Михаил Бочкарёв

Лунный синдром

Сборник

© ЭИ «@элита» 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Чайный гриб

Гиндесбург Фурзякин открыл дверь своей квартиры и увидел в прихожей жену. Жена мыла пол, выгнувшись дугой. Внушительных размеров таз был наполнен мутной и грязной водой, в которой плавала шелуха от семечек, скомканные комочки кошачьей шерсти и фантики от конфет. Фурзякин брезгливо наморщился.

— Чего нос воротишь, пистон пробитый? — сказала она, с силой кинув тряпку на пол.

— Запах какой-то странный, — оправдался он.

На самом деле он испытывал отвращение не к запаху. Вид жены был тому виной. Жена убивала двух зайцев разом: делала уборку в квартире и сохраняла молодость лица, измазав его сметаной, поверх которой налепила круги огурца. Она напоминала печёную под овощами молочную свинью, поданную в прошлом году к столу в ресторане «Зульфия» на пятидесятилетие Гиндесбурга.

— Ишь, ты! Запах ему негож! Сымай калоши и копыта мой! — заявила жена, сверкнув из-под сметаны огнём блёклых очей.

Фурзякин немедля повиновался. Нырнув за дверь ванной комнаты, он поспешно стянул рабочий костюм и облачился в домашний халат. Ноги ополоснул тёплой водой и сунул в тапочки.

— Мне бы поужинать, — жалобно попросил он, приоткрыв дверь.

Жена в ответ фыркнула что-то нечленораздельное, похожее на внезапно выплывший из болотной жижи пузырь зловонного газа, что означало: ужин на плите, гнилоносный кобель!

Ужином оказались котлеты на пару, с привкусом хозяйственного мыла, и холодные, как забытые на зимней рыбалке черви, макароны. Наскоро поев, Фурзякин заварил себе чаю и просочился в гостиную, где уборка была закончена. Включил телевизор и стал смотреть новости.

В новостях сообщили, что премьер-министр снова посетил финансовый форум в Гааге, что на летних олимпийских играх российские спортсмены завоевали восемь золотых и четырнадцать серебряных медалей, а также принесли бронзу в соревнованиях по синхронному плаванию и гребле на каноэ. Также узнал Фурзякин, что со следующего квартала текущего года плата за электричество возрастёт, и что кактусы подсемейства опунциевых отличаются особым типом шипов — глохидиями. Крайне жёсткими и ядовитыми, попадание которых в пасть животных вызывает мучительные боли и судороги, влекущие за собой смерть.

Гиндесбург с наслаждением закрыл глаза и представил жену, съевшую такой кактус. Мечущаяся в агонии супруга с иссиня-чёрным лицом и глазами, готовыми вышвырнуться из орбит, подарила сознанию Фурзякина успокоение и негу. Но прекрасное видение было безжалостно разрушено ворвавшейся в комнату женой.

— Твой поганый гриб разросся, как тварь! Или ты эту дрянь изничтожишь, или я тебя, собаку паршивую, ночью порублю и ему скормлю!

— Да что ты, Ларочка, успокойся, — примирительно проблеял Фурзякин, — раз он разросся, я его разделю, и Фёдору отдам половину. Он давно просил.

— Отдам?! — возмутилась супруга так, словно ей предложили съехать из комфортабельной квартиры в грязный сарай, — Я его ращу, пою чаем с сахаром! А ты этому иждивенцу алкоголёзному за так? Ну, нет! Вот ему, а не половину! — и показала супругу огромный розовый кукиш с жирным и уродливым большим пальцем.

— Да ведь…

— Иди сейчас же в унитаз смой! Я эту дрянь видеть не хочу, не то, что трогать! — и хлопнула дверью так, что у Гиндесбурга ёкнуло в груди.

Он, зная, на что способна супруга в моменты, когда её приказы игнорируют, отправился на кухню, где в трёхлитровой банке рос столь любимый им чайный гриб. Выбрасывать его было до жути жаль. Фурзякин знал, что гриб полезен и для желудка, и тонизирует лучше всякой минеральной воды. А уж как средству борьбы с похмельем — равных нет! Но жена! Перечить ей было делом столь же бесполезным, как воевать с торнадо при помощи пылесоса.

Взяв банку, Гиндесбург понёс её в туалет. Встав над очком отхожего места, он горестно вздохнул и накренил банку. И вдруг увидел, что со дна её поднялся крупный пузырь газа и медленно поплыл кверху. Когда он всплыл, гриб слегка приподнялся в центре, и по его поверхности прошла странная вибрация. Боковые слои гриба чуть раздвинулись и Фурзякин услышал:

— Не делай этого!

Он резко обернулся и понял, что дверь за ним заперта.

— Кто это сказал? — прошептал он.

— Я, — ответил гриб.

— Но ведь… Так не бывает. Ты же гриб. Ты не живой!

— Что за глупости? — возмутился гриб, завибрировав краями, — Конечно же, я живой.

— Да, но…

— Хочешь сказать, что если я гриб, то и живым быть не могу? — усмехнулся тот, — У меня даже есть имя.

— Имя? — удивлению Фурзякина не было предела.

— Имя моё Гао-Цзу. Но ты можешь называть меня проще, вторым моим именем Цзы. Должен предупредить: я отношусь к очень древнему и знатному роду. Я — первый император китайской династии Хань.

Фурзякин нервно сглотнул, подумав про себя: не подсыпала ли жена ему какой-нибудь отравы в ужин? Он где-то читал, что у отравленных перед смертью часто бывают галлюцинации. Фурзякин мотнул головой и снова накренил банку с твёрдым намерением слить гриб в унитаз.

— Эй, эй! — вскрикнул водоплавающий гриб, — Спокойнее. Я могу доказать, что и вправду живой!

— Как?

— Очень просто! Я знаю, где твоя Ларочка прячет деньги, — заявил гриб, придав голосу таинственную интонацию, — на кухне в правом шкафчике над плитой, прямо в банке с гречкой. Там что-то окола ста тысяч.

— Хм… — рассудил Гиндесбург, — если ты моя галлюцинация, то это окажется ложью. А если нет, то…

— Видишь как просто. Стоит только проверить, — приободрил хитрый гриб Цзы.

— Ладно. Побудь пока тут.

— Нет! Не оставляй меня, а то эта мегера меня выльет!

— И то верно, — согласился Фирзякин.

— Что ты там бормочешь, идиотина? — раздался вопль жены за дверью. Ручка в туалет в тот же миг спазматически задёргалась, и Фирзякин от испуга чуть не выронил банку. Гриб тревожно булькнул.

— Скверная жена у тебя, Гиндесбург, — сказал он тихо.

— И не говори.

Гиндесбург осторожно отодвинул задвижку, и тут же дверь распахнула супруга. Её зловещие глаза принялись шарить по крохотному пространству туалета.

— Что ты там прячешь, рухлядь нафталиновая?

Фирзякин, держа банку за спиной, не нашёлся что ответить, а только безвыходно покраснел.

— Смыл? — жена грозно сдвинула брови.

Фирзякин молчал. Он робко попытался выйти, но тут же был оттиснут мощной грудью супруги обратно.

— Смывай при мне!

— Нет! — сказал он треснувшим голосом.

— Что!??

— Это мой гриб, — сказал он твёрдо.

— Что, что! — повторила жена тоном оскорблённого евреем офицера вермахта.

