Михаил Ишков

Траян. Золотой рассвет

От автора

Первый в серии романов о Золотом веке, началом которого принято считать 96 год нашей эры. Первый император из провинциалов, Траян вошел в историю как лучший правитель. Полководец, сокрушивший Дакию, строитель, соорудивший форум своего имени, Большой цирк, почти в два раза превышающий самый крупный современный стадион, — он всю жизнь руководствовался здравым смыслом, круто замешанным на философии стоиков. Эта смесь остра и теперь. Умение жить придает жизни неведомый и пряный привкус.

Стоит попробовать.

Вспомним о Золотом веке…

Вспомним о Траяне.

Время его правления — это песня! Это начало столетия, о котором Эдуард Гиббон, англичанин, первым^1 в Новое время нарисовавший общую картину становления, величия и крушения Римской империи, сказал так: «Если бы у кого‑нибудь спросили, в течение какого периода всемирной истории положение человеческого рода было самое счастливое и самое цветущее, он должен был бы без всяких колебаний назвать тот период, который протек от смерти Домициана до восшествия на престол Коммода». Того же взгляда на Золотой век придерживаются и современные исследователи, правда, с некоторыми, вполне убедительными оговорками.

Золотой век — это слаженный хор выдающихся людей своего времени, объединившихся в понимании жизни как стремления к добродетели, и запевалой в этом хоре оказался Марк Ульпий Траян. Не стоит упрекать его войнами и покорением Дакии, Парфии, расправой над восставшими евреями. Войны, кровь, смерть — это был (как, впрочем, и сегодня) тот круг мироощущения, в котором жили люди две тысячи лет назад. Как писал Теодор Момзен «…признание полного равноправия парфянского (в том числе и дакского — прим. авт.) государства лежали за пределами круга римской политики, так же как отмена рабства и тому подобные нереальные для того времени идеи».2 (Не стану утверждать, что даки согласились бы с хвалебными эпитетами, относящимися к Траяну. Скорее, они назвали бы его «кровожадным злодеем», но спросить их об этом уже невозможно). Также трудно согласиться с обвинениями Траяна в жестокостях, допущенных по отношению к христианам. В те годы это было обычное восприятие безумцев, решивших уйти от мира сего в Град божий, там их якобы ждало спасение. Важно другое — его умение найти согласие с самим собой, а ведь именно о согласии нам следует заботиться прежде всего и более всего.

Император Траян, наряду с Александром Македонским, является одним из двух самых популярных героев европейского средневекового народного творчества. Имя «Траян» или «Троян» не пустой звук и для русского уха. В пантеоне небожителей наших предков существовало божество с именем Трояна. Некоторые историки полагают, что это божество олицетворяет императора Траяна, который в течение нескольких столетий считался на Руси каким‑то более сильным, чем все иные, существом, якобы обладающим сверхчеловеческой мощью. По — видимому, основанием для таких представлений послужили победы Траяна в Дакии, после которых он, видимо, и стал известен нашим предкам. Упоминается это имя и в «Слове о полку Игореве». По этому поводу уже более двух столетий идет дискуссия — связан ли этот Троян с римским императором или с неким Трояном?

Не вдаваясь в подробности, хочу отметить исконную тягу, связывавшую наших предков с человеком, чьи прижизненные деяния обрели статус божественности не по воле римского сената или установлениям придворных историков, а по масштабам свершенного и умению жить в согласии с самими собой.

А теперь о горечи в душе, без которой не было бы этого романа. Каюсь, именно эта боль бескомпромиссно побудила меня дать картины эпохи лучшего из императоров. Собирая сведения о временах царствования Нервы и Траяна, мне то и дело приходилось выписывать соответствующие даты. Все они укладываются в период, ограниченный 80–ми годами первого столетия нашей эры и 20–ми второго. Другими словами, составляя хронологическую таблицу, записываю — Траян родился в 53 году н. э., императором стал в 98 году н. э. Казалось бы, зачем это прилипчивое «н. э.», однако стоит убрать привычное обозначение, как рука сама тянется приписать ко всем этим датам 19… или 20… Родился в 1953 году, войну с даками начал в 2001 году.

Улавливаете аналогию?

Если мы не возродим силу, если наши недра окажутся дешевым источником сырья для, как ее осторожно называют, «мировой экономики», если россиян окажется менее пятидесяти миллионов, как то планируют озабоченные будущим России зарубежные общественные и благотворительные организации, как мы сможем удержать контроль над нашими национальными богатствами: над территорией, окружающей средой, полезными ископаемыми, сокровищами живой природы, будь то окружающие наши границы океаны или населяющие наши пространства леса?

В любом случае совместная для всех нас задача — сохранение родины — должна быть решена. Или нас ждет судьба Дакии. К сожалению, нынешнее глубинное народное мнение состоит в том, что многие полагают — раз объявлена свобода, я уж как‑нибудь выплыву, а до других мне дела нет. Странное, позорящее нацию заблуждение. Глупо надеяться, что можно выплыть в одиночку, таких топят баграми. Или ракетами. Спасение отчизны — наше общее дело, оно должно быть исполнено, и результат, его прочность будут определяться степенью нашего согласия. Гай Светоний Транквилл, современник Траяна, автор популярной и по сей день книги «Жизнь двенадцати цезарей», как‑то заметил: «При согласии и малые дела растут, при раздорах и великие разрушаются». Именно эта составляющая вдохновила меня в деяниях Траяна.

Он как никто другой был способен сплотить вокруг себя людей с различными, порой противоположными, точками зрения, при этом как император Марк никогда не упускал из вида конечную цель. Он твердо знал, куда и зачем идет. Он всех приглашал с собой в путь. Человек добродетельный от природы — не удивляйтесь, такие тоже порой появляются на свет, более того, иногда даже приходят к власти, — отчетливо сознавал, что согласие возможно только на основе общего дела. Существуют, правда, утверждения достаточно серьезных историков, упрекавших его в простодушном милитаризме, в уповании на силу как наилучший способ решения всех проблем, однако эти замечания касаются более индивидуальных свойств характера, чем реальных дел. Не таким уж грубым «силовиком» являлся Траян. А вот сумел ли Марк добиться согласия с окружающим миром, об этом судить тебе, читатель.

Вот о чем еще следует обязательно упомянуть. Давным — давно, в траяновы века жил на свете некто Эпиктет.

Был такой знаменитый умница и святой, сначала раб (хозяин как‑то для проверки стойкости его убеждений, сломал Эпиктету ногу), затем вольноотпущенник, своей жизнью объяснявший и подтверждавший Зеноновы постулаты. Когда в 94 году император Домициан выслал всех философов и астрологов из столицы, Эпиктет поселился на противоположном берегу Адриатического моря в Эпире. Лучшие умы Древнего Рима один за другим ездили за море, чтобы послушать хромого изгнанника и попытаться разобраться, что же в нашей жизни добродетель, что порок, а что безразличное. Но главное — получить ответ на вопрос, как добиться счастья, то есть прожить отмеренные годы в согласии с природой — своей и всеобъемлющей.

Здесь как раз уместно вспомнить слова Арриана из его предисловия к «Беседам с Эпиктетом».

«…для меня лично не имеет большого значения, если читатели сочтут, что я не умею писать, а для Эпиктета и малейшего значения не имеет, будут ли восхищаться его речами или относиться к ним с пренебрежением, потому что когда он говорит, то стремится исключительно к тому, чтобы направить мысли слушателей к самому лучшему».

Перефразируя, повторю, — если для Эпиктета не имело значения, как будут относиться к его речам, если его целью было исключительно стремление направить мысли слушателей к самому лучшему, то и для меня лично не имеет значения, сочтут ли мой роман достойным и полезным. В любом случае я должен написать его, памятуя при этом о словах сенатора Гельвилдия Приска (о котором будет сказано ниже).

Возвращенный из ссылки за несогласие с властью Гельвидий вот как ответил императору Веспасиану. Когда император велел передать ему, чтобы Гельвидий не являлся на заседания сената, тот объяснил: «В твоей власти лишить меня звания сенатора, но доколе я сенатор, я должен являться на заседания». — Ну, являйся, говорит Веспасиан, только молчи. — Не запрашивай моего мнения, и я буду молчать. — Но я обязан запросить мнение! — А я сказать то, что представляется мне справедливым. — Но если ты скажешь, мне придется убить тебя. — Когда же, ответил Приск, я говорил тебе, что я бессмертен. Ты сделаешь то, что твое, а я то, что мое. Твое — убить, мое — умереть без трепета. Твое — изгнать, мое — без огорчения отправиться в ссылку.

Возвращая читателям такие имена, озвучивая исторические фразы из нашего — нашего! — прошлого, отчетливо понимаешь, что поневоле вынужден встать в строй за этими людьми, чьи судьбы, смерти и, главное, жизни, служат украшением человеческого рода.

Tertium non datur.

Так вот, Эпиктет как‑то упомянул — книг и так написано слишком много, философ должен не столько теоретизировать, сколько подавать пример.

Хромоногий прав, согласимся с ним.

Общие рассуждения, конечно, важны, однако что конкретно можно извлечь из описания деяний того или иного исторического человека? Ну, был такой Траян, ну, был, может, даже лучшим из всех правителей, но мы живем сегодня не под сенью Траяна, не в его власти.

Что нам Траян?

Этим жизнеописанием я как раз и постараюсь ответить на поставленный вопрос. Давайте последуем за нашим героем, вместе прикинем, чему можно научиться у Марка, какую часть его опыта использовать.

* * *

Встречающиеся в тексте философские термины объяснены в дополняющем роман Приложении, помещенном в конце текста. Но есть просьба — обращайтесь к Приложению только в том случае, если интерес к ней окажется нестерпимым. Роман пишется для чтения, для развлекаловки. Предлагаю остановиться на комментариях, иначе эта дорога далеко утянет…

Хронологическая таблица основных событий романа

53 г. 19 сентября — в небольшом городе Италика (ныне Севилья в Испании) родился Марк Ульпий Траян. Там же в молодой Марк поступил на военную службу. Под командованием отца, который одно время являлся наместником Азии, воевал с иудеями и парфянами. Прошел все ступени от рядового легионера до командующего армией в Верхней Германии.

68 г. июнь — свержение Нерона и начало гражданской войны, во время которой было убито три императора. Императоры (по очереди) Гальба (июнь 68 — убит 15 января 69), Отон (15.01. 69–25.04. 69 г.), Вителлий (02.01.69 г. — убит 20.12.70),

81–96 гг. — правление Домициана

91 г. — Траян назначен консулом, затем наместником Верхней Германии.

97 г. — Траян получил от Нервы титул «Германский» и был усыновлен.

96 — 98 гг. — правление Марка Кокцея Нервы.

101 г. весна — начало 1–ой войны против даков.

101 г. лето — битва при Тапах, прорыв в теснины реки Бистры.

102 г. — вторая кампания. Сражение на подступах к Сармизегетузе.

103 г. — мир с Децебалом.

105 г. весна — Децебал захватил Гнея Помпея Лонгина

105 г. 6 июня — Начало Второй войны.

106–107 гг. — окончание войны.

Часть I. Укротитель Рима

Если государство не в силах воевать с любым врагом, оно вообще не может воевать.

Теодор Момзен

Тревога есть неосознанное чувство вины, может быть, даже извечной, которой человек награждается при рождении, с которой живет отпущенные судьбой годы.

Кто не понимает этого — развлекается.

Автор

Глава 1

Известие о смерти императора Нервы отставной префект конницы Ларций Корнелий Лонг встретил настороженно. Мелькнула, правда, надежда — может, боги все‑таки вспомнят о справедливости? Может, примут во внимание его искалеченную руку? Левую кисть он потерял во время кампании в Дакии в 88 году* (сноска: Для удобства чтения даты приводятся по летоисчислению от Рождества Христова. В Риме счет велся «от основания города», то есть от 753 г. до н. э.). Культя нестерпимо ныла по ночам, не давала покоя. Боль нагнетала дурные мысли — таяла последняя надежда на людей, на соратников, на влиятельных друзей.

На императоров, наконец!

На его веку Нерва был третьим. Служить пошел при Тите. Того сменил Домициан, его брат, три раза отметивший воинскую доблесть Лонга на поле боя, наградивший его почетным лавровым венком

Каков итог?

Спустя два года после награждения его грубо выперли из армии.

Ларций прислушался…

Ночь выдалась зябкая, тихая. Давно в Риме не было таких холодов, как в эту зиму 98 года. Тибр покрылся корочкой льда — невиданное доселе зрелище. Давным — давно остыла жаровня.

Окликнуть Эвтерма, пусть добавит угольков?

Пустое! Если угодил в немилость, если самый отъявленный негодяй, которого когда‑либо видел Рим ведет за тобой охоту, этим жаром не согреешься.

Префект лежал в своей спальне на широкой кровати и, время от времени вытирая сочившиеся слезы, разглядывал расписанный цветами потолок. В центре была изображена улыбавшаяся, с венком в руке Флора, а вокруг танцующие и восхваляющие богиню, обнаженные соблазнительные девицы — одна краше другой. Сюда он должен был привести невесту, сосватанную ему родителями, да так и не привел.

Неужели придется расстаться с этими стенами?

С родным домом, расположенным на западном скате Целийского холма. С Флорой, чье изображение напоминало ему о незабвенных днях, когда он, вернувшись из первого похода в Германию, нанял грека с Этрусской улицы расписать потолок перед свадьбой. Заплатил прилично. С очаровательной, любимой с детства мозаикой на заднем дворе, где были изображены голуби, пьющие воду из большой серебряной чаши — скифоса? Помнится, ребенком он несколько раз пытался схватить ближайшую настороженно вскинувшую головку птицу. Папа и мама смеялись… С мозаичными полами, приводившими в восторг всех, кто посещал их дом?

К Лонгам наведывались охотно, здесь каждого ждало вкусное угощение и приятный разговор. Неужели придется перевозить с обжитого Корнелиями Лонгами за шесть поколений места домашнее святилище — сакрарий, в котором хранились семейные боги и изображения предков? Ларций прикинул — точно, дому было не менее двух с половиной сотен лет. Его стены видали солдат Мария, Суллы, Цезаря и Августа. Сколько поколений Корнелиев взросло под опекой родных пенатов!

Теперь все это должно отойти к чужому дяде?

На меньшее популярный сенатор, обвинитель и «страж государства» Марк Аквилий Регул не соглашался. Когда Ларций, искалеченный, вернулся из последнего похода, доверенное лицо Регула, вольноотпущенник Павлин, невысокий круглолицый толстяк, поражавший крупной уродливой бородавкой на носу и ласковым обращением, заявил.

— На снисхождение не рассчитывай. Пусть твой отец отпишет в завещании в пользу Регула свой дом на Целиевом холме и половину добычи, которую ты привез из Дакии, и живите спокойно. Ни о чем не беспокойтесь. Если Тит откажется — ждите беды.

* * *

Отставной префект поднялся с ложа, поежился, подошел к маленькому, затянутому железной решеткой оконцу.

Был конец января. Рим был темен, лишь в той стороне, где располагался Форум и императорский дворец, полыхали костры. Их жгли караулы преторианской гвардии, выставленной у входа во дворец — спасались от холода. Говорят, осенью они взяли в плен нового императора Нерву, потребовали, чтобы тот выдал на расправу участвовавших в убийстве Домициана Секунда и Норбану, нынешних префектов претория* (сноска: Начальник преторианских (гвардейских) когорт, являвшихся личной охраной полководца. Они насчитывали 10 тысяч (позднее 16, еще позже 14) отборных солдат которые жили в Риме.). Рассказывают, что сам Нерва — немощный старик! — встал на пути у солдатни, однако те грубо отшвырнули цезаря в сторону, отыскали обоих префектов и в Солнечной галерее отрубили несчастным головы. От подобного душевного потрясения Нерва слег, а теперь скончался. Теперь граждане ждут приезда Траяна.

Ларций вздохнул — что творится в Риме?!

Рим сошел с ума?!

Преторианцы пустили кровь своим командирам Секунду и Норбане! И где — в Солнечной галерее Палатинского дворца! В священном месте, расположенном рядом с парадным Августовым залом. Если у негодяев поднялась рука обесчестить стены, хранившие память о Юлии Цезаре, чего можно ждать от Регула? Удивительно, едва только уличная болтовня донесла до родителей невесты весть о нездоровом любопытстве, проявленном сенатором к дому жениха, они отказали Лонгам. Отказали бесцеремонно, наплевав на давние связи взаимного гостеприимства!

Дальше, как говорится, некуда.

В таком случае, какое дело ему, Ларцию Лонгу, до унижения Нервы? До назначения в соправители провинциала Марка Ульпия Траяна? Ларций был знаком с Траяном, встречались раза два — и что? Какое ему дело до Траяна? Какое дело до осквернения святынь, если он сам, его жизнь, благополучие семьи уже третий год висят на тончайшем волоске, и эту нить грозится обрезать самый пакостный из всех римских доносчиков и охотников за чужими завещаниями, сенатор Марк Аквилий Регул?

Он плюнул в окно.

Глядя в темноту, Ларций в который раз перебрал события последних лет.

После поражения от германцев, заговора Сатурнина и заключения в 89 году унизительного для римлян мира с царем даков, Флавий Домициан впал в меланхолию и подозрительность. Ему повсюду чудились заговоры. Единственным спасением он считал армию. В ту пору цезарь переговорил с Ларцием насчет будущей должности префекта претория. Подобное возвышение кружило голову, никто из Лонгов еще никогда не взлетал так высоко. Корнелий поклялся Домициану, что не пожалеет жизни в борьбе с врагами цезаря. Обласканный милостью, явился домой. Не сразу обратил внимание, что в доме невесело. Отец при встрече с трудом выдавил из себя подобие улыбки, домашние рабы прятали глаза.

Вечером того же дня к ним в усадьбу постучал вольноотпущенник Регула Павлин и потребовал встречи со «славным воином и защитником отечества Корнелием Лонгом». Гостя провели в таблиний, служивший Титу Корнелию и самому Ларцию кабинетом. Здесь Павлин сообщил, что пока Ларций воевал в Сарматии, его родители повели себя неразумно. Павлин объявил условия сделки, на которых Марк Аквилий Регул согласен закрыть глаза на дерзкое и преступное поведение Тита и Постумии, запятнавших себя бесчестьем. В ответ на недоуменный взгляд префекта, Павлин разъяснил «славному воину», что его родители, то ли по недомыслию, то ли по злонравию, приняли участие в заговоре против императора. Они вели себя вызывающе, вполне в духе гнусных республиканцев, которые не раз посягали на жизнь величайших и божественных… При этом Порфирий кивком указал в сторону Палатинского дворца. В конце короткого разговора посланник Регула сообщил, что его господин уже беседовал со стариками, они оставили решение этого вопроса на усмотрение законного наследника.

Порфирий поиграл волосиками на бородавке и добавил, что милость его господина безмерна. Он не желает позорить допустивших «оплошность» граждан и навлекать на семейство Корнелиев Лонгов гнев «величайшего из величайших», «божественного из божественных». Регул милостиво согласился подождать, пока вернувшийся «с полей сражений герой битв, заслуженно добившийся милости императора», лично отписал бы в пользу «преисполненного уважения к семейству Лонгов Марка Аквилия Регула виллу на Целиевом холме» и выдал ему из принадлежавших семье средств вспомоществование в размере двухсот тысяч сестерциев.

Ларций дал пощечину негодяю. Тем же вечером родители укорили его — ах, сынок, ты поспешил. Не следовало портить отношения с этим мошенником. Может, мы смогли бы договориться?..

— Договориться о чем? — опешил Ларций.

— Регул грозит подать донос, — призналась мать, Постумия. — Если Регул и мы полюбовно не решим этот вопрос, ты можешь лишиться всего имущества.

— С какой стати я должен лишаться имущества? — удивился сын. — И что имеешь в виду, говоря «полюбовно решим этот вопрос»?

Мать не ответила.

Голос подал Тит Корнелий.

— Тебя давно не было в Риме, сынок. Мы крепко провинились перед тобой.

После чего отец опустил голову, так и оцепенел.

Постумия тоже вела себя тихо. Беда, убившая их лица, была так велика и неподъемна, что молодой человек растерялся, присмирел. Помнится, тогда шел дождь, вода капала в имплувий — небольшой водоем, устроенный во внутреннем дворике. Капли падали редко, с какой‑то надрывной мелодичной тоской.

— Пока ты воевал в Сарматии, — тихо выговорила мать, — в Риме был казнен мой дальний родственник Арулен Рустик. Его сгубил Марк Регул. Он донес, что Арулен написал биографию невинно убиенного Гельвидия Приска.

— Мы не хотели тревожить тебя, — добавил отец, все такой же высоченный, напоминавший колонну, равно округлый в плечах и бедрах. — Полагали, все обойдется.

— Что обойдется? — повысил голос Ларций.

Он, как и отец, тоже был немалого роста, правда, был пошире в плечах и поуже в бедрах. Нижняя челюсть его, как у всех Корнелиев, заметно выдавалась вперед, придавая ему суровый, если не сказать зверский, вид.

— Рассказывайте по порядку, — приказал он.

Родители переглянулись. Начала Постумия.

— Город живет в страхе, — призналась она. — Палач в Карцере ни дня не сидит без работы. Наш император…

Старик Тит неожиданно встрепенулся и вставил уточняющее замечание.

— Это лысое пугало!..

Мать укоризненно глянула на мужа.

— Ти — ит…

— Прости, родная.

Пауза. Наконец мать справилась с дыханием и продолжила.

— После того как взбунтовался Сатурнин, Домициан окончательно потерял голову. Ему повсюду мерещатся заговоры. В городе расплодилось неисчислимое количество доносчиков, они толпами бродят по улицам и вынюхивают, где кто что сказал, что кому передал. Только из числа бывших консулов жертвами уже стали двенадцать человек, а скольких сочли участвующими в заговорах и отправили в Карцер! Он уже предал смерти своего родственника Флавия Клемента, а его жену, свою племянницу, Домициллу, отправил в изгнание. Он ненавидит философов, в каждом из них видит мятежника. Они, мол, подбивают граждан на сопротивление властям, на неучастие в общественных и значимых церемониях. Они пророчат и учат, как под видом поиска счастья, отказывать цезарю в верховной власти над каждым из подданных.

— Какое нам дело до философов? — спросил Ларций.

— Он казнил Арулена Рустика, — едва слышно прошептала мать.

Ларций задумался. В Сарматии до него дошел слух, что Арулен написал что‑то похвальное Тразее Пету и Гельвидию Приску.3 Говорили, что этот панегирик был торжественно сожжен на Форуме. Арулен приходился Лонгам дальним родственником. Тит и Арулен были женаты на двоюродных сестрах, но даже эта дальняя связь мало что объясняла в несчастье, которое вдруг обрушилось на их семейство.

— Мама, не томи, — попросил Ларций. — Скажи понятно.

— Он казнил Арулена Рустика, а его жену сослал на Сицилию.

— И что?

— Перед отъездом, — призналась мать, — Гратилла пряталась в нашем доме. Регул, сгубивший доносами Арулена, проведал об этом и явился к твоему отцу с требованием внести его имя в завещание. Павлин уже познакомил тебя с его требованиями?

Ларций замедленно кивнул.

— Он угрожал обвинить нас в оскорблении величества. В таком случае тебе ничего не достанется.4

— Вы согласились?! — воскликнул Ларций.

— Нет, — ответил отец. — Я сказал, что следует дождаться твоего приезда. Ты сам должен решить свою судьбу.

— Какую судьбу? При чем здесь судьба? Почему Гратилла не могла остановиться в твоем доме перед изгнанием? Разве ты как римский гражданин не мог предоставить ей временное убежище?

— Это раньше мы были римскими гражданами, а теперь мы стадо, охранять которое взялся голодный волк. Знал бы ты скольких состоятельных людей сгубил лысый Нерон*! (сноска: Так называли полысевшего к сорока годам Домициана. Интересно, что Домициан написал трактат «Об уходе за волосами», во вступлении к которому жаловался: «…я стойко терплю, что моим кудрям еще в молодости суждена старость. Верь, что нет ничего пленительней красоты, но нет ничего и недолговечней ее…») Знал бы ты, как нажился на его страхах поганый Регул и подобные ему. Знал бы ты, что заявил в сенате этот покровитель доносчиков и негодяев?

— Что же он заявил? — поинтересовался Ларций.

— Без обвинителей законы будут бессильны, и государство окажется на краю гибели.

— Вот что, отец, — после некоторого раздумья заявил Ларций. — Ты откажешь Регулу. Я знаком со многими влиятельными людьми, с бывшими консулами, с сенаторами — с Секундом Цецилием, например, ведь он, кажется наш дальний родственник? Нам нечего бояться грязных поклепов.

— Как скажешь, сынок, — вздохнул отец.

* * *

Получив отказ, Регул выступил в сенате с речью, в которой публично обвинил стариков Корнелиев в пособничестве государственной преступнице — жене негодяя, посмевшего «воспеть» человека, присужденного божественным Веспасианом к изгнанию, потом к смертной казни.

«Верность императору, обязанность соблюдать законы, — заявил Регул, — не может делиться на людей незнакомых и на родственников, ближних или дальних. Закон суров, но это закон. Это бремя оказалась не под силу отступникам, нагло поправшим волю божественного цезаря и посмевшим оказать содействие той, кому было предписано покинуть город».

В выступлении Регул благоразумно умолчал, знал ли префект конницы Ларций Лонг о преступной связи родителей, однако добавил, что странно видеть в будущем префекте претория сына человека, злоумышляющего на высшую власть в городе.

Этот новый заговор пришелся Домициану по вкусу, однако император никогда спешил. Он предпочитал действовать последовательно, каждый раз докапываться до истины.

Спустя месяц Регул обвинил по тому же делу старавшегося не ввязываться ни в какие склоки Веллея Блеза, а также его клиентуру, якобы знавшую и покрывавшую преступные деяния хозяина. Ни в каких связях с «заговорщиками» Веллей замечен не был, однако небезызвестная Гратилла, перед отъездом тоже побывала у него, и он ссудил ее деньгами. Вина или беда Веллея заключалась в том, что он был очень богат. Блез был одним из немногих состоятельных людей в Риме, кто мог позволить себе в пределах городской черты владеть обширным парком,

Спустя две недели после выступления Регула Ларция вызвали во дворец. Услышав слова гонца, Ларций испытал дурные предчувствия. Предупредил родителей. Отец сразу помрачнел, мать принялась вытирать слезы — все молча. Коротко попрощавшись, в сопровождении личного раба Эвтерма отправился на Палатин. Здесь его ждал императорский секретарь Титиний Капитон* (сноска: Секретарь Домициана ab epistulis (должность важная и хлопотная; к секретарю ab epistulis стекались доклады и корреспонденция из всех императорских провинций и из императорских именй. Он ведал отправкой императорских распоряжений во все концы римского мира, а также докладывал императору, кого можно продвинуть по гражданской или военной службе). В этой должности Капитон оставался и при Нерве и Траяне до101 или 102 г.). Разговаривал доброжелательно, интересовался состоянием дел в армии — почему, например легат погибшего в Сарматии Двадцать первого Неудержимого легиона не внял сведениям, доставленным лазутчиками, в частности, самим Ларцием Лонгом, и завел своих солдат в болото, где их и уничтожили? Может, Ларций что‑то напутал? Может, разведка представила неточные данные?..

Ларций обстоятельно и терпеливо объяснил, что представленные им данные были точны, а по какой причине легат поступил так опрометчиво, он судить не может. Его тогда при легионе не было, его вместе с алой отослали к Данувию.

Капитон согласился — действительно, в тот день, когда варвары уничтожили Двадцать первый легион, Лонг отсутствовал. Однако в настоящее время он присутствует в городе и, конечно, знаком с обвинениями, выдвинутыми против его родителей и Веллея Блеза? Ларций подтвердил, что с обвинениями знаком, но считает их ничтожными. Сам факт предоставления приюта родственнице не может считаться актом государственной измены. Капитон и с этим согласился, однако добавил, что тщательное разбирательство вполне откроет истину и, чтобы расследование было проведено объективно, принцепс вправе рассчитывать на своего верного офицера.5

— Ты согласен, — спросил Титиний?

— Безусловно! — подтвердил Ларций.

— В таком случае, — продолжил Капитон, — желательно, чтобы ты, префект, выступил свидетелем и подтвердил, что Веллей давно вызывал у тебя подозрения. Я со своей стороны готов предоставить факты, подтверждающие умысел, который содержится в последних высказываниях и письмах Веллея. Твое слово воина очень поможет отысканию истины. Если мы договоримся, можно будет согласиться, что вина твоих родителей воистину ничтожна.

Ларций не мог скрыть удивления.

— Но как я, находясь в действующей армии, за сотни миль от города, мог проведать о тайных замыслах Веллея?

— Вот как раз об этом тебе и следует поразмышлять. Ты должен хорошенько подготовиться к выступлению перед следственной комиссией. Там будет много горлопанов и тайных недоброжелателей цезаря. Они не упустят случая поймать тебя на каком‑нибудь противоречии.

Лицо у Ларция приобрело удивленно — глуповатое выражение. Он признался.

— Не мастак я на такие штучки, Капитон. Боюсь, у меня ничего не получится.

Титиний развел руки.

— Решать тебе, префект. Я могу подождать. Скажем, две недели. Скажи, ты знаком с Марком Ульпием Траяном?

— Это тот, что родом из Испании? Наместник Верхней Германии?

— Да.

— Знаком, но мельком. Виделись пару раз.

— Что ты можешь сказать о нем?

Ларций задумался — неужели и за Траяном идет охота? Неужели этот громила тоже влип? Вслух ответил.

— Что я могу сказать? Пользуется авторитетом среди солдат. Силен, крепок, в военных делах осторожен, попусту не рискует. Верен присяге и ныне здравствующему императору, да хранят боги божественного Домициана.

— Пусть хранят, — согласился Титиний. — Можешь идти.

Ларций растерялся. В первое мгновение едва не бросился целовать секретарю руку, однако сумел сдержаться. Поблагодарил Капитона за неслыханную щедрость, будто тот, походя, подарил ему жизнь, попрощался.

— Мира тебе и здоровья, Титиний.

Ошеломленным — не испуганным или растерянным, а именно ошеломленным, с примесью стыда, вышел Ларций Корнелий Лонг из Палатинского дворца.

Предложение Капитона, сделанное явно по указке сверху, мало что было ошарашивающим, недопустимым, оскорбительным, неумным, но, главное, бессмысленным, ибо как Ларций мог узнать о намерениях Веллея. Чтобы врать в присутствии почтенных отцов — сенаторов, лжесвидетель должен был обладать неистребимым запасом необходимой для такого бесчестного дела наглости.

Если его спросят, каким образом он, находясь на границе, сумел разузнать, по какой причине и как Роман решил покуситься на жизнь цезаря, что он сможет ответить?

Прибегнул к помощи астрологов?

Или, занимаясь на досуге колдовством, ухитрился таинственным образом проникнуть в мысли злоумышленника? Да за такое признание его непременно лишат головы, так как не было во всем государстве более ненавистных Домициану подданных, чем астрологи и философы.

* * *

Стоя у окна, Ларций Лонг вздохнул — пусть боги вам, астрологи и философы, будут судьями! На этом месте Ларций резко оборвал вновь всколыхнувшее печень раздражение. Что толку тратить слова на инвективы! Согласие на предложение Капитона означало потерю чести, отказ — гибель родителей и его тоже скорую гибель.

Изумляло другое — как Рим докатился до жизни такой?

Он тогда прямо спросил отца — что же творится в городе, если ему, честному гражданину, посмели сделать подобное предложение? Как это возможно?

Тит только руками развел, точь — в-точь как Капитон. Этот жест уже давно вошел в моду в городе. Его употребляли по поводу и без повода. Чуть что — сразу руки в стороны, пожимание плечами, удивленно — глуповатое лицо и ускоренным шагом в сторону. Подальше от вопрошающего.

Отец ответил не сразу, сначала поинтересовался.

— Помнишь, я упомянул о словах Домициана, которыми он поощрил доносчиков. Но я не сообщил о поводе, который позволил лысому негоднику произнести их. Послушай, сын, множество бед сулит нам судьба, но в любом несчастье следует быть спокойным и поступать в соответствии с велениями разума. Твой собственный разум есть часть разума мирового. Что есть мировой разум? Это то, чем держится мир или, иначе, высшая сила, порождающая все живое. Это вечный огонь, наполненный животворящим дыханием….

— Отец! — внезапно рассердившись, Ларций прервал Тита. — Выражайся короче. Сейчас не время для обличительных речей, объяснений, что такое мировой разум, и прочих философских финтифлюшек, до которых так охоч мой раб Эвтерм. Не он ли обучал тебя искусству выражаться тёмно?

— Философия не рабское искусство, — насупился отец. — Но если ты настаиваешь, я могу и короче. Сынок, помнишь Сабина Куртизия?

— Конечно, мы с ним учились у грамматиста в начальной школе.

— Именно учились, но разному выучились. Пока ты был в армии, Сабин обвинил сосланного на Родос отца в организации покушения на цезаря. Куртизия привезли из ссылки, в цепях привели в сенат, где поставили лицом к лицу со своим обвинителем. Отец строго, я бы сказал, сурово, но без надменности и презрения, глянул на отпрыска, а нарядный молодой человек заявил не смущаясь, что его отец в силу жестокосердной неприязни к императору даже в изгнании не оставил злобных замыслов. Он готовил покушение на принцепса. За ним числятся и другие более страшные деяния.

Старик спокойно выслушал обвинение, затем, устремив взор на сына, Серен потряс оковами и воззвал к богам — мстителям, моля их возвратить его в ссылку, где он мог бы жить вдали от подобных нравов, а на его сына когда‑нибудь обрушить возмездие. Он потребовал, чтобы обвинитель назвал других участников заговора, ведь не мог же он, старик, находясь в изгнании на далеком острове, в одиночку осуществить государственный переворот, тем более убийство принцепса. Тогда обвинитель, вынуждаемый законом подтвердить обвинение, называет в числе соучастников ближайшего друга Домициана Нерву.

Лысый Нерон пришел в великое смущение и снял обвинение. Отпрыск, зная, что простой народ, не стесняясь в выражениях, угрожает ему расправой, в преступном неистовстве дал деру. Что же ты думаешь? Не прошло и двух недель, как по приказу принцепса его возвращают из Равены и заставляют довести обвинение до конца, причем в разговоре с ним Домициан не скрывал ненависти к старику — отцу. Наконец в сенате были собраны голоса: Серен старший был осужден на смерть, замененную впоследствии ссылкой. В связи с этим приговором Домициан заявил — без обвинителей законы будут бессильны и государство окажется на краю гибели.

Тит Корнелий помедлил — по — видимому, боролся с собой и, проиграв сражение с желанием блеснуть словцом, — не скрывая гордости, с воодушевлением закончил.

— Так доносчиков — породу людей, придуманную на общественную погибель и до того необузданных, что никогда и никому не удавалось сдержать их в разумных границах даже с помощью наказаний, — поощрили обещанием наград.

Наступила тишина.

Молчали оба, отец и сын.

Наконец Тит Корнелий обратился к Ларцию.

— Полагаю, ты вправе согласиться на предложение Капитона. Объяви, что ты давно подозревал меня в преступном замысле. В противном случае тебя тоже постигнет кара. Я хотел бы, чтобы ты выжил и отомстил нашим врагам. О нас не беспокойся.

Сын невольно отпрянул. Отец оттер пальцами намокшую переносицу и добавил.

— Собственно месть мало занимает меня. Куда больше беспокоит твоя судьба.

— Моя судьба не отделима от моего имени, — нарочито не торопясь, едва сдерживая ярость, ответил Ларций. — Мое имя неотделимо от твоего. Предать тебя — опозорить род. Зачем мне тогда жить, отец? И как?..

— Тоже верно, — согласился отец. — В таком случае пусть решают боги.

Он был невозмутим.

Через месяц эдиктом Домициана Лонга уволили из армии. В указе упоминалось о неспособности префекта «в виду ранения» в полной мере выполнять обязанности начальника конницы. Объяснение откровенно издевательское — ведь после того, как в сражении в Сарматии Ларций потерял левую кисть, он еще почти год командовал конным отрядом, и никому его искалеченная рука не мозолила глаза. Выходное пособие, обязательное в таком случае, назначили уничтожающе оскорбительное — несколько тысяч сестерций. 6 Ему было предписано жить тихо, из города без разрешения не выезжать.

После отставки Ларция на семью Лонгов одно за другим посыпались несчастья. Рухнули надежды на дальнейшую карьеру. В дом один за другим повалили кредиторы, за ними крупные жулики, решившие «по — доброму» отбить у впавшего в немилость семейства приносивший неплохой доход кирпичный завод в Тарквиниях (в пригородах Рима), а также откупа на поставки азиатского вина в Рим, чем издавна занимались Лонги. Поспешили и мелкие доносчики и вымогатели во главе с «ночным грозой Рима», фракийцем Сацердатой. Эти тоже требовали включения их в завещание Тита и Постумии, иначе, грозились вымогатели, они сожгут кирпичный завод. Темные личности шныряли по усадьбе, перешептывались с домашними рабами, старались подкупить их. Ларцию пришлось отправить на дальнюю виллу не внушавших доверие слуг. Лонги держались как могли, однако состояние семьи таяло на глазах. Сорвалась сделка в Азии, затем кредитор ни с того ни с сего набросил процент на заем. Прибавил совсем чуть — чуть, но попробуй обратись в суд центумвиров. Тут еще сосед потравил урожай винограда.

Скоро Лонги перестали принимать гостей, да и где было найти таких смельчаков, которые отважились бы заглянуть к заведомому преступнику, осмелившемуся укрыть в своем доме жену самого Арулена Рустика.

С той поры Ларций больше не ввязывался в разговоры, касавшиеся «похабного», как его называли в городе мира с даками, более похожего на капитуляцию. Какое дело ему до легкомысленного наместника Мезии Сабина, подставившего свои легионы под удар Децебала и погибшего на поле боя? До не имевшего боевого опыта и, тем не менее, считавшего себя великим стратегом, Корнелия Фуска, допустившего разгром армии в первом же сражении с даками? До Семпрония Руфа, гордеца и выскочки, заведшего свой легион в узость между двух озер и утопившего солдат в болотах?! До того же Траяна, которым непонятно, с какой целью, интересовался Титиний Капитон. Какое ему дело до разнузданной солдатни, которой собственные центурионы и трибуны опасались более противника. После того, как император прибавил солдатам жалование на четверть, они еще более распоясались. Какое дело до армии, если его из этой самой армии вышвырнули за ненадобностью?

Пропадите вы все пропадом!

Глава 2

Ларций прошелся по комнате, присел на кровать. Руки у него подрагивали. Обе. Ощущение было полным. Ларций с ненавистью глянул на обрубок, с которого на ночь снял металлический крюк. Порывисто вздохнул.

Может, все‑таки лечь, дождаться сна?

Пустое. Проваляется до рассвета, потом весь день будет болеть голова. Он поднялся, вновь приблизился к окну.

Будущее и теперь, когда в городе свершилось столько перемен, казалось мрачным, как эта холодная январская ночь, царствовавшая за пределами дома. Пока еще его дома. Уже не было Домициана, уже успел отправиться на небеса Нерва, которого с такой радостью после убийства тирана приветствовал сенат. Всего‑то год поцарствовал. Единственное что успел сделать, так это усыновить Марка Ульпия Траяна. Каков, однако, взлет для испанца, вот кому белозубо улыбается судьба!

Однако что изменилось?

Ни — че — го!

Где он, Траян? Говорят, бродит где‑то на границе, вдали от Рима, а в городе по — прежнему торжествуют такие, как Регул, поток доносов не иссякает. Завещания пишутся под диктовку бесчисленных проходимцев, свободнорожденных граждан нагло обращают в рабов, наместники ведут себя в провинциях, как волки среди стада овец. Все также по ночам на городских улицах хозяйничают бандиты во главе с Сацердатой. Преторианцы, по — видимому, навечно обосновались в Палатинском дворце, во вместилище божественной власти.

Сказывают, испанец — так за глаза называли Траяна — собирается воевать даков. Один уже пытался, едва ноги унес. Теперь и этот туда же. Когда же он отыщет время заняться городскими делами? Пора бы показаться на глаза римскому народу. Когда, наконец, в его, Ларция, судьбе наступит ясность? Ведь прошло уже шесть лет с момента обвинения его родителей в сенате.

Шесть страшных лет ожидания худшего, страха за жизнь Тита и Постумии, за собственную жизнь!

Шесть лет унижений, ежедневной борьбы за сохранение имущества. У старины Кокцея до разбора дела Лонгов так и не дошли руки — он день и ночь пресмыкался перед преторианцами. Как до гибели тирана Ларций бродил по дому, так и теперь бродит. Неужели покорение даков задача несравнимо более важная, чем покой и безопасность таких, как он, Ларций Корнелий Лонг?

Или, может, такие пустяки, как несчастья каких‑то Лонгов, нового цезаря не занимают? Тогда пусть власть предержащие популярно объяснят, в чем он, Ларций Корнелий, человек из сословия римских всадников, законопослушный гражданин, опытный, храбрый солдат, провинился перед отечеством? Почему город, родной и великий, властвующий над миром и сыплющий блага на головы своих детей от Британии до Евфрата, с легкостью готов отдать одного из своих питомцев на растерзание дрянному, порочному человеку? Почему не служившие в армии торжествуют над увечными воинами? Что это за государство, позволяющее негодяям гордиться, а честным гражданам пребывать в страхе?

А то Траян, Траян!..

Ну что Траян?

После отставки из армии, в безумной попытке спасти себя и родителей Ларций бросился за помощью к сильным и богатым. Прежде всего, к тем, кто пользовался уважением в городе. К своему бывшему начальнику, бывшему консулу Сексту Фронтину.7 Под его началом Ларций начинал службу. В ту пору ему было шестнадцать, а Сексту около сорока. Выходит, теперь ему под семьдесят.

Бывший консул встретил сослуживца приветливо, однако выяснить, какое решение Домициан намеревается принять по делу Лонгов, отказался. Сослался на то, что сам попал в немилость. Вся его помощь уместилась в нескольких советах, которые Ларций сгоряча счел издевательскими, а спустя некоторое время, после глубоких размышлений пришел к выводу, что подобные наставления — явное свидетельства старческого маразма, в которое впал бывший консул. По поводу ввергающей в ужас неопределенности, в которой пребывал его бывший подчиненный, Фронтин выразился с подобающей мудрому человеку рассудительностью — это пустое.

Услышав эти сочувственные слова, Ларций на мгновение опешил.

Всем известно — Рим слезам не верит, но не до такой же степени!..

Потом унял гнев. Старик как ни в чем не бывало принялся вспоминать годы совместной службы. Затем признался, что на досуге занялся составлением трактата по военному искусству. Точнее, собирает различные военные хитрости, способные в трудную минуту помочь любому полководцу. Тут же прочитал несколько выдержек из своей книги.

Ларция взяла волчья тоска — зачем он приперся к этому старому пню? Чтобы услышать байки времен ганнибаловых и покорения греков? Тоже мне стратег нашелся! Тут же осадил себя — на что он, собственно, рассчитывал? Homo homini lupus est. В Риме любят повторять эти слова Плавта.

Между тем старик в белой тоге с широкой красной полосой поделился с гостем.

— Вот чем, Ларций, я теперь заполняю досуг. Собираю все, что способно подтвердить остроту ума и находчивость, более всего необходимые на войне. Я хочу собрать как можно больше примеров, способных научить, а в трудную минуту и помочь любому полководцу принять верное решение. Надеюсь увидеть тебя в числе первых читателей и дотошных критиков моего труда.

Ларций криво усмехнулся.

Старик улыбнулся.

— Полагаешь, ко времени ли старый веник вроде меня взялся за описание деяний тех, кто в полной мере освоил искусство войны? Я считаю, что любое полезное дело всегда ко времени. Например, гимнастика. Мне скоро семьдесят, но я ежедневно проделываю полезные упражнения, совершенствуюсь во владении оружием и совершаю дальние прогулки. А ты? Приседаешь ли по утрам? Разводишь руки в стороны? Тренируешься ли в метании дротиков с коня, не растерял ли навыков обращения с длинным сарматским копьем — кóнтосом?

— В моем положении, — пожал плечами гость, — более пристало позаботиться о памятнике, который поставят в семейной усыпальнице, чем о рукомашестве и ногодрыжестве. Тем более о сарматском копье. Конечно, если найдутся люди, которые предложат в самое ближайшее время применить его на деле, я докажу, что и однорукий способен на многое.

Наступила тишина. Фронтин помолчал, наконец, усмехнувшись, ответил.

— Я смотрю, ты повесил голову, дружок. Расходы на памятник излишни; память о нас будет жить, если мы заслужим этого своей жизнью. Неужели ты поддался страху?

Ларций пожал плечами.

— В моем положении волей — неволей поддашься страху.

— Страх, Ларций, всего лишь ожидание зла. Это движение души неразумно, оно ни в коей мере не согласуется с человеческой природой. Ведь ты же не будешь спорить, что твоя природа есть часть природы космической?

— Спорить не буду, — осторожно ответил гость.

— И правильно.

Ларций шумно выдохнул.

— Все это слишком сложно для меня, Фронтин, — признался он. — Я не понимаю, чем в моем положении может помочь знание о том, что моя природа связана с природой космической.

— Это и радует, — улыбнулся хозяин.

— Что именно, — нахмурился Ларций.

— Твоя искренность. Твое твердое намерение следовать велениям собственной природы, ведь, как я слышал, ты не отказался от родителей?

— Это не выход, — мрачно буркнул гость.

— Конечно. Твоя единственная опора — это выдержка, римская невозмутимость и мужество. Это немало.

— Невозмутимость невозмутимостью, но если дела и далее пойдут в том же порядке, мне придется расстаться не только с имуществом, но и с жизнью.

Фронтин улыбнулся и похлопал молодого человека по плечу.

— Я смотрю, ты совсем раскис, Ларций. Гони дурные мысли!

После короткой паузы старик добавил.

— Ты всегда был мне приятен, поэтому я рискну дать тебе совет, вполне вытекающий из осознания, что ты разумное существо и часть космоса. Что и в тебе живет частичка одухотворяющей мир, горячей пневмы. Попробуй последовать за своим ведущим. Ты всегда был рассудительным, спокойным человеком. Не теряй надежды, займись гимнастикой. Я знаком с греком, искусным механиком. Он творит чудеса. Одному моему знакомому соорудил такой кинжал, что его можно упрятать в наручной повязке. А какие искусственные руки он изготавливает! Любо — дорого посмотреть. Пальцами на такой руке вполне можно удерживать фиал, полный вина. Или поводья коня. Вот тебе мой совет — закажи ему протез, пригодный для использования и в походе, и в бою, и в домашней обстановке. Другими словами, отыщи в себе согласие с самим собой.

— Полагаешь заказать протез — это наилучший выход в моем положении? Тогда я буду спокоен и за имущество, и за родителей?

— Безусловно.

Они помолчали, после чего хозяин задал неожиданный вопрос.

— Как тебе Траян, Ларций?

— Который? — не сразу сообразил гость. — Отец или сын?

— Сын, наместник Германии.

— Я с ним едва знаком. Мы встречались в Германии, куда Марк перегнал свой легион, и еще раз здесь в Риме, в девяносто пятом году. Семья хорошая, знатная. Отзывы положительные. Громила что надо, спит на голой земле, вынослив, как мул. Любимое развлечение — охота, и чтобы в диких местах, и чтобы до истомы.

— Значит, любит продираться сквозь дебри? — уточнил хозяин.

— Не только. Еще любит лазать по горам. Ребята рассказывают, где не появится, ни одной горы не пропустит. В Альпах влез на самую высокую вершину. А еще любит плавать по морю, когда оно неспокойно. Или грести на лодке. Оружием владеет хорошо.

— Лучше тебя? — усомнился Фронтин.

— Иберийским мечом лучше. Пилумом* (сноска: Особого рода копье, которым были вооружены римские легионеры, начиная с реформ Гая Мария. Оно отличалось большим весом и длинным (не менее метра) наконечником. Щит, в который попал пилум, было невозможно удержать в руках, и противник вынужден был бросать щит, что ставило его в невыгодные условия в рукопашной схватке.) лучше — на расстоянии сорока шагов попадает в медную монету. Сказать, кто в бою лучше владеет щитом, трудно, я — конный. Характер у громилы спокойный, нос не задирает, хотя в тридцать восемь лет стал консулом. Другой на его месте уже из носилок не вылезал бы, а этот в походах идет впереди войска. Шаг хороший, ровный.

— Это радует, — одобрил хозяин.

— Что радует? — не понял Ларций.

— Что шаг широкий, ровный…

— А — а.

На том и расстались.

Через несколько дней, еще раз обстоятельно обдумав состоявшийся разговор, Ларций обнаружил в словах старика некое умолчание, неожиданно больно его задевшее. Что‑то Фронтин не договаривал — и насчет механической руки, и насчет кинжала, который оказывается можно незаметно пронести в наручной повязке. Интересно, зачем кому‑то понадобилось проносить оружие, спрятанное под повязкой?

В любом случае эта скрытность крепко обидела Лонга, однако, как ни странно, она же и подарила трепетную надежду. Неужели в Риме нашлись люди, которым более невыносимо состояние страха и ощущение пропасти, в которую по милости озверевшего тирана катилось государство? Неужели кто‑то всерьез взялся за особого рода гимнастику, которой увлекались Брут и Кассий* (сноска: Руководители заговора против Юлия Цезаря), за организацию проноса кинжала в тщательно охраняемые покои императора? Через неделю, решив проверить, в верном ли направлении работает мысль, Ларций решил повторить опыт и навестить давнего покровителя их семьи, также бывшего консула, Кореллия Руфа.

Кореллию в ту пору уже было далеко за семьдесят, возраст вполне праотческий, однако Руф встретил гостя живо и радостно, назвал «сынком», похвалил, что сохраняет достоинство и, находясь под следствием, осмелился навестить впавшего в немилость, больного старика. В юности Кореллий заболел подагрой. Эта болезнь передалась ему от отца. «Болезни, сынок, как и все прочее, передаются по наследству», — со вздохом объяснил хозяин, когда они устроились в спальне, где тот также принимал еду. Кореллий пригласил разделить с ним трапезу. В еде Руф по — прежнему был умерен, ел только овощи. Особенно налегал на репу, нахваливал ее, называл чудодейственной.

Ларций положил в рот несколько вымоченных в оливковом масле долек, с кислым видом пожевал. Затем Руф жестом отослал из спальни рабов. Такой уж у него был порядок, когда приходил близкий друг, все удалялись, даже жена, хотя она умела свято хранить любую тайну.

Когда они остались одни, хозяин спросил.

— Как ты думаешь, Ларций, почему я так долго терплю такую муку? Да чтоб хоть на один день пережить этого грабителя Домициана. Дали бы мне боги достойное подобному духу тело, я бы не задумываясь выполнил то, чего желаю.

Ларций воскликнул.

— Благодарю тебя, дядюшка! Ты первый и единственный, кто не побоялся высказать вслух то, о чем я все эти месяцы мечтаю. Я мог бы помочь тебе в этом деле. Даже несмотря на то, что у меня всего одна рука.

— Ну — ну, сынок, — улыбнулся хозяин, — никогда не спеши заняться грязной работой. Разве мы не римляне, не властелины мира, чтобы самим пачкать руки? Пусть ее исполнят скверные люди. В Риме таких достаточно, особенно среди пришлых. Ты лучше скажи, знаком ли ты с Марком Ульпием Траяном?

Ларций открыл рот от удивления.

— Дался вам этот Траян! Куда не придешь, все разговоры только о наместнике Верхней Германии.

— Кто еще интересовался Траяном? — как бы невзначай спросил Кореллий.

— Титиний Капитон и Секст Фронтин.

— Хвала богам! — облегченно воскликнул хозяин и попытался вскинуть руки. Тут же застонал от боли. Когда страдание оставило его, уклончиво объяснил.

— Это понятно. Титиний представляет цезарю кандидатуры на должность, а Секст царапает что‑то по военному искусству. А сам ты как относишься к Траяну?

— Дядюшка, я никак не отношусь к Траяну. Я с ним едва знаком. Слыхал, что он отменный вояка. В его действиях незаметно суеты и безалаберности. Более ничего.

— И ладно. Это я так, к слову. А ты не стесняйся, ешь репу. Это необыкновенный, целительный овощ. Я, например, с удовольствием ем его.

В дальнейшем беседа велась исключительно вокруг лекарственных свойств овощей и прочих необыкновенных и целительных снадобий.

Вот и весь разговор.

Дома Ларций всерьез задумался над словами самых известных в Риме стариков. После долгих размышлений окончательно уверился, что в идиотских, на первый взгляд, советах жевать репу, дрыгать по утрам руками и ногами, заказать дорогой, по — видимому, протез, скрыта какая‑то твердая косточка, в которой надежно хранилось тщательно скрываемое, очень вкусное, но запретное ядрышко. Ему никак не удавалось разгрызть косточку, а разгрызть хотелось. Что там шевелилось под спудом казней, доносов, торжества негодяев, припадков злобы, которые то и дело охватывали Домициана? Отчего в Городе вдруг зародился такой страстный интерес к Траяну?

С того дня Ларций, оторвавшись от своих обид, начал внимательно прислушиваться к тому, что происходит в городе. Начал посещать судебные заседания в базилике Юлия. Действительно, в Риме творилось что‑то невразумительное. В рабочих кабинетах, домашних библиотеках, столовых — триклиниях, по садам сенаторских особняков копошилось что‑то неуловимо будоражащее, внушавшее смутную надежду. Беседы велись странные, исторические, часто вспоминали первую гражданскую войну, когда в государстве объявилось сразу три императора — Отон, Вителий и Веспасиан. Это были страшные времена, когда брат поднимал руку на брата, а отец требовал награду за то, что в бою сразил негодника — сына, посмевшего примкнуть к негодяю — узурпатору. Не вражеские поселения, не варварские племена страдали от солдатни, но родные италийские города и селения. Горели до боли родные, знакомые с детства усадьбы. Была разрушена и разграблена Кремона.8 Это были унылые воспоминания, ведь так кончилось царствование Нерона.

В тот, девяносто шестой год, Рим доверху наводнили знамения. Уже восемь месяцев подряд на столицу в бессчетном количестве сыпались молнии, так что Домициан, суеверный как все тираны, в отчаянии воскликнул: «Пусть же разит, кого хочет!» Как бы там ни было, а молнии ударили и в Капитолий, и в храм Флавиев, и в Палатинский дворец.

Не в силах справиться сомнениями, в поисках ясности Ларций отправился к своему сослуживцу Цецилию Секунду, сделавшего карьеру на выступлениях в суде и уже обладавшего сенаторским достоинством. Десять лет назад они вместе служили в Сирии в Третьем галльском легионе. Цецилий через год обязательной службы вернулся в город. Он приходился племянником известному в Риме командующему флотом, а также неутомимому чтецу и собирателю знаний Плинию Старшему. Незадолго до своей гибели дядя усыновил его.

Первым делом боевые товарищи вспомнили прошлое.

— Помнишь, как мы с тобой орудовали в Азии, в Третьем галльском легионе? — засмеялся хозяин, потом придавил улыбку и поинтересовался. — Как родители?

Ларций промямлил что‑то о беспокоящих отца болях в пояснице, о том, что матушке не дают покоя колени. О себе сказал, что просиживает дома.

— Изредка выхожу на форум. По приказу цезаря, пытаюсь получить назначенные мне деньги. Уже который год говорят, приходи завтра. Кстати, я слышал, ты доволен современным состоянием красноречия и строишь свои выступления по образцу таких искусных ораторов как Марк Регул?

— Нет, Ларций. Я считаю крайней глупостью в ораторском искусстве выбирать для подражания не самые лучшие примеры.

Он помолчал и добавил.

— Как, впрочем, и во всем остальном.

Еще пауза.

Наконец Плиний поинтересовался.

— Я полагаю, ты жаждешь откровенности?

Гость кивнул.

Хозяин одобрительно качнул головой.

— Признаюсь, — наконец выговорил Плиний, — не вижу смысла надрываться в государстве, где давно уже низость и бесчестность награждаются не менее — нет, что я говорю, — более, чем скромная верность, негромкое исполнение долга и неприхотливость в жизни. Ты только что упомянул о Регуле. Он и мне не дает прохода. Жалкий бедняк, какого богатства он достиг подлостью! Ведь когда он появился в Риме, никто не заставлял его обвинять других, он сам позаботился о том, чтобы его имя внушало ужас. С другой стороны, ты не прав, утверждая, что я редко появляюсь в сенате и что отказался от защиты справедливости. Сейчас я и Корнелий Тацит^9 готовимся защищать провинциалов из Африки.

— В таком случае я пришел к нужному человеку! — воскликнул Ларций. — Если ты считаешь возможным помочь незнакомым тебе людям, то и я мог бы рассчитывать на твою поддержку. Скажи, как мне поступить с проклятым Регулом, ведь ты знаком с обвинением, которое он предъявил моим родителям?

— К сожалению, Ларций, ты обратился не по адресу. Вряд ли теперь меня можно назвать влиятельным человеком.

— Но должна же быть на моего обвинителя хотя бы какая‑то управа? — воскликнул Ларций. — Он закусил удила! Почему молчит тот, — гость ткнул пальцем в потолок, — у кого на глазах творятся чудовищные безобразия? Отчего он не видит и не слышит? Почему, в конце концов, до сих пор не начинает судебный процесс, на котором я мог бы выступить свидетелем в пользу своих родителей?

— По слухам, — не глядя на гостя, ответил хозяин, — Веллей Блез согласился включить цезаря в свое завещание. Домициану достанется три четверти его состояния. Без такого богача, прости, друг, Лонги в качестве поживы мелковаты. Разве что для приманки вас использовать? Полагаю, следующим обвиняемым, по — видимому, буду я, хотя с меня много не возьмешь. Мое состояние среднее, вряд ли они добудут более десяти миллионов сестерций. Что ты скажешь, если вдруг обнаружится заговор, в котором мы оба близко сошлись с императрицей и вместе вынашивали злобные планы, как бы ловчее умертвить цезаря?

— Почему именно мы и почему с императрицей? — удивился отставной префект.

— Потому, Ларций, что следует мыслить масштабно, с перспективой. Мы с тобой для неопровержимости обвинения, императрица, пара — тройка богачей, обладающих стомиллионными состояниями, для его основательности. Чувствуешь размах? А какой доход в казну! Скажи, ты пришел ко мне, чтобы уговорить меня, как и Секста Фронтина и Кореллия Руфа, присоединиться к вашему заговору?

Лонг даже отшатнулся.

— У меня и в мыслях не было, Секунд!

— Об этом знаем я и ты, а вот что наплетет императору Регул, судить не берусь.

— Выходит, своим посещением я навлек на твой дом беду? — спросил Ларций.

— Навестил ты, дорогой Ларций, меня или нет, это не имеет значения. Если нам в компании с императрицей и префектами претория суждено попасть на плаху, ни ты, ни я в этом не будем виноваты. Императрица — да, ее поведение вышло за все допустимые рамки. Говорят, она заперла трагика Париса в своей спальне на ключ и не выпускает его даже по малой нужде. Возможно, это от страха.

Ларций пропустил шутку мимо ушей.

— Выходит, — начал допытываться он, — нам только и остается сидеть и ждать, пока нас зарежут как жертвенных ягнят?

Плиний рассмеялся.

— Вот ты и проявил свою преступную сущность, Ларций! Прав был Регул, утверждая в сенате, что яблоко от яблони недалеко падает.

— Полагаешь, что поймал меня на слове?

— Я ничего не полагаю, Ларций. Я просто обращаю твое внимание, что задавать такие вопросы нынче очень небезопасно. Но, по сути, ты мыслишь в верном направлении…

Вновь тишина. Ларций глотнул приятный напиток, называемый калдой* (сноска: Вино, разбавленное ледяной водой, смешанной с медом и пряностями), бросил взгляд на красивую, изготовленную в далеком Китае чашку, затем поставил ее на стол.

— Если я мог бы помочь?…

— Чем ты можешь помочь, Ларций, если сам висишь на волоске.

— Сколько же я буду висеть?

— До наступления зимы точно. Позволят боги, нить может оборваться и раньше. Скорее всего, в середине сентября. Дальше висеть всем нам уже нет никакой возможности.

Глава 3

Плиний как в воду смотрел — 18 сентября 96 года император Цезарь Домициан Август был зарезан в собственных комнатах. Спальник Парфений остановил императора, когда тот собрался в баню — доложил, что его хочет видеть какой‑то человек, у которого есть сообщение чрезвычайной важности. Этим человеком оказался управляющий Домициллы Стефан, в тот момент находившийся под судом за растрату.

Во избежание подозрений он притворился, что у него болит рука, и несколько дней подряд обматывал ее шерстяной повязкой. К назначенному часу он спрятал под нею особым способом изготовленный кинжал. Увидев императора, Стефан подал ему записку и заявил, что это список предателей, намеревающихся убить «божественного цезаря». Пока Домициан просматривал список, Стефан ударил его кинжалом в пах. Говорят, Домициан отчаянно боролся за жизнь, но присутствовавшие заговорщики и кое‑кто из гладиаторов, сумевших проникнуть во дворец, добили его ударами меча.

В числе участников заговора называли жену императора Домицию Лонгину, префектов претория Норбана и Петрония!

Услышав о гибели тирана, сенаторы сбежались в курию, принялись вопить от радости. Потребовали лестницы, чтобы тут же сорвать со стен щиты и изображения ненавистного Домициана. Одновременно, единодушным поднятием рук и торжествующими воплями постановили стереть все надписи, разбить скульптуры и уничтожить всякую память о злодее. Потом единогласно отдали голоса за пожилого, с трудом удерживающего себя в руках Кокцея Нерву, тем самым оплодотворив слух, что не только участвовавшие в убийстве знали о заговоре. Вот когда Ларцию открылась правда, касавшаяся потайного ядрышка, ловко упрятанного в непроницаемую косточку из нелепых советов, которыми одарили его Фронтин и Руф.

Услышав о гибели деспота, Ларций со всех ног помчался на форум. В тот день народу на площади собралось видимо — невидимо. Также бессчетно здесь было и золотых статуй, воздвигнутых прежним цезарем. Домициан испытывал какую‑то болезненную склонность к собственному возвеличиванию. Рим был переполнен его изваяниями, отлитыми из драгоценного металла. Бронза его не устраивала, по — видимому, по причине своего плебейства.

Вбежав на форум, Ларций задержался возле одной из таких статуй. Изображение было огромное, в четыре человеческих роста, золота на него пошло не сосчитать. Всем хватит. Сначала толпа грозила умерщвленному тирану кулаками, швыряла в изображение камни, затем могучей струей плеснула народная ярость. Горожане набросили на шею статуи веревки и дружно повалили золотого истукана наземь. Правая рука прежнего цезаря, ранее на постаменте вскинутая в приветственном жесте, теперь казалась жалкой, устремленной вверх. То ли взывала к небу, то ли молила богов о защите — пусть грянет гром, молния ударит в святотатцев. А может, просила милосердия? Кто ее, руку, разберет. О каком помиловании могла идти речь, когда дело касалось такого отпетого злодея, каким был Домициан. После недолгой паузы, во время которой собравшиеся оторопело разглядывали лежавшее на спине изображение поверженного императора, толпа с радостными криками набросилась на груду золота. Кто‑то из наиболее дерзких плебеев под рев толпы принялся отламывать низвергнутому тирану ступню, другой, достав самнитский кинжал, пытался отделить нос. Затем на статую набросились все, кто оказался полблизости. Тоже самое происходило и с другими статуями Домициана, находившимися на площади. Не удержался и Ларций. Пробившись вперед, он гневно вцепился в правую руку лежавшего на спине гиганта. Еще несколько мгновений назад эта рука благообразно вздымалась над площадью. Четыре пальца чуть расставлены, а большой отведен в сторону, так что все они сложились в характерном для мертвой хватки жесте. Создавалось впечатление, будь у римского народа одна шея, император не прочь был бы вцепиться в нее. А может, тиран уверовал, что уже вцепился и держит город мертвой хваткой?

Опасное заблуждение.

Выше локтя какой‑то зверского вида мастеровой в кожаном фартуке, накинутом на голое тело, принялся зубилом и молотком отделять руку. Ему помогали такого же зверского вида, чернобородые, ведущие себя нагло сообщники. Ларцию тоже нестерпимо захотелось взять что‑нибудь на память. Что‑нибудь ценное, увесистое. Возместить потери! Он и сам не заметил, как с помощью крюка и маленького кинжала принялся отделять от кисти большой палец. Трудился яростно, пока его не отпихнул один из тех, кто отрубал руку. Ларций тут же бросился в драку.

Между тем на площади уже полилась кровь. В схватке принимали участие рабы, вольноотпущенники, свободные граждане, в толпе мелькнула и широкая красная полоса на сенаторской тоге. Важный, рассвирепевший от жажды справедливости сенатор — нижняя челюсть у него заметно подрагивала — указывал своим рабам, уже вооруженными молотками и зубилами, как половчее отделить голову злодея. Первого нападавшего Ларций сумел отпихнуть. Тогда на него пошли стеной. Впереди выступал негодяй с совершенно омерзительной рожей — шрам через всю левую щеку, на лбу рубцы. Уж не из беглых? Подобная рана — явный признак того, что негодяй пытался замаскировать выжженное на лбу рабское клеймо. И эта тварь посмела поднять руку на римского всадника! Ларций испытал необыкновенный, будоражащий прилив негодования. Он закричал так, что вокруг него собралась толпа. Негодяй сплюнул и замешкался. Этих мгновений Ларцию хватило, чтобы добыть долгожданной трофей — указательный палец вздетой к небу руки.

Конечно, невелика награда, с полфунта. Это не отрубленная к тому моменту голова и не левая нога, которую с радостными воплями уже потащили в ближайшую подворотню, даже не рука, доставшаяся чернобородому мастеровому, но радости этот небольшой сувенир или, если угодно, трофей, доставил немало.

В следующую минуту кто‑то разгоряченный победой или, наоборот, посчитавший себя обиженным во время дележки, крикнул, что на Этрусской улице полным — полно сторонников бывшего императора. Они засели в ювелирных, торгующих роскошными тканями, а также драгоценной посудой лавках и ждут момента, когда можно будет вновь восстановить тиранию.

Не тут‑то было! Трезвые головы в сенате сумели настоять, чтобы новый император немедленно отдал приказ навести порядок на форуме. Преторианцы неожиданно уперлись, однако очень скоро внезапно сменили упрямство на чрезвычайную исполнительность. Центурионы бегом расставили караулы у сохранившихся драгоценных останков прежнего император и еще не опрокинутых статуй. С наступлением темноты все эти предметы были доставлены в военный лагерь у Номентанской дороги, где гвардейцы разделили золото поровну.

Несколько дней Лонг ходил радостный, то и дело любовался на выдранный с «мясом» золотой палец, согревался надеждой — теперь новый принцепс разберется с его делом, даст острастку Регулу.

Однако радовался недолго. Шли дни, но в городе ничего не менялось. Скоро надежда угасла, подступила безысходность. Притушил надежду все тот же Регул, которому новый принцепс поручил надзирать за сбором отходов в Риме. Должность была исключительно хлебная, уважаемая. Прежнее недоумение проснулось в душе: в столицу начали возвращаться обиженные Домицианом изгнанники (вернулась и Гратилла, всю ночь проплакавшая с матерью у них в доме), в то же время доносчики как безбоязненно расхаживали по улицам так и расхаживают.

В те дни его пытался поддержать Кореллий Руф — пригласил в свой дом, чтобы проститься. В записке говорилось, что Мировой Логос услышал его просьбу — тиран пал. Теперь он со спокойной совестью может уйти из жизни. Когда Ларций зашел дядюшке в спальню, тот с гордостью сообщил.

— Третий день ничего не ем, — затем радостно добавил. — Уже скоро.

Ларций не нашел, что ответить. Сидел в растерянности возле узкого, простенького ложа с загнутой спинкой в изголовье и с удивлением, смешанным со страхом, разглядывал старика. Когда он только вошел к Руфам, жена Кореллия встретила его в атриуме и, глотая слезы, страстно принялась упрашивать гостя отговорить мужа от пагубного намерения. Призналась — «…нас он не слушает, на все мои просьбы, просьбы сестер, дочерей, маленького внука, отвечает — пустое. Говорит, пора отдохнуть».

Наконец сообразив, что молчание неприлично затянулось, Ларций, вспомнив о просьбе жены, предложил.

— Может, дядюшка, лучше повременить?

— Это тебя, — старик кивком, с трудом двинув головой и поморщившись от боли, указал на дверь, — они научили?

Ларций тоже кивком подтвердил его догадку.

Кореллий улыбнулся.

— Вчера внучок принес мне кусочек репы. Говорит, отведай, дедушка. Потом с любопытством посмотрел на меня — глазенки черненькие — и спрашивает: «Дедушка, ты совсем уходишь? Тебя больше не будет?» Совсем ухожу, малыш. Больше меня не будет. Будешь меня вспоминать? Буду, отвечает, очень буду. И заплакал — не уходи, говорит, дедушка. Я ему — ничего не поделаешь, Гай. Хватит.

Он улыбнулся, потом спросил.

— Как твои дела, Ларций? Все переживаешь, ночами не спишь? Пытаешь природу, за что тебя так? Выше голову, префект. Как видишь, все в нашей власти. Даже смерть. Что же, всю жизнь следовать заветам Зенона, прислушиваться к Эпиктету, а теперь раскиснуть? Проявить трусость? Неразумно без цели мучиться, неразумно забыть о долге, а тот, кто неразумен — безумец. Неужели на старости лет я добровольно запишусь в сумасшедшие. Нет, нет и нет. Умирать не страшно, когда знаешь, что тиран пал, и ты приложил к этому руку. Я исполнил долг, того же и тебе желаю. Выше голову, Ларций. Приходи на похороны.

— Обязательно! — страстно выговорил Ларций и обеими руками сжал костлявую руку старика, лежавшую поверх одеяла.

Когда подошел к двери, его остановил возглас старика.

— Знаешь, сынок, а репки хочется. Солененькой, с оливковым маслом…

— Принести?

— Нет, сынок, сам полакомься. Репа — она очень полезна для молодого организма, — голос его упал до шепота. — Слышишь, сынок, права была супруга Тразеи, когда вонзила кинжал в сердце. Умирать не больно.

Кореллий Руф еще четыре дня ожидал смерти. После похорон Ларций опять всю ночь промаялся.

Героизма, разумного, трезвого выбора в решении старика Руфа было хоть отбавляй, однако опять же таилась в его поступке и некоторая недоговоренность, смутившая Ларция. Руф почувствовал себя свободным — это хорошо. Но разве это выход для него, отставного префекта?

Споткнувшись об эту мысль, Ларций некоторое время с недоумением прикидывал — вот он, Ларций, Корнелий Лонг, тоже старается избежать порочных страстей, старается не впасть в безысходность. Однако мучения все же испытывает. За объяснением обратился к своему личному рабу Эвтерму. Тот был большой дока по части умения жить. Эвтерм растолковал, что безысходность — это скорбь от размышлений, неотвязных и напряженных, а мучение — страх перед неясным. Зная причины, легче избавится от этих пороков, но будет ли разумно в его, Ларция, положении пойти и повеситься, он сказать не может? С одной стороны, конечно, это достойный выход. Если ты ощущаешь себя свободным человеком, будь готов быть свободным во всем. С другой — не трусость ли бросить родителей на произвол судьбы, причинить им страшное горе? Пример Кореллия убедителен, однако другой мудрец, Агриппин, заявил — сам себе трудностей не создаю. Так и не найдя ответа, Ларций спросил, стоики утверждают, что наша душа — частичка, сколок, искорка мировой души или все пронизывающей, одухотворяющей природу пневмы. В таком случае, эта самая пневма тоже должна испытывать страдания? Выходит, ей тоже неспокойно? Тогда о каком бесстрастии, снисходительном отношении к ударам судьбы может идти речь? Эвтерма ответил откровенно.

— Не знаю, господин. Я слыхал, что в провинции Иудея сто лет назад объявился некий безумец, утверждавший, что он — сын Божий и явился на землю смертью смерть одолеть. Что, мол, он и есть страдающая мировая душа, и те, кто поверят ему, придут к нему, получат надежду на спасение.

Ларций недоверчиво прищурился.

— Где, говоришь, проживал этот мудрец? В провинции Иудея? В этой Иерусалиме, которую сравнял с землей император Тит?

— Точно так, господин.

Ларций вздохнул.

— Варварское племя, а туда же! О мировой душе заговорили, — он подумал немного и с некоторым сожалением, справившись с подступившей к горлу безысходностью, добавил. — О сострадании — и-и…

В те дни, когда Нерва прятался в Палатинском дворце, случались у римлян и веселые минутки. Например, потешный водевиль сочинил своей смертью Веллей Блез, на которого даже после смерти Домициана продолжал давить Регул. Веллей, чувствуя приближение смерти, пообещал наглецу оставить ему в наследство свой знаменитый парк за Тибром, однако в оглашенном завещании не было ни слова ни о парке, ни о Регуле. Узнав, какую шутку сыграл с ним богач, сумевший провести самого пронырливого сенатора, которого знал Рим, Регул пришел в ярость, но успокоился тем, что купил у наследников Блеза этот парк и выбросил оттуда все, что напоминало о прежнем хозяине.

Прошел месяц, другой, но дело Лонгов так и не стронулось с мертвой точки. Новый принцепс в ответ на запрос Ларция, ответил, что сейчас не время «сводить счеты и тем самым расшатывать устои государства». Затем провозгласил — «требование момента в том, что бы в Риме царило согласие и радость по случаю установления справедливости и торжества законов». «Мелкие дрязги, — добавил новый принцепс, — пора отставить в сторону». Этот ответ, по меньшей мере, странный, если не издевательский, вконец расстроил Ларция.

Он решил поговорить с Плинием. Судя по предыдущей встрече, Плиний много знал и был вхож в круг близких Нерве сенаторов.

Сначала старый друг отвечал скупо и осторожно. Намекнул, что дело Лонгов, к счастью, пока не привело к убийственному для их семьи результату. То есть, можешь и потерпеть… Другие пострадали куда чувствительнее, чем «ты, мой друг», и отдать долг этим убиенным, вернуть сосланных, вернуть честь лишенным ее, задача более насущная, чем помощь еще не успевшим пострадать и только ожидавшим своей участи согражданам, «как бы горько это не звучало для тебя».

Действительно, звучало горько, но еще горше стало на душе, когда Плиний признался — Нерва висит на волоске. Преторианцы уже в открытую грозят принцепсу смертью, требуют, чтобы тот немедленно выплатил им наградные, объявил Домициана «божественным» и сократил срок службы до десяти лет.

Ларций рот открыл от изумления.

— Как до десяти? С шестнадцати до десяти?

— Точно.

— Выходит, в армии будут служить двадцать, а в гвардии десять? Кто же тогда будет воевать? Чем нам закрыть границы?

— Об этом я должен спросить тебя, опытного префекта, но не спрошу, потому что ответ ясен. Попытки Нервы усидеть на двух стульях — и нашим, и вашим — провалилась. Старик одновременно возвращает из изгнания несчастных и прощает доносчиков. Он называет это политикой национального примирения. Но если бы это была политика! Это всего лишь попытка удержаться у власти — попытка беззубая, трусливая, гибельная для государства. Нерва никак не может совладать со страхом, который поселился в нем во времена Домициана. Денежные поступления из провинций резко сократились, а кое‑кто из наместников словно забыл о существовании столицы. Видно, решили воспользоваться моментом. Выплату жалованья легионам в начале года мы еще выдюжим, после чего государственное казначейство можно будет закрывать. Денег в казне нет и не предвидится, так что подкупать солдатню будет нечем. Сенат назначил комиссию из пяти человек для подготовки рекомендаций по снижению общественных расходов. В воинских лагерях на Данувии неспокойно, там со дня на день может вспыхнуть мятеж. Большие сомнения вызывает верность наместника Сирии Красса Лицинциана, родственника Гая Кальпурния Красса. По его командой четыре легиона, судя по донесениям верных людей, он то и дело вспоминает, что является родственником Пизона, наследника Гальбы.

— Это тот, которого Гальба избрал себе в соправители, после чего Пизон не прожил и года?

— Рад, Ларций, что ты хорошо знаком с римской историей, потому что наступают времена, о которых не хочется вспоминать, тем более жить.

— Ты имеешь в виду гражданскую войну, которая случилась полвека назад?

— Да.

— Не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь?

— Чтобы ты был готов ко всему.

— Неужели нет выхода?

— Опытные люди посоветовали Нерве взять себе соправителя. Они настаивают на кандидатуре Кальпурния Красса. Я решительно воспротивился. В этом случае гражданская война неизбежна, ведь все мы прекрасно знаем, что представляет из себя Красс. Напыщенный петух, который сначала делает, потом думает.

— Кого же ты предлагаешь?

— Наместника Верхней Германии Траяна. И не только я, но и Фронтин, и те, кто в настоящее время способны мужественно взглянуть правде в глаза. Нас много.

— Но он родом из провинции?

— Это хорошо или плохо, Ларций?

Лонг смутился.

— Не знаю… — наконец выговорил он.

— И я не знаю, а всех остальных претендентов знаю, и могу сказать, что каждый из них с легкостью проделает путь Домициана, а то и Калигулы. Поэтому я за Траяна. Удивительно, но бедствия порой благотворно действуют на смертных! Многие словно прозрели и начинают внимать доводам разума. Когда я спрашиваю достойных и уважаемых людей — какой принцепс нам нужен? — все едины в том, что пора рискнуть. Обратиться к свежей крови. Однако каждый старается выдвинуть свои условия, этих требований уже не сосчитать…

— Это естественно, Секунд.

— Хорошо, давай сыграем с тобой в ту же игру? Выдвигай требования, которым должен соответствовать будущий правитель.

— Во — первых, ему должна доверять армия.

— Согласен.

— Во — вторых, иметь опыт управления государством

— Нет возражений.

Ларция заинтересовался. Он продолжил уже с некоторым воодушевлением.

— Претендент должен быть достаточно молод, иметь голову на плечах, отличаться добродетелями. Быть щедрым, великодушным, дальновидным, не отличаться злопамятностью, уметь выслушивать других… Секунд, я могу перечислять до утра, только что толку от подобного реестра. Таких людей не бывает.

— Точно. Но из всякого правила есть исключения. Траян — одно из них. Он разумен, умерен, справедлив и мужествен.

— Я слышал о нем много хорошего, — согласился Ларций, — но что будут стоить эти достоинства, когда власть окажется в его руках?

— Ты прав, но как нам быть в тот момент, когда Риму грозит гражданская война, когда подняли голову даки. Об этом не сообщают в Городских ведомостях, но Децебал уже попросту оккупировал правый берег Данувия. Наш берег, Ларций! Его люди снуют по великой реке, обирают купцов, при каждом удобном случае беспрепятственно высаживаются на берег, грабят обе Мезии. В Риме положение не лучше. Ночью без вооруженной стражи лучше на улицу не выходить, а в некоторых кварталах и днем опасно появляться. У нас по — прежнему торжествуют регулы и сацердаты. Преторианцы смеют грозить правителю мечом. Не лучше ли хотя бы раз в жизни довериться разуму и предпочесть очевидные достоинства малоизвестного претендента мелким порокам известных? В конце концов, чем мы отличаемся от животных?

— Расчет верный, — кивнул Ларций, — но как много неизвестного остается за расчетом! Я готов рискнуть, иначе мне никогда не избавиться от Регула.

Ларций как в воду глядел. На следующий день в его доме появился вольноотпущенник Регула, длинный, мрачный, грубоватый, с лошадиным лицом Порфирий. Напомнил о завещании. В отличие от улыбчивого толстяка Павлина этот выражался прямо.

— Зря, Ларций, рассчитываешь на нового принцепса. Нерва стар и немощен, армия против него, так что давай раскошеливайся. Мой хозяин обвиняет твоих родителей не в оскорблении конкретного цезаря, а в пособничестве врагам отечества. Это обвинение еще никто и никогда не оставлял без внимания.

На этот раз Ларций обошелся без пощечин, однако затем до утра простоял у окна.

Какая надежда на Траяна? Кто он, Траян? Папаша звезд с неба не хватал, все что выслужил, заработал горбом и беспрекословным повиновением. Сынок весь в отца. Тоже звезд с неба не хватает, а если бы и хватал, в человеческих ли силах снять заклятье с Рима? Дано ли смертному навести порядок в этой клоаке, от которой отступились боги? Способен ли обычный, из плоти и крови, человек, помочь подданным, тоже скроенными из плоти и крови, хотя бы на мгновение почувствовать себя гражданами, нужными государству людьми?

Существует ли такой человек?!

Глава 4

Эдикт об усыновлении и возведение в соправители, императорский гонец вручил Марку Ульпию Траяну вечером, когда тот вернулся с охоты. Весь день травили медведя. Тот как раз собирался залечь на зиму, да не тут‑то было. Траян разохотил его подраться. Медведь, правда, попался молодой, охотник из племени треверов объяснил, что зверю только три года. Еще ни веса, ни дикости набрать не успел.

Когда зверь встал на задние лапы и двинулся в сторону наместника — голова на четверть человеческого роста повыше Траяновой, — Марк выхватил нож, шагнул ближе. Мелькнула мысль, что мишка уже и не наберет ни того, ни другого. Теперь, выходит, лесной житель рычал не на простого вояку, пусть даже в ранге наместника, а поднял лапу на самого императора! Тут же родилась мгновенная фантазия — медведь подходит ближе, вдруг склоняется перед ним и ревет по — своему, по — звериному: «Аве, цезарь! Аве, великий!..»

Но этот выверт, сцена из сказки, которыми в младенчестве баловала его чернокожая нянька Сельма, представился потом, в спальне. В первую минуту после возвращения, когда въехали во двор провинциального претория, вся охотничья компания с изумлением уставилась на местного квестора. Старик выскочил из двухэтажного административного здания, подобрал полы тоги и зайцем — по грязи! — бросился к наместнику.

Друзья — приятели придержали коней — никто не ожидал подобной прыти от отличавшегося редкой спесивостью чиновника. Квестор всегда вел себя чрезвычайно величаво, к месту и не к месту поминал, что родом из Рима. Он был абсолютно уверен, что все хорошее, что есть в мире, может происходить только из великого города.

Между тем квестор, добежав до коня Траяна, в буйном порыве прижался лицом к ноге Марка. Тут уж все окружающие потеряли дар речи. Между тем старик воскликнул.

— Божественный! — и зарыдал.

Траян так и остался сидеть на коне. Наконец, справившись с секундным замешательством, освободил ногу из объятий римлянина и поинтересовался.

— Хорошо, божественный. Что дальше?

Квестор звучно сглотнул, прокашлялся и почти шепотом сообщил.

— Гонец из Рима.

— Ну, гонец, Дальше?..

— У него эдикт несравненного Нервы. Он усыновил тебя, Марк. Ты — император! Ты — цезарь, Марк. Ты — соправитель нашего мудрейшего Кокцея.

— Не врешь? — недоверчиво спросил Траян.

— Как можно, великий! — изумился и даже чуть испугался квестор. — Разве эдиктами шутят?!

Траян, чуть отъехав в сторону от залившегося слезами чиновника, соскочил с коня. Марк был высок и некрасив — подбородок маловат и невыразителен. Ни слова не говоря, широким шагом направился в преторий — едва сдерживал себя, чтобы не побежать вприпрыжку, как квестор. Наконец одолел несколько десятков шагов до ступеней, ведущих в неказистое двухэтажное здание. Там, в темном коридоре прибавил ход, ворвался в парадный зал. Здесь его поджидал уставший до изнеможения всадник с преторианскими значками. Молоденький флажконосец, сопровождавший императорского гонца, прислонился к колоне и откровенно посапывал. Услышав шум распахиваемых дверей, частый топот, флажконосец встрепенулся, вытянулся и вслед за императорским гонцом вскинул руку.

Оба в один голос рявкнули.

— Аве, цезарь! Аве, великий!..

Только теперь Траян поверил. Когда гонец передал ему перстень с голубоватым, увесистым бриллиантом, подарком Нервы, он убедился, это не сказка, не опала, не бред какой‑то! Невозможное, о котором он и помыслить страшился, свершилось!

Конечно, весь последний год Марк сознавал, куда утягивал его ход событий. Уже с полгода обладавшие влиянием сенаторы то и дело навещали задрипанный Колон (Кёльн). Кое‑кто из гостей оправдывал свой приезд исключительно хозяйственными интересами — многие вдруг воспылали страстным желанием прикупить здесь земли и настроить виллы. Все нарадоваться не могли пейзажами дикой Германии — эта часть земли была совсем недавно отхвачена Домицианом у племени хаттов. Даже такой уважаемый человек как Секст Фронтин причиной поездки назвал желание подарить молодому наместнику свой труд, посвященный всяческим военным хитростям, которые применяли славные полководцы древности.

Когда же популярный полководец попросил наместника дать оценку его труду, Марк опешил!

Потом задумался.

Все гости дружно и многословно пересказывали последние столичные новости, сетовали на незавидное положение, в каком оказался страдающий от страха Нерва. Преторианцы бунтуют, требуют наказать убийц «славного» Домициана. Цезарь фактически находится под домашним арестом в собственном дворце! Однажды подставив шею под мечи преторианцев и не сумев спасти своих друзей, Норбана и Секунду, он совсем потерял присутствие духа. Более того, император был вынужден публично объявить благодарность убийцам за «спасение государства».

Ночами сенаторы вели откровенные разговоры о гибельном положении, в каком оказался Рим. Как о чем‑то страшно секретном рассказывали о небывалом дефиците государственной казны, истощенной постройками и зрелищами, которые устраивал Домициан. Повышение жалования военным, раздача донативов (денежных подарков) по случаю мнимых военных успехов, не только развратили армию, но и окончательно подорвали финансовое положение империи. Римская граница, в сущности, оказалась открытой, пути для нападения варваров свободны. Резко уменьшилось поступление налогов. Гости жаловались, что негодяи, видя такую неподготовленность Кокцея к власти, распоясались вовсю. Воровство и своеволие, которое после смерти державшего их в жесткой узде Домициана начали позволять себе легаты и проконсулы в провинциях, превзошли всякие пределы. Разоткровенничавшись, делились слухами, ходившими по Риму — безответственные люди, например, утверждали, что аристократ Гай Кальпурний Красс имеет намерение силой захватить власть в стране. Он уже отправил в Далмацию уйму денег на подкуп солдат, но, главное, сумел договориться с наместниками Сирии, Каппадокии и Вифинии, под рукой у которых было до шести легионов. Сообщали о подозрительном шевелении в Парфии и Дакии — цари даков и парфян якобы снюхались между собой. Если да, то при нынешних обстоятельствах это была серьезная угроза самому существованию государства. Гости делились мнением о том, какие меры необходимо предпринять, чтобы выправить положение. Твердили о твердой руке, способной, наконец, покончить с безобразиями, творившимися в столице, приструнить гвардию, справиться с разнузданностью дрянных людишек.

Конечно, это были слова, только слова. Цену словам Траян знал — прежний император, Домициан, приучил, что всякий словоохотливый, тем более доброжелательный посетитель, вполне может оказаться первостатейным доносчиком. Нынешнего императора, Кокцея Нерву, Марк видал только издали. Слушая гостей, Марк невольно задавался вопросом — неужели стареющий и трусоватый Кокцей, чтобы удержаться у власти, пошел по пути Домициана? Сам отвечал — непохоже. Друзья в Риме сообщали, что часть сенаторов навестила не только его, но побывали и в Далмации, Сирии, Каппадокии, Вифинии.

Когда тот же Фронтин поинтересовался, каким видит Траян дальнейший ход событий в государстве и как он смотрит на взаимоотношения сената и принцепса, Марк сказал себе — вот он, момент истины! Вот ради чего эти важные надменные римляне помчались в такую даль. Тут же, опять же про себя, добавил — стоп. Он запретил себе даже мечтать о самой возможности приблизиться к власти, получить в руки полномочия, позволившие бы ему самому решать судьбу Рима. Насчет взаимоотношений цезаря и сената ответил, что видит их как крепкий союз, основанный на четком разделении обязанностей. Образцом для него служит порядок, установленный Октавианом Августом — император, он же принцепс или цезарь, всего лишь первый в сенате и в государстве гражданин. Власть цезаря не подлежит сомнению, однако в его обязанности входит также уважительное отношение к сенату и его членам.

А если, спросил, Фронтин, кому‑то придет в голову обвинить кого‑либо из членов сената в оскорблении величества или в подготовке заговора, как ты поступишь?

Предложу организовать внутрисенатскую комиссию. Когда она закончит работу, ознакомлюсь с окончательными выводами, однако суд должен проводить сенат.

Фронтин одобрительно кивнул.

Когда консуляр уехал, Траян чуть отпустил натянувшие душу вожжи, и оценил свои перспективы. Ну, префект претория, ну, друг цезаря, ну, полководец, которому Нерва поручит войну с Парфией, — это понятно и охотно. Примерять же заранее пурпурную тогу августа, надеяться на то, чтобы взять в руки императорский жезл, взять орла — это был смертельно опасный перехлест. В подобной дерзости было что‑то фантастически немыслимое, невозможное для рожденного в Испании провинциала.

Вот почему, когда гонцы вскинули руки и гаркнули, так нестерпимо и радостно ожгло. Тут же в зал ввалилась толпа, принялись поздравлять, кто‑то из наиболее искушенных принялся целовать руки. Траян, не в состоянии вымолвить ни слова, брезгливо отдернул их, глянул грозно. От рук отстали, однако начали громогласно скандировать.

— Аве, цезарь! Аве, великий!..

Так и громыхали, пока чернокожий Лузий Квиет, его начальник конницы, не хлопнул новоявленного императора по плечу.

— Теперь, Марк, ты тоже стал божественным! Видать, крепко напугали преторианцы старика Нерву, что он решил поискать у тебя защиты.

Квиета поддержал — но куда тише и рассудительней — Луций Лициний Сура, ближайший друг Марка, весь этот год находившийся в Колоне и постоянно обращавший мысли Марка к искусству управления государством, а также весельчак и «неунываха», «неисправимый жирнюга» и «паннонский кабан», как звали его приятели, Гней Помпей Лонгин.

— И не только Нерва! — поддержал мавра Лонгин. — Но и сенат, оба высших сословия, а также плебс. Скажи что‑нибудь, Марк, не стой столбом.

Новый император улыбнулся, затем вскинул обе руки и в мгновенно наступившей тишине исторически провозгласил.

— Завтра войсковой сбор, жертвоприношения, раздача наградных. Сейчас спать.

— А по стаканчику, Марк? — предложил «паннонский кабан».

— Завтра, дружище. Все завтра.

Всю ночь Траян промаялся на ложе. Приходила жена, обняла его. Он попросил оставить его одного, прогнал и личного раба Зосиму.

Тот начал возражать, однако Траян порадовал пожилого грека.

— С сегодняшнего дня ты — императорский спальник. Если хочешь, могу сделать тебя декурионом императорских спальников, а теперь заткнись и ступай вон.

Зосима поклонился, затем гордо вскинул голову и вышел.

Рухнувшая на Марка новость кружила голову. Невозможное свершилось.

Что это, удача?

Награда судьбы или наказание?

В тот момент, словно в насмешку, ему вновь вспомнился медведь. Перед умственным взором въявь предстал громадный косолапый, чей необузданный рев, неловкие поклоны, свидетельствовали о признании в нем первого из смертных. Если точнее — повелителя мира.

Занятная сцена!

О таком взлете мечталось в детстве, когда он читал или слушал рассказы отца о подвигах Камилла, Сцеволы Муция, Катонов, Старшего и Младшего, Аттилия Регула, Сципионов, Фабия Кунктатора, Тита Манлия Торквата 10 и, конечно, о деяниях Гая Мария, Суллы, Юлия Цезаря и Октавиана Августа. Все эти герои и победители с младенческих лет казались родными и близкими, их имена то и дело поминались в семье Марка Ульпия Траяна Старшего. Не беда, что Ульпии давным — давно переехали из Рима в Испанию.

Даже свадьбу его с Помпеей Плотной родители сыграли, исполнив все древние, уже вполне отжившие, торжественные обряды, тем самым еще раз подчеркнув свою принадлежность к римскому народу, приверженность к римскому образу мыслей.

Марк рос мечтательным, послушным мальчиком, часто отдавался на волю фантазии. Любил слушать рассказы отца о деяниях древних героев, об отцах — основателях государства. Только Рим, утверждал отец, способен навести порядок во всклоченном, обезумевшем, переполненном толпами варваров мире. Внимал ритору, слушался маму, совершенствовался во владении оружием. Заучивая наизусть тексты, написанные неисчислимыми ордами греков, вместе со школьными друзьями негодовал — всю эту премудрость хитрые греки создали на горе доблестным римлянам! Однако если папа сказал, надо заучивать, значит, надо. Зачем, об это не задумывался, терпел. Волновало иное — вот он с мечом в руке первым взбирается по лестнице на стену вражеского города и затем получает венок за храбрость. Вот он сидит на троне, в руках у него жезл Августа, он повелевает вселенной, его приветствует толпа. Не рабски, не по персидскому обычаю, а вполне граждански, со вскинутыми вверх руками, их ладони обращены к нему.

Аве, цезарь! Аве, великий!

Траян потер подбородок, усмехнулся. Самое удивительное и непостижимое, что в этой бренной жизни может нечаянно свалиться на голову смертного, — это осуществленная мечта. Такое случается даже с самыми обыкновенными и покладистыми людьми, к каковым всегда причислял себя Траян.

