Карина Тихонова

Дневник его любовницы,

или Дети лета

Деду и бабушке, самым близким людям в моей жизни.

Смеральдина:

— Когда б мне дали власть, я б приказала,

Чтоб всюду все неверные мужчины

Носили по одной зеленой ветке.

Тогда бы города все превратились

В цветущие и пышные сады!

К. Гольдони «Слуга двух господ».

●●●

Я сунул ключ в замочную скважину и осторожно повернул его.

Щелчка не было. Тяжелая бронированная дверь, которую мы недавно установили, открылась бесшумно.

Из полутемного коридора на меня пахнуло запахом апельсинов, смешанным с запахом хороших духов. Когда-то мне это смешанное сочетание очень нравилось. Давно, когда я еще не успел пресытиться официальным признанием критиков и читателей, а также связанным с этим материальным достатком. Когда же началось мое восхождение? Лично мне кажется, что началось оно очень давно. Еще в прошлой жизни. Возможно, во мне говорят гены моих предков. Мой отец, дед и прадед были профессиональными писателями и специализировались на историческом русском романе. Так сказать, Дюма отечественного разлива.

Со славой и популярностью отношения у них складывались по-разному. Больше всех в этом отношении повезло деду, который лично принимал участие в Гражданской войне на стороне красных. События своей ранней юности он позже описал в нескольких исторических романах, а поскольку спрос на литературу такого рода раньше был высоким, то его книги расходились по бывшему Союзу невиданными тиражами. Школьники писали по ним сочинения, а это говорит о многом. В общем, литература, которую ваял дед, была идеологически выдержанной и признавалась образцом для подражания.

Отец, созрев для творчества, начал ваять книги совершенно иного направления. Литература такого толка раньше называлась диссидентской. Нужно ли говорить, что на официальное признание отец никогда не рассчитывал? Правда, мне кажется, что помимо содержания, книги отца грешат еще одним серьезным недостатком: они не слишком талантливы. А вот книги деда, хотя сейчас его никто не переиздает из-за сменившегося политического курса, кажутся мне яркими и интересными. Парадокс! Кто бы мог подумать, что помимо правильных идеологических установок, в литературе требуется такая мелочь, как одаренность!

Я бесшумно прикрыл дверь и, не разуваясь, отправился на кухню. Есть хотелось ужасно, но я боялся разбудить жену. И не потому, что я такой хороший заботливый муж. Просто опасался выволочки.

Я вошел на кухню, окинул равнодушным взглядом огромный, почти тридцатиметровый простор, уставленный дорогой мебелью и нашпигованный современной техникой.

Хорошо зарабатывать я начал лет восемь назад. Помню, каким душевным потрясением стал для меня мой первый приличный гонорар, равнявшийся пяти тысячам долларов. Я держал в руках толстенькую денежную пачку, перебирал новенькие хрустящие бумажки и чувствовал себя, по меньшей мере, Крезом.

Что же я тогда купил?

Я напрягся.

Ну, да! Свою первую машину! Подержанный, но все еще симпатичный «опель»! Господи, как же давно это было!

Я открыл дверцу двухкамерного «Боша» и присел на корточки.

Самое вкусное моя жена почему-то прячет на нижней полке. Ага, вот что мне нужно: болгарская брынза, остатки малосольной семги, сырокопченая колбаска…

— Доброе утро.

Я выронил из рук палку колбасы, вскочил на ноги и обернулся. Позади стояла моя жена.

Знакомьтесь, гости дорогие. Ольга Ивановна Петербургская. Нет, это не кличка. Это моя фамилия, которую жена приняла вместо собственной после регистрации, как и полагается покорной супруге. Да-да! Вот какая у меня фамилия!

Эта фамилия когда-то стала псевдонимом моего прадеда, первого писателя в нашем роду. Родовая фамилия «Матушкин» показалась издателю не слишком презентабельной, и он придумал прадеду звучный псевдоним. С тех пор псевдоним крепко прирос к мужским представителям нашего рода, а настоящая фамилия как-то забылась, стерлась, полиняла и была выброшена на помойку.

— Привет, — ответил я неловко.

Жена прошлась по кухне и выключила чайник.

— Есть будешь?

— Буду, — ответил я и ногой захлопнул дверцу холодильника.

Но повернуться к жене спиной не осмелился. Наверное потому, что чувствовал себя виноватым.

Оля разговаривала со мной тоном сдержанного трагизма, которым хорошо воспитанные жены знаменуют возвращение блудного мужа, не ночевавшего дома. Насколько я помню, Оля вообще никогда не повышала голоса. Ее реакция на разные житейские драмы всегда однообразна, как смена времен года.

Вот и сейчас моя разлюбезная не стала обременяться повышенным тоном и ненормативной лексикой. Она так давит меня своим благородством и хорошим воспитанием, как не давит асфальтовый каток.

Хотя мне почему-то все это давно безразлично.

— Я ночевал на даче, — отчитался я.

— Да?

Опять-таки, никаких тебе нравоучений. Но было в ее тоне что-то такое, отчего я разозлился.

— Да, — отчеканил я. — Просидел за романом до половины первого. Потом лень было домой ехать. Вот и остался на даче.

— А позвонить не мог?

— Я думал, ты уже спишь.

Оля ничего не ответила. Подняла колбасу, валявшуюся на полу, и отнесла ее к раковине. Вытерла посудной тряпочкой, достала разделочную доску и начала нарезать палку тонкими ломтиками.

— Это правда, — сказал я безнадежно.

Она опять промолчала. И я не стал настаивать на своем оправдании.

Самое смешное то, что я действительно ночевал на даче. И действительно потому, что засиделся над книгой, которую скоро нужно сдавать.

Впрочем, не стану врать и прикидываться идеалом. Муж я далеко не образцовый, и походы налево у меня все еще иногда случаются. Хотя почему я оправдываюсь? Пусть мужчина, который не ходит налево, первым бросит в меня камень! Не скажу, что меня так сильно привлекают интимные приключения. Скорее, все происходит оттого, что я — человек слабохарактерный. Когда симпатичная и привлекательная дама начинает делать мне авансы, мне ужасно сложно от них отказаться. Ну, не могу я обидеть даму невниманием! Не верите? Ваше право.

Два года назад в моей жизни возникла прелестная девушка по имени Саша. Она принесла мне на рецензию свой роман, и я его послушно прочитал, хотя терпеть не могу давать отзывы о чужой работе. Роман был слабенький, наивный, со множеством исторических огрехов. Но у Саши были такие огромные голубые глаза, окаймленные такими длинными черными ресницами, что сказать ей правду у меня просто язык не повернулся.

— Неплохое начало, — выкрутился я дипломатично. — Работайте дальше. Возможно, напишите достойную книгу.

— Правда? — обрадовалась Саша.

— Возможно, — повторил я нейтральное дипломатичное слово.

— Спасибо!

Саша похлопала ресницами, глядя на меня испытующим взором, и спросила:

— Вы не пообедаете со мной?

Я закряхтел.

Спору нет, девочка прелестная, но я предпочитаю женщин от тридцати пяти и выше. Как я уже говорил, на интимные подвиги меня не особенно тянет, просто иду на поводу у женщин, которым я отчего-то приглянулся. Ну, а после исполнения обязательной программы хочется о чем-то поговорить. Поэтому охотнее всего я поддаюсь женщинам взрослым и, желательно, умным.

Саша выглядела несмышленышем, по недосмотру няни оказавшейся в гостиной среди старших. Милая девочка, неуверенно заглядывающая в глаза гостям.

— Благодарю, в другой раз, — ответил я неловко.

Сашино лицо вытянулось.

— Почему? — спросила она.

— Я занят, — ответил я уже холодней.

Не люблю, когда женщины становятся навязчивыми. Даже если они молоды и прелестны.

— Я вам не нравлюсь? — спросила Саша бесхитростно. И это меня добило. Вот как ответить на такой вопрос?

— Хорошо, давайте пообедаем, — согласился я, проклиная в душе свою слабохарактерность.

И обед плавно перешел в ужин.

Честно говоря, узнав, что Саше не двадцать, а тридцать лет, я сильно удивился. Но обрадовался. Дамский тридцатник находится гораздо ближе к моим сорока пяти. Женщины в тридцать лет — вполне сложившиеся люди, обладающие определенным жизненным опытом. Сашка в свои тридцать четко понимала, чего хочет в этой жизни, и для реализации этого плана ей потребовался я.

— Покажи издателю мою книгу, — говорит она мне время от времени.

— Рано, — отвечаю я. — Этот роман недостаточно хорош.

— Ты говорил, что он лучше предыдущего, — напоминает Сашка.

— Лучше. Но еще недостаточно хорош.

Сашка умолкает и садится за компьютер.

Иногда я думаю: почему она выбрала для себя именно литературную стезю, а не дорожку к попсовой карьере, например? Голоса нет? Фигня. Вытянут на спецэффектах. А все остальное в боекомплекте имеется: и милая мордочка, и хорошая фигурка, и острые зубки, и жесткая целеустремленность, и потрясающая работоспособность… Иногда я хочу задать ей этот вопрос, но смущаюсь. Мне кажется, что она может на меня обидеться.

Сашкины романы я издателю показывать не собираюсь. Они слишком слабые, чтобы издатель, старый матерый волк, этого не углядел. А издавать слабые романы из любви ко мне он не станет. Точно знаю.

— Тебе звонила какая-то дама, — сказала Оля, и я чуть не подавился. Черт! Что значит нечистая совесть!

Сашка мне домой звонить не будет. У нее, конечно, множество недостатков, но я их отношу к категории приятных. Подкидывать свинью любовнику не в ее духе.

— Какая дама? — спросил я осторожно.

— Не знаю, — ответила Оля равнодушно. — Не представилась. Сказала, что у нее для тебя есть сюрприз, и она хотела бы поговорить с тобой лично.

— Сюрприз, — повторил я вполголоса.

Откусил кусок бутерброда с колбасой и принялся мрачно перемалывать его зубами. Не люблю я сюрпризы. Особенно тогда, когда мне их обещает дама. Черт знает почему. Интуитивно, что ли…

Итак, от кого я могу ждать сюрпризов? Особенно неприятных?

С женщинами у меня отношения складывались по-разному. Есть женщины, которые считают меня порядочным человеком, есть женщины, считающие иначе. В основном те, с которыми у меня раньше были амурные отношения. Расставались мы по-разному. Для женщин этот процесс всегда неприятен, поэтому бывший любовник для них персонаж отрицательный. Но вряд ли кто-то из моих бывших пассий так долго ждал, чтобы отомстить.

Последние два года у меня на личном фронте наметилось некоторое перемирие. Кроме Сашки никаких грехов на совести не имею. А Сашке мне мстить пока не за что. Да, я не показываю издателю ее романы. Но я же не отказал ей окончательно! Пускай работает! Надежда на успех очень стимулирует человеческое существование!

Кроме того, чтобы Сашка не обременялась житейскими мелочами, я посоветовал ей бросить работу. В конце концов, я человек вполне обеспеченный, чтобы создать близкой женщине комфортные условия для творчества. Обязанной Сашка себя не считает, и вовсе не потому, что она со мной спит. Просто она давно и добровольно взвалила на себя обязанности секретаря: составляет мой ежедневный график, четко помнит, когда я должен сдать новый роман, с кем и во сколько я должен встретиться, отвечает на письма поклонников и поклонниц, а также поддерживает с ними связь через сайт в Интернете. Так что, та тысяча долларов, которую я ежемесячно кладу на ее счет, вполне может называться зарплатой.

Нет. Сашка мне «сюрпризов» подкладывать не станет. Кто станет? Я откусил еще один кусок от бутерброда. Никто в голову не приходит.

И потом, с чего я решил, что сюрприз обязательно должен быть неприятным? Вполне возможно, что звонившая дама хочет осчастливить меня известием о том, что мой последний роман представлен в номинации «Лучшая книга года»!

Таких премий у меня целых три. Есть даже одна иностранная. Отчего-то мои книги расходятся во Франции хорошими тиражами, и год назад меня премировали как лучшего иностранного автора, издающегося в переводе. Так что все может быть. Не нужно впадать в панику.

— Как дела на работе? — спросил я жену.

— Все нормально. Разбираем запасник.

— А у вас есть запасник? — бестактно удивился я.

Зря. Эта тема, в отличие от моего неночевания дома, вызвала у Оли яростный взрыв негодования.

Оля работает в городском музее изобразительных искусств. Честно говоря, я по простоте душевной считаю его коллекцию не слишком впечатляющей. Да, конечно, я хожу на разные официальные мероприятия, которые проводятся в музее. Кроме того, я иногда посещаю музей просто так, для души. И среди картин, выставленных в зале, нашел только несколько, достойных называться произведением искусства.

Мне ужасно понравился небольшой этюд Серова, явно выполненный художником для души, не для продажи. Пустынный берег моря и одинокая фигурка девушки, сидящей на берегу.

Ничего лишнего. Незаконченная схема, до которой у художника позднее не дошли руки. Но отчего-то этюд трогает мою душу. Может оттого, что в нем колдовским образом удержалось обаяние настоящей жизни: запах моря, его негромкий мерный шум, безграничность горизонта, блики солнечного ветра на тяжелой волне…

Может оттого, что размытая, нечеткая фигурка девушки кажется таинственной и дает простор для моего воображения, и так развитого слишком сильно. А может оттого, что я просто люблю море.

Наш город был основан еще при Петре. Главным объектом в нем стал, естественно, порт. Ради него и выстроили на берегу несколько длинных бараков, в которых жил «обслуживающий персонал», как сказали бы сейчас.

Порт свое дело сделал. В Город потянулись караваны судов, желающих торговать с богатой Русью. Корабли приходили в порт со всех концов света, привозили удивительные заморские изделия, радующие глаз, взамен забирали пушнину, металл, пеньку, в общем, сырье, которое позже возвращалось обратно в обработанном виде и стоило в три раза дороже. Жаль, что с тех далеких времен ничего в Российском государстве не переменилось. Ну, да не об этом сейчас речь. Главное то, что портовые бараки перестали вмещать всех, кто работал и жил на море, и потребовались новые капитальные постройки.

Постройки не замедлили явиться. Город вырос необыкновенно быстро и стал одной из главных портовых столиц России. Будущие жители прибывали со всех концов государства Российского и даже из-за границы. Сюда охотно бежали крепостные, ибо по указу матушки Екатерины, беглые, работающие в порту, не подлежали возвращению хозяину и считались свободными людьми. Так что в этом отношении моряки были уравнены с казачеством. Еще в город толпами прибывали разные умельцы. Город рос и развивался так стремительно, что кроме рабочих рук, требовались умные головы, способные рассчитать постройку новых домов в несколько этажей, распланировать улицы, проложить сточные канавы, а позднее канализационные трубы, водосток, придумать и создать красивые фонтаны…

В общем, Город жадно поглощал всех, кто умел и хотел работать, несмотря на национальность прибывших и их религиозные взгляды. Так, тихо и благополучно, он просуществовал вплоть до революции.

В советские времена Город не утратил своего высокого материального статуса. Более того, он его упрочил. Теплое южное море и необыкновенная щедрая обильная земля привлекли сюда множество туристов. Город попал в план курортной инфраструктуры Советского Союза, одна за другой были построены на берегу туристические базы отдыха и симпатичные небольшие санатории. В общем, в неправильные социалистические времена Город жил так сытно и комфортно, как никогда до и никогда после.

Зарплата жителей не особенно интересовала. Почти у каждого горожанина имелся неплохой дачный участок, на котором в изобилии произрастали разные фрукты-овощи. Они и обеспечивали неслабый дополнительный доход в курортный сезон, который в Городе длился почти пять месяцев.

После развала Союза Город, как большинство других российских городов, оказался брошенным на произвол судьбы. У порта сменилось несколько хозяев, двое из них последовательно объявляли предприятие банкротом.

В общем, не буду обременять вас пересказом грустных реалий нашего раннего демократизма. Вы о них знаете ничуть не хуже, а может, и лучше меня. Скажу только одно: слава богу, выкарабкались.

Не до конца, конечно; вернуться к уровню жизни тысяча девятьсот восьмидесятого года нам пока не удается, но появилась надежда в ближайшие десять лет этого уровня достичь. Порт живет и работает, а вместе с ним живет и работает Город. Да, тяжело. Да, с перебоями. Но альтернативы у людей нет. Либо жизнь, либо смерть. Вот так все просто. Поэтому приходится как-то выживать. О себе не говорю. Я отношусь к привилегированному слою общества. В материальном смысле.

Я допивал чай, слушая, как негромко бушует Оля. Допил, поставил чашку на блюдце и примирительно сказал:

— Прости. Был не прав.

Оля споткнулась на середине длинного упрека. Я ощутил некоторую неловкость. Взял и обломал человеку кайф. В конце концов, Ольга так редко позволяет себе оторваться, что можно было перетерпеть небольшую женскую слабость.

Забыл сказать, что моя дражайшая супруга работает в музее экспертом-искусствоведом. Оля окончила питерский институт культуры. Я в это же время учился в питерском университете на факультете журналистики. Встретились и познакомились мы совершенно случайно. Как-то вечером я возвращался в общагу и увидел на углу людного перекрестка девушку, стоящую на одной ноге. Нет, вы неправильно меня поняли. Оля не одноногая. Просто у правой туфельки сломался каблук, и Оля, поджав одну ногу и балансируя на второй, пыталась его, что называется, «присобачить». Она производила столь трогательное впечатление со стороны, что я не смог пройти мимо. Подошел к ней, предложил помощь… Вот так, слово за слово, мы познакомились. Когда же в разговоре выяснилось, что мы из одного Города, и имеем массу общих знакомых… В общем, вы и сами все понимаете. Мы были просто обречены на близкие дружеские отношения. Через год, после окончания вуза, мы поженились.

Иногда я спрашиваю себя: почему я женился именно на Оле? Честно говоря, я не был в нее безумно влюблен. На параллельном курсе училась девушка, которая вызывала у меня гораздо более сильные чувства. Но предложение я сделал не ей, а Ольге. Наверное, все дело в том, что Оля выглядела ужасно беззащитной и неловкой. Если была хоть малейшая возможность попасть в неприятное положение, то Оля в него попадала. Ее нужно было постоянно направлять, отводить в сторону от глубоких ям и острых углов, и я в конечном итоге стал считать это своей обязанностью. Да-да! Можете смеяться, если хотите! Девушка, которая училась со мной в университете. Подобных чувств не вызывала. Она была человеком сильным, самодостаточным, уверенным в себе. В общем, полной противоположностью Ольге. Так все и вышло.

— Рада, что ты извинился, — сказала Оля все еще недоверчивым тоном.

— Был не прав, — подтвердил я с готовностью.

— Хорошо.

Оля окончательно успокоилась и спросила:

— Еще чаю?

— Нет, спасибо.

Она налила чай в свою чашку, присела напротив меня за стол. Честно говоря, я уже собрался уходить, но сделать это сейчас было неловко. Не так часто мы с женой общаемся вот так, тет-а-тет за семейным завтраком, чтобы я мог встать и оставить ее одну.

«Подожду минут десять, — решил я. — Приличия есть приличия».

— Антон, я хочу купить новую машину, — сказала Оля.

Я безмерно удивился:

— Зачем тебе новая? Ты на этой ездишь не больше двух месяцев.

Оля посмотрела на меня в упор.

— Тебе жалко? — спросила она.

Я неловко пожала плечами.

— Конечно, нет! Ради бога! Просто не ожидал от тебя такой просьбы…

Глаза Оли смотрели на меня, не отрываясь. Я не мог определить их выражения, и мне это отчего-то не понравилось.

— Почему не ожидал? — спросила Оля.

— Я тебя полгода уговаривал эту машину купить…

— Другими словами, ты так привык к тому, что я ничего не прошу, что решил и дальше на мне экономить?

Я невольно поперхнулся. Грубо, но справедливо.

Поймите правильно: денег мне ничуть не жаль. Но Ольга всегда казалась мне человеком настолько далеким от всяких житейских мелочей, что забота о новой машине в этот образ абсолютно не вписывалась.

Не верите, что существуют такие люди? Вот вам пример. На двадцатилетие нашей свадьбы, два года назад, я подарил Ольге колье с бриллиантом. Бриллиант был неплохой, обошлось мне колье в десять тысяч долларов, и я посчитал, что это вполне приличный подарок. Оля приняла колье спокойно, взрыва восторга не последовало, и я на нее даже немного обиделся.

Как-то раз, собираясь с женой на пляж, я спросил:

— Ты, что, в колье пойдешь?

— Ну, да, — ответила Оля простодушно. — Нельзя?

Я почесал затылок.

— Да нет, почему нельзя… просто оно может расстегнуться…

— Ну и что?

Я снова почесал затылок. Конечно, не последние десять тысяч долларов на моем счету, но отчего-то мне их жаль.

— Оль, надевать на пляж дорогие украшения всегда считалось дурным тоном, — сказал я мягко.

Она поразилась так безмерно, что заподозрить ее в неискренности я не мог.

— Дорогие украшения? — переспросила жена.

— Ну, да! Может, десять тысяч долларов и не смертельная для нас сумма, но все же…

— Десять тысяч долларов?!

Ольга быстро расстегнула застежку, сорвала с шеи колье и осмотрела его так, словно впервые увидела.

Потом посмотрела на меня огромными изумленными глазами и уточнила:

— Оно настоящее?

И я расхохотался. Оказывается, жена на полном серьезе считала, что я подарил ей обыкновенную чешскую бижутерию, красиво сверкающую на солнце. Вот вам пример Олиной… как бы это сказать… Олиного равнодушия к разным житейским соблазнам.

Она довольно долго отказывалась от собственной машины, и два месяца назад я с трудом уговорил ее купить небольшой вертлявый автомобильчик «пежо», словно специально придуманный для хрупких миниатюрных дам. Таких, как Оля.

— Мне неловко, — отбивалась жена. — У нас на работе ни у кого нет машины. Даже у директора.

— Оля, я прошу тебя, — настаивал я. — Пойми, в нашем положении автомобиль не роскошь, а дополнительное средство безопасности.

Говоря это, я ничуть не кривил душой. В последнее время в Городе начали набирать обороты преступления, связанные с похищением людей. И мне не хотелось, чтобы Ольга пополнила этот печальный список. В общем, уговорил, но с трудом. Поэтому заявление жены о смене машины меня, мягко говоря, удивило.

— Я не собираюсь на тебе экономить, — ответил я несколько сухо. Может, потому, что в Олиных словах была доля правды. Меня, в общем, устраивало отсутствие дорогих запросов у жены. Да и какого мужчину это бы не устроило?

— Деньги я, конечно, дам. Сколько тебе нужно?

— Не знаю, — ответила Оля, качая ногой. — Тысяч пятнадцать…

— Сколько?!

Она посмотрела на меня все с тем же непонятным выражением в глазах.

Я взял чайную ложку и принялся крутить ее в пальцах. Повторяю, денег мне не жалко. Я просто не доверяю практической сметке жены.

— Какой автомобиль ты хочешь купить? — спросил я.

— «Фольксваген», — быстро ответила Оля.

— Новый, подержанный?

— Пока не знаю. Не нашла нужный.

Я кивнул.

— Что ж, вполне достойная машина. Если продать «пежо», пятнадцать тысяч тебе хватит даже на новую, самую навороченную модель. Но ты уверена, что тебе не впарят липу?

Оля поморщилась.

— Слышали бы тебя твои читатели, — сказала она недовольно. — Они, глупые, уверены, что ты и дома выражаешься тем же возвышенным классическим русским языком, на котором пишешь.

Я немного обиделся.

— Я стараюсь говорить правильно.

— Да? — ехидно уронила жена.

Минут пять мы помолчали.

Затем я откашлялся, положил ложку на место и сказал:

— Деньги переведу на твой счет завтра же.

Жена рассеянно кивнула. Поблагодарить меня не сочла нужным. Что ж, может, оно и правильно. Пятнадцать тысяч долларов — мизерная компенсация за шалости мужа на стороне.

Детей у нас нет, и никогда не было. Честно говоря, меня этот факт ничуть не напрягает. Я не слишком восторженно отношусь к проблемам, которые создает наличие отпрысков, и не люблю их решать. Не люблю проблемы вообще, какого бы порядка они ни были.

Подозреваю, что Оля страдает от того, что не реализовала свои материнские чувства. В семьях, где нет детей, женщины часто переносят материнский инстинкт на мужа. Со мной у Ольги этого не получилось.

Я не гожусь на роль взрослого сыночка. Слишком рано я стал самостоятельным человеком. Финансовая независимость мою самостоятельность упрочила, и я стойко уклонялся от всех попыток жены меня понянчить. Не знаю, кто из нас двоих бесплоден. И не хочу знать. На эту тему мы с женой не говорим.

Но иногда мне бывает жаль, что у Ольги нет возможности занять не только свою голову, но и свое сердце. Я — неподходящая для этой цели кандидатура, а кроме мужа, родителей и детей сердце женщины никто не занимает. Разве что любовник…

Но в такой поворот событий я не верю. Оля слишком правильный человек, чтобы обманывать мужа. А может, я, как и все мужчины, живу иллюзией? В любом случае, не хочу знать правду. Даже если это и так.

Я поблагодарил Ольгу за завтрак, поднялся со стула и пошел в свой кабинет. Бываю я здесь редко, и вообще в городской квартире, которую ремонтировала и обставляла жена, ощущаю себя гостем. Но ей этого не говорю. Обидится.

Итак, я вошел в кабинет, окинул равнодушным взглядом холодный безукоризненный дизайн, подошел к массивному столу и уселся в вертящееся кожаное кресло. (Ненавижу такие кресла!)

Достал из кармана мобильник, набрал номер и приложил аппарат к уху.

Сашка ответила почти мгновенно:

— Да!

— Привет, — сказал я.

Не знаю почему, но при звуках ее бодрого жизнерадостного голоса у меня сразу поднимается настроение. Вот и сейчас я почувствовал себя намного лучше. Может, я энергетический вампир? Краду у девочки часть ее молодости?

— Привет, — ответила Сашка все так же приподнято.

— Как дела?

— Нормально. А у тебя?

— Тоже ничего. Вчера сделал тридцать страниц, — не удержался и похвастал я.

— Да ну!

Сашка что-то быстро прикинула в уме.

— Значит, ты на двести двадцатой странице.

— Точно, — ответил я с невольным уважением.

Сашка всегда абсолютно точно помнит, на какой странице я завершил вчерашнюю работу. У нее вообще идеальная память на цифры и незаурядные математические данные. С задачками из учебника десятого класса по алгебре она расправляется одной левой. Ее об этом часто просит соседский лоботряс.

— Молодец! — похвалила Сашка. — Значит, тебе остается примерно сто страниц. По десять страниц в день, получается десять дней. Три дня на вылизывание…

Она минуту помолчала и бодро сообщила:

— Двадцать пятого июня сможешь сдать роман.

— В график укладываюсь?

— Вполне. Даже опережаешь.

Сашка еще немного подумала и добавила насмешливо-одобрительным тоном:

— Стахановец…

Я скромно отмахнулся, как будто она могла меня видеть.

— Что у меня на сегодня запланировано? — спросил я.

— Сейчас посмотрю, — ответила Сашка и зашелестела страничками ежедневника. — В общем, почти свободный день. В четыре читательская конференция в новой библиотеке, и спи-отдыхай.

— В четыре? — уточнил я.

— В четыре.

— Форма одежды?..

— Обычная, — ответила Сашка. — Будут твои поклонники и поклонницы, а больше никого. Так что надень джинсы и майку. Очень демократично.

— Ладно.

Мы помолчали еще немного. Я понял, что Сашка от меня чего-то ждет, и быстро спросил:

— Когда увидимся?

— Не знаю, — ответила она после паузы.

Ясно. Барышня практичная и ждала от меня совсем другого. Например, того, что я спрошу ее о новом романе. Восьмым по счету за время нашего знакомства. Не спрошу. Мне его так и так читать придется.

— Я сегодня на дачу перебираюсь, — отчитался я.

— Один? — уточнила Сашка.

Уточнила не из-за ревности, а опять-таки по практическим соображениям. Ну, например, можно ли мне звонить по вечерам, можно ли внезапно нагрянуть в гости, и так далее.

— Один, — ответил я.

Ольга дачу не любит так же сильно, как я не люблю городскую квартиру. На даче жена появляется раз в месяц. Выдерживает ровно один день и тут же смывается назад, в город.

Но я по этому поводу не переживаю. У Оли своя жизнь, у меня своя. Печально? Возможно. Но вполне тривиально. Покажите мне людей, которые живут лучше после двадцати лет брака. Лично я таких не знаю. По крайней мере, мы с женой не треплем друг другу нервы. И меня это очень радует.

— Понятно, — ответила деловая Сашка. — Продукты купил?

— Сегодня заеду. После встречи с читателями.

— Не забудь.

Мы помолчали еще немного. Сашка ждала. Я хотел спросить, как идет работа над ее новым романом, но не смог выдавить из себя даже небольшого интереса.

— Может, заедешь завтра ко мне? — предложил я.

— Созвонимся, — коротко ответила Сашка и разъединилась.

Мне в ухо понеслись короткие гудки. Я сложил телефон и сунул его в карман брюк. Несмотря на сухой деловой тон беседы, настроение осталось приподнятым. До чего же приятная вещь — молодость!

До четырех часов я немного поработал. Работал лениво, потому что не могу сосредоточиться, зная, что придется уходить. Чтобы полностью зарыться в роман, мне нужно знать, как Пятачку, что «до пятницы я совершенно свободен».

В три часа и вылез из-за стола, потянулся, закрыл ноутбук и спрятал в карман дискету с наработанными пятью страницами текста. Приеду на дачу, перегружу в свой любимый компьютер.

Ноутбук, который мне подарила Оля, я почему-то не люблю. Нет, это отличная мощная машина с современным дизайном и множеством приятных разнообразных возможностей. Еще он отлично вписывается в интерьер кабинета, обставленного Олей с большим вкусом. Подозреваю, что по этой причине она его и купила. Но я этот малогабаритный холодный чемоданчик не люблю. Не работается мне на нем, и все!

Когда я открываю крышку ноутбука, у меня возникает ощущение, что на мне тесный пиджак, который жмет в плечах. Экран находится очень близко от лица, и это раздражает. Еще меня раздражает, что после пяти минут моего творческого раздумья, компьютер убирает с монитора текст и начинает гонять из угла в угол какие-то разноцветные шарики. Мне эта привычка кажется отвратительно высокомерной. Машина словно говорит мне:

— До чего же с тобой скучно, убогий! Ничего-то ты придумать не можешь! Придется развлекать себя собственными силами…

На даче у меня стоит старенький и нежно любимый «Пентиум». Возможности у него по сравнению с ноутбуком ограниченные и скромные, фигура громоздкая, дизайн примитивный, но я этот старенький системный блок люблю. Когда я сажусь за стол и включаю в сеть такой же старенький монитор «Самсунг» с тяжелым длинным задом, у меня в мозгу немедленно начинают генерироваться идеи. Иногда мне кажется, что загрузка у нас с компьютером идет параллельно. Оля изгнала «Пентиум» на дачу давно, с началом ремонта. А вместе с ним из дома отбыл я. Добровольно.

В общем, я хочу сказать… Вполне понимаю хорошего писателя Стивена Кинга, который, будучи человеком не бедным, пятнадцать лет пишет на одном и том же устаревшем компьютере. И даже как-то сказал, что его старенький системный блок работает не на электрическом токе, а на каком-то другом виде энергии. Честно говоря, он прав. Есть у вещей своя бессмертная душа. Мой «Пентюх» очень хорошо чувствует мое настроение. Если работа не идет, я просто физически ощущаю, как от компьютера начинают исходить теплые энергетические волны. «Пентюх» старается меня успокоить.

— Расслабься, — говорит он мне дружески. — Это все ерунда. Подумаешь, сегодня три страницы написал. Зато завтра двадцать выдашь! Времени впереди много, ты все успеешь…

В отличие от ноутбуку, мой добрый «Пентюх» никогда не демонстрирует высокомерное превосходство над хозяином. Мы с ним находимся примерно на равных. Наверное, именно поэтому я его люблю так сильно и преданно. Я тоже не слишком новая модель гуманоида с довольно ограниченным набором возможностей. Есть модели поновей и покруче. Я бы даже сказал, гораздо новей и гораздо круче.

Я вышел из кабинета и направился в спальню. Оля сидела на кровати и приводила в порядок ногти. Перед ней работал телевизор.

— Слушаешь? — спросил я.

— Ага, — ответила жена, не поднимая головы.

— Нашла, что слушать, — покритиковал я, доставая из гардероба джинсы и свежую майку.

— Мне нравится, — ответила Оля.

В ее голосу прозвучал упрек. Действительно, по какому праву я решаю за жену, что ей смотреть и слушать?

На экране лицедействовал старый политик новой формации, которого очень любят приглашать на различные телевизионные шоу. Наверное потому, что с ним не скучно. Никогда нельзя заранее угадать, чем он потешит народ на этот раз: подерется в прямом эфире с оппонентом или высморкается ведущему в галстук. Я называю его «Демократор». Что это такое? Поясняю: демократор — это помесь демократа с терминатором. Внешне, конечно. Разрушить самостоятельно Демократор ничего не может, он только имитирует независимость, но поступает всегда так, как требует его хозяин. В соответствии с вложенной в него программой, так сказать.

Раньше я наблюдал за этим кривлянием с недостойным любопытством и часто смеялся. Сейчас постаревший обрюзгший Демократор стал вызывать у меня жалость. Когда я смотрю на его добросовестные попытки завести себя до нужной кондиции, то почему-то вспоминаю слова из бессмертного хита Аллы Борисовны:

— Смешить вас мне с годами все трудней…

Вот и сейчас шея демократора побагровела от усиленного прилива крови, а сам он начал пыжиться и раздуваться, как бабки-кликуши в деревнях, вводя себя в истерический транс. Я смотрел на это неэстетичное зрелище и мысленно клеймил телевизионное руководство, постоянно эксплуатирующее несчастного политика. Я понимаю, им нужен рейтинг, кроме того, и самим повеселиться хочется… Но они не боятся, что Демократор, концертирующий чаще Михаила Задорнова, просто свалится на пол студии и умрет от апоплексического удара? Ведь все к тому идет! «Какой бы ни был, а все ж таки живое существо», — говорила одна соседская бабушка, подкармливая задиристого дворового кота-горлопана.

Я забрал вещи и вышел из спальни. Смотреть на мучения Демократора в последнее время выше моих сил.

Мне кажется, что Демократор иногда почитывает неплохие книги. В частности, Стивена Кинга. Потому что свой скандально-базарный имидж он явно содрал с Грега Стилсона, политика, которого Кинг вывел в «Мертвой зоне». Да и партийная программа Демократора явно заимствована оттуда же.

— Знаете, что мы сделаем, когда попадем в Белый дом? — спрашивал Стилсон у своих избирателей.

Толпа замирает в нетерпеливом ожидании.

— Раздадим всем горячие сосиски! — открывает Стилсон первый пункт своей предвыборной программы. — Да-да! Мы сделаем так, чтобы у каждого американца была на обед горячая сосиска! И тогда вы скажете: «Слава богу, что кто-то позаботился об этом!»

Тут он открывает огромную кастрюлю и начинает швырять в толпу сосиски, исходящие паром.

— Ешьте! Ешьте и помните, что голосовать надо за Грега Стилсона, который обеспечит вас горячими сосисками!

Толпа воет от восторга.

— Знаете, что мы сделаем вторым делом? — продолжает Грег свою предвыборную агитацию. — Мы соберем в пакеты весь отравленный воздух и запулим его на Марс! Да! Мы очистим атмосферу от вредных выбросов, которые отравляют простых американцев! И так далее. Ну, что? Вам этот образ никого не напоминает? Нет? Тогда извините. Погорячился.

Я переоделся и вернулся в спальню. Приоткрыл дверь, сунул голову в комнату и доложил:

— Поехал.

— Удачи, — ответила Оля, не глядя на меня.

— Спасибо. Вечером еду на дачу.

— Надолго?

— Скорее всего, задержусь там недели на две. Пока роман не закончу.

— Звони, — сказала Оля.

— Ладно.

Я закрыл дверь и пошел к выходу. Спустился в подземный гараж, сел в свою старенькую «ниву» и поехал на встречу с читателями. Думаю, вы уже поняли, что я довольно сентиментальный человек, привязанный к старым вещам. На моей машине я катаюсь года три. До этого, правда, катался на подержанном «опеле», но душа к нему не прикипела. А вот к «ниве» прикипела. Хотя недостатков у нее гораздо больше, чем у немецкой машины. Тем не менее, менять машину мне не хочется. К дорогим игрушкам я равнодушен, пускать пыль в глаза не люблю. Мой жизненный девиз: «Чтоб было удобно». А в этой машине мне удобно. Хотя она иногда демонстрирует характер и отказывается заводиться. Оля предложила мне поменяться машинами, когда купила «пежо».

— Пойми, так будет лучше для всех, — убеждала она. — Тебе по рангу не положено ездить на такой раздолбайке, а мне по рангу не положено ездить на такой красавице. Давай махнемся! И потом, если я по неопытности разобью машину, то твою не жалко.

Да. Все это было очень правильно. Но я не согласился.

Итак, я уселся за руль моей старенькой душной «нивы». Включил кондиционер, который установил мне один мастер-самородок, откинулся на жесткую спинку. Подождал, пока воздух в салоне стал прохладным и сказал вслух:

— Поехали, милая…

Машина фыркнула и заурчала. Я выжал сцепление, надавил педаль газа и поехал на встречу с читателями.

Читательские конференции проводятся в новой городской библиотеке регулярно, раз в месяц. Причем, приглашаются на такие встречи не только писатели, но и политики, работники искусства, да и просто интересные люди. Проводит конференции святая женщина — Маргарита Борисовна Запольская.

Она работает в библиотеке со дня ее основания, то есть лет пятьдесят, не меньше. О возрасте самой Маргариты Борисовны мне спрашивать неудобно. Такие женщины, как она, возраста не имеют. Маргарита Борисовна всегда тщательно причесана, аккуратно одета, у нее всегда безукоризненно свежий маникюр, а пахнет от нее хорошими недешевыми духами. Конечно, на зарплату старшего библиотекаря так не разгонишься, но сын Маргариты Борисовны ворочает каким-то бизнесом в столице нашей родины, и, судя по всему, маму не забывает. Весьма похвально. Особенно меня умиляет то, как Маргарита Борисовна сидит на стуле. Она сидит очень прямо, не облокачиваясь, руки сложены на коленях, по спине можно проверять линейку. И в такой позе она может сидеть часами. Фантастика. Еще Маргарита Борисовна передвигается стремительным упругим шагом, без всяких там старушечьих палочек, и читает без помощи всяких там старушечьих очков. Думаю, что в молодости она была красива. Во всяком случае, ее серые, широко расставленные глаза сохранили свою яркость, а густые брови, высоко поднятые над ресницами, заставляют вспомнить поэтическое определение «соболиные». Сейчас, правда, такие брови не слишком популярны. Но, как сказала умница Коко Шанель: «Ни один по-настоящему элегантный человек не станет слепо подражать моде».

К библиотеке я подъехал за десять минут до начала конференции. У дверей меня уже ждала молоденькая хорошенькая девушка с выписанным пропуском.

— Антон Николаевич?

— Он самый.

— Мы вас ждем.

Я озабоченно посмотрел на часы. Неужели опоздал?

Девушка поняла мой жест, покраснела и быстро поправилась:

— То есть мы очень рады, что вы приехали.

— Спасибо. А Маргарита Борисовна?..

— Она наверху. Готовит зал.

— Народу много? — спросил я, поднимаясь вверх по широкой лестнице.

— Много, — ответила девушка со скромной гордостью. — На наших конференциях всегда много.

Она посмотрела на меня и снова смутилась.

— То есть я хочу сказать, вы очень популярный писатель…

Я тихо рассмеялся.

Очаровательное свойство молодости: вечно попадать впросак. Впрочем, в молодости очаровательно все.

Моя провожатая открыла дверь, ведущую в большой зал. Я вошел и остановился, ослепленный потоками света, льющегося из окна.

— Встречайте, — сказал голос Маргариты Борисовны. — Антон Петербургский.

«Не люблю свою фамилию, — невольно подумал я, раскланиваясь под вежливые аплодисменты. — Такое впечатление, что представляют вора в законе. Бригадного генерала уголовников. Вернуть, что ли, родовое имя «Матушкин»? Нет, издатель ни за что не согласится. Что ж ему снова меня раскручивать?..»

— Прошу вас, Антон Николаевич, — пригласила Маргарита Борисовна.

Глаза мои немного привыкли к яркому свету, и я увидел, что она указывает мне на стул рядом с собой.

Я сел лицом к залу и огляделся. Девушка сказала правду. Народу собралось немало. Меня этот факт порадовал, но совсем не потому, что служил подтверждением моей популярности, а потому, что мне приятно видеть людей, читающих книги. Мне приятно, что такие люди все еще есть.

Публика в зале подобралась самая разношерстная. Поближе ко мне сидели люди немолодые. Так сказать, отличники. У нас в классе за первые парты всегда садились те, кто хорошо учится. Не знаю почему, наверное, им было интересно слушать учителей. Подальше от строгих начальственных глаз помещались троечники и двоечники. В зале на эти места уселись люди молодые, по виду даже не студенты, а школьники. Очень интересно. Неужели школьники читают мои исторические романы? Впрочем, почему бы и нет?

Маргарита Борисовна взяла инициативу в свои руки, коротко представила меня собравшимся. Перед многими на столах лежали мои романы, и я понял, что по окончании конференции не избежать серии второй, под названием «раздача автографов».

Когда-то этот процесс доставлял мне огромное удовольствие. Ныне, скажу честно, не доставляет.

Маргарита Борисовна предложила задавать вопросы. Слово тут же перехватил пожилой человек с орденскими планками на груди. Он спросил, как я отношусь к новым фильмам и сериалам о Великой Отечественной войне.

Я ответил так дипломатично, как только мог. Похвалил старые ленты, немножко поругал новые и осудил попытки переписать историю. Судя по реакции собеседника, я ответил правильно.

За ним слово взяла моложавая женщина, кудрявая, как болонка, благодаря неумелой химии на голове. Она спросила, знаком ли я с дамами-писательницами, и как я отношусь к женскому роману. Я замялся.

С дамами-писательницами мне приходилось встречаться на разных посиделках, вроде вручения литературной премии. Как я уже говорил, премию «Лучшая книга года» я получал трижды, два раза из них в Москве. Как правило, на такой церемонии присутствует весь литературный бомонд, поэтому, хочешь — не хочешь, а с дамами-писательницами видеться приходится.

После окончания одной такой церемонии я немного задержался, принимая поздравления от коллег, в том числе и от дам-писательниц.

Никогда не забуду одну из них, которая подошла ко мне в числе первых.

У дамы, насколько я понимаю, был имидж вечного подростка, несмотря на более чем солидный возраст. Впрочем, сорок четвертый размер одежды в какой-то мере оправдывал ее притязания на молодость. Дама была одета в маечку с изображением какой-то утки, что само по себе смотрелось дико на фоне вечерних туалетов собравшихся. Ее красно-рыжие вихры вызывающе торчали во все стороны.

Дама вцепилась мне в руку и проникновенно сказала:

— Я так за вас рада! Я сюда пришла только для того, чтобы за вас поболеть!

— Спасибо, — ответил я машинально и пожал ее узкую руку. Собрался с духом, чтобы сказать, как мне понравился последний роман этой дамы, но тут столкнулся с ней взглядом и чуть не свалился на ковровую дорожку под ноги коллег-писателей.

Ощущение было такое, словно меня под дых лягнул мустанг. Говорю образно, потому что не знаю, какое ощущение при этом обычно испытывают.

Из-под узеньких прищуренных век меня буравили взглядом колючие холодные глазки. Не знаю, с чем сравнить этот взгляд. Словно из узких армейских дотов в меня целились темные сверкающие оружейные дула. И столько скрытой ненависти было в этом взгляде, что я немедленно вспомнил: книга этой дамы номинировалась на премию вместе с моей.

Очевидно, писательница уже все рассчитала и продумала сценарий. Нацепила несерьезную маечку с уткой, приготовила смешные реплики для интервью. Дескать, возилась на кухне, жарила мужу котлеты и тут вдруг вспомнила про церемонию. Не успела переодеться, прибежала в чем была, чтобы поболеть за любимого писателя Петербургского, и вдруг — здрасти!.. В общем, обломал я даме кайф.

Дама продолжала проникновенно говорить мне приятные вещи, а я стоял, оглушенный, и в смятении думал: «Боже мой! Что же она будет говорить за моей спиной!»

После нее ко мне подходили и другие дамы-писательницы. Все они говорили комплименты, но отчего-то воздух вокруг сгустился до такой степени, что стало трудно дышать. Писательский мир завистлив. И особенно в дамской его части.

В общем, я получил такой заряд отрицательной энергетики, что весь следующий день чувствовал себя больным. Но не мог же я рассказать об этом читателям!

Поэтому на вопрос кудрявой дамы ответил сдержанно. Сказал, что лично с популярными писательницами не знаком, к хорошим дамским романам отношусь хорошо, а к плохим плохо.

Читательница на этом не успокоилась и попросила меня привести пример удачного дамского романа.

Я вздохнул, порылся в памяти и привел в пример «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл. По-моему, в высшей степени достойная книга.

Читательница на этом не удовлетворилась и, кажется, собралась спросить, кого из современных российских писательниц я считаю образцом для подражания. Но Маргарита Борисовна уловила мое нежелание отвечать на этот вопрос и быстро передала слово другому человеку.

Разговаривали мы долго, часа полтора. Вопросы были разные, но не очень интересные. Я уже стал незаметно поглядывать на часы, как вдруг Маргарита Борисовна сказала:

— По-моему, пора передать слово молодежи.

Задние ряды лениво шевельнулись.

«А ведь, правда! — подумал я невольно. — Никто из них не задал мне ни одного вопроса! Хотя они внимательно слушали все, что я говорил! Интересная у нас молодежь… Излишне скромная, что ли?»

— Прошу вас, — внушительно сказала Маргарита Борисовна, вглядываясь вдаль.

Молодежь вяло завозилась на стульях.

— Ну? Что же вы? — настаивала Маргарита Борисовна. — Не стесняйтесь!

— Как вы относитесь к Борису Акунину? — спросил голос неопределенной половой принадлежности.

— Будьте добры, покажитесь, — строго пригласила Маргарита Борисовна.

В конце зала лениво приподнялся высокий подросток, одетый в рваную джинсу. По-моему, именно этот костюм я видел в фирменном бутике, когда искал подарок для Сашки. Рваная мешковина привлекла мое внимание именно своей непрезентабельностью, но когда я увидел ценник, то чуть не упал в обморок. По-моему, там было, по крайней мере, три лишних нолика в конце.

— Девушка! — позвал я продавщицу.

— Да, — ответила барышня, возникая рядом.

Я приподнял ценник и спросил слабым голосом:

— Что это?

— Отличный выбор, — бойко затараторила продавщица, неправильно истолковав мой интерес. — Келвин Кляйн. Последняя коллекция. В Городе всего один такой костюм…

— Боже мой! — оборвал я поток ее славословия. — Вы хотите сказать, что это не ошибка?

В общем, вы поняли, о каком костюме я говорю. Так вот, вставший подросток был одет именно в него, в костюм типа «унисекс». И внешность у подростка была того же фасона. Узкие бедра, короткая рваная стрижка, идеально ровная грудь…

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил я. Двигало мной низменное любопытство. Интересно, это парень или девушка?

— Женя, — ответило существо неопределенного пола.

Я невольно прикусил губу, чтобы не засмеяться. Удовлетворил любопытство, ничего не скажешь.

— К романам Акунина я отношусь очень хорошо, — ответил я искренне. Подумал и добавил:

— Он яркий и талантливый человек.

— А как вы относитесь к критикам, считающим, что он допускает много исторических неточностей? — продолжал подросток.

— Критики так считают? — удивился я. По-моему, все критические статьи о книгах Акунина представляют собой неприкрытое объяснение в любви. Я, во всяком случае, других не читал. Так подростку и ответил:

— Ничего подобного я не читал.

— Зато я читал, — ответило существо «унисекс», нимало не смущаясь. — Ладно, не будем про Акунина. Как вы относитесь к историческим неточностям в ваших собственных романах?

Я вздохнул. Честно говоря, не ожидал такого каверзного вопроса от столь молодого человека.

— Видите ли, — начал я сухо, — наша история представляет собой такой противоречивый клубок событий и комментариев, что определить, где кончается правда и начинаются неточности, не может никто. Тем более, литературные критики. Сколько желающих покопаться в истории, столько же и взглядов на нее.

Я посмотрел на подростка типа «унисекс», небрежно развалившегося на стуле. Подросток вежливо промолчал, но мне показалось, что мой ответ его не удовлетворил.

— И вообще, вспомните Дюма, — продолжал я.

— Дюма был халтурщик, — перебил мой малолетний оппонент, не вставая со стула. — Деньги заколачивал. Валил в одну кучу по три разных столетия.

— Он говорил, что история, это только гвоздь, на которую он вешает свою картину, — возразил я. Подросток начал меня интриговать. — А гвоздь под картиной никого не интересует. Его не видно.

— Значит, вы считаете, что исторической деталью можно пожертвовать ради литературного эффекта? — не отставал подросток, и я поразился тому, как грамотно он сформулировал мысль.

— Смотря какой деталью и смотря ради какого эффекта, — ответил я смущенно. Потому что ответа на этот вопрос у меня не было.

Подросток по имени Женя закинул ногу на ногу и принялся качать ею в воздухе. «Недоволен моим ответом», — понял я.

— Вспомните, что пишет Акунин о Достоевском, — зашел я с другой стороны. — Он пишет, что Федору Михайловичу в «Преступлении и наказании» потребовалось убийство Лизаветы для того, чтобы убедить читателя: убивать — грех. Старуху-процентщицу не так жалко, как эту безответную, почти юродивую женщину. Вот вам пример, когда нравственный эффект достигается с помощью литературного приема…

— Чушь, — оборвал меня оппонент.

Маргарита Борисовна нервно дернулась, но я сделал ладонью успокаивающий жест. Собеседник интересовал меня все сильней.

— Почему?

— Достоевский писал роман совсем не для того, чтобы лишний раз напомнить публике, что убивать грешно, — отрезал подросток типа «унисекс». — Если бы это было так, то грош ему цена как писателю. Глупо назидательно говорить про греховность убийства, когда некто более авторитетный давно уже это сделал. Заповеди помните?

— Помню, — ответил я ошеломленно.

— Первая заповедь какая? — продолжал экзаменовать меня подросток.

— «Не убий», — послушно процитировал я.

— Вот именно. Сказано авторитетным лицом, очень давно, чего зря повторяться?

Он перекинул ногу.

— Объяснять людям такую банальную истину гению было бы не к лицу. Да и неинтересно, я думаю. Достоевский писал совсем о другом.

— О чем же? — спросил я, невольно втягиваясь в разговор.

Молодой человек, похожий на подростка, пожал плечами.

— А что, и так не понятно? — спросил он с оскорбительной интонацией превосходства. Я отчего-то вспомнил ноутбук, оставшийся на столе в моем кабинете. — Ясно же, что он разгромил идею превосходства одного человека над другим! В основе романа лежит идея исключительности. Дескать, существуют люди, которым позволено то, что не позволено другим. Например, убивать. Причем, то, что убивать грешно, под сомнение не ставится. Убивать грех, но мне можно. Воровать грех, но мне можно. Почему? Потому, что я не такой, как все. Я — исключительный. Следовательно, именно я могу судить о том, кто имеет право жить, а кто его не имеет.

Женя снова пожал плечами. Все повернулись к нему и жадно ловили каждое сказанное слово.

— Беда в том, что когда такие исключительные люди начинают проводить чистку, то в мясорубку вместе с плохими и недостойными людьми попадают невинные. Такие, как Лизавета. А иногда они попадают в мясорубку раньше всех остальных. Вот Федор Михайлович и задался вопросом: остановит ли это человека, считающего себя исключительным? Раскольникова не остановило. Гробанул он и отвратительную старуху, и жалкую, ни в чем не повинную, Лизавету.

Подросток снова пожал плечами.

— По-моему, это очевидно, — повторил он. — Как вы думаете, остановился бы Раскольников, если бы дома была только Лизавета? Повернул бы назад? Конечно, нет! Убил бы ее одну, за милую душу, и удрал! А старуха-процентщица продолжала бы жить-поживать и добра наживать…

Он одернул на себе рваный пиджак и сказал:

— Я бы так написал. По-моему, так даже наглядней получается.

— Это был бы очень современный роман, — только и смог проговорить я, когда немного опомнился.

Ничего себе подросток типа «унисекс»!

— Первыми попадают невинные, — тихо повторил человек с орденскими планками на пиджаке. Кашлянул и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Знаете, он прав… В войну так и было.

А я просто не мог ничего сказать.

Через пять минут конференция завершилась. Народ потянулся ко мне с книжками в руках. Я краем глаза поймал фигурку в рваной джинсе. Как выяснилось, мужскую фигурку. Да, интересный парень этот Женя.

Женя приблизился ко мне, и я поднял глаза от подписанной книги.

— Всего хорошего, — сказал мне подросток типа «унисекс».

Я еще раз окинул его взглядом. Худой, но высокий. Метр восемьдесят, не меньше. Это он только издалека таким щуплым кажется. За пояс у юноши была воткнута книга Акунина.

— Все же любите Акунина? — спросил я одобрительно. Приятно, когда молодые люди читают по-настоящему хорошие книги.

— Люблю.

— Но не соглашаетесь с ним…

— А что, если любишь, нужно обязательно со всем соглашаться? — удивился Женя. — Мне с ним спорить интересно. С умным человеком всегда интересно спорить.

Я не нашел, что ему ответить. Только кивнул на прощание.

Да. Интересная молодежь у нас выросла.

Народ разошелся, мы с Маргаритой Борисовной остались одни.

— Спасибо, Антон Николаевич, — поблагодарила она меня. — По-моему, разговор получился.

— Он получился благодаря Жене, — ответил я и вытер платком вспотевший лоб. — Что это за парень?

Маргарита Борисовна едва заметно подобрала губы.

— Он из хорошей семьи, — признала она неохотно. — Но мальчик… трудный. Правда, очень много читает.

— Учится? — поинтересовался я.

— Выгнали, — так же коротко ответила мне собеседница. — Из МГУ выгнали. Со второго курса журналистского факультета.

— Ничего себе! — оценил я размер катастрофы. — За что? Мальчишка-то умный!

— Да. Только травкой балуется.

— Кто сейчас не балуется? — возразил я.

— И на мотоцикле пьяный гоняет. Чуть под суд не попал. Вот его и отчислили от греха подальше.

— Понятно, — сказал я тихо.

Да. Странная молодежь у нас выросла.

Маргарита Борисовна нерешительно кашлянула.

— А вы заметили одну вещь? — спросила она робко.

Я вопросительно задрал брови.

— Вы заметили, что нынешние дети…

Она покраснела.

— Как бы это сказать… Не поймешь, кто из них парень, а кто девица?

Я рассмеялся.

— Заметил.

— Знаете, — задумчиво продолжала Маргарита Борисовна, — бесполыми художники Возрождения обычно изображали ангелов.

— Думаете, нынешняя молодежь становится ангелоподобной? — съязвил я.

— Уж не знаю, что и думать, — ответила собеседница, разводя руками.

Я вышел из библиотеки в начале седьмого. Разговор с ангелоподобным юношей Женей зацепил меня так сильно, как давно не цепляли разговоры с посторонними людьми.

Я вспомнил его внешний вид и усмехнулся.

Вот она, современная молодежь. Бесполое существо, одетое в рваную джинсу за полторы тысячи баксов. Пьяный ангел, несущийся на ревущем мотоцикле с «травкой» в одном кармане и волчьим билетом хорошего вуза в другом. А за пояс заткнут роман Бориса Акунина. И невольно хочется задать знаменитый гоголевский вопрос:

— Куда летишь, птица-тройка? Дай ответ!

Не дает ответа. По-прежнему не дает ответа. Такая вот русская экзотика. Все же интересную мысль подсказал мне мальчик Женя. Право на исключительность… Имеет ли человек право на исключительность? Наверное, да. Но только в том случае, если это право выдано богом. Например, человек имеет право быть исключительно одаренным композитором. Актером, поэтом, певцом, ученым, писателем… Но еще раз повторюсь: только в том случае, если его в этом праве утвердил бог. Хотя и тут люди нашли для себя возможность сделать собственные поправки. Я вспомнил бурные рекламные кампании по продвижению малодаровитых певцов, певиц, балерин и невольно расхохотался.

Человек, он такое существо. Всегда найдет для себя лазейки в божьем законе.

К дачному поселку я подъехал около восьми часов вечера. Только предварительно побывал в супермаркете и набил багажник продуктами.

Наш поселок располагается недалеко от города, в десяти километрах. Мне это место очень нравится потому, что оно удачно совмещает два удобства: близость к цивилизации и оторванность от нее.

Застроен дачный поселок был давно. До революции это место считалось весьма престижным и дачи здесь строили люди известные и небедные. Упорно ходили слухи, что один дом принадлежал самому Шаляпину. Правда, певец на даче появиться не успел. Эмигрировал в Париж.

Моя дача очень старая. Ее построил еще мой прадед. Тот самый Матушкин, первый в роду ставший «Петербургским».

Вообще-то, прадед жил в Санкт-Петербурге, как легко догадаться по псевдониму. Но дачу себе решил построить на берегу моря и выбрал для этого совсем неплохое место.

Дом прадед выстроил на совесть: каменный, со всеми удобствами того времени. После революции его, естественно, реквизировали. Не буду перечислять все учреждения, сменившиеся под крышей родного гнезда, было их очень много. Но совсем недавно, согласно закону о реституции, мне удалось отвоевать дом у родного государства. Хотя и с трудом.

Дом оказался изрядно запущенным, стоимость ремонта была сопоставима с постройкой нового здания. Оля советовала строить новую дачу, но я отклонил уговоры жены и произвел капитальную реконструкцию фамильного особняка. Да, возможно, это не практично. Но это дом моей семьи.

Таких старых домов, как мой, в поселке довольно много. Некоторые хозяева вернули себе родовые гнезда по моему примеру, кто-то купил дом с аукциона. А новые русские построили рядом со старыми особняками собственные роскошные дачки. В общем, наш дачный поселок считается местом престижным, и все, кто имеет такую возможность, стремятся примкнуть к нашему рафинированному обществу.

Я въехал в ворота, которые давно дышали на ладан и никогда не запирались. Охраны в поселке нет, хотя время от времени разговоры о ней возникают. Правда, дальше разговоров дело не идет.

Новые русские возвели вокруг своих владений крепостные стены, отрезанные от дороги крепостными рвами. Это я образно выражаюсь, но, поверьте, сравнение почти не преувеличено. Охранять себя новые богатые умеют. Так что, им дополнительный расход на охрану не нужен. А остальные не имеют столько денег, чтобы оплачивать услуги пристойного охранного агентства и необходимую для этого технику.

Обитатели поселка живут на даче почти круглогодично. Дома в нем выстроены теплые, все коммуникации давно подведены.

Кроме того, поселок расположен очень удачно: с одной стороны простирается узкая полоса пляжа, до которого можно дойти пешком минут за двадцать, с другой — плодородный чернозем, на котором можно высадить все, что сердцу угодно. Поселок утопает в цветах, зелени и плодовых деревьях. В общем, находиться здесь — сплошное удовольствие в любое время года.

Я неторопливо съехал по узкой асфальтовой дороге между заборами, увитыми разноцветными растениями. Воздух пах морской солью и цветущими деревьями. Вокруг было так тихо, как бывает только вечером и только на даче. Небо на горизонте теряло голубую акварельную ясность, из-за моря медленно наползала жирная фиолетовая тень. За забором лаяли собаки, но лаяли лениво, скорее для проформы. Служба есть служба.

Я остановился у ворот моего дома.

Особняк, выстроенный прадедом, расположен в глубине большого участка и с дороги почти не виден. Дача у меня огромная. Старые фруктовые деревья дают такой урожай, что в сезон я обычно нанимаю двух-трех помощников и отдаю им все собранное даром. Себе оставляю совсем немного, потому что возиться с варкой варенья Оля не хочет.

А жаль. У меня на участке растут две яблони, два черешневых дерева, абрикосы, сливы, виноград, инжир, желтый и черный, айва, груша, персиковое дерево, кусты черной и красной смородины, малина, клубника…

Не устали?

Даже перечислить, и то трудно! О ежевике, которая оплетает забор, я просто не говорю!

Еще у меня на даче много цветов. Старый гараж сплошь зарос огромными розовыми кустами. Этот сорт называется «Роза мира». Цветок желтый, огромный, а пахнет так, что уже на подъезде к даче у меня начинает сладко кружиться голова.

Сколько же прекрасного создала природа на радость людям! И как по-свински люди к этому относятся… Ладно. Это все назидания. Не люблю поучать, но иногда не могу удержаться. Возраст, что вы хотите… Возраст!

Я притормозил у ворот. Вышел из машины, оглядел заросший розами гараж. В таком оформлении даже старое ржавое железо выглядело как произведение искусства. Я вздохнул полной грудью воздух, напоенный сладким ароматом, и достал ключи.

Отпер ворота, распахнул их и уже собрался вернуться в машину, как вдруг…

Вдруг! Ненавижу это слово. С ним в мою жизнь всегда входит неразбериха и суета.

Но, тем не менее, повторюсь: вдруг затрещали кусты с противоположной стороны дороги, и на асфальт вывалился человек, одетый в яркий спортивный костюм. Упал и остался лежать неподвижно.

Скажу сразу: я не испугался. Но не потому, что я такой храбрый, а потому, что ничего не понял.

Места у нас тихие, и если Город время от времени сотрясают криминальные разборки, то дачный поселок от них ни разу не пострадал. Наверное, даже бандитам иногда хочется тишины и покоя.

Поэтому я не стал впадать в истерику. Подошел к человеку, лежащему на обочине лицом вниз, присел рядом с ним на корточки и внимательно оглядел его затылок.

Затылок мне ничего не подсказал.

Нужно заметить, что соседей по даче я почти не знаю. Видел в лицо пару раз, пару раз получал приглашения по телефону на чашку чая, но никогда их не принимал. Я человек не слишком коммуникабельный.

Поэтому соседи больше не делают попыток установить со мной контакт. Если мне на прогулке встречается незнакомый человек, я вежливо говорю ему: «Добрый день». Но кто этот человек, понятия не имею. И, честно говоря, не особо интересуюсь.

Так что, даже если бы я увидел лицо упавшего, то все равно не знал бы, кто он такой. Ну, а установить личность человека по затылку для меня вообще из области фантастики.

Я осторожно дотронулся до плеча лежавшего и негромко спросил:

— Вам плохо?

Человек не шевельнулся. Его густые черные волосы, обузданные короткой стильной стрижкой, были покрыты налетом придорожной поселковой пыли.

Я снова коснулся плеча упавшего, потянул его на себя и с трудом перевернул незнакомца на спину.

Тело человека было тяжелым, но вовсе не от лишних жировых отложений. Насколько я успел заметить, сложения неизвестный был атлетического: сплошные мышцы и мускулы.

Темноволосая голова совершила поворот на сто восемьдесят градусов. Затылок перекатился по обочине дороги, белая пыль покрыла черные волосы густой известковой сединой.

Но все равно было ясно, что человек, лежащий передо мной, молод. То есть, относительно молод. Относительно меня.

Лет тридцать пять — тридцать семь максимум. Лицо исчерчено резкими продольными морщинами, но они не старческие, а мимические. Скорее всего, человек разговаривает очень эмоционально, лицо у него пластичное, легко принимает любое выражение. Темноволосый, темнобровый, кожа ярко-смуглая. Но не кавказец и не азиат. Тип лица смешанный: есть русская кровь, есть какая-то еще… Только какая?

И потом, почему он такой бледный? Губы просто белые, до легкой синевы…

Тут мой взгляд скользнул ниже, добрался до плеча упавшего, и я быстро отдернул руку.

На плече медленно расползалось большое красное пятно, которое я не заметил раньше. Красный спортивный костюм незнакомца скрыл от меня эту маленькую подробность.

— Ничего себе! — пробормотал я.

Человек был ранен в плечо. С этой раной он продирался через заросли, бог знает сколько. Неудивительно, что он такой бледный. Наверняка незнакомец потерял много крови.

Я осторожно потянул вниз молнию застежки, чтобы осмотреть рану. Но не успел этого сделать. Мою руку быстро перехватили холодные сильные пальцы.

От неожиданности я вскочил на ноги и чуть не заорал.

Снизу на меня смотрели широко раскрытые глаза, казавшиеся особенно темными по контрасту с бледными губами.

— Помогите, — произнес незнакомец негромко, но отчетливо.

— Сейчас вызову «скорую», — ответил я, справившись с невольным испугом. — Не двигайтесь, вы потеряли много крови…

Незнакомец на мгновение прикрыл глаза. Видимо, говорить ему было трудно, потому что он произнес всего одно слово:

— Погоня…

И я все понял.

Подхватил незнакомца под мышки, поднял с земли. Он судорожно вздохнул от боли, но не издал ни звука. Я дотащил его до машины, открыл дверцу и вывалил на заднее сиденье тяжелое безвольное тело.

Быстро уселся за руль, загнал машину во двор перед домом.

Повернулся к незнакомцу и сказал:

— Подождите минуту…

Он молча кивнул. На лбу у него отчетливо проступили капли пота.

Я выскочил из машины и бросился к багажнику. Рывком поднял дверцу, дрожащими руками порылся в пакетах с продуктами. Нашел упаковку кетчупа, схватил ее и кинулся к распахнутым воротам. Тут же осадил себя, вернулся назад. Достал бутылку минералки, открутил крышку, отбросил ее в сторону. Торопливо выдавил на ладонь немного густого красного кетчупа, развел его водой, помешал пальцами.

Получилась алая масса, по цвету отдаленно напоминающая кровь.

Неся я ее в ладони, сложенной лодочкой, я быстрым плавным шагом пошел к воротам. Минуту озирался вокруг, наконец, нашел место, где лежал упавший незнакомец. На темном асфальте виднелось жирное бурое пятно.

След крови. По этим следам его и будут искать.

Я окунул пальцы в алую жидкость, которую держал на ладони, и пошел вдоль дороги, торопливо разбрызгивая капли на обочине.

Легенда вырисовывалась такая: человек бежал через кусты к проезжей части. Добрался до нее, упал. Немного полежал, отдышался и двинулся вдоль трассы, чтобы поймать машину. И, наверное, поймал. Только нужно сделать так, чтобы он поймал ее подальше от моих ворот.

Как можно дальше.

Не знаю, что там произошло, но понятно одно: я стал невольным свидетелем.

А что происходит с невольными свидетелями, мне объяснять не требуется. Я об этом пишу в каждом детективном романе. Да и не только я. Все об этом пишут.

Я шел, все ускоряя и ускоряя шаги, потому что в любой момент из кустов могли выскочить преследователи. А у меня ворота распахнуты, машина стоит наизготовку, даже ключ зажигания не вынут, на заднем сиденье лежит раненый…

Черт, вот вляпался!

Мысли метались в голове, как стая ворон, черные и крикливые.

Будущее стало представляться непрерывной цепью ловушек, из которых мне придется изобретательно уходить. Но если в детективах этот процесс выглядит увлекательно, то в реальной жизни почему-то вызывает совсем другие эмоции.

Страх и подавленность.

Я дошел до поворота дороги, ведущей в город, и на этом месте стряхнул с ладони остатки кетчупа и минералки. Пятно получилось гуще и жирней, чем капли, разбросанные раньше, но исправлять ошибку у меня уже не было времени.

Я повернулся и бегом кинулся к тому месту, где лежал упавший незнакомец. Нашел бурое пятно настоящей крови, опустил голову и, пристально разглядывая дорогу, как охотничий пес, дошел до ворот моего дома.

Нет, здесь капель крови, которые привели бы преследователей ко мне, не было.

Я заскочил во двор, торопливо закрыл ворота, трясущимися руками повесил замок и дважды повернул в нем ключ.

Вернулся к машине, распахнул заднюю дверцу.

Незнакомец смотрел из глубины салона черными сверкающими глазами, которые почему-то показались мне бандитскими. Возможно, он один из тех, кто время от времени устраивает в нашем Городе перестрелки. Даже очень возможно. Но сейчас это не имеет никакого значения.

Во-первых, я не могу выдать преследователям раненого человека. Так же, как не могу пройти мимо, бросив его на дороге.

А во-вторых, существует еще одна, более эгоистичная причина для того, чтобы помочь незнакомцу. Повторяю: я хорошо знаю, что происходит с нежелательными свидетелями. Вы меня понимаете, правда?

Черные глаза незнакомца уставились на меня с немым вопросом. Выразительно дернулась и приподнялась правая бровь.

Да. Так я и думал. Лицо подвижное, выразительное. Имея такое лицо, человек может вообще обойтись без помощи слов.

— Все в порядке, — отчитался я тихо. — Побрызгал кетчупом вдоль дороги. Будем надеяться, что это их обманет.

Незнакомец прикрыл глаза. Наверное, его одолевала страшная слабость. Насколько я помню, это один из симптомов большой потери крови.

— Давайте перебираться в дом, — сказал я.

Незнакомец открыл глаза и протянул мне здоровую руку. Я потянул ее на себя, спина незнакомца с усилием оторвалась от сиденья, и бледное лицо оказалось прямо напротив моего.

В этот момент незнакомец вырвал руку, приложил палец к губам и выразительно подмигнул. Могу поклясться, что глаза его были насмешливыми, словно мы играли в увлекательную детскую игру. Ничего себе, казаки-разбойники!

Я открыл рот, собираясь спросить, что это значит, но не спросил. Потому что мое, не столько чуткое ухо, уловило далекий треск ломающихся кустов.

«Они!» — понял я и облился холодным потом.

— Переждем, — шепнул я незнакомцу.

Тот молча кивнул и улегся назад, на сиденье.

Я беззвучно прикрыл дверцу машины и на цыпочках двинулся к воротам.

Забор у меня на даче высокий, каменный, перелезть его можно только с помощью хорошей лестницы. Сомневаюсь, чтобы преследователи ломились сквозь густые заросли со стремянкой под мышкой.

Нет, через мой забор они с ходу не перелезут. И не смогут ничего увидеть. А я смогу. Потому что в воротах у меня имеется панорамный глазок.

Я подошел к воротам, нашел маленький черный ободок и прильнул к окуляру.

Звуки ломающихся веток стремительно приближались. Судя по ним, через кусты бежал не один человек, а несколько. Еще через минуту я услышал негромкие мужские голоса и навострил уши. Ну, да… Преследователей, как минимум, трое. Сейчас они выскочат на дорогу.

Господи, пронеси!

Я размашисто перекрестился, не отрываясь от глазка. И, несмотря на серьезность момента, совесть не удержалась от упрека: «Подлец! В бога-то ты не веришь!»

«Нашла время!» — раздраженно огрызнулся я. Совесть признала мою правоту и умолкла.

Ветки кустов у обочины затрепыхались, и на дорогу вывалились трое молодых мужчин. При одном взгляде на квадратные скулы и бритые затылки парней вопросы о роде их занятий отпадали.

Бойцы.

Рядовые бойцы, которые подчиняются командам людей с более изощренной умственной организацией. Таких людей, как раненый незнакомец, лежавший на заднем сиденье моей машины.

Но, по всей вероятности, этими бойцами командовал не он.

Парни, как один одетые в спортивные брюки и разноцветные майки, присели вокруг пятна на асфальте. Разговаривали они негромко, слов я не слышал. Но догадаться, о чем они говорят, было не сложно. Минуты две они вполголоса переговаривались, разглядывая кровавое пятно. Потом один из них поднялся на ноги и окинул цепким взглядом заборы домов, выстроившиеся вдоль дороги. В том числе и мой забор.

Немного помедлил, оторвался от товарищей и неторопливым прогулочным шагом двинулся к моим воротам.

Я замер, приклеившись к глазку, и перестал дышать.

Человек, приближавшийся ко мне, расплывался, увеличивался в размерах, но это не вызывало у меня удивления. Таков был оптический эффект панорамного глазка, рассчитанного на отдаленное расстояние.

Преследователь подошел так близко, что я услышал его тяжелое дыхание. Фигуру размыло увеличительным стеклом, картинка стала похожа на абстрактное полотно кисти Малевича. О том, что происходит за воротами, я мог только догадываться.

Догадываться было сложно, потому что глазок затемнился, и я увидел в нем что-то расплывчато-серое, похожее на предгрозовое облако.

Минуту я, не мигая, пялился на предвестника грозы, а потом понял: преследователь стоит с другой стороны ворот, и пытается рассмотреть через глазок, что происходит во дворе моего дома.

Я знал, что сделать это невозможно, но все равно волосы на затылке поднялись дыбом.

Так мы и стояли, в абсолютно симметричных позах, разделенные толстым чугунным листом. Не знаю точно, сколько это продолжалось, но не сомневаюсь, что за это время у меня появилось несколько дополнительных седых волос.

Наконец, размытое грозовое облако с другой стороны глазка пару раз моргнуло и отъехало назад.

Парень в светлой майке и тренировочных штанах отошел от ворот, задрал голову и окинул взглядом верхнюю планку забора, словно примеряя ее на себя.

Я еще раз машинально перекрестился, даже не успев осознать, что делаю.

— Сеня! — окликнул его сзади кто-то из бойцов.

Парень обернулся и неторопливо пошел обратно. По мере того, как он удалялся, изображение в глазке становилось все более четким.

Я увидел, что второй напарник, одетый в желтую майку и спортивные штаны, идет вдоль дороги, вглядываясь в какие-то малозаметные следы.

Следы я, естественно, разглядеть не мог, но отлично знал, что это.

Это брызги кетчупа, смешанного с водой.

Сеня и третий боец стояли на месте и негромко переговаривались. Мне не нравилось то, каким жадным взглядом Сеня смотрел на забор моего дома. Не знаю, почему из всех оград он выбрал именно мою. Назовем чувство охотничьим инстинктом, но легче от этого почему-то не становится.

Третий боец, которого я уже не видел, негромко позвал откуда-то издалека:

— Сюда идите! Следы свежие!

Сеня и парень в серой майке оторвались от бурого пятна на асфальте и двинулись на зов.

Причем, Сеня двинулся весьма неохотно, по пути еще раз окинув мой забор жадным недоверчивым взглядом.

«Что б ты провалился!» — пожелал я истово.

Словно уловив мое пожелание, Сеня споткнулся и чуть не растянулся на земле. Негромко выругался, осмотрел подошву кроссовок и ускорил шаг.

Еще минута, и они с парнем в серой майке скрылись из глаз.

Я выдохнул воздух, скопившийся в легких, и оторвался от глазка. Колени предательски дрожали, норовили подломиться, поэтому я на одну минуту прислонился спиной к холодному толстому железу ворот.

Поднес к глазам левую руку и посмотрел на часы.

Хотите — верьте, хотите — нет, но с того момента, как я присел рядом с раненым незнакомцем, прошло ровно десять минут.

А мне показалось — прошла целая жизнь.

Однако времени на философские раздумья не было. Через пять минут парни вернутся обратно. И неизвестно, что они сочтут нужным предпринять.

Я быстрым шагом вернулся к машине, открыл заднюю дверь и без слов потянул незнакомца за руку. Тот, не сопротивляясь, вывалился наружу. Я с трудом успел подхватить тяжелое массивное тело. Помог ему выпрямиться, обхватил за пояс и потащил в сторону дома.

Незнакомец старался мне помогать, но ноги его заплетались, подкашивались, и вообще мне легче было бы его донести, чем довести.

Но, в конце концов, мы добрались до нужной цели.

Я достал из кармана ключи, отпер на входную дверь, а дверь, ведущую в подвал. Втащил раненого вниз по ступенькам и осторожно помог ему опуститься на пол.

— Потерпите немного, — сказал я негромко. — Они могут вернуться.

Он снова молча кивнул. Дыхание незнакомца стало тяжелым и вырывалось из груди с неприятным свистом. Неужели задето легкое? Тогда дело кислое. Нужен врач. Срочно нужен врач. А где я его сейчас возьму? Уж не говоря о том, что ранение огнестрельное и нужно это как-то объяснять…

В ворота требовательно постучали. Я выпрямился над раненым и замер.

Вернулись.

Вот они и вернулись.

Как написано у Кинга: «Иногда они возвращаются…»

— Идите, — сказал вдруг незнакомец совершенно нормальным твердым голосом. — Иначе через ворота перелезут.

— Иду, — ответил я.

На негнущихся ногах вышел из подвала и медленно направился к воротам.

Их трое. Я один. В случае чего сопротивляться долго не смогу.

Что делать?

Идея пришла в голову неожиданно. Просто потому, что взгляд упал на магнитолу, которую я оставил на скамейке под яблоней.

В ворота ударили еще раз, по-видимому, ногой. Ударили с такой силой, что толстый чугун завибрировал всеми октавными звуками.

— Ребята, да откройте кто-нибудь!! — крикнул я громко и побежал к магнитоле. Врубил радио, увеличил звук на всю катушку.

Пускай думают, что у меня собралась шумная компания, расслабляющаяся под музыку.

Я стоял на месте до тех пор, пока дыхание не стало ровным. После этого двинулся к воротам, по пути быстро осматривая свою одежду.

Хорошо, что я догадался это сделать. Потому что на моей белоснежной майке пестрели алые пятна.

Я на ходу сорвал с себя майку, забросил ее в кусты и продолжил торопливое движение к воротам, по дороге громко выкрикивая:

— Толик! Шашлык сними, у меня на все рук не хватает!

Надеюсь, за воротами меня услышали. Во всяком случае, больше в дверь никто ногами не бил.

Я дошел до машины, стоявшей почти впритык к воротам, поднял дверцу багажника, выхватил из сумки бутылку пива. Открыл крышку с помощью обручального кольца, быстро облился пенистой пахучей жидкостью.

Подошел к воротам, наклонился к глазку.

«Иногда они возвращаются».

Вот именно.

Перед воротами стояли все трое. Стояли молча, упорно, как бультерьеры, вцепившиеся в добычу. И не уйдут, пока не получат своего куска мяса.

Ну, с богом, хотя я в него и не верю.

Я отхлебнул здоровенный глоток пива. Уж не знаю для чего: для правдоподобия или для храбрости. Пиво было теплым и невкусным, но мне оно показалось восхитительным.

Вполне возможно, что это последний глоток пива в моей жизни.

Я вспомнил рассказ Маяковского о двух конкурирующих мексиканских генералах.

Один зовет другого на чашечку чая. Придвигает чашку к противнику, уже сжимая под столом заряженный пистолет и, сентиментальный, как все латиносы, начинает уговаривать коллегу со слезами на глазах:

— Пей! Пей! Это последняя чашка кофе в твоей жизни!

Я не удержался и громко фыркнул.

В ворота постучали еще раз. Но уже не так безапелляционно. Стук был негромкий, можно даже сказать, вежливый.

Неужели поверили, что я не один?