Фирзякин с ужасом увидел, как громадная шпалоподобная рука супруги медленно поднялась ввысь, и уже через секунду в глазах его вспыхнули молнии, а в ушах заложило ватой. Гиндесбург увидел, что он полулежит в совершенно неестественной позе, зажатый между унитазом и стеной, а его жена с улыбкой дьяволицы победоносно держит перед собой банку с грибом. Пока Гиндесбург пытался освободиться, жена успела-таки вылить несчастный гриб в унитаз. Беспомощный, он лежал на приступке толчка, склизкий и жалкий. Края слабо вибрировали предчувствием неминуемой гибели.

— Вот сука! — сказал он вдруг отчётливо и громко.

Лариса Фирзякина, тянувшая в этот момент руку к рычажку слива, окаменела. Взгляд её метнулся на супруга.

— Это кто сказал? Ты??? — спросила она сипло.

— Он, — ответил Фирзякин, кивнув на гриб.

Жена, не веря своим глазам, наклонилась над очком отхожего места. Гриб молчал. Тогда она вооружилась стоящим возле унитаза вантузом и хотела было ударить им гриб, как тот вдруг легко и неожиданно выпрыгнул из унитаза и налип на её раскрасневшееся после косметической маски лицо. Фирзякин услышал дикий, заглушённый телом гриба рык. Жена, пытаясь содрать атаковавшую её нечисть, сучила по лицу когтями. Но всё было тщетно. Гриб словно прирос к ней. Края его сомкнулись на затылке намертво. Несчастная, вертясь юлой, в агонии выскочила в коридор, налетела на рогатину вешалки и упала на пол. Спустя минуту она затихла, и Фирзякин понял, что произошло страшное.

— Не волнуйся, — услышал он вдруг, — я только усыпил её. Правда, надолго. Пусть проспится как следует. И потом: она нам мешать будет.

— Мешать нам? — удивился Фирзякин.

Он увидел что гриб, совершая странные телодвижения, сполз с лица жены и проворно движется обратно в туалет.

— Застрял? — посочувствовал тот, забравшись на край унитаза, — Ну, давай я тебе помогу.

И гриб, проскользнув по керамическому бортику, оставил после себя текучий маслянистый след. Слизь, словно смазка, стекла по бортам, и Гиндесбург с лёгкостью выскользнул из ловушки.

— Ты мне новую банку поищи, — сказал гриб, горестно созерцая осколки прежней обители, разбитой мечущейся в агонии женой Фирзякина.

— Ага.

— А теперь, — сказал он, потирая края друг о друга, — пойдём чай пить!

* * *

Гиндесбург и гриб сидели друг напротив друга за кухонным столом. Тут же стояла вскрытая банка с гречкой, в которой обнаружились спрятанные женой деньги, остывший недопитый чай в фарфоровых кружках, литровая бутылка водки, опустевшая наполовину, маринованные помидоры на блюдце, нарезанная колбаса и сахар-рафинад, которым гриб закусывал водку.

Делал он это так: всосав очередную рюмку, гриб наползал на кирпичик сахара и с урчанием растворял его в себе. Гиндесбург наблюдал эту картину с неописуемым умилением, словно гриб был ему родным годовалым сынишкой, выучившимся самостоятельно ходить.

— …И когда я взобрался на гору Фудзи, — вещал гриб заплетаюшимися краями своей кожистой мантии, — в душу мою снизошёл небесный свет. И всё стало прозрачно и чисто. Я понял: дух и плоть лишь временно объединены меж собой. Но дух неизмеримо выше, а потому любой, кто достиг просветления, способен воплотится к новой жизни в любом живом объекте. Мой срок пришёл сейчас.

— Поразительно! — восторгался Фирзякин. Он тоже сильно опьянел. Голова его покачивалась, а нос стал распухшим и красным, — Но почему ты не стал снова человеком? Разве удобно быть чайным грибом?

— Не всё так просто. Моё истинное перерождение должно состоятся только через сто лет. НО МНЕ НЕОБХОДИМО СЕЙЧАС ПРИСУТСТВОВАТЬ В МИРЕ! Ибо грядут события, последствия которых могут изменить всё! — сказал он, посерьёзнев.

— Какие события?

— Ты обо всём узнаешь в своё время. Судьба соединила наши судьбы, и теперь тебе суждено стать моим проводником и помощником. Готов ли ты послужить свету?

— Готов, — пламенно ответил Фирзякин.

— Я знал, что ты чист душой. Знай: твоё имя останется в веках. И судьба твоя будет не напрасной.

— Я всегда мечтал сделать что-нибудь великое, — признался Гиндесбург, горестно вздохнув, — но как тут развернёшься? — он огляделся по сторонам. Крохотная кухонька с пожелтевшими обоями и старой, местами облупившейся, мебелью, производила впечатление тяжкое. На подоконнике тоскливо вяли заброшенные хозяйкой фикусы. Нездорово гудел старый маленький холодильник. В углу у помойного ведра на пыльной паутине покачивался жирный паук.

— Горизонты необъятны, а стены не есть препятствие. Лишь твой разум ставит преграды, но, в сущности, нет ничего недостижимого, и ты, как и всякий, кто служит свету, способен и достоин великой судьбы!

— Спасибо! — с чувством ответил Фирзякин, блеснув слезой.

— Наливай, — ответил гриб, подталкивая рюмку поближе.

Выпив, приятели закусили. Фирзякин звучно проглотил сплюснутый маринованный помидор. Гриб блаженно всосал рафинадину.

— Завтра мы отправимся в подвал соседнего дома, — заявил гриб.

— Зачем?

— Ты все поймёшь, когда увидишь своими глазами, — гриб качнулся и чуть не соскользнул с края стола, но Фирзякин успел его поймать.

— Спасибо! — поблагодарил тот, икнув, — Вообще-то перемещаться по городу мне проблематично, — задумался он, — поэтому наденешь меня вместо кепки.

— Но… Это как-то…

— Ну не в банке же меня носить? И потом: так мне будет комфортнее.

— Понял, — согласился Фирзякин.

— И ещё, — предупредил деловито гриб, — Ты должен делать всё, что я тебе говорю. Должен верить мне. Даже если мои указания покажутся тебе странными. Понятно? Всё-таки я, как-никак, император!

Фирзякин покорно кивнул. Они выпили ещё на сон грядущий, и Гиндесбург, уложив гриб в новую банку, отправился спать. Бездыханную супругу он оттащил на тахту, а сам улёгся в кровать, раскинувшись на ней свободно, как беззаботный оболдуй на цветочной поляне.

Но, хотя и выпил довольно много, сон никак не шёл. В голове вертелись странные мысли о мире, перерождении человеческой души и грибах. За окном горела прожектором полная луна. Призрачные облака медленно обрамляли её. Зыбкие, как утренняя дымка. На подоконнике сидел, свернувшись холмом, кот.

«Странное дело, — думал Гиндесбург, — гриб рос у меня почти год. Почему же он раньше молчал? И вообще чудеса это, честное слово. Гриб — и вдруг император! Однако вписаться в историю, стать личностью, которую запомнят в веках… Эта игра стоит свеч!»

С этой приятной мыслью Гиндесбург мягко провалился в сон, и его унесло на волнах фантазий в мир грёз, словно щепку в океан.

* * *

Утром Фирзякин по приказу гриба сходил в магазин и купил сорок упаковок чёрного индийского чая и десять килограммов сахарного песка. Всё это они взяли собой. По дороге к подвалу соседнего дома Фирзякин встретил знакомого. Это был его приятель Гриша Шишковец. Гриша слыл во дворе фигурой любознательной, а потому сразу же его взгляд упал на странный головной убор Гиндесбурга.

