужчины больше не улыбались. Посланник Лонгчампа вытер ладонью вспотевшее лицо. Роджер отпустил его, чтобы он мог поставить лошадь в конюшню и попросить воды на кухне. Он не виноват, что принес дурные вести.

– От епископа Илийского одни неприятности, – мрачно ответил Роджер. – Меня вызывают на совет в Сент-Олбанс, чтобы обсудить выкуп короля. – Он снова посмотрел на сына, и лицо окаменело. – Оливер, соберите людей. Мне нужно перечитать письмо, поговорить с графиней, а затем решить, что делать.

* * *

Ида сидела в верхней комнате у открытого окна, и весеннее солнце заливало ее колени и рубашку, которую она шила для Роджера. Она могла бы прибегнуть к услугам швеи, но предпочла работать сама, чтобы ее изделие касалось его кожи, где бы он ни был. Роджер распахнул дверь и стремительно вошел в комнату, и Ида почуяла беду. От него слегка пахло конским и своим потом, но он не был энергичен и благодушен, как обычно после физических упражнений. А затем она увидела пергамент в его руке, и внутри ее все оборвалось.

– Что это? – спросила Ида.

Неделя. Они пробыли вместе всего неделю. Неужели пора разлучиться?

Роджер сел напротив жены у окна, где они в свою первую ночь в этом доме, в интимном полумраке свечей, кормили друг друга поджаренным хлебом, сочащимся маслом.

– Уильям Лонгчамп вернулся! – прорычал он. – Высадился не где-нибудь, а в Ипсуиче – в моем собственном порту. Созывает совет. Через неделю я должен быть в Сент-Олбансе.

Иду охватило смятение. Не смирясь с изгнанием, в прошлом году Лонгчамп пытался высадиться в Англии, но ему не дали. Она не ожидала, что канцлер повторит попытку… На этот раз ему удалось.

– Какой еще совет?

– По повелению короля. Ричард назначил его ответственным за сбор и передачу выкупа императору Германии Генриху. – Роджер взглянул на бумагу в руке, словно на кусок гнилого мяса. – Как только первые семьдесят тысяч будут заплачены, Ричард получит свободу, но император требует заложников для гарантии нашей добросовестности.

– Что вы говорите? – Внезапно встревожившись, Ида выпрямила спину.

Роджер недолго помолчал и произнес:

– Лонгчамп приказал мне стать заложником, а также Ричарду де Клеру и епископам Рочестерскому и Чичестерскому. Кроме того, он требует, чтобы мы взяли в качестве заложников своих сыновей… в том числе Гуго.

Руки Иды в ужасе взметнулись ко рту.

– Он не может так поступить!

– Он попросил Алиенору отдать одного из внуков.

– Вы не можете отдать ему сына, только не Гуго! – Ее затошнило.

– Я и не собираюсь, – с мрачной решимостью ответил Роджер. – Это часть переговоров. Просить слишком много, чтобы выказать благоразумие, согласившись на меньшее. Лонгчампу придется довольствоваться мной. Мне не десять лет, и я могу позаботиться о себе. Но я не отдам нашего сына.

Слова мужа не успокоили Иду. Не подчиняться приказам опасно, и, даже если Роджер сумеет защитить Гуго, сам он станет щитом и жертвой.

– Но вам все же придется отправиться в Германию?

– По всей вероятности. – Роджер смотрел в окно, избегая ее взгляда.

Ида засунула руки под шитье, чтобы муж не заметил их дрожи. Германия! Это все равно что Иерусалим.

– Когда вы уезжаете? – севшим голосом спросила она.

Он сложил пергамент и засунул за пояс.

– Завтра. У меня мало времени.

Иду словно ударили в живот.

– Тогда мне нужно собрать ваши вещи, – услышала она собственный голос. – Вам понадобится парадный наряд и несколько смен белья… Я… – Она сглотнула. – Я думала, мне хватит времени закончить вашу рубашку…

Ида опустила взгляд на мягкий отбеленный лен в своих руках и заморгала. Слеза упала на ткань и оставила прозрачное пятно. Еще одно лето пройдет впустую. Еще один широкий шаг к старости.

– Ида… – Он потянулся через оконный проем и взял жену за руки. – Это мой долг…

– Да, – сухо согласилась она. – Я не отпустила бы вас, но мне тоже известен мой долг.

Ида высвободилась и лихорадочно заработала иглой. Шов шел вкривь и вкось, и она укололась, испачкав чистую белую ткань своей кровью.

– Оставьте, – произнес Роджер. – Это не важно. У меня хватает рубашек.

– Нет, важно! – закричала она вне себя от ярости и нестерпимой боли. – Возможно, не для вас. Для мужчины рубашка – это просто рубашка. Но для жены, которая ее сшила, которая плакала над ней и кололась до крови, это намного больше, чем… чем долг. – Ида вскочила.

Когда Роджер протянул к ней руку, она выставила ладонь, чтобы остановить его.

– Нет! – отрезала она. – Мне нужно собраться с духом. Оставьте меня в покое.

Ида удалилась в спальню и задернула занавеску. Глаза наливались слезами, но она знала, что должна дать выход чувствам и двигаться дальше, выплакаться и казаться спокойной.

Роджер последовал за ней, отдернул занавеску.

– Я бы остался, если бы мог, – произнес он с ноткой раздражения, отчего Ида вздрогнула. – Но, давая клятву верности Ричарду, я обещал служить ему в подобных обстоятельствах, и кем я стану, если нарушу свой обет? Все слезы мира ничего не изменят.

– Знаю, – печально ответила Ида. – Но по крайней мере я могу выбирать, плакать мне или нет.

Он развернул ее и грубо притянул к себе:

– Вы полагаете, когда я покину вас завтра, мне захочется унести с собой воспоминание о ваших слезах?

– А может, мне нужно, чтобы вы унесли именно это воспоминание, – парировала она, превозмогая боль.

Они стояли совсем близко, задержав дыхание. Ида подумала, что сейчас Роджер отвернется и уйдет. Отчасти ей хотелось этого и чтобы ее горе стало всеобъемлющим, но он лишь схватил ее крепче и жарко поцеловал, и она ответила, так что их дыхание смешалось.

– Я скажу вам, какое воспоминание я хочу унести, – произнес он. – Более того, покажу.

Роджер подхватил жену на руки и увлек в супружескую постель.

* * *

Рано утром, еще в серых сумерках, Ида наблюдала, как Роджер удаляется от Фрамлингема со своим отрядом рыцарей, оруженосцев и священников, везя вещи на вьючных лошадях. Он не взял повозку, желая выиграть время. Гуго гордо стоял рядом с матерью, вскинув голову и по-мужски засунув руки за пояс, хотя Ида знала, что через час он снова станет мальчиком и будет гонять мяч или скакать на лошади наперегонки с друзьями.

Ида была не в силах улыбаться, но подняла руку в ответ на прощальный салют Роджера. Она не видела его лица, когда он скакал прочь, но чувствовала его напряжение и вспоминала о часе, который они провели вчера днем в спальне, и обо всем, что не было произнесено, но было сказано на интимном языке прикосновений. Роджер тоже не улыбался. Все, что у них осталось, – зловещее равновесие, необходимое, чтобы идти по тонкому канату над острыми ножами внизу, часть которых они выковали сами.

Когда последняя лошадь выехала за ворота Фрамлингема, гусак поспешил через двор, шипя и гогоча, словно преследуя незваных гостей. В другой раз столь комичное зрелище изрядно повеселило бы зрителей, но сегодня никто не смеялся.

Глава 31

Сэндвич, август 1193 года

Сильный шквальный ветер окрасил волны в серый цвет и подернул мраморными разводами белой пены. Море билось в борта и брызгало солью. О настоящем шторме речь не шла, но Роджер знал, что в пути будет сыро и холодно, а тех, кто подвержен морской болезни, вывернет уже через пару часов. Сам он не слишком страдал от нее, разве что при очень сильной качке.

Прибывший юноша встал рядом с Роджером, глядя на свежеоснащенный и нагруженный провизией корабль. Плечи подростка поднимались и опускались в такт учащенному дыханию, и у него был вид почуявшей добычу борзой. В возрасте почти четырнадцати лет Уильям Фицрой служил оруженосцем в доме юстициария Джеффри Фицпитера, пока ему не приказали стать заложником при выкупе единокровного брата.

На юноше была котта из роскошной шерсти, окрашенной сернистым колчеданом и усеянной серебряными жетонами. Подбитый мехом плащ скрепляла круглая серебряная брошь на плече, а ноги были обуты в мягкую красную кожу – красивую, но непрактичную, по мнению Роджера. Его собственный наряд состоял из прочных вещей, способных пережить превратности путешествия, а сапоги были сшиты из грубой воловьей шкуры, щедро навощенной для защиты от дождя и моря.

Роджер был искренне рад, что Ида не знает о судьбе юноши и не сходит с ума от беспокойства. Прощание с мужем далось ей нелегко, и, увидев, как жена отреагировала на требование Лонгчампа отдать Гуго, он решил не говорить ей, что Уильям тоже в списке заложников. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Нам пора на корабль, – произнес Роджер.

Сухо кивнув, юноша направился к сходням. Он высоко держал голову, надменно глядел на окружающих. Роджер понимал, что паренек пытается спрятать страх, как понимал и то, что его собственные сыновья и дочери никогда бы не повели себя подобным образом. Их учили быть вежливыми со всеми, вне зависимости от положения, поскольку это и есть истинный признак благородства. Юноша держался так, словно общение с нижестоящими могло его запятнать.

Роджер собирался предложить Уильяму познакомиться с матерью и единоутробными братьями и сестрами, но его внимания постоянно требовали более важные вопросы, связанные с управлением государством и правосудием. Устроить встречу не было ни времени, ни возможности, тем более что сам он испытывал в отношении ее двойственное чувство. Проще было сказать «когда-нибудь», чем сделать.

Ступив на палубу и взглянув на выход из гавани, Роджер увидел над морем тяжелую серую пелену дождя.

– Нас ждет малоприятное плавание, – сообщил он юноше, присоединившись к нему под навесом. – Найдется ли у вас в багаже более прочная обувь?

Уильям нахмурился.

– Сапоги для верховой езды, – ответил он, скривившись при мысли о смене изящных красных туфель на столь непритязательную обувь.

– Предлагаю надеть их, если хотите сберечь туфли для императорского двора. Морская вода подействует на них как соль на слизняка. Впрочем, мне все равно, – пожал плечами Роджер. – Моим ногам сырость не угрожает. А вы выбирайте, кем хотите быть – щеголем или хорошим солдатом.

Уильям покраснел. Он вытянул ногу и задумался: остаться модником или проглотить гордость и выбрать практичность. Роджер притворился, будто отвернулся, но продолжал наблюдать, поскольку в решении юноши отразится его характер и станет понятно, как с ним обращаться.

Наконец паренек тяжело вздохнул, позвал слугу и отправился менять мягкий красный сафьян на простую воловью кожу. Роджер промолчал, щадя его гордость, но поклялся, что еще заставит Уильяма Фицроя пить эль из деревянной кружки.

Когда прилив пошел на убыль, моряки отдали концы и пустились в открытое море. Юноша покинул навес, чтобы понаблюдать за их действиями, и вернулся, только когда дождь зарядил сильнее, а ветер задул порывами. Его навощенные сапоги намокли, но по общему безмолвному соглашению об этом не было сказано ни слова.

Корабль боролся с зыбью, словно мощный конь, тяжело ступающий против ветра. Роджер сел на пол, застеленный промасленным холстом и толстым слоем овечьих шкур. Рыцари пустили по кругу фляги с вином, а повар Роджера подал хлеб, сыр и куски холодной жареной дичи. Уильям ел и пил со всеми, но продолжал морщить нос, как будто грубая пища недостаточно хороша, но так уж и быть. Роджер смирился с его поведением. Это все равно что обучать жеребенка, которого уже начал объезжать наездник с другим подходом. Роджер вовлек юношу в разговор, не уступая ему, но и не осаживая.

Анкетиль достал из мешка кожаную доску для игры в мельницу и набор костяных фишек. Роджер составил ему компанию, и мужчины сыграли три партии, в то время как корабль скрипел под ними и рассекал килем холодные воды Ла-Манша. Сначала Роджер проиграл, потом дважды выиграл.

– Вы играете? – спросил он внимательно наблюдавшего Уильяма.

– Немного, – настороженно пожал плечами юноша.

– Что ж, покажите себя. – Роджер жестом предложил занять место Анкетиля.

Юноша сел, скрестил ноги и уложил стопку фишек в складку котты на коленях. Игра началась, и его лицо стало сосредоточенным. Он был сообразителен и проворен и прекрасно понимал стратегию. Углубившись в игру, он расслабился и сбросил маску. Уделяя больше внимания противнику, чем доске, Роджер кончил тем, что проиграл первую партию. Глаза юноши заблестели, и он стал так похож на Иду, что Роджер вздрогнул. Он заставил себя сосредоточиться на второй партии и выиграл. Третья партия шла на равных, и, хотя Уильям обладал острым умом, проницательность и опыт позволяли Роджеру видеть на несколько ходов вперед, так что он одержал победу. Юноша воспринял поражение спокойно, и Роджер счел это хорошим признаком, ведь подобное поведение означало, что Уильям усвоил не только парадную сторону изысканных манер. Мальчик отчаянно стремился быть первым, но в нем не было желчи.

Когда дождь перешел в легкую морось, Уильям покинул навес, чтобы посмотреть на моряков за работой.

– Парень крепко стоит на ногах, несмотря на качку, – с одобрением заметил Анкетиль, когда Роджер передал доску для мельницы другим желающим сыграть.

Роджер мысленно улыбнулся. Анкетиль родился в семье моряков, и его похвала была самого высокого свойства.

– Пожалуй. – Роджер сложил руки на груди. – Я собираюсь пригласить его в гости… заново наладить отношения с матерью и познакомить с братьями и сестрами, но все не было возможности.

Он взглянул через прореху в холсте на серое небо и море; борющийся с волнами корабль взлетал и падал. Уильям с интересом следил, как моряк поправляет рею. Роджер не сомневался, что Уильям как губка впитывает все увиденное. Подобная наблюдательность всегда отличала Генриха.

– Наверное, она никогда не появится.

– То есть вы против? – В невинном взгляде Анкетиля мелькнуло удивление.

– Нет, – покачал головой Роджер. – Приглашу его сразу после нашего возвращения. И так слишком долго откладывал.

* * *

Жарким августовским днем Ида с удовольствием приняла чашку охлажденной в ручье пахты из рук Олдиты, деревенской пряхи. Сопровождающие привязали коней к ивам у ручья и расположились ждать в тени.

Ида опустилась на скамью в доме этой женщины. Очаг был растоплен, на камнях медленно варился в глиняном горшке барашек с овощами. Одной из основных причин визита было появление у Олдиты ребенка – дочурка, неделя от роду, дремала в ивовой корзине на столе, ее ручки и ножки были туго спеленаты.

– Вы так щедры, миледи, – произнесла Олдита, которая была искренне тронута и обрадована подарком Иды – шерстяным отрезом цвета шалфея на платье.

– Рада, что вам понравилось, – улыбнулась Ида. – Решила принести его сейчас, чтобы вы успели сшить платье к воцерковлению. У женщины обязательно должно быть новое платье для такого случая.

Еще она подарила детское кольцо для зубов из слоновой кости на синей шелковой ленточке. Олдита была искусной пряхой, она умела быстро превращать чесаную шерсть и лен в крепкую ровную пряжу. С рождением дочери она стала работать меньше, хотя мать помогала ей с малышкой и двумя другими детьми. Нанося визиты с подарками, Ида следила за той частью хозяйства, на которую могла повлиять, и всячески старалась, чтобы работники трудились усердно и охотно. С тех пор как Роджер стал заложником, она исполнилась решимости помочь королю поскорей обрести свободу.

Узнав, что первого сбора средств оказалось недостаточно и затеян второй, она достала из шкатулки для драгоценностей все кольца, броши, камни и пряжки. Вынула из буфета серебряные кубки и блюда, сняла драпировки со стен и тонкое шелковое покрывало с кровати. Заменила золотые завязки на своем лучшем ремне резными костяными плашками. Она обходилась малым, чиня что можно. Ее свекровь делала то же самое в Доверкорте. Повсюду во владениях Биго был введен режим суровой экономии.

– Вряд ли Голдвин вернется домой к моему воцерковлению, – с тоской протянула Олдита.

– Да, думаю, придется подождать, – покачала головой Ида. – Граф написал мне из Антверпена, что плавание было спокойным.

Олдита кивнула со знающим видом, хотя Антверпен был для нее всего лишь словом, как и для Иды.

Девочка проснулась и захныкала. Олдита вынула ее из корзинки и приложила к груди.

– Жаль, Голдвин ее сейчас не видит. – В голосе пряхи прорезалась нотка сожаления. – Мужчины намного меньше суетятся вокруг детей, чем женщины, особенно если дети не первые, но мне все равно хочется, чтобы муж был рядом.

Ида как нельзя лучше понимала чувства Олдиты. Они с Роджером женаты почти двенадцать лет, но она не в силах взвесить время, проведенное вместе, и время разлуки, поскольку знает, что покажут весы. Наблюдая, как сосет малышка, она испытывала тянущее чувство в собственной груди и лоне. Ида подозревала, что горькое, мучительное прощание с Роджером в спальне принесет плоды по весне. Ее тошнило по утрам, а грудь стала чувствительной и налитой. Достаточно времени, чтобы заронить семя, подумала она, и, сделав дело, отправиться на другие пастбища.

Ида поблагодарила Олдиту за пахту и удалилась, сообщив, что пришлет шерсть, которую отделила от общего настрига, чтобы спрясть ее в поместье.

В замке каменщики трудились под палящим солнцем, многие без рубашек, но непременно в шапочках или шляпах. Интересно, жарко ли там, где сейчас Роджер? Чем он занимается? Как поживает? Ида попыталась представить его, но увидела только одну из его шляп с широкими полями, низко надвинутую на лоб и закрывающую лицо. Не такой образ она хотела призвать, но ничего не попишешь.

Войдя в зал, Ида услышала радостный визг – в углу дети сгрудились вокруг сидящего на скамье взрослого. При ближайшем рассмотрении она узнала Александра из Ипсуича, начальника гавани. Он закатал рукав рубашки, чтобы показать детям закрученный шрам на предплечье.

Заметив мать, Маргарита подбежала к ней и потащила к мастеру Александру:

– Смотри, мама! Смотри, где на него дыхнул дракон!

– Дракон? – Ида засмеялась и покачала головой.

– Ага, моя теща. – Александр подмигнул, но только детям, чтобы не выказать неуважения к Иде. – Слабо потрогать? – Он протянул руку Маргарите, и та с визгом отшатнулась. – Если осмелишься, можешь загадать желание.

– В прошлый раз вы уверяли, что это ожог от фонаря в штормовом море, – подколол его Гуго.

– А! – Александр потрогал нос указательным пальцем. – Ты в курсе, что море меняется в зависимости от погоды, а на приливы влияет луна? – (Гуго кивнул.) – Так и истории моряка. Они никогда не повторяются.

– Тогда как понять, что правда, а что нет? – Гуго сложил руки на груди.

– В том-то и соль. – Александр продолжал тереть нос. – Иногда правда тоже меняется. Приходится решать, во что верить, когда другие говорят каждый свое, и искать собственную правду. – Он на мгновение показал Гуго белую полоску зубов. – Так что сам выбирай, что оставило ожог – фонарь или дыхание дракона – и является ли мать моей жены одним из этих чудовищных созданий. С другой стороны, возможно, все случилось в битве с пиратами у Варварского берега[28], когда я плавал в Святую землю… Но это другая история для другого дня, когда ветер переменится, ладно?

Набравшись смелости, Маргарита коснулась шрама указательным пальцем и, взвизгнув, отскочила.

– Загадала желание? – спросил Александр.

Маргарита торжественно кивнула.

– Только не говори какое, а то не сбудется, – предупредил он, помахав указательным пальцем и прижав его к губам.

– И что тогда, если не сбудется? – поинтересовалась Маргарита.

– Тогда ветер переменится, а ты и не заметишь.

Александр улыбнулся и, хлопнув в ладоши, отправил детей к няням. Они шли неохотно, едва перебирая ногами. Гуго, совсем как взрослый, остался, он молча сел на скамью рядом с начальником гавани.

Ида подавила желание спросить, как Александр на самом деле заработал устрашающий шрам, – интересные истории она любила не меньше, чем дети. Александр опустил рукав, поправил изумрудную котту и встал, чтобы запоздало поклониться:

– Графиня…

– Что привело вас во Фрамлингем?

– Бочки с сельдью, товары из нормандских поместий и бревна для замка, – ответил он. – Решил сопроводить их лично и проверить, как идет строительство. Полезно время от времени покидать один мир ради другого, как по-вашему?

– Да. – Ида подумала, что не отказалась бы от подобной возможности. – Вы останетесь ужинать?

Александр поклонился в знак согласия. По происхождению он был из рыцарей, но, будучи младшим из шести сыновей, имел мало шансов на наследство и предпочел делать карьеру, сперва моряком на службе у Биго, затем начальником гавани в Ипсуиче. Он был воспитанным и скромным человеком и не только доверенным работником, но и другом.

– Один капитан сообщил мне, что граф благополучно высадился в Антверпене, – продолжил Александр, когда слуга принес ему кружку сидра.

– Так и есть, – кивнула Ида. – Молюсь, чтобы остаток пути он преодолел быстро и благополучно.

– Аминь, миледи. – Александр пальцами стер сидр с верхней губы. – Я тоже молюсь о нем и о вашем сыне.

Ида недоуменно заморгала. Дверь зала была открыта, и солнце струилось на циновки на полу и скамью, на которой она сидела.

Гуго удивленно посмотрел на Александра:

– Епископ Илийский говорил, что я должен поехать, но отец ему отказал.

Ида сглотнула.

– Мой сын, – повторила она. – О каком сыне вы говорите, мастер Александр?

В его глазах мелькнул страх.

– Простите, – произнес он. – Я думал, вы знаете.

Ида прижала ладонь ко рту.

– Скажите, – произнесла она сквозь пальцы. – Скажите, чтобы не осталось сомнений.

– Мессир Уильям Фицрой сейчас находится с вашим мужем, графиня. Насколько я понимаю, его выбрали в качестве заложника для короля Германии на встрече в Сент-Олбансе.

– Нет, – покачала головой Ида. Ей стало дурно. – Нет, мне не сказали.

– Графиня, позвать ваших служанок? – Его голос доносился словно издалека.

Гуго смотрел на мать распахнутыми глазами.

– Нет, – ответила Ида. – Но вам придется меня извинить.

Она дрожала, поднимаясь в покои. Отослала служанок, когда те испуганно обступили ее. Войдя в спальню, села на кровать и закрыла лицо ладонями, чувствуя себя просто отвратительно. Пока она боролась за Гуго, враг напал с другой стороны, и она прозевала опасность. Давно ли Роджеру стало об этом известно и почему он не сказал? Думал, что она не узнает? Она настолько незначительна? Ида чувствовала себя преданной и одинокой… и разозленной.

Что теперь делать? Ида все время спрашивала себя об этом, словно читая молитву на ночь. В конце концов она встала с кровати и достала из сундука эмалированную шкатулку, которую Генрих подарил ей в другой жизни. Ида открыла шкатулку, и ее ноздрей коснулся запах кедра – дуновение прошлого. Она взяла крошечные сафьяновые башмачки и вынула из правого мягкий локон темных волос, перевязанный алым шелком. Осторожно провела им по щеке, и перед ее мысленным взором предстал старший сын, такой же, как в тот день, когда она срезала локон. Она пыталась рассечь эту связь, так же как рассекла волосы, но преждевременная разлука оставила рану на сердце, которая никогда не переставала кровоточить. С величайшей осторожностью Ида вернула обувку и локон в шкатулку. Кроме них, там лежал перстень, который Генрих подарил ей, лишив девственности. Еще одно воспоминание. Еще одна связь, оставившая свой след, подобно жгучим щупальцам выброшенной морем медузы.

Рубин мерцал на ее ладони, словно смола. Ида надела перстень и мгновение смотрела, как он сверкает на пальце. Ее руки были ухоженными, потому что она не хотела цеплять вышивку грубой кожей. Она втирала в них мазь и розовое масло по утрам и перед отходом ко сну, но никогда не считала основным предназначением своих рук носить роскошные кольца. Ида сняла рубиновый перстень. Она попросит Александра продать его в Ипсуиче и добавит вырученные деньги к выкупу. Шкатулки для драгоценностей опустели при последнем сборе, но у нее прибережен рулон шелка и пояс, перевитый золотом и жемчугом. В конце концов, кто увидит его здесь? И она запросто сплетет другой, с замысловатым узором, так что он будет выглядеть дороже, чем на самом деле. Она продаст свои янтарные четки и закажет новые, из простого дерева. Она вернется в свет и будет ныть, просить и умолять, чтобы заложники благополучно вернулись домой. Заложников можно выкупить, но покинет ли Ида когда-нибудь стены своей собственной темницы?

* * *

Гуго исподтишка огляделся и вошел в темное, пахнущее плесенью подземелье. Он был почти уверен, что никто его не видел, и захватил с собой терьера Тиба под предлогом охоты на крыс.

Вдоль стены стоял ряд винных бочек, и втулка в одной из них подтекала. Понадобилось бы несколько часов, чтобы напиться тонкой струйкой допьяна, но Гуго нравилось лежать под краном и ловить ртом доброе красное вино. Им двигала скорее новизна и щекочущий нервы риск быть застигнутым, чем потребность в вине, которое намного проще похитить из зала или кладовой. Здесь, если повезет, его никто не побеспокоит и он сможет поразмыслить в одиночестве.

Пока Тиб обнюхивал углы и совался между бочонками с припасами, а вино капало на язык, Гуго размышлял о старшем брате. При его упоминании всегда случалось одно и то же. Взгляд матери становился загнанным, и она замыкалась в себе. Иногда перемена настроения была мимолетной, всего лишь облачко, набежавшее на солнце, но порой больше походила на дождливый день… или даже на целую неделю с непроницаемо-серым небом.

Одним из его первых воспоминаний было, как он стоит у коленей матери, а она гладит его по волосам и говорит, что он вырастет большим, красивым и сильным, как его брат Уильям. Он тогда подумал, что вырасти большим и сильным замечательно, но кто такой его брат Уильям, ведь он его не знает? Еще она сказала, что его старший брат – сын короля и не может жить с ними, потому что должен воспитываться при дворе. Гуго был еще мал и решил, что иметь брата королевской крови, а через него связь с самим королем интересно и восхитительно. Он был слишком мал, чтобы задуматься, почему ни разу не видел Уильяма, и слишком покладист, чтобы задавать непростые вопросы. Так устроен мир, вот и все. Мать редко говорила об этом мифическом существе, но, когда говорила, казалось, Уильям способен озарить ее мир своим присутствием.

Однако недавно восприятие Гуго начало меняться. Ходили смутные разговоры о возможном визите царственного брата. Отец мельком упомянул, что собирается устроить встречу, но противостояние Лонгчампа и графа Иоанна и последующее пленение короля все оборвали. Предвкушение, волнение и любопытство, вызванные мыслью о долгожданной встрече с этим величественным созданием, отошли на задний план. Гуго вступал в пору юности, и перед ним забрезжило новое понимание.

Прежде чем выносить ребенка, женщина должна лечь с мужчиной. Следовательно, его мать лежала с королем точно так же, как лежит с его отцом, и точно так же, как доярка Альфреда лежала с конюхом Марком, отрастив в результате живот размером с полную луну. При этой мысли Гуго содрогнулся. Неужели его мать действительно совокупилась с королем? Он не хотел в это верить, но это должно быть правдой, иначе откуда бы взялся его брат, сделанный, по общему мнению, из столь доброго теста… похоже, ставший заложником вместе с Роджером Биго. Эта новость тоже пробудила тревогу. Связь Гуго с отцом была глубокой и крепкой, но что, если разлука ослабила ее? Что, если старший брат захватил его место?

Внезапно за бочками раздался шум – Тиб с рычанием метнулся, чтобы вцепиться зубами в огромную крысу, а потом бросил ее. Издыхающий грызун приземлился на Гуго. Мальчик с визгом вскочил и отшвырнул мерзкую тварь. Тиб снова прыгнул, повторил маневр и отступил, глядя на хозяина. Пес энергично размахивал хвостом и широко ухмылялся коричнево-белой пятнистой мордой.

– Хорошая собака, – похвалил Гуго, несмотря на шок, и вытер вино с груди.

Крыса оказалась беременной самкой и весила намного больше, чем обычная. Гуго поднял ее за чешуйчатый хвост, вынес из подземелья и бросил в мусорную кучу, подумав, что его старший брат наверняка не делал ничего подобного. И наверняка не спускался в подвал, чтобы выпить вина из протекающей бочки.

Гуго прогулялся с собакой внутри замка и остановился посмотреть на каменщиков за работой, хотя сегодня его не слишком тянуло к ним. Александр тоже наблюдал за каменщиками, закатанные из-за жары рукава вновь открывали его шрам.

– Мать искала тебя, – сообщил он. – Она отправилась в церковь, чтобы помолиться о благополучии твоего отца и брата.

Гуго уставился в землю. Александр ободряюще положил руку ему на плечо:

– А ты неплохо справляешься со взрослыми заботами, паренек.

Гуго поднял глаза, ожидая увидеть снисхождение, но взгляд Александра был прямым и искренним, несмотря на неизменную веселость.

– Отец гордился бы тобой… Мать точно гордится. – (Гуго выпятил подбородок.) – У тебя вдоволь храбрости, потому что ты пошел в обоих родителей. Таких смелых людей, как они, совсем немного… Ты поймешь почему, когда подрастешь.

– А в кого пошел мой брат? – спросил Гуго.

Александр покачал головой:

– Не знаю, никогда его не встречал. Поживем – увидим. – Он снова показал руку со шрамом. – Хочешь знать правду? Брат опрокинул на меня горшок с кипящей кашей, когда я был маленьким. Мы подрались, уж не помню из-за чего, и он схватил горшок и вылил кашу мне на руку. Я давно простил его, но не знаю, простил ли он себя.

Гуго не был уверен, что именно Александр пытается сказать ему… если пытается. Начальник гавани взъерошил ему волосы:

– Беги к матери, хотя на твоем месте я сначала пожевал бы мяты вон с той грядки, не то она задумается, как ты проводишь время.

Гуго покраснел, но Александр усмехнулся, и мальчик усмехнулся в ответ.

Глава 32

Шпайер, Германия, январъ 1194 года

Роджер пригнулся к седлу, уклоняясь от седой нависшей ветки, и направил гнедую кобылу вправо, подбодрив ее криком. В ответ она дернула ушами и пустилась легким аккуратным галопом. Иней серебрил кружево голых ветвей и сверкал, словно мелкие кристаллы сахара, на приземистых кустах остролиста и поросшем мхом валежнике. Дыхание Роджера вырывалось изо рта белым паром, когда он вместе с другими охотниками увлеченно преследовал вепря в величественных лесах за стенами Шпайера. Он знал, что король Ричард где-то впереди, потому что между деревьями только что мелькнул круп белого коня и развевающийся красно-желтый плащ, отороченный горностаем.

– Но! – крикнул Роджер своей лошади, и она прибавила ходу.

Выжлятники и загонщики бежали по сторонам, держа по четыре собаки на сворке. Лай гончих наполнял лес. От грохота копыт дрожала земля, с деревьев сыпался иней, и жизнь казалась пронзительно-ясной, острой, как новый нож. Кобыла Роджера проскакала по ручью, над которым нависал камень, окаймленный кинжалами сосулек. Собачий лай стал громче, и Роджер ощутил, как кровь в его жилах закипает.

Король Ричард находился под домашним арестом, но ему разрешали охотиться с собаками и ловчими птицами и, разумеется, управлять делами из своих палат в Шпайере. Единственное, чего ему не разрешали, – вернуться домой, пока выкуп не осядет в сундуках императора. Побег был невозможен. Ричарда по-прежнему строго охраняли, хотя и дозволяли преследовать вепрей, волков и оленей в темных лесах за городскими стенами.