Я сделал еще один глоток и поверну ключ в левую сторону. Два раза. Замок чавкнул и разжал челюсти. Я вытащил замок из ушек, приоткрыл чугунную створку и явил бойцам свою перекошенную пьяную физиономию.

То есть, надеюсь, что мне удалось слепить морду нужным образом.

— Да? — спросил я с благожелательной пьяной ухмылкой.

Они стояли передо мной. Все трое.

Сеня, который, видимо, в бригаде был за главного, стоял чуть впереди. Парни в серой и желтой майке стояли у него за плечами. Композиционная группа напоминала памятник «Расстрел коммунистов», который я видел в учебнике истории для седьмого класса.

Я снова фыркнул, икнул и тут же виновато прикрыл ладонью рот. Не знаю, было ли это действием пива на голодный желудок, или от страха я просто утратил способность вести себя адекватно, но неожиданно мне стало очень весело.

Лица парней, стоявших напротив, слегка размагнитились. У парня в желтой майке чуть дрогнули уголки губ, словно он пытался сдержать ухмылку. У парня в серой майке в глазах проглянуло нормальное человеческое удивление.

И только Сеня остался каменно неподатлив.

— Да? — повторил я и вышел наружу.

Сеня оглядел меня с головы до ног. Наверное, я представлял собой комичное зрелище. Полуголый непропеченный торс, джинсы, облитые пивом, пьяная ухмылка и всклоченные волосы. Одним словом, пленительное видение.

— Добрый день, — сказал Сеня неожиданно очень вежливо.

— Добрый, — согласился я и снова икнул. Икнул, кстати, совершенно естественным образом.

— У вас гости? — спросил Сеня.

Я отмахнулся бутылкой пива, зажатой в руке.

— Да нет! Какие гости? Все свои!

— Какой-то праздник? — продолжал допытываться Сеня.

Я оскорбленно поджал губы.

— А что такое? Мешаем, что ли? Музыку слушаем, шашлыки жарим… П-подумаешь! У себя слушаем, не у соседей же!..

— Мы без претензий, — оборвал Сеня мой монолог.

— Тогда чего?

— Вы здесь поблизости никого не видели? — спросил парень в желтой майке из-за спины начальника.

Сеня быстро обернулся и подарил подчиненному такой свирепый взгляд, что тот поперхнулся и умолк.

— В каком смысле? — озадачился я, краем уха прислушиваясь к звукам радиостанции на семи холмах. Там шла какая-то очередная викторина, причем звукорежиссер создавал эффект присутствия множества людей. Кто-то улюлюкал, кто-то свистел, кто-то одобрительно хлопал в ладоши. Одним словом, впечатление было такое, что у меня на задворках собралась обширная пьяная компания.

«Очень кстати», — подумал я.

Бойцы замерли, прислушиваясь к звукам гомерического веселья в глубине дачи. Затем молча переглянулись.

— Из психдиспансера убежал опасный пациент, — начал Сеня. — Есть основание думать, что он прячется в дачном поселке.

— Да вы что! — ужаснулся я, и даже бутылку чуть не выронил. Но успел подхватить ее на пути к земле. — Здесь псих бродит?!

— Да, — подтвердил Сеня. — Он очень опасен. Мания убийства.

— Елки! — снова ужаснулся я и еще раз сильней разлохматил свои космы, якобы в пьяном раздумье.

— Так вы никого не видели? — уже теряя терпение, повторил Сеня.

— Не-а, — ответил я растеряно.

— Давно вы на даче?

— С утра…

— И не выходили?

— Не-а. У меня книжка вышла, обмываем…

— Вы писатель? — спросил парень в желтой майке, самый молодой среди бойцов. В его голосе прозвучало невольное уважение.

Я скромно приосанился.

— Антон Петербургский. Может, слышали?

Бойцы переглянулись.

— Слышали, — вежливо ответил парень в желтой майке. — Конечно, слышали! Я даже прочитал один ваш роман, забыл название… Отлично книги пишите!

«Ни фига ты, мой мальчик, не читал», — подумал я мимоходом, а вслух умилился:

— Вот спасибо! Может, присоединитесь к нам?

Я слегка распахнул створку ворот, стараясь сделать так, чтобы глубина дачи осталась за кадром.

Конечно, это был ход ва-банк. С другой стороны, терять мне было нечего. Если они меня заподозрят, то и так войдут. Без приглашения.

Бойцы молча переглянулись. Между нами пролегли бесконечные две минуты раздумья, за которые я успел состариться на десять лет.

— Нет, спасибо, — наконец, решил Сеня. — В другой раз.

— А вы мне книжку не подпишите? — спросил парень в желтой майке. Его квадратное, словно вырубленное из камня лицо неожиданно стало детским.

Я озабоченно похлопал себя по карманам и развел руки в стороны.

— С собой не привез! — оповестил я с сожалением. — Приходите в другой раз.

— Можно, да? — обрадовался мой любознательный собеседник. — Я куплю! А вы подпишите?

— Обязательно, — пообещал я.

— Вы все время на даче живете? — спросил практичный Сеня.

— Почти все время, — поправил я. — Иногда приходится за продуктами ездить.

Он кивнул головой.

За моей спиной снова раздался взрыв многоголосого веселья.

— Ладно, не будем вас отвлекать, — сказал Сеня.

— Может, все же зайдете? — еще раз предложил я.

— Нет, не можем.

— Слушайте, а если я этого психа увижу? — встревожился я. — Сообщать-то куда? В милицию?

Все трое нервно шевельнулись.

— Нет, в милицию не нужно, — быстро ответил Сеня. — Вы запишите номер моего мобильника.

— Я запомню.

Сеня продиктовал мне номер, я послушно повторил цифры.

— Все-таки запишите, — посоветовал Сеня. — А то забудете.

— Дойду до дома, запишу, — пообещал я.

— Ну, ладно. Удачи вам.

— И вам, — ответил я.

Вошел во двор и, не торопясь, потащил на себя створку ворот. Ее тень медленно проехалась по лицам троих бойцов, которые так и не тронулись с места, словно раздумывали, а не стоит ли им принять мое приглашение?

Поэтому, едва успев прикрыть створку, я громко и весело закричал в глубину дачи:

— Берегись, ребята! Психи вырываются на свободу!

И тусовка радиостанции на семи холмах очень кстати ответила мне мощным улюлюканьем.

Я вытер мокрый лоб и припал к глазку. Местность передо мной была пуста. Я бесшумно задвинул засов, повесил на место замок и дважды повернул ключ. Еще раз посмотрел в глазок и убедился, что бойцы испарились так незаметно, словно были призраками.

— Туда вам и дорога, — пробормотал я сквозь зубы. Меня начала сотрясать нервная дрожь.

Ни на минуту не забывая о том, что за мной могут наблюдать, я неторопливо направился к дому. Каким образом за мной могут наблюдать, я не знал. Но старался не выпускать эту мысль из головы. Для большей безопасности. Поэтому, подойдя к дому, я не направился прямиком в подвал. Не-е-ет! Я неожиданно стал дьявольски хитрым.

— Ну, вы где? — позвал я обиженно, озирая пустую дачу. — Домой, что ли пошли?

Открыл входную дверь и вошел в дом. Вытащил колонки мощного радиоприемника на веранду, прикрыл их занавеской и врубил звук. Так создавалось впечатление, что в доме веселье продолжается полным ходом.

После этого вышел из дома, прихватив с собой из прихожей огромную, почти неподъемную автомобильную шину. Выкатил ее наружу, прислонил к стене, открыл дверь, ведущую в подвал.

Вкатил внутрь шину и торопливо отпихнул ее ногой подальше от себя.

Шина скатилась со ступенек, разогналась, но тут же ударилась о верстак и тяжело повалилась на пол. Я спустился следом, огляделся вокруг в поисках раненого.

Незнакомец смог самостоятельно добраться до стены и сидел на полу, прислонившись к ней спиной. Поразительно, но он все еще был в сознании. Не знаю, как ему это удавалось, если учесть, сколько крови он успел потерять.

— Вроде, поверили, — сказал я шепотом, отвечая на незаданный вслух вопрос.

Незнакомец слабо улыбнулся.

— Нужно перебираться в дом, — сказал я.

Он поднял здоровую руку и покачал ею.

— Не стоит… Если вернутся, то первым делом дом проверят…

Говорил он с трудом, но вполне четким ясным голосом.

— Ранение пулевое? — спросил я, указывая рукой на его плечо.

Он молча кивнул.

— Сквозное или нет?

Незнакомец пожал одним плечом.

— Дайте посмотрю.

Я склонился над раненым. В подвале царил полумрак, но свет зажечь я не рискнул. Я ни на минуту не выпускал из головы мысль, что за домом наблюдают.

Как говорится, береженого бог бережет.

Я потянул вниз молнию замка. Осторожно опустил ворот спортивной куртки незнакомца, оторвал его от стены и заглянул через плечо.

Ай, как скверно! Ранение-то не сквозное! Спина целенькая!

Что делать?

— Пуля внутри, — проинформировал я уныло. — Что делать будем?

— Вынимать будем, — ответил незнакомец так спокойно, словно речь шла о совершенно обыденной вещи.

— Врача вызывать нельзя, — напомнил я. — За домом могут следить.

— Конечно, нельзя, — согласился незнакомец. — Сами вытащим.

— Что-о-о?!

Я невольно выпустил тяжелое горячее тело, незнакомец откинулся назад, ударился спиной о стену. Скрипнул зубами от боли, но снова не издал ни звука.

— Извините, — сказал я.

Он молча рассматривал меня насмешливыми черными глазами. Наверное, я здорово испугался, потому что незваный гость вдруг дотронулся до моей руки ледяными пальцами и тихо сказал:

— Все будет нормально. Ты мне только помоги. Основное я сам сделаю.

Я молча кивал головой, испытывая невыносимый стыд. Он утешал меня! Он! Человек, раненый в плечо и потерявший полведра крови!

— Спицы есть? — спросил незнакомец деловито.

Я очнулся.

— Что?

— Спицы есть? — повторил он нетерпеливо. И уточнил:

— Вязальные…

Я поднялся на ноги.

Ольга вяжет. В городской квартире валяется несколько клубков разноцветной шерсти и несколько начатых шарфиков. Правда, довязать до конца хотя бы один моя разлюбезная не удосужилась. Она говорит, что для нее важен сам процесс. Нервы успокаивает. Интересно, а на дачу она свое терапевтическое средство привозила? Не помню.

— Нужно посмотреть, — сказал я.

— Посмотрите, — велел мне незнакомец.

Я вышел из подвала, прикрыл дверь и потрусил к входу в дом. Перевернул все ящики в спальне жены и, к своей радости, обнаружил клубок ниток, перечеркнутый двумя воткнутыми в него спицами. Я вытащил спицы, с сомнением осмотрел их. Спицы были толстенькие, даже отдаленно не похожие на медицинский зонд. Кроме того, они соединялись друг с другом каким-то шнуром. Интересно, шнур-то зачем? Черт знает, что такое.

Я вернулся в подвал. Закрыл за собой дверь и только теперь осмелился включить свет. Проводить операцию в темноте я не рискну. Я вообще не рискну самостоятельно проводить какую-то операцию.

— Подойдут? — спросил я, протягивая спицы незнакомцу.

Тот принял инструмент здоровой правой рукой. Повертел перед глазами и вдруг тихо рассмеялся.

— Других нет, — поторопился объяснить я.

— Подойдут, — запоздало ответил незнакомец.

Зажал одну спицу между согнутыми коленями и резко дернул вторую. Шнур, связывающий две стальные иглы, с треском лопнул.

«Идиот! — выругал я себя. — Сам догадаться ты, конечно, не мог!»

Незнакомец с интересом осмотрел подвал. Поразительно, но он вел себя, как совершенно здоровый человек, пришедший в гости и осваивающий незнакомое пространство. Увидел просторное тридцатиметровое помещение с рабочим верстаком (я люблю немного поплотничать), увидел ящики с вином, стоявшие в глубине, у противоположной стены. На винных ящиках взгляд гостя задержался.

— Водка есть? — спросил он деловито.

Я оглянулся на ящики с бутылками.

— Водки нет, — ответил я. — В доме есть виски. Сойдет?

— Сойдет! — беспечно ответил незнакомец. — Тащите!

Я принес из холодильника открытую бутылку с надписью «Голден лейбл». На всякий случай сбегал к машине и прихватил из нее аптечку.

— Вот, — сказал я, поставил перед незнакомцем всю добычу. — Пойдет?

— Пойдет, — ответил он и тут же спросил:

— А стакан?

— Стакан? — не понял я.

— Ну, да! Из горла пить неудобно!

Минуту я пялился на него, ничего не соображая. Потом сорвался с места и принес из дома две стопки.

Ситуация начинала напоминать мизансцену из пьесы Эжена Ионеско. Театр абсурда, иначе не назовешь.

— Разливайте, — велел незнакомец.

Я послушно плеснул в одну стопку крепкий янтарный напиток. Незнакомец резко выдохнул воздух, подхватил стопку и лихо отправил в рот все содержимое. Проглотил, сморщился, поставил стопку на пол и велел:

— Еще!

Я повторил процедуру, глядя на него, как зачарованный.

Он с прежней лихостью опрокинул вторую порцию, затем третью. После этого накрыл стопку широкой ладонью и сказал:

— Все.

Я замер на месте с бутылкой в руках. Незнакомец облизал белые губы и велел:

— Теперь спицы облейте. И ваткой протрите.

Я содрогнулся. Достал из аптечки ватный тампон, вылил на него щедрую порцию виски и тщательно протер обе спицы.

— Положите их на стерильный бинт, — продолжал руководить незнакомец.

Я выполнил и этот приказ.

Он взял бутылку и велел:

— Руки подставьте.

Я, как во сне, вытянул перед собой обе руки. Незнакомец щедрым потоком облил мои ладони.

— Протрите руки, чтобы как следует промыть.

Я послушно повозил ладонями друг о друга. Незнакомец поставил бутылку на пол и тихо сказал:

— Можете приступать.

— К чему? — спросил я резиновыми губами.

Он ехидно сощурился, но ответил неожиданно мягким тоном:

— К операции.

— Я не смогу, — шепнул я.

Холодные пальцы перехватили мою руку чуть повыше кисти.

— Иначе я могу подохнуть.

— А если ты подохнешь после этого? — спросил я свистящим яростным шепотом, невольно переходя на «ты».

Он не ответил. Только сильней сжал мою руку.

Я взял одну спицу. Я был как под гипнозом.

— Промокни края раны, — сказал незнакомец. Его голос предательски дрогнул, и я понял, что он боится не меньше меня.

Я промокнул влажным тампоном ровный круг на плече, обведенный запекшейся кровавой коркой. Моему взгляду открылось углубление, ведущее внутрь живой человеческой плоти. Страдающей человеческой плоти.

— Пуля неглубоко, — утешил меня незнакомец. — Я чувствую. Надо просто выковырять ее оттуда.

Просто выковырять! Я хрипло выдохнул воздух и вытер кистью мокрый лоб. Происходящее было настолько чудовищным, что мой мозг отказывался его воспринимать. Мною овладело странное ощущение иллюзорности событий. Примерно то же чувство я испытываю, когда с головой ухожу в написание романа. Когда становлюсь одним из участников событий.

— Давай, — сказал незнакомец и отпустил мою руку.

«Это все не по-настоящему, — сказал я себе. — Это я придумываю».

Медленно, как во сне, вытянул вперед руку с зажатой в ней спицей. Заостренный конец вошел в углубление со стенками из человеческого мяса, мышц и нервов.

— Смелей, — подбодрил меня незнакомец. — Мне не больно!

«Мне все это мерещится, — продолжал я свою психотерапию. — Это только сон».

Спица вошла в рану почти на треть и уперлась во что-то твердое. Я вздрогнул и замер, боясь шевельнуть рукой.

— Она, — сказал незнакомец совершенно спокойно. — Подними спицу немного вверх и начинай выковыривать пулю. Только осторожно! Прощупай верхнюю границу, чтобы сильно не расковырять…

«Это мне снится, — продолжал я заклинание. — Это не может быть правдой. Это слишком страшно, чтобы быть правдой. Сейчас я проснусь, и все закончится».

Я медленно опустил кисть правой руки. При этом конец спицы, находившийся в ране, приподнялся вверх. Я начал осторожно прощупывать края пули.

— Ты прямо врачом родился, — похвалил меня незнакомец. — Вообще никакой боли.

Но я видел, что из нижней губы, которую он прикусил, просочилась капелька крови.

Спица нашла верхнюю точку пули. Я осторожно продвинул острый конец поглубже, чтобы захватить край свинцового кусочка.

— А крючком твоя жена не вяжет? — спросил незнакомец.

Я медленно покачал головой, стараясь не упустить достигнутый результат.

— Жаль, — сказал раненый философски. — Крючком было бы легче.

— Будь другом, заткнись, — попросил я сквозь зубы.

Мои нервы, натянутые, как струна, готовы были лопнуть в любой момент. Мне хотелось одновременно хохотать и плакать. Я понимал, что это истерика, и стискивал зубы, изо всех сил подавляя отвратительные рефлексы.

«Позже, — уговаривал я себя. — Немного позже. Досмотрю этот сон, упаду на пол и начну биться в судорогах. Через пять минут. Раньше нельзя».

Спица зацепила пулю, и я подтолкнул ее к себе. Это просто косточка в вишне. Нужно вытащить ее наружу, и все будет хорошо.

Кусочек свинца поддался, переместился на несколько миллиметров ближе к пулевому отверстию. Я снова просунул спицу чуть глубже, за верхний край пули. Нужно захватить ее плотнее.

Незнакомец скрипнул зубами.

Я понимал, что расковыриваю рану, но по-другому у меня не получалось. В нашем полевом госпитале ощущалась острая нехватка медицинского оборудования. Ольга, к сожалению, не умеет вязать крючком. А зря. Действовать крючком было бы гораздо удобней, как справедливо заметил мой первый и, надеюсь, последний пациент.

Через десять минут все было кончено. А может, не через десять минут. Может, через час. Во всяком случае, когда окровавленный огрызок железа с тихим стуком упал из раны на пол, я машинально посмотрел на часы. Они сообщали, что с начала операции прошло десять минут. Но я им не поверил. Промокнул края раны ватным тампоном, смоченным виски. Выронил окровавленную спицу, схватил бутылку «Голден Лейбл» и сделал жадный глоток прямо из горла. Едкая жидкость обожгла пищевод. Я закашлялся, шмякнул бутылку на пол, вытер губы и хрипло сказал:

— Операция окончена.

Незнакомец не ответил. Я наклонился к нему, увидел белое лицо с прокушенной нижней губой и закрытыми глазами. Незнакомец пребывал в глубоком обмороке.

— Наконец-то, — проворчал я мрачно. — Давно пора…

Еще немного — и я бы поверил в существование сверхчеловека.

Я сидел на полу.

В одной руке я держал бутылку виски, а во второй стерильную неиспользованную спицу. Интересно, зачем я ее взял? Не помню. Состояние мое было таким блаженным, что я немного встревожился за целостность своего рассудка: не слишком ли ему сегодня досталось?

— Не боись, прорвемся, — сказал рассудок, уже изрядно раскисший от алкогольных паров.

— Уверен? — уточнил я.

— На все сто! — бойко заверил рассудок.

Я поставил бутылку на пол, вернул ненужную спицу на разложенный стерильный бинт. Сгорбился и посидел в такой позе еще минуту.

Господи, как же хорошо ни о чем не думать!

«А если он умрет от заражения крови?» — испуганно шепнул нехороший внутренний голос. Провокатор, так сказать.

— Я сделал все, что мог, — ответил я вслух очень твердо.

И внутренний голос не нашел, что мне возразить. Значит, и правда сделал.

Я посмотрел на незнакомца. Тот по-прежнему пребывал в нездешних широтах, но я за него не беспокоился. Судя по всему, душа у него не просто приколочена, а приварена к телу с помощью последних космических технологий. И выколотить ее оттуда вряд ли кому-то удастся.

Даже хорошо, что он в обмороке. Боль его терзает нешуточная, так что, лучше о ней на время забыть.

— Нужно перевязать рану, — сказал я себе вслух.

Виски сделало свое предательское дело: сознание стало утрачивать прежнюю ясность. Поэтому задания приходилось формулировать вслух. Для лучшего восприятия.

Я достал из аптечки все необходимое для перевязки, разложил поверх развернутого стерильного бинта. Сморщился, припоминая армейские уроки оказания первой помощи раненому.

Тампон. Сначала нужно наложить тампон.

Я взял несколько ватных шариков, перемотал их стерильным бинтом. Получился самопальный, но вполне удобоваримый тампон. Еще раз протер рану незнакомца ваткой, смоченной в виски, прижал тампон к пулевому отверстию.

Честно говоря, особой необходимости в этом уже не было: всю кровь, которую незнакомец мог потерять, он уже потерял. Но, как было сказано, я должен был сделать все, что мог. Поэтому повязку я складывал очень тщательно. Так тщательно, словно сдавал экзамен. И скажу, не хвастая: такая отличная перевязка мне в армии никогда не удавалась.

Закончив, я посмотрел в лицо непрошеному гостю еще раз. Незнакомец по-прежнему был без сознания.

— Рад за тебя, — сказал я.

Поднялся на ноги, прошелся по подвалу, отобрал все необходимое для того, чтобы устроить раненого поудобней. Перетащить его в дом мне сейчас не удастся. Значит, придется оставить гостя на месте. Ничего страшного! В подвале имеется все необходимое!

Я подтащил поближе к незнакомцу старый, но все еще приличный матрас. Нашел совершенно новую подушку, которую когда-то купила Ольга. Подушка была набита не то синтепоном, не то какой-то другой дрянью… Неважно. Спать на ней я не мог и сослал подушку в подвал. А теперь она очень даже пригодилась.

Я еще раз похвалил себя за мудрую привычку никогда ничего не выбрасывать. Соорудил незнакомцу роскошное ложе, правда, без постельного белья. Как я уже говорил, я ни на минуту не забывал, что за домом могут следить. Как? Понятия не имею! Но если Сеня со своими коллегами увидит, что я тащу из дома в подвал комплект чистого постельного белья, то они смогут сделать однозначный вывод без всяких подсказок со стороны: в подвале кто-то есть. Вполне вероятно, что они захотят проверить, кто именно тут поселился. Так что незнакомцу пока придется обойтись без благ цивилизации. Впрочем, думается мне, что обойтись без благ цивилизации он сможет, не особо напрягаясь.

Я еще раз взбил подушку, которая не гнулась и не деформировалась под ударами, повернулся к раненому и посмотрел на него.

Жесткое лицо. Я бы даже сказал, некрасивое лицо. Но что-то мне подсказывает, что дамам оно нравится до печеночных колик. От незнакомца исходят уверенные волны настоящей, неподдельной мужественности. Редкие волны в наше голубовато-розовое время. Нос раненого был перебит, видимо, еще в детстве. Но в этой горбоносости тоже есть определенный шарм. Если одеть незнакомца в кружевную рубашку с широкими рукавами, подпоясать атласным шарфом, обуть в ботфорты, нацепить на голову разноцветный платок, а в ухо продеть круглую тяжелую серьгу, то он будет смотреться неотразимей любого победителя конкурса красоты среди мужчин. Пират. Самый настоящий пират. Вкрадчивый, жесткий, удачливый, терпеливый к боли, презирающий сантименты… А еще мне почему-то кажется, что он отличный и умелый любовник.

«Что ж, повезет какой-то даме, — подумал я философски. — Или уже повезло… Неважно».

Я просунул руки под колени незнакомца и постарался осторожно обхватить его спину. Приподнял тело с пола, и чуть не свалился вместе со своей ношей. Тяжеленький, однако! С трудом удержался на ногах, по возможности аккуратно опустил незнакомца на матрац.

Тот не отреагировал на перемещение. Брови страдальчески сведены, между ними пролегла глубокая хмурая морщина, белая нижняя губа прикушена острыми хищными зубами.

— Прости, — сказал я. — Все, что могу…

Незнакомец не пошевелился. Что ж, возможно, так оно и нужно. В конце концов, человек потерял столько крови, перенес такую боль, что имеет право немного поваляться без памяти!

Я вышел из подвала и запер за собой дверь. Окинул пытливым взглядом свой обширный дачный участок.

Пусто.

Над ухом по-прежнему надрывались два радиоприемника. Я поморщился, пошел к старой яблоне и выключил магнитолу, стоявшую на скамейке. Стало немного тише, но окончательного душевного комфорта я достиг тогда, когда заткнул рот второму приемнику, работавшему в доме.

Пришла тишина, а вместе с ней на душу снизошло вдохновение.

Я достал мобильник и набрал номер своего старого приятеля.

С Глебом мы когда-то жили в одной квартире и учились в одном классе. Дружим еще с детских лет, хотя после школы наши пути-дороги разошлись. Я уехал в Питер, Глеб поступил в медучилище. Закончил его с красным дипломом, но в мединститут отчего-то не пошел. А вместо этого поступил на филологический факультет городского университета.

Сейчас он преподает в университете романскую литературу, и является моим самым строгим и самым справедливым критиком. Видимся мы нечасто, но Глебу я доверяю целиком и полностью. Пожалуй, он единственный человек, которого я могу назвать своим другом.

Глеб ответил мне не сразу.

— Привет, старик! Извини, никак не мог телефон найти.

— Здорово, — ответил я с облегчением. Глеб страшный неряха, его мобильник вечно заблокирован из-за того, что он забыл оплатить дополнительное время.

— Ты где? — спросил Глеб.

— На даче. А ты?

— А я в Городе.

— На природу не хочешь выехать? — спросил я.

— Старик!

Голос Глеба стал огорченным.

— С восторгом! Но у меня сессия…

Я тихо ругнулся в сторону. Совсем забыл, что июнь в университете горячая пора.

— Когда у тебя ближайший экзамен? — спросил я.

Глеб что-то мысленно прикинул.

— Через два дня.

— Можешь приехать ко мне? — спросил я.

— Когда? — не понял Глеб. — После экзамена?

— Нет. Прямо сейчас.

Несколько секунд он обдумывал приглашение. Очевидно, люди, общающиеся много лет, обладают способностью улавливать флюиды собеседника в телефонной трубке, потому что Глеб спросил:

— Это срочно, да?

— Да, — ответил я твердо.

— Ага, — пробормотал мой приятель.

Подумал еще одну минуту и оповестил:

— Приеду через час. Раньше не получится. Продержишься?

— Постараюсь, — ответил я, чувствуя, как с плеч обрушилась каменная глыба. — Глеб!

— Ау! — откликнулся приятель.

— Есть просьба.

— Валяй.

Я взялся рукой за лоб. Главное, ничего не упустить.

— Ты помнишь что-нибудь из своего медицинского прошлого? — спросил я негромко.

Глеб насторожился.

— Ну?..

— Не нукай, а слушай внимательно! Рану перевязать сможешь?

— Какую? — спросил Глеб очень деловито.

— Огнестрельную…

Он судорожно выдохнул воздух:

— Тошка, ты в порядке?

— Я — да, — ответил я, сделав акцент на местоимении.

— Ага! — сообразил Глеб.

— Сможешь или нет?

— Рана сквозная?

— Нет. Но пулю я уже сам вынул, — поторопился уточнить я.

Глеб снова судорожно вздохнул.

— Ты вынул пу…

Он невольно закашлялся.

— Вынул, — подтвердил я нетерпеливо. — Я боюсь другого. Понимаешь, человек потерял много крови. И еще боюсь заражения. Ты можешь что-то сделать в амбулаторных условиях?

— Я посмотрю.

— Отлично.

Я с облегчением перевел дух.

— И еще.

— Да?

Я почесал кончик носа.

— Глеб, мне нужно, чтобы ты привез с собой пару человек.

— Что?..

— Нет-нет, — успокоил я приятеля. — Никакой круговой обороны нам занимать не придется! Просто будет лучше, если в доме будет много народу. Гарантия спокойствия.

Глеб молчал. Я понимал, какие чувства обуревают приятеля, поэтому поторопился добавить:

— Ничего опасного! Гости отдохнут, шашлыки пожарят, пива напьются…

— В общем, пикник на обочине, — подвел итог Глеб.

— Что-то вроде того, — согласился я.

Глеб помолчал.

— Пару человек я найду, — сказал я неохотно. — Не гарантирую, что они тебе приглянутся.

— Вези кого угодно! — ответил я.

— Ладно.

— Да, еще…

Глеб застонал.

— Ничего сложного! — заторопился я с объяснениями. — Нужно по дороге заехать в магазин и купить продукты для гостей. У меня на всех не хватит.

— Ладно.

— Не забудь пиво!

— Ладно.

— Ящик, не меньше!

— Понял! — рявкнул Глеб и разъединился.

— Вот и славненько, — договорил я, обращаясь в пространство. Сложил аппарат и сунул его в карман джинсов. На душе стало значительно легче.

Через час ко мне приедет подмога. Всего через час. Как это говорилось в популярной красноармейской сказке: «Нам бы день простоять, да ночь продержаться…» А от меня такого подвига не требуется. Нужно продержаться час, не больше. Через час раненого осмотрит врач, пускай не с высшим образованием, но все же профессионал, в отличие от меня. А еще по дачному участку будут шляться двое мужчин, пьющих пиво и жрущих шашлыки. Это хорошо. Это именно то, что нужно. «Антураж» называется.

Сеня с бойцами на дачу не сунутся, если увидят, что у меня здесь филиал вавилонского столпотворения. Значит, пару дней я могу выиграть.

А что потом?

Вопрос поставил в тупик, но я сердито потряс головой и отогнал ненужные мысли. Разобраться бы с ближайшими проблемами, а дальше видно будет.

Я послонялся по участку, ни на мгновение не забывая, что за мной могут наблюдать. Пару раз зашел в дом, посмеялся из окон разным хохотом, имитируя присутствие нескольких человек. Никогда не подозревал у себя таких способностей к перевоплощению. Попробовал включить компьютер и поработать, но, как вы сами понимаете, поработать не удалось.

«Прощения просим», — язвительно сказал мой несчастный мозг, измученный событиями последнего часа. И отключился. Я вырубил машину и снова немного побродил по участку. Несколько раз подходил к воротам, заглядывал в глазок, проверял обстановку.

Чисто, как говорят разведчики.

Пару раз заходил в подвал, чтобы посмотреть, как себя чувствует раненый. Раненый пребывал в обмороке и о своем состоянии сообщить ничего не мог.

Час разлился, как расплавленная резина, как сибирская река, не имеющая берегов в половодье. Но всему на свете приходит конец, и, когда снаружи раздался короткий требовательный автомобильный сигнал, я чуть не скончался от счастья. Бросился к воротам, дрожащими руками отпер замок, выдернул его из ушек засова, распахнул чугунную створку.

Напротив меня стояла подержанная «ауди» Глеба.

— Прошу, — сказал я радостно и посторонился.

Свою собственную «ниву» я отогнал в сторону гораздо раньше, когда искал, чем себя занять.

Глеб въехал во двор, припарковал машину рядом с моим мустангом. Вышел из салона, хлопнул дверцей и хмуро спросил:

— Ты в порядке?

— В полном! — заверил я. — А ты?

— Я тоже.

— Гостей привез?

— Привез двух двоечников, — ответил Глеб. — Сказал, что глаз с них не спущу до экзамена. Будут здесь готовиться. Под моим присмотром.

— Ты гений! — признал я с чувством и оглянулся назад. В машине чинно сидели двое молодых людей студенческой наружности.

— Блеск! — повторил я.

Глеб досадливо отмахнулся.

— Ты мне вот что скажи, — потребовал он. — Опасно им тут находиться или нет? Одно дело мы с тобой, другое дело сопляки двадцатилетние. Я их на совести иметь не желаю…

— Все нормально, — оборвал я приятеля. — Неужели я сам не понимаю?..

Глеб посверлил меня испытующим взором. Я выдержал его взгляд и приятель смягчился:

— Ладно.

Повернулся к машине, громко позвал:

— Салаги! Выгружайтесь!

Из салона робко вылезли двое юношей.

— Сюда идите, — продолжал командовать Глеб. — Знакомься, Антон, это мои хроники. В смысле, хронические двоечники.

— Очень приятно, — сказал я вежливо.

— Нам тоже, — рискнул раскрыть рот один из прибывших.

— Цыц! — рявкнул Глеб. — Молчать, когда старшие разговаривают! Я вас сюда привез для того, чтобы вы занимались, а не рассуждали о жизни! Понятно?!

— Понятно, — хором ответили несчастные.

— Выгружайте продукты, — продолжал командовать Глеб. — Антон, покажи им, где холодильник.

— Ребята, вы голодные? — спросил я испуганным полушепотом. Честно говоря, никогда не видел, как Глеб общается со своими студентами, и ощутил некоторую дрожь в коленях.

— Голодные, — шепотом признал один юноша.

— О чем шепчемся? — спросил Глеб подозрительно.

— Все в порядке, — ответил я и позвал:

— Ребята, за мной.

Через полчаса гости освоились в доме окончательно. Я показал им, где находится холодильник, кастрюли-сковородки и столовые приборы.

— У нас самообслуживание, — сказал я бодро. — Сами-то себя прокормите? Готовить умеете?

— Прокормим! — хором заверили меня хроники. — В общаге и не тому научишься!

Затем я показал гостям комнату, в которой им предстояло ночевать. Выдал чистое постельное белье, объяснил, как обращаться с душевой кабиной.

Провел по дому, показал библиотеку.

— Книги можно брать любые, — сказал я. — Но обращаться с ними прошу аккуратно. Чтобы никаких жирных пятен или чего-то подобного…

— Поняли! — деловито ответил один хроник. Второй только хлопал глазами, с тихой завистью озирая мой фамильный особняк.

— Компьютер прошу не трогать, — сказал я строго.

— Поняли, — снова сказал первый хроник. А второй пришел в себя и завистливо протянул:

— Лю-ю-укс!..

— В общем, делайте, что хотите, только нам не мешайте, — подвел я черту и рванул к Глебу. Тот стоял возле машины и курил.

— Ты чего такой дерганый? — спросил я.

Он помахал ладонью перед носом, разгоняя дым.

— Ты знаешь, что все машины, идущие из поселка, обыскивают? — спросил Глеб в свою очередь.

— Та-ак, — протянул я и присел на горячий капот «Ауди». — Откуда знаешь?

Глеб пожал плечами:

— Видел. Сюда пускают беспрепятственно, а отсюда…

Он не договорил и снова пожал плечами.

— А кто обыскивает? — спросил я. — Милиция?

Глеб покачал головой.

— Какие-то парни криминального вида.

— Понятно, — резюмировал я уныло.

Вот и накрылась моя мечта отправить незнакомца в город вместе с Глебом и его хрониками!

— Что тут произошло? — тихо спросил Глеб, не спускавший с меня глаз.

— Сам не знаю, — ответил я так же тихо.

— Но ты вляпался?..

— Похоже, да.

— Рассказывай, — велел Глеб.

Я осмотрелся. Хроники, по всей видимости, колдовали на кухне, потому что из окон в нашу сторону потянуло неотразимым запахом картошки-фри. Отлично. Не будут путаться под ногами.

— Пошли, — сказал я коротко. — Лучше один раз увидеть…

Оторвался от машины и двинулся к подвалу. Глеб на мгновение замешкался. Я увидел, как он открыл заднюю дверцу и достал из салона чемоданчик, похожий на тот, в котором обычно лежат всякие столярные инструменты.

— Молодец, что не забыл, — сказал я искренне.

Глеб в очередной раз пожал плечами, не дав себе труда ответить на такую глупость. Я отпер дверь подвала, вошел в прохладный сумрак. За моим плечом сопел Глеб. Я прикрыл дверь подвала, на всякий случай повернул ключ в замке и пошарил выключатель. Вспыхнули яркие верхние лампы, осветили матрац с лежавшим на нем человеком. Я повернулся к Глебу, молча указал рукой на незнакомца.

— Что это? — спросил приятель без малейшего удивления.

Не знаю, какой реакции я ждал, но уж точно, не такого пофигизма. Поэтому я даже немного разозлился.

— Новогодняя елка! — ответил я с напором.

— Не кипятись, — призвал Глеб хладнокровно. — Я вижу, что раненый.

— Слава богу!

— Я не так спросил. Я хотел сказать, кто это?

Я вздохнул и снова посмотрел на незнакомца. Тот оставался в глубоком обмороке.

— Понятия не имею, — ответил я честно. И попросил:

— Осмотри его!

Глеб без дальнейших расспросов отодвинул меня в сторону. Сбежал по ступенькам, подошел к импровизированной постели, опустился на колени и раскрыл чемодан. Покопался внутри, достал упаковку одноразовых стерильных перчаток. Прежде, чем надеть их, тщательно протер руки какими-то дезинфицирующими салфетками.

— Класс! — сказал я восхищенно.

Глеб начал разматывать бинт на плече незнакомца.

— Сам перевязывал? — спросил он, оборачиваясь.

— Сам.

— Молодец, — скупо похвалил приятель.

Размотал бинты, осторожно оторвал самодельный тампон и склонился над раной.

Я в волнении зашагал по подвалу взад-вперед. Только бы не заражение, только бы не заражение!..

Глеб быстро сориентировался в ситуации. Достал из чемоданчика пару пластмассовых ампул, прочитал названия. Посмотрел на незнакомца, пробормотал что-то себе под нос и отправил одну ампулу назад. Разорвал бумажную упаковку одноразового шприца, воткнул его в оставшуюся ампулу, быстро вытянул ее содержимое. Наклонился над незнакомцем.

Я отвернулся. С детства ненавижу уколы. Вообще боюсь колющих и режущих предметов. Когда-то я уронил большие ножницы, они упали острием вниз и пригвоздили к полу мою стопу. До сих пор помню, как я стоял, глядя на покачивающиеся кольца, торчащие из моей ноги. Боли не было. Ничего не было. Был только один шок. Отец выдернул ножницы, и я свалился без сознания. Вот с тех пор я и не могу видеть ни ножниц, ни шприцев, ни ножей с острым концом. Кажется, это называется фобией.

Глеб бросил в чемоданчик шприц с остатками лекарства, содрал с рук перчатки.

— Все, — сказал он, поднимаясь с колен. — Больше ничем не могу помочь.

— Как он? — спросил я с тревогой.

Глеб оглянулся через плечо.

— Потерял много крови.

— Это я и без тебя знаю. Заражения нет?

— Понятия не имею, — ответил Глеб хладнокровно.

Я оторопел.

— Как это?..

— А так это! Как проверить? Здесь тебе не институт Склифосовского! Температура у парня повешенная, но это, скорее всего, следствие ранения. Кстати, вы что, виски пили?

Глеб указал на бутылку «Голден Лейбла», забытую мной на полу.

— Пили, — признался я стыдливо. И тут же пошел в наступление:

— А ты как думал? Безо всякого обезболивающего у человека из плеча пулю выковырять!.. Легко?

— Ты молодец, — сказал Глеб спокойно, и я моментально остыл. — Мало кто может справиться с такой задачей. Тем более вот так, без подготовки, в полевых условиях…

Он еще раз оглянулся на раненого.

— В любом случае, я тебе так скажу, — продолжал приятель. — Даже если есть заражение, то сделать уже ничего нельзя.

Он посверлил меня взглядом и веско добавил:

— Поздно. Так что, молись. Это все, что тебе остается.

— А укол? — залепетал я.

Глеб досадливо отмахнулся.

— Антон, о чем ты говоришь?! Он ранен часа три назад, не меньше! Скорее всего, даже больше! Потерял много крови, пулю выковыривали спицей…

Приятель поддел носком ботинка окровавленную металлическую иглу, валявшуюся под ногами.

— Пил виски, уж не знаю в каком количестве…

— Три стопки, — подсказал я машинально.

Глеб закатил глаза.

— Офигеть можно! Да он от одной загнуться мог!

— Но не загнулся же, — возразил я.

— Вот именно!

Глеб поднял вверх указательный палец и повторил:

— Вот именно! Если не загнулся раньше, будем надеяться, что не загнется и сейчас.

— А укол? — повторил я. — Ты ведь сделал ему укол?..

Глеб махнул ладонью.

— Фигня, — сказал он. — Слабенькое снотворное. Антисептик колоть поздно. Его в первые сорок минут вводят. Есть у меня сильное обезболивающее, но не знаю, можно ли… Вдруг у парня аллергия на препарат. Так бывает.

Он еще раз оглянулся на раненого.

Тот пребывал в прежнем положении, но мне показалось, что судорожно сведенные брови немного разошлись, а морщины на лбу разгладились.

— В общем, будем придерживаться главного медицинского принципа: не навреди, — подвел итог Глеб.

— Будем, — согласился я покорно. А что нам еще оставалось?

— Не дрейфь! — подбодрил меня приятель. — Отчего-то мне кажется, что твой… гость чрезвычайно настырно цепляется за эту несовершенную жизнь.

— Отчего-то мне тоже так кажется, — согласился я.

Глеб усмехнулся.

— Знаешь, во время практики я почти безошибочно мог определить, кто из пациентов загнется, а кто выживет. Причем, загибались иногда люди, которые были больны не так тяжело, как те, кто выживал. Все дело в характере.

Он помолчал и добавил:

— А характера твоему… гостю явно не занимать.

Повернулся к незнакомцу, несколько минут, не отрываясь, смотрел на него.

— Где-то я его видел, — сказал Глеб задумчиво.

— Ага. На стенде «Их разыскивает милиция», — мрачно предположил я.

— Нет, — отказался Глеб. — Я такие глупости не читаю. Чего зря время терять? Я видел его лицо в прессе, но не помню где…

Он сморщился от напряжения, потом выдохнул воздух и покачал головой.

— Нет. Не помню.

Посмотрел на меня и спросил:

— Что ты с ним делать собираешься?

Я только вздохнул.

— В город его сейчас не вывезешь, — продолжал рассуждать Глеб. — Машины проверяют явно не просто так.

— Что посоветуешь? — спросил я мрачно.

Глеб пожал плечами.

— Дождемся, пока он в себя не придет.

— Думаешь, от этого что-то изменится?

— Будем надеяться, — ответил Глеб философски.

Мы вышли из подвала. Сели на скамейку под яблоней, закурили. Вообще-то я не курю, но сейчас был настолько издерган, что нуждался в этом символическом снятии стресса.

— Рассказывай, — потребовал Глеб, когда мы выкурили по одной сигаре.

И я рассказал.

Глеб слушал меня внимательно, не перебивая. А когда я закончил, тихонько протянул:

— Да-а-а…

— Вляпался, — перевел я.

Глеб сочувственно кивнул:

— Я понимаю.

— С гостями ты хорошо придумал, — одобрил Глеб. — Они сюда точно не сунутся, если будут уверены, что хозяин не один. Шум им сейчас совершенно ни к чему.

— Ну, хорошо, — сказал я. — На два дня безопасность обеспечена. А что потом?

Глеб задумчиво выпятил нижнюю губу.

— Одному тебе здесь оставаться нельзя, — сказал он после минутного размышления.

— Нежелательно, — согласился я. — Видел бы ты, как этот Сеня смотрел на дом! Просто рыскал рентгеновским взглядом!

Глеб тихо засмеялся. Я обиделся.

— Смейся, смейся… Тебе легко смеяться…

— Тошка, ты же знаешь, я тебя не брошу, — сказал Глеб рассудительно. — Так что можешь расслабиться. Уедем вместе или не уедем вообще.

Я поперхнулся.

— А экзамены?

— Заболею, — ответил Глеб спокойно, и даже зевнул. — С больничными проблем нет.

Я неуверенно фыркнул.

— Меня не это волнует, — продолжал приятель. — Ты мне вот что скажи: милицию вызывать будем?

Я подумал и отрицательно потряс головой:

— Не будем.

— Так я и думал, — пробормотал Глеб вполголоса. Посмотрел на меня и спросил:

— А если твой… гость из тех?.. Ну, из тех, кто сейчас машины обыскивает?

Я пожал плечами.

— Вполне возможно. Но он ранен. Понимаешь?

Глеб, не отвечая, смотрел мне в глаза.

— Я не могу отдать его сейчас, — сделал я новую неуклюжую попытку все объяснить. — Не могу отдать раненого. Пускай поправится, а потом…

Я махнул рукой.

— А потом делает, что угодно. Пускай хоть перестреляют друг друга.

Глеб молчал.

— Ответь! — попросил я.

Приятель вздохнул и сказал:

— Я тебя понимаю.

— Правда? — обрадовался я.

— Правда, правда… И потом, совсем ни к чему тебе вмешиваться в бандитские разборки. Незачем этим тупорылым знать, что ты у себя прячешь их клиента.

Я согласно кивнул.

— Я тоже так думаю.

— Вот и славно, трам-пам-пам, — подвел итог Глеб.

Встал со скамейки, потянулся и сказал:

— Дождемся, пока он очнется. Может, и придумывать ничего не придется. Сам все придумает.

— Думаешь? — спросил я безнадежно.

— А то! В конце концов, речь идет о его жизни! — веско напомнил приятель.

Я покивал.

— Ладно, все. Слушай, жрать хочу до безумия, — перевел стрелки Глеб. — Пошли к двоечникам. Они наверняка что-то приготовили.

— Что ж, изо рта, что ли, у них вырывать? — возразил я совестливо.

— Зачем изо рта? — удивился Глеб. — Они себе еще приготовят!

Лукаво посмотрел на меня и добавил:

— Потом. После нас.

Я фыркнул.

— Ну, ты и сволочь.

— Я не сволочь, — назидательно сказал приятель. — Я воспитываю молодых в духе почтения к старшим. Понял?

— Понял.

— Жрать идем?

Я вздохнул. Надеюсь, хроники уже успели немного подкрепиться.

— Идем, идем, — поторопил Глеб. — Я же вижу, что у тебя глаза голодные. Прямо как в песне: хочешь, но молчишь. Поднимайся…

Он за руку выдернул меня со скамейки, и мы зашагали к дому.

Остаток вечера напоминал затишье перед бурей.

Глеб разыскал в моей библиотеке какой-то средневековый роман и уселся с ним на террасе. Время от времени он откладывал роман и уходил в подвал. Возвращаясь назад, открывал дверь моего кабинета и молча качал головой. Это означало, что незнакомец по-прежнему пребывает в обмороке.

Хроники тусовались где-то на даче. Не знаю только, занимались они подготовкой к экзамену или чем-то более полезным. Как только в поле зрения возникал их свирепый куратор, хроники немедленно растворялись в воздухе. Меня это их качество устраивало на все сто. Очень не хотелось, чтобы студенты сунули свой любопытный нос в подвал и увидели то, что им видеть совсем не полагается.

Итак, время после «операции» незнакомец провел в состоянии полного анабиоза.

Ночью я почти не спал. В голову лезли мысли, которые я старался гнать. Но они возвращались снова и снова, и я, наконец, задал себе вопрос, которого боялся:

— Что делать, если он умрет?

О незнакомце мне абсолютно ничего не известно. Я не знаю даже его имени. Кому сообщать о его смерти? Каким образом? Вызвать милицию на дачу? И как мне объяснить наличие трупа с огнестрельным ранением в собственном подвале? А если незнакомец умрет от той кошмарной операции по извлечению пули, которую я проделал? Господи, меня посадят! Посадят, это совершенно точно. Не ясно только одно: на какой срок.

Я вздыхал, ворочался в кровати, вставал, выходил во двор, бродил по даче. Но в подвал не вошел ни разу. Трусил.

Под утро, когда меня, наконец, сморил неприятный рваный сон, я вдруг ощутил сильный толчок в бок.

— А! — сказал я, подскакивая на кровати.

— Вставай, говорю, — прошипел Глеб.

Приятель стоял над моей кроватью. Он был полностью одет, и я понял, что этой ночью бессонница истерзала не только меня.

Я проглотил комок в горле и спросил:

— Он… у-умер?

— Он пришел в себя, — ответил Глеб.

Меня подхватила неведомая сила и потащила вниз, на лестницу, из дома, в подвал…

Я распахнул дверь и ворвался в нее, как полоумный.

Незнакомец повернул голову на шум. Он был бледен, но глаза его сверкали из полутьмы так же насмешливо, как и раньше.

От облегчения у меня подкосились ноги, и я бухнулся на пол рядом с матрацем.

— Привет, — сказал я ломающимся голосом.

— Привет.

— С возвращением!

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Боялся, что хоронить придется, — угадал незнакомец причину моего душевного подъема.

Я поник головой.

— Конечно, боялся! — сказал Глеб, возникая в дверях со своим докторским чемоданчиком. — А вы как думали? Нажрались виски, и давай спицей пули выковыривать! Парацельсы, блин!

Незнакомец обнажил ровные хищные зубы в беззвучном смехе.

Глеб присел на корточки возле него и спросил:

— Звать-то вас как?

— Егором зовите, — ответил незнакомец. Впрочем, теперь уже бывший незнакомец.

— Очень хорошо. Теперь второй вопрос. Как чувствуете себя, Егор?

Мой незваный гость возвел глаза к потолку и облизал губы.

— Хорошо себя чувствую, — ответил он наконец. — Только пить хочется.

— Чуть позже, ладно? — сказал Глеб. — Я вас для начала осмотрю. Антон, а ты пока принеси минералку. Только без газа. Есть без газа?

— Есть, — ответил я и побежал в дом.

Открыл холодильник, достал из него бутылку «Святого источника». Налил в стакан, разбавил холодную жидкость водой из чайника.

Душа пела и ликовала. Все обошлось! Господи, неужели все обошлось!

Остальные проблемы по сравнению с этой казались второстепенными. Как вывезти гостя с дачи, как миновать блокпосты на дороге, каким образом выкрутиться из этой истории…

Ерунда. Все это ерунда. Главное, что Егор жив.

Я вернулся назад. Глеб заканчивал накладывать повязку.

— Все хорошо, — быстро проинформировал он. — На вас, Егор, все подживает, как на собаке.

— Я завтра встану, — пообещал гость.

— Ну, не завтра…

— Нет-нет, завтра! — ответил Егор так уверенно, что мы с Глебом только переглянулись.

Раз такой мужик сказал, что завтра он сможет стоять на ногах, значит, так тому и быть.

— Хроники спят? — спросил меня Глеб вполголоса.

— Спят, — ответил я.

Егор весело приподнял брови.

— Хроники?

— Понимаешь, у нас тут гостит пара студентов, — объяснил я. — Обстоятельства потребовали.

И я коротко рассказал гостю все, что мы с Глебом уже знали.

Егор слушал внимательно, не перебивая. Узнав про блокпост на дороге, слегка дернул уголком рта, но мне показалось, что он не столько огорчился, сколько обрадовался усложнившейся задаче.

— Так что, как вывезти тебя в город я пока не знаю, — закончил я рассказ.

— Тебя зовут Антон? — неожиданно спросил гость.

Я молча хлопнул себя по лбу.

— Прости. В этой суматохе как-то не до представлений. Я Антон, а это Глеб.

— Мне очень приятно, — сказал Егор, по очереди осмотрев нас обоих.

— Нам тоже, — ответил я несколько натянуто.

Егор посмотрел на меня проницательными глазами и усмехнулся.

— Не переживай, — сказал он. — Я не бандит. То есть бандит, конечно, но вполне легальный.

Мы с Глебом молча переглянулись. Похоже, гость обладал неприятной способностью читать чужие мысли. Но все равно его ответ меня немного успокоил.

— Даже если бы ты был бандитом, — начал я, — то я бы тебя все равно не выдал. Сначала поправься, а потом поступай, как считаешь нужным.

Егор снова обнажил белые зубы в беззвучном зловещем смехе.

— Гуманист! — сказал он, отсмеявшись. — Впрочем, все равно спасибо.

— Не за что.

— Есть за что, — не согласился гость. — Я что хочу вам сказать, ребята… Я добра не забываю. С этого дня я у вас в долгу. А долги я честно отдаю. С процентами.

Мы с Глебом снова переглянулись. Глеб незаметно пожал плечами, и я понял это жест: «Слова, слова, слова»…

— Время покажет, — спокойно завершил тему Егор.

— Это все ерунда… То есть, спасибо, конечно, — спохватился я. — Но меня сейчас волнует только одно: как тебя отсюда вывезти?

— Вывезти меня можно элементарно, — рассеянно ответил Егор. — Вопрос в том, как сделать, чтобы ты остался в стороне…

Он закрыл глаза и минуту лежал молча. Потом повернул голову к нам и договорил:

— Этот вопрос я сейчас обдумаю. А вы идите спать. Стакан с водой возле меня поставьте и идите.

Мы с Глебом снова переглянулись.

«Ничего себе, госпитализированный», — прочел я в насмешливом и уважительном взгляде приятеля.

— Ты еще всеми нами покомандуешь, — проворчал я, вспомнив реплику Жеглова из знаменитого фильма.

— Покомандую, — согласился Егор. — Идите, ребята. Мне отдохнуть нужно. Все, что можно было сделать, вы сделали.

— Есть не хочешь? — спросил я.

Егор чуть качнул головой.

— Мобильник здесь оставь, — попросил он.

— Сейчас принесу.

Я вернулся в дом, нашел в кармане джинсов маленький плоский аппарат и принес его в подвал.

— Кладу справа от тебя, — проинформировал я.

Егор не ответил. Его глаза были закрыты, брови сосредоточенно сведены. Мы с Глебом еще немного потоптались на месте и потихоньку вышли во двор.

— Железный малый, — шепнул приятель, прикрывая дверь.

— Не говори, — согласился я тоже шепотом.

— Я почему-то не сомневаюсь, что он завтра поднимется на ноги, — начал Глеб и вдруг остановился с открытым ртом. Одновременно с ним замер и я, с тревогой вглядываясь в лицо друга.

— Ты чего?

— Вспомнил! — сказал Глеб страшным голосом и хлопнул себя по лбу.

— Что? — испугался я.

— Георгий-победоносец!

Я протянул руку и пощупал Глебкин лоб. Он стряхнул мою ладонь резким досадливым движением.

— Прекрати, идиот! Я вспомнил, кто он такой!

Глеб кивнул в сторону двери.

— Ну, ну! — заторопил я.

— Винодельни, — коротко сказал Глеб.

Я минуту постоял на месте, потом повторил жест приятеля и тоже хлопнул себя по лбу. Ну, конечно!

Месяц назад все средства информации Города взахлеб рассказывали об известном, богатом, удачливом, обаятельном, щедром предпринимателе Георгии… забыл фамилию. Ему принадлежали лучшие виноградники в нескольких бывших республиках Союза и несколько крупных винодельческих заводов. В Город он приехал для переговоров о покупке торговой марки «Мажестик», которой собирался вернуть былую славу и мировое признание. Его лицо долго не сходило с первых полос местных газет, а потом как-то незаметно растворилось. Как и всякое упоминание о нем.

— Что думаешь? — спросил я Глеба.

— Похищение, — ответил Глеб одним словом.

Я поежился. Скорее всего, приятель прав. Моего незваного гостя привезли в дачный поселок в качестве пленника. Но ему каким-то образом удалось сбежать. Страшно даже подумать, что со мной будет, если похитители узнают, кто перешел им дорогу!

— Меня в цемент закатают, — сказал я уныло.

— Не допустим! — решительно возразил Глеб. — Парень явно не глупый, а возможности у него — какие нам с тобой и не снились.

Он хлопнул меня по плечу и цинично призвал:

— Пользуйся, раз повезло!

— Ага! — огрызнулся я. — Выставлю ему счет за гостеприимство! А ты за медицинскую консультацию!

— А еще ты можешь выписать счет за блестяще проведенную операцию, — деловито напомнил Глеб.

Мы посмотрели друг на друга и сдавленно прыснули. Смеялись долго, но тихо, чтобы не проснулись хроники. Мне кажется, что наше веселье носило истерический оттенок. Напряжение, накопившееся внутри, выплеснулось наружу, и особого повода для смеха нам не требовалось. Достаточно было палец показать.

— Да уж, — сказал я, отсмеявшись. — Не думал, не гадал…

— Ты его в Москве не встречал? — спросил Глеб.

Я покрутил пальцем у виска.

— Обалдел? Где?!

— Тебя же таскали на всякие тусовки, презентации, — напомнил Глеб.

Я иронически хмыкнул:

— Думаешь, такие, как он…

Я кинул в сторону подвала.

— …шляются по подобным помойкам?

Глеб задумчиво почесал в затылке.

— Не знаю. Где-то же они должны знакомиться со своими фотомоделями!

— Они их на дом выписывают, — предположил я. — По каталогу. «Показ последней коллекции фотомоделей. Цены указаны в евро».

Мы снова согнулись пополам. Повторяю, нами овладело некое подобие истерики. Истерики тихой, контролируемой, не буйной.

— Слушай, пошли пожрем, — деловито предложил Глеб, отсмеявшись. — Я, когда нервничаю, постоянно хочу жрать.

— В таком случае, ты нервнобольной, — сказал я насмешливо.

— Чего это вдруг? — не понял Глеб.

— Да ты все время хочешь жрать!

— Пожалел, да? — укорил Глеб, вышагивая рядом со мной на кухню. — Для друга кусок пожалел, да?

— Боюсь, как бы ты не подавился.

— Не дождетесь! — ответил Глеб классической цитатой из знаменитого еврейского анекдота.

Мы быстро сварганили яичницу из пяти яиц с салом, нарезали сыр, колбасу, свежие овощи…

— Удар по печени, — сказал Глеб, с вожделением оглядывая продуктовое изобилие на столе.

— Что ты сказал? — спросил я и оторвался от буханки черного хлеба, которую торопливо кромсал большими ломтями.

— Ничего, — ответил Глеб. И поторопил:

— Пилите, Шура, пилите!

Через полчаса мы сидели за разгромленным столом, сыто отдуваясь.

— Это просто праздник какой-то, — сказал я расслабленным голосом и икнул.

— Чаю налей, — попросил Глеб.

— Сам налей.

— У меня сил нет.

— И у меня нет.

— А ты меньше разговаривай, — посоветовал приятель. — А то, как бабка на базаре: ему слово, а он в ответ все десять…

Я ухмыльнулся. За что я Глебку нежно люблю, так это за его безграничную потрясающую наглость. Но доводить эту мысль до приятеля не стал. С трудом вылез из-за стола, достал из шкафчика чашки, сунул в них по пакетику «Липтона» и бухнул чашки на стол. Включил электрочайник и предупредил:

— Кипяток сам нальешь.

— Ты нагло пользуешься моей кротостью, — сказал Глебка, ковыряя в зубах спичкой.

Мы немного помолчали, испытывая тупое блаженное чувство насыщения.

— Представляешь, — сказал Глебка, нарушая молчание. — Поэт Фет именовал это истомой.

— Что «это»?

— Состояние после сытного обеда, — перевел Глеб.

— Воспитанный человек, что ты хочешь? — одобрил я. — Не то, что ты, свинья! Натрескался, и давай в зубах ковырять!

— Я тебе не Фет!

— Это я давно заметил.

Чайник закипел и отключился с тихим деликатным щелчком.

— Наливай! — велел я.

Глеб с тяжким вздохом оторвался от мягкого диванчика.

— Как же я сейчас отосплюсь! — сказал он мечтательно.

Взял чайник, разлил по чашкам кипяток и вернул его на место. Плюхнулся на диван, откинулся на спинку.

— Я тоже, — пробормотал я. Сон уже начал давить на верхние веки. Глаза смыкались.

Глеб оторвался от спинки дивана и придвинулся к столу.

— Ты понимаешь, в каком мы дерьме? — спросил он.

Я поставил локоть на стол и уложил подбородок на ладонь.

— Ты о чем?

— Ты понимаешь, что его держали здесь, в поселке, у кого-то на даче?

— Понимаю.

— А ты понимаешь, что если его держали прямо в доме заказчика, то назад выпускать не собирались? Поэтому и не таились.

— Понимаю, — ответил я спокойно, но по коже пробежали гусиные мурашки.

— А ты понимаешь, что теперь заказчик будет носом землю рыть, чтобы найти своего клиента? Ведь тот его знает!

Я не ответил. Только молча кивнул головой.

— И посреди этих звездных войн мы с тобой, — договорил Глеб. — Два идиота, оказавшиеся не в том месте в недобрый час.

Я спрятал руки под столом и крепко стиснул кулаки. Кажется, руки начали дрожать.

— С гостями ты хорошо придумал, — продолжал Глеб. — Они на дачу с обыском не сунутся, пока здесь народ толчется. Им сейчас совсем не нужно привлекать к себе внимание. Но если мы уедем в город, то дачу обыщут обязательно. Ты это понимаешь?

— Слушай, прекрати! — взорвался я. — У меня такое ощущение, будто мне зачитывают смертный приговор!

Глеб смутился.

— Извини, извини… Я не к тому.

— А к чему?

Он поводил перед моим лицом указательным пальцем.

— К тому, мой бедный друг, что сначала нужно отправить отсюда гостя, а потом уезжать самим.

— Интересно, как? — спросил я язвительно.

Глеб пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Может, через пляж? — спросил я.

Он молча покачал головой.

— Через пляж только одна дорога в город. И на пересечении этой дороги с дачной стоит блокпост. По песку сильно не разгонишься: машина может увязнуть. И потом, через пляж все время ездит дежурная машина. Я видел.

— Ну, тогда только по небу, — сказал я.

Глеб неожиданно оживился.

— Слушай, и правда! Вертолетом!

Но тут же скис и добавил:

— Нет, нельзя. Во-первых, Егор окажется на виду, как отличная мишень. А во-вторых…

Приятель с сочувствием посмотрел на меня.

— Договаривай, — разрешил я.

— Во-вторых, на виду окажешься ты.

— Каким образом?

Глеб постучал кулаком по лбу:

— Забирать-то его вертолет откуда будет? Прямиком отсюда! Думаешь, никто не заметит вертолета, зависшего «над крышей дома твоего»?

— Елки, — сказал я тихо.

Встал, подошел к холодильнику и достал из него бутылку виски, недопитую накануне. Открутил пробку и отхлебнул немного прямо из горлышка.

— Не дрейфь, — сказал Глеб. — Я с тобой.

Я уныло промолчал.

Спасибо, конечно, но я бы сейчас предпочел присутствие взвода автоматчиков. Хотя нет… Не могу же я прожить жизнь, постоянно прячась за их спинами!

— Ладно, — решил Глеб и поднялся с дивана. — Вечер утра мудренее.

— Наоборот, — поправил я машинально.

— Это у нормальных людей наоборот, а нам сейчас выспаться нужно, — ответил приятель.

Он подошел ко мне, отобрал бутылку и вернул ее в холодильник.

— Пошли.

— Убрать надо, — сказал я, оглядывая разгром на столе.

— Не надо. Хроники уберут, — успокоил меня Глеб.

— Неудобно как-то…

— Очень даже удобно! — категорично отрубил Глеб. — Я тебе говорил про уважение к старшим?

Я скривился, как от зубной боли.

— Ой, умоляю, не начинай сначала!

— Не буду. Пошли спать.

Глеб проводил меня в спальню, уложил на кровать и заботливо накрыл легким пледом.

— Поспишь, что-нибудь придумаем, — сказал он.

— Ты стал мне родной матерью, — пробормотал я.

Глеб что-то ответил, но что именно, я не разобрал. Сон накрыл меня снежной бесшумной лавиной и отсек от всех неприятных проблем. На целых шесть часов.

Когда я проснулся, солнце пыталось пробиться в комнату через плотную темную штору. Хорошо пахнувший ветерок приподнимал край занавески, тогда солнечные лучи проникали в комнату и щекотали мое лицо.

Несколько минут я лежал, не открывая глаз, и наслаждался этой невинной игрой. Может, все как-то рассосется? Само собой, а?

Но продлить блаженное раздумье не получилось. Реальная жизнь начинала подбираться ко мне с основательностью и беспощадностью тяжелого асфальтового катка.

Я потянулся, хрустнул косточками и откинул край пледа. Уселся на постели, обхватил руками голову. Пора заниматься делами.

Я протянул руку, взял с тумбочки часы. Глянул на циферблат и подскочил на месте. Половина двенадцатого! Полдень, иначе говоря! А Егор лежит в подвале, без еды, без воды… наверное…

Я торопливо выскочил из комнаты и побежал по лестнице вниз. По дороге заглянул на кухню и обнаружил, что хроники успели навести в ней полный порядок. Стол сверкал девственной чистотой, вымытая посуда аккуратно размещалась в сушке. «Да. Что ни говори, есть своя прелесть в уважении к старшим», — подумал я мимоходом. Открыл холодильник, достал оттуда пакет молока, пакет кефира и пакет сока. Уложил все пакеты в сумку и отправился проведывать раненого. Чем кормят раненых, я точно не знал, поэтому решил пока ограничиться этим нехитрым продуктовым набором. Вот проснется Глеб, тогда и раздаст все руководящие указания.

Я отпер дверь и вошел внутрь. Нашарил сбоку выключатель. Подвал озарился ярким верхним светом.

— Прости, если разбудил, — начал я и осекся.

Матрац был пуст.

Минуту я стоял на месте, открыв рот. Потом осторожно опустил сумку с продуктами на пол и огляделся.

Неужели ушел?..

Нет, не ушел. Просто встал на ноги, как и обещал.

— Все-таки поднялся, — сказал я вслух недовольным голосом.

— Привет, — ответил мне Егор.

Он сидел на корточках возле ящиков с вином и перебирал бутылки. Перебирал с интересом, который я охарактеризовал бы как профессиональный.

Егор поднялся на ноги, придерживая правой рукой левую руку в полусогнутом положении.

— Ты просто робот какой-то, — сказал я.

— Тебе кто-то звонил все утро, — проинформировал он меня.

— Кто?

Егор пожал одним плечом.

— Я не знаю, я не отвечал.

— Сейчас выясним, — пообещал я.

Присел на корточки, вытащил наружу пакеты с молоком, кефиром и соком.

— Завтрак подан!

Егор мельком оглядел предложенный ассортимент.

— Значит, так, — начал он размеренно. — Хочу горячего кофе… Есть кофе?

— Есть, — ответил я. — а тебе сейчас можно?

— Можно. Еще хочу пару бутербродов с сыром или колбасой… Как у нас с продуктами?

— С продуктами у нас все нормально, — ответил я. — Только не знаю, можно ли этим кормить раненого человека?

— Можно, — повторил Егор. — Ты не волнуйся, я знаю, что мне сейчас впрок пойдет, а что нет. Но все это, во-вторых. Во-первых, я хочу помыться.

— Вот этого тебе точно нельзя делать, — начал я, но Егор меня перебил:

— Где хроники?

— Понятия не имею. Где-то тусуются.

— Сделай так, чтобы они минут тридцать тусовались подальше от дома, — приказал Егор. — И еще…

Он сощурился, оглядел меня с головы до ног оценивающим взглядом и сразу стал похож на моего портного.

— Я немного выше, но это ничего… Одолжишь мне майку и джинсы?

— Одолжу, — ответил я покорно. Противостоять этому человеку было все равно, что преграждать путь авианосцу «Миссури» на прогулочном катере.

— Действуй, — велел Егор. — Глеб спит?

— Спит.

— Разбуди его.

Я вздохнул.

— Ты прости, что я тут раскомандовался, — мягко извинился Егор. — Я думаю, что в твоих интересах избавиться от меня как можно скорей.

— Да ладно, — отмахнулся я, но гость меня перебил:

— Действуй, Антон. У нас правда мало времени.

Я вышел из подвала и двинулся выполнять поставленные передо мной задачи. Вот ведь мужик! Ему бы фронтом командовать, с таким-то характером!

Хроники нашлись за домом. Они возлежали на травке, подставив солнцу бледные спины. Рядом с ними стояла тарелка с фруктами и бутылка кваса. Учебники валялись в изрядном отдалении.

— Ребята, привет! — сказал я.

Хроник подскочили, сонно протирая глаза.

— Отдыхаем? — спросил я задушевно.

Хроники переглянулись.

— Почему отдыхаем? Занимаемся! — соврал один из них и покраснел.

Приятно видеть, что подрастающее поколение все еще не лишилось этого старевшего рефлекса.

— Я не против, — заверил я с льстивой иезуитской интонацией. — Отдыхайте на здоровье! Только сейчас мне придется разбудить вашего куратора…

Я сделал многозначительную паузу. Хроники побледнели и потянулись к учебникам.

— Я не в том смысле, — снова успокоил я. — Я в том смысле, что вам нужно быстренько затариться продуктами и идти… заниматься в другое место.

Я снова сделал многозначительную паузу.

— Например, за гаражом… Я постараюсь сделать так, чтобы вашему преподавателю в том районе ничего не понадобилось. Поняли?

— Поняли, — ответил мне второй хроник. Очевидно, более сообразительный.

— Дуйте на кухню, — велел я. — Через десять минут разбужу мучителя. Договорились?

Хроники, не отвечая, взметнулись с травы и бесшумно, как индейцы, исчезли из виду.

Я удовлетворенно хмыкнул. Одно дело сделано. Студенты запасутся едой и отбудут в другой конец моего обширного дачного участка. По меньшей мере, на час.

Я неторопливо пошел к дому. Поднялся в свою спальню, распахнул створку гардероба, отобрал одежду, которая, как мне казалось, придется гостю почти впору. Немного поколебался, но все же добавил к майке и джинсам новое белье в неразорванной упаковке. Захочет — воспользуется. Нет, так нет.

Я вошел в ванную. Открыл шкафчик со всякими гигиеническими принадлежностями, достал новую зубную щетку. Вот этим гость точно воспользуется, или я ничего не смыслю в людях. Положив упакованную щетку на край раковины, повесил чистое полотенце. Новый банный халат вешать не стал. Я как-то не мог представить Егора в халате. Не знаю почему. Глупо, конечно.

Приготовив все необходимое, пошел в спальню Глеба.

Приятель спал, приоткрыв рот. Но при этом не храпел, с черной завистью отметил я. Я похрапываю — будь здоров! Под этим нехитрым предлогом я пять лет назад перебрался в отдельную спальню.

Я присел на край кровати и тронул Глеба за плечо.

— В чем дело? — спросил Глеб совершенно ясным голосом.

Мне стало смешно. Эту его способность спать и разговаривать трезвым голосом я помнил еще с детства. Даже Глебкины родители покупались на мнимую адекватность сына, и он частенько пропускал первые уроки в школе.

— Вставай, граф, вас зовут из подземелья, — сказал я цитатой из моего любимого романа.

— Иду, — ответил Глеб очень четко и повернулся на другой бок.

Я вздохнул. Жаль будить, но ничего не поделаешь. Я тряхнул его за плечо уже сильней.

— Уже встаю, — сказал Глеб.

Я затряс его изо всех сил. Глеб застонал, перевернулся на спину и открыл глаза. Минуту смотрел в потолок, потом спросил:

— Где я?

— Не валяй дурака! — ответил я. — Времени в обрез.

Он встревожился, приподнял голову и осмотрел комнату.

— Плохие новости? — спросил приятель озабоченно.

— Придется отстреливаться, — ответил я. Встал с кровати, подошел к окну и одним рывком раздвинул занавески.

— Не шути, накаркаешь, — предупредил Глеб.

Я суеверно сплюнул через плечо.

Глеб присел на постели, растопыренной пятерней пригладил лохматые вихры.

— Как Егор?

— Он встал, как и было обещано, — ответил я. — Хочет есть.

— Нужно подогреть немного молока, — начал приятель, но я его перебил:

— Клиент требует горячий кофе и бутерброды. Желательно с сыром и ветчиной.

— Исключено, — отрезал Глеб.

— И еще он собирается помыться, — договорил я, не обращая на него внимания.

Глеб присвистнул и покрутил пальцем у виска.

— Вот сам ему и скажи, — предложил я.

Глеб подумал и трусливо шмыгнул носом.

— Вот именно, — ответил я. И поторопил:

— Быстро вставай! Нужно будет сделать Егору перевязку, а то он правой рукой левую таскает. Неудобно же…

— А больше он тебе ничего не шепнул? — спросил Глеб.

— Не шепнул. Но думаю, хочет шепнуть нам обоим. Ему нужна твоя помощь.

— Ага! — сказал Глеб. — Я тебе говорил, что он сам все придумает?!

— Говорил, говорил, — перебил я. — Поднимайся, время не ждет.

— А хроники?

— Хроники тусуются в районе гаража. Я им пообещал, что ты туда не подойдешь. Во всяком случае, не подойдешь в течение одного часа. Ладно, я пойду приведу Егора в дом, а ты умывайся и топай на кухню. Заодно и позавтракаем без помех.

— Понял, — ответил Глеб, воодушевляясь при мысли о еде.

Я оглядел сухощавую длинную фигуру приятеля и с завистью спросил:

— Куда все помещается?

— В голову, — ответил Глеб. — Исключительно в нее, светлую.

Я только вздохнул. Счастливчик! Чтобы удержаться в пристойных рамках девяноста килограмм при росте в метр восемьдесят, мне приходится идти на множество лишений. Приятель жрет все, что хочет, и при этом остается длинной худой жердью. Спрашивается, есть на свете справедливость?

Я вернулся в подвал, предварительно оглядев свой участок. Никого.

— Идем, — сказал я Егору. — Путь свободен.

— Идем, — ответил он без колебаний.

Я попытался обхватить его за пояс, но Егор насмешливо фыркнул, и я отступил назад.

— Я прекрасно правлюсь сам, — заверил меня гость.

Вот и скажите мне: как можно возражать такому человеку?

Мы перебрались на кухню. Я распахнул дверцу холодильника, Егор из-за моего плеча рассмотрел имеющийся ассортимент.

— Слушай, у тебя рыба есть!

— Есть, — ответил я, не закрывая дверцу. — Поджарить?

Егор смотрел в окно, глаза его медленно стекленели.

— Рыба, рыба, — бормотал он негромко.

Я немного подождал и щелкнул пальцами перед глазами гостя.

— Ты в порядке?

Егор вздрогнул и пришел в себя.

— В порядке, — ответил он. — Рыбу жарить не надо, достаточно кофе с бутербродами. Я вот что хотел спросить: ты рыбу здесь купил или в городе?

— Ага, — ответил я беспечно. — То есть, здесь. Недалеко от дачи пляж, там рыбаки улов продают. Вот я и купил.

— А рыбаки торгуют в определенные дни или как? — не отставал Егор.

— Или как, — ответил я. — Когда поймают, тогда и привозят.

— И как дачники об этом узнают?

Разговор начал меня интриговать. Нафиг Егору все эти подробности? С другой стороны, гость не похож на человека, праздно любопытствующего…

— В поселке появляется мальчишка с баркаса и начинает вопить истошным голосом: «Рыба, свежая рыба!» Так и узнают.

— Ага! — сказал Егор и снова задумался.

— У вас есть план, мистер Фикс? — спросил я осторожно.

Егор прикусил опухшую нижнюю губу.

— Возможно, — ответил он через минуту.

Вернулся к столу, уселся на стул, предварительно осторожно уложил левую руку на колено.

Я нашел в ящике моток бельевой веревки и отрезал длинную полосу. Перекинул ее через плечо гостя, завязал на уровне груди кокетливый дамский бантик.

— Клади, — предложил я. — Больно же на весу держать.

Егор послушно продел руку в веревочную петлю и тут же скривился.

— Что, неудобно? — встревожился я.

— Идиот! — ответил за моей спиной голос Глеба. — Конечно, неудобно!

Мы одновременно оглянулись. Глеб стоял в дверях, умытый, одетый, и даже свежевыбритый.

— Привет, — сказал он Егору.

— Привет, — ответил гость.

Глеб повернулся ко мне и укоризненно покачал головой.

— Веревка-то узкая, — объяснил он мне недоработку. — Равновесие удержать трудно. И потом, она в руку впивается. Больно.

— Вот и перевяжи, как наука требует! — сказал я.

— Перевяжу, — согласился Глеб. — Заодно и осмотрим, что у нас там происходит. А ты пока завтрак приготовь.

— Давай поднимемся в ванную, — сказал Егор. — Я ополоснусь, а потом ты мне повязку сменишь.

Глеб поджал губы.

— Нежелательно, чтобы вода попадала в рану…

— Не попадет, — заверил Егор. — Я аккуратно.

Глеб промолчал.

— Одежда на кровати в моей спальне, — проинформировал я. — В ванной чистое полотенце и новая зубная щетка. Глеб, достанешь ее из упаковки, ладно?

— Ладно, — пробурчал приятель, поворачиваясь к выходу из кухни следом за Егором. — Яичницу поджарь.

— Я уже сосиски варю.

— И яичницу поджарь.

— Ладно, — ответил я.

Глеб шмыгнул носом и скрылся из глаз. Через минуту я услышал его голос в глубине дома.

— Нет, не сюда. Здесь кабинет. На второй этаж, спальни там.

Я вздохнул, открыл холодильник и достал из него все оставшиеся яйца. Ну и обжора мой приятель!

Через двадцать минут мы втроем сидели за столом и завтракали. Точнее говоря, обедали. Егор с аппетитом уплетал яичницу, заедал ее сосисками, и запивал все это чаем с бутербродами. Глеб наблюдал за ним, мрачно поджав губы, но сунуться со своими запретами не осмелился.

Наконец я собрал пустые тарелки и сгрузил их в мойку. Хотел сразу вымыть посуду, но подумал и вернул на место посудную губку.

«Хроники помоют», — подумал я и столкнулся с веселым понимающим взглядом приятеля. Да. Хорошая вещь — уважение к старшим.

— Наелись? — спросил я.

— Еще как! — ответил Глеб. А Егор попросил:

— Ребята, дайте сигарету.

Глеб немного помялся, но вытащил из кармана пачку «Парламента».

— Не слишком крепкие? — спросил он Егора с некоторым намеком.

Тот беспечно махнул здоровой рукой.

— Нормальные!

Я широко открыл окно. Запах сигарет не люблю, но портить кайф людям в такой момент не стану. Я расставил перед гостями чистые чашки и спросил:

— Кому кофе?

— Мне! — ответили сотрапезники хором.

Я разлил из турки крепкий горячий напиток.

— Значит, так, — начал Егор, делая благовоспитанный бесшумный глоток. — О! Отличный кофе! Антон, спасибо.

Я скромно отмахнулся.

— Кажется, я придумал, как отсюда выбраться, — продолжал Егор, затягиваясь сигаретой. — Через пляж.

— Не получится, — сразу ответил Глеб. — Пляж охраняется. Дорога в город одна, на ее пересечении с дачной трассой стоит блокпост. Все машины досматривают.

— Это я понял, — ответил Егор нетерпеливо. Остановился, посмотрел на Глеба и спросил:

— Кстати, кто проверяет? Милиция?

— Нет. Они в штатском. Квадратные парни с бритыми затылками… Похожи на рядовых бойцов.

— Понятно, — ответил Егор. Выпустил облачко дыма, обнажил ровные хищные зубы и снова бесшумно рассмеялся. Мне его манера смеяться казалась зловещей.

— Я предлагаю такой вариант, — продолжал Егор. — Уйти по морю.

— По морю? — переспросил Глеб с интересом. — Каким образом? Умеешь ходить по воде?

Егор пропустил остроту мимо ушей.

— Сюда заходят рыбаки, — напомнил он.

— Заходят, — подтвердил Глеб. Минуту его лицо сохраняло озадаченное выражение, затем прояснилось.

— А-а-а! Вот что ты хочешь сказать…

Глеб поперхнулся на полуслове и нерешительно добавил:

— Только мы не знаем, когда придет лодка… Может, завтра, может, через три дня.