Одно дело фантазировать на тему «что, если…», другое — ощутить эту ношу на своих плечах. Теперь уже не помечтаешь, времени не будет.

Пойти позвать Суру и поговорить о добродетелях, о пороках и безразличном.

Ах, до философии ли сейчас?!

А почему бы и нет?

Почему бы не испробовать остроту и полезность философии?

О чем они чаще всего спорили? Ну, конечно, об истинных, или как называл их Сура, «глубинных», причинах падения Домициана, о тех, кто бесславно погиб от рук собственных слуг — Калигуле, Нероне. О том, как следовало бы вести себя на месте этих оглашенных, поддавшихся страстям и порокам и вследствие этого потерявших головы правителей. О наиболее выгодных направлениях ударов, способных восстановить у соседей уважение к Риму. Разбирали дотошно, кто из соседей наиболее опасен. Таких на границах Рима было немного — Дакия и Парфия. Все сходились в одном — самый опасный противник это, безусловно, царь даков Децебал, который сумел обыграть даже такого умницу как Домициан.

Тщательно разбирали политику и поступки Домициана. Уж кому — кому, а Марку было отлично известно, каким огромным, пронзительным умом обладал этот когда‑то симпатичный молодой человек.

Начинал он замечательно. Если бы он смог продолжать их череду до самой смерти, возвеличили бы его до звания лучшего в анналах Рима императора.

Почему же Домициан не устоял в добродетели? В чем причина, что он скатился до ничтожества?

Расхаживающий по спальне Траян присел перед очагом, согревавшим комнату в этой холодной снежной Германии. Подкинул пару поленцев. Радовало, что паннонский кабан Лонгин прав, что помощники у него не дураки. Это его первое преимущество перед зарезанным в собственной спальне цезарем.

С другой стороны, этих самых философов не пересчитать.

Бесчисленные толпы!

И все твердят разное, голосят о разном. Как же нормальному человеку разобраться в этих воплях, учениях, назиданиях, откровениях и многочисленных советах? Как выбрать наиболее практичное и полезное. Здесь, конечно, без собственной сметки не обойтись. В том и состоит сила разума, утверждал Эпиктет, что, являясь частичкой разума мирового, его малым подобием и детищем, тебе, ничтожный, дано понять, что есть благо, а что зло.

Правда, этому надо учиться. Когда дело касается монеты, сколькими способами пользуется человек для ее проверки? Бросив динарий, он внимательно прислушивается к звону, пробует на зуб, а когда дело касается нашей собственной жизни, мы, зевая, принимаем на веру всякую глупость — ущерба‑то от этого вроде нет!

Так говорит Эпиктет. Верно говорит. Он называет себя стоиком.

Итак, чем эти умники могут помочь Траяну в том положении, в каком вдруг очутился Траян?

Прежде всего, не поддаваться страстям!

Это очень верно. Терять голову никогда нельзя.

Даже на троне.

Хромоногий Эпиктет предупреждает — удары судьбы не невыносимы по своей природе.

Почему?

Потому что, зная о несчастьях, ты волен встретить их мужественно, со знанием дела. Вот и вся философия.

Траян погрел руки у огня. Вспомнил слова сенатора Агриппина по поводу того, в чем человек властен, а в чем нет — «сам себе я препятствий не создаю».

К Агриппину прибежали, пугают — тебя судят в сенате!

«Желаю успеха. Однако уже пять часов (в этот час он обычно упражнялся, затем обливался холодной водой), пора заняться гимнастикой».

Когда он кончил упражнения, пришли мрачные, глаза отводят. Говорят — ты осужден.

«На изгнание, — спросил Агриппин, — или на смерть?» — На изгнание — «А имущество?» — Не конфискуется. — «Значит, позавтракаем в пути».

Агриппин был готов к ударам судьбы, потому что обладал знанием. Марк спросил себя, достаточно ли у него, новоявленного императора, знаний? В любом случае, усмехнулся Траян, если мне наедине с собой дано задумываться о подобных вещах, выходит, я тоже кое‑что соображаю. Беда в другом — готов ли он, Марк Ульпий Траян с той же невозмутимостью, подчиняясь только разуму, справиться с обрушившимся на него ударом судьбы, ведь то, что случилось с ним, иначе как ударом не назовешь.

Марк прикинул.

Время покажет, готов или нет, но прежде надо сохранить рассудительность, умеренность, остаться справедливым и не терять мужества от свалившегося величия. Это не просто. Еще как не просто. Положение в стране действительно ужасное. Это надо пресечь.

Но как?

Теперь не спрячешься за отговорку, мол, я только исполняю, но не приказываю. Теперь как раз он приказывает. Что же он должен приказать в первую очередь? Подскажите, умники!

Он с досады сунул указательный палец в огонь. Ожгло сильно, до боли. Боль привела в чувство, вернула спокойствие и рассудительность.

Конечно, можно собрать друзей, обсудить все до тонкостей. Они обязательно подскажут, будут искренни и вполне возможно, в их рассуждениях будет много верного, но в таком случае, кто император? И не спросит ли обиженный, чьим мнением пренебрегли, — почему правитель послушал его, а не меня? Нет, прежде он сам должен найти выход.

Итак, что же необходимо совершить в первую очередь?

В чем моя цель?

В том, чтобы восстановить величие Рима.

Какие основные препятствия ждут на этом пути?

Прежде всего, этот неисправимый заговорщик Кальпурний Красс, а также притаившиеся за его спиной наместники Сирии, Каппадокии и Вифинии.

Может, казнить их сразу? Тем самым с первого же дня нарушить слово, данное сенаторам о недопустимости террора в отношении своих противников, внести смуту в умонастроения подданных и вскоре начать опасаться каждого приблизившегося к нему? Не спрятал ли тот под наручной повязкой острый кинжал?.. Вот она, западня, в которую угодил Домициан. Однажды испугавшись, начав убийства, все свои последующие действия он направлял уже не на пользу государства, а на сохранение власти и бегство от убийц. Вывод: самое легкое решение не всегда является самым правильным.

С другой стороны, угроза со стороны Красса вполне реальна, игнорировать ее, значит, проявить недопустимое легкомыслие. Самое верное средство против любого злоумышленника, мечтающего о мятеже и неповиновении — это армия. Необходимо постоянно держать армию под рукой.

Каким образом осуществить это условие, если он немедленно, не теряя ни дня, отправится в столицу?

В Риме невозможно сохранить невозмутимость. Завалят жалобами, ходатайствами, просьбами, мольбами, детскими слезинками. Будучи провинциалом, в столице он непременно попадет под влияние какой‑нибудь партии, пусть составленной из самых порядочных и умных граждан — все равно интересы этой сенаторской группы будут довлеть над интересами всей державы, а это недопустимо. Этот урок плохо выучил Домициан, когда допустил доносы, когда пошел на поводу у самых низменных людей. В Риме следует появиться в лучах славы, имея на руках четкий план действий…

Он вновь сунул палец в огонь. Боли не почувствовал — вдохновение наградило его безмятежностью.

Мало иметь план! Надо непременно приступить к его осуществлению, чтобы все, что творится в государстве, в Италии и в столице имело точную меру — это деяние на пользу задуманному, значит, оно добродетельно. Нет — значит, порочно.

Итак, в столицу спешить нельзя, армия должна быть под рукой. Все наместники провинций должны безоговорочно признать его верховенство.

Как совместить эти положения?

Война!

Это единственное разумное решение.

Рим жил, выжил, расправил крылья во время войн. К тому же нынешний момент буквально дышит войной — даки набрали такую силу, что далее терпеть их своеволие опасно.

Хорошо, война. Какие перспективы этот ход открывает во внутренней политике? Армия при нем, никто из наместников не посмеет отказать ему в присылке легионов. Тем самым появляется реальная возможность ослабить их. Но, прежде всего, можно заткнуть глотку Крассу, так как во время боевых действий всякий протестующий обоснованно может быть назван предателем, а предательство и попытка мятежа во имя спасения отчизны — это две большие разницы.

Он прошелся по комнате, прикинул, что известно о Дакии.

Последние два века горная страна, расположенная за Данувием, между Тиссой и Прутом, обширная, плодородная, щедрая для людей, постоянно крепла. Находясь вблизи имперской границы, варвары постепенно овладели нижним течением Данувия и, прикрывшись великой рекой, жадно впитывали все, что было хорошего в Римской империи. Децебал перестроил армию — причем, перестроил умно. Не стал вводить римскую организацию, римские звания и прочие внешние приметы. Он перенял сам дух — при прочих равных условиях побеждает тот, кто лучше организован. Децебал по существу одолел Домициана еще до начала войны. Мира он добился, напустив на римлян сарматов и маркоманов. По очереди. Для этого необходимо иметь золото. Много золота. Откуда оно у Децебала? Он добывает его в Карпатах. Следовательно, у него есть надежная опора в противостоянии с любым противником.

Как свидетельствуют купцы, ходившие в земли даков, Децебал сейчас в полной силе. Он способен вывести в поле двести тысяч человек, вполне обученных и умело владеющих серповидными дакийскими мечами. Они называют себя «волками». Еще Юлий Цезарь, хорошо понимавший, какую опасность представляла эта новая военная сила, возникшая на северо — восточном азимуте империи, незадолго до своей насильственной смерти, приступил к подготовке похода за Данувий. На «волков» косо поглядывал Тиберий, слабосильный Клавдий постоянно жаловался, что «с даками сладу нет». Следует признать правоту Домициана, поставившего себе цель сокрушить беспокойных соседей. Принимая в расчет его ошибки, необходимо исключить возможность заключения союза между соседствующими с Римом народами. Напрочь перекрыть связи Децебала с Парфией. С германцами и сарматами договориться, помахав у них перед носом железным кулаком. И конечно, восстановить спокойствие в городе, а для этого…

Траян неожиданно рассмеялся. Все‑таки допер!

Прибежала Помпея Плóтина, за ней друзья, сподвижники. Помпея бросилась к мужу.

— Марк, что случилось? Что тебя развеселило?

— Сначала строгости, потом милости — вот и весь секрет! — сквозь смех заявил Марк и залился еще громче.

Все, кто был в комнате, переглянулись. В их взглядах читалось недоумение.

Император неожиданно успокоился, обратился к Суре.

— В чем, по — твоему, ошибка Домициана, за которую он поплатился жизнью?

Сура пожал плечами. Промолчали и остальные.

Траян погрозил им пальцем

— В том, — объяснил он и риторским тоном продекламировал, — что по недомыслию Домициан сначала начал рассыпать милости, а потом, разочаровавшись в благодарности подданных, на которую ни один здравомыслящий правитель не может рассчитывать, поддался неразумным страстям и обрушил на граждан репрессии. Нам следует поступить наоборот. Сначала жестокости, безоговорочное подчинение, война, потом мир, смягчение жестокостей.

Но прежде необходим план войны. Начинать ли, ребята, задуманное сразу, невзирая на сопротивление зарвавшихся наместников и податливость угодников, или сначала разобраться с Крассом и поддерживающими его сенаторами? Полагаю, что нам нужно сразу, с первого дня начинать гнуть свою линию. Как это сделать, нам и требуется обсудить.

Тут же начали дискуссию. Плотина вызвала домашних рабов, приказала собрать что‑нибудь закусить, вызвать писцов. На ходу в хлопотах, спросила:

— Горячее будете?

— Буду, — откликнулся супруг. — Пусть зажарят медвежатину. Нечего валяться, уже четыре часа утра. И пусть принесут вина.

Результатом симпозиума стало беспардонное опьянение Лузия — к полудню мавританец не мог языком шевелить — и решение не терять времени. В Рим спешить не следует. В столицу прибыть, когда будет готов план нападения на Дакию, чтобы с первого дня перехватить управление из рук на глазах дряхлеющего Нервы и с ходу запустить гигантскую военную машину Рима. Завтра же разослать приказы германским легионам — 21–му Стремительному, расположенному в Монготиаке, 11–му Клавдиеву, 1–му Минервы, 20–му Валериеву Победоносному, находившемуся в Британии — выступать в поход на восток в провинции Паннонию и Верхнюю Мезию.

— Четырех будет мало, — потер лоб Лаберий.

Траян не стал спорить.

— Добавим еще два. Из Сирии и Каппадокии.

Уже через неделю Траяну представилась отличная возможность испытать на практике основоположения своей будущей репрессальной политики, которые они, спаивая мавританца (слаб он оказался на неразбавленное вино) совместно разработали той ночью. Получив приказ о выступлении, взбунтовался 21–ый легион. Солдаты сбежались на сходку, принялись кричать — донативов (денежных выплат) по случаю вступления на трон не было, неопровержимых знамений никто не видел. Выходит, боги помалкивают! Жалование за прошедший год еще не заплатили! И что это за жалование! Ищите других дураков, чтобы за какие‑то триста денариев отправляться за Данувий. Уж больно Траян прыток! Ополоумел испанец — на зиму глядя в поход?!

Император, встретив отчаянное упрямство, наглость и нежелание выполнять приказ о выступлении, распустил легион.

— Все свободны! — заявил император. — Можете расходиться по домам. Я не называю вас гражданами, потому что в трудный момент вы отступили, поддались низменным страстям. Даю три дня сроку — те, кто желает служить и готов отправиться в Паннонию, будут возвращены в строй.

Тут же конники из личной охраны императора опечатали алтари каждой когорты и в целом легиона, войсковую казну и пекулий, в котором хранились солдатские сбережения, собрали в претории штандарты с изображением козерога — божественного покровителя легиона. Сложили значки когорт и центурий, начали упаковывать статуи Юпитера, Минервы и Геркулеса, выставленные на площади перед преторием. Когда оставшиеся не у дел солдаты начали собираться в виду лагерных стен — их намерения были неясны, но взгляды не предвещали ничего хорошего, — специально подобранные люди пустили слух, что в сторону Монготиака движутся верные Траяну легионы из Верхней Германии. Услышав эту новость, опозоренные вояки, растерянные, хмурые, начали расходиться по домам.

К назначенному сроку в состав легиона записалось не более четверти прежнего состава. На следующий день император издал эдикт, в котором объявлялось о начале процедуры исключения Двадцать первого легиона и всех его офицеров из состава римской армии. Не стало в римском войске легиона, победившего Цивилиса, не стало легиона, под началом Германика ходившего вглубь Германии.

Узнав о позоре, постигшем 21–ый легион, 11–ый Клавдиев, стоявший лагерем еще севернее, почти в устье Рейна, без возражений снялся с места и покорно двинулся в сторону дакийской границы.

Марк нагнал его неподалеку от Бриганция, во временном лагере. Сразу выговорил легату за то, что солдаты тащатся как старые клячи. Скандал выкатился на площадь перед преторием. Там Траян попытался словом вдохновить солдат на героические свершения — те только усмехались в ответ. На следующий день, дождавшись, когда последний солдат покинул стоянку, император выехал из ворот лагеря и мелким шагом — конь Траяна едва переставлял ноги — начал обгонять походные колонны. Было пасмурно, земляная дорога была разбита, ноги разъезжались. Там и тут солдаты скользили, падали. Колонна то и дело останавливалась — по какой причине, никто толком не мог сказать. Император, с головы до ног залепленный грязью, обогнал колонну, в авангарде спешился, приказал назначенному трибуну остановить когорты и подозвал одного из солдат.

— Почему еле ноги переставляешь? Устал?

— Ты сам попробуй! — с неожиданной злостью выкрикнул легионер. В следующее мгновение его грязное лицо страшно побледнело. Перепуганный, он бросился к императору, схватил его руку, принялся целовать.

— Пощади, божественный… Я не узнал тебя.

— Плохо! — ответил Марк. — Очень плохо! Императора ты боишься больше, чем своего центуриона. Где центурион?

К императору подбежал младший командир. Он был одет в добротный пластинчатый панцирь, на голове каска, на которой от уха до уха тянулся гребень из выкрашенной красной краской щетины. Вытянувшись перед цезарем, принялся «поедать глазами начальство».

— Как звать? — спросил Траян.

— Гай Фауст, — зычно выкрикнул центурион.

— Давно пользовался палкой, Фауст?

Тот смешался, повел глазами по сторонам.

— Ясно, — кивнул император. — Не хочешь быть центурионом?

— Хочу, — вмиг озлобился вояка. — Два года до пенсии…

Император кивнул.

— Понятно. Если не желаешь, что тебя за два года до пенсии как беззубого пса выгнали вон, без наградных, без вспомоществования, вспомни, зачем тебе вручена палка.

Неожиданно из строя донесся презрительный голос.

— Видали мы таких храбрых!..

— Кто сказал?! — разъярился император. — Фауст, кто смел подать голос без разрешения?

— Да есть тут такие.

— Кто именно?

— Сервилат, божественный.

— Сервилат, если ты такой храбрый, — окликнул Траян, — выйди из строя.

Передние шеренги расступились, и вперед вышел могучий, как бык, солдат. Глянул волком.

— Плетей, — скомандовал Траян, — и чтобы без работы не сидел. Понял, Фрукт.

Затем Траян обратился к воинам.

— Граждане, я лично буду задавать темп. К вечеру отставшие будут признаны дезертирами со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ясно?

— Куда яснее, — нестройно откликнулись из строя.

— Вот и хорошо.

Император встал впереди легионного знаменосца, державшего древко с распростершим крылья легионным орлом. Марк поднял руку, резко опустил ее и принялся маршировать, при этом вслух начал командовать.

— Раз, два, три. Левой, левой.

Вечером выяснилось, что отставших в легионе не оказалось.

Глава 5

В конце осени 97 года, когда старик Нерва после года царствования окончательно впал в меланхолию, и всякая надежда на скорое появление нового императора в столице окончательно испарилась, Ларций получил письмо от Плиния, в котором тот просил навестить «старого друга».

Разговор был короткий Плиний намекнул, что кое‑кто хотел бы в частном порядке известить Марка о том, что творится в Риме. Эти «кое‑кто»?..

— Фронтин, что ли? — перебил хозяина Ларций.

Плиний немного смутился, поиграл бровями, потом ответил

— Тебе не откажешь в сообразительности.

— Наш героический пожиратель репы тоже был в этом списке?

— Да.

— Я согласен.

— На что, Ларций?

— На то предложение, которое ты собираешься мне сделать.

Плиний задумался.

— Что ж, я поддержу твою кандидатуру. Однако мало отвезти сообщение Траяну, необходимо узнать, каковы его планы. Что он собирается предпринять в первую очередь? Когда появится в Риме? Его сторонники должны знать, чем нам заняться в первую очередь.

— Я согласен.

— Что ж, будь наготове.

Прощаясь, Плиний приказал мальчишке — факелоносцу и двум рабам вооружиться палками и сопровождать гостя до самого дома.

— Пусть они переночуют у тебя, Ларций. Я бы не хотел, чтобы они возвращались домой в такой поздний час.

Ларций пожал плечами.

— Мы с Эвтермом и вдвоем бы справились.

— Береженного боги берегут… — назидательно заявил сенатор.

С приподнятым чувством покинул дом Плиния Ларций Корнелий Лонг. В преддверии поручения, пусть даже неясного, одноразового, не сулившего особых благ, он почувствовал небывалый прилив энтузиазма. Радостно было сознавать, что вот и он, инвалид и отщепенец, кому‑то понадобился. Неужели в этом волчьем городе о нем еще помнят!

В душе сразу затеплилось, запело.

Проходя через атриум, решил, что завтра же отправится к рекомендованному Фронтином мастеру и договорится насчет протеза. Вот будет здорово, если у него появятся пальцы, пусть даже и металические! Этим теплом полнился еще в вестибюле доме Плиния, где Эвтерм застегнул у него на спине ремни легкого чешуйчатого панциря, без которого Ларций по ночам не отваживался выходить из дому. Раб перепоясал господина коротким иберийским мечом. Ларций уже сам проверил, крепко ли держится на искалеченном обрубке металлический чехол с крюком на конце. Это было очень полезное приспособление — самой железякой можно действовать как дубиной, а крюк был хорош тем, что позволял притянуть врага поближе и всадить в него клинок. Острием крюка тоже можно было наносить тяжелые раны. Вооружен был и Эвтерм, крепкий молодой раб из Фригии. Мальчишкой он приглянулся Ларцию, когда на невольничьем рынке в Риме тот постеснялся прилюдно помочиться.

В ту пору Ларцию как раз исполнилось семнадцать лет. Он в первый раз надел взрослую тогу. Отец в сопровождении родственников и друзей отвел юного Ларция на форум, затем в Капитолий, где его имя внесли в списки граждан. Спустя неделю по настоянию родителей Ларций в компании с домашним прокуратором* (сноска: главный управляющий в доме и старший над всеми домашними рабами) отправился на невольничий рынок подыскать себе в подарок послушного личного раба. С прежним случилась постыдная история — он был уличен в краже и отправлен на кирпичный завод. Заметив стыдливость симпатичного страдающего мальчишки, будущий префект решил — щенок, по — видимому, из хорошей семьи. Так и оказалось — Эвтерм являлся жертвой киликийских пиратов, захвативших корабль, на котором его семья направлялась в Антиохию. Его разлучили с родителями и после несколько перепродаж доставили в Рим. Там Ларций и высмотрел кудрявого черноволосого гречишку.

Перед тем, как приложить к купчей свой перстень, исполненный важности молодой гражданин спросил мальчишку.

— Будешь служит верно?

— Постараюсь, господин.

— Что значит постараюсь.

— Верная служба — тяжкий труд, нелегко достойно исполнить его.

— Ты что из философов?

— Мой отец был ритором в школе.

— Чему же он тебя научил?

— Следовать природе и стремиться к счастью.

— К счастью?! Интересно, что может составить счастье раба? Ладно, разберемся. Учти, я люблю чистоплотных слуг.

Почти два десятка лет Эвтерм провел рядом с Ларцием. Они привыкли друг к другу. Как‑то в первые дни Ларций за какую‑то провинность надавал слуге пощечин. Мальчишка неожиданно разрыдался, вместо красноты, выступающей на лицах других рабов после подобного наказания, этот заметно побледнел, а ночью отважился на неслыханную дерзость — Эвтерма едва успели вынуть из петли. При этом рабы, спасшие его от смерти, хорошенько проучили новенького. Чтоб впредь было неповадно.

Ишь, что надумал, молокосос!

Свободы возжелал! Не спеши, приятель, сначала здесь, «в земной юдоли», как выразился пожилой садовник Евпатий, помучайся.

Когда Ларцию сообщили о случившемся, он испытал мгновенный, бросивший в краску испуг. Обескураженный подобным безрассудством Ларций решил сам допросить молокососа. Тот ответил дерзко, глядя в глаза — господин, лучше прикажите дать мне розог, но по щекам хлестать я себя не дам. Ларций вышел из себя — молчи, раб, иначе… В этот момент в комнату вошла Постумия Лонгина, успокоила сына, взяла мальчишку — раба за руку и увела с собой. О чем они разговаривали, Ларций так никогда и не выведал. Вечером Тит пригласил сына в кабинет и с неподражаемой римской прямотой укорил его.

— Кого, сын, ты хотел бы видеть возле себя в родном доме — тайного врага или верного человека?

— Странный вопрос, — пожал плечами Ларций.

— Тогда взгляни вокруг. Ни я, ни твоя мать не гнушаются принимать пищу вместе с рабами. Ты тоже никогда не считал это унижением. Разве они не люди? Разве они не твои соседи по дому? Нельзя, Ларций, искать друзей только на форуме и в курии. Если будешь внимателен, найдешь их и дома. Изволь‑ка подумать: разве тот, кого ты зовешь своим рабом, не родился от того же семени, не ходит под тем же небом, не дышит, не живет, как ты, не умирает, как ты?

— Однако, отец, разве я не имею права наказать раба?

— Наказать — да, издеваться — нет.

— Велика беда — надавать пощечин!

— Разве дело в пощечинах! Ты лупил его по щекам именно потому, что он, страшась унижения и боли, предупредил тебя, что это для него это невыносимо.

— Ну… — покраснел Ларций.

— Если бы это касалось только Эвтерма, я не стал бы начинать этот разговор. Однако ты испытал наслаждение, причинив ненужную боль другому человеку, а это уже порок, невыносимый для добродетельного человека. Ты меня понял?

— Да, отец.

— Вот и хорошо. Евпатий даст тебе розог.

— Слушаюсь, отец.

Когда наказанному, выпоротому так, что несколько дней он не мог присесть, но при этом во время наказания сумевшему сдержать слезы Ларцию, попался на глаза этот придурок Эвтерм, он подозвал его и, выпятив вперед нижнюю челюсть, с угрожающим видом спросил.

— Ну‑ка, ты, риторское отродье, скажи — какая разница между первоначалами и первоосновами, на которых держится мир?

Услышав вопрос, перепуганный, вновь побелевший лицом, сжавшийся в ожидании тычков и пощечин, Эвтерм несколько расслабился, осмелился подойти ближе.

— Первоначало деятельное, — ответил он, — это Бог или Логос, а начало страдательное, над которым свершается действие — это материя, иначе то, что мы познаем через ощущения. Началам противоположны основы — это огонь, воздух, вода и земля. Все тела состоят из соединения этих четырех основ. Все они принадлежат к материи и пронизаны божественной огнедышащей пневмой или иначе одухотворяющим дыханием. Разница между ними в том, что начала по своей сути неизменны, основы вполне видоизменяемы, из них возникают тела.

— Хорошо, — с прежним пристально — угрожающим видом предупредил Ларций. — Я запомню, что сегодня, в пятый день майских календ ты заявил, что тела возникают из основ. Я обязательно проверю, верно ли ты излагаешь учение стоиков, раб. И берегись, если ошибся. Тебя выдерут, как нашкодившего кота.

— Я сказал правильно, господин, — перепугался мальчишка. — Так меня учил отец.

— Вот я и говорю, посмотрим…

Эвтерм оказался прав. Ритор в школе, где молодой Лонг обучался красноречию, очень удивился словам молодого римского невежи, который сумел‑таки выучить урок и разобраться в учении Зенона. Этот ответ спас Ларция от розог, на которые был щедр грек — учитель. После той стычки юный хозяин уже специально, пытаясь как бы подловить мальчишку, приказывал объяснить, что такое признание, калокагатия, апатейя, что есть ведущее и почему оно влечет к добродетели. Почему ваши вонючие греческие мудрецы полагают, что пороки — это род душевной болезни. Когда Эвтерм, робея, признавался, что не знает, хозяин приказывал ему поинтересоваться и объяснить «эту греческую дребедень», придуманную, чтобы «пудрить мозги достойным римским гражданам». «Нам, римским гражданам, — заявлял Ларций, — хватило отеческих добродетелей — pietas, gravitas и simplisitas,* (сноска: Pietas — почтение к старшим, а также взаимная привязанность детей и родителей; gravitas — суровое достоинство и трезвое чувство ответственности; simplicitas — простота, чуждость расточительности и позерству.) чтобы завоевать мир».

Раб позволил себе съехидничать — труднее удержать его в руках. Для этого надо обладать знаниями. Ларций с тоской подумал — может, дать ему розог? Позже вынужден был согласиться, слуга прав. С тех пор подробное обсуждение школьных заданий вошло у них в привычку, и Ларций, уже всерьез заинтересовавшись, требовал ответа, зачем он, сын римского всадника, появился на свет и как добиться счастья? Скоро подобный экзамен превратился в своего рода игру, которой в ту пору многие увлекались в Риме.

Римское общество времен Нерона, Веспасиана и Домициана очень интересовалось вопросом, как прожить счастливо, как научиться стойко переносить удары судьбы, которые в ту пору беспрестанно сыпались на головы людей. Хотелось узнать, ощупать, зримо прочувствовать такие невесомые материи, как истина, добродетель, порок, а этого можно добиться только обучаясь. Только читая, слушая, споря, соглашаясь и не соглашаясь, можно приоткрыть завесу тайны и потрогать истину, разглядеть сосуд, в котором хранится добродетель. Тираны зверствовали, подданные искали спасения. Если смерть неизбежна, если никто не может сказать, когда и по какой причине ее насылает деспот, значит, следует, по крайней мере, умереть достойно. То есть без страха. Наводнившие Рим философы заявляли — этому можно и нужно учиться. Учите — потребовали римляне и с той же последовательностью и неутомимостью, с какой они овладели миром, потомки Ромула стали приобщаться науки жизни. Во времена Нерона Рим потрясла судьба Луция Сенеки, Тразеи Пета, Пакония Агриппина и Гельвидия Приска и еще многих других, которые в угоду какой‑то чужедальней мудрости героически проявили себя в тот самый момент, когда Нерон потребовал от одних смерти, от других изгнания. Все они своими судьбами доказали, что умение жить — это не пустая наука.

Рассказывая о превратностях судьбы, философы часто ссылались на пример хозяина Эпиктета Эпафродита, вольноотпущенника и секретаря Нерона, одного из первых римских богачей. Могущественный в эпоху Нерона человек, он присутствовал при последних минутах господина, когда императора — актера или, может, актера — императора, должны были захватить посланные за ним вдогонку мятежники. Эпафродит помог Нерону вонзить меч в горло. Этот баловень судьбы в угоду моде, а может, ради забавы — хотелось похвастать перед дружками, каких чудаков он держит у себя в рабах, — разрешил Эпиктету посещать лекции известного римского философа Музония Руфа. Он вволю издевался над Эпиктетом и в назидание, чтобы набравшийся философской премудрости раб не очень зазнавался, однажды приказал скрутить ему ногу особым орудием. Эпиктет оставался спокойным и только предостерег хозяина: «Ты сломаешь ее». Когда же это действительно случилось, Эпиктет также спокойно добавил: «Ну вот, ты и сломал». Во времена Домициана был у Эпафродита сапожник, которого он продал за непригодностью. По воле случая, этот раб, купленный одним из приближенных цезаря, стал сапожником Домициана. Видели бы вы, как стал ценить его Эпафродит. «Как поживаете, милый Фелицион? Целую тебя!» Когда кто‑нибудь спрашивал Эпафродита: «Чем занимается сам?» — он благоговейно отвечал: «Советуется с Фелиционом!». Чем же кончил Эпафродит? Каков итог пресмыкательств? Домициан казнил его, объявив гражданам, что даже с добрыми намерениями преступно поднимать руку на господина.

Во времена правления Нерона и Домициана таких примеров было множество, так что в обществе очень скоро возобладало убеждение, что умение стойко переносить невзгоды — это самое необходимое знание, которому только и стоит учиться. Так философия вошла в моду. Всякий раз, после смерти очередного тирана, Рим оказывался наводнен всякого рода босоногими, бородатыми учителями. Они расхаживали в драных плащах, с посохами в руках называли себя кто киниками, последователями Диогена, разговаривавшего с Александром Македонским, не вылезая из бочки; кто сторонником Эпикура, нахвалившего наслаждение в качестве единственной и достижимой цели жизни. Другие — их было большинство — излагали учение, рожденное в Афинах, в расписной Стое, Зеноном, у которого была кривая шея. Его учение было подхвачено кулачным бойцом Клеанфом, явившимся в Афины с четырьмя драхмами в кармане и случайно на улице наткнувшегося на Зенона, и, конечно, обладавшим огромным самомнением и величайшими способностями Хрисиппом. Наука этих троих пришлась римлянам особенно по сердцу.

Ларций и Эвтерм по примеру многих часто рассуждали о том, что куда полезнее и приятнее совпадать в своих устремлениях с окружающей природой (а для этого, конечно, необходимо знать, что есть благо и что зло и что требует от тебя природа), чем жить по прихоти капризов, своих и божественных? Разобрав до тонкости предмет, оба единодушно согласились, что провозглашенное Зеноном стремление к самосохранению как изначально движущее поведением человека и при определенных условиях возвышающее его до заботы о благе государства, а то и до понимания обязанностей отдельного существа по отношению к миру в целом, — куда более действенная, воистину неодолимо влекущая сила, чем воспеваемое Эпикуром удовольствие. Разве жизнь состоит исключительно в поиске наслаждений, спрашивали они и согласно отвечали: нет, это пустое, это обман. Подобного мнения поддерживал и отец Ларция Тит. Скоро последователей Зенона развелось в столице видимо — невидимо, пока Домициан не изгнал это поганое племя из Италии.

Главный вопрос, обращенный к каждому из живущих на земле, был прост, понятен — в чем ты властен, а в чем нет? Ясно, что никому не дано избежать несчастий, болезней, прочих ударов судьбы, и бунтовать против божественного промысла либо против подобного устроения мира — глупо и бесполезно. Но если мы не в состоянии избежать невзгод, то в своем отношении к подобным ударам мы вполне свободны. Каждый волен сетовать на судьбу, взывать к небесам, искать виноватых, удариться в мольбы и покаяние, в отместку терзать других. Но он также награжден правом стойко встретить опасность, проявить благоразумие, ни при каких обстоятельствах не расставаться со справедливостью. Вот еще вопрос — что есть смерть? Как к ней относиться? Как к неотвратимой мучительной неизбежности, как к незаслуженному наказанию или как к несчастному случаю, который может произойти с каждым из нас?

Разве в этом выборе нам отказано? Разве мы не в силах сохранить мужество и с достоинством перенести невзгоду? Просто надо знать, что есть добродетель, а что порок, и как приобщиться к первому и избегать второго.

Разве не так?

Теперь поговорим об окружающей нас вселенной. Взгляните вокруг непредвзято и ответственно. Разве все, что есть в этом мире, не устроено разумно? Разве все, что движется, не движется по самым совершенным траекториям? Разве законы, по которым устроена природа, не пригодны для счастья? Будь по — иному, мир давным — давно развалился, погряз бы в катастрофах. Но нет! Что мы видим ежедневно? Вечную, потрясающую своим постоянством смену дня и ночи. Без пропусков и прогулов, радуя нас, встает солнце. Идут дожди, то вызывая умиление в душе, то недоброе словцо в адрес небесной силы. Почва и женское лоно наполняются влагой и с радостью взращивают посеянное нами семя. Каждую ночь на небо выбегают звезды — предметы вполне полезные и удобные в обращении. Изучив ход светил, можно водить корабли, выносить суждение, что ждет человека. На звезды — будь то в полночный час, когда вы в обнимку с девушкой изучаете рисунок созвездий, или зимней морозной ночью на рынке — можно любоваться, загадывать желания, познавать мир и самого себя. А удовольствие поймать рыбку в реке, собирать грибы, искупаться в жаркий день, выпить пива, научиться владеть мечом или сарматским копьем — контосом, понять Пифагора, утверждавшего, что сумма квадратов катетов равна квадрату гипотенузы, прочитать книгу, окунуться в море? А радость погладить кошку, погулять с собакой?

Давайте обратим взгляд на самих себя. Разве человек не совершенство? Разве его разум не часть мирового логоса? А как порой мы пользуемся божественным даром? Хлещем по щекам слабых и униженных, бьем ногами собак, спускаем шкуры с кошек, режем животных на аренах. Разве только животных! Убиваем без разбора людей, и кто больше убьет, тот требует и удостаивается лаврового венка и триумфа.

Это все от незнания. От заблуждений, к которым склонен безграмотный в вопросах жизни человек.

Как раз последнюю истину о бессмысленности человекоубийств Ларций отказывался принять. Мир устроен на крови. Эвтерм и соглашался, и не соглашался, однако спорить не отваживался.

Скоро интерес Ларция к подобным беседам угас. Его ждала армия. Куда охотнее он теперь занимался воинскими упражнениями, в которых домашним партнером в схватках нередко выступал Эвтерм. Вот тут хозяин вовсю отыгрывался на гречишке. Не щадил, старался уколоть побольнее, а то лупил наотмашь деревянным, напоминавшим дубину мечом. Правда, только до той поры, пока Эвтерм с помощью Ларция не освоил несколько приемов, позволявших мгновенно обездвиживать размахивающих мечами.

На этой отменной закваске — философии и умении наносить удары — взрастало в ту пору поколение римлян — покорителей мира.

Совершенствовать воинскую науку хозяину и рабу пришлось в военных лагерях. Так что когда Ларций вышел на улицу, он мог быть спокойным за свой тыл.

* * *

Так до конца не справившись с уже забытым энтузиазмом, взволновавшим Ларция после разговора с Плинием Младшим, отставной префект решительно свернул в сторону амфитеатра Флавиев (Колизея). Мальчишка — факелоносец, тут же смекнувший, что придется топать краем страшной Субуры — района города, где по ночам царствовали разбойники, — нерешительно остановился, испуганно глянул на гостя, попытался было приотстать. Забеспокоились и приставленные к гостю рабы, тогда Ларций взял факелоносца за ухо и вывел вперед. Далее пошли ровно, в ногу.

На улицах было пусто, тихо. До полуночи оставался час, на улицах еще не было слышно криков и призывов о помощи. В полную силу работали все похабные заведения — от трактиров, где подавали дрянное вино и жаркое из кошек, до лупанариев, двери которых освещались красным фонарем. По пути встретили рабов — лектикариев, протащивших носилки с каким‑то важным господином. Носилки окружала многочисленная охрана. Уже на выходе из Субуры, когда в свете луны впереди обнажился гигантский бастион Колизея, они услышали тонкий девичий вопль, затем несколько грубых окликов и, наконец, увесистый шлепок. Факелоносец замер, умоляюще глянул на Ларция. Префект прибавил шаг и, обгоняя свет, бросился на крики. Эвтерм и два приданных им раба поспешили следом. Последним, обливаясь слезами и коротко всхлипывая, побежал мальчишка.

Неподалеку от пересечения улицы Патрициев с Тибуртинской дорогой, рядом с дешевым трактиром «Три пескаря» двое неизвестных дядечек выволакивали из богато украшенных носилок женщину, которая умоляла оставить ее «в покое».

Ларций приблизился, поинтересовался.

— Что здесь происходит?

Женщина зарыдала, страстно протянула в его сторону руки. Один из налетчиков, высокий, крепкий детина, хрипло посоветовал.

— Иди своей дорогой.

— Да ты грубиян, приятель! — удивился Ларций, потом приказал. — Оставьте госпожу в покое!

Одетый в короткий хитон без рукавов, детина отпустил женщину, выпрямился, повернулся к Ларцию. Он был бородат и страшен. Другой, пониже ростом и пошире в плечах, укрытый воинским плащом — сагумом, тем временем деловито перехватил жертву за пояс. Женщина взбрыкнула, ударила негодяя ногами, вырвалась и попыталась спрятаться в глубине паланкина.

Детина тем же хриплым голосом пригрозил.

— Ступай, пока цел

Ларций как‑то разом успокоился и еще раз приказал.

— Повторять не привык — оставьте ее в покое.

— Сейчас привыкнешь, — ответил детина и, выхватив широкий латинский кинжал, двинулся на Ларция. В следующее мгновение из‑за ближайшего угла вывалилась ватага разбойных людей — их было трое. Все бросились на префекта.

Первого из них встретил Эвтерм. Чуть отступив, он пропустил врага и подставил ему ногу. Тот, кувыркаясь, полетел наземь. Второй сам наткнулся на выставленный меч. Ларций между тем, отбил нападение размахивающего кинжалом детины, сделал ложный выпад, затем, сдвинувшись в сторону, вонзил меч ему в брюхо. Следом ударил левой рукой по голове одного из трех нападавших. Удар получился крепким, злодей сразу осел и схватился за голову. Потекла кровь. Эвтерм успел лишить чувств того, кто упал на неровную мощенную камнем мостовую. Нападавший, пытавшийся выудить жертву в глубине носилок, отскочил в сторону. Здесь на мгновение замер, глянул на Ларция и отбежал в тень.

Мальчишка — раб, вцепившийся в факел, уставился на двух умиравших на мостовой людей, неожиданно тонко и протяжно завыл. Затем глаза у него расширились, он отскочил к стене и завопил во весь голос. Его поддержала рыдающая девица.

Поле боя осталось за Ларцием. Он заглянул в паланкин — там, в темноте что‑то белело.

— Они убежали, — сообщил он.

Женщина тут же на четвереньках выбралась из паланкина, спряталась за Ларция. Он вытащил ее из‑за спины. Перед ним оказалась молоденькая, залитая слезами девица.

— Где твой дом? — спросил он. — Мы проводим тебя.

Девица заплакала еще горше.

— Мне нельзя домой. Они будут ждать меня возле дома.

— Почему ты решила?

— Я слышала их разговор, они совещались между собой, та ли я добыча, за которой их послали. Они еще спросили мое имя.

— Ты назвала себя.

— Да.

— Назови еще раз.

— Волусия Фирма.

Ларций повторил про себя.

— Волусия?.. Я не слышал о тебе.

— Я недавно приехала из Ареция. Мои родители умерли, и тетя Кальпурния приютила меня.

— Зачем же в такой поздний час ты очутилась на улице?

— Тетя послала. Приказала мне спрятаться в другом ее доме, на Авентинском холме.

— От кого прятаться?

— От ее бывшего мужа. Он был очень недоволен, когда узнал, что я приехала из Ареция.

— М — да… Запутанная история. Как же мы поступим? Если не возражаешь, переночуешь у нас. Это недалеко, на Целийском холме.

Девушка не ответила. Между тем факелоносец, Эвтерм и рабы придвинулись ближе. Затем из близлежащих подворотен начали выдвигаться смутные тени. Ларций насторожился, взялся за оружие.

— О, — воскликнула девица, — не беспокойтесь, это мои сопровождающие.

— Храбрецы, ничего не скажешь.

— Да уж, — неожиданно улыбнулась девушка.

При свете придвинутого факела Ларций обнаружил, что она хорошенькая.

— Как будем решать? — спросил он.

— Мне никогда не приходилось ночевать в доме чужого мужчины, — призналась девушка.

— Кроме чужого мужчины в доме находится его мать Постумия и отец. Они добрые люди.

Девушка опустила голову.

— Я согласна.

Постумия, услышав историю, случившуюся с несчастной Волусией, сразу заохала, потащила девушка в домашнюю баню. Ларций между тем испытывал страшный голод — с ним после кровавого дела всегда такое случалось. Ел и радовался — наконец‑то посчастливилось наказать негодяев. Хотя бы на этих отыгрался. Далее мысли утекли вдаль, к Данувию на границу, куда лежала его дорога. Так размечтался, что не сразу обратил внимание на вошедшую в триклиний гостью. Когда же опомнился, повернулся в ту сторону — оцепенел. Слова не мог вымолвить. Что здесь скажешь! Объявить, что Волусия хороша собой, все равно что похвалить соловья за пение.

Смутилась и девушка, прикрыла лицо краем великоватой для нее чужой столы. Наступила тишина, которую нарушила Постумия, запоздало вошедшая в столовую.

— Наша гостья настояла. Сказала, что хочет поблагодарить тебя. Я сказала, что завтра, он уже лег и спит, а ты, оказывается вот где. Пируешь перед сном.

— Я бы тоже что‑нибудь отведала, — наконец подала голос Волусия.

— Отведай, — согласилась Постумия. — Сразу успокоишься. Я знаю, когда такое случается, у меня тоже разыгрывается аппетит. Пойду распоряжусь, чтобы принесли что‑нибудь вкусненькое.

Она вышла. Ларций поднялся с ложа, молча, словно все еще отыскивая во рту проглоченный язык, пригласил девушку занять расположенное напротив место. Волусия поблагодарила взглядом, и сердце у префекта забилось так сильно, что он не удержался и помог гостье устроиться на ложе. Если это награда за те невзгоды, которые фатум в последние годы обрушил на него, пусть восторжествуют боги. Их милость безгранична. Устраиваясь на ложе, девица покачнулась, и Ларций, помогая, чувствительно коснулся ее. Ее рука была мягка, волнующа. Мужчину сразу бросило в жар, девушка вздрогнула, спустя мгновение поблагодарила взглядом. Когда Ларций прилег на своем месте, совладал с голосом и спросил — чем же так опасен ее дядя, и почему ее тетя Кальпурния, несмотря на поздний час и дрянную славу, сопутствовавшую ночному Риму, отважилась отправить ее на другой конец города.

— Дядя утверждает, что все имущество тети должно принадлежать только их сыну. Он потребовал от меня немедленно и публично отказаться от тетиного наследства. Тетя возразила. Она заявила — ах так! В таком случае и Марк ничего не получит. Это была ужасная сцена.

— Что же это за дядя такой, который считает возможным распоряжаться имуществом разведенной с ним жены.

— Его зовут Марк Аквилий Регул, а тетю Кальпурния Регула. Вам, должно быть, приходилось с ним встречаться.

Ларций поперхнулся. Откашлявшись, долго сидел молча. Наконец ответил.

— Да уж… — он мрачно посмотрел на гостью. — Приходилось.

Глава 6

В ту же ночь Сацердата, отмеченный приметным шрамом на лбу, владелец лавки по изготовлению надгробных памятников, тайно явился к сенатору Регулу, в его поместье за Тибром, которое тот купил у скончавшегося год назад Веллея Блеза. Сацердату сразу провели к хозяину.

Регул, невысокий, на удивление узкогрудый, худой и неумеренно подвижный старик, встретил полночного посетителя неласково. Правое веко у сенатора чуть подрагивало. Он, потирая руки, некоторое время торопливо расхаживал по комнате, потом спросил

— В чем дело, дружок? Почему мне до сих пор не доложили, что этой девки больше нет на свете? Я удивляюсь, у тебя при виде красотки дрогнула рука или ты хитришь со мной?

— И рад бы схитрить, да только у меня погибли двое верных товарищей, и сейчас мне не до хитростей. Я пришел сообщить, что через пару часов девку никто днем с огнем не найдет. Ее отвезут в лупанарий где‑нибудь в Сирии, и никто никогда не услышит о ней.

Регул разом успокоился, пригладил остатки волос на маленькой, длинноносой головке — щеки у него были впалые донельзя, — прищурившись глянул на гостя.

— Ты часом не рехнулся, Сацердата? Я ничего не понимаю. Причем здесь лупанарий, какая‑то Сирия? Что ты, паршивый раб, мелешь? Племянницу римского сенатора в лупанарий? На крест захотел? Тебе что было предписано? Зарезать чисто, без боли. Можно придушить, — сенатор на мгновение остановился, в упор глянул на гостя и погрозил пальцем. — Не раздражай меня, Сацердата. Оставь жалость к павшим соратникам при себе и объясни толком, что случилось?

Сацердата, невысокий, квадратный, необыкновенно волосатый — волосы на груди лезли из горлового выреза грязной, сшитой из добротной плотной ткани, туники, — буркнул.

— Я не люблю, когда со мной разговаривают грубо, Регул. Ты не мой хозяин, и не тебе учить меня, как исполнять заказ.

— Именно заказ! — воскликнул сенатор и вновь забегал по комнате. — Именно! Меня не интересуют твои импровизации насчет Сирии, грязного борделя и прочая ерунда. Мне нужен результат — смерть Волусии. Чтобы я больше не слышал о ней. Никогда. Это все. Ты верно сошел с ума — племянницу римского сенатора отправить в потаскухи, да еще не по своей воле, а по принуждению! Пусть тебя поразят боги, неужели ты хочешь, чтобы слух о таком чудовищном преступлении коснулся чьих‑либо высокопоставленных ушей? И вообще чьих‑либо ушей? Это недопустимо. Это просто из ряда вон!! Мне также не нужна кровавая резня! Тебе было приказано — тихо, без крови. Неужели ты настолько жаждешь славы, что намерен потрясти Рим подобным убийством? Чтобы все эти ничтожества начали болтать — мол, невинное создание пострадало от рук переполнивших Рим подонков! А чья она родственница? Ах, Марка Аквилия Регула. Тогда понятно. Ты хочешь, чтобы мое имя каким‑либо образом связывали с потрясающим воображение убийством?!

Марк Аквилий также внезапно, как и начал бегать, успокоился, приблизился к Сацердате, все также стоявшему посредине небольшой, скудно убранной комнаты, заглянул беглому рабу в глаза.

— Теперь по поводу хозяина. Сацердата, ты посмел угрожать мне. Это плохо, этого я от тебя не ожидал. Мне обидно. Неужели ты нашел на меня управу? Интересно, какую?

Раб откровенно смутился, насупился, переступил с ноги на ногу.

— Ты приказал убить Красса Фругия, претора.

— Кто это может подтвердить? Ты, что ли? Вот так явишься в коллегию центумвиров и заявишь — я, беглый раб и дезертир Сацердата, обвиняю сенатора римского народа в том, что он приказал мне лишить жизни претора Красса, когда тот решительно воспротивился избранию его в сенат?

Регул рассмеялся.

— Отважишься, Сацердата?

Сацердата исподлобья глянул на хозяина и невразумительно буркнул.

— Когда я принес тебе голову Красса, ты вцепился в нее зубами. Начал кусать и оторвал ухо.* (сноска: Этот слух подтверждает Тацит (Тацит. История. 4, 42))

— Этому постыдному поступку есть свидетели? Кто‑нибудь, кроме тебя, сможет это подтвердить?

Тот не ответил. Регул мгновенно придавил смех, его лицо налилось кровью, сморщилось от презрения и злобы.

— А вот твоя жизнь вся, до последней минуточки, в моих руках.

— Как это? — вскинул голову Сацердата.

— Не прикидывайся, раб. Стоит мне только выступить в курии и объявить, что наглость злодеев перешла всякие границы, сенат примет решение о твоей поимке, и за твою голову назначат награду. Как полагаешь, за какую сумму твои соратники в тот же день продадут тебя. Десяти тысяч сестерциев хватит?

Сацердата и на этот раз промолчал.

Регул махнул рукой.

— И пяти будет довольно. Ты и глазом не успеешь моргнуть, как в твоей же грязной мастерской твои же люди накинут тебе мешок на голову и острым, очень острым ножиком сделают чик — чик. Я постараюсь, чтобы они подольше водили ножиком. Приплачу, и все будет сделано. Тебе все понятно, раб?

— Понятно, господин.

— И больше в моем присутствии не смей строить из себя дурака. А то в Сирию, в лупанарий! Два соратника! Итак, что случилось в Субуре. Кто этот храбрец, посмевший отбить девку?

— Тебе уже донесли?

— А ты как думал. За тобой нужен глаз да глаз. Мало ли какая блажь взбредет тебе в голову. Может, ты захочешь попользоваться девкой, затем отдать ее своим молодцам, а мне скажешь, что не удержался, уж больно ягодка хороша. Я же тебе объяснял, Сацердата, что не стоит выводить сильных в Риме из невозмутимого состояния духа. Тем более перед приездом нового принцепса. Мало ли что взбредет в голову этому испанцу? Может, он захочет навести в городе порядок, тогда подобная кровавая сцена будет очень кстати. Ему, но не мне. Мне нужны женины деньги, более ничего. У меня растет сынок, я дал клятву оставить ему сто двадцать миллионов, и я оставлю. В то время как я хожу по Риму и выколачиваю из людишек их достояние, собственная жена, мать моего сына пригрозила лишить мальчика наследства. Это, знаешь ли… неверный ход. Ненужный выверт. Так кто же отбил девку?

— Ваш старый знакомый Лонг.

Наступила тишина.

Спустя несколько мгновений остолбеневший от неожиданности сенатор пришел в себя, принялся медленно хватать воздух пальцами. Наконец выдохнул.

— Ничтожество! Какое ничтожество! Почему этому Лонгу не сидится в родных пенатах? Зачем он бродит по ночным улицам? Ему мало приключений? Ничтожество, ничтожество и еще раз ничтожество!..

Сацердата встрепенулся и вставил слово.

— Вот и я говорю. Сейчас можно успеть до рассвета. Я со своими людьми ворвусь в его дом, прирежу девку и, наконец, рассчитаюсь с ним за палец.

— За какой палец? — удивился о чем‑то задумавшийся Регул.

— Золотой, какой же еще! Он вырвал у меня золотой палец Домициана, когда на форуме делили его золотую статую.

— Ах, вот ты о чем. Я же говорю — ничтожество. Просто ничтожество. Однако ты опять за свое. Брать штурмом дом римского всадника, это дурной тон. К тому же откуда, как считаешь, возвращался Лонг?

— Из дома Плиния Младшего.

— Я так и думал. Так и знал. Нет, сожмись душа, не время мстить, и о какой мести может идти речь, когда имеешь дело с ничтожествами. Их надо давить как вшей… или выколачивать из них наследства.

Регул наконец сел в деревянное, с высокой спинкой и подлокотниками кресло — солиум, стоявшее в углу. Сидя в нем, он обычно принимал своих вольноотпущенников. Сацердата подошел ближе

Сенатор неожиданно продекламировал.

— Как верно сказано — римлянин, царь, победитель, повелевает вселенной; морем и сушей, и все, что оба светила обходят, владеет безраздельно. Но ненасытен он… — тут же без паузы он перешел к прежнему предмету разговора. — Нападение на дом Лонгов сравнимо по дерзости и бесстыдству с насилием над этой девкой. Это не выход. Ладно, иди. Ты уверен, что она в доме Лонгов?

— Как в том, что вижу вас.

— Ступай, закройся в своей мастерской и жди. Если бы не новый цезарь?.. Кто его разберет, провинциала? Может, в нем еще горит жажда справедливости, и лучшее он хочет сделать на земле устройство.

— Он именно этого и хочет, — подтвердил фракиец.

— Как ты можешь знать? — встрепенулся сенатор.

— Знаю, — усмехнулся раб. — Наслышан.

Регул задумчиво глядел на раба. Внезапно он вскочил, вновь забегал по комнате, замахал руками.

— Ну, конечно! непременно!.. Это будет очень ловкий ход.

Затем Марк Аквилий, пробегая мимо кресла, вновь и неожиданно рухнул на сидение, с той же стремительностью успокоился. Приставив ладонь ко лбу, несколько долгих минут сидел неподвижно, затем распорядился.

— Днем отправишься в преторий, куда свозят трупы, найденные за ночь на улицах города. Опознаешь своих людей. Возьми с собой побольше свидетелей, ведите себя достойно. Можно пустить слезу. Девок возьмите, пусть изображают неутешных вдов. Я тем временем приглашу в гости Лонга, и мы здесь вдвоем полюбовно уладим наши дела. Полагаю, теперь у него не будет выбора и их хорошенький домик, такой нарядный домишко, наконец‑то достанется мне.

— Ну, ты даешь хозяин! — Сацердата не смог скрыть восхищенного удивления. Он повел головой и постучал себя указательным пальцем по голове. — Соображаешь.

Сенатор повторил его жест — постучал себя по темени и выговорил.

— Тем и жив.

— Только я не пойму, как быть с девкой? — спросил раб.

— Меньше знаешь, крепче спишь, — ответил хозяин.

* * *

Ранним утром, еще затемно, в дом Лонгов на Целии явился мрачный, невыспавшийся Порфирий и передал Ларцию приглашение Марка Аквилия Регула немедленно посетить его дом на Квиринальском холме. Приказной тон слова «немедленно» долговязый вольноотпущенник объяснил особыми обстоятельствами.

— Мой господин, — Порфирий не удержался от зевка и тут же прикрыл рот левой культей, — ни в коем случае не желает нанести обиду достойному префекту, однако в этом деле только быстрота может помочь полюбовно решить дело с нападением вашими людьми на его племянницу.

Ларций спросонья не сразу понял, о чем дылда ведет речь. Что за нападение?

Порфирий охотно объяснил.

— Сегодня ночью ты, префект, и твои люди напали на племянницу моего хозяина Волусию, захватили ее и притащили в свой дом. — Голос его посуровел. — По — видимому, ты решил взять ее в заложницы, дабы принудить достойнейшего из сенаторов закрыть глаза на совершенное твоими родителями преступление и пойти на сделку с совестью. Но это еще не все. Несчастье в том, что при нападении ты убил двух римских граждан, пытавшихся защитить бедную девушку. Сам знаешь, какая кара ждет тебя за подобную дерзость. Мой господин, однако, не желает раздувать это дело и готов пойти с тобой на мировую. С этой целью он и прислал меня. Вопрос должен быть решен до полудня, пока родственники убитых не подали на тебя в суд.

На этот раз Ларций, поднаторевший на общении с Регулом и его доверенными лицами, обошелся без пощечин. Он бесстрастно выслушал гостя, потом спросил.

— Ты с ума сошел?

— Нет, префект. Я в полном здравии, чего и тебе желаю.

Порфирий позволил себе криво ухмыльнуться, потом дружески посоветовал Лонгу.

— Не стоит, Ларций затевать тяжбу с Регулом. Зачем тебе это? Если Марк Аквилий предлагает договориться, лучше договориться.

Решение Ларций принял мгновенно

— Я согласен. Когда пойдем?

— Сейчас же, если римского префекта не затруднит такой ранний час.

— Римского префекта ничто не затруднит.

По пути Ларций поинтересовался у вольноотпущенника, где тот потерял руку.

— Префект, мне бы не хотелось вспоминать о том страшном случае, — ответил вмиг насупившийся Порфирий. — Я полагал, что с меня довольно и лошадиного лица, и долговязости, чтобы стать насмешкой для римлян, но фатум рассудил иначе.

Отправились втроем, Ларций прихватил с собой Эвтерма.

Вилла Марка Аквилия Регула располагалась за Тибром, в живописном месте, где устраивали свои парки и сады Помпей и мать Нерона Агриппина. Вход в усадьбу располагался сразу за храмом Флоры. К дому вели роскошные пропилеи с колоннами из зеленого каристийского мрамора, проход был замощен белейшими, тоже мраморными плитами. В глубине рисовался дом. Строение было невелико, в два этажа, оконца маленькие — другими словами, вид имело неказистый, особенно в сравнении с роскошными входными портиками и регулярным парком, который славился в Риме своими диковинками и чрезмерным обилием статуй.

Пока шли к дому, Ларций не произнес ни слова. Готовился к тому, чтобы холодно, с достоинством, но без дерзости, поговорить с человеком, донимавшим его все эти годы. Выдержки хватило на первые несколько шагов, потом ясно ощутил, что угодил в ловушку. Регул сумел застать его врасплох. Ларций рад был сохранить невозмутимость, но куда там! Шел и озирался, вел себя как мальчишка, оказавшийся в удивительной, сказочной стране. Правда, римская сказка была груба, назойлива, надменна, нарочито шибала в глаза драгоценным мрамором, резными фризами, белыми плитами под ногами, но более все обилием статуй, выставленных в обеих портиках.

И слева, и справа.

Порфирий обратился к нему. Ларций не ответил, ему было не до разговоров. Статуй действительно было многовато, однако более всего ошеломляло, что эти истуканы, все до единого, изображали одного человека — Марка Аквилия Регула. Очутившись под присмотром первой пары изваяний, префект ощутил, что‑то вроде недоумения. Когда же первая пара спрятала каменные незрячие глаза за округлостью колонны, и на него уставилась следующая, затем третья, четвертая, пятая, его пробрал трепет. Выставленные на пьедесталах, регулы с надменностью, а то (вдруг померещилось) с насмешкой изучали гостя.

Хозяин поджидал гостя на ступенях дома. За его спиной топтался жирный, с отметиной на носу, Павлин. В глубине вестибюля Ларций приметил двух рабов — один был крив, другой хром. Регул, заметив искреннее замешательство, сразившее строптивого префекта, не скрывал удовлетворения.

— В добром ли здравии мой гость? — приветствовал он Лонга.

— Спасибо, — откликнулся Ларций и пожелал хозяину долгих лет жизни.

— Я смотрю, ты удивлен, — Регул кивнул в сторону статуй. — Перед входом их ровно два десятка, это только как бы официальное преддверие задуманной мной экспозиции. Остальные в парке. Если желаешь, могу показать? * (сноска: Этот парк и статуи вполне исторический факт. См. Письма Плиния Младшего. С. 61–62. Примечания, С. 316.)

У Ларция на мгновение мелькнуло — согласиться, значит, пойти на поводу у заклятого врага. Но если Регул враг, а в том не было сомнений, выходит, что между ними война, а на войне, как утверждает Фронтин, особенно ценятся военные хитрости. Кроме того, Ларцию и в самом деле вдруг нестерпимо захотелось ознакомиться с экспозицией в целом. Хозяин виллы испытывает удовольствие, разгуливая по парку под присмотром толпы двойников? Неужели ему нестрашно остаться с ними один на один? Не сошел ли сенатор с ума?

— Нет, уважаемый Ларций, я не сошел с ума, — заявил хозяин. — Дело в том, что после долгих и трудных боев в сенате, я, наконец, осознал, что моя жизнь имеет немалое общественное значение. В этом же меня убеждали мои друзья. Я сдался. Поверь, моя цель не в том, чтобы возвеличить собственную особу, как болтают всякие ничтожества. Я попытался изобразить благородного римлянина во всей полноте его обязанностей — на государственном посту, в сенате, в коллегии децемвиров, на отдыхе, читающим книгу или свиток, дающим ценные указания вольноотпущенникам, заботящимся о птичках, зверушках, лошадках, осликах. В этих статуях отражена вся моя жизнь, как частная, так и государственная.

— Я с удовольствием ознакомлюсь с твоим парком, Марк. Ты и в самом деле заинтересовал меня. По крайней мере, твои объяснения звучат здраво.

Регул был явно доволен ответом гостя. Он даже позволил себе побегать перед ним, после чего взял Лонга под локоток и торопливо поволок в боковую аллею.

— Прослушай, Ларций, у меня до сих пор не укладывается в голове, по какой причине мы, два разумных человека, два гражданина, озабоченных судьбой отечества, так жестоко и бескомпромиссно враждуем. Нам давно пора встретиться, обсудить претензии. Я уверен, мы нашли бы взаимоприемлемое решение, но об этом после, а пока взгляни на этого босоного мальчишку, каким я был полвека назад.

Он провел гостя мимо младенца, дрыгающего мраморными ножками на руках у кормилицы, затем ковыляющего, научавшегося ходить — ему помогала воспитательница, чье лицо, как, впрочем, и лицо кормилицы, было скрыто под накидкой. Эта деталь привела Ларция в чувство — Регул вовсе не сумасшедший! В его скульптурных группах без затей воплощался гениальный замысел — лица тех, чья жизнь не имела государственного значения, были скрыты, не прописаны. Резец скульптора их даже не коснулся, в то время как облик главного героя каменной эпопеи был вырезан до тончайших деталей, до каждой складочки на юношеской тоге. Наконец Регул подвел гостя к скульптуре, на которой мраморный мальчишка лет десяти, уложив одну ногу на другу, увлеченно выковыривал занозу из ступни. Фигура отличалась естественной простотой и живостью.

Ларций одобрительно покивал.

— Превосходная работа, Марк. У тебя безупречный вкус.

— Естественно, — засмеялся Регул, — ведь это касается меня лично.

Они двинулись дальше.

Каждая аллея была посвящена тому или иному периоду в многотрудной, бурной и хлопотливой жизни сенатора. Вот взрослеющий Регул декламирует перед коллегией децемвиров. Вот он, заложив руку за полу тоги, прогуливается по портику. Скульптурные группы были редки и выполнены по уже известному принципу. Всюду Регул и только Регул. Это был парад регулов, инкубатор регулов. Здесь они рождались и расползались по вечному городу. Очутившись в их толпе, насмотревшись на мраморных, бронзовых, золотых, серебряных, покрытых слоновой костью истуканов, Ларций вскоре изменил свое мнение насчет художественного вкуса хозяина. Оказалось, что Регул крайне односторонне понимал красоту. У Ларция вызвала отвращение золотая статуя, на которой сенатор был изображен в образе Геркулеса. Все здесь было чересчур — плечи более широки, чем положено, грудь преувеличено выпуклая. Выставленная вперед нога зачем‑то была обута в крупную, впору слону сандалию. Хороша была палица, фактура дерева была передана изумительно.

Далее среди стоявших далее на равном расстоянии друг от друга статуй, его взгляд тоже не отметил ни одной более — менее приличной работы. Большинство героических портретов отличались некоторыми, как и в случае с Геркулесом, преувеличениями. Раздражало однообразие поз — все исключительно государственные, парадные. Чаще всего Регул держал в руке свиток либо, вскинув правую руку, обращался к римскому народу. В чем не откажешь мастерам, создавшим этот зоопарк, в котором содержался один — единственный хищник, так это в умении полировать и отделывать поверхности.

Скоро Лонг вступил на дорожку, по бокам которой были выставлены скульптурные портреты, изображавшие десятилетнего мальчика. Игривости в них было больше.

— Это мой сын, — признался хозяин и потупил глаза. — Хороший мальчик.

Последняя ведущая к дому дорожка была посвящена inners otium.11 Картинки досуга Регула тоже были чрезвычайно государствены. Вот Регул указует перстом в землю — по — видимому, отдает приказ начинать сев. Следующий Регул, приставив ладонь ребром к бровям, то ли обозревает родные просторы, то ли следит за приближением неприятеля, сгорающим от нетерпения разрушить Рим. Удивительно, но среди всех величавых Регулов в тогах, только один был в воинском облачении. Ларций поймал себя на мысли, что машинально считает скульптуры, однако скоро сбился со счета.

— … всего их ровно пятьдесят семь, по числу прожитых лет, — скромно признался Марк Аквилий.

Они подошли к дому с тыльной стороны. В этот момент Регул перешел к делу.

— Я не понимаю, зачем надо было силой захватывать мою племянницу. Если она тебе приглянулась, мы могли бы уладить этот вопрос полюбовно.

Ларций, еще переваривающий увиденное, внезапно как бы проснулся. Он испытал острый приступ негодования, однако прежний опыт общения с Регулом позволил сохранить невозмутимость.

— Ты, Марк, по — видимому, неверно извещен о том, что случилось в Субуре. Я со своими людьми спас Волусию от насильников и убийц.

— Ну — ну, не преувеличивай. Чтобы не переливать из пустого в порожнее, хочу сразу предупредить — я все знаю, и не надо обманывать, будто ты вступил в драку из благородных побуждений. Ты, вероятно, следил за моей родственницей? Ждал, когда она выйдет из дома? По крайней мере, в суде я буду отстаивать именно такую версию. У меня найдется достаточное количество свидетелей, которые подтвердят, что твои рабы часами следили за домом Кальпурнии. Твоя ошибка в том, что после инцидента ты доставил ее в свой дом. Ты случайно не коснулся ее? Конечно, я тебя понимаю, она — очень хорошенькая, но поступить так с невинной девушкой? Римской гражданкой!..

Регул вскинул руки, затем принялся торопливо расхаживать перед гостем.

— Вопреки обычаю, наперекор приличиям и общественному спокойствию!..

Остановился он внезапно, перед самым Ларцием — этот прием Регул часто использовал в суде. Набегается по залу — то к одному зрителю обратится, то другого призовет в свидетели, то начнет втолковывать третьему. Потом бросится к обвиняемому, приблизится вплотную, ткнет в него указательным пальцем и потребует признания. Он и в Ларция ткнул.

— Теперь тебе не выкрутиться. В любом случае суд признает ее твоей наложницей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я же со своей стороны докажу, что у вас был сговор. Как полагаешь, у вас был сговор или это мне приснилось?

— Волусия будет свидетельствовать, что ты намеревался убить ее и завладеть имуществом жены.

— Ладно, сговор оставим на крайний случай. Значит, похищение с целью принуждения. Подобным образом ты пытался заставить меня отказаться от обвинения твоих родителей. А что, — Марк Аквилий не удержался и потер руки. — Выгодное получается дельце. Имей в виду, Кальпурния никогда не будет свидетельствовать против меня. Почему, тебя не касается, а словам обезумевшей и не разобравшейся в случившемся девицы я противопоставлю слова множества взрослых и трезвых граждан.

Прибавь к этому суд в котором я — царь и бог. Мои слова потрясают. Когда я начинаю говорить, колонны начинают раскачиваться. Толпа поклонников — или, как выражается плебс, «хор», — под руководством «начальника хора», бурными аплодисментами будет встречать каждое мое слово, а любое твое заявление вызовет гнев толпы. Возгласами, свистом и угрозами они заставят замолчать твоих защитников. Вообрази картину — я встаю и обращаюсь к судьям, указываю на толпу. Вот он, глас народа, вот граждане, оскорбленные в лучших чувствах. Они хотят знать, до каких пределов дошла безнаказанность, и долго ли она будет торжествовать несправедливость? Римский префект оказался жалким бандитом и негодяем! Они потребуют твоей смерти… если мы не договоримся.

Учти, Ларций, я знаток в соблюдении меры — в данном случае я не буду касаться обвинений против твоих родителей. Это дело государственное, оно будет ждать решения принцепса.

— Каковы же твои условия?

— После того, что случилось, ты просто обязан жениться на обесчещенной дуре. При этом я требую, чтобы Волусия подписала отказ от всякого наследства, которое может оставить выжившая из ума Кальпурния. У моей бывшей жены есть собственный сын, который нуждается в деньгах. Поверь, Ларций, мне лично ничего не нужно. Именно поэтому я провел церемонию освобождения моего Марка из‑под своей отцовской власти, чтобы Кальпурния с чистой совестью отписала ему свое состояние.12 Нам не нужны лишние рты. А вот, кстати, и Марк младший.

В этот момент из дома выбежал десятилетний мальчик, бросился в их сторону. За ним поспешили два раба, оба были горбаты. Заметив господина, в страхе остановились шагах в десяти. Марк сразу узнал мальчишку — после скульптур, отражавших недолгую жизнь ребенка, это было сделать нетрудно. Мальчик был весь в отца — такой же узкогрудый, дерганный, однако глаза смотрели живо и ласково.

— Вот Марк, — Регул взял сына за плечо, повернул лицом к гостю. — Познакомься с Ларцием Корнелием Лонгом. Это героический человек! Три войны, награды от самого принцепса, почетное копье, венок, шествие в триумфальной колонне.

— Я слышал о ваших подвигах, префект! — необыкновенно тонким и радостным голосом воскликнул мальчик. — Когда подрасту, я тоже вступлю в армию. Вы не смотрите, что у меня слабая грудь. Я уже занимаюсь гимнастикой. Вот, смотрите, могу стоять на руках

Мальчик тут же неподалеку от статуи, изображавшей его отца в позе углубленного размышления — правая нога в гигантской сандалии чуть выдвинута вперед, левая рука заложена за край тоги, лицо мрачное, — неловко попытался встать на руки. Не удержался, дрыгнул ногами и упал на бок.

Засмеялся.

Ларций тоже, однако улыбка получилась какая‑то скомканная, жалкая.

Ему было очень не по себе.

Впервые встретившись с таким отъявленным, изощренным живодером, каким показал себя Регул, Ларций внезапно до озноба ощутил, насколько слаб он в борьбе с подобным противником. Регул подавляюще превосходил его хваткой. Не зря Плиний Младший настаивал: «Регул — это сила! Если он чем‑то захвачен, чего только не сделает!.. Если бы эту силу — иначе как назвать подобную целеустремленность — он обратил на хорошее, сколько добра мог бы сделать! Хорошие люди, правда, слабее дурных и как невежество ведет за собой дерзость, а размышления — медлительность, так и честную душу сдерживает совестливость, а негодяй крепнет от своей дерзости. Пример — Регул. Грудь слабая, произношение неясное, язык заплетающийся, соображение медленное — медленное, памяти никакой. Одним словом, ничего, кроме бешеного нрава, но бесстыдством и этим самым неистовством он добился того, что считается оратором. Один из моих друзей чудесно, говоря о нем, перевернул катоново определение оратора: «оратор — это плохой человек, не умеющий говорить». Клянусь Геркулесом, он прав».

Ларций не мог отделаться от мысли, что Регул овладел жизнью как усадьбой Блеза, а рабов калечил для того, чтобы на их фоне особенно впечатляюще выглядели его статуи. В юности, ступая на стезю общественного обвинителя и стража престола, он пытался выцыганить у судьбы дешевенький легат. Когда же фортуна устала воевать с этим напористым, никогда не испытывающим смущение адвокатом, и решила отделаться от него толикой удачи, он тут же оседлал судьбу. Погнал лихо, с посвистом.

Регул расставил по Риму свои метки, которые выпирали из каждого угла, как статуи в его аидовом парке. Истина открылась Ларцию сразу, бесхитростная, жеванная — пережеванная — один на один против Регула ему не устоять. Он не спешил придавить Лонгов только потому, что у него было множество других подобных дел, к тому же Регул бы уверен — Лонги никуда не денутся, рано или поздно и до них дойдет очередь.

Где же искать помощников?

Ларций уже пытался обратиться к сильным мира сего, они наградили его полезными советами. Один предложил заниматься гимнастикой, другой жевать по утрам и вечерам репу. Так же доброжелательно и невозмутимо вело себя и государство, эта огромная и мощная машина. Считала ли власть себя обязанной подсобить Ларцию?

Куда там!

Государство только и знало, что требовать от Лонга крови, денег, героизма, энтузиазма и лярвы знают чего еще. Что же взамен?

Ни — че — го — шень — ки.

Значит, сдаться?

Он вновь жалко улыбнулся.

Выбора не было. В конце концов, Волусия хотя бы хорошенькая, а то с Регула станется — мог бы подсунуть ему какую‑нибудь уродину, тогда пришлось бы тащить этот хомут до погребального костра. Ларций почему‑то сразу и напрочь уверился, что Волусию ему подсунули. Столкновение в Субуре подстроили. Хотелось выть, но поможет ли вой? Боги, покровитель Геркулес, куда вы смотрите?! Даже в женитьбе он оказался неволен и должен плясать под дудку Регула. У него допытывались насчет Траяна — хорош ли испанец, не станет ли он тираном? В окружении таких, как Регул, кто устоит? Покажите мне такого человека! Он должен быть выкован из железа.

Выходит, вся его жизнь — это бесконечное восхищение очередным нероном, домицианом, траяном, которым он по определению обязан восторгаться и отписывать им свое имущество, а те в свою очередь вольны делать с ним все, что им заблагорассудится. И то ладно, только не оставляйте один на один с Регулом.

Напрасные надежды! У них другие заботы.

Он отвернулся. Регул не торопил, деликатно дожидался ответа. Мальчик тронул его за рукав.

— У вас что‑то болит? — спросил он. — Может, приказать принести воды?

Какой хороший, заботливый мальчишка! Занимается гимнастикой, разучивает стойку на руках. Мечтает пойти служить в армию. Обратил внимание на чужую боль. Везет же старому пню — и сына ему боги подарили! Хорошего, заботливого мальчика.

Он вытер слезы, выступившие из глаз, глянул на. Эвтерма. Тот в присутствии господ, властелинов мира, доблестных римлян, стоял как каменный.

Вспомнилась Волусия. Ларция едва не стошнило. Действительно, красота — страшная сила. Как ловко она строила глазки — ах, я бы тоже что‑нибудь отведала. Выходит, ему придется породниться с Регулом? Таков оракул? В этом случае Плиний, Фронтон и Руф и подобные им неизбежно отвернутся от него.

Он страстно выругался про себя — пускай отворачиваются! Что хорошего он видел от этих заговорщиков? Они щедры на советы. Это их любимое развлечение. Еще любят расспрашивать — как ты находишь Траяна? А как Траян находит меня, мое положение?

— Я подумаю, — наконец вымолвил он. — В любом случае у меня тоже есть условие.

— Какое? — искренне заинтересовался Регул.

— Если я соглашусь, сделка останется между нами. Никто не должен знать о ней. Кальпурния должна что‑то отписать Волусии. Что угодно, пусть что‑нибудь ничтожное, но обязательно. Кроме того, ты оставишь в покое моих родителей.

Регул задумался, потер руки и, не в силах справиться с натурой, забегал. Сначала помчался к сыну, обнял его за плечи, как бы провожая поволок его к дому. Затем, любовно подтолкнув, направил мальчика в сторону стоявшего поодаль домашнего раба.

— Значит так, Ларций. Первое условие принимается, второе отвергается. Я уже сказал, твои родители вляпались в государственное преступление. Пусть нынче Арулен — герой и гордость Рима, и его жена — несчастная страдалица, но на момент ее изгнания она считалась государственной преступницей. Этот факт невозможно опровергнуть. С другой стороны, если ты женишься на Волусии, мы могли бы еще раз обсудить мои справедливые претензии. Итак, я жду ответ.

На том и расстались. Уже за воротами, минуя храм Флоры, Ларций обратился к Эвтерму.

— Ты все слышал? Как быть?

Раб ступал рядом, шествовал как равный. Крепкий, красивый мужчина, умное лицо, крупный нос, никаких видимых физических недостатков. По виду он вполне мог сойти за римлянина — успел прижиться, обтереться в городе. Таких в Риме было подавляющее большинство. Сообразительный раб скоро становился вольноотпущенником, так как только в этом случае он мог проявить свои способности и принести пользу покровителю. При удаче вольноотпущенник прорывался к государственным должностям, а уже его дети вполне могли заседать в сенате.

Эвтерм вздохнул и поделился.

— Регул не уверен в себе.

— С чего ты так решил.

— Слишком много статуй.

— Меня не интересуют статуи. Я спрашиваю, как мне поступить?

— Не надо спешить с ответом.

* * *

Дома Ларция ждало новое испытание. Отправленная утром в дом тетки Волусия после полудня вместе с взбалмошной тетей, решившей немедленно поблагодарить Лонгов за спасение племянницы, явилась в их дом с визитом.

Никто в доме не знал, где утром побывал Ларций. Не знала об этом и Кальпурния, рассыпавшаяся в похвалах префекту и с заметным разочарованием рассматривающая скудное убранство дома Лонгов. Племянница тоже делала вид, что не догадывается о встрече с Регулом, если, конечно, это не была игра.

Девицу обстановка не занимала. Она время от времени украдкой поглядывала на молодого человека. Ларция буквально корежило от этих взглядов. Волусия находилась рядом и была нестерпимо желанна. Страсть кружила в голову. Однако стоило на мгновение вспомнить о разговоре с ее дядей, как Ларция неотвратимо швыряло в бешенство.

Лицемерка и негодница!

Сколько коварства умещалось в таком нежном и таком соблазнительном теле.

Не в силах совладать с собой, он поднялся и, сославшись на хозяйственные заботы, вышел из атриума. Пересек внутренний дворик, называемый перистилем и оказался в саду, начинавшимся сразу за хозяйственными постройками.

Была весна, цвели вишни. Два века назад их привез из азиатского похода Лукулл. С тех пор деревца прижились в Италии, расплодились, и каждую весну осыпали белым цветом предместья Рима. Вот и дед Ларция увлекся чужеземной забавой, он любил эти ягоды, любил сладкое варево из вишен на меду и непременно, чтобы без косточек. Домашние рабы проклинали сезон сбора плодов, когда им долгими днями и ночами приходилось выковыривать косточки. Доставать их следовал аккуратно, чтобы не испортить форму плода.

Здесь, в саду цвели любимые Постумией Лонгиной фиалки и розы. Стены и две колонны в беседке были обвиты плющом и самшитом. Виноградная лоза густо покрывала проемы между колоннами. Здесь Волусия и нашла Ларция. Осторожно, ни слова не говоря, присела рядом.

Так они и сидели, всматриваясь, как набегавший ветерок смахивал с деревьев бело — розовые лепестки. Не спеша, словно танцуя, лепестки опускались наземь. Пахнуло дымком. Наверное, рабы что‑то жгли в перистиле. Волусия закашлялась. Успокоившись, спросила.

— Ларций, чем ты занимался сегодня утром?

Ларций усмехнулся. Вероятно, надеется, что ответит — думал о тебе, драгоценная! Вслух промолвил.

— Был в гостях у твоего дяди?

Девушка испугано прижала руки к груди.

Ларций продолжил.

— Знаешь, что он мне предложил?

— Нет.

— Жениться на тебе, чтобы спасти твою честь. Кроме того, он потребовал, чтобы ты подписала бумагу, в которой отказываешься от тетиного наследства. Ты знала об этом?

У Волусии на глазах навернулись слезы.

— Нет.

Ларций с интересом глянул на нее, сквозь зубы сплюнул наземь.

— Ловко придумали. Мало того, что Регул затянул удавку на шее моих родителей, так он еще подсунул мне бесприданницу и хитрюгу, каких поискать.

Волусия не ответила, молча глотала слезы.

Ларций почувствовал себя неловко.

— Что же ты молчишь?

Девушка наконец справилась со слезами.

— Ты можешь думать все, что угодно, но я сказала правду. Я слышала разговор этих ужасных людей. Они искали меня и хотели убить. Мне более ничего неизвестно. Ты обидел меня, Ларций. Ты, который спас меня от гибели и бесчестья, ты, который, не страшась за свою жизнь, защитил меня от разъяренных бандитов. Ты… — она, не в силах продолжать, замолчала, затем глубоко вздохнула и договорила. — Ты обвиняешь меня в лицемерии. Я прощаю тебя. Можешь думать все, что тебе угодно, но благодарность к тебе я сохраню.

Ларций растерялся. Что за денек! Все правда — и ловушка, и западня, и яма, в которую затаскивал его Регул. Не важно, знала об этом Волусия или нет.

— Мне другое обидно, — сказала Волусия. — Неужели ты поверил, что я позволила бы этим грязным животным прикоснуться к себе? Неужели поверил, что за вознаграждение я согласилась бы играть постыдную роль в этом спектакле?

— Знаешь, Волусия, когда я увидел тебя в столовой, я решил, что ты — нимфа, и это счастье видеть такую девушку рядом.

— А сейчас?

— Сейчас не знаю. Не верю. Понимаешь, не верю, что и мне может достаться кусочек счастья.

— А ты поверь, Ларций, — предложила девушка. — Не думай, что я навязываю себя. Я недавно в Риме, и тетя уверяет, что я могу отыскать головокружительную партию. От родителей у меня осталось кое — какое имущество. Мне не нужна головокружительная партия. Мне нужен, ты, Ларций, и всегда будешь нужен. Когда я вошла в триклиний, и ты встал мне навстречу, я была так взволнована. Со мной случилось чудо — я поверила, что высшим благом будет для меня входить в этот триклиний, ждать, когда ты поцелуешь меня. Я предложу тебе то, что любишь больше на свете. Что ты любишь больше всего на свете, Ларций?

— Рыбу. Жареную рыбу по — римски, как готовит наша кухарка Гармерида.

— Я буду тщательно следить, чтобы рабыня научилась готовить рыбу по твоему вкусу. Но, Ларций, никогда более я не прощу тебе подлые мысли в отношении меня. Тетя рассказала мне твою историю. Мне кажется, я могла бы помочь тебе.

— Чем?

— Составить твое счастье. Как бы ты не уставал днем, как бы не мучился в походах, как бы не был ранен, я хочу, чтобы ты знал, у тебя есть друг, она ждет. Она верна тебе.

Ларций повесил голову.

— Это противно разуму, Волусия, но это выше меня. Позволь, я сделаю тебе предложение.

— Без всяких условий?

— Без всяких условий. Только ты и я.

— Я согласна, Ларций. Тетю я уговорю. А поступим мы следующим образом. Ты объявишь о помолвке. Мы проведем церемонию, а там видно будет.

Марк Аквилий Регул как ни в чем не бывало явился на обручение. Держался как патриарх, суетился, распоряжался рабами, давал указания молодым, где и как встать, как передать невесте железный перстень — символ скорого брачного союза. Присутствовавший на обряде Плиний Секунд во все глаза следил за сенатором. Сразу после церемонии, во время скромного угощения, устроенного Лонгами, Регул улучил минуту и поинтересовался у Ларция.

— В чем дел, дружище? Я до сих пор не получил ни ответа, ни отказного письма племянницы.

— Не торопи, Марк, — ответил хозяин. — Помолвка еще не свадьба.

— Что ж подожду, пока ты вернешься из дальней поездки.

Ларций удивленно посмотрел на него.

— Да — да, дружок, — подтвердил Регул. — Мы ждем тебя с хорошими вестями. Кстати, вдовы убитых тобой людей потребовали расследовать это ужасное ночное происшествие. Я в приятельских отношениях с префектом города, он пока не дал ход этому делу, так что не пытайся меня обмануть.

У Лонга опустились руки.

Глава 7

Известие о скоропалительной и скандальной помолвке Ларция Лонга с «племянницей», как публично именовал Волусию Марк Регул, вызвала замешательство среди сенаторов, поддерживавших Траяна. Во время встречи, состоявшейся на вилле Плиния Младшего в Лавренте, Титиний Капитон прямо заявил Фронтину.

— Не кажется ли тебе, Секст, что, посылая Лонга, мы так или иначе впутываем в это дело Регула?

— Каким же это образом, Титиний? — деловито осведомился старик.

— Тебе лучше, чем кому‑либо известно, что участие Регула, даже косвенное, способно замарать самое возвышенное и благородное предприятие. Добродетель в его руках непостижимым образом превращается в удавку, которой он пользуется, чтобы набить себе карман. Ты же знаешь, как Марк отозвался о нем — «таким не место возле власти».

— Разве вопрос в Регуле? — пожал плечами Фронтин. — Разве в такие дни, когда судьба государства висит на волоске, его вызывающие смех претензии участвовать в большой политике должны нас волновать? Тебе лучше, чем кому‑либо, известно, что по большому счету в решении государственных вопросов Регул — ноль. Даже наши противники, поддерживающие Кальпурния Красса, или те, кто делают ставку на префекта Египта Корнелия Пальму, не желают иметь с ним ничего общего.

Что касается поездки…

Мы никогда не скрывали, что ждем личных указаний Траяна. Это решение вполне могло дойти до Регула, у него повсюду свои люди, так что обвинять в этом Лонга глупо. Теперь тем более нельзя менять посланца. Если Регул прослышал о том, что в преддверии войны мы предлагаем императору разобраться с отребьем, наводнившим город, замена Лонга лишь подтвердит подозрения Аквилия, что дело касается его лично. Вот на что он очень способен, так это внести смуту в сенат. Его хлебом не корми, только дай замутить воду, дай возможность громыхнуть лживой и демагогической речью. Божьим наказанием для нас будет публичное обращение Регула к кому‑нибудь из наших сторонников с требованием объяснить, правда ли, что мы и наши друзья настаиваем на репрессиях по отношению к «честным гражданам»? Если же все останется, как есть, наши недруги решат, что мы бродим в потемках, и они сочтут, что у них есть возможность обвести нас вокруг пальца. Но это, так сказать, сопутствующие поездке обстоятельства. Главным в этом деле является сам Лонг.

Доверяем мы ему или нет?

Он дал мне слово, что ни разу, ни в какой форме не сообщал прожженному доносчику о цели своей поездки.

— Я не обвиняю Лонга в пособничестве Регулу, — мрачно усмехнулся Титиний. — Такие, как этот мошенник, всюду пролезут. Я спрашиваю — не будет ли чрезмерным легкомыслием после этой помолвки посылать его к императору?

В разговор вступил Плиний Младший.

— Как раз для того, чтобы такие, как Регул, не встревожились, мы и предложили послать Ларция. Доносчик полагает, что префект у него в руках, мы же полагаем, что никто, кроме Лонга, не сможет убедительно, на собственном примере, изложить императору истинное состояние дел в городе. Кто, лучше отставного заслуженного калеки, сумеет убедить Траяна, что далее с прибытием в Рим тянуть нельзя. Траян очень падок на воинские доблести.

Фронтин невозмутимо осадил молодого сенатора.

— Это все так, Плиний, но я веду речь о другом.

Затем старик обратился к Капитону.

— Титиний, рассуди, если мы сами, в своем кругу проявим недоверие к верному человеку, чем мы будем отличаться от Регула и подобных ему мошенников? Зачем надо было выстраивать такую сложную комбинацию со Стефаном и прочими убийцами, вольноотпущенниками и рабами Домициана, заигрывать с Нервой, с преторианцами. Вспомни, сколько нам пришлось убеждать Нерву, что лучше Траяна соправителя не найти, пора влить свежую кровь в государственный организм? Зачем было попускать Крассу уговаривать преторианцев на бунт, чтобы те припугнули Нерву. Именно, припугнули — помнишь, Титиний? То, что сейчас происходит в столице, это форменный бунт — с кровопролитиями, с разгулом порочных страстей. Гвардия осквернила дворец, нагло требует дополнительных подарков, сокращения сроков службы? Боюсь, если мы заменим Лонга, он будет вынужден принять жестокое решение, ведь будет задета его честь. В таком случае мы примемся губить граждан собственными руками? Ты этого хочешь, Титиний?

— Разве сейчас можно доверять кому бы то ни было? — скептически сощурился Титиний Капитон.

— В такие времена особенно следует доверять верным людям. Я ручаюсь за Ларция — даже в эти гиблые дни он не перестал заниматься гимнастикой и воинскими упражнениями. Если бы вы видали, как он на полном скаку мечет дротики, как владеет сарматским копьем, у вас тоже не осталось бы сомнений. Собственно, какие тайны он может выдать? Наше послание? Оно выдержано во вполне приемлемых, благочестивых выражениях.

Если Траян сочтет нужным ответить, он ответит. Если нет, передаст на словах. В любом случае даже Регул не отважится давить на гонца нового принцепса. Я согласен с Плинием, лучше, чем Ларций, посланца нам не найти. Он сам — наилучший довод в пользу немедленного приезда императора в Рим и наведения порядка в столице.

* * *

В восьмой день до февральских календ (25 января 98 года) умер не выдержавший обрушившихся на него несчастий Нерва и сразу после траурных церемоний Ларций отправился в путь. Сначала решил добираться до Аквилей — небольшой крепости, представлявшей собой ворота, ведущие с Итальянского полуострова в Далмацию, в обе Паннонии и к Данувию.

Однако уже через пару дней до него дошли слухи, что круто повернувшие на юг легионы через альпийские перевалы спускаются к Медиолану (Милану). Это означало, что Траян решительно двинулся вглубь Италии. Ларций недоумевал, неужели известие о предстоящей войне являлось всего лишь хитроумной уловкой, прикрывающей движение императора на Рим? Вот и разберись, что на самом деле задумал испанец? Он поймал себя на мысли, что в нем вновь проснулся интерес к вещам посторонним, давным — давно изгнанным из памяти — к постижению замысла начальствующего полководца, к обдумыванию мер, с помощью которых можно было бы половчее выполнить приказ, к движению походных колонн, к устройству лагерей, к подбору солдат, годных к конной службе. Это радовало и печалило, но в любом случае горечь в сердце ослабла, развеялись унылые мысли о Волусии, появилась надежда — ничего, прорвемся. Невесту он оставил на Эвтерма, этот должен справиться.

Подбавили интерес и анекдоты, появившиеся в Италии и касавшиеся нрава новоявленного правителя. Рассказывали, что некий трибун на вечернем совете поинтересовался, куда завтра направится легион?

— Боишься проспать? — спросил Траян. — Не беспокойся, легат разбудит тебя вовремя, а колонновожатый приведет в назначенное место.

Подобная скрытность полузабытым манящим звоном отзывалась в душе — неужели испанец всерьез взялся за дело? Неужели скоро придет конец осточертевшей говорильне?

Трудно передать, с каким нетерпением, с какими надеждами ждала Италия нового императора. Загодя к дорогам, по которым по слухам должны были протопать вызванные из Германии, Галлии и Британии легионы, толпами собирался народ. Все, особенно ветераны, знавшие толк в походном построении, в порядке и организованности прохождения колонн, желали глянуть на римских орлов. Хотелось оценить выправку и внешний вид солдат — так ли они хороши, как во времена Августа и Веспасиана, или еле ноги передвигают? Неужели, как рассказывали недоброжелатели, двигаются толпой, без шлемов и лат, в обнимку с лагерными шлюхами, а то и с женами, сопровождаемые кучей детишек?

Что в том удивительного?

За несколько лет воинская выправка, подтянутость, уверенный, гордый взгляд, всегда отличавшие римскую армию, заметно потускнели. В городах было полным — полно пьяных солдат, откупившихся у центурионов и устроивших себе увольнительную. Центурионы, префекты и прочие офицеры, вплоть до начальствующего состава позволяли себе разгуливать нетрезвыми, сквернословить в общественных местах, поступать гнусно, то есть прилюдно мочиться.

Собравшийся у дороги народ помалкивал. Знакомые перекидывались вопросами — как живешь, что с посевами, какого урожая нынче ждать? Никто открыто не касался события, которого ждали, никто вслух не интересовался — каков он, Траян? Между собой, конечно, перешептывались, делились тайным — чего ждать от испанца? Порядка, побед или беззаконий, глумления над плебсом? По — прежнему ли всякий, кто дорвался или прилип к власти, будет безнаказанно наступать, выставив брюхо вперед? В толпе недобрым словом поминали слабака Нерву, обещавшего раздать землю беднякам. Шестьдесят миллионов сестерциев выделил на это богоугодное дело, издал эдикт, а где она, земля? Попробуй получи без подмазки. Приказал выдавать вспомоществование тем, кто будет рожать детей. В Италии беда — не из кого набирать солдат. Только и эти денежки нелегко получить. Квесторы, заявляют, сначала вы нарожайте, потом обращайтесь за помощью. Ага, нарожаешь, явишься, а тебе под нос кукиш с оливковым маслом. Куда прешь, халявщик!

Однополчане Лонга, Нумерий Фосфор и Валерий Комозой, встреченные им неподалеку от Медиолана, объяснили командиру.

— Как, спрашиваешь, люди живут? — повторил вопрос Нумерий, невысокий, квадратного телосложения, очень крепкий мужчина с заметно выпиравшим брюшком. — По — разному, командир. Кто понаглее, захватывает земли у ветеранов. По дорогам особенно не поездишь. Владельцы поместий ловят прохожих, заковывают в цепи и отправляют в поле трудиться. Никто не разбирает, раб ты или свободный гражданин. Дерьмовые дела, Ларций. Ждем не дождемся, может этот, из Испании, наведет порядок, а то просто во — о, — отставной декурион провел ребром ладони по горлу, затем продолжил. — Говорят, в Риме сейчас мода на маленьких мальчиков. Не слыхал?

Лонг пожал плечами.