Роджер прислуживал ему уже пять месяцев и успел привыкнуть к жизни немецкого двора с его протоколами и ритуалами, церемониями и почти византийской пышностью нарядов и обстановки. Пусть дни темны, коротки и пронзительно-холодны, зато в комнатах сверкают золото и шелк, а вина насыщенны и крепки. Иногда он забывал, на что похожи дом и семья. Иногда пытался представить лицо Иды, но видел лишь пустой овал, и приходилось освежать воспоминания, глядя в лицо ее сына. Порой это помогало, но бывало, что он видел Генриха, и тогда вынужденно отворачивался.

Паренек как раз присоединился к нему, маленький каштановый мерин Уильяма тяжело дышал, пар клубился вокруг ноздрей.

– Мне нужен скакун порезвее, – разочарованно воскликнул Уильям.

Голос казался наполовину мужским, наполовину детским, когда юноша возвысил его, чтобы перекричать шум охоты.

– И вы, несомненно, его получите, когда вернемся в Англию, – ответил Роджер.

Мальчик промолчал, поскольку был слишком занят, подбадривая лошадь и пытаясь не отстать при резком повороте вправо, а затем влево. Оба всадника перепрыгнули через упавшее дерево, Роджер чуть раньше. По сторонам от них скакали другие охотники. Немецкие господа кричали на родном языке и шпорили коней. Возбужденные вопли и оглушительный визг впереди известили о гибели добычи.

– Мы опоздали! – Голос Уильяма был полон разочарования.

Роджер не стал отвечать, что такова природа погони, в особенности когда следуешь за королем, и что будут другие случаи проявить отвагу. Юный Фицрой, по-видимому унаследовал любовь отца к охоте и любил находиться в самой ее гуще, отсюда и разочарование из-за лошади. Но никто не даст одного из своих лучших скакунов подростку-заложнику, даже если он брат английского короля.

Охотники усердно потрошили и разделывали огромного вепря. Гончие возбужденно кружили вокруг, а лошади размахивали хвостами и били копытами, закатывая глаза от запаха свежей крови. Ричард, широко ухмыляясь, беседовал с немецкими рыцарями и возбужденно хлопал их по спине. Его шляпа была натянута до ушей, оставляя на виду только медно-золотистые завитки волос, а щеки и губы покраснели от холода. На их фоне зубы казались особенно белыми, когда он смеялся. Роджер наблюдал, как он обращается со спутниками, и восхищался его умением очаровывать и умасливать. У императора могут быть свои планы и намерения, но Ричард постарается воспрепятствовать им или, по крайней мере, создать защитную прослойку, отыскав друзей и поклонников при немецком дворе.

Ричард повернулся к своей лошади и увидел Роджера. Они обменялись понимающими взглядами, а затем Ричард переключился на Уильяма.

– Эге-гей, братец Длинный Меч! – крикнул он. – Держи подарок! Вырежешь рукоятку ножа!

Он бросил что-то белое. Юноша инстинктивно протянул руку и поймал вымазанный кровью клык вепря.

Паренек недавно стал именовать себя Длинным Мечом в честь предка королевской крови, прозванного так за то, что он орудовал необычным клинком. Чтобы оправдать такое громкое имя, юноша, проявляя изрядное рвение, тренировался с удлиненным мечом. Не обошлось без насмешек, в том числе со стороны Ричарда, но, поскольку Уильям, несмотря на издевательства, упорствовал и даже проявил определенные способности, Ричард вызвал его на тренировочный бой и пообещал, что купит ему оружие в награду за новое умение, когда обретет свободу. Кроме того, на досуге Уильям рисовал на обрывках пергамента варианты щита. Он заявил, что, когда станет рыцарем, примет эмблему деда по отцовской линии, Готфрида Красивого, графа Анжу: ярко-синий фон, усеянный золотыми львятами. Роджер поднял брови, но ничего не сказал. Ляпис – слишком дорогая краска, чтобы покрывать ею щит, зато вполне соответствует вкусам юноши. Несомненно, он захочет и ценную лошадь… никак не дешевле пятидесяти марок.

Когда они возвращались в город, сумерки окрасили небо темно-синими и розовато-лиловыми разводами, и настроение у охотников стало игривым. Дух поднимало не только предвкушение доброго ужина и охотничьих баек у яркого огня, но и знание того, что основная часть выкупа уже плывет по Рейну из Кёльна в сопровождении королевы Алиеноры, архиепископа Руанского и свиты из графов и прелатов. Освобождение Ричарда было назначено на семнадцатое января, оставалась всего неделя до свободы и месяц до возвращения домой.

У замка Роджер спешился, отдал лошадь конюху и отправился в свою комнату, чтобы помыться и сменить охотничий наряд на что-нибудь подходящее для ужина в аристократическом обществе: тугие чулки из красного твила, украшенные позолотой туфли и выходное платье из темно-синей шерсти с искусно вышитыми Идой золотыми узелками. Его плащ был подбит мехом норвежских белок. Когда-то Роджер находил его несколько вычурным, но на фоне роскоши немецкого двора и самого Ричарда одеяния казались скромными. Роджер расчесал волосы и бороду. Он до сих пор не привык к густой растительности, но так было проще в путешествии. Кроме того, в отличие от чисто выбритого подбородка, борода придавала ему стать зрелого государственного деятеля, особенно полезную сейчас.

Присоединившись к Ричарду, Роджер непрерывно корпел над документами, сидел в совете, выслушивал споры, советовал, балансировал, оценивал, словно дома в суде. Работа была схожей, и порой ему казалось, что он вернулся в Вестминстер. Вокруг говорили на немецком, а не на французском, но все образованные люди могли объясняться друг с другом на латыни.

Роджер уже собирался выйти из комнаты, когда явился Уильям Фицрой, раскрасневшийся и запыхавшийся от бега.

– Милорд, король велел вам немедленно прибыть в зал совета! – воскликнул он.

– Почему, что случилось? – Роджер накинул и застегнул плащ.

Уильям схватился за бок. Глаза его были огромными.

– Император заявил, что не отпустит его! – (Роджер в шоке уставился на юношу.) – Он… он говорит, что ставки изменились. Ему пообещали больше серебра за то, чтобы удерживать Ричарда в плену до осени!

– Кто пообещал?

– Король Франции и… граф Мортен.

В груди Роджера что-то сжалось. Порой он злился, ведь такое коварство в природе вещей, но давно не испытывал слепящей ярости. После Форнхема он старался не давать ей волю.

– Этому не бывать! – рявкнул он и вылетел из комнаты.

Юноша последовал за ним, бормоча, что он дежурный оруженосец Ричарда, но Роджер едва ли услышал, потому что в его голове кружились другие мысли. В ходе переговоров постоянно находились благовидные предлоги и задержки. Сначала был назначен выкуп в сто тысяч марок серебра, но затем сумма возросла в полтора раза. Хотя узилище Ричарда было позолоченной клеткой, он провел в плену уже больше года – незаконно и аморально препятствовать возвращению крестоносца домой. По-видимому, гонец прибыл во время охоты на вепря, и весьма вероятно, что император Генрих читал пергамент в то же время, когда Ричард наносил смертельный удар.

Роджер остановился у входа в комнату Ричарда и несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь. За дверью наверняка уже бушует ярость. Нужна ясная голова, чтобы найти выход.

Ричард со свирепой энергией расхаживал по комнате, как будто не провел весь день на охоте. Похожий на взъерошенную птичку, Лонгчамп следовал за ним по пятам, и рукава его одеяния трепетали, как крылья. Роджер заметил на стене большое пятно вина, как будто туда швырнули кубок.

– До меня дошла новость, сир, – с поклоном произнес Роджер. – Это бесчестно.

Ричард повернулся к нему. В его лице больше не было веселья. Даже в мягком мерцании свечей оно казалось воплощением гнева.

– Король Франции – вероломный лжец, но я не верю, что он пал так низко! – процедил он. – Иоанн – да, потому что он всегда рыл обходные пути. Я не подчинюсь, я не намерен больше страдать в этом плену!

– Ну разумеется, сир, – заверил Лонгчамп. – Мы обязательно найдем выход.

– Сколько они предложили? – спросил Роджер.

– Двести тысяч марок, – фыркнул Лонгчамп. – Частями.

– Долг платежом красен. – Роджер подошел к камину и протянул руки к обжигающему алому пламени. – Откуда они возьмут деньги? Королю Филиппу придется обложить налогом свой народ, а тому наверняка не захочется раскошеливаться, чтобы удерживать короля Англии в плену. Англия выжата досуха. Иоанну повезет, если он выдавит хоть писк из поросенка под ножом мясника, не говоря уже о такой сумме.

Ричард перестал расхаживать, хотя ярость по-прежнему исходила от него волнами, жаркими, как огонь.

– Мы знаем, что они не могут собрать эти деньги, и император тоже знает, значит он блефует. Он не слишком-то любит Филиппа Французского – так для чего им становиться союзниками?

– Император знает, что скоро вас придется отпустить, – предположил Лонгчамп. – И тогда он утратит рычаг давления. Это попытка выжать из нас последние капли.

– Полагаю, ему нравится идея взять деньги у Филиппа Французского, – произнес Роджер, – но он знает, что английское серебро надежнее и почти у него в кармане. Ему нужны деньги для войны с Сицилией, и он не выпустит их из рук.

Ричард плюхнулся на скамью перед камином и принялся щипать бороду:

– Я не могу больше здесь находиться. Мне нужно вернуться весной, к началу боевых действий.

– Кроме того, сир, вам придется разбираться с предателями, – мрачно добавил Лонгчамп. – Не все, на кого вы полагались, оправдали доверие. Остерегайтесь своего маршала. Его брат – завсегдатай совета графа Мортена, а сам Маршал всегда благоволил вашему брату.

Ричард поднял брови, глядя на канцлера:

– Мне недостаточно простых слухов, чтобы назвать Маршала предателем.

Роджер пристально посмотрел на Лонгчампа. Епископ Илийский таил злобу, словно острый кинжал, и был всегда готов нанести удар в спину предполагаемому врагу, едва тот отвернется.

– Вы клевещете на Маршала, милорд канцлер. Вы не сошлись с ним во мнениях и с остальными юстициариями тоже… как, кстати, и со мной. Это не значит, что мы изменили своему владыке. В любом случае сейчас это, полагаю, не важно. Мы должны избрать тактику действий при новом обороте дел. Для остального найдется более подходящее время.

– Норфолк прав, – согласился Ричард. – У меня нет причин сомневаться в своем маршале.

– Мой долг – давать советы, которые я считаю верными, сир, – склонил голову Лонгчамп.

– Так посвятите себя задаче моего освобождения из клетки! – прорычал Ричард.

* * *

Роджер низко поклонился, когда Алиенора прошла мимо, хотя понимал, что все знаки почтения останутся незамеченными, поскольку она видела только Ричарда. Королева обожала его.

– Сын мой, свет мой! – Алиенора коснулась дрожащими руками лица Ричарда, и слезы покатились по ее щекам. – Я знала, что этот миг настанет. Я не переставала надеяться… никогда!

Глаза Ричарда тоже увлажнились, когда он улыбнулся и поцеловал ее пальцы:

– Миледи матушка, я не сомневаюсь, что скоро буду волен как птица.

Двор переехал из Шпайера в Майнц, чтобы поприветствовать королеву и обсудить вопрос выкупа. Роджер задумался, знает ли Алиенора о попытках своего младшего сына и Филиппа Французского затянуть освобождение Ричарда, и решил, что не может не знать. Алиенора всегда содержала шпионскую сеть, даже когда муж томил ее в темнице, и, хотя ей исполнилось семьдесят, она была энергична и решительна, как женщина вдвое моложе.

Роджер видел, как Алиенора собирается с духом. Она продолжала выказывать радость от воссоединения с Ричардом, но держала себя как королева и дипломат. Понадобится немало тонкого политического маневрирования, чтобы Ричард обрел свободу.

Император Генрих внешне был любезен и заботлив, но в глазах блестела сталь, и он тоже был готов к предстоящей схватке. Никто не сомневался в его решимости выжать все, что можно, из выпавшего расклада. После официального банкета начались дискуссии, и он показал Алиеноре и Ричарду письма, которые получил от Иоанна и Филиппа. Подлинность последнего доказывала печать, свисавшая с края пергамента.

– Что мне делать? – как бы оправдываясь, раскинул он руки. – Это соблазнительное предложение, и я должен действовать наилучшим образом для себя и своего правления.

– Вы бы отужинали с дьяволом, милорд? – спросила Алиенора.

– Зависит от длины моей ложки, – пожал плечами Генрих. – Это не дьяволы, а люди, преследующие собственные интересы. Никто не обведет меня вокруг пальца.

– Как и меня, милорд, – едко ответила Алиенора. – Я выполнила все ваши требования, и горько думать, что вы измените своему слову и продолжите удерживать в плену короля, сражавшегося во имя Христа.

– Мне тоже горько об этом думать, – ответил император. – Ничто не порадует меня больше, чем наше соглашение… если таковое возможно.

– Выкуп почти у вас в руках, – парировала Алиенора. – Вы уверены, что получите хоть что-то из другого источника? Вы готовы вызвать брожение среди своих сторонников, соблазнившись парой лишних монет? По правде говоря, у вас недостаточно длинная ложка.

– Моя мать права, – скрестил руки на груди Ричард. – Лучше иметь дело с нами, чем с моим братом и королем Франции. Если Иоанн хоть раз сдержит слово, небеса возликуют.

Император погладил перстень с крупным сапфиром на среднем пальце.

– Вы правы, мне пообещали всего лишь пару монет. – В его глазах зажегся коварный огонек. – Но вы можете дать мне кое-что, чего не могут дать ваш брат и Филипп.

Ричард поднял бровь. У Роджера, который сидел рядом и молча слушал, волосы на затылке встали дыбом.

– Королевство, – произнес император. – Отдайте мне Англию.

* * *

Туман окутал все белой дымкой, и, хотя с кормы королевской галеры можно было разглядеть ее нос, дальше вполне мог находиться край света. Роджер вспомнил слышанные в детстве рассказы о своих предках – викингах, прибывших в Нормандию по Сене на длинных лодках. Их мышцы вздувались и опадали в такт веслам, черпавшим воду, которая сверкала, подобно острой стали морских воинов.

Сырой февральский воздух вкрадчиво вился, словно дым от свечей, которые зажигают на Сретение, и пробирал до костей. Кутаясь в шерсть и меха, Роджер привалился к борту «Тренчемера» и прислушался к плеску весел и ударам солоноватой воды устья реки о борта. Других звуков не было: моряки не пели и все работы выполнялись без лишнего шума. Император Генрих наконец отпустил Ричарда. Тот преклонил перед ним колени, вложил свои руки в его и поклялся быть его вассалом. Ничего, в общем-то, не значащий вежливый жест насытил гордость императора и его стремление властвовать, сделав возможным продвижение переговоров. Однако это не означало, что пленники обрели свободу. Прибыв в Антверпен вчера вечером, они услышали тревожную весть: Филипп Французский пообещал златые горы и уговорил императора преследовать Ричарда и вернуть его. Кроме того, ходили слухи, что французские суда патрулируют воды Узкого моря на случай, если император отклонит предложение и Филиппу придется действовать самостоятельно.

Роджер переменил позу и насторожился. Сквозь плывущие полосы тумана приближалось другое судно. Он потянулся к мечу, лежащему рядом. Дыхание участилось, но он сдерживался, пока легкие не начало жечь огнем и ему не показалось, что они вот-вот взорвутся. Чужой корабль издал гудок и прошел впритирку к правому борту – купеческая галера с фламандской командой, направляющаяся в Антверпен.

Моряки обменялись приветствиями, а также ругательствами, поскольку «Тренчемер» шел без фонаря и гудка, тайком, словно пиратское судно.

Роджер напряженно выдохнул и втянул воздух в исстрадавшиеся легкие. Анкетиль слева от него пробормотал, что не так уж и страшно, если император или французы их поймают, – это лучше, чем добровольно врезаться в другое судно и потонуть или сесть на мель у одного из множества островков в устье Шельды.

– Все в порядке, приятель? – Роджер взглянул на Уильяма Фицроя, отныне известного как Длинный Меч.

Ричард подарил ему длинный клинок, когда королевский отряд остановился в Кёльне по пути в Антверпен, и с тех пор парнишка не расставался с оружием. Во сне он прижимался к мечу теснее, чем иные мужья прижимаются к женам, холил и лелеял его превыше всего, на что оные жены могут рассчитывать. Клык вепря был вделан в рукоять, оплетенную ремнями красной кожи. Сжимая эфес в кулаке, юноша учащенно дышал.

Уильям кивнул и с трудом сглотнул.

– Все дело в ожидании, – произнес Анкетиль. – Это вам любой солдат скажет. – Он потер лицо ладонью. – Если повезет, ожидание – единственное, что будет нам досаждать.

– Вы сражались на море? – спросил Роджер у рыцаря.

Анкетиль покачал головой:

– Как-то раз пираты преследовали наше судно при переходе из Саутгемптона в Барфлер, но мы оторвались от них, слава богу. Мне хватает сражений на твердой земле, без шаткой палубы под ногами.

Роджер весело хмыкнул в знак согласия.

– А по-моему, это было бы интересно, – заметил Уильям Фицрой.

– Неужели? – поднял брови Роджер.

Юноша кивнул:

– Когда сражаешься верхом, нужно управляться не только с оружием, но и с лошадью, так что сражение на палубе – всего лишь еще один навык… И если другие им не владеют, преимущество за вами.

Роджер одобрительно взглянул на него, поскольку замечание было зрелым, порожденным наблюдениями и размышлениями.

«Тренчемер» пробирался сквозь мглу, и по мере того, как темнело, запах открытого моря становился сильнее, а вода – солонее.

– Англия, – произнес Анкетиль, – я чую Англию.

– Не выдавайте желаемое за действительное, мой друг, – кисло улыбнулся Роджер. – Нам предстоит пересечь океан и уйти от французов. Еще несколько дней.

– Это лучше, чем несколько месяцев, – возразил Анкетиль. – Эх, мне бы сейчас горячий пирожок с угрем да рог доброго норфолкского эля, сваренного Гитой в «Бочонке», что в Ярмуте!

– И саму Гиту в придачу, – хихикнул Роджер.

– Ее для меня слишком много, – фыркнул Анкетиль, – но пара кусочков не помешала бы. По норфолкским пышкам я тоже соскучился.

Песнь корабельного гудка, мощно пронзившая туманную мглу, прервала тихий обмен шутками. Гудок прозвучал трижды. Затем еще трижды, на этот раз ближе, хотя расстояния могли быть обманчивы. Роджер поднялся, держась за рукоять меча. Ричард вышел из-под холщового навеса в носовой части судна, отведенной для них с матерью, и встал рядом с Роджером.

– Расслабьтесь, милорд Биго, – произнес он. – Это друзья, и меч вам не понадобится, разве только я жестоко ошибаюсь.

Еще три гудка разнеслись по туманной воде, и Ричард повернулся к капитану «Тренчемера» Стивену де Тернему.

– Ответьте, – приказал он. – Повесьте фонарь на носу, сегодня нас ждет добрая еда и сухие постели.

– Сир.

Де Тернем дал сигнал матросу, и вскоре на баке загорелся фонарь и горнист просигналил ответ «Тренчемера». Мелодия поплыла по воде, раздвигая клочья тумана, и на нее был получен ответ, но все равно казалось, прошли годы, прежде чем появилось другое судно, призрак, постепенно обретший промокшую плоть. «Милостью Божьей» называлась крупная галера, грузовое судно из Рая, оснащенное новыми боевыми башенками и ощетинившимися рыцарями, сержантами и лучниками. По «Тренчемеру» пронесся общий вздох облегчения.

Они еще не вернулись домой и определенно не высохли, но стали к этому ближе.

* * *

На борту «Милостью Божьей» Роджер сидел за столом под большим палубным навесом вместе с Ричардом, Лонгчампом и многочисленными баронами и священниками, явившимися, чтобы сопроводить Ричарда домой. Алиенора со своими дамами удалилась под женский навес на другом конце судна, и мужчины тоже собирались на боковую.

Лонгчамп чувствовал себя как рыба в воде, поскольку ненавистный ему архиепископ Руанский задержался в плену в качестве гарантии уплаты остатка выкупа, предоставив Лонгчампу возможность бахвалиться и пыжиться. Все без исключения узнали о том, кому целиком принадлежит заслуга в освобождении короля, и стало ясно, что Лонгчамп возвращается в Англию фаворитом, а это вряд ли придется по вкусу отдельным лордам и прелатам. Глаза Лонгчампа злорадно блестели. Капитан «Милостью Божьей» привез из Англии новость, которая, похоже, подкрепила предостережение, высказанное им в Шпайере.

– Разве я не говорил, что Уильяму Маршалу нельзя доверять? – спросил он. – Кровь себя покажет. Его отец был известным мятежником.

Роджер отодвинулся от стола. На нем была любимая шляпа из зеленого войлока с широкими полями, которые отбрасывали тень на глаза. Вместе с бородой они обеспечивали ему вполне достаточную защиту.

– Как и мой отец, – произнес он, – но мы с ним не одно и то же, милорд епископ. Даже если брат Маршала встал на сторону лорда Иоанна и подготовил замок Мальборо к войне, это еще не делает предателем самого Маршала.

Глаза Лонгчампа сверкнули.

– Нет, милорд, не делает, но когда Маршала видят направляющимся в Мальборо – это становится подозрительным. Возможно, его сношения с изменниками не просто действия встревоженного юстициария. Я, к примеру, сомневаюсь в его мотивах.

– Я там не был и могу только догадываться, но, полагаю, он ездил на переговоры. Нельзя судить, если не владеешь всеми фактами… или хотя бы теми фактами, которые можно собрать.

– Биго прав. – Ричард бросил резкий взгляд на своего канцлера. – Мы не знаем всей правды, и я склонен истолковать сомнение в пользу Маршала. Он мог убить меня на пути из Ле-Мана, всего лишь наклонив копье под другим углом, но не сделал этого. Он защищал моего отца, когда надежды не осталось и казалось, что он приобретет намного больше, дезертировав.

– Вот увидите, что в ваше отсутствие он перешел на сторону вашего брата, – настаивал Лонгчамп.

– Милорд канцлер, я не советую делать подобные заявления без надежных оснований, – произнес Роджер спокойно, но твердо. – Мы просто ничего не знаем.

Без сомнения, Ричард оценивает Роджера и канцлера, и преимущество за последним, поскольку его шпионы видели Маршала в Мальборо.

– Что ж, узнаем, когда прибудем в Англию, – произнес Ричард. – Я пошлю за Маршалом и воздам ему по заслугам, как и всем остальным.

– Если он откликнется на зов, – скептически заметил Лонгчамп.

Роджер стиснул зубы. Лонгчамп всегда старался оставить за собой последнее слово, и спор мог идти по кругу всю ночь.

– Вы старый ворон, Лонгчамп. – Ричард снисходительно и весело разглядывал своего канцлера. – Уверен, он явится ко мне и все объяснит. Если нет, вы сможете говорить во всеуслышание, что я ошибался, и утешаться тем, что мне следовало к вам прислушаться.

– О нет, сир, – с мрачным видом ответил Лонгчамп. – Я буду горевать.

Роджер недоверчиво фыркнул и закашлялся, чтобы скрыть это.

Лонгчамп сверкнул на него глазами:

– Я всегда пекся о благе короля.

– Я не спорю, милорд епископ, – спокойно произнес Роджер. – Но сомневаюсь, что вы станете горевать при виде чужого падения. Простите мою прямоту.

Лонгчамп прикусил язык, но взгляда, который он бросил на Роджера, было достаточно. К епископу явно не стоило поворачиваться спиной.

Глава 33

Фрамлингем, март 1194 года

Роджер пришпорил усталую, покрытую грязью лошадь на последних ярдах моста через ров и рысью въехал во двор Фрамлингема. Он обогнал свой отряд и обоз и намеренно прибыл раньше свиты. Глядя на две новые башни, Роджер восхищался тем, насколько продвинулось строительство за время его отсутствия. Сделать предстояло еще многое, но каменный венец Фрамлингема уже обретал величавую плоть. На фоне мощных башен дом и часовня казались незначительными, хотя выглядели ухоженными и блистали свежим слоем побелки. Перила крыльца тоже недавно починили, и на белом фоне они ярко сверкали красным и золотым. Птицы тут и там клевали червяков, но гусак Вулфвин по счастливой случайности отсутствовал. Роджер спешился и привязал коня к вмурованному в стену кольцу. Конюх, кидавший вилами навоз, остановился, вытаращил глаза и упал на колени:

– Милорд, я не сразу узнал вас, простите!

– Вполне естественно. – Роджер жестом приказал ему встать. – Я опередил свой отряд. Но лучше известить людей. Через час нужно будет позаботиться о лошадях.

– Да, милорд, я…

Он умолк, и мужчины обернулись, когда из-за конюшни высыпали четверо детей, увлеченных игрой в пятнашки. Два мальчика и две девочки слились в единое размытое пятно бегущих ног, летящих волос, ярких платьев и котт. Они встали как вкопанные, завидев конюха и черного коня. А затем Маргарита отлепилась от общей массы.

– Папа, папа! – заверещала она и бросилась к Роджеру.

– Милая! – Он поднял ее в воздух и закружил.

Какое облегчение, что дети его помнят! Роджер вовсе не был уверен, что задержался в их памяти. Дочка звонко чмокнула его в свежевыбритую щеку и обхватила за шею, и отчего-то ему стало трудно дышать, то ли от крепких объятий, то ли оттого, что сжалось горло. Мари держалась поодаль, хотя ее лицо озарилось улыбкой, и Роджер испытал укол боли, увидев, как много уже в ней от маленькой женщины, даже посреди детской игры. Трехлетний Ральф тоже попросился на ручки, хотя Роджер увидел, что требование сына порождено бравадой, а не пылкой любовью, и ощутил, как ребенок застыл и напрягся, когда его подняли. Уильям, на два года старше, ждал неподвижно, словно молодой дубок, но при этом улыбался, показывая щель между передними зубами: у него недавно выпал молочный зуб.

Затем Роджер увидел за спинами детей Иду, которая вышла поприветствовать его, прижимая к левому боку крошечного запеленатого младенца. Ее взгляд был настороженным и даже немного враждебным. На лице жены не играла радостная улыбка, и у него засосало под ложечкой. Он опустил Маргариту и Ральфа и подошел к ней.

– Это твой новый сын, – сухо сообщила она. – Я назвала его в твою честь, хотела напомнить себе, что у него есть отец.

Ида сунула младенца ему в руки, прежде чем Роджер успел обнять ее.

Ребенок был совсем крошечным, не больше двух недель от роду, и еще не успел округлиться. Его глаза были темными и обещали стать карими, как у Иды.

– Вы должны были мне написать, – упрекнул он. – Должны были известить.

– И куда же мне следовало отправить гонца? – мрачно посмотрела на него Ида. – Я не знала, где искать вас, и не думала, что вас интересуют подобные пустяки.

– Мне хотелось бы знать, что вы снова в тягости, и знать, как вы поживаете.

– Неужели? – Ида смерила мужа еще одним долгим взглядом.

Они до сих пор не обнялись.

– Ну конечно! – Роджер приобнял ее и попытался поцеловать, но она увернулась, и он поцеловал ее в щеку, мягкую, но холодную весенним днем.

– Несомненно, вы хотите искупаться и поесть, – произнесла она. – Полагаю, вы опередили своих людей и скоро они будут здесь. – Ида забрала ребенка и направилась к дому.

– Не раньше чем через час. – Он оглянулся. – Где Гуго?

– Скачет с конюхом и собаками, – ответила она. – Я не знаю, когда они вернутся. Сын весь в вас.

Ида отдала ребенка служанке и велела набрать ванну и принести еду.

Роджер ощутил, как эмоции внутри его свиваются в тугой узел и раздражение превращается в ярость.

– Я не по собственной воле провел столько месяцев при иностранном дворе, а исполнял свой долг.

Они поднялись по лестнице в покои. Служанки уже вытащили большую овальную ванну и теперь лили в нее ведрами горячую и холодную воду. Роджер заметил, что все держат голову низко и отводят глаза, и понял, что дело не только в почтении. Ледяная атмосфера в доме могла бы заморозить саму преисподнюю.

Ида открыла крышку сундука и достала аккуратно сложенную чистую рубашку, брэ и чулки. От одежды веяло ароматом лаванды и специй.

– Я сшила их для вас, – сообщила она. – Осенью. Я думала, вы вернетесь домой до Святок. Я думала… – Ее подбородок задрожал. – Что ж, вы не вернулись, и я убрала их подальше вместе с надеждой увидеть вас до конца года.

Роджер снял шляпу и осторожно положил на другой сундук.

– Я продала все до единой свои драгоценности, – сообщила Ида. – Сняла драпировки со стен. Разорила и измучила наших арендаторов и вассалов. Я верила, что с каждой серебряной монеткой, которую мне удавалось выжать, вам остается провести в Германии на одно мгновение меньше.

Ида прижала ладонь ко рту, и Роджер увидел, что она борется с собой. Но когда он собрался заговорить, она убрала ладонь и посмотрела на него полными слез глазами:

– Вам… и моему сыну. Почему я должна была сообщить вам, что жду ребенка, если вы не сообщили мне об Уильяме? Мне пришлось выспрашивать подробности у Александра из Ипсуича. Вы знаете, как больно мне было? Почему вы не сказали? Почему?

Роджер протянул к ней руки:

– Потому что я понимал: вы будете волноваться, и попусту.

– Вы думали, я не узнаю?

– Надеялся, что не узнаете, – поморщился он.

Ида ахнула.

– Я видел, как вы обезумели при мысли, что надо отдать Гуго. А так вам придется страдать и из-за другого своего сына… или даже больше, потому что вы так и не смогли назвать его своим. Возможно, я ошибался, но сообщить об этом в письме как о чем-то, чего нельзя изменить… – Он вздохнул. – Я принял решение, и если оно было неверным, простите, но что сделано, то сделано. – Роджер снял пояс и котту. – Я собирался рассказать вам сейчас, чтобы не осталось недомолвок, но опоздал, и об этом сожалею тоже. Злитесь на меня, если хотите, но судья может принимать неверные решения, особенно когда ему нечем руководствоваться, кроме собственного чутья.

Роджер увидел, как Ида закусила губу и отвернулась, и испугался, что уже слишком поздно.

– Поверьте, я думал о вас каждый день своего отсутствия, – сказал он. – И о детях. Я не забывал вас.

– Но я все равно ощущала себя забытой, – надтреснутым голосом возразила Ида. – И незначительной.

– Ничего… Вы не представляете, как мне вас не хватало. – Роджер заключил ее в объятия и крепко сжал. Он почувствовал биение пульса на шее жены и вдохнул едва уловимый аромат жимолости – ее любимый.

– Верно, не представляю, – ответила она и, внезапно запустив пальцы в его волосы, откинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Ее глаза были полны ярости и блестели от слез. – Иногда мне кажется, что это место – край света, а я все равно что вдова.

– Глупости! – прорычал Роджер. – Вы моя жена. Вы не обычная женщина. Вы графиня Норфолк.

– Да, – согласилась она. – Я часто твердила это себе во мраке ночи, после того как весь день пыталась извлечь деньги для выкупа из пустых или запертых сундуков, или развлекала знатных людей, направлявшихся поклониться гробнице в Эдмундсбери, или решала проблемы поместья, но порой слова утрачивали смысл, и я больше не знала, кто я, и мне начинало казаться, что я самозванка… оборванка с миской для подаяния, которую скоро разоблачат.

Роджер снова крепко прижал ее к себе, потому что не знал, что сказать. Мудрые слова легко приходили ему на ум в кресле судьи, где границы задавали древние традиции, а поскольку он так долго отсутствовал дома и жил в мужском окружении, его навыки общения с женой заржавели. Не способствовало пониманию и то, что Ида еще не оправилась от родов и была плаксивой и хрупкой.