Егор пожал плечами.

— Она придет тогда, когда нам будет нужно, — ответил он просто.

— Твои люди? — спросил я.

Егор молча кивнул. Я почесал нос.

— А что… Можно попробовать.

— У тебя есть что-нибудь похожее на тельняшку? — спросил Егор.

— Найдем!

— А старые брюки?

— Состарим!

При мысли о том, что опасный гость скоро меня покинет, душа воспарила до небес. Я был полон энтузиазма и готов на любые жертвы. В разумных пределах, конечно.

— Вообще-то нормальная идея, — подал голос Глеб. — Там какая-то машина пляж патрулирует, но можно проскочить.

— Во всяком случае, я попробую, — сказал Егор.

— Мы попробуем, — поправил я.

— Вам лучше отсюда не выходить, — мягко отозвался гость. — Не нужно, чтобы нас видели вместе.

Он немного помолчал, оглядел нас с Глебом и спросил:

— Кто я такой, знаете?

Мы с приятелем переглянулись.

— Примерно, — ответил я неловко.

Егор снова молча кивнул. Не знаю, зачем он это спросил. Может, из вежливости? Не хотел уходить, не представившись?

— Один ты не пойдешь, — сказал Глеб твердо. Я согласно кивнул. — Незачем тебе одному там светиться. Сделаем так: пускай твои ребята приходят на лодке и начинают продавать рыбу. Попроси их одеться соответственно, в фуфайки какие-нибудь… Мы с Антоном подъедем к берегу на моей машине. Ты будешь лежать на полу. Кто-нибудь из ребят принесет рыбу к машине и поменяется с тобой местами. Годится?

— Я думал о таком варианте, — признался Егор. — Но не хотел вас вмешивать.

— Да ладно! — беспечно отмахнулся Глеб. — Ты только подбери подходящего человека. Двойника, я имею в виду. Ты здоровый, он должен быть не ниже тебя.

Егор снова кивнул и выпустил в сторону облако дыма. Его лицо было абсолютно непроницаемым.

— Сейчас же и займусь, — сказал он и встал из-за стола. — Антон, ты разберись, кто тебе звонил. Мне мобильник снова понадобится.

— Ах, да!

Я взял телефон и быстро посмотрел поступившие звонки. Три звонка от Ольги, два от Сашки, один от издателя. Начнем по старшинству. Я позвонил издателю и пообещал ему сдать новый роман точно в срок. После этого перезвонил Ольге.

— Антон, ты деньги перевел? — быстро спросила жена, не здороваясь.

Я удивился.

— Какие деньги?

— Я так и знала, — сказала Ольга. — Я так и думала! Тебе на мои просьбы откровенно наплевать!

И тут я вспомнил.

— Ой! Прости, пожалуйста!

— Тебе наплевать на все, что я говорю!

— Сегодня же переведу! — заверил я торопливо. — Просто заработался.

— Не забудь, — напомнила Ольга внушительным тоном.

— Сейчас же съезжу в банк, — снова пообещал я.

— Хорошо.

Жена успокоилась, и спросил тоном ниже:

— Как ты?

— Нормально. А ты?

— Тоже нормально.

— Да! — внезапно воскликнула Ольга, и я вздрогнул от неожиданности. А может, нервы уже никуда не годились.

— Чуть не забыла! Тебе снова звонила та женщина, с сюрпризом!

Я тихонько застонал. Вот только еще одного сюрприза мне и не хватает! Для полного счастья!

— Слушай, поговори с ней сама.

— Да не отвечает она мне! — сердито сказала жена. — Я несколько раз спрашивала, что это за сюрприз… Нет, говорит, скажу только Антону Николаевичу и только при личной встрече!

— Ах, при личной встрече…

Я нахмурился. Может, какая-нибудь фанатка-психопатка? Таких у меня немного, но все же имеются.

— Может, она из тех?.. Не вполне адекватных? — предположил я осторожно.

— Не похожа, — ответила жена. — Она оставила свой номер телефона, сказала, что пробудет в Городе еще несколько дней. Просила тебя немедленно позвонить.

— Диктуй, — сказал я со вздохом.

Оля продиктовала мне номер телефона. Похож на городской. Узнаю, кому он принадлежит, а потом позвоню.

Я забил номер в память мобильника и позвонил Сашке.

— Сколько страниц сделал вчера? — спросила она требовательно.

Я скис.

— Пять.

— Пять? — вознегодовала Сашка. — С ума сошел?

— Саш, я наверстаю.

— Чем ты там занимаешься?!

— Саш, я сегодня же наверстаю.

— Тебе в начале июля роман сдавать!

— Саш, я нагоню.

— Я сейчас приеду, проверю, чем ты занимаешься…

— Нет! — закричал я испуганно. — Только не сегодня!

Минуту Сашка удивленно молчала. А потом недоверчиво спросила:

— У тебя там баба, что ли?

Я начал смеяться. Смеялся так долго, что Сашка обиделась и отключилась. Интересно, женщины способны думать о чем-то другом? Я сложил аппарат и протянул его Егору.

— Все в порядке? — спросил он вежливо.

— В порядке, — ответил я.

В моем обычном порядке. Если существующее положение дел вообще можно назвать этим словом. Проще говоря: «На западном фронте без перемен».

Егор забрал телефон и проинформировал меня:

— Я успел довольно много наговорить.

Я махнул рукой.

— Пустяки! Не обременяйся!

Егор кивнул и вышел из кухни. Мы с Глебом остались вдвоем. Несколько минут мы сидели молча. Я допивал кофе, Глеб курил сигарету за сигаретой. Наконец я не выдержал и взвился:

— Слушай, имей совесть! Долго ты будешь меня отравлять!

— Какая разница? — ответил Глеб философски.

Ответ меня озадачил.

— То есть?

— Какая тебе разница, от чего умирать, — перевел Глеб. — У тебя есть потрясающая возможность скончаться гораздо быстрей, чем это происходит от сигаретного дыма.

Я поперхнулся остатками кофе. Вытер рот и попросил:

— Не напоминай…

— Хочешь — не хочешь, придется об этом подумать, — ответил Глеб. — Хотя бы в целях самосохранения.

Я сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

— Что ты предлагаешь?

Глеб разогнал дым ладонью.

— Пока не знаю.

— Вот и молчи, раз не знаешь.

Он усмехнулся. Допил кофе, загасил окурок и спросил:

— Как у тебя дела на личном фронте?

Я поразился. Глеб, конечно, иногда бравирует своей бесцеремонностью, но эта его бравада носит внешний характер. Приятель хорошо воспитан. Задавать такие вопросы совершенно не в его духе.

— Все нормально, — ответил я обтекаемо. — А почему ты спрашиваешь?

Глеб пожал плечами.

— Понятия не имею. Беспокоюсь за тебя, вот и все…

— Спасибо, — ответил я сухо. — Не беспокойся.

— Как скажешь.

Над столом повисла мучительная пауза. Впервые в жизни я чувствовал себя неловко в присутствии друга детства. Интересно, с чего он начал задавать мне подобные вопросы?

Вошел Егор, и я облегченно перевел дыхание. Кажется, Глеб тоже. Егор сел на свое прежнее место и обвел нас с Глебом пристальным взглядом. И под этим неторопливым взглядом мы с приятелем мгновенно подтянулись, как солдаты на парадном плацу.

— Значит, так, — сказал Егор размеренно. — Через час сюда привезут одежду.

— Какую? — спросил я испуганно.

— Нужную, — ответил Егор веско. Вытянул из-за стола правую ногу и пригласил:

— Посмотри сам. Можно в таком виде показаться противнику?

Брючина заканчивалась чуть ниже икры. Да, не думал, что все так плохо. Оказывается, Егор выше меня почти на десять сантиметров.

— Можно закатать, — сказал я неуверенно.

— Нет, — отказался гость. — Никакой липы. И потом, нужно чем-то прикрыть плечо. Сам понимаешь, светиться с повязкой мне не выгодно.

— Невыгодно, — согласился я.

— Вот я и велел ребятами достать два одинаковых жилета. Один для меня, другой для двойника.

— Ты прав, — сказал Глеб, вклиниваясь в беседу. — Мы не имеем права на небрежность. Уж слишком шаткие у нас позиции.

— Ты даже не представляешь себе, насколько они шаткие, — спокойно подтвердил Егор. — Мне не хочется вас пугать, ребята, но положение кислое. Один заклятый друг костьми готов лечь, лишь бы не выпустить меня отсюда.

— Откуда ему знать, что ты еще здесь? — спросил Глеб.

— На сто процентов он, разумеется, этого не знает, — согласился Егор. — Но допускает такую возможность. И пока он не прочешет всю округу, в том числе и дома в поселке, он не успокоится. Я его знаю, он настырный.

Он посмотрел на меня с сочувствием и договорил:

— А твой дом обыщут в первую очередь.

— Понимаю, — ответил я, стараясь казаться спокойным.

— Присутствие посторонних людей их сдержит, но ненадолго, — продолжал Егор. — И потом, не могут же у тебя вечно быть гости! Согласись, затянувшееся пребывание гостей тоже выглядит подозрительно. Так что, рано или поздно, ребятам придется отбыть. Лучше рано, чем поздно.

— Это точно, — подтвердил Глеб. — Я за пацанов отвечаю.

— А мне в таком случае нужно отбыть еще раньше, — договорил Егор.

Мы с Глебом переглянулись и вздохнули. Егор еще раз прощупал нас черными прищуренными глазами.

— Давайте, мужики, еще не поздно, — подбодрил он нас. — Я не хочу вас вмешивать. Правда, не хочу. Можете оставаться в стороне, я не обижусь.

Искушение было велико, но я наступил ему на горло. Если я брошу Егора и предоставлю ему выпутываться одному, то потом не смогу без стыда смотреть в зеркало. Это вопрос самоуважения, а не глупого принципа. Поэтому, несмотря на то, что мне было очень неуютно и очень страшно, я собрал в кулак все свое мужество и твердо сказал:

— Даже и не думай. Только вместе, и никак иначе.

— Согласен, — быстро поддержал Глеб.

Егор откинулся на спинку дивана. Его глаза немного потеплели.

— Ну что ж, — сказал он негромко. — Вместе, так вместе.

Подумал, почесал нос и попросил:

— Ребят, я посплю немного, ладно?

— Иди в мою спальню, — сказал я поспешно.

Гостевую спальню занимал Глеб, вторую комнату, предназначенную для гостей, я отвел хроникам. Олина комната служила в доме местом заповедным. Жена улавливала посторонние запахи лучше любой служебной собаки. Мне не хотелось, чтобы Олин нос сунулся в это дело.

— Спасибо, — ответил Егор. — Я вполглаза, не раздеваясь.

— Можешь и не вполглаза, начал Глеб, но Егор его перебил:

— Не получится.

Он посмотрел на часы, вмонтированные в висячий шкафчик, и напомнил:

— Через час привезут одежду. Через полтора придет лодка.

Мы с Глебом одновременно уставились на часы. Сейчас половина третьего. Значит, лодка придет в четыре.

— Так рано? — ахнул я. — Ты с ума сошел! Нужно было дождаться темноты!

— Рыбаки приходят днем или вечером?

— Днем, но…

— Никаких «но»! — повысил голос Егор. — Все должно быть так, как обычно! В темноте все будет выглядеть гораздо подозрительней. Они и разбираться не станут, положат всех прямо на берегу… А днем есть шанс…

Он не договорил, сочувственно оглядел наши вытянувшиеся физиономии и легко вздохнул:

— Да уж… Свалился я на ваши головы.

Рассмеялся своим бесшумным зловещим смехом и утешил:

— Ничего. Зато, если все обойдется, будет что вспомнить.

— Это точно, — только и смог проговорить побледневший Глеб.

А я ничего не мог сказать. Только подумал: «Черт, я даже завещания не составил! Хотя Ольга и так все получит. А с Сашкой что будет?»

Думать об этом было так неприятно, что я потряс головой и отогнал дурные мысли.

Егор встал из-за стола, вышел из кухни и скрылся в глубине дома. Мы с Глебом молча слушали, как скрипят старые деревянные ступени под его огромным хорошо накачанным телом. Наконец, скрип затих. Открылась и тут же захлопнулась дверь моей спальни наверху. Настала тишина.

— Железный парень, — сказал Глеб. Он был очень бледен и непрерывно курил одну сигарету за другой. Я подумал, что нужно призвать его к порядку, но неожиданно для себя потянулся к пачке и взял сигарету.

— Железный, — ответил я и тоже закурил.

— Представляешь, спать пошел, — позавидовал Глеб. — И, я уверен, он заснет!

— Не сомневаюсь, — откликнулся я.

Глеб поставил на стол локоть и задумчиво подпер щеку кулаком.

— Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим, — пропел он на известный мотив. Затушил окурок и сказал:

— Знаешь, что? Пойду-ка я поваляюсь. Заснуть у меня вряд ли получится, я не такой несгораемый шкаф, как наш общий друг, но все же…

Он немного помедлил и признался:

— Колени дрожат.

— Не у тебя одного, — ответил я со вздохом.

— Ну, и ты полежи!

— Мне нужно со стола убрать.

Глеб досадливо махнул рукой.

— Оставь, ради бога! Смерть дышит в затылок, а он посуду мыть собирается! Хроники помоют! Должны же они хоть как-то оправдывать свое существование!

— Тоже верно, — согласился я охотно. — Я бы полежал. Только моя спальня занята.

— Можешь занять половину моей кровати, — предложил Глеб великодушно. — Она широкая.

— Нет, — отказался я. — Два взрослых мужика в одной кровати… Это, знаешь ли, как-то не эстетично. Подышу-ка я лучше воздухом. Напоследок.

— Как хочешь.

Глеб вылез из-за стола и удалился следом за Егором. А я бросил разгромленный стол с горой грязной посуды и вышел в сад.

Дошел до скамейки под яблоней, присел и откинулся на деревянную спинку. В голове крутилось четверостишие, сочиненное Маяковским на борту парохода, плывшего в Америку:

— Я родился, рос, кормили соскою.

Вот и вырос, стал староват.

Так и жизнь прошла,

Как прошли Азорские острова…

Вот именно. Незаметно как-то прошла. Как острова, быстро проплывшие по левому борту. И что хорошего я успел сделать за свои сорок пять лет? Деревьев не сажал, сына не вырастил, даже дом не построил, а только отремонтировал тот, что достался мне от прадеда. Слабак!

Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на веселое цветущее великолепие вокруг. Подумать только! Меня еще не было на свете, а эти деревья жили и плодоносили! Меня уже не будет, а они…

Тут чья-то рука тронула мое плечо, и я подскочил на скамейке. Быстро обернулся и увидел хроников с обожженными солнцем носами.

— Господи, — сказал я невольно. — Напугали-то как!

— Извините, — сказал один из хроников, кидая вокруг тревожные взгляды. — Мы не хотели.

— Просто проголодались, — жалобно договорил второй хроник.

— Черт! — всполошился я. Хорош хозяин, забыл про гостей! — Ребята, простите! Идите на кухню, в холодильнике всего полно.

Хроники замялись на месте.

— Он спит, — сказал я, безошибочно угадав причину их нерешительности.

Хроники просветлели и растворились в воздухе прежде, чем я успел извиниться за то, что в кухне не убрано.

Ну, и ладно! Как заметил Глеб, должны же они как-то оправдывать свое существование!

Час, который я провел на скамейке под яблоней, промчался незаметно. Впрочем, ничего удивительного. Одно дело — час для нормального человека, сидящего на работе и с тоской поглядывающего на часы. Совсем другое дело — час для человека, ожидающего расстрела. За этот час теория относительности Эйнштейна раскрылась передо мной во всей своей философской, если не математической, глубине.

Тут в ворота постучали, и я снова невольно вздрогнул. Поднялся со скамейки и направился на стук. Очевидно, прибыла форма.

Я приоткрыл створку и увидел на пыльной проезжей части конопатого мальчишку лет десяти. Мальчишка придерживал небольшой двухколесный велосипед, к багажнику которого был приторочен объемный сверток.

— Вы кто? — спросил мальчишка подозрительно.

Хотя времени было в обрез, я все же не удержался от нравоучения:

— Здороваться нужно!

— Здрасти, — сказала мальчишка небрежно. И повторил:

— Вы кто?

Я хотел объяснить, что обычно младшие представляются старшим, а не наоборот. Но вздохнул и неожиданно ответил:

— Антон.

— Николаевич? — уточнил мальчик.

— Николаевич.

Мальчишка опустил велосипед на землю и принялся отвязывать сверток от багажника. Отвязал и протянул его мне.

— Вот. Просили передать.

Я принял сверток и взвесил на руке. Тяжелый.

— Спасибо.

Машинально похлопал себя свободной рукой по карманам в поисках мелочи. Но карманы были пусты.

— Извини, — сказал я. — Кошелек дома. Подождешь?

— Заплачено уже, — ответил мальчишка очень по-взрослому. Поднял велосипед из придорожной пыли, закинул ногу за раму и оттолкнулся от земли. Велосипед совершил плавный вольт и выехал на асфальт.

Я проводил взглядом малолетнего посланца, закрыл ворота и отправился в дом. Вошел в прихожую и, не разуваясь, отправился наверх. Поднялся по лестнице, остановился перед дверью своей спальни и прислушался. Тишина. Я осторожно стукнул в дверь и немного подождал. Мне никто не ответил. Тогда я приоткрыл створку и сунул в комнату голову. Егор спал, подложив здоровую руку под щеку. Его лицо было строгим и сосредоточенным; похоже, даже во сне он что-то обдумывал, чтобы не терять зря времени. Железный малый.

— Егор, — позвал я негромко.

Дыхание спящего остановилось. Егор открыл глаза, до того трезвые и осмысленные, что я поразился:

— Ты что, не спал?

— Спал, — ответил гость. — И прекрасно спал. У тебя удобная кровать.

Он рывком поднял себя с постели и невольно скривился от боли.

— Тебе нельзя делать резких движений! — предупредил я запоздало.

— Забыл, — ответил Егор с досадой и придержал правой рукой левое плечо. Немного посидел в такой позе, баюкая боль, затем выпрямился и коротко спросил:

— Пора?

— Пора, — ответил я и протянул ему сверток.

— Ага! — обрадовался Егор. — Спецодежда! Разверни, пожалуйста, мне не справиться одной рукой.

Я спохватился и быстро развернул сверток. В нем оказалась потертая фуфайка, пахнувшая отнюдь не розами, грязные засаленные брюки, кое-где распоровшиеся по швам, и плотный жилет. Жилет был тоже не новый, сшитый из бурой парусины.

— Отлично, — сказал Егор с удовлетворением. — То, что нужно. Если плечо начнет кровиться, то пятно не заметят.

— Да уж, — ответил я с невольной брезгливостью. — Чего-чего, а пятен тут хватает.

— Поможешь мне? — спросил Егор.

— Конечно.

Он быстро расстегнул джинсы и одной рукой стащил их с себя. Я придерживал его за пояс, помогая удерживать равновесие. Рассматривать раздетого гостя было неловко, но я все же отметил великолепный набор мышц, расчертивших тело с точностью анатомического атласа. «А трусы все же надел!» — съехидничало подсознание. Странно. Мне почему-то казалось, что Егор не воспользуется чужим бельем. Даже если оно совершенно новое. Воспользовался.

— Майку придется распороть, — сказал Егор виновато. — Прости. Сплошные убытки от меня.

Я махнул рукой. Достал ножницы и аккуратно разрезал плечевой шов с левой стороны. Вдвоем нам удалось содрать с Егора майку примерно так же, как змея сдирает с себя старую мертвую кожу.

— Надел-то ты ее как? — поразился я.

— Не знаю, — ответил Егор. — С утра вроде не очень больно было. А сейчас…

Он потер плечо и не договорил. Я вывернул фуфайку налицо и рассмотрел ее. Ну и грязь!

— Грязная, — повторил я вслух брезгливо.

— Это хорошо, — ответил Егор. — Она и должна быть грязной. Только рукав опять придется распороть. Я не смогу поднять руку.

Я, не говоря ни слова, проехался ножницами по всему шву, идущему от плеча до запястья. С огромным трудом натянул фуфайку на Егора и отступил на шаг, довольный собой. Странно, но в этом ужасающем прикиде гость смотрелся на редкость органично. «Ему бы еще косынку на голову и серьгу в ухо», — шепнул внутренний голос. Писательский, так сказать. Да. Некрасив, но чертовски хорош. И так бывает.

— Брюки я сам надену, а ты пока иголку с ниткой принеси, — велел Егор.

— Ах, да! — спохватился я.

Сбегал в Олину комнату и принес оттуда всю ее рабочую корзинку. Нашел среди многочисленных тряпочек, мотков шерсти, пуговиц и прочей дребедени набор иголок. Оторвал от катушки длинную белую нитку и продел ее в ушко.

— Стой смирно, — велел я Егору. Тот послушно замер на месте.

— Я не специалист! — предупредил я.

— Главное, чтобы держалось крепко, — ответил Егор. — Если шов разойдется на глазах у изумленной публики, нам будет кисло. Ты постарайся.

И я постарался. Не удовлетворившись одним грубо наложенным швом, я достал из корзины катушку с самой прочной нитью и проделал всю процедуру еще раз. На всякий случай.

— Вот так, — сказал я, подергав шов. — Теперь надежно.

— Хорошо, — ответил Егор нетерпеливо. — Буди Глеба, я хочу, чтобы мы сверили план действий.

В этот момент он оборвал себя и приложил палец к губам. Тоненький мальчишеский голос выкликал, приближаясь:

— Рыба! Свежая рыба!

— Пора, — сказал Егор и посмотрел на меня.

Открылась дверь спальни, на пороге возник бледный и серьезный Глеб.

— Слышите? — спросил он.

— Слышим, — ответил я.

Егор повернулся к нам и велел:

— Сядем на дорожку.

Я приспел на край кровати, рядом плюхнулся Глеб. Егор сел напротив нас, в единственное кресло, стоявшее возле окна.

— Значит, так, — привычно принялся он руководить. — Едем в машине Антона.

Глеб вяло возразил:

— Лучше в моей! Сам же говорил…

— Нет, — перебил Егор. — Лучше в «ниве». У Антона в подвале остались куски половой обивки.

— Остались, — подтвердил я.

Пол моей старенькой машинки был покрыт ковролином. Может это признак старости, но я ужасно теплолюбив и не люблю резину под ногами.

— Вот этими остатками ты меня и прикроешь, — спокойно сказал Егор. — Я лягу между передними и задними креслами, сверху постелешь ковролин. Постараюсь не шевелиться, чтобы он не сбился. Если наши друзья не станут особо приглядываться, возможно, все обойдется. На пляже они, кажется, машины не обыскивают.

— На пляже не видел, — подтвердил Глеб. — Только на трассе.

— Вот и хорошо. Значит, Антон прикроет меня ковролином. Заднюю дверь приоткроешь только тогда, когда к машине подойдет рыбак моего роста.

— А когда он подойдет? — спросил я. Меня начало заметно потряхивать от страха, перемешанного с возбуждением.

— Он сам выберет нужный момент, — ответил Егор. — Положи на заднее сиденье пару пакетов, достань их, когда подойдет рыбак. Ну, а дальше по обстановке. Да, еще! Подними дверцу багажника сразу, как только приедешь на пляж. Лучше не дожидаться, пока наши друзья решат тебя проинспектировать. Открой так, чтобы содержимое было на виду.

— Понял, — ответил я.

— Если что-то пойдет не так…

Егор обвел нас холодным взглядом и жестко велел:

— Ложитесь! За колеса, куда угодно! Я вам помочь уже не смогу. Ясно?

— У меня есть охотничье ружье, — сказал я деловито. — Прихватим?

Егор обнажил белоснежные зубы в бесшумном смехе. Пират. И смех у него пиратский.

— Твое ружье там не понадобится, — ответил он, отсмеявшись. — Своего оружия полно будет. Так что, главное — не делать глупостей.

Он еще раз обвел взглядом наши бледные физиономии. Укоризненно наклонил голову к плечу и велел:

— Кураж, ребята! Выше нос! Проскочим!

Егор встал с кресла и деловито подвел итог:

— После того, как я залезу в лодку, сразу уходите…

Он остановился, дотронулся до раненого плеча и чуть заметно сморщился. Я понял, о чем он думает.

— Может, примешь какое-нибудь обезболивающее? — спросил я с сочувствием. С такой раной только по лодкам лазить.

— Можно сделать укол, — оживился Глеб. — Вообще руку перестанешь чувствовать!

— Нет, — отказался Егор сурово. — Я должен действовать двумя руками одинаково. Никаких уколов.

Глеб подумал и кивнул.

— Антон, пошли вниз, — сказал Егор и вышел из комнаты.

— Я его прикрою ковролином, а ты нейтрализуй хроников, — велел я. — Пусть сидят на даче и не высовывают нос. Скажи им.

— Ага, — ответил Глеб и моментально испарился.

Я вздохнул и оглядел комнату так, словно видел ее в последний раз. Впрочем, возможно, так оно и было.

Егор ждал меня в подвале.

— Подкати машину поближе к дверям, — велел он. — Нечего светиться посреди двора.

Я безропотно направился к своей «ниве», по дороге отметив краем глаза, что Глеб что-то усиленно внушает хроникам, загоравшим возле гаража. Хроники тоскливо внимали куратору, вид у них был кислый. «Мне бы ваши заботы», — подумал я невольно. Сел в машину, подогнал ее к открытой двери подвала. Егор юркнул в заднюю дверь с неожиданной ловкостью для такого огромного тела. Аккуратно опустился на пол лицом вниз, поджал длинные ноги.

— Помещаюсь? — глухо донеслось до меня.

— Помещаешься, — ответил я. — Похож на мусульманина во время молитвы. Ты устройся поудобней, тебе шевелиться нельзя.

— Мне удобно, — ответил он полуприглушенным голосом. — Неси ковролин.

Я сбегал в гараж, принес к машине ящик с остатками ковровых полос. Положил на спинку скрючившегося Егора шерстяную дорожку. Прищурился, отступил назад и критически осмотрел эскиз. А что… Ничего! Пол и оставшиеся куски ткани, разложенные поверх человеческого тела, сливались в единый серый цвет. Стекло в машине пыльное, немытое, если не приглядываться, то можно подумать, что на полу только серая обивка, и ничего больше. Я закрыл Егора вторым куском обивки и отступил назад.

— Отлично! — сказал я вслух. — Тебя вообще не видно!

— Закрепи, — глухо донеслось из глубины салона.

Я быстро огляделся. Интересно, чем можно скрепить две полосы ковролина? Мне на глаза попалась коробка канцелярских кнопок.

— Могу уколоть, — предупредил я. Егор не ответил.

Я заколол место стыка кнопками, стараясь сделать так, чтобы полоски не разошлись, но при этом не помешали Егору выбраться, когда настанет время.

— Удобно? — спросил я, закончив работу.

— Угу, — ответил Егор задушенным голосом.

— Выезжаем! — предупредил я. — Если что не так, говори сразу! Потом уже поздно будет!

— Поехали, — прогудел Егор из-под прикрытия.

Я захлопнул заднюю дверь, сел за руль и поехал к воротам. Притормозил перед ними, вышел из машины и громко позвал:

— Глеб!

— Уже тут, — ответил приятель, возникая с другой стороны.

Глеб мельком заглянул в окно задней дверцы, покачал головой и восхищенно заметил:

— Ну, вы даете!

— Что? — встревожился я. — Плохо?

— Отлично! — ответил Глеб с энтузиазмом. — Если не приглядываться — просто блеск! Я начинаю верить в успех нашего безнадежного предприятия!

— Садись в машину, — велел я. — Только не назад, а вперед.

— Может, я и тупой, но не до такой же степени! — укорил Глеб и плюхнулся на сиденье рядом с водителем.

Я пошел к воротам и открыл их. Вернулся к машине и громко велел:

— Хроники! Ворота за нами заприте!

Уселся в машину, закрыл дверцу и тихо сказал:

— С богом, орлы.

— Егор, ты живой? — позвал прагматичный Глеб.

И откуда-то из недр машины раздраженно донеслось:

— Да поезжайте вы, мать вашу!

— Живой, блин! — радостно констатировал Глеб. — Прямо как Ленин! Живее всех живых! Чего и нам желаю.

Я суеверно сплюнул в окошко.

Мы ехали к пляжу и молчали. Не знаю, о чем думал Глеб, а у меня в голове гулял ветер. Мыслей не было, чувств тоже, и весь я был как тушканчик, замороженный в жидком азоте. Если замороженные тушканчики умеют водить машину.

Дорога скоро кончилась, я сбросил газ и выполз на песок. Доехал почти до самой водной кромки и остановил.

— Приехали, — проинформировал я вполголоса.

— Что видишь? — глухо спросил голос сзади.

Я огляделся. Прямо передо мной у берега стояла небольшая двухвесельная лодка. Двое рыбаков, старый и молодой, деловито доставали улов из запутанных сетей. На берегу уже собралось человек пять. Две тетеньки, повязанные платочками, походили на кухарок из домов новых русских. Один мужичок интеллигентного вида и двое юношей студенческого возраста были, скорее всего, дачниками.

— Свеженькая! — убеждал пожилой рыбак привередливую тетку в платке. — Час назад в море плавала!

— Да? А запах откуда? — спрашивала тетка подозрительно.

— Запах от Юрки, — охотно объяснял пожилой мужик в фуфайке, кивая на напарника. — Мы с ним вчера немного перебрали, а он зубы не почистил…

Тетка поджала губы и неодобрительно оглядела высоченного Юрку, выпрыгнувшего из лодки.

— Вешай, — велела она коротко. — Две рыбины, больше не надо.

Юрка повернулся к нам спиной и Глеб тихо сказал:

— Молодцы! Похож!

Темный затылок двойника походил на затылок Егора, как две капли воды. По-моему, у них даже стрижка была одинаковой.

— Что видите? — спросил Егор уже нетерпеливо.

— Прости, засмотрелись, — спохватился я. — Двойник — просто твое отражение. Сзади, конечно.

— Сюда идет? — спросил Егор.

— Нет, пока горизонт осматривает.

На Юрке был точно такой же парусиновый жилет, который мы нацепили на Егора, чтобы прикрыть плечо с повязкой. Да и остальная одежда соответствовала в точности: такая же грязная и засаленная.

Юрик бросил на нашу машину беглый короткий взгляд и тут же отвернулся. Приложил ладонь ко лбу, озабоченно позвал напарника:

— Степаныч! Похоже, штормить будет!

Я глянул на горизонт и пожал плечами. Ничего похожего на штормовое облако там не было. Глеб толкнул меня в бок и прошипел:

— Выходи из машины!

— Зачем? — не понял я.

— Дурак! Влево глянь!

Я повернул голову. Слева, прямо с асфальтовой дороги, на песок выезжал огромный тяжелый джип. Машина осторожно развернулась и двинулась в нашу сторону со скоростью, примерно, тридцать километров в час. В этой неторопливости было что-то невыносимо наглое. «Не уйдете!» — читалось в китовой ухмылке железной челюсти.

— Егор, не шевелись, — сказал я, не отрывая глаз от приближающейся машины. — Едет патруль.

— Угу, — ответил он.

Я вышел из машины и хлопнул дверцей. Подошел к багажнику, распахнул его настежь и принялся копаться внутри. Глеб покинул салон и пошел к рыбакам. Заглянул внутрь лодки, о чем-то поспорил с пожилым Степанычем. Тот тряс перед носом приятеля дохлой рыбиной и что-то горячо доказывал. Юрик неторопливо приблизился ко мне, громко окликнул по дороге:

— Рыбы свежей не желаете?

— Желаю, — ответил я. Отошел от багажника, оставив его открытым, краем глаза покосился в сторону. И чуть не упал от ужаса.

Джип стоял прямо передо мной, как мертвая панночка перед Хомой Брутом. Одна дверца неторопливо распахнулась, на песок выпрыгнул плотный жилистый мужичок с автоматом наперевес. «И не прячется! — подумал я потрясенно. — И милиции не боится!» Впрочем, милиции в наше время бояться только добропорядочные граждане. Муниципальные стражи порядка обладают поразительным профессиональным нюхом, и там, где пахнет жареным, их днем с огнем не сыскать.

Мужичок с автоматом неторопливо направился к нам. В машине его дожидались еще двое: водитель и напарник. У напарника автомат лежал на коленях.

— Кто такие? — брезгливо спросил патрульный, мельком взглянув на номер моей машины. Тут же его лицо дрогнуло и окаменело. Мужичок внутренне подобрался, бросил на меня короткий внимательный взгляд исподлобья. У меня возникло ощущение, что по лицу с размаху проехался плотный лист наждачной бумаги. Чувствуется, что Сеня поработал основательно. Я у местной братвы главный подозреваемый.

— Это вы мне? — спросил я вежливо.

— И тебе, и ему, — ответил незнакомец с автоматом, кивая на Юрку.

Я пожал плечами и полез за пазуху. Надеюсь, что мои руки не будут трястись. Достал паспорт, протянул его незнакомцу. Глупых вопросов, вроде «а по какому праву», задавать не стал. По праву человека с автоматом. Этим все сказано. Автоматчик принял мой паспорт, и я механически отметил, что руки не дрожат. Внутри все онемело до такой степени, что я стал воспринимать происходящее со стороны. Знаете, иногда в самолете закладывает уши, и звуки доносятся сквозь неприятную ватную заглушку. Примерно то же самое сейчас произошло со мной. Мои чувства и ощущения атрофировались, покрытые плотным слоем ваты, и весь я превратился в игрушечного снеговика под искусственной елочкой. Автоматчик развернул документ, но задерживаться на нем не стал. Его взгляд постоянно буравил то дверцу моего автомобиля, то высоченную фигуру Юрика.

— Держи, — сказал он и протянул мой паспорт назад. — В машине что?

— Ничего, — ответил я коротко. — Можете посмотреть.

Он оторвался от теплого песка и неторопливо пошел к «ниве». Я старательно смотрел в сторону. Юрка нагнулся и принялся закатывать штанину на левой ноге. Я заметил, что Степаныч в лодке напрягся, и что-то вполголоса сказал Глебу. Приятель не оглянулся, но отодвинулся в сторону. «Сейчас начнут стрелять, — подумал я равнодушно. — Надо упасть».

Но падать мне не пришлось. Автоматчик заглянул в салон через пыльное стекло, обошел машину и поворошил багажник. Минуту постоял в раздумье. Я посчитал до десяти, чувствуя, что седею на глазах. Автоматчик вздохнул, повернулся и зашагал к нам.

Я перевел дыхание, Юрка разогнулся.

— Теперь ты, — сказал автоматчик Юрке. — Кто такой?

— Из артели мы, — хмуро ответил Юрка.

— Из какой артели?

— Рыболовной.

— Документы покажи.

Юрик повернулся к лодке.

— Степаныч! — закричал он. — Документ просят!

— Бегу! — ответил пожилой рыбак в драной фуфайке. — Лечу, как молния!

Он спрыгнул на берег и торопливо потрусил к нам.

— Долго ждать-то? — сердито крикнула вслед тетка в платочке.

— Одну минутку, родная! — ответил Степаныч бодро. — Минутку, не больше!

Он подскочил к нам, сунул автоматчику какие-то бумажки и зачастил:

— Командир, я знаю, что нельзя здесь продавать… Да ведь излишек остался, не в воду же его бросать! А рыбка свежая, вкусная, может, сами возьмете?

Автоматчик, не отвечая, раскрыл какое-то удостоверение. Брезгливо вытряхнул на песок две сторублевые бумажки, заложенные в него, и углубился в чтение. Степаныч проворно подобрал деньги и подмигнул мне. Я не ответил.

— Так, — сказал автоматчик, изучив документ. — Давайте, забирайте свою рыбу, и чтоб я вас тут больше не видел. Поняли?

— Ну, вот! — расстроился Степаныч. — Что ж теперь, добру пропадать? Хоть даром забери!

— Вали отсюда, — повторил автоматчик угрожающе.

— Понял, — ответил Степаныч, разом теряя плаксивые интонации. Развернулся к лодке и завопил:

— Православные! Даром отдаю! Налетай, кому сколько нужно!

— Принести вам рыбки? — сунулся ко мне Юрка.

Я достал из кармана пятьсот рублей, протянул их рыбаку так, чтобы это увидел автоматчик и попросил:

— Побольше! Сколько унесешь!

— Бегу, — ответил понятливый Юрка.

Я вернулся к машине, достал из багажника клеенку и встряхнул ее. Автоматчик повернулся ко мне спиной и зашагал обратно к джипу. Сел в него, захлопнул дверь. Но машина и не подумала тронуться с места. Сидят, наблюдают. Я открыл заднюю дверцу, влез на сиденье одним коленом, делая вид, что достаю газеты, сложенные у заднего стекла.

— Машина напротив нас, — сказал я, почти не шевеля губами. — Там, где твоя голова. Будешь выходить — не поворачивайся туда лицом. По-моему, один из них тебя знает. Он Юрку очень внимательно разглядывал.

— Угу, — тихонько донеслось до меня снизу.

Я прихватил газеты и принялся разворачивать их, укладывая друг на друга. Когда стопка оказалась достаточно плотной, подоспел Юрка с полной сетью.

— Куда? — спросил он громко.

— На клеенку, — ответил я так же громко.

— А газеты зачем?

— Газеты в багажник постелю, — объяснил я. — Чтоб не потекло.

— А-а-а, — сообразил Юрка. — Правильно!

Он присел на корточки и оказался скрытым моей «Нивой» от глаз автоматчиков.

— Егор, — сказал он тихо.

— Слышу, — ответил мой опасный гость.

— Я влезу на сиденье и скажу тебе «пошел». Им ноги видны из-под машины, нужно все сделать аккуратно. Понял?

— Угу, — ответил Егор.

— Лицом не поворачивайся. Они там, где сейчас твоя голова.

— Знаю.

Юрка вытряс сеть над раскрытой клеенкой, связал ее в узел и понес к багажнику. Я с газетами потрусил следом. Автоматчики наблюдали за нами, не выходя из машины.

— Так не поместится! — сказал Юрка, сделав две ложные попытки впихнуть пакет в багажник. — Места мало! Давай на заднее сиденье!

— Потечет! — ответил я, чувствуя, как кровь бешено прилила к щекам. — Прямо на сиденье потечет!

— Газеты постели, — ответил Юрка. — Давай помогу!

Он бросил узел, выхватил у меня из рук стопку газет и взгромоздился коленями на заднее сиденье. Пара его босых ног, которая была видна автоматчикам из-под машины, исчезла.

— Вот, — проговорил Юрка, демонстративно разворачивая газету. — Сейчас уложим хорошенько, и ничего не потечет!

Дверь джипа распахнулась, оттуда высунулся автоматчик. Я сосчитал до пяти и закрыл глаза. Но выстрелов снова не дождался.

— Скоро уберетесь? — спросил автоматчик угрожающе.

— Все-все! — заторопился Юрка, пригибая голову и выглядывая в окно. — Уже ухожу.

Он лег на сиденье так, чтобы его не было видно, и тихо скомандовал:

— Пошел!

Кнопки на ковролине полетели в стороны. Егор вытянул ноги, спрыгнул на песок. Тут же развернулся спиной к джипу и начал неторопливо собирать разбросанные на песке сети. Юрка ловко скатился с сиденья и сгруппировался на полу. Я хотел прикрыть его ковролином, но он лежал прямо на шерстяных полосках, и вытащить их не было никакой возможности. Поэтому я взгромоздил на его спину узел с рыбой и захлопнул дверцу. А что еще я мог сделать?

Егор собрал грязные сети, протянул мне руку. Я, не соображая, что делаю, протянул ему свою.

— Отомри, — велел Егор вполголоса, и я увидел, что его глаза сверкают нестерпимым лихорадочным блеском. — Они сзади?

— Сзади, — ответил я.

— Не выходят?

— Нет. Наблюдают, — ответил я, улыбаясь, как идиот. Так сказать, исполнял отвлекающий маневр.

— Очень хорошо. Как только мы отойдем от берега, — ноги в руки.

— Чего? — не понял я, продолжая улыбаться.

— Уносите ноги, — перевел Егор и двинулся к лодке.

Там Степаныч уже раздаривал остатки улова пятерым потенциальным покупателям. Халявная рыба, как оказалось, не пахнет, и тетки, до этого воротившие от нее нос, набирали свои авоськи доверху. Интеллигентный мужчина взял две штуки, студенты подобрали все, что оставалось. В общем, граждане были счастливы. Но все же не так, как мы с Глебом.

Глеб подошел ко мне, достал сигареты и прикурил.

— Дай мне, — попросил я хриплым голосом.

Приятель вытряс еще одну.

— Спасибо, — сказал я.

Мы курили и смотрели на Егора, который не спеша шел к лодке.

— Отче наш, — сказал Глеб. — Иже еси на небеси… Да святится имя твое… Да приидет царствие твое…

Егор подошел к воде, присел на корточки и неторопливо прополоскал сети.

— Все, — сказал Глеб. — Дальше не помню… Что он делает, идиот?

— Наслаждается жизнью, — ответил я, ничуть не сомневаясь, что бешеный выброс адреналина заставляет моего бывшего гостя продлевать опасность.

— Кретин, — сказал Глеб ровным голосом. — Тупица, осел, скотина… Да прыгай же ты в лодку, болван!

Егор поднялся на ноги. Так и не повернувшись к нам лицом, он подошел к лодке и забросил в нее мокрые сети. Степаныч что-то сказал ему, Егор покачал головой. Навалился на лодку и оттолкнул ее от берега.

Я невольно потер плечо. Господи! Представляю, что он сейчас чувствует!

Лодка со скрежетом проехала по песку и плавно закачалась на мелкой волне.

— Да приидет царствие твое, — повторил Глеб, судорожно затягиваясь. — Антон! Напомни, как дальше!

— Не знаю, — ответил я, не в силах отлипнуть взглядом от высокой фигуры в фуфайке, толкающей лодку в море.

— Ну, хоть что-то!

— Паки, — предложил я цитату из знаменитого фильма Гайдая и не менее знаменитой пьесы Булгакова. Впрочем, то, что «Иван Васильевич» — пьеса Булгакова, знают немногие зрители.

— Паки, паки, — забормотал Глеб, превращаясь в режиссера Якина. — Иже херувимы…

Егор вывел лодку подальше от берега и взялся обеими руками за борт. Вода доставала ему до колен. Я затаил дыхание.

— Мама! — сказал Глеб и бросил сигарету в песок.

Егор несколько раз пружинисто подпрыгнул, подтянулся и легко перевалился через борт.

— Мама! — повторил я машинально. Господи! Как же ему сейчас больно!

Степаныч взялся за весла. Егор тут же вынырнул со дна и принялся деловито разбирать какие-то пакеты. Мы по-прежнему видели только его черный затылок.

— Житие мое, — слабым голосом заключил Глеб, провожая лодку остановившимся взглядом. — Уходит! Уходит, Тошка!

— Заткнись, — ответил я и выплюнул окурок.

Лодка плавно уходила за горизонт. Головы рыбаков превратились в маленькие растрепанные кляксы на фоне сверкающего неба.

Глеб посмотрел на меня.

— Интересно, у меня такое же идиотское выражение лица, как у тебя? — спросил он.

— Даже хуже, — ответил я искренне.

— Пошли-баши? — спросил Глеб.

— Пошли-баши, — согласился я.

Мы развернулись и направились к машине. Глеб вышагивал по песку неторопливо, явно подражая Егору, я едва сдерживался, чтобы не побежать. Открыл дверь, под пристальными взглядами автоматчиков уселся за руль. Рядом плюхнулся Глеб.

— Слушай, там на полу фуфайка светится, — сказал он негромко.

— Он на ковролин лег, — ответил я. — Не мог же я его выдернуть!

— Ребят, поехали, — глухо попросил Юрка. — Антон, постарайся развернуться аккуратно. Подальше от их глаз.

— Постараюсь, — ответил я. Обернулся назад, включил заднюю скорость. «Нива» медленно поползла по теплому песку.

— Они тоже с места трогаются, — проинформировал Глеб.

— За нами, что ли?

— Похоже.

У меня на голове зашевелились волосы. Неужели не проскочили?

— Не дрейфь, — подбодрил Глеб. — Два раза даже снаряд в одну воронку не падает.

Я не ответил. Развернулся, выехал на начало асфальтовой дороги и взглянул в зеркальце заднего вида. Джип следовал за нами, сохраняя трехметровую дистанцию.

— Слушай, если они мимо проедут, то нам можно не беспокоиться о дальнейших жизненных планах, — сказал я. — Юрку увидят, и все.

— Живым не сдамся, — коротко пообещал Юрка.

— Вот спасибо! — сказал я. — Утешил!

— Говорю же, не дрейфь! — отозвался Глеб. — Нам сегодня везет.

— Сплюнь!

Он выплюнул в открытое окно.

Мы, не торопясь, доехали до дачи. Джип следовал за нами, как приклеенный. Я остановил машину у ворот, велел Глебу:

— Иди, открой. Живо, но без спешки.

— Не учи, — огрызнулся Глеб и вылез из салона. Он распахнул обе створки, я неторопливо загнал машину во двор. Глеб тут же закрыл за мной ворота, и в сужающейся щели я успел заметить джип, медленно проехавший мимо.

Я подогнал машину к дверям подвала, повернул ключ зажигания. Машина умерла. Мне показалось, что то же самое произошло и со мной.

— Все, — сказал я хрипло.

Сзади зашевелился Юрка. Он стряхнул с себя рыбу, вынырнул с пола, сел на сиденье и уставился на меня в зеркальце.

— Проскочили? — спросил он.

— Кажется, да, — ответил я с трудом. Язык заплетался, как у пьяного. Подошел Глеб, распахнул дверцу. Плюхнулся на сиденье рядом со мной, обернулся к Юрке.

— Как мы их, да? — спросил он торжествующе. Глаза у Глеба были совершенно безумные.

— Сделали! — ответил Юрка и потер лицо ладонями. — Не может быть! Как Егор в лодку забрался? У него же плечо простреляно?

— Так и забрался, — ответил Глеб. — Вместе с плечом. Подпрыгнул пару раз, подтянулся — и привет.

— Слава богу, — ответил Юрка. — Мы боялись, что он сам не сможет.

— Степаныч ему вроде помощь предлагал, — сказал я. — Только Егор отказался.

— Железный малый, — повторил Глеб в десятый раз.

Юрка молча кивнул. Откинулся на спинку, сложил руки на груди и закрыл глаза.

Мы сидели в машине и медленно приходили в себя. На меня неотвратимо навалилось тупое оцепенение.

— Есть хочу, — сказал Глеб через минуту.

— О боже! — сказал я.

— Я б тоже перекусил, — сказал Юрка.

Я вздохнул и ответил им обоим:

— Делайте, что хотите. Мой дом — ваш дом. Только меня не трогайте. Ладно?

Глеб ухмыльнулся, но промолчал. Я выбрался из машины и на подкашивающихся ногах направился к дому. Сбросил грязные кроссовки, добрался до постели, упал на нее и тут же уснул. Без подготовки, без сновидений… Провалился, и все. В последний раз я так спал только в далеком детстве.

●●●

Проснулся я только следующим утром. В десять часов.

Я прикинул в уме и присвистнул: выходит, я спал семнадцать часов. Ничего себе прикорнул!

Чувствовал себя я бодрым и веселым, как студент после сдачи последнего экзамена. И еще мне страшно хотелось есть. «С кем поведешься», — подумал я, вспомнив Глеба, и усмехнулся.

Я отправился в ванную и с наслаждением влез под душ. Долго растирался жесткой мочалкой, потом так же долго и тщательно чистил зубы, словно хотел содрать с себя всякое воспоминание о страхе, который терзал мою печенку последние два дня. «Все позади, все обошлось», — пела душа, и я даже рискнул немного подпеть ей вслух. И напрасно, потому что пою я, по совести говоря, не лучше филина. Я расхохотался, прослушав собственное уханье, вылез из ванной и как следует растерся жестким полотенцем. Побрился, смазал щеки бальзамом, влез в свежие джинсы с майкой и отправился вниз, на кухню.

Еще на лестнице до меня долетел упоительный запах свежей жареной рыбы. Я застонал и ускорил шаги. Надо полагать, хроники завтракают. На кухне, однако, хозяйничали вовсе не хроники, а Глеб с Юриком. Юрик смущенно поздоровался со мной, и я понимал причину его смущения: во вчерашнем хаосе я совершенно не предусмотрел смену прикида для нашего гостя. Юрик сидел за столом в той же рваной фуфайке и жутких засаленных штанах. Грязная униформа вступала в странное противоречие с его хорошо отмытым телом и сверкающими волосами.

— Извините меня, — сказал Юрик. — Смена интерьера не была предусмотрена.

— Это вы меня извините, — ответил я, присаживаясь на стул. — Я должен был сам догадаться. Одежду я вам, конечно, выделю, только брюки будут коротковаты.

— Это ничего! — обрадовался Юрик. — Я закатаю!

— Ну, ты, спящая красавица! — влез в наш разговор Глеб.

Приятель стоял у плиты и следил за жарящейся рыбой. В зубах неизменная сигарета, поверх джинсов — передник Ольги, весь в жутких жирных пятнах. «Придется мне устраивать генеральную стирку», — подумал я с тоской.

— Поздороваться с другом не хочешь? — спросил Глеб.

— Привет, — сказал я. Взял с тарелки помидор и жадно вонзил в него зубы.

— Привет, — ответил Глеб. — Подожди пять минут, сейчас завтракать будем.

— А хроники?

— Хроники все успели раньше нас, — ответил Глеб. — Они рыбу на мангале жарили. Гурманы.

Я застонал от вожделения, рот наполнился слюной.

— У них там кусочка лишнего не осталось? — спросил я.

— У хроников? Лишний кусок? — удивился Глеб. Вынул сигарету, оглядел меня и покачал головой.

— Наивный ты, Тошка…

— Извините, Антон, — начал Юрик шепотом. — Можно я до завтрака переоденусь? А то мне неудобно так благоухать.

— Конечно, — ответил я и поднялся со стула. — Идемте ко мне, я вам что-нибудь подберу.

— Глупости все это, — заявил Глеб.

— Что, глупости? — не понял я.

— Переодеваться. Одежда, видите ли, плохо пахнет… Да у меня с этим запахом связаны самые лучшие воспоминания жизни!

— Может, махнемся? — предложил Юрка, наивно округлив глаза.

Глеб поперхнулся и сделал вид, что не расслышал. Я расхохотался дьявольским смехом.

Мы поднялись в мою комнату. Я огляделся. На стуле валялись джинсы, которые я выделил для Егора. При воспоминании о нем у меня слегка свело желудок.

— Вот, — сказал я и поднял джинсы с сиденья. — Их вчера Егор немного поносил. Других, извините, нет.

— Отлично, — ответил Юрик с энтузиазмом и подхватил штаны. — А майка какая-нибудь найдется?

— Майка найдется, — ответил я. Открыл гардероб и достал оттуда набор дешевых индийских маек.

— Подойдет? — спросил я.

— Грандиозно! — ответил Юрик. Он уже успел сбросить с себя грязные брюки и влез в мои джинсы. Они были ему коротки, так же как и Егору, но Юрик проявил смекалку, нагнулся и закатал штанины до загорелых икр.

— Бриджи получились, — сказал я.

— Ага.

Юрик достал из стопки майку черного цвета и ловко втиснулся в дешевый текстиль.

— А майка в самый раз, — заметил я. Поднял с пола разрезанные клочья ткани, которые еще день назад были белой майкой, так же ловко сидевшей на Егоре. Вот сейчас выброшу их в мусорный контейнер, и избавлюсь от всех воспоминаний сразу.

— Майка Егора? — спросил Юрик.

— Да.

— И что вы хотите с ней сделать?

Я удивился:

— По-моему, это очевидно. Выброшу.

— Нет, — твердо ответил Юрик.

Я удивился еще больше.

— А что вы предлагаете? На память оставить?

— Наоборот, — ответил Юрик. — Это нужно сжечь. Нужно сжечь все, что может напомнить о раненом. Ну, не знаю… Бинты, повязки, постельное белье, если оно в крови… Все!

Я почесал затылок.

— Слушайте, а вы правы…

— Вы мусор не выбрасывали за эти два дня? — спросил Юрик.

— Нет.

— Слава богу. Они наверняка в нем покопались бы.

Я представил себе, что могло произойти, содрогнулся и повторил вслед за гостем:

— Слава богу!

И как мне в голову не пришла такая простая мера предосторожности?

— Невозможно предусмотреть абсолютно все, — сказал Юрик, наблюдавший за моим лицом. — Не огорчайтесь. Главное, что вовремя спохватились.

Я кивнул.

— Ну, что, готовы? — спросил я весело.

Юрик оглядел себя со всех сторон и со смущенной улыбкой поднял на меня глаза. Он был значительно младше Егора. Лет двадцать пять, не больше. И еще он был гораздо симпатичней моего бывшего гостя. Впрочем, парень просто не успел заматереть, как Егор. Все впереди.

— Я не очень смешно выгляжу? — спросил Юрик.

— Нормально выглядите, — ответил я.

— Тогда я готов.

Мы вышли из комнаты и спустились вниз, на кухню. Глеб сидел за накрытым столом в гордом одиночестве и торопливо угощался свежей рыбой. Увидев нас, он на мгновение смутился и сделал жест в сторону стульев.

— Присоединяйтесь, — пригласил он невнятно.

— Скотовод, — ответил я, усаживаясь. — Дождаться не мог?

— Не мог! — сердито пробурчал Глеб.

Минут десять за столом царила тишина, изредка прерываемая отрывистыми междометиями, выражающими восторг и восхищение. Через десять минут Юрик откинулся на спинку стула и отодвинул от себя тарелку. Еще через пять минут то же самое сделал я. И последним к нашей сытой компании присоединился Глеб. Минуту мы сидели молча, только нежно поглаживали раздувшиеся желудки.

— Юра, вам чай или кофе? — спросил я.

— Все равно, — ответил гость вяло.

— А вчера мы, помнится, были на «ты», — напомнил Глеб.

— Вчера было не до церемоний, — возразил я.

— Я не возражаю, — торопливо заверил Юрик. — Ко мне можно обращаться на «ты».

— И ко мне, — сказал Глеб.

Я минуту поразмышлял, не слишком ли парень молод, чтобы мне «тыкать», но потом махнул рукой.

— И ко мне.

— Атас! — подвел черту Глеб. — Тошка, свари кофе, а я пойду в туалет схожу.

— Это обязательно нужно было довести до нашего сведения, правда? — сказал я.

— Не будь ханжой! — укорил меня Глеб. Вылез из-за стола и вышел из кухни.

Я поднялся со стула и принялся сгружать грязные тарелки в одну стопку.

— Давай помогу, — предложил Юрик.

Я хотел отказаться от помощи гостя, но вспомнил про уважение к старшим и сказал:

— Давай. Собери все, грузи в раковину. А я пока кофе сварю.

— Ладно, — покладисто ответил Юрик.

Он начал убирать со стола, а я достал из шкафчика турку.

— Ты работаешь с Егором? — спросил я.

— Я работаю на Георгия Александровича, — поправил Юрик. Впрочем, поправил ненавязчиво. Молодец, соблюдает субординацию.

— Насколько я понимаю, его похитили? — спросил я.

Юрик вежливо промолчал.

— Не хочешь говорить?

— Не знаю, имею ли право, — невозмутимо ответил мой гость. — Вам Георгий Александрович сам все расскажет при встрече.

— Думаешь, мы еще встретимся? — усомнился я.

— Уверен в этом, — ответил Юрик и взялся за посудную губку. Я хотел его остановить, но потом снова вспомнил про уважение к старшим и не остановил. Философия Глеба оказалась на редкость удобной в применении.

Вернулся Глеб, уселся за стол и спросил:

— Готово?

— Подождешь пять минут, — ответил я.

— Пять минут подожду, — согласился приятель. — Кстати, ребята, вы знаете, что душа располагается под мочевым пузырем?

Я фыркнул. Юрик оторвался от мытья посуды и заинтересованно обернулся к Глебу.

— Как это? — не понял он.

— А так! Не заметил: в туалет сходишь — на душе сразу как-то легче становится?

Минуту Юрик переваривал остроту приятеля, которую я слышал множество раз. Потом выронил губку и захохотал.

— Дошло, — констатировал Глеб с удовлетворением.

Я выключил закипевший кофе и сказал:

— Какие у нас планы на сегодня?

— Нужно ехать в город, — ответил Глеб, не раздумывая.

Я повернулся к Юрику. Тот вытирал мокрые глаза.

— Умора, — пробормотал гость. Уловил ожидание, висевшее в воздухе, и спросил:

— Вы что-то сказали?

— Я говорю, нужно отсюда уезжать, — повторил Глеб. — Прямо сегодня.

Юрик посерьезнел.

— Согласен, — сказал он отрывисто. — Нужно дать им возможность осмотреть дачу. Иначе ситуация накалится так, что станет непредсказуемой.

— Значит, после завтрака будем собираться, — подвел я итог.

Разлил кофе по чашкам и уселся за стол.

— Меня вот что беспокоит, — сказал Глеб, делая глоток. — Ох!.. Горячо… Меня беспокоит то, что вчерашний патрульный может помнить Юрика в лицо. Совершенно ни к чему им сталкиваться еще и сегодня.

— Ты прав, — ответил я. — Если вчера вечером они собственными глазами видели, как Юрик прыгнул в лодку и отплыл, то откуда, спрашивается, он взялся сегодня? Да еще в одной машине с нами?

— Вот именно, — поддержал Глеб.

— Я думаю, что на трассе и на пляже дежурят разные люди, — сказал Юрик.

— Хорошо бы, — пробормотал Глеб.

— По логике, должны быть разные, — согласился я. — Но какая может быть логика в государстве Российском?

— Что предлагаешь? — спросил Глеб.

— Предлагаю сделать так, — начал я. — Ты забираешь хроников и едешь вперед. Проходишь проверку на блокпосту и отзваниваешь мне. Если все в порядке, и там дежурят другие люди, я забираю Юру и еду следом.

— А если нет?

Я пожал плечами.

— Тогда не знаю. В любом случае, вам с ребятами нужно уезжать. А мы с Юрой что-нибудь придумаем.

— В кустах отсижусь, — хладнокровно предложил Юрик.

— Не дури, — ответил я. — Наверняка, по кустам они каждый час рыскают.

— Ладно, посмотрим, — резюмировал Глеб. — Ребят я отсюда увезу. Узнаем, какая обстановка на дороге, отсюда и будем плясать. Чего заранее кровь себе портить?

— Согласен, — сказал я.

— Согласен, — повторил Юрик.

Мы, не торопясь, допили кофе.

Не знаю, может, мне это только кажется, но знакомство с Егором не прошло бесследно. Какая-то часть его железобетонной выдержки передалась нам с Глебом воздушно-капельным путем и растворилась в нашей крови. Честно говоря, мне это нравилось. Мне нравилось ощущать себя уверенным в собственных силах. Можно сказать, что это ощущение было для меня внове.

Мы допили кофе, посудачили о том о сем. Потом Глеб отбыл искать хроников, а я удалился из кухни под предлогом того, что нужно проверить подвал на предмет окровавленных бинтов и тому подобных улик. Мыть посуду снова пришлось Юрику.

В подвале я собрал все, что имело отношение к Егору. Проверил матрац и подушку. Нет, крови на них нет. Сложил все тряпки, подлежащие сожжению, в пакет и вернулся на кухню.

— Вот, — сказал я и протянул пакет Юрику.

— Тут все? — спросил он.

— Все, — подтвердил я. — Пойду разожгу камин.

— Зачем?

— Как это? — удивился я. — Чтобы сжечь!

— Если они увидят, что ты недавно разжигал камин, то насторожатся.

— Почему? Я, что, не имею права разжечь собственный камин?

Юрик поднял брови и минуту молча смотрел на меня. Потом указал рукой в окно, за которым пел великолепный солнечный день и напомнил:

— В июне месяце?

Я молча хлопнул себя рукой по лбу. Действительно! Вот на таких мелочах разведчики и прокалываются!

— Что же делать?

— Разведем костер, — ответил Юрик. — Эти ваши… как их… хроники жарили рыбу на мангале…

— Точно!

— Так что, угли подозрения не вызовут, — заключил Юрик. — И еще…

— Да? — спросил я, останавливаясь. Расторопность парня начала вызывать у меня уважение.

— Сделаем это после их отъезда.

— Тоже верно, — согласился я.

— Пойду проверю: ты ничего не оставил, — сказал Юрик и испарился.

Через десять минут явился Глеб.

— Ну, — весело начал он, — спасибо тебе за гостеприимство, дорогой друг.

— Приезжай еще.

Глеб слегка поперхнулся.

— Нет, уж лучше вы к нам, — ответил он многозначительно. Мы посмотрели друг на друга и нервно прыснули.

— Господи, неужели выбрались? — спросил я задумчиво.

— Почти, — ответил Глеб. И тихонько повторил:

— Почти.

Я понял, что он имеет в виду Юрика.

— Ладно, мы готовы к отбытию. Пойди, простись. Хроники мечтаю поблагодарить тебя за оказанное гостеприимство.

— Да ладно! — ответил я беспечно. — Еще не известно, кто кому больше обязан!

Глеб насупился.

— Я тебе говорил про уважение к старшим? — начал он угрожающе.

Я мученически закатил глаза и ответил одним словом:

— Иду!

— То-то…

Я двинулся к выходу, но на половине пути затормозил.

— Да! Совсем забыл! Сколько я тебе должен за продукты? Ты же целый багажник приволок.

— Да ладно! — ответил Глеб, в точности скопировав мою беспечную интонацию.

— Не «ладно», — ответил я твердо. — Это серьезный расход.

Глеб наклонился к моему лицу и шепнул:

— Возместим. Сейчас самое хлебное время.

Я оторопел.

— Шутишь?

— Еще чего!

— Ты берешь взятки? — ужаснулся я.

— А как же? — удивился Глеб. — Конечно, беру! Кто не берет?

— Я не беру…

Глеб пренебрежительно свистнул.

— Тебе просто не предлагают, — сказал он со снисходительной ухмылкой.

Я отдувался, как закипающий самовар.

— Нет, — сказал я решительно. — Просто не могу представить, чтобы ты, интеллигентный человек…

— Слушай, — перебил меня Глеб, — не впадай в патетику. У меня есть свои маленькие принципы, если это тебя успокоит. Например, я не беру денег с людей, которые честно учатся. Заработал честную тройку — значит, получишь ее без всяких материальных вложений. То же самое с пятерками и четверками. А если ты, пардон, не желаешь учиться, то почему из-за этого должен страдать преподаватель? А? Почему я должен три раза ходить на переэкзаменовку в свой законный отпуск? Какого черта? Не проще ли сразу заплатить и не мотать друг другу нервы?

— Какая-то порочная философия, — ответил я, не найдя контрдоводов.

— Ты просто завидуешь.

— Ну, да, — согласился я. И попросил:

— Хроникам тройки поставь!

— Само собой, — ответил Глеб. — Получат они свое условно-досрочное освобождение, не переживай… Заработали.

Мы вышли из дома. Хроники ждали у машины и бессвязно выразили мне переполнявшую их благодарность.

— Приезжайте еще, — ответил я гостеприимно.

Но Глеб кашлянул, внушительно повторил:

— Лучше вы к нам.

И велел студентам:

— Чего стоите, недоросли? По машинам!

Хроники влезли в заднюю дверь и чинно уселись на сидении. Мне показалось, что они немного поправились за прошедшие два дня. Меня это порадовало. Сам жил в общаге, прекрасно помню, что это такое. Труден путь к диплому, но ничего не поделаешь.

— Я позвоню, — сказал Глеб. Его левая бровь многозначительно дернулась.

— Жду, — ответил я коротко.

Пошел к воротам, распахнул обе створки и пропустил машину Глеба. После этого запер ворота на замок и вернулся к дому. Юрик уже разводил рядом с мангалом небольшой костерчик.

— Уехали? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ага.

— Хорошо.

Юрик сунул в робкий язычок пламени сухую ветку и подождал, пока она превратится в молнию. Ветка занялась, разгорелась, чуть потрескивая. Вверх поползло белое рваное кружево дыма.

— Неси вещи, — сказал Юрик.

Я притащил к разгоревшемуся огню пакет с уликами и уселся на землю. Огонь разгорался все ярче, завораживал взгляд переливным бликом.

Юрик отобрал у меня пакет, достал из него разорванную майку и бросил ее в середину костра. Пламя жадно охватило тонкую ткань, по ней побежали черные раковые метастазы. Минут десять мы сидели на земле и жгли остатки вещественных доказательств. Мы молчали. Да что тут можно было сказать? Дело сделано!

Затрезвонил мобильник, я быстро сунул руку в карман.

— Да?

В ухо проник насмешливый голос Глеба.

— В Багдаде все спокойно. Патрульные новенькие. Езжайте без проволочек.

— Отлично, — сказал я, не отрывая глаз от огненных переливов. — Проверяют тщательно?

— Машину — да.

— Понятно.

— Вас подождать? — спросил Глеб.

— Не надо, — ответил я. — Сами доберемся.

— Мало ли…

— Поезжайте! — велел я, повысив голос.

— Я волль, майн фюрер, — ответил Глеб насмешливо и отключил аппарат.

Юрик поднял голову и посмотрел на меня.

— Все в порядке, — ответил я на его не заданный вопрос. — Патрульные новые. Можем ехать.

— Отлично, — повторил он за мной.

Мы быстро собрались, сели в машину и выехали с дачного участка. Я вышел из салона, запер ворота, мимоходом подумав, что можно было бы и не запирать. Все равно заберутся. Но открытые ворота будут выглядеть как-то подозрительно. Я сунул в карман ключи от дачи, уселся в машину и посмотрел на Юрика.

— Жмут? — спросил я сочувственно.

Юрик с трудом втиснул свои ноги сорок третьего размера в мои кроссовки на два размера меньше.

— Жмут, — ответил он.

— Ничего не поделаешь, — сказал я. — Не мог же ты ехать с босыми ногами!

— Не мог, — согласился он с несчастным видом.

Блокпоста мы достигли через пять минут. Место для проверки они выбрали правильное: здесь сливались две асфальтовые дороги, ведущие в Город от пляжа и от дачного поселка. Объездных путей нет, по песку, как верно заметил Глеб, не разгонишься. Тем более что пляж они тоже патрулируют.

Мы приближались к двум тяжелым джипам, припаркованным на обочине с двух сторон. Навстречу нам из машины выпрыгнул парень, лениво встал поперек дороги, преграждая путь.

— Ого, — сказал я вполголоса. — Старый знакомый!

Это был молодой парнишка в желтой майке, просивший у меня автограф. «Лучше он, чем Сеня», — подумал я невольно. Парнишка вытянул вперед руку, приказывая остановится. Я послушно затормозил. Он подошел к моему открытому окну, наклонился и осмотрел нас обоих. Его каменное лицо дрогнуло, на губах появилась неуверенная улыбка.

— Это вы, — сказал он.

— Я.

— В Город?

— Да. Продукты кончились, — объяснил я. — А у вас как дела? Поймали психа?

— Еще нет, — ответил мне голос сзади. Я высунулся наружу. Сзади неторопливо приближался Сеня. В одной руке у него была странная небольшая палка, которой он похлопывал по ладони. Электрошокер, что ли? Я открыл дверь и вышел наружу.

— Добрый день! — сказал я приветливо.

— Добрый, — откликнулся Сеня.

Он подошел ко мне вплотную и остановился, поигрывая своей короткой дубинкой. Его маленькие глазки, не отрываясь, буравили мое лицо.

— Напраздновались? — спросил он коротко.

— Не напоминайте, — ответил я, потирая висок.

Сеня нагнулся и впился взглядом в пассажира. Его глазки внезапно расширились, и он велел:

— Из машины выйдите.

Юрик, не вступая в пререкания, вышел из «нивы». Выпрямился во весь свой исполинский рост и застыл, переминаясь с ноги на ногу.

Сеня обошел машину спереди и подошел к нему так близко, словно хотел обнюхать. Пошевелил ноздрями, словно впрямь, принюхивался, минуты три, не отрываясь, внимательно разглядывал лицо Юрика. «Грим, что ли, высматривает?» — подумал я.

Наконец Сеня опустил глаза. Минуту стоял неподвижно, потом вдруг поднял руку, вцепился короткими пальцами в левое плечо Юрика и изо всех сил встряхнул его. Юрик пошатнулся, но устоял.

— Вы чего? — спросил он изумленно.

— Ничего, — ответил Сеня.

Опустил руку и отошел в сторону. Помялся на месте, приказал напарнику:

— Багажник осмотри.

— Вы думаете, псих у меня в багажнике? — спросил я.

— Откройте, — велел Сеня, не вступая в дискуссию. Его глаза продолжали буравить меня, как электросверло. Я пожал плечами, поднял дверцу багажника и отступил в сторону.

— Прошу!

Парень в желтой майке неохотно порылся среди немногочисленных вещей. Поднял голову, встретился взглядом с боссом и отрицательно качнул головой. Сеня снова быстро упустил глаза. Он заметно осунулся за прошедшие два дня. Скулы стали еще более квадратными, а глазки заметно сузились из-за появившихся темных ям под нижними веками. Я ему даже немного посочувствовал.

Сеня подошел к задней дверце «нивы» и спросил:

— Сиденье поднимается?

— Нет, — ответил я.

Сеня перестал постукивать дубинкой по ладони. Распахнул дверь, приложил дубинку к сиденью и медленно провел от одного края до другого. «Прибор! — догадался я. — Теплодатчик, что ли? Я таких не видел…

Еще минуту после этой процедуры Сеня внимательно рассматривал табло прибора. Поднял голову, бросил на меня неприязненный взгляд и затоптался на месте, как конь.

— Нам можно ехать? — спросил я непринужденно.

Он еще немного потоптался.

Сеня напоминал мне бойцового стаффордшира, который видит собаку своей весовой категории, но по какому-то капризу хозяина не имеет права с ней подраться. Сене очень хотелось вцепиться мне в глотку, потому что его вел по следу безошибочный нюх, инстинкт натасканного на добычу пса, но он не мог этого сделать. Поэтому он меня так ненавидел.

— Поезжайте, — сказал он наконец. Я видел, что он дрожит от сдержанной ярости и возбуждения.

— Спасибо, — ответил я коротко. Сел на свое место, справа от меня на сиденье шлепнулся Юрик.

— Книжку привезите, — шепнул мне парень в желтой майке, бросив на напарника опасливый взгляд.

— Привезу, — пообещал я вполголоса. — Сегодня вечером вернусь и привезу.

Он незаметно улыбнулся мне и отступил, освобождая дорогу. Жалко птичку. Его бы в хорошие руки…

Я тронул машину с места.

— Это ты хорошо сделал, — сказал Юрик вполголоса.

— Что?

— То, что предупредил о возвращении. Незачем вам сталкиваться в твоем доме. Возвращайся попозже, дай им время хорошенько все осмотреть. А еще лучше — возвращайся завтра.

— Так и сделаю, — пообещал я.

До Города мы доехали за пятнадцать минут.

— Где тебя высадить? — спросил я.

— Все равно, — ответил Юрик.

— Деньги-то у тебя есть?

Он хлопнул себя по лбу.

— Ты чего? — удивился я.

— Спецодежду мою сожгли, — ответил он.

— И что? — не понял я. — В чем трагедия? Надеялся ее отстирать?

— Я забыл вытащить из кармана твою пятихатку, — ответил он виновато.

Я вспомнил о пятистах рублях, которые дал Юрику вчера на пляже и рассмеялся. Припарковал машину возле летнего кафе, достал из кармана бумажник, вынул из него пятисотрублевую купюру.

— Посидишь, мороженое съешь, — предложил я. — Когда еще за тобой приедут… Кроссовки-то жмут.

— И не говори, — ответил Юрик. Посмотрел на деньги и нерешительно почесал нос.

— Бери, бери, — подбодрил я. — Не последние.

— Спасибо.

Бумажка перекочевала в карман пассажира.

— Я отдам.

— А как же! — ответил я.

Юрик протянул мне руку и повторил:

— Спасибо.

Я молча пожал его твердую горячую ладонь.

— Егору привет.

— Передам. Только вы с ним еще увидитесь.

Юрик вышел из машины, наклонился к окошку и сделал рукой прощальный жест. Я ответил ему тем же. Он развернулся и, хромая, направился к таксофону, стоявшему через дорогу. Я проводил его взглядом. Потом обернулся, окинул окрестности проницательным оком контрразведчика.

Кажется, чисто.

Впрочем, меня это больше не касается. Свое дело я сделал.

Прежде чем поехать домой, я заехал в банк и перевел на счет Ольги пятнадцать тысяч долларов. В суматохе вчерашнего дня я позабыл об этом, а являться домой с таким грехом на совести мне не хотелось. Заодно перекинул на Сашкин счет причитающуюся ей тысячу долларов. «Нужно все же составить завещание», — подумал я. Недавние события подтвердили старый добрый постулат о том, что человек смертен. Иногда даже внезапно смертен. Нужно позаботиться о том, чтобы Сашка не оказалась у разбитого корыта в случае непредвиденных обстоятельств.

Я приехал домой. Поставил машину в гараж и поднялся на седьмой этаж. Наш дом построен недавно, пять лет назад. Планировки застройщик предлагал индивидуальные, и нашу квартиру лихо расчертил какой-то модный архитектор. Мне, честно говоря, все эти сложности были по барабану: я уже говорил, что городское жилье у меня восторженных эмоций не вызывает. Это царство Ольги, и здесь я уступил ей трон целиком и полностью.

Я открыл дверь, вошел в квартиру. Прошелся по коридору, позвал:

— Оля! Ты дома?

Тишина. Ясно, жена на работе.

Я позвонил на пульт и снял квартиру с сигнализации. Немножко позубоскалил с симпатичным оператором Ксюшей. Девочка была моей литературной поклонницей, и я всегда с удовольствием выслушивал от нее массу комплиментов. Падки мужчины на лесть, что и говорить. Возможно, моя симпатия к девочке именно этим и объясняется.

Я в задумчивости побродил по квартире, вышел на балкон и несколько минут постоял, глядя на море. Вернулся назад и пошел в свой кабинет. На столе меня дожидался сложенный чемоданчик ноутбука. Я подошел к столу, побарабанил пальцами по поверхности, не отрывая глаз от безукоризненной компактной машины. Машина молчала, но даже в ее молчании мне чудился ехидный высокомерный подтекст. «Что, ничтожество? — казалось, вопрошала она меня. — Сколько страниц сделал вчера?»

Я вспомнил, что вчера не сделал ни одной страницы, и невольно нахмурился. Сгрузил чемоданчик на пол и задвинул подальше под стол. Вот теперь все хорошо. И на столе чистота и порядок.

Я свалился на кожаный диван, запрокинул руки за голову и закрыл глаза. Организм пребывал в расслабленном состоянии. Работать не хотелось. Ничего не хотелось.

«Тебе в июле роман сдавать», — сурово напомнила совесть.

«Успею!» — отмахнулся я.

Минут двадцать я лежал неподвижно, наслаждаясь бездельем, и лениво перебирал в уме разные приятные варианты отдыха.

Пойти в ресторан?

Прогуляться к морю?

Просто пошляться по Городу?

Навестить Сашку?

«Нужно ей позвонить, — подумал я. — Она, наверное, на меня обиделась за последний разговор».

Но не позвонил.

Зато через минуту затрезвонил наш городской аппарат. Я решил проигнорировать звонок, но абонент попался ужасно нахальный и не отставал.

Наконец мне надоело слушать переливчатую трель, я выдернул себя из приятной расслабленности, встал с дивана и пошел в коридор. Взял маленькую трубку и принес ее в кабинет.

— Да, — сказал я хмуро. Общаться мне тоже не хотелось.

— Антон Николаевич? — неуверенно спросил приятный женский голос.

— Да, — повторил я, садясь на диван.

— Слава богу! — сказала женщина. — Дозвонилась, наконец.

— С кем имею честь? — поинтересовался я. Голос был мне незнаком.

— Ой, простите! — спохватилась собеседница. — Наталья Ивановна Егорова.

Я порылся в памяти. Имя мне ни о чем не говорило.

— Мы знакомы?

— Нет, — ответила женщина. Подумала и поправилась:

— К сожалению, нет. Я очень люблю ваши книги.

Я промолчал. Было непонятно, куда клонит незнакомая мадам.

— Я работаю в Архивном институте, — начала объяснять дама.

— В Москве? — спросил я.

В московских архивах мне приходилось копаться довольно часто, и я знал почти всех сотрудников.

— В Питере, — ответила женщина.

— Ах, вот как…

— Да. Работаю давно, почти десять лет…

— Простите, я не вполне понимаю, при чем тут я, — невежливо оборвал я собеседницу.

— Как при чем? — удивилась дама. — Да ведь вы коренной петербуржец!

— Был, — поправил я. — И не я, а мой прадед.

— Вот именно, — радостно подтвердила собеседница. — Представьте себе: мы обнаружили дневник Николая Антоновича и некоторые фотографии того времени, связанные с вашим прадедом!

Я откинулся на спинку дивана. Разговор начал меня интересовать.

— Правда?

— Ну, конечно! Это очень, очень интересные материалы!

— А мне их можно посмотреть? — спросил я.

— Я специально вам их привезла, — сказала женщина очень просто.

Я растрогался.

— Специально ехали? Даже не знаю, как вас благодарить…

— Я приехала в отпуск, — прервала женщина поток моей благодарности. — Путевку взяла еще зимой, и так все совпало… В общем, если вы хотите ознакомиться с документами, то пожалуйста!

— Вы привезли копии? — спросил я.

— Подлинники, — ответила женщина. — Мы подумали, что вам будет интересно подержать в руках дневник вашего прадеда.

— Еще как! — заверил я.

— И фотографии на редкость интересные… В общем, сами все увидите.

— Где и когда? — спросил я по-деловому.

— Давайте через час, — предложила женщина. — Я только что с моря пришла, нужно привести себя в порядок.

— Куда мне приехать?

— Вы знаете санаторий «Солнечный берег»?

— Конечно!

— Номер двести пятнадцать.

— Через час буду у вас, — заверил я и разъединил связь.

Отложил трубку в сторону, потер ладонями лицо. Даже не знаю, радоваться мне или огорчаться. Не понимаете? Считаете, что любой нормальный человек обрадуется, получив документы, связанные с его предками? Нормальный человек обрадуется. Если предки нормальные. А если нет?