— Промокла кепка, — пояснил Фирзякин, стараясь как можно быстрее ретироваться. Взгляд приятеля вперился в гриб, лежащий бесформенной мокрой плесенью на макушке.

— Да? — удивился Гриша, и, запрокинув кверху нос, взглянул в чистейшие, без единого облачка, небеса.

— Дурак какой-то окатил из окна, — наврал Фирзякин.

Приятель оценивающе приблизился носом к кепке.

— Кисленьким пахнет, — сказал он воодушевлённо.

— Мне идти нужно, — скривился в вынужденной улыбке Гиндесбург.

— Иди. Только кепку выбрось. Какая-то она неправильная у тебя…

Фирзякин стушевался, не зная, что и сказать.

— А она знаешь, на что похожа… да нет, постой. Это же так и есть, — глаза Шишковца округлились, — это же…

Но договорить он не успел. Фирзякин, сам того не понимая, как это произошло, схватил Гришу за горло и принялся душить. Делал он это против своей воли и сам ужасался тому, что видел. А видел он задыхающегося приятеля, жадно пытающегося схватить распахнутым ртом воздух. Вдруг Гиндесбург почувствовал какое-то движение на голове, и увидел, как с макушки, отделившись от гриба, слетела тонкая кожистая плёнка. Она насела на лицо Шишковца, точно облепив контуры, и спустя долю секунды всосалась в сипящий рот. Как только это произошло, Шишковец замер, прекратив попытки освободится, зрачки его расширились, и он отчётливо, голосом совершенно невозможным для человека, произнёс:

— Отпусти.

Гиндесбург понял вдруг, что вновь обрёл над собой контроль, и разжал пальцы.

— Теперь это наш человек, — сказал Шишковец.

— Кто? — не понял Фирзякин.

— Он, — Ответил Шишковец указав пальцем себе в лоб, — я отдал часть своей мантии и теперь могу манипулировать его сознанием.

Фирзякина прошиб пот. Это было чудовищно. Перед ним стоял всё тот же Шишковец. Но было понятно, что это уже не он. И человеческого в нём осталось мало. Глаза остекленели. В теле чувствовалась мрачная мраморная неподвижность. Движения стали механическими и неестественными, словно у куклы в руках кукловода.

— Боже! Зачем ты так с ним?

— Он мог помешать нам, — назидательно ответил гриб ртом Шишковца, — Пойдём.

И, развернувшись, Шишковец зашагал деревянной походкой к подвалу соседнего дома. Фирзякин двинулся за ним. Войдя в подвал, они остановились в тускло освещённом, пропахшем сыростью и нечистотами помещении. Повсюду тянулись проржавленные трубы, в которых журчала и булькала вода. Блестели зелёной краской круглые штурвалы кранов. А на полу тут и там валялся всякий хлам. Шишковец-гриб осмотрелся, и, уставившись в даль подвала, указал пальцем в пыльное пространство.

— Нам туда, — сказал он голосом, без какой бы то ни было эмоции. Так мог бы говорить дуб, или чугунный фонарный столб.

У Фирзякина от этого голоса онемели конечности. Гиндесбургу стало страшно. Он представил, что и с ним может случиться такое, что гриб так же овладеет им.

Импульсивно он потянулся рукой к голове, желая сорвать с макушки гриб, но услышал.

— Ты что? У тебя возникли сомнения? — это вещал уже не Шишковец, а сам гриб, облепивший череп. При этом рука Фирзякина замерла в воздухе сама собой, и он понял, что не владеет своим телом.

— Вчера ты клялся мне в верности, а сейчас испугался такой ерунды? — продолжал наглый гриб, — Да, конечно, я мог бы сделать куклу и из тебя. Но, заметь, я этого не сделал! Ты мой друг! Соратник. Компаньон. Ты должен доверять мне, и за это получишь награду такую, какой никто тебе не предложит.

— Прости, — дрожащим голосом проблеял Гиндесбург.

Тут к нему повернулся Шишковец.

— Я тебя прощаю. Но учти, если ты будешь пытаться помешать мне, это с твоей стороны будет не чем иным, как предательством и откровенной изменой. Я сначала сделаю тебе очень, очень больно. А потом завладею так же, как и им, — и снова Шишковец ткнул себя в висок скрюченным каменным пальцем.

— Я всё понял, — задрожал Фирзякин. — Я больше никогда. Поверь, никогда не усомнюсь!

— Вот и хорошо, — кивнул кукольной головой Шишковец, — следуй за мной. И не забудь сумку.

Фирзякин поднял с пола сумку с чаем и сахаром, что сама собой выпала из рук от испуга, и двинулся по коридору вслед за провожатым. В центре подвала Шишковец-гриб остановился возле помещения с табличкой «ЦК — Не Входить!»

— Что это? — спросил Фирзякин.

— Центральный коллектор, — пояснил гриб, — отсюда идёт распределение воды по всему вашему району.

— Откуда ты знаешь? — удивился Гиндесбург.

— О-о! Я знаю много чего, — хихикнул гриб на макушке, склизко хлюпнув. — Вышибай дверь, — приказал он.

И в этот же миг Шишковец, отпрянув метра на два от двери, со всего маху ударился в неё всем телом. Выглядело это жутко. Казалось, тряпичную куклу с ненавистью швырнули о стену. Дверь с грохотом провалилась в комнату, и Шишковец упал вслед за ней. Из уха у него потекла тонкая струйка крови. Фирзякин испуганно вскрикнул, но тут увидел, что Шишковец поднимается. Лицо его оказалось разбитым, а нос — сломанным. Выглядел он точно зомби из кинофильма. Одна рука его неестественно вывернулась и болталась, словно оборванный шланг.

— Иди за мной, — сказал он, и изо рта у него вылетел выбитый окровавленный зуб.

«Господи, — подумал Фирзякин, — это сон. Жуткий сон!»

Однако тут же он подчинился и последовал за страшным искалеченным приятелем. Они подошли к огромному металлическому баку, стоящему в центре помещения, высотой около двух метров. Сверху его закрывала объёмная крышка с кольцом вентиля, похожая на люк подводной лодки, а к крышке вела металлическая, зарешёченная лестница.

— Тебе придётся открыть, — пояснил гриб. — Это чучело руку сломало, похоже. Лезь!

— Но зачем? — непонимающе спросил Гиндесбург.

— Сейчас узнаешь.

Забравшись наверх, Фирзякин с большим трудом открутил вентиль, и, откинув крышку, увидел, что бак полон воды.

— Сыпь всю заварку и сахар, — приказал гриб.

Гиндесбург подчинился. Когда работа была сделана, он, по приказу гриба, размешал черенком старой швабры воду, и, наклонившись над баком, почувствовал, как с головы посыпались тонкие лепестки мантии гриба. Его вдруг поразило открытие коварного плана.

— Всё верно, — будто прочитав его мысли, сообщил склизкий император, — сейчас я размножу свои споры и попаду в каждый водопроводный кран. Мы расширим наше влияние многократно, и дальше действовать станет намного легче…

* * *

Вечером этого дня в городе наблюдалась странная и дикая картина. Почти все окна в домах горели электрическим светом. По пустынным улицам то и дело с криками ужаса проносились редкие граждане. По городу распространился кислый тошнотворный запах, какой часто встречается в вокзальных сортирах.

Гиндесбург сидел на кухне и угрюмо пил водку. В комнате, погружённая в кому, лежала жена. Гриб же, присосавшись к оконному стеклу, торжествующе наблюдал за окнами соседних домов. Фирзякин видел, как то и дело в окнах появлялись человеческие силуэты и рапортовали грибу жестом, похожим на нацистское приветствие. Он отвечал слабой вибрацией тела, от которой противно и уныло скрежетало оконное стекло.