– Вы никогда не казались мне оборванкой, – неловко произнес он. – Я всегда считал вас полной изящества и прямоты.

Она что-то пробормотала в его сорочку. Слово «прямота» обожгло обоих, как разящая сталь, и он понял, что использовать его было неблагоразумно. Но тем не менее это оправданно.

Они долго стояли обнявшись, и Ида немного успокоилась в его руках. Роджер почувствовал, как ее тело расслабилось. Наконец она отстранилась, и он опустил руки.

– Ванна остынет, – проговорила она, задыхаясь, но тут же овладела собой, и он почувствовал, что первая гроза отгремела, хотя знал, что следующая не за горами.

– Вода простояла не так уж и долго, – улыбнулся он.

Закончив раздеваться, Роджер шагнул в ванну. Разумеется, она оказалась едва теплой, но он решил не привередничать.

– Смотрю, у вас новая шляпа. – Ида указала на сундук.

– В Шпайере хороший шляпник, – робко улыбнулся Роджер, – и мне понравилась его работа. Я привез вам шелк для вышивания и новый пояс.

Ида взяла мыло и мочалку.

– Я продала свой золотой с жемчугом пояс, который… который мне подарил Генрих, и перстень, что носила при дворе.

На мгновение повисла неловкая тишина. Роджер не знал, как сообщить жене все остальное, и решил понемногу вплести это в общий разговор. Он поведал о своем пребывании в Германии, выбирая яркие моменты, способные порадовать женщину. Он также рассказал Иде о сыне и о том, как хорошо юноша себя держал. Увидев, как просветлело ее лицо, он подавил приступ ревности. Это мгновение принадлежало ей – дар, возможно, более ценный, чем шелк или новый пояс. Роджер упомянул о прозвище Уильяма и о том, как парень старается ему соответствовать.

– Уильям тренируется каждый день, – сказал Роджер. – Он смотрит на свои жизненные цели точно так же, как вы на свое вышивание, – до того пристально, что может просверлить дырку взглядом. Он станет замечательным человеком. В его распоряжении честь, гордость и отвага. Пусть он придает слишком много значения ритуалам и бахвалится родством с королем, но в нем нет злобы. – Роджер ополоснул лицо, промокнул глаза и посмотрел на жену. – Ричард возложит на себя корону в Винчестерском соборе, чтобы смыть позор пленения. Приглашены все. Король хочет, чтобы юный Длинный Меч держал один из шестов его паланкина, когда мы войдем в церковь, а я буду нести меч Ричарда. Вы и ваш сын сможете встретиться, пока мы будем в Винчестере.

Ида отшатнулась от края ванны. Роджер заметил, как участилось ее дыхание, а на лице отразилась надежда и страх.

– Когда?

– На Пасху, – ответил он. – Вы сможете путешествовать?

– Да, я уже пройду воцерковление, – кивнула она; глаза ее сверкали.

– Прекрасно. Значит, договорились. – Он встал, и служанки ополоснули его чистой ароматной водой.

Одевшись в чистое, Роджер сел с Идой у окна, чтобы выпить бокал вина и съесть пару сытных пирожков. Ребенок проснулся и забеспокоился. Ида распеленала его и приложила к груди. Несмотря на моду на кормилиц, она всегда кормила детей сама, по крайней мере до обряда воцерковления. Бездумная легкость, с которой она баюкала младенца, нежность, написанная на ее лице, мешали Роджеру перейти к тому, что нужно было сказать дальше.

– Как вам известно, кое-где еще тлеют очаги мятежа против короля Ричарда, – произнес он.

– Да, – кивнула Ида, – но я слышала, что лорд Иоанн бежал во Францию, так что худшее, очевидно, позади.

– Пока держатся Ноттингем, Тикхилл и Мальборо, положение остается опасным, – покачал головой Роджер. – Король не может оставить их в руках мятежников. Хьюберт Уолтер должен осадить Джона Маршала в Мальборо, а я – отправиться в Ноттингем со всеми войсками, которые смогу собрать.

Ида опустила взгляд на сосущего ребенка и переменила позу.

– Когда? – Ее голос был лишен выражения.

– Как можно скорее.

Она теребила пеленки младенца.

– Выходит, вы заглянули во Фрамлингем по необходимости, чтобы собрать людей и припасы и восстановить силы перед битвой?

– Вы так считаете?

Ида промолчала, но он видел боль в плотно сжатых губах и отведенном взгляде. Кто-то из младших детей оставил в оконной нише игрушечную лошадку. Ида сплела ей поводья из ярких обрывков шерсти и даже подвесила к налобному ремню маленький крест Биго. Роджер взял лошадку и принялся разглядывать. Голова была сшита из ткани, а не вырезана из дерева, чтобы ребенку было к ней приятно прикасаться, и на лбу сверкает белая отметина, как у Вавасора. Столько любви. Столько заботы. Столько тоски.

Ребенок закончил сосать и отрыгнул. Ида бережно отняла его от груди и прикрылась осторожным, выверенным движением. Когда она заговорила, ее голос был напряженным, но сдержанным:

– Что толку в величественном замке и элегантно обставленных комнатах, если я не могу разделить их с отцом моих детей, за исключением редких мгновений, когда он возвращается, чтобы зачать очередного сироту при живом отце? Когда мы только поженились, мы всегда были вместе. Я просыпалась, и вы были рядом. Помню, я поднимала взгляд от вышивания и видела, как вы улыбаетесь Гуго в его колыбели, и мое сердце переполняла любовь. Я любила вас сверх всякой меры.

Роджер обратил внимание на прошедшее время, и ему показалось, будто он сидит на поминках.

– Любили… Значит, больше не любите?

– Люблю, но то, что некогда было полным, почти опустело. – Ида подозвала служанку, отдала ребенка, чтобы перепеленать, и снова повернулась к Роджеру. – В ваше отсутствие я поняла, что хотела бы стать мужчиной. Хотела бы поменяться с вами местами. Садиться на лошадь и скакать куда вздумается. Входить в пивную, не привлекая внимания, беседовать на рынке без служанки. Видеть что-то помимо каменной пыли, болота, раздутого живота и страха вечного ожидания.

– У вас есть крыша над головой, – нахмурился Роджер, – и все наши дети, милостью Божьей, живы и здоровы. Даже если нам пришлось затянуть пояса, чтобы собрать выкуп за короля, вы ни в чем не нуждаетесь.

– Да, – сухо согласилась она. – Вы щедры, милорд. Моя клетка – филигранной работы.

– Так чего вам не хватает для счастья? – начал гневаться он. Женские капризы неисповедимы. – Чего вы хотите?

– Не оставаться одной, – ответила Ида. – Это единственное, в чем я не нуждалась при дворе, но нуждаюсь сейчас.

– У вас есть служанки, дети и достаточно хлопот в поместье, чтобы не скучать без дела!

– Вы не понимаете, да? Вы никогда ни в ком не нуждались. Вы не…

Она умолкла при звуке фанфар. Выглянув в окно, Роджер увидел своих людей. Гуго, присоединившийся к ним где-то по дороге, скакал рядом, восседая на своей черной лошади. Паренек беседовал с Гамо и Оливером и время от времени жестикулировал. Гордость вспыхнула в солнечном сплетении у Роджера и вырвалась наружу.

Он наклонился и схватил Иду за руки.

– Мы еще поговорим об этом, – пообещал он. – Приехали мои люди, а вам нужно отдохнуть. – Он коснулся ее щеки. – У вас тени под глазами. Я вернусь, и мы вместе поедим, только вы и я, обещаю. – Он поцеловал жену в щеку, вышел из комнаты и спустился во двор, испытывая одновременно чувство вины и облегчение.

* * *

Когда Роджер ушел, Ида закрыла глаза, обхватив себя руками. Не этого она хотела и не так. Роджер прав, ей нужно отдохнуть. Роды истощили ее, и она знала, что стала плаксивой и капризной. Если бы он послал весточку вперед, она смогла бы подготовиться. А так все понеслось вкривь и вкось, словно соломинка, увлекаемая потоком. Ида высказала мужу то, что чувствовала, но собственные слова напугали ее, она произнесла их бездумно, а теперь они обрели плоть, и кто знает, к чему приведут? Ей следует безмерно радоваться, что Роджер благополучно вернулся из Германии домой, пусть лишь на мгновение, но все ее думы были о том, что утром он вновь оставит ее и уйдет на войну.

Посреди этой сумятицы чувств мысль о воссоединении с первенцем сверкала, как драгоценный камень. Возможность поговорить с ним, прикоснуться к нему… Но вдруг он не пожелает ее знать, и как тогда с ним сблизиться? Это все равно что тянуться к аппетитному блюду на пиршественном столе, прекрасно понимая, что оно может быть отравлено. Она готова пойти на риск, ведь, не отведав его, не сможет излечиться. А значит, нужно набраться смелости, и если это убьет ее, быть по сему.

Ида заставила себя встать и выглянуть в окно. Роджер вышел из дому и обнял Гуго. Он разговаривал с сыном как мужчина с мужчиной, и даже с верхнего этажа Ида видела, что мальчик отвечает с улыбкой. Гуго легче ее переносил отсутствие Роджера, но он унаследовал от отца способность замыкаться в себе и довольствоваться этим, в то время как она страдала без ласковых прикосновений.

Роджер что-то сказал, оба засмеялись и повернули к дому, и это зрелище только напомнило о том, чего ей не хватало в отсутствие мужа. В домашнем очаге горел огонь, и довольно ярко, но без Роджера он грел вполсилы. А как же иначе?

Глава 34

Замок Ноттингем, апрель 1194 года

Старшие бароны и военачальники Ричарда захватили несколько домов неподалеку от сторожевой башни замка Ноттингем. Роджер стоял у камина в одном из них, наслаждаясь ласковым теплом, и пил эль. На улице кукарекали петухи, возвещая блеклый весенний рассвет местным жителям, давно проснувшимся и сидящим как на иголках в ожидании прибытия крупных королевских сил.

Пока что ворота замка оставались закрытыми, и комендант крепости Уильям де Венневаль не желал их открывать. Вместо этого он начал обстрел из луков, арбалетов и пращей, когда королевская армия подошла к стенам, и отказался поверить, что Ричард лично явился возглавить осаду. Он заявил, что это блеф и его не обвести вокруг пальца.

Ричард поставил ряд виселиц и казнил несколько сержантов гарнизона, которых поймали за стенами крепости, когда армия только прибыла. Их тела вращались в первых лучах солнца, головы свешивались, руки были связаны за спиной. Жестокое предупреждение Ричарда вызвало новый залп снарядов и оскорблений, но к сдаче не привело.

Роджер поднял взгляд, когда открылась дверь и вошел Уильям Маршал. Как и Роджер, он был одет в кольчужную рубаху и чулки, на правом бедре висел меч, на левом кинжал. На голове у Маршала был развязанный подшлемник, и его лицо сохраняло обычное расслабленное и безразличное выражение.

Уильям взял кружку эля у оруженосца Роджера и, поприветствовав самого Роджера, произнес:

– Спасибо, что замолвили за меня словечко, милорд. Иные были убеждены, что я стал предателем.

– Я сделал что смог, – отмахнулся Роджер, – хотя ваше прибытие в распоряжение короля оказалось лучшим средством против злопыхателей.

Произносить имя Лонгчампа было не обязательно. Епископ Илийский не переставал требовать, чтобы Уильяма Маршала включили в число мятежников.

– Я был уверен, что вы не предатель. – Роджер пристально посмотрел на Уильяма. – Весть о смерти вашего брата опечалила меня. Я знал его много лет, упокой Господь его душу.

– Он давно хворал, – мрачно откликнулся Уильям. – Я уговаривал его свернуть с избранного пути, но он меня не слушал. – Маршал не то скривился, не то задумчиво улыбнулся. – Мой отец удерживал Мальборо много лет, и я жил там в детстве. Полагаю, брат вбил себе в голову, что если сможет удержать его для Иоанна, то потом замок вернется в семью, но неверно оценил положение и заплатил за это, упокой Господь его душу. – Маршал перекрестился и передернул плечами, как бы стряхивая груз, а после переменил тему: – Говорят, Господь благословил вас еще одним сыном.

– Чудесный здоровый мальчуган, благодарение Всевышнему, – кивнул Роджер.

– Графиня здорова?

– Да, спасибо, – заставил себя улыбнуться Роджер. – А как поживает ваша супруга?

– Скоро разрешится третьим ребенком. Изабелла говорит, на этот раз будет девочка, и я ей верю. Похоже, она знает. У меня есть наследник для Англии и наследник для Нормандии. Недурно было бы завести малютку-дочь и разыгрывать любящего отца. – Он вздернул подбородок, глядя на Роджера. – И полезно для заключения брачных союзов. Ваши дочери еще не помолвлены?

– Я обдумываю подходящие кандидатуры, – покачал головой Роджер. – Но девочкам еще нужно вырасти и многому научиться.

– Уверен, они получат превосходное образование и украсят любой дом. Ваша супруга – самая добрая и дружелюбная женщина из всех, кого я встречал. – В уголках глаз Уильяма пролегли веселые морщинки. – Если бы я подыскивал ей занятие, то сделал бы источником тепла и заботы для усталых путников, нуждающихся в отдыхе. Она подобна очагу в конце утомительного пути.

Роджер погрустнел. Этот очаг едва тлел, когда он вернулся из Германии, и почти погас, когда он отправился в Ноттингем.

– Возможно, Иде было бы лучше замужем за владельцем постоялого двора, – кисло произнес Роджер. – Тогда она видела бы меня чаще. Моя поездка в Германию далась ей нелегко, а теперь еще эта осада. – Он тяжело вздохнул. – А когда воцарится мир, мне, наверное, придется отправиться на выездную сессию суда.

– Возьмите жену с собой, – предложил Уильям. – Разве нет поместий, где она сможет пожить, пока вы совершаете объезд? Будете проводить там хотя бы две ночи из семи и привозить гостей.

– Зависит от того, куда меня пошлют, но в общем-то да, – с сомнением ответил Роджер, прикидывая, как перевезти домашних.

– Я беру Изабеллу с собой по возможности. Женщинам необходимо общение, и с точки зрения политики это тоже хорошо. Мужчины говорят более откровенно, когда находятся в уютной, дружелюбной обстановке. Кроме того, мне нравится проводить время с женой и видеть, как растут мои дети, пока у меня еще достаточно сил, чтобы наслаждаться подобными радостями. На мой взгляд, награда как минимум вдвое превосходит усилия, необходимые, чтобы перевезти домашних.

На этом беседа закончилась, поскольку в дверь, шнуруя кольчужный капюшон, заглянул близкий друг Маршала Болдуин де Бетюн.

– Король вооружился и зовет вас обоих, – сообщил он.

Уильям и Роджер торопливо допили вино и поспешили на улицу. Ричард, выйдя из конфискованного жилища, хищно смотрел на прочный частокол вокруг внешнего двора Ноттингема. Легкая кольчуга облегала его тело, как серебристая змеиная кожа, а железный шлем не скрывал лицо. Золотые английские леопарды колыхались на красном шелке его знамени, развевающемся на виду у защитников крепости.

Роджер изучал замок. Тот возвышался на узком гребне из песчаника к западу от города. Сама крепость стояла в верхнем дворе на южной оконечности гребня, и ее окружала мощная каменная стена. Ниже располагался второй двор, также окруженный стеной, а к северу и востоку – внешний двор, уходивший следом за скалой на юг, был защищен частоколом из земли и бревен с единственными массивными деревянными воротами. Защитники крепости стояли на валу, приготовившись к бою. Требование капитулировать было отклонено, а вид повешенных лишь укрепил решимость осажденных.

Отвернувшись от замка, Ричард велел вынести вперед большие соломенные щиты, под прикрытием которых лучники и солдаты могли подойти к подножию частокола и поставить осадные лестницы. Таран также был наготове, чтобы штурмовать высокие деревянные ворота.

Роджер жестом приказал оруженосцу принести его шлем – не модный с надежным забралом, а пехотный с прямой носовой пластиной, какие носят простые рыцари. Надел его на подшлемник и проверил, свободно ли ходит в ножнах меч.

– Скоро ли епископ Даремский прибудет из Тикхилла, сир? – спросил Роджер.

– Надеюсь, к завтрашнему ужину, – ответил Ричард. – Человек с опытом епископа Даремского легко раскусит этот орешек. – Морщинки вокруг его глаз стали глубже. – Наш же может провозиться дольше, а у меня есть дело в Винчестере через три недели. – Уголок его рта дернулся в улыбке. – Если сломим их до конца недели, то уделим пару дней охоте в Шервудском лесу, а я большой любитель оленины. – Он резко кивнул военачальникам. – Милорды, вы знаете, что делать. Несите вперед щиты, ставьте лестницы, захватывайте первый двор и переходите к барбакану[29]. Арбалетчики займутся их лучниками и пращниками. – Ричард пронзил военачальников жестким взглядом синих глаз. – Никого не щадить! Я повешу любого, кто выживет. Этот замок нужно взять железной рукой.

Сердце Роджера бешено забилось, а ладонь на рукояти меча стала влажной. Он чувствовал напряжение вокруг, страх, враждебность, решимость и даже дикое и восхитительное возбуждение. Все они были игроками, застигнутыми в миг между броском и приземлением костей.

Ричард выхватил и высоко поднял меч.

– Десять марок первому, кто ступит за частокол! – прорычал он.

Когда он опустил руку, сержанты ринулись вперед со щитами, а лучники начали стрелять поверх частокола, пытаясь прикончить своих противников на стенах. Под прикрытием щитов другие солдаты нырнули в ров и поднялись на противоположную сторону, неся штурмовые лестницы. Некоторых сразили стрелы или камни из пращи, но остальные продолжали атаковать.

Роджер мысленно отстранился от свиста стрел, свирепого града камней, натужного кряхтенья и оскорбительного улюлюканья. Он был предводителем и военачальником, а значит, должен был сражаться, подавая пример остальным, но не теряя головы.

– Святой Эдмунд! – крикнул он своим людям. – Еще десять марок от меня!

Роджер поднял красный с золотом щит, беззвучно помолился и выбежал из-под прикрытия щитов ко рву и частоколу. От его щита отскочил здоровенный булыжник, пущенный из пращи камень угодил в шлем. Рядом началась неразбериха. Защитники крепости сумели опрокинуть в ров лестницу вместе с карабкающимися по ней людьми. Вторая лестница рухнула следом. Нападающих повсюду разили стрелами, обливали кипятком, осыпали известью.

Роджер услышал, как Уильям Маршал призывает своих людей в бой, и тоже ободрительно закричал. Другие солдаты поднесли таран к воротам, и бревна задрожали под ударами железного наконечника.

Роджер направил своих воинов ставить новые лестницы, сразу три подальше от свалки у ворот, вынуждая защитников распылять силы. Солдаты полезли наверх. Анкетиль выбрал левую лестницу, а Роджер – центральную. Это было опасно, но необходимо, чтобы захватить внешний двор. Один из солдат, поднимавшихся перед Роджером, вздрогнул и упал с лестницы. В его горле торчала стрела. Роджер держал щит высоко, а голову низко и не сдавался. Собственное дыхание шумело у него в ушах. Он давно не упражнялся как следует, хотя и безделью не предавался. К тому же даже на воинской службе его не посылали в самую гущу сражений и не приказывали убивать. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как он был втянут в жестокую битву при Форнхеме, юноша, прорубающий собственный путь. Теперь ему нужно было прорубать путь иного рода.

Сержант, находившийся выше на лестнице, перебрался через парапет. Зазвенело оружие. Анкетиль прыгнул вперед с верхушки своей лестницы. Затем Роджер тоже поднялся на последнюю ступеньку и взобрался на стену. На него напал солдат, размахивая топором. Роджер встал поудобнее, уклонился от удара, и мгновение они боролись. Меч в ближнем бою был бесполезен, но Роджер сумел выхватить кинжал и вонзить в незащищенную подмышку противника. Враг осел, и Роджер сбросил его со стены, даже не проводив взглядом, – он знал, что падение с такой высоты прикончит в любом случае. Кинжал он сменил на меч и принялся прорубать дорогу к лестницам у ворот.

Ворота содрогались под ударами тарана. Все больше людей короля перебирались через частокол, и защитники отступили, оставив вал осаждающим. Битва бушевала у сторожевой башни, и Роджер оказался рядом с Уильямом Маршалом. Они вместе пытались сломить отчаянное сопротивление гарнизона. Это была неприятная, кровавая работа, но мышцы Роджера постепенно вспомнили тренировки, и его движения стали более размеренными. Мастерство Маршала было поистине ужасающим, немногие осмеливались бросить ему вызов, и Роджер был искренне рад, что они на одной стороне.

В замке пропел горн, и Роджер узнал сигнал к отступлению. Обороняющиеся с боем отошли к барбакану, охранявшему первую куртину. Когда последний солдат оказался в безопасности, в дело вновь вступили лучники и пращники. Грохот тарана прекратился – люди Ричарда открыли ворота изнутри, и войско ворвалось во двор. Таран под громкие возгласы одобрения внесли внутрь.

Задыхаясь, Роджер жестом приказал Анкетилю собрать людей вокруг знамени Биго, которое нес Гамо Ленвейз. Золотой шелк был забрызган кровью, а древко повреждено ударом меча. Зажимая ноющий бок, Роджер подошел к мертвому солдату и взял копье, которое лежало рядом с телом.

– Возьмите, – произнес он.

Ленвейз осторожно отвязал знамя и привязал на копье. Враги на куртине за барбаканом продолжали выкрикивать угрозы и оскорбления. Уильям Маршал присоединился к Роджеру, который с облегчением увидел, что его плечи тяжело поднимаются и опускаются, а значит, он все-таки обычный человек.

– Первое препятствие позади! – торжествующе воскликнул Уильям. – Остался барбакан, две куртины – и мы у крепости.

– Выходит, все просто, – ответил Роджер, задумавшись, сколь сильно тело будет ныть утром.

– Возможно, – пожал плечами Уильям. – Все зависит от того, готовы ли они сопротивляться дальше.

Роджер подозвал оруженосца и велел подсчитать количество раненых. Он разглядывал барбакан и вторую куртину. Во двор посыпались комья навоза.

– Я не слишком хорошего мнения об их здравом смысле.

– Даже дураки могут блеснуть здравомыслием, – улыбнулся Уильям. – Рано или поздно дерьмо у них закончится, и тогда поглядим.

* * *

Роджер остановился у будки часового, глядя, как пламя пожирает деревянный барбакан и мощные ворота, захваченные утром. Битва продолжалась, став еще более жестокой и отчаянной, и, хотя они добрались до барбакана, темнота положила конец усилиям обеих сторон. Ричард велел сжечь ворота и барбакан, иначе ему пришлось бы выделить людей, чтобы удерживать их ночью. А так они были сброшены со счетов.

– Будьте настороже, Томас, – произнес Роджер не потому, что солдату нужно было об этом напоминать, а чтобы знал: сам Роджер начеку. – Кажется, вы из Тасберга? Сержант?

Роджер всегда старался получше узнать своих солдат. Хорошего воина можно выковать вниманием и похвалой – и звонкой монетой; пренебрежение и высокомерие в этом деле не подмога.

– Вы хорошо сражались сегодня.

– Сир! – Глаза солдата заблестели от удивления и радости. Он переступил с ноги на ногу и с некоторым благоговением добавил: – Сир… я видел, как вы дрались у ворот бок о бок с милордом Маршалом.

Губы Роджера изогнулись.

– Он выше меня, – скромно заметил он. – И шире в плечах, слава богу. Это была тяжелая битва, и каждый сыграл свою роль.

– А что завтра?

– Это предстоит решить на совете. Должны прибыть архиепископ Кентерберийский и епископ Даремский с осадными машинами.

Роджер хлопнул солдата по плечу и продолжил обход. К нему направилась женщина, оглаживая себя по бедрам и призывно ими покачивая. Роджер ускорил шаг, прежде чем она успела заговорить. Шлюхи всегда следуют за армией, чтобы тянуть деньги из солдат, ожидающих битвы. Последняя ночь наслаждения, последний шанс оставить в мире что-то после себя, если завтра предстоит пасть в бою. Несколько его рыцарей играли в кости в одном из смежных с королевским штабом зданий. Роджер заметил среди них Длинного Меча. Юноша слегка разошелся от выпитого и проигрывал. Он сделал паузу между бросками, чтобы похвастаться перед женщиной родством с королем, но она не восприняла его всерьез.

– Ты еще совсем молод, – засмеялась она, подбоченясь. – Такой молокосос – и брат короля? Кого пытаешься обмануть? Ты совсем на него не похож!

Длинный Меч покраснел.

– Я брат короля! – повторил он и обвел рукой собравшихся. – Спроси любого, и они подтвердят!

– Это правда, – пробормотал один из рыцарей. – Он брат короля, можешь не сомневаться. Очередной щенок старого короля, прижитый от придворной шлюхи!

Длинный Меч с рычанием бросился на рыцаря, но Роджер его опередил. Схватив мерзавца за котту, швырнул его к двери так быстро, что тот не успел отреагировать и защититься.

– Мать милорда Длинного Меча – благородная леди, не забывайте об этом! – рявкнул Роджер. – Если бы не завтрашняя битва, я содрал бы с вас шкуру за такие слова. – Он выбросил наглеца на улицу и жестом приказал двум часовым позаботиться о нем.

Рыцарь поднялся на четвереньки, и его стошнило. Роджеру хотелось высечь негодяя и посадить в колодки, но он сдержался, чтобы не делать из мухи слона. Завтра понадобятся все люди, способные держать оружие в руках.

Вернувшись в дом, Роджер сердито посмотрел на Длинного Меча:

– Никогда не хвастайтесь, будучи пьяным и среди пьяных. – Он взял юнца под руку. – Идемте. Вы можете посетить совет короля в качестве моего оруженосца. Полагаю, вы достаточно трезвы, чтобы наливать вино?

– Да, сир. – Юноша выпятил подбородок. – Благодарю вас… – Он неопределенно повел рукой и рыгнул, что несколько смазало впечатление.

– Я сделал это не ради вас, – коротко ответил Роджер, – а ради вашей матери.

* * *

Ричард оглядел собравшихся военачальников:

– Завтра ожидается прибытие епископа Даремского и архиепископа Кентерберийского, а катапульта будет установлена к середине утра.

– Эти куртины все равно потребуют немало времени, – произнес Уильям Маршал и откусил заусенец от окровавленного ногтя. – И людских жизней. Сегодня много раненых.

– Они еще могут капитулировать, когда увидят прибытие новых войск, и им известно, что такое осадные машины, – потер подбородок Ричард.

– Отправьте к ним парламентера, сир, – посоветовал Роджер, – и убедите, что вы действительно возглавляете атаку. Возможно, они до сих пор верят, что сопротивляются только юстициариям.

Ричард криво улыбнулся, обдумывая его слова.

– Возможно, – согласился он. – Но кого мне отправить?

Лонгчамп, откинувшийся на спинку стула и играющий с драгоценностями, которые украшали край его мантии, сощурился и произнес:

– Отправьте милорда Биго, сир. Комендант должен быть в курсе, что он уезжал в Германию, и сегодня его видели сражающимся. У него хорошо подвешенный язык юриста. Пусть убедит их.

Роджер изумленно хмыкнул. Он никогда бы не назвал свой язык «хорошо подвешенным», но Лонгчамп умел наклеивать ярлыки.

– Разумеется, я отправлюсь, если вы пожелаете, сир, – сказал Роджер. – Я действительно предпочитаю улаживать разногласия словами, а не мечом. – Он кивнул в сторону Лонгчампа. – Мне известны люди, которые способны договориться до драки, а саму драку предоставляющие другим.

Услышав это, Ричард захохотал. Роджер заметил, как губы Маршала дернулись, а возле глаз прорезались морщинки веселья.

– Милорд Биго подтверждает правоту моих слов, – вкрадчиво и ядовито заметил Лонгчамп.

Роджер склонил голову перед Ричардом, не обращая внимания на канцлера.

– Я постараюсь склонить их к переговорам, – пообещал он.

– Стоит попробовать, прежде чем переводить людей и боеприпасы, – кивнул в ответ Ричард.

* * *

Часовой проводил Роджера к сокомендантам Ноттингема – Уильяму де Венневалю и Ральфу Мердаку. Оба выглядели изможденными, они явно не спали всю ночь, строя планы, как удержать осаждающих за вторым кольцом укреплений.

– Милорд Биго, – поприветствовал его де Венневаль, старший из комендантов, и указал на скамью, – добро пожаловать.

Роджер поклонился и сел. Он вел себя непринужденно. На карту было поставлено многое, но он привык к переговорам и не боялся нападения. Он имеет дело с людьми чести, пусть и введенными в заблуждение.

– Надеюсь, когда-нибудь мы окажемся на одной стороне в менее сложных обстоятельствах, – произнес де Венневаль.

– Я также на это надеюсь. – Роджер принял вино у слуги, немного подождал, чтобы все успокоились, и произнес: – Вы понимаете, что это безумие – оборонять замок от короля Англии, когда он лично возглавляет кампанию? Лорд Иоанн бежал во Францию и оставил своих комендантов и вассалов пожинать горькие плоды предательства.

Мердак потер колючую щеку указательным пальцем:

– При всем моем уважении, милорд Биго, и это не пустые слова, потому что я действительно вас уважаю, нам известно, что король Ричард до сих пор в плену у императора.

– Потому что так сказал лорд Иоанн? – спросил Роджер. – Вы наверняка осведомлены о том, что я присоединился к королю в Германии. Полагаете, я мог вернуться и оставить его одного? Хотите, расскажу о письмах, которые граф Мортен посылал императору, пытаясь взятками задержать короля в плену, но потерпел неудачу? Мы отплыли из Антверпена на «Милостью Божьей» и прибыли в Англию две недели назад. – Роджер взглянул на собеседников, но их лица были бесстрастными. – Архиепископ Кентерберийский и епископ Даремский прибудут еще до полудня, и с ними крупные подкрепления и осадные машины. А вы откуда ждете помощи, милорды? Из Франции? Могу вас заверить, что оттуда никто не придет.

Де Венневаль сложил руки на груди.

– Вам придется осаждать этот замок неделями! – прорычал он.

– Король, несомненно, оставит здесь часть войска, если потребуется, – ответил Роджер. – Он через три недели намерен короноваться в Винчестере. Очевидно, Ричард предпочел бы, чтобы к тому времени Ноттингем вернулся на путь истинный. Он предлагает мягкие условия капитуляции. – (Де Венневаль поднял брови.) – Разумеется, штрафы, – небрежно произнес Роджер. – Королевские сундуки пусты, но помилование стоит денег. Поцелуй мира восстановит вашу честь, и вы сможете со временем вернуть благосклонность короля.

Последовала долгая тишина. Роджер почувствовал, что коменданты сомневаются и не желают допустить даже мысли о том, что сражаются с самим Ричардом.

Де Венневаль прикусил ноготь:

– Мне нужно время на размышления, милорд граф.

Роджер кивнул, встал и отошел к окну. Пахло гарью, и он знал, что угли барбакана и ворот еще не остыли, поскольку недавно проходил мимо и ощутил дуновение раскаленного воздуха. Виселиц отсюда не было видно, но утром Ричард повесил еще троих солдат, захваченных во вчерашней битве, и воинам на окружной стене открывался прекрасный обзор. Когда Роджер отправился на переговоры, команда перрье[30] ставила свою машину и готовилась обстреливать внешнюю куртину.

– Милорд, в подобном деле необходима осторожность, – наконец произнес де Венневаль. – Я мог бы отправить двух своих людей, которые знают короля, но нужна гарантия их благополучного возвращения.

– Разумеется, милорд, – развел руки в стороны Роджер. – Я гарантирую их безопасность своим словом и от лица короля, наделившего меня полномочиями, обещаю, что они увидят его величество собственными глазами, о чем и доложат вам.

– Договорились, – кивнул де Венневаль.