С прадедом, первым писателем в нашем роду и первым носителем фамилии «Петербургский», связана одна не очень приятная легенда. Поговаривали, что Николай Антонович сошел с ума. Собственно, на чем основывался этот слушок, я не знаю. Знаю только одно: в тысяча девятьсот пятом году мой прадед застрелился в своей петербургской квартире. Застрелился, бросив на произвол судьбы жену и сына, которому было всего пять лет. Зачем ему это понадобилось? Прадед был преуспевающим человеком. Его мистические романы расходились по России большими тиражами, издатели дрались за право печатать сочинения писателя Петербургского. Его банковский счет пополнялся с фантастической скоростью, а перспективы на будущее были самыми радужными. Жена прадеда в молодости считалась одной из самых красивых женщин Петербурга, ребенок был совершенно здоров. Вот скажите, зачем стреляться такому человеку? Не знаете? И я не знаю. Из всего этого современники сделали вывод о помешательстве Николая Антоновича. Впрочем, носились еще смутные слухи о том, что перед самоубийством у прадеда начались какие-то галлюцинации… Но это были только слухи, и они очень быстро заглохли. В нашей семье говорить о прадеде не любили. Но отчего-то свято хранили традицию передавать через поколение имена «Николай» и «Антон». Не знаю почему. Когда традиции сохраняются долго, то они становятся уже не традициями, а законом. Если бы у нас с Олей был сын, я бы назвал его Николаем. Не задумываясь.

Меня волновала предстоящая встреча. Я гадал о том, что мне предстоит узнать, и на душе становилось немного жутко. Наверное, я боялся еще потому, что в моем подсознании гвоздем засела фраза, прочитанная в каком-то околомедицинском издании: «Безумие — болезнь наследственная». Я боюсь этой наследственности. Не знаю, действительно ли сошел с ума мой далекий предок, но боюсь до судорог. Страшнее безумия не может быть ничего. Мгновенная смерть кажется благом в сравнении с медленным угасанием в скорбном доме. Приму что угодно, только не это!

«Не накручивай себя! — одернуло меня благоразумие. — Лучше переоденься». Я оглядел свои помятые джинсы и не менее помятую майку. Да. Переодеться будет не лишним. Место, где мне назначили встречу, считается в Городе солидным.

Санаторий «Солнечный берег» строила турецкая компания. Здание получилось роскошным, как пятизвездочный отель и, казалось, все состояло из стекла, хрусталя, мрамора и живых цветов. Одна стена комплекса была стеклянной и выходила прямо на море. Никогда не отдыхал в этом санатории, но думаю, что вид из номеров открывается фантастический. Перед зданием турки разбили огромный цветник, точнее говоря, розарий. Как им удалось высадить такое количество роз на песчаниках — ума не приложу. Но клумбы пестрели всеми оттенками радуги и оживлялись небольшими фонтанчиками. Еще в санатории было два теннисных корта, открытый и закрытый. На открытом корте с великолепным искусственным покрытием пола часто проводились городские соревнования по этому виду спорта. И еще корт был открыт для всех желающий. За вполне разумную плату.

Я подъехал к санаторию, вышел из машины и еще раз полюбовался роскошным зданием, сверкающим, как хрустальный дворец из сказок «Тысячи и одной ночи». Поговаривали, что компания выстроила санаторий за половину указанной сметы, а взамен денег получила право на аренду здания и прилегающего к нему пляжа. Впрочем, этот слух не замедлило опровергнуть городское начальство. В местной программе новостей выступил вице-мэр, специально приглашенный для того, чтобы дать разъяснения по интересующему жителей Города вопросу. Глядя в объектив маленькими масляными глазками, сложив пухлые ручки на объемном животике, чиновник категорически отверг слухи о том, что Город превращается в турецкую колонию. Комментарии заместителя градоначальника звучали как песня: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». Коротко говоря, нас хотят, но мы не дадимся.

Журналисты местного телевидения на свой страх и риск провели собственное расследование. Выяснилось, что тридцатью пятью процентами акций санаторного комплекса владеет Город. А остальные шестьдесят пять принадлежат закрытому акционерному обществу с патриотичным названием «Славянка». Зарегистрировано это таинственное общество почему-то на Карибских островах, и узнать фамилии его учредителей никому не удалось. Даже налоговой инспекции. Город погудел, погудел, да и затих.

Я вошел в огромный холл, полы которого были украшены великолепной мозаикой. Холл сверкал и переливался хрустальной чистотой прозрачных лифтовых кабин, полированных стоек, отдраенных кожаных диванов, мерцающим водопадом огромных люстр и светильников. Никаких тебе церберов-швейцаров на входе. Весь персонал европейски обходителен. Правда, по холлу то и дело проходили малоприметные мужчины в скромных темных костюмах. Их глаза с профессиональной цепкостью обшаривали каждого гостя, его одежду и багаж. Что ж, вполне понятно. Администрация бдительно следит за порядком, но не обременяет своими заботами посетителей. Повторюсь: все очень цивильно.

Я подошел к улыбающемуся портье и поздоровался.

— Здравствуйте, Антон Николаевич, — ответил мужчина очень вежливо.

Я удивился:

— Мы знакомы?

— В каком-то смысле, — ответил мужчина и показал мне книгу, которую я написал полгода назад. На обороте была моя фотография.

— Я ваш большой поклонник, — договорил портье.

— Мне очень приятно, — сказал я неловко.

Сейчас начнутся просьбы о раздаче автографа или заумные разговоры о достоинствах и недостатках моих романов. Интересно, почему каждый встречный считает себя вправе советовать мне, как нужно писать? Но ничего подобного мужчина себе не позволил. Убрал книгу под стойку и спросил:

— Чем могу вам помочь?

Я посмотрел на собеседника с искренней симпатией. Люблю ненавязчивых поклонников.

— Не подскажите, на каком этаже двести пятнадцатый номер?

— На последнем, — ответил мужчина. — Это «люкс». Все номера «люкс» у нас на последнем этаже.

— Благодарю вас, — сказал я.

Мужчина вежливо наклонил голову и отошел к другому концу стойки, где его уже дожидалась какая-то дама с собачкой. «Ну, надо же! — думал я, направляясь к прозрачной кабинке лифта. — Архивный работник, способный позволить себе номер «люкс» в далеко недешевом санатории! Это что-то новенькое в наших российских реалиях! Интересно будет на нее взглянуть… А впрочем, кто сказал, что эту путевку она купила на свои деньги? Может, у нее муж богатый. Или сын в доходном бизнесе. Или дочь удачно вышла замуж. Все возможно…»

Я поднялся на последний этаж, вышел из кабинки и осмотрелся. Коридор, покрытый узорчатой дорожкой, был пуст. На стенах горели светильники, вроде бы и ненужные днем. Пахло в коридоре хорошими духами и сладким ванильным запахом ароматизированных сигарет «Капитан Блэк». Я прошелся вдоль стены, осмотрел двери с табличками. Нужный мне номер оказался дальше всего от лифта, в самом углу коридора. Я достал бумажку и сверился с записями. Двести пятнадцать. Ничего не перепутал. Поднял руку и стукнул в дверь. Ответа не получил, стукнул в дверь еще раз. Никто не ответил, но дверь плавно отворилась, приглашая войти. Я шагнул за порог и позвал:

— Наталья Ивановна!

— Входите, — откликнулся приятный женский голос, который я уже слышал по телефону. — Я в комнате.

Я вытер вспотевший лоб носовым платком. Слава богу, все в порядке. В моих исторических детективах герой обычно натыкается на труп, распростертый на полу роскошного гостиничного номера. И, как правило, становится главным подозреваемым. Я прошел сквозь длинную прихожую, обставленную простой и изящной мебелью. Небольшой диванчик с гнутой спинкой, изящный телефонный столик, встроенный в стену шкаф для верхней одежды, большое зеркало… В общем, ничего лишнего.

Прихожая привела меня в комнату. Первое, что бросилось мне в глаза, — царивший в комнате полумрак. Плотная штора из темного бархата закрывала стеклянную стену почти до самого конца, оставляя открытой взгляду только узкую балконную дверь. Комната была большой, ее обстановку мне разглядеть почти не удалось. Слишком давил на глаза внезапный сумрак посреди царства дня.

— Наталья Ивановна? — спросил я неуверенно, переступив порог.

— Входите, прошу вас, — ответил мне голос сбоку.

Я повернул голову.

Она сидела в кресле, стоявшем слева от двери. Лица женщины мне разглядеть не удалось. Я только отметил, что у нее удивительно белая кожа. Странно, она сказала, что только что вернулась с моря… Впрочем, многие женщины сейчас отказываются от загара. Наверное, они правы. Ультрафиолетовые лучи в наше время небезопасны для здоровья.

— Присаживайтесь, — прошелестела женщина из глубины комнаты.

Я снова огляделся:

— Куда позволите?

— Лучше на диван, — ответила моя странная визави. — Мне вас будет лучше видно.

Я покорно присел на удобный глубокий диван, стоявший у стены.

— Вы гораздо моложе, чем я думала, — сказала собеседница.

— Правда?

— Да. И к тому же гораздо симпатичней.

Я кашлянул в кулак. Может, эти задернутые шторы и полумрак — часть интимной обстановки? И еще этот сладкий ванильный запах… откуда он? Я потянул носом. Запах исходил от горевшей на столе черной свечки. Терпеть не могу черные свечи. По-моему, это часть какой-то сатанинской мессы.

— Вы любите запах ванили? — спросила Наталья Ивановна.

— Нет, — ответил я, не раздумывая.

Она удивилась:

— Почему?

— Он мне напоминает запах разложения.

Собеседница откинула голову и негромко рассмеялась.

— Забавно, — сказала она себе под нос, кончив смеяться.

— Вы хотели передать мне какие-то документы, — напомнил я.

Минуту она рассматривала меня из своего кресла. Этот пристальный взгляд начинал меня раздражать. Терпеть не могу дамской многозначительности.

— Вы торопитесь? — спросила она.

— У меня много работы, — ответил я одновременно сухо и вежливо.

— Ну что ж…

Она сделала рукой жест в сторону открытой двери, ведущей в другую комнату, и пригласила:

— Возьмите сами. Пакет с дневником и фотографиями лежит на комоде.

Я нахмурился. Дама раздражала меня всем больше. Однако спорить не стал. Поднялся с дивана и вошел в смежную с гостиной комнату. Окинул взглядом роскошную спальню, увидел комод, стоявший в простенке между двумя огромными окнами. Двинулся к нему, но внезапно поскользнулся и чуть не растянулся на сверкающем янтарном паркете.

Я ухватился за стенку, чудом удержав равновесие. Чертыхнулся и посмотрел под ноги. На полу отчетливо виднелись мокрые маленькие следы. Ну, да. Пришла женщина с моря и первым делом, разумеется, приняла ванну. Что тут удивительного?

Осторожно обходя мокрые пятна, я приблизился к комоду. На нем лежал обыкновенный целлофановый пакет, какие можно купить в любом продовольственном магазине. А в супермаркетах такие пакеты обычно выдают бесплатно. Внутри пакета находился плотный сверток каких-то бумаг. Я не стал их просматривать, взял пакет, вернулся в гостиную и спросил:

— Это мне?

Никто не ответил. Я сощурился, напряг глаза и внимательно осмотрел полутемную комнату. Пусто. Только дымится на журнальном столике перед креслом погашенная черная свечка.

— Наталья Ивановна! — позвал я.

Тишина.

— Черт знает, что такое, — сказал я вполголоса.

Вышел на террасу, уставленную горшочками с цветами. Пусто.

Проверил еще одну комнату, оказавшуюся столовой. Никого.

Заглянул в огромный роскошный санузел. Тоже никого.

— Детский сад, — сказал я громко. Забрал пакет и вышел из номера. Пусть в жмурки-прятки дама играет с кем-то другим. Я вышел из этого славного пионерского возраста.

Я простился с вежливым портье и вышел из санатория. Дошел до машины, открыл дверцу и уселся за руль. Пристроил пакет на соседнее кресло и неожиданно вспомнил, что не спросил, надолго ли мне выданы документы. Наверняка, нужно их вернуть даме перед отъездом. А когда она отъезжает, я не помню. Нужно все прояснить. Я достал из кармана мобильник, проверил записную книжку. Да, телефон, который продиктовала мне Ольга, записан в память. Наверняка, это номер санаторного «люкса». Я нажал кнопку автоматического набора и приложил аппарат к уху. Ровные гудки сверлили мозг не меньше двух минут, но мне так никто и не ответил. Я отключил аппарат, пожал плечами и сунул его в карман. Не хотите — не надо. Странная дама. Одни эти игры с черной свечкой и внезапным исчезновением чего стоят. «Нужно будет — сама тебя найдет», — рассудительно сказало благоразумие. Вот именно. Мой домашний телефон даме прекрасно известен. Я отбросил прочь ненужные мне проблемы и отъехал от санатория.

«Интересно, дачу уже обыскали?» — подумал я мимоходом. Не хотелось бы напороться в собственном доме на зондеркоманду. Может, дать им еще немного времени? Пусть пороются, как следует, убедятся, так сказать, что я чист во всех отношениях.

Я заехал в книжный магазин и приобрел там несколько своих книжек. Обещал же их подписать этому малому в желтой майке, а обещания нужно выполнять. Еще я заехал в супермаркет и набил багажник продуктами. Благодаря усилиям хроников и личному вкладу Глеба, внутренность моего холодильника выглядит довольно убого. После этого я еще немного послонялся по городу. Зашел в ресторан, не торопясь, перекусил. Потом спустился к морю и погулял в приморском садике. Настроение у меня было приподнятым, хотя душу слегка царапала опасливая мысль: что же там, в прадедовском дневнике? Я отгонял неприятные мысли, но они возвращались, упорные, как комариный выводок, и такие же кровососущие. Может, не стоит мне читать, что в нем написано? Жил же раньше без этого дневника. Как говорится, многие знания — многие скорби. Я присел на корточки, взял в руку горсть песка и пропустил его сквозь пальцы. Песок заструился вниз маленьким желтым водопадом.

Мне в плечо ткнулось что-то холодное. Я быстро обернулся и увидел здоровенного лохматого бобтейла, дружелюбно виляющего хвостом. Пасть собаки была открыта, с языка капала слюна.

— Что, бедняга, — сказал я. — Жарко тебе?

— Пуш, ко мне, — позвал женский голос откуда-то из-за кустов. Пес развернулся и метнулся прочь, обдав меня пригоршней песка.

Я поднялся на ноги и отряхнул одежду. Собак люблю, но заводить их не желаю. Я человек ответственный, прекрасно понимаю, что иметь дома живое существо — это не шутка. А поскольку проблемы себе я создавать не люблю, то и собаку брать не планирую. То же самое относится к детям. Честно говоря, я потихоньку радуюсь, что не обременен потомством. Честолюбивые мысли, что род мой продлится еще на одно поколение, мне чужды, родительские инстинкты во мне если и есть, то в зачаточном состоянии. Конечно, вслух произнести подобную фразу я не рискну, особенно в присутствии Ольги. Но, между нами, повторяю: рад, что эти заботы меня миновали.

Я пошел по дорожке вверх, к приморскому садику. Прогулялся мимо поющих фонтанов, немного посидел на скамейке, глядя на море. Хорошо! Что ни говори, я своей жизнью вполне доволен!

Напротив меня остановилось смешное существо неопределенного пола, лет, примерно, пяти. Существо выглядело одновременно нарядным и перепачканным. По всей видимости, утром мама принарядила свое чадо в новенькие штанишки и чистенькую маечку, но ребенок приложил все силы, чтобы никто об этом не догадался.

Существо было кудрявым и коротко стриженным. С чумазого личика на меня с интересом смотрели ярко-голубые глаза.

«Прямо как у Сашки», — подумал я. Не удержался, и улыбнулся смешной кукле. Ребенок, не раздумывая, ответил мне радостной белозубой улыбкой. Очаровашка.

— Ты что, в угле копался? — спросил я.

— Не-а, — ответил ребенок.

— А чего весь в саже?

Ребенок открыл было рот, чтобы рассказать мне все в подробностях, но женский голос из-за кустов позвал:

— Саша! Немедленно иди сюда!

Я оглянулся. Позади меня стояла молодая женщина. На поводке она с трудом удерживала знакомого бобтейла, который скулил и рвался к ребенку.

— Я пошла, — сказал ребенок, оказавшийся девочкой.

— Удачи, — пожелал я.

Проводил ее взглядом и усмехнулся. Конечно, дети — забавные существа. Но лучше с ними встречаться на нейтральной территории. Для меня, во всяком случае, лучше.

В общем, я тянул время, сколько мог. Даже подумал о том, не переночевать ли мне сегодня в городе. Но мысль о том, что придется пересечься с женой, проявить вежливый интерес к ее работе и новостям личной жизни подруг, меня не вдохновила. Да. Отвык я от общения, совсем отвык.

Я промаялся часов до семи, махнул рукой на все заморочки и поехал на дачу. В конце концов, почему я должен искать предлог для посещения собственного дома? Хочу на дачу, и все!

Я доехал до поселка быстро, минут за десять. Блокпост на пересечении двух дорог еще не убрали, подручные Сени обшаривали каждую машину, ехавшую в город. Я остановил «ниву» на обочине, достал из пакета на заднем сиденье пару своих книг и направился к парню в желтой майке, который лениво наблюдал за тем, как его напарник обыскивает багажник «десятки». Он заметил меня, когда я подошел почти вплотную. Рефлекторно дернулся, принял боевую позу. Затем в его глазах мелькнуло узнавание, и он расслабился.

— А, это вы…

— Я, — ответил я. — Все дежурите?

— Дежурим…

Я показал ему две книги.

— Вот. Как обещал.

— Класс! — оживился он. — Не забыли?

— Как видите, нет, — ответил я.

Раскрыл книгу, достал из кармана ручку и спросил:

— Как вас зовут?

— А что? — не понял парень.

— Подпишу лично вам, — ответил я. — Не хотите?

Парень расцвел.

— Виталик меня зовут, — ответил он почти смущенно.

— Хорошее имя, — похвалил я. Собеседник потупился.

Я написал на первой странице: «Виталию с самыми добрыми пожеланиями от автора». Расписался, поставил число.

— Вот так, — сказал я, протягивая книги парню. — На память о встрече.

— Спасибо, — сказал он все так же смущенно.

— Не за что.

Я повернулся и зашагал к машине. Парень окликнул вслед:

— Антон Николаевич!

«Ишь ты! — удивился я. — Уже имя-отчество выяснили!»

Я обернулся, вопросительно задрав брови.

— Вы к себе на дачу? — спросил парнишка.

Я беззвучно хмыкнул.

— Если вы не против.

— Что? — не понял собеседник.

— Я говорю, на дачу. Въезд разрешен?

— Конечно, — простодушно ответил парень. Достал из кармана мобильник и принялся набирать чей-то номер. Я вернулся к машине, уселся на место и немного подождал.

Ясно. На даче продолжается шмон. Мальчику поручено предупредить о возвращении хозяина, что он и делает в данную минуту. Что ж, «торопиться не надо», как говорил Владимир Этуш в бессмертном фильме Гайдая. Лучше немного подождать, чем столкнуться нос к носу с Сеней в дверях собственного дома. Что-то говорило мне, что именно Сеня возглавляет операцию по обыску моей дачи. Во-первых, он меня подозревает. А во-вторых, я ему не нравлюсь. Наверное, по той же самой причине не нравится и он мне. Так что, лучше нам не сталкиваться лбами. Это только в математике минус на минус дает в итоге плюс. В жизни все обстоит в точности наоборот.

Размышляя таким образом, я просидел в машине минут пятнадцать. Рассудил, что это вполне достаточная фора, включил зажигание и поехал домой.

На повороте к моей даче я чуть не столкнулся с тяжелым черным джипом, который видел утром по дороге в город. Я прижал машину к обочине, джип неторопливо протиснулся мимо. Я увидел лицо Сени, сидевшего рядом с водителем. Он смотрел мимо меня, но я прекрасно понимал, какие нехристианские чувства его сейчас одолевают. «Примите соболезнования», — подумал я, провожая взглядом черный линкор, проплывший рядом. Вырулил на дорогу и поехал домой.

Вышел из машины и внимательно осмотрел замок на воротах. Что ж, спасибо за аккуратность. Ничего не сломали, даже закрыли за собой двери, как порядочные люди. Впрочем, нужно посмотреть, что «порядочные люди» устроили в моем доме.

Я отпер замок, открыл створки настежь и загнал машину во двор. Запер ворота, пошел к дверям дома. Тоже заперты, как и полагается. Только вот неувязочка вышла: когда мы уезжали, я закрыл дверь на один замок из имеющихся трех. А сейчас заперты все три. Я тихо засмеялся. Что ж, в добросовестности моим незваным гостям не откажешь. Я отпер замки, вошел в прихожую и осмотрелся. Чисто. Никаких тебе следов грязной обуви, никаких окурков под ногами. Поблагодарить их, что ли, за проявленную деликатность?

Я прошелся по комнатам, не снимая кроссовок. Но ничего подозрительного мне обнаружить так и не удалось. Письменный стол они вообще не трогали, я очень хорошо помню, в каком порядке обычно лежат мои бумаги. Похоже, их интересовали только крупные шкафы, в которые может поместиться человек ростом под два метра. В гардеробе порылись, причем порылись неаккуратно. Стопка свежих отглаженных маек небрежно перевернута, джинсы сложены кое-как, я их складывал совсем иначе.

В Олиной комнате тоже рылись только в большом гардеробе, маленькие шкафчики и ящики даже не трогали. Что ж, вполне разумно. Зачем осложнять себе жизнь?

Я спустился в кабинет и проверил, на месте ли деньги. В ящике письменного стола я оставил несколько стодолларовых купюр. Оставил просто из любопытства: возьмут, не возьмут? Молодцы, не взяли. Не стали размениваться на мелочевку.

Я еще раз прошелся по дому. В общем, все на месте, ничего не пропало. Все разложено относительно аккуратно, следов спешки нет. Еще бы! Я им дал достаточно времени, чтобы не превращать мой дом в караван-сарай!

Я вышел на улицу и пошел к подвалу. Оп-ля! Эта дверь не заперта! А я ее запер перед отъездом, точно помню!

Я открыл дверь, вошел внутрь и нашарил выключатель. Оглядел осветившееся пространство, усмехнулся. Рядом с ящиком вин стояла одна пустая бутылка. Не удержались все-таки, оприходовали хозяйское вино. Впрочем, от одной бутылки у меня не убудет.

— На здоровье, — произнес я вслух.

Погасил свет и вышел наружу. Запер дверь, проверил ее плечом. Все нормально, замок работает.

— Нет, я просто обязан поблагодарить Сеню за такую чистую работу, — сказал я вслух.

И тут в ворота постучали.

Минуту я стоял неподвижно, прикидывая, кто бы это мог быть. Вернулся Сеня с подручными? Не все успели осмотреть? Или они решили, что настала пора потолковать со мной по душам? Так сказать, учинить допрос третьей степени?

Стук повторился.

На негнущихся ногах я добрался до ворот и заглянул в глазок. Выпрямился, с облегчением перевел дух и отворил створку.

— Привет, — сказал я.

— Здорово, — ответила Сашка. — Войти можно, или как?

— Входи, — ответил я и посторонился.

Сашка легко втиснулась в узкую щель между створками. Подошла ко мне, схватила мой нос и сильно дернула вниз.

— Ай! — сказал я полупридушенным голосом. — За что?

— За последний разговор, — ответила Сашка назидательно. — Не хами даме, понял?

— Не понял, — ответил я. — Чем это я тебе нахамил?

— Своим дурацким смехом, — ответила Сашка.

— А как еще реагировать на дурацкие вопросы? — поинтересовался я.

Сашка хмыкнула и обвела территорию цепким взглядом.

— Значит, говоришь, баб сюда не водишь? — уточнила она на всякий случай. Я только вздохнул.

— Чего молчишь?

— Не знаю, что ответить, — сказал я. — А смеяться ты не велела.

— Ах, какие мы послушные, — язвительно произнесла Сашка. Сменила тон на деловой и просила:

— Сколько страниц сегодня сделал?

— Нисколько, — ответил я.

Сашка высоко задрала брови.

— Та-а-ак, — протянула она зловеще.

— Саш, были обстоятельства, — сказал я дипломатично.

— Дыхни, — велела Сашка. Я послушно выдохнул воздух. Сашка смешно сморщила курносый нос. — Не пахнет, — констатировала она. — Ничего не понимаю.

Подозрительно посмотрела на меня прищуренными глазами.

— Как ты доехала? — спросил я.

— На такси, — ответила Сашка. — Не переводи стрелки. Что произошло?

— Саш, я не могу пока рассказать.

Она прикусила губу.

— Это как-то связано со шмоном всех проезжающих машин? — спросила Сашка после минутного раздумья. Я пожал плечами. Лучше никому ничего не сообщать.

— Граф Монте-Кристо, — резюмировала Сашка. — Таинственный наследник. Ладно, оставим. В дом войти позволишь?

— Конечно! — ответил я радостно. Разборки кончились. — Страшно рад тебя видеть!

— Да ты что?! — не поверила Сашка.

— Рад!

— А ты помнишь, когда мы виделись в последний раз?

Я напрягся. Черт, давал же себе слово записывать дату последней встречи! Женщины почему-то придают таким вещам большое незаслуженное значение!

Дата не вспомнилась, и я виновато почесал затылок.

— Давно, — ответил я обтекаемо.

— Давно, — согласилась Сашка. — Ровно три недели назад.

— Да ты что? — искренне изумился я.

— Как время-то бежит! — насмешливо пропела Сашка и двинулась к дому. Я потопал за ней.

— Поесть дашь? — спросила Сашка по дороге.

— Ох!

Я хлопнул себя по лбу и побежал назад, к машине.

Следующие полчаса я разгружал багажник «нивы», распихивал продукты по полкам и готовил ужин. Сашка развалилась на диване в моем кабинете и читала какой-то дамский журнал, привезенный с собой из города. «Никакого уважения к старшим», — подумал я сердито. Так и сказал ей, спустя пятнадцать минут, когда Сашка сидела за накрытым столом и поглощала приготовленный мной ужин.

— Глеба на тебя нет!

Сашка проглотила кусок жареной рыбы и посмотрела на меня проницательными глазами.

— Значит, это он тут с тобой тут два дня куковал?

Я поперхнулся. Женщины, как кошки, обладают тонким нюхом на некоторые вещи.

Обсуждать события прошедших дней мне совершенно не хотелось, поэтому я торопливо перевел разговор в безопасное русло.

— Как продвигается твой роман?

Сашка положила вилку и заглянула мне в глаза:

— Я смотрю, ты попал в серьезную переделку, — сказала она сочувственно.

— С чего ты взяла? — ненатурально удивился я.

— С того, что ты интересуешься моим творчеством только в исключительных случаях, — ответила Сашка.

Я тоже аккуратно пристроил вилку на тарелку, не выдержал и засмеялся:

— Слушай, ну ты и ведьма!..

— А ты не юли, — посоветовала Сашка. — Я не маленькая. Не хочешь об этом говорить, так и скажи.

— Я не хочу об этом говорить, — повторил я.

— Принято! — ответила Сашка. Доела все, что было на тарелке, и предупредила:

— Посуду мыть не буду. Не рассчитывай.

— Да я как-то и не рассчитывал, — ответил я уныло.

Собрал грязную посуду и сгрузил ее в раковину. Все же есть своя прелесть в теории Глеба об уважении к старшим!

Вечер прошел мирно. Я рассказал Сашке о странной женщине по имени Наталья Ивановна. Сашка тут же загорелась:

— А можно мне посмотреть дневник?

— После меня, — ответил я твердо.

— Но почему? — не поняла Сашка. — Там, что, фамильные секреты?

— Пока не знаю, — ответил я. — Сначала сам разберусь, потом тебе покажу. Договорились?

Сашка немного надулась и не ответила.

Я уселся за компьютер. Разбирать семейные архивы в присутствии другого человека мне не хотелось. Завтра. Все завтра.

За вечер я сделал десять страниц, что, в общем, не так плохо. Выключил машину и потянулся.

— Умаялся, — сказала Сашка с фальшивым сочувствием.

— Ага, — согласился я.

— Бедняжка.

Я засмеялся и вылез из-за стола.

— Слушай, — отбрасывая лицемерное сочувствие, спросила Сашка, — почему ты работаешь на этом техническом пенсионере? Насколько я знаю, у тебя есть вполне приличный ноутбук. Нормальная современная машина, можно с собой перевозить из Города на дачу и наоборот…

Я погладил старенький монитор.

— Ты же знаешь, я привязываюсь к старым вещам, — сказал я.

Сашка задумчиво кивнула:

— Лет через десять то же самое ты скажешь обо мне.

— Не скажу, — пообещал я.

— Значит, подумаешь.

«Через десять лет, девочка моя, ты будешь замужем за каким-нибудь небедным парнем современной конфигурации, — подумал я. — А я останусь в твоем далеком нелюбимом прошлом. Вряд ли ты напишешь роман, который мой издатель сочтет достойным внимания публики. Ты обидишься за это не на него, а на меня, и уйдешь прочь. И правильно сделаешь: что с меня взять? Так должно быть, и так будет».

— Вот сейчас ты подумал обо мне какую-то гадость, — сказала Сашка, наблюдая за моим лицом.

Я подошел к ней и поцеловал ее в лоб.

— Девочка моя! — сказал я с чувством. — Я не способен думать о тебе гадости!

— Докажи! — потребовала Сашка.

— Чем?

— Покажи мой роман издателю.

Я вздохнул. Практичная особа, ничего не попишешь.

— Ты скоро его закончишь? — спросил я.

Сашка оживилась:

— Что, неужели покажешь?

— Сначала сам прочту.

— А потом покажешь?

— Покажу, покажу, — смирился я.

Сашка в волнении хрустнула пальцами.

— Через неделю закончу, — пообещала она.

Я кивнул и отправился в сад.

Черт, ну почему я такой слабохарактерный?! Все-таки вырвала из меня нужное обещание! Ведь знаю, что ее последний роман, наверняка окажется ненамного лучше предыдущих!

Я тяжело вздохнул и покачал головой. Ничего не поделаешь. Слабый я человек. Очень слабый.

Утром после завтрака Сашка заторопилась домой.

— Постараюсь закончить роман побыстрей, — объяснила она мне.

— Давай, — согласился я вяло.

— Ты не раздумал?

— Саш, я покажу твой роман, — ответил я. — Но за результат не ручаюсь.

Таким образом, я попытался немного сбить волну эйфории, которая овладела Сашкой со вчерашнего вечера. Но видимых результатов не добился.

Сашка чмокнула меня в щеку, прыгнула в такси, которое я вызвал из Города, и машина унеслась прочь. Я едва успел расплатиться с водителем.

Я вернулся на дачу. Прошелся по дому, собрал грязные вещи и сунул их в стиральную машину. Достал из кладовки моющий пылесос и прошелся по дому с тщательной генеральной уборкой. «Нужно нанять домработницу», — подумал я, очищая ковер от песка, неизвестно как туда попавшего. Впрочем, вру. Песок притащил я сам, на подошве своих кроссовок.

В общем, полдня я потратил на то, чтобы навести в доме порядок. После этого немного покопался в саду, срезал несколько роскошных розовых бутонов и принес их в дом. Поставил цветы в красивую хрустальную вазу и водрузил ее на свой письменный стол. Воздух в комнате тут же наполнился благоуханием.

Я уселся за компьютер и, не отрываясь от него, просидел остаток дня. Тридцать не тридцать, но двадцать страниц я сделал легко, почти не напрягаясь. Отдохнувшие мозги выдавали текст играючи, пальцы бегали по клавиатуре со страшной скоростью, почти без остановок. «Всегда бы так», — подумал я, заканчивая главу.

Но всегда так не получалось. Иногда выдаются дни, которые я называю «кризисными». В эти дни я сажусь перед светящимся монитором, изредка выбиваю одним пальцем какую-нибудь букву русского алфавита, а в голове царит торичеллиева пустота. Иногда дисциплина берет вверх, мозги постепенно разгоняются, и я способен выдать страниц десять почти полноценного авторского текста. Но иногда ничего подобного не происходит, несмотря на все мои усилия. Экран остается молочно-нетронутым, я выключаю компьютер и ложусь спать с ощущением некоторого ужаса в душе. Как сказал Стивен Кинг: «Больше всего боюсь проснуться утром, и обнаружить, что я пуст. Что в голове нет ни одного сюжета». Да, пожалуй, это и моя самая большая писательская фобия. Но следующий день после творческой импотенции обычно приносит хороший урожай, и я успокаиваюсь.

Еще я терпеть не могу что-то переделывать в готовой книге или что-то дописывать в нее. Особенно, когда уже начинаю новый роман. Как-то раз мой издатель попросил меня сделать небольшую вставку в законченную книгу. Я промучился несколько дней и бросил. Ничего не получилось. Абсолютно ничего. Новый текст получался похожим на грубую заплату, сделанную неумелыми руками, и резко контрастировал с общим литературным языком. Я понял, что ничего у меня не получится, потому что в голове уже занозой сидел новый сюжет, который я начал переносить на компьютерное поле. Язык старого романа остался в прошлом. Больше меня издатель о вставках и дополнениях никогда не просил. Понял, что это невозможно.

Я добил страницу, отодвинул клавиатуру и сладко потянулся с чувством исполненного долга.

— Вот и умница, — сказал мой любимый старый «пентюх». — А ты расстраивался… Ты еще ого-го! Ты еще всем покажешь!

Я рассмеялся, придвинул к себе вазу с розами и понюхал цветы. Одуряющий запах. Минуту просидел, не отрываясь от огромных желтых бутонов, потом встрепенулся и вышел из комы. Вырубил машину, пошел на кухню и приготовил себе легкий ужин. Неторопливо поужинал, наслаждаясь одиночеством, после ужина прогулялся по даче, немного пофилософствовал, сидя с бокалом хорошего вина на любимой скамейке под яблоней. Хорошо! Что ни говори, люблю быть один!

Вернулся в дом, принял ванну и улегся спать. Заснул легко, чувство исполненного долга отключило все негативные эмоции. Снилось мне что-то необременительное, как голливудская мелодрама, но вдруг в сон ворвался звук, от которого трусливо замерло сердце.

Это было сверлящее ухо завывание милицейской сирены.

Я подскочил на постели и прислушался.

Да, все правильно. К поселку приближается несколько милицейских машин.

— Как, опять? — хотел я вскрикнуть вслух.

Но не вскрикнул. Не осталось сил.

Минуту сидел неподвижно, прислушиваясь к приближающейся сирене. Почему-то я был уверен, что направляются милицейские машины прямиком к моему дому.

Завывание сирены достигло своего пика возле моих ворот и стало потихоньку затихать в отдалении.

«Не ко мне», — подумал я. Вытер ладонью совершенно мокрое лицо и вылез из-под пледа. Все мое мирное приподнятое настроение мигом улетучилось. Я оделся, вышел из дома и на негнущихся ногах отправился к воротам.

Что еще приключилось в нашем сонном царстве? Впрочем, в последние три дня наше царство можно назвать каким угодно, только не сонным. Я открыл ворота и высунул нос на улицу. Никого. Интересно, что произошло?

Повинуясь кошачьему инстинкту любопытства, я запер ворота и отправился на разведку. Почему-то мне казалось, что прибытие патрульных машин как-то связано с недавними событиями, в которых мне пришлось принять активное участие. Наверное, поэтому мне так хотелось разузнать в подробностях, что же произошло. А что-то произошло.

Возле одного из самых больших и роскошных «новорусских» домов стояли две милицейские машины, вращая мигалками. Сирены он, слава богу, отключили, но от этого спокойней не становилось. Рядом с милицейскими машинами приткнулась машина «Скорой помощи», и я насторожился. Похоже, в этом роскошном доме кто-то сильно пострадал. Иначе что здесь делает милиция?

— Что случилось? — спросил меня благообразный пожилой мужчина, которого я часто встречаю на своих прогулках. Сосед, надо полагать.

— Понятия не имею, — ответил я и проявил запоздалую вежливость:

— Добрый вечер.

— Доброй ночи, Антон Николаевич, — поправил меня мужчина. — Ну и жизнь! Нигде покоя нет! Думал, уеду из Города, все неприятности разом кончатся. Нет, и тут достали!

Я сочувственно вздохнул. Что ж, надо полагать, что именно в этом доме находился мой недавний гость в качестве пленника. Не знаю, что предпринял Егор, оказавшись на свободе, но появления милиции я ожидал меньше всего. Вот уж не предполагал, что Егор такой законопослушный гражданин! Судя по моим ощущениям, он не из тех людей, которые обременяют родное государство своими проблемами. Выходит, ошибся. Вырвавшись на свободу, Егор первым делом бросился в милицию. «Чушь», — пренебрежительно отмела интуиция мою логическую постройку. «Мне, что, не верить собственным глазам? — огрызнулся я. — Вот — две патрульные милицейские машины!» «А «Скорая» что тут делает?» — спросила интуиция.

И я поперхнулся. Действительно, что здесь делает «Скорая»? Не поторопился ли я обвинить Егора в законопослушании?

— Не жизнь, а голливудское кино, — вступил в беседу третий подошедший мужчина. — Какие-то блокпосты на дороге, патрули на пляже, какие-то девки через забор лезут в голом виде…

Мы с первым наблюдателем одновременно обернулись к подошедшему.

— Про голых девок, пожалуйста, поподробней, — попросил я с фальшивой игривостью. Подошедший мужчина осмотрел меня строгим взором и внезапно подобрел:

— Антон Николаевич! Приветствую вас!

— И я вас, — ответил я неловко. Черт, как неудобно! Все меня знают по имени-отчеству, один я, как идиот, не знаю никого!

Подошедший мужчина уловил мое замешательство и пояснил:

— Я ваш сосед. Иван Гаврилович меня зовут. Звонил вам пару раз, приглашал на чай. Только вы отказались.

— Да-да, я помню, — ответил я торопливо. — Вы простите меня, нужно было срочно сдавать книгу, поэтому я и отказался.

— Жена моя большая ваша поклонница, — вмешался в беседу мой первый собеседник. — Я, извините, не читал. Предпочитаю Чехова.

— Я вас понимаю, — ответил я серьезно. Все эти экивоки увели нас в сторону от интересующего меня вопроса, и я вернулся к прежней теме:

— Иван Гаврилович, вы что-то говорили про голых девок…

Сосед рассмеялся и погрозил мне пальцем:

— Ишь, как вас зацепило!

Я почувствовал, что у меня краснеют уши.

— Просто интересно, — ответил я холодно. — Не каждый день у нас тут через ограду голые девки перелезают.

— Давай, Гаврилыч, не томи, — поторопил безымянный мужчина. Судя по нетерпеливому выражению его лица, вопрос его интересовал не меньше, чем меня. Но несколько с другой стороны.

— Иду я с прогулки, — начал Гаврилыч свое размеренное повествование. — Набрал травы для настоек. Я настойки сам делаю, — пояснил он мне. — Аптечной дрянью не пользуюсь. Кстати, у вас с нервами все в порядке?

— А что? — спросил я ошарашенно.

Гаврилыч приложил сложенные щепоткой пальцы к губам и слегка причмокнул.

— Настоечка у меня есть, — сказал он мечтательно. — Не настоечка, а мечта поэта. На чистом сорокаградусном… Корень валерианы, мать-и-мачеха…

— Гаврилыч! — возопил безымянный мужчина.

Сосед оборвал свои фармацевтические откровения и укоризненно покачал головой.

— Сдержанней надо быть, Вася. В нашем-то возрасте!

— Да рассказывай ты, мучитель, — прошипел впечатлительный Василий.

— У тебя тоже нервы не к черту, — поставил диагноз Гаврилыч. — Дам тебе настоечку, будешь принимать перед сном.

— Я тебя сейчас придушу, — пообещал Вася очень ясным голосом.

— Ладно, ладно, — пошел на попятный Гаврилыч. — Ишь, как тебя разобрало… В общем, так: возвращаюсь я с прогулки. Набрал травки…

Вася издал полупридушенный вздох, но перебивать не посмел.

— Набрал травки, — продолжал Гаврилыч, окидывая его мстительным взглядом, — решил ее сразу разобрать и просушить. Время, конечно, позднее, только не спалось мне отчего-то.

Я хотел спросить, почему он не выпил свою настоечку, но решил, что это уведет нас далеко от темы, и не спросил.

— Сел в саду, начал перебирать, — продолжал свой неторопливый рассказ Гаврилыч. Вращающийся синий свет милицейской мигалки изредка выхватывал из мрака то его лицо, то лицо Василия, придавая происходящему какой-то жуткий мистический оттенок.

— И тут вижу: обронил где-то по дороге пучок нужной травы. Что делать? Травка очень нужная, от ревматизма…

Вася сухо кашлянул.

— Ну да, — заторопился Гаврилыч. — Не отвлекаюсь. В общем, пошел ее искать. Я перед уходом на часы посмотрел: половина двенадцатого ночи.

— А сейчас сколько? — спросил я.

Вася взглянул на запястье.

— Половина третьего, — ответил он и поторопил:

— Ну, ну!

— Иду, смотрю под ноги, — продолжал рассказ Гаврилыч. — Еще фонарик взял, чтобы под ноги светить. Ну и пес мой следом увязался. Если бы не он, я бы и внимания не обратил… Дохожу до этого дома — я мимо него с травой проходил, — пояснил он нам. — Дохожу, значит, до этого дома. Свечу фонариком под ноги, вокруг не смотрю. И вдруг мой Абрек как гавкнет!

Гаврилыч сделал паузу. Мы затаили дыхание.

— Я испугался, — откровенно признался Гаврилыч. — Думаю, неужели волк?

— А тут бывают волки? — тоже испугался я.

— Раньше были, — ответил Гаврилыч. — Лет пятнадцать — двадцать назад. Только на людей они ни разу не нападали, бродячих собак задирали.

— Гаврилыч! — мученическим тоном напомнил Вася.

— А, ну да… Так вот, я сначала немного испугался. Потом сообразил, что на волка мой Абрек сразу бы кинулся. У меня кавказская овчарка, — пояснил он мне. — Собака здоровая, сильная, на волков генетически натасканная. Чабанский пес, одним словом…

Я кивнул, не отрывая заинтересованного взгляда от лица собеседника.

— А тут он даже не залаял, а так только, рыкнул… Нет, думаю, значит, не волк.

Гаврилыч умолк и посмотрел в сторону «новорусского» дома. И тут же мы с Васей, словно намагниченные, посмотрели туда же. Но ничего нового не увидели. Перед домом по-прежнему стояли две милицейские машины с беззвучно вращающимися мигалками и белый «рафик» и красным крестом, нарисованный на боку. Движения не было.

— Так вот, — продолжал Гаврилыч, и мы одновременно повернули головы к нему. — Посветил я фонариком вокруг и вдруг вижу: с того торца…

Он кивнул головой на боковую сторону высокого забора.

— …с того торца кто-то веревку перекинул.

— Ага! — пробормотал я против воли.

— Да, — подтвердил Гаврилыч. — Веревку. Сначала я подумал, что это грабители. Отступил в кусты, чтоб им на глаза не попасться, кликнул Абрека. Взял его за ошейник, притаился.

Гаврилыч вытер двумя пальцами уголки губ.

— Сижу, не дышу. Смотрю: на заборе человек появился. И не просто человек, а женщина.

Вася затаил дыхание.

— У вас отличное зрение, — сказал я, прикинув расстояние от кустов до забора.

— Да нет, — отмахнулся рассказчик, — зрение неважное. У нее волосы были длинные, до пояса. Поэтому и признал, что женщина.

— Красивая? — жадно спросил Вася, изнемогший от ожидания.

— Красивая, — подтвердил Гаврилыч неторопливо. — Только это я потом увидел, когда она близко подошла.

Вася закатил глаза и тихо застонал. Я с удивлением посмотрел на мужика. Надо же, какой впечатлительный! Что ж он, никогда голых женщин не видел?

— В общем, спустилась она по веревке вниз, — продолжал Гаврилыч, — и сюда побежала. В кусты, значит.

— Прямиком к тебе, — игриво намекнул Вася. — Ты, надеюсь, не сплоховал?

Я снова посмотрел на него, но уже с некоторой брезгливостью. Чехова он читает, как же! Да он дальше «Плейбоя» в своем интеллектуальном развитии никогда не продвинется!

— А я не ущербный, чтоб на женщин из-за кустов бросаться, — ответил Гаврилыч с неожиданным спокойным достоинством. — Предпочитаю женщине сначала понравиться, а потом ее в постель приглашать.

Я посмотрел на мужчину с уважением. Молодец, ничего не скажешь!

Вася смутился.

— Я пошутил, — объяснил он.

— Я так и понял, — ответил рассказчик. — Так вот, подбегает она прямиком ко мне. Я удивился, думаю: неужели она нас с Абреком заметила? Включил фонарик, она вздрогнула и остановилась. А Абрек снова гавкнул, негромко так, дружески. И даже хвостом завилял, кобель несчастный.

Гаврилыч усмехнулся и покачал головой.

— Она остановилась, заслонила глаза от света. Потом руку опустила и посмотрела на меня.

Гаврилыч сделал паузу.

— Красивая, до жути, — признал он смущенно. — Волосы длинные, рыжие, до пояса, глаза зеленые, как у ведьмы. Я даже остолбенел от удивления.

— И голая, — подсказал Вася.

— И голая, — согласился Гаврилыч. — Только я это не сразу заметил.

— Почему? — удивился Вася.

— Говорю же, красивая, — ответил Гаврилыч. — От лица взгляда не оторвать. Постояла она так секунду, потом усмехнулась и палец к губам приложила…

Гаврилыч повторил жест женщины.

— Постояла немного, развернулась и пошла через кусты к пляжу. Тут я заметил, что она…

Гаврилыч кашлянул.

— Ну, без одежды, — пояснил он смущенно.

Вася снова закатил глаза.

— А по дороге она Абрека по голове потрепала. Небрежно так, мимоходом…

И Гаврилыч посмотрел на нас, выразительно расширив глаза.

— Представляете? Взяла и потрепала чужого пса!

— Ну, и что в этом такого? — не понял я.

— Абрек мой не любит, когда его чужие руки трогают, — пояснил Гаврилыч. — Даже укусить нахала может.

— Укусил? — спросил я.

— То-то и оно, что нет. Даже хвостом завилял, кобелина немытый!

Я тихо рассмеялся.

— Вот вы смеетесь, — укорил меня рассказчик, — а я думаю, что с этой девицей что-то нечисто. Ведьма, самая натуральная. Не могут чужие до Абрека безнаказанно дотрагиваться!

— Да нет, — возразил я неохотно. — Она не ведьма. Просто у женщин есть какое-то особое свойство общаться с животными. Истории известны случаи, когда женщин не трогали даже опасные хищники.

— Да? — поразился Василий.

— Да, — подтвердил я. — Женщины ближе к природе, чем мужчины. Так что, никакая она не ведьма, да и Абрек ваш самый нормальный пес. Если бы женщина попыталась на вас напасть, он бы сам на нее бросился. Но она ничего такого делать не собиралась, и пес это почувствовал. Отсюда и его лояльность.

— Даже заскулил, мерзавец, — недовольно пожаловался Гаврилыч. — Когда она отошла на приличное расстояние.

— А куда она потом пошла? — спросил я жадно.

— Говорю же, в сторону пляжа. Там темно, ничего не разглядишь…

— Понятно, — сказал я и задумался.

Что ж, если сопоставить два и два, получится, что Егор со своими проблемами решил разобраться без помощи нашего государства. Что-то мне подсказывает, что хозяин «новорусского» теремочка пребывает сейчас в ожидании своего последнего суда. И безо всякой надежды на адвокатов.

Словно подтверждая мои мысли, ворота широко распахнулись. Мимо нас проплыла каталка с каким-то длинным свертком, наглухо застегнутым «молнией». Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: повезли покойника. Мы проводили каталку зачарованным взглядом.

— Ничего себе, — выдохнул Василий.

А я подумал, что не хотел бы повстречаться с этой рыжеволосой красоткой ни в каком виде: ни в голом, ни в одетом.

По-моему, эти встречи плохо сказываются на мужском здоровье.

— Ты должен все рассказать милиции, — сказал Гаврилычу законопослушный Василий.

— Спросят — расскажу, — спокойно ответил тот. — А сам не пойду.

— Почему?

— Мне этот тип не правился, — сказал Гаврилыч, кивнув на каталку, которую запихивали в «Скорую». — Он меня два раза грязью обрызгал, когда мимо проезжал. И на морде его раскормленной было написано, что все мы для него грязь под колесами. Так что, мне его не жалко.

Гаврилыч подумал и застенчиво добавил:

— А девица мне понравилась. Красивая такая… Жалко будет, если поймают.

«Не поймают, — подумал я. — Если эта девица как-то связана с той историей, о которой я думаю, то ее никогда, и никто не поймает». И еще я подумал, что у наших граждан своеобразное представление о справедливости и гражданском долге.

Мы разошлись по домам примерно минут через десять. Покойника увезли, ничего нового и интересного происходящее не обещало.

— Да, вот это жизнь, — сказал впечатлительный Вася, от которого я не смог избавиться по дороге домой. — Прямо как в романе.

Я промолчал.

— Почитать хочется что-то подобное, — не отставал Вася. — Антон Николаевич! Посоветуйте, что мне почитать?

— Почитайте рассказы Бунина, — ответил я, не успев подумать.

— Интересные?

Я вспомнил эротическую направленность некоторых из них и ответил:

— Вам понравится. Вы же любитель классики.

— Ну, да, — согласился Виталий, но без всякого энтузиазма.

Я вошел в свой двор, пресек попытки Василия напроситься в гости и запер ворота. Пошел не в спальню, а на кухню. Включил электрочайник, уселся за стол и растер виски.

Да, Егор времени даром не теряет. Конечно, не гарантия, что смерть хозяина теремочка как-то связана с моим недавним гостем, но отчего-то я уверен, что это так. И еще я уверен, что блокпост на дороге прекратил свое существование.

Я вспомнил желторотого Виталика, которому вчера подписал книжку, и поежился. Жалко парня. Не успел он заматереть, как твердолобый Сеня. Еще мог бы нормальным человеком стать.

Чайник отключился. Я встал и бросил в чашку пакетик заварки. Залил его кипятком и вернулся на место.

Спать не хотелось. Поэтому я допил чай, пошел в кабинет и включил компьютер. Вообще-то, ночью мне работается плохо, я типичный «жаворонок». Но сегодня что-то сместилось в моем мироощущении, и часа полтора я увлеченно стучал по клавиатуре. Написал еще десяток страниц, вырубил машину. Откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Ночная темнота разбавилась небольшой порцией света и стала не такой непроглядной. Я взглянул на часы. Половина шестого.

Я потянулся, вылез из-за стола и отправился в спальню. Поработал я славно, сегодняшний день можно посвятить изучению дневника прадеда. Мысль не вдохновила, и я зябко передернул плечами. «В конце концов, это твой предок, — укорил меня внутренний голос. — Мог бы проявить к нему больше интереса».

Я не встал вступать в полемику. Добрался до спальни, быстро разделся, улегся в кровать. Накрылся пледом и мгновенно провалился в сон.

Безо всякой «настоечки».

Проснулся я довольно поздно: в одиннадцать.

Немного повалялся в постели, но быстро соскучился по нормальной трудовой жизни. Поднялся, залез под душ, привел себя в порядок и оделся.

Насвистывая под нос что-то попсовое, спустился на кухню. Долил воду в чайник, включил подогрев. Открыл дверцу холодильника и внимательно оглядел его содержимое. Так, рыба мне уже надоела. Ограничусь стандартным набором холостяка: бутербродами с ветчиной и сыром.

Я нарезал ветчину сочными аппетитными ломтями, добавил на тарелку несколько кусочков мягкой ломающейся брынзы. Вымыл пару огурцов с помидорами, порезал хлеб. Уселся за стол и окинул яства удовлетворенным взглядом. Хорошо!

Но не успел я насладиться предвкушением спокойного завтрака, как в ворота кто-то требовательно постучал. Я вернул на тарелку ломтик ветчины и замер. Может, померещилось? Глюки на почве вчерашних происшествий? Или это милиция начала свой обязательный обход?

Тут в ворота постучали еще раз. Постучали властно, по-хозяйски.

— Черт бы вас всех побрал, — сказал я вслух. Чайник отключился, но времени на чаепитие у меня не осталось. Я вылез из-за стола и направился к воротам. Перед тем как открыть, посмотрел в глазок. Так я и думал.

Я повернул ключ в замке и приоткрыл створку.

— Здрасти, — сказал неприветливый человек в милицейской форме.

— Добрый день, — ответил я настороженно. — Чему обязан?

Из-за плеча милиционера высунулась усатая физиономия нашего участкового.

— Здрасти, Антон Николаевич!

— Здравствуйте, — ответил я чуть приветливей. Но ворота все равно не распахнул. Откровенничать с представителями закона я не собираюсь. Еще не выжил из ума.

— Можно войти? — спросил незнакомый милиционер.

— Я работаю, — ответил я сухо. — Если хотите о чем-то меня спросить — спрашивайте здесь.

Милиционер недовольно поджал губы и оглянулся на участкового.

— Антон Николаевич — известный писатель, — поторопился тот с объяснениями.

— Вот именно, — подтвердил я. — И мне нужно срочно сдавать книгу. Прошу вас, не задерживайте меня. Времени в обрез.

Незнакомый милиционер посмотрел на меня с некоторым интересом.

— Писатель? А как ваша фамилия?

— Петербургский, — ответил я нетерпеливо. — Прошу вас, спрашивайте, что хотели.

Милиционер снял фуражку и вытер потную лысину. Ему было жарко стоять на солнцепеке, но я не сжалился, и в дом не пригласил.

— Вы знакомы с Константином Горелым? — спросил он.

— Горелым? — удивился я. — Это что, кличка?

— Это фамилия, — ответил участковый. — Сосед ваш через улицу.

— Нет, — ответил я. — Я ближайших соседей не знаю, не то, что через улицу. А что с ним?

— Вы вчера ночью не выходили из дома? — продолжал незнакомый милиционер, не отвечая на мой вопрос.

— Выходил, — ответил я.

— Во сколько? — оживился представитель закона.

— Кажется, в половине третьего. Услышал звук милицейской сирены, вышел посмотреть, что происходит.

— А-а-а, — протянул уныло собеседник. — А раньше не выходили?

— Нет, — ответил я твердо. — Я приехал на дачу позавчера, примерно в восемь вечера и никуда из дома не отлучался. Работал.

— Понятно, — пробормотал милиционер. Вздохнул, еще раз промокнул платком лысину под фуражкой и отошел от моих ворот.

«Даже не попрощался», — подумал я неприязненно. И вполголоса спросил у участкового:

— Что случилось, Николай Сергеевич?

— Соседа вашего убили, — шепотом поделился со мной участковый, не спуская глаз с приезжего начальства. Незнакомый милиционер неторопливо вышагивал к соседней калитке и на нас пока внимания не обращал.

— Да что вы?! Разборки, конкуренты?

— А бог его знает, — ответил участковый. — Наверное, не без конкурентов. Только отравила его какая-то девка.

— Девка?

— Ну, да! Снял он вчера вечером проститутку в ресторане, привез на дачу. Она ему что-то в водку сыпанула и испарилась. Представляете, голая через забор перелезла!

— Ничего себе! — поддержал я собеседника.

— Да! Не баба, а Терминатор, прости господи… Чует мое сердце, никакая она не проститутка…

Тут незнакомый милиционер обернулся и недовольно качнул головой. Николай Сергеевич тут же умолк, отодвинулся от меня и торопливой рысью побежал к начальству.

Я закрыл ворота и задумчиво почесал нос. Да. Не зря мне показалось, что к Егору эта ночная история имеет самое прямое отношение. Девица даже уходила через пляж. Интересно как? На лодке? Вряд ли, второй раз такой трюк не повторяют. Значит, придумали что-то новенькое. Интересно что?

Я вернулся на кухню, снова включил чайник и сделал себе несколько аппетитных бутербродов.

Но такой уж сегодня был несчастливый день. Боги судили мне остаться без завтрака, и не успел я поднести ко рту хлеб с толстым ломтем ветчины, намазанной горчицей, как в ворота постучали снова.

— Твою мать! — выругался я вслух и отложил бутерброд.

Выскочил из-за стола, побежал через сад. Кто бы это ни был, он сильно пожалеет, что постучал в мою дверь!

Не заглядывая в глазок, я быстро отпер замок, распахнул ворота, выскочил наружу, и уже раскрыл было рот…

— Привет, — сказал Егор.

— Привет, — ответил я.

Ноги мои слегка подкосились, и я прислонился спиной к раскаленной створке. Вот и свиделись.

На этот раз Егор прибыл не один. За его спиной стояли два типа в одинаковых темных брюках и светлых рубашках. На носу у них были непроницаемо-черные очки, и от этого типы казались похожими на бесстрастных роботообразных героев «Матрицы». А на дороге стоял тяжелый черный «Мерседес» с тонированными стеклами. «Наверное, бронированный», — машинально подумал я.

Егор на таком тяжеловесном фоне выглядел несерьезно, как одуванчик, несмотря на свой баскетбольный рост. Сегодня он был одет в легкие хлопчатобумажные брюки и такую же легкую светлую рубашку, не стеснявшую движений. Плечо аккуратно забинтовано, левая рука лежит на удобной перевязи.

— Тут у нас милицейский обход, — сказал я довольно глупо.

— Да что ты? — искренне удивился Егор. — Какие-то проблемы?

Я опомнился и оторвался от горячих ворот. Открыл их пошире и пригласил:

— Заходите.

Егор обернулся, махнул рукой шоферу, которого я не видел. Машина плавно тронулась с места, вползла во двор и деликатно приткнулась у самого края асфальтового пятачка. Следом вошли мы.

— Здесь останьтесь, — велел Егор, и персонажи «Матрицы» послушно остановились.

— А мы в дом, — сказал Егор. И с улыбкой спросил:

— Пустишь?

Я засмеялся. Интересно, есть на свете человек, способный не пустить Егора туда, куда ему хочется войти?

Мы вошли в дом, и я сразу же повел гостя на кухню.

— Ты завтракаешь? — спросил Егор.

— Пытаюсь, — ответил я.

Егор бесшумно рассмеялся и уселся на диванчик напротив меня.

— Не отвлекайся, ешь, — сказал он. — Я ненадолго. Хотел проведать.

— Тебе налить? — спросил я, указывая на чайник.

— Нет, чай не хочу. Есть холодная вода?

— Есть, — ответил я и развернулся к холодильнику.

— Сиди, сиди, — успокоил меня Егор и встал с дивана. — Сам справлюсь. Ничего, если я немного похозяйничаю?

— Будь как дома, — ответил я и набросился на бутерброды.

Минут пять на кухне царила тишина. Я торопливо поглощал ветчину и брынзу, Егор маленькими глотками пил минералку без газа. Теперь он уселся не на диван, а на подоконник, согнул в колене длинную сильную ногу. Прислонился к оконному проему, поглядывал насмешливыми черными глазами то во двор, на телохранителей, то на меня. Пират. Настоящий пират.

— Может, вынести им воды? — спросил я, имея в виду персонажей «Матрицы».

— Нет.

— Почему? Жарко же…

— Они на работе.

— А я им водку не предлагаю…

— Антон, от воды тяжелеют, — оборвал меня Егор. — Так что, не стоит.

Я пожал плечами, откинулся на спинку стула и стал смотреть на Егора.

— Быстро ты оклемался, — сказал я.

— А чего мне в постели валяться? — удивился Егор. — Инвалид, что ли?

Я молча похлопал себя по левому плечу.

— Не болит? После того как ты в лодку забрался, даже у меня плечо разнылось.

Егор засмеялся своим бесшумным смехом, который я уже успел позабыть.

— Чуть не вырубился, — признался он. — Держал себя на автопилоте.

— Да уж, — сказал я тихонько, вспомнив тот вечер. Кажется, что это было очень и очень давно.

— В любом случае, даром времени ты не теряешь, — сказал я.

Егор не ответил. Допивал воду маленькими глотками, смотрел во двор.

— Как девушка ушла? — спроси я, понизив голос.

— Акваланг, — ответил Егор совершенно спокойно. — Мы его заранее спрятали в камнях.

— С ней все в порядке?

Егор повернул голову и посмотрел на меня. Солнце светило прямо в глаза, и я не разглядел выражение его лица.

— С ней все в порядке, — сказал он.

— Никита, — пробормотал я.

— Точно, — подтвердил Егор. — Она грамотный, натренированный человек.

— А блокпост на дороге?

— Сняли. Хозяина нет, кого им теперь охранять?

— Понятно.

Я немного подумал.

— А тебе не опасно вот так являться на другой день после того…

Я засмеялся.

— Не опасно, — ответил Егор ровным голосом. — Говорю же тебе, хозяина нет. Какой смысл меня теперь убивать?

— А месть? — напомнил я нерешительно.

Егор усмехнулся.

— Месть — это индийское кино, — сказал он назидательно. — Антон, эти люди — профессионалы. Они не станут работать задаром.

— Может, еще согласятся к тебе на службу перейти? — съязвил я.

— Согласились бы, и с большим удовольствием, — ответил Егор. — Но я не предлагал.

Я вспомнил желторотого Виталика и спросил:

— А что будет с теми парнями, которые дорогу охраняли?

Егор лениво пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я же не господь бог!

Я тихонько вздохнул, собираясь с духом.

— Там был один мальчик, — начал я. — В желтой майке, Виталиком звать.

Егор снова повернул голову в мою сторону.

— Мне бы хотелось, чтобы господь бог оставил его в живых, — сказал я твердо. Егор молчал. Я всполошился:

— Надеюсь, еще не поздно?

Егор помедлил еще одну минуту и нехотя обронил:

— Нет…

— Что нет? Не поздно, или ты мне отказываешь?

Егор вздохнул и побарабанил пальцами по подоконнику.

— Если ты считаешь себя обязанным мне хоть немного, сделай так, как я прошу, — настаивал я.

Егор посмотрел на меня с тем же неопределенным выражением в глазах.

— То есть это твой гонорар? — уточнил он.

— Понимай, как хочешь, — сказал я твердо. — Если тебе так удобней, пускай будет гонорар.

Егор хмыкнул и соскочил с подоконника.

— Ладно, — сказал он примирительно. — Считай, господь тебя услышал.

Я перевел дух и расслабился.

— Я смотрю, ты защищаешь своих читателей, — насмешливо продолжал Егор. Открыл дверцу холодильника и налил себе еще немного воды.

— Дело не в этом, — ответил я. — Он еще мальчишка.

— Он уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свои поступки, — сухо обронил Егор.

— Тогда сдай его в милицию, — предложил я. — Пускай отвечает по закону. Так, как полагается. А заодно и ты вместе с ним. Хочешь?

Егор молчал.

— Не хочешь? — продолжал я. — Тогда отпусти парня на все четыре стороны и дай ему шанс. Кто ты такой, чтобы его судить? У тебя руки ничуть не чище!

Егор молчал. Я испугался, что он обиделся и позвал:

— Егор!

— Ау, — откликнулся он сразу.

— Не обижайся.

— И не думаю.

— А что ты думаешь?

— Думаю, что в чем-то ты прав, — ответил он. Посмотрел на меня, усмехнулся и успокоил:

— Не переживай. Получит твой читатель еще один шанс. Только не гарантирую, что использует его с умом.

— А это уже его проблемы.

— Да.

Егор дошел до выхода из кухни, оглянулся через плечо и спросил:

— Ты позавтракал?

— Позавтракал.

— Тогда пойдем в комнату.

Я встал и направился следом за гостем.

Егор в моем доме ориентировался прекрасно. Он уверенно привел меня в кабинет и осмотрел комнату с таким интересом, словно был здесь впервые.

— Когда мы с тобой познакомились, я не знал, что ты писатель.

Я пожал плечами и уселся за стол.

— Обычная работа.

Егор сел на подоконник, предварительно отодвинув в сторону тяжелую штору, создававшую в комнате уютный полумрак.

— Наверное, обычная. Только не для меня.

— Почему? — спросил я.

Егор почесал затылок.

— Воображение отсутствует, — признался он.

— Да, — невольно подтвердил я. — Ты человек действия, а не умозрительных цепочек.

— Вот-вот, — поддержал Егор.

— Я это сразу понял, как только тебя увидел.

Егор засмеялся. Я рассердился.

— Напрасно смеешься. Я многих людей чувствую интуитивно. И редко ошибаюсь, кстати…

— Да? — заинтересовался Егор.

— Да!

— Опиши меня, — попросил он.

Я прищурился и оглядел высокую подтянутую фигуру гостя еще раз.

— Думаю, ты родился в семье…

Я помедлил, прикидывая, как бы выразиться потактичней.

— …Думаю, твои родители занимались физическим трудом, — сформулировал я наконец.

— Не интеллигенты, хотел ты сказать, — тут же поймал меня Егор на слове.

— Ну, примерно.

— Не бойся, я не обижусь, — подбодрил меня Егор. — Ты говори прямо.

— Ладно.

Я подумал еще немного.

— Думаю, что в тебе помимо русской крови есть какая-то еще…

Я пристально посмотрел на гостя. Егор с готовностью наклонился ко мне, чтобы удобней было разглядывать, и в этом быстром движении было что-то шутовское. Я внимательно изучал его лицо с неправильными, но притягательными чертами, и сдался.

— Нет, не могу определить, какая. Какая-то южная, но не кавказская… Думаю, что учился ты хорошо, но не блестяще. Скорее всего, между четверкой и пятеркой. Выезжал на сообразительности, не на знаниях. Еще думаю, что в классе ты был лидером. Дрался редко, но если уж дрался, то до полусмерти. Наверное, после школы, или в старших классах, ты начал заниматься спортом. Каким-то силовым видом спорта, — поправился я.

— Ага! — сообразил Егор и дотронулся да перебитого носа.

— Да, — подтвердил я и умолк.

Егор немного подождал продолжения и с интересом спросил:

— А потом?

Я разозлился.

— Суп с котом! — сказал я сердито. — Я тебе что, гадалка? Хватит пока! Тем более что ответ задачи нам известен. Ты довольно преуспевающая личность.

— Ну, да, — согласился Егор. Он помолчал, видимо обдумывая услышанное. Мне стало любопытно, насколько верны мои выкладки.

— Угадал? — спросил я, не сдержавшись.

— Почти, — ответил Егор серьезно.

— Поделись! — попросил я, сгорая от нетерпения.

— Значит, так, — сказал Егор размеренно. — Родился я в Германии. В Восточной Германии, как ты понимаешь. Отец служил в советском гарнизоне.

— А-а-а, — протянул я разочарованно. Не угадал. Военных, конечно, не отнесешь к интеллектуальной элите, но и к рабочему классу не припишешь.

— С примесью крови ты все правильно угадал, — подбодрил меня Егор. — У меня мать мадьярка.

— Из венгров, что ли? — спросил я.

— Из венгров, — подтвердил Егор. — Она военный хирург, в нашем гарнизоне проходила практику. Там они с отцом и познакомились.

— Понятно, — уныло протянул я вновь. Ни фига не угадал.

— Школу я окончил с золотой медалью, — спокойно продолжал Егор. Я подскочил на месте. — Не хочется тебя огорчать, но выезжал я на знаниях, и только на них. Перечитал всю библиотеку в военном городке. В классе никогда не дрался. Я был довольно хилым ребенком, меня стеснялись бить. Спортом занимался. Это ты правильно заметил.

Я слегка воспрянул духом. Хоть что-то угадал!

— Плаванием, — безжалостно уточнил Егор, и я окончательно сник. — Говорю же, здоровье было слабое, вот мать меня и записала в бассейн.

— Понятно, — повторил я упавшим голосом. Посмотрел на смеющегося гостя и угрюмо спросил:

— А это?

И дотронулся пальцем до своего носа.

— На санках катался, — ответил Егор. — В третьем классе. Перевернулся, шмякнулся физиономией прямо в железку. В общем, сломал нос.

Я чертыхнулся вполголоса и отвернулся в сторону. Осрамился со своей писательской интуицией на все сто.

Егор наклонился, дотронулся до моего плеча твердой горячей рукой.

— Не расстраивайся, — сказал он.

— А я и не расстраиваюсь, — соврал я.

— То, что ты придумал, гораздо интересней… для романа, — закончил Егор с некоторым лукавством.

— Добивай, не стесняйся, — пригласил я.

Гость снова бесшумно расхохотался. Я повернул голову и смотрел, как он заходится в беззвучном зловещем веселье.

— Ты женат? — спросил я, когда Егор отсмеялся.

— Я похож на женатого человека? — удивился Егор.

Я чуть отодвинулся назад и оглядел гостя с головы до ног. Такие великолепные не прирученные экземпляры могут водиться только в дикой природе.

— Не похож, — ответил я.

— Вот именно.

Я почесал затылок. Хоть что-то угадал.

— Теперь моя очередь, — сказал Егор.

— Не понял…

— Угадывать, — объяснил он. — Поиграем?

— Валяй, — ответил я и немного приободрился. Интересно проверить интуицию моего собеседника.

Егор сощурил черные проницательные глаза.

— Ты ведь водный знак? — спросил он неожиданно.

Я растерялся.

— Не понял. Ты о чем?

— О гороскопе, — пояснил Егор. — Кто ты по гороскопу?

— Рыба, — ответил я удивленно.

Егор щелкнул пальцами правой руки.

— Ага!

— Это водный знак? — спросил я.

— Водный, — подтвердил гость.

— А ты кто по гороскопу?

— Скорпион.

— А это какой знак?

— Водный, — ответил Егор. Помолчал и добавил:

— У нас с тобой полная совместимость натур.

Мне стало смешно:

— Ты веришь в такую ерунду?

Егор молча усмехнулся.

— Антон! — позвал он через минуту.

— Да.

— Это не ерунда, — сказал он серьезно. — Поверь мне, я уже много лет убеждаюсь: гороскопы — штука не случайная. Понимаешь, люди очень много веков наблюдали за разными проявлениями человеческих характеров, пытались их как-то обобщить и систематизировать. Потом кто-то заметил, что у людей, родившихся под одними и теми же звездами, есть общие черты. Не все, конечно! Но кое-что совпадало. Вот тогда и появилось это слово — «гороскоп».

Я фыркнул.

— Зря, — спокойно ответил Егор. — Ты еще убедишься, что я прав.

— Я не ожидал от тебя таких откровений, — сказал я. — Я думал, ты безнадежный материалист.

— И снова ошибся, — ответил Егор. — Я отнюдь не такой твердолобый.

Он набрался на подоконник двумя ногами, устроился поудобней и спросил:

— А кто по гороскопу твоя жена?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Когда у нее день рождения?

— Пятнадцатого августа.

— Ага! Львица, значит.

Я засмеялся. Это Ольга-то львица! Господи! Хотя… День рождения Сашки на следующий день после Ольги. Выходит, Сашка тоже львица. Ну что ж, она на львицу смахивает больше. А Ольга… Ольга, скорее всего, домашняя кошка.

— Ну, и какая у нас совместимость? — шутливо поинтересовался я.

— У вас полная несовместимость, — ответил Егор совершенно серьезно. — Лев — знак огня. Водным знакам противопоказан.

— Ну, да, — согласился я. — Наверное, именно поэтому мы с женой прожили двадцать лет.

— Хорошо прожили? — поинтересовался Егор.

Я поперхнулся.

— Нормально прожили.

— Понятно.

Егор спрыгнул с подоконника на пол и сказал:

— Поеду-ка я восвояси. Тебе, наверняка, нужно работать. У меня тоже день трудный.

Я поднялся со стула и вежливо сказал:

— Как, уже уходишь?

— Только не говори, что успел ко мне привязаться всей душой, — предупредил Егор. — Не поверю.

— Да я и не собирался говорить ничего подобного, — ответил я. — Ты меня… как бы сказать… интригуешь.

— О! — сказал Егор и поднял вверх указательный палец. — Отличное слово! На нем и остановимся!

— Ты уезжаешь из Города? — спросил я.

— Нет. У меня здесь еще полно дел. Так что, мой отъезд задержится примерно на месяц.

— Я рад, — сказал я искренне. — Значит, еще увидимся.

— Естественно, — ответил Егор. — Кстати!

Он достал из нагрудного кармана визитку и положил на стол.

— Дай ручку, — потребовал он.

Я порылся в боковом ящике и достал оттуда старую шариковую ручку.

Егор расписал ее на обрывке газеты и быстро начертил на оборотной стороне визитки два номера телефона.

— Это для самых близких, — сказал он, выпрямляясь.

— Польщен, — заметил я. — Выходит, ты ко мне привязался всей душой?

Егор снова показал великолепные белые зубы.

— Ты мне жизнь спас, — напомнил он.

— Не только я, — ответил я смущенно.

— Я все помню, — успокоил гость. Повернулся и пошел к двери. Остановился на пороге, огляделся и велел:

— Не провожай!

Я послушно опустился на стул. Просто гипнотизер какой-то. Невозможно противостоять.

— Звони, если нужна будет помощь, — сказал Егор.

— А просто так нельзя звонить? — спросил я из чистого хулиганства.

— Можно, — ответил Егор. — Просто так звони по тем телефонам, которые напечатаны. А если что-то случится…

Я сплюнул через плечо.

— …звони по тем, которые написаны от руки, — договорил Егор.

— Будем надеяться, что не понадобится, — сказал я.

— Будем, — согласился Егор. — Но все же не потеряй визитку. Мало ли что…

Он вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь. А я встал и подошел к окну. Егор неторопливо шел к машине. Телохранители при виде хозяина материализовались сразу с двух сторон. Один из них с неожиданной грацией подскочил к «Мерседесу», распахнул перед хозяином дверь. Егор оглянулся, увидел меня и махнул рукой. Я ответил ему тем же прощальным жестом. Егор уселся на заднее сиденье, телохранитель обошел машину и сел рядом с хозяином. Второй пошел к воротам. Распахнул створки настежь. Пропустил машину и вышел следом. После чего аккуратно прикрыл ворота с другой стороны.

«Вымуштрованы, ничего не скажешь», — подумал я. Вышел из дома, дошел до ворот и запер их на ключ.

Надеюсь, на сегодня все визиты закончены.

Прежде чем сесть за работу, я позвонил Ольге на мобильник.

Ольга ответила сразу, голос у нее был запыхавшийся.

— Да!

— Привет, — сказал я. — Это твой муж.

Она засмеялась.

— Странно, но я все еще тебя узнаю.

Действительно, странно, — подумал я. — Особенно, если учесть, как редко мы видимся.

— Как дела? — продолжал я отбывать супружескую повинность.

— Нормально. А у тебя?

— Нормально, — повторил я вслед за ней. — Тружусь.

— Успешно?

— Когда как…

Минуты три мы потрепались ни о чем, потом я задал вопрос, из-за которого позвонил.

— Оля, не объявлялась та дама с сюрпризом?

— Нет, — ответила Ольга. — Кстати! Ты с ней связался?

Я усмехнулся. Обычно слово «связаться» Ольга употребляет, рассказывая о похождениях блудных мужей своих подруг.

— Я ее видел, — поправил я.

— Ну, и что это за сюрприз?

Я немного помолчал, поскреб ногтем поверхность стола.

— Антон!

Голос жены стал встревоженным.

— Я здесь, — откликнулся я. — Понимаешь, она привезла для меня кое-какие фамильные документы.

— Какие?

— Дневник прадеда, какие-то фотографии…

— Да что ты!

Ольга тут же начала разговаривать со мной голосом музейного работника.

— Потрясающе! Подлинники?

— Дама утверждала, что да.

— Ну, а сам-то ты что думаешь? — нетерпеливо допрашивала Ольга.

— Я пока ничего не думаю. Я их пока не смотрел.

— Как?! — ахнула жена. — Ты не посмотрел дневник собственного прадеда?!

Я промолчал, ковыряя пальцем шероховатость на отполированной поверхности.

— Я тебя просто не понимаю, — сказала Ольга, устав от молчания. — Тебе не интересно?

— Интересно, — ответил я, но без особого энтузиазма.

— Тогда почему ты его не читаешь?

— Помнишь про ящик Пандоры? — спросил я Ольгу.

— Причем тут… — начала жена, и тут же поперхнулась. Ольга знает печальную легенду о возможном сумасшествии моего предка, просто она эту историю немного подзабыла.

Естественно, сумасшедший-то в моем роду, не в ее! Чего зря в голове хлам держать?

— Боишься, — уличила меня жена суровым тоном.

— Побаиваюсь, — признался я.

— Давай я почитаю, — предложила Ольга.

Я всполошился:

— Нет-нет, что ты! Я сам! Просто у меня хорошо книга пошла, не хотел отрываться.

— А возвращать документы нужно? — спросила Ольга после секундной паузы.

— Забыл спросить, — признался я. — Пытался прозвониться по твоему телефону, который ты мне продиктовала, но ничего не получилось. Никто не отвечает.

— Ничего страшного, — успокоила меня Ольга. — Дама твой телефон знает, если будешь нужен — сама перезвонит.

— Да, — согласился я. — я тоже так считаю.

— Но ты все же полюбопытствуй, — посоветовала жена. — Прадед все-таки…

— Полюбопытствую, — пообещал я.

— Ладно, мне пора.

— Удачи, — сказал я.

— И тебе, — ответила Ольга.

Мне в ухо понеслись короткие гудки.

Я отложил аппарат в сторону и включил компьютер. Пока он со скрипом и скрежетом грузил необходимые мне программы, у меня в голове синхронно гудела и шлифовалась одна очень симпатичная идейка. Говорю же, мы с мом старым добрым «пентюхом» работаем в режиме одновременного автоматического разогрева!

«Пентюх» закончил отгрузку информации и поприветствовал меня появлением помощника в виде одушевленной канцелярской скрепки. Помощник подмигнул мне с левого верхнего экрана и поздоровался шевелением бровей.

— Здорово, здорово, — ответил я.

Открыл незаконченную главу на той странице, которую не дописал ночью. Придвинул к себе клавиатуру, ощутил приятнейшее чувство собственной состоятельности и вдруг…

Ненавижу это слово!

…вдруг затрезвонил мобильник.

Я схватил телефон с единственной мыслью отключить его. Но вовремя увидел определившийся номер и поднес трубку к уху.

— Привет, — сказал Глеб.

— Здорово, — ответил я, смиряясь с тем, что сегодняшний день, видимо, объявлен ЮНЕСКО днем общения.

— Как дела?

— Все отлично, — ответил я, правильно оценив вопрос. — Добрались без приключений. Привет от Юрика.

— Это хорошо, — пробормотал Глеб.

Немного помолчал и спросил:

— Новости есть?

— Так, ерунда, — ответил я с мнимой небрежностью.

— Уточни.

— Убили моего соседа по даче, — ответил я все так же небрежно.

Глеб присвистнул.

— Да ты что?!

— Да, — продолжал я. — Знаешь, кто такой Константин Горелый?

— Мама дорогая! — ответил Глеб в смятении. — Это кликуха, что ли?

— Это фамилия такая, — ответил я, копируя кота Матроскина. — У него дачка через улицу от меня. Хороший такой домик, участок гектаров на пять-шесть…

— А-а-а, — протянул Глеб.

— С утра уже милиция по дворам ходит, — продолжал я. — Ко мне тоже приходили.

— А-а-а…

— Да. Спрашивали, что мне известно.

— А ты?

— А что я? — удивился я. — Разве мне может быть что-то известно? У них, у крутых, свои разборки, а я тут тихо сижу, никого не трогаю, починяю примус…

— А-а-а…

— Да. Сам понимаешь, я в своем романе так закопался, что по сторонам зевать некогда.

— Ну, да, — ответил Глеб, мгновенно уловив все, что я не мог сказать прямым текстом. Не знаю, прослушивается ли мой аппарат, но исключать этого никак нельзя.

— В общем, жизнь бьет ключом, — закончил я.