— В последние годы, Нумерий, мне было не до мальчиков.

Декурион понимающе кивнул

— Понятно. Так вот, насчет детишек. Здешние торговцы оптом скупают у бедняков мальчиков, продают их хозяевам лупанариев (публичных домов). Те отрезают им яички и отправляют в Рим на радость жирным. Кто как может, так и зарабатывает деньги.

Фосфор помолчал, а Комозой, дылда с вытянутым в длину, массивным лицом, поинтересовался.

— Как полагаешь, будет толк? Ты все‑таки из Рима?

Ларций, заметно захмелевший, пожал плечами. На глазах навернулись слезы — стало жаль мальчишек, на себе испытал, что значит быть уродом и потехой. Чем поможешь? А поможет Траян или нет, кто знает.

— Я сам, ребята, сижу по уши в дерьме. Донес на меня один гад. На моих родителей. Государственное, видите ли, дело, оскорбление величества, и до сих пор ни тпру, ни ну. Так и вишу в ожидании, как Траян на это оскорбление посмотрит. Тут еще жениться надумал.

Ларций опустил голову, глянул в фиал. Он был пуст.

— Ну‑ка налейте, — приказал он прежним подчиненным.

Комозой налил ему полную чашу. Префект выпил, закусил сыром, продолжил.

— Понимаю, не ко времени, а сердцу не прикажешь. Такие дела. Ладно, пойдем посмотрим, как отпрыски Клавдия из Одиннадцатого германского маршируют. Помнишь, как мы бывало…

Из таверны с сочным названием «Персик и груша» они вышли в ногу. Плащ префекта позволил им пробиться к обочине. Устроились на холме — отсюда было далеко видать. Все трое встали в нескольких шагах от проезжей части.

Прямая, как стрела, мощенная камнем, дорога убегала к северу, а в обратную сторону утыкалась в едва различимые в дымке стены Медиолана.

Ларций первым ощутил, как дрогнула земля. Скоро едва заметные сотрясения обернулись ритмичными, внушающими неясный страх и уважение толчками. В любом случае, отметил про себя Ларций, шли как положено.

В ногу.

Сначала мимо холма промчался отряд конницы. Кони были здоровы и ухожены, дерзко косили глазами и норовили укусить выбегавших на дорогу мальчишек. Глядя на них, играющих и веселых, Ларций с тоской подумал, что пусть лучше их коснутся зубы боевого коня, пусть отметина на всю жизнь, пусть лучше запишутся в легионеры, чем иметь призванием лишение яичек и мягкие постели регулов.

Он зубами скрипнул и пропустил момент, когда вдали на горизонте, пробегавшем по лесистым вершинам соседних увалов, блеснул серебряный орел. Солнечный блик угодил ему в глаза — это было так знакомо, так волнующе. Так всегда бывало перед сражением, когда когорты по — центурионно разворачивались в боевой порядок. Вот когда сияния хоть отбавляй, ведь всем известно, что блеск оружия внушает врагам особый страх. Каждый идущий в бой обязан был начистить латы. Кто сочтет воинственным воина, у которого оружие покрыто пятнами, грязью и ржавчиной!

У Ларция перехватило дыхание, правая нога само по себе начала поддергиваться в такт с подступающей, плотно очерченной, вытянутой в длину воинской массой. Теперь уже отчетливо различались древки с вексиллумами (штандартами), с изображениями животных, с раскрытыми ладонями и венками; копья, украшенные серебряными тарелками, амулетами — полумесяцами — каждый из них указывал, какая двигалась когорта, чем она знаменита. Скоро донеслись переливы флейт, мерное громыхание барабанов.

Толпа ждала молчаливо, насупившись. Когда же начальные стройные ряды первой усиленной когорты Одиннадцатого Клавдиевого легиона взошли на холм, народ закричал. В воздух полетели шапки: «Аве, ребята! Аве, молодцы!»

Молодцы, гордые сознанием того, что на них смотрят — и как на них смотрят! — маршировали с тем изумляющим, возвышающим душу настроем, которому нельзя научить, какой нельзя внушить приказом, но который рождается исключительно любовью и восхищением народа. Ветераны, глядя на солдат, как на подбор рослых, сильных, топающих в начищенных до блеска латах, плакали. Острия пилумов и дротиков слепили глаза. Ларций тоже невольно отер веки.

Нескончаемая колонна, четко разделенная на центурии, повозки, метательные орудия, установленные на повозках, перемежаемая отрядами конницы, двигалась безостановочно. Ничего не скажешь, шли красиво, в ногу, как на параде, с расчехленными щитами. Молодцы как на подбор. Кто его знает, чесали в затылках ветераны, с одной стороны, конечно, держать такую силу без дела глупо, с другой — даки это вам не дикие германцы. Кто только о них зубы не обломал — и Тиберий и Тит, и Домициан.

Все равно — шли красиво. Народ с гордостью поглядывал на бравых легионеров, мальчишки старались подобраться поближе к легионным орудиям. Все они — камнеметы, онагры, поставленные на повозки метательные карробаллисты — были отремонтированы, струны прочны, оси смазаны, деревянные колеса покрыты железными ободьями. Быки и мулы, впряженные в повозки, сыты. Народ дивился на двигавшихся вслед за легионной колонной балеарских пращников, глазел на многочисленную мавританскую конницу, на легкую пехоту, прибывшую из Испании, на татуированных дикарей из Британии — эти тащили на плечах окованные железом с шипами палицы. Щебетали флейты, центурионы из римлян палками отдавали честь римскому народу.

Когда пыль улеглась, когда скрылись вдали прочертившие изумительно — голубое италийское небо легионные орлы, штандарты, знамена, значки и сигнумы, начались пересуды. Никто не расходился, в толпе шептались — говорят, следом за войском должен проследовать император.

Так и случилось. Спустя полчаса на дороге показался отряд конницы.

Впереди неспешной рысью скакал галл — сингулярий (конный воин). В руке он держал позолоченный шест, на поперечине которого колыхался алый императорский штандарт с портретом Траяна и его именем. Осенял штандарт венок из золотых дубовых листьев. Следом за знаменосцем двигалась группа всадников — все в плащах, на их шлемах развевались пышные алые и белые султаны. Среди них выделялся громадина, облаченный в пурпурную императорскую накидку, скрепленную на правом плече приметной, тоже из золота, застежкой. Когда всадники приблизились, Ларций отчетливо различил слой пыли, покрывавший роскошный, давленный по форме грудных мышц панцирь, шлем с высоким плюмажем, козырьком и нащечниками. Выходит, весь день на коне. Многие нынешние полководцы следуют в повозках, только в виду города пересаживаются на скакуна.

Ларций неотрывно вглядывался в приближавшегося правителя — тот ли, с кем встречался? Точно он, испанец. Узкий неразвитый подбородок, широкий лоб, глуповатое лицо. Правда, повзрослел, раздался. Уже не тот моложавый дурень, каким выглядел, когда впервые оказался в Риме. Теперь заматерел, смотрит холодно.

Действительно, Траян равнодушно посматривал на восторженно приветствовавшую его толпу. Когда цезарь приблизился к тому месту, где стоял отставной префект, его взгляд внезапно осмыслился.

Лонг, сообразив, что император его заметил, вскинул правую руку.

— Аве, цезарь!

Траян, ни слова не говоря, придержал коня, перебросил ногу и соскочил наземь. Подозвал префекта к себе. Тот приблизился и гаркнул еще раз.

— Аве, великий!

Его возглас повторили Фосфор и Комозой.

— Лонг? — Марк неожиданно броско вскинул брови. — Ты здесь? Я ждал тебя в Анконе.

Тут же император доверительно положил руку Ларцию на плечо, потянул за собой. Они, словно прогуливаясь, двинулись вперед по дороге. Следом за ними мелкими шажками засеменил конь, за конем не отстававшие от командира Нумерий Фосфор и Валерий Комозой. Один из важных всадников, глянув в их сторону, молча состроил страшную гримасу — мол, куда вы, пни, за императором?! Оба декуриона сделали вид, что не заметил предостережения.

— Послушай, Лонг, — начал Траян, — у меня отряд испанских конных лучников без вожатого. Командир у них дуб дубом. Из распоследних варваров, ни слова по — нашему не понимает. Возьми‑ка их под свою опеку, а — а? Возглавь колонну и веди, куда прикажут. Они скоро будут здесь, две тысячи конных. Их надо встретить, разместить в лагере. Вечером явишься ко мне. Вопросы есть?

— Цезарь, я с поручением…

— Знаю. Это горит?

Ларций растерялся, пожал плечами.

— Значит, не горит, — удовлетворился его ответом Траян.

— Так точно.

— Вот и хорошо. Поговорим позднее, когда будет время. А это кто? — спросил император, указывая на Фосфора.

— Мой первый декурион, Нумерий Фосфор, — ответил Ларций. — Кампании — германская, с хаттами, две дакийских, сарматская. Тоже в отставке. Рядом Валерий Комозой. Тоже был со мной в Дакии и Сарматии.

— Такие бравые вояки и в отставке? — прищурился Марк. — Значит, в Дакии бывали? Служить хотите? Силы есть? Горы в Дакии высокие?

Комозой, по — видимому, впал в ступор и молча ел глазами начальство. Ответил Фосфор, не потерявший присутствия духа. Этот вообще никогда и ни в чьем присутствии не робел. Ответил охотно, бойко

— Высокие, непобедимый. Не в горах там беда.

— А в чем?

— Лонг знает.

— Можешь присоединиться к Лонгу?

Фосфор замялся.

— Цезарь, у меня семья, хозяйство.

— А ты? — обратился Траян к Комозою, заметно побледневшему, по — прежнему пялившемуся на императора.

Услышав вопрос, Комозой наконец опомнился.

— Так ведь тоже семейство.

— До вечера с хозяйством и с семейством управишься?

— Так точно.

— Тогда присоединяйся. Можешь прихватить с собой товарищей, не забывших насколько крутые горы в Дакии.

— А меня что, по боку? — возмутился коротышка Фосфор.

— Пожалуй, тебя отправишь по боку, — засмеялся Траян. — Вон какой прыткий.

— А то, — самодовольно улыбнулся Нумерий.

Затем оба в один голос гаркнули.

— Будет исполнено, непобедимый.

Следующим утром Ларций, беспрестанно удивляясь самому себе, уже вел отряд конных испанских лучников в направлении Анконы. Скоро удивление обернулось сомнением — что за странный выбор! Почему именно Анкона, порт маленький, тесный. Есть куда более обширные и лучше оборудованные стоянки, например в Равене, Патавии. Из них куда удобнее переправляться в Далмацию.

Задумавшись о государственных делах, Ларций тут же, словно ожегшись, окоротил себя — какая разница, куда вести! Его ли это дело — задумываться? Приказано — исполняй! Когда солнце подступило к зениту, он перезнакомился с командирами, управлявшими толпой этих ловких, диких, полуголых горцев, по ходу движения расставил среди них своих прежних и присланных Траяном декурионов. Затем его мысли отвлекли привычные заботы о состоянии конского состава, о довольствии, о том, достанет ли на следующей стоянке корма. Распорядился выслать вперед отряд фуражиров. Заполдень его вновь неудержимо потянуло в Рим. Он внезапно и нестерпимо затосковал по Волусии. Или Лусиолле, как уже привык называть невесту. Так и двигался, отгоняя призрачные сладостные видения. По ночам спать не мог — ворочался, выходил из палатки, поругивая часовых, обходил стоянку.

Близились летние дни, отцвели яблони и груши, над италийскими реками по утрам поплыли туманы. На вишнях появились первые зеленые, с воробьиный глаз ягодки. Скоро ягодки нальются соком, созреют груши, яблоки, персики, сливы, айва и гранаты. Не попустите боги, чтобы его поездка затянулась до осенней поры, когда поспеет виноград. В Анконе он получил письмо от Лусиоллы (интересно, кто подсказал, куда писать?), тут же поспешил ответить.

Сначала решил было отшутиться, начал по — солдатски простодушно: «Здравствуй, мой дорогой лягушоночек. Давно не слышал твоего квакания…» Потом оторвал верхнюю часть пергамента и подрагивающей здоровой рукой вывел, как потребовала душа: «Если ты, Лусиолла здорова, хорошо. Я здоров…»

Душа многого требовала — любимую женщину, возвращения на службу, разговора с императором, но, если откровенно, весь этот длинный перечень сводился к одной — единственной, обращенной к мировому логосу просьбишке. Зевс, ты пронизал меня животворящей пневмой, наградил рассудком, так награди меня силой устоять в том, в чем я волен. Дай мне хотя бы капельку счастья, для которого я был рожден.

Все смешалось в душе — энтузиазм, любовное томление, незаживающая рана, нанесенная Регулом. Хотелось определенности. Ясность внес Траян, приказавший в Анконе сдать конных лучников флотскому префекту, а самому явиться на императорскую галеру. Там, добавил император, поговорим. Прихвати с собой Фосфора и Комозоя.

Устраиваться на императорской галере было весело и страшно. В компании высших военачальников Лонг всегда испытывал что‑то вроде энтузиазма и тайной опаски, как бы эти легаты, преторы, квесторы и трибуны, сопровождавшие властелина orbis terrarum, не пренебрегли им, не нанесли обиды. От сердца отлегло быстро — члены императорского претория вели себя с вновь прибывшими доброжелательно, обращались как с равным.

На галере он нос к носу столкнулся со своим прежним начальником, командиром отдельного корпуса в Дакии, консуляром Гнеем Помпеем Лонгином, «неисправимым жирнюгой» и «неунывахой», как он сам себя называл. Они обнялись, расцеловались. Лонгин познакомил его с племянником Траяна и его воспитанником Публием Элием Адрианом, с императрицей Помпеей Плотиной. С Адрианом они были почти ровесники, племянник императора всего на несколько лет моложе. Выражался Элий на чудовищном для уроженца Рима латинском — сказывалось детство в провинции. Этот говор очень досаждал молодому человеку — два года назад во время вступления в должность эдила его освистали в сенате. Адриан взял слово с Ларция, что тот будет постоянно поправлять его, если он вновь «заковыряется» в словах.

Императрица Помпея Плотина при знакомстве заявила, что знакома с Кальпурнией, теткой Волусии. Слыхала она и о «девочке». Так и сказала при встрече — я рада за девочку, у нее прекрасный жених. Ларций покраснел от удовольствия.

Море во время перехода было спокойно, что для зимних дней большая редкость. По воде шли неделю. Все это время император расспрашивал знающих людей о местности за Данувием, о том, чего следует опасаться и что может принести победу в борьбе с таким яростным и могучим противником, как Децебал?

Главная трудность заключалась в том, что Децебал, понимая, что прямого столкновения с римской армией ему не выдержать, по общему мнению, непременно будет придерживаться прежней, проверенной в трех войнах стратегии. Подобный метод ведения оборонительной войны можно было бы назвать партизанским, однако Децебал не был бы Децебалом, если бы не усовершенствовал его применительно к местности и к своему народу, храброму и многочисленному. Прежде всего, он попробует сорвать переправу. Скорее всего, сразу постарается напасть на высадившийся на левый берег авангард. Если приграничное сражение будет проиграно, его небольшие по численности отряды (от нескольких сотен до нескольких тысяч человек) начнут действовать скрытно, из засад. Этим отрядам ставилась задача не давать римлянам ни часа покоя, нападать при первом же удобном случае, громить обозы, лишать съестных припасов, но, прежде всего, постараться отвлечь на себя как можно больше вражеских сил. Его единственное спасение в затяжке войны.

Старик — трибун, служивший ранее в Пятом Македонском легионе, и имевший за плечами три кампании в Дакии объяснил, что царь даков возвел по всей стране небольшие крепости, в которых его отряды будут держать оборону и при случае устраивать вылазки. Опираясь на эти крепости, варвары в силах контролировать дороги и переправы, а также пригодные для прохождения войск перевалы. Дакия — горная страна, так что удобных дорог там немного. За каждую придется сражаться. Ошибка Фуска состояла в том, что в начале похода он каждый раз приказывал штурмовать подобные укрепления, а когда темп продвижения войск вглубь вражеской страны окончательно замедлился, начал оставлять для осады особые отряды. Там отщипнет от легиона несколько когорт, здесь бросит на штурм вспомогательные войска.

— Что же? — спросил Траян. — Оставлять их в тылу, чтобы разбойничали на наших коммуникациях?

Пожилой трибун, объяснил императору.

— Условия местности, благоприятные для Децебала, могут быть благоприятными и для нас, ведь дакам непросто выбраться из крепости, если держать ее под постоянным присмотром. Да, эти крепости нельзя оставлять без внимания, но именно без внимания — минимальными силами, все больше из союзников. Лучники, пращники, метатели свинцовых шаров. Если есть возможность перекрыть воду, следует воспользоваться этой возможностью. Надо постоянно забрасывать крепости горючими материалами, держать под присмотром ворота. Только штурмовать их не надо. Брать приступом только те, которые стоят у нас на пути. И сразу закладывать свои крепости. И повсюду искать предателей. Золота не жалеть. Насколько даки готовы отстаивать родину, настолько они развращены блеском золота.

Трибун помолчал.

— Децебал, — продолжил трибун, — постарается отсидеться в крепостях до зимы, потом во время снежных бурь и дождей перекрыть дороги и взять нас измором. Это его единственное спасение. Замысел Децебала состоит в том, чтобы раздробить наши силы и, главное, отвлечь нас от его столицы Сармизегетузы. Нельзя сбрасывать со счета и многочисленных союзников, которыми обзавелся Децебал. Домициана он победил не только с помощью воинской силы, но, прежде всего, за счет друзей, которых он нашел за пределами нашей державы. В тот момент, когда мы громили даков под Тапами, поднялись маркоманы. Когда справились с маркоманами, на нас набросились сарматы. Без гарантии, что маркоманы на севере за Данувием, и сарматы, кочующие ниже великой излучины реки, не ударят нам в спину, поход начинать нельзя.

— Это понятно, — кивнул Траян. — Меры уже приняты. Маркоманов припугнули и взяли заложников, с сарматами ведет переговоры Сура.

Затем он обратился к Ларцию.

— Он кстати настаивает, чтобы ты, Лонг, немедленно прибыл к нему, когда мы окажемся в Далмации. Говорят, ты имел с сарматами дело, даже научился владеть их длинным копьем — контосом?

— Так точно, непобедимый.

— Это радует, что у нас в армии есть офицеры, владеющие варварским оружием. А это, — он указал на искалеченную руку, — не помешает?

— Во время атаки я держу крючком поводья. Вроде справляюсь, лошадь слушается. А для страху у меня есть протез, соорудил один умелец в Риме. Такая железная рука. Стоит только пошевелить стальными пальцами, варвары обделаются со страха.

Император заинтересовался.

— Ну‑ка, покажи.

Лонг отправился в свою каюту, вернее, тесный закуток под верхней палубой, который делил вместе со своими декурионами.

В каюту, где заседал преторий, явился в белом парадном плаще, под которым прятал искалеченную руку.

Когда вошел, все сразу замолчали и повернулись к нему. Ларций для большего эффекта помедлил, потом резко дернул локтем и вознес над собой искусственную кисть. Кто‑то ахнул. Действительно, механическая рука была очень похожа на настоящую, если бы не длинные когти — ножи, приделанные в качестве ногтей. Протез был черен, и состоял из нескольких сочленений, так что Ларций, нажимая какие‑то пружинки правой рукой, мог сжимать и разжимать пальцы. Мог и растопырить, тогда кисть становилась похожа на гигантскую кошачью лапу. Он также имел возможность соединять пальцы — тогда рука напоминала широкий и короткий меч. Протез позволял выдвигать и убирать когти.

Присутствующие позабыли о плане войны с Дакией — все разом накинулись на чудесную игрушку. При хорошем навыке, незаметно работая правой здоровой рукой железную руку вполне можно было принять за живую. Насмотревшись, навосхищавшись, решили, что с подобной игрушкой можно заставить сарматов принять условия Рима.

— Лучшего помощника, — заявил император, — Суре не сыскать. Если мы, все, не чуждые философии люди испытали страх, что же будет с варварами?

На третий день плавания вечером Помпея Плотина, супруга императора, позвала Ларция в гости.

Она приняла его в просторной каюте, приспособленной под гостиную. Первым делом императрица поинтересовалась, не желает ли Ларций поужинать. Тот отказался, тогда императрица жестом предложила префекту присесть. Лонг робко опустился на гнутый стул из бронзы, стоявший напротив ложа, на котором полулежала Плотина. В изголовье стоял трехногий стол с крышкой из туи, на нем блюдо с виноградом. Она отщипнула виноградину, сунула ее в рот и спросила, каким образом отставному префекту удалось познакомиться с Волусией, ведь она родом из Ареция и никогда не бывала в Риме, и так ли «девочка» хороша, что он не посмотрел на ее, пусть даже и формальное, родство со своим непримиримым врагом Регулом?

Вопрос был до того неожиданный, что Ларций не сразу нашел, что ответить. Некоторое время он подбирал слова, затем объяснил, что в Риме Волусия оказалась после смерти родителей. Она осталась круглой сиротой и перебралась к тетке. Добавил, что Волусия ни в каком родстве с Регулом не состоит, а если бы даже и состояла, она ни в чем не похожа на этого… — он помедлил и закончил, — влиятельного сенатора.

После чего искоса глянул на императрицу, высокую некрасивую, длиннолицую женщину, не спеша пережевывавшую виноградину. Чем‑то она напомнила Ларцию корову, может, глазами — добрыми и скучными. Плотина вздохнула, посочувствовала «девочке» и вновь неожиданно для Ларция поинтересовалась — если то, что рассказывают о нападении на Волусию, правда, какая причина толкнула Регула затеять подобное страшное злодеяние, ведь убийство пусть и дальней, но все же родственницы, это возмутительно. Такое преступление не может не остаться без наказания. Ларций саркастически усмехнулся — ага, не может. Попробуй доберись до этого… влиятельного сенатора! Сначала надо отыскать Сацердату.

— А это кто такой? — спросила императрица.

Ларций едва сумел скрыть разочарование — что толку втолковывать этой корове, что в Риме теперь всякое преступление можно совершить, действуя исключительно посредством доноса. Стукни куда следует, мол, твой сосед приютил жену государственного преступника, и можешь вселяться в его дом. Обвини прозябающего на чужбине родного отца в преступном намерении убить цезаря, и можешь пользоваться всем, что принадлежало отцу. Пригрози состоятельному человеку доносом, и тот со страху не то, что дом или имущество, виллу подарит. Потом добавил специально для коровы — теперь в городе не надо выходить с ножом на большую дорогу, разве что для развлечения, чтобы не потерять квалификацию.

— Да, да, да, — императрица, кивая, поддержала заявление гостя. — Я согласна с тобой, Ларций, нравы в Риме упали так низко. Люди теперь с куда большим энтузиазмом похваливаются постыдным, чем добродетельным. Скажи, Ларций, почему они так поступают?

Ларций удивленно глянул на Плотину. Женщина по — прежнему добрыми скучными глазами не мигая смотрела на собеседника. Сердце у префекта дрогнуло — ему приходилось иметь дело с коровами. В деревне, расположенной возле их кирпичного заводика, паслось много коров. Мигать они, может, и не мигают, но жевать никогда не перестают. В результате в той местности всегда полным — полно молока. Это вселяло надежду. Он взял себя в руки и начал терпеливо втолковывать — все дело в наследстве.

— Кальпуриния заявила Регулу, что оставит все свое состояние Волусии, и этот… — Ларций, едва удержавшись, чтобы не выразиться грубо, похватал воздух пальцами на правой руке, помог себе железным крюком на левой, потом закончил, — влиятельный сенатор не смог стерпеть такой обиды.

Затем, распаляясь и открывая душу, гость подробно поведал императрице историю, которая началась в тот день, когда он вернулся из похода и узнал, что Регул потребовал от его родителей передать ему по завещанию дом на Целийском холме.

— По завещанию? — императрица чуть вздыбила брови. — Но в этом случае ему пришлось бы ждать смерти твоих родителей?

— Ах, госпожа! — не удержался Ларций. — После написания завещания отцу и матери жить бы осталось несколько дней. На этот случай у сенатора есть верные люди, тот же Сацердата, например. Влез бы в дом и чиркнул стариков по горлу. Меня обвинили бы в убийстве, и все дела.

Он попытался доходчиво объяснить, каким невыносимым бременем может оказаться для сына ожидание казни, которой грозил его отцу и матери влиятельный сенатор. Заодно (специально для коровы) отметил, что среди сенаторов, к сожалению, тоже попадаются на редкость скверные люди, например Публиций Церт, погубивший Гельвидия. Напомнил о Руфе, Сексте Фронтине, Плинии Младшем, сообщил, как все они трепетали в последние годы правления Домициана и какое разочарование испытали во времена Нервы.

— Это были трудные годы, госпожа.

Забывшись, Ларций уже вовсю размахивал крюком. Сначала спохватывался и ненадолго прятал искалеченную руку под складками тоги. В подробностях рассказал, как, возвращаясь от Плиния, наткнулся на убийц, пытавшихся лишить девушку жизни. Рассказал императрице о вилле Регула. Подобие живого интереса проснулось в глазах Плотины, когда он упомянул о статуях, установленных в чудесном парке на берегу Тибра. Упомянул Ларций и о договоре, на который его вынудила согласиться окружившая его толпа бесчувственных каменных регулов. Умолчал только о последнем разговоре с Волусией, когда он дрогнул, а она, как малыша, взяла его за руку и повела в домашний сакрарий, чтобы дать клятву верности.

Здесь сделал паузу. В паузе проклял себя за откровенность. Потом сердце взыграло — гражданин он или поганый раб? Почему он должен молчать о наболевшем, тем более разговаривая с коровой.

Он продолжил рассказ.

Все подчистую! И что жить не может без этой женщины, и что теперь ему все равно, и что если сильные мира сего забыли о подданных, никакая философия не в силах унять душевную тоску. Выложил все, что накипело, что не давало покоя, о чем не отважился упомянуть, даже беседуя с Плинием, Руфом, Фронтином. В конце уже без стеснения махал искалеченной рукой — пропади все пропадом. И служба, и война, и награды, и доблесть, если дома его не встретит Лусиолла или он вновь окажется в лапах какого‑нибудь непотопляемого Регула.

Наступила тишина, долгая, тягостная. Ларций, по — прежнему проклиная себя за откровенность, все ждал, когда супруга божественного подожмет губы и прикажет ему удалиться.

— Не забудь пригласить меня на свадьбу? — попросила Плотина.

— И меня тоже, — подал голос Адриан. Он вошел во время разговора и пристроился в углу.

Ларций опустил голову.

— Это будет великая честь для меня и Волусии, — голос у Ларция дрогнул.

Когда он ушел, Элий Адриан вскочил с места и скорым мелким шагом заходил по просторной каюте. Наконец всплеснул руками

— Что творится в Римском государстве! Всякий, кто научился карябать по навощенной дощечке, считает себя вправе по — своему толковать старинный закон, который в случае с Лонгом и его родителями и силы‑то не имеет!

— О каких законах ты говоришь, Элий.

Плотина возразила спокойно, не повышая голоса, потом вновь отщипнула виноградину от обильной ягодами кисти, лежавшей перед ней на блюде. Не моргая уставилась на племянника и добавила.

— Домициан сам являлся законом. Он, нечестивец, при жизни объявил себя богом, а ты взываешь к такой отвлеченной и многомудрой науке как юриспруденция.

— За это и поплатился, — многозначительно добавил молодой человек.

Глава 8

Как вскоре оказалось, меры, необходимые для усмирения клеветников и прочих злоумышленников, терзавших Рим, волновали Траяна куда меньше, чем безнадежное, безденежное состояние государственной казны. Правда открылась сразу после приезда в столицу. Жена тоже не давала покоя. Отягощенная многочисленными жалобами, страдая от отсутствия справедливости, она требовала примерно наказать преступников, а на вопрос, где взять средства — и немалые! — ответить не могла. Однажды ночью, уже в столице, Марк укорил ее.

— Что ты мне все о доносчиках да о доносчиках! Лучше посоветуй, где добыть деньги на войну!

Ответа не дождался.

Решение, как поступить с доносчиками, с этим ядовитым семенем Траян принял еще в Германии — рубить под корень!

Сразу и напрочь!

Как — будем поглядеть. Трудность состояла не в том, чтобы рубить, а в том, чтобы никто не проведал. Стоит только распространиться слухам о близком воздаянии за злонравие, и преступники разбегутся. Выковыривай их потом из всех углов.

К тому же, Марк как человек, вполне сознающий меру своих возможностей, отдавал отчет в том, что может не хватить политической воли очистить Рим. Слишком много подлости, личных интересов, корыстных расчетов было завязано на доносах, чтобы он мог чувствовать себя свободным в выборе мер.

Тут же кто‑нибудь затеет дискуссию в сенате. Отцы римского народа любят поговорить о добродетелях, о высокой миссии Рима, о благосклонности фатума, о необходимости строгого наказания за порочные нравы. Наговорившись, примут решение создать специальную комиссию, которой поручат расследовать состояние дел в столице. Если в состав комиссии попадут заинтересованные в затягивании решения люди, его никогда не дождаться. А они непременно попадут туда — это неизбежно. Трудность состояла в том, что необходимо обойтись без массовых публичных казней и решить все дело в один день, в один и тот же момент. Это было непросто. Задачка стратегическая, одна из тех, которые возбуждали интерес к жизни.

Это вовсе не означало обилия пролитой крови. Страшна неожиданность, ошеломляющее своеобразие кары, ее беспримерность…

Что касается замысла…

Как‑то ночью, после очередного, тщательного разбора вариантов предстоящего наступления на Дакию, после доброй выпивки, он задержался на палубе и случайно услышал рассказ коротышки Нумерия Фосфора о том, как тот однажды угодил в бурю.

— Вот ужас так ужас! — признался декурион. — Когда волны до небес не то, что о богах вспомнишь, но и собственной матери поверишь. Она, например, уверяла, что родила меня от законного супруга.

— У тебя есть причины сомневаться в этом? — засмеялся Ларций Лонг.

Вышедший из‑за кормовой надстройки император поддержал префекта.

— Неужели ты собственной матери не доверяешь?

Фосфор и Комозой вскочили. Ларций тоже нехотя поднялся.

— Сидите, — приказал Марк.

Ветераны опустились на бухту толстенного каната, которым во время стоянки в порту галеру привязывали к причалу.

Фосфор помялся.

— Верить‑то я обязан по причине родства. Что же касается мужчин… Я их столько перевидал в нашем доме, что невольно задумаешься, а был ли у меня законный папаша? Мамочка рассказывала, что он служил в Двенадцатом Молниеносном легионе, звали его также — Нумерий Фосфор. С другой стороны, если я — римский гражданин, выходит, этот самый Нумерий после рождения все‑таки взял меня на руки и объявил своим сыном. Только я его ни разу в жизни не видал. Он ушел в поход на Иерусалиму, и больше о нем ни слуху, ни духу.

Фосфор принялся поглаживать канат. Ниже задней палубы, на кринолинах,* (сноска: специальный балкон, на котором сидели гребцы и размещались весла. На римской галере кринолины располагались на разных уровнях, что позволяло автономно работать каждой группе весел) в ясной адриатической ночи отчетливо очерчивались головы и спины рабов, ворочавших огромные, установленные почти вертикально весла. По центральному проходу расхаживали надсмотрщики. Кнуты не употребляли, галера и так шла ходко, уверенно разрезала мелкие волны. Весла гулко и звонко шлепались о черную воду. Мелкие яркие звезды, отражавшиеся на море, мерно колыхались, разбегались змейками. Густо пахло водорослями. Ночь была безлунная, теплая, и Фосфор не удержался, в такт с гребками запел.

«Хвала Юпитеру, что создал локоть он

И что руке сгибаться так удобно.

Ведь будь она длинней,

То лили в уши б мы.

Короче — выпить было б невозможно».

Сидевшие поблизости матросы, полуголые гребцы на кринолинах по обоим бортам подхватили — «вы — ы-ыпить невозможно». Следом от борта донесся высокий юношеский голос, повел песню.

«Хвала Юпитеру, что создал шею он,

И голове сгибаться так удобно.

Ведь будь она длинней,

То кланялась бы всем.

Короче — топору работать невозможно».

Теперь подхватили все, кто был на палубе — легионеры, члены претория, члены команды. Император тоже подхватил — «то — о-опору работать невозможно». Допели эту, грустную, солдатскую, завели веселую, срамную, про Юлия Цезаря.

«Цезарь галлов покоряет, Никомед же Цезаря:

Ныне Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед же торжествует, покоривший Цезаря.

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника:

Деньги, занятые в Риме, проблудил он в Галлии».

Когда песня закончилась и стихли голоса, Траян обратился к Фосфору.

— Говоришь, попал в шторм, сразу о богах вспомнил?

— Так и есть, цезарь. Такая буря случилась, что, кроме как на их милость, надежды уже не было.

— Полагаешь, ты остался жив по воле богов?

— Выходит, так, божественный.

Император сунул руки под мышки, задумчиво глянул на темное море. Постояв несколько минут, решительно повернулся и направился в надстройку. Уходя с палубы, поймал на себе вопрошающий, таивший так и невысказанный вопрос, взгляд Ларция — как насчет Регула? Император не ответил, засмеялся, ушел в свои покои. Уже на ложе погладил Плотину, помял ей грудь. Возбудившись, исполнил желаемое и, наконец, уже лежа на спине, засмеялся и вслух выговорил.

— Действительно, пусть боги рассудят. Это разумно и справедливо.

* * *

Траян прибыл в столицу осенью 99 года, то есть спустя почти двадцать месяцев после провозглашения его соправителем и императором. Приехал, когда не осталось сомнений в успехе подготовительных работ в Мезии, необходимых для обеспечения кампании.

Солдатам и пригнанным на Данувий рабам необходимо было перевернуть горы земли. Прежде всего, прорыть обводной канал, который позволил бы обойти Железные ворота — жуткую узость, врезанную в местные горы, в которой пробила себе путь великая река.

Ширина Данувия здесь, в ущелье Клиссура, сокращалась до полутора сотен шагов. Врываясь в теснину, поток набирал скорость, бился в прибрежные скалы, мчался через пороги. Стоило зарядить дождям, и Данувий в теснине становился несудоходным. Начиная кампанию, нельзя было рисковать снабжением армии, вот почему Траян по совету своего архитектора Аполлодора приказал прорыть канал длиной в две мили (3,2 км), шириной в сорок шагов. Теперь доставку грузов к месту переправы можно было осуществлять в любую погоду.

Кроме того, необходимо было проложить по правому берегу дорогу, которая соединила бы главную базу и пункт сбора римских войск возле Виминация в Мезии с Аквинком (Будапештом) в Паннонии, а это около двухсот пятидесяти миль пути. Вдобавок к этому, надо было построить дополнительно десятки миль дорог, прорубить просеки, обустроить пограничные укрепления.

Вся эта строительная кутерьма благотворно подействовала не только на соседей Децебала, но и на самого царя даков. Все они поспешили начать переговоры с новым цезарем. Правда, Децебал остался верным себе — подтверждения мира он не просил, а требовал. Его послы настаивали на сохранении тех же условий, на которых был заключен мир с Домицианом. Уступить они были готовы разве что в размерах субсидий, которые прежний император обязался выплачивать Децебалу. Один из послов в доверительной беседе с представителями Траяна намекнул, что субсидии можно сократить наполовину. Лициний Сура, услыхав это требование, сразу ухватился за эту промашку, допущенную стариком — даком, так и не снявшим во время переговоров высокую войлочную шапку. Дело в том, что римляне, начиная с воцарения Нервы, уже два года никаких расчетов с дерзким соседом не производили. Если бы Децебал был уверен в себе, он в первую очередь должен был потребовать выплаты долга и только потом ставить вопрос о сокращении субсидий. Выходит, Децебал всего лишь выясняет позицию Траяна. Мира он желает на прежних, неприемлемых для Рима условиях.

Лициний Сура заявил послам — поскольку царь даков не ставит вопрос о возвращении долгов по субсидиям, значит, он добровольно согласился на исключения этого условия из мирного договора. Поэтому об уменьшении субсидий и речи быть не может. Рим призывает Децебала быть добрым соседом и не строить козни на границах империи. Пусть он откажет в помощи гетам, роксоланам, агафирсам, карпам и другим племенам, и не подбивает их на вторжение в пределы римских территорий.

Переговоры зашли в тупик. Другой тон был взят с сарматами. Этим Сура обещал все, что мог позволить Траян без ущерба для римской чести. Выбрав момент, посол римского народа вызвал на переговоры Ларция. Как только тот, подтверждая неодолимую римскую мощь, продемонстрировал свою железную руку, варвары с испуга бросились вон из зала. На следующий день сарматы пошли на мировую.

После подписания договора с сарматами Траян вызвал Ларция в Виминаций, сообщил, что решил назначить его префектом конницы и передать ему под начало конную гвардию, что было значительным повышением по службе, затем приказал немедленно возвращаться в Рим.

— Передашь послание поддерживающим меня сенаторам. Сам в беседах обязательно ссылайся на то, что собственными ушами слышал, как я не раз упоминал, что буду править по воле сената. Первое условие — ни один из его членов не может быть казнен иначе, как только по приговору самого сената.

Ларций не удержался от усмешки.

Траян неожиданно резко осадил его.

— Перестань ухмыляться, Ларций! Я действительно решил вернуться к установлениями Августа и в первую очередь разграничить полномочия принцепса и сената. Хватит нам своеволия с одной стороны, и пустопорожних разговоров с другой. Этого я держался и буду держаться.

Лонг испугался.

— Цезарь, я совсем иное имел в виду…

— Я знаю, кого ты имел в виду. Марка Регула! Приказываю забыть о мести, теперь ты государственный человек, и я не посмотрю, что у тебя одна рука искалечена. Вторую переломаю.

Лонг склонил голову.

В Рим Ларций отправился вместе с бывшими консулами Гнеем Помпеем Лонгином и Лаберием Максимом. Первый выделялся дородностью, добродушным нравом и пользовался особым расположением императора; второй, мрачный, нелюдимый, считался искусным полководцем и правой рукой императора в военных вопросах. В веденье Лонгина была отдана доставка хлеба в Рим. Своего хлеба в Италии не хватало, зерно привозили со всех концов империи. Главной житницей считался Египет. Под присмотр Лонгина также должны были перейти многочисленные агенты — фрументарии, осуществлявшие надзор за поставками хлеба. Лаберий Максим был назначен префектом претория, то есть занял второй по значимости военный пост в империи.

В качестве почетного эскорта Траян выделил двухсотенный отряд сингуляриев, который и возглавил Ларций Лонг. Честь, на первый взгляд, для легатов непомерная, даже императорская охрана редко превышала полсотни человек, однако ни Лаберий, ни Лонгин, ни Ларций лишних вопросов не задавали. Траян предупредил, чтобы легаты двигались исключительно днем, не спеша, со всей возможной пышностью. Пусть мавританцы и другие диковинного вида бойцы пугают публику.

— Ну, я не знаю, — добавил Марк, — грозят копьями, что ли? Изображают стрельбу из лука. Пусть обязательно корчат рожи, особенно эти из Нубии, с верховьев Нила. Ты, Лаберий, держись скромно, не высовывайся, а ты, Лонгин, веди себя нагло, дави пузом, требуй от местных властей лучшие квартиры, пышные обеды. Два раза можешь устроить пиршества. Весть о вашем приезде и зверском виде сопровождающей вас охраны должна обогнать вас. Пусть жители Рима встревожатся. В столицу вы должны прибыть ровно через месяц. Главная задача — привести к покорности преторианцев, вымести их из Палатинского дворца. Силу не применять, попытаться уговорить бузотеров по — доброму подчиниться новому принцепсу.

Он сделал паузу, отпил неразбавленного вина, затем продолжил.

— Для того чтобы слова оказались более убедительными, одновременно с вами в столицу прибудут мои испанцы из I Вспомогательного легиона. В первую очередь, Лаберий, возьмешь под охрану Палатинский дворец, Сатурнов эрарий (казнохранилище), храмы и другие государственные учреждения, но, прежде всего, лагерь преторианцев у Номентанских ворот.

Первый Вспомогательный легион, организованный еще во времена Нерона из моряков Мизенского флота, считался в армии личным легионом нового императора. Траян опекал его еще в Испании, участвовал в наборе солдат, его же повел в Германию против поднявшего мятеж Сатурнина. Теперь это было уже не «вспомогательное», а вполне боевое, прославленное во многих сражениях, соединение. Сразу после прибытия в город испанцы заняли лагерь преторианцев за Коллинскими или Холмовыми воротами, сменили охрану императорского дворца.

Преторианцы было всколыхнулись, однако после увещеваний Лаберия и отцов — сенаторов, поддерживавших Траяна, скоро угомонились. При виде такой силы Красс и сенатская оппозиция тоже вынуждены были прикусить языки, а наместник Египта Пальма, которого тоже прочили в императоры, еще осенью отправил Траяну послание, в котором клялся в верности и готовности служить новому принцепсу. В результате, когда новый начальник приказал сдать оружие тем, кто оказался замешанным в убийстве Норбаны и Секунда, они безропотно выполнили приказ. Прятавшимся в городе была обещана амнистия, и они добровольно явились в лагерь.

В день приезда Лонгина и Лаберия вольноотпущенники Траяна во главе с Ликормой заняли храм «богов — советников», где обычно вели дела государственные чиновники, а также государственный архив — табулариум. Гней Помпей Лонгин сразу взял под личный контроль доставку хлеба в столицу и начал менять фрументариев, то есть агентов по снабжению зерном.

Через полтора месяца в августе, когда Ларций Лонг уже сыграл свадьбу с Волусией Фирмой и наслаждался в браке, в Риме, также тихо, появился близкий родственник Траяна, женатый на его племяннице и сестре Адриана Юлий Урс Сервиан. Он сменил прежнего префекта города.* (сноска: Одна из магистратур, введенных императорами и шедшая вразрез со старыми республиканскими формами управления. Префект назначался принцепсом на неопределенный срок, был ответствен только перед цезарем, имел в своем распоряжении войска (7 городских когорт), мог единолично выносить приговоры по уголовным преступлениям. Главная обязанность — охрана порядка в Риме)

Спустя три дня, когда на всех дорогах, ведущих в Рим, далеко за городской чертой были выставлены усиленные посты, Сервиан объявил в сенате, что императора следует ждать не ранее, чем через три месяца, где‑то к новому году, а уже через неделю, в начале осени 99 года, Траян прибыл в Рим.

Приехал поздно ночью, тайно, вместе с супругой, под охраной сингуляриев. Проследовал в отцовский дом на Авентинском холме, который тот, будучи наместником Азии и Сирии, купил и перестроил еще до своей смерти.

На следующий день к дому на Авентине явилась процессия сенаторов, а также делегации всадников, торговых и ремесленных коллегий, толпы плебеев. Утром Траяна разбудил невообразимый шум, устроенный встречающими. Каждый из них пытался пробиться поближе к порогу, на котором мозаикой было SALVE (добро пожаловать).

Дом Траяна глухим, скучным, как и у большинства частных строений в Риме, фасадом выходил на небольшую, мощеную камнем площадь. Каменные плиты на площади были выщерблены, а местами их и вовсе не было, так что в обширных ямах скапливалась вода, в которой купались гуси. Посереди был устроен фонтан для набора воды, в центре которого возвышался младенец Амур высотой, по меньшей мере, в два человеческих роста.13 Бог — возжигатель любви, сын Венеры, придерживал руками кувшин, откуда лилась холодная, поступающая на холм по акведуку Аппия вода. Ногой возжигатель попирал священного гуся, когда‑то спасшего Рим. Гусь тоже был чрезвычайно велик, он был изображен изогнувшим шею и шипящим.

Скоро площадь оказалась забита до отказа. Скоро зеваки полезли в фонтан, взобрались на мраморного гуся. Мальчишки дерзнули оседлать самого Амура. Когда стало совсем тесно, в бассейн нечаянно спихнули какого‑то важного сенатора. Тот страшно возмутился, начал во весь голос призывать стражу, потребовал немедленно наказать зачинщиков беспорядков. Гвалт поднялся нестерпимый, и поднятый спозаранку Марк Ульпий Траян не выдержал и вышел из дома. Его сопровождали два здоровенных, зверского вида негра из личной охраны императора. Они, шагая, еще застегивали пояса, на которых крепились мечи. Неожиданно один из негров протяжно, не скрывая сладости, а также могучих африканских зубов, зевнул на ходу.

Площадь вмиг притихла.

Траян помог старику — сенатору выбраться из водоема. Тот начал отряхиваться, призывать гражданина в свидетели — пусть подтвердит, до какой степени пали нравы в Риме, если отцов народа запросто спихивают в воду. Сенатор потребовал, чтобы подобному святотатству был немедленно положен конец! Он, видно, не сразу разобрал, кто помог ему вылезти из воды. Когда же разглядел пурпурный плащ, глаза у него округлились, он с неописуемой радостью на лице закричал еще громче.

— Цезарь! Август! Император! Божественный!..

Император поморщился, положил ему руку на плечо и попросил.

— Помолчи, а — а?

Тот сразу успокоился.

Траян встал на кромку кирпичной кладки, ограждавшей фонтан, и, оказавшись над толпой, объявил.

— Граждане, зачем вы явились в такую рань? Жену разбудили. Я всю ночь провел в дороге, не слезал с коня. В полдень выйду на форум. Там поговорим.

Мертвая тишина осела на площади. Наконец ошеломленный, переставший выжимать край тоги сенатор, удивленно поинтересовался.

— А теперь как быть?

— Ступайте по домам. Доберите сна, займитесь хозяйством. Ну, я не знаю, чем римляне обычно занимаются по утрам. Пристаньте к женушкам, наконец. Если будут отпихивать, предупредите, чтобы не ерепенились. Скажите, что император приказал исполнять женское дело со страстью и любовью. Это приказ можете считать моим первым эдиктом.

В толпе засмеялись. Смех, как огонь в сухом лесу, побежал понизу, скоро вся площадь сотрясалась от смеха. Теперь никто не обращал внимания на безостановочно продолжавшиеся зевки невыспавшегося негра.

Люди начали расходиться, кто помоложе, разбегаться. Понесли по городу весть о приезде божественного цезаря и о его первом, окрылившим всех жителей Рима приказе — женщинам не ерепениться и добросовестно исполнять свою женскую работу.

Последними площадь начали покидать сенаторы. Кто‑то, с мольбой вскинув руки в сторону возвращавшегося в дом Траяна, с отчаянием в голосе воскликнул.

— Божественный, а как же панегирик?!

Император отмахнулся

— Потом. На торжественном заседании в курии. Там и прочитаете.

Сенаторы тут же, у фонтана, начали спорить, кто первым приветственным словом встретит дарованного богами цезаря. Марк Аквилий Регул заявил, что поскольку здесь, на площади, ему не дали огласить приготовленную речь, он вправе первым зачитать ее в сенате. Его сторонники, которые в этот утренний час оказались в большинстве, горячо поддержали Регула. Почувствовав поддержку, Марк Аквилий потребовал немедленного оповестить всех отцов — сенаторов — пусть, не теряя ни минуты, соберутся в курии и до начала торжественного заседания примут решение преподнести долгожданному спасителю отечества Марку Ульпию Траяну титул Отца римского народа. Кто‑то из энтузиастов добавил

— И воздвигнуть на государственный счет статую!

Его сосед, — тот, который призвал Марка на восходе солнца послушать панегирик в свою честь, — потрясая сжатыми кулаками, подхватил.

— В три человеческих роста!

Кто‑то из стоявших рядом сенаторов возмутился.

— Почему в три? В пять человеческих ростов! Непременно в пять!..

Его поддержали и добавили.

— И обязательно из золота!

Тут все обрадовались как дети, подхватили — обязательно из золота! Только из золота. Оппоненты, в числе которых оказался и Плиний Младший, возразили — где вы столько золота отыщете? Казна пуста.

Регул, почувствовавший себя ответственным за такое важное мероприятие, тут же отмел возражение.

— Объявим сбор пожертвований! Заодно поглядим, кто в восторге от пришествия великолепного, а кто по — прежнему прячет камень в складках тоги.

— Тебе ли, Регул, — упрекнул его Корнелий Тацит, — поднимать голос в защиту нового принцепса?

Сенаторы сразу замолчали. Сторонники Регула насторожились, противники заулыбались.

Наконец Регул сделал шаг вперед и ласково поинтересовался.

— Чем же, любезный Корнелий, я так провинился перед тобой, перед новым цезарем, сенатом и римским народом, что ты взял себе в обычай упрекать меня во всех возможных пороках? Я всегда стоял на страже государственных интересов, свои личные пристрастия задвигал на самое донышко души, чтобы ничего личного не могло затуманить мои мысли. Я всегда стремился по мере сил помочь Римскому государству обрести подлинное величие.

— Вспомни о десятках погубленных тобой гражданах! — воскликнул Тацит. — Вспомни несчастных вдов, лишенных родителей детей!..

— Каких граждан ты имеешь в виду, Корнелий? Уж не преступников ли?..

Пожилой сенатор, угодивший воду и до сих пор выжимавший край тоги, встал между ними.

— Что вы делаете! — воскликнул он. — Перестань позорить себя в глазах простолюдинов! Отложите спор до заседания в сенате.

На короткое время его призыв возымел действие. Государственные мужи начали расходиться, причем делегация сразу разделилась две неравные группы. В каждой из них скоро нашлись горячие головы, которые, не взирая на потешавшийся плебеев скандал, бросали в сторону противников самые страшные обвинения.

Кто‑то из сторонников Плиния выкрикнул

— Регул сгубил пятерых из семьи Крассов!

— Наглая клевета! — неожиданно пронзительно — тонким голосом закричал Регул.

На этот крик из дома императора выглянул негр — охранник, погрозил пальцем. Марк Аквилий сразу понизил голос и свистящим шепотом ответил.

— Это злостный поклеп, который уже который год распространяют мои недоброжелатели.

В тон ему, также шепотом, из толпы, собравшейся возле Плиния, долетело.

— Почему поклеп! Разве не ты подослал убийц к претору Крассу Фругию? Всем известно, что когда тебе принесли его голову, ты впился в нее зубами и откусил ухо. Ты привлек к ответу Гельвидия Приска, а вместе с ним и его жену и оказавших ей помощь Веллея Блеза и Тита Корнелия Лонга.

— Прекратите! — не обращая внимания на вышедшего на порог негра, вновь закричал старик — сенатор.

Спорщики замолчали.

До форума обе группы добирались раздельно. В каждой горячо обсуждался вопрос, где провести заседание сената? Как добиться, чтобы именно их сторонник получил право прочитать приветственную речь? Между тем рабы, посланные сенаторами за своими коллегами, взбудоражили город, и к пятому часу дня* (сноска: Одиннадцать часов (отсчет времени в Риме начинался с шести часов утра) форум и все, прилегающие к площади улицы, оказались запруженными народом. Только по одному пункту сенаторы пришли к согласию — местом заседания они назначили Капитолийский холм. Там, на открытом воздухе, на ступенях храма Юпитера обычно проводились самые важные и торжественные мероприятия. Когда после яростных споров собравшиеся сенаторы общей толпой направились в сторону Капитолия, их догнал императорский гонец, передавший просьбу Траяна обойтись без помпы и спуститься в курию.

Замолчали все разом — и сторонники Тацита и Плиния Младшего, требовавшие предоставить первое слово Сексту Фронтину, больше других сделавшему для возведения на трон непревзойденного и непобедимого; и сторонники Регула, утверждавшие, что поскольку речь готова, ее непременно следует огласить, и кто это сделает лучше, чем сам автор. Регул — известный оратор, он не посрамит чести сената.

С Капитолийского холма, по священной лестнице спускались тихо, задумавшись. На форуме направились в храм Согласия, расселись в зале. Марк Ульпий Траян не заставил себя ждать. Он явился в сопровождении свиты, в задних рядах которой присутствовал и Ларций Корнелий Лонг. Император был одет в пурпурную расшитую золотом тогу, в правой руке Марк Траян держал Октавианов жезл, в левой — фигурку крылатой Виктории на шаре.

Он занял председательское место и обратился к присутствующим.

— Отцы — сенаторы, время не терпит. Обойдемся без панегириков, без статуй, без титулатуры. Очень много работы. Я прошу вас, отцы — сенаторы, подумать, где добыть деньги на войну с нашим заклятым врагом, царем даков? Как навести порядок в городе и возродить добронравие? Предложения можно подавать… я потом укажу, кому следует подавать предложения. Заседание будет вести префект города Сервиан. Он предоставит слово Луцию Лицинию Суре. Лициний является моим полномочным представителем. Он зачитает предложения по разграничению полномочий, а также проведет церемонию присяги. На этом заседание считаю открытым, а мне позвольте удалиться.

Он встал.

В этот момент в зале раздался выразительный, исполненный страдания вскрик.

— О, божественный!

Все повернулись в сторону вскочившего с места Марка Аквилия Регула.

— Не лишай нас возможности высказать восхищение краткостью и мудростью твоей речи! — с той же горячностью продолжил Регул. — Ты, который так умело, так восхитительно изложил программу, которой должен следовать всякий, считающий себя достойным сыном отечества, дозволь ответить и выразить чувства, которые испытывает римский гражданин.

Регул вознес руки к небесам. Так и застыл, ожидая разрешения продолжать. Все присутствующие в зале молча взирали на него. Траян смутился. По — видимому, счел невежливым прерывать человека, так искренне желавшего выразить, какие чувства в этот момент должен испытывает римский гражданин.

— Только короче, — предупредил император.

— Безусловно, — деловито согласился оратор, и, приложив правую руку к груди, продолжил. — Я, Марк Аквилий Регул, призываю вас, сограждане, всеми силами помочь дарованному нам богами цезарю. Пусть каждый честно исполнит долг. Пусть солдат храбро идет в бой, всякое должностное лицо неподкупно исполняет свои обязанности, купец торгует честно, а строитель должным образом кладет камни. Пусть все будут готовы принести жертву на алтарь отечества. Это касается и нас, господа сенаторы. Я первый готов припасть к ногам великого цезаря, первым готов воскликнуть — веди нас, божественный, от победы к победе. Мы твои верные помощники. По крайней мере, так я могу сказать о себе. Все знают, что в своих помыслах я руководствовался исключительно интересами государства, и если кто‑то пытается обвинить меня в лицемерии, в том, что я порой пользовался недозволенными средствами, чтобы оградить прежних цезарей от всяческих посягательств и поношений, я отвечаю — это клевета. Вспомните хотя бы последнее выступление, в котором я с болью в сердце обвинил лиц, дерзнувших предоставить помощь государственным преступникам, дать им приют. Разве не на пользу государству пошло бы тщательное разбирательство, с какой стати эти люди предоставили помощь порочным, покушавшимся на устои государства гражданам, и в чем заключается эта помощь? Разве можно исключить, что эти отступники обсуждали меры, которые следует предпринять, чтобы лишить Рим дарованного богами цезаря? Если кто‑то полагает, что подобным образом я намеревался завладеть чьей‑то собственностью, я опять же буду утверждать — клевета! В этом деле у меня не было ничего личного, что может подтвердить такой уважаемый человек как префект Ларций Корнелий Лонг. Да, я обвинил его родителей, но это не помешало мне выдать за него свою племянницу, потому что я всегда был уверен, Лонг — верный слуга императора. Я оказался прав — префект гвардейской конницы достойно повел себя на переговорах с варварами, за что я предлагаю устроить ему овацию.

Он захлопал, его поддержали сторонники. Их было немного, с десяток, однако хлопали они громко, яростно. Траян некоторое время медлил, затем тоже ударил ладонью о ладонь.

Зал тут же взорвался аплодисментами. Хлопали долго, с воодушевлением, пока торжествующий Регул не поднял руку, не утихомирил коллег.

— Скажите, кто привлек его на службу? Кто вернул ему доброе имя, кто поставил рядом с собой? — Регул указал на остолбеневшего Лонга. Лицо у того побелело, он попытался сделать шаг вперед, однако стоявший рядом Лонгин успел прихватить его за край тоги и придержать его.

Между тем Регул, уловив недовольство затянувшейся речью, закончил выступление следующими словами.

— Так кто же вернул государству славного воина? И не его одного. Кто с отеческой заботой опекает подданных, вверенных ему волей Юпитера? Это он, — он указал на Траяна, — наш божественный и восхищающий своей доблестью цезарь. Так неужели мы не в состоянии достойно вознаградить его? Неужели поскупимся на почести тому, кто облагодетельствовал римский народ, кто стал ему и отечеству отцом, каким были в свое время Юлий Цезарь, Октавиан Август и Флавий Веспасиан. Так будь же ты нам отцом. Трижды Отцом!

Набегавшийся за день, так и не сумевший переварить наглость, с которой Регул возвел его в герои Рима, Ларций Лонг вечером, в преддверии решающей ночи, сумел добиться разговора с Отцом отечества. Помпея Плотина провела Ларция в спальню. Император, вконец усталый, раздраженный, поднял на него обмякшие от усталости, опустошенные глаза.

— Чего тебе?

— Цезарь, отдай мне Регула! Цезарь, позволь мне взять его.

Траян тяжело вздохнул.

— Забудь об этом, Ларций. Могу ли я тронуть человека, который наградил меня титулом Отца Отечества?

Ларций насупился, выдвинул челюсть, глянул грозно.

Траян посмотрел на него и сказал.

— Уймись! Не дерзи! Не вздумай сказать что‑то такое, после чего я буду вынужден казнить тебя. Посоветуй лучше, где взять деньги?

Ларций растерялся, хмыкнул, сбавил тон и признался

— Не знаю, цезарь.

Неожиданно глаза его засветились, на лице очертилось вдохновение.

— Может, конфисковать имущество Регула и ему подобных. Миллиард сестерциев наберем. Ты только прикажи, я займусь.

— Э — э, — махнул рукой император. — А если не наберем, что дальше? У кого прикажешь конфисковывать? У всех подряд, кто под руку подвернется? Я, кажется, приказал тебя взять Сацердату. Ты готов?

— Так точно, великий.

— Если упустишь, пеняй на себя. Ступай.

Когда Ларций вышел, Плотина села рядом с мужем на ложе, взяла его кисть в руки. Пальцы у нее были длинные, жесткие, мало напоминавшие женские.

— Может, Ларций прав?

— Нет, он не прав!

— Я не Регула имела в виду. Регул непотопляем…

Император резко вскинул голову, удивленно посмотрел на супругу.

— Непотопляем? Откуда ты знаешь? Кто проговорился?.. Адриан?!

— Причем здесь Адриан. Просто к слову пришлось. Непотопляем в том смысле, что и в воде не тонет и в огне не горит. Я имела в виду, что Регул успел подготовиться. Видишь, как ловко вывернулся — мол, его стремлением было исключительно заботы о государстве. В истории с Волусией он держал Ларция на поводке. На всякий случай. Я имею в виду наместников провинций, которые задолжали казне налоги за полтора, а то и за два года. Они далеко, их можно опередить, если немедленно послать к ним гонцов.

— С чем?

— С требованием возместить недоимки по налогам. Припугнуть их смертной казнью — если, мол, долги не будут возвращены, против вас будут возбуждены дела о злоупотреблениях и вымогательствах. Они все сейчас трясутся от страха и ждут, чем обернется двухгодичное безвластие. Они готовы отдать свое, только чтобы их оставили в покое и не преследовали в суде. У нас есть Плиний, этот кого хочешь доведет до Карцера или до конфискации с лишением прав.

Траян задумался, потом кивнул.

— Согласен. Дай знать паннонскому кабану. Так, небрежно, мимоходом, в качестве пожелания. Теперь позволь мне выспаться. Завтра трудный день. Есть что‑нибудь от Лаберия?

— Гонец доложил о готовности. Караулы расставлены, ждут команду.

— Добро. Пусть начинают.

Плотина помедлила, потом попросила.

— Ма — арк?..

— Что еще?

Жена присела рядом, обняла за плечи.

— Прошу тебя, не пей так много. И не накидывайся на мальчиков.

— Хорошо, — еще раз кивнул император.

Последнее, что мелькнуло в голове засыпающего императора, была сказанная женой фраза — непотопляем! Действительно, признался себе Марк, против таких, как Регул, бессильно даже мое живое воображение.

Глава 9

С наступлением темноты Ларций с пятеркой выделенных ему Лаберием легионеров спешным шагом двинулся в сторону Субуры. При выходе из лагеря преторианцев Фосфор, ныне декурион сингуляриев, предупредил префекта.

— Пяти может не хватить. Там, в мастерской, у них осиное гнездо. Я послал за своими ребятами. Теми, кто теперь в отставке.

— До полуночи успеют собраться? — мрачно спросил Ларций.

— Они уже на месте. Перекрыли задний выход. Натянули там сеть.

До известной в Риме харчевни и одновременно дешевого пошиба лупанария, на вывеске которых была нарисована указующая на вход рука и надпись «Путь к радости», они добрались в поздних сумерках. Спрятались в грязном, заплеванном портике между выщербленными, заметно покосившимися колоннами. Вход в харчевню помещался прямо через площадь, в полуподвале угловой трехэтажной инсулы.* (сноска: Многоэтажный (до пяти этажей) доходный дом в Риме) Вправо, по улице Патрициев, в полусотне шагов от ее пересечения с Тибуртинской дорогой, располагалась мастерская по изготовлению надгробий. Комозой предложил посидеть в трактире — там, мол, безопасно, есть затененные уголки.

— Нет, — решительно оборвал его Ларций. — Пусть ребята прячутся по подворотням. С мастерской глаз не спускать. Вы оба можете зайти в харчевню, выпить стаканчик вина. Смотри, Валерий, только отхлебни.

— Обижаешь, командир, — насупился Комозой, тоже зачисленный в гвардию.

— Тебя обидишь, — помрачнел Лонг, потом распорядился. — Фосфор, ты старший, каждые полчаса будешь проверять посты. Учтите, у меня только что был разговор с самим, — Ларций ткнул пальцем арочный свод портика. — Высоко взлетели, падать будет больно.

— А тебе, Ларций? — поинтересовался Фосфор.

— А мне еще больней.

— Как насчет Регула? — спросил Комозой.

— Цезарь заявил, чтобы я и думать о нем забыл. Регул — непотопляемый.

— Воистину непотопляемый, — подтвердил Фосфор. — Ладно, пошли, Валерий.

Потом коротышка успокоил Ларция.

— Не робей, командир, этот не вырвется. Всех накроем. Ты порасспросил бы моих ветеранов. Они готовы Сацердату живьем съесть. У каждого свой счет к бандитам.

С наступлением темноты начался дождь. В портике, в котором за колонной укрылся префект, пока было сухо, и Ларций по привычке смежил веки. Терпению, полудремоте он научился в военном лагере. Что толку пялиться в сгустившуюся темноту. Распахни душу и внимай всему, что свершается в мире. Зло само подаст знак.

В следующее мгновение со стороны харчевни на него дохнуло запахом жареной рыбы. Жареной по — римски, с луком, чесноком, на оливковом масле. С корочкой, с хрустящим хвостиком и плавниками, погрызть которые одно удовольствие. Запах притянул благодатное воспоминание о первой встрече с Волусией после возвращения в Рим. Она в первый же день прибежала в дом Лонгов, чмокнула Ларция в губы и прошептала: «Я горжусь тобой!»

Сердце у Ларция дрогнуло. Это была нежданная, неслыханная награда за все, что пришлось вынести — за бессонные ночи, за дрожь в коленках, за обреченное молчание родителей, за плевки в окно. Возвышающее назначение, чин, полученный после переговоров с сарматами, теперь, после поцелуя Лусиоллочки, показались такими мизерными и жалкими, что он не выдержал, подхватил девушку, закружил по атриуму. Отец по — доброму смотрел на них их своего кабинета, устроенного в проходе в таблиний. Мать выглянула из перистиля, улыбнулась. Сразу после кружений, Волусия, как истинная провинциалка, не обремененная римской спесью, отправилась на кухню. Там под надзором старшей и бессменной поварихи Лонгов египтянки Гармериды, принялась жарить рыбу.

Жарила и пела. Ее голос вверг Ларция в неизвестное доселе, воздушное состояние. Когда отведал рыбу и нашел ее пересоленной, от всего сердца похвалил невесту. Значит, действительно любит. Заявил, что ничего вкуснее не едал. В таблинии девушка торопливо и восторженно поведала, как она ждала Ларция, как отбивалась от тетки, которая вбила себе в голову, что ее племянница достойна лучшей партии. Все эти месяцы Кальпурния таскала ее по гостям и званым обедам.

Волусия лукаво глянула на жениха и поделилась с ним своими секретами.

— Ее усилия не пропали даром. В меня влюбились два сенаторских сыночка, а некий высокопоставленный тип сделал гнусное предложение — не соизволю ли стать его наложницей? Представляешь?! Я укорила его — заявила, что он угнетает свое ведущее неподъемным бременем пороков. Спросила, — вам, вероятно, страшно расстаться с жизнью? Видал бы ты его рожу! — восхитилась девушка. — Он сразу предложил мне сто тысяч сестерциев и обещание жениться, как только его старая карга наконец сдохнет. Старая! — возмутилась она. — Ему самому за семьдесят.

— Кому ему?

— Уммидию Квадрату, проконсулу.

Ларций только головой покачал. Вести себя с такой дерзостью с одним из самых богатых людей Рима позволено только молодым прелестным гражданкам. Все прочих прелестниц и обаяшек Уммидий, известный в Риме развратник, скупал оптом и селил на своих вилах.

— Это кто же тебе про ведущее изложил? Уж не Эвтерм ли?

— Он, — подтвердила Волусия. — Он хороший. Он страдает.

— То есть, — удивился Ларций. — По какой причине страдает?

Волусия прыснула.

— В меня влюбился. Ведет себя неприступно, обучает философии. Теперь, знаешь, все просто без ума от философии. Это, оказывается, так интересно! Мудрецов вернули в Италию и теперь в Риме их больше, чем сапожников. Куда не пойдешь, везде бородатые рожи, неопрятные хламиды. Все настаивают на том, что следует жить по природе, иначе капец, — она чиркнула большим пальцем по своему нежному горлышку.

У Ларция перехватило дыхание.

Волусия между тем беззаботно продолжила.

— Они уверяют, если предаваться наслаждениям, то только истинным, а не скотским или безразличным.

— Это, значит, следовать добродетели? — уточнил Ларций.

— Ага, — кивнула Волусия и вдруг покраснела.

— Когда назначим свадьбу? — спросил Лонг.

Девушка соскочила со своего ложа, бросилась к Ларцию, обняла его за шею, шепнула.

— Чем быстрее, тем лучше. Надо только уломать тетю.

Дождь усилился, в портик начала подтекать вода. На улице стало совсем темно, шум дождя заглушал все иные звуки. Погода была что надо — в такую слякоть вряд ли кто из банды Сацердаты решится выйти на улицу.

Ларций ухмыльнулся, поймал себя на мысли, что был бы он помоложе, сорвался бы с места и бросился в родной дом. Вбежал бы в спальню, обнял жену, овладел ею.

От предощущение последующих событий у него отчаянно закружилась голова. За нарушение приказа ему не избежать суда и казни. Траян распорядится передать его в руки войскового палача, и тот срежет ему голову. Эта картина — радостно улыбающаяся, брызжущая кровью голова, которую палач держит за волосы, — въявь предстала перед внутренним взором. Ларций не смог сдержать ухмылку — мечты были вполне детские, наивные.

Ну и пусть!

В этом головокружительном плотском томлении было мало философии, но много жизни. Некий тайный, непостижимый разумом, радующий откровенной глупостью смысл одухотворил и это стояние в темной, подозрительном портике, и пережидание дождя и предстоящей грозной опасности. Следом эхом долетела еще более развеселившая его догадка — больше других его казни обрадовалась бы Кальпурния Регула!

Знатная дама явилась к Лонгам на следующий день после возвращения Ларция в Рим — ее принесли в носилках шестеро здоровенных рабов — лектикариев, с трудом справлявшихся с переноской подобной тяжести. Кальпурния выбралась из паланкина и сразу потребовала, чтобы Тит Лонг немедленно принял ее. Разговор начала с того, что объявила о расторжении помолвки. Волусия и так уже почти скомпрометирована, и тот, кто решил составить ее племяннице достойную партию, предупредил, что дальнейшие встречи его невесты с вышеозначенным Лонгом более недопустимы.

Тит пригласил в зал Ларция, передал ему требование Кальпурнии. Матрона тут же предупредила строптивого жениха — не вздумай возгордиться полученным чином. Милость императора ненадежна. Потом смягчилась и принялась доказывать Ларцию, что если тот любит Волусию, пусть подумает о ее судьбе и в письменном виде откажется от невесты. Мы же свои люди, Ларций, не так ли? Кальпурния добавила, что она готова заплатить за обиду. Чего — чего, а золотых у нее достанет. Она назидательно и строго втолковывала Ларцию — нельзя далее позорить несчастную Волусию. Со дня на день ей сделают предложение, от которого она не сможет отказаться. Женщина поиграла бровями, поджала губки и призналась — провинциалке сказочно повезло, ее ждет завидная партия с одним из самых богатых женихов Рима.

Ларций не знал, что делать — смеяться или плакать. Может, выгнать напыщенную, необъятную, одетую в роскошную шелковую паллу* (сноска: длинное платье, порой доходившее до лодыжек, обычно состоявшее из цельного куска материи по типу тоги) гостью? В первый раз он искренне посочувствовал Регулу — женитьбу на такой вздорной особе вполне можно приравнять к изгнанию, снести ее можно только по приговору богов. Тем не менее, он радостно улыбнулся, поинтересовался, как у будущей родственницы со здоровьем? Едва не добавил — в своем ли она уме, однако удержался, но и первой части вопроса хватило для нового долгого страстного разговора.

Как оказалось, здоровье являлась главной темой в жизни Кальпурнии Регулы. Она заметно смягчилась, благодарно взглянула на Ларция, заявила — если бы не твое малое состояние и искалеченная рука, я не желала бы для Волусии другого супруга. Затем полчаса рассказывала, как у нее на интересном месте (на каком, не уточнила) вскочил невероятной величины прыщик. Буквально с кулак, с нескрываемым возмущением призналась она. Далее последовала страстная обличительная речь против всякого рода прыщиков, покраснений, опухлостей и припухлостей, а также — бр — р-р — язвочек, которые досаждают женщине куда больше забот, чем любая другая беда, включая морщинки.

Мужчины пришли в полное смятение, так как по всему выходило, что этот прыщик вскочил где‑то… скажем так… пониже спины.

— Рабыни — лекарки, — жаловалась Кальпурния, — днями разглядывают его и не могут понять, в чем причина. Я запретила его выдавливать. С утра меня преследовали плохие приметы. Представляете, слева от меня прокаркала ворона. Поверьте, я ежедневно массирую ягодицы, смазываю их кремом, и на тебе — прыщ. Да такой противный, с синеватым отливом, — она поморщилась.

В паузе Ларций ухитрился вставить, что он очень сожалеет.

— О чем? — заинтересовалась Кальпурния.

— О появления прыщика, который может помешать тебе, Кальпурния, принять участие в обряде бракосочетания.

— Какого бракосочетания?

— Моего с Волусией. Мы решили завтра же совершить его.

— Ларций, ты опять за свое! — изумилась Кальпурния. — Я же сказала, уйми гордыню, будь скромнее…

— Простите, уважаемая тетя. К сожалению, я не вправе отменить обряд, даже если вы будете и дальше упрашивать меня.

— Я разве упрашивала? — удивилась гостья и подозрительно глянула на молодого человека. — Почему ты такой упрямый, Ларций? Ты не желаешь, чтобы Волусия нашла свое счастье?

— Потому что бракосочетание собирается почтить своим присутствием супруга нашего цезаря Помпея Плотина, а его племянник и воспитанник Публий Элий Адриан согласился быть свидетелем.

Кальпурния недоверчиво уставилась на префекта.

— То‑то я все время сомневалась, что это за Помпея Плотина? Уж не та ли дурочка, с которой я была знакома в молодости? Так она теперь императрица? Везет же дурочкам… — вздохнула она и тут же, без всякой паузы добавила. — Вот я и говорю, зачем тянуть со свадьбой. Я так и сказала Волусии — сразу, как только Ларций вернется из похода, немедленно пригласим гостей и проведем обряд бракосочетания. Ох, — она прикрыла рот веером, которые в ту пору вошли в моду (особенно ценились натуральные, доставленные прямо из Китая). — Что же я надену на свадьбу? Ну, я побежала…

Отец и сын долго веселились. Стоило припомнить, как Кальпурния отозвалась о «дурочке — императрице», их разбирал смех. Вечером Ларций рассказал о визите Волусии, и они вместе нахохотались. Исправить нрав Кальпурнии было не под силу не то, что богам, но и самой философии. Ее невозможно было убедить жить по природе, потому что Кальпурния Регула жила вполне по природе. Однако, задался вопросом Ларций, можно ли назвать ее жизнь добродетельной? Эта загадка очень насмешила его. Вообще, в те дни Ларций очень много смеялся. Порой сам с удивлением спрашивал себя — неужели это он, отставной префект, калека и сын государственных преступников, заливается? Но вопросы родились потом, а до того…

А до того они с Волусией, Ларций уже не помнит как долго, не вылезали из спальни. Сказать, что ему было хорошо с Лусиолочкой, значит, оскорбить природу пустым словоразбрасыванием.

Она была необыкновенно хороша и очень скоро стала чувственна.

* * *

В полночь на стенах Цитадели вспыхнули большие костры — их было видно по всему городу, и специально подобранные команды начали облаву. «При задержании убивать всякого, кто посмеет взять в руки оружие», — этот приказ Ларций еще раз напомнил подчиненным. Затем, проверив посты, следившие за логовом бандита, префект постучал бронзовым кольцом о металлическую пластину..

Фосфор заранее, еще в подворотне, предупредил — дверь в лавку ломать бесполезно, крепка. Пока будем возиться, разбегутся или попрячутся. Надо бы с хитринкой. Сделаем, кивнул Ларций

За дверями послышался шорох, затем хриплый голос спросил.

— Кто?

— Свои, — ответил Ларций.

— Кто свои?

— От Марка Аквилия.

— Что случилось?

— Пусть Сацердата немедленно явится к хозяину.

— Это ты, Порфирий?

— Разве не видишь?

— Не вижу, ты в плащ закутался, а на улице ночь. Поднеси огонь к лицу, хочу взглянуть на твой нос.

— Где же я тебе огонь посреди ночи добуду. Разве что устрою пожар?..

Наступила тишина, потом дверь скрипнула, и узкая полоска света упала на порог и замощенную камнем улицу. Комозой было поднял руку, предупреждая своих людей, однако Ларций дал отмашку — ломиться рано, дверь прихвачена изнутри.

— Ну, сними капюшон? — предложил тот же хриплый голос.

— А это видал?

Ларций показал обрубок, с которого предварительно снял крюк.

За дверью поохали, потом послышался кашель, наконец, что‑то отчетливо заскрипело, и как только створка начала приоткрываться, два громадных испанца дернули ее на себя. Привратник вылетел на улицу, там его стукнули по голове рукояткой меча, тот сразу упал на мокрую мостовую и притих.

Ларций первым ворвался в мастерскую, располагавшуюся в полуподвальном помещении. Находившемуся в прихожей молоденькому юнцу погрозил мечом.

— Молчи, а то!..

Тот сразу упал на колени, жестами показал, что все понял. Между тем в тесную прихожую начали проникать солдаты. Пока Ларций прилаживал крюк, наверху, во внутренних помещениях, куда вела лестница, кто‑то вскрикнул, следом раздался топот и крик. Солдаты бросились вверх по лестнице. Всю банду взяли на заднем дворе, в бане. Тех, кто сидел на бортике бассейна и попытался дотянуться до оружия, зарезали сразу и сбросили в воду, где отдыхал распарившийся Сацердата. Кровь густыми клубами начала распространяться по прозрачной, голубоватой, жидкой толще. Испанцы спрыгнули в бассейн, выловили разбойника, вытащили на бортик и поставили перед Ларцием.

Смотрел Сацердата зло, хмурился, однако взгляда не отводил.

— Повернись, — приказал префект.

На спине отчетливо просматривались рубцы от бича, которым ловко орудовали легионные палачи. Выходит, еще и дезертир.

— Лицом ко мне.

Когда Сацердата повернулся, префект спросил.

— Служил?

— Было дело, — признался разбойник.

— Итак, дезертирство, покушение на убийство, вымогательство. Этого вполне достаточно, Сацердата. Как полагаешь? Может, сейчас и посчитаемся?

Разбойник усмехнулся.

— Неужели римский префект поднимет руку на безоружного? Хотя с благородного римского префекта станется.

— Ты раб, ты не вправе носить оружие.

— Ошибаешься. Я — вольноотпущенник, и пока не доказано обратное, никто не вправе лишить меня жизни. А посчитаться мы всегда успеем. Еще посмотрим, кому в следующий раз подмигнет Фортуна.

Гнев ударил Ларцию в голову, он с трудом сдержал себя. Приказ был ясен и не допускал толкований — сдавшихся и безоружных доставлять в казармы. Какова будет их судьба, никто, кроме императора, не ведал. Но все, кто был задействован в облаве, догадывались — после короткого разбирательства преступников отправят на арену. Пусть они на глазах у римской публики сразятся друг с другом, а не с беззащитными, не успевшими до темноты добраться домой прохожими, с вдовами, потерявшими кормильцев, с дряхлыми стариками и старухами.

Другое тревожило. Сацердата не так прост, у него могучие покровители, и неизвестно, дойдет ли до него очередь, сумеют ли эдилы вывести его на арену, а тут он стоит голенький, беззащитный. Позволяет себе дерзить, угрожает. Тут еще Комозой, всегда готовый пустить в дело меч, подкатил.

— Может, кончить его?..

Ларций глянул на него — высоченного, раскрасневшегося, забрызганного кровью, потом перевел взгляд на окончательно окровавившийся бассейн. На поверхности спинами вверх плавали три трупа.

— Посмотрим. Если по дороге.

Всего в лавке задержали восьмерых членов банды и «малыша», как называли сообщники того самого юнца, сробевшего в вестибюле. Малыш назвал себя Витразином, остальные хранили молчание. Ту же дерзость проявили преступники, когда Ларций поинтересовался, где они прячут награбленное? Сначала Сацердату, затем его подручных приласкали огнем. Подручные принялись причитать и призывать богов в свидетели, что не ведают о тайнике. Мол, добычу главарь всегда переправлял в какое‑то другое место. Когда Комозой угостил огнем Витразина, тот вспомнил, что в одном из жилых помещений стену недавно заделали кирпичом. Там кладка свежее. Отправились на поиски этого помещения. Когда внутренность потайной камеры осветили мерцающим, дребезжащим светом факела, просунувший туда голову Фосфор присвистнул.

— Ну, дела!..

Ларций заглянул в пролом. В небольшой тесной комнате стояло два сундука с золотыми монетами, на полках — серебряные блюда. Там же располагалась большая, обитая мягкой кожей, удлиненная коробка. Префект усмехнулся — не густо. Только простаку Фосфору эта добыча могла показаться царскими сокровищами. Принимая в расчет срок, в течение которого Сацердата орудовал в городе, его добыча должна была составить многие таланты всякого имущества — золотые изделия, самоцветы, куски дорогих тканей. Он и слоновой костью не брезговал.

Ларций сплюнул и приказал составить опись.

Сацердата усмехнулся.

— Ну, ты служака, префект. Надеешься сохранить доверие тех, кому будешь сдавать изъятое у меня имущество? Неужели ты настолько глуп, Лонг? Неужели полагаешь, что твое начальство поверит, что ты не прикарманил бóльшую часть добычи? Ты вел себя умнее, когда вырвал у меня золотой палец.

Ларций приблизился и ударил Сацердату по голове рукоятью меча. Кровь залила лицо фракийца.

— Глуп ты, разбойник! По себе судишь, — ответил Лонг. — Это у вас каждый рад выхватить кусок из глотки подельника. Тот, кто отдал мне приказ, достаточно опытен, чтобы разобраться, обманываю я его или нет. Он позволил мне наградить бойцов по собственному усмотрению. Они получат долю из твоего имущества, остальное отойдет в казну.

Сацердата, страдающий от потоков крови, натужно и хрипло засмеялся.

— Ну — ну.

Между тем Фосфор извлек из тайника обшитую кожей коробочку. Едва удержал ее в руках

— Ого, — воскликнул он, передавая добычу Ларцию. — Тяжелая.

Действительно, приняв коробку правой рукой, Ларций едва не выпустил ее. Пришлось подсобить крюком на левой.

— Что здесь? — спросил он.

Сацердата засмеялся ему в лицо.

— Взгляни, если такой смелый.

— Ты, негодяй, полагаешь, что я испугаюсь твоих угроз?

Он поставил шкатулку на столик, нащупал замок, нажал и крышка откинулась.

В тусклом подрагивающем свете факелов Ларций различил отлитую из золота, человеческую руку, отпиленную ближе к локтю. Сходство было ошеломляющим, разве что размеры были великоваты для обычного предплечья, но более всего Ларция поразил несуразно длинный и омерзительно изогнутый, большой палец. Казалось, еще мгновение, и этот отведенный в сторону отросток замкнет хватку, к которой изготовились четыре других, вполне человечьих пальца. Всем остальным рука очень напоминала ту, которая когда‑то принадлежала статуе Домициана.

Префект удивленно глянул на Сацердату.

Тот довольно рассмеялся.

— Она и есть, — подтвердил разбойник. — Я приказал отлить оторванный тобой палец и приладить его на прежнее место.

Резким движением Сацердата попытался стряхнуть с лица набегавшую кровь.

— Я смотрю, — добавил он, — палец Домициана принес тебе удачу. Послушай доброго совета, Лонг. Сдай руку в императорскую сокровищницу, пусть ее перельют на золотые аурелии. Она приносит несчастье. Видишь, что со мной приключилось.

— Поговори у меня, — предупредил Ларций и приказал вывести разбойника.

В ту же ночь в Риме было взяты несколько сотен преступников, сведения о которых все эти месяцы собирал новый префект города Сервиан и ответственный за доставку хлеба в столицу Помпей Лонгин. Еще с неделю караулы и конные разъезды сингуляриев вылавливали прятавшихся в окрестностях Рима злоумышленников. Что касается поименно известных доносчиков, их числом около сотни свезли в лагерь преторианцев. Два дня держали под строгой охраной — многие жители были не прочь посчитаться с ними. Были отмечены попытки подкупить легионеров, чтобы те тихо, без шума прирезали кое — кого из задержанных.

Утром третьего дня был объявлен эдикт императора, в котором сообщалось, что репрессивные меры направлены исключительно на установление мира и спокойствия в столице. В эдикте также говорилось — пусть судьбу преступников решат боги. На следующий день доносчиков под усиленным конвоем и в сопровождении многочисленных граждан, выкрикивавших проклятия негодяям, доставили в Остию — порт, являвшийся морскими воротами Рима. Здесь посадили на ветхую трирему, которую без задержки на буксире вывели в открытое море и, отцепив канат, бросили на произвол судьбы. Доносчики, облепившие борта, громко взывали о милосердии, ломали в отчаянии руки, рыдали, призывали в свидетели богов — пусть те подтвердят, что они в своих обвинениях руководствовались исключительно интересами государства.

Каялись немногие.

По приказу императора ни одно судно не имело право приблизиться к разваливавшейся на глазах посудине ближе, чем на милю. Столица замерла в ожидании, куда ветры отгонят трирему. Если к берегу, значит, утверждали скептики, в этом мире не дождаться справедливости Приговор не заставил себя ждать. Ночью налетела буря, и в море разыгрался небывалый для середины сентября шторм. Сверкали молнии, грохотал гром. После той ночи о доносчиках в Риме не слыхали более сотни лет.

На тех же, кто жалил тайно, кто скрывал имя, подписываясь «доброжелатель», кто сумел остаться в тени, император приказал не обращать внимания, и никогда более не принимать к рассмотрению жалобы без указания имени написавшего, его рода занятий и места жительства.

После очистительной грозы Император Цезарь Нерва Траян Август утром появился на форуме. Пришел в сопровождении двух пеших сингуляриев, тех же здоровенных негров, уже, правда, не позволявших себе зевать в присутствии публики. Императора сопровождали его ближайшие друзья. Все были в тогах, как простые граждане. Тоги были украшены красными, в зависимости от достоинства, полосами и каймой. Траян не спеша обошел главную площадь города, осмотрел арку Тиберия, ростры, заглянул в храм Януса — здесь преклонил колено и о чем‑то пошептался с древнейшим из отеческих богов, покровителем и создателем света, времени, замков и ключей, открывавшего по утрам небесные ворота, чтобы нарядное, яркое солнце радостно и весело светило римскому народу.

В храме божественного Юлия, своего духовного наставника и покровителя, Марк Траян дал отчет о проделанном, о намеченном — о том, что общественное спокойствие восстанавливается, деньги из провинций поступают (правда, не так густо, как хотелось бы), войска готовы. Он поклялся божественному Юлию, что и впредь, отвергая пороки, не сворачивая и не смущаясь безразличным, будет шагать по проложенному им пути. После сокрушения Дакии двинет римские легионы на восток. Достаточно греческим умникам, воспевателям славы Эллады, тыкать в лицо Риму подвигами Александра Македонского.

Намолившись, награжденный просветлением и легкостью в мыслях, вышел из храма. Божественный Юлий не поскупился на доброе предзнаменование — в пронзительно — синем италийском небе кружил орел. Если мысленно провести линию с севера на юг и встать лицом на полночь, то орел кружил как раз в правой, благоприятной для дальнейших свершений стороне. Между тем жители сбегались на Форум со всех концов города. Удовлетворенный Марк Ульпий Траян улыбнулся, дождался, пока вокруг соберется побольше народу, и, овевая лицо рукой, поделился с публикой.

— Кажется, воздух в Риме стал заметно чище, не правда ли, граждане?

Толпа заревела от восторга. Императора подхватили и поволокли к рострам, там взгромоздили на пьедестал и под грохот овации начали скандировать.

— Траян! Траян!

* * *

Вечером в доме Лонгов на Целийском холме был устроен праздник. Старый Тит, выпив разбавленного вина, прослезившись, начал философствовать. Никто не посмел перебить его — ни жена Постумия, ни ее возвращенная из изгнания, двоюродная сестра Гратилла, ни молодые Ларций и Волусия.

Старик сказал так:

— Злого царя можно считать чем‑то вроде заразы, губящей соотечественников подобно моровой язве или холере. Доброго — чудодейственным снадобьем, излечивающим сразу тысячи и тысячи граждан. Философы утверждают, что человеку для счастья не нужен царь — ни злой, ни добрый. Человеку для счастья вполне достаточно знания, что такое хорошо и что такое плохо. Это знание и следует хранить в душе. Однако, дети, мы, римляне, изначально были привержены иной мудрости. Это наше неотъемлемое достояние. Чтобы народ в целом и каждый гражданин в отдельности не свернул с добродетельного пути, необходим опытный и знающий проводник. Или поводырь, если гражданин слеп, глух и подвержен порокам. Конечно, лучше прозреть самому, чем ждать, пока тяготы жизни не принудят тебя жить по природе, однако прозреть в обнимку с соседом, со всеми ближними и дальними свойственниками, ощутить согласие в душе, много приятнее и полезнее.

Ночью, испытав блаженство с женой, наслушавшись от нее всяких небылиц, которыми делились с Волусией домашние рабы — женщины, например, жаловались на необычайное сладострастие кота, который не дает покоя прижившимся в доме кошкам, они же со страхом упоминали о непонятных стуках и корябаньях, который доносятся по ночам из семейного сакрария; о тете, которая теперь после свадьбы то и дело вворачивает в разговор — «мы с императрицей»; о «дядюшке», которого в городе теперь называют не иначе, как «непотопляемый»; о том, что сообщила императрица, пригласившая их с тетей во дворец отведать удивительного копченого осетра, которого прислали с берегов Меотийского моря, — Ларций наконец погрузился в сон. Он уже не слышал, как Волусия с откровенной неприязнью отозвалась о Адриане, не только посмевшего строить ей глазки, но и намекнуть, что он является «верным приверженцем истинной красоты».

Ларцию приснилась морская ширь, поглотившая земную твердь. Он шел по мелким ласковым волнам. Шагал за поводырем. Со спины не мог различить, кто вел его к восходу — человек был в свободной хламиде, с посохом, длинноволос и высок.

Через неделю по приказу императора Марка Ульпия Траяна в Риме начались игры, посвященные Фортуне Возвращающейся (Fortuna Redux). На торжества Траян при острой нехватке средств денег не пожалел. Праздник продолжался три дня, и все три дня в Большом амфитеатре Флавиев (Колизее) устраивались гладиаторские бои, в которых приняли участие те, кто так долго досаждал мирным гражданам. Их все знали. Граждане, ранее опасавшиеся лишний раз упоминать их имена, теперь свободно выкрикивали оскорбления, насмехались, призывали проявить мужество, сражаться честно, а не бить исподтишка.

По мнению ветеранов, это было жалкое зрелище. Храбрые с женщинами, беззащитными и безоружными жертвами, негодяи в первый день вели себя на арене отвратительно. Стадом носились по полю, убегали, бросали оружие, просили известить прежних своих покровителей, не посмевших явиться на праздник, о том, какие муки они испытывают по их милости. Требуя снисхождения, взывали к тем, кто пользовался их услугами и скупал краденое, а теперь счел себя выше людской молвы и отважился явиться на праздник. После таких воплей многие, в их числе не менее десятка сенаторов, сгорая от стыда, вынуждены были покинуть почетные места на южной трибуне. Скоро страсти накалились до предела. Плебс воззвал к императору — что же это творится? Где обещанные поединки между бандитами, промышлявшими на улицах, и теми, кто грабил и убивал в домах. Где схватки между ворами и вымогателями? Пусть они покажут свою прыть! Зачем народу слушать этот скулеж и потоки брани? Народ требовал крови.

Император подал знак, и распорядитель игр приказал служителям подогреть новоявленных гладиаторов. Служители выбежали на трибуну, принялись подгонять отступавших факелами, вынуждая их биться. На второй день дело пошло на лад. Видно, вечером всем участникам представления — и тем, кто должен был сражаться на арене, и тем, кто готовил их к сражению, — дали хорошую взбучку. Первыми как всегда инициативу проявили женщины, повинные в тех же преступлениях, что и мужчины — в убийствах, отравлениях, клевете, скупке краденого, вымогательстве, торговле оскопленными мальчиками. Эти всерьез взялись за дело — начали с того, что вцепились друг другу в волосы, принялись щипать за груди, затем неумело пустили в ход кинжалы. Потом и мужчины распалились. Крови было много, но вся эта резня более походила на обычную любительскую разборку. Не было в поединках трогающего за душу искусства выпустить кишки противнику, обмануть его ложным выпадом и затем полоснуть по горлу кривым иберийским мечом или каким‑либо иным образом нанести смертельную рану.

Ларций, все эти дни присутствовавший на играх, давным — давно покинул бы трибуну, если бы не утихавший интерес, когда же на арену выедут Сацердату.

На третий день, в проходе он лицом к лицу столкнулся с Регулом. Тот был горд, весел, хотя его имя за эти дни не раз выкрикивали с арены. Сенатор поделился с Ларцием последними новостями, шепнул по секрету — знающие люди утверждают, что скоро император осыплет его, Регула, новыми милостями. Ларций знал цену этим слухам. Обратившись к императору с просьбой назначить его главой пожарников Рима, непотопляемый сенатор получил решительный отказ. Подобный ответ на просьбу известного в столице мошенника никого из осведомленных в дворцовых тайнах людей не удивил.

Сразило другое.

Кто бы мог подумать, что такая малость, как отказ в официальном назначении, нежелание императора встречаться лично, нагонит такой страх на Регула. «Непотопляемый» более недели не появлялся на заседаниях сената. Прятался в своем убежище среди статуй. Но сегодня Регул был явно доволен. Он попытался напроситься к Лонгам в гости — сам по причине неслыханной жадности Регул никогда и никого не приглашал к себе, — а в конце разговора с нарочитым сожалением известил префекта, что на играх «не будет изюминки».

— Вообрази, Ларций, негодник Сацердата ухитрился сбежать из гладиаторской школы, где его и его сообщников готовили на третий день боев.

Регул, сожалея, развел руками и доброжелательно глянул на Ларция. Смотрел с интересом, словно ожидая, как префект конной гвардии отнесется к жирной и многозначной новости.

Ларций замялся, потом спросил.

— Император знает о побеге?

— Ему доложили. Он приказал принять меры, однако преступник пока не найден.

На том и расстались. Настроение у Ларция сразу испортилось. Уже не радовал дневной свет, не вдохновляла очевидная и заслуженная победа справедливости и торжество добродетели. Могильной тоской повеяло от вчера еще возбуждавшего энтузиазм приказа собираться в поход. До вечера ходил унылый, не в силах справиться с погребальным настроением. Помогла философия — на тайный, рожденный в душе вопрос, намекнула: вспомни, в чем ты волен и в чем нет. Обопрись на мужество, рассудительность, будь умерен и справедлив. Найди согласие с собой и окружающими, а для этого поговори с Эвтермом.

Вечером, оставшись один на один, он спросил у раба.

— Ты что влюбился в мою жену?

Эвтерма, уже вполне зрелого мужчину, бросило в краску. Он помедлил, потом ответил.

— Есть немного, господин.

— Послушай, Эвтерм, хочешь, я дам тебе вольную. Обзаведешься хозяйством, женишься?

— Разве я плохо служу господину?

— Нет, ты прилежен, чистоплотен, исполнителен. Но я спрашиваю тебя не как раба, а как человека.