Он отправил оруженосца за Генрихом Расселом и Фелчером Крендоном. Оба служили при дворе и знали Ричарда в лицо. Пересекая вместе с ними внешний двор, Роджер заметил, как оба разглядывают трупы на виселицах – вчерашние и свежие, утренние. Он без единого слова, лишь перекрестившись, провел их мимо мертвецов, но нарочно прошел рядом с уже почти собранной катапультой. Он также постарался, чтобы на гостей повеяло жаром от тлеющих углей, которые еще вчера были мощными крепостными воротами.

В отсутствие Роджера прибыли оба епископа, внешний двор и пространство за воротами кишели рыцарями и солдатами, вьючными лошадьми и повозками, на которых громоздились осадные машины намного мощнее перрье. Спутники Роджера ничего не сказали, но он ощутил их беспокойство. Держась за рукоять меча, он отвел парламентеров к королю, который стоял рядом с требюше[31] и беседовал с Хьюбертом Уолтером, архиепископом Кентерберийским.

При приближении Роджера Ричард посмотрел ему в глаза, прежде чем обратить внимание на рыцарей. Роджер опустился на колени, и его подопечные последовали примеру. Он знал: эти люди еще миг назад надеялись, что где-то кроется обман, но теперь это было невозможно.

– Сир, этим рыцарям угодно своими глазами убедиться: здесь присутствуете вы лично, а не самозванец, – произнес Роджер.

– Неужели? – удивился Ричард. Он жестом приказал Расселу и Крендону встать и широко развел руки ладонями наружу. – Итак, мессиры, что скажете? Кто я – самозванец, выдуманный юстициариями, чтобы хитростью склонить ваших лордов к капитуляции? Или законный правитель Англии? – Ричард медленно повернулся из стороны в сторону. На его губах играла улыбка, но взгляд был ледяным.

– Сир… – Рассел снова упал на колени, Крендон – через мгновение после него.

– Встаньте! – повелительно взмахнул рукой Ричард. – Теперь, когда вы поняли, что я действительно здесь, без обмана, и моя армия удвоилась, вам следует вернуться к своим лордам и внушить им мысль о бессмысленности дальнейшего сопротивления. Даю им время до полудня, но после не ждите пощады. Возвращайтесь и сделайте все, что в ваших силах, в противном случае я сделаю все, что в моих.

Потрясенные до глубины души, Крендон и Рассел под охраной отправились в крепость, и Ричард повернулся к Роджеру:

– Вы говорили с де Венневалем и Мердаком. Они покорятся?

– Им не нравится эта мысль, сир, в особенности Мердаку, но они проглотят ее, подобно горькому лекарству. Возможно, пара выстрелов из перрье поможет окончательно их убедить.

– Благодарю, милорд Биго, – кивнул Ричард, – вы хорошо поработали.

Роджер поклонился и повернулся, чтобы отправиться к своим людям, но при виде единокровного брата среди рыцарей Хьюберта Уолтера остановился. Одежда Гуона износилась. Его волосы, похожие на редкую пожухлую траву были зализаны назад, заморское солнце прорезало глубокие морщины на щеках и висках у глаз. Исполненный злости и горечи, он не сводил взгляда с Роджера.

– Ты мнишь, будто выиграл! – рявкнул Гуон. – Мнишь себя великим графом Норфолком, которому ничего не угрожает! Но я добьюсь справедливости и земель, положенных мне по праву. Не только ты обладаешь влиянием.

– Не мне судить о вашем влиянии, – холодно ответил Роджер, – и не вам – о моих землях. Возможно, благодаря участию в Крестовом походе вас стали выше ценить на небесах, но вы заблуждаетесь, если считаете, что это улучшит ваши дела на земле.

Роджер де Гланвиль, стоявший поблизости, присоединился к Гуону:

– Гуон прав. Вам следует договориться с нами, поскольку вы не будете в безопасности, пока не сделаете этого, граф вы или нет. – Белки его глаз были желтыми.

Позади раздался хлопок перрье, а затем треск снаряда, врезавшегося в песчаник. В петлю незамедлительно положили новый камень, сделали поправку на расстояние, и второй снаряд отправился следом за первым, на этот раз перелетев через куртину и приземлившись с глухим стуком.

– Вы угрожаете мне, милорд? – спросил Роджер.

– Мне незачем угрожать, – покачал головой де Гланвиль. – Я всего лишь констатирую правду. Королю нужны деньги, и он выставит на продажу абсолютно все, когда вновь займется мирными делами… Все!

– Сомневаюсь, что у вас найдутся средства купить графство, – сухо произнес Роджер.

– Возможно, но найдутся ли у вас средства его сохранить? – лукаво посмотрел на него де Гланвиль.

На куртине появился шест с импровизированным флагом из отбеленного полотна. Флагом размахивали, чтобы привлечь внимание собравшихся в первом дворе. Команда требюше закрепляла свое орудие на земле с помощью кольев.

Между лопатками Роджера пробежал холодок.

– Что вы имеете в виду, милорд? Давайте не будем ходить вокруг да около.

– Я уже все сказал, – пожал плечами де Гланвиль. – Моему пасынку нечего терять, потому что у него ничего нет… Но у других ставки выше. – Он откланялся с улыбкой, подозрительно похожей на ухмылку.

У Роджера не было времени поразмыслить над словами де Гланвиля, какими бы тревожащими они ни были, поскольку флаг перемирия требовал всего его внимания и оруженосец уже спешил к нему от короля.

* * *

Во вдовьем доме свекрови в Доверкорте Ида выслушала детские молитвы, поцеловала сыновей и дочерей на ночь и со вздохом села у огня, чтобы заняться шитьем. Чуть раньше Юлиана развлекла детей басней о вороне и лисице. Очевидно, их отец обожал в детстве это сочинение некоего древнего грека по имени Эзоп. Девочки слушали и упражнялись с иглой, а мальчикам Ида дала шлифовать небольшие детали доспехов и конской упряжи, чтобы не озорничали. Хотя ее свекровь весьма гордилась внуками, она предпочитала, чтобы в ее присутствии они вели себя подобающе, а бегали и шумели где-нибудь в другом месте. В раннем детстве Гуго обожал драгоценные камни и вышивку на бабушкиных нарядах, Иде приходилось неусыпно наблюдать за ним и держать его липкие пальчики подальше от платьев Юлианы.

– Вы трудолюбивы, как пчелка, моя дорогая, – улыбнулась Юлиана. – Я редко вижу вас без вышивания, а если и вижу, то лишь потому, что вы варите сыр, наставляете прядильщиц или следите за приготовлением сидра.

– Работы всегда хватает, – грустно пожала плечами Ида.

– Как и слуг, – возразила Юлиана. – Не обязательно все делать самой.

– Мне нравится вести хозяйство. – Ида избегала смотреть Юлиане в глаза.

– Неужели? – Юлиана подняла тонкую рыжевато-коричневую бровь. – Весьма похвально, но есть разница – распоряжаться, как подобает женщине вашего положения, или сбиваться с ног.

Ида промолчала в надежде, что Юлиана оставит этот разговор. Свекровь ей нравилась, но порой была чрезмерно прямолинейной и властной.

По комнате бесшумно скользила служанка, меняя свечи и поднося их ближе, повинуясь указаниям Юлианы. Пожилая женщина встала со своего места у огня и подошла взглянуть на малыша в колыбели.

– Помню, как его отец лежал в пеленках, – задумчиво улыбнулась она. – Я тогда была молодой женой… и весьма строптивой. Мне сказали, что мой долг – послужить интересам семьи и выйти замуж за Гуго из Норфолка. Выбора не было. Помню, как меня поразило, что результатом удовлетворения его скотских желаний стал наш сын. – Она склонилась над колыбелью. – Как видите, я не из тех, кто умиляется при виде младенцев, но Роджера полюбила с момента его рождения и отчаянно хотела его защитить. Я знала, что в нем борются два начала. Все его детство я делала что могла, развивала в нем чувство чести, долга, справедливости, учила быть учтивым со всеми, потому что знала: от отца он не получит ничего, кроме безжалостного эгоизма и желания вскарабкаться на кучу навоза по чужим телам, наплевав на приличия. Я решила, что мой сын не превратится в подобие своего отца.

Ида перестала шить и взглянула на Юлиану. Обычно безмятежное лицо свекрови было искажено, и волосы на затылке Иды встали дыбом. Она не хотела, чтобы Юлиана продолжала, но не знала, как ее остановить.

Юлиана ласково поправила покрывало спящего младенца и вернулась на свое место. В алых бликах камина и желтом мерцании свечей драгоценные камни на ее платье сверкали, словно умытые дождем. Юлиана потерла ладони.

– Видите ли, Роджер был не единственным моим ребенком, – произнесла она. – Через одиннадцать месяцев после рождения Роджера я разрешилась мертвой дочерью, а еще через семь месяцев выкинула второго мальчика, после того как муж избил меня за то, что я не так на него посмотрела.

Ида в ужасе воззрились на Юлиану.

– В конце концов я обратилась за помощью к родне, – добавила Юлиана. – Пожаловалась брату, и он поговорил с Гуго… угрожал воздать сторицей, если еще раз тронет меня. Видите ли, это было оскорблением семейной чести – то, что сестру графа Оксфорда избивает собственный муж. Меня отправили к священнику, чтобы я выслушала проповедь о добродетелях хорошей жены и получила епитимью. Гуго не хотел ссориться с моим братом, поэтому оставил меня в покое… не считая совокуплений, но я больше не понесла, и он не мог внушить мне страх, как ни старался. Я испытывала к нему только презрение. В конце концов он аннулировал брак и вышвырнул меня из дома. – Она посмотрела на Иду с грустью и сочувствием. – Дорогая, я тоже потеряла своего первенца, но в возрасте семи лет, и увидела его вновь уже взрослым мужчиной.

Ида пискнула, чтобы прочистить горло. Она задыхалась от горя.

– Роджер хорошо это скрывает, но он похож на меня. Многое остается невысказанным и лежит глубоко, но оно не мертво, а похоронено заживо. Ида, я вижу, что вы делаете моего сына счастливым, и это бесценно.

Из-за слез Ида не различала шитья. Она смахнула их рукавом, но на глаза немедленно навернулись новые.

– Нет, – с трудом выдавила она. – То, что вы видели, осталось в прошлом.

– Только если вы этого захотите, – мягко возразила Юлиана.

– Да, и если этого захочет он, мадам, – шмыгнула носом Ида.

Юлиана задумчиво кивнула. По ее рассудительным манерам было ясно, от кого Роджер унаследовал способность отстраняться.

– Оба мои брака были заключены по расчету, и меня никто не спрашивал. С Уокелином мы в лучшем случае ладили, но не об этом я мечтала. Я заплатила штраф королю, чтобы меня не выдали замуж снова, и слава богу. Вы сказали свое слово при выборе мужа, а мой сын – при выборе жены. Мне бы не хотелось, чтобы подобная сладость обернулась горечью. У вас есть так много, моя дорогая, больше, чем было у меня. Не дайте своему счастью просочиться сквозь пальцы.

Ида не могла больше сдерживать слезы. Юлиана была не из тех, кто легко проявляет свои чувства, однако подсела к Иде и обняла ее.

– Плачьте сколько хотите, – сказала она. – Без дождей пересохнет мир, а эта гроза назревала давно. Не сдерживайтесь.

Она подозвала женщину, которая подрезала свечи, и велела передать другим служанкам, чтобы расстелили кровать и принесли горячего молока с медом.

Ида покачала головой.

– Вероятно, вы считаете меня слабой и глупой, – надсевшим голосом произнесла она.

– Слабой – нет, а глупой – да, – чуть улыбнулась Юлиана. – Вам с моим сыном есть что защищать. Будет проще, если вы станете тянуть в одну сторону, а не на север и юг, но утро вечера мудренее. Оставьте шитье, оно может подождать до завтра. – Юлиана осторожно потянула за ткань, чтобы Ида выпустила ее, закрепила иглу, помогла невестке встать и отвела ее в спальню.

Ида испытала облегчение оттого, что ей указывали, что делать. Она всегда сама принимала решения, велела высушить постиранное белье, принести напитки, зажечь свечи, и обычно ей нравилось заботиться о других, но она отчаянно нуждалась в передышке. Когда она скользнула между надушенными лавандой простынями, ее глаза слипались, но это не помешало выпить горячий напиток, принесенный служанкой Юлианы. Сама Юлиана поставила туфли Иды рядом с кроватью и отстегнула полог, чтобы задернуть его.

– Спокойной ночи, дочка, – пожелала она.

Ида едва не расплакалась вновь, потому что в этом слове было столько любви и одобрения! И сколь важно рассказанное ею сегодня – пусть даже она опять замкнулась в себе и не наклонилась поцеловать невестку.

Усталая, но несказанно умиротворенная, Ида уснула.

* * *

Поздно ночью Ида повернулась, тихо ахнув от удовольствия, смешанного с беспокойством. Она вполне очнулась, чтобы осознать: ей приснился эротический сон, а подобное грешно и опасно. Мягкие губы коснулись ее плеча, пробежали по ключице и пощекотали шею. Матрас прогнулся под дополнительным весом, сильные руки обняли ее и прижали к твердой, теплой мужской груди. Ида подняла руку и коснулась кожи, волос, мягкой щетины. Вдохнула знакомый запах и расслабилась, ее руки и ноги обмякли. Она открыла глаза. В комнате было темно, но Ида знала, что не спит, и призрак по-прежнему был рядом, сильный и несомненно мужского пола.

– Роджер?

– Тсс! – Одна рука приподняла Иду, другая принялась ласкать ее тело.

Роджер целовал ее веки, щеки, уголки губ и наконец сами губы, нежно и напористо. Ида застонала и прижалась к нему, почти тотчас возбудившись. Он вошел в нее одним рывком, и она обвила мужа ногами и выгнула спину, чтобы принять его как можно глубже. Его ритм был медленным и ровным, и он двигался нежно, словно низкий летний прилив, хотя был твердым как камень. Она чувствовала, как по его телу пробегает дрожь от усилий сдержаться, и хотела сказать, что не нужно, но отчасти ей хотелось, чтобы это медленное, ласковое наступление и отступление продолжалось вечно. Она покорялась ему, почти не двигаясь, но страсть все равно нарастала, и ее тело сжималось и напрягалось, и внезапно она, будто соломинка, захваченная набежавшей на берег волной, покатилась все дальше и дальше, пока не взмыла на гребень, а вслед набегали волны поменьше. Роджер выдохнул имя жены, и та ощутила, как он пульсирует внутри ее, иссякает и оседает, задыхаясь, подобно несостоявшемуся утопленнику, выброшенному на берег.

Ида погладила мужа по волосам и щеке, мгновение наслаждаясь его весом, прежде чем он приподнялся и вышел из нее. Его дыхание успокоилось, и он ласково поцеловал ее в плечо. Чернильная темнота за пологом кровати напоминала пещеру.

– Мы прибыли очень поздно, – пробормотал Роджер. – Давно я не скакал при лунном свете. Мать сказала, что вы спите и вас лучше не беспокоить, но, боюсь, я не прислушался к ее совету.

– И я рада, – стыдливо откликнулась Ида, – хотя в остальном весьма благодарна ей за проявленную мудрость. Что вы здесь делаете?

– Забираю вас и детей в Винчестер.

– Я думала, вы до сих пор с королем.

Роджер замолчал ненадолго, и атмосфера изменилась.

– Я попросил разрешения оставить двор, чтобы съездить за вами, – невыразительно произнес он.

Встревожившись, Ида нащупала на прикроватном сундуке кремень и трут, отыскала светильник и высекла огонь. Ей нужно было увидеть лицо мужа, потому что случилось что-то плохое.

Когда светильник озарил комнату зернистым светом, Ида взглянула на Роджера. Его горло было натерто, наверное кольчугой, а на плече темнел синяк, но в остальном кожа была чистой. Под глазами, однако, залегли тени, порожденные не только естественной усталостью.

– Это единственная причина, по которой вы попросили разрешения оставить двор? – Ида отыскала еще одну свечу и вспомнила совет Юлианы не допустить, чтобы счастье просочилось сквозь пальцы.

Роджер с опаской посмотрел на нее.

– Основная, – осторожно произнес он и, вздохнув, покачал головой. – Я оставил двор, потому что нуждался в отдыхе от своих товарищей, хотя бы в нескольких днях. Есть люди, с которыми я вынужден общаться против своей воли.

Ида забрала с сундука кувшин с вином. Под салфеткой лежала еда – хлеб и сыр. Ее она тоже взяла.

– Что случилось?

– Мы захватили Ноттингем, – поморщился Роджер. – Вы получили мое письмо?

Ида кивнула. Письмо было кратким, написанным в спешке перед отъездом в королевский охотничий домик в Клипстоне. Получив его, она с раздражением подумала, что у мужа есть время гоняться за оленями, но нет времени посетить Фрамлингем.

– Битва была тяжелая, но короткая. – Роджер похлопал по одеялу, приглашая жену вернуться. – Когда в крепости поняли, что их осаждает сам король, они одумались и капитулировали. Оттуда мы перебрались в охотничий домик в Клипстоне, а затем в Нортгемптон на совет.

Он снова замолчал, и Ида почувствовала, что муж пытается успокоиться, поскольку топать ногами и злиться не в его правилах.

– Король ограничен в средствах, и тут ничего удивительного, – произнес Роджер. – Он выдоил Англию, чтобы заплатить за свой Крестовый поход, а последние капли молока с кровью пошли на выкуп, который еще не полностью уплачен, и архиепископ Руанский не может вернуться домой. Кроме того, необходимо разобраться с мятежниками во Франции и Нормандии. – У него заиграли желваки от злости. – Ричард прогнал шерифов с постов и комендантов из крепостей. Если они хотят вернуть свои места, придется их выкупать.

– Но вы не шериф, – нахмурилась Ида, – и вряд ли вам есть дело до Херефорда.

– Не шериф, и Херефорд в любом случае вернулся под опеку Лонгчампа. Дело не в этом.

– А в чем?

Он вздохнул и потер глаза:

– Ричард назначил Лонгчампа ответственным за сбор денег, а епископ настоящая пиявка. Он утверждает, что в моем графстве есть спорные поместья и я должен заплатить штраф, если желаю их сохранить, – скривился Роджер. – Тысячу марок вынь да положь.

– Это немыслимо! – ахнула Ида.

– Согласен, но иначе земли будут потеряны.

– Но ведь Ричард у вас в долгу после того, что вы для него сделали…

– То, что я для него сделал, он считает само собой разумеющимся. Долг вассала – поддерживать своего лорда.

– А долг лорда – поддерживать своего вассала!

Роджер отпил из кубка:

– Разумеется, и он ответит, что поддержал меня и проявил справедливость и щедрость, вернув мне графство и треть доходов и дав разрешение отстроить Фрамлингем. Я не одинок. Другим были выдвинуты аналогичные требования.

– И какие земли стоят таких денег?

– Пять поместий: Даннингворт, Ставертон, Холлесли, Фрамлингем и Клаксторп. Я должен заплатить сто марок немедленно, а остальные внести в казну по частям.

– А потом он потребует с вас вторую тысячу и третью?

Роджер промолчал, и она знала: это из-за того, что подобная ужасающая перспектива вполне возможна.

– А если не заплатите?

– Меня ждут новые потери. Поскольку единокровный брат продолжает оспаривать мои права, Ричард… или Лонгчамп… может поддержать его требования, и тогда придется заплатить или отдать земли Гуону. Хотя Ранульф де Гланвиль погиб в Крестовом походе, его брат до сих пор при дворе, а их племянник – архиепископ Кентерберийский. Гуго и Гундреда еще обладают влиянием среди тех, кто делает политику, а Ричард вцепится в любые деньги, и ему наплевать на источник. – Роджер посмотрел на жену. – Это еще не все.

Ида подумала, что лучше бы Ричарду остаться заложником и позволить Иоанну захватить корону.

– Что может быть хуже?

Он взял ее за руку:

– Я должен заседать в Вестминстерском суде весь осенний семестр, так что мы останемся на Фрайди-стрит.

Ида нахмурилась, поскольку это казалось хорошей новостью, означавшей, что они будут вместе. И дом был не намного меньше дома во Фрамлингеме.

– Но после король отправит меня на очередную выездную сессию суда и, помимо прочего, потребует выяснить положение вдов и сирот под опекой, поскольку это еще один источник дохода. Я должен объехать четыре графства до конца года и девять в следующем году.

Ида сглотнула. Достаточно времени, чтобы зачать очередного ребенка и уехать, подумала она. Она попыталась вырвать руку, но муж держал крепко.

– Я подумал, что вы можете поехать со мной, – произнес он. – У нас есть поместья в нескольких графствах. Я не могу обещать, что буду с вами каждый день или даже каждую неделю, но это означает, что отлучки будут менее долгими. Я знаю, вы мечтаете о другом, но это тоже выход.

Ида опустила взгляд на их сцепленные руки и прикусила губу.

– Возможно, вам придется развлекать гостей, – добавил он. – Другие судьи будут заезжать к нам время от времени.

Она изучала его лицо.

– Как вы думаете? – Роджер погладил ее по щеке и заправил прядь волос за ухо. – Я тоскую по вас, Ида… давно тоскую, и отчасти это моя собственная вина.

Тугой узел внутри ее начал раскручиваться, и внезапно она почти оробела. Ида ощутила пробуждение свежих сил – нежных побегов, которые тянутся к весеннему солнцу, но все еще могут поникнуть.

– Да, – ответила она. – Я хочу этого всем сердцем.

Глава 35

Винчестер, апрель 1194 года

Ида с волнением оглядела верхнюю комнату дома, который они сняли в Винчестере. Отполированная пчелиным воском мебель блестела, свежая циновка на полу была посыпана травами. В графине искрилось рейнское вино, и стеклянные бокалы, светло-зеленые с голубыми переливами, стояли наготове. Руки дрожали, когда она в десятый раз взбивала подушки на скамье перед камином. Ида поправила скамеечку для ног и вспомнила, как впервые двигала подобный предмет мебели для короля Генриха и поудобнее укладывала его больную ногу, а он не сводил с нее хищного взгляда.

Ида разгладила влажными ладонями зеленое платье. Ворот, подол и манжеты не гнулись от вышивки, и она тоже ощущала себя негнущейся, словно ее руки и ноги были деревянными, как у шарнирной куклы. Внутри ее зияла пустота. Она подошла к окну и выглянула во двор. Гуго увлеченно играл в мяч с оруженосцами отца, их крики доносились сквозь открытые ставни. Ида собиралась позвать сына в дом, чтобы умылся и переоделся, но решила не торопить события. Ей не хотелось, чтобы Гуго находился в комнате, когда она поприветствует его старшего брата. Ей также не хотелось, чтобы Роджер был рядом в первые мгновения встречи, и он уступил ее желаниям и занялся какими-то юридическими делами в каморке писца, хотя явно беспокоился.

Джеффри, ее камергер, заглянул в дверь:

– Графиня, он прибыл.

Ида сглотнула. Казалось, желудок прилип к горлу. Утром ее несколько раз стошнило. Все равно что быть в тягости, подумала она. Быть может, она почувствует судороги, когда увидит сына? Но, как и роды, это должно случиться. Она не может увильнуть, она должна освободиться от бремени.

Ида позвала служанок, глубоко вздохнула и спустилась во двор. Ее сын слез с превосходного черного скакуна, подаренного, как она знала, Роджером. Ткань седла была позолочена, на нагрудном и налобном ремне лошади сверкали серебряные подвески. У юноши были густые блестящие темные волосы. Он был высоким, стройным, гибким и красивым. На бедре он носил длинный меч, но оружие не сковывало движений, что говорило о долгой практике. У Иды защемило сердце, и стало тяжело дышать.

– Мадам! – Одна из служанок бросилась, чтобы подхватить ее, но Ида выпрямила колени и усилием воли поборола волнение.

– Все в порядке, – ответила она, хотя это было неправдой.

Собравшись с силами, она пошла вперед, чтобы поприветствовать сына, и присела перед ним в реверансе, как присела бы перед любым благородным гостем.

– Добро пожаловать, – произнесла она. – Чувствуйте себя как дома… сын мой.

Слова были сказаны, хотя у нее перехватило горло. Ида украдкой глянула вверх и увидела, что его лицо бледное и напряженное… и надменное. У него был лоб и нос Генриха, но карие глаза, как у нее, и мужская версия ее подбородка. Ей хотелось ощупать его черты, но она сознавала, что это слишком интимный жест. От ребенка, которого она пеленала, над которым сидела и молилась, когда он подхватил лихорадку, не осталось и следа. Как и от маленького мальчика с длинными ногами, танцевавшего с другими детьми в Вестминстер-Холле. Прядь волос и крошечные башмачки – вот и все, что она пронесла сквозь годы как напоминание о несбывшемся.

Ида заметила на его горле пробивающуюся щетину, когда он сглотнул. Уильям был уже достаточно взрослым, чтобы отрастить бородку. Он помог ей подняться.

– Миледи матушка, – произнес он, – по крайней мере так мне говорили.

Его голос слегка вибрировал, возможно от сильных эмоций, а может, Уильям просто унаследовал этот тембр от отца.

– Я… не знаю, что вам говорили, но вы, несомненно, мой сын. Изволите войти? – Ида указала на открытую дверь. – Прошу вас.

Он чопорно и неуверенно кивнул:

– Со мной слуги. Они скоро прибудут.

– Конюхи присмотрят за их лошадьми, а в доме найдется чем перекусить.

Ида проводила сына по внешней лестнице в верхнюю комнату, всем телом ощущая его шаги за спиной и тяжелую предгрозовую атмосферу.

Уильям переступил через порог и осмотрел комнату, напоминая подозрительного пса, оказавшегося на чужой территории. Его взгляд скользнул по полированной мебели, драпировкам и вышивкам, овечьим шкурам перед скамьями и остановился на младших детях, игравших с нянями в углу зала.

Ида впилась ногтями в ладони.

– Это ваши братья и сестры, – сообщила она, и ей стало трудно говорить от смущения.

Признание было почти непристойным.

Он отвернулся от них, но на нее смотреть не стал, а уставился в стену:

– Мой отец-король сказал, что вы мечтали о другом мужчине и хотели завести других детей, но так и не сказал мне, кто вы. Я узнал ваше имя только после его смерти.

Иде нестерпимо хотелось коснуться его, положить ладонь на рукав и стереть минувшие годы, но это было невозможно.

– Мне не предоставили выбора. Поверьте, я говорю правду. Король хотел воспитывать вас при дворе. Он не позволил забрать вас после моего замужества, и я всем сердцем сожалею об этом. Прошу вас, садитесь. – Она указала на скамью.

– Благодарю, мадам.

Он разговаривал с ней с учтивой холодностью.

А чего она ожидала? Ее мечты – не те, которые он упомянул, – были о близости, ее кошмары – об отторжении. Этот срединный путь был мучительным, но по крайней мере цивилизованным и мало-помалу вел вперед.

Ида села рядом с ним на скамью и сцепила руки на коленях.

– Я была очень молода, – сказала она. – И впервые оказалась при дворе. Ваш отец… – Она закусила нижнюю губу. Это было так сложно – попытаться все исправить, но без обвинений и упреков. – Ваш отец был королем, а меня воспитали преданной короне и покорной. Он нуждался в моем обществе и утешении, и я не могла противиться его воле. После вашего появления на свет мы жили в Вудстоке, но иногда путешествовали со двором. Вряд ли вы это помните, но я помню – каждое мгновение… И иногда мне кажется, что это стало моим проклятием.

Веки Уильяма были прикрыты, а лицо непроницаемо, как добротные крепостные ворота.

– Я действительно хотела забрать вас с собой. И не по доброй воле оставила, а лишь по настоянию вашего отца. Он не согласился отдать вас.

– Но вы… – Его губы чуть искривились. – Вы решили покинуть двор.

– Да. А если бы осталась, то в конце концов утратила бы всякое достоинство и уважение к самой себе. Ваш отец рано или поздно выдал бы меня замуж по своему усмотрению, и я все равно потеряла бы вас. Я сделала выбор, пока это было возможно… и с тех пор живу с чувством вины. – Ее голос надломился. – Простите меня за все горе, которое я вам причинила.

Уильям скривился еще больше.

– Пусть все остается как есть, – произнес он. – Меня воспитали при дворе в роскоши, и я сын короля, чем немногие могут похвастаться. Я не в обиде.

Оба подняли глаза, когда Роджер прочистил горло в дверях. Ида была рада его вмешательству, поскольку не знала, что делать дальше. Сын не сказал, что простил ее, только что его все устраивает.

– Милорд Длинный Меч… – Роджер направился к нему с вымученной улыбкой и протянутой рукой. – Добро пожаловать!

Ида наблюдала, как ее сын встает и кланяется Роджеру.

– Как ваши упражнения с мечом? – Роджер указал на оружие.

– Все прекрасно, милорд. – Юноша подал ему руку и гордо выпятил подбородок. – Мой брат-король собирается наделить меня землями и привилегиями. У меня будет поместье, и я буду взимать плату за участие в турнирах.

– В турнирах? – удивленно переспросила Ида.

Генрих часто пренебрежительно отзывался об этом виде спорта и запретил его в Англии. Он говорил, что турниры провоцируют мятежи и беспорядки и что это арена для глупых юнцов, которым не терпится поиграть мускулами и похвастаться побрякушками.

Ее сын кивнул:

– Король лицензировал пять мест для проведения турниров, и вход будет платным. Две марки за рыцаря и десять за барона. – Его распирало от гордости и энтузиазма. – Я отвечаю за сбор денег. И еще Теобальд Уолтер.

– А! – понимающе произнес Роджер. – Хороший способ увеличить доходы. Турниры весьма популярны среди молодежи. Теобальд Уолтер – брат архиепископа Кентерберийского, опытный придворный и государственный деятель. Вы родственник короля и вы молоды – хорошее сочетание. Взрослые тоже не откажутся поразмяться, и турнирные навыки непременно пригодятся на поле боя.

Ида поморщилась, услышав «поле боя», но в остальном новость ее обрадовала и наполнила гордостью. Это успех ее первенца и доказательство, что венценосный брат заботится о нем. Теперь, когда разговор перешел на более приятную тему, они смогут продвинуться дальше. Она бросила на Роджера благодарный взгляд, и он дал ободряющий знак. Они продолжили беседовать о турнирах, чтобы развить успех и поддержать разговор. Нашлось место и для улыбок, и для смеха. Какими бы скудными они ни были, Ида посчитала их добрым предвестием. Возможно, получится вплести прошлое в настоящее и тем самым обеспечить гармоничное будущее всем заинтересованным лицам.

* * *

Уильям Длинный Меч готовился к этой встрече с того момента, как она была назначена после осады Ноттингема. Будучи в Германии, он неплохо поладил с графом Роджером. Окружавшая того атмосфера спокойствия в непростых обстоятельствах подсказала Уильяму понять, в чем заключается истинное мужество. Хотя граф говорил по-французски с сильным восточноанглийским акцентом, носил нелепые шляпы и экстравагантные драгоценности и меха, а его предки были простыми сержантами, он обладал стойкостью и благородством. Но Длинный Меч не знал, чего ожидать от матери. Его мысли и чувства путались. Что, если она окажется бессердечной вертихвосткой, которая бросила его, погнавшись за выгодным браком? Ему говорили, что она милая и хорошая, но милые и хорошие женщины не становятся королевскими любовницами. Возможно, отец взял ее силой? Но если окажется, что Уильям родился от подобного союза, ему не захочется видеть свое отражение в зеркале.

Женщина, которая поприветствовала его, действительно казалась застенчивой и кроткой. У нее были карие глаза лани, а на щеках, когда она улыбалась, появлялись ямочки, хотя лицо было бледным и напряженным.