«Боже, во что я влип?» — с ужасом думал Гиндесбург, напиваясь.

На миг в его голове возникла мысль кинуться к грибу и располосовать того ножом. Он покраснел, покрывшись испариной, и украдкой взглянул на кухонный нож, лежащий возле блюдца с закуской.

— Вот что, — сказал вдруг гриб, — когда первая фаза будет закончена, я посвящу тебя в дальнейшие планы и в саму суть того, что ты сейчас наблюдаешь. Понимаю, это может казаться тебе бесчеловечным и неправильным, но уверяю тебя, друг мой, ты ошибаешься!

Гриб ловко соскользнул со стекла на подоконник и проворно перелез с него на стол.

— Истинно великие вещи у непосвящённого могут вызвать ужас и животный страх. Поэтому я беру своим долгом посвятить тебя во всё, но только после того, как ты будешь к этому готов.

Гиндесбург послушно кивнул и слабо улыбнулся. Он понял, что ничего уже не в силах изменить…

* * *

— Подлей мне сладенького чайку, — донеслось из ванной, когда Фирзякин кропотливо мыл на кухне посуду.

— Сейчас, — ответил он. Наполнил кастрюлю остывшим переслащённым чаем и медленно понёс в ванную комнату. Тапки, предательски шлёпая, прилипали к залитому сладким чаем линолеуму.

— Поскорей! Что ты еле волочишься? — недовольно гаркнул гриб.

— Иду, иду, — и Гиндесбург ускорил шаг.

Гриб, разросшийся до размеров огромного пляжного зонта, возлегал в чаше ванны. Возле него, в луже мутновато-коричневой жижи, стоял телефонный аппарат, весь в слизи. То и дело кто-то звонил грибу, и тот, голосом властным и спокойным, отдавал распоряжения: — Владикавказ? Даю вам ещё три дня. Всё, и слушать не буду. Выполняйте. Да? Чартерным рейсом. И Сидней. Ах, уже? Отлично… Поставки чая из Китайской долины Чжу, да, можно и индийский. Как, пропал вагон? Десять тонн сахара? Уничтожу!..

Фирзякин нерешительно встал в проёме двери, боясь прервать бранные диалоги своего повелителя. Гриб, заметив Гиндесбурга, вяло кивнул ему, позволяя войти. Фирзякин аккуратно вылил в ванну содержимое кастрюли. Гриб блаженно заурчал. Мантия завибрировала, и из-под неё вырвались громадные зловонные пузыри. Фирзякин инстинктивно задержал дыхание. Глаза заслезились.

— Ты вот что, — сказал гриб, — принеси-ка сюда телевизор. Сегодня в новостях будет кое-что интересненькое, — он гулко булькнул, что означало крайнюю степень блаженства.

— Хорошо, — ответил Фирзякин тихо.

За прошедший месяц гриб не только вырос в размерах, но и научился самостоятельно передвигаться по квартире. Тело его стало походить на человеческий силуэт, как если бы здоровенный медведь, вставший на задние лапы, ходил в навеки приросшем к телу мокром дождевике. У него выросли глаза, как у кальмара, и даже обозначились черты лица, настолько жуткие, что Фирзякину порою казалось, будто смотрит на человека, изуродованного серной кислотой.

Однако гриб был очень доволен новой внешностью. Часто он любил задерживаться возле зеркала и подолгу смотреть на себя. При этом он оживлённо декламировал речи, словно стоял на трибуне перед толпой, и Гиндесбург с ужасом находил в нём сходство с одним диктатором, пытавшимся более полувека назад покорить весь мир. Самое жуткое было в том, что грибу это удавалось куда быстрее и проще. Фирзякин знал, что его споры распространились теперь по всем континентам. Что на всём свете не осталось ни одного крупного города, где бы не было омерзительных отпрысков, захвативших людей.

И всё это произошло молниеносно. Казалось бы — огромная планета, тысячи городов, миллионы людей, технологии, позволяющие человеку чувствовать себя венцом творения, спутниковые коммуникации, Интернет, космические корабли, невероятные научные открытия, военно-техническая мощь высокоразвитых стран — и всё это в одночасье попало в лапы одной немыслимой субстанции, без каких-либо громадных усилий. Человечество ожидало всего, чего угодно: нашествия инопланетян, ядерной войны, смертельных вирусов — а его в один миг захватил какой-то паршивый чайный гриб, выросший в его, Фирзякина, квартире, в обыкновенной трёхлитровой банке. От этой мысли Гиндесбургу становилось невыносимо. Он хотел выброситься из окна, облить себя бензином и поджечь, отравиться, наконец. Но понимал, что это ничего не изменит. Он должен что-то предпринять. Ведь он был самым приближённым к грибу человеком. Но что?

* * *

Вечером в телевизионном выпуске новостей на главном федеральном канале известный ведущий Вениамин Шлознер, обращаясь с экрана лично к грибу, отрапортовал, что на данный момент в мире 89 процентов населения имеют в себе чип-спору великого императора, и совсем скоро эта цифра приблизится к отметке сто процентов, а следовательно, и к абсолютной победе.

Однако, заявил Шлознер, в некоторых странах, в том числе и в России, нашлись малочисленные группировки людей, не заражённых чип-спорами. Произошло это из-за генной мутации в ряде поколений данной ветви особей. На эту информацию гриб отреагировал бурным выплеском зловония, от которого Гиндесбург чуть не потерял сознание. Тут же, набрав на телефоне какой-то загадочный номер, гриб отдал приказ уничтожить всех, кого невозможно повиновать его воле. И тут Гиндесбург понял, что началось. До этого, насколько он знал, захват планеты обошёлся малой кровью. Число погибших было столь незначительным, что это вполне вписывалось в криминальную статистику убийств на всей планете. А ведь с тех пор, как гриб начал распространять свои споры, криминальные волны полностью схлынули. И это Гиндесбург признавал, убеждая себя порой, что действия гриба гуманны и ведут человечество к светлому будущему. Но в тот же миг он понимал, что это не так. Гриб просто превращал людей в послушных роботов, в зомби, без собственной воли и чувств.

Человеку свойственно насилие, как одна из ключевых особенностей эволюционного развития вида. Но теперь, понял Фирзякин, начнётся настоящий геноцид. Тех, кто не угоден, кто не поддаётся зомбированию — просто уничтожат. И это было ужасно.

— Гиндесбург, — сказал вдруг гриб торжественно, — настало время посвятить тебя в мой план. Он близок к завершению. Нам осталось провести зачистку. Но, я уверен, победа уже за нами! — он странно посмотрел в глаза Фирзякину, — Ведь так?

— Да, да, конечно, — встревоженно ответил тот и посмотрел на своего повелителя.

— Хорошо. Я рад, что в этот звёздный час ты со мной мой, верный друг и соратник. Так вот. Я расскажу тебе одну историю. Когда-то давно на Земле родился один человек, не похожий на других людей. Отличался он тем, что был мудр и справедлив, и вместе с тем бескорыстен и честен. Он был беден, и не мог одарить таких же, как он, теплом и едой, но слова его заставляли многих забыть, что они голодны, что одежды их рваны и потрёпаны, что мысли и чувства темны и жалки. Он возводил истину превыше всех человеческих благ, и говорил о том, что все равны и никто не чёрен в душе своей, как ночь, а подобен свету солнца, но у некоторых свет этот потускнел из-за невежества и мрака душ таких же потерянных людей вокруг. И что главное зло этого мира — равнодушие и страх. Ты, верно, слышал о нём, так или иначе. Все древние книги говорили о его присутствии на земле, но каждая по-своему.