— Разве у госпожи был повод пожаловаться на меня?

— Нет, — Ларций немного замялся. — Скажу откровенно, я испытываю тревогу. Скоро война, мне придется отправиться в Дакию. Я спрашиваю тебя как товарища по совместным играм, по занятиям философией, по пережитым нами обоими бедам — как мне поступить с тобой? Что случится, если ты не сумеешь совладать со своей страстью? Может, отправить тебя на кирпичный завод? Сначала, как водится, поучишься, потом сменишь прокуратора.

— Разве господин не берет меня с собой? — искренне удивился Эвтерм.

Хозяин совсем смешался. Он долго молчал, вздыхал — видно, что‑то прикидывал про себя. Раб терпеливо ждал. Наконец Ларций продолжил разговор.

— Тут вот какое дело, Эвтерм. Мне сегодня сообщили, что Сацердата сбежал из гладиаторской школы. Я уверен, он попытается отомстить мне. Если сам не решится, его подтолкнет Регул. Мне нужен верный и сильный человек, который мог бы присмотреть за Волусией и родителями. Я рассчитывал на тебя, а ты, оказывается, влюбился в мою жену. А ведь мы вместе с тобой изучали философию. Вот и скажи, как мне поступить?

Эвтерм вздрогнул.

— Господина интересует мое мнение?..

Раб очень взволновался. С трудом проглотил комок, застрявший в горле, затем только продолжил.

— Если господин ссылается, что мы вместе изучали философию, и по этой причине он решил спросить у меня совета, как сохранить самое дорогое, что у него есть, и можно ли это самое дорогое доверить мне, презренному рабу, я отвечу — для меня и для философии эта высшая награда. Я благодарен судьбе, что она привела меня в твой дом, господин. Может, в том и состоял божественный промысел. Здесь я обрел дом, твоя мать всегда была вежлива и добра со мной. Твой отец не ленился наставлять меня в науках. Это дорогого стоит, Лар… господин.

Он сделал паузу. В его глазах выступили слезы, он горячо и страстно продолжил.

— Неужели, Ларций, ты полагаешь, что я способен посягнуть на твое счастье? Неужели в душе считаешь меня бесчестным, наглым, буйным — одним словом, рабом не по облику, а по сути? В таком случае, что стоят твои признания в товариществе, клятвы именем Сенеки? Так уж случилось, что я попал тебе в услужении. В этом нет ни твоей, ни моей вины. Так уж оно, — Эвтерм очертил руками круг, символизирующий миропространство, — устроено. Твое счастье, господин, это и мое счастье. Вряд ли ты сможешь понять меня, но почувствовать меня ты можешь. Ты никогда не попадал в мое положение, однако именем товарищества же, заклинаю, осознай — если господину сказали, что хлестать человека по щекам порочно, и он согласился и более никогда не поднимал руку на того, кто живет рядом с ним, такому человеку можно доверить свою жизнь. По крайней мере, я так считаю. Я, раб Эвтерм. Пусть сколько угодно порет, это только для пользы, если я, раб Эвтерм, провинился. Но, Ларций, ты более никогда не поднял на меня руку.

Они разговаривали в дальней комнате. Ларций сидел, Эвтерм стоял.

— Эвтерм, тогда с еще большей радостью я отпущу тебя на волю.

— Куда я пойду, господин. Знания мои разрознены, никакого ремесла я не освоил. Жить твоими подачками не хочу. В доме у меня есть дело, а в городе? Волусия и для меня госпожа. Записаться в бродячие философы? Полагаю, что смогу пустить пыль в глаза, однако ложь — это не для меня. В городе развелось столько философов, что достойные граждане уже не скрывают возмущение происками этих новоявленных мудрецов. Оставь меня при доме, и я буду верно служить тебе и твоим детям. Этого требует мое ведущее.

Ларций встал и положил руку на плечо Эвтерму.

— Да будет так.

Он помедлил, потом с трудом, словно выдавливая из себя слова, признался.

— Понимаешь, Эвтерм, мне не дает покоя, почему Регул и, возможно, Сацердата, так липнут ко мне. Теперь, когда я на коне, о каком завещании дома, о каком денежном легате может идти речь? Они же не безумцы, далеко не безумцы. Чем питается их месть, какой — такой интерес толкает их?

Отыщи причину, Эвтерм?

Часть II. Укротитель Дакии

Одинаковых расходов требует и старательная и небрежная организация войска, и великая польза не только для настоящего времени, но и для будущих веков, если предусмотрительностью твоего величества, о, император, будет восстановлен крепкий порядок в военном деле и исправлены ошибки твоих предшественников.

Флавий Вегеций Ренат

Древние греки придерживались мнения, что если камень, побывавший во рту собаки, окунуть в вино, то это вызовет ссору между людьми, которые его выпьют.

Джеймс Джордж Фрейзер «Золотая ветвь»

Глава 1

Гонец прибыл заполночь. С кромки крепостного рва окликнул часовых. Пока к башне не примчался начальник стражи, те долго и дотошно выясняли, что за гонец, зачем прискакал в столицу. Начальник не церемонился, с ходу наслал проклятья на головы караульных и приказал отворять ворота.

Всадник терпеливо ждал, пока опускавшийся мостик перекроет ограничивающий крепость ров, затем с места послал коня в галоп и на ходу с размаху врезал одному из караульных плетью. Угодил по шлему. Молоденький Лупа на ночь отстегнул ремешок, и доспех свалился наземь. Юноша бросился вслед, погрозил кулаком. Меч обнажить не решился. Стоит блеснуть клинку, как всадник тотчас вернется, назначит поединок, еще и от сотенного достанется. Лупа храбро выругался, вернулся, поднял шлем. Сколько он натерпелся от этого римского горшка! Шлем был великоват, крашеная щетина, которую римляне зачем‑то всовывали в гребень, пересекавший доспех от уха до уха, давным — давно выпала, товарищи по сотне то и дело посмеиваются — держись, Траян, сам Лупа на тебя идет.

В ту пору, когда Лупа ребенком прыгал возле колен матери, отец часто брал его с собой в Виминаций. Там насмотрелся на римских центурионов — у этих щетина стояла торчком, окрашена ровно, в яркий алый цвет. Ходили, красовались!.. Как они, изверги, крепят щетину в гребне?! Как окрашивают? Сколько Лупа не пробовал, все равно вываливается. Лет пятнадцать назад, когда войско Децебала переправилось через Данувий возле Экса — тогда даки под орех разделали два римских легиона — его отец Амброзон вытряхнул из этого шлема голову убитого им центуриона. Голову отпихнул ногой, а шлем привез на родину. Если бы не слово, данное отцу, побратиму Децебала (они были из одного выводка), непременно идти в бой в шлеме, Лупа давно поменял бы этот металлический колпак на привычную войлочную шапку. Чем она хуже — легка, удобна, меч не берет. Зимой в ней тепло, можно спать на голой земле. Он так и сказал отцу — зачем мне этот котелок? Децебал позвал меня кашу в нем варить? Отец выслушал сына, потом коротко распорядился — нести службу в личной дружине царя будешь только в римском шлеме! Не вздумай ослушаться. Узнаю, приеду или дам весточку царю, он тебя собственноручно выпорет, ясно? Потом, после паузы пояснил — твой войлок хорош против мечей, против холода, а вот против дротика, стрелы или римского шита с умбоном 14 — дерьмо. Да и от копья в шапке не спасешься. Понял? К тому же в шлеме тебя быстрее заметит Децебал. Он должен видеть, чей ты сын.

Теперь, вспомнив о том разговоре, Лупа заочно передразнил отца, состроил ему рожу — зато против плетки войлочная шапка лучше. Он едва успел приладить шлем на голову, как на наблюдательной башне во дворце царя Децебала вспыхнул яркий огонь. Хворост не жалели.

Начальник караула на мгновение замер, затем на одном дыхании выговорил.

— Все, волки, началось!

Забегали потом, когда прошло первое оцепенение. Никто словом не обмолвился. Десятник Буридав, невысокий, крепкий с длинющими, ниже подбородка, вислыми усами, голова лысая, с редким венчиком, — одним словам, в годах волк, — выхватил факел из держака, укрепленного в стене, и бросился к башне. Там, на верхней площадке сунул его в кучу хвороста. Следом и на других башнях загорелись костры.

Их было видно издалека.

К утру в стране узнали — случилось страшное. Траян начал переправу через Данувий.

Доставленные гонцом известия были неутешительны. Царь даков и гетов^15 Децебал внимательно выслушал вестника, заставил несколько раз повторить кое — какие места заученного наизусть послания. Наконец отослал гонца, некоторое время сидел в тронном зале, привыкал к услышанному. Затем поднялся на верхнюю площадку наблюдательной башни, чтобы еще раз обдумать и оценить детали послания. Находившихся на башне воинов, бросавших хворост в костер, отослал, заявив при этом: «Достаточно, братья. Дакия уже знает». Сопровождавших его советников тоже отослал.

Была ночь, однако небосвод с сияющими на нем редкими звездами уже заметно развернулся к рассвету. В споре с длинными языками пламени, рвавшимися из недр костра, светила поблекли, горели тускло, исподтишка. Вот кому было наплевать на огонь, так это молодому месяцу. Он царствовал в непроницаемой темной вышине. Залмоксис любит разъезжать на этой лодочке, осматривать родную землю. Тьма ему не помеха, он на семь пядей под землей видит. Интересно, что он теперь различает, что пророчит? Победу или гибель царства?

Мир вокруг был жив, подвижен, ароматен. Все вокруг дышало весенним теплом, баловало прелестной короткой тьмой, очень годной и для сбора войск и для любви. Вспомнилась любовь, жаркие домогания, бег по цветущему горному лугу, наскок, смех, обладание любимой женщиной. Жизнь была подстать миру — обильна на удачу, на добычу, на всякие радости.

И на невзгоды. Их не надо звать, сами нагрянули. С двух направлений.

Царь обошел площадку по периметру, попробовал ногой поддавшуюся под стопой плиту. Надавил еще раз — так и есть, покачивается. Надо приказать поправить. Тут же осадил себя — стоит ли? Придут римляне, поправят, подольют известковый раствор. Траян, говорят, чрезвычайный аккуратист, повсюду наводит порядок. Чуть что, сразу на дырявый корабль и в море. Вот пусть и наводит.

С другой стороны, подобный поступок испанца внушал уважение — в этом Децебал не мог отказать противнику. Как владетель дакийской земли, как набравшийся опыта вождь, он понимал, насколько дерзким, неожиданным и ошеломляющим для врагов был поступок Траяна, сумевшим разом поставить своих политических недругов на место. Первым своим поступком показал, кто в Риме хозяин. Это многого стоит. Подобного деяния очень не хватало Децебалу, чтобы окончательно приструнить племенных вождей, зажать их так, чтобы они пикнуть не смели. Иначе с римлянами не совладать.

Между тем костер, пожравший хворост, сник, пламя начало гаснуть. Скоро огонь совсем погас, спрятался в посвечивающих головешках. Децебал, огромный, широкий в плечах, осененный пушистой, черной, как смоль, бородой — скорее медведь, чем волк, — остановился на противоположной занимавшемуся раннему закату стороне. В предутренней тьме было отчетливо видно, как там и тут на вершинах и перевалах загорались огненные точки. По стране понеслась весть о начале войны. С рассветом по всем дорогам будут отправлены царские гонцы с призывом собираться в стаю.

Час пробил.

Итак, римляне начали переправу в двух местах. Бóльшая часть войска во главе с императором перешла Данувий у Ладераты, по мосту, сколоченному из заранее пригнанных судов. Меньшая, под командованием Лаберия Максима — ниже, у Диерны, у Железных ворот. Худо, плохая новость, пусть даже Децебал и был готов к ней. Все эти месяцы царь тайно надеялся, что Траян, гордый своей мощью, ринется в Дакию напролом. Соберет все силы и с размаху ударит железным кулаком.

Весь последний год на пирах, устраиваемых в царском дворце, много спорили о неприятельских планах. Децебал беседовал на эту тему и с дружественными царями, прежде всего с племенным вождем саков Сардонием. Все — и советники, и союзные вожди — сходились на том, что на этот раз придется нелегко. Глупо надеяться на опрометчивость врага. Конечно, не без пользы будет попросить Залмоксиса о помощи. Пусть небесный царь и вседержитель нагонит проливные дожди или помутит разум Траяна. Пусть тот повторит ошибку Фуска. Еще осенью прошлого года к небесному господарю и вседержителю отправили посланника. Жребий указал на доброго молодца. Залмоксис сразу принял его, дал добрый знак — послал орла, пролетевшего над Сармизегетузой по правой стороне, однако тревога не отступила.

Когда костер совсем угас, и глаза окончательно свыклись с темнотой, в южной части небосвода обнаружилась крупная, посвященная римскому богу войны Марсу, звезда. Она горела жутким оранжевым пламенем. Можно закрыть глаза и не видеть хищное око, но разве это спасение? Траян не Корнелий Фуск, мух ловить не будет.* (сноска: Децебал перефразировал римскую пословицу: «Aquila non captat muscas» (Орел мух не ловит). По некоторым сведениям Децебал был хорошо знаком с римской повседневной жизнью, знал латинский язык.) Воевать будет осмотрительно. Ударил с двух сторон, тем самым отрезая возможность сразу ударить по переправившемуся авангарду.

Худо.

Продвигается вперед неспешно, строит дороги, мосты. Эта обстоятельность внушала особую тревогу. Значит, враг взялся за дело всерьез. К тому же подобную стратегию Траян подкрепил почти тройным перевесом в силах.

Гонец сообщил, что реку перешли четырнадцать легионов.16 Сила страшная, несравнимая с пятью легионами Фуска. Четырнадцать легионов — это более двухсот пятидесяти тысяч солдат. Девяносто тысяч легионеров, много вспомогательных войск, в придачу двадцать четыре отдельные конные алы.17 Кроме того, приволок с собой кучу осадных машин, привел отряды горцев, свободно чувствующих себя в боях на вертикалях. Положение действительно складывалось тяжелое, но даже при самом скверном варианте Децебал и союзные вожди полагали, что у даков есть надежда.

Сардоний убеждал царя — у тебя своих почти девяносто тысяч воинов. Все обученные, понюхавшие римской крови бойцы, и сотня тысяч у союзников. Кочевник клялся в дружбе. Кочевнику хотелось верить. Дикарь незатейливо признавался Децебалу — если римская волчица сокрушит даков, следующими будем мы, саки. О том же в тайных беседах говорили и другие соседи на востоке — бастарны, агофирсы, роксоланы. Соседей на западе — маркоманов и квадов, а также бойев — Траян сумел приручить. Сарматы, уже испытавшие на себе остроту изогнутого дакского меча, сами напросились к испанцу в союзники. Они, безумцы, вместе с другими дали ему воинов во вспомогательные войска.

Царь пробыл на башне до самого восхода. Глянул на светило, обратился к Залмоксису — как быть? Ответа не дождался. Солнце — любимое дитя деда — всеведа, сияло ласково, приветливо, но знака не подало. Видно, были у светила в ту пору другие заботы, чтобы опечалиться судьбой малого народа, подмигнуть царю, напомнить о том, что небесная сила его верный помощник. Значит, придется воевать в одиночку.

Что ж, справимся в одиночку.

С каждым днем замысел наступления очерчивался все яснее. Нашествие начало распространяться вширь. Еще через пару недель в Сармизегетузу пришла дурная весть — пали две приграничные крепости. Нашлись людишки, которые открыли ворота перед императором. Хуже всего, что, по существу выиграв первое, приграничное, сражение, Траян по — прежнему двигался без спешки, посвящая больше времени строительству дорог, мостов и укреплений, чем боевым столкновениям.

Вот это была беда так беда.

На предположении, что Траян, захватив Даоус — Даву, попытается скорым маршем прорваться к горному проходу, называемому Тапы, и тем самым открыть себе дорогу к столице Дакии Сармизегетузе, Децебал и его советники строили свой план обороны. С этой целью он убавил гарнизоны в приграничных крепостях. О том лично объявил их защитникам — так надо, братья. Уходя на небо в объятия Залмоксиса, захватите с собой побольше незваных гостей. На подлость, конечно не рассчитывал.

Римляне двигались вперед осторожно, не позволяя себе безоглядных наскоков, до которых был так охоч нетерпеливый Фуск. Децебал усмехнулся, припомнив, как его волки били распоясавшихся римлян. В ту пору стоило подсунуть врагам надежного проводника, который мог бы увлечь солдат сказками о богатых селах, о сокровищах, хранившихся в усадьбах князей, о тайных урочищах, куда глупые даки сносили добытое на римском берегу золото и серебро, как тут же находились охотники полакомиться легкой добычей. Охочих до чужого добра римлян заводили в глухие ущелья, там их уже поджидали. Подобным образом Диурпаней еще за месяц до генерального сражения заметно подрастрепал силы Фуска.

Принесет ли теперь пользу этот прием?

Децебал вздохнул. К сожалению, Траян — опытный волк. Хитрый, осторожный. Он быстро унял зверства своих солдат, в первые дни войны обрушившихся на мирное население. Еще хуже, что он начал щедро раздавать покорившимся князьям и вождям союзных с даками племен звания «друзей римского народа». Ежедневно его передовые конные разъезды, вступавшие в стычки с пикетами даков, предлагали мириться. «Ради чего проливать кровь? — кричали римляне. — Давайте жить в дружбе».

В любом случае будет не без пользы сыграть на алчности врагов. Придется пустить на это дело молодых волчат, от которых в строю мало толку. Припомнился Лупа — совсем воробушек. Сколько ему? Недавно шестнадцать стукнуло. Какой из него боец! В схватке его прирежет самый дохлый легионер, а так, глядишь, повезет мальцу, и с его помощью Залмоксис заберет к себе несколько десятков жизней врагов. Отец Лупы Амброзон, побратим Децебала (оба они были из одного выводка) одобрил бы его решение. Как, впрочем, и сам воробушек. Этот и такие, как он, готовы отдать жизнь за Дакию. Жаль птенчиков, но еще более жаль родину, вольность и могилы предков. Лучше погибнуть в бою, чем на арене римского цирка или под кнутом жесткого прокуратора. Так говорил Спартак. Был он родом из южных фраков — тех, кто за Данувием, кто покорился Риму.

Теперь насчет мира. Децебал собрал государственный совет и еще раз обсудил с ближайшими друзьями и советниками возможность прекращения войны. На первый взгляд, условия Рима были вполне приемлемы: даки получали статус друзей римского народа. Римский император согласен лично вручить корону Децебалу, а тот, в свою очередь, должен передать Траяну все права на золотоносные рудники, которыми славилась Дакия и которые составляли экономическую основу ее военной мощи. В главных крепостях страны размещались римские гарнизоны. Децебалу разрешалось держать армию, правда, в значительно меньшем составе, и не на Данувии, а на северных и восточных границах. Все «лишнее», по мнению римлян, оружие должно быть сдано. Более двадцати тысяч пехотинцев (Траян готов был уточнить цифру во время переговоров) должны были войти в состав римских вспомогательных войск. Без согласия Рима царь даков не имел права заключать мирные договора с соседями.

Мнение подавляющего большинства знати и верхушки жрецов было единодушным — отказать. Особенно неприемлемым было последнее условие — это означало полный разрыв с самыми верными союзниками. Стоит согласиться на предложения римлян, и прощай свобода. Тому было множество примеров — и в Германии, в землях маркоманов, хаттов и боев, и на Данувии. Понаедут наместники, преторы, квесторы, сборщики налогов, и через несколько лет родная земля вообще уплывет из рук. Дополнительные условия — выдача пленных и перебежчиков, отказ от донативов, — даже не обсуждались.

Все сошлись на том, что следует воевать до победного конца. Как сказал один из князей — не так мы слабы, как полагает Траян, не для того столько лет готовились к войне, чтобы пасть на колени перед римскими собаками.

Затем перешли к обсуждению плана обороны. Здесь также решили придерживаться прежних решений и с божьей помощью посрамить спесивых римлян, как это было с Опием Сабином и Корнелием Фуском.

Решения решениями, но на этот раз хитростей и уловок, на которые был так горазд Децебал, может не хватить. Траян рассчитывает помериться с царем даков не в скором боевом столкновении, а в решимости довести дело до конца, в силе давления на противника, в возможности постепенного и неуклонного увеличения этого давления, но, главное, в количестве припасов. Что уж говорить о качестве воинской выучке, количестве воинов. Здесь подавляющий перевес был у римлян. Значит, Траян решил просто дожать даков. Рано или поздно император прорвется в центральные области страны и подойдет к Сармизегетузе.

Тогда конец.

Децебал вынужден был признать — с военной точки зрения это было единственно верное решение. Всякое другое — например, расчет на мощь удара и решительный рывок к столице или наоборот, неспешное, год за годом, откусывание дакской земли, — позволило бы дакам перехватить инициативу. В нынешних условиях не помогут ни вылазки, ни оборона крепостей, ни заготовленные загодя сюрпризы, ни храбрость ополченцев, ни наработанные за эти годы приемы борьбы с отдельными отрядами противника. Потеряет смысл расчет на затяжку времени. Децебал очень надеялся на зиму. Они в Карпатских горах долгие, снежные, в эти месяцы даки надеялись окончательно порвать коммуникации римлян, обложить их во временных лагерях. План Траяна — строительство дорог и крепостей — сводил на нет погодные преимущества. По хорошей дороге куда легче доставлять припасы, а за каменными стенами вполне можно переждать зиму.

Вот над каким вопросом в первые недели войны мучился Децебал — неужели Траяна нельзя обмануть? Не ясновидящий же он?! И силы у него тоже не беспредельны. Об этом размышлял и когда отправился в свое логово — древнее укрепление в Тапах, где теперь располагался сборный пункт войска. Знающие люди утверждают, на длительную войну и у Траяна может не хватить средств. Далеко не простая задача обеспечить всем необходимым почти двухсот пятидесятитысячное войско. Они же, даки, будут воевать на своей земле и с доставкой отрядам всего необходимого проблем не будет. Эх, поднять бы Парфию, пусть ударит на востоке. К сожалению, его друг, царь Пакор, очень неуютно чувствует себя на престоле. Эти парфяне такие дикие! Вздорнее саков и роксоланов. Когда‑то им удалось разгромить армию Красса, 18 с тех пор они ведут себя дерзко, на союзников поглядывают свысока.

Залмоксис, подскажи, как поступить? В чем искать выход? Выбор у царя невелик. У него под рукой немалое войско, знание местности. Он воюет на своей земле, за свою землю! Это тоже не мало, это весомо. Его волки храбры, вышколены, каждый готов к бою, каждый готов предстать перед Залмоксисом с головой врага подмышкой. Если бы не предатели, которых за эти годы немало развелось в родном краю, он мог бы вполне быть уверен в успехе. С другой стороны, предатель предателю рознь. У него достанет храбрецов, способных рискнуть жизнью, особенно из тех, кто совсем недавно прошел или пройдет обряд посвящения.

* * *

Даки не мешкая собирались в стаю. С последней майской ночи, когда на башнях Сармизегетузы вспыхнули сигнальные костры, прошло не больше недели. По всей стране, от Тизии (Тиссы) на севере и западе и до Арара (Серета) на востоке, везде, где появлялись царские гонцы — в городах, огражденных каменными стенами, в укрепленных бревенчатыми стенами поселениях, в княжеских усадьбах, — на шестах вывешивались окровавленные шкуры баранов. Сигнал известный — на сборы волкам — ополченцам, а также молодым волчатам, давались сутки. Исключение представлялось поименно — пастухам на дальних горных пастбищах — полонинах, отсутствовавшим мужчинам и мастеровым, готовившим оружие.

С началом июня вооруженные люди ручейками начали стекаться в укрепленный воинский лагерь, расположенный у восточного выхода из ущелья, называемого Тапами. Это было священное, осененное заветами предков место. Здесь воинов ждал предводитель волчьего братства Децебал.

Так повелось издавна, с тех незапамятных времен, когда предки даков, отколовшиеся от прежнего племени и потерпевшие поражение в битве с сородичами, были изгнаны на запад, за реки Тирас и Пирет (Днестр и Прут). Укрылись они в Карпатских горах. Кто теперь скажет, долго ли, коротко ли пришлые зверствовали в Южных Карпатах, а также в долинах Алуты, Тизии и Маризии (Олта, Тиссы и Муреша). Известно только, что одичали они, напились человечьей крови. По примеру предков — прародителей устроили волчье братство, в которое со всех концов света принимали беглых и гонимых, кому не хватало места у родного очага или кому не по нраву оказались законы родного племени. Скоро им стало тесно в пределах их древнего логова. Тогда, разбившись на дружины, воины — волки расселись у местных фраков. Тем и скрепили землю, соединили местных в единый народ, который стал называться гетами и даками. Однако законы стаи не были забыты. Тайну происхождения свято хранили отшельники, называемые «полисты», в их ведении были законы волчьего братства, скреплявшее воинов крепче, чем зов крови, приказ или неволя. В войнах и на разбое взросла Дакия — страна волков. Греки устами Геродота повествуют, что «…геты — самые отважные из фраков и самые справедливые. Они считают себя бессмертными… Согласно их вере, они не умирают, а отправляются после смерти к Залмоксису — их богу (даймону)».

Никто не знал, откуда пришел Залмоксис. Когда спросили, старец ответил — с небес я спустился. Пришел, родные, помочь вам стать людьми. Об этом мудреце пошла великая слава. Как всегда первыми к ней поспешили примазаться греки. Устами того же Геродота они утверждали, что «…этот Залмоксис, будучи обычным человеком, якобы жил в рабстве на Самосе у Пифагора, сына Мнесарха. Заслужив свободу, он нажил большое состояние и вернулся на родину. Фраки жили в страшной бедности и были необразованны. Залмоксис, знакомый с ионийским жизненным укладом и более утонченными нравами, чем во Фракии, к тому же проживший среди эллинов и, главное, рядом с самым мудрым человеком Эллады — Пифагором, решил построить особый дом, в котором он принимал и устраивал пиры для самых замечательных сограждан. Во время пиршеств он учил, что ни он, ни его гости, ни их потомки в будущем не умрут, а лишь переселятся в иное место, где, живя вечно, обретут все блага. Пока Залмоксис принимал гостей и увещевал их таким образом, он строил себе жилище под землей. Когда обитель была готова, Залмоксис исчез, спустившись в свои подземные покои, где и пробыл три года. Фраки очень сожалели о его исчезновении и оплакивали как мертвого. На четвертый год он появился среди сограждан, тем самым заставив их поверить в свое учение. Так рассказывают эту историю эллины. Я сам не подвергаю ее сомнению, но и не верю полностью. Думаю, что этот Залмоксис жил задолго до Пифагора. Был ли он простым человеком или в самом деле богом готов — не ведаю, с тем и оставляю его в покое»*.

Верны ли слова грека, могут подтвердить или опровергнуть полисты, но никогда и никому они слова по этому поводу не промолвили. Не для того жрецы хранят древние заповеди, чтобы вступать в споры с чужаками. Посмеиваются про себя, когда кто‑либо из пришлых напомнит о Пифагоре. Если чужак в пределах Дакии будет настаивать на лжи — молча отступят от упрямца. Потом умника найдут с разорванным горлом, и крови в нем останется всего ничего. Так что беглые и пришлые — а их много примкнуло к дакам за последние годы — помалкивают и только кланяются, когда заметят процессию жрецов.

Когда же разговор пойдет всерьез, и любопытствующий не в насмешку, а из страстного желания знать истину, спросит, кто были даки и геты, откуда пришел Залмоксис, в чем смысл его заветов, полисты укоризненно спросят — пристало ли богу ходить в рабах? Не греческая ли спесь, которую и Александру Македонскому не удалось унять, подвигла Геродота на то, чтобы передавать пустые байки? Как так, четыре года строил подземную обитель, а ушел на небо. Оттуда и спустился, тому и свидетели имеются.

С того дня, как случилась эпифания (богоявление), даки вели отсчет своему государству. Не в пример соседям, которые до сих пор не имеют грамоты и обывают в дикости и беззаконии, дети Залмоксиса уже два столетия живут по закону. Они овладели ремеслами, познакомились с философией, обучились воинскому искусству. Скоро по Карпатским горам, по большой излучине Данувия разлетелась молва о дакийских волках. Сила у них немереная, бьют насмерть. Когда идут в бой, воют так, что у врагов поджилки трясутся. Мечи у них острые, крепкие, напоминают волчьи когти — загнуты вперед. Даки безжалостно режут ими врагов. Молва добежала и до надменного Рима, и вздрогнул от страха его владыка Юлий из рода Цезарей.

Беда в том, вздохнул Децебал (он стоял на вершине скалы, над которой в полную силу светила молодая, добравшая до трех четвертей луна), что теперь только дерзостью и ужасом, внушаемым врагам, не обойтись. Надобно умение. У римских отпрысков его хоть отбавляй, а у его стаи маловато. Не хватило времени накопить поболе.

С вершины было хорошо видно, как со всех сторон, радуясь лунному свету, через перевалы, по лощинам, распадкам, берегами рек и ручьев к укрепленному лагерю стремились цепочки огней. Издали, со стороны Данувия, откуда подступали враги, доносился протяжный и терзающий души вой. Это посвященные в братство наводили ужас на приближавшихся врагов. Они выли каждую ночь, отыскать их в дебрях было невозможно, хотя римляне постоянно прочесывали местность. Тем не менее, враги приближались. Топали мерно, грозно, сокрушая крепости и разбирая завалы, прокладывая дороги и возводя крепости.

Ночь была ясная, июньская. На севере, где искрилась заснеженная горная цепь, брезжил мутный свет. Закат еще не угас или зорька близка? О том только Залмоксису известно. Это он считает дни, ведет отсчет вечности. Тьма ему не помеха. Сидит дед в поднебесье, посмеивается в седые усы, ждет посланника. Еще вопрос, примет ли гонца, поможет ли?

Внизу на обширном скалистом треугольном уступе, острым углом врезавшимся в долину, проглядывался воинский лагерь. С двух сторон уступ омывали горные речки — одна впадала в другую. Там ограда была низкая. Ее вообще можно было не возводить — ущелья, где бежали водотоки, глубоки, скаты отвесны и неприступны. О том, чтобы подвезти осадные машины и расставить метательную артиллерию и думать было нечего. Третьим пряслом оборонительная стена упиралась в отвесную скалу, острием упиравшуюся в небо. Неприступной эта скала казалась исключительно для пришлых, но не для даков. За два столетия они наловчились взбираться на вершину, а также спускаться в труднодоступном для наблюдения месте. В Южных Карпатах это было их первое, самое древнее волчье логово, отсюда предки выходили на охоту. Здесь Буребиста, первый царь даков и гетов, соединивший все три части страны, решил основать столицу.

Советники возразили — место, несомненно, удобное, если бы не отсутствие дорог. Для военного лагеря лучшего расположения не найти, а вот для большого города вряд ли. К тому же далеко от главных торговых путей, края глухие, труднопроходимые. Навалится враг, и в несколько дней отрежет столицу от остальных частей страны. Воды здесь вдосталь, а вот продовольствием на сто лет вперед не запасешься.

Буребиста основал столицу севернее, в долине реки Стрей. Назвал Сармизегетузой. От этого логова до столицы четыре дня пути. Добраться до Сармизегетузы, минуя этот лагерь, с западного направления невозможно. Здесь, в долине Тап, даки совершили много славных дел — и сарматов били, и римлян под командованием Фуска отменно поколотили. Здесь разошлись вничью с Теттием Юлианом. Здесь, в лагере, прежний царь, постаревший, утративший прыть вожак Диупарней передал власть над стаей своему племяннику, молодому, отметившему себя в битвах и набегах Децебалу. Теперь пришел его черед проявить прыть и отстоять родную землю. Здесь, решил Децебал, и встретим Траяна.

Оставалось только узнать волю Залмоксиса. Но прежде обряд посвящения. Войско нуждалось в подкреплениях.

Четыре дня и три ночи Лупа и одновозрастные молодые волчата провели в священной пещере, вход в которую был укрыт под высоченной скалой, прикрывавшей лагерь с севера. Отсюда, из пещеры, начинался спуск в подземное царство или в Аид, как называли преисподнюю греки и сам Залмоксис. Правда, о том, что он и его побратимы, с которыми он породнился во тьме, провели в подземелье четыре дня и три ночи, Лупа узнал потом, когда выбрался на божий свет — шепнули взрослые волки. Сам он, угодив в кромешную тьму, скоро потерял ощущение времени. О какой смене дня и ночи могла идти речь на берегу реки забвения. Стоит только пересечь ее ледяные воды — и ты уже не жилец на верхней земле. Нет тебе возврата, никогда не предстать тебе перед Залмоксисом, господарем и вершителем судеб, мудрым небесным дедушкой, чья добрая и могучая длань уже столько столетий осеняет даков.

Хуже того, что, спустившись в каменное подполье, никому уже не выбраться на белый свет в человеческом облике. Истина была сурова, столетьями проверялась предками — либо ты переродишься в волка, либо злыдни утащат тебя вглубь земли.

В кромешной тьме эти злыдни были единственными зримыми образами. Смутно различимые, переливчатые, синюшные, в едкую зелень демоны выползали с той стороны, где журчал невидимый поток. Они сновали во тьме, собирались в стаи, разгуливали на подземной поляне среди каменных трав. Бесплотные порождения мрака были голодны, охочи до живой плоти. Выбирая жертву среди тех, кто отважился спуститься под землю, злыдни высовывали длиннющие языки. Одно из чудищ приблизилось к Лупе — его язык скручивался ремнем, разворачивался, развевался. Тварь начала липнуть, стискивать юношу. Затем попыталась просунуть язык в рот жертвы. Вот когда Лупе, сыну Амброзона, потребовалась волчья хватка. Обернись волком, сцепи челюсти и помалкивай. Против этих тварей только одно спасение — выдержка и молчание. Стой на своем, рычи о своем, веди себя как волк в человечьей шкуре, иначе не видать тебе зеленых полонин, снеговых вершин, чистой воды, не вкусить радость встречи с небесным дедом — вседержителем. Только тот смельчак, которому хватило мужества заглянуть в прозрачные глаза чудовищ и не дрогнуть, не вскрикнуть, не броситься наутек, может считать себя матерым волком. Только существу с железными сердцем и смертоносными когтями может быть доверено отведать чужую плоть — добычу кровавую и сладкую.

Лупа и сам не заметил, как пропитался яростью. Он кожей ощущал, что обрастает шерстью. Это превращение пришлось не по нраву бледному, обнимавшему его чудовищу. Оно нехотя отлипло. На прощание несколько раз попыталось лизнуть его, но язык наткнулся на жесткую волчью шерсть, которой покрылось лицо Лупы, и демон жалобно взвыл. Тьма была переполнена подобными завываниями. Время от времени в них прорезывались торжествующий вопль и страдающий отчаянный вскрик жертвы, у которой не хватило мужества выдержать испытание. Это были те, у кого челюсти не вытянулись в волчий щипец, у кого сердце не переродилось.

Лупа теперь ясно ощущал весь набор запахов, переполнивших пещеру, и среди них откровенно торжествовал один, свежий, ведущий на волю. Он двинулся на его зов. Запах усилился, и скоро он ощутил прикосновение ночного ветерка. Когда Лупа в числе других испытуемых выбрался наружу, он уже мало что соображал. Действовал по наитию. Наброшенная на него при выходе волчья шкура принудила его завыть, и он завыл. Точнее заскулил радостно, с переливами. Хотелось есть, и он опечалился. Лупа вздрогнул, узрев в небе полногрудую луну. Звезды отсутствовали. Говорят, Залмоксис любит кататься на молодом месяце и сверху обозревать землю. Вообще, мир вокруг новорожденного заметно изменился. Обострились запахи, пронзительнее стали звуки, исчезли краски. Все вокруг стало серым, но в этой серости оказалось куда больше переливов, чем оттенков в каком‑либо цвете. Заметно укрупнившаяся с того момента, как Лупа со своей сотней явился в лагерь, стая тихо и нудно тянула волчью песню. От этого напева у врагов кровь стыла в жилах.

Вот они враги. Он давно ощутил их присутствие, но только сейчас разглядел их.

Посреди лагерной площади, в пределах круга, образованного кострами, толпились пленные — те, кто посягнул на волчью обитель, чья гордыня унизила мир. Глядя на них, Лупа испытал прилив ярости и сначала завыл тонко, подпевая общему хору, потом повел свою песню, громкую, пронзительную, внушавшую врагам ужас. Враги дрогнули, кто‑то пал на колени, кто‑то вскинул руки, обращаясь с мольбой к своим маломощным богам.

В следующее мгновение кто‑то чрезвычайно бородатый, огромный, поражающий шириной плеч — не сам ли вожак стаи Децебал?! — махнул рукой, и стая вновь обращенных молодых волков бросилась на пленных. Терзали павших. Кто‑то из пленных покорно откидывал голову и мелко вздрагивал, когда зубы молодого волка впивались ему в глотку. Один из них отважился сопротивляться, с жутким криком пытался освободить связанные руки. Не тут‑то было! Римлянин был невысок, седовлас, толстопуз, на голове декурионский шлем, однако дрался отчаянно. Его повалили втроем, и молодой, богатырского телосложения волк, побратим Лупы, Скорило впился в его горло зубами. Потом все пили кровь поверженного врага, жевали кусочки его сердца. Даже вожак смочил в крови длинные обвисшие усы.

Подступил рассвет — первый в многотрудной воинской жизни Лупы и Скорило. Молодые волки не расставались, теперь они были побратимы. Все, кто выдержал испытание и нашел выход из пещеры, теперь считались одним выводком. В память о самой длинной, самой таинственной ночи в их жизни они обменивались подарками. Скорило вручил Лупе шлем растерзанного декуриона. Лупа с радостью отдал побратиму навязанную отцом каску с гребнем. То‑то было радости, когда обнаружилось, что горшок декуриона плотно сел на голове юноши, а Скориле впору пришелся мятый римский колпак.

До следующего вечера новики отдыхали. С приходом темноты Лупу и пожилого воина из его прежней сотни Буридава вызвали к царю.

Децебал встретил Лупу у порога, положил руки на плечи.

— Крепись, сынок. Они взяли Даоус — Даву.

Лупа напрягся, спросил.

— Отец? Мать?

— Все погибли. Амброзона сбросили со стены. Что случилось с матерью и сестрами не знаю. Боюсь, что худшее…

Лупа отвел глаза.

— Когда в бой, вожак? Поставь меня в первый ряд.

— Нет, сынок. Тебе придется послужить врагам.

Лупа отшатнулся. Буридав во время разговора оставался спокоен, это был пожилой, опытный волк.

— Послушай, сынок, — как ни в чем не бывало, спросил Децебал, — я слыхал, ты обменялся шлемами с моим племянником Скорилой? Этот тебе впору?

— В самый раз, государь.

— Вот и хорошо. Оставишь его в лагере на мое попечение. Наденешь, когда вернешься. Пойдешь в нем в бой. Кровь врага в бою вкуснее. Ты все понял, Лупа? Твой отец уверял меня, что лучше тебя никто не знает местность вокруг Даоус — Давы и пути, ведущие к Тапам. Все, что услышишь в римском лагере, передавай Буридаву, он не так хорошо владеет латинским, как ты, ведь этот язык тебе родной. Твоя мать, достойная женщина, была родом оттуда, — он махнул рукой в сторону Данувия. — Теперь самое важное, вам необходимо заманить врага в Медвежье урочище. Как — это вы решите с Буридавом на месте.

— Да, государь. Значит, мне не придется кидать жребий?

— Нет, но твоя ноша будет не менее почетна, чем удел посланника к Залмоксису. Гордись тем, что можешь порадовать старца, если поможешь завести в урочище сотенный отряд. Ступай. Вместе с Буридавом вы будете пасти овец на лугах Ориеште. Увидев вражеских солдат, выкажешь радость. Овец не жалей. Забей для них барана, они ее любят, баранину. Пусть обожрутся. Одним словом, веди себя по обстановке, уверяй, что ты подлинный римлянин и рад свободе. Если предложат быть проводником, требуй плату.

— Понял, государь.

— Ступай.

* * *

Посланца к небесному деду Залмоксису совет братства решил отправить в день летнего солнцестояния, когда землю радует самый длинный день и печалит самая короткая ночь. Это известие вызвало ликование среди всех собравшихся в лагере и возле него бойцов.

Во — первых, это означало, что царь и сильные окончательно решили устроить римлянам «ночь когтей». Во — вторых, великая честь тому, кто отправится на небеса и изложит Залмоксису просьбы его народа. Воины ходили гордые — каждому из них мог достаться счастливый жребий. Понятно, что следует послать лучшего из лучших, но устраивать состязания, меряться удалью, как в былые годы, времени нет, так что теперь каждый мог надеяться на удачу. Полисты облачат счастливчика в белые одежды — широкие шаровары, такую же длиннополую белую рубаху и безрукавку из тончайшей овечьей шерсти. Выдадут папаху из овчины мехом наружу, поклонятся, пропоют священную песню, и пожалуйста — ступай на небеса.

Хорошо. Весело.

Не передать, как молоденький Лупа завидовал старшим товарищам. Ему едва удалось уговорить царя разрешить остаться в лагере до обряда. Очень хотелось поучаствовать в общем празднике, услышать волю богов. Царь разрешил, но приказал особенно глаза не мозолить. Спрятаться в уголке, сидеть в подаренном Скорило шлеме. Спрятаться‑то он спрятался, однако в лагере его по — прежнему окликали «римский горшок».

Обидно.

Еще обидней, что в день торжества бог ветра Гебейлезис едва не нарушил праздничный настрой — нагнал тучи, пригрозил дождем.

Не тут‑то было.

Никто из членов волчьего братства не дрогнул. Все вооружились луками, и каждый воин принялся метать стрелы в придвинувшиеся к долине облака. Стреляли метко, бог ветра и грозы дрогнул, отступил. С воодушевлением, гордые победой над супостатом и недругом Залмоксиса, воины приступили к торжественной церемонии. Первым делом вынесли священное царское знамя, на котором был изображен волк с головой дракона, на шестах вывесили окровавленные бараньи шкуры. Жрецы пропели призывную песню и зажгли костры, чтобы привлечь внимание господаря. Солнце светило ярко, звучно, видно, Залмоксису пришлись по душе настрой семидесятитысячной рати, строгий обрядовый чин, бой барабанов, копья, воткнутые в отверстия в ритуальном камне.

Наконец главный жрец вскинул руки вверх и воззвал.

— Прими гонца, вседержитель. Мы выбрали чистого сердцем и храброго в бою. Прими его и дай ответ, как поступить с пришлыми? Всех ли предать смерти или оставить с десяток, чтобы те рассказали своим детям и внукам, что неповадно идти на святую землю, которой ты, Залмоксис, отец и покровитель.

Воины запели боевую песню. Наряженный в белые одежды счастливчик — это был Скорило — вошел в круг, образованный гигантскими валунами. В центре круга из гранитного основания торчали четыре копья, острия которых были направлены в самый зенит. Следом в круг вошли четыре самых сильных бойца — всех их Лупа знал по имени, они входили в ближайшую к царю сотню. Вот бы попасть туда!.. Но еще лучше отправиться на небеса, чтобы сам Залмоксис обратил на тебе взор. Каково потом будет спуститься на землю и предстать перед сверстниками в сиянии небесной славы.

Заманчиво.

Между тем тень от копий легла в предусмотренное предками место. Четыре богатыря взяли посланца за руки и за ноги. Войско торжествующе завыло, и в следующее мгновение, по знаку седого жреца, богатыри подкинули юношу. Он взлетел высоко — высоко и уже оттуда с порога поднебесья упал на острия копий. Они пронзили его. Когда верховный жрец приблизился, гонец был мертв. Это был добрый знак, значит, вседержитель принял душу посланца. А то ведь бывает, что посланец умирал не сразу, мучился, а это значило, что не того послали. Была, значит, у него какая‑то червоточинка в душе, вот Залмоксис и не принял гонца. На этот раз все сошло удачно.

Хвала Залмоксису!

Теперь оставалось только ждать.

Все ждали, напряженно, затаив дыхание. Наконец вдали громыхнуло. Затем донесся еще один раскат грома, следом еще один.

Все как один закричали от радости. Залмоксис принял гонца и подал знак — дерзайте, дети. Сокрушите незваных гостей. Высосите из них кровь!

До капли!!

Глава 2

Кто мог подумать, что решительный успех, явно обозначившийся в начале кампании, доставит Траяну куда больше хлопот, чем любой другой поворот событий. Казалось, все шло по плану. Удар с двух направлений разделил силы даков, каждой экспедиционной группе было обеспечено подавляющее превосходство в силах. Потери были невелики. Не повезло только нескольким конным пикетам и отряду Нумерия Фосфора, попавшему в засаду вблизи Даоус — Давы. Есть подозрение, что под дакские мечи его подставил предатель — проводник.

Если прибавить успешные действия конницы под командованием Лузия Квиета, безостановочно тревожащей даков, перехватывающей их транспорты с продовольствием, впереди уже явственно различался абрис победы. Даки беспечно полагали, что на родной земле они способны обмануть кого угодно, поэтому их караваны двигались открыто, без надежной защиты. Они предположить не могли, что среди их соплеменников найдется достаточно охотников помочь римлянам. Отдельные князья, поставленные перед выбором, либо погибнуть со всем племенем, либо перейти на сторону захватчиков, колебались недолго. Многих устрашила резня, устроенная римлянами в Даоус — Даве. Все оставшихся угнали в рабство, немощных и стариков заставляли уходить.

Траян в ответ на жалобы местных князей, отвечал — война должна кормить себя сама. Деньги, полученные за проданных в рабство, существенно пополняли войсковую казну. Грабеж был организован по — римски деловито и безжалостно. В первые две недели казни мародеров успокоили солдат, напомнив этой буйной и хваткой ораве главную во время раздела добычи истину — если каждый начнет зверствовать и грабить на свой страх и риск, ему достанется куда меньше добычи, чем будет выделено по законам войны. За полтора месяца Траяну удалось внушить уважение к своим распоряжениям даже самым буйным горлопанам из вспомогательных частей, чего не скажешь о его ближайших офицерах и членах претория. Эти в предвкушении победы начали вести себя вольно, хватать чуть больше, чем было намечено планом. Но главное, командиры легионов начали распылять силы. Туда пошлют когорту, здесь для взятия крепости оставят меньше сил, чем требуется для скорейшего сокрушения твердыни. Когда спросил у командира Первого легиона Минервы, почему для взятия Даоус — Давы тот оставил только три когорты, легат не задумываясь ответил, что и этого достаточно.

Траян загодя почувствовал в подобной небрежности и легкомыслии серьезную угрозу стратегическому плану и для начала строго наказал двух зарвавшихся командиров легионов, позволивших себе пренебречь строительством дорог и мостов на оккупированной ими местности, и направивших чрезмерное количество когорт на захват имущества за линией, начертанной им при начале наступления. Легата Первого легиона предупредил — если не возьмешь крепость к указанному сроку, прощайся с должностью. Поставлю на твое место своего племянника Элия Адриана, тот будет строго выполнять приказы. Командир тут же вернул к крепости половину легиона и всю осадную артиллерию, а это более шести десятков метательных машин, а также специальное инженерное оборудование для преодоления стен. Пришло приструнить даже, в общем‑то, благоразумного Суру, который вдруг начал настаивать на скорейшем наступлении к Тапам и решительному прорыву к столице Децебала Сармизегетузе.

Траян не жалел сил на то, чтобы переубедить друзей. Терпеливо доказывал, если рассматривать положение наступавшей армии исключительно с точки зрения военных успехов, вывод будет однозначный — армия, кроме захвата территории, никаких других существенных успехов не добилась. Да, им удалось взять несколько крепостей, однако другие укрепленные пункты даков продолжали обороняться, и порой выступавшие оттуда отряды наносили существенный ущерб мелким частям, занимавшимся сплошным овладением территорией.

Спор ни к чему не привел — Траяна слушали, но не слышали. Между тем через несколько недель после начала вторжения император явственно ощутил, что в поведении даков наметился перелом. Они все чаще начали дерзить, собираться в крупные отряды и нападать уже не на отдельные команды, но на крупные части.

В середине июля к императору явилось объединенное (не с тайным ли умыслом объединенное?) посольство племен, прикрывавших Дакию с севера. Возглавлял делегацию дряхлый жрец из племени буров, являвшихся самыми решительными сторонниками Децебала. Послы в обычной для варваров иносказательной манере преподнесли в дар «величайшему и непобедимому» невиданных размеров гриб — боровик. Лесной великан был доставлен на носилках, так как гриб был неподъемен для одного, даже самого сильного человека. Шляпку лесного исполина нельзя было обхватить руками. На шляпке крупными латинскими буквами было вырезано: «…и буры, и другие союзники советуют Траяну вернуться назад и заключить мир».

Траян с благодарностью принял подарок и приказал его зажарить. Все ели и веселились, кроме императора. Марк все больше мрачнел. В конце июня после того, как послы удалились, не получив обнадеживающего ответа (Траян лишь повторил прежние условия, на которых он готов заключить мир), обнаружилась явная готовность царя даков к решительному столкновению. Подобный настрой неприятеля смутил императора откровенной нелогичностью. Ближайшие советники попытались развеять дурные предчувствия, убеждали Марка, что при таком превосходстве в силах им, во — первых, ничего не страшно, во — вторых, подобное намерение царя варваров может истолковать как признак полного отчаяния, в котором оказался Децебал. На вопрос, каким же образом этот «отчаявшийся» и «потерявший голову» правитель пятью годами ранее сумел перехитрить опытного Опия Сабина, все члены претория в один голос начали утверждать, что Опия трудно назвать опытным полководцем, что Децебалу просто повезло и он, сам того не подозревая, просто воспользовался ошибкой наместника, разделившего свои силы.

По мнению императора, это были пустые слова. Подобное объяснение было схоже с заговорами, с помощью которых дрянные лекаришки пытаются помочь страдающим от зубной боли. За эти дни Траян успел оценить способности противника, его умение и готовность идти до конца. Но, главное, только в Дакии ему открылось, насколько добросовестно, с какой выдумкой и рвением Децебал готовился к войне. Понимая, что столкновение неизбежно, варвар охотно принимал у себя римских перебежчиков, по договоренности с Домицианом не скупился на приглашения мастеровых, сведущих в ремеслах, а также греческих учителей, пытавших научить сыновей дакской знати философии, а также другим наукам, прежде всего, воинским. Золота у него хватало. По — видимому, золотоносные рудники в Карпатах оказались куда более богатыми, чем о том можно было судить по сообщениям соглядатаев. Это было крайне неприятное открытие, наличие денежных резервов давала Децебалу возможность вести долгую и ожесточенную борьбу. Подобных смущающих находок в Дакии оказалось немало. Вот еще одна — уже первая крепость, которую предатели сдали римлянам, поразила Траяна точной и толковой привязкой к местности, правильным сооружением предмостных укреплений, рва и стен.

Прибавим к этому опыт кампании против Опия. В Нижней Мезии Децебал продемонстрировал, что умеет воевать смело, размашисто, не теряя при этом осторожности. На римском берегу Данувия он отлично проявил себя, выказав глубокое понимание внутреннего подтекста происходивших событий, а это качество для полководца бесценно. Собственно, только способность угадывать вектор развития событий и делают военачальника полководцем. Если прибавить к этому взвешенность в принятии решении, совмещающую смелость и осторожность, присущие Децебалу, необходимо признать, что Траяну противостоял достойный противник. Да, в этом году даков подвела погода — лето выдалось жаркое, сухое, что позволило римлянам без особых усилий перемещать осадную технику. Но это преимущество каждый день могло растаять как дым. Стоило зарядить дождям, и осаждавшие укрепленные пункты части станут заложниками этих самых карробаллист и таранов. Подвижные отряды даков с легкостью вырвутся из окружения.

Когда передовые отряды римлян уперлись в боевое охранение даков, прикрывавших военный лагерь, расположенный на дальнем выходе из Тап, когда на склонах долины ночью густо обозначились многочисленные костры вражеской армии, Траян ясно осознал — Децебал действительно решил дать сражение.

Здесь у западного входа в Тапы Траян остановил армию. Здесь решил подождать Лаберия Максима, здесь заложил крепость Тибискум. Днем объезжал войска, проверял боеготовность, ночами подолгу изучал сведения доставляемые разведчиками, прикидывал, как побольнее ударить по врагу.

Все эти дни, до середины июля, тревога не отпускала Траяна. Децебал затаился в своем лагере. Неужели он осмелел настолько, что готов выдержать прямой удар? Или усилился? Что он задумал? Лазутчики и верные люди при Децебале докладывали, что пополнение прибывает в лагерь по заранее утвержденному графику. Молодых волчат подвергают какому‑то жуткому испытанию — проводят через подземелья Аида, в результате чего они обрастают шерстью и становятся настоящими волками. В бою им не будет удержа! Кто поверит в подобные сказки! Возможно, Децебал рассчитывает на скрытые ресурсы, которые ему могут предоставить закрытая для наблюдения местность или его союзники. Или он вымаливает поддержку у небесной силы? У этого, как его… раба Пифагора Залмоксиса.

К сведению тех, кто трепещет перед таинственным, жалуется на нескончаемый вой, каким даки встречают отряды римлян, — небесная сила всегда приходит на помощь тому, у кого больше легионов.

Тогда в чем секрет?

Как‑то в полночь Траян вышел на кромку земляного вала, которым был обнесен временный римский лагерь, и глянул во тьму. Вдали, за рекой Бистрой горело множество костров, разожженных даками. Оттуда явственно доносился протяжный волчий вой.

Пугают, усмехнулся Марк. Наивные люди. В тот момент он принял решение — если Децебал решил померяться силами, что ж, померяемся.

Падучая звезда, мелькнувшая в темном небе и оставляющая яркий след, подтвердила вывод. Траян почувствовал вдохновение — боги на его стороне. Пусть философы утверждают, что падучие звезды — это всего лишь вспышки сплошного огня, быстро пролетающие сквозь воздух и оттого кажущиеся удлиненными. Пусть даже так, но ведь этот знак был подан именно в то мгновение, когда он искал ответ, и это был несомненное свидетельство, что высший разум, называемый Дием или Зевсом, на стороне вечного и непобедимого Рима.

Мысль отворила проем к истине. Траян, затаив дыхание, наблюдал ее полет. Децебал, при всем своем великом разуме и опыте, делал общую для всех противников Рима ошибку. Она заключалась в несколько искаженном взгляде на мощь и слабости, присущие римлянам. Каждому теперь понятно, что римский народ подчинил себе всю вселенную только благодаря военным упражнениям, искусству надежно устраивать лагерь и военной выучке. В чем другом могла проявить свою силу прозябавшая в среднем течении Тибра горсть римлян против массы окружавших их врагов? На какие другие качества могли опереться низкорослые поселенцы и беглецы в своей смелой борьбе против высоченных и значительно более сильных германцев, храбрых галлов, искусных в верховой езде парфян? Все они превосходили римлян не только численностью, но и телесной силой. Кто, будучи в здравом уме, станет оспаривать, что и в военном искусстве и теоретическом знании римляне серьезно уступали грекам. Зато они всегда выигрывали в том, что умели искусно выбирать новобранцев, учить их, закалять ежедневным упражнением, предварительно предвидеть во время упражнений все, что может случиться в строю и во время сражения, и, наконец, сурово наказывать бездельников. Знание военного дела питает смелость в сражении: ведь никто не боится действовать, если он уверен, что хорошо знает свое ремесло. В самом деле, во время военных действий, малочисленный, но обученный отряд скорее добьется победы, тогда как сырая и необученная человеческая масса подвержена всевозможным страхам и всегда обречена на гибель.

Этот вывод никак не доходил до ума и сердца тех, кто пытался противостоять Риму. Враги, привычные к тому или иному приему ведения боевых действий, никак не хотели понять — умея что‑то одно, необходимо уметь и многое другое. С одной стороны, враги переоценивали величие и силу Рима, с другой — недооценивали римскую изворотливость и умение находить выход из любых ситуаций. То есть, в общем и целом с Римом не совладать, но здесь, на нашей земле, осеняемые волей отечественных богов, мы утрем вам нос. Варвары в силу неразвитости воображения и отсутствия стройности во взглядах, не в состоянии понять, что мир един, как един и создавший его разум, и его законы справедливы и неотвратимы как в Италии и в Парфии, так и в Дакии. Об этом Децебалу мог бы рассказать советник императора Аполлодор.

На следующий день император собрал ветеранов, которым довелось принимать участие в сражении, проигранном Фуском в этой долине.

Таких оказалось немного, с десяток. Ларций Лонг был среди них старшим по званию. С него Траян и начал опрос, но прежде поинтересовался.

— Что слышно о твоем коротышке Фосфоре, Ларций?

Ларций хриплым голосом (он простудился при переправе через горную речку) доложил, что никаких новых известий не поступало.

Присутствовавший при встрече Комозой отвел глаза в сторону и глухо буркнул.

— Не мог Фосфор даться им в лапы. Не из таких.

— Возможно, — согласился Траян. — Но к делу.

Прежде всего, император начал дотошно выяснять подробности той злосчастной битвы. Как рассказали ветераны, Фуск выстроил три легиона — два в передней линии, один во второй и бросил их в бой против прятавшихся в лесах даков. В тот день отлично поработали артиллеристы и легковооруженные велиты, однако уже к полудню сражение разбилось на ряд мелких боевых столкновений, в которых со стороны римлян участвовали отдельные когорты, а то и центурии, а со стороны даков — той же численности отряды. Выяснилось, что к тому моменту Фуск утратил контроль над действиями своих войск, о чем свидетельствовали не привязанные ко времени и месту, а потому и невыполнимые приказы. Как сообщил один из центурионов, его когорте, например, была поставлена задача «смело идти вперед». Куда, не указывалось. Другим предписывалось «ускорить шаг».

— Другими словами, — уточнил Траян, — вся армия оказалась связана боем.

— Так точно, — подтвердил Ларций.

— И конница?

— И конница. Ее бросали мелкими отрядами на помощь тем или иным подразделениям, от которых прибегали вестовые. Большая часть конных отрядов оказалась распылена по всему полю битвы еще до того, как мы сумели оказать помощь пехотным центуриям.

— Все равно непонятно, — выразил сомнение император, — каким образом дакам удалось взять верх, ведь у Фуска было преимущество в силах? Неужели один дак стоит двух наших легионеров?

— Поначалу да, — подтвердил один из ветеранов. — Уж больно ловко эти гады орудуют своими кривыми мечами. В тесноте они очень удобны. Стоит только дотянуться до противника и тяни на себя. У них лезвия загнуты в обратную сторону, как когти у волка.

— Насколько мне известно, — добавил центурион Фауст из 11–го Клавдиева легиона, — Фуска потряс удар с тыла. Я подробностей не знаю, но как потом говорили большой отряд даков — что‑то около пяти тысяч человек — прорвался к лагерю и попытался проникнуть в него через задние ворота.

После полудня ветеранов распустили. Лонга император задержал, пригласил к столу, на котором лежал вычерченный план местности.

— Вот взгляни. Это долина, здесь наш лагерь, здесь стоянка Децебала. Вот река Бистра. Где, в каком месте мог прорваться этот отряд? Не могу понять, как пятитысячная толпа могла миновать дозоры и остаться незамеченной? Куда смотрел префект лагеря, почему не доложил Фуску? А если доложили, почему Фуск не принял никаких мер? Почему не связал эту орду боем?

— Я ничего не утверждаю, цезарь. Прошло пятнадцать лет, многое выветрилось из памяти. Сам я этот отряд не видал.

— Хорошо, — согласился император. — Будь ты на месте Децебала, ты решился бы дать сражение в этом месте?

— Да, — откашлявшись, ответил Ларций. — Ущерб врагу можно нанести существенный, а в случае неудачи легко оторваться от преследователей. И конницей их не достанешь.

— Но зачем Децебалу отступать. Без надежды на победу ни один даже самый глупый военачальник не начнет битву. Децебал собрал здесь огромное войско, более семидесяти тысяч человек. Если он втянется в бой и потерпит поражение, для него все будет кончено. На что же он рассчитывает?

— Нанести нам как можно больше потерь.

— Э — э, — поморщился Траян, — непохоже на Децебала. Неужели он отважился ввязаться в драку только для того, чтобы надавать мне побольше тумаков. Он что‑то держит за пазухой.

Ларций Лонг выпятил нижнюю челюсть, помрачнел.

— Не смею говорить, цезарь.

— А ты посмей.

— Меня высмеяли.

— Кто?

— Трибун Элий Адриан.

— Кто командует армией, я или Адриан?

— Ты, повелитель.

— Тогда выкладывай.

— Уверен, без камня за спиной Децебал никогда не отважился бы броситься в битву. Помню, в Мезии он ловким маневром оставил Опия без конницы. Наслал на него саков. Наши всадники бросились на врага, смяли, начали преследовать. Опий послал в бой все свои алы, победа казалась близка. Когда же конница оторвалась от главных сил, Децебал вклинился между конницей и пехотой и ударил во фланг мощно, всей массой.

— Вот видишь, — удовлетворенно заявил император. — А ты говоришь «нанести потери», «надавать тумаков».

— Я этого не говорил, цезарь. Я имел в виду, что без камня за пазухой Децебал не бросится в бой.

— Не спорь с императором, Ларций. Все‑таки вредный ты человек.

— Какой есть.

— И язык у тебя длинный. Ну, в чем видишь каверзу?

— Не знаю, цезарь, — Ларций пожал плечами. — Разве в том, чтобы зайти к нам в тыл и ударить, как это было в случае с Фуском. Но все проходы перекрыты, а по горам не набегаешься.

— Может, Децебал там у себя в глубине запрудил воду, и в критический момент пустит на нас вал воды? — спросил император.

— Так своих тоже потопит. Мне кажется, он попытается ударить с тыла.

Траян не ответил, помолчал. Наконец отдал приказ.

— Обследуй окрестности. Возьми с собой самых толковых солдат, самых надежных проводников. Прояви выдумку, но чтобы во время сражения никто не смел угрожать мне с тыла. Насчет запруды я подумаю.

— Слушаюсь, цезарь.

После короткого молчания Траян добавил.

— Афр провел расследование по поводу гибели отряда Фосфора. Выяснилось, что проводник завел Нумерия в ущелье, где была устроена засада. Афр доложил, что недавно в лагере появились еще два проводника из местных. Они якобы утверждают, что неподалеку от Тап у даков расположен тайник, где местные племена хранят свои сокровища. Место это заповедное, священное, там стоят изображения их богов. Что думаешь по этому поводу?

— Это ловушка, государь.

— Вот ты и проверь. Найди это место. Я не хочу, чтобы во время сражения меня угостили каким‑нибудь сюрпризом. Я хочу принудить Децебала к миру. Хочу, чтобы он почувствовал, у него нет иного выхода. Пусть убедится — любая его уловка, даже самая хитроумная, встретит достойный отпор.

Император помолчал, потом, как бы между прочим, добавил.

— Это очень важно, Ларций. Я тебя не тороплю, подготовься хорошенько. Прими меры предосторожности.

— Слушаюсь, государь.

* * *

Той же ночью Ларций сел за письмо Лусиолочке. Вывел на пергаменте первую фразу — «Ларций Волусии Лонге, привет» — и задумался. Неужели это письмо может оказаться прощальным? Тогда лучше проявить благоразумие и составить завещание. Вслед мысль утянула его в недавнее прошлое. Вспомнились трудные, выматывающие месяцы ожидания расправы, которой после доноса Регула ему и его родителям грозила неослабная, жестокая подозрительность Домициана. Тогда бог смерти Фанат тоже дышал ему в спину, тоже время от времени касался шеи острыми коготками, но как разнилось состояние духа, с которым он тогда и теперь брался за гусиное перо. Упрекнул себя — не рано ли заботиться о завещании? Зачем заранее кликать беду?

О чем же писать? Неужели кроме имущества, которое он завещает ей, ему и сказать любимой женщине нечего? Может, намекнуть, если со мной что‑нибудь случится, пусть считает себя свободной? Эта мысль обидела его. Какие глупости! Если с ним случится худшее, жизнь сама все расставит по местам. Написать, что любит ее, помнит ее?. Поблагодарить за ночи, накрепко привязавшие его к ней, дарованной богами женщине, за ту решимость, с которой она разогнала подлые мысли, возникшие у него после ядовитого укуса Регула. Действительно, поддайся он тогда страху и подозрениям, с чем бы теперь пошел в бой?

После минуты раскаяния взял себя в руки — стоит ли загодя тревожить Лусиолочку? Не пустозвонство ли это? Не напыщенное ли бряцание доспехами? Припомнились слова императора — прими меры предосторожности.

Ларций усмехнулся. О каких мерах может идти речь, когда суешь голову в пасть волку! Здесь уж как повезет. После короткого размышления и эти дурные мысли отвел в сторону. Описал, как они здесь жируют, как проводит время император, его жена и племянница, сообщил, с кем подружился в лагере, какие диковинки припас ей в подарок. Закончил привычным — «живи и будь здорова»!

Утром Лонг попросил префекта легиона* (сноска: заместитель легата, ведал в основном порядком в лагере (обычно назначался из числа примипиляриев). Примипилярий — старший по должности центурион (из 60 центурионов легиона); входил в члены военного совета легиона и получал при назначении всадническое достоинство.) Афра показать ему проводников. Некоторое время он издали тайно наблюдал за ними. Их было двое. Один — симпатичный, с прямым римским носом, молоденький парнишка, совсем еще ребенок, лет шестнадцати, не более. Другой мужлан, с длинными вислыми усами, лысый, молчаливый, с хорошо развитым плечевым поясом, что обычно свойственно бойцу, привыкшему орудовать копьем и мечом. Ларций приказал вызвать их в свою палатку и предложил показать окрестности к северу от римского лагеря. Оба сразу согласились, но потребовали плату вперед. После короткого торга сошлись на двух золотых аурелиях. Во время беседы и торга Ларций ничего подозрительного не заметил, однако сразу возникшая, липкая настороженность не проходила. В таких обстоятельствах префект всегда доверял внутреннему чувству, оно ни разу не подводило его. Прикинув, кто из двоих легче клюнет на приманку, Ларций остановил выбор на младшем. Парнишка горяч, порывист, неопытен, ради родной земли вполне готов на подвиг. К тому же бойко изъясняется на латинском. Не чужд ему и римский говор. Ларций сам вполне мог объясниться на дакском, однако в таком серьезном деле, как собственная голова, лучше сосредоточиться на главном. Звали парнишку Лупой. Услышав это имя Ларций даже поперхнулся от неожиданности, однако довольный Афр подтвердил, что так и есть — «он назвался Лупой».* (сноска: Лупа по — латински «блудница», «шлюха»)

Вечером Ларций приказал привести Лупу в свою палатку, угостил вином, назвал «своим молодым другом» и доверительно, с намеком, поинтересовался — не знает ли его молодой друг, где здесь можно разжиться золотом?

Паренек состроил потешную гримасу — видимо, решил изобразить, что задумался. Изобразил неумело — это Ларций отметил сразу. Наморщил лоб, сунул палец в рот, принялся сосать его, затем будто что‑то вспомнил — глаза у него широко открылись, он энергично потер руки. С таинственным видом сообщил, что есть здесь одно местечко, где местные общины хранят добычу и всякое награбленное у соседей имущество. На вопрос, чего ради он предает своих, Лупа заявил, что «эти, с севера, им, заклятые враги. Сколько раз они грабили стада отца, его братьев и дядьев. Сколько раз умыкали женщин из наших селений, так что месть для него будет сладкой».

Он помолчал, насупился, затем, словно сообщая великую тайну, признался — мать у него италийка. Более того, римлянка. Она приехала навестить родственников на границе, и отец во время набега через Данувий взял ее как военную добычу. Так что до этих местных дикарей, добавил парнишка, ему дела нет.

Лонг с глуповатым видом слушал паренька. Наконец, до него как бы дошло.

— А — а, ты хочешь отомстить?

— Ну да, — кивнул парнишка. — И заработать.

Префект нахмурился, пожевал губами и изрек.

— Хорошо, я подумаю. С наградой не обделю. Если попытаешься обмануть меня, будешь наказан. О золоте помалкивай, — и приложил палец к губам.

Лупа понимающе кивнул.

Выступили в полдень третьего дня, когда два следопыта из даков, служивших в римской армии и обследовавших окрестности лагеря вернулись и доложили, что место глухое. Правда, ничего подозрительного они там не обнаружили — ни человечьих следов, ни поломанных веток или приготовленных к обрушению камней, тем не менее, ущелье очень удобно для устройства засады. Все это время Буридава и Лупу по приказу Ларция держали взаперти, хорошо кормили.

В передовом отряде, с которым Лонг отправился в путь, насчитывалось пять десятков всадников. Каждого Ларций отбирал лично — большинство было из конной гвардии. Ларций также взял с собой нескольких испанцев, особенно метко стрелявших из луков, а также самых ловких балеарских пращников. Все воины имели опыт подобных вылазок. Опасность Ларций не скрывал, большой награды не сулил, сразу предупредил — ребята, это дело добровольное. Желающих вызвалось столько, что впервые за все время похода Лонг почувствовал прилив той, казалось бы, забытой, навсегда скомканной благодарности к товарищам по оружию, которая единственная придает силы в бою и дает уверенность в победе.

Уже в пути, во время ночевки Ларций вызвал проводников в свою палатку и предложил подробнее рассказать о Медвежьем урочище. Расспросил, долго ли им еще идти, и какие есть приметы, чтобы не сбиться с дороги. В конце поинтересовался — может, нет там никаких сокровищ? То есть, идолы есть, а золота нет. Тогда чего ради тащиться в такую даль? Может, лучше отправить десяток всадников — пусть проверят окрестности на возможность обхода римского лагеря, и можно двигаться дальше на север? Лупа принялся горячо убеждать префекта, что добычи в урочище не меряно. Буридав поддержал его.

— Золото есть, и взять его легко. Если послать рядовых, они все попрячут и скажут, что ничего не нашли.

Ларций задумался, пожевал губами. Сделал вид, что этот довод убедил его. Наконец он подозрительно глянул на Буридава и спросил.

— Ты сам золото видел?

— Сам нет, но верные люди говорили, что повозки не хватит вывезти его.

— С огнем играете, — предупредил префект.

Отослав проводников и поручив страже бдительно охранять даков, он тайно отослал в главный лагерь гонца с чертежом местности и распоряжениями насчет маршрута, какого должен придерживаться отряд поддержки. Поутру всадники, ведомые Лупой и Буридавом, которым предварительно надели ошейники и пустили вперед на длинном кожаном поводке, вошли в Медвежье урочище.

Была середина июля, месяц Цезаря!

Ущелье поражало своей дикой, таинственной красотой. Округлые вершины гор покрывала шерстка лесов. Лишь кое — где в зеленоватой дали посвечивали светлые, в желтизну, кручи и — редко — длинные, шершавые языки осыпей. Ближе заросли плюща и хмеля живописно оттеняла угрюмые и холодные скалы. Купы деревьев отмечали извивы вертлявой горной речки. Перебираясь с правого на левый берег, затем возвращаясь на правый, отряд забирался все выше и выше в горы. Лучники — испанцы и пращники с Балеарских островов, заметно пообтесавшиеся за эти два года, приодевшиеся, но все равно босые, внимательно следили за склонами и держали оружие наготове. По ходу Ларций время от времени подал условленный знак, и несколько воинов, соскользнув с коней, незаметно отделялись от колонны и растворялись в лесу, между скал или в зарослях кустарника.

К полудню, преодолев несколько ущелий, в которых река вскипала, бросалась на скалы, и путь суживался до узкой, заваленной камнями полоски, отряд добрался до широкой, разбежавшейся в обе стороны котловины. Перед ними открылась обширная, покрытая цветущим разнотравьем впадина. Здесь река разделялась на несколько рукавов, крайний правый из которых бился в крутой скалистый утес, уступом врезавшийся в луговину. Два других потока обтекали высокий холм, на котором возвышались огромные, неказистые каменные столбы. Подножие холма густо поросло кустарником. С левой стороны ограничивающие долину склоны полого и проходимо поднимался вверх, где затем упирались в крутые обрывы.

На выходе из узости, через которую отряд выбрался в долину, Ларций подозвал всадника, который держал повод с проводниками. Тот подергал за кожаный ремешок и, когда проводники обернулись, жестом указал им на префекта. Те рысцой бросились к начальнику, всаднику пришлось несколько придержать их, чтобы перехватить повод из одной руки в другую.

— Что там? — спросил Ларций и указал на холм.

— Хвала Залмоксису, господин, — доложил Буридав. — Добрались наконец.

У пожилого дака отчаянно потела лысина. Он поминутно вытирал ее, время от времени дергал себя за ус. Был взволнован, смотрел радостно, с готовностью услужить. Лупа наоборот погрустнел, не знал, куда деть руки.

Ларций презрительно оглядел их, прикинул — может, пора уже отправить негодяев к этому, как его, Залмоксису.

— Смотрите, если там не будет золота… — предупредил он.

— Будет, господин, будет, — обрадовано, скороговоркой затараторил Буридав. — Столько золота, столько золота, что сразу не унесть, не увезть. Господин будет доволен, господину будет хорошо…

— Веди, — прервал его Ларций.

Не спеша добрались до холма. Изнутри святилище представляло собой установленные по кругу грубо обтесанные камни. Вершина холма была сглажена и застлана каменными плитами, на которых отчетливо различались вырубленные в камне прямые линии, образующие запутанную паутину. На установленных стоймя ритуальных камнях были навешаны всевозможные украшения из золота и серебра, а также монеты, блюда и римские наградные медали. Кое‑что было сложено небольшими кучками в пересечении прямых линий. Добыча оказалась скудной, она вполне уместиться в дорожную кожаную суму, в которой всадники обычно возят запас воды. Но даже эта небольшая груда драгоценного металла произвела ошеломляющее впечатление на римских воинов. Многие из них, не дожидаясь команды, начали спешиваться, лихорадочно рыскать между камнями. Опасная экспедиция, которую начальство называло разведывательной и куда отбирали исключительно добровольцев, вдруг обернулась прогулкой с весьма неожиданным и веселящим душу окончанием. Ларций едва успел привести в чувство бойцов — те уже принялись навешивать на себя цепи, браслеты, хвастать диадемами, явно добытыми за Данувием, — как справа, на кромке откоса появился огромного роста, с длинными до середины груди усами, дак в островерхом сарматском шлеме — шишаке. Грудь его прикрывала римская лорика — чешуйчатая кольчуга, которую очень ценили римские центурионы. Он некоторое время пристально, приложив ладонь к глазам, присматривался к непрошеным гостям, затем завыл.

Ему ответили Буридав и Лупа. Со стороны узкого прохода, через которую отряд проник в котловину, тоже донесся волчий вой. Там внезапно обозначилась несколько десятков вооруженных людей. Толпа варваров принялась отчаянно голосить и размеренно бить кривыми дакскими мечами в огромные кованные шиты.

Римляне на мгновение впали в оцепенение. В свою очередь Буридав, выказав необыкновенное проворство, намотал повод на руку и с силой дернул за него. Всадник, приставленный присматривать за проводниками, свалился с лошади. Декурион Комозой, страшно взревев, направил своего коня на проводников. Буридав успел выхватить спрятанный нож, отсек повод, увернулся от удара копьем, от попытавшегося сбить его наземь коня, и с необыкновенной ловкостью, поднырнув под него, вонзил нож в брюхо коня. Лошадь страшно заржала, встала на задние ноги. Комозой полетел на землю. Воспользовавшись замешательством, Буридав схватил растерявшегося Лупу и уволок его за ближайший камень. Оттуда они кубарем скатились к подножию холма и скрылись в кустах. Несколько воинов, готовя на ходу луки и стрелы, бросились в ту сторону. В этот момент Ларций заметил, как из‑за утеса начали выбегать воины в войлочных шапках. Ощутив, как враз похолодело в груди, он громко закричал, приказал остановиться, спешиться, занять оборону. В следующий момент на капище густо посыпались стрелы.

Даки стреляли непрерывно и на редкость слаженно. После второго залпа двое бойцов вскрикнули, они были ранены. Ларций, дождавшись паузы в обстреле, дрожащими руками распустил тесьму на хранившемся на груди мешочке и выпустил спрятанного там голубя.

Тем временем число воинов, выбегавших из‑за утеса, перевалило за сотню, они все прибывали и прибывали. Несколько десятков человек бегом помчались к каменной узости, где их товарищи сторожили выход из котловины. Там они встали плотно, выставили впереди себя щиты, перегородившие проход надежной броневой защитой.

Восстановив дыхание, Ларций приказал развести костер. Бойцы бросились вниз по склону, противоположному тому, откуда грозили даки. Там быстро собрали хворост, втащили его наверх, высекли огонь. Густой столб дыма поплыл в чистейшее голубое небо.

Первый наскок даков римляне отбили. Стреляли метко, особенно действенно поражали врагов свинцовые шарики, которые сингулярии метали с помощью пращей.

Между тем врагов становилось все больше. Длинноусый дак спустился с откоса и направился к холму. Скоро враги полностью окружили холм и без остановки начали поливать обороняющихся стрелами. Затем начали подбираться со стороны протоки, где склон был положе. Скоро пали еще несколько лошадей, в том числе и жеребец Ларция. Острие стрелы чиркнула по рукаву туники, светлая материя тут же окрасилась в красный цвет. Префект приказал заложить проемы между камнями лошадиными трупами. Раненых животных прирезать и взгромоздить в прогалы.

Следующие две атаки воины Лонга отбили стрелами и свинцовыми пулями, метаемыми из пращи. В рукопашную схватку пока не вступали. Определившись с количеством оборонявшихся, с их умением, даки отхлынули и начали неспешно перестраивать ряды, готовясь к последнему штурму. Понятно, что воинам Ларция рукопашной не выдержать. Стоило дакам прорваться на вершину холма, и положение римлян стало бы безнадежным.

В тот момент, когда в преддверии атаки каждый замер, задумался, припомнил прежнюю жизнь, взмолился, напомнил богам, что всегда честно делился с ними добычей, со стороны узости явственно донеслось протяжный гудящий рев. Осажденные встрепенулись, прислушались — этот звук был им знаком, он обнадежил их. Так пел литтус — горн, с помощью которого в римской кавалерии подавали сигналы в походе и бою. Не прошло и минуты, как прикрывавший проход заслон разбежался, и на луговину нестройной лавой вывалились всадники — катафракты, все как на подбор в тяжелых сплошных панцирях и кольчугах. Это были сарматы, набранные Траяном для похода в Дакию.

Следом за ними на луговину выехали фраки — сингулярии — в римских касках, панцирях, с дротиками в руках. Они сразу принялись гонять пеших даков. Окружавшие холм даки по команде длинноусого великана умело перестроились в колонну и начали отступать к утесу. Дрались отчаянно. Тяжеловооруженных сарматов брали на рогатины, от легковооруженных лучников отбивались мечами, вспарывали коням брюховины. Все равно на ровной местности пеший конному не соперник.

Даки отступали. Куда — Ларций сначала не мог различить. Стрела, попавшая в плечо, заставила его на время забыть о бое.

Дождавшись, когда лекарь, приданный отряду, промыл рану и перетянул ее чистой повязкой, Ларций первым делом приказал отыскать предателей — проводников. Ни Буридава, ни Лупы среди убитых и пленных не нашли. Тогда префект сам принялся допрашивать немногих пленных. Стоявший рядом Комозой смотрел на них грозно, поигрывал мечом. Префект спрашивал, долго ли даки прятались в урочище, где прятались, сколько их, кто старший?

Пленные молчали. Отрезание рук и ног, а затем и отсечение голов не произвели на них впечатления. Варвары умирали молча, радостно, с улыбками, взирая на небо. Последних пятерых Ларций приказал оставить в живых. Отпив болеутоляющий настой, Лонг приказал обыскать окрестности, особенно то место за утесом, откуда появились даки. Скоро прискакавший вестовой доложил, что рядом с утесом обнаружился узкий лаз, ведущий под землю. Префект предложил оставшимся в живых дакам спуститься в пещеру и передать своим товарищам, чтобы те сдавались. Вызвал добровольца, бородатые варвары вызвались все, как один.

Ларций усмехнулся и приказал — все так все. Отпустить! Предупредил, что будет ждать только до той поры, пока тень от ближайшей скалы не ляжет на воду.

Варвары торопливо бросились к пещере, по одному пролезли в отверстие, исчезли в темноте. Когда тень коснулась потока, Ларций приблизился, осмотрел вход. Стоял сбоку, укрывшись за выступом скалы. Кто‑то из храбрецов тоже попытался заглянуть внутрь. Из тьмы вылетела стрела, храбрец едва успел отпрянуть. Кто‑то из молоденьких декурионов предложил штурмовать пещеру, прикрывшись щитами.

— Лезь, — пожал плечами Ларций, — если жизнь не дорога.

После такого ответа желающих рисковать не нашлось.

Комозой недовольно буркнул.

— Может, там еще кто‑нибудь прячется?..

— Это мы сейчас проверим, — согласился Ларций.

Он приказал рубить ближайшие деревья, тащить камни. Скоро ниже того места, где находился вход в пещеру, выросла плотина. Уровень воды в запруженной протоке начал подниматься все выше и выше. Наконец первый слабый ручеек хлынул в провал. Затем вода пошла гуще, наконец, хлынула потоком. Из подземного зева донесся волчий вой.

Дождавшись, когда под землей затих последний звук, когда стрелять из‑под земли уже было некому, префект приказал напрочь завалить лаз, после чего отряд отправился в обратный путь.

Глава 3

Известие о мрачной пещере, преддверии Аида, где префект сингуляриев Лонг обнаружил и уничтожил спрятанный Децебалом в засаде отряд головорезов (очевидцы, не покидавшие лагерь, утверждали, что все они сплошь жуткие даймоны, порожденные земной бездной), слухи о грудах золота и серебра, якобы вывезенных Ларцием из этой пещеры, — вызвали в римском лагере небывалый восторг. Последовавшая вскоре весть о возвращении отряда всколыхнула солдат, торговцев, лагерных шлюх, а также всех приписанных к многочисленным строительным и обслуживающим войско командам. Люди бросали рабочие места, слезали с возводимых крепостных стен, спрыгивали с лесов, с помощью которых возводили каменный мост через Бистру, и, не обращая внимания на окрики и палки центурионов, словно обезумев, мчались к северным воротам лагеря, куда вскоре должен был прибыть отряд Лонга.

Ждали напряженно, приложив ладони к глазам. Солнце клонилось к закату, когда натоптанную дорогу вдали, у перевала затянуло пылью. Внезапно в ясном небе прогремел раскат грома. Этот божественный знак, приветствовавший победителей и предвещавший удачу, вызвал в толпе бурю восторга. Неистовый пыл овладел людьми. Солдаты с криками бросились навстречу префекту. Им показалось малостью пронести Лонга на руках через весь лагерь, словно тот одержал великую победу, решившую исход войны; они подняли его на ритуальное возвышение, на котором среди золотых значков, в окружении вымпелов когорт и конных ал, возвышалась золоченая фигура императора. Они принялись качать его конников — этих подбрасывали так высоко, что перепуганные босоногие испанцы и жители островов менялись в лицах. Участников похода тоже приволокли на преторий, поставили перед возвышением.

Раздосадованный, оторванный от дел Траян в первое мгновение никак не мог понять, почему шум? Зачем эти вопли, скандирование? Некоторое время император терялся в догадках — что могло случиться в лагере? Легионеры взбунтовались? Но по какой причине?! Прислушавшись, различил выкрики, призывавшие его выйти и приветствовать героев? Каких героев?! В толпе вдруг явственно обозначился лозунг, требовавший немедленно проломить головы «грязным дакам». Траян растерялся — легионеры сошли с ума?! Они рвутся в бой? Между тем со стороны площади перед императорским шатром, уже сложился слаженный призыв — громи Децебала! На Сармизегетузу!! Пусть цезарь не волынит и ведет их в бой. Оторопь схлынула, Траян несколько пришел в себя. В этом безумном возбуждении, охватившем солдат, не было ничего удивительного, такое в лагерях случалось сплошь и рядом. Достаточно пустякового слуха о воровстве или об умышленной задержке с выплатой довольствия, известия о нежданной победе, удара молнии или раската грома, чтобы солдаты возмутились. Кстати, при Гае Марии легионы взбунтовались вот по какой причине — задавленные тяжелыми строительными работами и бесконечными воинскими упражнениями, воины потребовали от полководца, чтобы тот немедленно вел их на германцев.

Когда же неимоверно взволнованный, светившийся божественной радостью Афр (префект лагеря всегда отличался редкой невозмутимостью и флегматичностью) вбежал в палатку; когда вскинул руку и поздравил императора с победой, Траян окончательно опешил.

— С какой победой. Афр?

— С великой, лучезарный! — с воодушевлением воскликнул Афр. — Лонг разгромил даков в Медвежьем урочище.

Траян едва не вспылил. Хвала богам, сумел сдержать гнев, только хмыкнул. Теперь он явственно различал, что выкрикивали воины — слава цезарю, слава Лонгу, долой Децебала, режь даков и еще какую‑то чушь. Почему без команды? Кто позволил бросить работу и собраться на претории? Некоторое мгновение император размышлял, потом приказал префекту лагеря привести себя в порядок — поправить шлем, нагрудную кирасу, наплечные ремни, поддерживавшие кирасу, пояс, на котором висел меч, потом уже докладывать. Афр изумленно поморгал, затем, исполнив все, что подсказал цезарь, объявил, что префект гвардейской конницы Ларций Корнелий Лонг вернулся с неслыханной победой. Он утопил врагов и взял богатую добычу.

— Как утопил врагов? — удивился император. — Афр, здесь море?

— Он утопил их в пещере, где они таились. Говорят, погибло более пяти тысяч варваров.

— Кто‑нибудь видел их трупы? — быстро спросил император.

Спальник Зосима тем временем молча приволок парадную форму — позолоченный давленный по грудным мышцам панцирь с прикрепленной к нему юбкой, состоящей из кожаных полос, меч на перевязи, пурпурный плащ, застегивающий на левом плече. Последним притащил императорский жезл.

Афр, несколько протрезвевший и с виноватым видом поглядывающий на Траяна, скупо ответил.

— Никто. Однако, цезарь, полагаю, не стоит разубеждать воинов. Они жаждут видеть императора. Они горят желанием поздравить тебя с победой.

Траян не смог сдержать изумления, когда обнаружил, что и члены претория тоже необыкновенно возбудились, поздравляли Ларция, жали руки конным лучникам, обнимали их за плечи. Адриан счел за честь встать рядом с виновником торжества, вконец смущенного подобной, внезапно свалившейся на него славой. До той минуты, когда его ловко сдернули с коня и водрузили на плечи, Ларций и предположить не мог, что совершил что‑то героическое. Левая, искалеченная, а теперь и раненая рука онемела, перевязка уже насквозь пропитала кровью. Голова кружилась, но он, стиснув зубы, терпел. Ждал, когда император вызовет его для доклада. В любом случае следовало держаться на ногах, ни в коем случае нельзя было нарушить ликование. Пусть обнаружение тайного укрытия даков никак нельзя было приравнять к великой победе, решавшей исход войны, однако лишать солдат радости тоже недопустимо. Ларций, как опытный человек, достаточно поживший в лагере, хорошо знал, что воины всегда возбуждались внезапно. Случалось, с той же непосредственностью они устраивали самосуд.

Траян вышел из шатра и вскинул правую руку. Встреченный громкими восторженными криками, император через плац направился к возвышению, с которого Ларций к тому момент уже успел спуститься, встал у барьера, вскинул правую руку и провозгласил.

— Аве, герой! Аве, гражданин! Докладывай.

Ларций, стараясь держаться по стойке смирно, доложил, что обнаружил засаду, разгромил врага, взял добычу. Никаких точных цифр не сообщил — этого солдатам не надо. Потом все подсчитают, взвесят, оформят.

— Я гляжу, ты ранен? — спросил Траян.

— Так точно.

— Афр, — приказал император, — Лонга и раненых немедленно в госпиталь.19 Мы тем временем вознесем хвалы богам, возблагодарим их за милость и поддержку.

На следующий день, в день праздника Геркулеса Охранителя было назначено большое жертвоприношение в честь победы в Медвежьем урочище. К жертвеннику был доставлен белый бык, войско было выстроено неподалеку от лагеря, на утрамбованном участке земли, где проходили строевые упражнения и проводились парады. После торжественной церемонии состоялся парад. Первой прошла конная гвардия, во главе которой ехали пять десятков храбрецов. Вел их Валерий Комозой, получивший под команду первую турму конной гвардии, а с ней и всадническое достоинство. Все участники похода были обуты к короткие кавалерийские сапоги, все были достойно награждены. Не имевшие римского гражданства были внесены в списки граждан, каждому была выдана изрядная денежная сумм. Лонгу заочно вручили почетное копье. Он не смог принять участие в торжестве, в госпитале его сразила горячка. Вечером император устроил пир в честь Геркулеса, на котором было сказано много добрых слов о Лонге и его молодцах.

Траян очень быстро уловил, как с каждым новым тостом менялся настрой участников празднества. Тон задал Лициний Сура. В очередной здравице он открыто повел речь о сражении, которого жаждет римская слава, римские воины и полководцы. Соратник выражался почтительно, используя самые изысканные ораторские приемы. В то же время Сура позволил себе дерзость, касавшуюся нежелания некоторых высокопоставленных особ прислушиваться к божественным знакам и к мнению ближайших сподвижников. Его поддержали единогласно. Дальше пошло — поехало. Все члены претория, старшие офицеры, даже центурионы — примипилярии позволяли себе открыто выражать сомнение в полезности дальнейшего сидения у входа в Тапы.

Марк невозмутимо слушал упреки. Наконец — огромный, заметно раздавшийся в плечах, — не выдержал, поднялся с ложа, хмуро оглядел присутствующих.

Все примолкли.

— Хорошо, — заявил он. — Завтра назначаю преторий. Обсудим ход войны и выполнение стратегического плана.

Ночью ему не спалось. Промаявшись на ложе, отказав в ласке жене, встал, накинул на тунику императорский плащ и вышел из шатра. Отправился бродить по лагерю. Его узнавали. Осмелевший Сервилат, когда‑то выпоротый при переходе к Данувию, позволил себе первым обратиться к императору. «Чего ждем? — спросил он. — Лонг разделался с несколькими сотнями даков, а у нас такая силища без дела стоит?»

Император вздохнул, ответил: «Рано» — и вернулся в шатер. Там устроился возле походной библиотеки, взял в руки свиток Фронтина, обозначенный «Стратегемы», просмотрел его.

Ответа не нашел. Большинство баек, которые старик Секст собрал в своем труде, были ему хорошо известны, однако среди собрания стратегем он не нашел ни одной, в которой было бы сказано, вступать ли полководцу в битву, если в душе нет уверенности в победе. Удивительно, приученный решать исход сражения или войны сокрушающим ударом, на этот раз он не испытывал желания вступать в бой. Робости не было, угнетала смута в душе. Не давала покоя неопределенность ситуации. Доводы его полководцев, в том числе и самого осторожного и разумного Атилия Агриколы, были весомы и неопровержимы: армия зависла, солдаты рвутся в бой, все жаждут добычи. Такой настрой следует приветствовать, и при превосходстве в силах, которым он обладает над неприятелем (даже без поддержки Лаберия Максима), всякое промедление выглядит как нерешительность, хуже того робость и боязнь раз и навсегда разделаться с Децебалом.

Траян вспомнил штурм Иерусалимы, когда доблестный Тит Флавий, сын Веспасиана, тоже тянул с решительным ударом. Он тоже долго ждал, выбирал момент для штурма. Даже устроил воинский парад перед стенами столицы Иудеи — пусть осажденные полюбуются на римскую мощь. Но и взял он Иерусалиму после первого же штурма, подтвердив тем самым, что умеет не только долго запрягать, но и быстро ездить. Он наставлял молодого Траяна: не уверен, не спеши. Если не можешь найти ответ, подожди, прикинь, может, неправильно сформулирован вопрос? Учти, Марк, на правильно поставленный вопрос всегда найдется верный ответ.

Император спросил себя — что мешает отдать приказ о начале сражения? Что удерживает Децебала в его логове? Почему тот не трогается с места? Он ждет? Чего может ждать Децебал? Что варвар держит за пазухой, о чем он, император Рима, не догадывается? Неужели царь даков всерьез решил, что подобными комариными укусами, каким являлось засада в Медвежьем урочище, можно добиться успеха? Этого не может быть. Тогда чего добивался Децебал, посылая своих людей на верную гибель? Какая угроза таилась в этой потешной угрозе обхода его армии с тыла?

Не в силах найти ответ на этот вопрос, Марк не мог начинать сражение. Об этом так и заявил на следующий день на претории — не зная замыслов врага, нельзя сразу все ставить на кон. Сражение при любом перевесе в силах, вооружении, в боевом духе это всегда езда в незнаемое. Это всегда воля богов, она непостижима. Никакие жертвоприношения, благоприятные приметы и знаки не могут дать абсолютной уверенности в победе. О том же твердит и история войн, и само военное искусство. Промашки случались и с великим Цезарем, и дальновидным, стратегически непобедимым Августом. Александр из Македонии тоже терпел неудачи, например, в Согдиане, в Индии, а ведь нам еще надо добраться до Индии. Можем ли мы на этом пути уже в Дакии допускать ошибки и позволять страстям пересилить доводы разума? Если да, значит, мы плохо изучали философию.

На него обрушились все сразу.

Кроме Нератия Приска.