Уильям больше не считал ее расчетливой бесстыдницей, но не знал, верить ли, что у нее не было иного выбора, кроме как бросить его. Слова отца о другом мужчине и других детях оставляли место для сомнений. Она явно обожала графа, и доказательства пребывали на другой стороне комнаты – все пятеро. В Германии Роджер время от времени упоминал своих детей, но никогда не вдавался в подробности. При виде всего выводка сразу Уильям испытал потрясение, потому что невольно представил, как его мать совокупляется снова, снова и снова. И все же он был доволен тем, как справился с ситуацией. Хорошо, что он сын короля. Его единоутробные братья и сестры – одни из многих, и в их жилах течет не такая благородная кровь. Он член королевской семьи, а значит, должен проявить великодушие.

– Вы уже видели своих братьев и сестер? – улыбаясь, спросил граф.

Уильям взглянул через комнату на играющих детей.

– Да, сир, – вежливо ответил он.

Граф посмотрел в том же направлении:

– А моего старшего сына вы встречали? Вы знакомы с Гуго?

Уильям вздрогнул. Старший сын? Он прищурился. Старшими детьми в углу были девочки. Трое мальчиков казались совсем маленькими. Мысль о сыне, более близком ему по возрасту, нарушила душевное равновесие. Он бросил на мать подозрительный, почти злой взгляд. Ида ничего ему не сказала. Постыдилась? Или не хотела, чтобы узнал?

– Нет. – Он сумел остаться учтивым, несмотря на горький привкус во рту. – Мы незнакомы.

Уильям заметил, как граф с женой обменялись взглядами, и почувствовал себя лишним. Все-таки они сговорились.

– Идемте. – Роджер встал. – Я покажу его вам.

Вцепившись в рукоять оружия в поисках поддержки и утешения, Длинный Меч последовал за Роджером к окну, которое выходило во двор, где старшие мальчики и юноши увлеченно гоняли мяч.

– Вон тот, – показал пальцем Роджер. – В зеленых чулках – это Гуго.

Длинный Меч уставился на мальчика, на которого показал граф. Он был стремительным и прямым как стрела, гибким, грациозным, с неплохо развитыми мышцами и волосами цвета спелой пшеницы. Игра была напряженной, и его чулки были перемазаны грязью. Не иначе валялся со свиньями, презрительно подумал Уильям. Радостный голос мальчика взвился к окну:

– Сюда, Томас, сюда, ко мне!

Уильям едва не вздрогнул, когда услышал густой деревенский выговор.

– Уверен, что вы станете друзьями, – произнес Роджер.

Длинный Меч усилием воли перевел взгляд с единоутробного брата на графа. Лицо последнего оставалось спокойным, но изгиб бровей был достаточно красноречив.

– Да, сир, – ответил он, думая, что скорее адское пламя превратится в сосульки.

Роджер жестом велел Гуго заканчивать игру и идти в дом. Тем временем Длинному Мечу официально представили младших детей, и он нашел в себе силы ответить подобающим образом. На мать он почти не смотрел, хотя чувствовал, что ей приходится нелегко… чему он был рад, ибо злился.

В комнату вошел запыхавшийся Гуго. Его лицо пылало, щека была испачкана в грязи. Снаружи доносились крики ребят, продолжавших игру, и это наполняло Уильяма завистью и презрением одновременно.

– Гуго, это твой брат Уильям Длинный Меч, – произнес граф.

Мальчик повернулся к Длинному Мечу, и от улыбки его синие, словно море, глаза засверкали еще ярче.

– Добро пожаловать, брат. – Он протянул грязную РУКУ.

Длинному Мечу совершенно не хотелось мараться об этого щенка, но вежливость превыше всего.

– Гуго, иди помойся и надень чистую котту, – быстро произнесла Ида. – Нельзя встречать гостей в таком виде.

Юноша огляделся и столь же бесхитростно улыбнулся матери:

– Хорошо, мама.

Легкость, с которой он назвал ее мамой, лишь усилила неприязнь Уильяма.

– Вы играете в мяч? – спросил Гуго по дороге к двери.

– Иногда, – свысока ответил Длинный Меч. – Когда я был в Германии со своим братом-королем и вашим отцом-лордом, я несколько раз играл в мяч.

Уильям вставил шпильку, намекнув, что похитил у Гуго внимание Роджера, но потратил силы впустую, поскольку Гуго не утратил жизнерадостности.

– Отлично, может, как-нибудь сыграем вместе. Мне нравится ваш меч…

– Гуго, – произнесла Ида с ноткой остережения в голосе, и мальчишка вышел, закатив глаза, но не переставая ухмыляться.

Уильям украдкой вытер ладонь о котту. Та же кровь течет и в нем. Внезапно он обрадовался, что был воспитан при дворе.

– Вы увидите, что Гуго именно такой, каким кажется, – произнес граф. – В нем нет ни капли лжи или криводушия.

В таком случае он грязный ухмыляющийся идиот, подумал Уильям и заставил себя улыбнуться, хотя губы заболели от напряжения. Он первый и лучший, потому что сын короля.

* * *

Памятуя, как единоутробный брат смотрел на него и пожимал руку, Гуго смыл грязь очень тщательно. Он почистил ногти, поскреб зубы веточкой лесного ореха и сжевал щепоть кардамона, чтобы освежить дыхание. Затем надел чистую рубашку, синюю котту с золотой вышивкой, свои лучшие красные чулки и туфли на завязках из синего шелка. Он покажет этому типу, что может одеваться подобающим образом, если нужно.

Хотя Гуго улыбался и всеми силами старался быть любезным, появление брата нарушило его спокойствие. Первенец его матери… тот, о ком он выслушивал рассказы на протяжении всего детства, тот, о ком она плакала, когда думала, что никто не видит. Тот, кто ездил в Германию с его отцом. Гуго от природы был великодушным и щедрым, но такую высокую планку ему еще не приходилось брать. Его брат обладает преимуществом старшего возраста… Он почти взрослый. Отчасти это хорошо, поскольку создает отчуждение, отчасти нет, поскольку у мужчин больше власти. Длинный Меч обладает некой чарующей силой, в особенности клинок на его бедре.

Гуго причесался и расправил плечи. Ради матери и в соответствии с правилами, в которых его воспитали, он приложит все силы, чтобы принять новичка, но это будет непросто.

Когда Гуго вернулся в верхнюю комнату, Ральф и Уильям стояли рядом с Длинным Мечом и любовались клинком. Его сестры занимались тем же самым в отношении его одежды и внешности. Мать смотрела на них и улыбалась, но Гуго видел, что она встревожена, по тому, как сжимала руки перед собой. Присоединившись к остальным, он тоже выразил интерес к мечу, но юноша почти не разговаривал с ним, хотя Гуго был более открытым, чем младшие дети. Заметив, что Длинный Меч допил вино, Гуго взял пустой кубок.

– Еще? – спросил он, собираясь принести вина лично.

– Разве у вас нет слуг? – смерил его спокойным и надменным взглядом Длинный Меч.

– Мне нетрудно, – пожал плечами Гуго. – Кроме того, я хотел оказать вам услугу.

Длинный Меч тоже пожал плечами, хотя движение было неестественным и демонстрировало золотую застежку на плече.

– В таком случае буду признателен, – произнес он. – Кажется, ваш отец наливает вино моему брату-королю при дворе?

Гуго взглянул на отца, но тот находился далеко и ничего не слышал, разговаривая с одним из рыцарей о приготовлениях к коронации. Гуго наполнил кубок и подал старшему брату.

– Как вам понравилась гробница святого Эдмунда? – спросил он, зная, что король остановился рядом по пути в Винчестер. – Не правда ли, хороша?

Самому Гуго гробница в аббатстве очень нравилась. Панели из чеканного серебра и искусная работа всегда приводили его в восхищение.

– Несомненно, весьма хороша, – согласился Длинный Меч, – но ей далеко до гробницы трех волхвов в Кёльне. Та намного богаче.

Гуго выпятил подбородок, подозревая в его словах вызов или пренебрежение.

– Мой отец нес знамя святого Эдмунда, сражаясь за короля! – с гордостью сообщил он.

– Мой отец был королем, – высокомерно усмехнулся его брат.

Гуго нахмурился. Он знал: его мать желает, чтобы встреча прошла хорошо. Но разве это возможно, если брат так надменен? Гуго собирался показать ему приплод любимой отцовской борзой, но Длинный Меч, чего доброго, усмехнется и заявит, что видел получше в Германии или при дворе своего брата-короля. Внезапно расхотелось говорить с ним о чем бы то ни было.

– Я буду среди тех, кто понесет балдахин короля во время коронации, – надменно сообщил Длинный Меч.

– Мой отец внесет королевский меч в собор, – ответил Гуго.

Они словно делали ставки, повышая их снова и снова, пока ничего не останется.

– А чем будете заниматься вы? – спросил Длинный Меч.

Гуго вернул ему прямой взгляд.

– Постою рядом с матушкой, – ответил он и испытал торжество при виде румянца на щеках юноши.

Вскоре гость был вынужден уйти, поскольку дел перед коронацией было много и все участники сбивались с ног.

Ида снова присела перед ним в реверансе, а он вежливо поклонился.

– Вы должны навестить нас во Фрамлингеме, – сказала она.

– С удовольствием, мадам. – Судя по голосу Длинного Меча, это было искреннее желание, а не любезная банальность.

Не считая инстинктивной неприязни к Гуго, приятно было купаться в восхищении и казаться взрослым младшим детям. Уильям не собирался прикипать душой к своим родственникам со стороны Биго, поскольку королевская родня представлялась куда более блестящей, но ответ на вопрос был получен. Во многих отношениях он был рад, что не вырос среди этого племени. Упаси боже делать то, что ниже его достоинства! И в то же время он испытал боль, увидев, насколько любимы его братья и сестры. С чувством выполненного долга и глубокого облегчения он уселся в седло и повернул коня к дворцу. Он посетит Фрамлингем, чтобы повидаться со своей матерью, но посетит как сын короля, а не как единоутробный брат наследников Норфолка.

* * *

После ухода Уильяма Длинный Меч наступила пауза, во время которой события дня накладывались на прошлое, и каждый искал свое новое место в мире. Гуго в одиночку пошел навестить щенков борзой, и через некоторое время Ральф и Уильям отправились следом, причем Ральф вопил и размахивал над головой воображаемым длинным мечом.

Роджер взял Иду за руку:

– Со временем станет проще. Сегодня было неловко, потому что мы начинаем с нового листа.

– Надеюсь, – с задумчивым видом сказала она.

Он притянул ее к себе.

– У него много замечательных качеств, – великодушно произнес он. – Он смелый, благородный, хороший наездник и не жалуется на тяготы дороги. Он обладает выдержкой и решимостью.

– Вы пытаетесь его похвалить, а получается лишь подсластить пилюлю.

– Вовсе нет, – покачал головой Роджер. – Но немало воды утекло, и нас всех унесло далеко по течению. Нельзя поймать прошлое в сети и переделать.

– Я и не собираюсь.

– Неужели?

– Нет. – У нее перехватило дыхание. – Я хочу заштопать дыры, чтобы будущее не ускользнуло сквозь них.

– Не уверен, что это возможно. – Роджер поцеловал жену в висок, чтобы смягчить свои слова. – Для него очень важно родство с королем. Да, пожалуй, мы заштопали самые большие прорехи, но не ожидайте частых и нежных визитов, иначе будете разочарованы.

– Не ожидаю, – произнесла Ида с отважной решимостью, хотя слезы подступали к глазам. – Видеть его время от времени – все, что мне нужно. Я надеюсь, что он приедет во Фрамлингем и получше узнает своих братьев и сестер, но, если этого не случится, не стану его осуждать.

Роджер задумался, действительно ли не станет, но промолчал. Время покажет. Он подозревал, что другим членам семьи тоже необходимо приспособиться, в особенности Гуго. Роджер отнюдь не скучал по своему единокровному брату и слишком хорошо знал, как больно может ранить подобное соперничество и как долго оно может длиться.

Глава 36

Йоркшир, февралъ 1196 года

Роджер въехал во двор своего поместья в Сеттрингтоне. Он заседал в суде весь день и теперь едва шевелил мозгами, полными подробностей дел, которые он выслушивал, – в основном земельных споров и прошений вдов о наследстве. Они неминуемо сливались воедино, но он должен был разбирать каждое по отдельности, памятуя, что королю нужны деньги, а просители явились в поисках справедливости. Балансировать было непросто, и голова раскалывалась от боли.

Снова шел дождь, нудная морось, которая пробирает насквозь и от которой стынут кости. Промозглый день в начале февраля, столь характерный для этих краев. Сухая кладка серых стен, сливающихся с небом, море полощущейся на ветру травы тусклых оттенков коричневого и серого вперемешку с полурастаявшим снегом.

Скачущий рядом Гуго был бледен от усталости. Он посещал судебные заседания вместе с Роджером, исполняя обязанности его оруженосца и изучая юридические хитросплетения, чтобы впоследствии пойти по стопам отца. Их семья обладала значительным влиянием и кровными интересами в графстве Йоркшир. Роджер считал исключительно полезным обучение сына праву. Того, кто вооружен подобным образом, нелегко обмануть. Ему не просто нравилось учить Гуго – он наслаждался его обществом, но сегодня выпал трудный и долгий день, и оба молчали по дороге в поместье, приберегая силы для езды.

Отряд спешился во дворе и направился в освещенное факелами тепло поместья, разминая затекшие спины и зады и издавая стоны облегчения. Роджер устало поднялся по внешней лестнице в комнату над залом. Его жены видно не было, но помещение заливал свет восковых свечей, а в камине пылал жаркий огонь. От аппетитного аромата говядины и кумина у Роджера потекли слюнки, а когда он снял шляпу и положил на сундук, то увидел стол, накрытый белыми салфетками и бокалами зеленого стекла. Стену над столом украшала новая вышивка с изображением группы пилигримов. Стало быть, Ида ее закончила, подумал он. В его прошлый визит, четыре ночи назад, дело приближалось к концу. Младшие сыновья бегали вокруг, играя в какую-то шумную военную игру с деревянными лошадками и оружием.

– Папа! – Пятилетний Ральф бросился к отцу, схватил с сундука шляпу, нахлобучил на свои темные кудряшки и засмеялся, глядя на Роджера из-под полей и сверкая двумя рядами ровных молочных зубов.

– Хочешь завтра занять мое место? – спросил Роджер. – Честное слово, я тебе разрешу.

– Завтра я участвую в турнире – я рыцарь! – покачал головой Ральф.

Так и не сняв отцовской шляпы, он оседлал лошадку и галопом умчался из комнаты.

Улыбка Роджера перешла в смешок.

– Надеюсь, он заплатил за участие, не то Длинный Меч обрушится на него, как мешок со свинцом.

Гуго снял плащ и шляпу.

– Пусть сперва поймает, не споткнувшись о собственный меч, – натянуто ответил он.

Роджер удивленно выгнул бровь, но ничего не сказал, а лишь взглянул на дверь, поскольку в комнату влетела Ида и поцеловала его.

– Сегодня без гостей? – Она поспешно огляделась.

– Остальные судьи остались ужинать в жилище епископа, – покачал головой Роджер. – Но я сказал, что вернусь сюда, а с ними встречусь завтра по пути. Ночь явно будет ненастной, и дороги к утру развезет, а брод затопит. – Он протянул плащ слуге и подошел к буфету, чтобы вымыть руки водой из кувшина. – Придется добавить в список еще две сессии. Король хочет, чтобы я отправился в Уолрик и Лестер, когда закончу здесь. Я получил сегодня письма.

– Он выжимает из вас все соки, – неодобрительно заметила Ида.

– Графство и привилегии даром не достаются, – устало посмотрел на нее Роджер, – как мы оба прекрасно знаем. Уильяма Маршала он не выпускает из Франции. Если подумать, в моем возрасте лучше сидеть в суде и выслушивать просьбы с рассвета до заката, чем взбираться в кольчуге по осадной лестнице.

Ида вздрогнула при мысли об этом и налила мужу кубок горячего вина. Она не представляла, как жена Уильяма, леди Изабелла, переносит его отсутствие, тем более ввиду необходимости заботиться о выводке маленьких детей. Мальчикам Маршала должно было исполниться шесть и пять, а дочь, которую Изабелла родила во время коронации Ричарда, едва научилась ходить. То, что их отец сражался на войне больше полугода в качестве одного из старших капитанов Ричарда, не могло не служить источником постоянного беспокойства. Роджер тоже был обязан воевать, но все-таки это занимало шесть недель, а не шесть месяцев.

Ида протянула Гуго кубок вина и поцеловала в щеку. Он уже был выше ее и обещал перегнать отца. Его голос ломался, появился кадык, а верхнюю губу позолотил мягкий пушок. Ида не знала, плакать о потере своего маленького мальчика или гордиться замечательным мужчиной, который вылуплялся из куколки.

– Недавно прибыл гонец с письмами. – Она жестом приказала слуге принести почту.

Поедая горячие жареные пирожки, которые только что доставили на блюде с кухни, Роджер изучал печати на документах.

– Архиепископ Хьюберт, – сообщил он жене, – и король. – Он сломал печати и быстро прочел письма. – Очередные инструкции насчет вдов и сирот. Король напоминает голодного сборщика колосьев на жнивье, нужно поднять каждое зернышко и смолоть на мельнице. А это что? – Роджер пробежал глазами по строчкам.

– Неприятности? – взглянула на него Ида.

Она научилась остерегаться писем и гонцов, ставших неотъемлемой частью повседневной жизни мужа, поскольку обычно они приносили требования и инструкции, которые вынуждали его трудиться еще усерднее, или проблемы, которые необходимо было решить.

– Наоборот! – восторженно посмотрел он. – Роджер де Гланвиль умер от прилива крови.

– Что это значит для нас? – спросила Ида, пытаясь осознать его слова.

– Гундреда снова вдова. Она потеряет влияние при дворе… хотя канцлер все равно будет прислушиваться к ней и моему брату, поскольку это в его интересах. – Губы Роджера скривились от неприязни.

Лонгчамп продолжал требовать денег за различные поместья, которые оспаривали Гундреда и Гуон. Грамота Роджера, согласно которой ему даровалось графство и все наследственные земли, ничего не стоит, пока король и его канцлер занимаются вымогательством. Разумеется, они шантажируют и Гундреду. Серебро есть серебро, а сокровищница совсем опустела – это одна из причин, по которой он скитается от графства к графству, выслушивая жалобы и налагая штрафы на злодеев. Десять марок здесь, три шиллинга и восемь пенсов там, два скакуна, сокол, седло…

– Хватка ослабела, – произнес он, – пусть и ненамного. Время покажет.

Роджер взял еще один пакет, на этот раз с печатью, выдавленной в темно-зеленом воске. Ида узнала рыцаря на коне на одной ее стороне и щит с львятами на другой, и ее утроба привычно сжалась.

Роджер прочитал пергамент, поднял брови и передал письмо жене. Ида прочла приветствие, написанное четким, профессиональным почерком писца, но в ее голове прозвучали слова сына, и она тихо ахнула.

– Итак, король дарует ему графство, – произнес Роджер. – Достаточно всего лишь жениться на девятилетней девочке.

Он посмотрел на Гуго, который ел жареный пирожок и замер, не дожевав.

– Король отдает Элу Солсбери в жены твоему единоутробному брату, – сообщил он. – Признаться, я надеялся сосватать ее для одного из вас, но, полагаю, с точки зрения Ричарда, она идеально подходит Длинному Мечу. Этого достаточно, чтобы удовлетворить его гордость, но слишком мало, чтобы он стал угрозой. Солсбери не такое уж великое графство – всего шестьдесят пять рыцарских ленов, зато девочка – родня Уильяму Маршалу.

Ральф подслушал разговор, скача мимо на игрушечной лошадке.

– Я не хочу жениться, – поморщился он. – Девчонки скучные.

Губы Роджера дрогнули.

– С годами они становятся лучше, – заверил он, – но пока тебе не о чем беспокоиться.

Ида не знала, что и думать. Тревожило, что ее старший сын женится, едва выйдя из детского возраста. В шестнадцать лет и на девятилетней девочке! С другой стороны, в шестнадцать лет Ида уже была любовницей его отца. Она ощутила укол ревности, осознав, что эта девочка получит право разделить жизнь сына, каким сама она не обладала, но отогнала прочь недостойное чувство.

– Это большой шаг вперед, – откликнулась она, – и свидетельство того, что король намерен воздать ему должное.

– Разумеется, какое-то время брак будет оставаться формальным, – добавил Роджер, – но Уильям обретет собственные источники дохода и научится править… У Элы есть право развестись с ним, когда ей исполнится двенадцать, если она будет недовольна… Хотя сомневаюсь, что ей хватит смелости.

– А мне вы нашли невесту? – лукаво спросил Гуго.

– Твоя мать непременно захочет высказаться по данному вопросу – усмехнулся Роджер и подпер подбородок рукой. – А сам ты никого не присмотрел? Я видел, как ты разглядывал дочь Томаса де Богуна в Йорке на прошлой неделе… и сомневаюсь, что ты разделяешь мнение Ральфа.

Гуго покраснел, но заулыбался.

– Она хорошенькая, – пожал он плечами.

– И с неплохим приданым, – задумчиво произнес Роджер.

– Он еще слишком молод, – отрезала Ида; понимая, что муж и сын поддразнивают ее и друг друга, она все же не смогла промолчать: – Он ваш наследник. Вполне разумно, что мой старший сын воспользовался случаем, поскольку подобные возможности предоставляются редко; у нас же есть время подумать.

Ида заметила, как отец и сын искоса обменялись взглядами, полными мужского веселья, в котором ей не было места.

– Ну конечно, любовь моя, – подтвердил Роджер. – Мы будем долго и усердно искать подходящую супругу для Гуго… и невестку, которой вы будете рады. А пока нужно готовиться к свадьбе.

* * *

Роджер сидел перед камином, вытянув ноги и скрестив лодыжки, наслаждаясь последним кубком вина, перед тем как отправиться спать.

– Повозки и вьючные лошади будут готовы на рассвете, – сказал он Иде, взглянув на собранные баулы, дорожные сундуки и корзины. – Похоже, путешествуем налегке?

Ида села рядом с ним, склонила голову набок и принялась заплетать волосы. Она расчесала их с лосьоном, и теперь от прядей исходил цветочный аромат. На ее щеках показались ямочки.

– Можно освободить немного места, если оставить его дома. – Она кивнула на сундук со шляпами мужа.

Роджер притворился обиженным:

– Да это же единственный, который стоит взять. – Он чуть повернулся к жене и сменил тему: – Он станет графом Солсбери.

– Это большая радость для него, хотя я предпочла бы, чтобы оба они были старше. – Ее голос не дрогнул, хотя это далось нелегко.

В действительности Иду не слишком беспокоил юный возраст невесты, поскольку давал время свыкнуться с мыслью о женитьбе сына. Нельзя ревновать к маленькой девочке. Ее можно только пожалеть… К тому же она совсем недавно потеряла отца.

– В некоторых отношениях он уже старше своих лет, – возразил Роджер, – а у нее будет время узнать его ближе. – Он погладил косу Иды. – Я шутил насчет Гуго. Его положение отличается от положения Длинного Меча. Он не нуждается в чужих наследницах, чтобы крепко встать на ноги, хотя, конечно, мы должны найти невесту, которая украсит графский титул. Кроме того, ему могут наследовать братья. Поэтому спешка ни к чему.

Ида поняла, что муж пытается ее успокоить.

– Я знаю. – Она на мгновение накрыла его руку своей. – А еще знаю, что рано или поздно ему придется жениться, и, хотя порой я сентиментальна и безрассудна, я не глупа.

– Вовсе нет. Лишь в некоторых сердечных делах, ведь на вашем сердце куда больше шрамов, чем на моем.

– Я хочу, чтобы все мои дети были счастливы, благополучны и находились под надежной защитой… даже если им самим предстоит стать защитниками.

Роджер отставил вино и притянул за косу жену к себе:

– Мы сделаем для них все, что сможем, но за пределами нашей заботы им предстоит прокладывать дорогу в жизни самостоятельно.

Ее горло сжалось. Они с Роджером преодолели немало трудностей. Вероятно, предстоят и другие, и Ида молилась о мудрости и милости Господней, чтобы справиться с ними. В ее жизни выпадали времена, когда она не была ни счастлива, ни благополучна, ни надежно защищена. В возрасте Гуго она лишилась всего сразу и была принуждена жить в постоянной неопределенности. Улыбаться и притворяться, будто всем довольна, хотя это было не так. Тогда она лишилась родительской заботы и оказалась вместе с братом под опекой. Никто не делал для нее все, что мог. Как сказал Роджер, ей пришлось прокладывать дорогу в жизни самостоятельно. Порой избранный путь был узким и каменистым. Ее ноги кровоточили, когда она ступала, не зная, что ждет за поворотом. Но, по крайней мере, она не свернула, и мужчина, которого она выбрала своим спутником, по-прежнему шел рядом, рука в руке. Ида могла лишь молиться, чтобы пути ее детей были более гладкими.

Глава 37

Солсберийский собор, январъ 1197 года

Невестой Уильяма Длинный Меч оказалась маленькая худенькая девочка, которая выглядела намного моложе своих лет. У нее были светлые волосы, заостренное личико и серьезные светло-серые глаза. Грудь ее была плоской, а бедра узкими. Окутанная светом расписного большого окна Солсберийского собора, она преклонила колени рядом со своим молодым женихом.

Ида наблюдала из переднего ряда, и ее горло сжималось от гордости за старшего сына и сочувствия к ребенку, на котором он женился. Эле Солсбери было всего десять лет, и она, конечно, трусила, но, обладая немалой отвагой, победила свой страх. На вопросы священника девочка отвечала звонким голосом, который свидетельствовал о стойком характере. Ида не сомневалась, что со временем Эла станет прекрасной парой ее сыну. Разница в возрасте не столь велика. Уильяму будет только двадцать с небольшим, когда Эла достаточно повзрослеет, чтобы исполнять все обязанности жены и графини.

Служба закончилась, пара торжественно проследовала к дверям по величественному нефу. Ида на мгновение поймала взгляд сына. Уголки его губ приподнялись, и она ощутила его радость и торжество. Она так гордилась им и его отношением к юной невесте – учтивым, как будто та была взрослой дамой, а не девочкой, еще не покинувшей детскую.

Новобрачные и толпа свидетелей и гостей направились во дворец, венчавший открытую всем ветрам вершину холма. Когда подул сильный ветер, Ида порадовалась, что как следует приколола вуаль к шапочке. Роджер мрачно придерживал свою новую шляпу, отчего Иде захотелось рассмеяться, но она сумела сдержаться. У Гуго тоже была новая шляпа с украшенной драгоценностями лентой, но он снял ее в церкви и пока не надел. Ветер ерошил его золотистые волосы, и он ловил восхищенные женские взгляды. Мари цеплялась за руку брата и строила глазки направо и налево. Ида мысленно отметила, что нужно быть настороже, хотя понимала, что ее старшая дочь всего лишь осваивает новое искусство в безопасном семейном лоне.

Ида редко бывала в Солсбери. Изначально дворец был выстроен для бывшего епископа епархии, правившего, подобно принцу. Позже королева Алиенора провела в нем долгие годы заключения, и он, хоть и служил оборонительным целям, был больше жилищем, чем крепостью. Комнаты и прочие помещения поражали роскошью. Ида восхищалась драпировками, вышитыми подушками и стеклянными бокалами, вино в которых сияло чистым, ясным рубином.

Ее сын усадил девочку-жену в кресло рядом с собой и со всей воспитанностью и учтивостью проследил, чтобы с ней обращались как с королевой.

Свадебный пир протекал благопристойно. Никому не позволяли напиться и всем дали понять, что неприличные разговоры, обычно сопровождающие подобные празднества, недопустимы. Однако недостатка в развлечениях и увеселениях не было. Пригласили труппу жонглеров и лучших музыкантов. Еда была восхитительной, а вино либо сухим и тонким, либо сладким и искристым, и ни капли помоев, ставших позором королевского стола при прославленном отце Длинного Меча. В зале и дворе устроили танцы и игры для взрослых и детей. Все шло как положено и было продумано до мелочей.

С задумчивым видом Роджер поделился с Идой куском пирога на розовой воде.

– Жаль, что я не распланировал так же хорошо нашу свадьбу, – произнес он. – Помните, как напился епископ?

– Все было чудесно, – улыбнулась Ида, прижавшись к мужу бедром. – А после мы провели брачную ночь.

– Да.

Роджер ответил на ее пожатие и покачал головой, когда Длинный Меч, прежде чем изящно пригубить вино, торжественно произнес перед гостями тост, воздев свадебный кубок.

– Знаете, – пробормотал Роджер, подняв собственный кубок, – он напоминает не столько придворного, сколько короля в окружении таковых.

Ида толкнула мужа в знак протеста:

– Уильям гордится тем, что обрел собственное графство, дом и титул, – только и всего. Посмотрите, как любезен он с Элой. Оцените, как тщательно он продумал празднества.

– Несомненно, ему следует отдать должное, но подозреваю, он заботится не столько о ней, сколько о себе. Ему нравится пышность и широкие жесты – это часть его характера или, возможно, воспитания.

– Что плохого в хороших манерах и предупредительности? – резко спросила Ида.

– Ничего, и его манеры изысканны и точны, – ответил Роджер. – Но мужчина должен знать, когда держаться в рамках и когда выходить за них. Уильям прекрасно все устроил и провел, и в этом нет ничего плохого, пока ваш сын помнит, что он не принц, хотя и рожден от короля. – Роджер бросил на жену долгий взгляд и смягчил тон. – Я говорю то, что думаю. Вы по праву гордитесь им, и это знаменательный день.

– Я хочу, чтобы он завоевал признание, – произнесла Ида. – Не прозябал в чужой тени.

– Так и будет. У него есть все необходимое для этого.

Роджер не добавил, что Уильям всегда будет в тени своей королевской родни, – это было бы жестоко. Взгляды, которыми обменялись Длинный Меч и Гуго, не прошли мимо его внимания, и он понял, что можно ожидать неприятностей. С девочками и остальными мальчиками было проще. Младшие мальчики не бросали вызов Длинному Мечу, он мог разыгрывать принца, и никто не возражал. Девочки, как и положено женщинам, симпатизировали ему, поскольку он был их братом и их слепил его блеск, манеры и королевская кровь в жилах. Но Гуго был старше и не настолько доверчив, а это вело к соперничеству.

Его размышления прервал Гамедин де Варенн, граф Суррей, дядя Длинного Меча и лорд Касл-Акра, что к северо-западу от Фрамлингема. Между переменами блюд граф посетил один из писсуаров, установленных на стенах коридора, и на обратном пути задержался поговорить с Роджером, прислонившись бедром к столу и скрестив руки на груди.

– Мой посыльный только что доставил интересную новость, – пробормотал он, пристально взглянув на Роджера.

Когда-то волосы де Варенна были такими же, как у его единокровного брата, короля Генриха, и хотя изрядно поседели, только брови и ресницы сохранили цвет жнивья.

Роджер изобразил заинтересованность, но остался сидеть, выжидая.

– Добрый епископ Илийский преставился, упокой Господь его душу. Мы остались без канцлера, – набожно перекрестился Гамелин, но впечатление подпортил сардонический блеск в его глазах.

Роджер тоже перекрестился.

– Да отпустит Господь его грехи, – произнес он, борясь с неподобающим желанием усмехнуться, ведь истинному христианину положено испытывать сочувствие. Кроме того, смерть Лонгчампа еще не означала, что дела пойдут на лад. Ричард нуждается в деньгах, и, кого бы он ни назначил на место канцлера, преемник будет искушен в обгладывании людей до костей. – Кто его сменит?

– На посту епископа Илийского? – задумчиво поджал губы Гамелин. – По слухам, Юстас Солсберийский.

Он взглянул на седовласого прелата, сидевшего дальше у стола и облаченного в роскошное синее одеяние, расшитое золотом.

Роджер на мгновение удивился. Юстас был скромным, толковым и малозаметным священником, надежным и достойным доверия, но обладал менее сильным характером, чем Уильям Лонгчамп. По традиции со званием канцлера было связано епископство Илийское, и Роджеру всегда казалось, что Юстас Солсберийский не обладает должным темпераментом и способностями, чтобы взяться за подобную задачу.