— Да, — поддержал Глеб. — Не позавидуешь…

— Мне или Горелому?

— Обоим, — ответил Глеб. — Мне тебя даже больше жалко.

— С чего это вдруг? — не понял я.

— Горелый уже отмучился, — сказал Глеб веско. — А тебе все это только предстоит. Допросы всякие, визиты в прокуратуру или не знаю куда… В общем, веселая жизнь.

— Да, — согласился я. — Не думаю, что меня так просто оставят в покое. Приезжай поддержать морально.

— Тош, я бы с удовольствием, — ответил Глеб. — Но не могу.

Я насторожился:

— У тебя что, тоже новости?

— Тоже, — подтвердил Глеб. — Но, в отличие от твоих, без криминального душка.

Он помолчал и сказал ликующим голосом:

— Тошка, мне дали бесплатную семейную путевку в Египет!

— На работе, что ли? — не понял я.

— Ну, конечно! — с сарказмом ответил Глеб. — На работе! Ты соображай, что говоришь! Ничего не на работе, а в турбюро…

Я почесал затылок.

— У них там что, день бесплатных путевок? — спросил я.

— У них там рекламная акция, — радостно ответил приятель. — По компьютеру выбрали пять семей, и отправили их в бесплатный круиз по Египту. Тошка, ты представляешь?

— Не горячись, — предупредил я. — Бесплатный сыр кладут только в мышеловку. В турбюро был?

— Был, — подтвердил Глеб.

— И что?

— Говорю тебе, балда, дали путевку! На всю семью! С детьми!

— Вот это да! — сказал я деревянным голосом. Мне как-то не верилось, что такое возможно. И я недоверчиво спросил:

— Уточни на всякий случай, отель оплачен, нет?

— Оплачен!

— А дорога?

— Билеты на руках!

— Питание?

— Завтрак оплачен, остальное за свой счет, но это ерунда. Тошка! Мне даже не верится!

— А как же твои экзамены? — напомнил я.

— А, ерунда! — отмахнулся приятель. — Попрошу коллег, они подменят… Такой случай раз в жизни бывает!

Я немного подумал. Случайности в жизни нашего человека обычно бывают неприятные. Если случайность приятная, то она, скорее всего, не случайна. Вполне возможно, что Егор выписал гонорар не только мне, но и Глебу.

Я придал своему голосу внушительность и многозначительно спросил:

— Ты уверен, что это все случайно?

Глеб озадаченно умолк.

— Ты думаешь… — начал он, но я тут же перебил его:

— Надеюсь, что так. Тогда твое путешествие не мыльный пузырь, а хорошо замаскированная форма благодарности.

— Может быть, — задумчиво произнес Глеб. — Слушай, а мне это в голову как-то не приходило. Наш друг еще в Городе?

— В Городе, — ответил я.

— Ну, тогда все возможно. Если увидитесь, поблагодари его от меня. Скажи, что он угадал. Я всю жизнь мечтал попутешествовать.

— Если увижу, передам, — пообещал я. — Когда отъезжаешь?

— Отлетаю, — поправил Глеб. — Послезавтра.

— Заехал бы перед отлетом.

— Нет, не могу. Нужно найти замену, пока на кафедре все в отпуск не разбежались. Нужно собраться, решить, что с собой берем… В общем, времени в обрез.

— Ну, ладно, — сказал я.

— Не обижайся! — призвал Глеб.

— Да ты что! Я за тебя ужасно рад!

— Приедем — позвоню.

— Обязательно.

— Ты-то сам никуда не собираешься?

— Пока нет.

Мы немного подумали, потом Глеб неловко сказал:

— Ну, пока…

— Счастливого пути, — ответил я и выключил аппарат.

Отодвинул его на край стола и задумался. В рекламные акции наших туроператоров я не верю. Ну, вот не верю, и все! Хоть зарежьте! Зато я верю в то, что Егор человек благодарный. Наверняка эта поездка — дар признательности Глебу за профессиональную помощь и общечеловеческий гуманизм. Я вспомнил вопрос Егора: «Это твой гонорар?» и утвердился в своей уверенности. Да. Глеб получил то, что ему причиталось. Что же, я за приятеля очень рад.

Я решительно придвинул к себе клавиатуру компьютера и взялся за дело. Закончил работу я довольно поздно: в восьмом часу вечера. Написал пятнадцать страниц, что было очень даже неплохо, вырубил машину и пошел на кухню. Есть мне отчего-то не хотелось, и я налил себе немного холодного красного вина. Взял бокал и отправился в сад, к любимой яблоне. Уселся под деревом, с наслаждением втянул в себя свежий вечерний воздух, пахнувший морем и цветущими деревьями. Все же этот несовершенный мир иногда бывает фантастически хорош!

Минуты три я сидел на скамейке, потягивая вино. Вокруг царила мирная тишина, поселок готовился к предстоящей ночи. Где-то очень далеко негромко играла музыка, за соседним забором изредка лениво гавкал пес.

Мне наскучило сидеть без дела, я поставил бокал на деревянное сиденье и отправился к машине. Достал пакет, в который еще ни разу не заглядывал со дня приезда, и вернулся на скамейку. Уселся, вытащил из пакета сверток бумаг и разложил их рядом с собой. Итак, что мы имеем?

Мы имеем два отдельных свертка. В первом свертке находилась толстая тетрадь в плотном кожаном переплете. Переплет выглядел изрядно потрепанным. Я перелистал странички. Желтая бумага с тихим шелестом плавала под пальцами, страницы были исписаны мелким убористым почерком, странным для мужской руки. Если бы я не знал, что это дневник моего прадеда, я бы решил, что почерк женский. Тетрадь была исписана не до конца, примерно до середины. Вначале записи были коротенькие, на полстранички. Постепенно прадед, надо полагать, входил во вкус, и записи, отделенные друг от друга датами, становились все длинней. Последняя из них занимала почти пять страниц. Читать я не стал. Просто знакомился с дневником визуально, если можно так сказать. Странный почерк был у моего прадеда. И потом, на протяжении рукописи, он заметно меняется. Вначале почерк мелкий, но ровный, уверенный. Затем буквы становятся все менее четкими, словно человек, писавший их, находился в состоянии крайнего душевного волнения и очень торопился. Кто пишет в спешке собственный дневник? Я пожал плечами. Выходит, прадеда что-то весьма волновало. Возможно, его волновало не «что-то», а «кто-то». Почерк меняется стремительно, буквально с каждой страницей. Последняя запись — это вообще нечто хаотическое, нагромождение корявых неровных строчек, словно бесформенная постройка каменного века…

Я отложил дневник в сторону. Взял бокал и сделал глоток вина, не отрывая взгляда от кожаного переплета. Тетрадь притягивала меня. Я уже понимал, что не сумею преодолеть искушение и обязательно прочитаю все, что в ней написано. «Лучше бы ты в нее не совался», — угрюмо предупредил меня внутренний голос. Но это только раззадорило мое любопытство, доселе дремавшее где-то очень глубоко.

Я развернул второй сверток. У меня на коленях лежали старые фотографии, сделанные на плотном, почти вечном картоне. Я взял верхнее фото и поднес его к лицу. Удивительные снимки. Отчего сейчас фотографы разучились работать так добросовестно, как это делали их коллеги в начале двадцатого века? Почему те фотографии похожи на картины кисти хороших художников, а нынешние снимки напоминают карикатуры? Нет ответа.

Я поднес картон еще ближе к глазам и почти уткнулся в него носом. Снимок пахнул запахом акварельных красок и плотной бумаги. Из овальной рамки на меня смотрели два человека. Одним из них был, несомненно, мой прадед. Высокий красивый мужчина в шляпе-котелке, в длинном темном пальто и ослепительно белой рубашке стоял за стулом, на котором сидела молодая женщина. Женщина?.. Я прищурился, стараясь разглядеть лицо дамы, теряющееся в летних сумерках. Вряд ли. Судя по дате, проставленной на штампе под фотографией, снимок сделан в девятьсот пятом году. Прадеду на снимке уже сорок пять, а они с моей прабабкой — ровесники. Женщина, которая сидит на стуле, совсем молодая. Лет двадцать, не больше. И все же я уверен, что это именно молодая женщина, а не девушка. Не знаю, почему я так думаю. Наверное, об этом говорит выражение ее лица: очень спокойное, уравновешенное… Но есть в этом лице тайная уверенность в своей женской силе, несвойственная молоденьким барышням.

— Красавица, — сказал я вслух.

Женщина была очень красива. Широкополая шляпа венчала пышные волнистые волосы, уложенные в высокую прическу. Вуалетка, чуть приспущенная с тульи, не скрывала красиво очерченного лба с широкими «соболиными» бровями. Изящный прямой нос, довольно крупный рот, очень красивой «сексуальной» формы… В женщине определенно чувствовалась порода, хотя я и не люблю это слово. Но самой замечательной частью ее лица были, разумеется, глаза. Почему «разумеется»? Потому что от выражения глаз зависит то, как воспринимают человека окружающие. Человек с неправильными чертами лица иногда кажется привлекательнее любого писаного красавца или красавицы. Если у него умный доброжелательный взгляд. А бывает и наоборот. Самое красивое лицо кажется неприятным, если глаза выдают мелочность, глупость, завистливость или дурной характер. Дама с фотографии смотрела на меня глазами умного, хорошо образованного человека. Более того, глазами человека, к которому хочется приложить слово «личность». Помимо этого, глаза были просто красивые. Длинные, как у египтянки с храмовой росписи, широко расставленные, очень ясные. Скорее всего, светлые. Голубые или серые…

— Кто ты такая? — спросил я незнакомку. Ответа, разумеется, не дождался.

Я перебрал остальные фотографии. Увидел семейное фото прадеда и женой и ребенком. Мой дед, которому на фотографии было не больше двух лет, испуганно смотрел в объектив со спины игрушечной лошадки, позади него сидели на диване прадед с прабабкой. Да, прабабка была красивой женщиной, ничего не скажешь. Но все же, она не шла ни в какое сравнение с изысканной прелестной барышней, которую я видел на первом снимке. Красота прабабки была тяжеловесной, как и ее слегка располневшая фигура. Широкое лицо с высокими скулами, прямой, чуть приплюснутый нос, бархатные темные глаза, гладкие черные волосы, собранные в узел на затылке. Все в ней было просто, без затей, без неровных линий, без поэтического вымысла, без страсти… Вся такая, какая есть. Почтенная мать семейства, добропорядочная верная жена. Матрона, одним словом. Скучно!

Красота молодой женщины с первого снимка была красотой блоковской незнакомки. Красота женщины, случайно встреченной на улице, мелькнувшей и пропавшей перед восхищенными мужскими глазами. Красотой, которую всячески ретушируют и приукрашивают в воспоминаниях.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука…

В общем, красотой, не имеющей ничего общего с повседневной семейной рутиной.

— Любовница? — спросил я вслух.

А что? Вполне возможно! Мужчины в нашем роду не отличались особой верностью своим женам!

Я перебрал снимки, нашел фотографию прадеда и погрозил ему пальцем.

— Шалун! — произнес я укоризненно.

«Кто бы говорил», — беззвучно ответил прадед.

— У меня наследственность плохая, — объяснил я предку. — Хочешь — не хочешь, приходится прислушиваться к твоим порочным генам.

Улыбка на губах прадеда стала чуть шире. А может, так легли коварные вечерние тени?

Я отложил фотографии, взял бокал и, не торопясь, допил вино. Собрал в стопку все бумаги, разложенные на скамейке, и пошел в дом.

Включил большой уютный торшер, стоявший рядом со столом, и еще раз полюбовался на прелестную незнакомку с фотографии. Сейчас, в переливах неяркого оранжевого света, она выглядела еще обольстительней, чем в тихих садовых сумерках. Она выглядела удивительно живой. Просто фантастика какая-то!

Я покрутил фотографию перед глазами, подумал и оставил ее на столе, прислонив к вазе с цветами. Женщина притягивала и гипнотизировала мой взгляд. Убрать снимок в ящик стола, вместе с остальными фотографиями, казалось мне святотатством.

«Гораздо правильней было бы поставить на стол фотографию прабабки», — укорил меня внутренний голос.

— Знаю, — ответил я с досадой.

«Что ж не ставишь?» — спросил голос.

Я пожал плечами.

— Скучная она какая-то, — ответил я виновато.

«Паразит!» — припечатал морализатор внутри.

— Ну и пусть, — ответил я вслух. — Эта барышня мне больше нравится!

— Пожалеешь, — отчетливо сказал голос у меня над ухом.

Я подскочил и оглянулся. В комнате было пусто.

— Мама дорогая, — произнес я. — Вот и глюки начались!

Прислушался, с некоторым страхом ожидая ответа. Но ничего не услышал, кроме ровного тиканья напольных часов.

Я засмеялся, выключил свет и отправился спать.

●●●

Спал я очень хорошо. Сам не пойму почему. Голова наполнилась призраками, и они устроили в моем сновидении дебош, напоминающий Вальпургиеву ночь.

Проснулся я довольно поздно, в половине одиннадцатого утра. Приподнялся на постели и тут же свалился назад, на подушку, застонав от боли. Дьявольски болела голова. Просто разламывалась на части, как после хорошей студенческой попойки с рекой дешевых отвратительных вин. Я немного полежал, привыкая к тяжести под черепом, потом повторил свою попытку сесть. Но уже осторожно, не делая резких движений. Получилось. Минуту я сидел на завоеванной позиции, оглядывался вокруг опухшими глазами. То, что глаза опухли, я ощущал очень хорошо. И вообще состояние мое мне не нравилось. Оно было слишком дискомфортным, чтобы я мог просто отмести его в сторону и заняться привычными делами.

«С чего бы это?» — подумал я.

Перебрал свой вчерашний день и не нашел в нем ничего предосудительного. Да, выпил бокал вина на ночь. Это, что ли, криминал? Да я почти каждый день заканчиваю бокалом вина, и до сих пор ничего подобного со мной не случалось! Тем более что дешевую дрянь, которой можно безнаказанно упиваться только в молодости, я уже давно не употребляю!

Не скажу, что пью только коллекционные вина, но стараюсь покупать их исключительно у производителя, благо производитель я меня прямо под боком. Сосед по квартире владеет небольшим заводом красных вин и охотно снабжает всех знакомых своей продукцией в надежде на бесплатную рекламу. Нужно ли уточнять, что дерьмо он мне не подсовывает?

Еще я изредка пью виски, но только изредка. Во-первых, потому что быстро пьянею. А во-вторых потому, что виски — весьма калорийный напиток. Я уже говорил, что стараюсь удержаться в границах девяноста килограммов.

Итак, с чего бы это мое утреннее недомогание?

Я поводил глазами по комнате и остановился на плотной шторе, которую не задернул на ночь.

Вот вам и объяснение.

Нет, штора тут ни при чем. Просто я увидел, что небо за окном пепельно-серого цвета. Облака наливались свинцовой тяжестью прямо на глазах. Приближается гроза.

— Понятно, — сказал я вслух. — Смена давления.

Понятно-то понятно, но когда это смена давления была для меня такой болезненной?

— Стареешь, — снова сказал я вслух и засмеялся. Потому что сам себе не поверил. Что же это за старость для сорокапятилетнего мужчины?

В общем, минут через пять мне удалось выбраться из кровати и принять душ. Я оделся, спустился на кухню и открыл холодильник. Оглядел довольно широкий ассортимент продуктов и недовольно скривился. Есть отчего-то совершенно не хотелось. Зато ужасно хотелось пить. Я включил чайник, налил себе немного апельсинового сока и решил выпить кофе. Возиться не стал, ограничился ложкой растворимого «Нескафе». Налил в чашку кипяток и уселся за стол. Не отрывая взгляда от грозового неба за окном, быстренько расправился с кофе и соком. Голову отпустило почти сразу. Настроение неожиданно поднялось, как и физический тонус. Чудеса! А я-то размышлял, не принимать ли мне цитрамон!

Я помыл посуду и отправился за свой рабочий стол, насвистывая популярный мотивчик. Черт, до чего же хорошо на свете жить! До чего хорошо устроена моя собственная жизнь! И люди вокруг меня замечательные: Глеб, например. Явился на помощь быстрей, чем Чип и Дейл, стоило только позвонить!

А Егор? Умница, пробивной мужик, да еще и благодарный человек в придачу! Уверен, что путевку Глебу организовал именно он.

А Оля? Понимаю ли я, как мне повезло с женой? «Не всегда, — признала совесть. — Не всегда». Да. Я, конечно, неважный муж. Живу, практически, отдельно, сам по себе, с женой в лучшем случае созваниваюсь, интереса к ее делам почти не проявляю… Зато я деньги зарабатываю! Вот-вот! Деньги зарабатываю! И, между прочим, не отказываю Ольге в ее дорогостоящих просьбах! Пожелала жена пятнадцать тысяч баксов на смену машины — извольте, вот вам пятнадцать тысяч баксов!

«Ты молодец», — похвалила меня совесть, ставшая сегодня необычайно покладистой. И мне сразу захотелось творить Добро и совершать Хорошие Поступки.

«Покажу Сашкину лабуду издателю, — решил я в порыве душевной доброты. — Даже не просто покажу, а поправлю там все, что можно поправить. Хотя что там можно поправить, если у человека тяжелый литературный язык… Сашке нужно писать учебники для вузов. Вот там ее мозолистый академический стиль будет вполне уместен. Значит, ее роман придется не поправлять, а переписывать заново. На это у меня уйдет примерно месяц».

Я уселся за письменный стол и тяжело вздохнул. Месяц… За месяц я могу собственный роман написать…

«Ладно, — решил я после небольших колебаний. — Обещал помочь — изволь помогать. Иди до конца. Нужно будет переписать Сашкин роман, значит перепишешь. В конце концов, издадут ее книгу, она, возможно, успокоится. Надо же сделать приятное человеку! Два года ждет! И, между прочим, пашет на меня, как савраска! Где бы я нашел такую секретаршу?»

«Ты платишь ей неплохую зарплату», — снова выступила совесть в мою защиту. Странно. Обычно мы с моей совестью находимся на противоположных баррикадах.

«Да, — признал я. — Плачу».

«Ты молодец», — повторила совесть, и я удивился еще сильней.

С чего она это сегодня такая добрая? С чего вообще я впал в такую эйфорию?

Ладно. Заканчиваем курить фимиам, приступаем к делу.

Я придвинулся поближе к столу, наклонился к вазе с розами и вдохнул упоительный запах раскрывшихся бутонов. Нужно поменять воду.

Я поднялся с места, взял вазу, и в этот момент на стол со стуком упало что-то небольшое, четырехугольное.

Ах, да! Я же вчера оставил на столе фотографию прадеда с прелестной блоковской незнакомкой, которая мне так понравилась!

Я поднял снимок, лежавший лицом вниз, поискал взглядом к чему бы его прислонить. Стол у меня большой, но я не люблю, когда на его поверхности горой свалены разные предметы. Поэтому кроме монитора, компьютерной клавиатуры, вазы с цветами и моего маленького телефона на столе ничего больше нет.

— Полежи пока тут, — сказал я и опустил фотографию на стол. — Сейчас воду поменяю и снова…

Тут мой взгляд, наконец, упал на снимок. Я икнул и присел на краешек кровати. Руки ослабели, пальцы разжались. Хрустальная тяжелая ваза с грохотом упала на пол и разлетелась по комнате сверкающими колючими осколками. Мне на ногу плеснула щедрая порция воды, носки немедленно промокли.

Но я сидел неподвижно, как истукан и смотрел на небольшой четырехугольный снимок, лежавший на столе.

Это был тот самый снимок, который я оставил перед уходом из кабинета. И все же он отличался от предыдущего одной маленькой деталью. Знаете, есть такой тест на наблюдательность: «Найдите десять отличий».

Здесь отличие было только одно, и его не нужно было долго искать. Оно просто бросалось в глаза.

Незнакомка с фотографии исчезла.

Прадед стоял за пустым стулом, я теперь отчетливо видел его темные брюки, заглаженные стрелкой. Вчера эту подробность мне разглядеть не удалось. Ее скрывала фигура женщины, сидевшей на стуле.

Отлично просматривался теперь и сам стул: массивный, с резной готической спинкой…

— Бред, — произнес чей-то голос, и я понял, что сказал это сам.

Я немного пришел в себя и взял фотографию со стола. Руки дрожали мелкой алкогольной дрожью.

Я поднес снимок к самым глазам, но ничего не изменилось. Незнакомки на снимке по-прежнему не было. Прадед стоял за спинкой пустого старинного стула и улыбался мне холодной ненатуральной улыбкой.

— Бред, — повторил я окрепшим голосом.

Открыл ящик стола, в которые забросил остальные фотографии, быстро перебрал кусочки картона. Перебрал и бросил их обратно в ящик. Незнакомки на снимках не было.

То есть ее не было на остальных снимках и вчера. Незнакомка присутствовала только на одной фотографии, но я решил, что все перепутал, и поставил на стол фото прадеда, вместо парного снимка с неизвестной мне женщиной. По всем законам логики, парны снимок прадеда и незнакомки должен был находиться в столе, среди остальных фотографий. Но в столе его не было. Его нигде не было.

— Я уронил его по дороге в дом, — сказал я дрожащим голосом.

Поднялся со стула и почти бегом бросился в сад. По пути я рыскал под ногами взглядом голодного уличного пса. Но искал совершенно напрасно. Снимка нигде не было.

Я дошел до скамейки и присел на нее. В голове теснились неприятные тревожные мысли.

Кого я пытаюсь обмануть?! Самого себя, что ли?! Ведь я прекрасно помню, как любовался изображением молодой женщины в оранжевом свете кабинетного торшера! Я не терял снимок в саду! Я принес его в дом! Где же он тогда? Вернее, где незнакомка, бывшая на снимке?

— Я схожу с ума, — сказал я больным голосом и тронул висок. Сверху упало что-то мокрое. Я поднял голову и получил в лицо целую очередь крупных капель, высыпавшихся из серого облака над поселком.

Дождь отрезвил меня и заставил взять себя в руки. Я поднялся, пошатываясь на слабых ногах, дошел до дома. Захлопнул входную дверь и тщательно запер ее. Огляделся вокруг, словно прикидывал, чем можно забаррикадироваться для большей безопасности.

— Я схожу с ума, — повторил я. Потряс головой, отгоняя наваждение, и отправился в свой кабинет.

Перед дверью я пугливо затормозил. Мне показалось, что в комнате кто-то ходит.

Минуту я стоял перед закрытой дверью, припав к ней ухом. Но в кабинете царила тишина, и я устыдился своего отвратительного невроза. Решительно рванул на себя ручку и вошел в комнату. Пусто. Слава богу, пусто.

За открытым окном сверкнул ослепительный бесшумный зигзаг, в небесах взорвалась тяжелая бомба, раскатилась вокруг маленькими сердитыми барабанчиками. Дождь соткал прозрачную целлофановую занавеску, приглушил буйную яркость цветущего сада. Капли атаковали землю с яростным упорством осиного роя, дождь бил по подоконнику и заливал янтарный паркет.

На негнущихся ногах я подошел к окну и прикрыл створку. Оглянулся с некоторым страхом. Почему мне все время кажется, что за моей спиной кто-то стоит?

Комната была пуста.

Я вытер ладонью мокрое лицо. Посмотрел на пол возле стола, где лежали осколки разбитой вазы. Вода растеклась вокруг неподвижных желтых роз, часть лепестков рассыпалась и плавала на поверхности. Почему-то мне на ум пришли трупы, лежащие в собственной крови. Глупость какая! Чьи трупы? Почему трупы?

— Я сейчас все уберу, — произнес я. Тишина, царившая в доме, давила на психику все сильней. — Я все уберу, потом сяду за стол и позвоню Наталье Ивановне. Наверняка я вчера что-то напутал. Наверняка никакой незнакомки на фотографии не было. Это все мое воображение. Мое проклятое воображение.

Я ненавидел свое воображение. Еще в далеком детстве оно постоянно подкладывало мне свинью. Я жил по законам придуманного, несуществующего мира, который для меня был в сто раз реальней и интересней мира существующего. Я пытался поделиться своим миром с окружающими, пригласить их в гости, что ли… Но меня называли врунишкой, и это в лучшем случае. Иногда случались вещи и похуже. Проклятое воображение!

Я примирился с ним только тогда, когда начал писать книги. Вот здесь я позволил своему воображению развернуться так, как ему было угодно. И оно разворачивалось в полотно такой длины и ширины, что у меня не всегда получалось окинуть его взглядом. Воображение выходило из подчинения, начинало создавать свой собственный мир, помыкало мною и диктовало свои условия. Я терпел, скрепя сердце, потому что в литературе хорошее воображение относится к категории плюсов, а не минусов. Романы читателям нравились. Издатель был мною доволен, я получил возможность приличного существования, но это… Это уже выходит за все возможные рамки!

— Ты все выдумало, — сказал я своему воображению. — Никакой женщины на фотографии вчера не было. Тебе захотелось романтики, небольшого любовного приключения, вот ты и потребовало появления прелестной незнакомки. Но я тебя сейчас выведу на чистую воду. Сейчас все уберу, позвоню Наталье Ивановне, и она подтвердит, что никакой женщины на фотографии не было. Не было, понятно?!

Воображение трусливо молчало. Наверное, само поняло, что заигралось и зашло слишком далеко.

Я принес из кухни поднос, собрал на нем осколки вазы, разлетевшиеся по комнате. Аккуратно отряхнул растрепанный букет, немного поколебался и вынес цветы на веранду, предварительно сунув опавшие розы в стеклянную банку. Почему-то держать их перед глазами было выше моих сил. Потом я вытер лужу возле стола, с горечью отметил, что на полу образовались глубокие царапины. Придется как-то маскировать изъяны на сверкающем паркете. Стол, что ли, немного передвинуть?

Я отошел в сторону, склонил голову набок, прикинул изменения в интерьере. Да, можно отодвинуть. Только одному мне не справиться, стол слишком тяжелый. Придется звать на помощь друзей. Интересно, кого я могу позвать на помощь?

Не выпуская из рук мокрую тряпку, я присел на край дивана. Вопрос, конечно, интересный. Получается, что кроме Глеба мне звать на помощь некого. Ах, да! Еще у меня есть визитная карточка некого Егора!

Я представил себе, как набираю заветный номер, написанный от руки, и говорю взволнованным голосом:

— Егор, мне срочно нужна помощь, чтобы передвинуть стол в моем кабинете!

Я не удержался и хмыкнул. Интересно, что ответит Егор в таком случае? Что может ответить человек подобного склада?

Я устроился поудобней и почти забыл о снимке, лежавшем в ящике стола.

Скорее всего, Егор скажет спокойным трезвым голосом:

— Пойди проспись.

Хотя нет… Это не в его стиле. Скорее всего он скажет так:

— Жди. Ребята приедут через десять минут.

Я снова тихо рассмеялся, и только тут заметил, что позволил воображению распоясаться.

— Ах, ты мерзкое, — начал я, но тут же споткнулся.

— Я тебя отвлечь хотело, — грустно сказало воображение.

Я виновато откашлялся.

— Ладно, мир, — произнес я вслух. — Но с сегодняшнего дня я буду тебя жестко контролировать. Посажу на цепь и стану выпускать на волю только тогда, когда я работаю. Понятно?

Воображение ничего не ответило. Недовольно, надо полагать. Ну и бог с ним!

Я ликвидировал следы учиненного мной беспорядка, сел за стол и взял в руки мобильник. Пошарил в памяти, нашел номер телефона, который передала мне Ольга со слов Натальи Ивановны.

— Сейчас мы все поставим на свои места, — сказал я воображению.

Набрал номер и проложил трубку к уху. В трубке понеслись длинные гудки, и звучали они так долго, что я уже отчаялся и хотел отключить аппарат. Но тут на линии что-то щелкнуло, гудки прекратились, и мне ответил жизнерадостный молодой голос:

— Слушаю!

— Добрый день, — начал я. Этот женский голос был мне незнаком. Насколько я помню, у Натальи Ивановны он значительно ниже. Может, к ней приехала дочь?

— Ну, не такой он и добрый, — резонно заметила девушка на другом конце провода.

— Тогда здравствуйте, — поправился я. Настроение, загнанное в угол недавним происшествием, начало медленно выправляться. До чего же хорошая вещь — молодость!

— Здрасти, — ответила девушка так же приветливо и жизнерадостно.

— Это санаторий «Солнечный берег»? — спросил я на всякий случай.

— Точно так!

— Номер двести пятнадцать?

— Опять угадали.

У меня с души свалился огромный тяжелый валун. Слава богу, мистика закончилась! Все правильно, все ясно, все понятно.

— В таком случае, попросите, пожалуйста, Наталью Ивановну, — сказал я.

Девушка внезапно замолчала, и в ее молчании мне почудилось нехорошее отчуждение.

— Какую Наталью Ивановну? — спросила она холодно.

— Которая живет в этом номере, — ответил я довольно глупо. И спросил:

— Вы ее дочь?

Минуту девушка молчала, потом сказала злым голосом, в котором не осталось ни тени прежней жизнерадостности:

— Придурок!

И бросила трубку.

Минуту я пялился на аппарат, который выдавал в эфир короткие противные сигналы. Потом медленно, как во сне, включился в сеть и нажал на кнопку автоматического повтора последнего номера.

На этот раз мне ответили сразу. Причем, ответила не девушка, а какой-то молодой мужчина.

— Да! — выкрикнул он резко.

Я вздрогнул.

— Простите, — начал я, стараясь говорить твердым голосом. — Я звонил вам только что…

Больше я сказать ничего не успел. Мужчина перебил меня яростным полузадушенным шепотом:

— Слушай, ты, козел, я сейчас узнаю твой номер, разыщу тебя и так поговорю, что ты неделю спать будешь стоя! Понял, урод?

— Подождите, — начал я рассудительно, но трубку снова бросили.

Я отключил аппарат и отложил его в сторону. Ничего не понимаю. Может, я схожу с ума?

Я подскочил на месте и выдернул себя из-за стола. Господи! Только не это! Все, что угодно, только не это!

Я выбежал на улицу. Дождь по-прежнему лил как из ведра, но меня это нисколько не волновало. Я бросился к машине. Выехал с дачи, закрыл ворота и рваными неровными движениями развернул мою старушку по направлению к Городу. Не привыкшая к такому обращению «нива» обиженно заурчала, но я не обратил на это никакого внимания.

Я гнал машину по мокрой дороге, а в голове у меня крутилась фраза из околонаучного медицинского издания: «Безумие — болезнь наследственная».

— Не может быть, — шептал я бессознательно. — Не может быть.

Перед глазами размеренно двигались дворники, смывая потоки воды с лобового стекла, и в этом ровном движении было что-то успокаивающее.

Я доехал до санатория за рекордное время — десять минут. Приткнул машину возле ограды и несколько минут просидел неподвижно, глядя на монотонное непрекращающееся движение дворников.

Немного взял себя в руки. Выключил зажигание, вышел из машины и побрел сквозь сплошную водную завесу к стеклянным дверям санатория. Вошел, огляделся.

Сегодня в холле было не так многолюдно, как в прошлый раз. Внезапная гроза смыла отдыхающих не только с пляжа, но и вообще со всех людных мест. Скорее всего, сейчас они сидят в номерах с книжками в руках или пьют чай, уютно согревая ладони о горячие бока чашек…

— Заткнись! — сказал я воображению. Причем, по неосторожности сказал вслух.

На меня удивленно посмотрел секьюрити, сидевший на кожаном диванчике возле входа. Его взгляд скользнул по моей мокрой майке, облепившей тело, по таким же намокшим джинсам…

«Взрывчатки нет», — прочитал я в его глазах отчетливо, словно это была книга. Нет, скорее журнал «Спортивная жизнь». Или, еще вероятней, газета «Спортэкспресс». Да, скорее всего он читает именно это издание.

Я топнул ногой, приказал воображению убраться на место. Оно послушалось с недовольным ворчанием.

Я подошел к стойке, провожаемый подозрительным взглядом мужчины на диване. Но знакомый портье, читавший мою книгу, улыбнулся так тепло, что я немедленно воспрянул духом.

— Здравствуйте, — сказал я с облегчением.

— Здравствуйте, — ответил мужчина. Его глаза с удивлением оглядели мой непрезентабельный внешний вид, но задерживаться на этом не стали. — Чем могу помочь?

— Видите ли, — начал я, — я разыскиваю женщину, которая живет в двести пятнадцатом номере. Я приходил к ней недавно, помните?

— Помню, — ответил портье совершенно спокойно. Я обрадовался. Значит, мне это не примерещилось!

— Она сейчас в номере, — продолжал портье, кинув короткий взгляд на стойку с ключами. Кашлянул и деликатно добавил:

— Только она не одна. С мужем.

— Это очень хорошо, — ответил я. — Значит, к Наталье Ивановне приехал муж?

Портье приподнял бровь и секунды четыре смотрел на меня, не меняя выражение лица.

— К Наталье Ивановне? — переспросил он медленно.

— К Наталье Ивановне, — подтвердил я нетерпеливо. — Она работает в питерском архиве, я к ней приходил…

Я мысленно посчитал.

— …четыре дня назад.

— Так вы приходили к ней, — медленно протянул портье.

Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Что происходит? — спросил я нетерпеливо. — Я приходил к ней четыре дня назад, и она передала мне документы, которые привезла из Питера…

Портье смотрел на меня, широко раскрыв глаза.

— Вы с ней виделись? — уточнил он почему-то шепотом. — Четыре дня назад?

— Ну, конечно! — выкрикнул я злобно. Портье отшатнулся от стойки, охранник приподнялся с дивана.

Я одернул себя, сменил тон и терпеливо повторил:

— Мы виделись, она передала мне документы…

Здесь я прервался, потому что портье отодвинулся от меня еще дальше и наткнулся лопатками на стойку с ключами. Он по-прежнему молчал, но в его глазах плескался тихий беззвучный ужас.

Я поднял руки и сильно стиснул виски. Ничего не понимаю.

— Ничего не понимаю, — повторил я вслух и опустил руки. — Почему вы на меня так смотрите?

Портье молчал.

— Да отвечайте! — прикрикнул я, не сдержавшись.

Портье вздрогнул и торопливо ответил:

— Наталья Ивановна утонула месяц назад.

Я машинально сел на высокий стул возле полукруглой стойки.

— Что?..

Портье осторожно шагнул вперед. Наверное, у меня было такое лицо, что он испугался обморока. Честно говоря, я был близок к обмороку, как никогда в жизни.

— Она утонула, — повторил портье. — Месяц назад. Об этом в газете писали.

Я снова поднял руки и стиснул виски. Мир реальный и мир вымышленный начали мешаться у меня в голове, границы между ними, которые и раньше были не слишком четкими, размыло яростной летней грозой.

— Как это произошло? — спросил я глупо.

— Она ныряла с пирса, — ответил портье и приблизился ко мне еще на один шаг. Видимо, убедился, что я не буйный. — Там табличка висела, что нырять запрещено, а она не обратила внимания. Под пирсом есть место, где полно подводных камней. Она прыгнула в воду, ударилась головой, потеряла сознание и захлебнулась.

Он замолчал. Я смотрел на него во все глаза.

— Месяц назад? — услышал я свой собственный голос, показавшийся мне чужим.

Портье что-то прикинул в уме.

— Месяц назад, — повторил он уверенно. — Можно уточнить дату по записям. Но четыре дня назад в этом номере уже жили другие люди. Я удивился, когда увидел, что вы поднялись наверх, а ключ у меня на стойке висит. Не было никого в номере. Потом я подумал, что вы решили хозяев наверху дождаться.

Я снова поднял руки и помассировал занывший висок. В памяти возникла полутемная комната, черная свеча, источающая сладкий ванильный запах, почему-то ассоциирующийся у меня с трупным, белокожая женщина, сидящая в кресле… Примерещилось?

— Вы ее видели? — спросил портье шепотом.

Я поднял голову и посмотрел в его испуганные и любопытные глаза.

— Не знаю, — ответил я тоже шепотом. — По-моему, да.

Портье украдкой перекрестился.

— Говорят, она здесь ходит, — шепнул он снова.

— Где? — не понял я.

— В номере!

Он оглянулся через плечо, следом за ним вокруг посмотрел и я. Холл был пуст, и кроме скучающих охранников нам никого увидеть не удалось. Портье пригнул голову к стойке, я подвинулся к нему вплотную. Мы почти соприкасались лбами. Смешно. Наверное, со стороны мы выглядели как два заговорщика.

— В номере, — повторил портье шепотом. — Горничные говорят, там иногда мокрые следы появляются. Причем, появляются тогда, когда в номере пусто.

Я вспомнил, как поскользнулся на мокром паркете. По рукам поползла ледяная дрожь, я чуть отодвинулся от собеседника.

— Ее муж забрал, — продолжал портье таким же испуганным шепотом. — Представляете, каково мужику? Сам жене путевку на тот свет организовал, можно сказать…

— Он же этого не знал, когда путевку покупал, — возразил я вяло.

— Не знал, — согласился портье. — Только ему, наверное, от этого не легче. Вы говорите, она вам что-то дала?

Я вспомнил сверток, который вынес из номера. Сверток был совершенно реальный и осязаемый. Настоящий.

— Да, — ответил я больным голосом. — Она мне дала кое-какие документы…

— Какие? — спросил портье трепетным шепотом.

Я посмотрел ему в глаза, и понял, что не смогу ничего рассказать.

— Извините, — сказал я. — Мне пора.

Неуклюже слез с высокого стула, повернулся и повторил:

— Извините…

Пошел к дверям санатория, за которыми продолжала свирепствовать яростная непогода. Портье и охранник проводили меня долгим взглядом.

Я шел сквозь потоки воды к моей старенькой «ниве», и в голове у меня царил полный хаос.

Больше всего меня пугало то, что я не мог отличить границ мира реального от мира своих фантазий. Это означало, что в моем мозгу сместились логические цепочки, отвечающие за человеческую адекватность. Проще говоря, я перестал нормально соображать.

Это еще не сумасшествие, нет. Я прошерстил такое количество научной и околонаучной литературы на тему безумия, что мог с уверенностью поставить себе диагноз. Это не сумасшествие. Это состояние, называемое психологами «пограничным».

Я дошел до машины, открыл дверцу и упал на сиденье. Сил не было. Мыслей не было. Чувств не было. Ничего не было. Вот они меня и достал, бумеранг, брошенный прадедом в начале двадцатого века. Бумеранг под названием «безумие». Я уложил голову на руль, обхватил его двумя руками и просидел в такой позе очень долго. Так долго, что утратил представление о времени.

Кто-то постучал в окно слева от меня. Я вздрогнул и оторвал голову от руля. За окном виднелась темная фигура, размытая проливным дождем.

Я приоткрыл окно и увидел тревожные глаза охранника.

— Вам плохо? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Мне хорошо.

— Тогда езжайте, — велел охранник. — Здесь не общественная стоянка.

— Хорошо, — сказал я кротко. — Еду.

Охранник кивнул и побежал в будку, стоявшую на въезде в санаторий. Я включил зажигание и тронул машину с места. Выехал со стоянки и очень медленно пополз по пустой автомобильной трассе. Меня мучил один вопрос. Куда ехать?

Можно, конечно, поехать в городскую квартиру. Там тихо, тепло, уютно. Там мой кабинет, обставленный мебелью, которая мне не нравится. Там ноутбук, который глядит на меня сверху вниз, и который я ненавижу от всей души. Впрочем, как и он меня…

Там Оля, которую придется расспрашивать о текущих делах, а потом выслушивать ее ответы, которые мне совершенно не интересны…

Я остановил машину перед каким-то рестораном и откинулся на спинку сиденья. Получается, что ехать мне некуда.

Хотя нет. Есть еще Сашка.

Раньше Сашка жила в огромной шестикомнатной коммуналке, которую новые русские не торопились расселять, несмотря на то, что расположена она была в центре. Дом, в котором жила Сашка, считался одним из самых старых в Городе. По-моему, он был построен еще в эпоху Александра III, отца последнего российского императора. Удобства в доме были на том же довоенном уровне, последний капитальный ремонт производили в пятидесятые годы прошлого века. Новые русские посчитали расходы, поняли, что дешевле будет построить новый небоскреб, и выбросили старый двухэтажный особняк из сферы собственных интересов. Так дом и рассыпается на составные части по сей день.

Я как-то раз посетил Сашку на дому, пришел в ужас от увиденного и велел ей немедленно искать себе нормальную квартиру в нормальном доме. Сашка нашла симпатичную двухкомнатную квартирку в новом доме с видом на море, я оплатил ее стоимость, а так же отделочные работы и новую мебель. Сашка против всего этого ничуть не возражала, да и я не считал ее чем-то обязанной. В конце концов, в статусе любовницы есть множество неприятных моментов, и я надеялся, что некоторые материальные затраты немного успокоят мою совесть. Поехать к Сашке?

Я протянул руку к ключу зажигания и тут же снова опустил ее на колено. Это значит, что весь остаток дня мы будем говорить о ее новом романе. Я стану выслушивать сомнения по поводу сюжета, давать компетентные советы относительно характеров героев, просматривать отрывки и наброски, как-то их комментировать… Лучше умереть! Все равно впоследствии мне придется этот роман читать, переписывать и впаривать издателю под видом Сашкиной работы! Хотя издатель старый матерый волк и наверняка обо всем догадается…

Я вздохнул и включил зажигание. Похоже, иного пути, чем путь на дачу, у меня нет.

Я вернулся к себе в районе четырех часов. Несмотря на раннее время суток, вокруг дома сгустились серые угрюмые сумерки, которые принесли тяжелые облака. Проливной дождь выродился в тоскливую мелкую изморозь, с моря потянуло холодом и запахом дохлой рыбы.

Почему-то в дождливую погоду пляж всегда наполняется этим запахом, который долетает даже до дачного поселка. Может потому, что души мертвых рыбин купаются в дожде, как когда-то купались в море? Интересно, у рыб есть душа?

Я вышел из машины, открыл ворота и загнал машину во двор моего участка. Запер ворота и пошел к дому. Открыл дверь, машинально отметив, что забыл ее запереть перед уходом. Если уходом можно назвать мое внезапное бегство. Вошел в дом, сбросил мокрые кроссовки и отправился наверх, в свою спальню. Влез под горячий душ, затем переоделся в сухую одежду и почувствовал, что страхи стали потихоньку отступать.

Пошел на кухню, открыл холодильник и оглядел полки, забитые продуктами. Есть не хотелось. Я мысленно отметил, что ничего не ел с самого утра и немного удивился отсутствию аппетита. Этой болезнью я никогда раньше не страдал. Впрочем, возможно аппетит пропал из-за внезапного стресса, свалившегося на мою голову.

Я налил себе в стакан немного апельсинового сока. Почему-то мне все время мучительно хотелось пить, сам не знаю, почему.

Итак, я забрал стакан и отправился в кабинет. Стоять под дверью и прислушиваться к происходящему в комнате я не стал. Сразу распахнул створку и вошел в комнату, уверенно, как и подобает хозяину.

Комната была полутемной, пустой и неуютной. За приоткрытым окном моросил мелкий дождь, подоконник залило водой.

Я включил торшер, принес из кухни тряпку, тщательно вытер подоконник и пол под ним. Вернул тряпку на место, вымыл руки. Я отмечал каждый сделанный мною шаг с тайным удовлетворением, словно сдавал экзамен на вменяемость. Пока все шло нормально, никаких странных поступков я не совершал. Интересно, долго ли я смогу себя контролировать?

Я не стал обдумывать этот вопрос. Принес из кладовой дрова, уложил их в камин и разжег огонь. Уселся в кресло, подвинул его как можно ближе к огню. Сидел, наслаждаясь волнами тепла, идущими из глубины каменного очага.

Когда душа успокоилась окончательно, я поднялся со стула, подошел к столу и достал из ящика толстую тетрадь в кожаном переплете. Теперь я точно знал, что обязан ее прочесть. Именно обязан, и никак иначе.

Перед тем как вернуться назад, в кресло, я бросил короткий опасливый взгляд на небольшую фотографию, оставшуюся лежать на столе. И хотя я знал, что на ней увижу, сердце отчего-то испуганно замерло. Со старого снимка мне натянуто улыбался мой прадед, стоявший за спинкой пустого массивного стула.

Я осторожно подцепил картон двумя пальцами, словно дохлую мышь, найденную за шкафом, открыл ящик стола, в котором лежали остальные фотографии, и бросил в него снимок. Закрыл ящик и зачем-то повернул ключ, торчавший в замке. Черт знает, почему. Для большего душевного спокойствия.

После этого вернулся назад к камину, уселся в кресло, положил дневник прадеда на журнальный столик и взял в руки стакан с соком. Неторопливо выпил напиток, глядя в разгорающийся огонь. Я тянул время, как мог, но дольше тянуть не получалось.

— Готов? — спросил я себя. Я давно заметил, что начинаю разговаривать сам с собой вслух, но раньше меня это ничуть не тревожило. А сейчас я отчего-то испугался и поставил в памяти галочку: вслух самому с собой не разговаривать!

Говорю вам, я стал бояться своих неадекватных поступков!

Итак, я взял тетрадь в руки и с некоторым трепетом открыл ее на первой странице.

В правом верхнем углу стояла дата: «05.05.1905». Много пятерок.

Иначе говоря, прадед начал писать дневник незадолго до своей смерти. Кажется, он застрелился в последних числах августа.

Интересно… Даже очень интересно.

Я осторожно разгладил пожелтевшую страницу и начал читать, не без труда разбирая женственный бисерный почерк.

05.05.1905.

«Никогда не думал, что поддамся глупому искушению и начну вести дневник. Помню, как в лицее мы смеялись над Лавриком Беляевым, который имел дурную привычку записывать свои любовные стишки в отдельную тетрадку. Тем паче, что стихи его грешили незнанием поэтических азов и откровенным дурновкусием.

Впрочем, каждому свое!

Мне всегда казалась глупой и даже опасной привычка фиксировать свои тайные мысли. Может, оттого что я всегда был человеком не слишком откровенным. Даже в лицее меня звали «зазнайкой», хотя, видит бог, я никогда не считал себя лучше других. Мое внешнее высокомерие скорее проистекало из моей внутренней неуверенности в себе, которую я маскировал столь глупым образом.

Дети наблюдательны и одновременно с этим жестоки!

Впрочем, долой жалобы. Жизнь моя никогда не была осложнена подлинными трагедиями в духе греческих авторов. Наверное, именно поэтому я так долго не мог вырасти из детских штанишек.

В последнее время я стал часто задумываться над своими поступками. Я все время пытаюсь понять, отчего я поступил именно так, а не иначе. Например, отчего я женился только в тридцать пять лет, хотя и отец, и маменька давно желали видеть меня женатым человеком. Да и средства мои вполне позволяли содержать семью. С тридцати лет я был весьма обеспеченным человеком, будущее не внушало мне никакой тревоги. Книги мои имеют успех у читателей, гонорары неуклонно повышаются…

Отчего же я избегал перемен в жизни?

Сейчас я отчетливо понимаю, что, внешне став взрослым мужчиной, я продолжал внутренне оставаться подростком. В каждой встречной женщине я искал мать, а не жену. Наверное, именно поэтому из множества женщин я выбрал Лизу.

Лиза моя ровесница. Маменька была против нашего брака. Она приводила разумные доводы, говоря, что Лиза уже дважды побывала замужем, но так и не родила ни одного ребенка.

— Следовательно, — говорила маменька, — у вас не будет детей по ее вине.

Отец приводил другие резоны, которые я тоже находил вполне убедительными.

— Женщина должна быть младше мужа, — говорил мне отец. — Девушка — это благодатный материал, из которого можно вылепить такую жену, которую мужчина хочет видеть рядом. Лиза уже слишком стара, чтобы можно было ее изменить. К тому же, женщина быстрее мужчины теряет внешнюю привлекательность, и, стало быть, становится неинтересной своему мужу. Лиза все еще красивая женщина, но ее закат не за горами. А у тебя впереди время расцвета. Вы не сможете быть счастливы, отдавая себе в этом отчет.

Да, возможно, отец был прав. Так же, как была по-своему права маменька. Но я поступил так, как считал правильным, и совершенно уверен, что не ошибся».

Здесь первая запись заканчивалась. Я посмотрел в верхний правый угол и увидел вторую дату: «10.05.05».

Я немного отодвинул кресло от огня, ставшего слишком жарким, и продолжил чтение:

«День сегодня не задался. Работа не клеилась, и я решил съездить навестить Сашу Блока в Шахматово. Должен сказать, что Саша быстро становился в Петербурге законодателем поэтической моды. Его стихи, посвященные Незнакомке, имеют столь шумный успех у женщин, что почти не оставляют места другим поэтам на литературном небосклоне. Впрочем, нужно признать, что Саша невероятно талантлив. Его первые поэтические опыты, которые я видел в журналах, казались мне чрезмерно слащавыми. Зато его первая книга произвела на меня огромное впечатление. Появился Поэт. Поэт с большой буквы. Думаю, если Саша отринет от себя удушливый флер мистицизма, то станет настоящим последователем лучших традиций российской поэзии.

В Шахматово меня встретили приветливо. У Блоков гостил Дмитрий Иванович Менделеев с дочерью Любой. Ни для кого не секрет, что именно она вдохновила Сашу на создание образа Незнакомки из его поэтических снов. Я смотрел на Любовь Дмитриевну и думал: «Боже мой! До чего же слепцы все влюбленные!»

Спору нет, Любовь Дмитриевна — достойная образованная девушка из хорошей семьи.

Но, бог мой, до чего же она некрасива!

Начнем с того, что она кривобока. Это особенно бросилось в глаза, когда они с Сашей рука об руку отправились гулять к реке. Я смотрел на его высокую стройную фигуру и видел, как рядом с ним ковыляет нечто бесформенно-расплывчатое, затянутое в корсет.

Окружение торопливо отводило глаза, по-моему, даже Дмитрий Иванович чувствовал себя неловко.

Ну, не будем об этом. О женщинах, как о покойниках: или хорошо, или ничего.

Но дело даже не в том, что Любовь Дмитриевна не слишком привлекательна. Дело в том, что она смотрит на Сашу совершенно трезвыми холодными глазами, в которых нет и тени любви.

Думаю, она прекрасно понимает цену молодому талантливому поэту. Прекрасно понимает, что помимо таланта бог наградил его многими дарами, например, удивительно привлекательной внешностью.

Думаю, что ей льстит его поклонение. Любовь Дмитриевна — девушка далеко не глупая, и, глядя в зеркало, видит именно то, что оно отражает.

Она видит не слишком привлекательную барышню, которой вряд ли суждено пленять мужчин.

Она видит барышню, которой случайно достался выигрышный лотерейный билет.

Она все прекрасно понимает.

А Сашу мне жаль. Думаю, что ему еще предстоит прозрение, и как всякая операция, она не пройдет безболезненно.

Но я хотел писать совсем не об этом.

У Блоков гостит их дальняя родственница, вдова генерала Елагина. Приехала она не одна, с дочерью, недавней выпускницей Смольного. Александра Викторовна, которые все знакомые называют просто Сандра, — прелестная девушка. Таких красивых барышень мне редко доводилось видеть. К тому же, она чрезвычайно независима и имеет собственное суждение обо всем на свете, хотя маменька, верно, не раз говорила ей, что это не идет к молодой девушке.

— Петербургский? — переспросила она меня. — Вы тот самый писатель?

— Я писатель, — ответил я, не сумев понять, что значит слово «тот самый». — Вы читали мои романы?

— Пришлось, — ответила мне барышня с легкой гримаской. — Вашими книгами чрезвычайно восхищалась наша классная дама.

— А каково ваше мнение? — спросил я.

Она, склонив голову на бок, посмотрела на меня удивительно длинными, как у египтянки, глазами, и ответила:

— Мне они не нравятся.

Я слегка опешил. Нужно ли говорить, что свое неодобрение воспитанные люди выражают в иной форме?

— И что же вам не нравится? — спросил я довольно глупо.

— Вы пишите о том, чего в жизни не бывает, — ответила эта непостижимая особа. — Сплошная мистика. Впрочем, некоторые пишут о том же, но гораздо хуже.

Она слегка зевнула, прикрыв ладошкой рот, и отошла к маменьке.

Вот вам пример подрастающего молодого поколения! Ни деликатности, ни хорошего воспитания, ни умения тактично выражать свое неодобрение…

Интересно, чему их теперь учат там, в Смольном?

Лиза — выпускница того же института, но между Лизой и Сандрой такая же разница, как между императрицей и курсисткой. Да, кстати, услышал у Блоков презабавную новость: композитор и химик Бородин добился открытия Высших учебных курсов для женщин! Представляете, женщины теперь смогут получать высшее образование наравне с мужчинами! Как вам это нравится?

По-моему, семья под угрозой.

К чему хорошему сможет привести этот проект? В конце концов, женщины потребуют равенства полов, начнут поголовно работать и зарабатывать себе на жизнь… То есть переместят свои интересы в сферу мужской деятельности и перестанут заниматься своими прямыми обязанностями: домом, детьми, семьей…

Говорят, что Бородин считает женский ум ни в чем не уступающим мужскому. Он даже высказался в том духе, что некоторые его ассистентки разбираются в химии значительно лучше некоторых его коллег-мужчин.

Что ж, ему видней. Только жена Бородина, насколько мне известно, высших курсов не кончала.

Скажу прямо: «Князь Игорь» — прелестная опера, но оперный театр — единственное место, где я буду слушать Бородина с удовольствием».

На этом вторая запись закончилась. Я отложил дневник в сторону и немного посмаковал подробности, которые узнал из рукописи.

Выходит, мой прадед был знаком с Александром Блоком! Да, конечно, они были современниками, хоть прадед мой значительно старше поэта. Прадед родился в 1860, а Блок…

Я немного напрягся. Блок родился в 1880, если мне не изменяет память. В ту пору, когда мой прадед начал вести дневник, поэту исполнилось двадцать пять. Фантастика какая-то.

Хотя почему нет? И Пушкин, и Достоевский, и Бальзак тоже были чьими-то современниками. И тоже не чурались общества, насколько мне известно.

Есть еще одна интересная деталь. То, что мы с прадедом родились в одном и том же шестидесятом году с разницей в столетие, я отметил давно. Знаю и то, что мы принадлежим к одному зодиакальному знаку. Мой день рождения двадцатого марта, а прадед родился двадцать пятого числа того же месяца. Как сказал бы Егор, у нас с прадедом полная совместимость натур.

— Полная, — сказал я мрачно. — Вплоть до сумасшествия.

Тут же вспомнил, что запретил себе разговаривать вслух и замолчал.

Но есть в дневнике прадеда еще одно интересное совпадение. Девушка по имени Александра. Та самая Александра, которую все знакомые называют Сандрой. Независимая барышня, имеющая собственное суждение обо всем на свете. Короче говоря, как моя Сашка.

Только моя Сашка немного постарше. Хотя, знаете, в то время женщины взрослели гораздо раньше, и двадцатилетняя барышня вполне могла быть в своем смешном для нас возрасте почтенной матерью семейства. То есть по своему житейскому опыту вполне могла стоять рядом с нынешней тридцатилетней женщиной.

Да, интересные вещи подбрасывает нам иногда жизнь. Может быть, история действительно повторяется на каждом витке спирали? Повторяется буквально, вплоть до совпадения имен, характеров, дней рождений?..

«И болезней», — шепнул мне внутренний голос. Я вздрогнул и сплюнул через плечо.

Все-таки интересно, действительно ли я видел на том снимке барышню по имени Сандра? Или мое неугомонное воображение просто выдумало прелестную блоковскую Незнакомку как повод для написания нового романа? Мое воображение способно на все. Оно способно даже свести меня с ума.

Я отложил дневник, подошел к столу и порылся в нижней тумбе. Там у меня лежит телефонный справочник, которым я часто пользуюсь во время работы. К примеру, там есть номера телефонов крупнейших архивных институтов России. В том числе, и Питерского института.

Я полистал справочник, нашел нужные мне сведения. Машинально посмотрел на часы, отметил, что рабочий день почти закончен: без десяти шесть. Но, если мне повезет, я смогу застать на месте чрезмерно пунктуального сотрудника.

Я набрал одиннадцать нужных цифр и замер с трубой, прижатой к уху. «Пускай кто-нибудь ответит!» — молил я всех известных мне богов. — Хоть бы кто-нибудь!»

Боги откликнулись на просьбу, и через минуту ожидания мне ответил солидный мужской голос:

— Да.

— Игорь Дмитриевич? — спросил я неуверенно.

В справочнике указаны телефоны приемных, а так же полные факсимильные данные руководителей институтов. То есть имена, отчества и фамилии. Мне гораздо легче разговаривать с незнакомым человеком, если я знаю, как к нему обращаться. Поэтому я всегда набираю номера приемных.

Но я рассчитывал нарваться на секретаршу, и немолодой мужской голос меня слегка смутил. Неужели я говорю с директором архива?

— Это я, — ответил мужчина, ничуть не удивляясь. — С кем имею честь?

— Петербургский, — представился я. — Антон Николаевич Петербургский.

— Петербургский, — медленно повторил собеседник. — Постойте… Тот самый?!

Его голос стал радостным.

— Тот самый, — ответил я смущенно. Надо же! Директор Архивного института повторил слова барышни по имени Сандра, обращенные к моему прадеду!

Интонация не оставляла места сомнению: Игорь Дмитриевичу мои романы нравились.

— Я ваш горячий поклонник, — заверил меня собеседник.

— Благодарю вас…

— Особенно радует грамотная подача исторических подробностей.

— Благодарю…

— Сейчас, знаете ли, мало кто грешит знанием истории, хотя все рвутся писать исторические романы…

— Спасибо…

— За исключением дам, конечно.

— Да. Игорь Дмитриевич, у меня к вам деликатный вопрос, — удалось, наконец, мне вставить слово.

Собеседник споткнулся, замешкался и рассмеялся:

— Простите, разговорился. Так чем могу вам помочь, Антон Николаевич?

Я побарабанил пальцами по столу, раздумывая, как бы поделикатней приступить к делу.

— У вас работала Наталья Ивановна Егорова?

— Наташа?

Голос собеседника стал грустным.

— Работала, — ответил Игорь Николаевич после небольшой паузы. — Замечательная была женщина. Вы ее знали?

— Заочно, — ответил я очень обтекаемо. — Она мне как-то звонила…

— Да? — удивился Игорь Дмитриевич.

— Да. Она приехала в наш город отдыхать…

Я замолчал.

— Ах, да! — воскликнул собеседник с траурной интонацией. — Да-да! Конечно! Я позабыл, где вы живете!

Он тяжело вздохнул и грустно сказал:

— Такая беда… Утонула Наташа. Месяц назад похоронили.

Я похолодел. Неужели правда? Кто же тогда назначил мне встречу в номере санатория «Солнечный берег»? Кто передал мне эти документы?

— Она говорила, — начал я, взвешивая каждое слово, — что привезла для меня документы, касающиеся моего прадеда.

— Вот как? — удивился директор архива.

— А вы об этом ничего не знали?

— Ничего, — ответил собеседник. Судя по его тону, он действительно растерялся. — Что за документы?

Я снова побарабанил пальцами по столу. Осторожно, Антон, очень осторожно на поворотах!

— Я не знаю, — солгал я. — Я не успел ее увидеть. Значит, в институте не находили никаких документов, связанных с моим прадедом?

— По крайней мере, я об этом ничего не знаю, — ответил Игорь Дмитриевич.

— А могло быть так, что Наталья Ивановна… как бы это сказать…

Я замялся и умолк.

— Нашла документы сама и решила их тайно вынести из института? — договорил собеседник.

— Скажем по-другому: решила ознакомить с ним наследника. То есть меня, — смягчил я острые углы.

Игорь Дмитриевич долго молчал.

— В принципе, такие случаи у нас бывали, — сказал он мрачно. — Но Наташа!..

Он подумал еще немного.

— Не могу вам ответить определенно, — сказал он, наконец. — Воровать документы у Наташи не было никакой необходимости. Ее муж, знаете ли, весьма небедный человек. Он и институту помогал… Нет, продавать архивные папки Наташе не было смысла. Может быть, она хотела сделать вам приятное? Насколько я помню, Наташа ваши книги читала. И они ей нравились. Но опять-таки не понимаю, почему она это сделала за моей спиной? Неужели она не могла поставить меня в известность и попросить разрешения вывезти на время документы из города?

— А вы бы позволили? — спросил я.

Собеседник поперхнулся.

— Не знаю, — ответил он неуверенно. — Обычно не позволяю. Но, возможно, в этом случае сделал бы исключение.

Он немного подумал и спросил:

— А документы в ее номере нашли?

— Не знаю, — ответил я.

— Чудеса, — пробормотал Игорь Дмитриевич.

Я тяжело вздохнул.

— Ну, что ж, спасибо вам за помощь.

— Не за что, — ответил собеседник, но я понял, что он думает совсем о другом. О тех самых документах, которые, возможно, увезла с собой его бывшая подчиненная.

— Всего доброго, — сказал я.

И отключил телефон.

Остаток дня я провел, сидя у камина. Мне все время казалось, что кто-то стоит за моей спиной, и я время от времени резко оборачивался назад. Но кабинет был пуст, населявшие его призраки существовали только в моем больном воображении.

Я отправился спать очень рано. День выдался не то чтобы трудный, но какой-то изматывающий. Чрезвычайно изматывающий, несмотря на то, что я не написал ни одной страницы.

«Издатель меня в порошок сотрет», — подумал я мрачно. Именно подумал, а не сказал вслух. И ужасно обрадовался своей адекватности.

Я принял перед сном таблетку «донармила», попытался почитать какую-то книжку, валявшуюся на полу возле кровати, но скоро понял, что ничего не воспринимаю. Взгляд прилежно скользил по печатным строчкам, но мозг заблокировался пожарным занавесом и отказывался реагировать на внешние раздражители. Что ж, и так бывает.

Я отбросил книжку, выключил ночник и обхватил подушку двумя руками. Сплю я всегда на животе. Психологи говорят, что в такой позе обычно спят люди скрытные и не слишком коммуникабельные. Да, наверное, это моя краткая характеристика. Может, прав Егор и гороскопы вовсе не такая глупость, какой они мне кажутся? Не знаю.

Сон подкрался из-за угла, незаметно накрыл меня мягким, пуховым одеялом. Я провалился в глубокую черную яму и, падая, ненароком угодил в то место, которое греки именуют «подземным царством».

Передо мной простиралась широкая неподвижная река. Противоположный берег тонул в густом черном тумане, над рекой поднимался белесый мертвый пар. «Жуткое место», — подумал я, и невольно оглянулся, прикидывая, нельзя ли вернуться обратно.

Но вокруг, насколько хватало взгляда, меня окружали остроугольные неприветливые скалы, и найти в них лазейку, ведущую к миру живых, не было никакой возможности.

«Придется ждать перевозчика», — подумал я. Уселся на прибрежную гальку и принялся терпеливо ждать.

Перевозчик явился через некоторое время, которое я затруднился определить. Возможно, через десять минут, возможно, через час, возможно, через век. В этом месте время не имело никакого значения. Уже не имело значения.

Лодка материализовалась из белесого пара незаметно, словно соткалась из серых струек, поднимающихся над водой.

Я встал на ноги, отряхнул брюки и сощурил глаза, пытаясь разглядеть перевозчика. Кажется, греки называли его Хароном. Лодка приближалась ко мне совершенно беззвучно. Сквозь серый туман, стелившийся над рекой, проглянули темные доски, такие старые и гнилые, что было непонятно, как они еще держатся на воде. Из того же дерева, вероятно, был создан и корабль-призрак. «Летучий Голландец», обреченный вечно скитаться по морям и приносить гибель всем морякам, встретившимся на его пути.

По моим рукам пробежали колючие холодные мурашки.

В лодке был только один пассажир. Сначала мне показалось, что это фигура мифического перевозчика Харона, переправляющего души умерших на берег, с которого нет возврата. Но затем я увидел, что в лодке находится человек, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть.

Призрачная фигура, которую я видел, была женской.

Лодка приблизилась ко мне настолько, что я смог разглядеть не только ее силуэт, но и лицо, доселе скрытое широкополой шляпой. Женщина подняла голову, из-под вуали блеснули длинные, как у египтянки, глаза.

— Я жду, — сказал женщина, не разжимая губ. — Иди сюда.

И мертвое эхо подхватило ее слова.

Я вынырнул из сна, как из морской глубины, жадно хватая легкими воздух.

Минуту сидел на постели, пытаясь отдышаться. Сердце выбивало невероятной сложности ритмы, которые я никогда не смог бы повторить, на лбу выступила испарина.

Черт! Приснится же такое!

Я упал на подушку, не закрывая глаз. Вечером я не задернул штору, и луна светила в мое окно мертвым бледным светом.

Тихо. Страшно.

Некоторое время я пытался успокоиться и вернуть сон. Но сон, вспугнутый кошмаром, отлетел от моей постели, и поймать его в силки можно было только с помощью снотворного.

«Придется идти на кухню», — подумал я.

Машинально отметил, что именно подумал, а не произнес вслух, и снова похвалил тебя за адекватность.

Кряхтя, вылез из теплой постели и побрел вниз. Включил свет, открыл холодильник и достал с боковой полочки упаковку снотворного. Две таблетки за одну ночь — это, конечно, круто, но я должен выспаться. Должен хотя бы потому, что завтра мне предстоит наверстать все, что я не доработал в последнее время.

Я налил в стакан немного сока, кинув в рот прямоугольную маленькую пластинку и запил ее.

Закрыл холодильник, подошел к окну, выглянул в живую, дышащую тьму.

В саду у меня нет осветительных приборов. Обычно, если я устраиваю посиделки на свежем воздухе, то вытаскиваю из дома торшер с кучей всяких удлинителей. Я уже не раз думал о том, что нужно повесить в саду какие-то фонарики, но все эти благие намерения до сих пор остаются исключительно в проектах.

Сад поглотила ночная тьма. Деревья слились в одну темную абстрактную картинку, и отличить их друг от друга было невозможно.

Я неторопливо допивал сок, глядя в шуршащую листьями ночь, как вдруг…

Вдруг! Снова «вдруг»! Ненавижу это слово!

…вдруг увидел, что в темноте плавно движется что-то светлое.

Сначала я подумал, что ко мне в сад забрела бродячая собака. Но пятно приближалось, увеличивалось в размерах и через минуту выросло в человеческий рост.

— Что б тебя, — сказал я негромко. Спохватился и умолк. Договорились же, никаких разговоров вслух!

У меня в саду, несомненно, бродит человек. Человек, одетый во что-то светлое. «Бомж?» — подумал я. И тут же пожал плечами. Интересно, как он сюда забрался? Забор у меня высокий, без лестницы не обойтись…

«Вот сейчас пойду, и все выясню», — подумал я с раздражением. Поставил пустой стакан на стол, не выключая света на кухне, отправился в сад. По дороге бросил короткий взгляд на часы. Полночь. Время призраков.

— Я в это не верю, — сказал я громко. И даже не одернул себя за разговоры вслух. Что за мистика, в конце концов!

Я шел к входной двери, по дороге включая свет везде, где только мог. В кухне, в коридоре, в кабинете, на веранде, перед крыльцом…

Отпер дверь, выскочил в сад, дышавший дождевой свежестью, сердито огляделся вокруг. Никого.

— Глюки? — спросил я вслух.

Светлое пятно мелькнуло в глубине дачи, удаляясь к моей любимой скамейке под яблоней. Я двинулся следом за ним, словно заарканенный. Пятно плыло впереди, завораживая взгляд ровностью движения, а я трусил за ним, покорно, как домашняя собачка. Дошел до большого куста фундука и остановился.

Впереди смутно прорисовывалась скамейка, стоявшая под яблоней. На скамейке сидела женщина в длинном светлом платье и широкополой шляпе. Вуалетка, свисающая с тульи, мешала мне разглядеть ее лицо. Женщина сидела, опустив голову. Мне показалось, что она внимательно разглядывает свои руки, затянутые в светлые перчатки.

Я ухватился одной рукой за куст орешника, второй безжалостно ущипнул себя за бедро.

Боль пришла немедленно, с радостной жестокой готовностью, но женщина, сидевшая на скамейке, не исчезла. Я стоял неподвижно и смотрел на нее во все глаза.

«Надо надавить на глазное яблоко, — подумал я, не выходя из своего странного оцепенения. — Если предмет реальный, он раздвоится, если это галлюцинация — нет». Медленно, как во сне, я поднял правую руку и надавил на правый глаз. Фигура женщины раздвоилась.

— Не может быть! — сказал я вслух.

Женщина подняла голову и взглянула не меня. Неожиданно мне стало очень холодно.

— Кто вы? — спросил я. Женщина не ответила.

Я сделал шаг вперед. Женщина следила за моим приближением спокойно, не отрывая от моего лица взгляда длинных, как у египтянки, глаз.

Я подходил к скамейке и чувствовал, как усиливается холод, летящий мне навстречу. Холод окутал мое тело снеговым покрывалом, и через минуту я уже стучал зубами.

Я протянул руку вперед, попытался дотронуться до плеча женщины, сидевшей передо мной. Но рука провалилась в пустоту, а женская фигура растаяла, растворилась в ночи, как мой недавний кошмар.

Я обхватил себя руками за плечи, клацая зубами. Страха не было. Была только одна безнадежная покорность судьбе.

— Здравствуйте. Приехали, — сказал я вслух, уже не пытаясь себя контролировать. — Вот ты и псих.

Я закрыл лицо руками, постоял минуту, качаясь, как пьяный. В мозгу крутилась только одна фраза: «Вот ты и псих, вот ты и псих, вот ты и псих…»

Ощущение холода стало ослабевать и вскоре исчезло. Я отнял руки от лица и огляделся вокруг. Пусто.

Я повернулся спиной к скамейке и побрел в дом.

Обошел все комнаты, но женщина в светлом платье и широкополой шляпе скрылась в глубинах моего больного сознания и не хотела оттуда показываться.

Тогда я вернулся в спальню. Снотворное сделало свое дело: веки налились тяжестью, я почувствовал, что ноги мои слабеют и подкашиваются.

Я лег на кровать, не выключая свет. Закрыл глаза и несколько минут пролежал неподвижно. Холодно. Мне снова холодно.

Я открыл глаза и присел на постели, борясь со сном. Холод предупреждал о ее появлении. И он меня не обманул. Женщина стояла напротив кровати, у противоположной стены. Стояла молча, не пытаясь заговорить или приблизиться.

— Что ты хочешь? — спросил я.

Она смотрела на меня длинными глазами, на губах у нее играла печальная улыбка.

— Скажи мне, что тебе нужно? — снова спросил я.

Тишина.

Женщина оторвалась от стены, проплыла над полом и скрылась из глаз в полутьме коридора.

Я упал на подушку, и глаза мои закрылись. Душу сковал то ли сон, то ли тяжелый долгий обморок.

Утро разбудило меня идиллическими птичьими голосами. Но я не обрадовался ни летнему солнцу, ни теплому ясному дню, ни звонким птичьим перепевам. Голова моя раскалывалась на части, а когда я попытался подняться с кровати, то обнаружил, что страдаю еще и потерей координации. Об этих симптомах я уже читал в разных статьях медицинских изданий, и прекрасно понимал, что они означают. Они означают, что я перехожу из мира реального в мир душевных сумерек.

Я уселся на край кровати, закрыл лицо руками и несколько минут сидел в такой позе, беззвучно оплакивая самого себя.

Конец. Это конец. Случилось то, чего я боялся больше всего на свете. Даже больше, чем смерти.

Однако пока я не совсем расстался с миром реальным, я решил бороться за каждый отведенный мне миг. Я заставил себя подняться с постели и добраться до ванной. Выкрутил до упора холодный кран, переключил его на душ и влез под ледяные струи. Стоял под отрезвляюще холодной воды до тех пор, пока голова не обрела прежнюю ясность, а движения не стали вполне контролируемыми. Тогда я вылез из ванной, закрутил кран и докрасна растерся жестким полотенцем.

— Я вполне нормален, — сказал я вслух. Внутри меня кто-то засмеялся тоненьким противным голосом.

Я вздрогнул. Вернул полотенце на место, накинул халат и побрел на кухню. Включил чайник, открыл холодильник и обнаружил, что мысли о еде вызывают рвотный синдром. Я захлопнул холодильник и присел на стул. Этот симптом я тоже хорошо помню. Он удивительно точно вписывается в общую картину начинающейся шизофрении.

— Нет, — сказал я вслух. — Никакой я не шизофреник.

В подтверждении своих слов я достал из холодильника сыр, нарезал его толстыми ломающимися кусочками, при этом стараясь дышать в сторону. Обоняние внезапно обострилось, и меня тошнило не только от вида еды, но и от ее запаха. Наверное, так же тошнит по утрам беременных женщин.

— Но я-то не беременная женщина, — резонно возразил я неизвестно кому.

Бросил в чашку две ложки растворимого кофе, налил в стакан апельсиновый сок. Мне опять мучительно хотелось пить. Господи, что со мной? Впрочем, при чем тут господь? Что со мной происходит, я прекрасно знаю и без него. Шизофрения, как и было сказано.

Я добавил в кофе пару ложек сахара, размешал его и сделал осторожный пробный глоток. Получилось. Желудок наполнился благодатным теплом, состояние паники немного отступило.

— То-то же, — сказал я.

Сделал себе небольшой бутерброд из полузасохшего хлеба и куска брынзы, поднес его ко рту. В ноздри ударил соленый запах, все внутри взбунтовалось и перевернулось. Я опустил руку и немного подождал. Нужно что-то съесть. Обязательно нужно. И не только потому, что вчера я ничего не ел. Нужно еще потому, что этот неуклюжий бутерброд — мой щит в борьбе с болезнью под названием «шизофрения». Если я его съем, значит, никакой болезни у меня нет. Я его обязательно съем.

Я поднес бутерброд к губам, перестал дышать и зажмурил глаза. Открыл рот, откусил маленький кусок чего-то жестко-колюче-соленого. Перемолол зубами и проглотил. Отвратительный кусок пищи достиг желудка и упал в него, как мина замедленного действия. Гадость какая.

Я сделал глоток кофе. Пить кофе было значительно легче, чем есть бутерброд. Организм жаждал влаги, как растрескавшаяся от долгой засухи земля. Я залпом выпил стакан сока и тут же упал на стул, такой тяжелой работой оказалось это простое действие.

— Что со мной? — спросил я вслух. Посмотрел на бутерброд, и понял, что больше не смогу проглотить ни кусочка.

Выбросил остаток хлеба и сыра в мусорный пакет, допил кофе и еще минуту посидел неподвижно.

Через некоторое время голова прояснилась и перестала болеть. Очевидно, кофе оказал свое благодатное воздействие на мой измученный организм. Чем измученный? Перепадами давления?

Я посмотрел в окно. Вчерашний неуютный мокрый день растворился в брызгах солнечного света. Перепад давления явно имел место, но никогда раньше я не отмечал погодных контрастов на собственной шкуре.

— Гипертонический криз? — спросил я себя.

Встал со стула, мысленно отметил, что ноги слушаются. Дошел до Олиной комнаты, порылся в ее шкафах, нашел небольшой электронный тонометр. Нацепил на руку браслет, накачал резиновую грушу. По табло побежали ряды быстро меняющихся чисел, в глазах зарябило. Вот остановилась и высветилась красным светом цифра «50». Это значит, что нижнее давление у меня понижено.

Цифры снова замелькали так стремительно, что у меня закружилась голова. Я отвел глаза в сторону и следил за калейдоскопическими узорами краем бокового зрения. Наконец хаотичное мигание остановилось, снова загорелась красная лампочка. Я взглянул на табло. Девяносто. Мое давление пятьдесят на девяносто. Пониженное, что и говорить. Но все же не настолько низкое, чтобы терять сознание и координацию движений.

Я вернул тонометр на место, спустился на кухню и налил себе еще одну кружку кофе. Поворошил в холодильнике груду таблеток, но решил не заниматься самолечением и не стал принимать лекарства. Обойдусь.

Я насыпал в кофе две ложки сахара, размешал их и отправился в кабинет. Поставил кружку на стол, включил компьютер и попытался сосредоточиться на работе.

«Пентюх» начал грузиться с привычным скрежетом, но моя голова, обычно работающая синхронно с ним, оставалась пустой. «Пентюх» выдал всю нужную информацию и остановился, разглядывая меня озабоченно мерцающим глазом старого корейского монитора.

Я сидел перед своей машиной, как будто не совсем уже живой. В голове царила пустота, руки лежали на коленях тяжелыми плетьми.

— Что с тобой? — спросил «пентюх» после минутного ожидания.

— Мне плохо, — пожаловался я.

— Что-то болит? — озаботился мой верный друг.

— Нет, — ответил я. — В том-то и дело, что нет.

Я немного помедлил и признался:

— По-моему, я схожу с ума.

— Брось! — не поверил «пентюх». — Это ты-то с ума сходишь? Ерунда! Ты нормальней, чем я!

— А призрак ночью? — привел я неопровержимый довод.

— Какой призрак? — не понял «пентюх».

— Женский, с фотографии! Понимаешь, она удрала со снимка и теперь разгуливает, где хочет. По дому, по саду…

— Приснилось! — объяснил «пентюх».

Я вздохнул. Дай-то бог, что это был сон. Это моя единственная и последняя надежда.

Зазвонил мобильник. Я обрадовался звонку, как никогда в жизни. Телефон был маленьким мостиком, соединяющим меня с миром нормальных людей.

Я нажал сетевую кнопку, предварительно взглянув на определитель. Сашка.

— Привет! — сказала она обычным жизнерадостным тоном.

— Привет, — ответил я так радостно, что сам удивился.

— Как дела? — продолжала источать Сашка запасы своего неисчерпаемого жизненного оптимизма.

Я поперхнулся. Не знаю, как ответить. Но пока я раздумывал, Сашка продолжала разговор сама:

— Я роман закончила!

Все мое хорошее настроение полетело псу под хвост.

— Да? — спросил я, стараясь говорить радостно. Но чуткое Сашкино ухо тут же отметило смену тона.

— Ты передумал? — спросила она подозрительно.

— Нет, что ты, — ответил я поспешно.

Она немного оттаяла.

— Значит, покажешь издателю?

— Покажу, — согласился я мученически.

— Не слышу энтузиазма, — сказала Сашка хмуро.

— Прости, — покаялся я. — Просто думаю о том, что сначала должен прочитать его сам.

— Ты мне ничего не должен, — отрезала Сашка.

— Ну, не в том смысле, — заюлил я. Господи, почему я все время наступаю девочке на мозоль?! — Я имею в виду, что могу тебе немного помочь.

— Чем это?

— Пригладить язык, например…

— Обойдусь, — ответила Сашка грубо. — Покажи издателю в том виде, в каком он есть. Если роман плохой, пускай он сам мне об этом скажет.

Я тихонько вздохнул. Скажет, девочка моя. Непременно скажет. У издателя острый профессиональный нюх, позволяющий поставить безошибочный диагноз любому шедевру уже на десятой странице.

И я точно знаю, что он скажет, прочитав первые десять страниц Сашкиного романа. Он скажет только одно слово: «Любительщина!» А это слово означает в переводе непроходной балл.

— Ты чего молчишь? — спросила Сашка подозрительно.