Этот, всегда молчаливый и выдержанный средних лет мужчина, консул 87 года и нынешний легат в Паннонии, на удивление горячо возразил всем участникам совещания.

Он спросил

— Почему Децебал не уходит из своего лагеря? Чего он ждет? Скажите мне точно, и я тоже потребую, чтобы император начал сражение.

Ему возразил Лициний Сура.

— Это не вопрос, потому что в данной ситуации Децебал является слабейшим, и мы в состоянии предусмотреть все возможные каверзы, которые он нам готовит.

— Ты в этом уверен, Лициний? — спросил Нератий.

— Да, — отчетливо провозгласил Сура.

— А я нет, — возразил проконсул и добавил. — Поэтому я не вправе советовать цезарю начинать сражение.

Неделю Траян упорно отбивал все предложения двинуться вперед. С каждым днем это удавалось все труднее и труднее, пока громом с ясного неба не ударило пришедшее по факельной связи^20 о том, что саки и роксоланы в количестве тридцати тысяч всадников переправились через Данувий неподалеку от его устья и ворвались в пределы Нижней Мезии. Варвары напали на приграничный город Трезмис, где располагалась тыловая ставка наместника провинции Лаберия Максима, участвовавшего в походе, и куда свозились припасы для второго года войны.

Зосима тут же разбудил хозяина. Шепнул — отлагательства не терпит. Ознакомившись с посланием, император приказал вызвать Афра. Пока будили префекта, пока приводили в чувство — он, оказывается, крепко набрался с вечера, — император некоторое время сидел в спальне один.

Картина прояснилась внезапно, наотмашь, на всю глубину. Это был глубокий, коварный замысел, до такого мог додуматься только варвар. Все эти игры с подставными проводниками, с засадами имели целью задержать продвижение римской армии к Сармизегетузе. Стратегическим выигрышем Децебал мог считать такой исход вторжения, при котором к началу холодов он сумел бы удержать в руках свою столицу и сохранить армию. Децебал отлично понимал, что сражение неизбежно. Траян не мог прийти в Дакию, взять треть территории и отложить поход на следующий год. Устраивая засады, выкладывая золото на капищах, подставляя своих людей, варвар пытался заставить императора как можно раньше втянуться в сражение, причем, на его, Децебала, условиях. Это, прежде всего, означало, что сражение необходимо дать до соединения императора с Лаберием Максимом. Необходимо было втянуть Траяна в бесконечную череду постоянных боевых столкновений, при этом для Децебала было важно иметь своей опорой волчье логово и сражаться в местности, позволявшей совершать обходные маневры и иметь возможность постоянно выскальзывать из‑под сокрушительного удара. В тот самый момент, когда должна была наступить развязка, рейд союзников должен был окончательно поколебать уверенность императора в победоносном исходе войны. Тогда впору поговорить о мире.

Мало сказать, что это была разумная стратегия — это была единственно возможная стратегия, которая давала дакам шанс сохранить хотя бы призрачное статус — скво. Для них и это было немало. Будущее непредсказуемо — уйдет Траян, придет другой, менее проницательный император, или того лучше, в Риме начнется гражданская война…

Это был удар так удар. Прозрев замысел Децебала, восхитился — царь даков оправдал его надежды.

Какая глубина замысла!

Какая решительность!..

Более того, поразился Траян, стоило пойти на поводу у Адриана, у других горячих голов, стоило двинуться вперед и сразиться с даками в этих Тапах до получения известия о переходе через Данувий орды варваров, неизвестно, каким исходом обернулась бы битва.

Децебал умело загонял римлян в тиски. Для отражения набега необходимо снимать части с фронта. Значит, Децебал в какой‑то мере уравнивал силы. К тому же психологический шок от необходимости вести войну на двух театрах, дал врагу необходимый выигрыш во времени. В любом случае разработанный ранее стратегический план по овладению Дакией можно было выбросить в корзину.

При этом Траян сразу и до конца уверился, что это вторжение не последнее. У даков хватит золота, чтобы бросить в бой бастарнов. В этом случае вся стратегическая ситуация изменится в пользу Децебала. Что и говорить, варвар все просчитал. Децебал полагает, что он сумеет обыграть императора во времени. Для того, чтобы оказать реальную помощь заслону в Нижней Мезии, туда необходимо перебросить никак не менее двух — трех легионов. В момент сражения вывод из боя такой массы войск вполне мог бы смутить самых храбрых воинов. Чтобы отбить набег в Мезии потребуется не меньше, чем два — три месяца. Выходит, до зимы Траяну не подойти к Сармизегетузе.

В чем же выход?

Ответ на претории искали недолго. Ясность ситуации подсказала решение, которое доставило императору несказанное удовольствие.

Он так и заявил соратникам — кто прошлое помянет, тому глаз вон. Разве плохо мы почитали богов, разве не навели порядок в собственной державе, разве ленились во время подготовки к походу, чтобы поддаться на уловку варварского царя, пусть даже он выказал стратегическую грамотность, достойную римского полководца. Немедленно за дело. Это будет даже весело обыграть Децебала во времени. Варвар он и есть варвар. Пусть грамотный, даровитый, но совладать с Римом посредством одного только ума и горячего стремления победить мало. Следует еще призвать на помощь богов, научиться использовать все возможности, какие предоставляет человеку философия. До сих пор Децебалу везло. Он перехитрил Фуска, Домициана, Нерву. Пусть попробует перехитрить меня. Он полагает, что у него в запасе три месяца, а следовательно, и еще один год.

Заблуждение. Посмотрим, как он поведет себя, когда окажется, что выиграл всего месяц, и у меня в запасе еще август и сентябрь.

Заканчивая военный совет, император приказал Лузию Квиету поднимать конницу. Между прочим, поинтересовался у Афра, как чувствует себя Лонг. Узнав, что того терзает горячка, кивнул и больше не упоминал о префекте. Марк приказал Квиету собрать все двадцать четыре отдельные алы и спешно вести их к месту переправы через Данувий. Там разобрать мост из понтонов, погрузить на понтоны отдельный конный корпус и отправить в Нижнюю Мезию. Высадиться в Нижней Мезии, в районе города Экс, не позднее шестого дня. Сусаг и роксоланы ждут чего угодно, только не появления конного корпуса у них под носом да еще в течение недели.

— Лузий, проследи, чтобы через два часа конница, которая сосредоточена в лагере и вокруг него была готова выступить. Всем бегать. Увижу кого шагающим, накажу. Бегать всем — припасам, людям, коням. Всем!!

Глава 4

Только на третий день после гибели в пещере отряда Сурдука, Буридав и Лупа добрались до царского логова. Их сразу провели к Децебалу. Там они рассказали о том, что видели в Медвежьем урочище.

Укрывшись в кустах, они так и не успели перебежать к своим. Буридаву все время приходилось удерживать парнишку. Опытный боец, он понимал — стоит им только выскочить на открытое месте, как их тут же достанет римская стрела или свинцовая пуля, пущенная из пращи. Хорошо, если рана будет легкая, однако надеяться на то, что испанский лучник или умелец — пращник промахнется, была невелика. Не удалось им переметнуться к своим и во время первых атак, когда тысячный Сурдук отдал приказ штурмовать холм. Даки наступали с противоположной стороны, а в их сторону смотрели два разведчика. Оба держали луки наготове.

В тот момент, когда римская конница, прорвавшись в урочище, принялась гонять пеших даков, Буридав и Лупа кустами отступили подальше от пещеры. Конные гвардейцы рыскали по луговине. Понятно, что с особым усердием искали лазутчиков. Скоро даки сгрудились возле пещеры и ловко, как горох посыпались внутрь. Затем наступила развязка — строительство плотины, подъем воды, наконец, затихающий волчий вой. Лупа попытался вырваться, броситься на помощь осажденным в подземелье соотечественникам.

Буридав пытался вразумить его.

— Куда спешишь? Погибнуть всегда успеешь.

Наконец, утомившись удерживать малого, смачно сплюнул, махнул рукой.

— Если хочешь принять смерть страшную, долгую, беги! Ты не знаешь римских собак, а я навидался, как они поступают с предателями.

Лупа разрыдался.

Когда все было кончено, когда римляне, нагрузившись золотом, с радостными криками покинули луговину, Буридав долго молчал, разглядывал заходящее солнце, потом признался.

— Боюсь, Децебал не простит нам гибели Сурдука, — он обречено покачал головой. — Как римские собаки сумели заманить его в ловушку? Неужели он не выставил стражу? Хотя Сурдук всегда был горяч, всегда сначала делал, потом думал.

Буридав протяжно, порывисто вздохнул.

— Ладно, Залмоксис спросит его, что да как, а нам держать ответ перед господином. Не знаю, что хуже — вернуться к своим или попасть в лапы этих…

Лупа опустил голову.

— Что же делать?

— Как что? — пожал плечами Буридав. — Известить господина, а там как Залмоксис решит.

Децебал с невозмутимым видом выслушал короткий рассказ Буридава, затем обратился к Лупе — подтверждает ли он сказанное напарником? Тот кивнул. Слова сказать не мог, глаза были полны слез.

— Хорошо, — кивнул правитель, — ступайте. Завтра совет решит вашу судьбу.

На следующий день сотенный из отряда телохранителей царя передал им приказ — Буридава вернуть в сотню с понижением до рядового бойца. Лупу перевести в ополчение его родной Даоус — Давы. Каждый из них на время лишен чести, будут ходить бритые, без усов и бороды. Проступок смоют кровью в битве. Буридав, услышав приговор, вздохнул с облегчением, заулыбался. Сотенный скривился — чему радуешься, наказанный? Буридав сразу подтянулся, принялся есть глазами начальство, потом доверительно — они с сотенным были земляки — признался.

— Если в бою, это раз плюнуть. Децебал еще наградит меня коровой и землей.

Сотенный хмыкнул, промолчал. Что он мог сказать, когда Децебал в его присутствии так и выразился: «Буридав — рубака отменный, один из лучших в войске. Он еще и корову, и землю заработает, а Лупа пока молод служить в гвардии. Пусть потянет лямку в ополчении».

Буридав сразу начал собираться, затем успокоил парнишку.

— Ты, парень, не волнуйся, тебе и брить нечего. Ты того, среди этих пастухов, что собрались в ополчении, не тушуйся. Чуть что, сразу в рыло. Оружие, вещички я тебе принесу.

Когда Буридав вернулся с его вещами, Лупа долго рассматривал нарядный декурионский шлем, затем протянул его товарищу.

— Носи. Тебе он впору.

Буридав несказанно обрадовался. Надежный римский доспех являлся лучшим подарком для воина. Он обнял Лупу, вручил ему свою войлочную шапку.

— Держи. В случае чего я напомню о тебе Децебалу. Не робей, парень, скоро мы вернем честь. В первый раз, что ли, без усов разгуливать.

На том и расстались

В те июльские дни царь даков, как дождя в засуху, ожидал обещанного ему Залмоксисом наступления императора. О благом исходе, о желании небесного деда помочь своим детям свидетельствовала и доброжелательная, поддержанная громовыми раскатами ритуальная встреча посланца, и большая суматоха, поднявшаяся в лагере римских собак после событий в Медвежьем урочище, о чем тут же доложили соглядатаи. Римляне рвались в бой, так что по большому счету посланные им люди выполнили задание. Возможно, потому и наказание было нетяжким. С одной стороны, руками римлян Децебалу удалось устранить одного из главных строптивцев в своем стане — тысячного Сурдука; с другой — эта мелкая стычка вдохновила врага на ответные шаги, чего собственно и добивался Децебал.

Но об этом нельзя было говорить вслух!

Члены его военного совета в ту пору постоянно сводили разговор к тому, что хватит прятаться в логове. Пора устроить «ночь когтей». Децебал отшучивался — когти пока коротки. У врага густая шерсть, много жира, острые клыки. Не подготовив сражение, не выиграв его хотя бы в раскладе сил и средств, подвластных полководцу, глупо ввязываться в драку. Только хитростью, дальним расчетом они смогут выбить врагов с родной земли. Хотелось заманить римлян на сильно пересеченную местность, бить их из засад, с флангов и тыла. Если же выступить самим, придется выйти на открытое место, а это безнадежное предприятие.

Другое дело, если в войну вступят союзники. Пусть в самый решительный момент Траян узнает, что орда саков, костобоков и роксоланов перешла Данувий возле Тремезиса и хлынула вглубь римской территории. Пусть союзники прорвутся во Фракию, ведь это задача для детей — смять два ослабленных легиона, расквартированных в Мезии. Вот тогда самое время выложить свой главный козырь, а именно — скрытно накопленные резервы, которые ударят римлянам во фланг. Скоро корпус бастарнов незаметно подтянется к Тапам, спрячется в одной из горных долин. Тридцать тысяч конников — это была сила, это не двести воинов, укрывшихся в пещере.

Тогда и поговорим.

Советники слушали царя, покусывали усы, отмалчивались. Выбора у них не было, тем более что наставник и главный жрец всецело поддерживал царя.

Почему же император медлит?

Через неделю громом среди ясного неба прозвучало — Траян в Мезии! Царь тут же послал гонцов к сакам, роксоланам и костобокам, но самого знатного отправил к бастарнам. Все гонцы везли золото. Тем, кто отважился перейти Данувий, это была награда за то, что сдержали слово. Бастарнам же золото должно напомнить об их обещании прислать подмогу. Они клятвенно грозились выставить тридцать тысяч всадников. В крайнем случае, пусть перейдут Данувий, порыщут в римских пределах. Там на побережье Понта (Черного моря) богатые города.

Далее вновь наступило затишье, поток сообщений прервался. То ли гонцов перехватывали по дороге, то ли и бастарны, и эти дикари из‑за Серета и Прута потеряли желание грабить римские поселения на противоположном берегу Данувия? Потом вновь плеснуло радостью — Сусаг прислал Децебалу трофей, личного пекаря Лаберия Максима Каллидрома, захваченного в Тремезисе. Тут же, под руку, пришло трагическое известие — ненавистный Лаберий захватил родовое гнездо рода Скориллонов и взял в плен сестру Децебала и двух ее детей.

В середине августа Лаберий Максим сумел подтянуть свое войско к Тапам и в конце месяца после ожесточенного сопротивления наместник Нижней Мезии соединился с главными силами. Дакские заградительные отряды изрядно потрепали его, однако боеспособность Лаберий не потерял.

Весь июль и до конца августа боевые действия то вспыхивали, то затухали. Между тем римляне закончили возведение крепостных стен, запирающих выход из Тап на запад, подтянули к крепости, названную Тибискум, профилированную дорогу,21 на углах поворотов которой также возвели хорошо укрепленные бурги, сторожевые и сигнальные башни, а также укрепленные посты.

Весть о том, что император вернулся в лагерь настигла Децебала в Сармизегетузе, где он встретился с послами бастарнов, сообщивших ему, что в настоящее время, в виду давления с севера диких племен, они никак не могут послать на помощь дакам свое войско. В тот самый момент, когда эти две печальные новости сошлись, Децебал ощутил холодок в груди. Причина, по которой бастарнов охватила робость и они пошли на попятный, была ему известна — Траян, разгромив, вернее, отогнав саков и роксоланов, вернул им всех пленных. Те передали своим вождям, если они рискнут еще раз переправиться через Данувий, их объявят врагами римского народа, и следующий поход Траян совершит против них. О том же были извещены и бастарны. В ту же ночь Децебал спешно отправился в свой лагерь на выходе из Тап.

Успел вовремя.

Римские легионы перешли в наступление. Услышав весть о том, что вблизи логова появились усиленные римские отряды, он, едва справившись с холодом в груди, заявил на совете — чему быть, того не миновать!

Вперед, волки!

* * *

Поздним утром, в день, когда даки должны были справлять праздник урожая, передовые отряды римлян атаковали аванпосты даков. Отряды были невелики по численности, от центурии до двух, редко когорта. В их состав входили легковооруженные велиты, пращники, стрелки из луков, и отряды союзников. За день до начала сражения император лично нарезал командирам легионов полосы наступления и предупредил, чтобы самое серьезное внимание легаты уделили локтевой связи.

Вначале боевые столкновения протекали вяло. Даки отступали. Изредка, с удобных позиций — из укрытий и завалов, с вершин и откосов — бросались в контратаки, в которых действовали смело и решительно. Сначала усиленный обстрел из луков, затем — в мечи. Стало понятно, что неприятель хорошо подготовился к сражению. Когда римские отряды подтянулись к логову Децебала, наступление замедлилось, и скоро сражение разбилось на множество поединков, в которых даки чувствовали себя более чем уверенно. В ставку то и дело поступали сообщения о больших потерях. Траян лично расспросил раненых, так ли страшны даки в рукопашной.

— Да уж, — ответил ему легионер, у которого было рассечено плечо, — режут так, что только держись. Они, гады, нападают, когда центурион дает команду перестроиться. Только мы начинаем движение, они тут как тут. А во время перестроения, цезарь, ох, как трудно удержать строй. И мечи у них хороши, все внутренности сразу вырывают.

Траян отправил гонцов с приказом — не допускать больших промежутков между отрядами. В случае обхода препятствия, заполнять брешь велитами и конницей. Тут еще от лекарей поступила мольба — божественный, уже использованы все перевязочные материалы, нечем затыкать раны.

Траян обернулся к молчаливо наблюдавшему за ходом битвы Афру.

— Передашь Зосиме, пусть рабы рвут на тряпки все мои наряды и немедленно отправляют в госпиталь.

Затем указал на стоявших поблизости, державших друг друга за руки Помпею Плотину и свою племянницу Матидию.

— Пусть режут и их тряпки.

Супруга императора величаво кивнула и поманила Афра в сторону лагеря. Удаляясь, добавила.

— Мы поможем лекарям.

Тем временем передняя линия легионов выбралась из редколесья на берег быстрой, извилистой, мелководной Бистры. Дакские сотни откатились на другую сторону реки.

Был подан сигнал, пропели тубы и перебравшиеся на вражеский берег легионы начали перестраиваться. Траян перенес свою ставку на опушку леса, где на плоской покатой вершине обрывистого холма саперы — фабры тут же поставили шатер, начали спрямлять склон, перекидывать мосты и лежни через протоки и через саму Бистру, с помощью которых можно было подтянуть к фронту метательные орудия.

С вершины холма на горизонте ясно просматривалась угловатая, кое — где припорошенная снегом, водораздельная линия далекого хребта. Ближе, ступенями, — череда поросших лесом округлых гор. Воздух был подкрашен синью и казался сродни необыкновенно прозрачной свежайшей жидкости, залившей горы, и из глубины этой жидкости в ясное небо острием кривого дакского меча упиралась скала, у подножия которой просматривались стены логова Децебала. Еще ближе, в нескольких милях виднелась опушка леса и перед ней боевое построение даков.

Варвары располагались на широком, открытом, покатом в сторону римлян пространстве. Склон в продольном направлении секли несколько глубоких оврагов и промоин, перемежаемых выпиравшими из грунта рядами скалистыми зубьев, не позволявших наступавшей коннице разогнаться.

Децебал вывел в поле около пятидесяти тысяч человек. Значит, в резерве у него должно было остаться не менее тридцати тысяч. Это не мало, но и не так много, чтобы успешно противостоять наступавшим по всей линии легионам. Границы вражеских отрядов просматривались четко. Даки по большей части беззаботно расположились на склоне, кто сидел, кто грелся на солнышке, кое‑кто даже позволял себе валяться на траве. Лица их были обращены к небу. Кто их знает, варваров, может, они так молились, или на их решимость сражаться до конца уже не могли повлиять ни страх, ни количество врагов, ни мысли об оставленных семьях, детях, женах, сородичах?

Добраться до них было трудно, это обстоятельство Траян отметил сразу. Обратил он внимание и на тактическую предусмотрительность Децебала, заранее устроившего несколько преград на пути легионов. Эти, напоминавшие флеши, укрепления представляли собой длинные земляные валы, тупыми углами обращенные в сторону наступавших легионов. Поверху валы защищали бревенчатые частоколы, впереди были отрыты неглубокие рвы. Заграждения были умело врезаны в луговины между оврагами и посажены на выпиравшие из земли скалы. Штурмовать эти укрепления можно было только в лоб. Кто‑то разбиравшийся в устройстве укреплений указал императору на приметы торопливости в сооружении валов и частоколов — земля была еще свежа, колья стояли неровно и, по — видимому, были вбиты кое‑как. На правом фланге валы упирались в высокие обрывистые кручи, непроходимые ни снизу, ни сверху. Не левом, где боевые порядки неприятеля обрывались над речным обрывом, зияла брешь не менее чем в полтысячи шагов. Там как раз петляла Бистра. С севера речную долину тоже ограничивали крутые откосы, на которых густо засели заметные невооруженным взглядом стрелки. Войск в долине видно не было. Эта уловка была понятна — там наступавшие колонны вполне могла ждать засада. Вдоль русла реки Децебал также мог пустить конницу, если бы она у него была. По сведениям верных людей, бастарны отказали дакам в помощи.

Траян подозвал Лузия Квиета и, жезлом указав на разрыв в боевом построении врага, распорядился.

— Пусти в вдоль берега реки своих нумидийцев. Пусть посмотрят, что в тылу у неприятеля.

Следом дал указание неисправимому жирнюге Лонгину, командовавшему союзными горцами, — взобраться на водораздельную линию и обрушиться сверху на вражеских стрелков.

— На этих высотах должны находиться наши лучники, — утвердительно добавил он.

Наконец взглянул на Лонга.

— Присматривай за тылами, Ларций. Ответишь головой, если даки прорвутся с тыла. Не жалей людей на разъезды.

— Будет исполнено, цезарь

— Как рука?

Ларций помахал в воздухе крючком

— Поводья удерживаю.

Адриан, в тот момент находившийся неподалеку от императора и нервно покусывавший губы, усмехнулся.

— Скажи, Лонг, почему ты не вооружился механической рукой? Бережешь как память о Фронтине? Слушай, префект, а может, пустить тебя впереди легионов? Покажешь железную лапу Децебалу, он и обделается со страху?

Все, кто был рядом, засмеялись.

Траян поддержал племянника.

— Действительно. Может, пустим Лонга в одиночку. Подвигаешь железными пальцами, они и побегут

— Всегда, готов, государь. Только вряд ли Децебала железной лапой испугаешь. Он — волк.

— Опять перечишь! — покачал головой Траян. — Ох, отрежут тебе когда‑нибудь язык.

— Если ты, государь не отрежешь, никто не отрежет.

Стоявший рядом Адриан с недоумением вздыбил брови.

— Ты так считаешь?

— А не считаю. Я верю.

— Ну, если веришь, — развел руками племянник императора.

После полудня, в самую жару легионы двинулись вперед. В промежутках между боевыми порядками когорт, под охраной велитов и отрядов конницы двигались тяжелые метательные орудия — карробаллисты и онагры. В каждом легионе их было более пяти десятков.

Высыпавшие на валы даки, глядя на жующих жвачку быков, тащивших уродливые угловатые сооружения, покатывались со смеху. Смеялись недолго, до первого залпа, когда тяжелые камни, обрушившиеся на укрепления, начали сокрушать бревна и разрушать валы. Недостатка в метательных снарядов не было. Как только частокол был по большей части сметен, когорты, построившись «черепахами» двинулись вперед.

Треск, лязг, уханье метательных орудий, шлепки тяжелых камней, падающих на землю, вопли раненых подвисли над полем боем.

Даки осыпали стрелами подползавшие центурионные колонны, прикрывшиеся щитами с фронта, с боков, сверху, однако эти булавочные укусы не смогли помешать первой линии преодолеть полузасыпанные рвы. Здесь по команде «черепахи» раскрылись и не успели даки моргнуть, как перед ними образовался плотный непробиваемый строй тяжеловооруженных воинов, выстроившихся в короткие, от оврага до оврага фаланги. Следом за четырехрядной фалангой двигались центурионные каре, которые сразу ударили в мечи по тем дакским отрядам, которым в первые минуты боя удалось прорваться в тыл фаланги. Еще через несколько минут, опять же по знаку трубы, фаланги уплотнились.

Теперь легионеры двигались большими сплоченными массами, устоять перед которыми не могло ни одно войско в мире. До рукопашной ни легаты, ни трибуны, ни центурионы дела не доводили — встречали наскоки варваров плотными рядами сдвинутых щитов. Лучники, метатели дротиков и пращники, двигавшиеся сразу за сражавшимися тяжеловооруженными легионерами, осыпали врага стрелами и камнями, пущенными из пращей. Там, где враг сплачивался в толпу, его обстреливали из онагров и карробаллист. Таких машин у даков не было, и Децебалу скоро стало ясно — как только легионы прорвут последнюю линию укреплений, разгром его боевой линии будет вопросом времени. В тот решающий момент он с упавшим сердцем вспомнил о клятве бастарнов, их двуличии и трусости.

Решили отсидеться в Карпатских горах?

Пусть их накажут боги. В следующее мгновение перед его умственным взором явилась картина атаки тяжелой конницы — как они вырываются через долину Бистры, обрушиваются на легионные тылы… Еще неизвестно, на чью сторону тогда склонилась бы победная чаша весов. Он попытался отыскать взглядом на противоположном берегу реки ставку императора. На зрение Децебал никогда не жаловался, и на этот раз, правда, с трудом различил в синеватой дымке яркое красноватое пятно, по — видимому, походный шатер Траяна. Он издалека упрекнул его — явился ты на мою голову, связал руки, теперь безжалостно и последовательно душишь.

Затем перевел взгляд в зенит — небо в тот день отличала необычайная, редкой пронзительности голубизна. Где же ты, дед Залмоксис? Отчего помалкиваешь? Чем мы, твои дети, провинились перед тобой? Зачем попустил этому хищнику явиться с огромной армией в твои родные пределы? Отчего ты, вседержавный, не помутил разум врага, не наградил его самоуверенностью Фуска, подозрительностью Домициана, казнившего своего лучшего полководца? Испугался длинного посоха римского Юпитера? Почему не нагнал на них бурю, не сразил молниями, не оглушил громом?..

Со стороны откосов за рекой донеслось победное улюлюканье приведенных из Испании дикарей, и Децебала насквозь прошибло острое, отдавшееся болью, как от удара ножом в сердце, предощущение беды. Тут же на кромке повыше позиций дакских стрелков, появились полуголые, в звериных шкурах воины, запестрели римские штандарты и значки. Дикари сразу начали обстреливать притаившихся на высоте даков. Скоро со стрелками на откосах было покончено. Теперь жди прорыва вражеской конницы. Почему у Траяна в его окружении нет предателей, а его союзники, услыхав рев римской тубы, сразу попрятались в кусты? Это был вопрос, но времени искать на него ответ, не было. Главное продержаться до сумерек…

Дальнейшие события подтвердили обреченные ожиданья царя. Скоро Траян бросил в бой тяжелую конницу. Что мог противопоставить ей Децебал? Несколько тысяч своих всадников? Римляне смяли бы их через несколько минут. Дорогу конной лаве преградили завалами из бревен и камней, на защиту завалов пришлось бросить большую часть резерва. В любом случае позиция позволила дакам продержаться еще пару часов, до самого заката.

Сражение прекратилось, как только солнце скрылось за хребтом. Ночью Децебал оставил лагерь и ушел в сторону своей столицы. Он унес собой все трупы, однако по обилию крови было ясно, что его потери превосходили всякие разумные пределы.

Ночью в римском лагере никто не спал. Все поздравляли императора, супругу, его племянницу с победой, а особенно дальновидные молодые трибуны не забыли и Адриана. Войскам дали отдых и тут же предупредили, что через три дня последует приказ двинуться вперед. Войско с ликованием встретило этот приказ, однако начавшиеся в конце августа дожди нарушили планы императора. С началом осени дожди не прекратились, скоро заметно похолодало. После недолгого обсуждения на претории Траян решил закончить кампанию.

Он сказал так.

— Мы следовали заветам Цезаря. Мы не спешили, но и не опоздали. Не поддались увлекающим фантазиям, не ринулись сломя голову на противника.

Полдела сделано.

Враг побежден.

На следующий год нас ждет Сармизегетуза.

Глава 5

Ларций Лонг добрался до столицы только в середине осени, намного позже других офицеров, получивших разрешение на зиму вернуться домой. Сингулярии под его командой сопровождали императорскую семью на всем пути от Дакии до Рима. Никогда служба не казалась первому префекту такой невыносимо тягостной и обременительной. Он стремился домой к Волусии, а кортеж двигался без спешки, с долгими остановками в каждом большом городе.

Траян знакомился с положением дел в провинции, выслушивал панегирики, принимал петиции, раздавал награды и подарки. Торжества устраивать запретил, тем не менее, в порту Равенны, где находилась главная база Адриатического флота, цезаря встретила многочисленная делегация сената, возглавляемая Регулом.

Восторгам отцов — сенаторов по случаю одержанной победы не было предела. С этими Траян обошелся круто и после первых же приветствий, попыток поднести лавровый венок, решительно заявил, что до победы еще далеко и нечего раньше времени устраивать помпу.* (сноска: Торжественное шествие жрецов и государственных чиновников — устроителей зрелищ по цирку перед началом заездов колесниц.) Затем, глядя на Регула, попенял сенаторам, что те пренебрегают его мнением, выраженном в письме, отправленном из Тибискума, в котором было ясно сказано, что «окончание первой кампании еще не повод для устроения триумфа». Еще хуже, заявил цезарь, что «вы пренебрегли государственными делами ради сомнительной чести поздравить гражданина с несуществующей победой».

В заключение Марк посоветовал членам делегации поскорее вернуться в курию и заняться насущными делами. На этот раз ни назойливое восхищение в голосе Регула, ни его бестрепетная настырность — «Позволь сказать, о, божественный!..» — несколько раз пытавшегося прервать императора, не возымели действия. Регулу персонально было предложено «заткнуться» и прислушаться к тому, что «ему советуют», иначе «верховная власть будет вынуждена сделать определенные выводы». Доброжелательный тон Траяна произвел неизгладимое действие на делегацию. В тот же день энтузиасты из сената, подхватив подолы тог, сломя головы помчались в Рим.

Вслед за знатными тянулся обоз, в котором топал молоденький Лупа, отбитый Корнелием Лонгом у своих же солдат и составлявший малую часть добычи префекта гвардейской конницы.

В первые дни после пленения Лупа пребывал в полусонном апатичном состоянии, сравнимом с шоком, который испытывает добрый, но избалованный ребенок, обнаружив, что мир, в котором он до этого пребывал, предназначен вовсе не для него и даже совсем не для него, и переполнен несправедливостью, обидами, тычками, побоями, увесистыми пинками, которые то и дело сыпались на молоденького пленника. Сначала Лупа пытался прикинуться волчонком, но быстро сник. Как оказалось, окружающим было наплевать, что он выдержал испытание, совершил обряд, что сам Децебал удостоил его чести называться волком. Прежняя героическая жизнь непостижимым образом обернулась нескончаемой чередой обид, плевков и издевательств. Взявший Лупу в плен легионер, первым делом изнасиловал его, потом сдал под надзор квестора, подсчитывавшего и оценивавшего добычу.

Мне такой строптивый не нужен, заявил легионер.

Толпа бредущих рядом с Лупой грязных, угрюмых, перепуганных до смерти людей, взятых в плен после сражения, мало походила на волчье братство. Римские собаки в широких свободных одеждах — мама называла их «тогами», — оказавшиеся скупщиками рабов и поставщиками в лупанарии, бесцеремонно ощупывали пленных, сдирали с них плащи — накидки, штаны, заставляли выставлять напоказ мускулы, плечи, широкие груди, яйца, при этом цокали языками и делились между собой соображениями, что крупные «колотушки» — верный признак физического здоровья и возможности производства здоровых работников. Стоило Лупе застыдиться наготы, его угостили бичом. Все эти мучения он поначалу принимал как божье наказание за разгромленный по их вине отряд Сурдука. Буридав, с которым он вновь встретился в толпе пленных, постарался убедить его, что богам нет никакого дела до безнадежных засад, до маленького Лупы. «Наши боги сейчас трясутся от страха. Сами ищут, где бы укрыться от ихнего Юпитера», — заявил Буридав, кивая на вооруженных солдат, презрительно посматривавших на пленных. Очень скоро его слова страшно подтвердились.

Что случилось, случилось!..

Длинный, худой, с лошадиным лицом декурион, участвовавший в экспедиции в Медвежье урочище, сумел углядеть их в толпе. Он бросился в толпу, вытащил проводников на обочину дороги, по которой пленных гнали к Тибискуму.

После этой встречи Лупа старался забыть все, забыть себя. Забыть и никогда больше не вспоминать, как во время сражения, не успев замахнуться мечом, был сбит ударом щита наземь; забыть о том, что последовало ночью. Но более всего хотелось избавиться от всплывавших в памяти картинок, на которых Комозой — этот тощий и безжалостный изверг, поставил на колени длинноусого Буридава, на голове которого все еще красовался римский шлем, и прибившегося к нему в дороге Лупу, и принялся допытываться, откуда на негодяе шлем Фосфора?

Старался — и не получалось! Как забудешь, когда всякий раз, пнув молоденького пленника, домашний раб нового хозяина по имени Лустрик, выходивший из себя от тугодумия и медлительности нового коллеги, напоминал.

— Шевелись, дакская крыса! Благодари богов, что голову сохранил.

Сначала Комозой долго ругался с начальником конвоя, утверждавшим, что эти двое его доля.

— Что ты себе позволяешь, декурион? — кричал громадного роста ветеран. — Я их уже отобрал. Этот — мужик крепкий, и молоденький сойдет.

Комозой сначала попер в наглую — ты, рожденный сукой, кому смеешь возражать! Опцион попался не из пугливых и уже был готов взяться за оружие, так как был при исполнении. Комозой пошел на попятный и пообещал заплатить. Они сошлись в цене, и Комозой погнал Буридава и Лупу в воинский лагерь.

По дороге декурион без конца допытывался, откуда у Буридава римский шлем. Тот угрюмо и однообразно отвечал, что добыл его в битве. Поединок был честный. Он так и не выдал Лупу до самого последнего момента, когда Комозой широким и коротким кавалерийским мечом отрезал ему голову.

Потом солдаты взялись за Лупу. Тут нашелся знаток, заявивший, что кое‑кто из пленных утверждает, что видал этого ублюдка в момент убийства Фосфора. Комозой не поленился разыскать этого пленного. Тот подтвердил, что ублюдок принимал участие в обряде посвящения в волки и что именно он высосал кровь из римского декуриона.

— Невысокого?

— Да, невысокого.

— Такого плотного, с седым венчиком на затылке.

— Ага.

Комозой приказал привязать Лупу к столбу, потом долго вглядывался в него. При этом все время поигрывал широким мечом…

В полдень Корнелий Лонг вернулся в лагерь. Когда услышал хохот в толпе сингуляриев, собравшихся у палаток, направился в ту сторону

Ларций вошел в круг и, ошеломленный, замер. Трое солдат играли в мяч* (сноска: Существовало две разновидности этой игры. Одна из них напоминала наше регби. Игроки обеих команд носились по полю с целью захвата мяча. К сожалению, как велся счет, каковы были правила и цель игры, сейчас уже неизвестно) отрезанной головой Буридава. Он узнал его сразу. Усы и длинные светлые волосы спеклись от засохшей крови, глаза были открыты. Правда, зрил только один глаз, другой был выбит. Голова подкатилась к ногам префекта, и поврежденный, но еще человечий глаз уставился в синее карпатское небо.

— Что здесь происходит? — спросил Ларций.

— Вот, — объяснил Валерий Комозой. — Допрашиваем.

— Кого? — поинтересовался Лонг и ударом ноги откатил от себя голову дака. — Этого?

В толпе заржали. В этот момент Ларций разглядел в толпе Элия Адриана. Молодой человек с интересом следил за необыкновенным матчем. Рядом с ним стоял его дружок Турбон.

— Нет, — просто ответил стоявший поблизости гвардеец. — Вон того крысенка. Он, говорят, высосал кровь из нашего Фосфора…

Ларций глянул в указанную сторону.

Лупа был крепко — от лодыжек до головы — привязан к столбу. Привязан так, что не мог отвести взгляд от игры. Юноша был исключительно бледен, однако смотрел во все глаза. Комозой подошел к нему, взял за волосы, плюнул в лицо.

— Ну, крысенок. Или волчонок, кто ты там есть, признавайся. Это ты высосал кровь из Фосфора? Это ты поднял руку на римского гражданина? Говори, звереныш!

Лупа молчал, он едва ли соображал, что с ним происходит. Из глаз мальчишки текли слезы.

Комозой приставил меч к горлу пленника.

— Молчишь? Даю тебе последнюю возможность…

— Отставить, — приказал Лонг.

— Не понял, — Комозой обернулся к начальнику. — Ларций, он выпил кровь из нашего Фосфора.

— Отставить, я сказал.

Все повернулись в сторону командира.

— Ты что, Лонг, — упрекнул его Адриан. — жалеешь крысенка? Режь, Комозой.

— Я сказал, отставить! — повысил голос Ларций. — Это мое дело, легат. Это мои люди, и я вправе распоряжаться ими, как мне угодно.

— Ну, ты и… — Адриан не договорил, повернулся и двинулся прочь. Вслед за ним резво поспешил Турбон.

— Я не понимаю, командир, — развел руками Комозой. На мече еще были видны следы запекшейся крови, оставшейся после расправы с Буридавом.

— Он мне понадобится, — Ларций кивнул в сторону Лупы. — Это моя добыча. Я вправе распоряжаться своим рабом так, как мне заблагорассудится. Или ты будешь спорить со мной, Валерий?

— Нет, командир.

— Правильно. Готовь две турмы к выступлению. Подбери людей поопытней, из фракийцев, знающих местный говор.

— Когда выступать? — с откровенно недовольным видом промямлил Комозой.

— В ночь.

— А этого куда? — декурион кивнул в сторону Лупы.

— К моим рабам. Напоить, пищу не давать.

Комозой сплюнул, приказал развязать пленника. Когда того повели в сторону палатки префекта, многозначительно, глядя на мальчишку, пощупал большим пальцем лезвие меча.

Лупа брел по Италии, привязанный к одной из повозок, на которых везли добычу хозяина. Машинально переставлял ноги, исподлобья поглядывал по сторонам.

Перед ним лежала сказочная страна, о которой с тоской и затаенной любовью вспоминала мама и где, по ее словам, все было прекрасно. Страна, о которой он грезил в детстве и куда Луцилия Амброзона обещала свозить его, если не будет войны.

Страна римских псов… Страна извергов и негодяев, убивающих пленных. Страна чудовищ, по сравнению с которым дакские волки казались жалкими щенками.

Месяц в пути заметно поправил его здоровье. Помогли молодость, знание языка, умение читать и писать. Скоро парнишка начал поднимать голову, осматриваться, замечать всякие диковинки, которых в Италии было куда больше, чем утверждали знатоки, ходившие в поход за Данувий или побывавшие на рынках в приграничных римских городах. Во — первых, Италия, где обитали римские псы, была чрезвычайно живописна и многолюдна; с горами, в которых он вырос, не сравнить. Там, чтобы докричаться до соседа, надо день идти. Здесь повсюду можно было увидеть хижины, много было каменных построек, украшенных колоннами. На дорогах резные сооружения из черного, белого, голубоватого дымчатого камня, местные называли «мрамором». Мама рассказывала, что дом, в котором она выросла, тоже был выстроен из «мрамора».

Во — вторых, изумляли исполинские странные сооружения с арочными сводами, поставленными один на другой, по которым в жилые места поступала вода, удивительные мощеные дороги, прорезавшие местность словно стрела, а также изобилие всяких диковинных растений с раскидистыми длинными листьями. За всю дорогу он так и не отважился спросить, не «пальмы» ли эти сказочные деревья, увидеть которые он мечтал с детства. Вдоль дорог, на площадях в поселениях, по большей части обнесенных высокими каменными стенами, были наставлены человеческие изображения, вырезанные из камня, часто позолоченные. Позы были самые разнообразные, но чаще всего каменные мужики, стояли, подняв правую руку или вытянув ее вперед. Звали куда, призывали к чему?.. Кто их, римских собак разберет. Поражало обилие храмов, а сами храмы — обилием колонн. Местному Юпитеру было куда удобней жить в подобных вместилищах, чем Залмоксису среди каменных, грубо обработанных каменных столбов в Сармизегетузе. Там, где рабов поили, вода сама лилась из труб. Люди были крикливы, но одеты нарядно, на базарах стоял жуткий, непривычный для горца шум. Чего там только не было, даже овечий сыр. Вина хоть залейся. На родине его цедили каплями и только на пирах, где вино гостям разливали из глиняных горшков. Только Децебал имел право опустошать за один прием большой бокал, называемый «фиалом».

Скоро Лупа пришел к выводу, что враги жили богато, но скучно. Много ленились, развлекались с утра до вечера. Не то, что у них в горах, где каждую ночь вокруг овчарен бродили голодные волки. Порвут овец, не жди от отца пощады. Выпорет, запретит неделю брать книгу в руки, хотя сам не раз советовал — читай, Лупа, учись, малыш. Нам умные и грамотные нужны.

Подобные воспоминания нагоняли тоску. Лупа тогда не знал, куда руки девать, держал их под мышками, а мысли и терзали, и радовали…

Отец любил маму, очень любил. И мама его любила, поэтому, наверное, привыкла, простила, что ходит в штанах. Потому, может, и не вернулась на родину, хотя отец не возражал. Если тяжко на сердце, говорил он, можешь возвращаться. Куда я без детей, отвечала Луцилия, без тебя. Она сама поменяла второе римское имя на Амброзину. Мама уговаривала, поедем вместе, Амброзон, войны не миновать. Потому и не могу оставить землю, отвечал отец. Они часто шептались, когда ворочались на овечьих шкурах.

Это моя земля, мой народ. Ну, скажи, куда я пойду? Ах, отвечала Луцилия, добром это не кончится.

Как в воду глядела.

Прежняя детская жизнь казалась несбыточной мечтой. Окунуться в мечту было приятно, ведь родители сумели прожить в согласии. Мать научилась доить коз, выделывать овечий сыр. Отец любил слушать, как маленький Лупа разбирает по слогам героическую поэму о пришествии римского народа на берега Лация, при этом приговаривал, что скоро кто‑нибудь ученый из даков тоже сочинит подобную героическую песню о далеких родных степях, о предводителе племени, который привел их, даков, в эти горы.

Тогда в сердце вскипала ненависть. Хотелось как‑то послужить отчизне, отомстить за Буридава, за тех, кого утопили в пещере. Сполна рассчитаться за пастухов — ополченцев, сражавшихся рядом с них и сбитых с позиции закованной в железо плотной массой легионеров. Они в мечи не успели ударить, как римские волкодавы обстреляли их из дротиков и начали лупить щитами. Ушлые — соседу по пальцам ног так врезали, что тот закричал и сразу повалился на землю. На земле и зарезали. Одним ударом, от паха до грудины, все наружу вывалилось.

До Аримина Лупа брел за повозкой, потом старик — прокуратор, ответственный за доставку хозяйского имущества, усадил его с собой на скамью. Он был родом из Фракии и называл парнишку «земляком». Старик рукам волю не давал и все приговаривал — такие дела, земляк. Вези и не спрашивай, что везешь, куда везешь. И время от времени добавлял что‑то совсем несуразное — грехи наши тяжкие.

Что такое грех, он не объяснял. Когда же Лупа спрашивал, отмахивался — молчи, язычник. Идешь и иди. Затем — сидишь и сиди. Еще через неделю — погоняешь лошадей, вот и погоняй.

Лупа, глотая слезы, погонял лошадок, а про себя давал клятву отцу, Децебалу, всем, с кем служил в сотне, в ополчение, что не забыл и никогда не забудет, чьим хлебом он питался с малых лет. Дайте только добраться до Рима, там он им все припомнит. Он знает, что должен совершить. Все вокруг славословили Траяна — он и богами отмечен, и умен, и прост, и по улицам разгуливает без охраны, запросто захаживает в гости к друзьям. Он и щедр, и справедлив. Он, радовались римляне, наша надежда. Значит, говорите, по улицам разгуливает без охраны?.. Вот и замечательно…

Так родилась мечта — лишить римских собак этой надежды. Подстеречь где‑нибудь и всадить в него кинжал, а лучше кривой дакский меч, чтобы все знали, кто совершил возмездие. Эта мысль поднимала настроение, утягивала в небо на разговор с Залмоксисом. Лупе мерещилось, что небесный дед ласково кивает — правильно, говоришь, земляк. В таком разрезе и действуй. Потом приходи ко мне, я встречу тебя с распростертыми объятьями.

В середине октября наконец добрались до Рима.

От увиденного в знаменитом городе Лупа онемел. Количество исполинских построек, вымощенных разноцветными плитами площадей, многоэтажных — в три, четыре, пять этажей — домов; множество скульптур в камне, в бронзе, в меди, золоте, украшенных слоновой костью, резьбы по камню, ярких мозаик, — ошеломляло, в зародыше подавляло вдохновлявшую всю дорогу мечту о возмездии. Увидев Капитолийский храм, покрытый золотой крышей, он окончательно лишился дара речи и с горечью подумал, что даже сам Залмоксис на этих улицах и в этих храмах смотрелся бы как жалкий приживальщик. Юпитер и на должность привратника, открывающего ворота на небеса, для него поскупился бы. К тому же оказалось, что небеса в Риме забиты до отказа. Лупа пересчитать не мог храмов, алтарей, изваяний, изображавших богов. Известные ему из книг имена составляли малую толику по сравнению со всем неисчислимым сонмом, правившим этим необъятным городом.

В первый же день после прибытия, когда его поместили в маленькую каморку, в которой размещались трое других рабов — один из них оказался Лустриком — он, уже принявший в дороге решение, в ответ на пинок гречонка, умело ударил его кулаком в лицо. Сбил с ног, замахнулся еще раз, в этот момент его схватили за руку, скрутили, посадили в холодный и сырой погреб, затем хорошо одетый средних лет мужчина — раб предложил ему следовать за ним.

Первым делом мужчина представился.

— Меня зовут Эвтерм.

Лупа изобразил непонимание.

— Не прикидывайся, — спокойно ответил Эвтерм. — Господин сказал, что ты понимаешь римскую речь. Держись достойно, здесь тебя не собираются обижать, по щекам хлестать не будут. Хочу дать тебе добрый совет, если задумал бежать, не спеши. Сначала осмотрись. Я в том же возрасте, что и ты попал сюда и как видишь, до сих пор не сбежал.

— Струсил? — не выдержал Лупа.

— А куда бежать? Ты дорогу запомнил?

— Запомнил.

— Это тебе так кажется. Не спеши, Лупа. Здесь терпят даже таких как Лустрик, но награждают тех, кто ведет себя достойно. Будь лучше его. Тебя определят в сад к садовнику Евпатию. Он — добрый человек, только немного не в себе. Господина следует называть «наш Ларций». Его отец Постумий, он тоже добрый человек, как, впрочем, и его жена, Постумия. Она станет тебе бабушкой.

— У меня уже есть бабушка.

— Где?

— В Дакии.

— Да, — грустно покивал Эвтерм. — Это далеко. Дальше, чем Фригия. Я родом из Фригии. Отец мой был ритор. Знаешь, кто такой ритор.

— Учитель.

— Правильно. Ладно, пойдем.

Эвтерм привел молодого раба в покои господина, расположенные на втором этаже большого городского дома. Провел на середину комнаты, здесь оставил, а сам отошел к двери.

Ларций, после ночи проведенной с Волусией пребывавший в прекрасном настроении, напевал что‑то героическое. Заметив нового раба, сразу и грозно спросил

— По — прежнему ведешь себя дерзко? Устраиваешь драки? Ты будешь наказан.

— Он первый ударил меня.

В этот момент в кабинет вошла Волусия. Лупа, увидев такую красотку, обомлел и открыл рот. У его матери были такие же густые, русые, темного золота волосы. До тех пор, пока не поседела, а поседела она рано.

— Кто тебя ударил? — спросила женщина.

— Лустрик, падло.

Ларций поморщился, а Волусия звонко рассмеялась, затем поинтересовалась.

— Ты очень хорошо владеешь латинским. Кто тебя научил?

Лупа долго молчал — видно, соображал, имеет ли он право вступать в беседу с врагами. Потом, прикинув, что волки с женщинами не воюют, они их берут как добычу, спят с ними, делают детей и, вообще, любят, — решился.

— Моя мать была римская гражданка.

Волусия удивленно вскинула брови. Не меньшее удивление прорезалось и во взгляде Ларция. Только Эвтерм равнодушно взирал на происходящее, потом неожиданно подал голос.

— Лустрик начал первым. Этот защищался.

Волусия не обратила внимание на замечание слуги. Она обошла вокруг мальчишки по кругу, потрогала его пальчиком возле плеча, потом восхитилась.

— Даки, должно быть, храбрые воины? Как тебя зовут?

— Лупа.

— Как?!

— Лупа.

Она звонко рассмеялась, ее поддержал Ларций, обрадованный, что смог доставить жене удовольствие. Даже Эвтерм улыбнулся. Лупа сразу обратил внимание, что взрослый раб вел себя в присутствие хозяев вполне свободно. Впрочем, также держались с его отцом наемные работники.

— Но это невозможно! — отсмеявшись, воскликнула Волусия. — Тебе следует сменить имя. Что подумают гости, когда мне придется позвать тебя. Лупа, Лупа!..

Она вновь прыснула.

— Это имя, — насупившись, заявил паренек, — дал мне отец. Я не сменю его.

— Ну, тебя никто спрашивать не будет… — вступил в разговор Ларций, однако жена перебила его.

— Подожди, Ларций, — затем она обратилась к парнишке. — Как же мать позволила назвать тебя таким странным именем?

— Отец настоял. Он сказал, что даку это имя впору, а лай римских собак мне не помеха.

Ларций вскинул голову, глянул на Лупу, затем, вопросительно, на Эвтерма, однако Волусия опять не позволила ему открыть рот.

Знала, что последует.

— Послушай, Лупа, твоя мать не могла звать тебя Лупой.

— Она называла меня Люпус.

— Это другое дело. Ты и похож на волчонка.

Лупа невольно расплылся в улыбке. В первый раз за все эти трудные бессчетные дни в груди у него потеплело. Он ощутил что‑то похожее на благодарность и удовлетворение — эта женщина первая сумела разглядеть, кем он, в сущности, является, а то все «крысенок», «крысенок».

Волусия попросила.

— Расскажи о матери.

Мальчишка растерялся, сунул руки под мышки — так и стоял несколько мгновений, потом, будто что‑то в нем сломалось, признался.

— Она была родом из Рима. Ее родители жили не бедно, но они умерли, и ей пришлось отправиться к родственникам в Виминаций.

Волусия резко прижала руки к груди.

— Как интересно! Дальше.

— По дороге ее отбил отец — они тогда ходили за Данувий, привез в Даоус — Даву, где командовал тысячным отрядом. Он был побратимом Децебала.

— Так ты хорошо знаком с царем? — заинтересовался Ларций.

— Да… префект.

Ларций поджал губы, удивленно пожал плечами и вновь вопросительно посмотрел на своего распорядителя.

Волусия настояла.

— Рассказывай дальше.

— Что рассказывать, госпожа. Отец жил с матерью дружно. У меня было три старшие сестры. Он предлагал матери вернуться домой, если тоска по родине мучает ее. Она отказалась, пожалела детей, стала совсем как наши женщины — доила коров, овец, коз, делала сыр.

— Очень трогательная история. Я рада, Люпус, что ты назвал меня госпожой. Я ценю твое доверие. Я буду твоей защитницей и покровительницей в нашем доме. У меня тоже умерли родители, и я едва не попала в руки бандитов. Меня спас твой хозяин. Надеюсь, он не будет жесток с тобой. Если что‑то будет непонятно, можешь спросить меня, но лучше Эвтерма. Он — многознающий и достойный человек. Философ, как, впрочем, и я. Эвтерм сказал, что тебя определили в помощники к садовнику? Эта работа тебе по душе?

— Моя тетка с детства брала меня с собой на луга собирать травы. Она была знаменитая целительница, я дружен с растениями. Госпожа… — прерывистым голосом продолжил Лупа, — вы не спросили, что сталось с моими отцом, матерью, сестрами?

— Я догадываюсь, мальчик. Я не хотела тревожить тебя лишний раз, но если ты настаиваешь, скажи.

— Отца сбросили со стены, когда римляне взяли Даоус — Даву. Мать убили легионеры, хотя она уверяла их, что римская гражданка. Что стало с сестрами, не знаю.

— Ты хочешь, чтобы я навела справки о твоих сестрах.

— Нет, госпожа. Я боюсь услышать худшее.

Наступило минутное молчание.

— Хорошо, Люпус, — нарушил тишину Ларций, — ступай.

* * *

Волусия попросила мужа оставить малолетнего раба при доме. Ларций после некоторых сомнений решил исполнить ее просьбу, тем более что и Эвтерм настаивал — пусть мальчишка поживет в Риме. У него, добавил Эвтерм, удивительная судьба. Его хранят боги.

— Интересно, — обращаясь к себе, задался неожиданным вопросом Эвтерм, — чего можно ждать от этого молоденького варвара в будущем?

— Кому интересно? — удивился Ларций.

— Мне. Богам, — ответил раб.

— Это все философия, — поморщился хозяин. — Ладно, пусть остается, работает в саду.

Глава 6

Казалось, на этом о несчастном пленнике можно забыть, однако Рим не был бы Римом, если бы время от времени здесь не случались чудеса.

Это был удивительный город. Может, самый удивительный на свете, не считая Вавилона, но Вавилон уже лежал в развалинах, а Рим торжествовал, правил миром, жил повседневной жизнью, густо пересыпанной городскими происшествиями, посещениями храмов, театров, рынков и бань, боями гладиаторов, заездами на колесницах, конными бегами и, конечно, разговорами и слухами. Славой, удачей, нередко богатством Рим делился без оглядки на происхождение, заслуги, чины, личные качества, честолюбие, справедливость, претензии и надежды. Самыми почетным и полезным времяпровождением считалось проматывание родительских денег и охота за наследством; самыми постыдными — честная жизнь, деторождение и занятие каким‑нибудь ремеслом. Новорожденных детей подбрасывали к Молочной колонне, и государство обеспечивало их кормилицами.

В городе, где проживало до миллиона человек,* (сноска: Население Рима Белох оценивал численность римского населения в период Ранней империив 800 000 человек, Э. Гиббон — 1 200 000, Маркварт — в 1 600 000. (В 1937 г. население Рима составляло 1 178 000 жителей.) безраздельно господствовала мода. Общественный интерес возбуждался внезапно, без всяких видимых причин. Достаточно было самой малости — например, янтарного кубка в руках цезаря, чтобы весь город сразу начинал восхищаться янтарем. Стоило Фортуне, богам, выбрать любимца, о нем сразу начинали судачить на рынках, в грязных трактирах, гладиаторских казармах, общественных портиках и садах, цирках и амфитеатрах, в роскошных гостиных и триклиниях, где пировали патриции, в Палатинском дворце. В мгновение ока удачливый гладиатор, победитель в конных заездах, заезжий артист, певец, приблудный декламаторах, бродячий философ мог быть приравнен к полубожеству. Он вызывал интерес, им восхищались, ему поклонялись, ему писали записки восторженные девицы. Пригласить на пир отмеченного удачей счастливчика почитали за честь высшие сановники империи. Часто их слава была недолговечна, но и мгновенной вспышки порой хватало, чтобы изменить человеческую жизнь, вывести баловня на новую дорогу, дать силы брести дальше.

Нередко требования моды вырабатывали и стиль жизни. В эпоху Октавиана Августа, в соседстве с Вергилием, Горацием, Тибуллом и Овидием все, например, бросились писать стихи, во времена Нерона все запели и восхищались янтарем, при Клавдии занялись историей. При Траяне, заявившем, что «сила должна быть разумной и благожелательной», возобладала отеческая простота в общении и покровительственная справедливость в отношении рабов.

Ради того, чтобы пустить пыль в глаза или хотя бы на день стать предметом разговоров, люди проматывали состояния, шли на поводу у каждого, кто обещал им славу и известность. Тем, кому повезло, завидовали болезненно, испытывая сильные душевные муки. Более других этой хвори был подвержен сенатор, правовед и один из самых влиятельных людей в городе Марк Аквилий Регул. Он презирал счастливчиков, особенно цирковых наездников и возниц, гладиаторов, сокрушавших противников на арене, красивых блудниц, певцов и артисточек, позволявших себе обнажать зад на сцене, после чего весь Рим неделю, причмокивая и цокая, восхищался открывшейся первозданной красотой. Над теми, кто пропустил такое незабываемое зрелище, потешались. (В подобных случаях прохлопавшие эту сценку патриции не жалели денег на пиры, на которых новоявленная звезда в интимной обстановке могла бы за небольшое вознаграждение продемонстрировать обаятельную попку.) Но более всего мучений Марк Аквилий испытывал в тех случаях, когда лавровый венок, присуждаемый модой, пересуды, споры, восхищения и чмоканья сыпались на голову какого‑нибудь грязного чужестранца, особенно грека или еврея, или презренного раба. В такие дни Марк Аквилий всерьез заболевал и, страдая душой, день — другой не появлялся на форуме и в курии. Руки у него подрагивали от возмущения и обиды, глаза были полны слез. Он не скупился на стенания, упреки, поражался преступной забывчивости богов по отношению к тем, кто столько лет берег славу Рима.

В такие дни Регул приказывал калечить домашних рабов.

К сожалению, осенью 101 года к негодованию, неотступно преследовавшему сенатора после воцарения «громилы — испанца», начала густо примешиваться тревога. Особенно беспокоило неотвязное ощущение, что с пришествием эпохи «торжества добродетельной и разумной силы» былая популярность сенатора резко пошла на убыль. Если быть откровенным до конца, а Регулу это порой удавалось, хотя и с трудом, — угасание общественного интереса к его обвинениям, к его угрозам, речам в сенате и суде, слушать которые ранее стекались толпы народа, резко сократившаяся численность наемного «хора», поддерживавшего его обвинения против назначенной или выбранной жертвы, вызывало у сенатора предощущение неясной, но неотвратимой угрозы. Первым впечатляющим предупреждением для него стала гневная отповедь, последовавшая за приездом в Равену сенатской делегации для встречи возвращавшегося из Дакии цезаря. Неожиданный совет «умерить пыл» прозвучал как гром среди ясного неба.

Следует заметить, что за долгие годы политической деятельности Марк Аквилий вполне свыкся с легким пренебрежением, которое верховная власть публично выказывала к нему и таким, как он. Это холодное, барское отношение являлось необходимым условием политической игры. Тот же Нерон на публике звучно осуждал энергичных и бесчестных доносчиков, клеймил их песнями, сатирой и юмором, но Регул знал наверняка — наступит день и его позовут. Окликнут негромко, но отчетливо. Укажут на жертву, шепнут «фас». Все дальнейшее он брал на себя. Та же негласная договоренность процветала и при Флавии Домициане, как, впрочем, и при Нерве.

Нынешняя ситуация коренным образом отличалась от тех благословенных лет, когда, блаженствуя под тайным покровительством высшей власти, он мог позволить себе требовать наследство или внушительный легат у самых гордых и неприступных нобилей. За то короткое время, пока Траян царствовал — точнее, строил, организовывал, занимался вопросами снабжения, уборки городских улиц, проектирования водопроводов, пока планировал, воевал, наказывал и миловал, — его впервые, после возвращения из Равены, прошибла неожиданная мысль, что в этом ворохе государственных забот его ловкости и умению, цепкости и безжалостности не было места.

Эта ситуация казалась странной, до головокружения неправдоподобной.

До испуга…

Страх был пока беспредметен, но, как у всяких впечатлительных, увлекающихся натур, навязчив и мучителен. Впервые перед ним открылась неприглядная сторона его практической деятельности. Неизмеримо вырос профессиональный риск, опасности превысили допустимые пределы. У Регула было много врагов в Риме, слишком много, чтобы быть спокойным, когда начинали пробуждаться такие нелепые для нынешних времен достоинства, как честность, благородство, любовь к ближнему, справедливость, благожелательность. Когда просыпался разум, и многие начинали стряхивать с себя трепетанье и ужас. Эти новые веяния вполне могли разбудить в душах каких‑нибудь жалких ничтожеств жажду возмездия. В Риме эта страсть могла вылиться во что угодно — в насильственную попытку лишить его жизни, в хитро закрученную интригу, в результате которой враги ловко подведут его под гнев принцепса и добьются высылки или изгнания. О худшем Регул старался не задумываться, только это было легче сказать, чем сделать. Когда дозволялось публично рассуждать о достоинствах и пороках власти, когда сама высшая власть поощряла дискуссии о ее природе, о четком законодательном разграничении прав государя и гражданина и, что хуже всего, начинала придерживаться этих предрассудков, его прежние деяния ради примера вполне могли быть зачислены в графу злодеяний, а это уже грозило самыми серьезными последствиями для самого сенатора.

Когда страх оформился в четкое, осязаемое ощущение беды, Регул, прежде всего, постарался унять нервную дрожь. Стенания, упреки, жалобы на падение нравов, требования объяснить, почему лицезрение женской попки, пусть даже и вполне овальной и полненькой, теперь приравнивается к религиозному ритуалу — это все для гостей, клиентов, для выступлений в сенате, для судебных заседаний в коллегии децимвиров и на пирах. Для себя же долгие и навязчивые поиски выхода из тупика.

Лазеек было много — отправиться, например, в путешествие, то есть в добровольное необременительное изгнание, затаиться, как поступили многие из его коллег, на пригородной вилле, окружить себя дюжими молодцами и дождаться лучших времен, — однако лучшим решением ему представилась попытка занять какую‑нибудь престижную, общественно значимую должность. Это был достойный и, главное, перспективный выбор.

Регул воспарил, размечтался.

Лучше всего получить консульские полномочия. Откажут в консульстве, можно согласиться на преторство. Не повезет с преторством, пусть назначат главой пожарной службы или смотрителем за распределением воды, поступающей по общественным акведукам. Сект Фронтин, нынешний распорядитель, совсем одряхлел, пора и на покой. Неплохо, если власть поручит ему попечительство над детскими домами, в которых за счет государства содержались брошенные дети. Это была почетная и выгодная во всех отношениях должность. В этом случае посягательство на честь или саму жизнь Марка Аквилия Регула могло быть приравнено к государственному преступлению, что само по себе надежно оградило бы его от всяких отбросов. Но как этого добиться, если цезарь и слышать не хотел о вручении Регулу какого‑либо магистрата?

На нужную мысль его натолкнул успех, выпавший на долю такого негодяя и ничтожества как Плиний Младший. В прошлом году этот лизоблюд стал консулом, а теперь его отправили наместником в Вифинию. По случаю назначения на должность и по праву обычая он прочитал в сенате панегирик в честь цезаря, и, пожалуйста, — выдержки из этой тухлой и невнятной речи до сих пор цитируют в гостиных.

Отчего не вывернуть поступок пронырливого Плиния наизнанку? Если цезарь не откликается на его призывы, его следует принудить к этому. Однажды, во время восшествия на престол, ему удалось отвести нависшую во время расправы над доносчиками угрозу. Почему бы вновь не воспользоваться тем же приемом? Обойдем испанца с флангов, поймаем на слове. Траян твердит о справедливости? Замечательно. Вот пусть и вознаградит претендента за возвеличивающий цезаря документ. Итак, сначала панегирик, затем всплеск всеобщего интереса, восхищение публики, далее настойчивые требования достойной награды для автора и, наконец, вынужденная уступка властей.

Марк Аквилий горячо взялся за дело, тем более что ни выбора, ни времени у него не оставалось — весной будущего года предстояла новая кампания против даков. Никто не сомневался, что Траян вновь добьется успеха, тогда к этому, овеянному военной славой приблудному испанцу вообще не подступиться.

Следующий звонок прозвучал в начале зимы, когда император и его ближайшее окружение усиленно занимались разработкой планов кампании будущего года, а общество с нетерпением ожидало дальнейших успехов в Дакии и возрождения славы Рима. Регул ясно осознал, что общество отвернулось от него, даже те коллеги, кто входил в сенатскую оппозицию, старались поменьше общаться с ним. Ясно, что это было сделано по наущению их главы Кальпурния Красса. Эта осмелевшая мразь никогда не мог простить Регулу донос и убийство его родственника, претора Красса Фругия. Теперь Красс, осмелев от бездействия властей, обнаглел настолько, что смеет в открытую науськивать своих сторонников против Регула.

Раздражали также успехи Ларция Корнелия Лонга и подобных ему выскочек, ухитрившихся угодить новой власти. Давно ли этот жалкий калека вот здесь, в его волшебном парке, вымаливал у него прощение, просил руку племянницы? Теперь он считает себя богачом, пускает пыль в глаза количеством рабов, сопровождающих его во время прогулок по Риму, завел привычку посещать званые вечера, которые устраивает императрица, установил в атриуме колонны зеленого мрамора, чем вызвал интерес в высшем обществе. Одним словом, ведет себя нагло. Забыл, наверное, что за ним числится крупный должок.

Слезы выступали, когда сенатор вспоминал о былом могуществе, однако Регулу хватило душевных сил унять раздражение и на время забыть, что эта продажная Волусия до сих пор не удосужилась написать отказное письмо. От ничтожеств не дождешься благодарности, а ведь кто, как не дядя устроил ее свадьбу. Ларций тоже не выполнил своих обязательств, касавшихся его дома на Целии. Наверное, забыл, что никто иной, как его дядюшка, упомянул имя калеки в сенате. Не с этого ли момента началось его возвышение?

Всю осень и зиму, везде, где бы он ни побывал, Регул как бы между прочим сообщал, что пишет развернутую здравицу, посвященную уже достигнутым победам и предстоящим свершениям цезаря. Скромно признавался, на этот раз речь удалась ему как никогда. Совершенство формы следует признать бесспорным, подбор сравнений превосходным, при этом текст отличается редчайшим благозвучием и блистательными находками, такими, например, как сравнение императора с птицей Фениксом, возродившимся во славу Рима. Ничто, написанное до сего дня Катоном, Цицероном, Квинтилианом или этим нынешним… как его, Дионом Златоустом, не может сравниться с этой речью. Публика должна обязательно услышать ее, прочитать, выучить наизусть, затем цитировать. Далее Регул вставлял удачную шутку. Усмехаясь, добавлял — для того чтобы каждый гражданин мог испытать подобное наслаждение, императору необходимо совершить самую малость — назначить Регула консулом.

Скоро сенатор с тревогой убедился, что все его потуги ничего, кроме скуки и насмешек за его спиной не вызывали. Чем ближе подступал Новый год, а с ним и дата назначения высших должностных лиц, тем чаще Регул с обидой замечал, что те же самые люди, которые ранее внимательно прислушивались к его словам, теперь выказывали откровенное равнодушие, а порой и пренебрежение к его труду. Удивляло, что прежние поклонники, ссылаясь на нехватку времени, а то на занятость делами, вовсе не торопились ознакомиться с отрывками из его благодарственной речи. Даже клиенты и вольноотпущенники тайком зевали на прослушивании.

Это было так неожиданно!

Регул начал терять уверенность, пытался отыскать причину подобного пренебрежения. Наконец догадался — это происки врагов. Эта мысль окончательно сразила его — римляне перестали опасаться его гнева?

Не меньшее изумление испытал и Ларций Корнелий Лонг, когда однажды к нему в дом явился Траян и попросил представить раба по имени Лупа, которого префект привез из Дакии.

Этот визит состоялся спустя неделю после того, как Лонг с супругой и ее теткой были приглашены во дворец на ужин, посвященный дню рождения императрицы. Мероприятию по настоянию именинницы был придан частный характер, и на симпозиуме собрался узкий круг гостей, только друзья и соратники Траяна и его супруги. После поздравительного слова, которое произнес известный в Риме ритор и наставник императора в области философии Дион Златоуст, цезарь, сославшись на крайнюю занятость, оставил зал. Уходя, коротко ответил на вопросительный взгляд племянника Элия Адриана — не нужен. То же заявил и Ларцию. Когда двери за цезарем закрылись, племянник императора и префект гвардейской конницы невольно переглянулись. Во взгляде Элия читалась откровенная обида, Ларций же сумел остаться равнодушным. Вслед за Траяном начали исчезать и высокопоставленные офицеры штаба. Скоро в зале из мужчин остались только Златоуст, Лонг и Адриан, который, не стесняясь, всем своим видом показывал, что оскорблен подобным к себе отношением. Женская компания скоро наскучила ему, и он, испросив разрешение у тетки предложил Ларцию прогуляться по дворцу. Префект, обменявшись взглядами с женой, согласился.

Ларций никогда не был близок с Элием Адрианом. Наоборот, императорский племянник откровенно раздражал его. В своем отношении к «молокососу» и «щенку», как его называли окружавшие императора, закаленные в боях военачальники, он был не одинок. Исключая второго опекуна Элия, всадника Ацилия Аттиана, имевшего серьезное влияние на императора, высшие офицеры и сановники, прежде всего, покровитель Ларция Лонгин, откровенно недолюбливали и третировали Адриана. Императору было не по душе увлечение воспитанника всем греческим, его военачальники открыто смеялись над такой странной для римлянина привязанностью. Аполлодор высмеивал претензии Адриана в области архитектуры, его желание построить в Риме какое‑нибудь дерзкое до оторопи, незабываемо — эпохальное сооружение. Известный строитель гневно осуждал и при любой возможности высмеивал дилетантскую, по его мнению, критику всеми признанных архитектурных образцов, которую с таким апломбом высказывал молокосос. Диону Златоусту претили его стихи на греческом, претенциозные по форме и «глупые» (как выражался философ) по существу. Отцов — сенаторов настораживало увлечение императорского воспитанника игрой на цитре и рисованием. Старый Фронтин по этому поводу обмолвился — Нерон тоже начинал с рисования…

В политической области у знатоков вызывали насмешки его завиральные идеи об идеальном государстве, которое должно быть скреплено не столько силой оружия, сколько единством интересов и помыслов обитающих в нем людей, а для этого необходимо кодифицировать помыслы и интересы, то есть четко, на юридическом языке сказать людям, что можно и чего нельзя. Это в то время, когда приближалась вторая кампания в Дакии! Кто из ответственных людей мог позволить себе в такой час заниматься подобной абракадаброй?! Особенно раздражали вояк рассуждение Адриана о безусловном предпочтении мира перед войной. Его утверждение, что любая война кончается миром и естественное право должно основываться на силе закона, а не кулака, было тут же доведено до сведения цезаря и вызвала резкую отповедь императора. Траян заявил племяннику, что все они — поклонники мира, но мира на римских условиях. В этом и состоит естественное право, потому что естественное право Децебала и даков заключается в том, чтобы принудить Рим принять их условия. То же касается и Парфии и, вообще, всего в мире.

Но главным источником недоброжелательства и насмешек, которые порой сыпались на Адриана, было решительное мнение императора, что племянник никак не годится на должность цезаря. Да, как трибун легиона, он неплохо проявил себя в Дакии, но не более того. Этим замечанием Траян всякий раз отделывался как от тех недоброжелателей Элия Адриана, кто пытался доказать, что он неверно оценивает племянника, и тот не так прост в своей дерзости и буйствах, а также от его доброжелателей, среди которых самой доброжелательной и активной была Помпея Плотина.

Каким Адриан был в жизни?

Элий Адриан был высок, строен и мог бы быть приятен на вид, если бы не крупные оспины, уродовавшие нижнюю часть лица. Он прикрывал их небольшой курчавой бородкой. Глаза приятные, серовато — зеленые, в то же время взгляд отличался некоторой напряженностью, словно Элий постоянно ожидал насмешек и пренебрежения. Когда такое случалось, он щурился, краснел и впадал в наглость, а нередко и в хамство. Физически он был силен не менее дяди. В первые дни после их знакомства Ларций в присутствии Адриана обычно сразу терялся. Адриан имел глупую и бездарную привычку засыпать собеседника нелепыми вопросами и, если тот мешкал с ответами, самому отвечать на них. Его манера вести беседу подавляла, он порой интересовался тем, о чем собеседник не имел никакого представления или хотел вовсе забыть и не вспоминать. Элий, очевидно, считал себя вправе ставить человека в тупик. А то еще хуже — начинал признаваться в таких пороках, которые нормальные люди старались упрятать подальше. Его искренность и доверительность порой напоминала игру. Принимая во внимание величину его фигуры и крепость мышц, он был похож на тигра, спрятавшегося в засаде.

Однако в любом случае компания Элия была Ларцию куда приятнее, чем общение с Кальпурнией Регулой, любившей делиться с Ларцием новостями о вновь появившихся прыщиках и не упускавшей случая напомнить зятю о своем благородстве и неслыханном великодушии.

В коридоре Адриан со вздохом заметил — мы с тобой, Ларций, птицы не того полета, чтобы решать судьбы войны. Но все же мы птицы, и вольны лететь, куда вздумается.

Ларций кивком подтвердил согласие. На всякий случай. Прогуливаясь, они направились в Солнечный зал. По ходу, сообразив, куда метил Элий, префект возразил, что в действиях цезаря не видит никакого пренебрежения. Его устраивает, что каждый занимается своим делом. Тот груз, который взвалил на него император, ему по плечам. Большего не желает. Конечно, интересно, каким образом тот хочет принудить Децебала сдаться, но в конечно итоге капитуляцию не ему принимать, так что Юпитер с ней, с капитуляцией.

— Ты, Ларций, никогда не станешь цезарем, — еще раз вздохнул Элий. — Нет в тебе необходимой для такого дела деликатности. Если ты решил возразить мне, решив, что своим вопросом, я как бы хотел умалить твое значение, ты ошибаешься. У меня и в мыслях не было обидеть тебя. Наоборот, подобное отношение к службе мне более всего по сердцу. Я исхожу из того, что у каждого в подлунном мире свое предназначение. Что касается предстоящей кампании, могу поделиться — планы существуют самые разные. Император до сих пор в пылу сомнений. Именно в пылу, потому что дядюшка никогда и никому не позволит взять себя в плен. В чем причина, никто толком не знает, но это с дядюшкой всегда так. Его слово должно быть последним. Лициний Сура настаивает, что от добра добра не ищут, поэтому вторая кампания должна явиться продолжением первой. Это означает, что нам следует и дальше давить на Децебала с запада, с плацдарма, захваченного у Тап. Нератий Приск и Помпей Лонгин доказывают, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Так утверждал Гераклит, а этот грек был разумный человек. Но я не об этом хотел поговорить с тобой.

Он сделал паузу, потом с искренней горечью продолжил.

— Прежде я должен признаться, что более всего я страдаю от неполноценности окружающего меня мира. Как ты считаешь, есть смысл в фантазиях Платона? — он сделал паузу и тут же ответил. — Я полагаю, что да. Но есть и разночтение. Знаешь, какое?

Ларций открыл было рот, чтобы вернуть разговор в прежнее русло обсуждения плана войны, однако Элий не дал ему сказать. Сам объяснил.

— Когда я говорю, что испытываю муку от неполноты вещей, я имею в виду, что в реальном мире, в отличии от царства идей, которое с таким упоением описывал философ, очень редко можно встретить объект, вещицу, человека, в которых гармонично слились бы форма и содержание. Я веду речь о совершенстве, Ларций, о гармоничном соединении общего и частного, сути и оболочки, причины и следствия, которое мы называем красотой. Но уверяю тебя, такие объекты существуют.

— Это все философия, — рассердился Ларций и задумался. — Чего ради Адриан затеял эту дискуссию?

— Возможно, — согласился Элий, — но еще более меня интересует вопрос, в чем же причина неполноценности реального мира и что скрывается за неполнотой или скажем так, ущербностью предметов и явлений? Например, почему человек, казавшийся мне завершенным, соответствующим моему представлению о нем, как об идеальном римлянине, вдруг выкидывает такие коленца, что только диву даешься.

— Я полагаю, ты имеешь в виду меня? — заинтересовался Ларций. — Что же такое занятное ты разглядел во мне?

— Откровенно?

— Откровенно.

— Как тебе удалось отхватить такую жену?

— Так же, как и тебе Вибию Сабину.

— Ты полагаешь, — вкрадчиво спросил Адриан, — женитьба на внучатой племяннице императора великое счастье?

— Неужели нет? — усмехнулся Ларций.

— Можешь обжаться сколько тебе угодно, но я не могу простить себе, что упустил такую девушку, как твоя жена. Тетя рассказала мне ее историю. Почему мне не посчастливилось отбить ее у Сацердаты?

— Ты хочешь спросить, почему этому грубому недалекому калеке повезло, а тебе, поэту, поклоннику красоты и, вообще, известному умнику нет? Спроси об этом у богов.

Наступила тишина. Адриан некоторое время переваривал ответ, потом удовлетворенно кивнул.

— Я еще раз готов подтвердить свою догадку, что тебе, Ларций, никогда не быть императором. Но если бы такое случилось, ты стал бы самым скучным и правильным правителем в истории. Тебе всегда все ясно, у тебя на все готов ответ, порой очень даже неглупый.

— Это раздражает? — усмехнулся Лонг.

— Не — ет… Не совсем. Возможно, с моей стороны было дерзостью упоминать о Волусии. Прими мои извинения, но все равно, изучая людей, в данном случае тебя, я все больше и больше удивляюсь.

— Ты изучаешь меня?! — удивился Ларций. — Зачем?!

— Затем, — грустно усмехнулся Элий, — что иначе мне не выжить.

Теперь задумался Ларций, потом признался.

— Не понял, но извинения принимаю. Запомни на будущее, когда у меня появится причина для обиды, я медлить не стану. Например, когда ты решишь от слов перейти к делу. Я имею в виду свою жену.

— Принято, — согласно кивнул Элий. — Вот ответ достойный природного римлянина. Такие, как ты, покорили мир. Тогда скажи, храбрый солдат и приверженец походов, почему ты пощадил молоденького дакского крысенка? Помнишь, тот случай возле Тибискума? Если этот вопрос тебе неприятен, можешь не отвечать. Тогда давай продолжим разговор о будущей кампании. Я надеюсь, Ларций, услышать от тебя что‑нибудь тактически толковое, чтобы потом я мог бы вернуть это соображение в разговоре с дядей. Вот такой у меня зуд. Так как насчет молоденького дака?

— Не знаю, — искренне признался префект. Потом, после некоторого раздумья добавил. — Ты полагаешь, что у такого солдафона и тупицы как я, не может быть чувства жалости и сострадания? Ты плохо изучил меня, Элий.

— Замысловато, — признался Адриан, — но красиво. А может, здесь есть более простое и естественное объяснение? Этот проводник что‑то твердил о золоте, может, здесь и кроется разгадка?

Ларций пожал плечами.

— Откуда у паршивца золото! Его отец, мать, сестры погибли в Даоус — Даве. Кстати, малый утверждает, что его мать — римская гражданка. Он, оказывается, неплохо владеет римским говором. По его словам, отец был из знатных, его звали Амброзон. Он был побратимом самого Децебала, и мальчишка хорошо знает царя даков. Он оказывал ему покровительство

— Вот видишь, — обрадовался Адриан, — полагаю, все дело в золоте.

— Нет, Элий, просто у этого щенка особый дар вызывать жалость. Волусия тоже растаяла, услышав его историю.

Адриан грустно вздохнул.

— Как же я проморгал ее, глупец!

На том разговор и закончился, а спустя неделю к Лонгам в сопровождении своего вольноотпущенника Ликормы внезапно явился Марк Ульпий Траян и потребовал представить ему «дакского крысенка», которого Ларций спас от смерти.

— Адриан сказал, что мальчишка хорошо знал Децебала, — добавил император. — Это правда?

— Он так говорит.

— Хорошо. Где у тебя можно поговорить без свидетелей?

— В саду, государь. У меня большой сад, раб должен быть там.

— Отлично. Побеспокойся, чтобы нас не тревожили. Ликорма, останься с Ларцием.

— Господин!.. — чуть вскинул брови, вольноотпущенник, невысокий сухощавый мужчина с настораживающей врагов императора, на удивление шишковатой головой.

— Ты полагаешь, я не в состоянии справиться с каким‑то мальчишкой?

— Нет, господин.

— Вот и договорились. Ларций, не устраивай помпу.

— Так точно, цезарь.

* * *

Траян расположился в саду на каменной скамье и некоторое время испытующе разглядывал стоявшего перед ним, уставившегося в землю Лупу.

Наконец парнишка поднял голову, бросил взгляд на громадного, укутанного в тогу римлянина. Гостя нельзя было назвать красавцем. Черты его лица были правильны, его можно было назвать привлекательным, если бы не скошенный внутрь и откровенно маленький подбородок и узкие губы, однако он, несомненно, был знатен и влиятелен. Римлянин вел себя просто, словно величавость ему самому досаждала.

— А ты, оказывается, красавчик. Как тебя зовут, малыш?

Голос у него низкий, чуть гнусавый.

— Лупа.

— Как?!

— Лупа.

Незнакомец пожал плечами.

— Что за имя такое!.. Ты разве не знаешь, что означает это слово?

— Нет. Мама его никогда не употребляла.

Неожиданно парнишка загорячился.

— Добрый человек, объясни, почему все удивляются, когда я называю себя Лупой?

— Потому что малыш, «лупа» по — нашему развратная женщина, продающая себя за деньги каждому встречному. Если твоя мать — римская гражданка, почему же она позволила твоему отцу назвать тебя таким странным именем.

— Потому что по — нашему «лупа» — это волк! — выпалил парнишка.

— Чудеса! — изумился Траян. — Век живи, век учись. Значит, ты — волк?

Лупа замялся, потом с неожиданной горячностью и искренностью подтвердил.

— Да, римлянин!

— Это хорошо, что ты ведешь себя достойно. Не унижаешься, не предаешь память отца. Он, как мне сообщили, командовал обороной Даоус — Давы?

— Да.

— Я полагаю, ты, вступивший в братство, готов к смерти? Готов отдать жизнь за отчизну?

— Тебе известно о нашем братстве?

— Я обязан все знать, — вздохнул гость. — И ты, полагаю, решил совершить подвиг. Интересно, какой?

Лупа потупился.

— Будь смел до конца, — добавил Траян. — Я догадываюсь, ты намерен сотворить что‑то небывалое, героическое. Тогда согласись, твой замысел удастся только в том случае, если он будет угоден богам. Это означает, что сейчас твое признание ничего не решает. Либо судьбе угодно, чтобы ты совершил желаемое, тогда при любых обстоятельствах тебя ждет удача, либо нет. Ты, наверное, намерен поджечь Рим?

— Почему поджечь?

— Не знаю, но все рабы, которых доставляли в Рим и которые давали клятву сокрушить город, начинали с поджогов. Например, христиане. Только Спартак повел грамотную войну. Ты знаешь, кто такой Спартак.

— Да, — мальчишка помедлил, потом выпалил. — Я не такой дурак, чтобы жечь камни. Я убью Траяна.

Теперь пришла очередь императору изумиться.

— Действительно, ты не дурак. Но за что ты хочешь убить меня?

— Тогда Децебал легко расправиться с вами…

В следующее мгновение до него дошло сказанное римлянином, и его густо бросило в краску. Через мгновение он совладал с собой и гордо вскинул голову.

— Я готов к пыткам, но учти, римлянин, если, как ты сказал, судьба на моей стороне, тебе несдобровать.

— К сожалению, красавчик, судьба всегда на стороне больших когорт. Значит, ты полагаешь, что ваша победа зависит исключительно от того, кто поведет легионы в бой? Я или какой‑нибудь другой полководец?

Лупа долго переминался с ноги на ногу, потом все‑таки ответил. Ему почему‑то захотелось ответить, его изматывал груз сомнений — в этом Риме, где и Залмоксис не более чем захудалый божок, сотворить задуманное не поможет никакая судьба.

Вон их сколько, богов, охранявших благополучие и мощь Рима. Его замысел — откровенная глупость. Сколько можно тешиться глупостью? Тогда что делать? Теперь сомнений не было, все было решено — его ждут пытки, казнь.

Что ж, он выполнил свой долг, пора к Залмоксису. Там он встретит Скорило, попросит прощение у Буридава, спасшего его у Тибискума, прильнет к отцу, к матери. Интересно, Залмоксис допускает женщин на небеса? В любом случае, его больше не будет мучить груз несбыточного, несделанного. Пусть даже так, но он исполнил свой долг.

— Так говорил Децебал, — выдал он военную тайну.

— Ты хорошо знал Децебала? — поинтересовался император.

— Он был побратимом моего отца и часто бывал у нас в Даоус — Даве. Они ездили с отцом на охоту, брали меня. Я разводил им костер, жарил мясо.

— Скажи, Лупа, будет ли Децебал воевать до конца?

— Да, римлянин.

— Ты говоришь ответственно?

— С полной уверенностью. Наш царь никогда, ни при каких условиях не сложит оружия. Даже если и сложит его.

Траян пристально глянул на мальчишку. Задумавшись, выпятил нижнюю губу, поиграл ею.

— Ты храбр и умен. К тому же симпатяшка. Я получил удовольствие от разговора с тобой. Не бойся, ты не выдал никакой тайны. Теперь я знаю, я уверен — все зависит от Децебала и в тоже время от него ничего не зависит. Это мудрено, но ничего не поделаешь. Истина порой бывает мудреной, на то она и истина.

— Я понял, государь. Ты имеешь в виду, что ранее рассчитывал на нашего царя — возможно, он согласится на мир. Теперь ты решил, что на него рассчитывать бессмысленно, он будет гнуть свою линию, и все зависит только от тебя. Это важно, государь?

— Это очень важно, Люпус. Это жизненно важно. Приятно иметь дело с римлянином, они отличаются редкой сообразительностью и проницательностью, — улыбнулся Траян.

— Я — дак!

— Нет, по матери ты римлянин, ты убедил меня в этом. Но и дак тоже. Запомни, Люпус, ты — римлянин. Я не имею права вмешиваться в твою судьбу, но я готов помочь тебе. Хочешь, я куплю тебя у Ларция и мы вместе отправимся в Палатинский дворец?

— Зачем? У римского цезаря некому работать в саду?

— Нет, я хочу сделать тебя виночерпием? Будешь разливать вино и прислуживать мне и моим друзьям за столом.

— А где я буду спать ночью? Вместе с другими рабами?

— Нет, красавчик. Для того‑то я и беру тебя, чтобы мы спали вместе.

— Ты не можешь заснуть в одиночестве? Тебе со мной будет приятнее?

— Конечно, с таким красавцем, как ты, много приятнее.

— Какая же польза может быть от красоты для сна?

— Я буду проводить с тобой ночи без сна, целуя тебя и обнимая.

Глаза у Лупы расширились, его бросило в краску.

— Ты — чудовище! — заявил он. — Я должен убить тебя.

Траян опустил голову.

— Возможно. То же утверждает моя жена, но я полагаю чудовищем можно считать того, кто принуждает другого силой…

— Как тот римский легионер, который взял меня в плен?

— А — а, вот в чем причина. Я не хотел обидеть тебя, Люпус. Я полагал, от моего предложение нельзя отказаться, но нет так нет. Это твое право. Не спеши, обдумай мои слова, позже я отпустил бы тебе свободу и ты стал бы моим вольноотпущенником?

— Такой ценой, государь? Залмоксис проклянет меня.

— Ты полагаешь, ему есть до тебя дело? Впрочем, как знаешь. Принуждать не намерен. А как насчет покушения? Ты по — прежнему будешь охотиться на меня?

— Нет, государь. Это безнадежное дело, — он выдавил жалкую улыбку. — И с моей стороны бесчестное… Ты же не собираешься тащить меня силой. Если твоя жена не в силах совладать с твоим нравом, мне это тем более не под силу.

— И на том спасибо.

Траян поднялся, оглядел мальчишку и еще раз как бы невзначай спросил.

— Может, передумаешь?

— Нет, цезарь.

Прощаясь с Ларцием, император как бы невзначай предупредил префекта.

— Малыш умен и сообразителен, ты за ним приглядывай.

— Он вел себя дерзко?

— Нет. Он признался, что собирается убить меня.

Ларций и стоявший рядом Ликорма открыли рты от изумления.

— Ничего серьезного, — успокоил его император. — По этому вопросу мы нашли с Люпусом общий язык. О другом, более приятном, не смогли договориться, а жаль. У мальчишки редкий дар располагать к себе. Он отказался от своего намерения, но ты все‑таки присматривай за парнишкой, иначе мы никогда до Индии не доберемся.

Вконец запутавшийся Ларций не понял.

— Кто мы?

— Римляне, Лонг, римляне. Не все же грекам кичиться! Мол, Александр из Македонии до Индии добрался, а вы, римские псы, после Красса за Евфрат боитесь перейти.

Глава 7

Вечером того же дня император в узком кругу обмолвился, что нашел ключ к следующей кампании. Ни в коем случае нельзя повторять план прошлого года. Изюминка общего замысла будет сохранена, но бить Децебала, прорываться к Сармизегетузе придется с востока, со стороны реки Алтус (Олт).

— Но от Тибискума дорога в несколько раз короче! — возразил Сура.

Его поддержал Лаберий Максим, Лонгин.

— Нет, друзья, так не пойдет. Во — первых, в этом случае мы просто выдавим Децебала в горы со всей его армией. Потом только и жди, когда он вновь прорвется к Данувию. Если же мы запрем его в Сармизегетузе, у него не будет выхода как сдаться или погибнуть. Кое‑кто из знающих людей уверил меня, что он никогда не сдастся, даже если решит сдаться.

Военачальники, собравшиеся на совет переглянулись — мудрено начал выражаться император. Только Нератий Приск и всегда веселый Лонгин прищурились — видно, до них дошел смысл сказанного.

— Во — вторых, — продолжил Траян. — Децебал ждет меня со стороны Тибискума. Я уверен, что он придумал что‑то такое, с чем нам придется разбираться все лето, а у меня больше нет времени — в этом году мы должны покончить с Дакией. Нас ждет восток, Парфия.

— Интересно, — подал голос Лаберий Максим, — кто надоумил тебя, Марк?

— Некий раб, мальчишка. Помните проводников, которые должны были завести Ларция в засаду. Старшему Комозой отрезал голову, а младшего спас Лонг. Знаете, как его зовут?

Все вопросительно глянули на императора.

— Лупа.

В зале раздался хохот.

— Он имеет намерение убить меня, — спокойно добавил император.

Смех сразу стих.

Лициний Сура осторожно поинтересовался.

— Намерение или задание?

— Полагаю, намерение, но это пустяки. Скоро дурь выветрится.

На следующий день по городу поползли поразившие римлян слухи. Недоброжелатели Траяна утверждали, что армия, недовольная медлительностью императора, решила взбунтоваться.

С этой целью Ларций Лонг тайком привез в столицу злоумышленника, который готов убить императора. Те же, кто восхищался принцепсом, доказывали, что это полная ерунда и Лонг не имеет к предполагаемому заговору никакого отношения. Они настаивали — никто не смеет пачкать грязью имя славного офицера.

Да, у него есть мальчишка — раб, он привез его из Дакии, но мальчишка глуп, и императору не составило труда убедить его не делать гадости. Это не просто (знатоки при этом цокали языками), ведь этот звереныш выпил кровь из декуриона Фосфора, попавшего в плен к дакам, но Траян уже не раз доказывал свое родство с богами, так что узнать, что у человека на уме для него не слишком трудная задача.

Волусия, услышав о выпитой крови, едва в обморок не упала. Она потребовала от мужа объяснений и, получив их, проплакала весь день. Вечером госпожа вызвала Люпуса и начала упрекать его в кровожадности. С его стороны нечестно было таиться от своей покровительницы, ведь она поручилась за него, не зная всех обстоятельств дела. Ты же утверждал, что являешься римлянином, а римлянин должен быть всегда честен.

Лупа перепугался, попытался рассказать при каких обстоятельствах это случилось, потом принялся горячо доказывать, что он не считает себя римлянином, потом запутался, замолчал и сунул руки под мышки. Что ни скажи, все равно выходило, что даки бесчестны и звероваты. Пьют кровь из пленных. Кстати, доблестные и честные римские солдаты отрезают пленным головы. Собравшись с мыслями, он объяснил, что таков обычай, что это случилось давно — он сосчитал на пальцах — полных четыре месяца назад. С тех пор очень многое переменилось.

Он осознал.

Непонятно, то ли Залмоксис, то ли Юнона постарались, однако и на этот раз ему удалось убедить госпожу, что его не надо бояться, что он и не помнит, каков вкус человеческой крови. Присутствовавший при этом разговоре Ларций еще раз поразился дару, которым обладал мальчишка. Он тогда так и подумал — из молодых да ранний. Ославил его на весь Рим, теперь в кусты.

Еще более Лонг, Волусия, родители Лонга, домашние рабы, поразились, когда в дом на Целийском холме неожиданно валом повалили посетители. Рим забыл о скачках и гладиаторских боях. Казалось, жители сошли с ума, все жаждали взглянуть на злоумышленника, который вознамерился убить императора таким странным образом. Он собирается выпить кровь из императора! Не может быть? Клянусь богами!!

Одни деликатничали и заводили разговор о погоде, о предстоящей войне, о знамениях, доходах и дороговизне, при этом то и дело зыркали по сторонам в надежде увидать прославившегося в одночасье злодея, другие действовали бесцеремонно — обращались к хозяину «уважаемый», к его родителю «Тит», к хозяйке «Постумия» и требовали показать им кровососа. Потом начинали давать советы, какую пытку следует применить к негоднику. Рим раскололся на два неравных лагеря. Меньшая часть доказывала, что молоденький дак раскаялся. Бóльшая настаивала — попади наш Траян к нему в руки, этот не поленится. Всю кровь высосет. До последней капли. Это просто изверг какой‑то, знаток магии и тайный террорист. Таких у царя даков не счесть. Эта версия особенно нравилась публике — глупость и ужасы всегда наотмашь поражают воображение.