— Да, — кивнул удивлённый Фирзякин, — я понимаю, о ком ты.

— Так вот, — сказал гриб печально, — это всё ложь!

— Как?

— Ложь не в том, что его не было на земле, а в том, что каждый человек светел. Это совсем не так. Разве не замечал ты сам, как порой жестоки, к примеру, дети? С каким удовольствием и радостью совершают они дурные поступки, унижают ближних своих и не уважают родителей? А ведь дети только прибыли в этот мир, но души их уже темны. Не у всех, конечно, и всё же. И разве не видел ты убийц и воров, для которых не существует ничего святого? Где же их свет? Его нет! А нет потому, что свет этот на самом деле — лишь часть энергии так называемого Большого взрыва, из которой и состоит всё во Вселенной. Атомы изначальной энергии. Фотоны. Но что сам по себе один фотон? Один атом? Один квант? Ничто! Они становятся материальны лишь в совокупности. Превращаясь в молекулы, затем в вещество, из вещества — в организмы. Так же формируются планеты и звёзды. И венец всему — чёрные дыры! А что такое чёрные дыры? Это сжатые в критически малый объём солнца с массой в три раза большей, чем наше Солнце. Они настолько мощны, настолько велика их масса, что даже фотоны не могут вырваться из гравитации. И всё больше и больше втягивают в себя всё вокруг, создавая воронку. А что есть эта воронка? — пузырясь, провозгласил гриб.

— Что? — распахнул глаза Фирзякин.

— Галактика! В центре каждой галактики пульсирует чёрная дыра. А сколько всего галактик в нашей Вселенной? Миллиарды! Миллиарды галактик. И всё это произошло из крохотной точки пространства, размером меньшей, чем атом, но массой большей, чем всё вещество всей Вселенной. Ты понял, к чему я веду?

— Нет, — честно признался Гиндесбург.

Гриб приподнялся из чайного сиропа, и по телу его пробежали едва видимые струйки электрических разрядов.

— Я хочу стать той самой точкой пространства, из которой родилась вся жизнь!

— Я не понимаю: как? Как это возможно?

— Видишь ли, как ни странно, но в нашей Вселенной из миллиардов миров, из сотен миллионов вариантов, лишь одна планета дала разумную жизнь. И, как бы ни заблуждались ученые, как бы ни надеялись они найти они ещё кого-то разумного во Вселенной, попытки их обречены. Никого, кроме нас, тут нет. И это не случайно! Ведь сознание — самый высший и самый парадоксальный вид энергии. Сознание настолько всеобъемлюще, что в нём может сконцентрироваться всё, что только можно вообразить. Когда я подключу к себе сознания всех людей на планете, я стану центром всей энергии, самым мощным и массивным гравитационным объектом Вселенной. Самой массивной чёрной дырой.

— И что же случиться?

— Вселенная схлопнется в единую точку. В меня.

— Но зачем?

— Затем, чтобы я создал новую вселенную!

— Но… но ведь Вселенная уже существует. Зачем нужна новая?

— А разве эта вселенная хороша? Разве жизнь и люди в ней добры и справедливы?

— Не все, согласен, но нельзя же всех вот так убивать? — изумился Гиндесбург.

— Я никого не убиваю, — рассудительно ответил гриб, — это трансформация. Смотри. Те люди, что настолько втянули в себя свой свет и стали черны, как чёрные дыры космоса, чья гравитация настолько велика, что и свет не может вырваться из этого мрака, все те, кого ты называешь злом, могут опередить меня, и тогда родиться другая вселенная ещё более чёрная и ужасная чем эта. Ведь зло — это только понятие, категория разума. Никто не делает осознанного зла, просто в его субъективном понимании то, что он творит, является благом, ибо он настолько сконцентрирован в себе, что все общественные категории добра и света тесно связаны в нём с собственным эго. А эго требует одного: поглощения. Но таких людей много, и каждый из них слишком мал и слаб, чтобы вобрать в себя весь свет, всю энергию. Поэтому неудовлетворённое эго способно лишь причинять боль другим, пытаясь насытить себя. Я же сконцентрирую всё в одной точке и создам из неё идеальный мир. Идеальную вселенную счастья!

— Всё это как-то запутанно и сложно, — сказал изумлённый Фирзякин, — Как можно сделать счастливыми людей, уничтожив их?

— Это не уничтожение, но — трансформация. И потом… Ну, к примеру. Чего хотел ты от жизни? К чему стремился? Какова твоя цель?

— Ну, я не знаю, — опешил Фирзякин, — Жить достойно, семья, дети… Домик за городом, машина, пара квартир в центре города, и чтобы войны не было.

— Всё это мелко и глупо. Ты потому ещё и излучаешь свет, что гравитация твоя слаба. Свет должен быть в тебе. Внутри. Вот высшее состояние материи! Но я и не ждал, что ты поймёшь меня сразу. Для простого человека это алогично. Ведь ты мыслишь категориями добра и зла, не осознавая, что категории эти есть одно и тоже в своей сути. Это просто два демона, вымышленные тобой, две половинки сознания, ведущие бессмысленную войну ради одной цели — заполнить пустоту событиями и смыслом.

— Возможно и так. Но мне всё равно непонятно: как сделать счастливыми людей, поглотив их души насильственно?

— Только так и можно сделать их счастливыми, — ответил гриб, — у каждого человека своя правда. Те, что ещё излучают свет — глупцы, а те, что свет научились поглощать — дилетанты, ибо не знают, что такое высшее счастье!

— И что же это?

— Высшее счастье это — непрерывность бесконечности эго в окружении миров непрерывности бесконечных эго, где каждый, в свою очередь, счастлив осознанием бесконечности непрерывности эго всего вокруг!

Глаза у Гиндесбурга округлились. Он молча вышел из ванной и медленно прошествовал в комнату. Жена, погружённая грибом в летаргический сон, лежала неподвижной массой на кровати в углу. В темноте мерцал экран телевизора и что-то вяло рассказывал диктор новостей. Но Фирзякин его не слышал. В голове его вертелись галактикой мысли, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, рождая новые, не похожие на предыдущие.