— Саш, у меня глюки начались, — сказал я неожиданно для самого себя.

Сашка не удивилась.

— У тебя вечно глюки! — напомнила она. — Забыл, как в прошлом году тебе мерещились преследователи и рэкетиры?

— Это были телефонные звонки, — попробовал отбиться я. — Что еще подумаешь, когда тебе без конца звонят и молчат?

— И что выяснилось в итоге? — продолжала Сашка безжалостно.

— Саш!

— Выяснилось, что тебе без конца звонила семиклассница, которая вступила в период полового созревания и зачитывалась твоими романами!

— Саш!

— Ты мне даже не рассказывай, что тебе мерещится на этот раз, — закончила Сашка. — Это шутки твоих поклонниц.

Я не стал ей возражать. Вы бы смогли рассказать о женщине, убежавшей со старого снимка, такой трезвой и здравомыслящей особе? Вот и я не смог.

— В общем, я сейчас скину тебе роман по электронной почте, — подвела Сашка итог нашего разговора.

— Скидывай, — согласился я покорно.

— А ты переправишь его издателю.

— Переправлю.

— И без всяких твоих штучек-дрючек и авторских аннотаций!

— То есть? — не понял я.

— Не нужно сообщать, что это роман одной твоей хорошей знакомой, которая спит и видит себя в шапочке с буквой «М». Мастерица, значит, — пояснила Сашка, хотя я прекрасно помнил «Мастера и Маргариту».

— Не буду, — пообещал я.

— Просто отправь роман издателю и попроси его дать объективный отзыв.

— Хорошо.

— По-моему, эта книга у меня получилась, — сказала Сашка озабоченным «писательским» тоном.

Я промолчал. Не знаю, не читал. И не придется читать, к великому моему облегчению.

— Все, принимай почту, — заторопилась Сашка и отключила телефон.

Я вылез из-за стола, подошел к окну и стал смотреть в веселый летний сад, до блеска отмытый вчерашним дождем. Компьютер за моей спиной издал короткий деликатный писк. Почта прибыла, надо полагать.

Я вернулся к столу, проверил свой почтовый ящик. Точно. Роман на месте. Я переадресовал его на сайт моего издателя и отправил с глаз долой.

— Баба с возу, кобыле легче, — сказал я вслух.

Тут же испугался циничной поговорки и оглянулся по сторонам. Я перестал ощущать себя хозяином в доме. Наверное оттого, что нас теперь было здесь двое. Я и незнакомка с фотографии. А может быть, я и мое больное сознание. Уж не знаю, какой вариант мне больше нравится.

Весь день я просидел перед компьютером, уставясь отчаянным взглядом в пустой экран.

Я не мог написать ни одной строчки.

Хуже всего было то, что в моей голове теснилось множество образов и сюжетных поворотов, но все они походили на бредовые видения до такой степени, что материализовать их я просто побоялся. Со мной происходило что-то странное. Что-то очень странное. И это меня пугало.

Весь день я, не переставая, хлестал то минералку, то остатки сока из холодильника. Минут на сорок после этого голова обретала ясность, и я даже пытался что-то отстучать на компьютере. Затем наступал обратный эффект.

Образы в голове утрачивали ясные очертания, превращались в карикатуру на самих себя. Повороты сюжета начинали изобиловать ухабами и провалами, выстроить их в ровную, понятную глазу линию, не получалось.

Я промучился весь день и встал из-за стола совершенно больным.

Пересел в кресло у потухшего камина, машинально взял с журнального столика толстую тетрадь в потертом кожаном переплете. Уложил ее на колени и застыл, разглядывая остановившимся взглядом едва заметные переплетения кожаных морщинок.

— Ну, привет, Николай Антонович, — сказал я с усмешкой. — Вашего полку прибыло.

20.05.05.

«Отчего-то мне в последнее время не работается. Не знаю, виновата ли в этом несносная сырость дождливой последней недели, или меня начинает одолевать обычная весенняя хандра. Да, наверное, всему виной месяц май.

Не люблю весну.

Сам не знаю почему. В это время года я чувствую себя выбитым из привычной размеренной душевной колеи. Отчего-то весной меня всегда охватывает беспокойство, печаль, недовольство своей жизнью… в общем, все то, из-за чего я и решился писать дневник.

Мне хотелось выплеснуть наружу чувства, отравляющие мою кровь, перелить их на бумагу, но я понимаю, что у меня ничего не получилось.

Лизу беспокоит мое состояние. Недавно я повысил голос на жену. Повысил голос на женщину! Никогда в жизни я не позволял себе такого вопиющего отвратительного поступка!

Впрочем, Лизе не нужно ничего объяснять. Иногда мне кажется, что она понимает природу моих душевных метаний гораздо лучше меня самого.

Что ж, я искал в женщине мать, и я ее нашел.

Лиза — чудесная женщина. Умная, красивая, уравновешенная, с прекрасным терпеливым характером…

Что мне еще нужно? Не знаю.

— Мне кажется, ты чувствуешь себя виноватым, — сказала мне Лиза после того, как я накричал на нее из-за какой-то ерунды. Кажется, не нашел на обычном месте своих любимых запонок.

— Виноватым? — удивился я.

То есть сначала удивился. А потом понял, что Лиза права.

Права, как обычно!

Со времени моей последней поездки к Блокам, я все время думал о той девушке.

О Сандре.

Эти мысли меня одновременно раздражают, мучают и приносят какую-то тайную извращенную радость. Я знаю, что не должен потакать себе в этом увлечении, но не могу остановиться. Меня увлекает за собой чувство, которому не принесет счастье никому из нас: ни мне, ни Лизе, ни девушке, которую я видел только раз в жизни.

Но остановиться я не могу. Хочу, но не могу. Впервые в жизни женщина обрела надо мной такую власть. Самое страшное то, что она не сделала для этого никакого усилия.

Я думаю, что она и сама об этом не знает.

Хочу увидеть ее еще раз. Может быть, виной всему минутный дурман, вечерний свет, запах цветущей сирени… Не знаю!

Я должен увидеть ее еще раз. И тогда туман либо развеется, либо поглотит меня окончательно».

Я отложил дневник в сторону.

Что ж, вполне понятная ситуация. Поздно повзрослевший мальчик, выбравший в жены женщину-мать, наконец влюбился. Заболел мучительной для его возраста первой любовью. Ведь корь и ветрянка гораздо легче переносятся в детстве, чем в более позднем возрасте.

Наверное, то же самое можно сказать и о любви. Это такая же болезнь, как и всякая другая. И как у всякой болезни, у нее могут быть свои рецидивы. Отчего-то мне кажется, что рецидив болезни прадеда был таким страшным, что лучше мне о нем не знать. Жил же до этого, и ничего!

Но любопытство не давало покоя. Начало рукописи разбудило мой интерес и требовало его удовлетворения. Я снова взял тетрадь в руки и открыл ее.

25.05.05.

«Тянул, сколько мог. Мне казалось, что прошла целая вечность со дня моей предыдущей поездки в Шахматово. Оказалось, всего две недели.

Ждать ответного визита больше нет сил. Я прекрасно понимаю, каким навязчивым должно выглядеть мое поведение, но все-таки еду в Шахматово незваным гостем.

Будь, что будет».

Очень короткая запись. Тут и комментировать нечего: попался прадед на крючок, как золотая рыбка. Я мысленно поблагодарил судьбу за то, что никогда не испытывал подобных чувств. Зависимость от другого человека страшила меня не меньше, чем алкогольная зависимость. Поэтому я всегда жестко дозировал и то, и другое.

Я совершенно четко знал, сколько вина могу выпить за один вечер и насколько сильно могу привязаться к той или иной женщине.

Благодарение богу, корью и ветрянкой я переболел вовремя. Как и первой любовью.

В отличие от моего прадеда.

Я раскрыл дневник и продолжил чтение.

26.05.05.

«Странная получилась поездка.

Видел одну только Сандру, а больше, пожалуй, никого. Хотя вру. Ее мать заставила меня вернуться в реальность самым прозаичным образом: попросила осмотреть дачу на Васильевском острове, которую она сняла до конца лета.

Я обрадовался.

Во-первых, потому что могу быть полезен семейству Елагиных. Во-вторых, потому что Анна Ильинична (мать Сандры) пригласила меня бывать у них.

«Буду, непременно буду!» — хотел закричать я, но вовремя сдержался и ответил что-то учтиво-безразличное.

Менделеевы уехали в Петербург. Вместе с ними уехал и Саша Блок. Визит мой выглядел оттого вдвойне неловким, но все искренне старались не дать мне это почувствовать. Все, кроме Сандры.

Нет, она не была неучтивой. Она была просто безразличной.

Так прошел этот невыносимо тягостный и одновременно счастливый для меня день. Попытался поговорить с девушкой, ради которой приехал в Шахматово, и не сказал с ней почти ни слова.

Что ж, съезжу, осмотрю снятую ими дачу. Заручусь благодарностью маменьки, до которой мне, откровенно говоря, нет никакого дела.

Что еще остается?»

Я отложил дневник и отправился спать.

Последние дни проходили точно так же, как и предыдущие.

Болезнь стремительно прогрессировала. Я полностью утратил аппетит и боялся смотреть на себя в зеркало. Оно отражало незнакомого страшного человека с затравленным взглядом ввалившихся глаз, небритого и неопрятного, как бомж.

Вы уже поняли, что я перестал бриться. Вернее, мне пришлось перестать это делать.

Болезнь облагодетельствовала меня новым симптомом: мелкие ранки очень долго не заживали и сильно саднили кожу.

Я обнаружил это случайно, когда собирался побриться после двухдневного перерыва. Тронул пальцем щеку и увидел, что на пальце осталась маленькая кровавая точка.

Небольшой порез, который я сделал в прошлый раз по неосторожности, до сих пор не затянулся и начинал кровиться от самого легкого прикосновения.

Итак, вдобавок ко всему мы имеем еще и плохую свертываемость крови.

Этот симптом не упоминался в перечне основных признаков шизофренической болезни, поэтому я отметил его почти без страха.

Надо полагать, это помимо шизофрении у меня прогрессирует какая-то болезнь крови.

Есть я по-прежнему не мог.

Честно говоря, это пугало меня больше всего. Я не знал, сколько времени смогу продержаться без пищи. Рано или поздно я ослабею до такой степени, что мне придется позвать кого-нибудь на помощь и признаться в своем слабоумии. А также в том, что дома я теперь живу не один.

К присутствию незнакомки в длинном платье и широкополой шляпе я привык настолько, что перестал ее бояться.

Впрочем, почему я называю ее незнакомкой? У дамы есть имя. Зовут ее Александра Викторовна Елагина, но знакомые могут называть ее просто Сандра.

Так же ее называю и я.

Она появляется только ночью. Днем не хочет или не может…

Я вижу ее только с наступлением сумерек.

Сначала я пробовал вооружиться Сашкиным доводом, и почти уговорил себя, что это шутки моих поклонниц. Кто-то из них разыгрывает меня, переодеваясь в старинное платье и разгуливая по саду и дому.

Ведь каждому нормальному человеку понятно, что привидений не существует!

Довод выглядел привлекательно, но впоследствии оказался несостоятельным.

Сандра подпускала меня настолько близко к себе, что я мог дотронуться до нее, просто вытянув руку.

Я пытался это сделать. Пытался много раз. И вместо реальной осязаемой плоти моя рука проваливалась в ничто, в пустоту, в туман, в холодные испарения, которые сопровождали мою незваную гостью.

Она была, и ее не было.

Не понимаете? Ну, значит, вы нормальный человек. Чего нельзя сказать обо мне. К великому моему сожалению.

Появлению Сандры всегда предшествовал холод.

В теплом воздухе летней ночи внезапно появлялось морозное ледяное течение, и я стучал зубами, накидывая на плечи шерстяной плед. Трясся под ним и ждал, когда распахнется дверь, и на пороге спальни или кабинета возникнет фигура, сотканная из мертвого тумана.

Она плыла над полом, не касаясь его. Останавливалась неподалеку от меня и молча смотрела мне в лицо долгим пристальным взглядом.

Я перестал ее бояться, и просил только об одном: просил объяснить, что она хочет от меня. Но Сандра молча усмехалась и пропадала. Таяла на месте, как Снегурочка. Господи, чего же она от меня добивается?

Работать я больше не мог. Роман разваливался на куски. Хороший, почти законченный роман, которому никогда не суждено быть законченным. Жаль. Очень жаль…

Я отбывал время, сидя перед включенным компьютером, как приговоренный отбывает время в тюрьме. Не живет, не думает, не чувствует, а только отбывает.

То же самое делал я.

Сидел перед пустым экраном и смотрел в него, как смотрят за горизонт. Но ничего не видел.

Меня все время мучила жажда. Хорошо, что запасы минеральной воды в подвале были сделаны основательно. У меня оставалось примерно пять ящиков минералки и пара десятилитровых упаковок апельсинового сока. Этого мне хватит надолго. Может быть, хватит до самого конца.

Какого конца?

Я боялся об этом думать. Знал только одно: лучше умереть от голода, чем попасть в психиатрическую больницу.

Если бы у меня было оружие, я и задумываться бы не стал. Теперь я хорошо понимал состояние прадеда, пустившего себе пулю в висок. Ничего не может быть страшней, чем ощущение наступающего безумия. Ощущение надвигающегося мрака, готового поглотить тебя целиком.

Несколько дней подряд я избегал прикасаться к дневнику прадеда. Я смутно предчувствовал то, что прочитаю в конце, и откладывал этот момент, как мог.

Но как-то раз я встал из-за рабочего стола, выключил монитор с девственно-белым экраном, повернулся к камину и обнаружил, что Сандра сидит в моем кресле. Несколько минут я стоял неподвижно, ожидая, что будет дальше. Но Сандра сидела, не шевелясь, и молча смотрела на меня.

Я разомкнул пересохшие губы и хрипло спросил:

— Что ты хочешь?

Она молча положила руку на дневник, который лежал перед ней, на журнальном столике. Я проследил за сделанным ею движением. Рука, лежавшая на тетради, казалась сотканной из тумана. Сквозь светлую перчатку просвечивала темная кожаная обложка.

— Я должен это прочитать? — спросил я, хотя и так было понятно.

Он смотрела на меня, не отрываясь. Молчание раздражало меня все сильней.

— Скажи хоть что-то! — выкрикнул я яростно.

Она опустила голову, стала таять, растворяться в наступающих летних сумерках.

Я обхватил себя руками за плечи и яростно растер их. Холодно. Господи, до чего же холодно!

Я посмотрел на тетрадь, оставшуюся на столе. Дотронуться до нее после призрака было свыше моих сил. Поэтому я не сел в кресло, а направился к входной двери. Вышел в сад, запер за собой дверь и пошел к воротам.

Честно говоря, я и сам не знал, куда иду. По большому счету идти мне некуда, как выяснилось совсем недавно. Но оставаться в доме наедине с барышней по имени Сандра я больше не мог.

Я вышел за ворота, притворил створку и запер ее на замок. Огляделся кругом.

Лето тонуло в буйном щедром разноцветии. Ограды домов по обе стороны дороги пестрели вьющимися растениями и цветами. Перекликались птицы, изредка над ухом с сердитым самолетным гудением проносился шмель. В общем, природа шумно праздновала свое обновление, но меня этот летний праздник совсем не радовал.

Я прошел метров десять вдоль дороги и вынужден был присесть на огромный валун, приткнувшийся у обочины. Я стал задыхаться так, словно пробежал трехкилометровый кросс, сердце крепким кулаком колотилось в грудную клетку.

— Господи, что со мной? — спросил я неизвестно кого.

Мимо проехала старенькая белая «лада». Я проводил автомобиль тоскливым взглядом, но машина вдруг затормозила и остановилась. Открылась дверь, и водитель выбрался наружу.

«Интересно, почему она весь в черном? — подумал я вяло. — И волосы длинные. И борода. А может, он мне мерещится?»

Водитель обогнул машину, и я увидел, что он одет в рясу. Зрелище было настолько неожиданным, что я не выдержал и тихо рассмеялся. Священник за рулем! Вот так номер! Такого глюка у меня пока не было!

Священник смутился. Он был очень молод и еще не научился реагировать на неадекватное поведение окружающих философским образом.

— Простите меня, — начал священник, подходя ко мне. Я протянул руку и тронул край рясы. Ряса оказалась самая настоящая.

Священник отпрянул назад. Его глаза изумленно расширились.

— Это вы меня простите, — ответил я. — Я подумал, что вы мне мерещитесь.

Он смотрел на меня, не отрываясь, как Сандра. Затем мягко спросил:

— Вам плохо?

— Мне плохо, — ответил я покорно.

— Может быть, отвезти вас к врачу?

Я содрогнулся. Господи, только не это! Что угодно, только не психушка!

— К врачу не надо, — сказал я моментально охрипшим голосом.

— Как хотите, — ответил священник. Его голубые глаза смотрели на меня с тайным любопытством.

— Вы живете в поселке? — спросил он.

— Да.

— Тогда подскажите, пожалуйста, я правильно еду? Мне нужно попасть на церковное подворье.

— Вы едете правильно, — ответил я. — Еще пара километров, и вы увидите купол. Его сейчас листва закрывает.

— Спасибо, — вежливо сказал священник. Немного поколебался и предложил:

— Давайте я вас домой провожу. Мне кажется, что вы не здоровы.

Я обернулся и подбородком указал на оставшиеся в десяти шагах ворота.

— Вот мой дом.

Священник бегло взглянул на ограду.

— Вы дойдете? — еще раз уточнил он.

— Постараюсь, — ответил я с улыбкой.

— Ну, что ж…

Он переступил с ноги на ногу.

— Спасибо за помощь.

Хотел повернуться ко мне спиной, но я остановил его вопросом:

— Простите, как вас зовут?

— Отец Михаил, — ответил молодой человек, которому не могло быть больше тридцати лет.

— Отец Михаил, — повторил я и тихо засмеялся.

Священник не обиделся на мой неуместный смех. Стоял и с благожелательным интересом ждал продолжения разговора.

— Отец Михаил, — сказал я, отсмеявшись. — Вы верите в призраков?

Отец слегка приподнял брови.

— Церковь отвергает суеверия, — ответил он по-прежнему мягко.

Я кивнул. Так и думал. Мне все мерещится. Я элементарным образом сошел с ума.

— Скажите, а вы верите, что души убитых людей не могут успокоиться до тех пор, пока… Пока не расквитаются с убийцей, — нашел я удобную формулировку.

— Об этом сказано в Ветхом Завете, — ответил священник, не выражая ни малейшего удивления.

— Скажите, — продолжал я. — Если в доме… Одним словом, если в доме нечисто…

Я остановился и пристально взглянул на собеседника. Его лицо оставалось серьезным.

— Если в доме нечисто, — повторил я окрепшим голосом, — можно прогнать нечисть с помощью святой воды?

Отец Михаил вздохнул.

— Существуют специальные обряды, — сказал он неохотно. — Но это не цирковой аттракцион. На проведение подобного обряда должны дать разрешение вышестоящие. А дают они такое разрешение очень редко.

— А если я сам проведу этот обряд? — не отставал я. — Ну, не совсем обряд… Побрызгаю в доме святой водой… Поможет?

Священник посмотрел мне в глаза.

— Вы верите в бога? — спросил он вдруг. — Простите, что я спрашиваю, это дело глубоко личное, но если можете — ответьте.

Я посмотрел в сторону. Обдумал вопрос и ответил честно:

— Не верю.

Священник снова тихонько вздохнул. Как мне показалось, с сожалением.

— Не поможет? — догадался я. — Бог помогает только своим, да? От атеистов он отказывается?

— Это не он от вас отказывается, а вы от него, — ответил священник, и я невольно поперхнулся, такой справедливой и простой была высказанная им мысль.

— Да, пожалуй, — сказал я растерянно. Посмотрел на собеседника с некоторым уважением и спросил:

— А если покреститься? Поможет?

Отец Михаил неловко развел руками.

— Понимаете, — сказал он почти виновато, — вера в бога не исчерпывается соблюдением религиозных обрядов. Это важно, но это еще не есть истинная вера. Это всего лишь внешние ее проявления. Вера должна быть там.

Он прикоснулся пальцем к груди.

— Она иногда бывает так глубоко, что человек и сам не догадывается о том, что носит внутри. А иногда бывает наоборот. Человек соблюдает все обряды и предписания, знает наперечет все церковные праздники, постится, выстаивает службы, а внутри-то — пусто!

Отец Михаил снова развел руками.

— Пусто! — повторил он. — Нет веры, есть только показное благочестие! А там где веры нет, там и благодати нет.

— Ясно, — сказал я. Голова утомилась от долгого разговора и требовала передышки. Боже мой, каким же я стал слабым!

Я попытался приподняться с камня, но не смог и свалился обратно. Отец Михаил торопливо подхватил меня под локоть.

— Я помогу, — сказал он.

— Спасибо, — пробормотал я. — Пожалуй, помогите. До ворот проводите, если вам не трудно.

Очень медленно, опираясь на крепкую руку молодого батюшки, я дошел до своего дома. Остановился перед воротами, освободился от поддержки и сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — ответил священник вежливо. — Вы приходите в церковь. Побеседуем, познакомимся… Хочется лучше узнать своих прихожан.

— Я атеист, — напомнил я.

— Это ничего, — ответил отец Михаил. — Все равно приходите. Церковь для всех открыта.

— Вы теперь там работаете? — спросил я.

Священник улыбнулся. Улыбка была хорошая, не обидная.

— Служу, — поправил он. — На бога не работают. Богу служат.

— Ну, да, — пробормотал я. И повторил:

— Спасибо.

Отпер ворота, приоткрыл створку и пошел во двор с таким чувством, словно возвращался в фамильный склеп.

Священник стоял неподвижно и провожал меня взглядом. Закрывая ворота, я видел в его глазах удивление и озабоченность.

Остаток дня пролетел незаметно.

Я все больше погружался в сумрачный мир, тонул в нем, с удивлением и страхом отмечая каждый новый призрак, оживший в сознании. Наверное, такое же чувство испытывают тонущие люди. Погружаются в глубины, понимая, что никогда не выберутся обратно, и пытаются краем угасшего сознания ухватить то, что не дано увидеть другим. Оставшимся на поверхности.

Вот и я приобщился к обществу утопленников. Еще один пассажир «Титаника» с билетом в один конец. Только тонул я не в холодной океанской воде, а в собственном больном сознании.

Оно оказалось ничуть не менее глубоким, чем любая океанская впадина. Возможно, оно было даже гораздо глубже. Беда в том, что свет не достигает такой глубины, и мозг погружается во тьму задолго до того, как упадет на самое дно.

В этом сумеречном состоянии я провел какое-то время. Какое? Бог его знает. Время для меня больше не имело значения, оно превратилось в абстрактную категорию, в прямую, которая соединяет рождение и смерть. Рождение осталось далеко за плечами, а смерть приближалась с каждым сделанным вдохом и выдохом. Ведь я расходовал жизненную энергию уже тем, что просто дышал. А восполнять ее было нечем. Есть я по-прежнему не мог.

Я лежал на постели и пытался вспомнить сегодняшнее число. Впрочем, даже если бы я его и вспомнил, мне бы это мало что дало. Я не помнил, когда я приехал на дачу. Неделю назад? Две? Не знаю.

Телефон умер. Месяц назад меня этот факт только обрадовал бы. Даже один звонок в день казался мне раньше обременительным, а сейчас я бы обрадовался голосу незнакомого человека, ошибшегося номером. Скажу больше: я бы обрадовался даже звонку жены.

Но Оля не звонила. Наверное, я слишком часто давал ей понять своим недовольным тоном, что она мне мешает, что этот звонок некстати, что я занят серьезным делом, что мне нужно закончить главу, что не сейчас не до нее…

Я тихо застонал и закрыл глаза трясущимися руками. Вот я и добился своего. Остался в полной и абсолютной изоляции.

Конечно, я мог бы позвонить Оле сам. Но мне было стыдно просить ее о помощи. Чувство справедливости, или то, что от него осталось, говорило, что я не имею на это никакого права. Я слишком долго игнорировал жену.

Звонить Сашке мне тоже не хотелось. Ее мало интересуют мои проблемы и сложности. Ее по большому счету интересует только одно: рецензия издателя на ее книгу. И если я не могу сообщить ей ничего определенного, то лучше ее не беспокоить. Сашка будет недовольна пустопорожним трепом с нытиком вроде меня.

Единственный человек, которому я мог позвонить безо всякого повода, был Глеб. Но Глеб наслаждался заслуженным отдыхом на Красном море, и дозвониться туда я не мог. Абонент находился вне зоны действия сети.

Так что я лежал на кровати и смотрел в потолок.

Иногда комнату наполнял холод, и я, не глядя, мог сказать, что напротив моей постели стоит странная девушка по имени Сандра, история жизни которой была записана в дневнике прадеда. Правда, мое распоясавшееся воображение шептало на ухо, что там записана еще и история ее смерти. Проще говоря, история болезни под названием «поздняя любовь».

Сандра требовала, чтобы я дочитал дневник. Я не знал, зачем ей это нужно, но догадывался. Догадываться было так страшно, что я предпочитал не прикасаться к кожаной тетради, оставшейся на журнальном столике возле камина.

Так я и лежал на кровати, не думая ни о чем, не замечая хода времени, постепенно погружаясь в свое незаметно подступающее безумие.

Телефонный звонок вырвал меня из небытия, заставил очнуться и вернуться в реальность. Я открыл глаза, осмотрел свою спальню. Попытался понять, что это? Еще одна галлюцинация или действительно весточка из мира нормальных людей?

Звонок не умолкал.

Я вытянул трясущуюся, как у алкоголика, руку и пошарил по тумбочке. Нашел аппарат, с трудом донес его до лица и посмотрел на определитель.

Звонит издатель. Что ж, надо полагать, сейчас мы узнаем всю горькую правду о романе, который я недавно отправил на его сайт. Или я отправил его очень давно? Не помню.

Я нажал кнопку сети и приложил аппарат к уху.

— Да, — сказал я слабым пошатывающимся голосом.

— Антон?

Голос издателя ударил в мозг, как копье. Я сморщился и чуть отодвинул трубку.

— Не кричи, — сказал я тихо. — Я хорошо слышу.

Издатель удивился.

— Я никогда не кричу, — ответил он. — Ты, что, заболел?

Я выдавил из себя несколько астматических хрипов, означающих смех.

— Заболел, — ответил я.

Издатель встревожился. Помимо того, что я был его лучшей призовой лошадкой, он еще просто хорошо ко мне относился. Поэтому известие о моей болезни обеспокоило его вдвойне. Так сказать, с профессиональной и человеческой точки зрения.

— Что с тобой? — спросил я с искренней тревогой.

— Не знаю, — ответил я тихо.

— Не слышу! Говори нормально, не шепчи!

Я вздохнул, собрался с силами и увеличил громкость, насколько мог. Мог не намного.

— Я говорю, «не знаю»!

— Врача вызывал?

Я потер лоб дрожащей левой рукой. Только врача мне не хватало. Я и сам знаю, что со мной.

— Я сам знаю, что со мной, — сказал я вслух.

— Что с тобой? — повторил издатель мои последние слова.

— Не скажу, — ответил я себе под нос.

— Что-что? Не шепчи!

— Не скажу, — повторил я громче. Спохватился и быстро добавил:

— Ничего страшного. Не волнуйся.

— Ты надолго выпал из ритма? — спросил издатель после небольшой паузы.

«Навсегда», — хотел ответить я. Но не ответил.

— Антон! — позвал издатель.

— Тут я.

— Ты что, пьян?

Я хотел рассмеяться, но на это не хватило сил.

— Я не пьян, — ответил я. — Я болен.

— Только этим я и могу оправдать твой последний шедевр, — заявил издатель недовольным тоном. Ясно. Он считает, что я отправил ему на сайте собственную нетленку. Ну, правильно. Я ведь не написал сопроводительную записку. Сашка велела обойтись без авторских рекламаций, вот я и обошелся.

— Что за лабуду ты мне прислал? — продолжал издатель недовольно.

— Тебе не понравилось?

Издатель громко фыркнул. Я снова поморщился и немного отодвинул трубку от уха.

— Это, дружочек, мягко сказано. До конца эту фигню я читать, естественно, не стал…

— Естественно, — прошептал я.

— …хватило десяти страниц.

Я молча улыбнулся. Я, оказывается, специалист по прогнозам. Если издатель употребит еще слово «любительщина»…

— Любительщина! — припечатал издатель, и я слабо хмыкнул. Прогноз синоптиков сбылся на сто процентов. Бедная Сашка.

— Не узнаю тебя! — продолжал бушевать издатель. — Что за язык?! Ты, что, собрался редактировать Большую Советскую Энциклопедию? А герой? С каких пор твои герои стали разговаривать в такой жуткой, претенциозной манере? Печатать этот бред я, разумеется, не стану. Антон, встряхнись! Может, тебе нужно немного отдохнуть?

— Марк, это не мой роман, — прервал я издателя. Он говорил чересчур громко.

Издатель подавился не сказанными словами.

— Не твой? — переспросил он все еще ворчливо, но в его голосе сквозило явное облегчение. — Тогда какого черта ты прислал его на мой сайт?

— Мне нужно было знать твое мнение, — ответил я.

— Узнал? — осведомился издатель.

— Узнал, — подтвердил я.

— Надеюсь, больше ты таких сюрпризов подбрасывать мне не станешь.

— Не стану, — согласился я. — Только у меня к тебе есть еще одна просьба.

— Нахал, — ответил издатель, но уже беззлобно. Он убедился, что лучшая лошадка-призер не вывихнула колено, и это его очень обрадовало.

— Скинь свое мнение на мой сайт с пометкой «для Саши», — попросил я.

— А-а-а! — догадался издатель. — Молодой и начинающий?

— Вот-вот, — ответил я.

— Не мог отказать? — продолжал дедуктировать издатель. — Попросили через хороших знакомых и все такое прочее?

— Ты просто ясновидящий, — ответил я.

Издатель фыркнул.

— Черт с тобой, сделаю. Только я припечатаю пожестче, лады?

— Лады.

— Нечего молодому человеку зря время терять. Нет у него дарования книжки писать, пускай переключится на что-то другое. Общественно полезное.

— Вот так и напиши, — сказал я.

— Сам не мог сказать? — поинтересовался издатель.

— Мое мнение не считается авторитетным.

— Да ну? — не поверил издатель. — Почему?

— Сам знаешь, — ответил я. — Интриги, профессиональная зависть к молодому таланту и тому подобное…

Издатель громко вздохнул.

— Ох, уж эти мне самолюбивые таланты, — сказал он. — Знаешь, что плохо? Чем меньше таланта, тем больше самолюбия. Ладно, выручу. Но больше мне подобных опусов не присылай.

— Никогда, — пообещал я твердо.

— Теперь о главном.

Я внутренне подобрался. Знаю, что он сейчас спросит, но не знаю, что ему ответить.

— Когда ты закончишь свой роман?

Вот оно. Этого вопроса я и опасался. Мой роман застрял на двести восьмидесятой странице, и вытащить его оттуда не суждено.

Что ж, это в какой-то степени роднит меня с Диккенсом.(1) Приятное родство, черт возьми.

— Антон! — позвал издатель. Я вздрогнул и пришел в себя.

— Марк, я не знаю когда.

— Ничего себе, — возмутился издатель. — Как это понимать?

— Я завис, — объяснил я как мог.

— Что значит «завис»?

— Ну, не идет книга дальше. При всем моем желании не идет.

— На какой странице ты завис? — спросил издатель.

— На двухсот восьмидесятой.

Издатель облегченно вздохнул.

— Ну, это пустяки. Еще сорок-пятьдесят страниц максимум…

— Не идут они у меня, — повторил я. — Эти сорок-пятьдесят страниц.

— Могу подсобить, — предложил издатель. — Присылай то, что смог наваять, я посажу за компьютер своего редактора… Парень способный, твои книжки наизусть знает, сможет дописать в нужном литературном ключе и нужным литературным языком. Ты только набросай вкратце развязку.

Я снова вытер левой рукой испарину на лбу.

— Марк, ты же знаешь, я против таких подтасовок.

— А что прикажешь делать, если ты «завис»? — язвительно осведомился издатель. — У меня, между прочим, не богадельня! У меня, между прочим, плановое производство! У меня договор с типографией, и книжка твоя там значится! И предоплата, между прочим, произведена! Ты что, с неба упал?

Я почувствовал стыд за свою беспомощность. Действительно, почему мои проблемы должны выбивать из привычного ритма жизнь других людей?

— Марк, я постараюсь, — сказал я тихо.

— Не слышу! — громыхнул издатель, как олимпийский небожитель.

— Я постараюсь! — ответил я громко, собрав в кулак все свои силы. — Сяду и допишу!

— Вот так! — поддержал издатель с энтузиазмом. — Это уже деловой разговор! А то раскис, расклеился, у него горлышко болит, он не в силах конец дописать! Что б я этого больше не слышал!

— Хорошо, — ответил я послушно.

— Допишешь роман — и гуляй до августа. В конце сентября у нас по графику новая книга. До нового года должна уже выйти. Ты все помнишь?

Я не помнил ничего, но информацию воспринял.

— Я все понял, — ответил я, изменив формулировку.

— Вот и славно. Ладно, не буду тебя отвлекать. Сброшу на твой сайт рецензию, только на резкость не обижайся.

— Не обижусь, — ответил я. И позвал:

— Марк!

— Ау, — откликнулся он.

— Какое сегодня число?

Минуту длилось изумленное молчание. Потом издатель выпал из комы и негромко сказал:

— Ничего себе…

— Я на даче, — поторопился я с объяснениями. — Закопаться в глуши, общаться не с кем, вот и потерялся во времени…

— А ты телевизор иногда включай, — посоветовал Марк. — Тогда не потеряешься.

Я разозлился:

— Так ты ответишь, какое сегодня число, или мне телевизор включить?

— Двадцать девятое июня, — ответил издатель и разъединил связь.

Я вернул трубку обратно на тумбочку.

Двадцать девятое июня!

Интересно, это много или мало? Сколько времени я уже без пищи? Неделю? Десять дней? Больше?

Не помню.

Тем не мене, звонок издателя оказал на меня самое благодатное влияние. Голова немного прояснилась, я вылез из кровати и направился к кабинету.

Идти было тяжело. Меня водило из стороны в сторону, как пьяного, ноги ослабели до такой степени, что несколько раз подламывались, и я больно бился коленной чашечкой о твердый паркет.

Все же до кабинета я кое-как дополз.

Уселся за стол, краем глаза зацепившись за кожаную тетрадь, лежавшую на прежнем месте. Торопливо отвел взгляд и включил машину.

«Пентюх» начал грузиться с привычным скрежетом, которое я почему-то воспринял, как радостное. Застоялся мой старый конек-горбунок.

Я ждал конца загрузки и с тоской ощущал пустоту в голове.

Нет, ничего у меня не получится. Сегодняшний день не добавит к имеющимся двумстам восьмидесяти страницам ни одного печатного символа.

«Пентюх» заморгал единственным взглядом монитора и озабоченно спросил:

— Кто это?

— Это я, твой хозяин, — ответил я. — Не узнал?

Монитор слегка затуманился. «Пентюх» пытался сообразить, как вести себя с незнакомым человеком, называющим себя его хозяином.

— Почему же ты ничего не пишешь? — задал он каверзный вопрос.

— Не пишется! — ответил я горько. — Совсем не пишется!

— А хозяин писал! — торжествующе припечатал мой старенький компьютер. — По пятнадцать станиц в день писал, вот! И не прикидывайся, что ты — это он. Я хозяина сразу узнаю. По почерку.

Я понурился. Если уж меня не узнает мой старый добрый «Пентюх», значит, дело почти безнадежное.

Я выдвинул правый ящик стола, поворошил стопку фотографий, которые передала мне странная женщина по имени Наталья Ивановна. Обнаружил под ним то, что искал. Олину пудреницу, забытую женой в прошлый приезд. Вытащил из ящика почти плоскую квадратную коробочку, открыл ее и поднес к лицу. Увидел страшного небритого человека с осунувшимся потемневшим лицом и воспаленными кровавыми глазами. Уронил пудреницу, обхватил руками голову.

До чего неэстетичная вещь — сумасшествие!

Посидев в такой позе некоторое время, я немного опомнился.

Ну, естественно. Не бреюсь, бог знает сколько. Неделю, или две, точнее не помню. Не ем примерно столько же. Покажите мне человека, который при таких стартовых условиях будет выглядеть как Клод Ван-Дамм!

— Я болен, — объяснил я «пентюху». — Не ем ничего. Поэтому и выгляжу как беспризорный.

— У хозяина был хороший аппетит, — одобрил меня «пентюх».

— Был, — подтвердил я.

— И писал хозяин по пятнадцать страниц в день.

— Ну, не всегда, — скромно отмахнулся я.

— А ты даже одной страницы написать не в состоянии, — закончил «Пентюх» и отгородился от меня темным экраном.

Я откинулся на спинку стула и попытался собрать мысли. В этот момент телефон, который я притащил с собой из спальни, внезапно ожил и запищал. Я взял трубку, взглянул на определитель. Сашка. Может, уклониться от разговора? Ничего хорошего я девочке сообщить не смогу! Но потребность пообщаться с нормальным человеком оказалась сильнее страха. Я врубил телефон и поднес его к уху.

— Привет, — сказал я тихо.

— Это твои шутки, правда? — спросила Сашка, не отвечая на приветствие. Она источала такую бешеную энергетику, что я ощутил накал даже через телефонную трубку. Агрессия извергалась из слуховой мембраны, как вулканическая лава из огнедышащего кратера.

Честно говоря, я немного испугался. Не часто Сашка демонстрировала мне картину под названием «Последний день Помпей». Точнее говоря, ни разу не демонстрировала.

— О чем ты? — спросил я искательно.

— Я о хамской рецензии на мой роман, которая подписана твоим издателем!

Я бесшумно вздохнул. Итак, дело сделано.

— Почему ты считаешь это моими штучками? — спросил я.

— Ты же не хочешь, чтобы я перестала от тебя зависеть, правда? — продолжала Сашка. Мне показалось, что она тоже немного сошла с ума. От ненависти.

— Ты же хочешь по-прежнему контролировать каждый мог шаг, правда? И чтобы я при этом всецело зависела от тебя… От твоих денег, от твоего настроения, правда?

— Саш, ты о чем? — воззвал я, искренне озадаченный.

— О тебе! — закричала она, не владея собой. — О тебе! Ты же сам состряпал эту позорную рецензию от имени издателя, чтобы я больше не совалась на твою помеченную территорию! Тебе надоели мои попытки вырваться из-под твоего руководящего ока! И ты решил меня кастрировать, раз и навсегда! Чтоб не гуляла на твоем литературном поле!

— Ты сошла с ума, — сказал я тихо.

— Это ты помешался на своей гениальности! — закричала в ответ Сашка. — Это тебя уже перекосило от чувства собственной полноценности! Ах, не беспокойте его, он пишет книгу! Да кто ты такой? Как твоя фамилия? Достоевский? Булгаков? Диккенс?

— Саша, остановись, — сказал я, начиная заводиться.

— Ну, уж нет! — ответила Сашка голосом, который я перестал узнавать. — Раз в жизни я выскажусь! Ты, по-моему, давно перестал доставать ножками до этой грешной земли. Кто ты такой, Антон? Ты модный писатель. Модный, понимаешь? Модный, а не талантливый! Твои серенькие книжки раскрутились на общем безрыбье только потому, что нет по-настоящему достойного писателя. А может, нет по-настоящему достойного читателя. Но ты принял все за чистую монету: и свои литературные премии, и статьи лизоблюдов, которым твой издатель проплатил хвалебные рецензии…

Я взялся рукой за горло. Почему-то мне стало очень трудно дышать.

— Это ложь, — сказал я.

Сашка злобно рассмеялась. Внезапно она оборвала свой смех и грустно сказала:

— Если б ты знал, как я тебя ненавижу!

Я хотел спросить, что плохого я ей сделал, но не успел. Сашка разъединила связь. Мне показалось, что я услышал, с каким треском она впечатала трубку в аппарат. Я сидел неподвижно и разглядывал свой мобильник, из которого неслись рваные короткие гудки. Затем я отключил телефон и снова откинулся на спинку кресла.

Что ж, одним человеком в моей жизни стало меньше. Не скажу «близким человеком», по-настоящему близких людей у меня нет. Но все же меня терзала обида.

Это несправедливо. Несправедливо все, что она сказала.

Не верю, что издатель проплатил хорошую прессу. Не верю, что я всего-навсего модный писатель на имеющемся безрыбье. Не верю.

— Тогда вперед, — ехидно пригласил меня «пентюх». — Давай, докажи, что ты настоящий мастер! Я к твоим услугам.

Я подвинул к себе клавиатуру. Темный экран ожил и расцветился молочно-белой страничкой.

Я откашлялся и выбил дрожащим пальцем одну букву «я».

Оказалось, это все, на что я был способен.

Так мы просидели до конца дня. Я смотрел в пустой экран, «Пентюх» время от времени бросал мне ехидные ядовитые словечки. Сначала я пытался огрызаться, потом устал обороняться и только молча корчился, принимая удары.

В общем, дивно провел время.

Когда в комнате стемнело, я выключил компьютер и отправился в спальню.

Ночь прошла под знаком привычных кошмаров.

Я так привык к своим бредовым видениям, что давно перестал их бояться. Девушка по имени Сандра несколько раз приходила в мою комнату и стояла напротив моей кровати, разглядывая меня длинными загадочными глазами.

Я смотрел на нее и видел, как сквозь прозрачную бледную фигуру просвечивает картина на стене.

Присутствие Сандры давно перестало меня раздражать. При ее появлении я не испытывал ни страха, ни брезгливости. Только ежился, ощущая ледяное дыхание другого, нездешнего мира, которое она приносила с собой.

— Поговори со мной, — просил я, а она молчала. Разглядывала меня и молчала.

Но сегодня ночью что-то изменилось. Сандра подошла очень близко к моей кровати, наклонилась надо мной и прошелестела:

— Найди меня.

— Где ты? — спросил я.

Она качнула головой и начала расплываться в воздухе.

Впрочем, вполне возможно, что все это мне приснилось. Я уже давно перестал отличать границы мира реального от мира моих видений.

Пробуждение оказалось еще более тяжелым, чем обычно. Голова раскалывалась на части, зрачки резал даже неяркий дневной свет, приглушенный плотными шторами.

Я попытался подняться, и тут же в голову из шеи перекатилось тяжелое пушечное ядро.

Я замер на месте, пытаясь удержать равновесие.

Не получилось.

Я упал на подушку и вскрикнул от резкой боли, копьем ударившей в затылок.

Задышал часто-часто, пытаясь приноровиться, приспособиться к неприятному ощущению, ужиться с ним. Боль еще немного посверлила мой затылок электродрелью и улеглась на мягкое ложе мозговых полушарий.

Я снова попытался подняться. Очень медленно, считая про себя.

Получилось.

Неприятное ощущение в голове не прошло, но резкой боли удалось избежать.

Я присел на кровати и осмотрел комнату.

Предметы обстановки двоились и плавала перед глазами. Я немного поморгал, попытался сфокусировать зрение, но предметы упорно не хотели принимать ясные, четкие формы. Господи, до чего же неприятная штука — безумие!

Язык превратился в пересохшую мочалку, опух и начал занимать слишком много места. Я попытался облизать растрескавшиеся губы, но во рту не было ни капли влаги.

Да что же это такое! Пью жидкость, как верблюд, а в организме набирает темпы процесс обезвоживания! Что происходит?!

«Тебе нужно ехать в Город», — шепнуло благоразумие, которое каким-то чудом удержалось на своем месте.

— Как ты себе это представляешь? — спросил я с иронией. Говорить было нелегко, неповоротливый жесткий язык царапал небо.

— Очень просто. Сядешь в машину и поедешь, — ответило благоразумие.

Я присвистнул. Точнее, попытался это сделать.

— Ты считаешь, я смогу куда-то доехать? — осведомился я.

Благоразумие спохватилось и стыдливо умолкло.

Вот именно. Доехать я могу только до того света.

А пока передо мной стоит более скромная задача. Добраться до кухни и позавтракать обычным стаканом сока или минералки.

Я осторожно повернулся и опустил ноги на пол. Ноги подчинялись, но ощущал я их очень плохо. Посидел минуту, попытался пошевелить большими пальцами.

Пальцы шевелились. Слава богу.

— Ну, вперед, — сказал я сам себе. — Вставай. Только очень медленно.

Я приподнялся с постели, удерживая голову неестественно прямо, словно нес на макушке сосуд с водой.

Постоял, привыкая к новому положению. Голова была тяжелой, но резкая боль не возвращалась. Я уже понял, что самое неприятное время — первые десять минут после пробуждения. Главное — пережить эти десять минут, а дальше все пойдет гораздо легче.

Только вот переживать их с каждым днем все трудней и трудней. Сегодня у меня получилось. А завтра?

Что будет завтра?

Я испугался мысли о будущем. Будущее страшило меня гораздо больше, чем привидение, появившееся в моем доме или в моем больном сознании. Не нужно ходить к гадалке, чтобы представить мои недалекие перспективы.

В перспективе у меня палата в казенном доме, веселое буйное окружение, уколы, которых я боюсь как огня, и медленное, бесконечно медленное угасание в хороводе призраков.

— Ну, уж нет, — сказал я вслух. — Лучше застрелиться! Как прадед!

Я еще раз оглядел комнату, вспомнил, что нужно прихватить с собой мобильник, протянул руку к тумбочке.

И тут же ее отдернул.

На тумбочке рядом с телефоном лежала толстая тетрадь в плотной кожаной обложке.

Минуту я смотрел на дневник, как на привидение, затем протянул дрожащую руку и дотронулся до него.

Кожаный переплет отозвался в пальцах приятным ощущением прохлады.

Значит, не примерещилось.

— Я его сюда не приносил, — сказал я вполголоса.

Точно. Не приносил. Я ни разу не дотрагивался до рукописи прадеда с довольно давних пор.

Выходит, кто-то сделал это за меня. Кто?

Смешной вопрос. В доме нас только двое. Я и мое фамильное привидение.

— Ты меня достала! — сказал я вслух, обращаясь к Сандре.

Но ответа не получил. День принадлежал живым, а ночь — мертвым.

Я взял дневник, свернул его трубой, сунул под мышку, как градусник, и отправился на кухню.

Переход занял у меня рекордно долгое время: десять минут. Но в конце концов я добрался.

Открыл дверцу холодильника, отметив про себя, что сделать это оказалось трудней, чем вчера.

«Слабею», — подумал я. Достал открытый пакет апельсинового сока и чуть не выронил его из рук. Чудом сумел удержать упаковку и шлепнул ее на пол. Из надрезанного картонного горлышка плеснулась желтая жидкость.

Странно, пакет весит гораздо больше, чем вчера. Я, конечно, сильно ослабел, но точно помню, что вчера жидкость болталась на самом дне и из горлышка не переливалась.

Интересно, когда я открыл эту упаковку?

Я напрягся в попытке вспомнить. На дне глубокого колодца памяти что-то нехотя шевельнулось.

Память подсказывала, что со дня последнего приезда я открывал пакет сока всего один раз. Значит, это именно тот пакет. Но его содержимое не только не убывает, а еще и прибывает!

Так бывает, спрашиваю вас? Бывает?

Конечно, нельзя полагаться на мое больное сознание. Оно вполне могло отрезать лишний кусочек информационной пленки. Возможно, я открываю десятки пакетов, просто эту ненужную подробность мой мозг удалил на монтаже. Да, скорее всего, так и было.

Но мысль о странном пакете не заканчивающегося сока засела в моем мозгу и требовала ясности.

Обычно, одного пакета мне хватало на полтора — два дня. Судя по моей отросшей щетине и подкашивающимися от голода ногам, я не ем целую неделю. Это как минимум.

Зато жидкости за это время я выпил раз в пять больше нормы. Выходит, я уже должен был уничтожить больше десяти литров сока! Куда же я девал пустые пакеты?

Я открыл дверцу под мойкой и осмотрел мусорную корзину.

Мусора собралось много. Я ни разу не выносил корзину к общему контейнеру, стоявшему на повороте дороге в город. Точно помню. Ни разу.

Я поворошил кучу в ведре. Пустых пакетов в нем не было. Ни одного.

Вопрос: куда девались пустые пакеты, если они были? Не могли же они раствориться в воздухе!

Я налил себе стакан сока, не торопясь, выпил его. Немного посидел за столом, чувствуя, как проясняется голова. Это был мой любимый момент дня, момент, когда после выпитого стакана жидкости наступала трезвая ясность. Я ощущал даже небольшой подъем сил, который, правда, длился недолго. Обычно я пытался использовать этот короткий промежуток времени для того, чтобы поработать. Сегодня я решил добраться до подвала и проверить свои питьевые запасы.

По поводу минералки у меня тоже возникли некоторые подозрения.

В холодильнике стояла всего одна пластиковая бутылка. Жидкость из нее, как и из пакета с соком, не убывала.

Интересно, что за чудеса?

Я спустился в подвал и проверил имеющиеся резервы.

Так я и думал. Все на месте. Две десятилитровые упаковки сока не тронуты, минералка в ящиках не распечатана.

Очень интересно. Что же я пил все это время?

Я в задумчивости побрел назад. Вернулся на кухню, открыл по очереди все шкафы и шкафчики.

Ни пустых, ни полных упаковок там тоже не было.

— Что за чудеса? — спросил я вслух.

Мне никто не ответил.

Я пожал плечами. Голова, отвыкшая от умственной гимнастики, стала неповоротливой и ленивой. Додумать проблему до самого конца я не смог.

Забрал со стола дневник, пошел в кабинет.

Компьютер включать не стал. Мне было тяжело сидеть напротив моего любимого старенького «пентюха», который перестал меня узнавать. Поэтому я сел в кресло возле холодного камина, положил тетрадь на журнальный столик, с трудом подтащил его к себе.

Открыл заложенную страницу и продолжил чтение.

27.05.05.

«Съездил, осмотрел дачу, снятую Елагиными на все лето. Дача оказалась довольно запущенной. Сад не ухожен, дом маленький, неуютный, половицы скрипят, ставни не запираются… Обстановка тоже весьма неказистая. Впрочем, цена дачи не позволяет претендовать на царские палаты. Видимо, покойный генерал Елагин немного оставил своей семье после смерти.

Почему-то меня этот вывод обрадовал. Наверное, потому что я записной эгоист. Мысль о том, что Сандра в качестве богатой наследницы попадет под пристальное внимание наших столичных маменек и тетушек, имеющих неженатых детишек, приводит меня в бешенство.

Почему?

Разве брак и семья не самая естественная потребность женщины? И разве сам я могу предложить Сандре честную жизнь жены и матери семейства?

Не могу.

То, что я могу ей предложить. Порядочные женщины с ужасом и негодованием отвергают.

Наверняка отвергнет и она.

Я не должен даже думать об этом. Но я думаю о ней непрерывно, днем и ночью. Никогда не знал, что эти мучения люди называют любовью и воспевают их в стихах.

По-моему, это довольно неприятная болезнь. Даже хуже, чем болезнь, потому что лекарства от нее пока не существует.

Эта болезнь выбивает меня из привычной душевной колеи. Работать становится невозможно. Я сижу за рабочим столом и думаю только о ней.

Что она делает сейчас? Кокетничает с молодым человеком? Да как она смеет с ним кокетничать!

А может быть, собирается выезжать вместе с маменькой?

Или гуляет по саду? Одна? С подругой? С поклонником?

Эти мысли меня просто изводят.

Ехать в Шахматово немедленно!

Сейчас же!»

Я перевернул страницу и продолжил чтение.

28.05.05.

«Блоки уже не могут скрыть удивление при виде меня. Вполне возможно, что они начинают догадываться о тайной причине моих участившихся визитов. Мне стыдно за себя, но я ничего не могу поделать.

Говорил с Анной Ильиничной. Описал ей дачу, снятую заочно по чьей-то рекомендации, посетовал на неудобство дома и неухоженный сад.

— Что же делать, Николай Антонович? — спросила генеральша со вздохом. — Приходится соглашаться! Загостились мы тут, пора и честь знать.

— Если угодно, я могу найти дачу гораздо более приличную вашему положению, — возразил я. — Да и Александра Викторовна, наверное, не привыкла к таким… непрезентабельным условиям.

Анна Ильинична снова вздохнула.

— Сандра — девушка благоразумная, — сказала она. — Понимает, что в нашем положении нельзя претендовать на исключительные удобства. Виктор Андреевич, мой муж, — пояснила она мне, — оставил нам только свои награды. Приходится вести скромную жизнь, ничего не поделаешь!

Я промолчал. Но это ответ, подтвердивший мои догадки, меня обрадовал.

Выходит, Сандра почти бесприданница. Значит, претендовать на хорошую партию она не может. Конечно, бывают и счастливые исключения. Например, Лиза рассказывала мне о своей дальней бедной родственнице, вышедшей замуж за родовитого и богатого английского лендлорда. Что ж, такое бывает.

Я должен желать каждой девушке подобного счастливого поворота судьбы.

Но Сандре я этого не желаю.

Сегодня мне удалось увидеться с Сандрой в саду. Она сидела в беседке и читала какой-то французский роман.

— Что вы читаете? — спросил я, входя в беседку.

Сандра подняла голову и посмотрела на меня своими невероятно длинными глазами. Она выглядела еще более красивой, чем в прошлый раз. На ней было легкое, почти летнее платьице, не требовавшее ношения корсета, длинные волосы заплетены в косу, перевитую голубой лентой.

— Шодерло де Лакло, — ответила она. — «Опасные связи».

Я неприятно удивился. Читать подобные романы в столь юном возрасте!..

— А ваша маменька одобряет ваш литературный вкус? — спросил я осторожно.

— Вот вы у нее и спросите, — ответила Сандра с легкой улыбкой. — А я как-то позабыла спросить.

— Вы очень независимы, — заметил я и присел на край перегородки.

— Да, — подтвердила она. — Хотя не настолько, насколько хотела бы.

— Полную независимость от родителей дает только брак, — сказал я назидательно. Мне хотелось выяснить, нет ли у нее поклонника.

— Разве? — спросила Сандра. Закрыла книгу и посмотрела мне прямо в глаза. Под ее взглядом у меня все время краснеют щеки. Это просто невыносимо.

— А по-моему, полную независимость дают только деньги, — сказал она.

Я изумился циничной трезвости этой мысли.

— Вы думаете, что деньги решают все проблемы? — спросил я.

— Во всяком случае, большинство из них.

— Но они не в силах дать человеку счастье, — возразил я.

Сандра пожала плечами.

— Согласитесь, лучше быть несчастным с деньгами, чем без них, — сказала она.

Я не нашелся, что ей ответить. Хотел продолжить разговор, но тут прибежала горничная с известием, что «приехал господин Загурский, и маменька просят вернуться в дом».

— Передай, что я сейчас буду, — сказала Сандра.

Положила книгу на стол и встала с места.

— Кто такой господин Загурский? — спросил я угрюмо.

— Вы не знаете? — удивилась Сандра. — Это один из самых богатых людей в России.

— Ваш сосед? — спросил я, мрачнее еще больше.

— Да. У него имение неподалеку от Шахматово.

— Он женат? — спросил я с тайной надеждой.

— Вдовец, — ответила Сандра и пошла по ступенькам, ведущим вниз.

— Он ухаживает за вами? — не удержался я.

Она обернулась, посмотрела на меня удивленным и высокомерным взглядом. Впрочем, я и так понимал, что не имею права задавать подобные вопросы.

Сандра смотрела на меня примерно минуту. Затем ее взгляд смягчился и стал насмешливым.

— Ухаживает, — подтвердила она с некоторым вызовом. — А что?

— Ничего, — пробормотал я.

Остаток дня провел в тоске.

Господин Загурский, в противоположность большинству вдовцов, оказался не стар, не плешив. Он хорош собой, не обременен выводком малолетних детей, довольно остроумен и ловок в общении с дамами. Умеет вовремя сказать комплимент, прекрасно играет на рояле. В общем, во всех отношениях «хорошая партия». Тем более, для бесприданницы.

Анна Ильинична к нему благоволит. Оно и понятно: взрослая девушка — товар скоропортящийся. Может и перезреть.

Интересно, что думает о господине Загурском сама Сандра? Она с ним весьма любезна. Любезна, но и только. Держится ровно, со спокойной уверенностью в себе, совсем не кокетничает. Странно, именно отсутствие кокетства и составляет главную часть ее очарования.

Похоже, господин Загурский того же мнения.

Он ухаживает за Сандрой с откровенной настойчивостью человека, имеющего серьезные намерения. Очевидно, предложение руки — вопрос весьма непродолжительного времени.

Что ж, он имеет на это все права. Права вдовца, похоронившего жену почти три года назад.

Я отдал бы десять лет жизни, чтобы оказаться на его месте!

Боже мой, что я говорю! Что я думаю! Что я пишу!

Лиза, прости меня за это!

Вернулся в Петербург в самом подавленном и мрачном состоянии. Видеть никого не хотелось, поэтому сразу же по приезде закрылся в своем кабинете.

Лиза несколько раз стучала в дверь, пыталась войти, но я отговаривался тем, что очень занят.

В конце концов, она покорилась и ставила меня в покое.

А я сидел за своим рабочим столом, перебирал предметы, стоявшие на нем, и думал только одно:

«У меня мало времени».

В комнате сгустились сумерки, читать стало трудно. Я протянул руку, чтобы найти выключатель торшера рядом со столом. Но в ту же минуту почувствовал, как пальцы сковал ледяной морозный воздух, и отдернул руку.

Сандра не любит, когда я включаю свет.

Она стояла у входа в кабинет. Бледная полупрозрачная фигура светилась в полутьме. Я отчетливо видел тонкую сетку вуали, опущенную с ее шляпы.

Сквозь вуаль на меня смотрели длинные, как у египтянки, глаза, единственная часть ее лица, выглядевшая осязаемой. Они смотрели пристально, настойчиво, как обычно.

— Что ты хочешь? — спросил я.

Она не ответила.

Я приподнял дневник и показал его девушке, сотканной из мертвого тумана.

— Я читаю, — сказал я. — Ты этого хотела?

Она кивнула. Ощущение холода усилилось, я невольно обхватил руками свои плечи.

— Найди меня, — прошелестел в воздухе голос, лишенный тембра. Голос, такой же призрачный, как и женская фигура.

— Ты далеко? — спросил я.

Она больше ничего не сказала. Отступила назад, прижалась спиной к стене и растворилась в воздухе.

Я включил торшер, комната облилась теплым оранжевым светом. Поверить в существование призрака стало почти невозможно.

— Обыкновенное сумасшествие, — сказал я негромко. — Подумаешь…

Поднялся со стула, собираясь идти в спальню. Ноги подогнулись, и я упал назад, на сиденье.

Все. На второй этаж мне больше не добраться.

Я снова поднялся со стула. Ухватился за его высокую спинку, немного постоял, уговаривая организм быть послушным.

Наконец ноги согласились повиноваться.

Я прихватил со стола дневник и с трудом дошел до дивана. Свалился с него почти без сил, измерил взглядом пройденное расстояние.

Шагов пять, не меньше.

Серьезная дистанция.

Я засмеялся хриплым каркающим смехом, похожим на астматические судороги. Закрыл глаза и впал в кому, которая с некоторых пор стала заменять мне сон.

Не буду описывать вам свое пробуждение. Оно сопровождалось привычными мучениями. Скажу только одно: чтобы встать и добраться до кухни, мне потребовалось ровно сорок пять минут.

Вот так.

С каждым днем это простое действие отнимало у меня все больше сил и времени. Остатки здравого смысла подсказывали, что недалек час, когда я стану совершенно беспомощным.

Нужно кого-то звать на помощь.

Кого?

Я отбросил эту мысль, потому что она причиняла мне слишком большую боль. Единственный человек, к которому я мог обратиться в трудную минуту, пребывал далеко, в жаркой стране на Красном море. И дожить до его возвращения мне вряд ли удастся.

Я с трудом открыл холодильник и тут же упал на стул, таким неподъемным грузом стало для меня любое усилие. Посидел, отдышался, придерживая ногой открытую дверь.

Достал пакет сока, взвесил его на руке. Вернее, попытался это сделать. Не удержал упаковку, и она упала на пол. Упала с громким хлопком, словно маленькая взорванная граната.

Я сидел и безучастно смотрел, как под ногами растекается объемная желтая лужа. Нагнулся, поднял пустой пакет и поставил его на стол.

— Придется идти в подвал, — сказал я вслух, и сам испугался тому, как изменился мой голос.

Поднялся со стула, хватаясь за шкафы и стены, пошел к выходу.

Добраться до подвала оказалось делом трудным. Но гораздо сложней была вторая задача: донести до кухни литровый пакет апельсинового сока.

Я больше не мог удержать в руках такую огромную тяжесть.

Ничего. Человек отличается от других животных гораздо большей сообразительностью.

Я присел на ступеньки, попытался отдышаться и унять сердцебиение. Огляделся вокруг, зацепился взглядом за большую авоську с длинными веревочными ручками.

Решение пришло мгновенно.

Я затолкал пакет сока в авоську, не отрывая его от пола. Взялся за веревочные петли дрожащими руками и по методу волжских бурлаков потянул авоську на себя. Вот так и дотащил пакет сока до самого дома.

Самым трудным препятствием оказались высокие ступеньки, ведущие к выходу. Раньше я сбегал по ним мгновенно, не обращая внимания. Если бы меня спросили, сколько ступенек у меня в подвале, я бы только засмеялся. Теперь я точно знал, что их тринадцать.

Тринадцать!

Число казалось мне огромным. Зачем прадед устроил такой глубокий подвал? Почему он не ограничился тремя или четырьмя ступенями?

Хотя он не мог знать, что его правнук унаследует родовую болезнь. Так что, винить его не за что.

Рассуждая таким образом, я добрался до кухни. Посмотрел на часы, вмонтированные в висячий шкафчик. Оказалось, что на проведение операции под названием «апельсиновый сок» я затратил почти час.

Теория относительности Эйнштейна стала моим верным спутником.

Я с трудом взгромоздил авоську с пакетом на стол, упал на диванчик и отдыхал минут пять. Потом вытащил пакет, отрезал ножницами треугольный край и налил в стакан немного сока.

Жадно выпил его и снова упал на диван.

Проходила минута за минутой, но долгожданный подъем сил не приходил.

Я налил в стакан еще немного жидкости. Выпил ее и поставил стакан на стол. Прислушался к себе.

Никакого результата.

— Все, — сказал я вслух. — Это конец.

Сок больше не мог вернуть меня к жизни!

Я уложил голову на стол и несколько минут просидел в таком положении.

Вот мы и добрались до конечной точки нашего путешествия. Жизненные силы на исходе. Мне остается только одно: лечь на диван и дождаться прихода смерти.

Я на четвереньках добрался до кабинета и упал на диван. Перед закрытыми глазами развевалась серая рваная пелена.

Сколько я лежал в этом мертвом оцепенении? Не знаю. Я больше не смотрел на часы. Мне было страшно.

Через какое-то время я все же пришел в себя. С трудом разомкнул веки, оглядел комнату, которая плавала в непроглядном тумане. Левая рука соскользнула с дивана и упала на пол, ударившись обо что-то твердое.

Я с трудом повернул голову и увидел пакет с соком, стоявший возле дивана на полу.

Рядом с пакетом стоял наполовину полный стакан.

Я удивился.

Интересно, как мне удалось притащить с кухни такую тяжесть?

Я попробовал порыться в архивах памяти, но так царил такой ужасающий беспорядок, а у меня было так мало сил, что разобраться я не смог.

Оставил вопрос не выясненным до лучших времен, протянул слабую руку и взялся за стакан. Донес его до рта и сделал несколько торопливых жадных глотков.

Сок расплескивался и проливался на пол и кожаное покрытие дивана, но мне удалось выпить большую часть.

Я допил до дна, разжал пальцы и выронил пустой стакан. Он с глухим стуком упал на коврик возле дивана и откатился в сторону.

Я лежал на спине и смотрел в потолок.

Через минуту люстра внезапно обрела четкие ясные контуры, а туман, наполнявший кабинет, развеялся.

Я ощутил непривычную ясность головы и приподнялся с дивана.

Ура!

Не знаю, надолго ли, но на какое-то время я стал почти нормальным человеком. И могу сделать то, что мне хочется сделать больше всего. Дочитать историю, записанную в дневнике моего прадеда.

Любопытство — одно из самых мучительных человеческих чувств. Я понимал, что конец мой близок, но мучило меня совсем не это. Мне хотелось знать, чем закончилась история поздней любви моего прадеда к странной девушке по имени Сандра.

Я должен успеть дочитать дневник до конца.

Я дошел до своего стола почти без всякого усилия. Сел на стул, открыл дневник на заложенной странице и продолжил чтение.

01.06.05.

«Сегодня Елагина с дочерью переезжает на свою дачу. Я очень хотел приехать к ним немедленно, и удержал себя от этого с большим трудом. Конечно, это был бы в высшей степени неприличный поступок. Нужно выждать хотя бы неделю.

Нужно-то нужно, но где взять силы, чтобы прожить еще семь дней, не видя ее?»

06.06.05.

«Прошло шесть дней. Дольше терпеть не было сил, и я поехал к Елагиным. Генеральша откровенно удивилась, увидев меня. Мне показалось, что она не только удивилась, но еще и немного рассердилась. Анна Ильинична наверняка понимает, чем объясняются мои неприлично частые визиты. Визиты женатого человека, не способного предложить ее дочери ничего достойного.

— Вы у нас частый гость, — сказала Анна Ильинична с заметным намеком.

Я принял этот удар так покорно, как только мог.

— Хотел посмотреть, как вы устроились, — ответил я. — Может быть, вам нужна помощь? На новом месте всегда возникает тысяча неудобств…

— Благодарю вас, — прервала меня генеральша. — Господин Загурский помог нам с переездом.

Я прикусил губу, чтобы не застонать.

— Могу я засвидетельствовать свое почтение Александре Викторовне? — спросил я.

— Ее нет, — холодно ответила генеральша. — Господин Загурский пригласил их с Любочкой покататься на лодке. У нас гостит Любочка Менделеева, — объяснила генеральша. — Они с Сандрой очень подружились.

— Могу я дождаться их возвращения? — спросил я.

Генеральша нахмурилась.

— Что это вы, Николай Антонович, никак не познакомите меня с вашей женой? — спросила она вдруг.

Я смотрел на нее и не мог ничего сказать.

— Слышала, что она прекрасная женщина, — продолжала Анна Ильинична безжалостно. — И очень красивая, как все говорят…

Она пытливо посмотрела на меня.

— Да, — ответил я с трудом. — В молодости Лиза была замечательной красавицей. Она и сейчас все еще хороша собой.

— Рада за вас, — сказала генеральша. — Сколько лет вашему сыночку?

— Пошел шестой, — ответил я.

— Вы счастливый человек, — заметила генеральша. — Красивая жена, здоровый сын, успешная карьера… Чего еще может желать мужчина?

Я промолчал.

— Надеюсь, вы со мной согласны, — настаивала Анна Ильинична.

— Вполне, — ответил я, наконец.

— Прекрасно. В таком случае, надеюсь, в следующий раз вы привезете с собой вашу жену.

И она посмотрела на меня так многозначительно, что я понял: без Лизы вход к Елагиным мне заказан.

Пришлось откланяться.

У меня мелькнула мысль дождаться возвращения Сандры с прогулки прямо на набережной. Но потом я представил себе, как унизительно будет выглядеть мое возвращение на дачу к Елагиным, и отказался от этой мысли.

Ставить себя в унизительное положение перед господином Загурским мне не хотелось вдвойне.

Вернувшись домой, я сказал жене:

— Генеральша Елагина просит меня познакомить ее с тобой.

— Елагина? — переспросила Лиза. Она сидела в кресле и читала французский роман. — Кто это?

— Я познакомился с ней в Шахматово, у Блоков, — ответил я небрежно. — Она их дальняя родственница.

Лиза отложила книгу и посмотрела на меня. Отчего-то под ее взглядом я покраснел. Мне пришлось отвернуться.

— А почему ей хочется познакомиться со мной? — спросила жена.

Я пожал плечами. Не мог же я сказать ей правду!

— Она слышала о тебе много лестного, — сказал я.

— Вот как! — заметила Лиза.

Я почувствовал, что объяснение никуда не годится, и решил поправиться:

— Возможно, она рассчитывает на твою помощь.

— Чем же я могу ей помочь? — удивилась Лиза.

— У нее взрослая дочь, — ответил я так равнодушно, как только мог. — Связей в обществе у них немного, наверное, она хочет, чтобы ты представила Сандру нашим знакомым.

— Вот как? — повторила жена.

Я обернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Лиза немного помолчала и спросила:

— Ты называешь ее Сандрой?

Я снова покраснел и отвернулся.

— Я называю ее Александрой Викторовной, — ответил я сухо. — Сандрой ее называет мать и близкие знакомые.

— Что это за девушка? — спросила Лиза.

Я снова пожал плечами. Главное сейчас не сказать ничего излишне лестного. Женщины, даже самые умные, не любят общества молодых и красивых барышень.

— Обыкновенная девица. В этом году выпущена из Смольного.

— Она красивая?

Я вспомнил Сандру, вспомнил ее удивительные глаза, вспомнил длинную косу, перевитую голубой лентой. Сердце на мгновение остановилось, затем снова принялось выстукивать неровные ритмы.

— Она миловидная барышня, — ответил я с фальшивым равнодушием.

— Антон! — позвала жена.

— Да?

— Повернись ко мне.

Я повернулся и столкнулся с пристальным взглядом жены. Минуту мы смотрели друг на друга, потом я первым опустил глаза. Лиза всегда знала обо мне гораздо больше, чем знал я сам. В этот момент я пожалел о том, что выбрал в жены женщину-мать. Я пожалел вообще о том, что женился.

Я ждал, что жена уличит меня в недостойном чувстве, но Лиза внезапно отвела глаза в сторону и ответила обычным ровным тоном:

— Что же, буду очень рада с ними познакомиться.

Сначала я обрадовался, но потом почувствовал страх.

Что означает ее согласие? Лиза слишком умна, чтобы не заметить очевидного!

Она, наверняка, догадалась о природе моих истинных побуждений! Почему же она согласилась?»

10.06.05.

«Сегодня мы с Лизой поехали с визитом к Елагиным. За прошедшие четыре дня я ни разу не заговаривал с ней об этом знакомстве, о нем напомнила сама Лиза.

— Сегодня прекрасный день, — сказала она мне за завтраком. — Может быть, мы поедем за город, к твоей знакомой генеральше?

Я притворился рассеянным:

— К какой генеральше?

— К Елагиной, — ответила Лиза спокойно. — Если она действительно ждет от меня помощи, я должна познакомиться с ее дочерью как можно скорей.

— Я готов, — ответил я как мог равнодушно.

По дороге мы почти все время молчали. Лишь один раз Лиза разомкнула губы и спросила:

— Имеют они состояние?

— Насколько я могу судить, нет.

— Тогда ей будет трудно сделать хорошую партию, — заметила жена и тут же добавила:

— Впрочем, если она умна и красива, то это не невозможно.

Я вспомнил вездесущего господина Загурского и подавил вздох.

Сегодня генеральша встретила меня так сердечно, что я немного удивился. Впрочем, сразу же сообразил, что радушный прием оказан мне исключительно из-за Лизы.

— Моя жена, — сказал я, представляя Лизу. — Елизавета Дмитриевна.

— Мне очень приятно с вами познакомиться, — сказала генеральша.

Лиза наклонила голову.

— Я слышала, у вас есть взрослая дочь? — спросила жена. — Николай говорил мне, что она красивая и умная девушка.

Генеральша бросила на меня быстрый взгляд.

— Сандра — моя гордость, — призналась она немного смущенно. — Больше всего я мечтаю о том, чтобы она была устроена в этой жизни так, как она того заслуживает. Что делать?.. Единственный ребенок для матери всегда свет в окошке! А у вас, я слышала, шестилетний сын?

Дамы заговорили о детях. Я немного постоял подле них, с вежливой улыбкой прислушиваясь к разговору. Затем отошел в сторону, прошелся по комнате, словно разминал затекшие ноги. Остановился у окна и увидел, что по садовой дорожке идет Сандра. Она шла очень медленно, опустив голову и глядя себе под ноги.

Я оглянулся через плечо. Лиза и генеральша увлеклись разговором и перестали обращать на меня внимание.

Я почти на цыпочках подошел к двери и выскользнул из комнаты. Сбежал по ступенькам, ведущим из дома, и торопливым шагом нагнал Сандру.

— Добрый день, Александра Викторовна, сказал я, поравнявшись с ней.

Она вздрогнула и посмотрела на меня.

— А, это вы, — ответила она, как обычно не слишком учтиво.

У меня замерло сердце. В ее тоне мне послышалась досада.

— Вы ждали кого-то другого? — спросил я.

Сандра пожала плечами.

— Я не ждала никого, — ответила она.

— Простите, если побеспокоил вас.

Она промолчала. Мы дошли до грубо сколоченной садовой скамейки и уселись на нее. Сандра по-прежнему молчала, тему для разговора пришлось искать мне.

— А где Любовь Дмитриевна? — спросил я после недолгой паузы.

— Любочка? Она уехала в Петербург, к отцу.

— Так скоро? — удивился я. — Кому же из вас успело наскучить общество подруги?

Сандра усмехнулась.

— Любочка уехала к отцу потому, что господин Загурский пригласил нас всех погостить у него на даче, — объяснила она. — Дмитрий Иванович должен решить, примет ли он приглашение.

— А вы? — вырвалось у меня.

— Маменька согласна, — ответила Сандра, подчеркнув первое слово. — Она говорит, что мне будут полезны морские купания.

— Так вы едете на море? — спросил я.

Сандра назвала город, и я мысленно поблагодарил господа за его милость. Хотя эту милость мне скорее оказал не бог, а дьявол.

— Не знал, что мы с господином Загурским соседи по даче, — сказал я небрежно.

— Вот как? — обронила Сандра, не глядя на меня. — Ваша дача расположена там же?

— Да, — подтвердил я.

— И вы собираетесь туда ехать?

— А вам бы этого хотелось? — спросил я.

Она искоса посмотрела на меня и сухо сказала:

— Об этом вам лучше спросить у вашей жены.

Я промолчал.

Сандра поднялась со скамейки.

— Пойдемте в дом, — сказала она.

— Посидим еще немного! — взмолился я.

— Нельзя, — ответила она. — Маменька будет недовольна.

— Маменька запретила вам разговаривать со мной? — спросил я горько.

— Нет, но…

Она не договорила и замялась.

Я смотрел на нее снизу вверх. Солнце светило ей в спину, каштановые волосы окружали голову сияющим царским венцом.

— Вы знаете, почему ваша маменька не хочет, чтобы вы уделяли мне внимание? — спросил я.

Она не отвечала и молча стояла передо мной. Я взял ее за руку. Она мягко освободилась.

— Сандра…

Она отступила на шаг и повернулась ко мне спиной. Прошла два шага, оглянулась и шепотом сказала:

— Приезжайте на море.

— Вы этого хотите? — спросил я, вскакивая со скамейки. Во рту у меня внезапно пересохло.

Она тихонько засмеялась и пошла к дому.

Я смотрел ей вслед и чувствовал, как каждый ее удаляющийся шаг отзывается в моем сердце.

По дороге домой Лиза была очень молчалива, но сейчас меня это только радовало. Я сидел рядом с женой, и в ушах у меня раздавался шепот Сандры: «Приезжайте на море…»

Я непрерывно повторял про себя эти три слова. Внезапно мне стало страшно.

Господи, что же с нами всеми будет?»

13.06.05

«Объявил Лизе, что мы едем на море. Жена приняла известие спокойно, хотя раньше мы переезжали на дачу не раньше конца июня.

— Не слишком ли рано для купаний? — спросила она.

— Антону будет полезен морской воздух, — ответил я.

Лиза промолчала. Минуту мы сидели, делая вид, что каждый поглощен своим делом: Лиза держала в руках вышивание, я просматривал газету. Наконец молчание стало невыносимым, и Лиза сказала:

— Дочь Анны Ильиничны очень красива.

Во рту у меня неожиданно стало сухо. Я молчал, потому что боялся своего охрипшего голоса.

— К тому же она умна, — продолжала Лиза.

Я кашлянул и осторожно ответил:

— Вот как?

— Да, — подтвердила Лиза. Я посмотрел на жену, но она еще ниже наклонилась над пяльцами, и выражение ее глаз оказалось от меня скрытым.

— Когда же ты успела это заметить? — спросил я.

— Я говорила с ней, — ответила жена. — Для девушки ее возраста у нее удивительно независимый ум.

— Жаль, что отсутствие состояния не дает ей такой же независимости, — сказал я.

— Ничего, — ответила Лиза. — В скором времени она приобретет все, что ей недостает сейчас.

Я опустил газету и посмотрел на нее. Жена прилежно водила по канве иглой с шелковой нитью. Мне показалось, что ее пальцы немного дрожат.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Я имею в виду ее замужество.

Я сложил газетный лист и отложил его на соседнее кресло.

— Разве вопрос с ее замужеством уже решен? — спросил я.

— А ты не знаешь? — удивилась Лиза. Мне показалось, что в ее тоне промелькнуло скрытое торжество. — Анна Ильинична сказала мне, что господин Загурский сделал предложение…

— И?..

Лиза подняла голову и посмотрела на меня. Я спохватился и попытался взять себя в руки.

— И, разумеется, получил согласие, — договорила Лиза.

Опустила голову и снова занялась вышиванием. А я сидел неподвижно и не мог сказать ни слова.

Сандра выходит замуж!

Что же тогда означает ее приглашение, сделанное шепотом?

— Может быть, нам лучше не ехать на дачу так рано? — спросила жена.

Я посмотрел на нее.

Несомненно, Лиза знает, что Сандра с матерью собираются выехать на дачу к Загурскому. И она прекрасно понимает, чем вызвано мое скоропалительное желание ехать к морю. В вопросе жены скрывался деликатный упрек и предложение мира. Лиза готова была извинить мою минутную слабость и не хотела, чтобы она переросла в нечто большее.

Она просила меня остановиться.

Если бы я только мог это сделать!

— Нет, — ответил я. — Мы поедем.

Лиза опустила вышивание на колени. Протянула руку и взяла мою ладонь.

Отчего-то мне было неприятно ее прикосновение, и я осторожно отнял руку. Лиза минуту сидела молча, лицо ее осунулось и стало холодным.

— Как хочешь, — ответила она наконец.

Я встал с кресла и покинул комнату. Находиться рядом с женой мне мешала моя нечистая совесть».

День сменялся ночью, часы в углу кабинета отстукивали уходящее от меня время. Я лежал на диване в кабинете и читал рукопись, написанную моим прадедом.

Возле дивана стоял пакет с соком, который я жадно пил, но сок в волшебном пакете не убывал. Меня перестал удивлять этот факт. Я научился принимать происходящее как должное. А может быть, просто утратил к нему интерес.

Меня интересовало только окончание истории, которую я читал в старой тетради.

20.06.05.