– И на посту канцлера тоже?

– Пока что. – Гамелин оглянулся, когда герольды объявили под фанфары очередную перемену блюд. – А вот и торт! – Он поклонился Роджеру, кивнул Иде и вернулся на свое место.

Роджер усмехнулся в ответ на прощальную реплику Гамелина.

Ида озадаченно разглядывала его, не понимая, что тут смешного.

– Кто до недавнего времени был епископом Солсберийским и непосредственным начальником Юстаса? – рассеял ее недоумение Роджер.

– Хьюберт Уолтер. – В ее глазах забрезжило понимание.

– Именно. Архиепископ Кентерберийский продолжает двигать фигуры по доске. Он более утонченный, чем Лонгчамп, но такой же коварный и, возможно, более опасный.

– Но почему вас рассмешило замечание графа де Варенна?

– Меня позабавил его намек, – криво улыбнулся Роджер. – Как и в случае марципанового торта, успех будущих проектов зависит от творческих способностей кондитера.

* * *

Настало время для традиционной церемонии, когда молодых отводили в их спальню, раздевали при свидетелях, укладывали в постель и, после благословения священника, оставляли скрепить брачный союз. Поскольку супруга была еще мала, вместо этого гости проводили ее в бывшие комнаты королевы Алиеноры и отдали на попечение служанок.

Длинный Меч видел, что его юная жена выбилась из сил. День стал для нее утомительным, полным обязанностей и церемоний, но Уильям был доволен тем, как она справилась. Ее манеры и поведение были превосходны. Ему не в чем было ее упрекнуть, и даже сейчас, с залегшими под глазами тенями, Эла продолжала держать себя с достоинством и играть доставшуюся ей роль; она даже улыбнулась ему у дверей своей комнаты. Он взял маленькую бледную ручку и поцеловал тыльную сторону, а затем обручальное кольцо. Уильям наказал ювелиру, чтобы оно пришлось впору на ее безымянный пальчик. Позже, когда Эла станет взрослой, у нее будут другие кольца, изящные, с драгоценными камнями. Он собирался осыпать ее золотом, ведь она – его средство достичь величия.

– Миледи жена, – произнес он учтиво и торжественно, – желаю вам приятного отдыха. Я навещу вас завтра утром.

Его порадовал реверанс, которым она ответила на его слова, прежде чем удалилась в свою спальню, скромно опустив глаза. Защелка мягко встала на место, и Длинный Меч со свидетелями вернулись в зал, чтобы продолжить.

Усевшись в свое кресло на возвышении, Длинный Меч наблюдал, как его гости танцуют каролу в световом колодце зала. Он намеревался присоединиться к ним, но в его голове теснилось слишком много мыслей, и нужно было переварить их, прежде чем двигаться.

Он был весьма доволен своим браком, поскольку тот сделал его знатным человеком, графом, совсем как дядя Гамелин или Уильям Маршал, с которым они теперь породнились по закону. Хотя Уильям Длинный Меч еще не получил перевязь, впредь он собирался именовать себя этим титулом. Его потребность в защищенности и признании была сильнее, чем необходимость дождаться соблюдения каких-то формальностей.

Его взгляд упал на старшего сына Биго, заметного среди танцоров. Гуго двигался изящно и ловко, его золотые кудри отражали свет. Он увлек танцевать служанку и та краснела и смеялась, повторяя шаги. Уильям скривился. Вот что бывает, если обращаться с конюхами и слугами как с равными.

Длинного Меча немного раздражало, что, хотя он стал графом благодаря этому браку, хотя его отец был королем, а брат – прославленный во всем христианском мире король, этот глупый скачущий юнец является по праву законного рождения наследником графства Норфолк, бывшего королевства Восточная Англия. Его отец строит мощную крепость во Фрамлингеме, и в их распоряжении сто шестьдесят три рыцарских надела, а у него – всего шестьдесят пять. Несправедливо, что этот резвящийся болван унаследует так много. У него свело живот, когда Гуго на мгновение покинул танцующих и в приливе непосредственного веселья схватил Иду за руку и потащил танцевать. Она смеялась и отбивалась, но он не унимался, и в конце концов она уступила, раскрасневшаяся и румяная, словно девушка. Длинного Меча затошнило от обожания, с которым она смотрела на Гуго. Он сказал себе, что стал бы похож на него, если бы воспитывался у матери, и спасся лишь чудом, но обида не проходила. Уильям тоже собирался пригласить ее на танец, но торжественный, полный достоинства и подобающий случаю, а не на эту глупую, развязную и вульгарную каролу. Теперь же он не станет танцевать вовсе.

Поджав губы, он решил стереть Гуго из памяти, как стирают пятно грязи с плаща. Любому, кто обладает хоть каплей проницательности, ясно, кто из них лучше воспитан.

Глава 38

Фрамлингем, апрель 1199 года

Ида сложила руки на талии и оглядела новый дом. Построенный на западной стороне комплекса зданий, он был почти готов к заселению, так что вскоре она сможет устроить переезд из старого, который останется гостевым домом.

Новый дом ей нравился. Большую часть дня он будет купаться в солнечном свете, в нем множество окон, в которые вставят стекла. Прямо из него можно будет выйти в сад или через заднюю дверь отправиться на прогулку по болоту, полюбоваться лебедями и водной дичью на озере. Иде предстояло выбрать драпировки и мебель, и, оправившись от рождения третьей дочери в начале февраля, она готовилась применить свои творческие способности в новых областях.

– Зал должен быть в цветах твоего отца, – сказала она Мари, которая стояла рядом и наблюдала, как рабочие наносят кистями слой побелки. Красный и желтый – яркие и броские цвета, ведущие мужчин в битву и горящие на стенах замка дерзким вызовом, но в то же время тревожные, хотя, возможно, ей удастся смягчить их другими роскошными красками и тканями. – Синий и зеленый – для спальни.

Мари задумчиво наклонила голову. В лучах солнца, льющегося в окна, ее заплетенные волосы сверкали золотистым огнем.

– Можно заказать в Ипсуиче новые стеклянные кубки, – заметила она, – как те, что были на свадьбе моего брата.

Сердце Иды подскочило к горлу, как и всякий раз при упоминании старшего сына. Она редко видела Уильяма после свадьбы, у него были более важные дела, но время от времени он навещал Фрамлингем или их йоркширские поместья – как правило, когда хотел поохотиться или обзавестись новой лошадью. На Рождество, однако, он привез свою девочку-жену, и вся семья сидела вокруг алого зимнего огня, распевая песни. Истинное счастье текло сквозь Иду, словно мед. Госселин приехал с женой Констанцией и отпрысками. Даже ледок между Гуго и Уильямом подтаял в семейном тепле, и братья запели в лад. Безупречный момент, мимолетный, но запомнившийся навсегда.

– Да, – согласилась она. – Несколько кубков и такой же графин.

– И сосуд для воды, – добавила Мари. – Я видела в Норвиче кувшин в форме льва с широкой улыбкой на морде.

– Львы не улыбаются! – засмеялась Ида.

– А этот улыбался! – наморщила нос и засмеялась в ответ Мари. Ее глаза, серо-голубые, как у отца, сверкнули. – Или, может, в форме одной из папиных шляп?

Ида пихнула дочь локтем, но все равно захихикала.

– Той, что с длинным заостренным краем, – из него получится отличный носик.

Мари была неисправима. Ида огляделась, чтобы убедиться: муж еще не вернулся и ничего не услышал. Он отправился в конюшни осмотреть племенную кобылу, которая должна была вот-вот ожеребиться. Однако ее взгляд остановился на Мартине, церемониймейстере, сопровождавшем женщину и двоих мужчин. Ида напрягла зрение и окаменела, так как узнала Гундреду и ее младшего сына. Их сопровождал молодой человек, которого Ида не знала. Его густые каштановые волосы спереди были подстрижены косой челкой, а зеленовато-карие глаза напоминали моховые агаты. Первым побуждением Иды было крикнуть, чтобы они уходили, но в тот же миг логика шепнула, что они, должно быть, явились неспроста… Да и какой вред они могут причинить?

Мари разглядывала незваных гостей с любопытством, но без враждебности. Для нее это были незнакомцы, люди, которых она раньше не видела.

– Добро пожаловать, кузина, – вежливо произнесла Ида. – Не хотите ли пройти в другой дом и выпить вина? – Она указала на дверь.

– Это не визит вежливости. – Ноздри Гундреды раздулись. – Я явилась, чтобы видеть вашего мужа.

– И непременно увидите. – Ида посмотрела на Мартина. – Полагаю, вы послали за ним?

– Да, графиня.

Ида повела гостей к двери, но по пути Гундреда остановилась и обвела зал долгим взглядом.

– У вас замечательный дом, – произнесла она, добавив в похвалу изрядную долю презрения. – Вот какие плоды принесла вам справедливость! – Она выплюнула слово «справедливость», словно рыбью кость.

Ида холодно улыбнулась:

– Несомненно, это справедливость. – Она тоже сделала ударение на это слово. – И мой муж долго был ее лишен.

Гундреда сощурилась. Мари выглядела озадаченной, но, несмотря на явное недоумение по поводу грубого поведения незнакомцев, продолжала поглядывать на третьего, загадочного гостя, который стоял чуть в стороне.

Надеясь, что Роджер не задержится, Ида пересекла двор и усадила гостей на скамьи перед камином в старом доме.

– А как насчет справедливости для тех, у кого нет бездонных сундуков и благосклонности короля? – продолжала подпускать шпильки Гундреда.

С Иды было довольно. Она велела Мари взбить подушки и подать вино и решительно произнесла:

– Я жила при дворе, миледи, и у меня хорошая память. Мне все известно о людях, которые добивались благосклонности короля любыми путями. Очевидно, память подводит вас на этот счет.

– Память подсказывает мне, какими именно путями вы добились высокого положения при дворе… кузина, – фыркнула Гундреда.

– Да что вы знаете о моем положении и о том, что я вынесла?! – воскликнула Ида.

– Что вы «вынесли»? – насмешливо выдохнула Гундреда. – Вот бы все мы могли купаться в роскоши лишь за то, что «вынесли», раздвинув ноги!

Ида отшатнулась, словно Гундреда ударила ее.

– Как вы смеете!

– Смею, потому что мне больше нечего терять, – устало покачала головой Гундреда. – И если вы считаете несколько лет королевского внимания испытанием, то что скажете о двадцати годах с Гуго Биго и еще двадцати годах борьбы за принадлежащее нам по праву? Это вы ничего не знаете… графиня.

Иде хотелось свернуться клубочком и умереть от обиды, но она собралась с силами и призвала в себе женщину на помощь испуганной девочке, призвала жену, мать, графиню, в конце концов. Она вообразила Юлиану и закуталась в величавое спокойствие.

– Это жестокие слова, – с ледяным самообладанием произнесла она. – В моей жизни были трудности, с которыми вы бы не справились, но я сочувствую вашему положению. Сомневаюсь, что вы явились, чтобы бросаться оскорблениями… кузина.

Гундреда отступила, как боец, выходящий из схватки, и Ида заметила, что на лице старой женщины мелькнуло недовольство собой.

– Верно, – произнесла она, – не для этого, но я все равно не стану извиняться за то, что сказала.

– Ну по крайней мере в этом мы сходимся. – Ида склонила голову.

Мари глядела на мать круглыми глазами, открыв рот. Это укрепило уверенность Иды в том, что она имела право отреагировать подобным образом. Пусть ее дочь на живом примере учится, как поступать в отвратительной ситуации.

Роджер и Гуго вернулись из конюшен. Гуго выбирал из плаща соломинки, Роджер опустил рукава котты, закрыв усыпанные веснушками предплечья. Он обвел взглядом посетителей и поприветствовал их с холодной учтивостью.

– Чему обязаны удовольствием? – спросил он.

– Не притворяйтесь, милорд. Несомненно, вы знаете, – жестко произнесла Гундреда.

– Я знаю, что это не визит вежливости, хотя вы можете отужинать и дать отдых лошадям. Мы никого не прогоняем из Фрамлингема. – Роджер разглядывал второго спутника Гундреды. – Кажется, мы прежде не встречались, мессир.

– Я Ранульф Фицроберт, – поклонился юноша. – Муж леди Гундреды был моим двоюродным дедом.

Взгляд Роджера сделался задумчивым. Так, значит, это внук бывшего юстициария. Архиепископ Кентерберийский – кузен его матери. Этот юноша, хотя еще не вышел из-под опеки, недавно, после кончины двух старших братьев, стал наследником весьма недурных земель в Йоркшире. Роджер собирался изучить его положение и узнать все детали наследования.

– Я не собираюсь есть ваш хлеб или пить ваше вино, – нетерпеливо покачала головой Гундреда. – Я явилась вынужденно, по важному делу. Иначе меня бы здесь не было.

Роджер сел на скамью:

– И что же это за дело? – Он взглянул на единокровного брата, но Уилл, верный себе, помалкивал и держался, фигурально выражаясь, за подол властной матери.

– Если не ошибаюсь, вы участвуете в королевском следствии по делам вдов и сирот? – Морщины возле рта Гундреды стали глубже.

– Я должен изучать их положение, – согласился Роджер.

– В таком случае вам следует знать, что я лишилась своего второго мужа… – Гундреда глубоко вздохнула. – И больше не выйду замуж… никогда, с каковой целью предлагаю сотню марок. Я желаю оставаться честной вдовой.

– Но это должно разбираться в суде, мадам, – озадаченно нахмурился Роджер. – Почему вы пришли ко мне? Вряд ли кто-то станет оспаривать ваше решение или предложенную сумму.

– Ха! А я вот в этом не уверена, – с горечью произнесла она. – Не хочу, чтобы слуги короля наложили арест на мое имущество или меня насильно выдали замуж на том основании, что я не явилась в суд.

Роджер пропустил оскорбительный намек мимо ушей.

– Не сомневаюсь, что сотрудники казначейства сочтут предложенную вами сумму достаточной, – ледяным тоном ответил он.

Гундреда испепелила его взглядом, давая понять, что не верит ни единому его слову.

– Я хочу навести порядок в своей жизни, а для этого мне нужно устроиться самой и устроить своих сыновей. Мы должны договориться по вопросу поместий вашего отца. Король благосклонен к вам, и, видимо, так будет и впредь. Мне не сравняться с вами, но я могу быть занозой в боку… и очень докучливой, обещаю. – Она выпрямилась. – Я пришла, чтобы заключить соглашение. Моим сыновьям нужно на что-то жить… нужна их доля наследства.

Роджер подавил желание осведомиться: разве ее сыновья не достаточно взрослые, чтобы уладить разногласия самостоятельно? Гуон отсутствовал, а Уилл мог с легкостью сойти за глухонемого.

– В таком случае я настаиваю, чтобы вы отужинали с нами, – произнес он. – Переговоры будут долгими.

* * *

Ида сидела и шила в верхней комнате старого дома. Птичье пение журчало сквозь открытые ставни, и вечерний солнечный свет лился на чисто выметенный пол. Снаружи доносились крики детей, игравших в пятнашки на траве. Ральф, как обычно, вопил громче всех.

– Я всегда знал, что Гундреда – стерва, – кисло произнес Роджер, – но только сейчас понял, что она сущая мегера.

Ида сделала несколько маленьких аккуратных стежков, собираясь с духом. Она не рассказала Роджеру о яростной перепалке с Гундредой, поскольку хотела зализать раны самостоятельно. К тому же слова вдовы о сорокалетней борьбе тронули сердце Иды.

– Жаль, что вы не можете достичь соглашения, – произнесла она через несколько секунд.

– Я не намерен отдавать земли, за которые заплатил тысячу марок, – заворчал Роджер. – И тем более чтобы устроить своих единокровных братьев, когда мне нужно думать о будущем наших собственных сыновей и дочерей. Полагаю, она надеется, что на меня будет наложен очередной штраф и от этого я сделаюсь более сговорчивым. Вот почему она упомянула о намерении заплатить сто марок, чтобы остаться вдовой. Это обеспечит ей благосклонность нового канцлера.

– Спор тянется больше двадцати лет. – Ида отложила иглу. – Возможно, стоит чем-то пожертвовать, чтобы положить ему конец?

– Я готов немного уступить, но не сразу. – Роджер поскреб щетину на подбородке. – Это похоже на покупку или продажу коня. Нужно торговаться. Она хочет мира, а я хочу, чтобы из меня перестали тянуть деньги за земли, которые принадлежат мне по праву. – Он помахал рукой. – Мы не продвинемся дальше, пока она не приведет Гуона, а он скорее воткнет нож себе в грудь, чем вступит со мной в переговоры. Впрочем, посмотрим.

Ида возобновила шитье. Мечтательно напевая под нос, в комнату вошла Мари с охапкой первоцветов и взяла для них глиняную вазу. Затем девушка подошла к колыбели, чтобы поворковать над новорожденной сестрой.

– Ранульф Фицроберт весьма привлекателен, – тихонько заметила Ида, чтобы не услышала Мари.

Она не сводила глаз с работы, но перед ее мысленным взором стоял юноша, сопровождавший Гундреду и ее сына. Он обладал приятной наружностью, был тихим, но уверенным в себе и хорошо воспитанным. В возрасте Мари Ида была бы от него без ума.

– Он мне понравился, – согласился Роджер.

Подняв глаза, Ида обнаружила, что муж насмешливо глядит на нее и улыбается.

– Союз с семейством де Гланвиль может оказаться весьма полезным, – добавила Ида. – Все равно что зашить прореху в одежде. Мы бы породнились с архиепископом Кентерберийским, и у нас остались бы еще две дочери для других союзов.

– Я подумывал выдать Мари за Маршала или де Варенна, – ответил Роджер, – но Маршал надеется соединить своего наследника с Омаль, и у него есть дочь, так что мы можем породниться другим путем, если потребуется. Я согласен, что молодой Фицроберт – достойный кандидат. Хорошо бы залучить его в гости. Пригласите его на охоту в оленьем парке. Они с Гуго ровесники, так что, смею надеяться, станут друзьями, и мы сможем поразмыслить над этим вопросом.

– Думаю, его не придется долго уговаривать, – улыбнулась Ида поверх шитья.

* * *

– Что вы сделали? – В Банджи старший сын Гундреды воздел руки к небу, не веря собственным ушам. – Господи Исусе, матушка, вы совсем лишились рассудка? Я никогда не откажусь от того, что принадлежит мне по праву… Никогда. Вы меня слышите? – В глазах Гуона блеснули слезы.

Гундреда вздрогнула, когда он пинком швырнул стул через комнату и едва не попал в собаку.

– С моим рассудком все в порядке, – сухо возразила она. – Я устала от борьбы. Твой отчим был единственным, кто разбирался в законах. Лонгчамп мертв. Что мне теперь делать? Если хочешь продолжать борьбу – продолжай, но я заплачу свою сотню марок, чтобы остаться вдовой и удалиться в монастырь.

– Не для этого я мучился в заморском аду! – Его голос дрогнул.

– Я знаю, знаю, но ничего не поделаешь, – покачала головой Гундреда. – Твой единокровный брат согласен пойти на уступки, но хочет, чтобы ты явился и поговорил с ним лицом к лицу. Я обещала, что ты приедешь в Тетфорд через неделю.

– Скорее врата ада покроются инеем, чем я это сделаю, матушка! – оскалил зубы Гуон. – До сих пор не могу поверить, что вы ездили к нему. Да вы ничем не лучше шлюхи!

Гундреда побледнела и скрестила руки на груди. Уилл встал и заслонил ее:

– Вы зашли слишком далеко, брат.

– Вовсе нет! – отрезал Гуон. – Она хочет продать наше наследство за сотню марок. Что это, если не проституция? А ты потворствуешь ей, бесхарактерный червяк. Ты ничуть не лучше!

Повернувшись, он выбежал из комнаты. Гундреда склонила голову в тягостном молчании.

– Я хочу лишь одного – покоя, – прошептала она. – Всю жизнь я сражалась за Гуона, и силы мои иссякли. Как мог он сказать мне подобное?

Она подумала, что он совсем как его отец, который тоже называл всех женщин шлюхами и умел причинять боль. Возможно, это наказание за то, что она наговорила Иде… Собственная жестокость вернулась к ней кружным путем.

Уилл неуклюже похлопал ее по плечу и без единого слова покинул комнату. Гундреда закрыла лицо ладонями, не понимая, почему все так вышло.

* * *

Гуон сидел в кресле рядом с кроватью. Оно принадлежало его отцу и уехало вместе с ним, когда пришлось покинуть Фрамлингем. Иногда Гуон сидел прямо, положив руки на полированные подлокотники, и воображал себя графом, вершителем судеб, владыкой, советником королей. Он был вдвое способнее Роджера, и его выворачивало наизнанку при мысли, что собственная мать и брат предали его, пытаясь заключить соглашение за его спиной. Его кулаки сжались на набалдашниках кресла, и он поклялся, что никогда не отступит. Гуон до сих пор живо помнил, как брал меч Роджера и подпоясывался им, когда их отец был жив. Он помнил приятную тяжесть клинка на бедре. Нельзя было возвращать меч Роджеру. Надо было рассечь брата пополам, пока была такая возможность. Гуон вытянул руки перед собой и воззрился на них. Его плоть уже покрылась старческими пятнами, словно палая листва плесенью. Вот шрам от сарацинского клинка, полученный при осаде Акко, а вот свежая отметина от вытащенной накануне занозы. Если бы и Роджера можно было так вытащить!

Гуон поднял взгляд и нахмурился, увидев вошедшего в комнату Уилла.

– Пошел вон! – рявкнул он.

Уилл тревожно наморщил лоб, но остался.

– Вам не следовало называть нашу мать шлюхой, – произнес он.

– Вы совершенно правы, брат, – оскалил зубы Гуон. – Мне следовало приберечь этот титул для графини Норфолк и всего ее выводка… а своего единокровного брата назвать рогоносцем и любителем чужих объедков.

Уилл прикусил щеку.

– Вы должны повиниться, – настаивал он. – Матушка не заслуживает подобных слов после всего, что для нас сделала.

Гуон не ответил. В глубине души он сознавал, что был несправедлив, но справедливость мало значила для него. Это слабость, а сейчас нужно быть сильным, как никогда.

– Вы хотя бы приедете послушать на следующей неделе? – Уилл протянул руку. – Узнать, что он готов предложить?

– Что, уподобиться барышнику, который торгуется на ярмарке за дешевую шерсть? – Весьма уместное сравнение, подумал Гуон, ведь грубой шерстью накрывают покойников по дороге на кладбище, если погода ненастная.

– Вы ничего не потеряете.

– И ничего не приобрету. Если мы уступим сейчас, все старания пойдут насмарку, как ты не понимаешь?

– Но мы в этом случае останемся ни с чем. Лучше договориться хотя бы о чем-то.

Гуон окинул брата полным отвращения взглядом. Он встал и ткнул Уилла в живот, нависающий над узким кожаным ремнем.

– Ты всегда был мягким, как вываленные кишки, – буркнул он.

– Возможно, но настала пора выйти из борьбы… ради всех нас.

– Я никогда не сдамся, – с горечью пообещал Гуон.

* * *

Роджер сидел напротив своих братьев за дочиста отмытым дубовым столом в гостевом доме приората Тетфорд, на территории более нейтральной, чем Фрамлингем, и такой же родовой. Ночной дождь сменился ясным, солнечным утром, благоухающим весной и новой жизнью. Роджер подумал, что в подобной обстановке Гуон похож на старое засохшее дерево. Пять лет, прошедшие после осады Ноттингема, не пощадили его, и брат неприятно напомнил Роджеру их отца. Казалось, его призрак покинул усыпальницу, чтобы присутствовать на встрече. Черты Гуона обострились, на щеках проступила сеточка вен, уголки рта опустились, а обиженно выпяченная нижняя губа казалась влажной подставкой для неудовольствия. Темноволосый Уилл, страдающий лишним весом, слегка отстранился от стола. Сама его поза говорила об отношении к жизни и нежелании что-либо решать. Вместе Гуон и Уилл составляли весьма непривлекательную пару.

Солнце струилось сквозь открытые окна на стол, за которым сидели братья, и окрашивало лежавшие на нем документы и счета теплым светлым золотом. Писец примостился чуть поодаль, держа наготове роговую чернильницу, перья и чистый лист пергамента.

– Я явился лишь по настоянию матери и чтобы рассеять любые заблуждения, в которые она могла вас ввести! – прорычал Гуон. – Я до самой смерти буду сражаться с вами за свое наследство.

Роджер поднял бровь и указал на документы:

– У вас нет наследства. Это копия завещания нашего отца, которое хранилось здесь, в приорате, и вы можете лично убедиться, что не упомянуты в нем.

– Этим завещанием только зад подтирать, и ты это знаешь! – оскалил зубы Гуон. – Оно недействительно по двум причинам. Во-первых, ты незаконнорожденный, а во-вторых, завещание – подделка. Я не признаю его.

Роджер сохранял спокойствие. Более того, теперь, когда дошло до дела, он стал таким же отстраненным, как в зале суда.

– На нем стоит печать моего отца, и оно засвидетельствовано его рыцарями; некоторые из них до сих пор свидетельствуют в мою пользу. – Роджер обвел рукой Гамо Ленвейза, Оливера Вокса и Анкетиля. – Как вам, должно быть, известно, признание брака недействительным не делает рожденных в нем детей незаконными.

– В таком случае мне нечего здесь делать! – фыркнул Гуон.

– Ваша мать хочет заключить мировое соглашение, и я желаю того же.

Гуон наклонился вперед:

– Единственное, что удовлетворит меня… брат… это земли моего отца, которые он приобрел уже после того, как стал графом. Так гласит обычай, и ты это знаешь. И еще мне нужен Банджи, приданое моей матери. – Глаза Гуона сверкали, и их радужки казались серыми камешками на фоне желтоватых белков.

Роджер постучал по другому документу:

– При заключении брака моего отца с вашей матерью все сошлись на том, что Банджи достанется наследнику, которого мой отец назовет в своем завещании.

– Прячешься за бумагами, чтобы украсть мое наследство? Ты забрал все и еще недоумеваешь, почему мне не хотелось садиться с тобой за стол, выродок!

Ненависть свилась в животе Роджера змеиными кольцами.

– Я ничего не украл. Я пришел к соглашению с вашей матерью относительно поместий, входивших в ее приданое. И готов предложить вам два поместья в обмен на отказ от притязаний на графство. – Тон Роджера был невозмутимым. Он дал оруженосцу знак налить еще вина.

– Я не нищий, чтобы бросать мне черствую корку и ожидать, будто я приму ее с благодарностью! – злобно выплюнул Гуон. – Это оскорбление!

– Тогда скажите мне, брат, если бы мы поменялись местами, сколько бы вы мне дали? – с усталым отвращением произнес Роджер. – Всякий раз, когда вы считали, что сила на вашей стороне, вы пытались меня раздавить. Едва научившись воровать, вы стали брать мои вещи и ломать их. – Роджер выпятил подбородок. Он не собирался этого говорить и понимал, что не сумел скрыть обиду. – Я дарю вам земли, стоящие двух рыцарских наделов. Хотите – берите, хотите – нет, потому что ничего другого я вам не предложу, и я знаю, что это больше, чем вы когда-либо дали бы мне.

Гуон вскочил на ноги, его кадык ходил ходуном. По давней привычке он потянулся к мечу, но схватился за воздух, поскольку все оружие было оставлено под надзором настоятеля.

– Надо было убить тебя, пока была возможность.

– Ее никогда не было, – возразил Роджер, тоже хватаясь за пояс. – Хотите устроить испытание поединком? Хотите? Приказать кому-нибудь из моих рыцарей принести мечи, чтобы мы сразились над могилой отца? Хотите испытать меня, брат, боем насмерть?

Гуон сверкнул глазами, его челюсть шевелилась, как будто он жевал слова, которые не мог выплюнуть. Схватив свой кубок с вином, он швырнул его в лицо Роджеру и выбежал из комнаты, по дороге перевернув столик писца и припечатав слугу к стене. Два сопровождавших его рыцаря поспешно отправились следом. Роджер остановил своих людей умиротворяющим взмахом ладони. Кто-то протянул ему салфетку, и Роджер вытер лицо и шею. Писец и один из рыцарей Роджера подняли столик и разбросанные письменные принадлежности.

– Закройте дверь, – тихо сказал Роджер Анкетилю и посмотрел на Уилла, мясистое лицо которого выглядело потрясенным. – Или вы тоже уходите?

– Нет, милорд, – покачал головой Уилл. – Зачем? Брат думал, будто я последую за ним… Возможно, я и сам так думал, но этим мы ничего не добьемся, только обменяемся оскорблениями, а мы не для того здесь собрались.

Ноздри Роджера наполнил запах вина, металлический, почти как у крови. Вино покрывало его одежду, кожу, волосы. Он снова сел, когда Анкетиль с величайшей осторожностью закрыл дверь.

– Я никого не оскорблял.

– Мой брат явно считает два рыцарских надела оскорблением, – спокойно посмотрел на него Уилл.

– Что бы я ему ни предложил, он сочтет это оскорблением. – Роджер пожал плечами и задумался о своем младшем единокровном брате.

Их разделяло десять лет и пропасть семейных раздоров. Роджер всегда считал его не более чем тенью Гуона. С другой стороны, легко не заметить рулон тусклой ткани в глубине лавки торговца, но тусклая не значит некрасивая или непрочная. Порой совсем наоборот.

– Мне больше нечего предложить, – сказал он. – У Гуона нет сыновей, а мне нужно обеспечить пятерых и выделить приданое трем дочерям. Пока его угрозы лишь пустое бахвальство. И я не дам ему возможности сделать их чем-то большим.

Уилл снял приставшую нитку с манжеты.

– Между нами нет особой любви, равно как и между вами и нашей матерью, но, если бы вы предложили кое-что еще, нам было бы легче прийти к компромиссу.

– Например?

– Мой брат хочет устраивать в Банджи ярмарки и собирать дань с торговцев. Вы могли бы воспользоваться своим влиянием, чтобы его желание обошлось не слишком дорого. Вы также могли бы проследить, чтобы ему время от времени перепадало от королевских щедрот.

Роджер испытал удивление, смешанное с новым уважением к этому тусклому одутловатому брату.

– А вам какая польза от этого?

Уилл встал и расправил складки на котте:

– Мой брат не женат. У него были любовницы, но ни одна не понесла. Я его наследник, у меня есть жена и маленький сын. Когда-нибудь, рано или поздно, его земли и разрешение устраивать ярмарки перейдут к моему сыну… Я не столь горд и желчен, как мой брат, равно как и не столь честолюбив. Зачем мне половина графства? – Он невесело улыбнулся Роджеру. – Зачем я половине графства?

Роджер невольно улыбнулся в ответ и испытал странное чувство, оценив остроумие того, кого считал врагом большую часть жизни.

– Да, – произнес он. – Полагаю, я могу исполнить вашу просьбу.

– Полагаете или готовы связать себя обязательством?

Улыбка Роджера стала шире.

– Согласен, – ответил он. – Перед присутствующими здесь свидетелями, вашими и моими, я согласен.

– И вы возьмете моего сына в свой отряд, когда он подрастет? – слегка смутился Уилл. – Сам я не карьерист, но хочу, чтобы мой сын преуспел, насколько позволят обстоятельства.

– Возьму, – кивнул Роджер. – Он будет рыцарем.

Скрепив договор, они с Уиллом вместе покинули гостевой дом. Вокруг звенело птичье пение, солнце пригревало. Бок о бок они вступили в часовню, прошли по нефу, пересекли хор и оказались перед могилой отца.

Роджер поморщился, глядя на резные цветочные узоры и очертания креста посреди могильной плиты.

– Наши с отцом кости и прах будут едины, как никогда не была наша плоть, – произнес он.

Уиллу, похоже, тоже было не по себе.

– Не правда ли, странно? Мы с Гуоном были рядом с ним в жизни, но похоронят нас порознь.

– Полагаю, не так уж и важно, где мы будем спать в ожидании Судного дня, лишь бы это была освященная земля.