— Если всё это правда, — думал он, — то ничто не значимо в этой жизни, все мои, да что там мои, все цели человечества пусты. Они и так пусты, ведь известно, что мир не вечен, мы смертны, и дети наши смертны, и планета и Солнце, да что там Солнце — сама Галактика, всё поглотят чёрные дыры, или она остынет и в конце концов улетучится в небытие, как зола погасшего костра. Но ведь материя и энергия вечны? И огонь сгоревшего костра, по сути — вещества перешедшего в энергию, — лишь трансформировался, раздал свои фотоны и тепло другим, то есть продолжил жить и не исчез. А может, так всё и надо? И гриб прав? Сотни цивилизаций на Земле занимались, в конечном счёте, лишь тем, что уничтожали друг друга! А ради чего? Ради власти и превосходства своих идей и религий. Но что есть религия? И есть ли вообще Бог? Справедливый и мудрый? Нет, конечно, его нет! Ведь он должен быть справедлив и мудр — априори. Но если это так, и предположим, что Бог всё же есть, то выходит, что истина именно во зле. Лишь тираны и негодяи блаженствуют на этой планете. Лишь те, кто врёт и манипулирует массами. Негодяи жируют, в то время как честные порядочные люди влачат жалкое существование. Впрочем, какой чёрт! Ведь всё одно всё сотрёт время и ничего не останется: ни зла, ни добра, ни песчинки от этого мира! Так есть ли смысл в добре или зле? Но, погодите-ка, что, если он преступник? Лжец и мутант, выродившийся из плесени чая? Новый организм, заморочивший мне голову дурацкими мыслями? Что, если всё, что он говорил — чушь? Бред и бессмыслица! И цель его: поработить нас, всех людей. Сделать куклами. Он и есть тот самый могущественный тиран всех времен? Что, если бог светел, и правы те, кто верит в высшую справедливость? Жизнь бесконечна и душа бессмертна. И человек… Но… ведь… Материя? Разум… Атомы… Всё состоит из микрочастиц одних и тех же. Так? А они, частицы, в свою очередь, из чего? В одной песчинке более миллиарда атомов… Но и атом делим. Что в нём? Кванты и кварки? А они? Зачем? Где… Но я? Я же сам не вечен. И зачем мне вечность? Быть в вечности Гиндесбургом Фирзякиным? На кой чёрт! Или быть во вселенной гриба вечно счастливым в своём эго. Зачем? Кому это нужно. Мне? А я кто? Зачем я всё это думаю? Надо пойти и сжечь его, разбудить жену, и всё станет, как прежде. Жена… Но жена! Вот ведь… Да я сам же хотел её отравить! Эту жирную тварь! Дура. Пусть лучше спит. Нет, нет! Всё не то. Надо соглашаться. Гриб прав! Абсолютно прав. Я буду править вместе с ним. Мы сделаем всех счастливыми. Весь мир в моих руках. Какая, к черту, жена. Я могу выбрать любую с таким покровителем! Фотомодель длинноногую, ах, из той рекламы! В новой вселенной мы построим идеальное общество. Кластеры и буйки! Никто не заплывёт выше дозволенного. Сделаю свои времена года. К чёрту, к примеру, зиму. У меня всегда будет лето. Июнабрь, Февруль, Декаугуст! Буду лежать на берегу океана и чтоб светило два солнца: одно как это, а второе хризантемовое и… Атомы чтоб все по порядку! Сказал: раз! И построились, как мне надо. А то, понимаешь, как хотят. Математику к черту! Буду волшебником, и летать чтоб можно было, как захочу! А захочу на другую планету в один миг, или буду великим учёным, открою суть мироздания. И тапки чтоб разбрасывать, где хочу, и носки! Можно будет пароходы на инфузориевой тяге, или, скажем, арбуз, а внутри помидорчик и колбаска с хлебом! Вот. А террористов всех на каторгу сразу. Нечего мне тут воевать. И этого суку в пиджаке, прям в тюрьму! А то сел в телевизоре Я — царь, царь! Мы таких царей в сибирские избы! Да мы горы свернём. Теслу оживлю, построит везде свои башни, чтоб не хапали нефть говнососы! И вообще посреди планеты построю себе пирамиду, как ступень в вечность!..

Долго и непрерывно Гиндесбург бормотал под нос планы великого и светлого будущего. Вдруг в дверь квартиры позвонили. Послышался двойной щелчок открываемого замка. В комнату вошли. Зажёгся свет, и несколько мутных белёсых силуэтов встали напротив Гиндесбурга. Но он, погружённый в свои мысли, просто закрыл глаза.

— Рассказывайте, что с ним?

— Да вот уже второй день бормочет себе в нос белиберду всякую, — ответила Ларочка, встав над мужем в позе атакующего борца сумо. В одной руке у неё была зажата мокрая грязная тряпка, которой она только что мыла пол.

Два санитара, стоявшие позади доктора, устало переглянулись. Доктор же задумчиво поправил очки.

— На внешние раздражители не реагирует, надо полагать?

— Хоть бы что ему, чёрту проклятущему, — с ненавистью ответила жена Фирзякина, — сидит кобелюка и бубнит. И ночью бубнит и днём. Житья от него нет. У-у тварь! — и она угрожающе замахнулась на мужа тряпкой.

— Ну, ну, будет вам, успокойтесь. Вы не припомните ли, как это началось?

Ларочка, сместив в задумчивости брови к переносице, ответила:

— Да вот пришёл в понедельник с работы, жрать ему дала, собаке, всё проглотил чертяра, и гриба своего напился, как обычно, сел и понеслась галиматья, думала, очухается свинорожа, а он всё сидит да бормочет, и глаза стеклянные, как у рыбы мороженой!

— Так, так, интересно, а позвольте, какого гриба? Этого самого? Разрешите, — доктор приблизился к банке с чайным грибом, что стояла возле Фирзякина на столе.

— Его, собаку, дрянь эту болотную, пьёт вечно. Полезно, говорит, — изобразила она издевательски интонацию мужа, — Идиотина! Сколько раз велела: вылей в унитаз жижу поганую свою. А он граблями машет, кудахчет, питушья жопа — Моё! Очищает! Что там ему очищать-то? Гнилуха! Пистон стреляный! Тьфу! — и плюнула на вымытый ей же самой пол.

— Так’с, ну, гриб-то давно испорченный у вас. Плесень, видите, пошла, — доктор указал на небольшие островки зеленоватой плесени на поверхности гриба, — очень опасное, знаете ли, дело!

— Да и я ему сколько раз! Кто ж дрянью-то такой печень чистит? А ему хоть что. Хоть чеши, хоть пляши! Мозги ж все стухли давно! Вы посмотрите на эту рожу — возмутилась жена.

Фирзякин сидел на диване с лицом человека, только что узнавшего, что его дальний, забытый давно родственник, скончался, оставив в наследство десять миллиардов долларов. Но тут же оно сменилось выражением угрюмой горечи и печали, а ещё через секунду — стыдом и позором. Метаморфозы происходили молниеносно.

— Ну что ж, придётся забирать. Галлюцинаторное помешательство на почве отравления. Возможно, лизергиновая кислота.

— А? — не поняла жена.

— Амбулаторное лечение сразу исключаем. В стационар его, ребятки. А гриб этот от греха и в самом деле слейте в канализацию.

Санитары подхватили Гиндесбурга под руки и без сопротивления повели к двери. Доктор, распрощавшись с женой несчастного, оставил контактный телефон и удалился, а Ларочка первым делом, с чувством душевного спокойствия и внутренней победы над каким-то, как ей казалось, мировым злом, надменно со шлепком вылила чайный гриб в унитаз.

* * *

Где-то в районе малой речки, из сточной трубы ранним летним утром выплыл тёмно-коричневый объект. Блестя на солнце глянцевой кожицей, он поплыл, влекомый слабым течением в направлении поселка Касранцы. Мальчик Иван в это время удил с дедушкой рыбу на берегу.

— Дед, дед смотри! — закричал пацан, — чего это за рыба такая?

— Где?

— Вон, смотри, какая странная, как скат прям.

— Да откуда ж здесь скаты?

— Гляди дед, смотрит, прям на нас! — завизжал счастливый малец, пытаясь достать рыбину концом удочки.

— Ишь, ты! И впрямь. Эх, всю страну засрали, демократы сраные! — и дед с ненавистью плюнул в мутную воду.

Диковинная рыбина приостановилась, моргнула два раза, и, испустив из странного тела рыжеватые пузыри, ушла под воду…

Брахмапудра

На эту работу я устроился, можно сказать, случайно. Один приятель дал мне телефон и сказал, что сейчас фирма как раз набирает новых сотрудников. Я позвонил и узнал, что компании, занимающейся продажей офисной мебели, требуется вэб-дизайнер, но все подробности по телефону мне не расскажут, а только при личной встрече. Я договорился о дате визита и пришёл на собеседование, предварительно побрившись, и чисто и аккуратно одевшись.