«Приехали на море мы рано. Погода стояла холодная, ветреная, приходилось ограничиваться холодной прогулкой по дачному поселку и редкими наездами в город. Встретил там несколько петербургских приятелей. Они тоже говорят о предстоящей женитьбе богача Загурского на никому не известной бесприданнице из провинциального городка. Узнав, что я знаком с невестой, приятели приступили ко мне с расспросами: что за девушка, действительно ли она так красива, как о ней говорят, умна ли, из какой семьи… Отвечать было мучительно, но я постарался выдержать это испытание. Сказал довольно безразлично, что Сандра миловидная девица. Насчет прочего отозвался незнанием.

Новость будоражила всех. Дамы завидуют удачливой провинциалке, мужчин интересует ее красота. Я почти прекратил бывать у знакомых, потому что не могу долго выносить эти разговоры. Они действуют на меня как красная тряпка на быка.

Остаться наедине с Лизой для меня все трудней. Она не говорит мне ни слова о Сандре, но ее тень стоит между нами постоянно: и днем, и ночью.

Недавно Антон снова сильно простудился. Он родился ослабленным ребенком, да и не удивительно: в момент его рождения Лизе было почти сорок лет. Правда, врач обещал нам, что с возрастом ребенок перерастет свои болезни, и рекомендовал регулярно вывозить Антона к морю. Специально ради него и я построил дачу на самом побережье.

Лиза — прекрасная мать. Она никогда полностью не доверяла ребенка чужим рукам, вот и сейчас не доверила. Она велела поставить кровать Антона в свою спальню, чтобы ухаживать за сыном и ночью, я под предлогом тесноты, перебрался в гостевую комнату.

Ночь теперь целиком принадлежит мне, и я могу мечтать о Сандре столько, сколько пожелаю, не боясь, что Лиза прочтет мои мысли по выражению лица.

Моим постоянным развлечением стала прогулка от дома до дачи Загурского, роскошного особняка, выстроенного в крикливом духе итальянского палаццо. Впрочем, во мне говорит ревность. Дом очень красив, а какая роскошь скрывается внутри, я могу только догадываться. Вряд ли мне представится случай увидеть все собственными глазами.

Хотя кто знает…

Раньше Загурский всегда вел себя со мной очень любезно. Не знаю, действительно ли он не замечает того, как неприлично часто я бываю у Елагиных… Нет, думаю, что он все замечает и правильно понимает причину моих частых визитов. Но Загурский — слишком умный человек, чтобы давать нашим общим знакомым повод для сплетен.

Вполне возможно, что при встрече он пригласит меня бывать у него на даче, как того требует простая вежливость. А я так же вежливо поблагодарю его за приглашение.

Однако бывать у него так же часто, как у Елагиных, я не смогу. Загурский не производит впечатления покладистого недотепы. Он не позволит мне перешагнуть рамки приличий и поставить его или невесту в неловкое положение.

В его доме я не смогу поговорить с Сандрой с глазу на глаз. Я не смогу даже смотреть на нее из боязни выдать себя. Мне придется ограничиваться общением с Анной Ильиничной и хозяином дома. Вот уж, в самом деле, завидная перспектива…

Я не спросил у Сандры, когда они приедут. Обычно дачники собираются здесь не раньше конца июня, когда солнечная погода устанавливается окончательно, а морская вода становится достаточно теплой для купаний.

Это значит, что мне придется еще полторы недели ходить от моей дачи до особняка Загурского и стоять перед закрытыми воротами, оглядывая темные окна огромного дома.

Если бы я мог работать, эти дни пролетели бы незаметно. Но писать я уже давно не могу. Только дневнику доверяю свои постыдные тайны, недостойные взрослого женатого человека.

Мне действительно невыносимо стыдно за себя».

26.06.05.

«Антону становится все хуже. Приглашенный врач советует увезти ребенка обратно в Петербург. Он считает, что, что морской климат ему вреден.

Вот и имей после этого дело с врачами! Один говорит прямо противоположное другому!

Лиза всерьез обеспокоена состоянием сына. Она ежедневно убеждает меня вернуться обратно, но я никак не могу на это решиться.

Со дня на день может приехать Сандра. Я не видел ее так долго, что больше не могу ждать.

Лиза очень похудела и осунулась, стала нервной и раздражительной. Причину, по которой испортился ее прекрасный ровный характер, мы оба прекрасно знаем, хотя и никогда не говорим об этом.

Лиза почти перестала говорить со мной, и если заговаривает иногда, то только о сыне.

Вот и сегодня она с самого утра приступила ко мне с обычными просьбами.

— Николай, нам нужно уезжать отсюда, — сказала она за завтраком.

— Антону вчера было гораздо лучше, — возразил я.

— А сегодня у него снова поднялась температура.

Я промолчал.

— Николай! — позвала Лиза.

Я поднял голову, встретился взглядом с Лизой и тут же отвел глаза в сторону. Я чувствовал себя преступником.

— Речь идет о здоровье нашего единственного сына!

— Подождем, — предложил я неуверенно. — Может быть, вечером ему станет лучше…

Лиза вскочила из-за стола и почти бегом бросилась к двери.

Я не стал ее останавливать.

Собрался и уехал в город. Может быть, там я узнаю что-то новое о приезде Загурского с гостями.

В городе я повстречал своего петербургского знакомого, которого не видела очень давно. Мы обменялись новостями о семьях, немного поговорили об общих знакомых. Я уже хотел откланяться, когда мой знакомый вдруг воскликнул:

— Да! Ты знаком с Загурским?

Мое сердце сжалось.

— Знаком, — ответил я небрежно. — И что же?

— Он собирается жениться.

— Подумаешь, новость! — сказал я все так же небрежно, хотя мне это стоило огромного усилия. — Все только об этом и говорят!

Лицо знакомого разочарованно вытянулось.

— Вот как, — сказал он смущенно. — А я думал тебя удивить.

— Что же в этом удивительного? — спросил я, пожимая плечами. — Насколько мне известно, Загурский давно вдовец, детей у него нет, зато есть деньги, и немалые… Было бы странно, если бы он оставался холостяком при таком завидном положении дел.

— Да, — согласился знакомый. — Но ты не знаешь, что он женится на бесприданнице!

— Так что ж! — ответил я. — Его состояния хватит на двоих.

— Я считал его более расчетливым, — заметил мой знакомый. — Ему уже не первый год пытались сосватать самых завидных столичных невест. Он — ни в какую. То девица слишком молода, то она уже перезрела, то недостаточно скромна, то чересчур скованна в обращении… Заметь, сватали ему девиц с хорошим приданым! Мне интересно взглянуть на барышню, которая, не имея гроша за душой, стала в его глазах совершенством. Ты знаешь, кто она такая?

— Знаю, — ответил я. — Я познакомился с ней у Блоков. Она их дальняя родственница. Барышня образованная, хорошо воспитанная…

Я замолчал. Назвать Сандру воспитанной барышней у меня не было оснований. Со мной она всегда держалась до неучтивости небрежно.

— И все? — разочарованно спросил мой знакомый.

Я притворился непонимающим.

— Чего ж тебе еще?

— Какова она собой? Наверное, чудо, как хороша?

— Для влюбленного — конечно, сказал я холодно. Обсуждать достоинства Сандры со всеми любопытными стало для меня настоящим мучением. — Она привлекательная девушка.

— Только-то? — не поверил мой знакомый. — Ну, значит, не по годам умна и пронырлива. Сумела подцепить самого завидного жениха в Петербурге!

Я уже открыл было рот, чтобы одернуть собеседника, но сумел вовремя остановиться.

— Я слышал, что они в скором времени собирались приехать сюда, — сказал я.

— Я тоже об этом слышал. Загурский ищет дачу, чтобы снять ее на лето.

— Снять дачу? — поразился я. — Ему что, мало места в собственном доме?

Знакомый пожал плечами.

— Он считает, что жить в одном доме до свадьбы им с невестой неприлично. На мой взгляд, совершенно излишняя щепетильность в наше время, но Загурский слывет джентльменом. А может, хочет произвести впечатление своей обходительностью на девушку и ее родных.

На этом наш разговор закончился.

Выходит, приезд Сандры откладывается. Может быть, мне действительно стоит отвезти Антона с Лизой в Петербург? По крайней мере, я выполню свой долг отца и мужа.

«А заодно сможешь увидеть Сандру, — шепнул гадкий внутренний голос. — Поэтому ты и готов сюда уехать».

Я хотел с негодованием возразить, но не смог этого сделать. Совесть говорила мне, что это чистая правда.

Как бы там ни было, я вернулся домой с твердым намерением приказать укладывать вещи. К своему удивлению я не нашел ни Лизы, ни сына. Комната жены выглядела разоренной: шкафы распахнуты, вещи в беспорядке разбросаны по креслам и кровати.

Минуту я озирался кругом, ничего не понимая. Но постепенно стал догадываться, что произошло.

Я позвонил. Вошла горничная, которую Лиза привезла с собой из Петербурга.

— Елизавета Дмитриевна уехала? — спросил я.

— Уехали, — ответила горничная, почтительно приседая. — Уложили вещи, одели Антона Николаевича и уехали на вокзал.

— А почему вы остались? — спросил я.

— Елизавета Дмитриевна отказали мне от места, — невозмутимо ответила горничная.

Странно. Лиза не говорила мне, что собирается уволить свою горничную. Впрочем, разве в последнее время мы с ней вообще о чем-то разговаривали?

— Она оставила что-нибудь для меня? — спросил я, сгорая от унижения. В комнате Лизы я не нашел ни одного клочка бумаги хотя бы с несколькими словами, обращенными ко мне.

— Нет, — ответила горничная.

Я прошелся по комнате и остановился у окна.

— Вы можете быть свободны, — сказал я ровным голосом. — Ваши услуги мне тоже не нужны. Жалованье за месяц вперед я вам заплачу сейчас же.

— Елизавета Дмитриевна со мной расплатились, — возразила горничная.

Я поднял руку и потрогал горячий лоб.

— Что ж, тогда тем более все улажено, — сказал я.

Несколько минут стоял у окна, глядя на улицу пустым невидящим взглядом. Лиза не стала распутывать узел, который я запутал. Она просто разрубила его по примеру греческого героя.

Когда я обернулся, горничная все еще находилась в комнате. Она смотрела на меня с жадным любопытством сплетницы и не успела вернуть обычное скромное выражение лица.

— Вы что, не поняли?! — крикнул я. — Вон!

Она подскочила на месте и ринулась из комнаты. Я упал в кресло и хрустнул пальцами.

Скверно. Все очень скверно. Слеги всегда все знают о своих хозяевах и имеют длинные языки. Представляю, какие пересуды пойдут по городу!

Лиза не имела права так поступать!

Просто не имела, и все!»

На этом месте я остановился, потому что в ворота кто-то отчетливо постучал.

Я опустил тетрадь на диван и приподнялся на локте. Стук повторился.

Я сполз на пол и немного постоял на четвереньках. Свыкся с новым способом передвижения и медленно пополз к входной двери. Добраться до сада мне удалось. Но посреди дорожки, ведущей к воротам, я потерял сознание.

Не знаю, сколько времени я пролежал на холодном асфальте. Как я уже говорил, время стало для меня абстрактной категорией. Пришел я в себя оттого, что на меня опрокинули огромное ведро воды. Я вскинулся вверх, распахнул глаза, закрутил головой, пытаясь сообразить, что происходит. Вода лилась на меня, не переставая, непрерывным холодным потоком.

— Прекратите! — сказал я, делая попытку загородить лицо мокрой ладонью. — Хватит!

Сверкнул и тут же погас ослепительный блик. Мне показалось, что в глаза ударил свет странного зигзагообразного фонарика. Вспышка отозвалась в глазах резкой болью, по щекам потекли слезы, смешавшись с льющейся на меня водой.

— Кто вы? — снова спросил я, но мне никто не ответил. Фонарик беззвучно вспыхнул еще раз, над ухом загремел раскатистый барабан.

Над дачным поселком бушевала оглушительная летняя гроза.

Я попытался встать на ноги. Вода, потоком извергающаяся с небес, немного отрезвила меня и помогла собраться с силами. Я встал и, пошатываясь, двинулся к дому.

Добрести до своего кабинета я смог только на автопилоте. В полной темноте добрался до дивана, упал на него и отключился снова. Отключился, даже не сумев сообразить, кто мог стучать мне в ворота. Кто хотел узнать, все ли у меня в порядке. Кому я еще нужен. Господи, таких людей на свете нет!

В забытьи я пробыл или очень мало, или целые сутки. Во всяком случае, когда я снова открыл глаза, на улице было темно. Дождь перестал водопадом литься на землю, из открытого окна тянуло прохладой и свежестью.

Я поежился. Нужно чем-то накрыться. У моего несчастного организма и так не осталось никаких сил, он не может тратить последние крохи на обогрев тела.

Я скатился с дивана и медленно пополз в прихожую. Там, в шкафу-купе сложены теплые вещи. Одеяло лежит на нижней полке. Вообще-то, теплые вещи должны лежать на самом верху, но я поленился принести из кухни табуретку.

Я добрался до шкафа, отодвинул зеркальную створку и одной рукой ощупал темное пространство внутри. Руки онемели и почти утратили чувствительность, ноя сумел зацепить краешек теплого одеяла из верблюжьей шерсти. Я вытянул его из шкафа. На пол вместе с одеялом обрушилось что-то еще, но я не стал разбираться, что именно. Теперь это уже не имело никакого значения.

Я набросил одеяло на плечи и все так же, на четвереньках, пополз обратно в кабинет. Несмотря на теплую накидку, мне все равно было очень холодно. Из раскрытой двери кабинета тянуло ледяным морозным воздухом, и я чуть не заплакал, потому что понял: меня ждет Сандра.

Она стояла на своем обычном месте, справа от входной двери. Я вполз в кабинет, едва не задев туманный край ее длинного платья. Уселся на пол в двух шагах от призрака и задрал голову.

Странно, но она смотрела не на меня. Ее голова была повернута в сторону моего рабочего стола.

— Привет! — сказал я и пощелкал пальцами.

Она не отозвалась. Продолжала стоять очень прямо и смотрела совсем в другую сторону.

— Ты что, ослепла? — спросил я.

Фигура дрогнула и начала таять в воздухе. В комнате сразу стало теплее.

Я пожал плечами. Как это говорил Вий? «Поднимите мне веки, я не вижу…»

Я издал несколько каркающих хриплых звуков, означающих смех, и невольно порадовался этому. Как я ни ослаб, все же мне удалось увидеть в маленьком происшествии свою смешную сторону. Значит, я все еще адекватен. Я еще не совсем сумасшедший.

Мысль укрепила меня, успокоила и придала сил. Придерживая одеяло, наброшенное на плечи, я поднялся на ноги и пошел к рабочему столу. Нашел выключатель торшера, нажал на прямоугольную клавишу. Комната осветилась оранжевым светом. Я огляделся. Увидел диван, залитый подтеками апельсинового сока. Увидел пакет этого самого сока, стоящий на полу. Увидел пустой стакан рядом с пакетом. Увидел пол, испачканный противными липкими пятнами. Устыдился.

— Ну и свинья же ты! — сказал я самому себе.

Но сил на уборку уже не осталось.

Я вернулся к дивану, стараясь не наступать на засохшие липкие пятна. Упал на спину и попытался отдышаться. Все же интересно, кто ко мне приходил днем? А может быть, это мне померещилось? Вполне возможно. Я теперь не знаю, где кончаются мои изобретательные галлюцинации. Сердце, бешено колотившееся в грудной клетке, немного успокоилось.

Я поднял с пола дневник и продолжил чтение.

01.07.05.

«Ура! Она приехала!

Наконец-то закончилось это невыносимое ожидание! Но все по порядку.

Утром я, по обыкновению, отправился к особняку Загурского. Однако вместо обычно запертых ворот увидел распахнутые настежь двери. Перед домом сновало множество людей, выгружавших вещи из двух дорожных колясок. Я подошел к одному из них, вышедшему со двора, и спросил:

— Скажи, любезный, приехал хозяин?

— Приехал, — подтвердил человек.

— Один, или с гостями?

— С гостями.

— А гостей много?

Он посмотрел на меня удивленным взглядом. Но я достал из кармана серебряный рубль и покрутил у него перед носом.

— Не много, — ответил человек, не отрывая зачарованного взгляда от монеты. — Пожилая дама с дочерью.

Сердце мое забилось очень быстро.

— Елагина? — уточнил я.

Человек почесал затылок.

— Это нам не известно, — ответил он с сожалением. — Наше дело маленькое: вещи в дом доставить.

— А гости? Дому уже? — настаивал я.

— Дома, — подтвердил человек. — Отдыхают с дороги.

Я бросил ему рубль, он поймал монету на лету. Я повернулся и пошел прочь.

Она приехала!

Через несколько минут мое восторженное состояние сменилось унынием.

Приехать-то она приехала, только где я смогу ее увидеть?

Вход на дачу к Загурскому мне заказан: хозяин не приглашал меня бывать у него. Явиться незваным гостем к человеку, с которым виделся всего несколько раз в жизни… нет, это невозможно.

Что же мне делать? Слоняться возле дома Загурского?

Я досадливо качнул головой и отмел это предложение.

Остается только одно: гулять по набережной в ожидании того дня, когда наши пути пересекутся».

06.07.05.

«Вот они и пересеклись.

Сегодня наконец увидел Сандру, гуляющую с матерью по набережной. Загурского поблизости не было, и я рискнул подойти поздороваться. При виде меня лицо генеральши дрогнуло.

— Вы? — спросила она растерянно. Тут же спохватилась и вежливо добавила:

— Какими судьбами, Николай Антонович?

— У меня здесь дача, — ответил я со скрытым вызовом. Пускай попробуют доказать, что я приехал сюда не для отдыха. А с какими-то другими намерениями.

— Дача? — переспросила генеральша.

Я взглянул на Сандру. Она закрывалась зонтиком от жарких солнечных лучей, выражение ее лица было совершенно непроницаемым.

— Здравствуйте, Александра Викторовна, — сказал я.

Она молча присела в неглубоком реверансе. Анна Ильинична тем временем оправилась от неприятной неожиданности и смогла продолжить разговор.

— А где же Елизавета Дмитриевна? — спросила она. — Надеюсь, вы не оставили ее в Петербурге?

— Она приехала вместе со мной, — ответил я, не отрывая взгляда от Сандры. — Но вынуждена была вернуться назад.

— Вот как? Отчего же?

Голос Елагиной становился все холодней и отчужденней.

— Ей не понравился здешний климат, — солгал я.

— Жаль, — сказала Анна Ильинична уже откровенно суровым тоном.

Я промолчал. Сандра не смотрела мне в лицо. Она следила взглядом за проезжающими экипажами.

— И вы отпустили вашу жену одну?

Я, наконец, взглянул Анне Ильиничне прямо в лицо. Зрелище было не из приятных. Давно я не встречал человека, который бы так явно показывал свое неудовольствие при виде меня.

— Я предполагал уехать с ней, но Лиза отказалась, — солгал я снова. — На даче мне работается особенно хорошо, и Лиза настояла, чтобы я остался.

— Вот как? — язвительно заметила генеральша. Я понял, что моя ложь не обманула ее. — Что ж, желаю вам всего хорошего.

Она взяла Сандру под руку и величаво двинулась прочь.

Я проводил их тоскливым взглядом. Меня не пригласили бывать в доме. Ничего удивительного: я давно попал в разряд нежелательных персон. Значит, я смогу видеть Сандру только мельком, на улице или у общих знакомых.

Впрочем, общих знакомых у нас пока нет. Елагина почти никому не представлена в Петербурге.

Что же мне делать?

Я вернулся домой в самом отвратительном расположении духа. Главным образом потому, что Сандра не удостоила меня взглядом.

— Я ей не нужен, — сказал я вслух. — Зачем я ей?

Уселся за стол, подвинул к себе лист бумаги. В последний раз я пытался что-то написать месяц назад. Но у меня ничего не вышло.

Не вышло и сейчас.

Я отбросил лист, оперся локтями о стол и спрятал лицо в ладонях. Сидел я так довольно долго. В комнату уже пришли светлые летние сумерки, когда в дверь постучали.

— Да, — сказал я, отнимая руки от лица.

Голос моей кухарки из-за двери ответил:

— Барин, вам записка.

Я встал из-за стола и пошел к двери, ускоряя шаг. Записка? Неужели от нее?

Я открыл дверь и столкнулся взглядом с кухаркой, опрятной пожилой женщиной. Она была единственной оставшейся в доме прислугой.

— От кого? — спросил я, принимая запечатанный конверт без адреса.

— Не знаю, — ответила кухарка.

— А кто принес?

— Мальчишка какой-то.

— Что ж ты его не расспросила? — спросил я с досадой. — Может, записка не ко мне?

Кухарка развела руками.

— Не успела! Суну мне конверт, сказал для «барина», да и был таков!

— Хорошо, ступай, — сказал я и закрыл дверь.

Вернулся за стол и покрутил конверт в руках. Наконец решился и вскрыл его.

Записка была действительно адресована мне. И написала ее не Сандра, а ее маменька.

Записка была сухой и короткой. Вот она:

«Николай Антонович! Прошу Вас быть завтра в пятом часу на набережной. Мне нужно в сами поговорить. Анна Ильинична».

Я медленно сложил записку и сунул ее обратно в конверт.

Знаю я, о чем будет этот разговор. Может, не пойти?

Хотя почему я должен уклоняться от разговора? Разве я сделал что-то дурное, приехав на собственную дачу? Разве кто-то может решить за меня, когда я должен бывать в собственном доме?

Совесть, однако, не удовлетворилась пустыми отговорками и забросала меня упреками».

07.07.05.

«Весь день был отравлен ожиданием неприятного разговора. Однако я не поддался трусливому искушению избегнуть его. Оделся тщательней, чем обычно, и отправился на набережную к указанному генеральшей часу.

Прошелся взад-вперед по каменному парапету, но не увидел ни самой генеральши, ни ее дочери.

Минут через десять ко мне подошла модистка из модного магазина, расположенного неподалеку. Стрельнула по сторонам озорными молодыми глазами и шепотом доложила, что «меня ожидают».

— Где? — спросил я.

— Идите за мной, — важно ответила дама. Развернулась и двинулась по направлению к магазину.

Я послушно пошел следом.

В магазине меня провели в заднюю комнату, где, очевидно, обитала хозяйка. На столе были разложены заполненные счета, на полу возле окна громоздились шляпные картонки.

Генеральша сидела на единственном стуле, стоявшем у стола. Я поклонился ей, она рассеянно кивнула в ответ.

— Садитесь, — пригласила Анна Ильинична, указав подбородком на кушетку у противоположной стены.

Я сел, не говоря ни слова.

Генеральша заметно волновалась. Ее лицо было покрыто неровными красными пятнами, в руках она нервно теребила носовой платок.

— Я хотела бы, чтобы этот разговор остался между нами, — начала она наконец. — Поэтому и говорю с вами в такой… странной обстановке.

Я по-прежнему молчал. Отчего-то мне было приятно видеть ее волнение.

— Николай Антонович!

Я слегка приподнял бровь и с готовностью наклонился вперед.

— Я прошу вас о большом одолжении.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы доставить вам удовольствие, — ответил я вежливо.

— В таком случае, прошу вас, уезжайте отсюда.

Я еще выше поднял брови, демонстрируя фальшивое изумление.

— Но почему?..

— Думаю, вы это понимаете не хуже меня, — твердо ответила генеральша. Она хотела добавить что-то еще, но удержала себя. Сжала губы, помолчала несколько минут. Через некоторое время хмурые складки возле ее губ разгладились, лицо стало не таким суровым.

— Я… не осуждаю вас, — сказала она почти мягко. — Сандра — красивая девушка. Многие мужчины способны потерять голову из-за такой красоты. Я только прошу вас…

Она судорожно перевела дыхание и договорила:

— …не компрометировать ее.

Я молчал. Генеральша пытливо посмотрела мне в лицо и добавила почти умоляюще:

— Она ведь замуж выходит!

Отмалчиваться дальше не получилось. Я разомкнул губы, откашлялся и спросил:

— Но каким образом мое присутствие может скомпрометировать Александру Викторовну?

— Вы и сами все прекрасно понимаете, — ответила генеральша. Она начала сердиться.

— Я обещаю не бывать у вас, — сказал я твердо.

— А что же вы будете делать? — спросила генеральша. Пятна на ее лице проявились с новой силой. — Поджидать нас на набережной? Простаивать перед закрытыми воротами дома? Вся прислуга только об этом и говорит! Неужели вы не понимаете, что своим поведением наносите вред репутации моей дочери?

Я молчал. Замолчала и генеральша.

— Николай Антонович! — окликнула она меня через минуту.

Я поднял на нее взгляд.

— Умоляю вас! — сказала генеральша. — Уезжайте отсюда! Вы не должны… не имеете права разрушать чужие жизни! Вспомните, у вас есть жена и сын!

Я молчал. Я знал, что не смогу никуда уехать, и просто откладывал неприятный момент этого признания.

— Почему вы мне не отвечаете?

Я тяжело вздохнул.

— Я желаю Александре Викторовне всяческого счастья, — сказал я наконец. Генеральша просветлела. — Но уехать не могу.

— Что?..

На мгновение мне стало жаль Елагину, таким растерянным и беспомощным был ее голос.

— Обещаю вам, что не стану стоять перед вашими воротами и караулить Александру Викторовну на набережной, — продолжал я торопливо. — Но я хочу хотя бы изредка видеть ее. Что в этом преступного?

Генеральша молчала.

— Неужели это может ей повредить? — спросил я с отчаянием.

Елагина тяжело поднялась со стула.

— Прощайте, — сказал она холодно. — Я надеялась, что вы порядочный человек. Жаль, что ошиблась.

Она прошла через комнату и открыла дверь, ведущую в общий зал. Вышла и прикрыла за собой дверь.

А я остался сидеть на месте. Совесть грызла мою душу, и как ни пытался я оправдать себя, ничего не получалось.

В комнату заглянула молоденькая модистка, которая привела меня сюда:

— Николай Антонович!

Я повернул голову.

— Вы кого-то ждете? — спросила она лукаво.

Я понял намек и поднялся с кушетки.

— Уже ухожу.

Модистка оглянулась через плечо, вошла в комнату и притворила за собой дверь. Достала из кармана рабочего передника записку, сложенную треугольником, и молча помахала ею в воздухе.

Кровь бросилась мне в лицо. Я бросился к ней, но модистка ловко спрятала записку назад и сделала многозначительный знак бровями.

Чувства мои обострились до того, что я стал понимать все без слов. Торопливо достал бумажник, открыл его и выгреб все содержимое. Рука моя так дрожала, что удержать деньги я не смог. Несколько купюр с тихим шелестом разлетелись по комнате.

— Ну?! — сказал я.

Модистка сунула мне записку, опустилась на колени и принялась собирать упавшие банкноты. Я схватил записку и торопливо выскочил из магазина.

Пробежал по набережной метров двадцать, словно за мной гнались преследователи. Встречные прохожие с удивлением смотрели на прилично одетого господина, несущегося мимо них.

Я добежал до пустой скамейки, стоявшей в укромном углу приморского парка, упал на нее. Приложил руку к груди, где лежала записка.

Записка жгла меня огнем. Незачем было спрашивать, от кого она.

Я огляделся вокруг. Никого.

Я достал записку, развернул ее и прочитал:

«Жди. Приду».

Я перевернул страницу.

Странно, но следующая запись выглядела так, словно ее начало было оборвано. Я осмотрел открытую страницу повнимательней.

Так и есть.

Несколько листов было вырвано, в развороте тетради торчали короткие клочки бумаги.

Я поднес дневник к самым глазам и присмотрелся к обрывкам.

Судя по всему, вырвано не меньше двух страниц. Интересно, что за информацию уничтожил мой прадед?

Впрочем, нетрудно догадаться. Он вырвал листы, на которых была записана старая, как мир, история грехопадения Адама и Евы.

Прадед не хотел, чтобы эти интимные подробности прочли чужие глаза.

Джентльмен, ничего не скажешь.

Я разгладил смятую страницу и продолжил чтение.

«…не могу ее понять. Иногда она говорит такие вещи, что мне становится не по себе. Ну, например.

Я спросил ее, почему не приехала Любочка Менделеева с отцом.

— Любочка наказана, — насмешливо ответила Сандра, причесываясь перед большим зеркальным трюмо в спальне.

— Наказана? — удивился я. — За что?

— За недостойное желание стать актрисой.

Я откинулся на подушку.

— Любочка хочет стать актрисой? — переспросил я.

— Какая разница, кем она хочет стать? — ответила Сандра. — Разве желание женщины что-то значит в этой жизни? Женщины должны подчиняться правилам, которые устанавливают для них мужчины.

Я не ответил. По-моему, такая точка зрения называется феминистской.

— А чего хочешь от жизни ты? — спросил я.

— Свободы! — ответила Сандра, не задумываясь. Она засмеялась и сказала:

— Знаешь, это, конечно, ужасно, но я мечтаю о том, чтобы у меня умер какой-нибудь богатый родственник и оставил мне кучу денег.

— У тебя есть богатый родственник? — спросил я.

— В том-то и беда, что нет, — ответила Сандра, продолжая смеяться.

— А если бы у тебя было много денег, ты бы согласилась выйти за Загурского? — спросил я с болезненным любопытством.

— Не говори глупостей, — отрезала Сандра. — Я бы вообще не пошла замуж.

Я поднялся с кровати, подошел к ней и опустился перед Сандрой на колени.

— Ни за кого? — спросил я тихо, беря ее за руку.

Она минуту смотрела мне в глаза, потом ответила очень твердо:

— Ни за кого.

И высвободила руку.

Иногда меня пугает ее независимость.

Впрочем, в наших отношениях это уже ничего не меняет. Я заболел Сандрой, и эта болезнь незаметно перешла в хроническую стадию.

Весь день я думал только об одном: придет она сегодняшней ночью или нет?

Сандра никогда ничего не обещает. Она держит меня целиком в зависимости от своего настроения.

Иногда я вижу ее в городе с матерью и женихом. Загурский выглядит счастливым, генеральша подавленной. Сандра сохраняет обычное непроницаемое выражение лица.

Я все больше пугаюсь мысли о том, что будет завтра.

Свадьба назначена на конец октября. На даче Елагины пробудут до середины августа. Потом вернутся в Петербург, чтобы начать приготовления к свадьбе.

— Как мы будет видеться в Петербурге? — спросил я ее с тоской.

Сандра посмотрела на меня с удивлением:

— Кто тебе сказал, что мы будем видеться и дальше? — спросила она в свою очередь.

Я оторопел:

— Ты хочешь сказать, что наши отношения закончатся с твоим отъездом?

Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза, как на умалишенного.

— Разумеется! Как же иначе?

Я не смог ничего ответить. Только смотрел на нее и молчал.

— Не смотри на меня так, — быстро сказал Сандра и отвернулась.

— Как?

— Как жертвенная овца, — ответила она холодно. — Ты получил то, что хотел.

Я расхохотался. Да, уж… Получил то, что хотел, иначе не скажешь!

Она меня не любит. Я стараюсь привыкнуть к этой мысли, но это трудно.

Иногда я думаю: из-за чего молодая красивая девушка пошла на сближение с женатым мужчиной? Чувства тут не при чем. Тогда что же? Желание поиграть с огнем? Пожалуй, это так.

Мне горько признаться себе в этом, но я стараюсь смотреть правде в глаза.

Сегодня днем снова видел их в городе. Генеральша сделала вид, что меня не заметила, Сандра скользнула мимо равнодушным взглядом, Загурский вежливо дотронулся до шляпы, но глаза его были холодными.

Он первым выскочил из коляски, в которой они приехали, и протянул руку, помогая дамам сойти. Когда Сандра дотронулась до его руки, я отчетливо понял: этому браку не бывать.

Я сделаю все, чтобы он не состоялся.

Я не отдам ее никому.

Я так и сказал ей этой ночью:

— Уедем вместе.

— Что? — рассеянно спросила Сандра. Она перебирала на туалетном столике украшения, забытые Лизой в спешке отъезда.

— Уедем вместе, — повторил я.

Сандра приложила к шее старинный медальон на серебряной цепочке.

— Куда? — спросила она.

— Куда ты захочешь, — ответил я, задыхаясь. Она говорила таким равнодушным тоном, что мне хотелось умереть от отчаяния.

Она обернулась и посмотрела на меня. Покачала перед лицом медальоном и спросила:

— А как же твоя жена?

— Я обеспечу ее и ребенка, — ответил я твердо. Все это я уже обдумал раньше.

Сандра опустила руку и еще минуту задумчиво разглядывала мое лицо.

— У тебя много денег? — спросила она вдруг.

— Много, — ответил я. — Я выполню все твои желания.

— Больше, чем у Владимира Михалыча? — продолжала она, не слушая.

Я молчал.

— Так больше или нет?

— Загурский очень богатый человек, — ответил я через силу.

— Значит, он богаче тебя?

— Да, — признал я тихо.

Сандра пожала плечами.

— Вот видишь! — сказала она и отвернулась.

— Ты не любишь его! — почти закричал я.

Она посмотрела на мое отражение в зеркале.

— И тебя тоже не люблю, — напомнила она.

Я обхватил руками голову и принялся раскачиваться на кровати.

— Перестань, — велела Сандра. — Ты становишься скучен.

Я поймал себя на странном желании. Мне хотелось схватить ее за горло и стиснуть пальцы. Душить ее до тех пор, пока не увижу в глазах страха.

Я схожу с ума!»

17.07.05.

«Идея увезти ее из России становится навязчивой. Однако говорить на эту тему Сандра отказывается. Она не хочет слушать никаких уговоров.

— Что ты можешь мне предложить? — спросила она как-то раз. — Судьбу Анны Карениной? Благодарю, у меня другие желания. Если ты действительно меня любишь, постарайся их исполнить.

— Я сделаю все, как ты хочешь! — пообещал я.

Она подошла ко мне и положила руки на мои плечи.

— Тогда оставь эти разговоры, — сказал она вкрадчиво. — Разве тебе плохо со мной?

— Плохо, — ответил я, не успев подумать.

Брови Сандры взметнулись вверх.

— Мне плохо потому, что я могу видеть тебя лишь тайком, — поправился я. — И еще потому, что наши отношения закончатся через месяц навсегда.

— Так что же из этого? — ответила Сандра, пожимая плечами. — Все проходит, и это пройдет! Вспомни кольцо царя Давида!

Я снял ее руки со своих плеч. Она рассмеялась, быстро собралась и ушла.

Однако я не оставил попыток ее переубедить. И в своем отчаянии опустился даже до угроз.

— Я не дам тебе выйти за Загурского, — сказал я угрюмо, наблюдая за тем, как она одевается, собираясь уходить.

Сандра остановилась и подняла голову. В полутьме ее сверкающие светлые глаза выглядели зловеще.

— И что ты сделаешь? — поинтересовалась она. — Напишешь ему анонимное письмо с рассказом о наших встречах? Очень глупо с твоей стороны! Не знаю, раздумает ли он на мне жениться, но тебя он убьет, это совершенно точно!

— Я не боюсь смерти, — ответил я.

Сандра пренебрежительно повела плечом.

— Красивые слова! — бросила она. — Единственное, на что способны влюбленные мужчины.

— Не обобщай, — сказал я. Меня начинала душить тихая ярость.

Она только рассмеялась.

Я с ужасом ловлю себя на мысли, что моя любовь к Сандре все прочней переплетается с ненавистью к ней же. Иногда я мечтаю о том, чтобы увидеть ее униженной, растоптанной, потерявшей все, что она имеет сейчас: богатого жениха, незапятнанную репутацию, блестящие виды на будущее… Я мечтаю лишить ее неуязвимости, мечтаю о ее позоре так сладострастно, что сам пугаюсь этого.

А она словно чувствует это.

Она подзадоривает меня, играет с моей ненавистью, как кошка с мышкой. Ей точно нравится ходить по краю пропасти.

Недавно Сандра сделала мне подарок.

Она принесла с собой длинный футляр, отделанный тисненой кожей, и положила его на кровать.

— Что это? — спросил я.

— Это подарок, — ответила Сандра с невинным выражением лица.

Не знаю почему, но меня это известие не обрадовало. Едва дотронувшись до футляра, я уже хорошо знал, что там внутри.

— Ну, что же ты, — поторопила Сандра. — Открой!

Я поднял крышку. На зеленом бархате лежал старинный пистолет с длинным дулом.

Он был удивительно красив. Внутри отполированной деревянной рукояти мерцало глубокое темное пламя, завораживая и притягивая взгляд.

Я провел пальцем по ровной гладкой поверхности. Почему-то мне казалось, что дерево будет теплым.

Но оно оказалось холодным, словно не живым.

— Зачем мне пистолет? — спросил я Сандру.

Она наблюдала за мной с легкой усмешкой.

— Я считаю, что каждый мужчина должен иметь оружие, — ответила она.

Я пожал плечами.

— Не вижу в этом необходимости.

— А как же иначе разбираться со своими врагами?

Я тихо засмеялся.

— Милая, ты опоздала родиться, — сказал я снисходительно. — В наше время принято разбираться с врагами по-другому. Слава богу, мы не дикари.

— Ну, да, — сказала Сандра, глядя в сторону. — Гораздо проще украсть чужую невесту, чем завоевать ее в честной борьбе с другим мужчиной. Правда?

Кровь бросилась мне в лицо.

— Ты хочешь стравить нас с Загурским? — спросил я, пристально глядя на нее. — Тебе хочется, чтобы один из нас убил другого ради тебя? Тебе будет лестно прослыть роковой женщиной? А может, ты хочешь остаться богатой вдовой? Так?

Она отвела глаза и отвернулась, ничего не ответив. Я понял, что не ошибся.

— Сандра! — позвал я.

Она глянула на меня через плечо.

— Ты играешь в опасные игры, — предупредил я.

— Пусть, — ответила она, не раздумывая.

С той ночи пистолет стал ее любимой игрушкой. Иногда мне кажется, что она приходит ко мне только затем, чтобы достать из футляра тяжелое красивое оружие, любовно погладить его рукоятку, что-то прошептать над длинным черным дулом, словно оно живое и может ее слышать.

— Забери его, — сказал я однажды, не выдержав ритуала, ставшего привычным.

Сандра задумчиво погладила рукоять.

— Нет, — ответила она. — Пусть он будет у тебя.

Не знаю, что произошло в этот миг, но я вдруг ясно понял, что если она не унесет из моего дома оружие, случится что-то непоправимое. Я только не знал, произойдет это со мной или с ней. Возможно, беда случится с нами обоими.

— Унеси его отсюда, — снова попросил я.

Сандра подняла на меня насмешливый взгляд.

— Чего ты боишься? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Но я чувствую, что, если ты оставишь пистолет, случится беда.

Она рассмеялась.

— Ты же говорил, что не боишься смерти! — напомнила Сандра. На мгновение задумалась и продолжала с серьезным выражением лица.

— Знаешь, мне кажется, я смогла бы тебя полюбить, если б ты доказал мне это.

Я подошел к ней, взял руками за плечи и попытался заглянуть ей в глаза.

Напрасно. Она упорно смотрела в пол.

— Ты хочешь, чтобы я застрелился? — спросил я тихо.

Она раздраженно сбросила мои руки со своих плеч и сказала:

— Оставь меня!

Повернулась ко мне спиной и выбежала из комнаты. Я услышал, как отворилась входная дверь, подошел к окну.

Сандра торопливым шагом шла к воротам, уходила от меня. Навсегда?

— Боже милостивый, — сказал я вслух. — Прошу тебя, сделай так, чтобы она больше не вернулась!

Я просил об этом господа, потому что у меня не хватало сил отказаться от нее самому».

Я остановился и перевернул несколько страниц.

Осталась только одна запись. На этом дневник прадеда обрывался.

Я повернул голову и посмотрел в окно.

Небо над поселком осветили робкие рассветные лучи. Запели проснувшиеся птицы, оранжевый свет торшера терял свое обаяние, становился не таким уютным, каким был ночью

«Читать или не читать?» — подумал я.

— Лучше не надо, — предупредило благоразумие. — Ты ведь и сам уже понял, чем может закончиться история любви, похожей на ненависть. Или история ненависти, похожей на любовь. Отложи дневник.

Но любопытство оказалось сильней благоразумия. Я вернулся к тому месту, на котором остановился, и продолжил чтение.

27.07.05.

«Я решил играть по правилам, установленным Сандрой. Она не приходила уже несколько ночей, но я не ищу ее в городе и не пытаюсь увидеть хотя бы издали.

Она слишком привыкла к моей слабости. Пора показать ей мою силу.

Я заставляю себя оставаться в доме и выхожу только на короткую прогулку до пляжа и обратно.

Это трудно, это почти невыносимо: не видеть ее.

Сандра стала моим наркотиком. И я, как всякий человек, пристрастившийся к зелью, ненавижу свою отраву и одновременно жажду ее до полного физического изнеможения.

Особенно тяжело мне пережить ночь. Я знаю, что она, скорее всего, не придет, но все равно жду ее каждую минуту. Засыпаю только на рассвете, сплю не более двух часов. Боюсь заглядывать в зеркало, потому что вижу там незнакомого человека с неприятным осунувшимся лицом и мрачными глазами.

Моя кухарка говорит, что меня сглазили.

Сегодня четвертый день без нее. Может быть, выехать в город?

Нет, я не должен поддаваться искушению. Я должен держаться стойко. Тогда она придет. Хотя бы из любопытства.

Она пришла.

Я уже почти перестал ее ждать и стал понемногу свыкаться с мыслью о том, что больше мы не увидимся. Мне даже показалось, что я стал выздоравливать. Я уже не сижу ночи напролет у окна, карауля каждый шорох на улице. Я стал засыпать не под утро, как обычно, а намного раньше.

Может, это хорошо, что я решил проявить твердость и излечиться от своей болезни?

Да, это было бы хорошо. Но Сандра почувствовала, что теряет свою власть надо мной. Вот она и пришла сегодня ночью, чтобы окончательно забрать мою душу.

Я уже собирался лечь спать, когда услышал, как едва слышно заскрипела входная дверь дома. Я насторожился.

Неужели показалось?

«Господи, сделай так, чтобы это была не она!» — попросил я господа, но сегодня господь был занят и не услышал мои просьбы.

Бесшумно отворилась дверь спальни, и на пороге показалась она.

Минуту мы стояли молча и смотрели друг на друга.

Я испытывал странные чувства. Меня раздирали пополам отчаяние и радость. Я не хотел, чтобы Сандра приходила, и одновременно с этим был безумно счастлив оттого, что она пришла.

Наверное, я схожу с ума.

— Не ждал? — спросила она, наконец, нарушая тишину.

— Нет, — ответил я хрипло.

Она сделала шаг вперед, вышла из-за бархатной портьеры, скрывавшей лицо. Я жадно разглядывал ее.

Она стала еще красивей, чем раньше.

— Ты меня больше не любишь? — спросила Сандра после небольшого раздумья.

Я молча покачал головой. Произнести вслух «не люблю» мой язык отказывался.

Она подошла очень близко, положила руки мне на плечи. Я почувствовал слабый запах ее духов. Голова закружилась, и я, не думая больше ни о чем, обхватил ее двумя руками, прижал к себе так крепко, что она задохнулась.

Через час я больше не помышлял о свободе. Она добилась своего. Я снова стал ее комнатной собачкой, послушно сидящей у ног.

— Значит, ты хотел меня бросить? — спросила Сандра.

Я повернул голову и посмотрел на нее. Ее голова лежала рядом на подушке, глаза смотрели в темный потолок.

— Хотел, — ответил я. — Но у меня не получилось.

— Если бы я не пришла, получилось бы, — возразила Сандра.

— Может быть, — ответил я равнодушно.

Какая разница, что могло бы быть? Получилось все именно так, как получилось!

Минуту мы лежали молча. На душе у меня было одновременно горько и радостно. Я состоял из противоречивых чувств, которые не могут мирно ужиться в одном человеке.

— Давай проверим, — предложила Сандра.

Я снова повернул голову и посмотрел на ее красивый профиль.

— Что ты имеешь в виду?

— Продолжим опыт, — ответила она, не поворачиваясь ко мне. — Посмотрим, удастся ли тебе обойтись без меня.

Я тихо засмеялся. Повторить все эти мучения еще раз? Проще умереть!

Я так ей и сказал:

— Проще умереть.

— Что ж, умри, — согласилась она легко.

Я попытался ее обнять, но Сандра вырвалась из моих рук и вскочила с постели.

— Больше ты меня не увидишь, — сказала она спокойно.

Я приподнялся на локте и посмотрел на нее.

Враг. Она — мой злейший враг. До того, как я встретил эту женщину, моя жизнь была спокойной и счастливой. После встречи с ней я превратился в самого издерганного и несчастного человека на свете.

А ей это нравится. Ей нравится меня мучить. Так она чувствует свою власть надо мной.

Лживая жестокая гадина…

— Что? — переспросила Сандра, и я понял, что произнес последнее предложение вслух.

— Ты — лживая и жестокая гадина, — медленно повторил я, не отрывая взгляда от ее лица. Я ждал, что она в негодовании подхватит свои вещи и убежит, но Сандра вдруг усмехнулась.

Присела на край постели, положила руку на мою голову и поворошила волосы.

— Ну и что? — сказала она. — Ты меня такую любишь…

Она стиснула пальцы и сильно дернула меня за волосы. Я невольно вскрикнул. Она засмеялась и разжала пальцы.

Именно в этот момент я понял, что убью ее.

Наверное, она это тоже поняла.

Во всяком случае, повторить попытку причинить мне боль она не посмела. Оделась и ушла, не попрощавшись.

Я не стал ее удерживать.

Но с утра мои мучения начались снова.

Промучившись несколько пустых дней и ночей, я не выдержал и позорно капитулировал. Приехал в город, уселся за столиком летнего кафе на набережной. С этого места я отлично видел всех гуляющих и все проезжающие экипажи.

Ждать пришлось долго, почти до темноты.

Они появились вечером, когда на набережной загорелись первые фонари. Генеральша, как обычно, была погружена в свои мысли и не смотрела по сторонам. Загурский меня не заметил. Сандра, разумеется, увидела меня сразу, но не подала виду. Она слушала, что говорит ей жених, и изредка улыбалась.

Я смотрел на нее и не понимал, чего во мне больше: любви или ненависти. Два этих чувства так перемешались в моей душе, что стали неразделимы.

Сандра чуть наклонила голову к лицу Загурского, словно не расслышала его слов. Я вспомнил запах ее волос, и у меня сразу потемнело в глазах.

Загурский повторил сказанную фразу. Его губы почти касались ее щеки.

Мои руки невольно сжались в кулаки.

Я понимал, что Сандра делает это нарочно, что она сознательно мучает меня, но не мог ничего с собой поделать. Я ревновал ее. Да смерти ревновал.

…Эта пытка повторяется уже неделю.

Каждый день я даю себе слово не ездить в город, но не могу удержаться. Потребность причинять себе боль становится для меня привычной.

Сегодня спросил у кухарки, подавшей мне обед:

— Какое нынче число?

Она посмотрела на меня удивленным и жалостливым взглядом. Я уже говорил, что она считает меня жертвой дурного глаза.

— Десятое августа, — ответила она.

Я без стука положил ложку на скатерть.

Десятое августа!

Еще несколько дней, и я больше никогда не смогу ее увидеть!

Я написал записку, в которой просил Сандру прийти проститься со мной. Запечатал ее в конверт и отправил в город.

Зашел в модный магазин, отозвал в сторону молоденькую модистку, которая передала мне первую записку Сандры.

— Послушай, голубушка, — сказал я. — Помнишь ли ты барышню, которая передавала для меня письмо?

— Как ни помнить, — ответила та. — Прекрасная барышня! Она у нас шляпки заказывает. Мадам их из Парижа выписывает.

— Так вот, — продолжал я, нетерпеливо прослушав ее пространный ответ. — Мне нужно, чтобы ты незаметно отдала ей вот это.

И я показал ей конверт.

— Сможешь?

— Трудновато будет, — ответила практичная особа.

Я приложил к конверту десятирублевый банкнот.

— А так?

Модистка пожала плечами.

Я открыл бумажник и, как в первый раз, выгреб из него всю наличность. Протянул деньги своей собеседнице, она быстро оглянулась и проворно выхватила их из моей руки.

— Трудно, но я постараюсь, — пообещала она.

— Сегодня же! — приказал я.

— Это как выйдет, — ответила модистка. — Барышня у нас должна шляпу выбрать. Как приедет, так и передам.

Я кивнул и вышел на улицу.

Скоро Елагина с дочерью уедет в Петербург. И там я уже никогда не смогу увидеться с Сандрой с глазу на глаз.

Конечно, она тянула время до последнего. Она пришла ко мне ночью, накануне отъезда из города.

— Ну, прощай, — сказала она мне вместо приветствия.

Я смотрел на Сандру и чувствовал только опустошение, царившее внутри.

Я разучился радоваться, я перестал надеяться. Я весь был как выжженная степь.

— Не знаю, как мне жить без тебя, — сказал я.

Она не ответила. Неторопливо глянула в окно и переступила с ноги на ногу.

— Присядь, — попросил я.

— Не могу, — ответила она отрывисто. — Я должна идти.

— Почему? — удивился я. — До утра еще далеко!

Она не ответила, но снова сделала нетерпеливый жест. Ясно. Я ей надоел.

— Присядь ненадолго, — снова попросил я.

Она вздохнула. Подошла к столу, стоявшему у стены, и опустилась на него. Я смотрел на Сандру, не отрываясь, а ее взгляд беспокойно скользил по стенам и потолку комнаты, словно она видела их впервые.

— Ты рада, что уезжаешь? — спросил я.

— Да, — ответила она беспечно. — Здесь ужасно скучно.

— Что же ты будешь делать в Петербурге? — спросил я.

— О-о-о!

Она заметно оживилась.

— У меня много дел. Нужно заказать приданое, сшить платье… Владимир Михалыч просил маменьку не копейничать, заказать все самое лучшее…

Она неожиданно рассмеялась и закинула руки за шею.

— Какое же это счастье — не считать деньги! — сказала она мечтательно и потянулась.

Я молча смотрел на нее. Я не мог ничего сказать.

— Почему ты молчишь? — спросила Сандра. Она опустила руки и сердито посмотрела на меня. — Ты не рад за меня?

Я сделал над собой усилие и ответил:

— Рад.

— Тогда почему у тебя такое несчастное лицо? — продолжала Сандра. Она сердилась все больше.

— Наверное потому, что мне больно с тобой расставаться, — ответил я.

Сандра на секунду смутилась, но тут же взяла себя в руки.

— Как ты любишь быть несчастным, — сказала она насмешливо. — Мы будем видеться у знакомых…

— Да. Как посторонние люди.

Она вздохнула и поднялась со стула.

— Прощай, — сказала Сандра холодно.

— Подожди.

Я подошел к ней и взял ее за руку. Я понимал, что уговаривать ее уехать со мной бесполезно.

— Вспоминай обо мне хотя бы иногда, — попросил я.

Она вырвала руку.

— Не говори так, как будто ты решил застрелиться, — ответила Сандра.

Я отошел к туалетному столику и достал из него футляр, в котором лежал пистолет.

— Ты мне не веришь? — спросил я спокойно.

Ее глаза удивленно расширились.

— Не может быть! — сказала она недоверчиво.

— Не веришь? — повторил я с улыбкой, доставая оружие.

Сандра следила за мной с каким-то жадным болезненным любопытством. Я зарядил пистолет и посмотрел на нее.

— Ну? — сказала она.

Я медленно поднес пистолет к виску. Все это время я, не отрываясь, смотрел ей в лицо. Клянусь, если бы она сделала хотя бы легкую попытку меня остановить, я отпустил бы ее на все четыре стороны с миром!

Но она насмешливо смотрела на меня и ждала.

Я опустил оружие. Сандра рассмеялась.

— Перестань, — сказал я.

Она рассмеялась еще громче.

— Я же говорила, что ты этого никогда не сделаешь, — произнесла она сквозь смех.

— Ты хочешь, чтобы я убил себя? — спросил я.

— Ты слишком себя любишь, — ответила она и снова расхохоталась.

И в этот момент я выстрелил. Но не в себя, а в нее.

Она умолкла, не успев понять, что произошло. Ее лицо стало удивленным, одна бровь чуть приподнялась вверх. Секунду она стояла неподвижно, словно прислушиваясь к себе. Потом колени ее подогнулись, и она плавно опустилась на пол.

Я выронил пистолет. Подошел к Сандре, упал на колени и приподнял ее голову.

Глаза ее смотрели мне в лицо, но зрачки застыли и перестали сокращаться.

Я провел трясущейся рукой по ее телу. Под левой грудью расплывалось небольшое красное пятно. Я попал ей прямо в сердце.

Оказывается, у нее все же было сердце.

Я просидел над ней долго, очень долго. Когда я пришел в себя, начинало рассветать.

Я поднял ее тело и понес в подвал.

Дело в том, что я устроил в подвале потайную комнату. Сам не знаю, зачем я это сделал. После того, как дом был построен, я нанял нескольких случайных рабочих, и они сделали в правом углу подвала небольшой ход вниз. Потайная комнатка получилась небольшой, как склеп. Вот для этого она мне и послужит.

Я принес Сандру в подвал, поднял крышку потайного люка и снес ее тело вниз.

Уложил на пол, аккуратно расправил все складки ее платья.

Вышел наружу, закрыл крышку люка и забросал ее землей. Поставил поверх него несколько ящиков вина.

На душе у меня было радостно, как у человека, надежно спрятавшего свое сокровище в банковском сейфе.

Теперь ее никто не найдет. А я вернусь назад, в Петербург, к жене, к сыну, в привычную счастливую жизнь, которую больше никто и ничто не потревожит…»

Здесь рукопись оборвалась.

Я уронил тетрадь на пол. Как это понимать? Выходит, в моем доме лежит труп девушки по имени Сандра? Лежит очень давно, почти столетие? Не может быть!

— Не может быть, — повторил я.

По комнате пронесся порыв холодного воздуха и чей-то голос прошелестел:

— Найди меня!

Я приподнялся на диване.

В комнате было уже светло. Свет торшера резал глаза. Я сполз на пол, на четвереньках добрался до стола. Нашел выключатель и нажал на клавишу. Свет погас, комната стала неуютной.

Все так же на четвереньках я дополз до выхода из дома, толкнул дверь. Она поддалась без сопротивления.

Сад встретил меня неприветливо. Холодная мокрая земля прилипала к рукам, пальцы онемели и утратили чувствительность, но я упрямо полз вперед, не обращая на это внимания. Я должен был убедиться, что история, записанная в дневнике — ложь.

Никакой потайной комнаты в моем подвале нет. Я знаю этот дом вдоль и поперек. Я сделал здесь такой ремонт, который может считаться новой постройкой. Я не верю, что последние пять лет я прожил в фамильном склепе, где лежит труп. Не верю!

Я полз вперед, как огромный неуклюжий червяк. Локти мои иногда подламывались, руки с хрустом складывались пополам, и я падал грудью на холодную мокрую землю. Но я поднимался и снова двигался вперед. Меня охватил внезапный небывалый подъем сил. Этот дневник — фальшивка. Я не знаю, кому понадобилось подбрасывать его мне, но я в этом обязательно разберусь. Только для начала мне нужно убедиться, что никакой потайной комнаты в моем доме нет, и никогда не было.

Я вполз в подвал и почти скатился по лестнице вниз. Тринадцать ступенек приветствовали мои ребра, как добрых знакомых. Я немного полежал на земляном полу, отдышался. Снова поднялся на четвереньки и пополз в правый угол просторного помещения.

— Нет там никакого хода вниз, — сказал я вслух, чтобы подбодрить себя.

И тут же увидел темную яму, ведущую куда-то вниз. Рядом с ней лежала круглая крышка, похожая на крышку от гигантской кастрюли. Я подполз ближе и осмотрел ее с каким-то диким полубезумным любопытством.

Крышка была очень старой, с прозеленью. И еще она была очень тяжелой. Я бы вряд ли смог ее поднять.

Я отполз в сторону и заглянул в темную пасть вырытой ямы. Ничего не видно.

Я в нетерпении осмотрелся кругом. Где-то здесь у меня лежит запасная зажигалка. Лежит на всякий случай, если в доме закончатся спички.

Я поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел по подвалу. Нашел зажигалку, вернулся назад.

Упал на колени, чиркнул колесиком по кремню и опустил вниз, в темноту, дрожащий желтый язычок света. Колеблющееся пламя осветило грязные ступени, потемневшие от времени.

Я вытащил руку. Меня сотрясала нервная дрожь.

Это правда.

Все, что написано в том дневнике — правда. Там, внизу, есть потайная комната. А в ней лежит труп.

— Нет, этого не может быть, — сказал я вслух.

Чиркнул колесиком еще раз, лег на край ямы и вытянул руку так далеко, как только мог. Язычок зажигалки выхватил из темноты ступени, уходящие неглубоко вниз. Кажется, всего их шесть.

Я встал на четвереньки и вполз в потайной ход, как вползают звери в незнакомую нору.

Было так темно, что я не видел даже кончика последней ступени. Я полз осторожно, ощупывая пространство впереди себя. Мое хриплое дыхание отдавалось под низким сводом, возвращалось назад сырым утренним эхом. И от этого казалось, что в комнате кроме меня есть еще кто-то.

Мысль напугала меня до такой степени, что я остановился.

— Здесь есть кто-нибудь? — спросил я громко.

Тишина.

Я вытянул руку вперед, и мои пальцы коснулись земли. Ступени кончились.

Я достал из кармана зажигалку, несколько раз чиркнул колесиком. Вниз посыпались разноцветные искры, передо мной затрепетал узкий язычок света.

Я поднял его высоко, как знамя. Тусклый блик осветил маленькое помещение с низким потолком, в котором даже невысокий человек вряд ли смог бы выпрямиться.

В двух шагах от меня белело женское платье. Женщина лежала на полу, ее голова была повернута в противоположную сторону. Я видел только длинную толстую косу, перевитую голубой лентой.

— Сандра? — сказал я.

Женщина не шевельнулась.

Я встал на колени и, не давая погаснуть маленькому язычку света, прополз небольшое расстояние, отделявшее меня от девушки.

— Сандра! — повторил я.

Нагнулся над ней, поднес зажигалку прямо к ее лицу…

На меня смотрели черные провалы черепа, украшенного роскошными волосами, нисколько не пострадавшими от времени. Ровные желтые зубы ощерились в кошмарной улыбке. Мне показалось, что костяшки пальцев правой руки, лежавшие на груди, чуть дрогнули.

Я хотел закричать, но из груди вырвался только хрип. Я повернулся, упал на живот и, извиваясь, пополз по ступенькам вверх, навстречу свету, теплу, жизни…

По дороге мне показалось, что холодные пальцы кольцом обхватили мою щиколотку, и я рванулся в последнем усилии.

Выполз наружу, поднялся на ноги и, не останавливаясь, бросился к ступенькам, ведущим из подвала. Преодолел их так легко, словно вернулся назад, в свое здоровое счастливое прошлое. Выскочил на улицу, в сад, добежал до дома и торопливо запер за собой дверь. Я не чувствовал своих ног. Меня несла мощная сила, имя которой страх.

Я добежал до кабинета, закрыл дверь и запер ее за собой. После этого подбежал к окну, запер его на задвижку и осмотрел пустую комнату. Меня сотрясала сильнейшая дрожь, к горлу подступала тошнота.

И тут я увидел, что на столе лежит пистолет. Красивый старинный пистолет с длинным черным дулом. Пистолет был приготовлен специально для меня.

— Нет! — выкрикнул я.

Упал на диван и выключился из происходящего.

Очнулся я или поздно вечером, или рано утром. За окном царили фиолетовые сумерки, комнату наполнил холод.

Я открыл глаза и осмотрелся вокруг.

Сандра стояла у двери и смотрела в сторону. Она смотрела на мой рабочий стол.

Я вспомнил, как запирал двери, закрывал окна, и мне стало смешно. Действительно, вот идиот! Решил спрятаться от призрака!

— Что тебе нужно? — спросил я хрипло.

Она молчала. Потом по комнате пронесся ледяной ветер, и я услышал прежний голос, лишенный тембра:

— Иди ко мне…

Я закрыл лицо трясущимися руками.

Ей мало моего прадеда. Она решила забрать и меня.

Я отнял руки от лица и посмотрел на привидение. Фигура девушки плавала в сумерках, как рваные клочья тумана.

— Оставь меня, — сказал я.

Она не ответила, не повернула головы. Интересно, почему она не хочет на меня смотреть? Неужели я настолько страшен, что могу напугать даже призрака?

Я с трудом приподнялся на диване. Не отрывая взгляда от призрачной фигуры у двери, нашарил за спиной подушку. Собрал все оставшиеся силы и швырнул ее в Сандру.

Подушка пролетела сквозь бледное облако, принявшее очертания женской фигуры. Шлепнулась в стену и упала на пол.

— Проклятая! — сказал я вслух.

Я ненавидел ее почти так же сильно, как мой прадед. Ненавидел, и ничего не мог сделать. Я был беспомощен, как кролик. Я больше не мог сопротивляться.

И в этот момент я услышал бодрый перезвон моего мобильника. Этот звук, как рассветный крик петуха, отогнал призрак. Фигура Сандры дрогнула и растаяла в воздухе.

Я сделал над собой невероятное усилие, скатился с дивана и пополз к столу. Перед глазами плавала темнота. Я молил всех дружественных богов, если такие есть, только об одном: чтобы телефон не переставал звонить.

Этот звук вел меня, как свет маяка ведет корабли.

Я добрался до стола, поднялся на колени и пошарил по поверхности. Пальцы зацепились за холодную длинную трубку, и я в ужасе отдернул руку. Пистолет с глухим стуком упал на пол рядом со мной.

Я снова вытянул руку и, водя ей из стороны в сторону, как слепой, нащупал маленький спасительный прямоугольник. Пошарил по поверхности аппарата, наугад нажал нужную кнопку.

Не ошибся.

Я поднес трубку к голове, в ухо ударил резкий знакомый голос:

— Антон! Почему ты молчишь? Ты слышишь меня?! Антон!

— Егор, — прошептал я. — Я слышу…

— Антон! — продолжал звать Егор, и голос его становился все тревожней. — Что с тобой?!

Я собрал все оставшиеся силы в кулак и закричал:

— Помоги мне! Я на даче! Помоги!

— Еду, — ответил Егор коротко. — Не разъединяйся, слышишь?

Я опустился на пол, приложил трубку к уху и впал в странное забытье. Мне казалось, что по комнате передвигаются чьи-то размытые призрачные фигуры, кто-то входил и выходил через открытую дверь кабинета…

Ерунда, я же помню, что запер дверь. И окно тоже запер. Зря запер. Как Егор попадет в дом?

Это было последнее, что я подумал. В ворота кто-то ударил ногой, послышались громкие возбужденные голоса.

Ворота загудели и со скрипом открылись. Голос Егора кричал одновременно в саду и в телефонной трубке:

— Антон! Где ты? Ты слышишь меня?!

Я хотел сказать, что в кабинете, но сил уже не осталось. Жизнь выходила из меня, как воздух выходит из прокола в воздушном шарике.

За окном послышалась возня, сумрачный свет в комнате на мгновенье затемнился еще больше, и чей-то незнакомый голос почтительно позвал:

— Георгий Александрович! Он здесь!

В окно ударили чем-то тяжелым, на пол посыпался ледяной водопад осколков. Я слышал, как с подоконника спрыгнул какой-то человек, но не мог повернуть голову, чтобы посмотреть на него.

Послышались шаги, перед моими глазами возникли светлые кроссовки. Я с усилием повернул голову и взглянул вверх.

Егор возвышался надо мной, как олимпийский бог над простым смертным. Но его подвижное выразительное лицо было таким растерянным, что я невольно улыбнулся.

Наверное, мало кому удавалось видеть такое выражение на лице бога. А я вот сподобился.

— Антон, — позвал Егор и опустился возле меня на колени. Дотронулся до моего лица обеими руками и спросил:

— Ты ранен?

Я не мог ничего сказать. Только чувствовал, как по щекам непрерывной дорожкой бегут слезы. Я попытался их остановить, но ничего не получилось, и слезы бежали все сильней.

Слезы злости, стыда и облегчения.

А потом меня подхватили чьи-то руки, и я перестал бояться будущего. Егор позаботится, чтобы все было в порядке.

Теперь его очередь.

Когда я снова открыл глаза, за окном было совсем темно. Я лежал на кровати в своей спальне, на тумбочке горел уютный ночник. Возле меня стояло удобное глубокое кресло, в нем сидел Егор и читал мой роман.

На его выразительном подвижном лице было написан искренний интерес, и я невольно обрадовался.

Выходит, Сашка была не права, утверждая, что я серенький модный писатель на фоне общего безрыбья.

Егор перевернул страницу, разгладил ее, закинул одну длинную ногу на другую. Его присутствие наполняло меня таким покоем, что и передать невозможно. Даже комната стала выглядеть не такой как всегда, а какой-то особенно уютной.

Егор усмехнулся, почесал кончик сломанного носа. Его черные глаза быстро поглощали ровные печатные строчки.

«Странно, что он позволяет себе такую богатую мимику, — думал я, разглядывая приятеля. — Что ж получается, он весь, как на ладони? А конкуренты? Опять же, в преферансе играть человеку с таким выразительным лицом никак нельзя. Без штанов останется. Хотя, с другой стороны… Что-то мне подсказывает, что об этой своей особенности Егор прекрасно осведомлен. А он принадлежит к тем людям, которые умеют обращать себе на пользу даже собственные недостатки. Наверное, он хороший актер…»

Тут мои мысли прервались. Егор почувствовал мой взгляд и посмотрел на меня.

Я улыбнулся и шепотом сказал:

— Привет!

— Привет! — ответил он и отложил книгу на тумбочку.

Егор встал с кресла, развернул его. Придвинул поближе к кровати, уселся, наклонился ко мне.

— Ты что придумал? — спросил он укоризненно.

Я попытался пожать плечами. У меня почти получилось.

— Не ожидал от писателя таких шалостей, — продолжал укорять Егор. — Что же ты позоришь свое славное сословие?

Мне стало смешно.

— Можно подумать, что ты знаком с другими писателями!

— Было дело, — ответил Егор и потянулся, хрустнув косточками. — Я как-то проспонсировал конкурс молодых талантов. Все прошло чин чином, я даже получил приглашение на вручение призов… Попал, можно сказать, в эпицентр бомонда.

— Понравилось? — спросил я.

— Очень, — ответил Егор, сохраняя серьезную мину. — Там в писательском жюри было несколько известных и маститых. Вот и привел бог пообщаться.

Я завозился на постели, пытаясь уложить голову повыше. Егор встал с кресла, взял меня под мышки и легко, как ребенка, подтянул вверх. Взбил подушку, отступил, полюбовался, склонил голову к плечу.

— Удобно?

— Да, спасибо, — ответил я. — Ты мне скажи, как тебе понравились маститые?

— Говорю же, очень понравились, — ответил Егор, плюхаясь назад в кресло. — Люди оказались на редкость тактичные, щадили мои чувства… Старались говорить попроще, но если все же срывалось с языка какое-нибудь слово, вроде «толерантно», тут же извинялись и объясняли его смысл.

Я тихо засмеялся.

— Говорю же, было очень славно, почти по-домашнему, — продолжал Егор. — Я даже собрался заняться меценатством, но возникли другие проблемы. Ладно, это все присказка. Ты мне объясни, что с тобой произошло?

Я положил ладонь на лоб. Лоб был горячий и мокрый.

— Не знаю.

— Судя по твоему внешнему виду, ты решил завязать с дурными привычками типа еды. Давно не ешь?

Я сосредоточился.

— Не помню, — ответил я через некоторое время. — Какое сегодня число?

— Пятое… нет, пардон…

Егор взглянул на запястье. Я увидел, что его левая рука больше не лежит на перевязи и действует вполне свободно.

— Без двадцати шестое июля, — ответил он.

— Шестое июля, — повторил я тихо.

— Ты что, заболел? — спросил Егор, понизив голос.

Я посмотрел ему в лицо. Поколебался, но все же решился и торжественно сказал:

— Егор, я схожу с ума.

Приятель откинулся в кресле. Минуту он озадаченно смотрел на меня, поджав губы. Потом спросил:

— Почему ты так думаешь?

— Это наследственное, — объяснил я. — Мой прадед сошел с ума и застрелился.

— А твой дед?

— Дед был нормальным человеком, — признал я.

— А отец? — продолжал настаивать Егор.

— И отец.

— Тогда с чего ты решил…

— Я видел призрак, — перебил я.

— Ага! — сказал Егор все с тем же озадаченным выражением лица. Почесал затылок и спросил:

— Давно это у тебя?

Я уставился в потолок и облизал пересохшие губы.

— Егор, я не помню чисел, — ответил я после короткого напряженного раздумья. — Вообще никаких. Все перемешалось…

— Ну и бог с ними, с числами, — легко согласился приятель. — Не напрягайся.

Мы немного помолчали.

— Егор! — позвал я.

— Ау, — откликнулся он.

— Не сдавай меня в психушку, — попросил я, сгорая от стыда. — Я этого боюсь больше смерти.

— Заметано, — сказал Егор хладнокровно.

— Я не шучу!

— Я тоже. Сейчас приедет врач…

— Нет! — испуганно перебил я и попытался приподняться на локтях. Но локти не выдержали вес тела и с хрустом подломились.

— А чего ты испугался? — удивился Егор. — Сказано тебе: никаких больниц! Будешь жить здесь так же, как жил.

— Здесь не хочу, — быстро сказал я.

— Почему? — не понял Егор.

— У меня тут труп в подвале, — пожаловался я. — Неприятно…

Егор снова почесал затылок. Я видел, что он озадачен, и не знает, как относится к тому, что я говорю: серьезно или как шутке.

— Чей труп?

— Любовницы прадеда. Ее звали Сандра. Он ее убил, а труп спрятал в подвале. Там есть потайная комната.

— Ага! — повторил Егор, кое-как переварив мои откровения. — И давно ты это узнал?

— Недавно. У меня оказался его дневник.

— Прадеда? — уточнил Егор.

— Да.

— Как он к тебе попал?

— Мне его привезла одна женщина. Она работала в питерском архиве. Понимаешь, я взял дневник и фотографии, а потом узнал, что она утонула.

— Передала тебе документы и утонула? — уточнил Егор.

— Нет, наоборот. Сначала утонула, а потом передала документы…

Я умолк, глядя в глаза приятелю. Я и сам прекрасно понимал, как выгляжу со стороны. Поэтому тихо засмеялся и сказал:

— Я же говорил тебе, что я сумасшедший…

Егор пристально смотрел на меня. Его лицо из дружески открытого превращалось в хмурое и замкнутое.

— Видишь ли, — сказал он медленно, — сумасшедшие обычно не сомневаются в своей нормальности. Я подозреваю, что ты вполне адекватен.

— Тогда как все это объяснить? — спросил я.

— Как-то нужно объяснить, — согласился Егор. — Вот приедет врач, посмотрит, что с тобой происходит, а потом будем думать, как все объяснить. Ладно?

Я вздохнул. Егор опустил голову и стал сосредоточенно разглядывать свои пальцы.

— А где этот дневник? — спросил он внезапно, поднимая голову.

— В кабинете, — ответил я. — Валяется возле дивана. Там еще пистолет должен быть.

— У тебя есть пистолет? — удивился Егор.

— У меня не было пистолета, — объяснил я терпеливо. — Его мне принесла она. Сандра.

— Убитая любовница твоего прадеда?

— Да, да!

— Зачем?

— Чтобы я застрелился.

— Ага! — повторил Егор и нахмурился еще сильней. — А за что она тебя так невзлюбила?

— За прадеда. Я же тебе сказал: он ее убил!

Я начал сердиться. Мне казалось, что не понимать такие простые вещи может только идиот. На идиота Егор не походил.

— Все-все! — сказал Егор и вскинул ладони, словно сдаваясь. — Не нервничай! Потом поговорим.

— Убери ее из подвала, — попросил я. — Тяжело в одном доме с непогребенным покойником… Она поэтому и ходит, что никак успокоиться не может…

— Ясное дело! — ответил Егор.

— Не ерничай!

— И не думаю.

Егор поднялся с кресла и пошел к двери. Я заволновался. Присутствие Егора делало меня почти нормальным человеком.

— Не уходи! — крикнул я вслед.

— Я не уйду, — успокоил меня приятель.

Он немного приоткрыл дверь, сделал знак кому-то в коридоре. Что-то негромко сказал, ему ответил почтительный тихий голос.

— Где, ты говоришь, эта потайная комната? — спросил Егор, поворачиваясь ко мне.

— В подвале, — послушно ответил я. — В правом углу. Там крышка в стороне лежит, и ход вниз… Шесть ступенек…

Тут я вспомнил человеческий череп, украшенный роскошными длинными волосами, и передернулся.

Егор вполголоса повторил все человеку за дверями. Кивнул и закрыл дверь.

— Ну, вот, — сказал он, возвращаясь. — Сейчас посмотрим, что за хлам у тебя в подвале валяется…

— Егор! — укорил я. — Не надо в таком тоне!

Егор сверкнул белыми зубами. Его бесшумный смех, раньше казавшийся мне зловещим, сейчас выглядел совершенно иначе. Он был для меня как вспышка молнии, на мгновение ярко осветившей темное пространство впереди. И в этой вспышке стало ясно видно, что страшный зверь, притаившийся за деревом, всего лишь огромный каменный валун.

— Ты мне не веришь? — спросил я.

— Наоборот! — ответил Егор, поднимая брови. — Еще как верю! Говорю тебе: ты не сумасшедший.

— Значит, ты веришь в призраков? — поразился я. — В сверхъестественные явления и всякое такое…

— Во всякое такое я не верю, — спокойно ответил Егор. — Что касается сверхъестественного… Знаешь, в разные времена были разные критерии сверхъестественного. Тысячу лет назад гроза считалась сверхъестественным явлением. Что касается призраков, потустороннего мира, НЛО, полтергейста…

Егор пожал плечами.

— Глупо отрицать очевидное, — признал он. — Существуют вещи, которые мы сейчас не можем объяснить. Но думать, что они существуют исключительно для того, чтобы как-то влиять на нашу жизнь, так же самонадеянно, как думать, что Солнце вращается вокруг Земли. Люди вообще существа самонадеянные. И в своем заблуждении искренне считают, что Вселенная устроена исключительно для них; во вред или во благо, в зависимости от обстоятельств… Ты же умный человек, понимаешь, что это не так.

— Понимаю, — подтвердил я. Егор говорил очень быстро, а я давно отвык от таких темпов. Поэтому напрягал свой мозг изо всех сил, чтобы успевать за приятелем.

— Ну, вот… Поэтому я не думаю, что мир призраков существует только для того, чтобы вынудить тебя застрелиться. У них наверняка есть какие-то свои интересы, не связанные с твоей персоной.

Я молчал. В том, что Егор говорил, было что-то удивительно отрезвляющее, и это действовало на меня самым отрадным образом. Мозги прояснились, в душе воцарялось давно забытое спокойствие.

Правда, при этом ужасно болела голова, свет ночника сильно резал глаза, а тело просто плавало в липком поту.

Я поднял руку и вытер ладонью мокрый лоб.

— Тебе плохо? — встревожился Егор.

— Мне все время плохо, — ответил я. — До тех пор, пока не выпью стакан сока…

Я прервал себя и засмеялся.

— Представляешь, я все пью и пью из одного пакета, а сок все не кончается и не кончается… Так бывает?

Егор быстро вскинул на меня глаза. Затем опустил взгляд, молча побарабанил пальцами по подлокотнику. И, словно отвечая ему, кто-то постучал в дверь.

Егор поднялся с кресла, подошел к двери и приоткрыл ее.

Мужской голос что-то коротко сказал из коридора, Егор удивленно поднял брови и посмотрел на меня.

— Что? — спросил я, приподнимаясь на локтях. — Ее нашли, да?

— Если ты имеешь в виду потайную комнату, то да, — ответил Егор. — Честно говоря, я думал, что она тебе… приснилась. Даже ступенек ровно шесть.

Я упал на подушку.

— Только никакого трупа там нет, — договорил Егор, и я подскочил на постели. — Там вообще ничего нет. Пустое сырое помещение.

— А дневник? — спросил я. — А пистолет? Их нашли?

— Пистолета в кабинете нет, — ответил Егор. — Что касается дневника… Какой он из себя?

— Толстая общая тетрадь в кожаном переплете, — ответил я быстро. — Переплет немного потертый, странички пожелтели… Рядом с диваном лежит.

— Слышал? — спросил Егор, обращаясь к человеку за дверью. — Действуй!

Он закрыл дверь и вернулся ко мне.

— Как же так? — спросил я растерянно. — Я же видел этот пистолет! Я до него даже дотрагивался!..

Егор соединил кончики пальцев и уставился на них. Он хмурился все сильней, словно был чем-то сильно недоволен. Прошло минут десять, прежде чем в дверь постучали снова.

— Попроси его войти, — сказал я.

Егор откинул голову на изголовье и громко сказал:

— Иди сюда!

Вошел незнакомый мне мужчина, одетый в белую рубашку с короткими рукавами и темные брюки. В общем, имеющий пристойный вид телохранителя солидного человека.

— Ничего? — спросил Егор.

— Ничего, — ответил человек.

— А в ящиках искали? — спросил я, вклиниваясь в беседу.

Телохранитель посмотрел на Егора, тот кивнул головой. Субординация была соблюдена.

— Да, — почтительно подтвердил человек. — Мы открывали ящики. Кожаной общей тетради в кабинете нет.

— Ничего не понимаю, — пробормотал я. Поднял голову и спросил громче:

— И пистолета нет?

— Нет.

— Ну, как же? — настаивал я. — Странный пистолет с длинным дулом… Деревянная рукоять, по-моему, покрытая лаком…

— Никакого оружия в вашем кабинете нет, — повторил мужчина твердым голосом.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза. Глова гудела, как колокол.

— Можешь идти, — сказал Егор. — Да! Врач скоро будет?

— Уже везут, — ответил человек вполголоса.

Вышел из спальни и прикрыл за собой дверь.

— Ничего не понимаю, — сказал я, открывая глаза. Меня начинало лихорадить. — А ты?

— Я пока тоже, — спокойно ответил Егор. — Но ты не переживай, мы разберемся…

— Ты мне веришь? — спросил я уже в который раз.

Егор посмотрел мне прямо в глаза.

— Конечно! — ответил он твердо.

Я с облегчением выдохнул воздух. Меня лихорадило все сильней.

— Дай мне воды или сока, — попросил я.

— Потерпи, — ответил Егор. — Сейчас все привезут из города.

— У меня в подвале есть запас, — начал я, но Егор перебил меня:

— Не стоит его трогать.

Я посмотрел на него, расширив глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Пока ничего, — мрачно ответил приятель. — Есть у меня догадка, только она не очень приятная. Давай не будем пока об этом говорить.

Дверь приоткрылась, в комнату сунулась голова телохранителя.

— Врач прибыл, — доложил он.

Дверь широко распахнулась, и в комнату ворвался человек, одетый в спортивный костюм. Он быстро оглядел нас обоих, выбрал Егора и, не здороваясь, спросил:

— Что это значит?