Добавил жару интерес, проявленный к рабу известным оппозиционером и вольнодумцем Гаем Кальпурнием Крассом, который за несколько дней до праздника Доброй богини (3 декабря) предложил префекту сингуляриев продать ему Люпуса за неслыханную для подобного молокососа цену. Красс предложил пятьдесят тысяч сестерциев, словно за умелого хлебопека. Более того, предложение было сделано в вызывающей по отношению к цезарю форме, сенатор не скупился на похвалы в адрес молоденького раба, он публично одобрил его дерзость как «смелый вызов тирании». Красса восхитила решимость дака, который «даже в таких трудных условиях пытался отстоять свободу своего народа».

Эту историю один из сподвижников Кальпурния Красса рассказал в курии, на заседании, на котором Регул собирался зачитать свой панегирик. Стоило только упомянуть имя Люпуса, как все забыли о Регуле и о его панегирике и принялись горячо обсуждать так неожиданно открывшееся намерение раба. В большинстве своем патриции восхищались благородством Траяна, простившего злоумышленника. Регул, позабытый, брошенный, счел себя оскорбленным и удалился незамеченным. Дома он молча глотал невидимые миру слезы. На следующий день в курии Марк Аквилий с необыкновенной страстностью обрушился на Кальпурния Красса и его «свору», открыто противопоставивших себя нынешней власти. Регул был необыкновенно убедителен, особенно когда принялся изображать в лицах злоумышленников — республиканцев Марка Брута, Гая Кассия, Арулена Рустика и Геренния Сенециона. Ответом ему был хохот подавляющей части присутствовавших в курии сенаторов.

Что еще хуже, верховная власть промолчала и на этот раз. Это был скверный знак. Сенатор расценил его как последнее предупреждение. Сбывались самые дурные предположения. Еще месяц, другой, и кто‑нибудь из высокопоставленных обидчиков крикнет — ату его! — и жаждущая мести свора набросится на него. Еще вопрос, сохранит ли верховная власть в подобных условиях невозмутимость? Встанет ли на его защиту? Допустит ли разгул несправедливости?

На следующий день после выступления Регула кто‑то из его доброжелателей попытался вызнать у цезаря, какие меры цезарь намерен предпринять в отношение Кальпурния Красса. Траян во всеуслышание заявил — Красс имеет право покупать любого раба и рассуждать о свободе так, как ему заблагорассудится. Свобода граждан незыблема. Наказывается деяние, а не намерение.

Регул опешил — это было что‑то новенькое. О таком в политической жизни Рима до сих пор не слыхали. Неужели Траяна всерьез заботит эта скучная добродетель, о которой с ослиным упрямством твердили философы и, прежде всего, этот хромой раб из Никополя? Регул возмутился — попал бы этот Эпиктет к нему в руки! Вряд ли презренный философ отделался сломанной ногой. Он придумал бы что‑нибудь позаковыристей — например, отрезал возомнившему о себе негодяю болтливый язык, а на лбу выжег что‑нибудь обидное. Например, «идиот»!

К сожалению, мечта была неосуществима. Эпиктет, как, впрочем, и этот приблудный дакский щенок, были в моде. Эпиктет по причине якобы невиданной доселе, равной Сократу (sic!) мудрости. Ошалевшие от обилия свободы юнцы осмеливались сравнивать его не больше не меньше, как с Нумой Помпилием! Вообразите дерзость — древнего римского царя, законодателя и спасителя отечества они ставят на одну доску с презренным рабом.

O tempora! O mores! * (сноска: О времена! О нравы!)

Малолетний же злоумышленник был недоступен в силу принадлежности такому ничтожеству как Ларций Корнелий Лонг!

Вскоре образованное общество, плебс и служилый люд единодушно признали за цезарем неземное великодушие и достойную небожителя широту души. С началом Сатурналий слуги в Палатинском дворце, придворные, императорские вольноотпущенники начали обращаться к Траяну не иначе как «божественный». Регул, вконец перепуганный, потерявший всякое здравомыслие, вновь попытался проявить инициативу. Он потребовал в сенате, чтобы цезарю, надежде и опоре государства, воздвигли золотую статую.

Подобное славословие пришлось очень не по душе Траяну, бесконечно занятому подготовкой предстоящего похода, и он специальным эдиктом запретил обращаться к себе подобным оскорбительным по отношению к отеческим богам образом.

Траян наложил запрет и на принятое сенатом постановление об установлении статуи, чем окончательно довел Регула до полного отчаяния. И, словно в наказание, умер единственный сын сенатора, маленький Марк Аквилий Регул.

* * *

Ларций Лонг с супругой вынуждены были присутствовать на похоронах, ведь умерший приходился Волусии двоюродным братом и они обязаны были исполнить священную обязанность живых по отношению к мертвым.

К удивлению префекта и всех тех, кто всегда враждовал с Регулом, людей на погребальной церемонии собралось видимо — невидимо. Все в Риме втихомолку проклинали Регула, ненавидели, но представился случай, и люди толпами устремились к нему, собрались возле него, как возле человека, который особенно уважаем и любим. Регул и на этот раз проявил свой бешеный нрав — церемония была проведена с поражающей воображение пышностью, достойной разве что так называемых почетных похорон (fumus censorium), обычно совершавшихся на государственный счет. Сенатор не поскупился — музыкантов в траурной процессии было ровно десять, как при похоронах Октавиана Августа и Флавия Веспасиана. За ними шли наемные плакальщицы, которые старались вовсю, следом артисты, произносившие назидательные речи и подходящие к случаю трагические стихи. В стихах мальчика сравнивали с Ахиллесом и добывателем золотого руна Язоном (оба были взяты на небеса и обожествлены). У маленького Регула было много верховых и упряжных лошадок, были собаки, крупные и маленькие, были попугаи, соловьи, дрозды — всех Аквилий Регул собственноручно перебил у погребального костра. Как заметил присутствовавший на похоронах Адриан, это уже было не горе, а презентация горя. Тем не менее, с ухмылкой добавил племянник, хотя Регул и продемонстрировал свою силу, он и на этот раз не получит долгожданный магистрат.

Во время похорон Ларций не мог отделаться от мысли, что Регул, столько раз поминавший в клятвах имя ребенка, сам же «продал» его, ведь сенатор публично отказался от отцовской власти, чтобы сделать его наследником матери. Таких мальчиков называли «проданными», а не «освобожденными», и Ларций не мог понять, о чем более жалеет Регул — о смерти единственного сына или об упущенном наследстве, которое завещала бы ему мать? Он так и шепнул стоявшему рядом Адриану — эта загадка вполне достойна тебя, Элий. В каком смысле, не понял тот. В смысле изучения людей, объяснил Ларций.

— Нет, Ларций, — ухмыльнулся племянник императора. — Регул сейчас более всего озабочен своей безопасностью. Равнодушие высшей власти также губительно для него, как лучи весеннего солнца для залежавшегося снега. Отсюда вся эта пышность. Заметь, похоронами дело не ограничиться.

Так и вышло. Регул продолжал гнать волну всенародной скорби и общественного сочувствия. Убитый горем отец заказал множество портретов и статуй умершего мальчика. Тут же по всем мастерским застучали молотки, мастеровые начали приготовлять металл. Изображения маленького Регула — в красках, в воске, из бронзы и серебра, из золота, из слоновой кости, из мрамора, — посыпались на Рим словно из рога изобилия. На девятый день перед огромной аудиторией сенатор прочитал его биографию, после чего разослал тысячи переписанных экземпляров по всей Италии и провинциям с официальным сенатским обращением — пусть декурионы выберут из своей среды самого лучшего оратора, и пусть этот оратор прочтет биографию народу. Все возмущались, но никто, даже сам император, не осмелился отменить это постыдное для римской чести постановление.

На девятый день после жертвоприношений на могиле, во время поминок Регул доверительно поговорил с Ларцием. Сенатор упрекнул «племянника» в невыполнение обязательств, в том, что Волусия до сих пор не написала отказного письма.

— Но теперь, как ты сам понимаешь, Ларций, это не важно. Горе всех уравнивает, все прощает. Теперь у меня нет других родственников, кроме Волусии, и она вполне можете рассчитывать на мое наследство. Тебе известно, я человек небедный, и рад облагодетельствовать всех, кто близок мне. Кроме, конечно, Кальпурнии.

После паузы Регул продолжил..

— Я готов простить все обиды, которые вы, Лонги, нанесли мне, ибо счастье племянницы для меня превыше всего.

Заметив, что Ларций собирается возразить, Регул замахал руками, жестами заставил префекта замолчать и страстно продолжил.

— Именно так, Ларций, и не спорь со мной. Задумайся вот еще над чем. Если у вас будет наследник, я с еще бóльшей охотой отпишу ему свое состояние. Мальчику не повредят деньги, тем более такие большие

Заметив со стороны Ларция попытку вставить возражение, он еще энергичнее замахал руками.

— Не спорь! Я знаю, что ты хочешь сказать. Сколько будет стоить такая милость с моей стороны, не правда ли? Отвечаю — ни — че — го! Вот так, ни единого аса. Но при одном условии, оно малюсенькое и более выгодно тебе, чем мне. Продай мне Люпуса. Я дам за него цену, вдвое превышающую ту, которую предложил тебе Кальпурний Красс. Подумай вот о чем, ты крепко засел в долгах. Военная слава, по — видимому, вскружила тебе голову. Ты и колонны из зеленого мрамора у себя водрузил и даже не задумался — по чину ли тебе такие колонны?

— Я расплачусь с долгами сразу после возвращения с войны.

— Охотно верю. А вдруг ты не вернешься? Как тогда быть Волусии? Я предлагаю тебе очень хорошие деньги за пустяшного раба. Ты не только с долгами расплатишься, но и тебе кое‑что останется, например на плитку из порфира, которой можно выложить пол в атриуме. Тогда твой дом будет выглядеть достойно.

— Я подумаю, — ответил Лонг.

— Только не думай слишком долго. Недели хватит?

— Вполне.

— Не упусти момент, Ларций, — посоветовал на прощание сенатор.

Во время разговора Ларций сумел сохранить невозмутимость, однако за предложение Регула ухватился с радостью.

Оно последовало очень кстати.

Если быть до конца откровенным, он действительно поспешил с этими колоннами. Префект уже неоднократно упрекал себя за неоправданное расточительство. Казалось, военной добычи должно было хватить и на ремонт дома, и на возведение пристройки, которую предполагалось сдавать торговцам. Он сделал богатые подарки родителям, Волусии, домашним рабам. Эта щедрость грела душу, придавала жизни удовлетворение, а любовному увлечению женой некую приятную и радующую сытость. Жизнь казалась полной чашей — после всех невзгод это была самая заслуженная награда.

Сразу после возвращения в Рим он приказал домашнему прокуратору заняться ремонтом дома. Тогда и появился посредник — сириец, предложивший передать ему подряд на все работы по дому. Цену он назначил приемлемую, в городе известен, и Ларций согласился. Через несколько дней до предела разгоряченный посредник прибежал к Лонгу и сообщил, что тому очень повезло. Есть возможность приобрести по дешевке колонны из лучшего каристийского мрамора. «Тон изумительный, — утверждал сириец, — цвета морской волны!» Подрядчик заявил, что славному полководцу, герою сражения в Медвежьем урочище, пора придать своему дому должный, достойный будущего консула вид. При этом проныра тонко намекнул, что в этом случае он сможет решительно отомстить и посмеяться над одним из самых главных своих врагов. Ларций сразу не понял, кого именно сириец имел в виду, тогда посредник разъяснил, что колонны из каристийского мрамора украшают дома всего нескольких римских граждан. Одним из них является сенатор Марк Аквилий Регул, который, как известно, является давним недоброжелателем семьи Лонгов. Колонны, о которых идет речь, на фут выше, отделка изумительная. «При встрече ты, Лонг, получишь возможность смерить его взглядом сверху вниз», — добавил посредник.

Ларций поинтересовался ценой колонн и, услышав ответ, в первое мгновение ужаснулся. Посредник тут же успокоил его, объяснив, что продавец готов продать колонны в рассрочку. Их нынешний хозяин никогда не посмеет требовать с такого важного лица, каким теперь является Лонг, какую бы то ни было компенсацию за просроченные платежи. Тем более что впереди война и с той добычей, какую привезет уважаемый патриций, ему эта сумма покажется смехотворной.

Ларций попросил день на размышления, посредник охотно согласился. Лонг поговорил с отцом, во власти которого он формально находился. Тот ответил: «Решай сам, сынок. Мне много не надо. Прожил честно и ладно».

Вот и весь совет.

Ларций прикидывал и так и этак. Хотелось устроить сюрприз Волусии, она так радовалась подаркам! Да мало ли чего требовала душа в те ясные осенние дни! В ту пору он постоянно присутствовал во дворце, то и дело вел по залам Палатина прибывавших со всех сторон света послов. Траян одобрил внешний вид своего начальника конной гвардии — выступающая вперед нижняя челюсть придавала ему вполне зверский вид, особенно внушительной приправой к челюсти являлась искалеченная рука. Парадные доспехи, шлем с высоким алым плюмажем, давленная по груди кираса, украшенная тончайшей гравировкой, отрывистые команды, произносимые громким хриплым голосом, производили нужное впечатление на самых дерзких правителей и, прежде всего, на ищущих помощи царевичей из Парфии.

Лонг быстро освоил правила этой игры и вскоре почувствовал себя вполне государственным человеком. Мелькнувшие сомнения в необходимости шибающих в глаза колонн, опасливое ощущение беды, ожидающей его в том случае, если он вовремя не рассчитается с долгами, показались ему унижающими его достоинство сантиментами. Вечером того же дня он известил посредника о своем согласии.

Спустя месяц, когда Лонг просрочил первый срок погашения долга, он впервые осознал, в какую беду угодил. Действительно, ни посредник, ни продавец не выказали ни малейшего неудовольствия, когда Ларций попросил их отложить выплату на две недели, затем еще на две. Дальше тянуть было нельзя, и Ларций решил оголить семейную кассу. На время проблема была решена, но срок следующего платежа неумолимо приближался и собрать до назначенного дня нужную сумму было немыслимо. Не продавать же кирпичный завод?!

Тогда Лонг вспомнил о золотой руке, добытой им в доме Сацердаты. Это был редчайший раритет, коллекционеры, скупавшие все, что относилось к эпохе Домициана, готовы были заплатить за обломок бешеные деньги. Несколько дней Ларций колебался. По ночам навещал сакрарий, там доставал из потайного места знакомую коробочку из палисандра и разглядывал золотую вещицу. Однажды его застала Волусия и Ларцию пришлось признаться ей и в своей промашке, и в финансовых трудностях. Заодно он поведал жене историю золотой руки. Признался, как отламывал палец у статуи, как ввязался в драку с Сацердатой, как затем отыскал отреставрированную, наводящую жуткий, душный страх лапу в тайнике разбойника, как уговорил Помпея Лонгина позволить оставить драгоценную вещицу у себя. Волусия выслушала его, затем осторожно, указательным пальчиком тронула золотую пятерню. Глаза ее расширились. Уже в спальне она предложила мужу воспользоваться имуществом, которое Волусия получила в наследство от своих родителей. При этом Ларций должен дать обязательство, что вернет долг, потому что эти деньги должны будут перейти к маленькому. Тут она замолчала. Ларций судорожно прижал Лусиоллу к себе, сказал, что не может поверить. Спросил — это правда? Жена кивнула, после чего они страстно занялись любовью. Утром Волусия поставила единственное условие — Ларций должен немедленно избавиться от этой чудовищной хищной лапы.

На том и договорились, однако у Ларция так и не дошли руки до продажи куска золота, внушавшего ужас жене. Более того, он чувствовал, что теперь, когда улеглось с колоннами, он просто не в силах расстаться с этой пятерней.

Когда же появилась возможность, не прибегая к продаже отбитого у Сацердаты сокровища, полностью рассчитаться за колонны он, услышав резкие возражения Волусии и Эвтерма против продажи Лупы, испытал невнятное раздражение.

Гнев сдержал, невозмутимо выслушал доводы жены, утверждавшей, что никаких дел с Регулом иметь нельзя. Это все равно, заявила она, что призывать на свою голову темные силы Аида. Эвтерм же начал приводить философические доводы, свернул на «постыдное», на «пренебрежение зову природы, требующей от нас становиться лучше, а не хуже». Он смело утверждал, что проще выдержать испытание во времена беды и гонений, чем сохранить невозмутимость и стремление к добродетели в момент удачного стечения обстоятельств. Хотя богатство, заявил раб, само по себе безразлично, для мудрого, оно сродни испытанию. Способен ли ты, Ларций, и в обладании многим сохранить верность природе, устремляющей тебя к лучшему, а не к худшему? Регул порочен, добавил раб, чему он сможет научить мальчишку, кроме негодяйства и любви к низменному?

Скоро Ларцию надоела лекция, и он приказал Эвтерму замолчать. Было неловко, в его словах было много правды, но возможность разом поправить финансовое положение семьи была настолько соблазнительна, что трудно было устоять. К тому же хлопот с этим Лупой хватило на десяток рабов. Он решил посоветоваться с отцом. Тит совсем одряхлел, но ясность мысли не потерял.

— Зачем ты пришел ко мне, сынок? Ты ведь все уже решил, а теперь ищешь поддержку и оправдание у смертного? У меня их не найдешь. Может, ищешь виноватого? Тоже недостойное занятие. Спроси богов. Принеси жертву и обратись к гаруспику, пусть он откроет волю небес.

После некоторой паузы старик добавил.

— Мне нет дела до раба, но, проявив благородную жалость, ты так или иначе принял на себя ответственность за варвара. Это факт. Его тоже следует обдумать.

Утром следующего дня Волусия вновь начала разговор о Лупе. Ларций хмуро выслушал ее, потом заявил.

— Этот вопрос я считаю решенным. Поди и займись делом.

Эвтерма объяснениями не удостоил.

То‑то Лонг удивился, когда за день до истечения срока, назначенного Ларцием, Эвтерм вновь вернулся к этому разговору. Он волновался, утверждал, что Регул покупает парнишку, если не для казни, то для того, чтобы подвергнуть его пыткам.

— Откуда у тебя такие сведения?

— От рабов Регула.

— Но зачем ему покалеченный раб? Ему нужен здоровый работник? — удивился Ларций.

— Не знаю.

Ларций рассердился, однако и на этот раз воли гневу не дал. На войне не спешил, сумел и дома взять себя в руки.

— Послушай, Эвтерм, я ценю твою верность нашему дому. Ценю твою устремленность к философии, но всему есть предел. Я сказал, дело с Люпусом закончено. Какое мне дело, как Регул собирается поступить со своим рабом. Всем известно, он безжалостно калечит их, и что? Если молчит государство, почему я должен высовываться? Мне нужны деньги и спокойствие в семье. Больше не беспокой, иначе прикажу наказать тебя.

— Накажи, но выслушай. Поступи по справедливости.

— Ты опять за свое? Лавры Эпиктета не дают покоя? Не надейся, я не стану ломать тебе ногу, отошлю на кирпичный завод.

— Но я сбегу оттуда и обращусь к императору. Может, он поможет, ведь Лупа ему понравился.

Ларций вскочил.

— С ума сошел! Только посмей отрывать императора от дел. Я не знаю, что с тобой сделаю. Одной сломанной ногой не отделаешься.

Эвтерм поклонился и вышел.

Заперся в своей каморке, задумался о том, каким же нелепым образом соотносятся идеи, о которых рассуждал Платон, со своими жалкими отражениями в реальном мире? Как непредсказуемо совмещаются сияющие на небесах идеи блага, справедливости и милосердия со своими тусклыми соответствиями, прозябающими на земле. Их доля — постыдная нищета и ежечасные гонения, которым смертные с такой охотой подвергают справедливость и милосердие. С каким удовольствием издеваются и гонят взашей добродетель! И не являются ли эти жалкие тени отражениями беззакония, вызывающей несправедливости и всепобеждающей жестокости?

В таком случае, нужны ли они, идеи, если даже достойные граждане в удобный момент, поддавшись страсти, не задумываясь, готовы пнуть их ногами? Вспомнился завет Зенона, Клеанфа и Эпиктета — изучение философии полезно только в том случае, если у тебя достанет мужества жить по природе, если ты готов применить знание к жизни. Хрисипп считал, что добродетель может быть потеряна. Клеанф — что не может. Если может, то из‑за пьянства или по причине ненависти к другим, если не может, то только из‑за устойчивости убеждений. Эпиктет учит — трудностей себе не создаю, однако и трусости не подвластен.

Долго уговаривал себя.

Было страшно.

Чем придавить страх? Знанием?..

Попробовал одолеть ужас определениями. Страх есть ожидание зла. Робость, она же трусость — страх совершить действие. Испуг — страх, от которого отнимается язык. Действительно, Ларций последователен и обязателен в обещаниях. Попусту слов не тратит. Поэтому он, Эвтерм, испытывает мучение. Что такое мучение? Это всего лишь страх перед неясным.

Знание было полным, перспективы ясны, опыт насмешливо подсказывал — из‑за чего разлад? Что есть Лупа? Кто он есть тебе? Сын, сват, брат? Дикий и дерзкий мальчишка, поделом ему. Оставь варвара в покое, держись от него подальше, втянет он тебя в какую‑нибудь историю, только беду наживешь. У мальчишки темная душа. Опыт был настойчив, убедителен — разве плохо тебе живется в доме Лонгов? Здесь ты сыт, у тебя всегда в запасе есть стаканчик вина, философствуй на здоровье! Зачем отказываться от уюта? Это же «истинное блаженство, а не рабская жизнь», как выражался глупый и примитивный садовник — сириец Евпатий, уверовавший в спасение после смерти.

Беда была в том, что Эвтерм знал себя, свою беспокойную натуру. Стоило только проклюнуться в душе глупейшей мыслишке, и поток не остановить. Размышления сгложут, стыд заест, житья от этой добродетели не будет. Так оно, к ужасу Эвтерма, и случилось. Добродетель, являвшаяся ему во снах, воплощенная почему‑то в укоризненном взгляде старца, по приметам похожего на хромого Эпиктета, не давала покоя, теребила, настойчиво призывала спасти Лупу. Добродетель не спрашивала, кем ему приходится мальчишка, зачем его спасать, просто молила о помощи. Душа молила, требовала отчета. Твердила — если не сейчас, то когда?

Вспомнился дурак — садовник. Этот всегда готов помочь соседу. Если садовник, уверовавший в суеверие, мечтающий о заоблачном блаженстве, о спасении, всегда не раздумывая приходит на выручку, почему же ему, обладающему знанием, верноподданному стоику, это в обузу? Конечно, трудности себе создавать ни к чему, но когда ведущее требует, а разум подсказывает, пора спасать человека — действуй, парень. Это разумно, нельзя отсиживаться. Надо собраться с силами и встать. И пойти.

Он встал и пошел.

Направился прямиком в императорский дворец.

Сопровождая хозяина, Эвтерм часто посещал Палатин. Там успел свести дружбу с императорским спальником Зосимой, с некоторыми отпущенниками цезаря. Для них он был свой, грек, пусть даже из Фригии. Он объяснял слугам основы философии. Те тоже были ушлые ребята, им тоже хотелось знать, как устроен мир, вселенная, человеческая душа. Выгода была самая практическая — не зная, о чем рассуждают и спорят хозяева, трудно сохранить место возле господина, ведь в ту пору философия в Риме как раз была в моде. Отправляясь в дорогу, Траян сажал в свою коляску Диона Хризостома и выслушивал, что намудрили знающие люди по тому или иному вопросу. Понятно, что теперь каждый патриций, отправлявшийся в дорогу, сажал в коляску нанятого ритора, чтобы в пути поболтать о добродетели, о мировой душе, первоедином логосе, но лучше о пороках, объединяемых понятиями «желание» и «наслаждение». Это были самые сладкие, самые захватывающие темы. Если же на месте ритора оказывался раб, тот как сыр в масле катался.

Эвтерма спрашивали, он отвечал. Теперь пришел его черед просить.

Императорский спальник Зосима, услышав просьбу Эвтерма, замахал на него руками.

— С ума сошел! Даже не мечтай! И ты, и я можем лишиться головы, если я проведу тебя к господину. Он сегодня решил устроить себе отдых. Все эти дни до ночи сидел сначала с Аполлодором, потом с Ликормой — Зосима замолчал, воровато огляделся по сторонам и доверительно сообщил. — Насчет Дакии беспокоится.

Он помолчал, потом поинтересовался.

— Что, очень надо?

— Очень, — признался Эвтерм. — Если не поговорю, жизни мне не будет.

— Вот что, приятель. Я посоветуюсь с Ликормой. Ты знаком с Ликормой?

Эвтерм кивнул

— Ликорма, — добавил Зосима, — хитер, как змей. Если он не поможет, тогда прости.

Спальник развел руками.

С час Эвтерм ждал встречи с личным секретарем Траяна, заведовавшим его канцелярией. Увиделись в дворцовом саду, куда громадный гвардеец в полном парадном вооружении провел Эвтерма.

С первого взгляда было видно, что в виночерпии Ликорма не годился, однако он пришелся по душе Траяну своей сметкой и способностью работать, как вол.

Императорский вольноотпущенник был коряв и низкорук. Среднего роста, худощавый, голову имел шишковатую, но умную. Эвтерм еще при первой встрече догадался, что Ликорма нарочно бреет ее, чтобы каждый мог, сосчитав шишки, изумиться уму и проницательности верного пса императора. В детском возрасте он достался императору от своего дальнего родственника Меттия Модеста, тогда его разлучили с братом и родителями. Считай, повезло, потому что при Домициане Модеста вместе со всеми домочадцами, вольноотпущенниками и домашними рабами предали казни. Ликорма, правда, так не считал, но об этом ни с кем не заговаривал.

Траян некоторое время приглядывался к юному Ликорме. В ту пору о хорошеньких виночерпиях он еще не задумывался. Надеялся, что у них с Плотиной будет ребенок, однако годы шли, а ее чрево не наполнялось. Когда Марк привык к голове фракийца, поинтересовался, чего бы ты, Ликорма, хотел более всего.

Тот ответил — учиться!

Грамотой я овладел, хочу еще. Он самостоятельно овладел несколькими искусными видами письма и тайнописи, которых в ту пору существовало около десятка, лучшей из которых считался шифр, придуманный Ксенофонтом. Скоро Траян отпустил его на волю. С той поры он тенью следовал за патроном и, проявив неординарные способности и похвальное усердие, взял на себя всю канцелярскую работу, которая навалилась на императора. Именно Ликорму Траян выбрал в руководители службы фрументариев — агентов, отвечавших за поставки хлеба в столицу и в Италию, где уже давно не хватало собственного зерна. В их обязанности также входил тайный надзор над тем, что творилось в провинциях.

В отличие от прежних цезарей, удовлетворявшихся посылкой специальных легатов и императорских квесторов, время от времени наезжавших в провинции и проверявших финансовую, налоговую и прочие отчетности и контролировавшие выполнение императорских указов, Траян первым организовал личную тайную службу на постоянной основе. Все донесения стекались в его канцелярию. Об этой дополнительной нагрузке мало кто знал, но посвященные вполне отчетливо осознавали силу, которая была сосредоточена в руках Ликормы.

Вольноотпущенник внимательно, не перебивая, выслушал Эвтерма. Оценив подобное внимание, гость ничего не скрыл, рассказал все.

Ликорма задумался, потом пояснил.

— Сегодня цезарь отдыхает, это на руку. В последний раз он беседовал с Хризостомом о соотношении знания о поступке и самого поступка. Каким образом человек может быть уверен, что его поступок добродетелен и совершен по природе. У тебя есть что сказать по этому поводу?

— Очень даже есть, господин.

— Я не твой господин. Называй меня по имени, я не тщеславен. Предупреждаю, не горячись. Излагай мысли ясно, смело, сравнений, в которых умалялась бы мудрость царей, не стесняйся. Как ввернешь свою историю, твое дело. Я представлю тебя как философа. Все понял?

— Все, гос… Ликорма.

— И не напирай на жалость. Постарайся логически обосновать необходимость спасения раба.

Опять пришлось ждать. По — видимому, к тому моменту, когда Ликорма счел удобным дать слово Эвтерму, Траян уже в волю нафилософствовался и в компании с супругой принимал пищу.

Лицо Эвтерма было знакомо императору. На Эвтерма он взглянул хмуро, словно ожидая от того какой‑нибудь неуместной во время обеда пакости.

— Мне сообщили, у тебя донос особой важности. Выкладывай.

У Эвтерма брови полезли вверх.

— Почему донос? Вовсе нет.

Траян удивленно глянул на него.

— Тогда чего ты хочешь?

— Спасти человека.

— И с этим ты обратился к римскому императору? Решил оторвать его от еды? Похвальная смелость. Только учти, если ты не заинтересуешь меня, тебя жестоко накажут. Итак, кто этот человек, для спасения которого требуется мощь Римской империи?

— Раб.

— Ты действительно заинтересовал меня. Кто этот раб.

— Люпус, государь. Раб Ларция Лонга.

— А — а, этот симпатяшка. Что же грозит такому милому мальчику?

— Ма — а-рк, — укоризненно выговорила Плотина.

Эвтерм дождался, пока супруги обменяются взглядами, затем объяснил.

— Регул предложил моему хозяину продать Люпуса. Тот согласился. Я узнал от рабов Регула, что сенатор намерен казнить его за публичное признание в желании убить тебя, или зверски искалечить, и пытался отговорить моего господина от этой сделки.

Траян задумался.

— Ну, а я тут причем?

— Притом, государь, что ты объявил силу благожелательной и добродетельной. Вот я и подумал — в таком деле было бы неплохо помочь императору. Я пришел к тебе с просьбой, не дай злу восторжествовать, а благу потерпеть ущерб даже в таком мелком, но очень болезненном вопросе.

Траян не ответил — видно, прикидывал, как поступить с дерзким рабом. Потом вопросительно глянул на Ликорму, молча стоявшего в углу.

Первой подала голос императрица.

— Марк, он прав. Это очень удобный случай подтвердить, что любое противоправное деяние должно быть наказано. Иначе твои слова о справедливости, о том, что наказывается деяние, а не намерение, останутся пустым звуком.

— О чем ты говоришь? Как я могу вмешиваться в частную сделку между гражданами?!

— Вмешиваться не надо, а посоветовать заинтересованным людям не совершать глупости, полезно. Об этом сразу станет известно в городе и, надеюсь, для рабов ты тоже станешь своим императором.

— Что, это так важно?

— Безусловно. Перед началом кампании очень важно успокоить страсти, добиться всеобщей — подчеркиваю, всеобщей! — поддержки, подтвердить, что ты тверд в избранном пути. Вспомни историю с доносчиками. Сейчас очень удобный случай.

— Как считаешь, Ликорма? — поинтересовался цезарь.

— Полностью согласен с госпожой. Позволь мне проработать детали мягкого внушения, которое необходимо сделать Регулу. Иначе он не остановится. В городе потешаются над его попытками заслужить твою милость…

Император развел руками.

— Я не понимаю, при чем здесь верховная власть. Пусть потешаются.

— Но если это правда, что он намерен искалечить раба, многие начнут укорять власть в попустительстве безумцу.

Император повеселел.

— Это другое дело. Это мне понятно. Это действительно удобный повод заставить Регула замолчать. — Он хитровато улыбнулся и обратился к Эвтерму, — А как ты теперь вернешься к хозяину? Может, и тебя прикажешь защитить?

— Нет, государь. Я уверен, что в доме Лонгов со мной поступят по справедливости.

Он неожиданно и страстно шагнул вперед. На лице Плотины появился испуг.

— Ведь не за себя, — горячо заговорил Эвтерм, — я пришел просить, даже не за Лупу, но за господина. Его хочу оберечь от порочного поступка. Если удастся, тогда в доме прибавится счастья.

Наступила тишина. Ее первым нарушил цезарь.

— Замысловато, но понятно. Это очень важно, раб, быть верным господину до конца. Как тебя зовут?

— Эвтерм, государь.

— Ступай, Эвтерм.

Явившись домой, Эвтерм обо всем рассказал Ларцию. Тот буквально дар речи потерял, потом приказал посадить Эвтерма в подвал. Садовник Евпатий, запиравший Эвтерма, шепнул.

— Опоздал, голубь. Лупу уже увели.

* * *

На следующее утро Ликорма отправился на виллу к Регулу. Явился спозаранку, в сопровождении двух стражей из преторианской гвардии.

Его визит очень обрадовал хозяина. Сенатор был неумеренно говорлив и горяч. Он, бегая по комнате, сразу окатил посланца градом восторгов.

— Как ты вовремя, уважаемый! Какое удовольствие наблюдать подобную деловитость при решении государственных дел! Тебя, по — видимому, успели известить, что презренный раб, замысливший погубить божественного цезаря, уже в оковах. Уважаемый, согласись, если власти перед лицом страшной угрозы, нависшей на отцом народа, порой допускают неоправданное легкомыслие, приходится нам, гражданам, браться за дело. Презренный раб уже успел отведать кару. Пусть знает, какими страшными муками может обернуться дерзость. Передай государю, что Марк Аквилий Регул не из тех, кто способен только на словах восхвалять его достоинства. Рука у меня крепкая, я никогда не дрогну в схватке со злоумышленником.

Ликорма в ответ не произнес ни слова. Сенатор, наконец, сделал паузу, с некоторым пренебрежением глянул на вольноотпущенника, затем поинтересовался.

— Не желаешь ли, уважаемый, отведать чего‑нибудь. Мне по случаю досталось замечательное хиосское вино. Может, желаешь погулять по парку. Мне есть что показать, уважаемый.

— Нет, сенатор, — невозмутимо ответил Ликорма. — Я хотел бы взглянуть на Люпуса.

Регул поморщился.

— Не знаю, одобришь ли ты принятые мною меры? Не сочтешь ли их излишне милосердными? Я решил сразу проучить его, так, слегка, чтобы негодяй прочувствовал, какие муки его ждут. Я приказал…

— Не надо подробностей, — прервал его Ликорма. — Я хочу видеть раба.

— Как пожелаешь, уважаемый, — пожал плечами сенатор.

Он жестом указал дорогу.

— Надеюсь, ты в точности изложишь государю, что тебе посчастливиться увидеть?

— Можешь не сомневаться, уважаемый, — с прежним спокойствием ответил посланец.

Дерзость вольноотпущенника покоробила сенатора, однако Регул прекрасно представлял, с кем имеет дело, поэтому припрятал обиду и раздражение. Что поделать, близость к власти даже рабов делает развязными. Наглость императорских рабов и вольноотпущенников вошла в поговорку. Он лично провел вольноотпущенника во флигель, в котором была устроена домашняя тюрьма.

Внутреннее помещение было более похоже на конюшню. По обе стороны широкого (чтобы нельзя было дотянуться руками) прохода располагались забранные железными решетками клетки, в которых помещались полуголые, звероватого вида люди. Сидели по большей части на корточках, присыпанные соломой. Кое‑кто стоял на четвереньках. Мужской и женский пол вперемешку.

В последней клетке на большой охапке соломы валялся Лупа. Лежал на спине, руки его были растянуты и прикованы цепями к прутьям решетки. Он тяжело и громко, совсем по — детски, стонал.

Сопровождавший хозяина и гостя мускулистый, обнаженный — срам прикрывал маленький кожаный фартук — надсмотрщик отворил дверцу. Вольноотпущенник вошел внутрь, склонился над несчастным. Некоторое время он внимательно рассматривал мальчишку. Вид его страшен. На месте носа краснела и сочилась гноем кровавая рана, на лбу красовалось большое клеймо, в котором с трудом угадывалась буква «А».* (сноска: От слова «abiectus», что значит «презренный»; «maleficus» — злодей, преступник, нечестивец) Одно ухо отрезано.

Ликорма выпрямился и поинтересовался.

— Почему только одно ухо?

Регул объяснил.

— Звереныш потерял сознание. Кстати, он из буйных. Полагаю, цезарь оценит своевременность принятых мною мер? Если прежний хозяин этого чудовища проявил преступное легкомыслие в отношении злодея, я со своей стороны сразу проявил разумную предусмотрительность. Помеченный клеймом, с перечнем примет он уже не представляет опасности. Когда он очнется, я заставлю его назвать сообщников, ведь у него непременно должны быть сообщники, не правда ли, Ликорма?

Вольноотпущенник не ответил. Он повернулся и вышел из клетки. В проходе посланец императора задумчиво почесал висок.

— М — да, дело обстоит много хуже, чем я предполагал.

Регул вопросительно глянул на него.

— В каком смысле? — спросил он.

— Сейчас поймешь, уважаемый. Прошу.

Ликорма по — хозяйски обнял сенатора за талию, затем кивком указал надсмотрщику на несчастного паренька.

— Ты, — приказал он, — останься и окажи ему помощь.

Он решительно поволок сенатора к выходу из узилища. Недопустимая фамильярность, допущенная императорским вольноотпущенником вызвала у Марка Аквилия откровенное возмущение, затем в его взгляде прорезалось недоумение смешанное со страхом. В парке, у подножия ближайшей статуи, в трехметровом варианте воплотившей торжествующего Регула со свитком в левой руке, они остановились. Правая рука изваяния была вытянута. Указующий перст воткнут в пространство, в котором, по — видимому, копились тьмы и тьмы злоумышленников, посягающих на жизнь государя и достоинство римского народа.

При виде растерянности, в которой пребывал сенатор, Ликорма не смог сдержать удовлетворенной улыбки.

— Помнишь Меттия, сенатор?

— Что? — всполошился Регул. — Какого Меттия?

— Меттия Модеста, претора! Тебе известно, как презренный Домициан поступил с его рабами и вольноотпущенниками, не сообщившими вовремя о преступном умысле, который якобы таил их хозяин? Их распяли! Всех!.. Не посмотрели на гражданские права, которыми наградило их отечество. Их убили по твоему навету, негодяй! Убили хозяина, ему сожгли срамные органы, убили моего брата, он был среди распятых. Ему выжгли на лбу букву «M», что означает «злодей». Помнишь, голову убиенного по твоему заказу Красса? Помнишь его оторванное ухо? Я вырос в его доме.

— Но, Ликорма… — попытался возразить сенатор.

— Час пробил, мерзавец! Теперь я не дам за твою голову и медного аса.

— Ты не посмеешь! Я всегда стоял на страже государства…

— И государство с лихвой отплатит тебе, — подхватил Ликорма. — Моими руками.

Он был все также невозмутим. Угрожал спокойно, заученно, без запинки. От этой невозмутимости у Регула круги поплыли перед глазами.

— Ты проиграл, Регул, — продолжил вольноотпущенник. — Наконец‑то проиграл! Как долго я ждал! Глупец, какую угрозу представлял для государства этот молокосос? Знаешь ли ты, что при личной встрече император назвал Люпуса красавчиком, негодяй! Он хотел купить его у Лонга и сделать своим виночерпием, как Зевс сделал своим виночерпием Ганимеда. Он как раз подыскивал себе нового эроменоса* (сноска: Возлюбленный юноша) взамен Мифрадата. Как ты поступил с красавчиком, Регул? Какой из него теперь виночерпий? По уму ли ты проявил усердие, злодей? Я добьюсь, чтобы тебе на лбу это слово выжгли полностью, от «М» до «S».

После недолгой паузы, давая время сенатору прийти в себя, Ликорма закончил.

— Оставайся дома. Не смей отлучаться. Я лично объявлю тебе приговор императора.

О своем визите Ликорма доложил цезарю во время обеда. Рассказал вкратце, перечислил уродства, которыми пометил юного дака сенатор. Помпея Плотина, обедавшая вместе с супругом, поджала губы.

— Регула следует примерно наказать. Его усердие превосходит все мыслимые пределы. К нему вполне уместно применить кару за нарушение Домицианова закона^22.

Траян пожал плечами.

— Из‑за какого‑то паршивого раба подвергать наказанию влиятельного сенатора? Ты смеешься?

— Нисколько, — возразила Плотина. — Безнаказанность — есть форма поощрения. Регула необходимо поставить на место, этим ты подтвердишь, что в государстве правит закон, и у нас нет места произволу. Подумай о том, что ты являешься цезарем всех жителей Рима, включая рабов.

— Боги, вы слышали?! — воскликнул Траян. — Римского императора принуждают защитить раба!

Затем он деловито поинтересовался.

— Вопрос, как наказать?

Супруга улыбнулась.

— Если принять во внимание, что Регул лишил тебя виночерпия, полагаю, к нему следует применить самые суровые меры. Его надо оштрафовать. Скажем, на пять тысяч сестерциев.

— Что значит такая ничтожная сумма для такого богача, как Регул?!

— Регул способен удавиться и за один ас, так что это наказание будет исключительно жестоким. Ему придется удавиться двенадцать с половиной тысяч раз.

Траян захохотал.

— Ликорма, оформи указ.

Вольноотпущенник поклонился.

— Будет исполнено государь.

Он сделал паузу. Траян бросил в его сторону вопросительный взгляд.

— Что еще?

— Полагаю, следует осадить и Ларция Лонга.

— В каком смысле?

— В отношении Эвтерма.

— Я подумаю.

В тот же день по Риму пробежал слух о том, что известного оратора и правоведа, бывшего доносчика и негодяя, сенатора Марка Аквилия Регула хватил удар. Кое‑кто утверждал, что сенатор более не способен двигаться, другие возражали — члены ему, мол, подчиняются, но он ослеп. Услышав новость, многие в городе с ехидством посочувствовали сенатору — подобное божье наказание будет пострашнее смерти. Как теперь он будет охранять свои богатства, любоваться на статуи, калечить рабов? Что за удовольствие лишать человека членов, если распорядитель действа лишен возможности наблюдать за этой волнующей процедурой?

Глава 8

Ларций, взбешенный самовольством Эвтерма, приказал подвергнуть раба бичеванию, после чего отослать на кирпичный завод, расположенный в Тарквиниях. На плечи приказал надеть «вилы» или фурку — особого рода обременяющую, доставляющую боль колодку в виде буквы «А», в которой шея несчастного помещалась в вершину угла, а кисти рук привязывались к ее концам. Именовать дерзкого теперь следовало исключительно Фрикс, то есть «родом из Фригии».

Около недели Фрикс — Эвтерм провел на сборном пункте за Фламиниевыми воротами, куда римские граждане отправляли рабов, наказанных ссылкой на сельскохозяйственные работы, на мельницы, мастерские или в каменоломни. Здесь были собраны тысячи и тысячи несчастных, выброшенных из прежней теплой и в какой‑то мере сытой жизни. Все они в большинстве своем сидели на корточках, лежали в пыли, знакомств не заводили, если и разговаривали, только сосед с соседом, причем коротко и шепотом. Никаких криков, воплей, песен.

Когда Эвтерма доставили на сборный пункт, прибившаяся к лагерю здоровенная, ждавшая разрешения от бремени, рыжая сука злобно облаяла его и тут же заткнулась и отбежала.

Эта неожиданная, немыслимая при таком количестве собранных в одном месте людей, тишина буквально сразила Фрикса — Эвтерма. В этом молчании было что‑то завораживающе — жуткое, заставлявшее втянуть голову в плечи, затаиться, замереть. Шумели только на плацу, у западных ворот, где с раннего утра посредники, вооруженные бичами, сортировали ссыльных, составляли из них многочисленные транспорты и толпами разводили по Италии. Такая пересылка обходилась куда дешевле, чем отправка каждого раба за собственный счет. В том случае, когда колонна превышала определенное количество голов, городской префект приставлял охрану.

В лагере кого только не было — старики, отслужившие свой век и оказавшиеся ненужными хозяевам, юнцы, мужчины, женщины, даже дети, на содержание которых римские граждане не желали тратиться попусту. Были и нечистые на руку или нерасторопные домашние слуги, неспособные изящно гнуть хребет и не сумевшие избавиться от дурных привычек чихать, чесаться или переступать с ноги на ногу в присутствии господина. Были дерзкие буяны и олухи, не по приказу забеременевшие женщины (мужчин, посмевших их обрюхатить, отправляли на другие сборные пункты). Были здесь и уверовавшие в нелепое суеверие упрямцы, чье неуважение к римским богам становилось вызывающим. В эпоху «добродетельной и благожелательной силы» жестокости по отношению к подобным злоумышленникам были не в моде, поэтому хозяева предпочитали побыстрее избавиться от тех, кто мог навлечь на фамилию неприятности, чреватые позорящими гражданина разговорами или судебными издержками.

Первые два дня Фрикса — Эвтерма особенно мучила надетая на шею колодка, которую снимали только на время приема пищи. Все эти годы он жил в достатке, следил за собой, кожу имел нежную, поэтому самые нестерпимые страдания доставляли ему грязь и невозможность спокойно и чистоплотно оправиться. На третий день в лагерь явился садовник Евпатий, сунул кому надо, и фурку сняли. Евпатий рассказал, что Волусия поссорилась с мужем, хозяин ходит мрачный, надутый — говорят, император устроил ему выволочку. «Наш Ларций» строго — настрого запретил упоминать о сосланном, однако более не зверствует, иногда вздыхает.

Они беседовали под крики рожавшей неподалеку женщины. Утешения садовника звучали странно — он призвал Эвтерма простить своих врагов, смириться, надеяться на Господина, что теперь царствует на небесах. Он, мол, скоро явится и всех рассудит.

— Я, в общем‑то, не ропщу, — пожал плечами Эвтерм.

— И не надо! — обрадовался Евпатий и принялся убеждать его, чтобы тот уверовал.

Садовник начал приводить доводы в пользу царства небесного, где каждому будет хорошо и привольно. С точки зрения сведущего в философии Эвтерма все эти доводы были не то, чтобы глупы, просто они не имели никакого разумного обоснования. Их логика была круто замешана на предрассудках и нелепых верованиях, впрочем, просвечивала в них и какая‑то неотразимая наивность и простодушие.

— Вот ты за Лупу хлопотал, — заявил садовник. — Благое дело, согласен. Но сколько вокруг таких Луп, Фриксов, Сирусов, Памфилиев? Кто же похлопочет за всех таких мальчишек, за каждого из нас?

Он ткнул пальцем в дремавшего поблизости раба.

— За этого? За того, который подальше, за старика, который без ноги? За младенца? — добавил он, услышав писк только что родившегося человеческого создания.

Эвтерм так и не нашел убедительных слов, чтобы ответить садовнику, вразумить его. Объяснить, что в мире не существует меры зла, но исключительно мера добра, изливаемого на человеческие существа всеобъемлющим Логосом, что все, что бы ни происходило в мире, происходит к лучшему, что все люди братья, например наш Ларций и он сам, Эвтерм.

В его устах эти слова звучали, по меньшей мере, глупо, но главное, неубедительно, особенно в отношении Ларция и Эвтерма. Ему ли, наказанному, привязанному к фурке, торжествовать и петь гимны безликой силе, создавшей мир и, по — видимому, на этом и успокоившейся, забывшей о своих питомцах.

Рев младенца подтвердил его сомнения — у матери, совсем еще девочки, не было молока. Можно, конечно, упорно твердить, что животворящая пневма знает, что творит, но подобное упрямство как никогда ранее показалось Эвтерму равным безумству. Он уже готов был признать, что на мировой разум надежды нет, в этом он уже успел убедиться, и, конечно, не плохо бы ощутить в окружающем человека пространстве искомую, способную посочувствовать человеку силу.

Но не признался. Было стыдно за свою ученость, за прежние насмешки над туповатым, как ему казалось, сирийцем Евпатием. А оно вон как повернулось.

Он глянул на небеса, завешанные облачным сумрачным пологом. Была зима, стояли холодные дни, люди мерзли, младенец мерз.

Согреться бы…

Неужели Логос способен только царствовать, пребывать в идеальных сферах, взирать оттуда на копошившихся внизу двуногих тварей, но сочувствия от него не дождешься?

Другой вопрос, нуждается ли знающий человек, или, скажем, мудрец, в сочувствии? Тут же и ответ нашелся. Если мудрец не нуждается в сочувствии, значит, он вовсе не человек, а холодная, каменная или, точнее, ледяная тварь. Тому, кто из плоти и крови, нельзя без сочувствия. Вот садовник, дурак дураком, а явился проведать, деньги принес, позаботился. Его участие согрело душу, облегчило боль. Плюнь он на сосланного, так и сидел бы Эвтерм в колодке, мочился под себя.

Все так. Однако вот что было непонятно — каким образом сострадание могло вписаться в извечный миропорядок? Где его место и так ли уж необходимо сострадание, чтобы этот мир вокруг — унылые бараки, городские стены, изгородь, ограждавшая лагерь, а за ними оливковые рощи, виноградники, под ногами холодная, утоптанная земля, вверху быстро бегущие облака, — обрели смысл, осознали себя результатом творения?

Было о чем задуматься в пути.

Это радовало.

После посещения Евпатия отношение к Эвтерму очень изменилось, и не только со стороны соседей или кучкующихся в сторонке христиан, но и со стороны надсмотрщиков — таких же рабов, что и ссыльные, но находившихся при исполнении. Даже хозяин сборного пункта нашел время перекинуться с Эвтермом парой слов.

Это было так неожиданно.

В первый момент, когда Эвтерма доставили на пересыльный пункт, кто‑то из соседей ловко обыскал его, неспособного воспротивиться, и, не найдя ничего ценного, со всей силы пнул ногой в живот и отошел. Всего пару дней назад до него никому дела не было, он держался на особицу, как, впрочем, и те, кто также был запечатан в фурку. Теперь к Эвтерму подходили и не для того, чтобы пошарить за пазухой, оторвать край туники или ударить — нет! Его приветствовали, спрашивали — может, чем помочь? Испытывали интерес! Весть о том, что он разговаривал с самим Траяном, молил властелина мира спасти человека, какого‑то мальчишку — раба, с быстротой молнии разлетелась по лагерю. Добавил славы и сочувствия распространившийся по лагерю слух, что император Рима, могучий Траян, не только не бросил мальчишку в беде, но и навлек на известного изверга, любившего калечить подвластных ему смертных, гнев богов. На Эвтерма вдруг щедро полилось сочувствие, это чувство кружило голову. Уже в пути, ступая по благословенной италийской земле он, обласканный, вдруг впервые признал очевидное, что мир без сочувствия пуст.

Почему?

Это была глубочайшая тайна.

Или загадка?

Он взмолился и впервые обратился к той животворящей силе в коей соседи искали утешение.

Они называли эту силу «истиной»!

На привалах он прислушивался к разговорам, несколько раз с захватывающим интересом выслушал рассказ о некоем иудее — мытаре по имени Саул, гонителе христиан, которого сам Иисус призвал уверовать. И Саул уверовал.

Неужели так бывает? Неужели этот случай можно назвать чудом? Громыхнул гром, блеснула молния, и перед поверженным, упавшим с коня мытарем и богоборцем возник ослепительный образ Того, кто пострадал за всех? На его зов откликнулся Саул, поверил в чудо?

В этом было много верного.

Рабы шли на север, берегом моря. Горы Лация, розовеющие при закатном солнце, дорога, обочина при дороге, сады, алтарь у дороги теперь казались ему таинственными знаками.

Или тайными?

О — о, это было исключительно важно догадаться, в каком качестве пребывал окружавший его мир, который он наблюдал вокруг.

Тайна или таинство?

Если вокруг копошилась беспредельная, недоступная разуму тайна, если в мире царствовал непостижимый, неощутимый Логос, мир представал одетым в роковые, пугающие одеяния. Незримый мрак заливал окрестности, заливал их неощутимо и непроницаемо.

Если же все вокруг являлось таинством, значит, в каждой былинке, в изгибе горы, в гладкости выложенной плитами дороги, в печали алтаря он может услышать приглашение — что‑то вроде призывного оклика поучаствовать в великой смене дня и ночи, в свете луны, сиянии звезд.

Эвтерм помогал молодой матери тащить новорожденного, подставлял руку хромому старику, ковылявшему на деревяшке, а сам то и дел восторженно поглядывал по сторонам, искал отгадку. Сначала по привычке надеялся на философию, но скоро сердцем почувствовал, что одной философией здесь не обойдешься. Он теперь очень доверял сердцу. Поверил в него. Иначе ни счастья не добыть, ни радости не отыскать.

Горы сопрягались, дополнялись долинами, противостояли ветру и водным потокам, взрезавшим их каменную плоть. Вода и ветер в свою очередь спорили между собой на морском просторе. Море виднелось по левую руку — там тоже шла борьба. Вода и ветер сражались за обладание этой великолепной, загибавшейся за горизонт далью. Ветер нагонял волны, вода лениво стремилась к берегу. В этом не было вражды, хотя и вражда, конечно, присутствовала, но всякий порыв гасила общая сопряженность, некая божественная согласованность! — и каждый всплеск волны, срыв пены с гребня всегда разрешались к обоюдному согласию, ведь как иначе можно было назвать горное озеро с окружавшими его живописными вершинами, приютившее их на ночлег, как не совершенством, пределом, итогом согласия. По крайней мере, о том твердила душа. Он теперь очень доверял душе. Перед сном Эвтерм не раз вспоминал Лупу, порой злобного, упрямого, как баран, порой ласкового и покладистого как котенок. Как найти согласие с ним, теперь клейменным, лишенным носа и уха?

В чем же оно, согласие, лад, гармоническая соразмерность?

Если мир — жуткая беспросветная тайна, о какой соразмерности, ладе можно вести речь? Откуда им взяться?

Кто их сможет наблюдать, оценить?

Если же таинство, значит, в наших силах, наполнив мир состраданием, отыскать согласие.

Подбрасывая хворост в костер, восторженно твердил про себя — боги мои, боги! Таинство, конечно же, таинство!

Вспыхивавшие, сворачивающиеся, осыпающиеся пеплом сучья подхватили — еще о — го — го какое таинство! Они каким‑то образом ухитрялись найти согласие с огнем — раз попали в костер, надо светить. Это было вполне в духе философии. Но в то же время это и согласие, которое обернулось теплом и светом в ночи. Приятно было сосредоточиться на созерцании золы — посмертной пыли, каковой обернулись сухие ветки. Правда, у костра размышлять о смерти не хотелось. Мечталось о чем‑то веселом, ясном, сокровенном, и оно пришло, простое как вздох, как посвист ветра, шорох листвы, звон звезд, высыпавших на небе.

Если Всеобщий разум и Тот, кто велик, кто Отец — всего лишь перечень имен Господа; если огнедышащая животворящая пневма и Святой дух — суть одно и то же и только поименованы по — разному, вот оно согласие между человеческой думкой, рожденной усилиями Зенона, Клеанфа, Посидония, Эпиктета, и словом распятого на Голгофе Спасителя. Есть Господь, великий Логос, мировой Разум; есть Святой дух, животворящая пневма, наполняющая дыханьем Вселенную, и есть посредник между Господом и Святым духом с одной стороны и двуногими тварями с другой, и этот посредник, пострадавший за всех нас галилеянин. Он, распятый и воскресший, он, подаривший надежду. Он — Иисус Христос!

Это было хорошо, веско. В тот момент он ощутил, какое это чудо почувствовать согласованность в душе, ощутить себя цельным, соразмерным, ладным. Далее Эвтерма понесло, мысль забурлила, вываривая источник силы, которая помогала перенести страдание, совместить его, раба, со всеобщим Космосом. Согласовать его с темным многозвездным, материальным небом, в котором ясно очертилась Святая Троица.

Мысль увлекла далее.

Можно сколько угодно взирать на звезду, наблюдать ее ход, по примеру Эратосфена высчитывать ее путь среди других звезд, и это будет истина, но разве эта истина умаляет прозрение, посетившее его только что, при умиравшем свете костра. Ведь вместе со мной на звезду взирают и Бог — отец и Бог — сын. Смотрят и похваливают — смелее шагай, сынок. Постарайся заглянуть в самую глубь начиненного законами и вероятностями мироздания. Другими словами, поучаствуй в таинстве. Если что не так в нашем замысле, подсоби, исправь.

Поможем.

Это вдохновляло. Поддержка Господа наградила успокоением и сочувствием к смерти. Жалкая у нее роль, выйти в конце таинства, называемого «жизнь», и взмахнуть мечом. Произвести умертвление. Что ж, кто говорит, что он, Эвтерм, а ныне Фрикс, бессмертен? Ее дело косить, мое — улыбнуться в ту минуту, когда лезвие меча коснется моей шеи. Это страшно? Конечно, но страшнее вопить, стонать, пугаться меча, предаваться порокам, развлекаться тогда, когда хочется работать. Ну, снесет смерть мою голову, значит, отправлюсь вслед за Агриппином.

Позавтракаю в пути.

* * *

Знал бы Ларций Корнелий Лонг, какими тягостными последствиями обернется для него расправа с Эвтермом, он, возможно, поостерегся наказывать раба. Хотя, рассуждая здраво, следует признать, что наказание Эвтерма состоялось бы при любом раскладе, ведь ход событий, как полагают, не во власти смертных и, даже если кто‑нибудь приоткрыл бы перед Ларцием завесу над будущим, он, скорее всего, поступил бы с той же неисправимой последовательностью, как и действуя вслепую, не ведая воли богов.

С другой стороны, неведение, как, впрочем, и беззащитность перед грядущим, относительны — ведь уже в тот момент, когда Ларций приказал подвергнуть раба бичеванию, его не оставляло предчувствие, что он поспешил. О том же говорили и холодность Волусии — уж к жене он мог бы прислушаться! — и отстраненность от происходящего отца. Душа явственно подсказывала, он поддался порочной страсти и поступает вопреки велению разума, вопреки крепкому и доверительному согласию, давным — давно установившему между ним и Эвтермом — господином и рабом.

Однако что сделано — сделано!

Все эти дни он оправдывался тем, что поступил справедливо, в полном соответствии с правом господина, но, как известно, справедливость — это, прежде всего, понятие, обращенное в прошлое, более склонное к почитанию традиций, обычаев, социальных привычек. Справедливость исходит из того, что уже известно, что устоялось, но не из того, что только нарождается, мерещится, смущает дух, поэтому давайте будем осторожны со справедливостью.

Ближайшим последствием расправы с Эвтермом оказался кризис верховной власти, случившийся в самое неподходящее время — в преддверии нового похода против даков. Такова ее природа, что порой достаточно самого незначительного повода, чтобы скрывавшееся до поры до времени напряжение вдруг прорвалось и вызвало взрыв страстей, способных нарушить самое разумное, крепко выверенное управление.

Никто, даже самый предусмотрительный, пользующийся авторитетом руководитель, не застрахован от подобных неожиданностей. Предугадать их невозможно, как, впрочем, и принять необходимые меры. События развиваются с такой стремительностью, что всякое решение лишь ухудшает ситуацию. Порой эти решения выглядят оригинальными и неожиданными, порой смешными и нелепыми, лишь углубляющими своеобразный цугцванг,* (сноска: Положение в шахматной партии, когда игрок вынужден сделать ход, ведущий к ухудшению собственной позиции, поскольку иных ходов не существует или они не найдены; возможен также взаимный цугцванг, когда оба игрока могут только ухудшать свои позиции.) в котором оказались власти, но в любом случае это «оригинальничанье» и «нелепости» оборачиваются самыми драматическими последствиями для судеб конкретных людей, втянутых в водоворот страстей.

Первым недоумение расправой с Эвтермом высказал императорский отпущенник Ликорма. В беседе в Ларцием он заметил, что, наказывая раба, префект «поспешил», «позволил себе пренебречь мнением власти». Упрек сам по себе малозначащий, особенно в устах какого‑то секретаришки, однако Лонга обескуражила форма, в которой императорский слуга, пусть даже и занимавший важное место в системе управления государством, посмел упрекнуть римского патриция.

Ликорма никогда не позволял переступать грань, отделявшую его, неполноправного гражданина, от полноправных. Он всегда держался в тени, первым свое мнение не высказывал, а тут позволил себе бесцеремонно отозвать Ларция в сторону, завести разговор о недопустимой спешке, допущенной префектом, о пренебрежении чьим‑то мнением и, не слушая возражений, беспардонно заявил, что «не одобряет» решение Лонга. В первое мгновение выволочка, исходившая от бывшего раба, ошеломила Ларция. Однако высказать возмущение префект не успел — Ликорма позволил себе без разрешения покинуть собеседника, что уже было неслыханной дерзостью.

Этот разговор усилил тягостное настроение, владевшее Ларцием. Волусия до сих пор была холодна с ним, рабы прятались при его появлении, а те, кому приходилось общаться с господином, буквально тряслись от страха. Следующий эпизод, усиливший его дурное настроение, случился в одном из переходов Палатинского дворца, где ему посчастливилось встретить императрицу. После обсуждения беременности Волусии Плотина Помпея назвала Ларция «бессердечным» и покачала головой, потом добавила, что «никак не ожидала от благородного и доблестного префекта подобной вопиющей жестокости по отношению к философу».

— Разве можно, — спросила она, — так поступать с философами?

Ларций растерялся, не нашел, что ответить. Его насквозь прожгла обида — неужели он не вправе поступить со своим рабом так, как ему хочется?

Вечером, явившись домой, он не удержался и с ненавистью пнул ногой ближайшую к нему колонну из драгоценного мрамора. Обида душила его, во всем он винил моду и, прежде всего, нелепое увлечение философией, заменившей прежние римские ценности — простоту, невозмутимость, верность долгу.

Потом, успокоившись, спросил себя, какие такие новые веяния, поселившиеся в залах Палатинского дворца, он прошляпил? Императрица воспылала любовью к рабам? Это полбеды, она всегда отличалась необыкновенной жалостливостью — особенно дороги ей были всякого рода бездомные собачки, кошечки, ослики, лошадки, птички, рыбки. Она была готова всех, особенно несчастных сироток, защитить от жестокого обращения. Плотину хлебом не корми, только дай поучаствовать в каком‑нибудь благотворительном мероприятии. По ее настоянию Траян приказал организовать специальный фонд, распределявший пособия или alimenta среди детей бедняков из расчета шестнадцать сестерциев в месяц на каждого мальчика и двенадцать — на каждую девочку.23

Вот наглость Ликормы — это серьезно. Ликорму трудно отнести к породе безродных хамов, упивавшихся властью. Он вряд ли без веской причины осмелился бы упрекнуть благородного патриция в таком безобидном пустяке как наказание раба.

Эти упреки ему пришлось выслушать на исходе февраля, когда план предстоящей кампании против даков был сверстан окончательно. Общая идея состояла в том, чтобы зеркально повторить замысел прошлого года и вновь разделить силы даков. Наступление, как и прежде, предполагалось вести с двух направлений, однако на этот раз главный удар наносился с юго — востока, через долину реки Жиу. К исходу июня — не позже середины июля — основные силы римлян должны были выйти к Сармизегетузе с востока. Со стороны Тибискума, то есть с западной стороны, наносился вспомогательный удар. Во время обсуждения Траян решительно настоял на том, чтобы основным считалось предложенное им направление. Доводы полководцев, утверждавших, что от Тибискума, через Тапы до столицы даков куда ближе, он парировал данными разведки, сообщавшими, что главные силы Децебала сосредоточены как раз напротив Тибискума, на выходе из Тап.

— Если вторгнуться с юга, сразу рухнет весь план обороны, который несомненно составил Децебал. Ему придется перегруппировать свои силы, а за этот срок мы беспрепятственно доберемся до Тыргу — Жиу.

Этот довод перевесил все другие соображения, и преторий принял план, предложенный императором.

В дополнении к двум главным колоннам было решено организовать несколько отдельных конных корпусов и направить их в глубь Дакии. Действуя в рамках общего плана, конница должна была перекрыть коммуникации врага, дойти до ее северных границ, лишая Децебала всякой возможности организовать сопротивление и связаться с союзниками на севере и востоке, и тем самым окончательно подавить волю противника к сопротивлению. Эту идею выдвинул Ларций Лонг, она пришлась очень по душе Траяну.

Все эти месяцы Траян не раз повторял, что главная задача состоит в том, чтобы решить дело миром. Рассуждая о дальнейших перспективах, он раз за разом настаивал на стратегической важности скорейшего и как можно менее болезненного решения «дакийской проблемы». Необходим не разгром, а именно капитуляция, которая позволит сохранить высокую боеспособность римской армии и даст возможность использовать даков в будущих войнах на Востоке. Император успел оценить их боевой настрой и умение сражаться, а также отличную воинскую подготовку среднего командного состава и стратегический талант Децебала.

Он понимал разгром Дакии как приведение даков к покорности с тем, чтобы Децебал принял на себя главное бремя обороны империи от германских варваров и пришлых племен, накатывающихся на Запад из Великой Степи. В узком кругу он, мечтая, не раз заговаривал о том, что было бы неплохо натравить волчью стаю даков против Парфии. Смяв последнего серьезного противника и соприкоснувшись границами с индийскими царствами, можно будет взять под контроль торговые пути, связывавшие Рим с Китаем.

На четвертый год царствования мечта Траяна превзойти в воинских подвигах самого Юлия Цезаря, преобразилась в четко продуманный замысел похода на Восток. Траян не раз повторял любимую фразу о том, что «империю нельзя заморозить в нынешних границах» и «подвиги предков (в первую очередь Юлия Цезаря) не повод для восхищения, а руководство к действию».

Размах был фантастический, тем не менее в его основе лежали очень веские и вполне практические соображения.

Вопрос стоял о выживании государства.

Римская империя торговала с Востоком себе в убыток и в очень значительный убыток, который не могли возместить никакая военная добыча, ни сбор налогов. Ежегодно не менее ста двадцати кораблей отправлялось из египетского порта в Индию и на Цейлон. В обмен на драгоценные ткани и, прежде всего, бисос и шелк, а также на пряности, травы, слоновую кость, черное и сандаловое дерево, индиго, жемчуг, алмазы и другие драгоценные камни, железные изделия, косметику, тигров и слонов в сторону Индии и Китая уплывало до полумиллиарда сестерциев в год.

В свою очередь Индия и Китай ввозили ковры, ювелирные изделия, янтарь, металлы, красители, лекарства и стекло.

Дефицит в размере ста миллионов сестерциев покрывался исключительно золотыми слитками. Большая часть этого золота оседала в руках многочисленных посредников. Торговля с Индией напрямую сэкономила бы империи огромные суммы, необходимые для возрождения хозяйственной жизни в самой Италии, экономическая жизнь которой угасала год от года. Кроме того, деньги требовались для возведения мощных пограничных оборонительных рубежей — лимесов, а также для решения внутриполитических задач, решение которых позволило бы Траяну утвердить Рим в качестве недостижимого и вдохновляющего примера для всех народов, населявших orbis terrarum, средоточием всего наилучшего, что было накоплено на земных просторах.

В течение зимы император, воплощая в жизнь идею Лонга, приказал Лузию Квиету готовить своих нумидийцев к самостоятельным действиям на вражеской территории. Кроме того, было решено создать еще один отдельный корпус, которому предписывалось действовать в ближайших тылах царя даков. Таким образом, нашествие на этот раз должно было покрыть практически всю территорию Дакии, что должно было лишить Децебала всякой надежды на успех. Лонг с полным основанием надеялся, что император доверит ему этот отряд. По правде говоря, Ларцию до смерти надоели чрезвычайно обременительные церемониальные и охранные обязанности, которые он исполнял при дворе. Хотелось на волю, хотелось взяться за живое дело, к тому же в случае успеха он мог рассчитывать на должность префекта претория, а это означало, что из среднего командного состава он окончательно переходит в немногочисленную, избранную группу полководцев.

Траян уже интересовался, как Ларций Лонг видит задачи подобной конной группы?

Громом среди ясного неба прозвучал для Ларция неожиданный отъезд императора в Паннонию в компании с Лузием Квиетом и Квинтом Марцием Турбоном, отлично зарекомендовавшим себя во время первой кампании в Дакии. Конечно, Траян был скор на решения, он вполне мог получить вечером какие‑нибудь неприятные известия, а утром отправиться в путь, однако всякий раз Ларция ставили в известность и, невзирая день за окном или ночь, требовали подготовить либо расширенный почетный эскорт, либо немногочисленный отряд для охраны императора. На этот раз никто не удосужился сообщить префекту гвардейской конницы о предстоящей поездке.

После спешного отъезда Траяна Элий Адриан при встрече, по — дружески, как бы сочувствуя Ларцию, предупредил его, что император недоволен его жестокостью в отношении зависимых от него людей. Племянник императора, получивший в том месяце чин претора, пояснил, что дяде не по нраву строптивость префекта, его непонимание смысла внутренней политики принцепса, основанной на принципе «добродетельной силы», а также «благожелательного отношения власти ко всем подданным империи, как гражданам, так и не гражданам, что должно вызвать взаимное доверие и активную поддержку населения мероприятий, проводимых властью».

— Зачем упрямишься? — спросил Адриан, — Зачем ведешь себя вызывающе по отношению к властителю? Чего ты хочешь добиться?

Ларций растерялся, не сразу нашел что ответить, а когда сообразил, Элия рядом уже не было. Это было у него в привычках — смутить человека, вывести его из равновесия и поспешно сбежать.

Спустя неделю до Лонга дошло, что в компании своих сторонников Адриан позволил себе куда более откровенные и дерзкие высказывания. Он открыто заявил, что идея «добродетельной силы» и «всеобщего мира между подданными» недоступна пониманию этого «однорукого олуха», не понимающего, что нельзя подвергать порке философа, тем более ссылать его на кирпичный завод. К сожалению, с многозначительной усмешкой добавил императорский воспитанник, вблизи верховной власти всегда избыток подобных «тупых служак». Это должно внушать опасения.

Кому — не уточнил.

Свое недовольство пояснил следующим образом — тому, кто не способен понять смысл политики, проводимой властями, не место на Палатинском холме. Адриан утверждал, что эпоха железного кулака миновала, теперь надо действовать по — другому. О полководцах из ближайшего окружения Траяна императорский воспитанник отозвался как о «замшелых пнях», не способных ни на что иное, кроме применения «грубого, неразумного насилия». При этом Адриан похвалился, что это он посоветовал императору поручить командование вновь организуемой конной группой Квинту Марцию Турбону. Адриан утверждал, что он первый открыл Турбона, человека доблестного и понятливого, вполне способного верно отзываться на призывы власти.

На следующий день слова императорского воспитанника разлетелись по Риму и вызвали мгновенную и бурную отповедь со стороны полководцев Траяна. Особенно непримиримо повели себя консулы нынешнего года Лициний Сура и Урс Сервиан, женатый на сестре Адриана и являвшийся его давним врагом. Урс Сервиан выступил в сенате с яростной речью, в которой обвинил неких близких к императору юнцов в посягательстве на самые устои Римского государства. Права свободных граждан по отношению к рабам, заявил консул, не могут являться поводом для шуток, насмешек, тем более издевательств. Неуместными счел консул и оскорбительные нападки на тех, кто составлял славу Рима. Его выступление сенаторы встретил криками одобрения. После заседания Сура и Сервиан, в компании с другими высокопоставленными патрициями, близкими к императору, включая префекта города Нератия Приска и архитектора Аполлодора, а также некоторых сенаторов, посетили Ларция Лонга в его доме и объявили, что все, кто привержен традициям и обычаям отцов, на его стороне.

В частной беседе гости дотошно разобрали причины, по которым Адриан позволил себе неслыханную дерзость в отношении заслуженного префекта. Все согласились, получив преторство, племянник императора решил первым нанести удар в подковерной и смертельно опасной борьбе за власть. Нератий Приск заявил, что «щенок» неумеренно возгордился и уже мнит себя цезарем.* (сноска: Титул «цезарь» в эпоху принципата обычно давался наследникам престола).

Лонга во время этого разговора особенно интересовал вопрос, почему в качестве мишени был выбран именно он? Толстяк Лонгин, покровительствующий Ларцию, пояснил, — по — видимому, «молокосос» мыслил, что префект гвардейской конницы является самым слабым звеном среди тех, кто противостоял ему на пути к трону. С него он и решил начать, но это не главное.

Ларций почувствовал обиду, спросил — почему же не главное? Что же в таком случае главное? Помпей Лонгин улыбнулся, похлопал его по плечу. На вытянувшееся лицо хозяина дома никто не обратил внимания, так что Ларцию пришлось молча проглотить обиду. В конце концов собравшиеся единодушно решили дать отпор посягательствам «молокососа» и «щенка», а также немедленно известить императора о недостойном поведении племянника и необходимости срочно прибыть в столицу.

На следующий день в Риме в открытую заговорили о тайном заговоре, душой которого якобы являлись Сура, Сервиан и Приск, а главным исполнителем Ларций Лонг, намеревавшийся использовать своих сингуляриев во вред государю.

Вот когда Ларций в полной мере осознал, в какое дерьмо он вляпался с этим Эвтермом. Недоброжелатели Траяна радостно потирали руки — не зря, утверждали они, Ларций привез в столицу раба, который собирался убить императора. Многие полагали, что разговоры насчет кровососа, замыслившего погубить цезаря, это гнусный поклеп и напраслина. Что они теперь скажут?

Услыхав эту новость, ослепший, перепуганный насмерть и в то же время до обмороков мечтавший вернуть прежнее влияние, Марк Аквилий Регул испытал необыкновенный прилив энергии. Сенатор приказал Порфирию и Павлину активно распространять гнусную сплетню, в которой он увидал прекрасную возможность доказать верховной власти, что всегда был прав.

Нельзя доверять ротозеям.

Враги существуют, их множество, они только выбирают момент, чтобы наброситься на государя. Также огромную радость Регулу доставил шанс отомстить своему неожиданно высоко взлетевшему «родственнику», который, понятное дело, специально подсунул ему Лупу и хитроумно сгубил его, человека, непоколебимо стоявшего на страже величия государя. В этом рвении не было ничего удивительного, сенатор никогда не упускал возможность подставить ножку ближнему своему. Удивляло другое — отделавшийся слепотой, кое‑как поправивший здоровье сенатор неожиданно приблизил к себе молоденького дака. Когда к Регулу вернулась способность говорить и водить пером по пергаменту, он дал Лупе вольную и, как бы возмещая ущерб, причиненный любимчику императора, сделал своим личным слугой.

Спросите, какой он теперь любимчик?

Не спешите.

Регул был опытным человеком и знал, что в таких тонких вещах, как любовная страсть и привязанность, уродство само по себе ничего не значит. Сам он любил полных, выше себя красавиц, но среди его знакомых было полным полно таких, кто изнывал по карлицам и карликам, был без ума от горбатых женщин — их ласки, мол, несравнимо горячи и возбуждают куда сильнее, чем возня с полноценными, но ленивыми особами. Так что Регул решил на всякий случай облагодетельствовать и придержать Лупу при себе.

Мало ли?..

Глава 9

Когда Ликорма доложил вернувшемуся Траяну о взбудораживших Рим слухах, император рассвирепел, проклял все на свете, принялся укорять Плотину в том, что она окончательно распустила Адриана. Императора всегда особенно возмущало желание племянника блеснуть словцом. Траян заявил супруге, что Адриан, пытаясь соригинальничать, окончательно потерял меру и подвел власть к ненужному, а главное к совершенно пустому противостоянию. Он, император, вполне разделяет точку зрения своих полководцев, и, если угодно, Лонга на то, как поступать с провинившимся рабом. Конечно, лишней жестокости он не одобряет, однако Ларций храбрый офицер. За что его наказывать?

— Кто говорит о том, чтобы наказывать Лонга? — скупо улыбнулась Помпея Плотина. — Ты лучше обрати внимание, какое преувеличенное значение твоим словам о «жестокости не по уму» придали те, кто готовит заговор за твоей спиной.

Траян откинулся к краю ложа, удивленно глянул на супругу.

— О каком заговоре ты ведешь речь? Кто в преддверии похода и после всего, что я сделал для Рима, посмеет поднять на меня руку?

— Охотники всегда найдутся, — ответила Плотина. — Например, твои самые верные друзья. По какому праву эти вояки суют носы во внутреннюю политику? Кто просил Сервиана выступить в сенате и подогревать страсти? Им мало кровопролитий, бряцанья оружия, мало добычи, они желают навязывать тебе свое мнение. Сделать тебя заложником своего видения государственной политики. В чем вина Адриана, который лишь озвучил естественный вывод, который следовал из объявленной тобою политики «добродетельной и благожелательной силы»? Почему его слова вызвали такое преувеличенное возбуждение? Они метят в тебя, Марк! При этом борцы за обычаи предков сознательно умалчивают, что Домицианов закон о никто не отменял. Давай вообразим, что случится если ты отменишь этот закон?

Траян встал с ложа.

— Воображай сама. У меня нет времени заниматься пустяками. У меня война на носу.

На следующий день император решил прогуляться по Риму. Как обычно отправился пешком в сопровождении пары телохранителей — тех же здоровенных негров в парадной форме. От более многочисленной охраны он всегда отказывался. Страхи Ликормы пресек, заявив, что, во — первых и сам неплохо владеет кинжалом, во — вторых, силой его боги не обидели, в — третьих, не так плохо он почитает богов, чтобы опасаться собственных граждан. Так что никаких процессий, конной охраны.

Прохожие сразу узнавали императора. Тот был высок и плечист, на плечах пурпурная, расшитая золотом тога. Ему уступали дорогу, приблизиться не решались, потому что еще в прошлые выходы из дворца Траян предупредил бросившихся к его руке искателей правды — их было множество — что судебные дела разбираются в соответствующих коллегиях, просьбы принимаются в канцелярии, доносы не принимаются, так что нечего липнуть к его рукам, падать в ноги, вскрикивать, вопить и требовать милости. Это правило строго соблюдалось в Риме. Разве что мальчишки, следовавшие за ним, то и дело подбегали к императору и старались коснуться края его расшитой золотом тоги, тем самым как бы призывая к себе удачу и расположение богов.

Что взять с мальчишек!

Прогулявшись по главной площади города, посетив храм своего кумира Юлия Цезаря, Траян свернул на рынок. Там поинтересовался ценами на хлеб, мясо, молочные продукты, рыбу, вино, фрукты и овощи. Затем вновь направился на форум, где поговорил со встреченными сенаторами. Патриции возблагодарили богов за скорое возвращение принцепса и привлекли его внимание к жутким слухам, беспокоивших горожан, будто некие злодеи замыслили совершить на него покушение и тем самым сорвать поход в Дакию. Перебивая друг друга, сенаторы предупредили, что Децебал прислал сотню своих волков, готовых при первой удобной возможности выпить из него кровь до капли. Затем кто‑то посетовал, что в такой важный момент его полководцы оказались расколотыми на два лагеря. Это внушает сомнения в успешном окончании похода. Траян постарался убедить их, что слухи о расколе преувеличены и для беспокойства нет никакой причины. Так, беседуя, они по длинной украшенной статуями лестнице поднялись на Целийский холм, здесь император направился к дому Лициния Суры. Толпа, следовавшая за ним, внимательно следила, как повелитель приблизился к дому консула, дернул за цепочку. Всем было слышно, как в вестибюле звякнул колокольчик. Дверь распахнулась и на пороге появился разодетый словно трагический актер привратник — Сура всегда испытывал интерес к театральным представлениям.

Привратник пригласил императора в дом.

Все происходившее в доме скоро стало известно со слов самого Суры и его друзей, которые как раз собрались на дружеский обед. Император попросил разрешения присоединиться к их компании. Все выразили восторг. Случайно или нет, но в тот день у Суры сошлись те, кто выразил поддержку Лонгу, присутствовал и сам Лонг. Но перед обедом Траян провел рукой по подбородку и выразил сожаление, что не успел побриться. Он спросил хозяина, искусен ли его брадобрей?

Сура тут же вызвал брадобрея. Тот явился. Это был представительный, высокий мужчина с холеным лицом, на котором грандиозными сооружениями выделялись нос, губы, скулы. Брови были чрезвычайно черны. Услышав приказ хозяина, он снисходительно оглядел императора и небрежным жестом предложил ему занять кресло. Все затаили дыхание, когда брадобрей размашисто поднес острейшую бритву к горлу императора, только цирюльник оставался спокоен. Пока брил, пока поправлял прическу, не произнес ни слова, только в конце, сняв салфетку, лично подставил Траяну большое зеркало и предложил: «Любуйся, божественный!»

Траян выразил одобрение и попросил Суру наградить мастера.

Во время обеда хозяин по просьбе Траяна объяснил, какие конкретно претензии присутствующие имеют к его племяннику. Услышав перечень, перебиваемый гневными выкриками с места, император объяснил, что не вправе затыкать рот кому бы то ни было, даже своему родственнику, которого он, должно быть, назначит командиром легиона, чтобы тот на деле доказал, что имеет право на собственное мнение. Определения «замшелый пень» и «олух» он приравнял к «молокососу» и «щенку». Присутствующие на обеде вынуждены были признать его правоту. Что касается «тупых служак», Траян согласился с присутствующими, что это определение неуместно — «не такой уж тупой служака наш Ларций». Тут же он посоветовал Лонгу впредь более внимательно прислушиваться к намерениям власти и не выпячивать свою приверженность обычаям. Стоит ли проявлять неуместную жесткость в отношении тех, кто не в состоянии защитить себя и за кого мы все в ответе перед богами?

Единственное определение, которое вызвало откровенное раздражение императора, было «однорукий». Вот тут он дал волю гневу и заявил, что подобные насмешки недостойны не то что претора или племянника императора, но даже самого паршивого римского гражданина, тем более что «наш Ларций» одной рукой принес больше пользы отечеству, чем кое‑кто обеими. Эти слова были встречены овацией и радостными здравицами в честь цезаря. Дело, как обычно закончилось расширенной попойкой, во время которой Ларция по очереди обнимали все присутствовавшие на обеде вельможи. Неунываха Лонгин хохотал, даже мрачный Лаберий Максим улыбнулся, когда Сервиан пожелал побрататься с Ларцием. С распростертыми объятьями он направился к префекту, потребовал со слезами на глазах — давай обнимемся, брат Ларций, — и, не удержавшись на ногах, рухнул на руки рабов. В конце Траян потребовал представить ему молоденького виночерпия, который разливал вино для гостей. С ним он и удалился.

Домой цезарь явился заполночь. Шел твердо, однако негры — телохранители время от времени поддерживали его под локоть. Долго сидел в своей спальне, качал головой, мычал что‑то бравурное, потом запел — «Хвала Юпитеру, что создал локоть он, и что руке сгибаться так удобно». На шум пришла Плотина, попросила не шуметь, не пить, не будоражить граждан. Со вздохом выговорила.

— В Риме достаточно буянов и без тебя.

Она села рядом, Марк обнял ее, тихо ответил — прости. Потом спросил.

— Может, попробуем еще раз обратиться к Великой матери? Говорят, Изида сильна по части деторождения. Я не пожалею даров. Глядишь, и даст нам маленького?..

Плотина не ответила, закусила губу, заплакала. Ее поддержал Траян. Так и сидели обнявшись, вытирали слезы руками.

— Отчего боги так жестоки? — спросил император. — Все дела, заботы и никакой награды. Неужели им трудно подарить нам ребенка?

— Какой смысл роптать? — всхлипнула Плотина. — Завел бы ты себе наложницу, как Веспасиан, а то все мальчики да мальчики.

— Мне вполне достаточно тебя одной, мальчики это пустяк. Это так… — он слабо махнул рукой, — для утешения.

Слова Траяна о равенстве «олухов», «замшелых пней» «молокососам» и «щенкам» тут же разлетелись по Риму, несколько дней веселили Рим. Смеялись все, кроме Ларция. Как‑то вечером он отправился к отцу и спросил — как ему теперь поступить? Может, вернуть Эвтерма в столицу? Но в таком случае как посмотрят на эту поспешность те, кто поддержал его в трудную минуту? Не выкажет ли он излишнее усердие, попахивающее откровенным подобострастием? Вроде как его погладили, а он уже и завилял хвостом?

— Тебе решать, сынок, — ответил Тит. — Что я могу ответить. Моя правда одряхлела, не знаю, годится ли она для новых времен? Я всю жизнь верил, что в семье следует иметь друзей, а не врагов. Так было издавна заведено у нас, Лонгов. Это касается всей нашей фамилии, включая тех, кто достался нам по праву. Сколько я помню, мой отец всего два раза приказал бичевать рабов, одного за кражу, другого за святотатство. Что касается покровителей, поддержавших тебя в трудную минуту, их милость временна, до той поры, пока император не определился с наследником. Так было и так будет. Думай сам. Но с Адрианом помирись, это уместно.

Несколько дней префект гвардии мучился сомнениями. Поездка в Тарквинии казалась ему постыдным, умаляющим его честь, поступком. Вносили душевную сумятицу и вполне практические соображения — какие неприятности могут выйти, верни он Эвтерма? В том, что неприятностей не избежать, он был уверен. Его покровители из числа «пней» сочтут подобное деликатничанье с рабом вольнодумством и, что еще хуже, нечистоплотной попыткой помириться с Адрианом. Решат, что Ларций Корнелий Лонг дрогнул и переметнулся на чужую сторону. Это было опасно. Старые друзья могут убедить императора, что на Лонга, мол, нельзя положиться и даже, если император втайне решит, что «пнями» руководит оскорбленная спесь, он не станет ссориться с ними из‑за какого‑то искалеченного префекта. Возвращение Эвтерма означало конец карьере. Этот вывод был ясен, как день.

Так, в душевной вялотекущей неразберихе прошла неделя. Волусия наконец сменила гнев на милость, и теперь по ночам Ларций с трепетным чувством прикладывал ладонь, затем ухо, к ее животу и слушал, как шевелится в утробе маленький Лонг. Он испытывал непоколебимую уверенность — в утробе находится мальчик. Заулыбались вольноотпущенники и домашние рабы. В доме, как в добрые старые дни, стало шумно. Отец начал выходить из своей комнаты, греться на хилом зимнем солнышке, мать учила Волусию заботиться о маленьком, обе теперь днями готовили приданное. Это была плохая примета, но Волусия решила, все будет хорошо. Ей доставляла радость сама возня с распашонками, пеленками, одеялами и прочими причиндалами, без которых маленький Лонг не сможет обойтись.

Казалось, жизнь налаживается. Об Эвтерме с женой не заговаривал — полагал, все как‑нибудь устроится. Ларций написал распорядителю на завод, чтобы тот готовил Эвтерма на свое место. «Ты уже стар, Анунций. Мы с отцом тебя не гоним, ты доживешь свои дни в сытости и достатке, однако позаботиться об имуществе — наша обязанность». Управляющий ответил, что Эвтерм работает добросовестно. Стал проще, философией не увлекается, охотно участвует в общей трапезе с другими рабами.

Как‑то ночью, на вопрос Лусиоллы, что будет с Эвтермом, Ларций порывисто вздохнул. Потом ответил — вернется из похода, тогда и решит. Скоро веки начали слипаться, потянуло в сон.

В следующий момент его разбудил странный шорох. Очнулся мгновенно, прислушался. Шорох повторился. Скреблись в дверь. Ларций на некоторое время затаился, прикидывал, кто бы это мог быть? Спальник? Вряд ли. Он знал, что господин уединился с женой и беспокоить его нельзя.

Наконец встал, завернулся в покрывало и на цыпочках, стараясь не шуметь, направился к двери. Спросил.

— Кто?

Снаружи послышался робкий старческий голос.

— Это я, господин.

Прокуратор? Главный распорядитель в доме?.. Ему‑то что надо?

Когда Ларций отворил дверь и с грозным видом глянул на прокуратора, тот от страха едва не лишился чувств.

— Зачем скребешься, старик? — гневно спросил хозяин. — Что тебя не спится?

В глубине спальни была видна натянувшая до шеи покрывало Волусия. Она с любопытством прислушивалась к разговору.

— Прости, господин. Спальник не отважился разбудить тебя. Сказал, сам буди, если спины не жалко.

Ларций усмехнулся, справился с гневом, успокоил старика.

— Это он преувеличивает. Говори толком, что случилось? Стоит ли дело того, чтобы прерывать мой сон?

— Мне показалось, стоит, господин. Верю, ты не прикажешь подвергнуть меня, старика, позорному бичеванию?

— Хватит! Выкладывай.

— Привратник сообщил, что к нам постучался Лупа.

— Кто?! — изумился хозяин.

— Этот дакский строптивец, господин. Он потребовал разбудить тебя. Сказал, что хочет поговорить с тобой, это очень важно.

Волусия завернулась в покрывало, соскочила с постели, подбежала к двери.

— Неужели Лупа! — воскликнула она. — Ой, как интересно.

Она захлопала в ладошки, обнажилась большая белая грудь. Ларций с укором глянул в ее сторону.

— Иди спать, — приказал Ларций.

— Я хочу присутствовать при разговоре, — потребовала жена.

— Еще чего! — возмутился Ларций. — Ни в коем случае!

Он задумался, после короткой паузы переспросил.

— Лупа, говоришь?.. Что ему надо?

— Он не сказал. Пояснил только, что дело срочное, отлагательства не терпит.

— Хорошо, проводи его таблиний.

В первый момент вид несчастного мальчишки ужаснул Ларция, однако префект сохранил спокойствие — не хватало, чтобы мальчишка посчитал его испуг укором самому себе.

Что сделано, сделано.

Некоторое время Ларций и Лупа разглядывали друг друга. Мальчишка — хотя нежданного гостя теперь трудно было назвать мальчишкой — был одет в плащ — пенулу. Спустя несколько минут Лупа чуть сдвинул капюшон назад, обнажил лицо. Накидка в какой‑то мере скрывала искореженное лицо, по крайней мере, не было заметно отсутствие левого уха, теперь же уродство обнажилось целиком. Лицо молодого человека представляло собой жуткую, пугающую маску. Ниже глаз, на месте носа чернели две обширные дыры, на лбу впечатляюще выделялось клеймо. Разве что глаза его, большие, похожие на зрелые сливы, были по — прежнему выразительны, теперь в них появилась некая пронзительная, печальная взрослость.

Первым нарушил молчание хозяин.

— Что ты хотел сообщить, Лупа?

— Меня послали предупредить, что в городе появился Сацердата.

Ларций невольно вздрогнул.

— Кто послал?

— Порфирий и Павлин.

— С какой стати Порфирию и Павлину сообщать о появлении своего сообщника?

— Они до смерти боятся его, Ларций. Они напуганы.

Обращение по имени покоробило Лонга, однако известие о возвращении Сацердаты напрочь придавило неуместное, кичливое раздражение, тем более что теперь Лупа — вольноотпущенник.

Пусть его.

— Расскажи все с самого начала.

— С какого именно начала? — улыбнулся Лупа.

Улыбка неожиданно осветила его лицо, оно заметно подобрело. Ларций внезапно поймал себя на мысли, что ему хватило короткого разговора, мимолетного общения с прежним своим рабом, чтобы вполне привыкнуть к его уродству. Очень помогла улыбка, она украсила Лупу, сделало его лицом приятным, разве что немного смешным. Ларций почему‑то вмиг уверился, что парень пришел с добрыми намерениями.

— Тебе выбирать, Лупа, — кивнул Ларций. Затем, как бы подтверждая, что готов разговаривать со своим бывшим рабом на равных, добавил. — Можешь сесть.

Они сели. В этот момент за спиной Ларция послышался женский голос.

— Начни с начала.

Ларций обернулся. В проходе, соединявшем кабинет с внутренним двориком стояла Волусия. Слабый свет свечи осветил ее лицо, укутанное в покрывало тело. Покрывало она придерживала на груди обеими руками, плечи были чуть оголены. Волусия была прекрасна, как может быть прекрасна красивая, здоровая женщина, только что с наслаждением отведавшая мужской ласки и ждущая ребенка. Беременность была заметна даже под свободно свисающей тканью. Женщина подошла ближе, долго разглядывала Лупу, слезы покатилась по щекам, однако она быстро справилась со слезами и торопливо заговорила.

— Прости, я не доглядела…

— Что ты, госпожа! — заволновался юноша.

Он вдруг заговорил быстро, затеребил руками.

— На все воля богов. К тому же я теперь богат. Регул расщедрился. Это, конечно, не возместит гладкость лица, но все же какое‑то утешение. Регул ни минуты не может обойтись без меня. Он редкая тварь, — неожиданно успокоившись, с мудрой улыбкой добавил Лупа. — Трус, зануда и жадина…

— Давай к делу, Лупа, — прервал его Ларций.

— Лечили меня долго, — начал гость. — Калечили час, а лечили месяц. Было больно, но утешением для меня были воспоминание о госпоже, — он кивком указала на Волусию. — Ради этих воспоминаний я согласился. Когда на меня посыпались милости патрона — он отписал мне очень щедрый легат, — я не сразу привык, что меня одевают, за мной ухаживают. Теперь Регул не отпускает меня ни на шаг, требует, чтобы я рассказывал ему обо всем, что он не видит вокруг. Сначала Порфирий и Павлин страшно завидовали мне. Полагаю, они сговорились убить меня, однако я улучил момент и доходчиво объяснил — нам надо держаться вместе, иначе не выжить. Знал бы ты, Ларций, сколько желающих получить наследство Регула или хотя бы богатый подарок, повалило в наш дом. Это было настоящее нашествие. Сначала до хозяина допускали всех подряд. Гости тащили все, что попадало под руку. Это продолжалось до тех пор, пока я не ограничил поток посетителей. Кое‑кто сумел пожаловаться на меня, однако я пригрозил Регулу гневом императора, если он и дальше будет позволять всяким проходимцам хозяйничать в его доме. У тебя есть верные слуги, заявил я — Порфирий, Павлин и я, несчастный, богами отданный тебе в услужение. Гони этих, так называемых гостей. Их толпы, они шарят по всем углам. Благородные попрошайки ведут себя в твоем доме как хозяева. Знаешь, что они говорят? Зачем тебе сто двадцать миллионов, если ты и один ас различить не можешь. Хочешь разориться, дождаться, когда тебя, как нищего, вычеркнут из списков сенаторов? Они покушаются на твои статуи!