Начальник, моложавый плешивый мужичок лет сорока пяти, протянул мне анкету и вышел из кабинета. Я заполнил все графы абсолютно бредового документа, кроме последнего пункта. Вопрос, которого гласил: «Чего вы ждёте от нового места работы?». Чего я жду?

А, правда, чего я жду от нового места работы? Покопавшись в своих чувствах и ощущениях, я убедился, что никаких ожиданий во мне нет. Ничего я от новой работы не ждал. Мало того: мне было абсолютно наплевать, возьмут ли меня на эту работу. Но в пункте я написал сакраментальную фразу — «карьерного роста и незабываемых впечатлений».

Закончив с анкетой, я принялся осматривать кабинет руководителя, который никакого абсолютно впечатления на меня не произвёл. Банальный офис с серым столом, на столе компьютер, вернее, жидкокристаллический монитор SONY, кожаное кресло на колёсиках, на стене часы, на подоконнике печальный маленький кактус в горшке, и фигурка то ли Будды, то ли ещё какого божка на полке для бумаг у стены.

Вернулся директор, и, забрав анкету, хмуро прочитал её. Поднял на меня глаза и представился.

— Виктор Степанович.

— Роман, — ответил я.

Виктор Степанович вяло расспросил меня о предыдущих профессиональных заслугах, спросил, как давно занимаюсь вэб-дизайном, и, получив ответы, почесал нос и взял меня на работу:

— В понедельник выйти сможешь?

— Смогу.

Он протянул мне руку, и я, попрощавшись, ушёл домой. На улице накрапывал осенний дождь, настроение было паршивое, и меня совершенно не радовал факт того, что теперь я работник фирмы «ИНДРА»[1]. В понедельник я, как и обещал, впервые вышел на работу. Меня поручили голубоватого вида пареньку по имени Руслан. Руслану надлежало всё мне показать, рассказать и вообще помочь устроиться на новом месте. Руслан был худеньким, довольно смазливым и несколько жеманным молодым человеком, в поведении которого я сразу уловил неподдельный интерес к моей персоне. В принципе, к геям я отношусь параллельно, но иногда они меня скорее раздражают и настораживают, нежели кажутся забавными.

Руслан был как-то уж слишком рад тому факту, что в их скромном учреждении появился новый сотрудник. Он засыпал меня разными вопросами, рассказывал какие-то анекдоты и всё время звал в курилку. В курилку я, конечно, ходил, и над анекдотами смеялся, но на лукавый блеск глаз Руслана, отвечал твёрдым молчаливым «НЕТ!», что явно его огорчало.

Вообще работников в фирме было не так много, и, что очень меня не грело, особ женского пола было просто-таки мало. Проще говоря, всего четыре. Самой обаятельной и вызывающей в душе тепло и радость, и даже смутную надежду на нечто возможное в дальнейшем, была Марина, стройная двадцатилетняя шатеночка, обожающая короткие юбки и красную помаду. Правда, помимо меня на неё заглядывалась добрая половина мужского коллектива, и тут, конечно, был сложный вариант, потому как Марина, прекрасно понимая, что её хочет каждый второй работник, пользовалась этим в своих корыстных интересах. Она активно флиртовала и строила глазки, томно показывала обворожительные бёдрышки сходящим с ума от вожделения сотрудникам, и смеялась красивым белозубым ротиком, колыхая при этом третьеразмерную грудь.

Дальше шла Маргарита Петровна Лапушкина, женщина лет тридцати, с приятными формами и красивыми руками. Красавицей я бы её не назвал, но что-то в ней определённо было. Маргарита Петровна красила волосы в пепельный цвет, была замужем, и у неё дома сидел десятилетний сын, которому она часто звонила и назидательно внушала, что и как следует разогреть из приготовленной мамой пищи, и с чем это разогретое лучше всего скушать. Было видно, что, не смотря на удачный брак и мужа, не увлекающегося алкоголем, Маргарита Петровна не прочь закрутить роман на стороне. Мужчины ей явно нравились, и особенно менеджер Андрей, с которым она постоянно перешучивалась.

Самой шикарной среди всех четырёх была, конечно, Светлана Анатольевна Кораблёва. Что можно сказать о ней? Светлана Анатольевна была по-настоящему красива, как может быть красива женщина на подходе к сорока годам. Выглядела она так, как обычно выглядят бразильянки в телесериалах. Высокая, с крепким торсом, похожая на элитную кобылку, всегда подчёркнуто элегантно одетая. Карие глаза с таким специфическим прищуром и чувственные губы. Мужчины её явно побаивались, сразу убивая в себе даже малейшие зародыши мысли, что она может снизойти до хотя бы флирта с ними. Смотрела она на всех надменно и даже с какой-то жалостью. Меня, казалось, вообще не замечала, будто я был не новым вэб-дизайнером, а сломанным принтером, пылящемся в углу. Она была главным бухгалтером и два раза в месяц выдавала аванс и зарплату.

Последней в цветнике была Татьяна. Если говорить аллегориями, я бы сказал так: Марина — это жасмин, Маргарита Петровна — ландыш, Светлана Анатольевна — магнолия, а вот Татьяна, пожалуй — облетевший одуванчик. Толстая, если не сказать жирная. Впрочем, надо именно сказать: жирная. Глупая и шумная, вечно всем и всегда заинтересованная, алчущая карьерных успехов двадцатипятилетняя особа. Поросячьи глазки и сплющенный нос на бездарно нарисованном косметикой маслянистом блине лица вызывали у меня рвотные спазмы. Ей нравились абсолютно все мужчины в офисе, включая даже Руслана, который шарахался от неё, как от бешеной коровы. Она была готова отдаться всем сразу, прямо сию секунду, прямо на рабочем месте. Меня, как новенького, Татьяна принялась окучивать мгновенно, после того, как я попал в поле её зрения.

Честно признаться, первой мыслью после того, как она подбежала ко мне знакомиться и пахнула на меня смесью глубоко пропитанной потом блузки и завядшим от пота запахом одеколона, была мысль об увольнении к чёртовой матери подальше от греха. И я уже пошёл было писать заявление, но по пути встретил в первый раз Светлану Анатольевну. Я, поколебавшись, решил, что ради возможности лицезреть такую красоту можно вытерпеть и это нелепое создание природы, Татьяну.

Работа моя была необременительной, и совсем несложной. В мою задачу входило обновлять сайт, отвечать на вопросы клиентов по электронной почте и помогать другим сотрудникам офиса избавляться от коварных вирусов, которыми они умудрялись заражать свои компьютеры чуть не каждый день. Всё было скучно и однообразно. Я целыми днями шатался по кабинетам, пил кофе и болтал с сослуживцами. Пришла зима и все нетерпеливо стали готовиться ко всёпоглощающему снежному празднику — Новому году.

Так как бюджет фирмы был невелик, а тратить деньги на цивилизованное празднование большинство активно отказалось, решено было, что ни в какой ресторан мы не пойдём, и отпразднуем приход Нового года в нашем офисе двадцать седьмого числа.