Егор поднялся с кресла навстречу вошедшему.

— Извините за поздний вызов, — начал он.

— Да уж, — подтвердил врач, и я понял, что он очень сердится. — Вызов поздний. И мне не понравилось, как меня сюда привезли. Вытащили из квартиры, запихали в машину, и все… Это можно назвать насилием над личностью.

— Я постараюсь компенсировать вам все неудобства, — мягко сказал Егор. М повторил:

— Извините нас.

Врач сердито посмотрел на Егора. Для этого ему пришлось слегка задрать голову.

— Ладно, забыли, — проворчал он тоном ниже. — Что тут у вас? Огнестрел?

Он присел на кресло и откинул с меня одеяло. Быстро скользнул взглядом по моему телу, едва прикрытому майкой с трусами, приподнял брови.

— Вы что, сидите на диете? — спросил он недовольно. — По-моему, с ней пора завязывать…

Тут врач поймал мой взгляд и споткнулся на полуслове. Быстро наклонился к моему лицу, оттянул вниз сначала правое нижнее веко, затем левое. Несколько минут он пристально изучал мои глаза, причем, что-то ему сильно не понравилось.

Он схватил мою правую руку и осмотрел ее снизу доверху. Потом так же внимательно осмотрел левую. Положил мои руки на простыню, словно возвращал чужую собственность, и неодобрительно уставился на меня.

— Какие лекарства вы принимаете? — спросил врач брюзгливым голосом.

Я удивился.

— Никакие…

— Ну, да, — язвительно пробормотал врач. — Никакие…

Вздохнул и начал перечислять скучным голосом:

— Снотворное, успокоительное, транквилизаторы, барбитураты…

— Ничего не принимаю! — перебил я его с раздражением. — Не пью я никаких лекарств!

Врач широко зевнул, прикрыв ладонь рот.

— Голова болит? — спросил он.

— Болит, — признался я.

— Резь в глазах?..

— Да.

— Отсутствие аппетита, интенсивное потоотделение, слабая лихорадка, частичная потеря координации, — продолжал перечислять врач тем же монотонным голосом.

— Да, — подтвердил я упавшим голосом.

— Ясно, — подытожил врач.

Еще раз вздохнул и поднялся с кресла.

— Нужно везти его в больницу, — сказал он Егору. — Придется заниматься всерьез.

— Нет! — закричал я и заметался в постели. — Нет!

— В чем дело? — удивился врач.

Я резко сел на кровати и уставился на Егора. Врач испуганно шарахнулся от меня в сторону.

— Егор, ты же обещал! — напомнил я прерывающимся голосом. Меня била крупная лихорадочная дрожь.

— Антон! — начал Егор, но я, не слушая его, замолотил кулаками по кровати и закричал:

— Не хочу в психушку! Не поеду! Ни за что!

— А при чем тут психушка? — удивился врач, опасливо выглядывая из-за плеча Егора.

Я моментально заткнулся.

— А… куда вы меня собираетесь везти? — спросил я недоверчиво.

— В наркологический диспансер! — ответил врач, высоко поднимая брови, словно говорил о само-собой разумеющийся вещи. — Ломка у вас, уважаемый! Обыкновенная наркотическая ломка!

— Что?..

Я так растерялся, что не мог ничего сказать. Только сидел и смотрел то на врача, то на Егора.

Егор в отличие от меня удивленным не выглядел. Он вообще не обращал никакого внимания на происходящее. Стоял, мрачно нахмурившись, и о чем-то напряженно раздумывал. Врач вышел из-за его спины, сделал робкий шажок в сторону моей кровати и тихо спросил:

— Так что вы принимаете? Все равно ведь узнаю…

— Клянусь вам, — начал я так убедительно, как только мог, но меня перебил Егор:

— Я подозреваю, что наркотики ему давали незаметно.

Врач резко повернулся к Егору.

— Вот как! — протянул он задумчиво. Взглянул на меня еще раз, погладил длинными худыми пальцами свой подбородок.

— Это какая-то ошибка, — сказал я неуверенно. — Я живу один…

— Это серьезно? — спросил Егор у врача, не обратив внимания на мои слова.

Врач пожал плечами.

— Трудно сказать. Давали, скорее всего, какой-то галлюциноген. Какой — анализы покажут, на глаз не скажу. Зависимость не сильная, видимо, давали небольшие дозы. Зато налицо побочный эффект: сильное истощение. Галлюциногены вызывают отвращение к еде. Больных, которым приписывают такие средства, обычно кормят внутривенно… К тому же галлюциногены часто провоцируют обезвоживание. А вообще…

Врач еще раз посмотрел на меня и бодро добавил:

— Жить будет. И не таких вытаскивали.

Я снова упал на подушку.

Врач еще о чем-то вполголоса говорил с Егором, а я лежал неподвижно, смотрел в потолок, и думал только об одном: о своей наркотической ломке.

Это невозможно. Этого просто не может быть.

Бред какой-то…

●●●

Бред, не бред, но в больнице я пролежал три недели. Через три недели я взбунтовался и потребовал выписки.

Выписывать меня не хотели, пришлось нажать на Егора, который навещал меня почти ежедневно.

Егор сходил к врачу, провел разъяснительную работу и вернулся в палату с моими вещами.

Я уже говорил, что Егор умеет быть очень убедительным.

— Одевайся, — сказал он и кинул на постель спортивный костюм. — Ты свободен.

— Слава богу! — сказал я кисло.

Вылез из кровати, взял спортивные штаны и неуклюже запрыгал на одной ноге, втискиваясь в них.

— Ты сильно поправился, — констатировал Егор.

Я почувствовал злость. А то я и сам этого не знаю!

— У меня нарушение обмена веществ, — хмуро объяснил я. — Из-за наркотика.

— И что с этим делать?

Я влез в штаны и с трудом натянул на себя майку, которая стала мне тесной.

— Лекарства принимать.

— А без лекарств никак нельзя? — не отставал Егор.

Я с раздражением посмотрел на него. Я вообще стал очень легко раздражаться. Буквально с пол-оборота.

— Я теперь без лекарств и дня не протяну, — сказал я.

— Ну, это мы еще посмотрим, — пообещал Егор.

Я посмотрел на него. Лицо приятеля было непроницаемым.

Мы вышли из больницы, получив от моего лечащего врача толстую пачку рецептов.

— Это все твое? — спросил Егор.

— Мое, — угрюмо подтвердил я.

— Круто, — пробормотал Егор.

Я снова обиделся.

— А как ты хотел? — спросил я с напором. — Сердечная мышца ни к черту! Врач так поражался тому, что она не отказала, что мне хотелось перед ним извиниться! По всем медицинским законам я должен был сдохнуть через десять дней после приема препарата! Не ел же ничего!

— Не заводись, — сказал Егор ровным голосом.

Я споткнулся на полуслове.

— Извини, — сказал я через минуту. — Нервы тоже ни к черту. Врач меня предупредил, что будет тяжело адаптироваться…

Я замолчал, глядя в окно машины.

Мы ехали по трассе, ведущей к дачному поселку. Слева от меня простиралась ровная голубая полоса, и ее вид радовал мою душу.

Море.

— Я этим летом на море ни разу не был, — сказал я, не отрывая взгляда от синей ленты с белыми барашками, бегущими по ней.

— Лето еще не кончилось, — напомнил Егор.

Мы снова замолчали.

— На дачу едем? — осмелился спросить я, наконец.

— На дачу, — подтвердил Егор. — Ты же хочешь узнать, что с тобой произошло?

— Нет, — ответил я очень быстро и поежился. — Я ничего не хочу знать. Ничего!

Егор повернул голову и внимательно посмотрел на меня.

— Брось, — сказал он. — Нужно смотреть жизни в лицо. Даже если оно уродливое.

Я почувствовал, как сердце быстро заколотилось в груди. Достал из внутреннего кармана упаковку таблеток, выдавил одну и бросил ее под язык. Закрыл глаза, откинулся на спинку сиденья.

Егор проводил таблетку неодобрительным взглядом, но промолчал.

Я не хотел ничего знать, потому что догадывался. И догадка выглядела довольно страшненько. Я бы предпочел оставить все, как есть.

А впрочем…

Наверное, Егор прав. Невозможно прожить всю жизнь с нарывом в сердце. Когда-то он должен созреть и лопнуть.

Мы подъехали к моим воротам. Шофер надавил на клаксон, машина деликатно и коротко рявкнула.

Через минуту ворота широко распахнулись.

— Ты меня извини, — сказал Егор. — Мне пришлось у тебя немного похозяйничать.

Я промолчал.

Машина вползла во двор и остановилась. Шофер выскочил наружу, распахнул перед нами дверь.

Мы с Егором выбрались из салона.

Я окинул взглядом пышно цветущий сад. Но его вид больше не радовал мою душу. С этим домом для меня теперь навсегда будут связаны грустные и неприятные воспоминания.

— Куда? — спросил я Егора, словно я был гостем, а он хозяином.

— В кабинет, — ответил мой приятель.

И мы двинулись в дом.

В кабинете нас ждал молодой человек такой субтильной комплекции, что я поначалу даже принял его за мальчишку. Но когда подошел ближе, то увидел, что на щуплом костлявом теле сидит широколобая голова умного взрослого человека. Мне даже показалось, что голова развита диспропорционально хилому невзрачному туловищу. Почему-то вспомнился рисунок в журнале, изображающего человека будущего: уродливый рахитичный головастик с короткими ногами и вытянутым назад черепом. Под таким черепом может поместиться мозг, способный дать фору любому компьютеру.

По-моему, просто кошмарное зрелище.

— Здравствуйте, — сказал молодой человек. Я молча протянул ему руку, он подошел ближе, с готовностью подал мне свою. Я увидел умные, спокойные глаза хорошо образованного человека и перестал замечать рахитичное костлявое тело.

Все же удивительно, до чего обаятельны бываю умные люди. Если у уродливого головастика из будущего будут такие глаза, то я готов примириться со всем остальным.

— Вадим, — представился молодой человек.

— Это мой лучший программист, — отрекомендовал Егор молодого человека. Тот не стал смущаться и кокетливо отмахиваться от рекомендации, как от незаслуженного комплимента. Сразу взял быка за рога и заявил:

— Ну, у вас тут и оборудование! Дэвид Копперфильд на частном сеансе!

— То есть? — не понял я и оглянулся на Егора.

Егор промолчал.

— Идите сюда, — позвал молодой человек, отходя к большим напольным часам.

Я двинулся следом.

Вадим открыл дверцу, показал мне небольшое металлическое устройство, вмонтированное в деревянную перекладину.

— Видите?

Я присел на корточки, коснулся серебристой холодной поверхности.

Поднял голову и просил:

— Что это?

— Это видеопроектор, — ответил Вадим. — Дорогой, между прочим.

— Фильмы, что ли, показывает? — не понял я.

Вадим засмеялся.

— Да нет, не фильмы, — ответил он. — Такую вещь обычно фокусники используют. Или в кино для спецэффектов.

Вадим достал маленький портативный пульт, похожий на телевизионный и коротко сказал:

— Голограмма…

Он нажал кнопку и пригласил:

— Оглянитесь…

Я медленно повернулся.

Сандра стояла на своем обычном месте, справа от двери. Солнечные лучи проходили сквозь ее размытую фигуру, делали ее плоской, неправдоподобной, нарисованной. Ночью она выглядела гораздо эффектней. Но все равно я почувствовал, как по коже побежали ледяные мурашки.

Сандра стояла вполоборота к нам и смотрела на мой рабочий стол.

— Почему она смотрит в другую сторону? — спросил я.

— Потому, что такая настройка, — ответил Вадим. — Люди, которые устанавливали проектор, исходили из того, что зритель будет находиться за столом, в кресле. Один объемный видеопроектор способен дать только статичное изображение.

— Я видел ее не только у двери, — сказал я.

— А где еще?

Я повернулся лицом к камину.

— Здесь, — сказал я, указывая рукой на кресло, стоявшее возле него. — Она сидела в кресле.

— Сидела! — уточнил Вадим. — Не шла.

— Сидела, — подтвердил я.

Вадим пожал плечами.

— Значит, проектор переместили. Сначала он стоял в часах, потом его переставили…

Он оглядел комнату.

— Не знаю… За батарею, например… Но двигаться голограмма может только при пересечении двух проектных лучей. А у вас тут один аппарат.

— Но она двигалась! — воскликнул я. — Она ходила! Я сам это видел!

— В спальне? — спросил Вадим.

Я споткнулся на полуслове и посмотрел на него. Вадим улыбался проницательной улыбкой.

— В спальне, — подтвердил я. — А вы откуда знаете?

Вадим нажал на кнопку и призрак исчез.

— Я уже сказал, чтобы голограмма двигалась, нужен не один проектор, а минимум два, — объяснил он. — В спальне у вас их два. Еще два спрятаны на деревьях в саду. Я думаю, вы видели ее где-то возле скамейки.

— Да, — подтвердил я. — Там.

— Пять сверхмощных проекторов, — это круто, — уважительно признал Вадим. — А еще тут имеется неплохой звуковой динамик, но это так, ерунда… В вашем доме можно открывать магический салон.

Минуту мы молчали.

— Я помню ощущение холода, — сказал я, нарушая молчание. — Или мне это мерещилось?

— Ничего вам не мерещилось, — ответил Вадим. Достал из кармана еще один пульт и объяснил:

— Кондиционеры. Маленькие, компактные, очень мощные. Выдают температуру до минус пяти, плюс навороты, типа порывов ветра, сквозняка, и тому подобное. Кондишенов в доме два. В спальне и здесь. Еще один зарыт в саду под скамейкой. Все было устроено таким образом, чтобы видеть голограмму вы могли только в трех местах: в кабинете, в спальне и в саду. В других местах она не появлялась?

— Не появлялась, — подтвердил я тупо.

— Вообще-то эффектно придумано, — похвалил Вадим одобрительным отстраненным тоном профессионала. — Появляется привидение, причем, изображение объемное, убедительное… Приносит с собой потусторонний холодный воздух и говорит таким же потусторонним шелестящим голосом…

Он уселся в мое рабочее кресло, разложил пульты на столе, по очереди поколдовал над каждым из них.

В комнате стало холодно. Взметнулась и затрепетала, как стяг, занавеска у окна, до этого пребывавшая в ленивой неподвижности, с треском захлопнулась дверь кабинета.

Я оглянулся.

Сандра стояла там же, где всегда: справа от входа. Она смотрела не на меня, а на Вадима, сидевшего за столом. Над нашими головами поплыл тихий змеиный шепот:

— Иди ко мне…

— Эффектно! — повторил Вадим восхищенным тоном.

Тут в комнате раздался непонятный хруст, и все посмотрели на меня. Я очнулся и понял, что хрустят костяшки моих пальцев, стиснутых так, что руки стали белыми.

Вадим смутился, быстро схватился за пульт.

Сандра исчезла, холод развеялся, занавеска лениво опустилась вниз и застыла.

— Эффектно, — подтвердил я деревянным голосом.

Повернулся и на негнущихся ногах покинул дом.

Прошелся по саду, дошел до моей любимой яблони и уселся на скамейку. Внутри меня царила пустота.

Егор выскочил из дома следом за мной, тревожно огляделся. Заметил меня и тут же принял небрежный вид. Сунул руки в карманы, не спеша, направился ко мне, словно прогуливался.

Подошел, прислонился плечом к дереву и стал смотреть на меня своими пиратскими черными глазами. Выражение его лица было непроницаемым.

— Откуда все это? — спросил я, имея в виду технику.

— «Иллюзион», — ответил Егор, правильно истолковав мой вопрос. — Знаешь, что это такое?

Я порылся в памяти.

— По-моему, раньше так назывались многие кинотеатры.

— Это не кинотеатр, — поправил Егор. — Это название фирмы, созданной для развлечения богатых.

— Как это? — не понял я.

— Элементарно! — ответил Егор, пожимая плечами.

Он оторвался от дерева, подошел ко мне и сел рядом.

— Богатенькие тоже люди, им хочется не только плакать, но и немного поразвлечься. Например, одеться бомжом и отправиться собирать милостыню. У них даже конкурс такой есть, кто больше соберет. И призовая сумма в несколько десятков тысяч долларов… Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. — А техника зачем?

— Для розыгрышей, — ответил Егор. — Разыгрывают богатенькие друг друга. Любят они это дело. А фирма придумывает разные сценарии и предоставляет технику. Напрокат, разумеется…

— Ты считаешь, что этот сценарий придумала фирма? — спросил я.

Егор бросил на меня короткий сочувственный взгляд.

— Нет, — ответил он. — Конечно, нет. Это придумал человек, который хорошо знал историю твоей семьи. А так же твои страхи, фобии и некоторые особенности твоей психики.

Я кивнул.

— Воображение…

— Да, — подтвердил Егор. — Оно у тебя развито до болезненности. Другой человек не стал бы так обостренно реагировать на это спектакль. А ты повел себя так, как они рассчитывали.

Я мысленно отметил слово «они».

— А наркотик мне зачем давали? — спросил я. — Чтобы усилить впечатление?

— И для этого тоже, — согласился Егор. — Но главным образом для того… как бы выразиться помягче… В общем, если принимать этот препарат дней десять и при этом ничего не есть, то нагрузка на сердечную мышцу становится…

Он остановился, подбирая слова.

— Несовместимой с жизнью, — договорил я и усмехнулся. — Мне врач это говорил. Очень удивлялся, как это я не подох. Говорил, что мне нужно поставить памятник своей сердечной мышце.

Я низко опустил голову. У меня вдруг зачесались глаза.

— А пистолет зачем? — спросил я, незаметно вытирая щеку.

— Видишь ли, — ответил Егор, деликатно не замечая моих постыдных слез, — ты оказался чересчур живуч…

Я снова усмехнулся.

— Дождаться не могли, — сказал я горько.

— Не только, — ответил Егор. — Прокат этой техники стоит кучу денег. Две недели обошлись в пятнадцать тысяч долларов.

Я присвистнул.

— Да, — подтвердил Егор. — У них не хватало средств на дальнейшее представление. Отсюда и спешка. Кстати, откуда взялись эти пятнадцать тысяч, ты не знаешь?

— Знаю, — ответил я спокойно. — Я сам их дал. Ольга…

Тут я споткнулся, потому что называть убийц своими именами оказалось очень трудно.

— Ольга… попросила денег на новую машину. Пятнадцать тысяч.

Я помолчал и просто добавил:

— Я дал…

— Щедрый муж, — насмешливо похвалил меня Егор.

— Ты не понимаешь, — сказал я болезненным голосом. — Я не имел права ей отказать…

— Ну да! Чувство вины за свои походы налево, и тому подобное… Правда?

— Правда, — ответил я и повесил голову.

Несколько минут мы молчали.

— Откуда они взяли такие сильнодействующие лекарства? — спросил я, не поднимая головы. — Насколько я понимаю, они не выдаются даже по рецепту? По-моему, их распространяют в психиатрические больницы?

— Да, — подтвердил Егор. — А разве ты не знал, что до встречи с тобой твоя любовница работала медсестрой в психоневрологическом диспансере?

— Нет, — ответил я со стыдом. Я никогда не интересовался подробностями Сашкиной жизни. Когда мы познакомились, она работала продавщицей в аптечном киоске.

— Ну, ты знаешь хотя бы, что она фармаколог?

— Знаю.

— И на том спасибо, — сказал Егор. На этот раз в его голосе не было насмешки. Была только жалость.

— Она все время была со мной в доме? — спросил я. — Сашка?..

— Да, — подтвердил Егор. — Она знала, что в гостевую комнату ты почти никогда не заходишь. Дом большой, вы свободно могли находиться там вдвоем и ни разу не пересечься… А потом, когда она стала давать тебе наркотик…

— С соком? — перебил я.

— С соком, — подтвердил Егор. — Так вот, когда она начала давать тебе наркотик, все стало еще проще. Ты почти все время находился в трансе, происходящее не воспринимал. Сначала она подменила фотографию твоего мнимого прадеда и его мнимой любовницы на другой снимок. Там был сфотографирован только мужчина. С этого все и началось. Твое воображение заиграло и дорисовало все, что нужно: женщина каким-то мистическим образом покинула фото и отправилась разгуливать по дому. Ну, и понеслось… После того как я тебе позвонил, Сашка вошла в кабинет, забрала дневник и пистолет, а ты ее даже не заметил.

Я вспомнил смутное ощущение постороннего присутствия и тут же торопливо отогнал это воспоминание. Оно было слишком неприятным.

— А скелет? — спросил я. — Он не мог мне примерещиться!

— Он тебе не примерещился, — успокоил меня Егор. — Скелет искусственный, такие используют для занятий со студентами… Вот парик был настоящий. Роскошная коса, кстати говоря… Уж и не знаю, где они такую купили.

— А ход в подвале? — спросил я. — Неужели они его сами вырыли?

Егор усмехнулся.

— Ну, не настолько они у тебя и трудолюбивые. Потайная комната была вырыта давно. Не знаю, при жизни твоего прадеда или тогда, когда дом перешел в собственность государства… В общем, давно. Кто-то из твоих дам просто обнаружил крышку люка. Вот они и использовали наследие предков на все сто процентов.

— Понятно, — сказал я угрюмо. Подумал еще немного и спросил:

— А фотографии были настоящие?

— Фотографии были сделаны недавно, — ответил Егор. — Их искусственно состарили, так же, как и дневник. Дневник, разумеется, был фальшивым. Кстати, ты когда-нибудь видел настоящую фотографию своего прадеда?

— Нет, — ответил я. — У меня в библиотеке есть пара его книг, но фотографии автора там нет. Моего прадеда я в лицо не знаю. Знаю только, что он сошел с ума и застрелился.

— Ты в этом уверен? — спросил Егор.

Я удивился.

— В том, что он застрелился?

— Нет, в том, что он сошел с ума. Может, ему просто не повезло с женой и любовницей?

Я молча кивнул. Вполне возможно. Моя судьба вообще как-то удивительно пересекается с судьбой прадеда. Просто позор, что я так мало о нем знаю.

— Зачем она все забрала? — спросил я. — Дневник, фотографии, пистолет… Улики уничтожала?

Егор почесал в затылке. Ответил медленно, тщательно подбирая слова:

— Просто человеку с… обычным воображением, не отравленному наркотиками, все эти вещи показались бы…

Егор остановился, поискал слово.

— Смешными? — подсказал я, криво усмехаясь.

— Неубедительными, — смягчил Егор. — И подозрительными, конечно… Саша услышала наш разговор, поэтому поторопилась все унести. До моего прихода.

— А как она открыла дверь? Я же помню, что запер кабинет! Связка была у меня в кармане!

— У кого были вторые ключи от дачи? — напомнил Егор.

Я снова кивнул. Ну, да. Вторые ключи от всех дачных замков были у моей жены. Как и полагается во всех приличных семьях.

— Кстати, Глеб рвался тебя навестить, но я попросил его немного подождать, — продолжал Егор. — Не знаю, захочешь ли ты сейчас с кем-то общаться…

— Путевку на Красное море организовали тоже они? — спросил я.

— Они, — подтвердил Егор. — Глеб был единственным человеком, к которому ты мог обратиться в трудную минуту. Они хотели тебя полностью изолировать.

— Они не знали, что есть еще ты.

Егор скупо улыбнулся.

— Да уж, — подтвердил он. — Не думали, не гадали… Я получился незапланированным препятствием.

Я поставил локти на колени и подпер щеки обеими руками.

— Даже не знаю, как бы со мной было, если бы ты побежал тогда в другую сторону, — сказал я тихо.

— Но я побежал туда, куда надо, — мягко ответил Егор.

— Думаешь, это случайность? — спросил я.

Егор с легкой улыбкой посмотрел на меня.

— По-моему, ты начинаешь верить в бога, — сказал он.

— Не знаю, — ответил я. — Правда, не знаю.

Мы снова замолчали.

— Сюда несколько раз приходил местный священник, — проинформировал Егор после небольшой паузы. — Отец Михаил, кажется… Ты его знаешь?

— Видел один раз, — ответил я равнодушно. — Что ему было нужно?

— Он за тебя беспокоился, — ответил Егор. — Говорил, что ты очень плохо выглядел, он боялся, как бы чего не случилось. Говорил, что как-то приходил, стучал в ворота, но ему никто не открыл.

— Я не дополз, — объяснил я. — Свалился без сознания.

— Он на этом не успокоился. Узнал твой домашний телефон, дозвонился твоей жене. Она сказала, что все в порядке…

Егор споткнулся и замолчал. Молчал и я, потому что сказать больше было нечего.

Впрочем, был один вопрос, который меня волновал. Волновал гораздо больше, чем все остальное. Может быть, это было единственное, что еще могло меня волновать.

— Зачем они это сделали? — спросил я очень тихо.

Егор долго молчал. Потом закинул ногу на ногу, обхватил ладонями колено и неохотно сказал:

— Бог их знает… Наверное, имели к тебе претензии морального порядка… Или материального. А может, и те, и другие вместе взятые.

Он пожал плечами и резюмировал:

— Дети лета! Я же тебе говорил: у водных знаком со Львами полная несовместимость!

Я встал со скамейки и пошел к машине.

— Ты куда? — окликнул меня Егор.

— Куда угодно, — ответил я, не оборачиваясь. — Оставаться здесь я не могу.

Я перебрался в гостиницу.

День мой проходил размеренно: от одного приема лекарств до другого.

Спал я исключительно со снотворным, перед любым приемом пищи забрасывал в рот горсть таблеток, а в промежутках поедал оставшиеся препараты.

Работать я перестал давно, и даже не потрудился перетащить с дачи в гостиничный номер свой верный «Пентюх».

Чего зря таскать?

Мозг одеревенел, покрылся густой пыльной плесенью и перестал требовать подпитки. Я больше не покупал книг и давно перестал интересоваться тем, что происходит вокруг меня.

Я даже на улицу выходил редко, как пугливый домашний кот.

После двадцати пройденных шагов у меня обычно начиналась одышка, сердце выбивало дикие неровные ритмы, и я тут же начинал озираться в поисках ближайшей лавочки.

Сидеть на лавочке было скучно, потому что общаться с самим собой, как раньше, я не мог, а знакомиться с новыми людьми для меня было еще мучительней прежнего.

Я медленно, но неуклонно деградировал.

Впрочем, догадался я об этом только тогда, когда меня неожиданно навестил мой издатель.

Я забыл о нем так же прочно, как обо всей моей прошлой жизни. Все осталось за далеким нереальным горизонтом: ежедневная работа, приличные гонорары, литературные премии, благодарные поклонники и насупленные критики…

Когда кто-то постучал в мою дверь, я решил, что пришла горничная с ежедневной уборкой.

Открыл дверь и застыл, увидев вместо нее человека, с которым был когда-то связан приятельскими и деловыми отношениями.

Человек смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и в его зрачках отражался обрюзгший неопрятный мужчина, одетый в неотглаженные джинсы и помятую майку.

— Антон? — неуверенно сказала Марк. Я стыдливо поежился и отступил назад, приглашая гостя войти.

Общались мы недолго, примерно полчаса. В присутствии другого человека я чувствовал себя так дискомфортно, что воздух моего номера сгустился от напряжения.

Я признался, что не могу дописать роман, и выразил готовность выплатить неустойку. Издатель торопливо замахал руками.

— Что ты, что ты! Конечно, я все понимаю! Тебе надо отдохнуть!

— Марк, я выпал из обоймы, — сказал я с кривой усмешкой. — Вряд ли у меня выйдет еще хоть одна книга.

— Не говори так, — возразил издатель, но как-то не очень уверенно. — Отдохнешь, поправишься…

Он поперхнулся, смущенно оглядев мое расплывшееся тело.

— Ничего, не комплексуй, — спокойно сказал я. — Я все правильно понял.

Мы немного помолчали. Меня не покидало ощущение, что главное все еще не сказано.

— Говори, — сказал я, не выдержав молчания. — Я же вижу, ты что-то хочешь сказать…

Издатель немного помялся.

— Антош, — сказал он, наконец. — Ты человек разумный, здравомыслящий…

Тут он снова поперхнулся. Я беззвучно хмыкнул.

— В общем…

Марк набрал в грудь побольше воздуха и выпалил единым духом:

— Ты не обидишься, если я издам роман твоей бывшей… протеже?

Я удивился так, что даже икнул.

— Сашкин роман? — переспросил я.

Марк молча кивнул, не спуская с меня глаз.

— Ты же говорил, что книга очень слабая!

— Помню, помню, — перебил меня издатель сокрушенным тоном. — Но ты понимаешь, та история…

Он нерешительно посмотрел на меня.

— Говори, не стесняйся, — поощрил я. — Ты имеешь в виду мое несостоявшееся самоубийство?

— Слава богу, что несостоявшееся, — с облегчением подхватил издатель. — В общем, та история наделала такого шума! У нее сейчас такой пиар!

— Что-о-о? — протянул я, поднимаясь с кровати. — Какой пиар?

— А ты не знаешь? — удивился Марк. Он тоже встал с кресла, словно опасался, что я на него наброшусь. — Во всех газетах первые полосы! Даже в «Комсомолке» было интервью с этой… с Сашей, — поправился он. — На целый разворот!

— Ты с ума сошел! — проговорил я слабым голосом. — Какой разворот?..

— Так ведь суд скоро! — удивился Марк.

Я взялся за голову.

— Над кем?!

Издатель несколько минут смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Потом сел назад в кресло и призвал:

— Сядь. Поговорим спокойно.

Я уселся на кровать. Меня снова начинало лихорадить. Я открыл ящик тумбочки, достал стопку лекарственных упаковок и зашелестел ими. Выдавил несколько таблеток и бросил в рот. Марк следил за мной, не отрываясь.

— Вот, значит, как дела обстоят, — пробормотал он себе под нос.

— Да, — ответил я с усмешкой. — Я больше не призовая лошадь. Так что ты говорил про суд?

— Саша неделю назад пошла в милицию и написала признание, — растолковал мне Марк.

Я схватился за голову и закричал:

— Зачем?! Вот дура!

— Ничего не дура, — осадил меня Марк строгим тоном. — Очень даже разумный ход. Она вообще девочка не глупая.

Я шумно выдохнул воздух, сморщился и помассировал ноющий висок.

— А Ольга? — спросил я.

— Какая Ольга? — удивился Марк. — Разве была еще какая-то Ольга?

Я промолчал.

Ясно. Сашка все взяла на себя. Зачем она это сделала? Из благородства? Чушь!

— Она все правильно рассчитала, — продолжал издатель. — Интерес к ней сейчас огромный, у девочки есть мозги, есть симпатичная фотогеничная мордочка, язык хорошо подвешен… Романчик у нее, конечно, слабый, но…

Он помедлил.

— Можно хорошо заработать, — договорил он почти виноватым тоном.

Я удивился. Чтобы Марк говорил виноватым тоном тогда, когда можно хорошо заработать!..

Нет, он определенно очень хорошо ко мне относился.

— Понимаешь, никто ведь не умер, — продолжал издатель свою сбивчивую речь. — Конечно, если бы с тобой что-то случилось… Да я бы никогда!.. Но ведь все живы-здоровы…

Он посмотрел на меня и снова поперхнулся. Я выдавил еще одну таблетку и бросил ее на язык.

Я не давил на жалость. Просто обычной дозы успокоительного мне уже давно не хватало.

— Марк, я не в претензии, — сказала я спокойно. — Я тебе больше скажу: я очень рад, что ее роман наконец издадут. Так что, вперед. Никаких обид.

— Правда? — обрадовался издатель, ставая с кресла.

— Конечно, — подтвердил я.

— Я могу тебе чем-то помочь? — продолжал спрашивать Марк, мелкими шажками продвигаясь к выходу. — Деньги, доктора, дефицитные лекарства?..

— Все есть, — ответил я. — Спасибо.

Он затормозил перед дверью.

— Я пошел? — сказал Марк с вопросительной интонацией.

— Иди, — согласился я.

— Созвонимся?

— Конечно.

Он открыл дверь, снова остановился и озабоченно сказал:

— Если роман допишешь…

Тут же спохватился и поправился:

— То есть, когда роман допишешь…

Марк откашлялся.

— Сбрось его на мой сайт, — договорил он смущенно.

— Обязательно, — ответил я с улыбкой. Я видел, что он больше в меня не верит, но хочет, чтобы мы расстались без взаимных обид. В конце концов, нас связывали долгие годы успешного сотрудничества.

Марк кивнул, подумал, хотел что-то сказать, но не стал этого делать. Вышел из номера и тихо притворил за собой дверь.

Я собрался и отправился в тюрьму. К Сашке.

Получить свидание мне удалось с большим трудом. Следователь жаждал моих показаний, я их давать категорически отказывался. Я вообще не желал принимать участие, в каком бы то ни было суде над женщинами, которые считались моими близкими.

Пускай даже формально.

— Ты с ума сошла?! — спросил я Сашку, едва увидев ее. — Какого черта ты все это устроила?!

Она победно сияла. Она вообще выглядела прекрасно.

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовалась она. — Мое заключение или твое приключение?

Я прикусил губу.

Она называет это приключением! Что ж, не стоит обижаться. Как выразился мой бывший издатель, «никто ведь не умер».

— И то, и другое, — ответил я очень тихо.

Сашка осмотрела меня с головы до ног.

— Ты плохо выглядишь, — заметила она сочувственно.

— Вашими молитвами! — не удержался я.

Она засмеялась.

— Сознайся, толково придумано.

— Очень, — согласился я против воли. — Кто писал дневник? Нежели ты?

Она немедленно перестала смеяться и сердито нахмурилась.

— Конечно, тебе трудно в это поверить, — начала она язвительно. — Как это я могла написать хотя бы пару строчек, достойных твоего внимания?

Она оборвала себя на полуслове и торжественно посмотрела на меня.

— А вот написала! — сказала она с напором. И спросила радостно, как школьница:

— Ну, скажи честно, разве ты не поверил?

— Поверил, — ответил я без колебаний. — Молодец, пятерка тебе за сочинение. С дневником ты отлично справилась.

Сашка фыркнула.

— Ты знаешь, что твой издатель собирается заключить со мной контракт? — спросила она.

— Знаю, — ответил я. — Марк приходил ко мне.

— Надеюсь, ты не собираешься вставлять мне палки в колеса? — начала Сашка угрожающе.

— Не собираюсь, — перебил я ее. — Я очень рад за тебя, Сашка. Правда, рад.

Я снова посмотрел на нее. Она выглядела не просто хорошо. Она выглядела, как человек, наконец-то вырвавшийся на свободу.

На свободу в тюрьму.

— Я постараюсь сделать так, чтобы ты получила условный срок, — сказал я, понизив голос.

— Только попробуй!!

Сашка в ярости шарахнула кулаком по столу. Конвойный двинулся к нам, но я остановил его жестом.

— Только попробуй! — повторила она, но уже шепотом. Ее глаза угрожающе сощурились. — Антон, не смей портить мне обедню! Ты что, не понимаешь, какой пиар будет у книжки, написанной в тюрьме?! Да у меня все дни расписаны за месяц вперед! Сплошные просьбы об интервью!

— Понял, понял, — сказал я торопливо. Оглядел неуютную комнату, вздохнул и нерешительно спросил:

— Саш, а ты подумала о том, в каких условиях тебе придется существовать? Ты же этого не выдержишь!

— Выдержу, — ответила она легко. — Если я выдержала два года возле тебя, то выдержу, что угодно.

Я почувствовал себя уязвленным.

— Неужели я создал тебе такую невыносимую жизнь? — спросил я.

— Да нет, — ответила Сашка рассеянно. Она смотрела куда-то сквозь меня. — Не то что бы невыносимую. Ты меня просто не замечал. Не считал за одушевленный предмет…

Я порылся в памяти, но ничего подобного вспомнить не смог.

— И в чем это выражалось? — спросил я.

— Во всем, — легко ответила Сашка. — Хотя бы в том, как ты разговаривал с женой в моем присутствии.

Она приложила ладонь к уху, имитируя разговор по мобильнику, и заговорила слащавым тоном:

— Да, детка… Да, малыш… Я тоже соскучился… нет, сегодня не приезду, нужно дописать главу…

Она опустила руку, взглянула на меня и усмехнулась.

— Я так разговаривал с Ольгой? — поразился я. Мне всегда казалось, что я разговариваю с женой непозволительно сухо.

— Именно так, — подтвердила Сашка миролюбиво. — Только не думай, что я тебя ревновала. Просто противно было ощущать себя неодушевленным предметом.

— Это была твоя идея, да? — спросил я.

Сашка пожала плечами.

— Общая, — ответила она. — Что-то Лялька придумала, что-то я…

— Лялька?!

Она засмеялась.

— Ну, да, — созналась Сашка все с тем же поразительным дружелюбием, — я Ольгу так называю… Ей, между прочим, нравится!

Я молча потер висок. В последнее время голова болела все сильней и чаще.

— Твои резоны я понял, — сказал я. — А какие резоны были у Ольги?

— А вот это ты спроси у нее, — ответила Сашка. Посмотрела на меня и насмешливо добавила:

— Ты не бойся, я ее не подставлю.

— Ты настоящий друг, — сказал я.

Вошел конвойный и объявил:

— Свидание окончено.

— Что тебе передать? — заторопился я, вставая. — Продукты, теплые вещи, сигареты?

— Всего полно, — так же торопливо ответила Сашка, которую уже выводили из комнаты свиданий. И крикнула из коридора:

— Побольше писчей бумаг!

— Хорошо! — ответила я так же громко.

Я вышел из тюрьмы, сопровождаемый любопытными взглядами всего персонала… или как они там называются.

Прошел двадцать шагов, ощутил привычное учащенное сердцебиение и задохнулся от привычной одышки.

Поискал взглядом скамейку, но вокруг тюрьмы сидячие места не были предусмотрены.

Я присел на бордюр тротуара и сидел там очень долго. До тех пор, пока ко мне не подошел какой-то человек в форме. Он тронул меня за плечо и сказал извиняющимся голосом:

— Здесь запрещено.

Я задрал голову и посмотрел на него.

— Что запрещено? — спросил я, глядя снизу вверх на моего собеседника.

— Все запрещено, — ответил он рассудительно и добавил:

— Идите сидеть в другое место.

Я тихо рассмеялся. Интересно, что еще можно делать в тюрьме, как не сидеть?

Но вступать в пререкания не стал. Тяжело поднялся и побрел восвояси.

Дошел до дороги, вытянул руку и поймал такси. Уселся в салон на заднее сиденье, продолжая вспоминать свидание с Сашкой.

— Куда? — спросил водитель, оборачиваясь.

Я вышел из ступора, назвал адрес и снова ушел в свои невеселые мысли. Через десять минут машина остановилась.

— Приехали, — сказал водитель, глядя на меня в зеркальце заднего вида. Его глаза были подозрительными.

Я выглянул в окно и увидел дом, в котором находилась моя городская квартира.

— Куда вы меня привезли? — спросил я.

— Куда сказали, туда и привез, — неприязненно ответил водитель. И добавил уже совсем грубо:

— Платить будем, или как?

«Привычка — великая вещь», — думал я, расплачиваясь с шофером. Я собирался произнести название гостиницы, а вместо этого назвал свой бывший городской адрес.

Привычка!

Я вышел из машины и немного постоял перед домом, задрав голову. Интересно, Ольга на работе или дома? Балкон открыт — значит, дома. Почему? Сегодня рабочий день! Может, заболела?..

А может, с ней случилось что-то похуже?

Я испугался этой мысли и двинулся к подъезду.

— Здрасти, Антон Николаевич, — испуганно шепнула консьержка. Ее глаза рассматривали меня с жадным любопытством, на столе лежала развернутая газета, которую она торопливо прикрыла локтями при моем появлении.

— Добрый день, — ответил я сухо.

Консьержка не обиделась на мой тон и сделала попытку завязать беседу:

— Давно вас не было видно…

Я промолчал. Подошел к лифту, нажал кнопку вызова.

— А Ольга Ивановна дома! — крикнула вслед консьержка, но я снова ничего ей не ответил.

Поднялся на седьмой этаж, вышел из кабины и подошел к двери своей квартиры.

Несколько минут постоял перед ней. Достал из кармана ключи, поколебался и сунул их обратно. Поднял руку и нажал на кнопку звонка. Почему-то мне казалось, что открывать эту дверь своими ключами я больше не имею права.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Оля.

Минуту она смотрела не меня, сохраняя невозмутимое выражение лица. Потом отступила назад и коротко бросила:

— Входи…

Я ступил в коридор, который пахнул знакомым мне запахом апельсинов и хороших духов. Осмотрелся кругом.

Все как прежде. За исключением хозяев.

Я пошел следом за Ольгой. Она сидела за кухонным столом и обедала.

— Присоединяйся, — пригласила Ольга, указывая на стул.

— Спасибо, — ответил я и сел. — Воздержусь.

— Почему? — удивилась жена. — У тебя всегда был прекрасный аппетит!

Она внимательно осмотрела меня взглядом заботливой жены после долгой разлуки.

— Ты сильно растолстел.

Я промолчал. Я не мог есть потому, что без горсти таблеток желудок отказывался переваривать пищу. А получил я этот подарок исключительно благодаря Ольге и Сашке.

Но упрекать жену не стал.

— Зачем пришел? — спросила Ольга, бесшумно поглощая суп.

Я пожал плечами:

— Сам не знаю.

Она аккуратно положила ложку на стол и посмотрела на меня.

Поразительно, но Ольга выглядела так же блистательно, как и Сашка. Они обе были удивительно… не знаю, как сказать…

Они вдруг стали удивительно свободными.

— И я не знаю, что тебе сказать, — произнесла Ольга.

— А зачем ты все это затеяла, тоже не знаешь?

Она улыбнулась. Я содрогнулся, столько откровенной ненависти было в этой улыбке.

— Отчего же? Прекрасно знаю. Ты перечеркнул всю мою жизнь.

Я был готов к такому объяснению, поэтому сильно не удивился.

— Я устала от бесконечного одиночества, — продолжала Ольга. — Это был какой-то замкнутый круг без начала и без конца… Ты постоянно шлялся по каким-то бабам, они звонили сюда днем и ночью, а тебя не смущало даже мое присутствие!

— Я никогда не позволял себе личных разговоров при тебе! — перебил я жену. — Я говорил только о деле!

— Да ты мог говорить о чем угодно, хоть о квантовой механике, — ответила Ольга. — Я-то все равно знала, что ты разговариваешь с любовницей!

Мне стало стыдно.

— Прости меня, — сказал я почти смиренно. — Не знаю, поверишь ли ты, но любовные интрижки для меня почти ничего не значили. Это все моя слабохарактерность…

— А для тебя все вокруг ничего не значило! — перебила Ольга. Она встала со стула и подошла к окну. Остановилась спиной ко мне, скрестила руки на груди, пристально глядя в пустой двор.

— У тебя же только один девиз в жизни: «Что б было удобно».

Она повернулась и насмешливо спросила:

— Так?

Я молчал.

— Ты даже отсутствию детей был рад, — продолжала Ольга безжалостно. Я съежился. — Рад, рад, не отрицай! А почему ты никогда не хотел знать, кто из нас бесплоден?

Я молчал.

— Бесплодным из нас двоих был ты!

Я не выдержал и спросил:

— Если ты меня так ненавидела, почему просто не разошлась со мной? Ушла бы, и дело с концом!

— А почему я должна отсюда уходить? — удивилась Ольга. — Это мой дом! Мой!

Она обвела рукой огромную кухню.

— Я здесь каждый сантиметр вылизала! Почему я должна отсюда уйти?!

— Ну, ушел бы я…

— Да, конечно, — насмешливо согласилась Ольга. Она вернулась за стол и принялась с аппетитом доедать суп. — И что бы я делала с этими хоромами? Всей моей зарплаты еле хватит на оплату коммунальных услуг!

Я сделал досадливый жест:

— Господи! Разве я оставил бы тебя без гроша? Я бы…

— Ты бы платил мне алименты, которые не обязан платить, потому что у нас нет детей, — договорила Ольга. — Детей нет по твоей вине, но кто об этом знает, кроме меня? Ты был бы благородным джентльменом в глазах всех общих знакомых, а я продолжала бы зависеть от тебя, от твоего настроения, от твоих денег, как зависела всю свою жизнь!

Она неожиданно схватила тарелку и грохнула ее об пол. Осколки разлетелись в разные стороны.

Я сидел и молча смотрел на нее.

Как же страшно узнать, что на самом деле думает о тебе женщина! И особенно страшно потому, что она имеет право так о тебе думать!

— Сделаем по-другому, — сказал я через минуту.

Ольга подняла голову и посмотрела на меня. Ее глаза ярко сверкали, и вся она была такая живая, настоящая, неподдельная… Я бы сказал, неотразимая.

— Сделаем по-другому, — повторил я. — Я разделю все свои деньги между тобой, мной и Сашкой. Эта квартира останется тебе, дача…

Я споткнулся. После того, что со мной произошло, я не смогу жить в том доме. Впрочем, это не Ольгина проблема.

— Дача останется мне. Не возражаешь?

Она язвительно усмехнулась.

— Я должна тебя поблагодарить? — осведомилась Ольга.

— Нет, — ответил я. — Конечно, нет. Я очень виноват перед вами обеими. Если сможешь меня простить, буду рад.

— Тогда верни мне мою жизнь, — сказала Ольга. Ее глаза снова сверкнули яростным блеском. — Верни мне все, что я потеряла: надежду на счастье, привлекательность, возможность родить ребенка… Верни, я все прощу.

— Ты же знаешь, что это невозможно, — сказал я устало. — Что прошло, то прошло.

— Тогда и ты не проси о невозможном, — отрезала она.

Я вздохнул и встал со стула.

— Сашка в тюрьме, — сказал я. — Знаешь?

— Знаю, — отрывисто ответила Ольга. — Она приходила посоветоваться перед тем, как явиться с повинной… Насколько я понимаю, ей был нужен хороший пиар.

— Она его получила, — сказал я. — Издатель заключил с ней договор.

Ольгино лицо смягчилось.

— Да ты что!

— Да! — подтвердил я почти радостно. — Он согласен издать ее роман! Говорит, на этом можно прилично заработать.

Ольга немного подумала и сказала:

— Что ж, выходит, каждый получил то, что хотел.

— Нет, — возразил я. — Каждый получил то, что заслужил.

Я пошел к двери. Остановился, оглянулся назад и спросил:

— Ты меня никогда не любила?

— Любила, — ответила Ольга, не опуская глаз и не раздумывая. — Я тебя очень любила. В самом начале. Только скрывала это.

— Почему? — изумился я.

Ольга закатила глаза.

— Потому, что сильные чувства всегда тебя обременяли, — ответила она язвительно.

Я молча покачал головой. Интересно, я действительно такая скотина, какой себя ощущаю? Или это гипертрофированное чувство вины? Не знаю…

Я поднял руку, сделал жене прощальный жест и вышел из кухни.

Постоял в коридоре, подумал, не стоит ли мне собрать свои вещи. Но воздух квартиры был насквозь пропитан запахом, который раньше казался мне ароматом апельсинов и духов. А на самом деле, оказывается, это был запах давних невысказанных упреков и обид.

Я не стал укладывать чемодан и ушел так же, как пришел.

Налегке.

Прошло три дня.

Егор явился ко мне поздно вечером, когда я уже собирался ложиться спать. Он вошел в мой небольшой одноместный номер и сразу заполнил его своим подтянутым безукоризненным телом, запахом хорошего вина, бешеной энергетикой, бьющим через край жизнелюбием…

В общем, всем тем, что стало мне теперь недоступно.

— Как ты? — спросил он, усаживаясь в кресло.

Кресло жалобно скрипнуло.

— Нормально, — ответил я вяло. Я уже принял снотворное, и оно начинало действовать.

— Лекарства глотаешь? — продолжал допрашивать Егор.

— Глотаю, — ответил я.

— Дозу увеличиваешь?

— Да нет, — солгал я. — Держусь в прежних рамках.

Егор выдернул себя из кресла. Сделал шаг к тумбочке, выдвинул ящик, забитый лекарственными упаковками, посмотрел в него и снова закрыл.

Без слов.

Вернулся в кресло, уселся и закинул ногу на ногу.

— А как твои дела? — спросил я из вежливости. По большому счету, меня все перестало интересовать.

— Прекрасно! — ответил Егор, не раздумывая.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и мечтательно повторил полушепотом:

— Прекрасно…

На его губах заиграла легкая улыбка.

— Ты что, влюбился? — спросил я недоверчиво.

Глаза Егора распахнулись. Минуту он смотрел в потолок, потом оторвался от изголовья и взглянул на меня с удивлением:

— С чего ты взял?

— Лицо какое-то…

Я хотел сказать «глуповатое», но потом решил смягчить выражение.

— …романтическое…

— Какой ты проницательный, — снова удивился Егор. — Я только что был на романтическом ужине. С хорошим вином. Кстати…

Он быстро вернулся в прихожую и принес в комнату целлофановый пакет.

— Вот! — сказал Егор, вынимая из пакета винную бутылку без этикетки. — Попробуй…

Он огляделся, нашел взглядом два стакана, стоявших на подносе рядом со стеклянным графином.

— М-да, — сказал Егор. — Сервировка не впечатляет… Ну, ничего, в этом деле главное не форма, а содержание.

Он выдернул пробку и разлил вино в стаканы.

— Попробуй, — повторил он, подавая мне стакан.

Я поднес стакан к настенному бра и щелкнул выключателем.

Яркий электрический свет высветил черно-бордовую глубину, но так и не смог достать до ее дна.

— Неплохо, — заметил я.

Егор отсалютовал мне стаканом и сделал маленький эстетский глоток.

Я поднес вино к губам, подумал, что не стоит смешивать снотворное со спиртным, и тут же вылил в рот почти половину стакана. И сразу ошеломленно захлопал глазами.

Вино наполнило рот холодным воздухом несуществующей страны. В этой полярной стране холод был насыщен цветением роз, сладостью медовых сот, бархатным вкусом густых нежных сливок… В общем, всем тем, что не может существовать в полярных странах по определению.

Это был особый холод живой черно-бардовой крови, пахнувшей виноградной мякотью.

Я проглотил вино и тут же часто задышал открытым ртом, словно обжегся.

— Осторожней! — сказал Егор, весело наблюдавший за мной. — Такое вино залпом не пьют.

Я в последний раз выдохнул воздух, еще раз поднял стакан к свету и спросил:

— Что это?

— Это «Мажестик», — ответил Егор. — Знаменитое вино из крымских подвалов. Настоящее вино.

Я поставил стакан на тумбочку и уставился на приятеля.

— Купил марку? — спросил я тихо.

Егор сделал утвердительный жест. Его глаза сияли.

— Поздравляю, — сказал я.

Посмотрел на недопитый стакан и задумчиво спросил:

— Интересно, сколько же оно может стоить?

— Дорого, — ответил Егор и сделал еще один маленький глоток. — Очень дорого. Такое вино пока по карману только богатым людям.

Я кивнул. Естественно. Все лучшее в этой жизни принадлежит богатым.

— Антон, я хочу пригласить тебя в путешествие, — небрежно сказал Егор. Он поворачивал стакан, наблюдая, как густые бордовые блики возникают из непроглядной винной черноты.

— В путешествие? — переспросил я. — Куда?

— На винную ярмарку, в Малагу, — ответил Егор. Поставил стакан на столик и посмотрел на меня.

— Будет интересно, — пообещал он. — Я первый раз везу это вино на мировой смотр.

Я почесал в затылке, невольно повторив любимый жест приятеля.

Путешествие?

В глубине души слабо шевельнулось чувство, похожее на интерес.

— А на чем мы поедем? — спросил я.

— Мы поплывем, — поправил меня Егор. — Если ты не возражаешь.

— Не возражаю, — ответил я, невольно увлекаясь идеей. — Никогда не плавал на корабле. Это большое судно?

— Большое, — подтвердил Егор. — Грузовое судно, называется «Маршал Жуков»… Я его недавно купил.

— И много у тебя кораблей? — спросил я.

— Два, — ответил Егор.

— И как называется второй?

— Пока никак. Он еще не достроен. Так что? — спросил Егор, поднимаясь с кресла. — Принимаешь приглашение?

Я вздохнул. А что, собственно, меня здесь держит?

— Принимаю, — ответил я.

— Прекрасно!

И Егор, не прощаясь, пошел к двери.

— Подожди, — позвал я. Приятель остановился.

— Слушай, ну нельзя же так, — сказал я растерянно. — Ты хоть объясни, на сколько мы едем, в какие порты зайдем… Потом, какие документы нужно оформить…

— С документами я сам разберусь, — ответил Егор. — Загранпаспорт у тебя есть?

— Есть.

— Ну, и все. А в какие порты зайдем…

Егор сунул руки в карманы черных вечерних брюк.

— Знаешь, я и сам пока не знаю, — сказал он беспечно. — Думаю, что кроме Малаги, обязательно зайдем в Марсель… В общем, зайдем туда, куда маршалу Жукову не дали войти политики шестьдесят лет назад.

Он посмотрел на меня и беззвучно сверкнул белыми зубами:

— Восстановим историческую справедливость. Ты не против?

— Да нет, — ответил я, ошеломленный новостями. — Не против.

Егор сделал крутой поворот и, не вынимая рук из карманов, снова пошел к двери.

— А что с собой брать? — спросил я вслед.

— Да что хочешь, — ответил Егор, оборачиваясь на ходу. — А хочешь, ничего не бери. Все необходимое получишь на судне.

Он открыл дверь и крикнул из тесной прихожей:

— Пока!

Я вскочил с кровати и бросился за ним.

— Егор, стой! Когда отплываем?

— Послезавтра, — ответил Егор одним словом и захлопнул дверь прямо перед мои носом.

Весь следующий день я посвятил сборам.

Хлопоты были ужасно приятными, потому что вытрясли меня из обычной душевной спячки и заставили почувствовать интерес к жизни.

Слабенький, робкий интерес, но все же — интерес!

Я составил десяток списков необходимых вещей и все забраковал. Хотя «Маршал Жуков» — грузовое судно, сомневаюсь, что оно способно вместить весь запланированный мной багаж.

Я перебрал свой скудный гардероб и пришел в ужас от его скудности.

Я буквально пробежал по магазинам, скупая цветастые майки, шорты-бермуды, фуражки, черные очки, плавки, солнцезащитные средства, средства от насекомых и комаров, в общем, все, что ассоциировалось у меня с летними путешествиями.

На всякий случай я купил и бережно уложил в чемодан вечерний костюм моего нового пятьдесят четвертого размера. Неужели когда-то я носил пятидесятый?

Я погрустил, но совсем недолго.

Хлопоты съели мой день так незаметно, что я даже позабыл принять необходимое количество таблеток.

Поздно вечером чемодан был собран и упакован.

Я сидел на кровати и мучительно соображал, что я забыл взять.

В дверь коротко стукнули, и не успел я крикнуть «Войдите», как в номер вошел Егор.

— Готов? — спросил он, не здороваясь.

Я поднялся с кровати и показал на чемодан.

— Вроде бы да.

Егор бросил загадочный взгляд сначала на меня, потом на мой багаж.

— Что, что? — заволновался я. — Много вещей, да?

— Нет, что ты, — вежливо ответил мой приятель. — Бери все, что считаешь нужным.

Мне показалось, что он что-то недоговаривает. Но тут меня отвлекла другая мысль, и я поспешил ею поделиться.

— Слушай, меня мучает одна вещь.

Егор поднял брови, приглашая меня высказаться.

— Я не знаю, — начал я сбивчиво, — могу ли я сейчас уезжать… Все-таки, неизвестно, сколько ей дадут… Вдруг много? А я уехал…

— Стоп, стоп! — призвал Егор, поднимая ладонь. — Ты про кого? Про Сашку, что ли?

Я кивнул.

— Не знаю, что ты там обо мне думаешь, — сказал я тихо. — Можешь думать, что я идиот, но я за нее действительно беспокоюсь.

— Антон, она провоцировала тебя на самоубийство! — напомнил Егор. — Да что там!.. Она убивала тебя своими руками! Забыл?

— Она имела на это право, — твердо ответил я.

Егор пожал плечами.

— Знаешь, для обыкновенного грешника у тебя чересчур чувствительная совесть, — сказал он добродушно. — И как это уживается в нашей интеллигенции: способность на гадость и гипертрофированное чувство вины? А впрочем, не важно… Ты хочешь, чтобы она получила условный срок!

— Нет-нет, — ответил я живо. — Сашка хочет сесть!

Егор изумился.

— Даже так? Странные вкусы бывают у дам! Сколько она хочет сидеть? Год, два, три?

— Пока не напишет книжку, — ответил я.

Егор отреагировал на это известие с пониманием. Что-то обдумал, засмеялся и спросил:

— Года ей хватит?

— Можно полгода, — сказал я смущенно. — А полгода в наших судах дают?

— Сколько клиенту надо, столько и дают, — успокоил меня Егор. — Не переживай. Получит полгода с учетом месяца, отбытого в тюрьме. Годится?

— Годится, — ответил я с благодарностью. — Егор, ты, правда, можешь это утроить?

— Могу, — ответил приятель. Наклонился ко мне и добавил:

— Не выдавай меня, ладно? Я всем говорю, что это исключительно заслуга моего адвоката…

Следующим утром я проснулся очень рано. Вернее, меня разбудила телефонным звонком дама-администратор, которую я вечером попросил об этом. Корабль уходил рано, в половине шестого. Егор обещал приехать за мной в пять.

Я поднялся, умылся, оделся, быстро выпил чашку крепкого кофе, который заварил накануне в термосе. Меня не оставлял радостный подъем чувств, который я испытывал в далеком детстве перед поездкой в пионерский лагерь.

Это было ощущение предстоящей новизны. Ощущение жизни, начинающейся с чистого листа. Ощущение дороги. В общем, хорошее ощущение.

Егор явился точно вовремя.

— Готов? — спросил он, входя в номер.

— Как пионер, — ответил я радостно.

Егор снова окинул меня загадочным взглядом и спросил:

— Лекарства не забыл?

Я насупился.

— Не мог промолчать, да? — спросил я неприязненно. — Обязательно нужно было травить мне утро…

Егор не ответил. Только молча усмехнулся.

Лекарства я, разумеется, взял. И взял, поверьте, с хорошим запасом. Меня давно стал сопровождать постоянный страх человека, живущего на таблетках.

Страх оказаться посреди пустыни без заветной аптечки.

В порт мы приехали в начале шестого. Я подпрыгивал на сиденье, крутился, как мальчишка, и выворачивал шею.

— Где наш корабль? — спрашивал я у Егора через каждые три минуты. И он отвечал мне со снисходительной отеческой интонацией:

— Не торопись, увидишь…

«Маршал Жуков» оказался вовсе не белоснежным океанским лайнером. Корабль выглядел довольно угрюмым и потрепанным жизнью.

— Не расстраивайся, — сказал Егор, наблюдавший за моим вытянувшимся лицом. — Ремонт я сделать пока не успел, но судно хорошее, надежное. Просто прежний владелец был свинья свиньей, вот и плевал на то, как корабль выглядит. Деньги экономил.

— Мы точно не утонем? — спросил я, с тоской озирая снизу вверх обшарпанный грязный борт. Возле судна пахло морской солью и плесенью.

Егор не ответил и легко побежал по трапу вверх. Я последовал за ним, тяжело дыша и отдуваясь.

Палуба выглядела очень чистой. Это меня немного успокоило. Не переношу антисанитарных условий.

— Где моя каюта? — спросил я.

— Позже, позже, — ответил Егор нетерпеливо. — Ты когда-нибудь видел, как судно отходит?

— Нет, — ответил я.

— Посмотри, это интересно, — пригласил Егор и незаметно исчез.

Я немного понаблюдал за тем, как убирают трап, и поднимают якорь. Вспомнил про чемодан, оставленный в багажнике машины, испуганно заозирался кругом.

Хотел спросить у матросов, где моя каюта, но все были заняты делом, все были сосредоточены на своих проблемах, и я не решился раскрыть рот.

Прошелся вдоль поручней, осмотрел все, что находилось на виду.

Корабль был большой и неуклюжий. Ровная гладкая палуба вступала странное противоречие с низко посаженными бортами, словно решила придавить судно, подмять его под себя.

— Глупая, — сказал я вслух, — тебе же хуже будет!

— Антон Николаевич Петербургский? — спросил голос над ухом.

Я живо обернулся. Передо мной стоял капитан, как нетрудно было догадаться по форменной фуражке, плотно надвинутой на лоб. В руках у него был какой-то список, и моя фамилия там тоже значилась. Позади стоял Егор и улыбался подлой улыбкой.

Меня снова кольнуло какое-то неприятное предчувствие.

— Это я, — ответил я осторожно.

— Рабочее место видели? — спросил капитан.

Я слегка обалдел.

— Еще не успели, — ответил за меня Егор. И подмигнул.

— Покажите все, что нужно, — распорядился капитан. С сомнением оглядел меня, поправил фуражку и сказал:

— Надеюсь, вы справитесь. Завтрак должен быть готов ровно в девять.

Я ничего не ответил, потому что ничего не понял. Капитан развернулся и пошел по палубе, неторопливо оглядывая работающих матросов.

Я повернулся к Егору. Если бы можно было испепелить человека взглядом, от Егора осталась бы кучка пепла.

— Забыл тебе сказать, — сказал Егор как ни в чем ни бывало. — Пассажиры на судне не предусмотрены, только, экипаж. Пришлось похлопотать, чтобы место кока осталось за тобой.

— Что?! — вскрикнул я.

— А что? — продолжал этот негодяй, нимало не смущаясь. — Ты прекрасно готовишь! Ту яичницу, которую ты пожарил, я до сих пор забыть не могу! И сосиски варишь виртуозно.

Я не мог ничего сказать. Стоял, смотрел на него и хлопал ресницами.

— Экипаж небольшой, четырнадцать человек, — продолжал Егор.

Ноги мои подкосились, и я молча шлепнулся на какие-то канаты.

— Да ты не трусь! — подбодрил меня негодяй. — У тебя есть помощница. Буфетчица, милая женщина, зовут Анна Никитична. Я просил ее взять над тобой шефство, она согласилась.

Егор бросил взгляд на часы и посоветовал:

— Ты все же поторопись. Три часа до завтрака.

Я пришел в себя, вскочил с места и быстро бросился к краю борта. Схватился за поручень, перегнулся через него. Увидел далеко внизу тяжелую мутно-зеленую глубину и отшатнулся назад.

— Не советую, — сказал Егор с некоторым сочувствием. — Не доплывешь.

Я сорвал с головы кепку с широким козырьком и швырнул ее в Егора.

— Скотина! — сказал я с яростью.

Уселся на пол и закрыл лицо руками. Меня начало одолевать сильное сердцебиение.

— Где мой чемодан? — спросил я, отнимая руки лица и с ненавистью глядя на Егора

— Ой!

Приятель испуганно приложил ладонь к губам. Его черные пиратские глаза откровенно насмехались надо мной.

— Забыл из машины вытащить! — признался он смиренно.

Волосы зашевелились на моей голове.

— Ты… ты что? — залепетал я, превращаясь в испуганного инвалида. — Ты с ума сошел? Я же без лекарств дня не протяну! У меня уже сердце болит!..

— Ай-ай-ай, — запричитал Егор. — Как же это я прокололся… А впрочем, знаешь, может, это и к лучшему. Говорят, морской воздух творит чудеса.

Я схватился за сердце и простонал:

— Идиот! Какой воздух?! У меня сердечный приступ!

— Ничего, — ответил Егор все так же беззаботно. — В корабельной аптечке должен быть валидол. Ну, пошли. Покажу тебе твое рабочее место.

Я закрыл лицо ладонями и тихо заплакал. На меня с удивлением пялились пробегающие мимо матросы, но я не обращал на них никакого внимания.

Мне по-настоящему хотелось умереть.

Эпилог

Плавание продлилось почти два месяца.

Правда, в море мы болтались не больше половины этого срока, еще месяц ушел на пребывание в Марселе, Малаге и нескольких других портовых городах.

Первые дни путешествия остались в моей памяти как непрерывный кошмар. Несмотря на помощь милой женщины — буфетчицы Анны Никитичны, я весь состоял из ожогов и порезов. Освоить профессию корабельного кока оказалось значительно трудней, чем писать романы. Во всяком случае, для меня.

Не обрадовали меня и бытовые условия.

Моя койка была такой жесткой, что утром тело болело и ныло. Я чувствовал себя основательно избитым, тело превратилось в один сплошной ноющий синяк. Я непрерывно причитал вслух и жалел себя так, как может жалеть только прирожденный эгоист с большим жизненным стажем. Впрочем, скоро я понял, что жаловаться бесполезно. Беспощадный образ Волка Ларсена из любимой книги моего детства преследовал меня по пятам. Но в конце путешествия я, положа руку на сердце, мог сказать словами Хэмфри Ван-Вайдена: «Я в больших дозах принимал лекарство под названием Волк Ларсен, и оно пошло мне на пользу».(2)

Да. Это лекарство пошло мне на пользу. Лекарство, состоящее из тяжелой непрерывной работы, огромной физической нагрузки, которую обеспечивают море, и отсутствие человека, которому можно поплакаться.

Помню точно, сколько ночей я не спал вначале. Ровно пять. Это были кошмарные ночи, наполненные ожиданием близкой смерти. Я не мог заснуть без снотворного, ворочался на узкой жесткой койке и тихо плакал от жалости к себе. После третьей бессонной ночи я с трудом поднялся, чувствуя себя совершенно больным, и побрел к капитану. Капитан с удивлением выслушал мои бессвязные жалобы, немного подумал и наложил на меня дополнительные штрафные работы.

Егор в происходящее не вмешивался. К тому же, я был так зол на него, что предпочитал лучше сдохнуть, чем обратиться за помощью. Мне пришлось собраться с силами и выполнить двойную нагрузку вместо обычной. Как говорилось в одной старой рекламе: «При всем богатстве выбора другой альтернативы нет».

Урок пошел мне на пользу. Жалоб от меня капитан больше не слышал.

Зато шестую ночь, проведенную на судне, я не помню вообще. Потому что провалился в глубокий сон, похожий на транс, едва успев коснуться головой того, что называлось здесь подушкой. И встал утром с ощущением робкой надежды на то, что мне удастся выжить.

И пошло-поехало…

Сначала мне каким-то волшебным образом удалось восстановить нормальный сон. Затем организм, словно в благодарность за это, принялся стряхивать с себя лишние килограммы, да так резко, что я не успевал ушивать штаны.

Я таскал с места на место огромные кастрюли с супом, весившие не меньше тридцати килограмм, и посмеивался, вспоминая запреты моего врача:

— Никаких тяжестей! Три килограмма — это ваш предел!

Смешно. Все положенные мне пределы остались в прошлом. Вместе с моими болезнями.

Было еще кое-что, радовавшее меня не меньше, чем вернувшееся здоровье. Я обрел нечто большее, чем физическое благополучие. Я обрел стойкое душевное равновесие.

Мое болезненное воображение словно покрылось твердой мозольной коркой, приобрело защиту от мелких внешних раздражителей и перестало беспрестанно колотить мою душу. Я не утратил своего удивительного дара, но мне удалось взять его под контроль.

Честное слово, это было лучшее, что мне удалось добиться в жизни. Самая трудная победа — это победа над самим собой.

Как-то вечером я вышел на палубу и глубоко вдохнул свежий морской воздух. Корабль возвращался домой, на душе было легко и радостно. Я подошел к поручням, облокотился на них локтями и стал смотреть на воду.

— Отдыхаешь? — спросил Егор, бесшумно возникая за моим плечом.

— Отдыхаю, — ответил я.

Это был наш первый разговор с того дня, как я стал коком на «Маршале Жукове». Злость на Егора прошла давным-давно, но я не хотел подходить к нему первым.

Приятель облокотился на поручень рядом со мной. Мы стояли рядом, смотрели на воду и думали каждый о своем.

— Удачно сплавали, — сказал Егор, нарушая молчание.

— Правда? — спросил я.

Приятель молча кивнул.

— Есть хорошие заказы, — сказал он и сплюнул за борт. Следом за ним сплюнул и я, чтобы не сглазить.

Егор развернулся, облокотился на поручень спиной и стал смотреть на меня.

— Хорошо выглядишь, — заметил он одобрительно.

— Знаю, — сказал я.

Я действительно выглядел очень хорошо. Лишний вес утонул в водах двух пересеченных морей, тяжелая физическая нагрузка позволила мне обрасти красивыми мускулами, я сильно загорел и приобрел спокойный взгляд уверенного в себе человека.

— Что будешь делать дальше? — спросил Егор.

Я пожал плечами.

— Сяду писать. Думаю, смена обстановки пошла мне на пользу.

Егор коротко кивнул и оторвался от поручня.

— Егор! — окликнул я.

Приятель молча повернулся ко мне. Я хотел поблагодарить его, но вместо этого спросил:

— А если бы я подох без лекарств? Тебе такая мысль в голову не приходила?

— Здесь твои лекарства, — ответил Егор. — Чемодан в моей каюте. Я просто не хотел, чтобы ты об этом знал. Для чистоты эксперимента.

Я потерял дар речи. А Егор усмехнулся, посмотрел на меня и договорил:

— И вообще… Лучше подохнуть, чем жить так, как ты жил три месяца назад. Согласен?

Я ничего не ответил. Егор легко дотронулся до моего плеча и негромко сказал:

— Мы в расчете.

Я молча протянул ему руку. Егор подал мне свою. Мы пожали друг другу руки и больше никогда об этом не говорили.

Дома все было по-прежнему.

Егор позаботился о том, чтобы нанять дачного сторожа на время нашего путешествия. Кто это был, как вы думаете? Виталик! Да-да! Тот самый парень в желтой майке из криминальной бригады Сени!

Виталик недавно утроился на работу в автомастерскую. У него оказался просто врожденный талант автомеханика, и у ворот моей дачи теперь постоянно дежурят его верные поклонники-автолюбители с ключами от своих неисправных автомобилей.

По двору я хожу, спотыкаясь и перепрыгивая через запасные части, но жаловаться не смею. Как сказал Егор: «Будь последователен. Дай парню шанс на нормальную жизнь, раз уж из прошлой жизни ты его вытащил».

Впрочем, шанс, предоставленный Виталику, мне лично ничего не стоит. Зарабатывает он сам, и вполне прилично. Целыми днями Виталик тихо копается в своих моторах и работать мне ничуть не мешает.

Егор присутствие даже создает в доме некоторый уют. Оказывается, совсем неплохо, если под одной крышей с тобой живет человек, который тебя не раздражает.

— Это потому, что по гороскопу он тоже Рыба, — объяснил мне Егор. — Я узнавал. У тебя с ним полная совместимость.

Глеб навещает нас довольно часто. На наших участившихся встречах настаиваю именно я. С некоторых пор я стал очень дорожить немногими людьми, которых называю близкими. Их у меня двое, думаю, второго моего друга можно не называть. И так все понятно.

Сашка получила тот самый срок, который пообещал Егор. Ровно полгода. Егор мобилизовал на ее защиту своего адвоката, который тут же бесстрашно упал на судебную амбразуру своей хорошо оплаченной грудью. Про наркотики, которые Сашка подмешивала в мой сок, на суде и речи не было, все обвинения свелись к опасной шалости, едва не приведшей одного известного писателя в психушку. Кроме того, актриса, сыгравшая роль утонувшей Натальи Егоровой, была приговорена к небольшому денежному штрафу. Вменять ей в вину соучастие никто не стал, женщина искренне считала, что принимает участие в дружеском розыгрыше.

Как и портье в фойе санатория, имя которого на суде вообще не упоминалось.

Судья погрозила Сашке пальчиком и упекла ее на полгода в колонию общего режима с учетом месяцы, отбытого в ходе следствия. Из оставшихся пяти месяцев Сашка не потеряла ни одного дня, наваяв не один, а целых три романа. Правда, насколько они хороши, я не знаю. Не читал и не спрашивал у нашего бывшего издателя.

Марк радостно приветствовал мое возвращение в литературу. Я дописал старый роман и отослал издателю на сайт с вопросом, можно ли прислать что-нибудь еще. Ответ пришел мгновенно и состоял из одного слова: «Идиот!»

Я на издателя ничуть не обиделся. Я понял, что это слово было употреблено с радостной ликующей окраской. Что и подтвердил Марк, перезвонивший мне немедленно после получения электронной почты.

Я вернулся.

Я жил, работал и получал от этого всего удовольствие.

Честно говоря, после столь долгого перерыва я садился за компьютер с тайным страхом в душе. Мне казалось, что воображение, служившее мне путеводной звездой, слишком огрубело и опростилось, чтобы петь свои волшебные песни. Возможно, я уже не смогу вернуть ему прежний голос.

Я включил системный блок. Мой добрый старый «пентюх» поприветствовал меня радостным скрежетом, я ласково потрепал его по холодной крышке.

— Привет! — сказал я тихо.

Монитор озадаченно моргнул и «пентюх» спросил:

— Хозяин?..

— Это я, — ответил я.

— Хозяин! — обрадовался мой старенький друг. — Как же я рад тебя видеть! Знаешь, тут недавно меня охмурял один тип… Уговаривал, что он — это ты, представляешь? Ты бы его видел! Урод! И ни строчки не смог из себя выдавить! Кстати, где он?

— Забудь, — ответил я. — Его больше нет. Будем работать?

— Будем, — ответил мой компьютер и представил к моим услугам молочно-белую страничку.

Я закрыл глаза и позволил своему воображению вылететь на волю. Я не знал, как оно выглядит после долгого заточения, и немного напрягся, ожидая неприятностей. Но в душу впорхнула фантастическая райская птица редкой красоты. Распустила сверкающий хвост, посмотрела на меня длинным огненным глазом, сияющим, как драгоценный камень, запела свою нежную песню.

Я увидел каменные зубцы и башни старинного города, выхваченные из тьмы мгновенной вспышкой молнии.

Я прочитал название города на свитке, развернутом в руках неизвестного мальчика: Толедо…

Я вспомнил имя художника, удержавшего в своих картинах его мятежную предгрозовую душу: Доменикос Теотокопулос.

Впрочем, испанцы не могли его выговорить и заменили длинное иностранное имя коротким прозвищем: Эль Греко.

Грек.

Я еще не успел прийти в себя от удивления, как мои пальцы принялись передвигаться по клавиатуре. Сначала медленно, неуклюже, потом все набирая и набирая скорость…

Я написал двадцать страниц легко, играючи. Перечитал написанное и приятно удивился. Да. Смена обстановки пошла мне на пользу.

— Хозяин, ты просто гений! — восторженно сказал мой старенький «пентюх». И застенчиво добавил:

— Я рад, что ты вернулся.

Я засмеялся и ответил:

— А уж как я рад!.. Отдыхай до завтра.

— Ты тоже, — сказал компьютер.

Я вырубил машину, потянулся и вылез из-за стола. Вышел в сад, поворошил носком кроссовки шурупы и болты, валяющиеся на земле.

— Они скоро прорастут, — сказал я вслух.

Виталик оторвался от созерцания разобранного мотора.

— Сейчас уберу, — ответил он рассеянно и снова ушел в свои мысли.

Я усмехнулся. Вернулся в дом, переоделся, сел за руль моей старенькой «нивы» и отправился в город. Проехал просто так, без всякой цели. Прогулялся. Поболтался в приморском саду, зашел в ресторан, заказал ужин.

Здесь негромко играла приятная музыка, вокруг меня сидели хорошо одетые люди, пахнувшие изысканными запахами, но я вдруг поймал себя на том, что воспринимаю эту когда-то милую моему сердцу обстановку как чужеродную.

Я воспринимаю ее как декорацию к дорогому и глупому телесериалу, не имеющему ничего общего с реальной жизнью.

К столику подошел метрдотель, склонился над моим плечом.

— Простите, Антон Николаевич, — сказал он интимным полушепотом. — Пришла дама, а все столы сейчас заняты. Вы не будете возражать?..

Я откинулся на стуле и заглянул ему за спину.

Возле дверей стояла красивая дама среднего возраста, хорошо и дорого одетая. Она нервно теребила в руках маленькую сумочку, расшитую блестками, ее глаза быстро осматривали зал.

Я принял прежнее положение и сказал:

— Не возражаю.

— Благодарю вас.

Метрдотель отошел от моего столика и вернулся к даме. Что-то вполголоса сказал ей, сделав жест в мою сторону. Дама пристально оглядела меня издали, неуверенно пожала плечами. И кивнула головой.

Она шла ко мне в сопровождении все того же намозолившего глаза метрдотеля, и я поднялся со стула ей навстречу. Вблизи дама смотрелась так же обворожительно, как и издали. Качество, которое я весьма ценю в женщинах определенного возраста.

— Я вам не помешаю? — спросила дама.

— Мне будет очень приятно ваше присутствие, — ответил я вежливо и чуть не расхохотался, настолько непривычной показалась мне эта фраза. Она была частью декораций, кусочком галантного сценария, написанного специально для дам, похожих на мою визави.

— Благодарю вас, — сказала дама.

Я отодвинул стул, она красиво присела на самый край.

Я боялся, что не смогу поддерживать непринужденную беседу, но боялся напрасно. Оказывается, общаться с незнакомыми людьми мне стало значительно проще, чем раньше. Я приписывал этот неожиданно открывшийся талант чувству уверенности в себе, которое я приобрел совсем недавно.

Как бы там ни было, мы очень мило поговорили.

Дама понравилась мне отсутствием претенциозности, хорошим чувством юмора и оптимистичным взглядом на жизнь. Я был готов продолжить наше знакомство, и что-то подсказывало мне, что дама тоже не имеет ничего против.

Мы заговорили о прошедшем лете. Я сказал, что не люблю жару, дама возразила, что терпеть не может холод. Тем более, что холод ей противопоказан ее знаком Зодиака.

Я насторожился.

— И кто вы по Зодиаку? — спросил я подозрительно.

— Львица, — ответила дама. — А вы?

Я торопливо поднялся со стула, промокнул губы салфеткой и сказал:

— Прошу прощения. Я совсем забыл: у меня через полчаса важная встреча. Всего доброго.

— Всего доброго, — изумленно ответила дама.

Я придвинул стул к столу, еще раз неловко поклонился и быстрым шагом пошел к метрдотелю. Взгляд дамы жег мне спину.

Я сунул метрдотелю свою кредитную карточку и сказал:

— Посчитайте наши заказы вместе. Карточку я заберу завтра.

— Слушаю, — ответил тот, глядя на меня такими же изумленными глазами.

Я достал из кармана две бумажки по десять долларов и протянул собеседнику.

— Одна для официанта, — предупредил я.

Метрдотель молча поклонился.

Я вышел из ресторана и сел в свою старенькую «ниву».

— Нехорошо получилось, — укорила меня совесть. — Взял и бросил даму, как использованную салфетку. Некрасиво. Из-за чего? Из-за какого-то суеверия?

— Может быть, — ответил я, пожимая плечами. — Может, Егор не прав, и все эти гороскопы — ерунда. Только, знаешь, женщин на свете много. Хватит с меня детей лета. Хватит.

Я развернул машину и поехал домой.

К любимым вещам, к любимым книгам, к любимой работе.

КОНЕЦ

Content

Карина Тихонова
Дневник его любовницы,
или Дети лета

●●●

●●●

●●●

●●●

Эпилог