Ларций, госпожа, он не поверил!!!!

Он полагал, что его статуи — это святилище под открытым небом! По парку следует ходить исключительно на цыпочках. Пришлось спустить его с небес на землю. Я вывел его в парк и дал ощупать пустой пьедестал, где ранее находилась статуя, изображавшая его произносящим речь в сенате. Он, бедняга, едва в обморок не упал — опустился на землю и зарыдал. Я отвел его в дом, а сам продолжал убеждать — тебе необходимы верные люди. Мы скрасим твои дни, окружим заботой, ты ни в чем не будешь нуждаться, только распорядись, чтобы мы имели возможность допускать до тебя тех, кто искренне сочувствует, кто желает добра. Порфирий и Павлин сначала перепугались, молчали, будто воды в рот набрали, потом горячо поддержали меня. Они оказались милыми и многознающими людьми. Правда, мимо кармана ближнего никто из них лапу не пронесет, так и запустит по локоть, но Юпитер им судья.

Я благодарен им за то, что они разъяснили мне, что уродство в Риме ничего не значит.

Безобразие — это тьфу!

Пустое мнение, дешевка!..

Сказать по правде, я уже успел убедиться, что так оно и есть, и, если умело пользоваться уродством, оно дает известные преимущества. К нему начинают испытывать жгучий интерес. Согласись, госпожа, Рим — странный город, не так ли?.. Раньше я был глуп, наивен, отказывался верить очевидному. Собирался устроить покушение на императора. Отомстить за поруганную родину. Хвала Эросу, он наставил меня на путь истинный.

Спрóсите, кто этот «он»?

Это неважно.

Так вот, Павлин, взявший меня под свое покровительство и воспылавший ко мне отцовскими чувствами — по крайней мере, он так говорит, — как‑то спросил меня, чего более всего я желаю? Присутствовавший Порфирий укорил приятеля, посмеялся над его скудоумием. Дылда до сих смотрит на меня, как на приблудного пса, выхватившего у него из‑под носа вкусную косточку, однако ему хватает соображалки, чтобы не давать воли зависти. Разговаривает со мной назидательно, ведет себя как ритор. Он обратился к Павлину — чего может желать молодой здоровый парень? Конечно, потискать девку. Я и вправду очень желал этого, но страх, что мое лицо оттолкнет кого угодно, кроме разве что самых продажных и безобразных шлюх, убивал всякое желание.

Когда я признался, они долго смеялись надо мной, потом посоветовали выманить у патрона деньги и посетить веселое заведение. Они объяснили, что в Риме полным полно красавиц, которых ничуть не испугает моя физиономия. Они только и жаждут наградить меня любовью, их интересует, что у меня в кошельке, а не на роже. Их можно найти где угодно — в порту, в окружающих лесах, даже на кладбище — эти самые дешевые. Кто бы мог подумать, что столица мира буквально забита цветочницами, предлагающими цветы и себя, булочницами, торгующими хлебом и женской сладостью — и то, и то вразнос, — лотошницами, флейтистками, циркачками. Мои новые наставники предложили проводить меня туда, где со мной будут обращаться как с писанным красавцем, где всякое мое желание будет исполняться незамедлительно и, если мне, например, по сердцу гимны, воспевающие мою несравненную красоту, найдется толпа желающих исполнить гимн. Там я смогу выбрать любую красавицу и поступить с ней так, как мне заблагорассудится. Я не поверил, и они отвели меня в лупанарий.

Он усмехнулся, потом добавил.

— Забавно звучит — Лупа отправился в лупанарий.

— Да, — согласился Ларций, — звучит забавно.

Волусия засмеялась, заплакала. Все трое почувствовали себя свободней, раскованней.

Меду тем Лупа продолжил.

— Там мне приглянулась молоденькая девица. Я всегда был робок с девицами, даже на родине, разве что на весеннем празднике или на празднике урожая, однако Павлин сразу заметил мой интерес. Он тут же поговорил с красоткой, и Эвридика убедительно доказала, что в таком деле, как любовь, уродство не помеха. Поверьте, она говорила искренне, и я растаял. Она объяснила, стоит показать любому римскому гражданину золотой аурелий, и он вмиг забудет, что у меня отсутствует нос, нет уха и я клеймен паскудной надписью. Кстати, надпись я скоро выведу — Порфирий нашел мне умелого врача который обещал особым образом наложить швы на лоб, а после заживления наклеить поверх швов особого рода пластырь, который скроет клеймо.

— Да, — подтвердил Ларций, — в Риме есть такие искусники. Жалко, ухо и нос они тебе пришить не смогут.

— Насмешничаешь, префект, а того не ведаешь, что не ради тебя, а только ради госпожи, — он кивком указал на Волусию, — я решился прийти к тебе. Впрочем, зачем врать. О госпоже я подумал в последнюю очередь.

Прежде всего, я, Порфирий и Павлин заботимся о себе.

Живем мы безбедно, Регул мне ни в чем не отказывает, я пою его особыми настоями из трав, они придают силы слепцу, мне радостно делиться с компаньонами. Всех приблудных просителей мы отвадили с помощью бегающих по парку молосских псов. Если к нам наведается благородный, ему вежливо сообщат, что хозяин отдыхает и просил себя не беспокоить. У меня обнаружился редкий дар, я могу подделать любой голос. Не отличишь.

Все шло хорошо до той ночи, пока к Регулу не попытался проникнуть странный незнакомец. Его едва не загрызли собаки, однако тот проявил необычайную прыть и зарезал двух псов. Долговязый Порфирий со слугами побежал разбираться с наглецом, а когда вернулся, лица на нем не было. Он тут же бросился будить Павлина и, когда тот проснулся, вполне трагическим голосом сообщил, что этот незнакомец никто иной как Сацердата.

Я поинтересовался, кто такой Сацердата?

Они не удостоили меня ответом, принялись голосить, жаловаться, что их спокойствию и сытой жизни пришел конец. Я заставил их рассказать, что за беда посетила наш дом. Они взахлеб, трясясь от ужаса, поведали мне, кто такой Сацердата, и что случится, если разбойник сумеет добраться до хозяина. Они рассказали об убитом Крассе, о том, какая судьба ждала госпожу Волусию, когда Регул нанял Сацердату разделаться с ней. Тогда верховодил Регул. Теперь Регулу с ним не совладать. Разбойник быстро лишит его воли. Сацердата ни перед чем не остановится, чтобы захватить сто миллионов, которые есть у господина. Наша песенка спета. Они готовы были голосить да утра, пока я не вынудил их взять себя в руки и подумать, как нам спастись от этого разбойника? Первым сообразил Павлин. Не зря он все это время дергал свою бородавку. Корнелий Лонг, заявил он, единственный, кто в силах справиться с Сацердатой. Только префект гвардейской конницы, лицо, близкое к императору, может защитить их от этого бандита. Они начали упрашивать меня забыть все, что со мной случилось, и как можно быстрее предупредить тебя, что в городе появился Сацердата. Знаешь, мне нелегко далось согласие, но я вспомнил, что ты сохранил мне жизнь. Я вспомнил о госпоже Волусии. Она отнеслась ко мне по — доброму. Я задумался, зачем ей страдать? Вот почему я здесь. А где Эвтерм? Это правда, что его жестоко избили и отправили в Тарквинии?

— Правда, Лупа, — подтвердила Волусия. — Но он скоро он вернется, не так ли, Ларций?

Ларций ответил не сразу. После долгой паузы кивнул.

Оставшись один, простившись с Лупой, проводив жену в спальню, Ларций вернулся в атриум и с ненавистью пнул ближайшую, стоившую уйму денег колонну из каристийского мрамора. В тот момент ничего, кроме ненависти и разочарования, он не испытывал. Божья кара вновь настигла его. Но за что мировая пневма вкупе с вселенским Логосом преследуют его? Всего лишь за то, что на мгновение поддался душевной немощи — тщеславию?

Он еще раз пнул колонну.

Перспективы были безрадостны. Мир, до того момента заставленный всякими приятными декорациями — марширующими легионами, награждением победителя при Медвежьем урочище, овацией в сенате, торжественным разводом караулов во дворце, во время которого ему уступали дорогу все высшие чина государства; пресмыкательством низших и уважением высших, — вновь обнажил истинную звериную сущность. Предупредил бы кто в дни Домициана, что эти тяготы и заботы только цветочки. Настоящие испытания всегда впереди, беда всегда подкрадывается исподтишка, неслышно, незримо. Ларцию хватило смелости признать, что привычный уклад жизни, наполненный семейным счастьем, добросовестной, хотя и не чуждой всяким интригам, службой, милостью императора, стычками с Элием Адрианом, — с появлением Сацердаты рухнул сразу и напрочь.

Он остался у разбитого корыта. Сомнений не было, разбойник рано или поздно посчитается с ним. Одним своим существованием Корнелий Лонг представлял для негодяя смертельную угрозу. Через месяц в поход. Оставить Волусию, долгожданного ребенка, родителей на произвол судьбы? Судьба карала жестоко, била точно, под ложечку. Может, обратится к Ликорме, пусть его людишки поищут государственного преступника?

Пустое!

Ему как никому другому было известно, как мало рвения проявляют официальные чины, которым по просьбе частного лица прикажут отыскать разбойника. С них не спросишь, их не подгонишь. Никакие взятки не помогут. Сацердата, должно быть, в силе, если рискнул появиться в Риме. К тому же прятаться он умеет.

Выбора не было, сковала полная безысходность. Драгоценной колонне досталось еще раз. Боль в ноге отрезвила. Ответ был прост и просматривался еще в ту минуту, когда он отдал распоряжение подвергнуть строптивого раба бичеванию. За то и наказание, что, зная о неразумности тщеславия, поддался пороку с надеждой — авось, пронесет?!

Все, хватит, он осознал!

В следующее мгновение Разум подобрел, надоумил — кто, кроме Эвтерма, может помочь ему? Фригиец знает преступника в лицо, ему известно, как организовать охрану дома.

Выходит, придется поклониться рабу?

Выбора не было.

Разве спокойствие Волусии, будущий ребенок, старость родителей — это объекты торга? Конечно, необъяснимая милость в отношении строптивого раба поставит крест на его карьере, и что? Не он первый, не он последний, к тому же он уже вдосталь намахался мечом.

Ларций прошелся по внутреннему дворику, миновал таблиний, оттуда направился в перистиль. Здесь учуял аромат жареной рыбы, вероятно, осталась с вечера или кухарка Гармерида приготовила рыбу на завтрак. Не удержался, заглянул на кухню, нашел рыбу, принялся есть. Рыбину держал двумя пальцами, невольно отметил ее величину и мясистость. Видно, тоже метила в преторы, а то и в рыбьи консулы, а вот оказалась на сковородке. Итог понятный, не всем же щеголять преторским или консульским достоинством. Кому‑то и сетей не миновать, и в префектах всю жизнь ходить. Обиды не ощущал, только безмерное, веселящее, как неразбавленное вино недоумение. Почему жизнь такая непутевая? Сколько не ворочайся, все равно рано или поздно она тебя умнет.

Завтра придется написать письмо в Тарквинии, чтобы Эвтерма немедленно отослали в Рим. Он отложил объеденный спинной хребет, усмехнулся. Так не пойдет, так дела не делают, придется самому поехать, побеседовать, заодно посмотреть, что там, на заводе. Вот какая мысль придала уверенность в принятом решении — не такой уж Эвтерм невозмутимый философ, если сумел пробиться к императору. Тот еще, оказывается, хитрюга! Такому можно доверить жену и будущего ребенка. Вытер руки, поспешил в спальню, повернул к себе Волусию. Та спросонья взмолилась — не буди. Куда там! Навалился, любил долго, до приятной истомы, потом лежал и разглядывал потолок на котором цветущая соблазнительная Флора с венком в руках водила хоровод.

Всю дорогу до Тарквиниев Ларция преследовал один и тот же сон — он томится на берегу, а неподалеку, по морю, по бирюзовой глади ступает человек. Удаляется. Время от времени неизвестный оборачивался, зовет за собой. Каждый раз Ларций робеет ступить в воду, стоит столбом, не в силах стронуться с места. Так и торчал на берегу, пока незнакомец не скрывался из вида. Тогда сердце едва не разрывалось на кусочки.

Он так и сказал Эвтерму — сердце на кусочки разрывается, когда вспомню, что скоро мне придется оставить Волусию. Как полагаешь, Эвтерм, к чему этот сон? Кто зовет меня? Согласишься ли ты защитить мою жену и будущего сына, если я верну тебя в Рим?

— Соглашусь, господин, — ответил раб. — Будь спокоен, сражайся доблестно. Я не держу камня за пазухой. Что было, прошло, теперь надо жить, трудиться, рожать детей, заботиться о спасении, а кто зовет — не скажу. Сам еще не знаю.

— Позаботься, Эвтерм, — попросил хозяин. — Ты уж постарайся.

Часть III. Укрощенные судьбой

Если нет вечной жизни, нужна ли людям вечная правда?

А. П. Чехов

Ежедневно проявляй заботу о своем войске, и тебе не понадобится философия, чтобы с уверенностью в победе вступать в бой.

Марк Ульпий Траян

Глава 1

В конце сентября 102 года римские армии соединились под Сармизегетузой и после кровопролитного сражения обложили ее. Через несколько дней царь даков Децебал сдал столицу, а вместе с ней и всю страну.

Все произошло буднично, в полдень. В римский лагерь, разбитый в виду хорошо укрепленной крепости, с той стороны, где располагалось главное святилище варваров, прискакал посланец от Децебала и на словах передал — царь Дакии согласен мириться на условиях, которые выдвинул император Рима.

— Вот и хорошо, — кивнул Марк, услышав слова посланца. — Давно пора. У царя даков есть просьбы, дополнительные условия?

— Да, император, — сообщил посланец. — Он настаивает на личной встрече, на которой собирается изложить особое требование. Наш царь желает, чтобы встреча была проведена тайно в любом назначенном тобой месте. Один на один.

— Надеюсь, без оружия? — поинтересовался Траян.

— Без оружия, государь.

— И то хорошо.

Император сделал паузу, прошелся по опустевшему шатру — все, кто находились в походной палатке, кроме двух темнокожих телохранителей, стоявших на пороге, по просьбе посланца были отосланы. Траян приблизился к выходу, выглянул наружу. Здесь замер, обозревая умытое последними дождями, чистейшей голубизны небо. Ниже мощные, насупившиеся стены Сармизегетузы. Ровно начертанными зубцами стен и башен абрис волчьего логова отчетливо рисовался на фоне дальнего, покрытого лесом хребта. Изучал пейзаж долго, не мог унять волнение. Карпаты были куда живописнее, куда внушительнее давным — давно оголенных италийских гор. Здесь даже воздух был иной, отличавшийся живительной, наполняющей легкие бодростью, а голову геройством. Свершилось! Теперь будет где размещать переселенцев из скудных италийских, иллирийских, греческих земель.

Наконец вернулся к посланцу, внимательно оглядел его. Тот был высок, сухощав и очень силен — типичный варвар, шапку так и не снял. Смел, держится свободно. Ничего не скажешь, хорош! Радость ударила в голову — все‑таки мы вас одолели!

Что ж, будем посмотреть, какое условие или, точнее, пакость, Децебал приготовил на этот раз?

* * *

Место встречи выбрал сам император. Оно располагалось на поляне, неподалеку от римского лагеря. Поляну огородили, выставили караулы, водрузили роскошный шатер, принадлежавший когда‑то то ли армянскому, то ли парфянскому царю. До сих пор его возили в обозе. Траян вместе с женой и племянницей довольствовались прибежищем, более похожим на увеличенную войсковую палатку. Теперьрешил пустить пыль в глаза.

Децебал прискакал в полночь в сопровождение небольшого отряда личной охраны. Когда спешился, встречавший его префект Корнелий Лонг попросил передать ему оружие. Децебал — крепкий, необыкновенно широкогрудый мужчина с бородой, закрывавшей полгруди, — распоясался, передал римлянину пояс с мечом. Лонг смотрел грозно, специально выпячивал нижнюю челюсть.

Децебал пристально оглядел его, хмыкнул и спросил.

— Ты и есть однорукий префект, утопивший в Медвежьем урочище храброго Сурдука?

— Да, царь. Меня зовут Ларций Корнелий Лонг.

— Знаю. Ты спас от смерти Лупу. Как он, Лупа?

Ларций растерялся, не сразу нашел, что ответить. Его лицо приобрело глуповатое выражение.

— Что молчишь, префект? — спросил царь.

— Лупа жив, царь, — наконец ответил Лонг.

В этот момент со стороны шатра донесся голос Траяна.

— Я хотел купить сына твоего побратима, Децебал, однако Лонг отказал мне.

Децебал усмехнулся.

— Ты — храбрый человек, Лонг, если осмелился отказать своему повелителю.

Траян подошел ближе. Эта неожиданная встреча, исключившая всякое пренебрежение, тем более изощренное унижение, которого ждал царь даков, резко смягчила обстановку. Децебал почувствовал себя свободней, перевел дух. Траян вблизи вовсе не выглядел поганым псом, скорее медведем. Сказки о его силе оказались правдой.

Оказалась смятой и церемония встречи. Траян вполне по — дружески пригласил Децебала в шатер.

Уже в шатре сочувственно заявил.

— Поверь, я бы много отдал, чтобы эта встреча состоялась на год раньше.

— В ту пору у меня еще хватало силенок, — ответил дак. — Тогда у меня была возможность пригласить тебя в свой шатер.

— Это на усмотрение богов, — уклончиво ответил Траян.

В шатре был накрыт стол. На нем блюда, привычные для дака — жареное мясо, мед, много зелени. Стоял графин из александрийского стекла, наполненный калдой.

— Желаешь? — пригласил император.

— Нет времени… — ответил гость.

— И желания?

— Да, — Децебал скривился. — Полагаешь, мне кусок в рот полезет?

— Ты хорошо владеешь латинским наречием.

— Я мальчиком жил в Риме, — ответил дак.

Император хмыкнул.

— Не знал

Децебал развел руками.

— Тогда ближе к делу, — заторопился император и пригласил гостя в кресло. Сам сел напротив.

Первым начал Децебал. Он заранее решил, что явится к Траяну не как проситель, а как ровня. Сам поведет разговор — их спор, мол, рассудила судьба, однако в бою Децебал ни в чем не уступил повелителю мира.

— Я принимаю твои условия, император, но меня беспокоит судьба страны и, скажу откровенно, моя собственная судьба. Что касается Дакии, я хотел бы убедиться, что пункты мирного договора будут соблюдаться скрупулезно и последовательно. Споры между твоими и моими представителями будешь решать ты сам. Другими словами, я должен быть уверен, что могу обращаться к тебе всякий раз, когда тот или иной пункт договора будет нарушен или истолкован неверно.

— Я понимаю твои сомнения, Децебал, — кивнул император. — Если хочешь, я готов внести в текст договора предложенный тобой порядок выполнения его условий. Скажу больше — что, собственно, и следует из моих предварительных предложений, — я хочу иметь с тобой дело как с союзником римского народа. Теперь я хочу выслушать, что ты имеешь в виду, когда упомянул о том, что тебя беспокоит твоя собственная судьба.

— Император, — немного более громче и взволнованнее выговорил Децебал. — Я не могу появиться в Риме в качестве пленника. Я не могу и не хочу участвовать в твоем триумфе. Это первое. Второе касается моей сестры и племянников, которых Квиет взял в плен в Апуле. Невозможно, чтобы они тоже шли в триумфальной колонне, в цепях и с гнусными надписями на груди.

— Децебал, почему ты решил, что я жажду устроить триумф по случаю заключения мира между Римом и Дакией?

— Чем же еще мечтает закончит войну римский полководец?

— Я не тщеславен. С самого начала я предлагал тебе мир. Во времена Домициана ты сумел настоять на своих условиях, теперь я сильнее и предлагаю мир на своих. Они обременительны? Конечно. Они тебя унижают? Не без этого, но самое главное в том, что это единственный путь примирить Рим и Дакию. В этом смысл моих предложений.

— Ты пришлешь своих квесторов, преторов, назначишь наместника, чью волю я буду вынужден выполнять беспрекословно. Это разве напоминает союзнические отношения?

— В Дакию не будет назначен наместник. Ты по — прежнему будешь осуществлять верховную власть над подвластной тебе территорией. Да, в Дакии будут римские войска, будет и мой легат, командующий экспедиционным корпусом, но его полномочия будут ограничены исключительно военными пунктами соглашения, касающимися обороны Дакии и моих провинций за Данувием, а также мероприятиями по укреплению северной и восточной границы страны. Все гражданское управление останется в твоих руках. Даже армия. По нашим подсчетам тебе будет вполне достаточно тридцати тысяч бойцов.

— С тем, чтобы я прикрыл северную границу?

— Естественно. И восточную тоже.

— Меня лишат права выбирать союзников, начинать войну?

— Это обязательное условие.

— Мы будем должны принять на своей земле твоих колонистов?

— Да. Но места расселения будут определены совместно.

— Какие еще цепи ты наложишь на нас?

— Мне нужны будут твои воины для похода на восток.

— Пакор, царь Парфии, мой союзник.

— Был. Теперь положение изменилось.

— Даки не готовы покинуть родную землю, воевать на чужбине.

— Когда ты и твой дядя Скорилон совершали набеги за Данувий, они охотно покидали родину. И что за дело солдату, где воевать, лишь бы хорошо платили.

— Это у вас. У нас по — другому.

— У вас рано или поздно будет также.

— И, конечно, ты заберешь у меня золотоносные россыпи.

— Это право победителя. Война должна сама себя кормить. Теперь о твоих условиях. Я не собираюсь устраивать триумф. Мы не враги, а союзники, а победы над союзниками не празднуют. Твоя сестра и племянники содержатся по — царски. Не думай, что я имел в виду держать их в заложниках. Я знаю, тебя, Децебал. Узы крови не остановят тебя, если ты задумаешь какой‑нибудь подвох. Я не тороплю, сам прикинь, какой смысл устраивать подвох Риму, если Рим искренне заинтересован в добрососедских отношениях.

Децебал долго молчал. Потом указал на графин.

— Что в нем?

— Калда. Если желаешь вина, сейчас принесут.

— Нет, мне достаточно этого бодрящего напитка. В Риме я опивался калдой.

Траян хлопнул. Вошел Зосима, налил гостю напиток.

— Хорош, — похвалил Децебал.

— Императорский, — ответил Траян.

Осушив фиал, Децебал встал. Поднялся и Траян.

— Я принимаю твои предложения. Насчет подвоха подумаю. Ты будешь извещен. Прости, но в Рим с посольством отправится мой брат.

— Не возражаю.

На том расстались.

Проводив гостя, Траян позвал Лонга.

— Садись Ларций, — пригласил он префекта и указал на кресло, в котором только что сидел Децебал. — Давай выпьем за победу. Пусть даже и над союзником. Ты, начиная с Анконы, здорово помог мне. Вот почему я решил откровенно поговорить с тобой. Прости, но я не могу отблагодарить тебя назначением в консулы на будущий год, не могу отдать под твое начало отдельный корпус. Это разрушит расклад сил в моем претории.

Ларций отвел взгляд в сторону.

— Я не претендую, государь.

Траян понимающе усмехнулся.

— Претендуешь. И правильно делаешь. Но давай воспользуемся философией.

Лонг удивленно глянул на императора скривился и, не справившись с обидой, воскликнул.

— Но почему, цезарь? И при чем здесь философия, демоны ее раздери!

Император рассмеялся.

— Вспомни Эвтерма.

Ларций возмутился еще сильнее.

— При чем здесь Эвтерм?! Меня с такой яростью попрекают этим рабом, будто я бросил его в бассейн на съедение муренам, как поступил изверг Поллион!* (сноска: Веллий Поллион, друг Августа, кормил провинившимися рабами хищных рыб в домашнем бассейне.)

— К сожалению, Ларций, случай с Эвтермом имеет прямое отношение к моим словам. Но прежде я хотел бы узнать, каким образом ты и твой отец сумели обзавестись такими смелыми, верными и разумными рабами?

Префект пожал плечами.

— Отец следовал наставлениям Сенеки.

— Ну, это был тот еще плут! — засмеялся Траян. — Кстати, мой земляк. Призывал жить в нищете, а сам подгребал и подгребал под себя сокровища.

— Ты не прав, божественный, — возразил Ларций. — Сенека всего — навсего утверждал, что богатство — вещь безразличная. Беден тот, кому все мало. Для добродетели богатство не помеха, как, впрочем, и нищета. Просто нужно научиться жить, обладая и богатством и прозябая в нищете. В его письмах об этом хорошо сказано. 24

— Я знаю это место. Он мне понравилось, но подгребать‑то он подгребал и не всегда добродетельно.

— В тот момент, когда ему пришлось вскрыть себе вены, он доказал, что верен добродетели. Его нельзя упрекнуть в лицемерии. Но, божественный, по какой причине ты вспомнил о Сенеке? Он давным — давно парится в Аиде.

— Ларций, ссылать философов, тем более подвергать их бичеванию в тот момент, когда верховная власть объявила силу «благожелательной» и «разумной», есть непростительная дерзость, вызов мне лично. По совести, как частное лицо я полностью согласен с тобой, что право господина наказывать своих рабов нерушимо. Трудность в том, что я не являюсь исключительно частным лицом. Куда в большей степени мне приходится олицетворять высшую силу, великий Рим. В чем, как ты считаешь, состоит главная обязанность подобной мощи?

— Откуда мне знать, цезарь. У тебя много обязанностей — и благодетельствовать подданным, и охранять границы, и хранить спокойствие. Мало ли…

— Размытость понятий, попытка сразу хвататься за сотню дел, желание повсюду успеть — это пороки, отличающие неумелого правителя, Ларций, а я не хочу быть неумелым. Я хочу быть лучшим. И умные люди — Плотина, Дион, Аполлодор, к сожалению, они все как на подбор, оказались философами, — объяснили мне, что главная и единственная обязанность государя, его, так сказать, профессиональный долг, заключается в улучшении нравов.

Лонг покрутил головой.

— Мне трудно понять тебя, царственный. При чем здесь нравы и обязанности государя? Конечно, в каком‑то смысле…

— Да ни в каком‑то смысле, Ларций! — Траян раздраженно перебил префекта. — А в самом что ни на есть прямом, самом практическом! Помнишь, я не раз упоминал, что хочу быть таким императором, какого бы сам себе желал, если бы был подданным?

— Да, конечно, — подтвердил Ларций.

— Тогда встает вопрос, какого принцепса может пожелать себе частное лицо, вояка Марк Ульпий Траян? Рохлю Клавдия, тирана Домициана, угрюмого Тиберия? Или такого, как Веспасиан, только без его неумеренной скупости и нетерпимости к философам. Если боги вручили мне этот народ, я должен знать, куда его вести, к какой цели, а какая иная цель, кроме совершенствования в добродетели способна принести благо народу. Всему народу, Ларций! Вся деятельность принцепса, конкретное, ежедневное исполнение им своих обязанностей, всегда в любой момент должна сводиться к постоянному, пусть и малозаметному улучшению нравов подданных. Иначе неизбежны провалы, кризисы, неудачи, гражданские войны, а чаще всего гибель правителя.

— Прости, государь, не понял!

Траян разгорячился.

— Это же проще простого! Каждое указание, каждое решение, каждый эдикт должен утверждать добродетель и способствовать тому, чтобы сегодня подданные были лучше чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня. Всякая серьезная политика может основываться только на этом принципе. Методы могут быть разными — например, победоносная война в Дакии, строительство потрясающих воображение сооружений в столице, забота о беспризорных детях, установление гармонии между обладающими властью органами, запрет на организацию тайных обществ, но в любом случае цель одна — улучшение нравов, а посему твой поступок в отношении Эвтерма выглядит вопиющим вызовом этому основополагающему принципу.

Хочу, чтобы ты понял меня правильно — следует отделять конкретного Марка Ульпия Траяна от человека с тем же именем, но получившего титул Отца отчества. Предпочтения этого частного Марка никак не могут сказываться на государственных делах. Разве я виноват, что в настоящий момент мудрость нашла прибежище в среде этих длиннобородых, разгуливающих в хламидах и жалком отрепье босяков, называющих себя философами? Что хромоногий Эпиктет диктует правила поведения бывшим консулам и членам сената?

Пусть даже он во многом прав, но мне, природному римлянину обидно, что кто‑то из гречишек первым нашел дорогу к тому, чему я вынужден следовать в своей деятельности? Разве моя вина в том, что империя огромна, и большинство народов в ней живут по своим законам, и единственное, чего они боятся, это сила, а силу олицетворяю я, и оттого, как я буду пользоваться этой силой — благожелательно и разумно или слепо и тиранически — зависит состояние дел в империи.

И в такой момент ты бросаешь вызов верховной власти, подвергаешь наказанию человека, явившегося ко мне с просьбой о помощи! Кстати, Эвтерм пришел хлопотать за других, в первую очередь за тебя, Ларций. Это дорогого стоит. Это очень повышает престиж философии Если я двину тебя по службе, горлопаны, демагоги и мошенники сразу поднимут вой — цезарь двуличен. Бойтесь цезаря, страшитесь победителя! Карьеристы, подхалимы, всякая мразь начнут требовать продвижения по службе только за то, что принимают пищу за одним столом со своими рабами.

У меня, Ларций, нет времени заниматься подобными вопросами.

Меня ждет Восток.

Рим, его граждане требуют от меня безопасности на границах, величия среди других народов и сытой жизни. Только при таком подходе подданные готовы улучшать свой нрав, да и то с очень большой неохотой. Так что не обессудь и удовлетворись моими подарками. Их у меня два. На выбор. За верную службу я хочу подарить тебе виллу в Путеолах. Сам я, как тебе известно, на виллах не живу, 25 но мне приятно одаривать друзей, тем более когда они это заслужили. Если ты по примеру своего Эвтерма заделался философом, и утверждаешь, что богатство — вещь безразличная, я не буду настаивать. Второе предложение менее роскошно, но… как бы выразиться поточнее, более человеколюбиво. Я готов отпустить тебя в Рим, чтобы ты успел на роды Волусии. Конечно, ты можешь понадобиться мне на переговорах, уж больно зверский у тебя вид, но если ты сделаешь выбор, тебя никто ни в чем не упрекнет. Придется задействовать Турбона. Этот рожей настоящий убийца и насильник.

— Цезарь, я хотел бы оказаться возле Волусии, когда придет ей время рожать. Прости, божественный!

Император неожиданно и очень разволновался.

— Не надо оправдываться, Ларций! Я на твоем месте тоже выбрал бы поездку в Рим, чтобы первым взять на руки такое крохотное, такое пискучее существо.

Он сделал паузу, потом признался.

— Если бы ты знал, с каким удовольствие я взял бы его на руки, объявил римским гражданином!..

Траян замолчал, повесил голову. Справившись с душевной болью, уже вполне властно договорил.

— Ты, Ларций, действительно богат другим, его и держись. У тебя есть Волусия, у тебя скоро будет наследник. Так что обойдемся без преторства? Впрочем, если ты будешь настаивать, я соглашусь.

— Я не буду настаивать, справедливейший. Ты рассудил верно.

— Вот и хорошо. По такому случаю забирай также виллу. Зосима, где ты старый пень? Наливай.

Император и префект выпили вино, закусили холодной медвежатиной, лежавшей в блюде на столе.

Траян на мгновение задумался, что‑то припомнил, потом кивком указал на выход из палатки.

— Времени, у него, видите ли, нет, — не совсем понятно поделился он, затем вполне по — деловому обратился к префекту. — Вот еще о чем я хотел поговорить с тобой. Как полагаешь, прав был красавчик Лупа? Этот варвар — он указал на выход из палатки, — никогда не смирится? Никогда не склонит головы?

Ларций ни секунды не колебался.

— Никогда, божественный!

— В таком случае, будь готов, префект.

— Всегда готов, божественный!

— Зосима, наливай!..

* * *

Получив письмо из дома в котором Постумия сообщила сыну, что, по ее мнению и по мнению повитухи, Волусия догуливает последний месяц, Ларций без страха напомнил императору о его обещании отпустить в Рим. Траян в тот же день отдал распоряжение и, вызвав Лонга, в присутствии Помпеи Плотины, вручил префекту документ, подтверждавший право всадника Корнелия Лонга на владение виллой в Путеолах.

— Это наш подарок маленькому, — добавила супруга императора. — Счастливо, Ларций. Передавай мои наилучшие пожелания Волусии.

В тот же день к Лонгу явился Квинт Марций Турбон, с приказом императора сдать ему конную гвардию на то время, пока префект будет в отлучке. Это неожиданное решение несколько омрачило радость скорого свидания с женой. Своим преемником Ларций рассчитывал видеть кого угодно, только не Турбона. Входящий в силу центурион словно догадался о разочаровании префекта и поделился с ним, что на этом посту не задержится.

— Не переживай, Лонг, — он бесцеремонно хлопнул Ларция по плечу, — недолго мне водить твоих сингуляриев.

Ларций пожал плечами. Подобная уверенность покоробила его, однако не замечать перемены, совершавшиеся в окружении императора, уже было невозможно. Что‑то стронулось в высших эшелонах власти. Молодая поросль, поднявшая головы во время дакийских войн, уже отчетливо подпирала, а кое в чем и подталкивала прежних друзей императора. Другое дело, что в те сентябрьские дни это обстоятельство менее всего волновало Лонга. Траян ясно дал понять, что среди высших военачальников ему места нет.

Нет так нет — Юпитер вам судья. Радость в душе после разговора с императора ничуть не угасала.

Напоследок он заглянул к своему покровителю, консуляру Гнею Помпею Лонгину. Толстяк, как обычно, не унывал, насвистывал что‑то бравурное. Наместник тоже позволил себе похлопать префекта по плечу, затем поделился последней новостью.

— Есть мнение, — шепнул он и одновременно, выпятив нижнюю губу, многозначительно потыкал указательным пальцем в сторону императорского шатра, — оставить известного тебе неунываху и обжору, — он с тем же видом потыкал пальцем себе в грудь, — в качестве воинского начальника над легионами в Дакии.

Уже в полный голос консуляр предложил.

— Бросай, Лонг, своих сингуляриев и присоединяйся ко мне. Будешь заместителем. Живое дело, Ларций. Так что подумай.

Предложение действительно было заманчивое. Всю дорогу до восточного побережья Адриатики, меняя лошадей, Ларций прикидывал — неужели прежние друзья Траяна после тех милостей, которыми осыпал его цезарь, вновь признали его своим и через Лонгина активно приглашают префекта примкнуть к их рядам?

В этом не было ничего удивительного. Ларций являлся их естественным союзником. После попойки с Траяном, на которую никто из посторонних допущен не был, его сила при дворе обрела вполне реальные, путь даже и несколько таинственные, размытые очертания. Теперь все, кто был близок к преторию, кто крутился вблизи власти, усиленно просчитывали, на какое место Траян намечает поставить безрукого префекта. Кому из них могло прийти в голову, что Траян деликатно выталкивал «своего любимца» в отставку, отодвигал подальше от дворца. Казалось бы, печалиться надо, взывать к богам, вопить о несправедливости — как же это выходит, воевал, воевал, жизни не жалел, а требований времени не уловил. Давай‑ка, Ларций, отправляйся на роды. Пусть теперь Турбон, дерзкий губошлеп, фракийское отродье, походит в любимчиках.

Удивительно, даже тени обиды не было в душе Лонга. Только подъем духа, радость, пьянящее веселье, что довелось послужить под началом такого человека как Траян. Подобный настрой дорогого стоил.

Он испытывал гордость, ею полнился, ею питался в дороге. Другие ради одной только возможности находиться возле императора, поддержать его тост в застолье, готовы землю грызть. Траян видел таких субчиков насквозь. Бездельников и лицемеров возле себя не держал, а те, кому оказывал милости, добились их своим служением Риму.

Казалось, это была такая малость по сравнению с тем, что дальнейшая карьера для него невозможна, однако душа пела.

В пути, с течением времени сама форма отказа приобретала все более величественный, легендарный свет, которым вполне могли наполниться оставшиеся годы, о чем приятно будет вспоминать в старости, о чем можно будет рассказать сыну. Уважение и простота возвышали более, чем подаренная вилла или другие материальные милости. На борту триремы он ложился заполночь, вставал в темноте — ему не спалось — так что все случившиеся за неделю закаты и рассветы прошли у него перед глазами.

Красоты природы, роскошь полночного звездного неба удачно сочетались с наполнявшим душу спокойствием и верой в наилучшее. После трех дней пути по водной глади он с некоторым удивлением поймал себя на мысли, что с каждым днем все глубже наполнялся добродетелью. Мировая пневма щедро одаривала его неведомыми доселе мудрым спокойствием и проницательностью. В который раз детально перебирая в памяти последний разговор с Траяном, ощупывая каждое словцо, раздумывая над ним, он наслаждался согласием в душе, согласием с окружающим пространством, которые только и способны доставить человеку счастье. Была в этом согласии и некая сладостная безуминка — на закате, когда на горизонте, поверх спокойных волн гурьбой теснились облака, на восходе, когда над морем возвышались гигантские, чистейшей белизны тучи, он воображал себя награжденным крыльями. Совсем как мальчишке ему хотелось вспорхнуть и посетить исполинские, блистающие золотом дворцы, манящие величественные горы.

На морском просторе с сочувствием вспоминался Траян — не цезарь и отец народа, а маленький, частный Марк Ульпий Траян, товарищ по оружию, жестоко страдавший от отсутствия детей. Рим находил его достойным похвалы за то, что он никогда не огорчал свою жену связью с другой женщиной.

Помпея Плотина, божественная корова, удивляла не менее, чем сам император. В первый же день, когда Плотина в качестве хозяйки вошла в Палатин, цитадель римского могущества и надменности, она сразила Рим фразой — я желаю выйти из этого дворца такой же, какой вошла сюда. Для близкого круга горе императорской четы не являлось секретом. Сколько было шарлатанов от медицины, горевших желанием помочь им в этом вопросе, однако Марк резко воспротивился всякому чуждому вмешательству. Здоровье жены он приравнял к здоровью всего римского народа, так что разносчиков волшебных снадобий, торговцев эликсирами, знатоков магии и прочих проходимцев и близко не подпускали к дворцу. Боги в этом смысле оказались к нему, Ларцию Корнелий Лонгу, щедрее, чем к повелителю мира. В этом не было злорадства, только ощущение некоей божественной справедливости.

Каждому свое. Конечно, было в этом приговоре некое самодовольство, но между друзьями чего не случается. Ему вполне достаточно Волусии, наследника, пригодится и подаренная Траяном вилла. Скоро увидится с женой, отпразднует приезд, рождение наследника. Недели не пройдет, как он возьмет его на руки и на ступенях храма Юпитера Капитолийского наречет сына римским гражданином. Соберутся друзья, родственники, он не поскупится на подарки…

Это ли не счастье?..

Высадившись в Равенне, по Фламиниевой дороге, через Бононию (Болонью), Лонг помчался в Рим. Вот о чем еще вспомнилось в пути — сразу после заключения предварительного соглашения с Децебалом Траян подарил Адриану перстень с крупным бриллиантом, когда‑то присланный ему Нервой, а Нерве этот перстень достался от Домициана. Первым поздравил племянника Лициний Сура — дипломат и ближайший советник Траяна. Всего полгода назад он громил Адриана в сенате, теперь, выходит, сменил гнев на милость? Но об этом вспоминалось мимоходом, по привычке. Куда более тягостные картины открывала перед префектом родина. Проезжая селения, Ларций невольно заглядывался на детишек, клянчивших милостыню на дорогах. Италийские красоты омрачались бедностью селений, в которых горбатились вполне зверского вида крестьяне. Чем ближе к Риму, тем нищета и запустение были очевидней. У него зародилось сомнение — стоило ли тратить столько сил на Дакию, если у себя в Италии жрать в деревнях нечего?

В Рим въехал поутру. Успел вовремя. Волусия родила вчерашним днем, но была еще очень слаба. Он ворвался к ней, обнял, успокоил. Жена погладила его лицо, культю.

Ночью она умерла.

Истекла кровью.

Глава 2

Ларций простился с любимым человеком последним поцелуем. Родственники закрыли Лусиолле глаза, закрыли рот. Затем несколько раз громко назвали ее имя — она не отозвалась, тогда приступили к последнему прощанию.

Ее омыли теплой водой, умастили благовонными мазями, надели паллу. Тело выставили на парадном ложе в атриуме. Были и плакальщицы, но Ларций, не в силах был слышать их пронзительные вопли и попросил распорядителя похорон, чтобы они выли потише. Распорядитель поинтересовался, насколько потише? Эвтерм, передавший просьбу хозяина, объяснил распорядителю — шепотом.

Дальнейшая церемония — сжигание тела, перед сжиганием увивание его кипарисовыми ветвями, затем сбор останков для помещения их в траурную урну, — прошла перед глазами Ларция, не задевая сознания. Он и на девятый день, когда родственники собрались помянуть Волусию, был мрачен, небрит, волосы не стрижены и вовсе не потому, что так требовал обычай, просто это были пустяки, неинтересные, несущественные детали его дальнейшего пребывания на земле.

С тем же недоумением и без всякого интереса он осматривал младенца. Действительно, родился мальчик, крепенький, голосистый. Он не испытывал к нему ни любви, ни ненависти — глупо винить маленького Бебия (так назвали ребенка) в смерти матери?

А кого винить?

Все эти дни Ларций общался исключительно с Эвтермом. Пили вместе, нарезались молча, иной раз пускали слезу, но каждый на особицу, когда горе донимало. Никто никого не терзал. Приходил на попойки отец, тоже прикладывался к фиалу, заглядывала мать.

Только Кальпурния да садовник Евпатий пытались утешить Ларция. Тетя Волусии, бесцеремонно распоряжавшаяся во время похорон племянницы, сразу увяла, когда на возжигание траурного костра притащился совсем одряхлевший Регул. Его в особой коляске привез Лупа. После похорон сенатор по старой бесцеремонной привычке, настоял на доверительной беседе с Лонгом. По секрету сообщил, что у него «родилась занятная мысль» оставить имущество маленькому Бебию, ведь он у него единственный близкий родственник. Ларций не сразу понял, в каком родстве могли находиться Регул и его младенец — сын, о каком имуществе идет речь, и время ли сейчас рассуждать об имуществе. Он пожал плечами, вопросительно глянул на Лупу. Тот кивком, из‑за спины Регула, дал знак бывшему хозяину — соглашайся, мол. Ларций согласился, потом поделился с Эвтермом, не слишком ли низкую цену предложили ему боги за жизнь Волусии — не первой свежести императорская вилла, теперь родственник у меня объявился, готов завещать сто миллионов сестерциев.

Зачем?

Сразу после похорон в комнаты Ларция явился садовник Евпатий и с ходу принялся утешать господина. С порога принялся рассказывать о царстве небесном. Стоит только уверовать, господин, и отворятся врата…

Ларций скривился.

— Какие врата, старик? Зачем мне врата?..

— Не упрямься, господин. Послушай старика, послушай Спасителя. Уверуй, и дано тебе будет встретиться с Лусиоллой на небесах.

— Неужели? — удивился Ларций. — Ты как, Эвтерм, считаешь?

— Он прав, Ларций.

— Ну уж нет, рабы. Что за глупое суеверие! На такой подгнившей мякине римского префекта не проведешь. Садись, старик, налей себе и выпей. Я уж как‑нибудь…

Что «как‑нибудь» он не уточнил. Евпатий выпил и остался в апартаментах хозяина. Сидел в углу, что‑то бормотал про себя.

Вырвавшись от Регула, в дом Лонгов явился Лупа, просидел с бывшим хозяином до вечера. Ларций подробно рассказал ему, как храбро дрались даки, как он с императором ходил в атаку, как спас Траяна, когда под ним убили коня, как разговаривал с Децебалом. Спросил, ощущает ли Лупа на себе, как день ото дня наполняется добродетелью?

— Добродетелью не замечал, а вот деньгами в полной мере.

— Ты — варвар, — обиделся хозяин. — Ты ничего не понимаешь. Откуда тебе знать, что цель любого правителя — улучшение нравов. Мне Траян по секрету признался. Будешь улучшать нравы, тогда наступят мир и спокойствие, восторжествует величие, увеличится благосостояние.

Лупа усмехнулся — мальчишка был еще вполне трезв.

— Я знал Децебала. Ему нельзя отказать в желании улучшить нравы своего народа, а оно вон как вышло. Ни мира, ни благосостояния, ни народа.

— Ну, привел пример!.. — всплеснул руками Ларций. — Децебал — варвар. Волк, вожак стаи. Ты как считаешь, Эвтерм?

— Лупа прав, господин. Если улучшать нравы может только сильный, а слабому надо быть готовым к гибели, то толку от такого улучшения будет немного.

— Не упрямься, хозяин, — запричитал в углу Евпатий. — Уверуй, легче станет. Ну, что тебе стоит…

— Заткнись!

Наступила тишина. Нарушил ее Эвтерм, подтвердивший свою прежнюю оценку.

— Легко улучшать нравы, когда у тебя под рукой тридцать легионов.

— Э — э, и ты туда же. Нрав, ребята, улучшать очень тяжело. По себе знаю. Если кто берется за это дело, это о — го — го!..

Он на мгновение задумался, потом кивнул.

— Впрочем, вы оба правы. И тот и другой — волки, да еще какие. Все равно Децебал — варвар. Оказывается, он воспитывался в Риме…

Разогнала их мать, старушка Постумия. Старика Евпатия, страдавшего в углу по причине злостного упрямства, которое проявил хозяин в трудную минуту, она вывела за ухо, отвела в сад и заставила приняться за грядки под посадку. Была осень, надо было рассаживать лук, чеснок. Потом приказала Лупе и Эвтерму удалиться. Когда они вышли, матушка села рядом, положила голову сына себе на плечо. Префект дал волю слезам, разрыдался так, как в детстве не плакал. Мать сидела и только поглаживала его по волосам, потом, обнаружив седой клок — и не один! — покачала головой, сказала, надо жить, сынок. У тебя есть о ком заботиться. Каково ей будет взирать с небес на небритого, пьяного мужа. Пора отправляться в храм с маленьким Бебием на руках, пора наградить его римским гражданством. Жизнь‑то не остановишь.

Спустя неделю Кальпурния, зачастившая к Лонгам, поделилась с ним горем по поводу появления очередного прыщика. Римская матрона с искренним удивлением отметила странную особенность всех прыщиков на свете — эта пакость ухитряется пробираться в самые интересные места. Вообрази, Ларций, даже вот здесь, Кальпуриния указала на свой необъятный зад, вскакивают. Ларций не выдержал, рассмеялся и — окончательно проснулся. Действительно, ни жизнь, ни появление прыщиков на теле, причем в самых интересных местах, остановить невозможно.

Император вернулся в Рим под новый год.

Дорога была длинная.

Отказав сенату в просьбе устроить роскошный триумф, он ничего не мог поделать с волеизъявлением италийского народа. В каждом крупном городе, через который следовал кортеж, проходили торжественные шествия, заканчивавшиеся многочасовыми славословиями. В конце концов цезарю пришлось согласиться, чтобы въезд в столицу был обставлен как триумфальная процессия, в завершение постановлением сената к титулу Отца народа ему было добавлено звание Дакийский. По приезду оба — Траян и Плотина — посетили Лонгов, выразили соболезнование. Император поинтересовался, побывал ли Ларций на подаренной вилле. Ларций сначала не понял, о чем идет речь, потом спохватился — не дело с таким небрежением относится к подаркам цезаря. Дал слово, что завтра же отправится в Путеолы.

— Завтра не завтра, — пожал плечами Траян, — но я готов продлить тебе отпуск до праздника Венеры (10 марта). Потом будь любезен, отправляйся к паннонскому кабану.

Ларций, пытаясь что‑то вспомнить, наморщил лоб, потом спросил.

— А где Лонгин?

— Остался в Дакии. Наводит там порядок. Он просил тебя в заместители. Положение на завоеванных землях далеко не безопасное, — Траян помедлил, потом словно догадавшись спросил. — Или желаешь подать в отставку?

— Нет, божественный. Сейчас не ко времени.

— Хочешь быть подальше от Рима?

— Да, божественный.

— Тогда поезжай в Дакию.

* * *

В конце 102 года в Рим явилась делегация даков, возглавляемая братом Децебала. Знатные варвары были приведены в сенат, где совершили обряд сдачи на милость победителя — они сложили оружие у подножия возвышения, на котором сидели сенаторы. Затем связали себе руки и как пленники обратились к отцам — сенаторам с мольбой о мире. В пунктах договора было отмечено, что даки обязуются передать Риму оружие, пленных и воинское снаряжение, а также мастеров и перебежчиков. Часть крепостей даков должна быть разрушена, в оставшихся размещены римские гарнизоны. Территория, подпавшая под оккупацию, должны быть очищена от населения. Даки обязывались следовать в русле римской внешней политики, не принимать перебежчиков, поставить вспомогательные войска.

Первые шесть месяцев 103 года Децебал скрупулезно выполнял взятые на себя обязательства. Его намерения прояснились через год, с того времени, когда по проекту Аполлодора и под руководством римляне начали возводить мост через Данувий.26

Первые признаки «измены», как называли эти факты при дворе Траяна, были отмечены Лонгином в его отчете императору, который Лонг в начале 105 года привез в столицу. В пространном письме перечислялись все случаи неповиновения, которые оказывали даки при выселении из родных домов. Упоминалось о появлении бандитских шаек, выслеживавших и убивавших отбившихся от своих частей римских солдат. Что касается Децебала, Лонгин сообщал, что царь постоянно открещивается от действий своих соплеменников и каждый раз подчеркивает, что точно соблюдает условия мирного договора. Донесения соглядатаев свидетельствовали об обратном, однако до сих пор, докладывал императорский легат, царя не удалось схватить за руку.

В отчете указывалось, что Децебал в свою очередь постоянно требует объяснений от легата, когда же римляне призовут к порядку сарматов, которые до сих пор не освободили захваченные во время войны земли, а ведь согласно договора они должны были отойти к Децебалу. Лонгин сообщал, что этот вопрос решается, но подобные отговорки уже не действуют.

Познакомившись с отчетом, Траян потребовал от Лонга приложить все усилия для выполнения главного пункта плана окончательного покорения Дакии — устранения Децебала. Он настоятельно посоветовал Ларцию поторопиться, чтобы его легионам не оказаться в положении, в котором римляне оказывались два года подряд. Траян позволил себе повысить голос, напомнить Ларцию слова Лупы (он должен был передать их «толстяку»), что Децебал никогда не сдастся, если даже и выразит покорность.

— Передай кабану, он слишком долго возиться. Надо ли объяснять, что покончив с Децебалом, мы одним ударом похороним все их планы организованного сопротивления. Все в этой дикой стране держится на одном человеке. Нечего церемониться! До тех пор, пока жив Децебал, мы до скончания мира будем возиться с даками.

— Государь, мы вышли на некоего Бицилиса, конюшего царя. Он колеблется.

— Прибавьте золота. Убедите, что он и его семья всегда смогут рассчитывать на нашу помощь, найти у нас убежище. Только будьте предельно осторожны. Счет, Ларций, пошел не на месяцы, а не недели. Я не желаю, чтобы после перехода через Данувий мои воины встретили ту же организованную силу, которую мы два года не можем одолеть. Я больше не могу ждать, Ларций. Это понятно? Риму не хватает денег, война пока пожирает больше, чем дает. Задержка кампании еще на год чревата серьезными внутренними потрясениями. Наши силы тоже не беспредельны. Города уже не в состоянии платить налагаемые на них подати. Мне скоро будет нечего выплачивать и раздавать римскому плебсу. Надеюсь, тебе не стоит объяснять, что такое голодный римский плебс? Ты все понял, префект?

— Так точно, цезарь.

Траян помолчал, потом добавил.

— Что касается сарматов, пусть кабан, не вдаваясь в объяснения, твердит одно и то же — вопрос решается. Пусть утверждает, что всему свой черед.

Дома Ларция ждал заметно подросший Бебий. Мальчик уже начал ходить. Схватившись за палец Эвтерма, он потешно перебирал кривыми ножками. Эвтерм заметно постарел за этот год. Ларций поинтересовался — у тебя все в порядке со здоровьем? Эвтерм ответил, что чувствует себя хорошо. Глаза Ларцию открыл Тит, сообщивший сыну, что Эвтерм теперь часто по ночам отлучается из дома. Куда, отец не знал.

На вопрос, почему Эвтерм позволяет себе покидать дом, оставляя без защиты семейство, раб признался, что вместе с Евпатием посещает трапезы, на которые последователи Христа собираются в катакомбах. Заявил так, словно это было обычное дело принимать участие в таинствах всеми проклинаемых христиан. Подобная дерзкая откровенность возмутила господин. Может, и на этот раз подвергнуть Эвтерма бичеванию? Он поделился этой идеей с рабом.

Тот смиренно опустил голову, затем напомнил.

— Стоит ли, господин, вновь наступать на грабли? Совсем недавно император принял закон, по которому нет никакой государственной необходимости разыскивать тех, кто следует за Спасителем. Меры следует принимать только тогда, когда будет вскрыта причастность того или иного лица к этому верованию. Когда поступит донос или кто‑либо из христиан будет уличен в преступлении.

— Но если причастность будет выявлена, их ждет наказание, — уточнил Лонг.

— Но только в том случае, если они откажутся присягать римским богам и ликам императоров, — возразил раб.

— Ты откажешься? — поинтересовался Лонг.

Эвтерм взгрустнул, кивнул, потом встрепенулся.

— Но всякое публичное оповещение о христианах не одобряется.

— Не принимается в расчет, — уточнил Лонг.

— Пусть даже так, господин, — воскликнул Эвтерм. — Поверь, посещая катакомбы, я не забываю о долге.

Ларций помолчал, осмысливая этот факт, потом погрозил слуге пальцем.

— Смотри, Эвтерм, ты всегда был силен в софистике, но не забывай, что никакой Христос не может избавить тебя от обязанностей верой и правдой служить Лонгам.

— Ах, Ларций, — внезапно воскликнул раб и страстно добавил. — Спаситель не только не избавил меня от долга перед людьми, в частности перед тобой и твоим отцом, но и обязал каждого из нас терпеливо нести свой крест. А забот, господин, у меня полный рот. Старый прокуратор умер, все дела Тит свалил на меня, а тут еще ребенок. За гробницей надо ухаживать. Воспитательница Бебию не помешала бы. Это не спешно, но скоро мальчика надо обучать, а у меня времени нет.

— Что слышно о Сацердате? — спросил господин.

— Люди Ликормы его выследили его. Солдаты городской префектуры попытались взять его, однако он сумел уйти. По непроверенным сведениям отправился в Азию, там его следы потерялись.

Ларций в сердцах ударил крюком о ладонь.

— Так и знал, что проворонят.

— Полагаю не проворонили, а дали уйти. По крайней мере, так утверждают Порфирий и Павлин.

— Эти, наверное, рады?

— Не то слово, Ларций. Они наняли знающего человека, который специально отправился в Азию, чтобы постараться разведать о Сацердате все, что можно.

— Разумная мера, — согласился Лонг.

Некоторое время он молчал, обдумывал что‑то свое, потом спросил.

— Может, тебя женить, Эвтерм?

— Не стоит, Ларций. Я, в общем‑то, обхожусь…

— Зачем упрямишься! Остепенишься, мне будет спокойней. Стоит ли бегать по катакомбам, ты уже не мальчик.

Эвтерм побледнел.

— Не надо обижать меня, господин. Мы собираемся там не для блуда. Я вполне мог бы найти себе женщину, но память о Волусии удерживает меня.

У Ларция удивленно глянул на раба. Справившись с замешательством, он буркнул.

— Меня тоже.

Вновь пауза. Тишину нарушил хозяин, взглянувший прямо в глаза Эвтерму.

— Тогда скажи, ты пытался? Ну, ты понимаешь, о чем я?.. Даю слово, это останется между нами. Никаких бичеваний.

— Что ты, господин! Только в мыслях.

— Почему же в мыслях? Только не говори, что это деяние порочное, а ты у нас такой святой, такой мудрый, что в силах управлять своими желаниями.

Эвтерм смешался.

— Что ты, господин! Я никогда не считал себя мудрым. К тому же в любви к Волусии с моей стороны не было ничего порочного, ибо сказано — плодитесь и размножайтесь.

Он опустил голову, потом каким‑то странным сдавленным голосом признался.

— Боялся, она посмеется надо мной. Если я попытаюсь, ну, ты, Ларций, понимаешь… Если я попытаюсь делом, силой, мольбами, она просто высмеяла бы меня. Не желая оскорбить, а вполне по — дружески. Она сказала бы — Эвтерм, я очень люблю Ларция. Этой обиды я не смог бы вынести. Сотворил бы что‑нибудь с собой. Она так любила тебя, что ничего не замечала вокруг. Она как‑то сказала — ты такой смешной, Эвтерм. Как же я мог осмелиться? Как мог погубить свою душу?

— Трудно совладать с душой, когда требует плоть.

— Очень трудно, господин, но я привык. Теперь мне легко. Светоч на небесах, на земле пусто, о плоти ли теперь заботиться?

Ларций покачал головой.

— Все у тебя как‑то просто выходит. Неужели хватило одного упоминания, что она любит меня?

— Да, господин.

Эти слова Ларций вспомнил, когда, возвращаясь в Дакию, прикупил в крепости, возведенной на правом берегу Данувия и прикрывавшей мост через реку, молоденькую рабыню — дакийку. Выбрал он ее из тех, кого в качестве живого товара гнали в Италию. Толпа была многочисленна, и, к удивлению Ларция, в толпе обнаружились крытые повозки. Пологи были опущены и скрывали от посторонних взглядов счастливчиков, которым не надо было топать до Италии пешком.

Префект поинтересовался у работорговца — грека, невысокого, толстого, жутко бородатого и волосатого мужчины средних лет.

— Кто там, в повозках, прохвост? Кому ты оказал высокую честь добраться до Италии на колесах?

Работорговец громко рассмеялся.

— О, там сущие изюминки, префект. Спелые лиловые сливы, сладкие вишенки, наливные яблочки, сочащиеся сладостным соком груши, вкус которых способен оценить только истинный гурман и поклонник женской красоты. В повозках девственницы, все свеженькие как на подбор. Мы успели отбить их у солдат из Аполлонова легиона.

Бебий изумился.

— Ты хочешь сказать, что ты и твои подручные справились с аполлинариями, которые добрались до этих ягодок? Великие боги, ваша милость безмерна! Послушай, парень, зачем ты возишься с этими плаксами и ревами? Иди служить ко мне в кавалерию. Мне нужны храбрецы, способные отбить девственниц у римских солдат?

Торговец довольно рассмеялся.

— В армии, префект, нет того навара, который я получу за этих красоток. Верные люди шепнули, мол, в таком‑то урочище можно поживиться. Есть, мол, там святилище Бендиды. Она у даков что‑то вроде нашей Матери — богини, да еще, словно Юнона, заведует домашним очагом, а при святилище жрицы. Все как на подбор ягодки. Ну, мы договорились с храбрецами — аполлинариями, те нагрянули в урочище. Ну, понятно, крики, вопли, слезы. Мы подоспели вовремя, сразу предъявили свои права. Был уговор девок не трогать, а вы чем тут собираетесь заняться? Так что будьте любезны. Легионеры понятно поперли на нас — ах, вы дерьмо, нам охота и все тут! Пришлось напомнить, денежки вы, храбрые аполлинарии, успели получить? Так что будьте любезны. Ну, мы отобрали тех, кто посмазливей, остальных отдали нашим храбрецам на сутки с условием, чтобы те, как только сутки закончатся, вернули их. И ни минутой дольше.

Он вновь захохотал, потом огорченно добавил.

— К сожалению, не все, даже из красоток, успели сохранить святость, которую они должны были хранить даже ценой собственной жизни, но и тех, кого мы отбили, вполне достаточно, что получить неплохой навар.

Неожиданно Ларций приказал.

— Покажи мне их.

Торговец помрачнел, потом осознав, что спорить с такой шишкой, как Корнелий Лонг, себе дороже, поинтересовался.

— Каких, господин? Использованных или несверленных?

— Вторых.

Торговец помрачнел еще больше.

— Лонг, они дикие и вполне могут наброситься на тебя. Есть там одна, просто необъезженная дикая кошка…

— Она может покончить с собой?

Торговец озабоченно кивнул и уточнил.

— Не с собой, а с тобой.

— За меня не беспокойся, — ответил Ларций. — С нее и начни.

Они подошли к первой повозке — карпентуму, обогнули ее. Торговец развязал узлы и откинул задний полог. Пленницы отпрянули, сбились в трепещущую, вздрагивающую человеческую массу. На лицах тех, кому не повезло спрятать лицо, очертился ужас.

Ларций некоторое время с интересом разглядывал их. Девушки были грязны, их вряд ли можно было назвать красотками, но глазки, личики были превосходны. Просто ягодки. В Риме их помоют, причешут, украсят драгоценностями. Не пожалеют ни притираний, ни оливкового масла, ни благовонных мазей, ни румян, ни белил, ни киновари, ни прочих женских хитростей. Тех, кто будет сопротивляться, будут щипать; не поможет — начнут морить голодом. Потом несытно, но до отвала накормят. Торговец назначит день, и охотники до женской красоты — отцы — сенаторы, магистраты, вояки, римские богачи, хозяева лупанариев — явятся на торг и начнется аукцион.

Та дикарка, о которой торговец упомянул как о «необъезженной дикой кошке», произвела сильное впечатление на префекта. Девушка была красива броской пронзительной красотой. Волосы цвета опадающей листвы, густые, обильные; большие черные, мечущие ужас глаза, влекущий изгиб губ. Более ничего не успел разглядеть.

Ларций, не в силах справиться со смущением, обратился к ней с каким‑то глупым, совершенно идиотским вопросом — не обижает ли их хозяин? Хвала богам, она ни слова не понимала по — латински. Эта догадка дала Ларцию время справиться с оторопью. Внезапно нахлынуло — оно и лучше, что за радость слушать ее болтовню! В следующее мгновение, сраженный насмерть, римлянин замер. Он что, собирается купить ее? Нелепейшее из желаний! Ларций нахмурился, некоторое время усиленно соображал, потом прочистил горло и задался вопросом — стоит ли спорить с судьбой? Это пустяки, что она ни бум — бум по — нашему. Сам он за три кампании успел нахвататься дакийских слов — так что сумеет объяснить дикарке, как следует вести себя и какой именно гранью ее святости он хотел бы воспользоваться.

Мрачный, надувшийся торговец, смекнувший, чем окончился для него осмотр пленных девиц, заломил такую цену, что Ларций тотчас сбросил оцепенение. Он засмеялся, похлопал грека по плечу и заявил — ты, парень, возьмешь ту цену, какую я дам. Пораскинь мозгами, чем ты сможешь отблагодарить меня за щедрость, понял?

В ту же ночь Ларций вошел к ней. Искалеченную руку тщательно прикрыл кожаным чехлом, обвязал ремешками. Постеснялся обнажить при девчонке свое уродство. В этом стыдно было признаться, но избавиться от смущающего, бесстыдного предвкушения не мог.

Лег рядом.

Девчонка вздрогнула, напряглась. Ларций на мгновение насторожился — мало ли, еще начнет царапаться? А то набросится и примется душить? Правой рукой придется перехватить ее пальцы, а лупить культей. Наконец рискнул дотронуться. Зия — так звали наложницу — повела себя благоразумно, и до утра Лонг не выпускал ее из объятий. Скоро страхи вовсе улетучились, он забыл об искалеченной руке, о чехле, который очень скоро свалился с обрубка. Когда же Зия, забывшись, осыпала его грудь, плечи, руки градом поцелуев и заодно чмокнула его в культю, он совсем растаял. Забылся только с рассветом. Когда проснулся, скосил глаза — Зия была рядом, свернулась калачиком. Он деликатно растолкал ее и потребовал — есть хочу. Зия выскользнула из‑под покрывала и отправилась на кухню.

Устроив домашние дела, Ларций поспешил в Сармизегетузу. Зию забрал с собой, хотя, если трезво взвесить, на родине она вполне могла объявить себя свободной и сбежать от него.

Но не сбежала.

Префект разместил рабыню в своих комнатах, на первом этаже гостевого дома, выделенного высокопоставленным римлянам для проживания. (Дом располагался на территории дворцового комплекса, отделенного от остального города высокой стеной.) Затем поспешил на второй этаж, в канцелярию легата. Там, опасаясь подслушивания, в самых общих чертах доложил об итогах поездки. Вечером Лонг и Ларций уединились в триклинии на ужин, где префект передал легату категорическое требование Траяна — пора кончать с Децебалом! Услышав о недовольстве императора, Лонгин как обычно развеселился.

Что поражало в Лонгине — это его способность не унывать в любой обстановке. Случалось, он даже в бой ходил, покатываясь со смеха. Ларций никогда не видал его в мрачном или подавленном настроении. На первой взгляд, в этой смешливости было что‑то нездоровое, однако сойдясь поближе с бывшим консулом, префект осознал, что Лонгин от рождения являлся человеком цельным, искренним, чуждым всякой экзальтации или мелочному тщеславию. Он и философию подобрал себе под стать — учение Эпикура сидело на нем как влитое. В этом они с императрицей сходились. В отличие от героически мрачных приверженцев Зенона и Эпиктета, приверженцы владельца Сада никогда не забывали об удовольствиях. Они полагали, что в удовольствии и скрыт смысл жизни.

Лонгин однажды так и заявил Ларцию — ну их, этих стоиков с их логикой и добродетелью. Высшая добродетель — не испытывать грусти по поводу так быстро утрачиваемых лет. Пока мы живы, смерть не имеет значения; когда же мы умрем и нас больше нет, некому будет ее бояться? Однако удовольствие, прищурился Лонгин, очень хитрая штучка. Его врагом является удовлетворение, оно не дает ничего, кроме разочарования. Задайся вопросом, Ларций, какая радость неистощима? Чем невозможно насытиться? То‑то и оно, что смехом. В охотку, Ларций, исполняй то, что тебе предназначено, и тебе тоже захочется смеяться.

Лонгин был немолод, тучен, сам себя как только не называл — и «самым жирным из всех консулов», и «паннонским кабаном» и «неунывахой», тем не менее, его авторитет как военачальника был очень высок как у рядовых легионеров, так и у императорских полководцев высшего звена. Траян и другие члены претория особенно ценили его стратегический дар, неистощимую фантазию и неподражаемую изворотливость в тайных делах.

Первым делом выпили за неизбежное. Оно подступало все ближе и ближе. Не позже этого лета, вскользь обмолвился легат и перевел разговор на приобретенную префектом красотку. Насколько она хороша, спросил Лонгин. Неужели приятней Волусии? Ларций покраснел. Стыдно стало не перед начальником, а перед Волусией. Он попытался рассмеяться и тем утешиться. Не получилось. Опору нашел в рассуждение, что, окунувшись в невечерний свет, в небесную доброту или, может, представ перед галилеянином, Лусиолочка не станет винить супруга в неверности, терзать его. Пожалеет и не будет посещать по ночам в облике демона. Не станет насылать ночные кошмары и прочую ерундистику, о которой Лонгин выразился кратко и емко — ну их, эти предрассудки!

— Гляди веселее, Ларций. Мы в самом логове врага, стоит ли грустить о мимолетной радости. Почему бы не потешиться, сидючи в пасти у Децебала? Другое дело, так ли проста твоя Зия, какой пытается прикинуться?

Ларций задумался о хитрости, коварстве и предательстве, которых вполне хватало в ставке Децебала. Впрочем, не только варвары отличались изощренной неблаговидностью в поступках — этого и Лонгин не отрицал. Просто добавил, чтобы Ларций не терял бодрости и не раскисал в ее объятьях.

— Держи ухо востро, Ларций.

Префект, взвесив все за и против, объяснил, что Зия ни бельмеса по — латински не понимает, и это факт. Нельзя помыслить за Децебалом такую расчетливость и изворотливость, чтобы тот заранее рассчитал поступки Ларция — как тот нос к носу столкнется работорговцем, заинтересуется товаром, обратит внимание на Зию, не сумевшую спрятать личико среди подруг.

— Не спеши с выводами! — Лонгин поднял палец. — Жизнь порой подкидывает такие загадки, что остается только возблагодарить ее за науку и невозмутимо принять смерть.

После короткой паузы легат поделился.

— Что касается Децебала, он не так прост, каким пытается выставить себя. Его слуги проверяют еду и питье, он очень осторожен в общении с чужаками. Трудность в том, что он очень силен и мастерски владеет оружием, так что прямо его не возьмешь, а если пораскинуть мозгами, к нему вообще никак не подступиться, пока не начнется война.

Ларций не понял.

— Что, так и будем писать императору — мол, вожака никак не взять?

— Конечно, — пожал плечами Лонгин. — Зачем скрывать правду.

Ночью, натешившись с Зией, Ларций долго не мог заснуть. Время от времени поглядывал на спящую рядом женщину, поглаживал ей груди, бедра. Зия лениво отбрасывала его руку и что‑то невнятно бормотала во сне. Она оказалась ненасытна до плотских утех — значит, таково ее ведущее. Ведь не покинула его, когда господин привез ее в Дакию. Стоит ли корить дикарку пренебрежением священным даром, который она была обязана хранить и, потеряв который, должна лишить себя жизни?

Лонг закинул руки за голову и задумался о том, что в отличие от императорских стратегов, он никогда не рискнул бы признаться императору — ваше приказание неисполнимо. Он всегда — и в Домициановы времена и при нынешнем Отце отечества — бился головой об стенку, пытаясь исполнить даже то, что, по его разумению, казалось несусветной глупостью. Таково было его ведущее.

Префект с горечью осознал, что его, Ларция, знаменитая строптивость касалась исключительно частностей, и в решающий момент улетучивалась сама собой. Конечно, в другие времена при удачном стечении обстоятельств подобная исполнительность могла бы помочь ему взлететь на самый верх, но в окружении Траяна более ценились люди — неважно, «молокососы» или «замшелые пни», — способные протолкнуть или отстоять собственную точку зрения.

Всю весну он инспектировал римские гарнизоны, расквартированные в северных крепостях, переданных Децебалом римлянам. В каждой из них коменданты с тревогой делились с ним наблюдениями, что «даки зашевелились». В свою очередь он прорабатывал с трибунами и центурионами планы мероприятий, которые не позволили бы варварам застать римлян врасплох. Прежде всего, по его приказу из крепостей и фортов были удалены все вооруженные даки. Эта мера должна была крайне обострить обстановку, однако варвары отнеслись к этому нарушающему все прежние договоренности требованию вполне дисциплинировано и ни на что, кроме грозных взглядов и короткой ругани, не отваживались. В этом чувствовалась крепкая направляющая рука Децебала, что вызвало откровенную озабоченность Ларция и Лонгина. Легат в свою очередь тоже никак не мог подобраться к царю.

В апреле 105 года они оба отправились осматривать укрепления, возводимые вдоль дороги Дробета — Диерна. Там их и захватил высланный Децебалом отряд. Князь, возглавлявший воинов, заявил, что ни о каком пленении речи не идет. Просто он получил приказ своего повелителя как можно быстрее доставить римских представителей в Сармизегетузу.

— Понятно, — кивнул Лонгин и улыбнулся.

Пока их везли в Сармизегетузу, императорский легат держался исключительно спокойно, с римской невозмутимостью беседовал с даками из конвоя, расспрашивал, каков урожай в прошлом году в тех местах, куда не добрались римские солдаты, какой урожай собирались получить в следующем? Те в ответ сначала отмалчивались, потом начали дерзить, наконец, призванные, по — видимому, к порядку начальником конвоя, стали отвечать охотнее. Один из немолодых воинов, приписанных к личной дружине Децебала — он весь был украшен занятной татуировкой, длинные усы свисали на грудь, — объяснил, что урожай был невиданный. Приплод в стадах выжил почти поголовно, так что голодать не будем. Лонгин поинтересовался, как насчет дичи и зверя. Тот же длинноусый поделился, что кабанов в дубовых урочищах видимо — невидимо. Оленей тоже хватает. За эти два года некому их было бить.

— Это вряд ли! — не поверил Лонгин. — Вон сколько молодцов у Децебала. Я смотрю, он набрал дружинников и у роксоланов, и у бастарнов, и у карпов.

— Ты хитер, Лонгин, — вежливо ответил ему воин, — но и я не дурак. Не расспрашивай о том, о чем тебе знать не велено. Если по — дружески, могу сообщить, что все пришлые из беглых. Не поладили у себя на родине с соплеменниками — кто девку пытался выкрасть, кто пытался скинуть ихнего князя. Мали ли что на уме у молодежи, вот и бегают, рыщут по белу свету.

— Оно конечно, — согласился Лонгин, — чего на свете не бывает. Если у парня нет денег на подарки родственникам, можно и девку умыкнуть, только что‑то многовато их в бега ударилось. И из наших земель мчатся, будто здесь медом намазано. Может, не медом, а золотом.

— Откуда у нас золото, Лонгин. Мы бедные, тихие люди, нас с горстку и осталось, да и ту вы, наверное, с Железной лапой, — он кивком указал на Ларция, — под корень изведете.

— Вы не дерзите, тогда не изведем.

— Как же нам не дерзить, если вашим солдатам то дай, это дай. Девку увидит — дай, жену увидит — дай. Курку дай, яйки дай, млеко дай. Мы так не привыкли.

На том разговор увял.

Римлян привезли в Сармизегетузу, Ларцию запретили выходить на улицу, а Лонгина тут же провели к царю. Децебал встретил римского легата приветливо, объяснил, что считает его и Железную лапу своими гостями — ни в коем случае не пленниками! Они ни в чем не будут знать отказа, если, конечно, подтвердится, что посланцы императора не ведут двойную игру и не пытаются предательски вонзить кинжал ему в спину.

— О каком предательстве ты говоришь, царь? — удивился Лонгин.

— О решении напасть на нас этим летом. Цель вашего императора — окончательно обратить всех нас в рабов. Вот почему я приказал задержать вас. Если ты, Лонгин, дашь слово, что сведения о планах Траяна не верны, я готов тут же снять охрану. Я готов также в полной мере выполнять союзнические обязательства, наложенные на Дакию по договору 103 года. Если нет, пусть нас рассудят боги.

Лонгин рассмеялся.

— Ты умен, царь, однако ошибаешься, если полагаешь, что императорскому легату известно, что затевается в большом претории. Что касается меня, я могу уверенно заявить, что твои подозрения безосновательны и никаких коварных планов в отношении союзника император не вынашивает.

— Я хотел бы убедиться в этом, — ответил Децебал. — Если я не прав, объясни, почему сарматы до сих пор не ушли с тех земель, которые по праву принадлежат мне и моему роду? Почему Железная лапа изгоняет моих воинов из крепостей и не дозволяет им встречаться с семьями?

— Это очень сложный вопрос, — посерьезнел Лонгин. — Здесь нельзя рубить с плеча. Сарматы потребовали компенсацию за уход с этих земель. Кто ее будет платить? Что касается твоих воинов в крепостях, они ведут себя буйно. Они имеют право встречаться с родственниками при условии, если войдут в города без оружия.

Децебал возмутился.

— Какие тяжкие цепи вы накладываете на нас на нашей собственной земле! Объясни, если мы союзники, зачем император строит мост через Данувий и возводит предмостные укрепления?

— Это наше право, вполне подтвержденное договором. Царь, если ты ищешь повод, чтобы обвинить Рим в нарушении договора и клятвопреступлении, чтобы обрушить на нас гнев богов, ты занялся пустым делом. Император точно придерживается договора и у тебя нет повода обвинить Траяна в желании его нарушить.

Царь не ответил, потом, словно отыскав спасительное решение, вновь подал голос.

— Вот какая мысль пришла мне в голову? Что если мы сами выгоним сарматов с этих земель, как в таком случае поступит Траян?

— Я не могу отвечать за императора, — попытался вразумить царя Лонгин, — но нападение на сарматов является грубейшим нарушением мирного договора.

— С чьей стороны? — спросил Децебал.

— С твоей, царь, — ответил легат.

— Почему же с моей? — развел руками Децебал. — Мы всего лишь попытаемся взять то, что принадлежит нам по праву.

— Ты обязался не предпринимать никаких действия без согласования с Римом. Если ты нападешь на соседей, нарушишь букву и дух договора.

— А Рим, выходит, не нарушает?

— Нет, не нарушает. Я же объясняю, вопрос решается.

— Долго будет решаться?

Лонгин развел руками.

— В таком случае, — ответил Децебал, — я тоже имею право принять свои меры. Я ограничиваю твое передвижение, легат.

— Ты посмеешь наложить оковы на римского консула?! — возмутился Лонгин.

Теперь ему было не до смеха.

— Ну, — улыбнулся бородатый, громадного роста, умноглазый дак, — зачем же оковы! Считай, что ты у меня в гостях. Я предоставлю тебе охрану, чтобы не вышло какой‑нибудь неприятности, которая может с тобой произойти. Или — он остро глянул на легата, — которую ты готовишь мне.

— Это гнусная клевета!

— Береженого боги берегут, — вздохнул Децебал, потом откровенно, с нескрываемой горечью добавил. — Вы, римляне, хуже волков. Для вас право — это возможность властвовать, грабить и насильничать.

— Как бы ты, Децебал, повел себя на нашем месте? Так что не будем о грустном. Имею ли я право устроить пир?

— Ты, Лонгин, всегда отличался беззаботным нравом. Посмотрим, будешь ли ты веселиться, когда начнется гроза. Ты, лично! Не римский легат, не консул 90 года, не наместник обеих Панноний, Нижней Мезии, а ты лично?

— Точно также как консул 90 года и наместник обеих Панноний и Нижней Мезии.

Через неделю даки выступили в поход против сарматов, которые при одном только известии о приближении волчьего войска тут же оставили захваченные земли. Их старейшины помчались в Рим с жалобой на даков. Траян направил Децебалу послание, в котором увещевал его немедленно вывести свое войско с захваченных земель.

Децебал ответил отказом и в письме предупредил — если Рим предпримет против него какие‑нибудь недружественные шаги, он будет считать эти действия грубейшим нарушением договора и вызовом богам, которые обязательно накажут клятвопреступника. В конце он приписал, что в целях взаимно приемлемого разрешения спора императорский легат и его окружение взяты под домашний арест, так что Траян должен крепко подумать прежде, чем принимать поспешное решение. Жизнь римского консула* (сноска: Гней Помпей Лонгин был консулом 90 г., наместником Верхней Мезии в 94 г., наместником Паннонии — в 98 г. Смерть Лонгина, героически исполнившего воинский долг и сохранившего честь, описана у римского историка Диона Кассиия) в обмен на земли вдоль Данувия — это хорошая сделка.

Это письмо, особенно его тон и неслыханная мера, на которую пошел клиент римского народа в отношении высшего должностного лица, прозвучали в Риме громом с ясного неба. За сто пятьдесят лет, со времен Красса римский консул не попадал в плен.

Ликорма доложил Траяну, что соглядатаи не могут пробраться к Лонгину, так что в точности выяснить, что случилось в Сармизегетузе, невозможно. Жизнь консула Гнея Помпея Лонгина, префекта Ларция Корнелия Лонга, безусловно, была очень веским козырем в споре между Римом и Дакией.

Недопустимой, даже в безумном воображении была мысль бросить на произвол судьбы римского консула. Рисковать высокопоставленными патрициями означало бросить вызов отеческим богам, но и поддаваться наглому шантажу было неприемлемо. И в том и в другом случае ущерб римской чести был бы невосполним, а испытывать милость судьбы никто, в том числе и цезарь, не мог. Так что мгновенный силовой ответ на требования Децебала был невозможен. Царь даков выбрал удачный момент — войска не были готовы к походу. Когорты Ульпиева и Аполлонова легионов были разбросаны по Дакии, тех сил, которые находились в непосредственной близости от границы, могло хватить только на карательную экспедицию. Судя по новостям, поступавшим с левого берега реки, Децебал решил, что его время пришло. Значит, он успел подготовиться. В таком случае бить по Дакии следовало плотно сжатым, сосредоточенным кулаком, а не пытаться тыкать в варвара растопыренными пальцами. По этой причине Траян дал уклончивый ответ. В письме он ни словом не обмолвился о судьбе Лонгина и его заместителя, а все больше напирал на необходимость проявлять выдержку. Не исключал он и возможности уладить дело миром. «Дружба более всего мне по сердцу», — писал он.

Подобный уклончивый ответ вызвал у Децебала недоумение и озабоченность. Траян поступил не то, что бы нелогично, а с точки зрения римского взгляда на мир немыслимо. Децебал, выросший в Риме в качестве заложника, понять не мог — то ли цезарь растерялся, то ли он до такой степени воспарил в своей божественности, что ему теперь не до жизней каких‑то служак, будь они даже консулами, наместниками или префектами.

Но это не могло быть!

Он отправился к Лонгину, в надежде получить объяснения. Показал ему письмо Траяна и поставил вопрос ребром — чего на самом деле желает цезарь: войны или мира?

— Конечно, мира! — воскликнул Лонгин. — Но и ты, Децебал, должен уступить, ведь как рассматривать твою попытку лишить меня, римского консула, свободы, как не прямой вызов Траяну. Пока мечи в ножнах, нужно срочно принимать меры. Пойми, война также невыгодна Риму, как и Дакии.

Децебал проницательно глянул на легата.

— Я тоже строил свои расчеты на этих предположениях. Но как я могу доверять императору, если ему плевать на жизнь римского консула? Если он способен так поступить с тобой, неужели он будет церемониться со мной?

— При чем здесь церемонии, царь! В политике нет места церемониям! В политике существуют только голый расчет, прямая выгода, косвенный выигрыш и непредсказуемые последствия. Все остальное для непосвященных. Для Траяна куда важнее, если в умах соседей твое имя будет связываться с Римом, а не с его врагами. Если ты решишь бросить вызов Риму и договоришься с северными племенами, их возможности возрастут стократно. Мы все равно победим, но в этом случае нам придется возиться здесь не менее десятка лет, а от Дакии ничего не останется.

— Твои доводы логичны, но как я могу быть уверен, что цезарь рассуждает также как и ты?

— Отправь к нему человека, слову которого ты можешь доверять. Это не может быть дак, это может быть только римлянин.

— Ты имеешь в виду Железную лапу?

— Я преклоняюсь перед твоей проницательностью, царь

— То есть ты хочешь сказать, что готов остаться здесь, а Железная лапа должен поклясться, что в любом случае вернется в Сармизегетузу с ясным и четким ответом царя.

— Точно так.

— Что ж, этот вариант меня устраивает. Я готов поверить вам на слово. Я подожду. Зови префекта. Я соберу своих советников. Пусть Лонг даст при них слово, что обязательно вернется в Сармизегетузу. Пусть скажет, что готов повторить поступок Марка Аттилия Регула.27

В ту же ночь Ларций, тайно переговорив с Лонгином, как будто в последний раз всю ночь тешился с Зией. Под утро обмолвился, что готов отпустить ее, готов богато наградить. Девушка отпрянула от него, спросила — она ему больше не нужна?

Разонравилась?

— Нет, Зия. Я вынужден покинуть Дакию. А вот вернусь или нет, не знаю. В пути со мной может случиться все, что угодно, и я не хочу рисковать твоей жизнью.

После долгого молчания девушка спросила.

— Надолго уезжаешь?

— Нет. В любом случае я должен буду вернуться.

— Даже если будет война?

— Мы пытаемся ее избежать.

Зия зарыдала.

— Не плачь. Поверь, я охотно взял бы тебя с собой.

— Все вы из породы псов! Стоит только опасности дохнуть на вас, как вы тут же поджимаете хвосты.

— Зия, — нисколько не обидевшись, спросил Ларций, — ты правда хочешь, чтобы я увез тебя в Рим? Тебе не страшно оставить родину?

Девушка фыркнула.

— Родину! Когда ваши легионеры явятся сюда, что будет с моей родиной?

Она села в кровати. Ларций не удержался и ласково провел ладонью по ее спине. Кто бы мог подумать, что за какой‑то месяц эта женщина станет необыкновенно дорога ему. Он вспомнил о Волусии. Что Волусия! Дело мертвых оплакивать свою участь, дело живых жить, испытывать страсти.

Неожиданно Зия повернулась к префекту, легла, прижалась большой мягкой грудью к его груди, почесала шерстку возле соска. Начала шептать, путая дакские слова с немногими латинскими, которые успела освоить.

— У меня никого не осталось. Брат погиб в первый военный год, отец во второй. Мать сгинула. По приказу жрицы мы спрятались в урочище, в пещере, там ваши псы отыскали нас и продали скупщикам.

Она отодвинулась от мужчины легла на спину, слегка всхлипнула и вновь вперемежку заговорила.

— Я дала обет никого не подпускать к себе. Мы с подругами поклялись, что убьем каждого, кто коснется нас, затем покончим с собой. Когда нас поймали, начался шум, солдаты громко ругались, едва не передрались между собой. Потом появился скупщик, и нас погнали в сторону Даоус — Давы. Там нам связали руки и ноги, посадили в повозки и повезли в сторону Реки. На ночевках торговец и его слуги зорко следили за нами. Один из них, дак, объяснил, что за нетронутых дороже дадут. Мы все плакали. Стоило кому‑нибудь из ваших псов приблизиться к загону, где нас держали, их отгоняли бичами. Когда переехали через Данувий, торговец пригласил лекарей…

Она зарыдала еще отчаянней.

— Зачем? — не сразу понял Ларций.

— Они проверили, девственницы ли мы? Мы все были предназначены стать жрицами богини — матери. В трудную минуту из нас выбирали посланницу, которая отправлялась на небо, чтобы передать просьбу народа. Это великая честь для нас и для наших семей.

— Вас тоже должны были бросить на копья?

— Нет. Мы воспаряли в пламени костра. О — о, как я мечтала попасть на небо, как блюла себя, а тут явились, схватили, раздвинули ноги. Ваш римский псиный лекарь заглянул, потрогал пальцем и объявил — годна. Все годны. Торговец едва не заплясал от радости.

Наступила тишина.

Прервал ее Ларций

— Странный вы народ. Один возмечтал убить императора, теперь купается в золоте, другая готова была вспрыгнуть на небо, теперь ублажает римского пса и горюет о том, что не посчастливилось сгореть в священном пламени. Зия, я готов дать тебе свободу. Дам денег. Ты сможешь спрятаться, перебраться на другой берег Данувия.

Зия перевернулась на живот, приподнялась на локтях. Слезы на ее лице мгновенно высохли.

— Куда я пойду? — спросила она. — Где спрячусь? Ты готов дать мне свободу! Наградить! Что я буду делать с твоей наградой, если ты решил бросить меня здесь на растерзание вашим псам, нашим псам, тем, этим. Предлагаешь откупиться от насильников золотом? Или этим, оскверненным тобой священным даром?!

Она просунула руку под живот, похлопала себя по священному дару.

— Не груби, — вздохнул Ларций. — Нет моей вины в том, что Децебал запретил мне брать с собой слуг. Он сказал, я и без них ни в чем не буду нуждаться.

Зия жарко зашептала.

— Я готова последовать за тобой тайно. Ты примешь меня за Данувием?

— Из Сармизегетузы не выскользнешь.

— Я выскользну. У меня здесь есть родственники. Они готовы на все, чтобы я только сгинула с глаз и не позорила род. Они верят Децебалу. Они пьют пиво и твердят, что на этот раз обязательно расколотят лбы римским собакам. Если они победят, пилофоры заживо зароют меня в землю как нарушившую обет. Я даже представить себе не могу, что со мной станет, когда холодная земля сомкнется надо мной.

— А сгореть в пламени лучше?

— Сравнил!.. Пламя — дело чистое, святое, и мать — богиня не даст в обиду посланницу, а помирать в земле, когда к тебе начнет сползаться всякая нечисть, чтобы попробовать мою плоть, погрызть мои косточки…

Она передернула плечиками, потом вновь страстно прижалась к Ларцию.

— Ларций, — она впервые назвала его по имени. — Господин мой, скажи, как мне быть? Что делать? Мне кажется, я понесла. У меня будет ребенок.

Лонг от неожиданности сел в постели. Горло перехватило.

— Что молчишь? — спросила Зия.

— Помоги мне, — тихо выговорил Ларций, — и я попытаюсь спасти тебя.

— Как я могу помочь?

— Мне нужен сильный яд.

Зия отшатнулась.

— Ты хочешь убить себя?

— Нет. Не я, но тебя это не касается. Не такие уж мы псы, как это представляется твоим соплеменникам.

— Да, ты не пес! — Зия неожиданно и очень плотно прижалась к обнаженной спине мужчины. Тот даже плечами от удовольствия передернул. — Ты — медведь. Однолапый и мохнатый.

Она просунула руку под его мышкой и провела по густой шерстке на груди, потискала обрубок. У Ларция слезы на глазах выступили.

Поласкав мужчину, Зия вполне трезво пообещала.

— Яд я достану. Я сведуща в снадобьях. Умирать будет не больно. Стоит только растворить его в вине и выпить. Заснешь навеки. Но зачем он тебе?

— Если Децебал потребует от меня нарушить присягу… Если мне будут грозить пыткой, я лучше умру. Достань мне яд не позже послезавтрашнего дня. И никому ни слова. Потом постарайся выбраться из Сармизегетузы и доберись до Данувия. У моста шепнешь нашим мое имя и должность. Скажешь — префект Ларций Корнелий Лонг. Повтори.

Зия повторила.

— Запомнишь?

— У меня отличная память. Девичья.

— Не хвались.

— Я не хвалюсь, мой медвежонок. Я благодарна тебе за то, что ты спас меня от гнусной смерти. Я сделаю все, как ты скажешь.

Ларций одним рывком поднял девушку и посадил к себе на колени. Припал губами к уху, сначала пару раз куснул за мочку — Зия рассмеялась, — потом шепнул.

— Но отправиться в путь ты сможешь только тогда, когда получишь условный сигнал.

— Какой?

— Махнут белым покрывалом в западном окне башни, где содержится легат.

— И что?

— И ничего. Отправишься в путь. Доберешься до Данувия. Там отыщешь декуриона Комозоя и передашь ему, что в окне махнули белым покрывалом.

Зия засмеялась.

— Что же это за тайна такая — махать тряпкой. Скажу я эти слова, а если окажется, что это служанка стряхивала простынь, что со мной будет? Послушай, медвежонок, у меня нет выбора. Раз боги приклеили меня к тебе, значит, я буду верна тебе. Скажи, что я должна передать Комозою?

Ларций некоторое время размышлял, потом признался.

— Я сам не знаю. Ты достань яд.

Глаза у Зии расширились.

— Лонгин хочет отравить нашего царя?

Утром, когда Ларций отправился к легату, чьи апартаменты помещались на верхнем этаже, Зия вышла из спальни префекта, спустилась по ступенькам, выскользнула во двор и, таясь, метнулась к зданию дворца. Там, у боковой двери ее ждали, провели к царю.

Децебал лично допросил Зию.

— Ты утверждаешь, что Лонгин собрался отравить меня?

— Так сказала Железная лапа.

— Ну‑ка, давай с самого начала.

Зия дословно передала царю ночной разговор. Когда она закончила, он пожал плечами, потом разрешил ей удалиться. На прощание напомнил.

— Ты хорошо послужила Матери — богине, Зия. Тебя не зароют в сырую землю живой. После нашей победы ты будешь достойна вознаграждена, но если ты обманула меня…

Глава 3

Никогда прежде Ларций Корнелий Лонг не мчался с такой скоростью, как в те весенние дни 105 года. Менее, чем за сутки он и сопровождавшие его дакские всадники добрались до Аполлодорова моста. Там его передали римской страже. В короткой доверительной беседе с комендантом крепости, возведенной на левом берегу Данувия, префект предупредил коменданта и присутствовавшего при разговоре Валерия Комозоя о возможном появлении его рабыни, передал пароль и попросил предупредить стражу о том, что в случае опасности они должны в любом случае отбить Зию. Заметив ухмылку на лице декуриона, предупредил.

— Это наша лазутчица. Ее нельзя ни о чем расспрашивать. Немедленно препроводите ее в Рим к императору.

Декурион посерьезнел, кивнул.

Далее помчались еще быстрее. Комендант выделил специально предназначенных для императорских эстафет лошадей и те иноходью понесли Лонга и сопровождавшую его охрану в сторону моря. В порту Сении пришлось приструнить коменданта порта, посмевшего возмутиться требовательностью посланника — подавай ему, видите ли, самый быстрый корабль. Ларцию приходилось иметь дело с подобными мальчиками из сенаторских семейств, мнящих о себе в величинах по меньшей мере консульского достоинства. Он предупредил его, что пошлет одного из своих сопровождающих нанять частный корабль. Если тот переправится на италийский берег быстрее, чем он, посланец Лонгина, мальчишка ответит не только своим имуществом, но и жизнью.

Угроза возымела действие — дальнейший путь был неинтересен, утомителен и короток. Ларций добрался до Рима в полубессознательном состоянии, успел передать письмо императору и свалился замертво. Траян дал ему время отоспаться, потом собрал преторий, на котором Лонга попросили объяснить что именно хотел сказать Лонгин этим посланием, в котором императорский легат умолял Траяна не нарушать условий договора. С чего вдруг такое миролюбие и забота о благоденствии правителя, который спит и видит, как бы всадить меч в спину римлянам? Лонгин предупреждал, чтобы старейшин сарматов не допускали в сенат и чтобы им было отказано в требовании возмещения убытков. Дружба с Децебалом — первейшее дело во внешней политике.