– Знаете, – покосился на него Уилл, – отец всегда питал к вам слабость.

– Он ненавидел меня, – покачал головой Роджер.

– Он не любил вас, признаю, но он никого не любил. Он уважал вас, даже если не признавал и не показывал этого.

– Сомневаюсь, – выдохнул через нос Роджер. – Он без конца требовал, чтобы я что-то сделал, а после наказывал за неудачи.

– Возможно, но с нами было так же. Отец верил, что это закалит нас. Но мы с Гуоном повиновались его воле, не бунтовали и не стояли за себя. Вы покинули его, вы сражались с ним на поле боя и победили. Вы проложили собственный путь, и это склонило чашу весов в вашу пользу. Вы доказали ему, что сильнее всех нас и достойны унаследовать графство. Раньше я этого не понимал, просто считал его несправедливым старым мерзавцем, но он знал, что делает.

Роджер еще раз посмотрел на могилу отца, и внезапно в нем забрезжило понимание, едва уловимое, как перемена угла, под которым солнце освещало вершину плиты. Он по-прежнему не любил отца, но Уилл помог увидеть старого графа с другой стороны. К тому же его было проще пожалеть теперь, когда он давно упокоился в могиле. Раны затягиваются, даже если оставляют шрамы. Опустившись на колени, Роджер с невольным почтением коснулся лбом края могилы, и с его плеч словно упал груз.

Через некоторое время он поднялся на ноги, поставил свечу за упокой души отца и вышел из церкви. Монахи тянулись в приорат для богослужения девятого часа[32], и их речитатив заполнял пространство между небом и землей божественными переливами, которые словно укрепили силы Роджера.

Его рыцари ждали рядом со своими лошадьми. Гуона нигде не было видно, но Роджер на иное и не рассчитывал. Свита Уилла состояла из конюха и сержанта.

– Я поговорю с Гуоном, – пообещал Уилл, когда они неуверенно пожали руки в знак зарождающейся дружбы.

– То, что я делаю, я делаю ради вашего будущего, а не его, – ответил Роджер.

Он откинул плащ в сторону, чтобы вскочить на коня, но остановился при виде всадника, несущегося к сторожке у ворот. Роджер узнал Дикона, гонца Уильяма Маршала, и вынул ногу из стремени. Он содрогнулся, поскольку новость, по-видимому, была важной. Уилл вопросительно взглянул на Роджера и тоже передумал садиться в седло.

– Милорд! – Соскочив с лошади, гонец опустился на колени перед Роджером и протянул ему пергамент, скрепленный малой печатью Маршала с изображением всадника.

Роджер сломал сургуч, прочитал письмо и поднял взгляд на Уилла:

– Король умер – при осаде Лимузена был ранен стрелой, рана загноилась. Маршал приглашает нас на совет в Нортгемптоне через неделю.

Уилл в ужасе смотрел на него:

– Ричард мертв?

– Так здесь написано, и я не сомневаюсь в словах Маршала. Тело короля перевезут в Фонтевро, чтобы похоронить рядом с отцом. – Он повернулся к посланнику. – Полагаю, вы едете дальше?

– Да, сир. Я должен доставить новость графу Варенну в Касл-Акр.

Роджер отрывисто кивнул:

– Сперва отправляйтесь на кухню и раздобудьте хотя бы хлеба и вина. Возьмите одну из лошадей приората. Я компенсирую потери.

Гонец отдал честь и ушел. Роджер стоял и любовался теплым апрельским деньком.

– Кто наследует королю? – Уилл прокашлялся. – Он не оставил прямых наследников.

Пытаясь собраться с мыслями, Роджер повернулся к нему:

– Маршал говорит, что Иоанн, граф Мортен, принят нормандцами в качестве герцога и что он станет королем Англии, если бароны поддержат его.

– А как же Артур? – спросил Уилл. – Он внук короля Генриха от старшего сына. Его права должны быть неоспоримы. Ричард назвал его наследником, когда отправился в Крестовый поход… Я знаю, потому что мой приемный отец заведовал перепиской.

Роджер поскреб правой ногой песчаную дорожку.

– Итак, у нас есть двенадцатилетний мальчик, во всем покорный французскому королю, и его соперник – взрослый мужчина, хорошо знающий Англию.

– Кому вы отдаете предпочтение?

Роджер задумался. Хотя они с единокровным братом достигли согласия, не следует делиться с ним потенциально опасным мнением, к тому же по дороге в Нортгемптон предстоит немало тяжелых раздумий.

– Послушаем, что скажет Маршал, когда приедет, но беспорядков не избежать. Став королем, Ричард выставил все на продажу, и люди стекались к нему, покупая должности и поместья и предлагая свою поддержку. – Он покосился на Уилла, без слов давая понять, что графство Норфолк было в числе этих должностей и поместий. – По возвращении короля из Святой земли возникло немало разногласий, но после Ноттингема только безумец мог восстать против Ричарда в Англии. Его смерть все изменила. Новый король, кем бы он ни был, будет просителем. Ему придется раздавать взятки, чтобы добиться желаемого, а не наоборот, и те, кто затаил обиду, поднимут голову, почувствовав отсутствие твердой руки. Да, жди неприятностей.

– Но то, что мы сегодня обсуждали… – Уилл пристально разглядывал его. – Надеюсь, ваше слово в силе?

Роджер проглотил раздражение:

– Пусть я не поклялся, но я выполняю свои обещания… всегда. Да, в силе, но только если Гуон откажется от любых притязаний. – Он поправил плащ и вернул уздечку конюху. – Пойду сообщу настоятелю. Необходимо зажечь свечи и молиться за упокой души короля Ричарда. – Он нахмурился. – Мир перевернулся вверх дном.

– Мне нужно догонять Гуона. – Уилл сел на лошадь, сухо кивнул Роджеру и пустился в путь быстрой рысью.

Роджер глубоко вдохнул и на мгновение задержал воздух в легких. Слова пергамента все еще пребывали на поверхности его сознания, не в силах просочиться глубже. Солнце продолжало греть кожу, и нестройное апрельское пение птиц звучало в ушах. Ничто вокруг не изменилось, но все внезапно стало другим, потому что за морем умер король и наследник его был неизвестен.

Глава 39

Замок Нортгемптон, апрель 1199 года

Теплым весенним вечером Роджер стоял на крепостной стене замка Нортгемптон. Темнота уже опустилась, но россыпь звезд и луна давали немного света. Ясное небо умиротворяло, и приятно было немного побыть в одиночестве, чтобы перед сном собраться с мыслями и насладиться мгновением покоя.

Однако в одиночестве он оставался недолго. Часовой на стене дернул копьем, вытягиваясь в струнку, и после краткого обмена репликами перешел на следующий пост. Новоприбывший остановился, положив ладони на камень парапета. Меховой воротник его плаща блестел на широких плечах, и поза была расслабленной, но говорила о большой силе.

– Милорд… – Роджер узнал Уильяма Маршала.

Тот повернулся.

– Приятно подышать свежим воздухом после дымного зала, – произнес Маршал. – Камин нуждается в починке.

– Сегодня было напущено немало дыма во всех смыслах, – кивнул Роджер. – Но если вы желаете побыть в одиночестве…

– Прошу вас, останьтесь, – взмахнул рукой Уильям. – Мне дорого общество того, с кем можно говорить открыто, человека с ясным рассудком, не преследующего собственные интересы.

– Все чего-то хотят, милорд, и я не могу их винить. – Роджер оперся о стену рядом с Маршалом. – Артур – приемный сын графа Честера, а значит, Честер кровно заинтересован в порядке наследования. Граф Дерби хлопочет, чтобы ему вернули некоторые земли, и дорого продаст свою поддержку. Многие затаили недовольство и надеются, что Иоанн удовлетворит их притязания в обмен на поддержку, и все до единого будут требовать милостей. Я никогда не любил Уильяма Лонгчампа, но он был прав, когда говорил, что цена есть у каждого. Вы не можете поддерживать Артура, поскольку не обладаете влиянием в его партии. Он марионетка французского короля. – Роджер пристально посмотрел на Уильяма. – Держу пари, что цена вашей преданности Иоанну – графство Пембрук.

Уильям на мгновение замер и тихо засмеялся. Роджер увидел, как блеснули его зубы, а в щеках прорезались складки.

– Да, милорд Норфолк, вы очень проницательны. Моя жена сказала то же самое, а я ответил ей, что мы ступаем по опасной дороге. Изабелла утверждает, что Пембрук принадлежит нам по праву, поскольку принадлежал ее отцу при короле Генрихе, но тот, кто принимает дары короля, становится ему обязан.

– А разве есть выбор? – пожал плечами Роджер.

Уильям осмотрел зубчатые стены:

– Моя маленькая дочка уронила куклу с крепостной стены в Лонгвиле, только чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Кукла упала в загон для свиней, и когда дочка отправилась за ней, то сама перемазалась, точно свинья. Служанки потратили целый вечер, чтобы отмыть ее дочиста, а куклу пришлось выбросить. – Его голос был веселым от воспоминаний. – Зато она получила хороший урок.

– Не бросать кукол со стены? – Роджер тоже развеселился, вспомнив о своих дочерях, хотя прекрасно сознавал, что это не просто рассказанный некстати анекдот.

– Не бросать кукол, если внизу свиной загон. Риск – благородное дело, но нельзя забывать о здравом смысле и последствиях для всех заинтересованных лиц.

Роджер погладил подбородок, размышляя, и произнес после недолгого молчания:

– То есть вы советуете избрать Иоанна королем? По-вашему, так мы избежим падения в свиной загон?

– Едва ли, милорд Биго, но это лучшее, что можно сделать. Если Артур сядет на трон, мы увязнем в трясине по-настоящему. – Он отлепился от зубчатой стены и повернулся к Роджеру. – А вы какую цену назначили, милорд? Вы были подозрительно молчаливы во время первого круга переговоров. Честер заметил, что вы все держите под шляпой, как обычно.

– Мои требования достаточно скромны, – улыбнулся Роджер. – Я хочу стать полновластным владельцем своих земель. Я больше не стану платить за то, что принадлежит мне по праву.

– Вы и не должны, милорд, – кивнул Уильям.

– Я хочу королевского признания всех моих титулов. – Роджер погладил подбитые поля шляпы. – И подтверждения того, что мой скутагий будет составлять всего шестьдесят рыцарских наделов… как во времена моего отца.

Брови Уильяма взметнулись вверх. Лицо Роджера оставалось спокойным. Он ожидал, что Уильям скажет: графство Норфолк стоит почти в три раза больше, если учитывать йоркширские поместья.

– Кабальная сделка, милорд.

– А я считаю ее справедливой, – ответил Роджер. – Я двенадцать лет жил на хлебе и воде в доме без укреплений, ожидая решения своего дела.

Уильям наклонил голову, признавая его правоту, но Роджер видел, что он находит финансовые аппетиты графа Норфолка непомерными.

– Решать не мне, но я могу предложить вам те же гарантии, что были предложены Честеру и Феррерсу.

– В таком случае, милорд, в ожидании подтверждения моих условий могу заверить вас в своей поддержке лорда Иоанна.

– Благодарю вас. Нам следует извлечь из ситуации все возможное, и я ничуть не сомневаюсь, что в дальнейшем вы будете принимать справедливые и мудрые решения.

Они скрепили договор солдатским рукопожатием и обменялись поцелуем мира, крепко связанные словами, которые не были произнесены. Роджер был доволен, что дело решилось, но оставался настороже. Он пообещал себе: как только все закончится, он умерит свой пыл и сосредоточится на процветании своих поместий и будет укреплять Фрамлингем, пока крепость не станет неприступной. Он доверял Уильяму Маршалу, но не доверял Иоанну.

* * *

– Я еду в Лондон, – сообщил Уилл Гундреде и Гуону и приготовился к отповеди.

В детстве он закрывал голову руками или убегал, чтобы прятаться в крипте, пока его отец или Гуон бушевал. Но пора постоять за себя – ради сына. Поразительно, сколь может укрепиться решимость при виде маленького мальчика, бегущего по траве с игрушечным мечом.

– Никуда ты не поедешь, – отрезал Гуон. – Глава семьи – я, а я не разрешаю. И не потерплю, чтобы ты лизал измазанные навозом сапоги сукиного сына, который именует себя графом Норфолком!

Гуон беспробудно пил почти три дня – с тех пор, как согласился отказаться от всех притязаний на графство в обмен на два рыцарских надела. Похоже, он считал, что, если напьется до бесчувствия, его согласие станет недействительным. Не мог с ним смириться – и все же был вынужден. После лондонской коронации Иоанна, графа Мортена, все будет кончено. Их единокровный брат получит графство Норфолк и все свои поместья в вечное владение. Гуон должен был скрепить свое согласие подписью, но вместо этого спрятался в графине с вином.

– Я никому не подчиняюсь, – возразил Уилл. – Я примирился с тем, чего не могу изменить, и должен извлечь из ситуации все возможное. Это не подхалимство.

– Ты никуда не поедешь, – повторил Гуон и зигзагами направился к графину, чтобы налить себе еще вина.

– Гуон… – произнесла Гундреда, сидевшая в тени у камина с нетронутым шитьем на коленях. – Тебе нужна ясная голова. Невозможно думать, когда в животе плещется столько вина.

– А может, я не хочу думать, матушка! – набросился на нее Гуон. – Если бы в былые времена вы сделали для нас больше, мы бы не оказались в таком положении.

Гундреда опустила голову и печально вздохнула.

Уилл с презрением разглядывал брата. Пелена давно упала с его глаз, и он видел ситуацию со всей ясностью, которой недоставало пьяному Гуону.

– Если бы вы сами в былые времена сделали больше, чтобы убедить людей, что вы достойный кандидат, все могло повернуться иначе, – с раздражением произнес Уилл. – Когда наш отец умер, между вами и Роджером не было особой разницы, но Роджер показал себя с лучшей стороны, а вы – нет.

Уилл говорил чудовищные вещи, и они словно заполнили всю комнату, слетев с его языка. В ответ Гуон вздрогнул, его лицо потемнело, как будто вспышка Уилла выбила воздух из его легких. Он открывал и закрывал рот, но ничего не мог произнести.

– Мне больше нечего здесь делать. – Уилл зашагал к двери. – Я еду в Лондон, чтобы покончить со всем этим.

Гуон метнулся за ним, схватил за руку и развернул:

– Не поворачивайся ко мне спиной, бесхребетный трус!

Уилл стряхнул его резким движением, в котором сквозило отвращение.

– Это не я не способен посмотреть в глаза реальности, – парировал он. – Я достаточно долго пробыл вашей тенью! Теперь я сам себе господин!

Подхваченный волной решимости, он поднял защелку и начал спускаться по внешней лестнице на конный двор, крича, чтобы привели его лошадь. Он услышал, как Гуон выругался за его спиной и странно закашлялся. Уилл поспешно обернулся и увидел, как его брат шатается наверху лестницы. Под удивленным взглядом Уилла Гуон запнулся и схватился за грудь.

– Я убью… – Он так и не завершил угрозы, поскольку рухнул на ступени, словно мешок с картошкой, и пересчитал несколько верхних, прежде чем перевалиться через край и удариться о землю в двадцати футах внизу.

У Уилла тоже перехватило дыхание. Мгновение он не мог пошевелиться, а затем, спотыкаясь, сбежал по лестнице, призывая на помощь. Когда он добрался до брата, душа уже покинула его тело. Губы Гуона были синими, лицо багровым, а на чулках и котте расплывалось темное пятно, поскольку на пыльные плитки вылилось не меньше графина вина из расслабленного мочевого пузыря. Сердце Уилла колотилось вдвое чаще, чем обычно.

– Пошлите за священником, – хрипло приказал Уилл собравшимся свидетелям.

Он прижался ухом к груди Гуона, хотя знал, что это бесполезно, и положил пальцы на точку на горле, где под кожей должна биться кровь, но ничего не нащупал. Дрожа, Уилл закрыл вытаращенные глаза и разинутый рот Гуона. Господь всемогущий! Что за конец, что за постыдный, глупый, бездарный конец! Слезы обожгли его глаза, и он вытер их пальцами, которыми только что смежил веки Гуона. Уилл снял плащ, накрыл тело брата и поднялся по лестнице обратно в комнату, чтобы сообщить новость матери… и наконец взять бразды правления в свои руки.

Глава 40

Вестминстерский дворец, май 1199 года

Ида смотрела на торт из сахара, миндаля и теста. Кондитер создал копию лондонского Тауэра со всеми его зубцами и башенками и даже со знаменами на стенах. Маленькие марципановые лодочки с веслами из карамельных нитей плыли по чудесному изображению реки Темзы. Ида не видела подобного произведения кондитерского искусства, даже когда жила при дворе в роли любовницы Генриха. Хорошо бы заказать такое диво для следующего пира во Фрамлингеме.

Марципановый торт украшал женский стол в Уайтхолле после коронации Иоанна в главном кафедральном соборе перед гробницей Эдуарда Исповедника. Согласно обычаю мужчины пировали в главном зале отдельно от своих матерей, жен и дочерей.

Ида украдкой огляделась, но тут же посмеялась над собой. Она графиня Норфолк и жена королевского сенешаля. Чего ей бояться? Кто ее осудит, если она возьмет пару кусочков торта, чтобы отнести своим детям на Фрайди-стрит? Направившись к великолепному сооружению с салфеткой наготове, она заметила, что Изабелла Маршал, недавно ставшая графиней Пембрук, собирается провернуть то же самое. Ида поймала ее взгляд, и обе захихикали.

– Чего у нового короля не отнимешь, так это умения выбирать превосходных кондитеров, – пошутила Ида.

Изабелла присвоила одну из лодочек. Ида выбрала пару лебедей и кусочек башенки с мастерски прорезанными бойницами.

– Лебеди напоминают мне о Фрамлингеме. – Она аккуратно упаковала добычу в салфетку и тоскливо добавила: – Как и этот обломок кладки.

Глаза Изабеллы сверкнули весельем и сочувствием.

– Мне скоро предстоит то же самое, поскольку Уильям собирается построить новую крепость в Пембруке.

– Я слышу молотки каменщиков даже во сне, – закатила глаза Ида. – А во рту стоит привкус пыли с прошлого лета. Одиннадцать лет строительства, а замок до сих пор не построен, словно Лондонский мост.

– Но рано или поздно это будет великий замок, жемчужина в короне графства.

– Да. – Ида сумела ответить беспечным тоном, хотя у нее имелись определенные сомнения в великолепии Фрамлингема. – Новый дом прекрасен, а сад обещает стать чудесным, когда все вырастет.

Ида и Изабелла завели приятную беседу о цветах и меблировке, но, когда тема была исчерпана, Изабелла предложила новую.

– Ваши старшие сыновья – прекрасные молодые люди, – заметила она. – Должно быть, вы ими очень гордитесь.

Сердце Иды исполнилось симпатии к Изабелле. Она так добра и тактична!

– О да, миледи, очень горжусь.

– Один сын – граф, другой – наследник графства. Они делают вам честь и являются вашей заслугой. Сколько Гуго лет?

– Исполнится семнадцать сразу после Рождественского поста.

Глаза Изабеллы распахнулись.

– Как же быстро пролетело время! Выходит, он почти взрослый.

Ида не без грусти согласилась с подругой. Она испытывала одновременно гордость и печаль, глядя, как ее мальчики становятся мужчинами.

– Юридически Гуго еще несовершеннолетний, но отец собирается выделить ему десять поместий в Йоркшире, чтобы он учился обращаться с людьми и землями.

– Вы еще не размышляли о его браке?

Ида покачала головой и слегка отстранилась:

– Время терпит. Мой старший сын женился так рано, потому что ему предложили превосходные земли и невесту. В случае Гуго торопиться некуда, и у него есть четыре брата.

– Понимаю, – улыбнулась Изабелла. – Мои сыновья еще мальчики. Я знаю, что старший женится на Элис де Бетюн, но пока он принадлежит мне. Мы проводим с ними так мало времени, не правда ли?

Ида с тоской подтвердила ее правоту.

– Я смотрю на свою дочь, – продолжала Изабелла, – и хочу, чтобы она была благополучна и счастлива в браке. Мы должны найти жениха достаточно могущественного, способного упрочить наше положение, но которому можно доверить родное дитя… и семья которого встретит невестку радушно. Ей всего пять лет, и мне ужас как не хочется так рано размышлять о подобных вещах, но о них необходимо позаботиться.

Ида задумалась, не делает ли Изабелла осторожные намеки, и решила, что делает. Под поверхностью синих, как море, глаз графини Пембрук скрывалось многое. Ида могла проигнорировать заброшенную удочку, но знала, что Гуго рано или поздно придется жениться, а старшая дочь Уильяма Маршала – прекрасная пара.

– Все матери заботятся об этом, – ответила она. – Я надеюсь, что мои дети будут счастливы с подходящими супругами. Моя дочь Мари выходит замуж в этом году, и мы не могли бы найти для нее лучшей пары, чем Ранульф Фицроберт. Он прекрасно дополнит нашу семью.

– Кажется, я видела его с вашими сыновьями… В синей котте?

– Да.

Изабелла изогнула губы, припоминая.

– Красивый, – заметила она.

– И в голове у него далеко не солома.

Ида отломила еще кусочек зубчатой стены и пожевала.

– Похоже, что торт осадили враги, – с притворной грустью заметила она.

– Кому-нибудь нужен требюше? – засмеялась Изабелла. – Вы собираетесь на водный турнир?

– Водный турнир? – озадаченно взглянула на нее Ида.

– На реке. – Изабелла указала на голубую «воду» торта. – Посреди реки поставят щит на шесте, и участники будут целить в него копьями из лодок, на которых гребут их друзья. Я лишь однажды видела подобное, когда была подопечной короля и жила в Тауэре. Больше половины участников в результате оказались в воде, но наблюдать было интересно. Уильям будет судьей. – Она состроила Иде рожицу. – И слава богу, скажу я вам, потому что даже сейчас он мог бы там участвовать.

– Я знаю об этом состязании, – ответила Ида, – но почему-то всегда умудрялась пропустить его, когда мы были в городе, и ни разу не видела.

– Тогда присоединяйтесь к нам на мосту. – Лицо Изабеллы просияло энтузиазмом. – Мы будем рады вас видеть, мне всегда приятно ваше общество. Возьмите с собой младших детей. Со мной будут Уилл, Ричард и Махелт.

Ида поблагодарила ее, согласилась, и женщины разошлись по своим делам, унося добычу в салфетках.

Глава 41

Лондон, май 1199 года

Удобно расположившись на Лондонском мосту, Ида глядела на возбужденные толпы, стоящие в три ряда вдоль берегов Темзы и ожидающие начала водного турнира. Небо было ясным и отражалось в реке голубизной, сверкающей солнечными искрами белого золота. Разноцветные знамена и флаги украшали причалы, гирляндами висели на заякоренных барках и лодках. Люди свешивались с окон верхних этажей и с галерей прибрежных зданий в предвкушении состязаний, повсюду царила атмосфера праздника.

Харчевни и винные лавки развернули бойкую торговлю, и всевозможные разносчики пробирались сквозь толчею, расхваливая свой товар: угрей и моллюсков, пирожки с мясом и свиные ножки, ленты и кружева, четки и букетики цветов, свинцовые фигурки святых, дешевые брошки – любую пищу и сувениры, потребные лондонцам в праздничном настроении.

Новый король явился посмотреть на состязание, из его кресла на помосте под балдахином у реки открывался превосходный вид. Рядом с ним сидел Хьюберт Уолтер, архиепископ Кентерберийский, великолепный в белом шелке с золотым шитьем. Их окружали почти все придворные, явившиеся насладиться зрелищем и немного подурачиться, прежде чем приступить к серьезным государственным делам.

Ида стояла на Лондонском мосту с Изабеллой Маршал и некоторыми другими баронскими семьями. Изабелла привела своих старших сыновей, Уилла и Ричарда, и их сестру Махелт – бойкую девчушку с блестящей черной косой и отцовскими темно-карими глазами. Кукла, которую она сжимала в руках, была одета так же, как Изабелла, и щеголяла двумя косами из светлого конского волоса. Хотя девочка безумно понравилась Иде, та все же не могла представить ее женой Гуго, ведь Махелт была совсем крошкой. Ее братья, девяти и семи лет, ровесники младших сыновей Иды, мгновенно подружились с ними и принялись болтать. У Уилла, наследника Маршала, были тонкие черты матери и неожиданно хрупкое телосложение. Его брат Ричард, напротив, был высоким и крепким, с копной медно-рыжих волос и веснушками. Рядом с Ричардом Ральф, родившийся в тот же год, казался малышом, но парочка сразу нашла общий язык.

Ида принесла имбирные пряники, и дети с радостными воплями набросились на них. Эла, юная графиня Солсбери, также находилась тут, поскольку была не только невесткой Иды, но и кровной родственницей Маршалов. Она ела пряник изящно, ее манеры были безупречны. Девочка была тихой, но не робкой. Ида считала, что это делает ее идеальной парой для сына.

– Лодка плывет! – крикнула Махелт, указывая пальцем и подпрыгивая от возбуждения.

Няня шикнула на нее, а рыцарь ее отца Юстас посадил малышку на свои широкие плечи, чтобы ей было лучше видно.

Ида вместе со всеми перегнулась через перила моста. Шест с прибитым к вершине щитом был установлен посередине реки еще утром. Лодка неслась по течению вместе с отливом, гребцы старались изо всех сил и умело использовали мощь реки. С моста суденышко напоминало перевернутого жука, сучащего лапками. На носу, сжимая копье, стоял юноша в рубашке и брэ, ветер с реки надувал его одежду, словно миниатюрные паруса. По бокам от щита водную гладь бороздили две лодки, в каждой по четыре человека, готовых вылавливать тех, кто упадет за борт.

Щит приближался, и юноша принял более устойчивую позу. У Иды от волнения скрутило живот. Она чувствовала, как все затаили дыхание. Юноша нанес удар. От сотрясения лодку повело в сторону, но копье попало в цель и разлетелось вдребезги. Юноша пошатнулся и плюхнулся на спину, опасно раскачивая лодку. Толпа откликнулась на это смехом, ободрительными криками и рукоплесканиями.

По течению неслась еще одна лодка, гребцы налегали на весла изо всех сил, и за ними струилась белая пена. Копье снова разлетелось от удара, но на этот раз поза поединщика оказалась не столь удачной, он несколько секунд отчаянно размахивал руками и с оглушительным плеском свалился в воду. Пока спасатели вытаскивали его из воды, толпа ревела, как в его честь, так и в честь преуспевшего ранее юноши.

Ида слушала, как Изабелла объясняет Махелт, что копейщики должны по очереди ударить по щиту и что очки начисляются за попадание, промах и падение в воду. В конце соревнований король преподнесет победителям щуку на серебряном подносе.

– Папа не любит щуку, – наморщила нос Махелт.

– Что ж, он угостил бы тех, кто любит, – ответила Изабелла, – но, поскольку он судит состязания, беспокоиться не о чем. – Она улыбнулась Иде. – Уильям предпочитает твердую землю. – Внезапно ее глаза расширились, и она указала на реку. – А ваши мужчины любят щуку?

Ида повернулась, увидела лодку, несущуюся вниз по течению в яростной пене от весел, и тихо вскрикнула. Она думала, что ее муж благополучно пребывает на пристани, раздавая советы молодым, но он стоял на носу лодки и сжимал копье. Она не верила собственным глазам. Господь всемогущий, если Уильяму Маршалу хватило здравого смысла отказаться от участия, что вдруг нашло на Роджера, благоразумного судью и государственного деятеля?

Толпа бушевала, как море. Гуго и Длинный Меч налегали на весла изо всех сил, а с ними Анкетиль, Уилл Биго, Госселин и Ранульф Фицроберт.

Мари запрыгала на месте почти так же живо, как Махелт Маршал.

– Это папа! – завопила она, хотя не сводила глаз с Ранульфа.

Ида вцепилась в Изабеллу Маршал в поисках поддержки, когда Роджер встал поудобнее и разбил копье о мишень. Он нанес удар аккуратно и точно, и зрители разразились такими громкими криками, что их, наверное, было слышно даже в Гринвиче. Обхватив себя за поясницу, Ида ахнула и попыталась обрести спокойствие, поскольку лодка справилась с испытанием.

– Пресвятая Богородица! – воскликнула она, выразительно качая головой.

Ее переполняли воодушевление и испуг. Несмотря на облегчение, Ида испытала укол боли. Почему ей не пришло в голову, что Роджер так поступит? Из-под суровости судьи, взвешивающего чаши весов, из-под его невозмутимости время от времени проглядывал атлет и воин, который мог разить мечом и копьем, опытный моряк, способный вскарабкаться на рей корабля, оснащаемого в гавани Ипсуича… Сущий мальчишка, если облупить с него всю шелуху.

– У папы получилось, получилось! – Глаза Ральфа сияли от гордости.

– Ваш лорд – поистине preux chevalier[33], миледи, – произнесла Изабелла Маршал, и в ее голосе прозвучало уважение, смешанное с изумлением.

Ида вздернула подбородок и гордо улыбнулась Изабелле, хотя в ее глазах блестели слезы.

– Верно, – ответила она. – И он только что об этом напомнил.

* * *

На реке гребцы Биго развернули лодку и поплыли против течения к месту сбора у стартового причала. Роджер не собирался принимать участие, но, раздавая советы, как-то незаметно перешел с берега в лодку и не успел оглянуться, как стал важной частью команды, в немалой степени потому, что в юности участвовал в подобных состязаниях и был опытным моряком. Он взглянул на мост и триумфально отсалютовал толпе сломанным копьем. Представив выражение лица Иды, он усмехнулся.

– Мы победим! – замедлив ход, воскликнул Длинный Меч с блестящими от возбуждения глазами.

Роджер осмотрел конец копья.

– Хороший, чистый скол, – заметил он.

Целясь в щит, Роджер испытал невероятный прилив сил и понял, что не промахнется. Ветер, трепавший его рубашку, был дыханием жизни. Благодаря колотящемуся сердцу и яростному наслаждению схваткой он снова ощутил себя молодым и до краев полным беспричинной радости. Повседневная жизнь по самой своей природе приглушила блеск подобных чувств, но они засверкали вновь, словно только что отчеканенная монета.

Гребцы направили лодку вдоль причала, чтобы взять новое копье. Толпа на берегу и мосту захохотала, когда соперник плюхнулся в воду.

– Де Варенн окунулся! – обрадовался Гуго.

Роджер кинул копье Длинному Мечу.

– Посмотрим, сможете ли вы со мной сравниться, милорд, – произнес он.

Молодой граф бросил на Роджера взгляд, говоривший, что он не просто сравнится, но превзойдет. Мужчины поменялись местами, Роджер занял место Длинного Меча на скамье рядом с Уиллом. Братья переглянулись.

– Хорошо, что вы здесь, – успел сказать Роджер. – Вы так уверенно гребете!

– Невелико достижение, – небрежно пожал плечами Уилл. – Я брал лодку, когда хотел убежать… а это случалось нередко. – Он взялся за гладкие рукояти ясеневых весел. – Но пора править к берегу.

Роджер стиснул его плечо и ощутил под плотью литые мускулы. Этим жестом он признавал, что понял истинный смысл слов Уилла.

– Чуть попозже. Нам нужна ваша сила, чтобы справиться с течением.

– Она в вашем распоряжении, – улыбнулся Уилл.

Кивнув друг другу единокровные братья навалились на весла и вместе с товарищами вывели лодку на реку. Они неслись по течению к уже побитому щиту на шесте. Ободряющий рев толпы казался Роджеру далеким гулом, заметным, но малозначащим, поскольку Роджер был сосредоточен на том, чтобы лодка не свернула с пути.

Длинный Меч выжидал подходящий момент, его тонкая шелковая рубашка полоскалась на ветру, темные волосы сдувало со лба. Копье попало в середину щита и с треском разлетелось. От удара Длинный Меч закрутился, но свалился в лодку, а не за борт. Мгновение суденышко раскачивалось, словно колыбель, которую толкает нога раздраженной матери, но гребцы выровняли курс и, повинуясь указаниям Роджера, повернули обратно, чтобы приготовиться к следующему кругу.