Лонг доложил, что текст письма известен Децебалу. Эти мольбы, предупреждения и требования — вынужденная мера, направленная на то, чтобы удержать царя даков от немедленного выступления и дать время Риму тщательно подготовить нападение. Прежде всего, необходимо лишить Децебала всякой возможности обвинить римлян в нарушении договора и, следовательно, в коварстве.

Далее он сообщил, что подобраться к царю варваров нет никакой возможности. Лонгин задержан, однако оковы на него не наложили. На словах легат просил передать, что Децебал, безусловно, ведет дело к войне, но желает представить дело так, будто именно даки являются потерпевшей стороной. С этой целью их царь затеял поход против сарматов. Лонгин советует воспользоваться требованиями сарматских старейшин для объявления войны, но этого мало. Необходимо обеспечить выигрыш во времени и не дать Децебалу возможности выкрутиться. Лонгин передал, что готов исполнить долг римского гражданина и поступить так, чтобы у Децебала не осталось ни единого шанса сослаться на коварство римлян. Война станет неизбежна, и на честь Римского государства не падет тень нарушения договора. Боги будут удовлетворены.

— Что он задумал? — резко спросил Траян.

— Не знаю, — ответил Ларций. — Все мои просьбы поделиться он встречал шутками

Император резко ударил кулаком по столу.

— Узнаю паннонского кабана! — затем он обратился к присутствующим. — На этот раз толстяк заигрался! Риск превышает всякие разумные пределы. Как нам поступить? Требования сарматов справедливы, и мы вполне могли бы начать военные действия, если бы Лонгин не оказался в плену. Сочтут ли боги допустимым жертвовать жизнью римского консула, пусть даже и самого жирного, ради того, чтобы наказать варваров?

— Разумнее всего выждать, — предложил Лаберий Максим. — Полагаю, мы можем положиться на толстяка. До сих пор он всегда ухитрялся найти выход. Надеюсь, выкрутиться и на этот раз.

* * *

Когда посланные для сопровождения Лонга всадники вернулись в Сармизегетузу, Децебал навестил императорского легата и сообщил, что Железная лапа успешно перебрался через Данувий. Он поинтересовался, как долго придется ждать ответа цезаря?

— Путь до Рима составит не более двух недель, — ответил Лонгин. — Полагаю, обсуждение не займет много времени, так что через месяц — полтора Лонг вернется.

— Что ж, — кивнул царь, — подождем. Надеюсь, ответ будет благоприятный и я с большим удовольствием освобожу тебя из‑под домашней стражи.

Царь помолчал, потом предложил.

— Сегодня вечером я устраиваю пир, Лонгин. Не желаешь ли присоединиться?

— Охотно, государь, — радостно воскликнул легат. — Это большая честь для меня.

— Надеюсь, — шутливо улыбнулся Децебал, — ты не воспользуешься счастливой возможностью подсыпать мне в вино какую‑нибудь гадость?

— Не беспокойся, царь. Лучше я подсыплю эту гадость себе, чем посмею оскорбить богов пренебрежением узами гостеприимства. И вообще, это дурной тон, Децебал, травить врагов на пиру в самый разгар веселья. Для этого существует ночь, мрак, когда особенно зловещими кажутся разгуливающие по дому демоны. Опасайся демонов, царь, не меня.

— Согласен. Но насколько я помню, римляне даже во время пира не пренебрегают серьезными разговорами.

— Конечно, царь. Радость общения располагает к искренности, к недоступной во время официальных переговоров широте взглядов. Я всегда уважал твою доблесть и ум, Децебал. Надеюсь, ты не разочаруешь меня и мы сможем найти согласие в том, что все в этом мире есть повод для радости. Даже смерть, если она служит исполнению долга.

Децебал пожал плечами, пристально глянул на Лонгина, потом с некоторой нерешительностью кивнул.

На пиру царь и его ближайшие советники по бóльшей части помалкивали и охотно слушали неумеренно разговорившегося в тот вечер Лонгина, который охотно делился с ними своим вúдением ситуации.

— … Давай рассудим, с какими бедами столкнется Рим в случае твоего разгрома, великий царь. Обнажится граница на севере, и орды северных варваров, готовых при каждом удобном случае переправиться через Данувий, ударят в сердце империи. По моим подсчетам карпы, бастарны, костобоки, роксоланы способны выставить совместно до полумиллиона бойцов. Что будет с Римом, когда они объединятся? Живой Децебал, союзный Децебал куда важнее Риму, чем мертвый. Одно твое имя наводит ужас на все соседние племена, ведь в случае нападения им придется иметь дело не только с римскими легионами, но и с твоей волчьей стаей. С твоим проницательным умом. Хочу выдать тебе маленькую тайну, но сначала давайте выпьем за царя, чье имя наводит ужас на врагов и вызывает восторг у друзей. Я хочу выпить за тебя, Децебал. Римский консул поднимает чашу за твое здоровье.

Все встали, выпили. Децебал, до той минуты не сводивший пристального взгляда с римского легата, немного расслабился, подобрел. Казалось, толстяк был вполне искренен в своем восхищении. Он держался вполне естественно, его веселость хлестала через край.

На приветствие гостя следовало ответить подобающим образом.

Децебал сказал так.

— Твои дружеские чувства, Лонгин, приятны не только мне, но и моему народу. Мы верим, что ты искренне желаешь мира. Мы ценим твои усилия, направленные на то, чтобы устранить досадные недоразумения, возникшие между нами и твоим повелителем. Мы даже готовы отблагодарить тебя за все, что ты делал и делаешь для укрепления нашей дружбы. Более того, мы не поскупимся на щедрое вознаграждение, если ты призовешь к порядку и тех римлян, которые устроились на нашей земле и порой ведут себя не как добрые гости, но как наглые невежи.

— Я охотно приструню тех из моих соплеменников, кто пренебрегает законами гостеприимства и позволяет себе нарушать покой твоих подданных. Это не требует награды, это мой долг содействовать лучшему пониманию между римлянами и даками.

— Я веду речь о той награде, которую ты вполне можешь заслужить, если сделаешь реальные шаги в этом направлении. Например, позволь моим воинам вернуться в крепости, а также пользоваться проложенными вами дорогами. Почему нас, исконных хозяев этих гор, изгоняют с дорог, почему нас не пускают в собственные города? Это не по — дружески.

— Твои упреки справедливы, царь. Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы оздоровить ситуацию, однако это не просто. У нас тоже хватает буйных голов, и все‑таки я надеюсь, что совместными усилиями мы сможем обуздать тех, кому мир не по нраву. Давайте выпьем за святость дружбы и уз гостеприимства.

Утром приближенный Децебала Бицилис примчался в царские покои и, не обращая внимания на стражу, попытался проникнуть в спальню. На шум в коридор вышел сам Децебал.

— Что случилось, Бицилис? — спросил он.

— Лонгин мертв, непобедимый!!

— Как мертв?! — не поверил Децебал.

— Он отравил себя.

— Где?

— В спальне.

Децебал поспешно накинул восточный халат — подарок парфянского царя, с которым все эти годы тайно договаривался о сотрудничестве, спешно, почти бегом добрался до апартаментов императорского легата, затем долго взирал на обезображенный синими пятнами труп весельчака и неунывахи.

Рот легата был перекошен, словно тот насмехался над ним, над властителем Карпат.

В голове нежданно — негаданно мелькнула давняя, полузабытая римская поговорка — дружба дружбой, а служба службой. Этот жирный кабан вполне подтвердил ее правоту. Римский консул не может — не имеет права! — находиться в плену, тем более, когда его используют в качестве заложника. К тому же он умер после пира, одним ударом разрубив неразрешимую для римлян задачу. Как еще Траян расценит этот поступок, как не вызывающее злодеяние, которое позволил себе варвар по отношению к римскому легату?

Его смерть отозвалась в сердце Децебала похоронной песней — всяким хитростям, дружеским письмам и прочей словесной эквилибристике пришел конец. Теперь римляне, оскорбленные вероломством дакского царя, начнут на него облаву. Скорее всего летом, и к тому моменту он еще не успеет договориться с соседями о посылке подкреплений. Переговоры с парфянским царем еще далеки от завершения. Значит, один на один с Римом. В этом случае спасения нет — это было ясно, как день, и все благодаря хитрости и коварной изворотливости, которую проявил этот жирный кабан.

На мгновение царя потянуло в философию — благодаря таким, как этот жирнюга, римским псам удалось покорить мир. Эта была вполне ясная, взвешенная мысль, потому что нет в мире силы, способной противостоять трезвому и точному расчету и мужества идти до конца.

Что ж, он не менее разъевшегося римского кабана готов пожертвовать собой ради отчизны. Хотя бы в этом они не сумеют обойти его.

Справившись со страхом, с тем ужасом, который обрушил не унывающий даже после смерти толстяк, он обвел взглядом спальню — просторное, заставленное бюстами предков Лонгина, а также изображениями Цезаря, Октавиана Августа и Веспасиана помещение. Углядел в дальнем темном углу прикрывшуюся покрывалом женщину. С удивлением обнаружил, что это Зия.

— Ты что здесь делаешь? — спросил он.

Женщина, перепуганная до смерти, не сразу справилась с голосом. Наконец, после нескольких попыток объяснила.

— Он, — Зия кивнула в сторону Лонгина, — вызвал меня. Спросил, как быстро действует яд? Страшны ли мучения? Он признался, что страшится мучений. Потом заявил, что щедро наградит меня, если я не оставлю его сегодняшней ночью. Я потеряла рассудок.

— Ну и?..

— Ну да, — кивнула женщина. — Утром он опорожнил кубок.

Пауза. Не дождавшись вопроса, она добавила.

— Я спала, — потом скороговоркой Зия спросила. — Меня лишат жизни?

— Надо бы! — зло вымолвил царь. — Как же ты!.. Почему не удержала его?

— Как я могла знать?.. Меня убьют?..

До вечера Децебал совещался с ближайшими друзьями. В результате расследования выяснилось, что о смерти Лонгина знают всего несколько человек, так что есть возможность потянуть время. Утром к царю доставили взятого в плен центуриона. Царь приказал провести его по двору таким образом, чтобы ему была видна открытая галерея, на которой он будто бы разговаривает с Лонгином. Консула переодели, подкрасили, поставили стоймя, подрезали сухожилия на руке.

Заметив легата, центурион вскинул руку в приветствии. Лонгин, не глядя в его сторону, в ответ махнул рукой.

Децебал объявил центуриону свою волю — отправляйся в Рим и объяви Траяну: если префект Ларций Корнелий Лонг не вернется в Сармизегетузу до середины июля, он, царь даков и гетов, будет считать римлян клятвопреступниками и наложит оковы на римского консула. На просьбу центуриона поговорить с императорским легатом ответил отказом.

— Я не доверяю вам. Вполне достаточно, если он проводит тебя.

При отъезде центуриону показали в окошке Лонгина. Легат вновь одобрительно махнул ему рукой.

Спустя несколько дней была отпущена Зия. Царь, угрожая ей гневом богини Матери, приказал женщине любыми путями добраться до Рима и сообщить Железной лапе и, следовательно, императору, что с Лонгином все в порядке. Он здоров и весел и по — прежнему по поводу и без повода хохочет. Легат якобы настаивает на скорейшем возвращении префекта.

— До Реки тебя довезут мои дружинники. В закрытой повозке. Выходить из нее ты имеешь право только в безлюдных местах. Понятно?

Зия машинально кивнула.

Это была соломинка, но Децебала не мог не ухватиться за нее. Ему требовался еще месяц, чтобы окончательно подготовиться к нападению на мост. Он должен был встретить императора на Данувии. Бить по мере того, как тот будет переправлять свои легионы через реку. На этот раз, имея в виду воспользоваться мостом, Траян не станет переправляться в двух местах. Теперь римлянам не нужны уловки. В первую кампанию именно это обстоятельство не позволило Децебалу встретить захватчиков возле реки.

* * *

Поздним солнечным утром Зию доставили к дальним римским постам, там дружинники царя заставили ее пробежать мощенной дорогой до ближайшей сторожевой башни. Сами наблюдали из зарослей — вот укутанная в покрывало женщина засеменила в сторону стражников, вот обратилась к бритому пожилому легионеру (тот сначала встретил ее копьем наизготовку). Глаза у легионера внезапно расширились, он резво затрусил в сторону сторожевой башни. Зию окружили римские воины, повели в сторону реки. Последнее, что увидали даки, это лошадку, которую подвели к лазутчице и помогли ей взгромоздиться на спину.

Сидя на лошади, озираясь по сторонам, Зия припомнила, — когда ее в первый раз доставили на другой берег, никто из подруг толком и не заметил, как очутился во вражеской стране. Их везли в закрытой повозке. Теперь панорама сооружения, напоминавшего исполинскую руку, накрепко скрепившую оба берега Данувия, открылась перед ней в первозданном величии.

Широкая, мощенная гладким камнем, проезжая часть моста лежала на арочных сводах, те в свою очередь опирались на громадные каменные опоры, вздымавшиеся из мутной воды. Данувий, в этом месте всегда бурный, многоводный, теперь усмиренный невиданным частоколом, покорно стремился по оставленным для его струй проходам. Казалось, некий великан походя воткнул в дно каменные столбы, набросал поверх плиты и двинулся дальше на север громить Сармизегетузу.

Они обуздали Реку! Это открытие в ряду многих других открытий, которые обрушились на Зию в течение последних месяцев, особенно потрясло ее. Когда сопровождавшие ее легионеры, заметив ужас в глазах дикарки, потехи ради подвели лошадку к самому краю парапета и заставили ее глянуть вниз, Зия едва не потеряла сознание. До воды было так же далеко, как до дна пропасти. Если люди способны за какой‑то год или два вознестись на такую высоту, да еще над Рекой, о которой никто среди ее соплеменников не смел слова грубого вымолвить, что же это были за люди?!

До самой крепости она помалкивала и на все расспросы сопровождавшего ее молоденького легионера, на его бесстыжие вопросы — ты не кусаешься? как насчет шур — шур? может, заляжем в кустиках? — она только жалко улыбалась. Высота моста лишила ее дара речи, будущее пугало, боязнь за будущего ребенка томила. Наконец солдату надоело трепать языком, и он замахнулся на нее древком копья — что молчишь, кукла дакская? Его осадил второй легионер постарше. Предупредил — хочешь отведать розог? Комозой устроит тебе такие сатурналии, что месяц будешь чесаться. Молоденький сразу замолчал, набычился.

Зию оставили в покое, теперь ничто не мешало ей усиленно соображать, как бы выбраться из этой истории живой и невредимой?

Она взмолилась, обратилась к Великой Матери — спаси и сохрани! Молитва не удовлетворила — в заученных словах было что‑то лживое, несытное. На сердце стало пустовато. Какой смысл просить помощи у той, кто оставил ее и подруг в трудную минуту! Способна ли небесная Мать возвести такой мост, по которому она только что проехала?

Теперь на этой стороне Данувия, во вражьем стане ее храмы представились Зии жалкими хижинами, ее милость лицемерной, а камни и дубы, которым поклонялись сородичи, всего лишь камнями и дубами, которые, если не поленится, может расколоть или срубить самый тщедушный римский солдат. Ей пригрезился Ларций, сердце забилось страстно, пылко. В нем было спасение! Поскорее добраться бы до медвежонка, втиснуться в его объятия? С этим римским псом она бы справилась. Тот за ней и в кустики и на край света. Но как отыскать префекта в этом чуждом ей мире каменных мостов, неодолимых крепостных стен, вырисовывавшихся на фоне ясного неба, в мире чужих бритых мужчин. Одно успокаивало — мужик, он и в Риме мужик. Что легионер, что дакский дружинник, все они одинаковы, так что если она не потеряет голову, то не пропадет.

В том самом месте, где зимой ее выволокли из повозки, и представили римлянину из знатных, голова закружилась от воспоминаний. Сердце отчаянно заколотилось отчаянно, сладостно. Римлянин был высок, в латах, нижняя челюсть выпирала настолько, что, казалось, еще мгновение и он рявкнет так, что уши заложит, а посмей она возразить — проглотит и не подавится. Вспомнилось, как торговец взял ее за волосы, намотал их на руку, повернул голову в одну сторону, в другую, как бы демонстрируя — ну как, хороша ягодка? Ларций — в ту пору поганый римский пес — потер подбородок.

Вот так размечталась и не заметила, как ее лошадка, тихая, покорная, вдруг встала на дыбы. Напугал ее стремительно промчавшийся мимо всадник. Зия рухнула на плиты, в крепости у нее случился выкидыш. Римляне из высокопоставленных, собравшиеся вокруг нее, ругались как пастухи на горных лугах. Один, длинный худющий, потрясал кулаками и хватался за меч. Другой, в золоченных доспехах, по — видимому, главный, несколько раз спросил, понимает ли она по — латински? Зия, страдая от ужаса, слабо кивнула в ответ.

— Так вот, дорогая, — предупредил ее главный, — даю тебе день отлежаться. Потом тебя повезут к морю. Понятно?

Зия слабо кивнула. К морю, значит, ближе к Риму, ближе к Лонгу. И то хорошо, а то что кровь хлещет, что слабость одолевает, это ничего. Она сдюжит, она сильная, она молодая, она еще свое возьмет.

Эта последняя мысль разом успокоила ее, доставила необходимую для успокоения ненависть. День, говоришь? Хорошо, я запомню, что ты, поганый пес, в тот момент, когда я истекала кровью, дал мне только день.

Оставленная в комнате одна, она уже спокойно, вполне осмысленно рассудила — оставленная за мостом родина уже не родина. Скоро великан, перебросивший мост через Данувий, разрушит Сармизегетузу. Людей поубивают, разгонят, обратят в рабство, так что вспоминать родной дом, мать, отца, братьев и сестер не надо. Ни она им, ни они ей уже ничем помочь не смогут. Только сама себе.

Только сама себе!..

Вечером к ней зашел тот, длиннолицый, страшный на вид и безусловно злой на весь мир и, прежде всего, на даков, не желавших смириться и обеспечить его, длиннолицего и страшного, достатком и удовольствиями, вояка. К ее удивлению, Комозой (так он назвал себя) повел себя дружески. Стал расспрашивать, как она оказалась у Лонга, чем занималась? Ребенок чей? Она не ответила, но он и сам догадался. Усмехнулся, добавил — везет же Лонгу. Жену потерял, так Юнона ему тут же другую красотку подсунула. А он застрял здесь, на границе, а кое‑кто жирует в Риме.

Зия заинтересовалась и спросила.

— Лонг жирует? Что значит «жирует»?

— Зачем Лонг, — пожал плечами Комозой. — Ваш крысенок. Зовут его Лупа. А «жирует» — это значит, как сыр в масле катается. Говорят, римский сенатор сделал его своим наследником и теперь крысенка ожидает наследство в сотню миллионов сестерциев. А мне, природному италийцу, приходится торчать здесь.

Он задумался, потом признался.

— Когда‑то этот Лупа, как и ты, попал ко мне в руки. Зачем я медлил, чего ждал? Надо было сразу отрезать ему голову — и все дела. Может, тебе отрезать голову? А то, глядишь, и ты в знатные выбьешься, а я так и буду ковыряться в дерьме.

Зия улыбнулась.

— Судьба, — потом добавила по — латински. — Фортуна. Ей поклонись.

— Уже накланялся. Что ты должна передать Лонгу?

Зия напряглась, почуяла зловещую угрозу. Комозой смотрел на нее недобро. Улыбался, льстил, но глаза были пустые, решительные.

Она попыталась изобразить потерю сознания, однако Комозой решительно встряхнул ее.

Зия с трудом раздвинула веки, едва слышно прошептала.

— Не могу сказать, — шепнула она, изображая крайнюю степень слабости.

— Постарайся, — принялся уговаривать ее декурион. — Открой мне тайну, я мигом доставлю ее в Рим. А ты полежишь здесь, отдохнешь, подлечишься. За тобой будут ухаживать. Я прикажу.

Страх, сходный с тем, который она испытала, когда ее заставили глянуть с моста, перехватил горло. Стоит выдать тайну, как этот худющий придушит ее. Скажет, что погибла от потери крови. Поди проверь. Она вновь закатила глаза. Комозой начал хлестать ее по щекам. Не отстанет, с тоской решила Зия, ни за что не отстанет! Наконец, она открыла глаза и твердо выговорила.

— Не Лонгу.

— А кому? — потребовал Комозой.

— Императору, — умирающим шепотом выдохнула она. Сама же трезво и зло подумала — поди проверь!

Комозой заметно растерялся, некоторое время, не скрывая ненависти, рассматривал ее, потом резко встал и вышел из комнаты.

После того разговора ей стало легче. Комендант крепости, сменив гнев на милость, дал полежать еще два дня. Все это время мысли Зии непрестанно возвращались к Лупе. Ей уже приходилось слышать об этом удачливом соплеменнике. Рабы Лонга нередко упоминали о нем. Вот и Комозой с ненавистью упомянул, что Лупа как «сыр в масле катается». Выходит, и в Риме можно выжить? Найти пристанище? Но только в том случае, твердо решила женщина, если она выбросит из головы всякие глупости, касавшиеся родины, родичей, Матери — богини, не сумевшей оберечь своих воспитанниц от бесчестия, Децебала. Важно добраться до Лонга.

На этом и утвердилась. Все дальнейшее оказалось просто. Перед отъездом комендант крепости и Комозой еще раз попытались выяснить у нее, правду ли сказал проехавший здесь дня центурион? Он утверждает, что Лонгин жив. Он лично видел его. Центурион уверял, что Децебал желает мира и готов выполнить все условия императора.

Правда или нет?

Она ответила уклончиво, потом рискнула. Предложила обратиться к императору. Он им все выложит. С удовлетворением отметила, что этот довод напрочь сразил коменданта крепости. Комозой тоже отступил в тень. Вечером гостью отменно угостили, а утром в закрытой коляске, в сопровождение охраны отправили в путь.

В начале мая Зию привезли в Рим. Она подоспела вовремя. На неделю раньше в столицу прибыл посланный Децебалом центурион. Принесенная им весть, убежденность в том, что он лично видел Лонгина живым и невредимым, добавила сумятицы в планы императора, ведь Ликорма уже доложил императору, что в Сармизегетузе ходят упорные слухи, что с Лонгином произошло несчастье.

Женщину сразу доставили в Палатинский дворец. Там она выложила и про яд, и про смерть Лонгина. Ее свидетельство, точное в описании самых мельчайших деталей, внесло полную ясность. Она была тайно представлена центуриону, тот опознал ее — да, эта дикарка жила с Лонгом. Лонг, по вызову поспешивший на Палатин, подтвердил — так и было. Это Зия, я купил ее у такого‑то.

Ликорма, долго беседовавший с Зией, уверил императора, свидетельство рабыни вызывает у него доверие, слова центуриона — нет. Центурион видал легата издали, Зия — вблизи. Центурион лично с Лонгином не разговаривал, легат якобы беседовал о чем‑то с варварским царем. Зия наблюдала его мертвого, покрытого синими пятнами. Исходить следует из того, заявил Ликорма, что паннонского кабана уже нет на свете. Еще через неделю пришло сообщение от соглядатаев в Сармизегетузе, подтвердивших, что в столице Дакии все уверены, что легат покончил с собой.

Единственное, о чем Зия умолчала — это о тех часах, которые она провела в спальне Лонгина. Свой рассказ начала с того, что утром ее провели наверх, показали тело и спросили, отчего умер Лонгин? На этом стояла твердо. На вопрос Ликормы, зачем ее позвали наверх, ответила, что является знахаркой и посвящена в некоторые тайны Великой Матери. Ей приказали определить, какую отраву выпил легат. Она заверила Ликорму, что пятна на теле могли появиться только в том случае, если легат выпил отраву, которую она передала Железной лапе.

Итак, Лонгин исполнил долг. По решению императора консулу и наместнику были устроены пышные похороны на государственный счет. Его изображение демонстративно пронесли по городу, на форуме выбранный сенатом оратор произнес хвалебную речь, в которой, отметив заслуги покойного, воззвал к богам, требуя мести для тех, кто пренебрег долгом гостеприимства и коварно нарушил договор. Проведенные тут же гадания подтвердили, что боги дают добро на карательный поход, после чего похоронная процессия отправилась по Аппиевой дороге в сторону родовой усыпальницы Помпеев Лонгинов. Там изображение возложили на костер.

Сенат присудил — пусть душа Лонгина с дымом унесется на небо. Так и случилось.

На девятый день после погребения возле гробницы были совершены жертвоприношения, в которых принял участие Траян и все высшие должностные лица. В полдень в доме Лонгина были устроены поминки, на которых Ларций Корнелий Лонг, выбрав удобный момент, поинтересовался у императора, когда ему следует отправиться к Децебалу.

— Зачем? — мимоходом откликнулся Траян.

— Я поклялся, что вернусь в Сармизегетузу при любых обстоятельствах. Я призвал в свидетели Юпитера!

— Ты дал слово варвару. Я освобождаю тебя от этой клятвы. В назначенный жрецами день я совершу обряд очищения от скверны. Ларций, не тыкай в нос своей принципиальностью, я являюсь верховным понтификом, мне достанет божественной силы избавить тебя от преследования Эриний.

— Но, государь!..

— Молчи и исполняй то, что тебе приказано. Я не так богат, чтобы разбрасывать префектами.

— А консулами?

— Опять дерзишь?

— Разве это дерзость, цезарь?

— Лонгин до конца исполнил долг. Такова природа римлянина.

— Но почему ты не разрешаешь мне исполнить свой?

— Потому что долг требует от тебя, чтобы ты сохранил жизнь и принял участие в войне.

В конце апреля соглядатаи донесли, что Децебал собрал воинов и обратился к ним с речью. Царь в качестве верховного вожака потребовал от волков ответа, доверяют ли они ему?

Речь Децебала в кратком изложении была передана Траяну. Он ознакомился с текстом ночью, после того как ответил на письма наместников.

Децебал начал так.

«Сколько бы я не размышлял над причинами этой войны и претерпеваемых нами бедствий, всякий раз прихожу к выводу, что вся наша вина в том, что мы богаты и сильны. Мы желаем жить вольно, свободно владеть своими угодьями — тучными пастбищами, обильными пашнями и садами. Вот вы все, как один, собрались здесь. Вы не знаете оков рабства а тысячи наших соотечественников ежедневно отправляются в Италию. Враги, посмевшие явиться к нам, наложившие руки на наши богатства, на наших жен и детей, объявили — все это наше. На тех, кто не погиб на поле брани и попал в плен, они надели оковы; такие же цепи познали и трусы, кто покорно склонил голову. У нас нет больше родной земли, и даже горы не укроют нас от врага. Итак, как нам быть — сдаться или решиться на бой?»

(В этом месте в тексте писцом была сделана пометка: «даки дружно заревели и начали выкрикивать — ночь когтей, ночь когтей!»)

«Предыдущие битвы с римлянами завершались по — разному, но и понеся поражение, мы знали, что мы сильны и боги не оставят нас, потому что даки — свободный народ. Вплоть до последнего времени нас защищали наши горы, но теперь даже самые дальние ущелья и самые высокие вершины стали доступны этим хищникам, надменность которых не смягчить ни покорностью, ни уступчивостью. Расхитителям всего мира мало своей земли, они рыщут по свету в поисках добычи. Если враг богат — они алчны; если беден — спесивы, и ни Восток, ни Запад их не насытят. Они единственные, кто с одинаковой страстью жаждут помыкать и богатством и нищетой. Отнимать, резать, грабить на их языке называется властвовать, и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир».

Траян пометил это место ногтем — хорошо сказано!

«Природа устроила так, что самое дорогое для каждого — его дети и родичи, но их у нас отнимают наборами в войско, чтобы с их помощью превратить в рабов кого‑нибудь на чужбине. Нашим женам и сестрам и тогда, когда они избегли насилия, враги наносят бесчестье, присваивая себе имя наших друзей и гостей. Имущество и богатство даков изничтожаются податями, ежегодные урожаи — обязательными поставками хлеба, самые силы телесные — дорогами, которые мы своими руками, осыпаемые побоями и поношениями, прокладываем сквозь леса, болота и горы. Обреченных неволе раз и навсегда продают в рабство, и впредь об их пропитании заботится господин. А Дакия что ни день платит за свое рабство и что ни день все больше закабаляет себя. И как раба, включенного в домашнюю челядь последним, сотоварищи — рабы встречают нас насмешками и издевательствами. Мы — новички в этом мире закоренелого насилия, мы ничего в нем не стоим. Ценность имеют наши руки ноги, шеи, а сами мы говорящие орудия».

«Итак, отбросьте надежду на их снисходительность и исполнитесь мужеством те, для кого дороже всего спасение, и те, для кого важнее всего слава. Они идут. Они собираются штурмовать наш священный город. Как нам быть? Открыть ворота и встретить их с поклонами (пометка: «в этом месте варвары заревели») или встретить их мечами».

(Пометка: «сначала рев, потом крики — мечами!»)

«Ваш долг высказать свое мнение о том, кто должен возглавить борьбу

(Пометка: «ты, Децебал, тебе вести, мы верим тебе!»)»

«Тогда слушайте все — пусть они попробуют подняться на стены — здесь их ждет смерть. Каждый должен взять с собой на небо двоих. Десяток — сотню, а все мы так растреплем псов, что их матери будут век помнить об уроке, который задали им волки.

(Пометка: «далее царь с горечью добавил — он никого не держит. Любой, кто решит, что лучше жить в кандалах, чем ходить свободным, может покинуть город»).

Соглядатаи в конце приписали — «дезертиров в дакском войске не нашлось».

Эта варварская речь произвела сильное впечатление на императора. Было в его дерзости было что‑то завораживающее, и, если честно, сулящее неисчислимые беды в будущем. Вот с этими неясными угрозами Траян и решил разобраться. Полночи провел, прикидывая и так и этак, но никакого иного решения, кроме как уничтожения даков как племени, не нашел.

С детства уверовав, что любой римский гражданин всегда на голову выше любого, даже самого образованного инородца, Марк, тем не менее, не страдал национальной нетерпимостью. Сам он был родом из провинции и долго считался в Риме чужаком. Ранние годы ему пришлось провести среди варваров — испанцев, он ел вместе с ними, слушал их песни и сказки, так что, храня в душе стойкую уверенность, что если даже в общем и целом римляне — властелины мира, и в этом ему виделся их божественный долг, то в частностях, если брать в расчет каждого конкретного человека, многие из варваров вполне могли служить примером для большинства римлян. Это убеждение помогло ему одолеть Децебала, ведь прежние императоры, с презрением относившиеся к бородатому царьку, считали постыдным выставлять против даков более трех легионов.

В ту ночь Траяну, взбудораженному словами Децебала, особенно ярко припомнился Колон, вечер, когда гонец принес известий об усыновлении его Нервой. Прошло восемь лет, враг скоро будет разгромлен, но выверт судьбы заключался в том, что безумное желание даков погибнуть на стенах родного города по сути станет его, Марка, поражением. Это было ясно, как день. Извращенная логика бронированного кулака, тиски, в которые он, владея всей полнотой власти, угодил, требует от него уничтожения храброго и достойного народа. Огромную страну придется вычеркнуть из перечня существующих, а он, поклонник добродетельной силы, ничего не может в этом исправить. Речь идет не о сантиментах — он был вполне трезв, рассудителен, в чем той же ночью угрюмо признался явившейся успокоить его Плотине.

Он принялся доказывать послушной жене, что речь идет о вполне меркантильном, вполне практичном расчете.

Отчего боги так непоследовательны? Почему лучшим развлечением они находят игру, в которой всякая победа смертных неизбежно оборачивается поражением? Всякий успех неудачей? Что смертный, пусть даже вознесенный на вершину власти, может противопоставить гнету судьбы? Свою божественность?

Траян в сердцах выругался.

Его божественности может хватить, чтобы снять вину с Лонга, но принудить народ волков принять его правду, признать правоту и величие Рима, ему не дано.

Он принялся объяснять Плотине — Великий Рим гигантским кораблем разгуливает по Океану, понуждает к покорности слабых, давит днищем непокорных. Но ведь не один Рим бороздит водные просторы. На востоке вздымаются мачты других исполинов — где‑то далеко видны вымпелы Китая, ближе царь кушанов Канишка, овладевший Индией, наложил руку на Великий шелковый путь. Еще ближе Парфия — бревно, улегшееся на пути из Рима в Китай. Не разобравшись с даками, нельзя двигаться на восток, и одновременно жестокий разгром Дакии лишит Рим крепкого заслона на северном участке, а обустраивать границу своими силами хлопотно и дорого.

Вот тут и порули кораблем!

Сотни миллионов золотых аурелиев проскальзывают мимо пальцев и улетают в Парфию, Индию, Китай. Сокрушение парфян — обязательное условие сокращения государственных расходов, ведь чем меньше посредников тем дешевле товар. Задача — выйти на границы Индии, установить прямые связи с Канишкой, а желательно и с китайским воеводой западного края Бань Чао, — является требованием времени. Он принялся убеждать жену, что в этом вызове нет и следа романтической блажи, которой он тешился в детстве и юности, когда мечтал превзойти Юлия Цезаря или Александра Македонца, которым гречишки до сих пор попрекают римлян.

Жена смотрела на него печально, понимающе. Они вместе несли тягло власти. В стратегические вопросы, касавшиеся внешней политики, Плотина не вмешивалась, но чем дальше, тем настойчивей она тревожила Марка Ульпия разговорами о наследнике. В родном сыне боги им отказали. Неужели откажут и в достойном преемнике? Уж в этом, Марк, ты властен или нет? Тебе нужен человек, способный вести государственный корабль так, чтобы тот не удалялся от берега. Чтобы сумел заставить команду заняться ремонтом корабля, а не тратить силы в борьбе за капитанский мостик. Что случиться, если после кровавой драки, нерадивый кормщик, вставший у руля, не важно по какой причине уведет корабль в океанскую ширь, и там его застигнет буря. Подобное безрассудство претит мне, твоей супруге, августе и гражданке. Подвиги Александра в моих глазах ничего не стоят, потому что с его смертью держава развалилась. Более суровый приговор правителю, чем превращение в прах его трудов, трудно вообразить. Боги в этом смысле безжалостны. Не повторяй его ошибку. Допусти, что можно иначе смотреть на насущные заботы государства, чем смотрят любезные твоему сердцу «замшелые пни».

В чем‑то она была права, однако от одной только мысли о необходимости смены курса начинала разламываться голова.

Взять, например, Дакию. Траян не мог отрицать, что в скорой и ожидаемой победе над Децебалом таился некий, досадливый, как гвоздь в обувке, парадокс. Первым его сформулировал Адриан. Это случилось после того, как племянник, присутствовавший на одном из допросов прибывшей из Сармизегетузы рабыни Лонга, в последующей беседе один на один предупредил дядюшку, что тот возлагает на войну слишком большие надежды. Император грозно глянул на него. Оробев от сказанного, Адриан лихорадочно принялся доказывать, что война уже не в состоянии оплачивать самое себя. Траты на поход в Дакию может возместить только исключительно богатая, потрясающая воображение добыча. Дядюшка возразил — в Карпатах достаточно золота. Ликорма имеет самые точные сведения на этот счет. С этим Адриан не спорил. Но что потом, спросил он? Переселенцам в Дакию придется дать подъемные, необходимо прокладывать новые дороги, строить укрепления на значительно удлинившейся границе. Новая провинция начнет пожирать такие суммы, какие не возместить никакими налогами. Где взять деньги? Провинциальные города уже стонут под непомерным тяглом. Италия нищает, пустеет.

Это были серьезные доводы. Траян объяснил, что усматривает выход в сокращении государственных расходов, устранении дефицита в торговле с Востоком. С этой целью он приказал наместникам Египта и Палестины, одновременно с расправой над Децебалом, совершить поход на юг Аравийского полуострова, разгромить Набатейское царство и взять под контроль начало сухопутного участка южного — морского — торгового пути, ведущего из Рима на восток в Китай.28

Да, именно так, воскликнул Траян, и ударил кулаком по столу! Меня ждет Индия! Зачем отдавать в руки посредников огромные суммы в золоте. После чего с горечью продолжил — ты, Адриан, о многом судишь поверхностно. Не понимаешь, что победоносная армия, доказавшая свою силу в Дакии, просто не может сидеть без дела. Слишком много надежд, интересов, расчетов связано с войной, чтобы вот так запросто развести легионы по лагерям и заставить воинов заниматься строительством амфитеатров, цирков, дорог. В этом даже император не волен! По крайней мере, он, Марк Ульпий Траян, не волен. Необходимость, политическая неизбежность требовала сокрушения врага на Востоке.

Ты со своими прожектами, витаешь в облаках! Как ты намерен поступить с тридцатью легионами, приученными побеждать?

Проще простого, пожал плечами Адриан. На то и принцепс, чтобы диктовать свою волю. Проблема заключается в том, чтобы диктовать свою волю в рамках закона.

Ага, согласился император, совсем пустяковая проблема. Так, мелочишка…

Уже наговорившись с Плотиной, выложив все, что накипело на душе — особенно боль и восхищение, которые вызвала у него речь Децебала, Марк дополнил обрушившиеся на него за день невзгоды сообщением, что Лонг настойчиво просится в отставку.

— Говорит, устал, сил больше нет. Хочет заняться хозяйством.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Плотина. — Отпусти его, Марк. Он свое отвоевал.

— Пристало ли мне в преддверии войны разбрасываться опытными командирами? Я уверен в нем, как в самом себе.

— У тебя вполне достаточно опытных командиров. Тот же Турбон.

— Турбон из молодых да ранний. К тому же он дружок Адриана. Ты опять хлопочешь за молодежь? Чем Ларций не угодил тебе?

Плотина ответила с откровенным неодобрением.

— Пусть тешится со своей дикаркой. Разгорячился, как мальчишка. Года не прошло, как умерла Волусия, а он уже забыл о ней.

— Не хитри. Скажи правду.

Плотина поджала губы, потом после короткого молчания призналась.

— Адриан без ума от этой дакийки. Надо развести их. Адриан пусть воюет, Ларций сидит дома.

— Это другое дело, — удовлетворенно выговорил Траян. — А то «воля принцепса», «в рамках закона». Хорошо, я отпущу Ларция.

Глава 4

Весь 105 и 106 год в Риме с нетерпением ожидали еженедельных вестей с театра военных действий. Гнев и возмущение вызвала попытка Децебала разрушить мост через Данувий, предпринятая весной 105 года. Дождливой ночью конные даки попытались вплавь добраться до моста, влезть по опорам наверх, разрушить его, однако враг был замечен, атака отбита. Не меньшее негодование вызвало известие, что в ставке был пойман лазутчик, собиравшийся убить цезаря. Его вовремя обезвредили.

Осенью 105 года римские легионы, сокрушив сопротивление даков, начали осаду вражеской столицы. В следующем году, после почти годовой осады Сармизегетуза была взята штурмом. Очевидцы рассказывали, что даки сражались отчаянно, однако сил у них почти не осталось. Голод, самый страшный враг осажденных, сломил их волю. Скоро по городу разнеслась весть, что вожди даков, чтобы не быть захваченными в плен и избежать позорного по их мнению участия в триумфе, предпочли смерть. В последний день перед штурмом они устроили пир, на котором по кругу обносили братину с ядовитым зельем.

Рим взволновался — что с Децебалом? Рим мечтал увидеть варвара в цепях, бредущего по городу под охраной ликторов. Скоро пронесся слух, что Децебал попытался прорваться на восток в горы Харцига, чтобы там собрать сохранившие боеспособность отряды и возглавить сопротивление. Эта новость вызвала вздох разочарования. Еще через неделю городские ведомости сообщили, что враг римского народа, царь Децебал убит. Свидетели, вернувшиеся с севера, добавили подробности — отряд римской конницы догнал Децебала, в стычке он был ранен и, не желая сдаваться в плен, покончил с собой. Кавалерийский декурион отрубил ему голову. Трофей был доставлен Траяну. Эта новость была подтверждена через полмесяца, когда голова Децебала была брошена на ступени лестницы Гемоний.* (сноска: «Лестница стенаний» — лестница, ведущая на Капитолийский холм, на которую выбрасывали тела и головы казненных преступников)

Весной 107 года Рим, затаив дыхание, ожидал начало грандиозного триумфа, который император обещал устроить в честь победы над самым страшным врагом Рима со времен Ганнибала. Ожидания подогревали сообщения о найденных сокровищах царя. Варвар и на этот раз проявил недюжинную хитрость и сообразительность. Тайник указал один из приближенных Децебала, некто Бицилис, без его помощи сокровища никогда бы отыскали. Вообразите, Децебал приказал отвести в сторону русло горной реки, на дне руками пленных римлян была выкопана огромная яма, в которой он и спрятал свою казну, после чего воду пустили по старому руслу, а всех пленных поубивали.

Подсчет попавших в руки сокровищ ошеломил даже всякое видавших римских квесторов. Золота было взято более полутора миллионов фунтов, серебра вдвое больше. Пленных около сотни тысяч. Триумф был справлен блестящий. По прибытии в Рим император приказал распределить среди граждан денежные суммы, а также выдать оливковое масло, вино и хлеб. Каждому жителю досталось по 500 денариев, причем эта сумма выделялась трижды, пока справлялись игры. Празднества продолжались два с половиной года, в них участвовало более 10 тысяч пар гладиаторов. Понятно, что подавляющее большинство выведенных на арену бойцов составляли пленные даки. На праздновании победы присутствовали представители варварских народов, посланцы чужеземных царей; присутствовало также посольство из Индии, с которым Траян имел доверительный разговор. В ознаменовании великой победы сенат принял решение о сооружении триумфальной колонны. Строительство поручили Аполлодору, как, впрочем, и возведение форума Траяна, который по мысли императора должен был затмить все другие форумы, построенные его предшественниками. Добычи, взятой в Дакии, на это хватало.29

* * *

В первые дни после ухода в отставку Ларций чувствовал себя отвратительно. Летом, осенью, даже зимой пятого года, когда войска шли к Сармизегетузе, осаждали Сармизегетузу, он несколько раз порывался написать императору. Хотел обратиться с просьбой вернуть его в армию, но всякий раз его что‑то удерживало. В душе боролись воспитанное с детства желание отличиться в войне, поучаствовать в разделе добычи, и память об оскорблении, которое мимоходом нанес ему император. За кого же Ульпий Траян держит его, если счел возможным с такой легкостью приказать подчиненному забыть о чести? Правомочен ли даже такой император как божественный Марк с пренебрежением относиться к слову, которое дал его офицер пусть даже и варварскому царю? Ощущение прилипшей к рукам грязи донимало Ларция всякий раз, когда он испытывал неодолимую охоту к перемене мирного житья — бытья на военные невзгоды. В такие дни Ларций не мог места себе найти. В голове не укладывалось, почему древний полководец Марк Аттилий Регул счел постыдным нарушить данное карфагенянам слово, в чем его поддержали сенат и римский народ, а ему, Ларцию Корнелию Лонгу, волей императора отказано в честном поступке? Что за новомодные веяния поселились в Риме? С какой стати даже такой великий человек, как Траян, возомнил о себе более, чем об обыкновенном смертном?

Перед тем, как попроситься в отставку Ларций посоветовался с Эвтермом. Спросил — в силах ли пусть даже и божественный, но рожденный смертным цезарь, освободить его, исконного римлянина, от клятвы? Нет, ответил Эвтерм, не в силах. Вот и я так думаю, признался Ларций. К тому же устал. Надоело попусту махать мечом, тридцать пять лет уже машу, а толку? Молокосос Адриан уже преторские повязки получил, а я так и хожу в префектах.

Эвтерм одобрил решение хозяина. Объяснил, что чистая совесть — лучшая награда в старости. Тит поддержал Эвтерма. Раб не врет, сказал отец. Много ли нам, Лонгам, надо? Имущества хватает, в сенаторы не рвемся. Я горжусь тобой, сынок.

Лупа, время от времени посещавший Лонгов, отнесся к решению прежнего хозяина с вполне варварской практичностью.

— Верно мыслишь, Ларций, ты свое отмахал. Прояви выдержку. Разве это последняя война Траяна? Уверен, тебя скоро позовут.

Ларций усмехнулся. Слова «малого» приободрили его. Он поинтересовался.

— Что слышно о Сацердате?

— Соглядатай, посланный Порфирием, потерял его в Азии. В любом случае в Риме его нет.

— Откуда ты можешь знать?

— Знаю, — многозначительно ответил Лупа.

Ларций и Эвтерм переглянулись.

За несколько лет Лупа вполне освоился в Риме. Искусно наложенный на лоб пластырь почти скрывал нанесенное клеймо. Крылья носа были искусно подправлены опытным хирургом, нехватку уха прикрывал парик, так что Лупа обрел привлекательные черты. Держался величаво, одевался богато, многочисленные перстни с драгоценными камнями украшали пальцы — на одном из них была вырезана собственная печать, которую бывший раб, а теперь вольноотпущенник, невозмутимо прикладывал к документам.

Эти перстни, величина камней, вконец сразили Зию, мечтавшую взглянуть на Лупу. В первый же состоявшийся при ней визит земляка, в нарушение всяких приличий, рабыня сама напросилась на знакомство. Встала столбом при входе в таблиний, где беседовали Ларций, Эвтерм и Лупа. Так и торчала, пока хозяин не обратил на нее внимание.

— Что тебе? — спросил Ларций.

Мужчины повернулись в ее сторону. Ларций пояснил.

— Это Зия. Я привез ее из Дакии.

Лупа с любопытством глянул на рабыню, спросил по — дакски.

— Ты из какого рода?

— Мы из Сурдуков, — смешалась Зия и убежала.

Мужчины засмеялись.

С того дня всякий раз, когда Лупа заглядывал к Лонгам, она обязательно пробегала мимо гостя. Если удавалось, держалась поблизости, жадно прислушивалась к новостям, которые доставлял земляк.

Лупа много знал.

За это время он успел коротко сойтись с Адрианом и некоторыми сверстниками, входившими в его кружок. Это было мудрое решение, в Риме все чаще поговаривали, что Ульпий Траян, до сих пор пророчивший в наследники Нератия Приска, неожиданно сменил решение и конфиденциальным образом решил выяснить у влиятельных сенаторов, как они отнесутся к списку предполагаемых наследников, если он представит его в сенат. Пусть отцы выберут по уму и по сердцу того, кто сможет укрепить государство.

Идея, по мнению Ларция, бредовая.

При той полноте власти, какой обладал цезарь, ему не требовалось ничье одобрение. Однако эта идея обретала смысл в том случае, когда необходимо продвинуть вперед темную лошадку. В списке был представлен десяток кандидатур, даже такие, кто был заведомо неприемлем Траяну, например Кальпурний Красс или Лаберий Максим, который на глазах наполнялся спесью и угрюмым настроением. Примечательно, что, по сведениям Лупы, в списке фигурировало и имя Адриана. Вот тут и почешешь голову — что случится, если, не дайте боги, этот молокосос встанет у руля государства? Те же страхи и сомнения испытывало и большинство сенаторов, ведь Публий Элий Адриан обладал незаурядными способностями наживать себе врагов.

Так что к сказанному бывшим рабом «знаю» следовало отнестись очень серьезно.

Лонг некоторое время пристально вглядывался в лицо молодого человека.

— Я смотрю, ты полностью освоился в Риме? — усмехнулся Лонг. — Посещаешь Колизей, любуешься на гладиаторов. А ведь они твои соплеменники. Не скорбишь?

— Нет, префект, — спокойно ответил молодой человек. — Не забывай, я по матери римлянин. Протестовать против воли богов глупо. Тем, кому следует, я помог.

— Кому же?

— Сестрам. Правда, отыскал только одну. Поселил ее в Анконе. Помог сослуживцам по Децебаловой сотне, выкупил их у ланисты. Теперь все они охраняют покой Регула. Хорошо, между прочим, охраняют. Я выбрал тех, кто ни слова по — латински не понимает, так что их ни подкупить, ни обмануть не удастся. Даже Сацердате. Тебе тоже советую обзавестись охраной из даков. Они верные люди.

* * *

Лупа как в воду смотрел. В конце 107 года префекта Лонга вызвали во дворец, где император предложил ему принять участие в усмирении сарматов — языгов, которые, так и не получив обещанные им Римом земли, взбунтовались и, переправившись на правый берег Данувия, совершили набег на римские поселения.

— Я назначил Адриана, — он указал на присутствовавшего при разговоре племянника, — наместником Нижней Паннонии. Он попросил тебя в заместители. Тебе уже приходилось иметь дело с варварами. Помнится, ты усмирил их одним видом своей железной лапы. Что скажешь, Ларций?

Предложение, мало сказать, неожиданное, но и приятное, однако во время разговора с цезарем, который вел себя с Ларцием как со старым приятелем, префект не мог избавиться от ощущения, что в этой просьбе таится какой‑то скрытый подвох. Исходить он мог только со стороны Адриана. Император вряд ли начал бы хитрить.

Ларций попросил время подумать. Траян согласился, после чего Адриан, допрыгнувший до чина наместника провинции, удалился.

Когда они остались одни, заметно постаревший, поскучневший император признался Ларцию, что гражданские дела — строительство форума, новых терм и рынка, которые должны были украсить город, имеют тот недостаток, что их невозможно закончить. В них увязаешь и порой буквально тонешь в различных согласованиях, раздорах, слухах, сплетнях.

— Мелочевка заедает. Вот, например, Плиний! Ведь не дурак, а спрашивает совета, можно ли привлечь солдат к охране заключенных в городской тюрьме или следует ограничиться исключительно городскими рабами? Сам же утверждает, что городские рабы — стража не очень верная, солдаты будут понадежнее, но опасается, как бы это не стало причиной небрежности, ведь каждая сторона будет уверена, что можно свалить общую вину на другую.

Император вздохнул, потом, как бы ожидая сочувствия, обратился к Ларцию.

— Неужели непонятно, что незачем превращать солдат в тюремных стражей? Незыблемо должно быть правило: как можно меньше людей выводить из военного строя.

Лонг позволил себе промолчать. Его ли дело разбираться с охраной заключенных в далекой Вифинии? Траян, как бы принимая правила игры, разрешил собеседнику проявить строптивость. Даже вслух не стал упрекать префекта. Сказал так.

— То ли дело война. Дело ясное, имеющее точные даты начала и окончания.

После паузы признался.

— Аполлодор не дает покоя. Требует, чтобы я лично описал все, что происходило на дакийской войне. По этим записям будут выполнены барельефы, которые кольцом покроют поверхность моей колонны. Их будет не менее полутора сотен. Иначе, жалуется грек, ему не совладать с моими полководцами. Каждый требует, чтобы его подвигам было уделено центральное место. Лаберий даже пригрозил архитектору расправой, если тот изобразит его меньшее число раз, чем тот требует. Знаешь, сколько барельефов требует Лаберий? Столько же, сколько будет сцен с участием императора!

— Цезарь, я не участвовал в последней кампании.

— Это и хорошо. Последняя война, Ларций, это было избиение слабых. Самое интересное, как мы начинали. В этом вопросе я следую за Юлием Цезарем, описавшим покорение Галлии. Тебе я доверяю, ты не станешь вписывать свое имя на каждой странице. Честь не позволит.

О Юлии Цезаре император мог бы не упоминать. Уже на первых страницах, где Траян давал описание ужасного состояния, в котором находилась армия после смерти Нервы, о вычеркивание из списков и забвении имени Двадцать первого Стремительного легиона, Ларций обнаружил, что свою задачу Траян видел не столько в описании батальных сцен и изложении планов войны, сколько в передаче опыта создания победоносной и легендарной армии — точнее, в улучшение нравов самой организованной и полнокровной государственной силы.

Первым пунктом стояло: «Ежедневно проявляй заботу о своем войске, и тебе не понадобится философия, чтобы с уверенностью в победе вступать в бой».

Далее — «командир обязан знать все о своих подчиненных».

«Основа военной службы — понятие чести. Любой, даже самый тяжкий проступок, может быть прощен, если не задета честь, если провинившийся не поступился честью; и за любой, даже самый малозначащий поступок должно последовать суровое наказание, если виновный повел себя бесчестно. Под суровостью наказания следует понимать изгнание из армии. Когда это наказание всем покажется суровым, тогда можно сказать — армия здорова и готова к бою».

«Обучая войска, руководствуйся принципом — делай, как я».

«Полезно регулярно перемещать командиров с должности на должность, как с низших на высшие, так и с высших на низшие. Не следует бояться назначения легата в трибуны, как, впрочем, и трибуна в легаты. Разумный полководец не должен бояться упреков и обид со стороны подчиненных».

«Хочешь добиться выполнения приказа, люби свое дело».

«Научись давать воинам отдохнуть».

«Лучший отдых — перемена занятий».

«Приказы подразделяются на выполнимые (выполняемые охотно), невыполнимые (выполняемые неохотно) и безразличные. К выполнимым отнесем те распоряжения, которые в чем‑то совпадают с внутренними потребностями или желаниями подчиненных, а также те, которые в чем‑то повышают их статус. Невыполнимые — это те, которые идут вразрез с желаниями подчиненных (не важно по какой причине — по зловредности натуры или недопонимания важности задания). Безразличные — это те, которые не касаются внутреннего душевного строя или являют собой волеизъявление какой‑то высшей неподвластной непосредственному начальнику силы и спорить с которыми бессмысленно. Например, ежедневная поверка личного состава. Искусство командира заключается в умении обеспечить безусловное выполнение безразличных приказов. Добиться этого с надлежащим рвением и есть его главная задача. Плохой начальник старается перевести невыполнимые приказы в разряд безразличных, тем самым как бы самоустраняясь от контроля за их исполнением. Хорош тот, который стараясь настоять на выполнении приказа, либо сам показывает пример, либо сумеет доказать его важность и необходимость для исполнения долга. Если это не действует, следует применить разумную силу».* (сноска: Написанная Траяном книга «Дакийские войны» до нас не дошла)

Так, зачитываясь в дороге описанием Дакийских войн, префект конницы Ларций Корнелий Лонг отправился в Паннонию Отказаться от подобного предложения было бы сущим безумием.

Между тем в начале 107 года в столице начались работы по возведению форума Траяна,30 который должен был закрепить в камне величие и непоколебимую мощь мировой державы и раз и навсегда поставить точку в споре за власть над всей ойкуменой. Прицел был дальний. Развернувшееся по всей империи строительство должно было прикрыть подготовку к войне на Востоке, но, прежде всего, доказать азиатам, что сопротивляться Риму бессмысленно. Императорские легаты все это время пытались убедить парфянского царя Хосроя в неизбежности сурового возмездия в случае отказа принять условия Рима. Хосрой вел себя уклончиво, он соглашался признать формальный протекторат Рима над Арменией и в то же время требовал свободу рук в Месопотамии.

Установку колонны, вершину которой увенчала фигура императора с глобусом в руках,* (сноска: Именно так!) Лонгу довелось видеть собственными глазами. Это случилось после того, как префект вернулся в Рим из командировки в Паннонию. Вернулся опустошенный, тоскующий по Зие — племянник императора угрозами принудил помощника поступиться рабыней, а Зия со своей стороны настояла на том, чтобы Лонг продал ее Адриану. Интрига была настолько неожиданная, настолько хитроумно закручена, что ошеломленный Ларций, преклонивший колено перед одолевшей его Судьбой, согласился сразу, без гнева и обиды расстаться с полюбившейся ему женщиной. Видно, укатали префекта крутые горки. То‑то удивился Лонг, когда спустя год Зия, отпущенная Адрианом на волю, поскреблась к нему в дверь и попросила приют.

Но это уже другая история, как, впрочем, и выбор наследника, который очень непросто дался Траяну, за два года разгромившему Парфию и лишенного победы и надежд на достижение Индии восстанием в Палестине, на Кипре и Северной Африке. Это событие, как, впрочем, и жестокое убийство Порфирия и Павлина, более связаны с царствованием Публия Элия Адриана, когда Рим достиг наивысшего могущества и, добавим от себя, чья деятельность заложила основы нашей сегодняшней жизни или, точнее, нашей поражающей воображение и безусловно бредовой цивилизации.

О трудах Адриана будет рассказано в следующем романе.

До встречи, читатель.

Приложение

Поразвлекался? Отдохни…

Автор

В кратком описании мироощущения тех, кого в античном мире называли стоиками, автор не претендует на суровую точность и непременную объективность излагаемых сведений. Это направление античной философской мысли просуществовало почти полтысячелетия, начиная с III в. до н. э. и кончая II — III вв. н. э., правда, подвергаясь разного рода иным философским влияниям.

Безусловно, обзор философских взглядов, которых придерживались основатели и последователи этого учения, составленный человеком, более сведущим в античной философии, не говоря уже о таких замечательных мыслителях, как А. Ф. Лосев, М. С. Корелин, В. Ф. Асмус или Бертран Рассел, — будет и объективнее и точнее. Однако автор убежден, что главное в стоицизме не логическая последовательность, не строгая обоснованность того или иного положения, не факт сам по себе, но прежде всего отношение к факту. Главное — научиться воспринимать действительность в соответствии с тем лучшим, что в каждом из нас имеется. А что есть самое лучшее в человеке? Что самое живительное? Это, по мнению основоположников стоицизма, безусловно, знание? К нему должен стремиться каждый человек. Из всех знаний наиважнейшим они считали умение жить, точнее — жить правильно.

Зенон утверждал — каждому из нас при рождении вкладывается частичка того, что он называл пневмой или мировой душой. Природа или мировой закон (Логос) всласть одаривают ею младенца, награждают его восхитительной способностью осознать замысел своего появления на свет, почувствовать, насколько щедр поделившийся с нами своей крохотной малостью мир.

Таково, по мнению стоиков, начало прекрасной сказки, называемой жизнью.

Они утверждали, что самое малое, что требуется от человека — это научиться распоряжаться этим драгоценным даром. Этой наукой как раз и готовы были поделиться Зенон — основатель, Клеандр, Хрисипп, Посидоний, продолжатели, а также приверженцы — Сенека и Марк Аврелий. Правда, не только они, но еще и киники, эпикурейцы, последователи Платона и Аристотеля, а также отвергавшие всякие догматы скептики, утверждавшие относительность любого понятия, любой догмы, любого закона.

То, что мы называем античной философией, есть по существу роман, полузабытый, изобилующий пробелами, порой трудный для понимания, но от того не менее захватывающий и бездонный. Автор едва черпнул из него, и этого хватило, чтобы расцветить жизнь героев «Золотого века» пониманием краеугольной мудрости, о которой должен знать каждый, считающий себя добрым и образованным человеком — если мы не в силах избежать ударов судьбы, которые то и дело сыплются на нас, то уж в своем отношении к этим бедам мы абсолютны свободны.

Совершает ошибку тот, кто испытав несчастье, начинает проклинать жизнь, реальность, обстоятельства.

Тот же, кто готов смело взглянуть в лицо опасности, кто способен сохранить присутствие духа в самой трудной ситуации, — ведет себя правильно или, по определению Зенона, «согласованно».

Такому человеку известно, что все в мире свершается независимо от нас, и это безжалостность не более чем факт, не более чем условие его появления на свет. Это — оборотная сторона дара, плата за радость первого вдоха, который мы сделали, вынырнув из чрева матери.

Мир, учили стоики, одушевленное существо, развивающееся по своим внутренним законам. Мир нам ничем не обязан, но мы всем обязаны ему, и это бремя, вечное и неотторжимое, можно облегчить, если сумеешь освоить науку жизни. Добро — или точнее, благо, — состоит в том, чтобы поступать в соответствии с законами этого мира. Это означает жить «согласованно» с природой или, что то же самое, что жить добродетельно; другими словами, сама природа ведет нас к добродетели. Те, кто уклоняется от требований мировой души, начинают безумствовать и впадать в пороки. Тому есть разные причины, но, прежде всего, это незнание этих общих законов.

Первым побуждением любого существа, в том числе и разумного, является самосохранение. Но как оно сможет сохранить себя, если не будет знать, как избежать опасностей, как к ним относиться и что такое — эти несчастья, подстерегающие каждого из нас. Понятно, все знать невозможно, поэтому следует выбрать наиважнейшую часть и освоить ее (или хотя бы ознакомиться с ней). Такой областью знания является умение жить. Другими словами, умение жить — это возможность принимать решения, сообразуясь с требованиями разума. Стоики настаивали, что конечная цель — это благоразумный выбор, с чем трудно не согласиться.

Добродетель есть предрасположенность к согласию с природой. Она заслуживает стремления сама по себе, а не из страха возмездия, надежды на награду или иных внешних причин. В добродетели заключено счастье, так как она устраивает душу так, чтобы вся жизнь стала согласованной.

Все сущее стоики считали или благом, или злом, или ни тем ни другим («безразличным»)

Благо состоит в том, чтобы жить по законам этого мира. Благо — это то, что приносит пользу, а именно — разумение, справедливость, мужество, упорство, решительность, добрая воля и прочее.

Злом следует считать то, что свершается вопреки законам, установленным мировым логосом. К нему относятся неразумие, несправедливость, трусость, разнузданность, невосприимчивость к советам и прочее. Зло приносит вред. Человеческие поступки, совершаемые вопреки самому себе, своей и мировой душе, оборачиваются против совершившего их. При осознании этого, человеком овладевает страх, который является не более чем ожиданием возмездия за совершенное зло.

Ни то ни другое, или безразличное, — это все, что не приносит ни пользы, ни вреда, например, жизнь, здоровье, наслаждение, красота, сила, богатство, слава, равно как и их противоположности: смерть, болезнь, мучение, уродство, бессилие, бедность, бесславие и тому подобное. То есть можно быть счастливым и без них, причем все они могут быть использованы и во благо и во зло. Также к безразличному относится все то, что не возбуждает в нас ни склонности, ни отвращения. Например: четное или нечетное число. Среди безразличных объектов есть такие, которые обладают для нас ценностью, и те, что не обладают. Предпочтение следует отдавать тем, которые обладают — это талант, сила, красота, слава.

Человек, который знает все о себе и окружающем мире, — мудрец. Он тот идеал, к которому следует стремиться. Мудрый человек свободен от страстей, непогрешим, потому что не подвержен ошибкам, он не жалостлив и не знает снисхождения ни к кому и не отменяет никаких наказаний, следующих по закону. Мудрец не удивляется ничему, что кажется странным. Мудрец стоиков очень напоминает христианских отшельников или монахов, исключая, что монахи были подвигнуты на подвиг любовью к людям, а не только страстью жить добродетельно.

Вопрос о любви до сих пор является камнем преткновения для тех кто изучал стоическую доктрину. Одни (Б. Рассел) пишут, что мудрец в их понимании — это надменное, бесстрастное существо, исполняющее долг, в число обязанностей которого входит также помощь и сочувствие людям. Другие (в частности А. Ф. Лосев) утверждают, что понимание мира и наполняющих его объектов как совокупности и целостности живых организмов само по себе снимает эту проблему, так как мудрец только и может называться мудрецом если он обуян любовью к людям.

Упрекать стоиков в отсутствии любви, все равно, что упрекать Сократа в тщеславии, а Сенеку в корыстолюбии.

Другое дело, что эта любовь, холодна, не божественна, несчастлива, отстраненна, ведь в понимании мудреца любовь — это исполнение долга, а долг видится в том, чтобы просвещать неразумных. (Ближе других к такому пониманию совершенного человека подошел Марк Аврелий, другое дело, сумел ли он добиться счастья — об этом читай четвертый роман). Но в любом случае любовь к людям составляла существенную часть их отношения к миру.

Все познавшему ведомо, что мир (космос) — это одушевленное существо, развивающееся по своим внутренним законам. Как мы безразличны к частям своего тела или каждой нашей клеточке, так и космос безразличен к каждому из нас. Правда, до той поры, пока мы не испытываем боли в том или ином органе.

Мир мыслится трояко — это и бог, то есть обособленная качественность всего сущего; она не гибнет и не возникает. Это и само мироустройство, то есть звездный мир или космос. Это и согласованность того и другого.

Космос ограничен, конечен во времени и имеет форму шара. Единство мира обеспечивает пневма, которая пронизывает все его части так, как душа пронизывает человеческое тело. Она везде и нигде. Мир возник из первоогня и будет им же уничтожен (Кстати А. Ф. Лосев дает другое определение первоогню — эфир, что наполняет учение стоиков историческим опытом и заметно сближает его с современными взглядами на устройство вселенной. (См. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М. Мысль, 1979, С. 529.) Начал во всем сущем они предполагают два: деятельное и страдательное. Страдательное начало есть бескачественная сущность, то есть вещество; деятельное — разум в ней содержащаяся, то есть Бог. Кроме начал существуют основы. Их четыре — огонь, вода, воздух, земля.

Мудрецу известно, что среди светил иные неподвижны, а иные совершают оборот вместе со всем небом. Солнце совершает путь по кривой через зодиак, подобным образом движется и Луна. Солнце — это чистый огонь и мыслящий светоч. Звезды шарообразны, как и Земля, но Земля неподвижна.

Затмение солнца происходит, когда луна закрывает его с нашей стороны (так рисует Зенон в книге «О целокупном»).

Зима есть охлаждение воздуха по причине удаления солнца. Радуга — это отражение света от влажных облаков. Дождь — это облака, превратившиеся в воду. Молния — вспышка облаков, которые трет и рвет ветер, в результате также возникает шум, называемый громом…

Много чего еще известно мудрецу, но недостаток места заставляет автора прервать рассказ. Лучше обратиться к упомянутым уже авторам и книге Диогена Лаэртского.

Таковы кратчайшие сведения, которые, по мнению автора, будут полезны при прочтении этого и последующих романов. При этом должен предупредить — сам я не являюсь приверженцем стоической доктрины, хотя в полной мере признаю ее ценность на поступательном пути от варварского противоборства к Согласию, как принципу организации жизни.

К заслугам стоиков следует также отнести создание отвечающей и современным требованиям науки о языке, о значении слов. Хрисипп вошел в историю как один из основоположников современной логики (кстати, сам термин «логика» как обозначение одного из разделов философии введен именно стоиками). С общечеловеческой человеческой точки зрения величие таких людей, как Эпиктет и Демонакт, бесценно и вполне может быть приравнено к величию Сократа.

Христианство многое заимствовало от стоицизма. С точки зрения истории это учение одна из важнейших ступеней на пути к пониманию мира как многослойного целого.

Язычество по сути своей воспринимало мир неразделенным. Примитивный человек видел на небесах продолжение той же самой земной реальности, того же уклада, что и в его стойбище.

Лишь со временем, с появлением плеяды греческих мудрецов от Пифагора до Аристотеля, ясно обозначилась граница отделяющая мир реальный от мира потустороннего. Единство мира стало пониматься диалектически, как совокупность, сочетание, согласие многообразных элементов, имеющих единую основу. Эта идея явилась существенным моментом в духовном развитии человечества. Ее глубина до конца не измерена и сегодня, хотя реальность «странного» мира (точнее, «странных» миров) является альфой и омегой современной науки (например, мир элементарных частиц), культуры и, конечно, веры.

Стоицизм, как, впрочем, и современные мировые религии, есть ступень к пониманию мира как «согласованного» конечного целого, пронизанного смыслом, пусть даже и не всегда нам доступного, ведь задача не только в том, чтобы понять как устроена Вселенная, но, главным образом, в том, чтобы обустроить ее так, чтобы людям жилось во Вселенной счастливо, в полную меру.

Дополнительный словарь к «Траяну»

1 «История упадка и разрушения Римской империи». (1776–81). Эта книга, имевшая огромное влияние на умонастроения образованной публики в Новое время, охватывала период со 2 по 15 век нашей эры. Причиной гибели Римской империи Гиббон считал распространение христианства. (Цит. по Б. Рассел. История западной философии. Спб. Изд — во «Азбука», 2001. С. 324)

2 Теодор Момзен. История Рима. Работа гениального немецкого историка до сих пор является основополагающим трудом по этому вопросу. Понятно, что работа Момзена значительно устарела, особенно в части, касающейся осмысления классовых противоречий и некоторых существенных деталей, которые открылись в самом конце XIX и в XX веках, но в любом случае «История Рима» может служить отличной точкой отсчета, прекрасным маяком в освещении жизни и свершений древних римлян. (Здесь и далее цитируется по: Теодор Момзен. История Рима. М. АСТ Фолио, 2001 г. Т. 2, кн. 4 С. 25.)

3 Тразея Пет и его зять Гельвидий Приск — сенаторы, последователи учения стоиков, находились в оппозиции к императору Нерону. Первый в 66 г. был приговорен к смерти и покончил самоубийством, второй был изгнан, затем возвращен императором Гальбой и впоследствии казнен Веспасианом. Их славные кончины, героическое отношение к превратностям судьбы являлись почитаемыми примерами поведения, нормой следования долгу.

4 Без обвинителей — В Древнем Риме не было такого института как прокуратура, так что обвинения даже в самых тяжких преступлениях брали на себя частные лица. Такая система давала возможность каждому, кто желал выдвинуться, возбуждать уголовное дело против какого‑либо известного лица, допустившего нарушение закона (или подозреваемого в таком нарушении). Если обвиняемого осуждали, сенат мог присудить обвинителю четвертую часть имущества осужденного. Императоры, особенно начиная с Тиберия, широко использовали эту особенность римского права для уничтожения своих политических противников — наиболее видных представителей сенатской аристократии. Спрос вызывал предложение: толпы молодых провинциалов, снедаемые честолюбием, стремлением пробиться к власти и, прежде всего, жаждой денег избирали этот путь к карьере, не останавливаясь перед клеветой и лжесвидетельством. Многие из них добивались своего и проникали в сенат. Люди этого типа составляли там одну из главных опор императорской власти. Как, впрочем, и теперь.

5 Употребляя термин «офицер» необходимо иметь в виду, что автор вынужден использовать его в виду отсутствия в современном языке наименования, соответствующего ранжировке римских должностных лиц, находящихся на военной службе.

Точнее было бы называть трибунов, преторов, легатов «военными магистратами», однако подобное определение только внесет путаницу.

«Трибун», «претор», «легат», «префект», а также «центурион» это были должности, но никак не звания, существующие в современных армиях. Другими словами, командир основного оперативного соединения в римской армии назывался «легат», его заместители — «военные трибуны» (шестеро в легионе). «Претор» — командир отдельного корпуса самого разнообразного состава, «префект» (в эту эпоху) обычно командир вспомогательной части или когорты.

У нас полковник может быть и командиром полка и артдивизиона, может командовать дивизией. Когда его снимают с должности, он все равно остается полковником. В Древнем Риме было иначе. Лишенный командования легат становился обыкновенным гражданином (даже во времена императорского Рима). Вполне возможно его и называли легатом, но по существу, он как бы исключался из армейских списков, пока не получал новое назначение, так что в те времена опала, изгнание из армии, являлась страшным наказанием, граничащим с бесчестьем.

6 При увольнении от службы центурион первой когорты — или примипилярий — получал 400 тысяч сестерциев. Ларций Корнелий Лонг являлся старшим офицером, командиром отдельного отряда всадников — кавалерийской алы, составлявшей от трехсот до четырехсот (пятисот) человек. Другими словами, Лонг командовал оперативной единицей, входившей в непосредственное подчинение полководца, ответственного за тот или иной театр военных действий или за военную кампанию. В Риме офицеры конницы считались старше офицеров пехоты того же чина; декурион конницы соответствовал центуриону легиона. (Дэнисон. История конницы. Гл. III. Римская конница. Раздел 1. Древние времена.) Префект алы соответствовал первому трибуну легиона. Следовательно, наградные Лонга должны были быть значительно больше, чем у среднего офицерского состава.

Современные исследователи рассматривают корпус центурионов и как сержантский, и как младший офицерский состав (до капитана включительно). Победы римской армии во многом объясняются именно отличной подготовкой центурионов, их высочайшим профессионализмом, чего не было ни в какой другой современной им армии. Даже в войске Александра Македонского и его преемников младший командный состав (начальники лохов (25 человек) — лохаги, сотен — таксиархи), на поле боя часто выполняли обязанности рядовых бойцов, так как в составе фаланги, то есть единого, сплоченного строя, командование тактическими единицами сводилось к минимуму. Главную задачу любой военной организации — обеспечение в боевой обстановке реального управления войсками сверху донизу, удалось решить только римским полководцам, прежде всего Камиллу, Гаю Марию и Суле, а также Юлию Цезарю. При этом следует принять во внимание, что и в последующие времена военное искусство древних римлян не стояло на месте.

Дальнейшее совершенствование проходило менее заметно и плотнее закрыто исторической далью. Совершенствование организации легиона, по большей части, шло по пути улучшения его инженерной и увеличения артиллерийской составляющих (имеются в виду всевозможные средства переправы, снаряжение для штурма крепостных сооружений и метательные орудия различных типов), а также усиления отрядов конной поддержки. Другими словами легион все более становился похожим на передвижную крепость, способную обеспечить себя всем необходимым и решить на поле боя любую тактическую задачу — от опрокидывания противника до взятия крепости. Автор связывает победы Траяна именно с этими новшествами, которые ввел наш герой.

7 Секст Юлий Фронтин (40–105 гг.). Трижды консул (73 г., 98 г., 100 г.). Римский городской претор (69 г.), наместник Британии (74–77 гг.). Автор известного труда по военному искусству «Стратегемы».

8 «Между тем жители Кремоны в ужасе метались по улицам, наводненными вооруженными воинами. Резня чуть было не началась, но командирам удалось уговорить своих солдат сжалиться. Антоний Прим (военачальник Веспасиана — прим. авт.) собрал войска на сходку и обратился к ним с речью, в которой воздал хвалу победителям, милостиво отозвался о побежденных и не сказал ничего определенного о жителях города. Солдаты, однако, были движимы не только обычной жаждой грабежа — легионеры издавна ненавидели жителей Кремоны и рвались перебить их всех. Считалось, что еще во время отонианской войны они поддерживали Вителия. К тому же солдаты тринадцатого легиона, оставленные в свое время в городе для сооружения амфитеатра, не забыли оскорблений, которых им пришлось наслушаться от распущенной как всегда городской черни. Приверженцев Веспсиана возмущало, что здесь, в Кремоне Цецина устраивал гладиаторские бои; они приходили в ярость при воспоминании о том, что именно здесь дважды происходили кровопролитные сражения, во время которых жители выносили пищу сражавшимся вителлианцам и даже кремонские женщины принимали участие в битве — до того велика была их преданность Вителлию. Сыграла свою роль и происходившая в городе ярмарка — благодаря ей колония, и без того зажиточная, выглядела сказочно богатой. Позже виноватым за все здесь случившееся оказался в глазах людей один Антоний, остальные полководцы сумели остаться в тени. Сразу же после боя Антоний поспешил в баню, чтобы смыть покрывавшую его кровь; вода оказалась недостаточно горячей. Он рассердился. Кто‑то крикнул: «Сейчас поддадим огня!» Слова эти, принадлежавшие одному из домашних рабов, приписали Антонию, истолковав их так, будто он приказал поджечь Кремону, и общая ненависть обратилась на него. На самом деле, когда он находился в бане, город уже пылал.

Сорок тысяч вооруженных солдат вломились в город, за ними — обозные рабы и маркитанты, еще более многочисленные, еще более распущенные. Ни положение, ни возраст не могли оградить от насилия, спасти от смерти. Седых старцев, пожилых женщин волокли на потеху солдатне. Взрослых девушек и красивых юношей рвали на части, и над их телами возникали драки, кончавшиеся поножовщиной и убийствами. Солдаты расхватывали деньги и сокровища храмов, другие, более сильные, нападали на них и отнимали добычу. Некоторые не довольствовались богатствами, бывшими у всех на виду — в поисках спрятанных вкладов они рыли землю, избивали и пытали людей. В руках у всех пылали факелы и, кончив грабеж, легионеры кидали их, потехи ради, в пустые дома и храмы. Ничего не было запретного для многоязыкой многоплеменной армии, где перемешались граждане, союзники и чужеземцы, где у каждого были свои желания и своя вера. Грабеж продолжался четыре дня…

Так, на двести восемьдесят шестом году своего существования, погибла Кремона. Ее основали, когда в Италию вторгся Ганнибал…».

Корнелий Тацит. История. Кн. 3, гл. 32, 33, 34

9 Корнелий Тацит (55 — 119) — знаменитый римский историк, современник и друг Плиния Младшего. Его главные труды «История» и «Анналы» сохранились частично.

10 Марк Фурий Камилл — римский полководец и государственный деятель, на рубеже V–IV вв. до н. э. реформировавший римскую армию. По словам римского историка Тита Ливия — «второй основатель города», восстановивший Рим после нашествия галлов.

Тит Манлий Торкват — римский консул 340 г. до н. э., приказавший казнить родного сына за то, что тот в нарушение приказа, вызвал на поединок знатного противника. Казнь была проведена несмотря на то, что юноша одержал победу.

Квинт Муций Сцевола — пытался убить царя г. Клузий (Этрурия) Порсену в 550 г. до н. э. Пойманный, положил руку в огонь, чтобы доказать несокрушимость римского духа.

Катон Старший (Порций Катон Цензор) — консул 195 г. до н. э., историк, автор руководств по различным отраслям практ. деятельности, суровый блюститель нравов, даже Сципионов попрекавший изнеженностью и тщеславием.

Катон Младший — римский гос. деятель, всю жизнь боровшийся против Юлия Цезаря.

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший, (234–183 гг. до н. э.) — победитель Ганнибала во II Пунической войне. Сципион Младший — (вместе со своим другом Лелием Мудрым) — разрушитель Карфагена в III Пунической войне.

Фабий Кунктатор — полководец, изгнавший Ганнибала из Италии.

Марк Аттилий Регул — см. прим к С. 203

Гай Марий — консул 107, 104–100 гг. до н. э., знаменитый римский полководец, победитель кимвров и тевтонов, реорганизатор римской армии, проводивший в отношении солдат политику драконовской дисциплины. Дело доходило до того, что легионеры, задавленные хозяйственными работами, требовали от него скорейшего начала боевых действий, т. к. им легче было храбро умереть, чем сносить тягло.

11 Iners otium — «досуг», «свободное времяпровождение». Этот термин, рожденный в императорскую эпоху, несколько отличается от общепринятого нынче смысла. В императорском Риме со времен Нерона, казнившего сенатора Тразею Пета, iners otium означал досуг, противопоставленный, явно или неявно, главному занятию, в частности, государственным делам. Это словосочетание разделяло обязанности, связанные с исполнением долга, и занятия по сердцу. Смысл в том, что исполнение долга считалось одной из краеугольных обязанностей римского гражданина, поэтому любое другое дело, не связанное с gravitas — суровым достоинством и трезвым чувством ответственности — считалось постыдным, а порой и вызывающим, то есть преступным. (Я. Ю.Межерицкий. Inners otium. Статья в сборнике «Быт и история в античности».)

12 По римскому праву отец имел неограниченное право над жизнью и смертью своих детей, даже совершеннолетних и обладающих всеми гражданскими правами. Эта власть прекращалась лишь в том случае, если отец или добровольно отказывался от нее или лишался по какой‑то законной причине. Отказаться от прав на сына отец мог, позволив другому гражданину усыновить его (в таком случае отцовская власть сполна переходила к усыновившему). Власть отца над сыном упразднялась также с помощью эмансипации, которая состояла в том, что отец символически трижды как бы продавал сына избранному им доверенному лицу. Вот почему Регул формально отказался от сына, так как Кальпурния Регула заявила, что она никогда не сделает маленького Марка наследником, так как в этом случае ее состояние фактически перейдет к Регулу старшему.

13 Этот фонтан был построен на деньги некоего вольноотпущенника, соорудившего его в дар городу. Разбогатевший новоявленный римский гражданин настоял на изображении почти трехметрового Амура — бога — младенца с перевитьями на ручках и ножках. Искушенные в искусстве городской архитектуры люди убеждали вольноотпущенника, что Амур подобных размеров смешон и более напоминает чудовище. Если добровольный жертвователь загорелся желанием соорудить на площади что‑то грандиозное, шибающее в глаза, здесь куда уместнее смотрелся бы Геркулес, совершающий один из своих подвигов. Пусть герой сжимает шею Немейского льва, пусть из горла зверя вытекает струя воды. Однако вольноотпущенник остался непреклонен. «Я так хочу», — заявил он магистрату, — мой покровитель — Амур», — и скульптура была установлена. Интересная история, напоминающая события, связанные с установкой памятника Петру I на стрелке Москвы — реки и Ф. М. Достоевскому у Ленинской библиотеки.

14 Умбон — массивная металлическая бляха, в центре щита, округлый выступ (им можно было оглушить противника). Он являлся центром рельефной композиции (из стрел, молний, змей, крестов, венков, являвшихся отличительным знаком легиона, а также когорты). Вообще римский щит являлся не менее важным боевым компонентом, чем короткий иберийский меч или пилум. В бою легионеры часто использовали щит, особенно его окованные металлом кромки, для ударов по ногам и незащищенным местам противника. Щитом пытались оглушить врага. В этом смысле выступающий посередине умбон был грозным оружием в умелых руках. Владению щитом обучали не менее, а может, и более чем метанию дротиков. Римский боевой порядок, именуемый «черепаха», как, впрочем, и некоторые другие построения, немыслим без использования одинаковых щитов, вот почему в римской армии еще со времен Гая Мария, одного из великих реформаторов римского войска, щиты стали типовыми — выгнутый в сторону неприятеля прямоугольник с выступом посередине. Вес около (менее) 10 кг, размеры — 1,2´0,8 м. Изготавливались щиты из дерева, посредством набора, по краям обивались бронзовым кантом, толщина не менее 7 см

15 Даки и геты Поначалу имя «даки» относилось к одному из фракийских племен на северо — западе Дакии (Страбон). Имя же «геты» было более распространенным от Балкан до Днестра (где проживали тирогеты), в то время как имя «даки» чаще встречалось на северо — западе, западе и юге (Дакидава на северо — западе Дакии, даурсы в Далмации, даойи и диойи в Родопи и т. д.). Имя «даки», использованное латинскими авторами, чаще применялось в период Буребисты и Децебала, когда единство и политическая организация страны достигли апогея и когда, по словам Страбона, дакийская армия могла мобилизовать 200 000 человек. (Мирча Элиаде. От Залмоксиса до Чингиз — хана. Глава 1 «Даки и волки», раздел «Даки — воинское братство») Некоторые исследователи считают, что «даки» наименование пришлых в Карпаты осколков какого‑то скифского племени

16 Четырнадцати легионов. Некоторые исследователи (М. Грант. Римские императоры / пер. с англ. М. Гитт — М.; ТЕРРА — Книжный клуб, 1998) утверждают, что армия вторжения состояла из тридцати легионов и насчитывала около четырехсот тысяч человек. В электронной энциклопедии римских императоров Герберт Бенарио (Herbert W. Benario) приводит те же данные. Это совершено невероятно, потому что в этом случае Траяну пришлось бы оставить без войск бóльшую часть империи. Всего в ту пору в римской армии насчитывалось от тридцати до сорока легионов.

17 Ала («крыло») — конный отряд численностью в несколько сотен всадников (до 500 человек). Ала делилась на турмы (по 30–50 человек), те в свою очередь на декурии (десятки) Командовал турмой декурион первого десятка. Всего в турме было три офицера (скорее, унтер — офицера или сержанта), каждый из которых выбирал себе заместителя, ездившего в замке, так что турма нормальной численности состояла из 6 старших и 30 нижних чинов. Обыкновенно строились в 3 шеренги по 10 человек, иногда в 4 — по 8 человек. Командир турмы становился в середине, два другие декуриона — на обоих флангах в передней шеренге; трое заместителей — в замке, за серединой турмы и за флангами. Каждая турма имела свой значок.

18 Марк Лициний Красс (112 — 53 гг. до н. э.) — римский государственный деятель и полководец, участник первого триумвирата, в который входили также Гай Юлий Цезарь и Гней Помпей. В 53 г. до н. э. он отправился в поход против парфян, но потерпел поражение и был предательски убит. Удивительно, бόльшая часть его солдат попали к парфянам в плен и были отправлены на восточную границу, где в 36 г. до н. э. в сражении они встретились с китайским войском и были наголову разбиты.

19 В каждом легионе имелась хорошо продуманная санитарная служба. Раненых обслуживало 5 врачей. Им также было поручено наносить визиты больным в их палатках и там лечить, если болезнь была легкой (medici ordinarii); они также сопровождали солдат во время походов и экспедиций, чтобы оказывать первую помощь больным и раненым. Когда болезнь была тяжелой, людей перевозили в легионный госпиталь (valetudinarium), который был подчинен префекту лагеря, имевшему своих особых администраторов (optio valetudinarii), своих особых врачей (medicus castrensis) и своих санитаров (qui aegris praesto sunt, «которые помогают больным»)

20 Факельная связь Римская телеграфная система изображена на колонне Траяна, на которой в картинках была описана вся история дакийских войск. Система представляла собой ряд станций (на каждой станции три башни), построенных вдоль римских дорог, с которых сигнальщики, махая в определенном порядке факелами, передавали состоящее из букв сообщение. С помощью этой системы в Византий, например, передавалось известие о нападение арабов. За час «телеграмма» преодолевала примерно 900 км

21 Дороги Римляне строили дороги исключительно по прямой, невзирая на рельеф местности и иные природные препятствия. В случае необходимости в болотистых местах и на склонах гор они воздвигали огромные каменные плотины, а иногда даже пробивали подземные ходы. Конечно, нивелировщики подбирали трассу с таким расчетом, чтобы количество земляных работ было наименьшим, однако это соображение не являлось главным. Проезжую часть мостили известковыми плитами со слегка выпуклой гладкой поверхностью, с которой могла стекать вода. С обеих сторон шоссе оформлялись тротуары из более мягкого камня, а по бокам устраивали канавы для стока воды. Расстояния обозначались мильными столбами, возле них устанавливали скамьи для отдыха. Общая протяженность римских дорого составляет сотни тысяч километров.

22 Домицианов закон Первый закон, защищавший невольников, был издан во времена Клавдия. Император запретил убивать нетрудоспособных рабов, и постановил, что брошенный больной раб, если ему посчастливилось выздороветь, автоматически получал свободу. Петрониев закон (lex Petronia), принятый, вероятно, при Нероне запрещал господам отправлять рабов на арену (то есть сражаться как гладиаторы — прим. ав.) без разрешения должностного лица. Рабам, терпевшим дурное обращение со стороны хозяев, было позволено прибегать к статуям Нерона как к убежищу. Также был назначен специальный судья для разбора жалоб рабов. Это было революционное нововведение, так как позволило рабам участвовать в судебных процессах. Домициан возвел в ранг уголовного преступления уродование рабов для забавы. (В. Дюрант. С. 437) К сожалению, в полной мере эти законы начали применяться только во времена Адриана и Антонина Пия.

23 Эти суммы кажутся небольшими (16 сестерциев равны примерно 1,5 долларам), однако на сегодняшний день мы располагаем неопровержимыми данными, что в первом веке нашей эры для того, чтобы на италийской ферме прокормить ребенка вполне хватало суммы от 16 до 20 сестерциев в месяц. Траян разрешил римским детям получать государственное хлебное пособие вдобавок к тому, что получали их родители. Система алиментов… дополнялась частной филантропией. Так Плиний Младший выплачивал 30 000 сестерциев в год, как алименты для детей его родного города Комо, а Целия Макрина отказала 1 000 000 сестерциев на алименты детям испанской Таррацины.

24 «Попробуй несколько дней питаться самой дешевой пищей, носить самую грубую одежду, потом сам удивишься: «Так вот чего я боялся?» Потерпи всего лишь три или четыре дня, но так, чтобы это не казалось тебе забавой. В полной мере проникся муками тех, кто вынужден жить подобным образом. Тогда, поверь, ты убедишься, что можешь спокойно насытиться на гроши. Ты поймешь, что для обретения счастья не нужна удача, а для спокойствия — поддержка судьбы. То, что требуется для удовлетворения необходимого, судьба дает, даже не глядя в твою сторону. Только не воображай, будто при этом ты совершаешь что‑то героическое. Так живут тысячи и тысячи рабов, бедняков, крестьян и подмастерьев. Взгляни на это с той точки зрения, что ты делаешь это добровольно, и тебе будет также легко терпеть это постоянно. Ты спокойнее будешь жить в богатстве, если будешь знать, что вовсе не так уж тяжко существовать в бедности». (Сенека. Письма к Луцилию, письмо 18.)

25 Дион Кассий, римский историк, живший на рубеже II и III века, писал о Траяне: «Он выделялся среди всех справедливостью, храбростью и непритязательностью привычек… Он никому не завидовал и никого не убивал, но уважал и возвышал всех достойных людей без исключения, не испытывая к ним ненависти или страха. На клеветников он не обращал внимания и не давал воли своему гневу. Ему было чуждо корыстолюбие, и он не совершал неправедных убийств. Он расходовал огромные средства как на войны, так и на мирные работы, и сделав очень много крайне необходимого по восстановлению дорог, гаваней и общественных зданий, он не пролил ничьей крови в этих предприятиях… Он был рядом с людьми не только на охоте и пирах, но и в их трудах и намерениях… Он любил запросто входить в дома горожан, порою без стражи. Ему недоставало образования в строгом смысле этого слова, но по сути он многое знал и умел. Я знаю, конечно, о его пристрастиях к мальчикам и вину. Но если бы вследствие своих слабостей он совершал низменные или безнравственные поступки, это вызвало бы широкое осуждение. Однако известно, что он пил, сколько хотел, но при этом сохранял ясность рассудка, а в отношениях с мальчиками никому не нанес вреда».

«Он ничего не считал своим кроме того, чем могли располагать его друзья» (Плиний Младший. Панегирик, 50)

26 Мост, построенный Аполлодором, вполне может быть причислен к чудесам света, даже если исходить из самых современных требований к подобного рода сооружениям. Длина его составлял более километра. Проезжая часть опиралась на двадцать каменных быков, соединенных между собой арочными сводами. Высота проезжей части, не считая фундаментов, на которые опирались быки, составляла 50 метров над уровнем воды, ширина — 20 метров. На правом берегу была возведена крепость, на левом — предмостные укрепления. Строительство велось около полутора — двух лет.

27 Марк Аттилий Регул (ум. около 250 г. до н. э.) — полководец, создатель римского флота и победитель Карфагена во время крупнейшей морской битвы античности (в сражении приняло участие до 300 000 чел.) в 256 г. до н. э. После высадки в Африке попал в плен. Был послан на родину вместе с карфагенским посольством, чтобы передать условия мира. При этом дал честное слово, что если римский сенат отвергнет договор, вернется в Карфаген. В Риме, ознакомившись с условиями мира, призвал римлян к войне до победы, после чего добровольно вернулся в Карфаген и был подвергнут жестокой казни. Его поместили в ящик, утыканный гвоздями, где Регул умер от бессонницы. Сыновья Регула точно также поступили с двумя знатными пленниками — карфагенянинами.

28 Один из двух самых грандиозных грузопотоков древнего мира, ведущего из Китая через северный Вьетнам в Индию. Далее морем до южной оконечности Аравии и затем, опять же морем, в Египет, в Переднюю Азию и Европу. Другой маршрут из Китая в Европу, названный впоследствии «великим шелковым путем», проходил через Туркестан, Парфию и заканчивался в Ктесифоне (бывшей Селевкии) на Евфрате. Отсюда многочисленными дорогами грузы доставлялись в Сирию, Северную Африку и Европу. Китайские торговцы везли на запад шелк, керамику, изделия из железа и лака. Ввозили мулов, лошадей, верблюдов, шерстяные вещи, ковры, кожу, стекло, драгоценные камни и художественные изделия, виноград, гранаты, шафран, люцерну.

29 Золота Траян вывез из Дакии 1 650 000 фунтов, серебра — 3 310 000 фунтов. Военнопленных около 500 тысяч. (По мнению многих исследователей последняя цифра преувеличена в десять раз.)

По подсчетам автора, если взять цену 1 г золота 8, 71 $ (сведения 2000 года), а серебра — 4, 37 $ (2002 г.) за тройскую унцию (31,1 г), только золота Траян вывез на сумму на 4,7 миллиарда $, а серебра на сумму 152 миллиона $. (По Момзену римский фунт равнялся 327, 4 г.). Цифры умопомрачительные! В пересчете на таланты, получается, добыча Траяна составил около 18 тыс. талантов золота и 34 тыс. талантов серебра. По весу — около 54 тонн золота и 110 тонн серебра.

Сопоставим с добычей Суллы, воевавшего с Митридатом. Сулла набрал в качестве контрибуций около 20 000 тысяч талантов. (Талант равнялся примерно 30 кг). Только в казну Сулла сдал 15 тысяч фунтов золота и 115 тысяч фунтов серебра (фунт — 327, 43 г). По весу это составляло 1/12 часть добычи.

Двадцатью годами позже Помпей захватил на Восток добычу в размере 17 тыс. талантов.

3 °Cамое грандиозное сооружение Рима. Форум, то есть городская площадь, был равен всем сооруженным до той поры форумам, включая и площадь Цезаря и Августа. Для его сооружения Квиринальский холм был срыт на 120 м. Его интерьер со сторонами в 150 и 120 м был облицован полированным камнем. В восточную и западные стены врезались полукруглые экседры (полукруглые глубокие ниши, служили местом собраний, бесед). В центре возвышалась Ульпиева базилика, служившая местом для заключения сделок; ее наружная часть была украшена 50 колоннами, пол из мрамора. Рядом с северной оконечностью были построены две библиотеки, между ними возвышалась колонна, позади них храм, посвященный Траяну.

Content

Михаил Ишков
Траян. Золотой рассвет

От автора

Хронологическая таблица основных событий романа

Часть I. Укротитель Рима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II. Укротитель Дакии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть III. Укрощенные судьбой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Приложение

Дополнительный словарь к «Траяну»