Роджер протянул копье Гуго. Паренек решительно выпятил челюсть, но Роджер чувствовал его напряжение и прекрасно понимал сына. Его отец и Длинный Меч преуспели, и на плечи Гуго легла обязанность закрепить успех.

– Мы можем победить! – крикнул Длинный Меч, когда они выгребали на реку. – Мы впереди по очкам!

Роджер бросил на пасынка предупреждающий взгляд.

– Мог бы не напоминать, – сухо ответил Гуго.

– Спокойно, дружище, спокойно, – приободрил его Роджер. – Просто не своди глаз с середины щита. Стань копьем.

Гуго коротко кивнул, сглотнул и приготовился на носу. Он вытер ладони о рубашку, поудобнее ухватил копье и расставил ноги, а гребцы увеличили темп и понеслись по течению к щиту. Руки Роджера горели, когда он налегал на весла. Уилл греб размеренно и мощно. Раз, два, три, четыре. Гуго отсчитывал расстояние. Вода блестела на лопастях весел. Вверх-вниз, вверх-вниз, мышцы напряжены, легкие запалены; необходимо выжать всю возможную скорость из суденышка. Вот Гуго чуть наклонился, и раздался мощный треск – не только копье разлетелось, но и щит, ослабленный предыдущими ударами, расщепился и свалился с шеста. Гуго отшатнулся так, что едва не упал в воду. Роджер отпустил весло и схватил сына за подол рубашки.

Гуго лежал на спине, задыхаясь и сжимая в руке обломок копья.

– Кровь Господня, мальчик, ты расщепил щит! – выкрикнул Роджер. – Теперь приз наш!

На лице Гуго расплылась блаженная улыбка. Он засмеялся и бросил на брата ликующий взгляд.

– Сомневаюсь, что у кого-нибудь получится лучше, – выдохнул Гуго.

Длинный Меч наклонил голову и ответил:

– Только если ему чертовски повезет. Неплохо сработано. – Внезапно он широко улыбнулся, радуясь общей победе. – Да что там, отлично сработано, брат!

Гуго покраснел от похвалы и коротко кивнул, принимая ее, а после тепло улыбнулся.

Когда они повернули обратно, Роджер обнаружил, что на них спереди и сбоку надвигается барка. Ее экипаж – пьяные юнцы, намеревавшиеся перебраться на Саутуорский берег реки, – уделял больше внимания песням и женщинам, чем управлению баркой. Роджер предупреждающе крикнул, но времени не оставалось, и лодки с сочным хрустом столкнулись. Роджер полетел назад и ударился головой о переднюю деку. По телу разлилось онемение. Лодка зачерпнула изрядно воды, накренившись от удара, и перевернулась. Падая в воду, Роджер был почти без сознания.

Словно наблюдая издалека, он сознавал, что тонет, ловит ртом воздух и кашляет. Руки и ноги не повиновались, глаза пекло, перед ними все расплывалось, звуки были гулким эхом: плеск воды, крики людей, шум крови в ушах. Кто-то подплыл к нему и подхватил снизу. Он ощутил пинок и ткань, липнущую к лицу. Мир потемнел, сквозь мрак он почувствовал чью-то сильную хватку на своей руке и волосах и снова вынырнул на поверхность. Дышать он не мог, конечности были бесполезными свинцовыми гирями. Роджер услышал, как Гуго, задыхаясь, сообщает, что достал его, а Длинный Меч подтверждает его слова с другой стороны. Потом его тащили сквозь воду, и внезапно грудь оказалась на твердой поверхности, и кто-то ритмично застучал по спине.

– Милорд, папа, во имя Христа!

Роджер не понимал, почему Гуго так перепуган. Подняв голову он попытался ответить. Его живот напрягся, и полгаллона речной воды изверглось на пристань. Перед глазами вспыхнули звезды. Роджер втянул воздух в саднящее горло и легкие и, кашляя и отплевываясь, сел. Гуго, бледный и дрожащий, стоял над ним. Длинный Меч только что забрал великолепный зеленый шерстяной плащ у слуги. Он лишь самую малость помедлил и накинул дорогую вещь на плечи Роджера.

– Держите, милорд, – произнес он.

Роджер благодарно кивнул и, все еще задыхаясь, оглядел пристань, полную промокших людей, в том числе двух растрепанных женщин. Уилл сидел, свесив ноги с края пристани и опустив голову, его плечи содрогались от кашля. Кто-то раздавал одеяла. Висок Роджера жарко пульсировал от боли, но озноб от непредвиденного купания начал проходить.

Он увидел, как Гуго выпрямился и пожал руку брата, а Длинный Меч пожал в ответ. Молодые люди еще не разомкнули рук, когда прибежала Ида, вне себя от беспокойства. Не глядя ни на кого, она бросилась прямо к Роджеру и упала на колени рядом с ним, прямо на мокрые доски пристани.

– Глупец! – завопила она. – Упрямый, неисправимый глупец! – В ее голосе было столько страсти и злости, что сыновья переглянулись.

– Со мной все в порядке, – прохрипел Роджер и снова закашлялся.

Ида гневно фыркнула и сверкнула глазами на остальных:

– Принесите подстилку, нечего стоять здесь и обтекать! – Она хлопнула в ладоши.

Домочадцы Биго, привыкшие к ее мягким манерам, глядели на нее, разинув рот, пока Анкетиль не пришел в чувство и не поспешил исполнить приказание.

Стуча зубами, Роджер улыбнулся жене.

– Несмотря ни на что, – хрипло произнес он, – можно с уверенностью сказать, что мы выиграли щуку. Нашего подвига никому не превзойти!

Эпилог

Фрамлингем, май 1199 года

В лучах весеннего солнца семья Биго и ее друзья собрались на отведенном под сад участке у западной стены Фрамлингема, чтобы поужинать на свежем воздухе. Были расставлены столы, на белых льняных скатертях красовались блюда с оладьями и пирожками, холодным жарким из дичи, озерными лещами, пирожными с заварным кремом и медовыми коврижками с изюмом.

Прислонившись к столу, чтобы немного отдохнуть от общения, Ида попробовала коврижку и, ощутив во рту золотистую сладость, позволила себе мгновение покоя и блаженства. Строительство укреплений еще не было завершено, но каменщики отложили инструменты до завтрашнего дня, чтобы тоже попировать во дворе. Шума и пыли не было. Новый дом наконец достроили и украсили фламандскими шпалерами и отличным постоянным столом на возвышении. Это были второстепенные причины для радости, больше всего ее вдохновляло то, что вся семья собралась под одной крышей. Никто не ссорился, и день обещал стать чудесным воспоминанием, которое можно убрать в шкатулку памяти, словно драгоценную бусину на цепочке, и доставать, когда жизнь будет менее радужной.

Мари обручилась с Ранульфом Фицробертом в часовне замка, и свадьбу собирались сыграть еще до наступления зимы. Роджер официально передал под опеку Гуго десять рыцарских наделов в Йоркшире, чтобы сын имел собственный доход и учился нести ответственность за свои владения. Возвышение Гуго снимет часть бремени с плеч Роджера, и это хорошо. Подарок означал, что Гуго скоро переедет из Фрамлингема в Сеттрингтон, но сегодня Ида не собиралась переживать из-за этого.

Крики детей, бурно играющих в пятнашки, привлекли ее внимание к Ральфу, который, как обычно, вопил громче всех, улепетывая от своего кузена Томаса, маленького сына единокровного брата Роджера. Приятно было видеть, что эта часть старой вражды позади. Роджер пообещал продвигать племянника и охотно позвал Уилла и его семейство на сегодняшнее празднество. Их присутствие служило знаком примирения сторон. Старые раны будут затягиваться и в дальнейшем, даже если шрамы останутся навсегда. По крайней мере, у внука Гундреды будет прочная опора, чтобы прокладывать дорогу в жизни.

Юлиана увлеченно беседовала с Длинным Мечом. Ида была рада, что ее свекровь и первенец нашли общий язык. Юлиане нравилась обходительность Уильяма, а Уильяму льстило внимание утонченной и элегантной вдовы. Даже Гуго и Длинный Меч неплохо ладили. Водный турнир что-то изменил в их отношениях. Они вместе спасли Роджера от гибели, когда перевернулась лодка, а сокрушительный удар Гуго по щиту снискал им приз. Обе стороны излучали настороженную снисходительность, которая, как надеялась Ида, со временем смягчится и превратится в крепкую дружбу. По крайней мере это начало.

Роджер подошел и присоединился к Иде у стола. Она разломила остаток медовой коврижки и одну половину съела, а другой с улыбкой накормила его. Пусть муж больше не тот жилистый гибкий юноша, которого она впервые увидела при дворе больше двадцати лет назад, в ее глазах он оставался красивым, и его волосы еще хранили все оттенки морского побережья, которые она так любила, пусть даже к ним добавилась серебристая пена. Сегодня его лоб охватывал золотой церемониальный венец графства.

У Роджера случился застой в легких после купания в реке, но он уже совсем поправился.

– Здоровый как бык, – заметил король, навестив Роджера перед отбытием в Сент-Олбанс.

По речам и манерам его величество можно было принять за деревенщину.

Роджер взял жену под руку, поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

– Мне пришло в голову привезти несколько саженцев яблони из нормандских поместий и посадить здесь, – кивнул он на открытое пространство позади стола.

– Опять придется давить яблоки для сидра, – лукаво улыбнулась Ида.

– Я всегда любил фруктовые сады не за это, – тихо засмеялся он. – По правде говоря, никогда не думал о приготовлении сидра. – Роджер продолжал держать Иду за руку. – Нам предстоят непростые времена с этим новым королем… Впрочем, непростые времена выдавались и прежде. Но что бы ни случилось, есть твердая земля под ногами, стены, которые защитят нас, и близкие люди, на которых можно положиться, на всех до единого.

Приобняв жену за талию, он повел ее от стола к тому месту, где намеревался посадить деревья. Ида чувствовала прикосновения прохладных травинок к лодыжкам. Она бросила взгляд на величественные башни Фрамлингема, сверкающие на солнце; их форма напомнила ей венец на лбу Роджера. В ее отношениях с замком и графством переплелись свет и тень, но в этот вечер она была счастлива и покойна. Все, что она ценила, все, кого она любила, сегодня собрались здесь, и замок действительно казался домом, а встреча – возвращением домой. Никто не мог пообещать, что их укрепления простоят вечно, но в тот миг казалось, что так и будет.

Примечание автора

Во время написания двух романов о жизни прославленного Уильяма Маршала я наткнулась на историю Роджера Биго, графа Норфолка, старший сын которого, Гуго, позже женится на девушке из семьи Маршалов, о чем рассказывается в книге «Сокровища короля». Роджер – современник Уильяма Маршала, жизнь и карьера обоих протекала параллельно большую часть времени, хотя занимательная история Роджера не так хорошо подкреплена документами.

Изначально два момента разожгли мой интерес к Роджеру и Иде и пробудили желание описать их историю для современных читателей. Во-первых, длительная борьба Роджера за возвращение земель, авторитета и чести, утраченных его отцом во время мятежа; во-вторых, отношения Иды де Тосни с королем Генрихом, а затем с Роджером и их влияние на чувства участников.

Из документов можно вычленить первую нить истории, посвященную попыткам Роджера вернуть свои земли. Я совершенно уверена, что Генрих II не собирался их отдавать. Между ними всегда остро стоял вопрос доверия, и, поскольку мачеха и единокровные братья оспаривали наследство Роджера, у Генриха был превосходный повод удерживать спорные территории в своих руках и присваивать доходы с них. Для Генриха ситуация была беспроигрышной. Однако он также знал, как использовать способных людей. Роджер доказал свою верность (хотя иногда, подозреваю, громко скрежетал зубами!). Он был не только опытным юристом, но и благоразумным и неутомимым администратором, не говоря уже о большой ловкости в финансовых делах. Впервые он стал работать на Генриха в суде в Вестминстере в 1187 году.

Во время правления Ричарда Роджер получил свое графство назад и провел несколько лет, путешествуя по стране и разбирая дела в бесчисленных графствах, верша справедливость и, что было особенно важно для пустой сокровищницы Ричарда, штрафуя нарушителей закона. Например, в 1195 году Роджер посетил Нортумберленд, Йоркшир, Уэстморленд, Ланкашир, Камберленд, Норфолк, Суффолк, Эссекс и Хартфордшир, а следом Уорикшир и Лестершир.

Между 1189 и 1213 годом Роджер с размахом отстроил разрушенный замок во Фрамлингеме. Гости Восточной Англии и ныне могут полюбоваться тринадцатью величественными башнями, а крепостная стена сохранилась лучше, чем у какого-либо другого замка Соединенного Королевства. Дома, в котором Роджер и Ида начали супружескую жизнь, больше нет, но его норманнские трубы все еще видны, как и стена вокруг более поздних построек. Новый дом также частично сохранился, в нем расположен информационный центр.

Роджер был не только талантливым судьей и управленцем, но и видным военачальником. Летопись Джоселина Брейклонда, монаха аббатства Святого Эдмунда, гласит, что Роджер нес знамя святого Эдмунда (возможно, наиболее почитаемого святого Англии двенадцатого века) в битве при Форнхеме. Он регулярно участвовал в кампаниях нескольких английских королей, и известно о его участии в осаде замка Ноттингем в 1194 году. Ведутся споры, сопровождал ли он короля Ричарда в Германии. Он упомянут в хронике, но документальных подтверждений его присутствия в Германии нет, поэтому я приняла волюнтаристское решение отправить его туда.

Спор между Роджером, Гундредой и сыновьями Гундреды был ожесточенным, обе стороны зубами и ногтями держались за то, что считали своими законными владениями. Гуон так и не смирился с потерей наследства и умер не позже 1203 года, продолжая сражаться за свою долю. Однако семья, по-видимому, пришла к какому-то соглашению, поскольку племянник Роджера Томас (сын Уилла) позднее сопровождал Роджера, удостоверяя документы. Он также удостоверял их для сына Роджера, Гуго. В начале тринадцатого века между двумя ветвями семьи возникли незначительные земельные споры, но пыла былых сражений не достигли. Роджер, несомненно, выплачивал крупные суммы во время правления Ричарда, чтобы сохранить свою собственность, но, когда на престол вступил Иоанн, было заключено новое, окончательное соглашение.

Роджер женился на любовнице короля Генриха Иде де Тосни в дни Рождества 1181 года. Об Иде известно немного. В хрониках нет ни даты ее рождения, ни даты смерти, хотя понятно, что она умерла раньше Роджера, поскольку после его кончины в 1221 году не было отдано никаких распоряжений в отношении ее. Неясно даже ее происхождение, хотя на основании косвенных свидетельств можно достаточно уверенно предположить, что она была дочерью Ральфа де Тосни, лорда Фламстеда, и его жены Маргарет де Бомон.

Много лет никто не догадывался, что она также являлась матерью Уильяма Длинный Меч, графа Солсбери, и только недавно, благодаря усердной генеалогической работе, тайна была раскрыта. Дата рождения ее сына от короля Генриха – предмет жарких споров – лежит в промежутке между 1165 и 1180 годом. В своем романе я выбрала более позднюю дату, на том основании, что предполагаемые родители Иды поженились в 1155 году, а ее отец умер в 1162 году, что дает нам примерную дату рождения Иды и позволяет исключить вариант 1165 года. Вторая причина, по которой я предпочла более позднюю дату, – то, что любовница Генриха Розамунда де Клиффорд, которая, по-видимому, была любовью всей его жизни, умерла только в 1176 году. Поэтому я выбрала время рождения Длинного Меча после этого события. Мой роман – художественное произведение, и я обладаю определенной свободой действий.

Иных читателей может удивить, что Ида самостоятельно кормила своих детей в первые месяцы их жизни и была ревностной матерью, поскольку считается, что все аристократки отдавали детей кормилицам сразу после рождения и мало о них заботились. Я нахожу это утверждение слишком общим и уверена, что нельзя мерить всех одной меркой. Церковь поощряла кормление грудью, и культ Пресвятой Девы с многочисленными изображениями Младенца Христа у груди свидетельствует о существовании женщин, в том числе знатных, которые предпочитали самостоятельно кормить свое потомство.

Особо проницательные читатели, которые знакомы и с другими моими романами, могут заметить, что некоторые персонажи постарели, или внезапно помолодели, или незначительно изменили внешность. Иногда это авторская оплошность, за что прошу меня извинить. Иногда дополнительное изучение темы, недостаточно подробно изученной прежде, способно пролить новый свет.

Что касается исторических подробностей, отношений между людьми и их внешности, я использовала Хроники Акаши[34] в качестве одного из множества источников, как и при написании романов о Маршалах. Я уже упоминала в примечании к роману «A Place Beyond Courage», что существует мнение, будто каждый человек оставляет после себя неизгладимый отпечаток на субатомном веществе и что эту запись можно прочесть, если уметь настраиваться на данный уровень вибрации. Я описала внешность Роджера и Иды на основании этих хроник. В них также особо отмечены такие подробности, как спокойная решимость Роджера и его любовь к шляпам, умение Иды владеть иглой, ее любовь к детям, страдания, причиненные разлукой с ребенком, когда она вышла замуж за Роджера, и трения между двумя ее старшими сыновьями.

Для любознательных читателей приведу пример материала, полученного из этих хроник благодаря искусству консультанта Акаши, Элисон Кинг:

Пример первый

В начале 2007 года я попросила Элисон отправиться в день, когда Роджер и Ида заметили друг друга при дворе, прежде чем пожениться.

Элисон: Роджер спокоен. Внутри и вокруг него все замечательно. Он рассматривает украшения на мебели, игру света на них. Детали на подолах одежды. Похоже, он немного отстранен. Сейчас он ест и наслаждается пищей. Это теплые мягкие фрукты на шпажках. Кажется, они вымочены в чем-то алкогольном… возможно, в красном вине. От фруктов внутри его разливается тепло. Он и другие придворные стоя разговаривают и едят. Немного похоже на фуршет, на котором едят руками. Они могут выбирать все, что хотят. Молодые люди хохочут, потому что со шпажек капает сок. Теперь они хохочут, обсуждая женщин. Роджер всячески старается держаться в стороне. Мне кажется, ему не хочется участвовать в подобных глупостях. Он не желает быть частью развлекающейся толпы. Однако это не удается, поскольку другие заметили его сдержанность и пытаются вовлечь в веселье… и делают его мишенью своего остроумия. Роджеру крайне не по себе. Сначала они говорят: «Похоже, вам нравится такая-то девушка, поскольку вы прекрасная пара… хотя она для вас высоковата, не говоря уже о зубах» (у девушки, о которой речь, торчащие зубы). Они считают, что это очень смешно. «Похоже, она вам ужасно нравится!» Роджер очень смущен. Они продолжают: «А впрочем, вы заметили, как на вас посматривает Ида?.. Но может, вас не интересует королевская милашка, хотя она и прелестна, и вы предпочитаете строгую красоту…» Имя похоже на Эсмене. Внутри Роджера все закипает от этих подшучиваний, поскольку он ни о чем не подозревал и это не совпадает с его мыслями. Даже если он кого-то разглядывал, то не тех девушек, которых упомянули. Наконец шутники оставляют его. Он немного успокаивается, но внутри его загорается искра волнения. Он думает об Иде и задается вопросом, действительно ли она обратила на него внимание. Это несколько пугает и смущает его. Давайте немного перемотаем, и вот он уже с удивлением обнаруживает, что Ида смотрит ему прямо в глаза. У нее удивительно красивые карие глаза – очень круглые, ясные и живые. У нее прелестная, молочно-сливочная кожа и застенчивая улыбка с ямочками, но в ней чувствуется искренность, своего рода цельность, и, когда она улыбается ему, кажется, что она полностью довольна собой. В ней есть что-то победное. Он на мгновение ловит ее взгляд, и смущенно отворачивается, и спрашивает себя, все ли женщины таковы. Мне кажется, он чувствует себя новичком в подобных вопросах и очень робеет.

Пример второй

В другой раз я попросила Элисон отправиться к молодой матери Иде, которой сказали, что она не может забрать Уильяма, когда выйдет замуж за Роджера.

Элисон: Ида прижимает малыша к своему животу. Она в ужасе и не в состоянии думать. Слова кончились, осталось только оцепенение. Если она пытается двигаться, ее шатает. Если пытается думать, у нее крутит живот. Она словно вырезана из камня. Малыш извивается и начинает беспокоиться. Ему не сидится на месте; Ида вынуждена опустить его на пол. Но затем она сидит совсем неподвижно, ее ничто не интересует. Она смотрит вниз и видит ноги играющего ребенка. Она не отрывает глаз от пола. Она полностью оцепенела, ей не хочется думать или чувствовать. У нее болит живот. Она знает, что должна понести наказание, и знает, что за грехи приходится расплачиваться и не ей выбирать кару Господню. Она знает, что никого и никогда не полюбит так сильно, как своего первенца, но ничего не может поделать. Так решил король, а кто смеет возражать королю? Поэтому она, наверное, умрет, ведь такую боль невозможно выносить. Она плачет.

Пример третий

На очередном сеансе я попросила Элисон отправиться в момент рождения Гуго, первого ребенка Иды и Роджера.

Элисон: Ида рожает. Это медленный и мучительный процесс. (Элисон тяжело дышит.) Это похоже на прилив, это похоже на очищение. Она говорит: «Обмойте меня, обмойте меня еще раз». Ребенку помогают появиться на свет. Голова и плечики снаружи, но кажется, что роды затянулись на целую вечность. Повивальная бабка говорит: «Осторожно, осторожно, не так быстро». А вокруг шеи малыша обвилась пуповина. Вот почему это заняло столько времени. Они сумели протащить пуповину над его головой. Теперь роды идут намного легче. Ребенок снаружи, но он весь синий. Его купают в чем-то вроде теплого молока, пытаясь оживить. У него мягкие золотистые волосы и сморщенное личико. Он приоткрывает глаза и начинает хныкать. Женщины осторожно пеленают его. Ида рада, что с ним все в порядке, но она больше сосредоточена на собственных чувствах. Это не те бурные чувства, какие часто сопровождают рождение детей. Ее чувства неколебимы, как камень. Они проистекают из необходимости быть сильной. «Спасибо Тебе, Господи, что все хорошо, спасибо, что все хорошо. Мое наказание позади, спасибо Тебе, Господи. Я вернулась в ряды добродетельных женщин. Спасибо Тебе, Господи». Она испытывает безмерное облегчение. При виде маленького Гуго она удовлетворенно улыбается, но не от пылкой любви. Это более тихое и сосредоточенное чувство.

Я спрашиваю о чувствах Иды к Гуго и Уильяму, ребенку, которого она родила королю Генриху. Мы перематываем на шесть месяцев вперед.

Элисон: Ида очень счастлива. У нее ямочки на щеках. «У меня есть сын. У меня есть сын, которого никто не отнимет». Она пытается забыть Уильяма, но не может. Она глубоко переживает разлуку, как будто ее разрубили пополам. Она пытается справиться с этим, мысленно говоря себе, что ничего не может поделать. Так вышло, и остается только забыть его, но у нее не получается. Она когда-нибудь увидит Уильяма? Да, когда они отправятся ко двору. О! Она видит его с другими женщинами, которые играют с ним. Это невыносимо. Она безутешна. Ее сердце разбито. В результате она еще больше заботится о малышах, рожденных от Роджера, и сильнее их любит, чтобы возместить потерю. Хоть бы на их долю не выпало подобного! Она бы так любила его, но нужно быть сильной и не подавать виду. И однажды она встретит прекрасного молодого человека, который окажется ее сыном, и она знает, что все к лучшему.

* * *

Разумеется, эти сведения невозможно подтвердить (и всегда остается вероятность, что они порождены воображением), но в данном исследовании было немало случаев, когда подобные сведения полностью совпадали с известными историческими фактами. Решать читателям. Скажу лишь, что, сплетенные вместе, различные нити исследования высветили передо мной насыщенную и запутанную жизнь давно ушедших людей, не похожих на нас, однако не столь уж разительно отличающихся и, надеюсь, хотя бы в этом маленьком уголке не забытых.

Элизабет Чедвик

Избранная библиография

Я прилагаю короткую библиографию для читателей, желающих побольше узнать о семье Биго, ее жизни и времени. Это лишь основные работы, а вовсе не исчерпывающий список.

Appleby, John Т., England Without Richard (Bell, 1967).

Atkin, Susan A. J., The Bigod Family: An Investigation into Their Lands and Activities 1066–1306 (University of Reading, published on demand by the British Library Thesis Service).

Brakelond, Jocelin of, Chronicle of the Abbey of Bury St. Edmunds (Oxford University Press, 1998, ISBN 0 19 283895 4).

Brown, Morag, Framlingham Castle (English Heritage, ISBN 1 85074 853 5).

Brown, R. Allen, Castles, Conquests and Charters: Collected Papers (Boydell, 1989, ISBN 0 85115 524 3).

Brown, R. Allen, «Framlingham Castle and Bigod 1154–1216» (Proceedings of the Suffolk Institute of Archaeology, XXV, 1951).

Eyton, Revd R. W., Court, Itinerary and Household of Henry (Taylor & Co., 1893).

The Feet of Fines of the Seventh and Eighth Years of King Richard I (The Pipe Roll Society, 1896).

Gillingham, John, Richard I (Yale University Press, 2002, ISBN 0 300 09404 3).

Gravett, Christopher and Adam Hook, Norman Stone Castles: The British Isles 1066–1216 (Osprey, 2003, ISBN 1 84176 602 X).

The Great Roll of the Pipe for the Ninth Year of the Reign of King Richard I Michaelmas 1197, ed. by Doris M. Stenton (The Pipe Roll Society, 1931).

Green, Monica H., The Trotula: An English Translation of the Medieval Compendium of Women's Medicine (University of Pennsylvania Press, 2002, ISBN 978 0 8122 1808 4).

Harper-Bill, Christopher, ed., Anglo Norman Studies XVII: Proceedings of The Battle Conference 1994 (Boydell, 1995, ISBN 0 85115 606 1).

King, Alison, Akashic Records Consultant.

Landsberg, Sylvia, The Medieval Garden (British Museum Press, 1995, ISBN 0 7171 2080 4).

Morris, Marc, The Bigod Earls of Norfolk in the Thirteenth Century (Boydell, 2005, ISBN 1843831643).

Sancha, Sheila, The Castle Story (Collins, 1993, ISBN 0 00 184177 7).

Stenton, Doris M., English Justice between the Norman Conquest and the Great Charter 1066–1215 (George Allen & Unwin, 1963).

The Treatise on the Laws and Customs of the Realm of England Commonly Called Glanvill, ed. and trans, by G. D. G. Hall (Oxford Medieval Texts, Clarendon Press, 1993, ISBN 0 19 822179 7).

Tyerman, Christopher, Who's Who in Early Medieval England (Shepheard Walwyn, 1996, ISBN 0 85683 132 8).

Warren, W. L., Henry II (Eyre Methuen, 1977, ISBN 0 413 38390 3).

Как всегда, я рада комментариям, и со мной можно связаться через мой интернет-сайт www.elizabethchadwick.com или по электронной почте elizabeth.chadwick@btinternet.com

Я регулярно пишу о своих сочинениях и исторических изысканиях в блоге http://livingthehistoryelizabethchadwi ck.blogspot.com. Этот адрес также есть на моем сайте.

Существует также дружественный неофициальный дискуссионный лист на ElizabethChadwick@yahoogroups. com, где будут рады всем читателям.

Благодарности

Я хотела бы кратко, но сердечно поблагодарить всех, кто остался за сценой и помогал держать судно на плаву во время его путешествия по океану от первого до последнего слова.

Из профессионалов издательского дела я хотела бы поблагодарить редакторов и остальных участников команды «Little, Brown» – Барбару Дэниел, Джоанну Дикинсон, Риченду Тодд, Александру Ричардсон, Эмму Стоунекс и Рейчел Ладбрук. Как всегда, миллион благодарностей моему агенту Кэрол Блейк, ее помощнику Оли Мансону и остальным сотрудникам «Blake Friedmann» за тяжелый труд ради моего блага и дружбу. Кто сказал, что работу нельзя сочетать с удовольствием? Я также хочу поблагодарить Доминик Ракках, Шану Дрехс и Даниеллу Джексон из «Sourcebooks» за их энтузиазм и руководство и за то, что они предложили мои романы на суд американских читателей.

На домашнем фронте, как всегда, я выражаю искреннюю любовь и благодарность моему мужу Роджеру. Немного странно было писать роман о тезке собственного мужа. Двое совершенно разных мужчин, которых разделяет восемь сотен лет… И я знаю, что мне повезло больше в отношении домашней работы и глажки!

Сердечное спасибо Элисон Кинг, редкостному другу с исключительным даром.

На писательском фронте (в противоположность издательскому) я хочу поблагодарить членов Ассоциации авторов любовных романов за поддержку и дружбу в течение долгих лет. То же касается членов «Friends and Writers» и «Penman Review». Вы раскрашиваете мир яркими красками и помогаете мне держаться на плаву!

Примечания

1

Брэ — деталь мужского костюма, разновидность кальсон в Средние века. – Здесь и далее прим. перев.

2

Твил — плотная и прочная хлопчатобумажная ткань саржевого переплетения. – Прим. ред.

3

Котта — туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.

4

Юстициарий — главный политический и судебный чиновник во времена правления англо-норманнских королей и первых Плантагенетов.

5

Дол — продольное углубление на клинке или наконечнике для уменьшения веса и усиления прочности.

6

Сержанты — держатели земли, обязанные сеньору исполнением определенной службы. В отличие от рыцарей, получали плату.

7

Вимпл — средневековый женский головной убор, прикрывающий также подбородок и шею.

8

Смолевка — род цветковых растений семейства гвоздичных с белыми или розовыми цветами.

9

Балас-рубин — ювелирная шпинель бледно-розового цвета.

10

Шахматы с костями — разновидность шахмат, в которых игрок бросает кости, чтобы определить, какой фигурой ходить.

11

Вайда красильная — растение, листья которого использовали для окраски шерсти в синий цвет.

12

Узкое море — пролив Ла-Манш.

13

Мельница — настольная игра для двоих игроков, цель которой – поставить три фишки одного цвета в ряд.

14

Чомбур — веревка с карабином, который цепляют за кольцо недоуздка.

15

Екк. 11: 1: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его».

16

Прадед Генриха II – знаменитый король Вильгельм Завоеватель.

17

Инталия — гемма, выполненная в технике углубленного рельефа.

18

«Да будет известно всем, в будущем и настоящем, что я, Роджер Биго, сенешаль короля Генриха…» (лат.)

19

Сюрко — накидка на доспехи с гербом владельца.

20

Райские зерна — специи со жгучим вкусом и пряным ароматом.

21

Лошадиный хлеб — хлеб из муки грубого помола с добавлением бобовых, предназначавшийся для лошадей и бедняков.

22

Цитоль — старинный струнный щипковый музыкальный инструмент.

23

Потешный поединок (в отличие от боя насмерть, a l'outrance) ((pp.).

24

Неф — двухмачтовое деревянное судно.

25

Хирограф — средневековый рукописный документ, составленный в двух экземплярах на одном листе пергамента и затем разрезанный пополам.

26

Акваманил — рукомойник, часто в форме животного.

27

Ребек — старинный трехструнный смычковый музыкальный инструмент.

28

Варварский берег — старинное название Средиземноморского побережья Северной Африки.

29

Барбакан — башня или иное укрепление для дополнительной защиты входа в крепость.

30

Перрье — метательная машина на мускульной силе, без противовеса.

31

Требюше — средневековая метательная машина гравитационного действия для осады городов. – Прим. ред.

32

Около трех часов дня.

33

Доблестный рыцарь (фр.).

34

Хроники Акаши — теософский эзотерический термин, описывающий мистическое знание, закодированное в нефизической сфере бытия. – Прим. ред.

Content

Элизабет Чедвик
Ради милости короля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог

Примечание автора

Избранная библиография

Благодарности

Примечания