Марина охотно взяла на себя функцию организатора праздника, и, благодаря своим внешним данным, быстро собрала со всех установленную сумму, расписала, посоветовавшись с остальными, что купить из закусок и спиртного, и каждому определили сроки, в которые всё это нужно купить. Мне выпала банальная закупка вина по списку, составленному лично руководством, Марина даже дала адрес магазина, где я мог бы его купить, что я и сделал, причём с некоторым для себя интересом, так как вино, выбранное нашим боссом, оказалось родом из Индии, а я такого никогда в жизни не пил, и, конечно же, хотел упущение наверстать. Марина дала мне визитку нашей фирмы, и написала какие-то загадочные иероглифы на обороте, а когда я пришёл и отдал визитку со списком требуемых напитков миловидной продавщице, та, сделав какую-то уж совсем невероятную скидку, нагрузила две сумки бутылок, и, поклонившись, просила передавать своё почтение Виктору Степановичу и всем остальным. Я притащил вино в офис, но, разумеется, никаких почтений передавать не стал. А тихо и мирно ретировался домой на два часика пораньше.

Двадцать седьмого декабря на улице было жутко холодно, выла вьюга, и, не прекращаясь ни на секунду, шёл снег. Я на работу опоздал, так как накануне с друзьями уже отметил приближающийся праздник. Но на это никто особенного внимания не обратил, так как каждый был занят собственными приготовлениями: кто-то в течение дня срывался за подарками на часок-другой, кто-то зачарованно беседовал по телефону, планируя встретить в этот раз Новый год так, как никогда не встречал. Дамы с начала дня были заняты приготовлением стола и к непосредственным обязанностям не притрагивались.

Жирная Татьяна, вырядившись как дешёвая проститутка с Ленинградского шоссе, весь день бегала по офису, тряся безбожным целлюлитом и громко хохоча. Она строила всем, в том числе и мне, глазки, невероятно часто курила, и явно планировала кого-нибудь сегодня опоить водкой и увезти к себе домой. Лично мне она три раза прямолинейно намекнула, что у неё сегодня дома никого нет, и что при желании мы, все те, кто пожелает, и у кого останутся силы для дальнейшего поглощения алкоголя, можем поехать к ней и оставаться там столько, сколько захотим, хоть до самого первого числа.

Никто, конечно, ехать к ней не собирался, но и честно в глаза ей об этом не говорил, поэтому она была крайне воодушевлена предстоящим банкетом и полна самых смелых надежд. В четыре часа было решено садиться за стол, всё равно никто уже работать не хотел, да и давно уже не работал, а только мельтешил по офису в ожидании пьянки.

Из холодильника достали заледеневшую водку и шампанское, выставили вино и коньяк на стол, где давно поджидали всевозможные салаты, колбасная нарезка, оливки, дольки лимона и литровые пакеты с разнообразными соками. Все были определённо счастливы, и даже в глазах Светланы Анатольевны я увидел не надменное высокомерие, а что-то совсем другое. Во время сервировки стола она неожиданно назвала меня нежно по имени, и, вручив в одну руку салатницу, а в другую — две бутылки шампанского, отправила к столу, указав, куда это поставить.

Я и впрямь удивился, что она знает моё имя. Выглядела она просто сногсшибательно: она надела тёмно-красное платье с глубоким декольте и вырезом сбоку, который предоставлял на всеобщее обозрение загорелые красивые ноги почти до самых трусиков. Потный и непривычно растрёпанный Виктор Степанович весь день кидал на неё молящие взгляды и вертелся вокруг, как преданная собачонка.

Наконец-то сели за стол. Со мной рядом с одной стороны, как воробей на жёрдочке, примостился Руслан, с другой плюхнулся, как мешок картошки, Тольпик Иван, толстый менеджер по продажам, отличительной особенностью которого был ничем не истребимый запах изо рта и вечно потные ладони. Он тяжело дышал и нетерпеливо ёрзал на стуле, всем своим видом показывая, что крайне хочет выпить. Я, улыбнувшись, успокоил его, сообщив, что не более чем через пять минут его желание сбудется, он же, нервно хохотнув, посмотрел куда-то мимо меня и дыхнул в мою сторону настолько ужасно, что я решил больше к нему не поворачиваться и бесед с ним не вести.

Самое приятное в моём местоположении за столом было то, что напротив меня, ну или почти напротив, через двух всего человек, слева сидела несравненная Светлана Анатольевна. Правда, с другой стороны так же близко располагалась жирная Татьяна. Прямо передо мной сидел Исаков Матвей Эдуардович, наш кадровик, но как конкурент он был неопасен, так как был стар, безвкусно одет, сморщен бурными годами жизни и крайне глуп. Он сидел, и, словно гриф, вертел из стороны в сторону лысой головой, пытаясь принять участие в шутках, улыбался металлическими зубами и держал на вилке круглый маринованный шампиньон.

Началась гулянка. Первый тост, как руководитель, взял на себя Виктор Степанович. Он произнёс длинную речь о том, что очень рад, что все мы столько лет вместе, что ещё один год канет в Лету, что новый обязательно принесёт что-то хорошее и светлое, и всё в новом году будет хорошо и замечательно, и что белые хлопья снега, которые кружат за окном — предвестники новых открытий и свершений, и что непременно нужно выпить стоя первый тост. Все, конечно же, встали и выпили, и потом ещё раз выпили, и поднимался с рюмкой коньяка Петр Шавович Шуршуретников, руководитель отдела межрегионального сбыта, и косноязычно поздравил четырёх прекрасных дам, вероятно, всё-таки причислив к трём действительно прекрасным дамам моего жеманного соседа Руслана, потому что жирную Татьяну и в самом диком забытьи нельзя было назвать прекрасной.

И все аплодировали и пили. И Матвей Эдуардович, уже пошатываясь, провозгласил, лязгнув челюстью, странный тост о вечном здравии Шивы[2] и об изгнании с неба, и восславил почему-то великого Каладевана[3], дарующего всем вечную жизнь. И все ему охотно хлопали, поспешно усадив на место, и всё более и более обворожительная Светлана Анатольевна, которую почему-то Матвей Эдуардович почтительно назвал Бхагавати[4], что-то запальчиво шептала ему на ухо и странно посматривала на меня, а я, уже сам изрядно приложившись к коньяку, горел щёками, и, ревнуя её, отбивался от якобы дружественных обниманий Руслана и сально-алчных взглядов жирной Татьяны, которая норовила перелезть через стол, поближе ко мне.

Потом я, плеснув в воспалённый ревностью организм водки, вскочил с места, и под кем-то предусмотрительно включённый музыкальный центр изъял почти всю облизанную с ног до головы Решетниковым Андреем, чёрт знает чем занимающимся в нашем офисе молодым парнем с крючковатым носом и серьгой в носу, Марину, тоже изрядно пьяную и такую податливо нежную, и, запутавшись носом в её волосах, прижался к ней, как сумчатый медведь к пальме, в медленном танце. А потом мы развязно целовались в тёмном закутке, на рабочем столе Руслана, и она, уже почти достигнув моего разгорячённого достоинства прохладно-нежной рукой, вдруг зашептала мне в ухо какую-то абракадабру и просила называть её Арахари[5].

А мне было всё равно, и я называл, и получалось у меня нечто среднее между «арахис» и «харя». Но тут нас обнаружили пьяно-весёлые сотрудники офиса, которые затеяли новогодний хоровод, и, не досчитавшись нас, включили свет. Я, еле успев одёрнуть платье Марины, впопыхах натянул штаны, и, упав на пол, был тут же поднят жирной Татьяной, от которой, еле отмахнувшись, убежал в уборную умываться.

И там, кое-как освежившись, снова вернулся в гремящий и звенящий бутылками офис, где в темноте при горящих свечах увидел странную картину, как вокруг сидящего в позе лотоса Виктора Степановича женщины офиса танцевали танец живота, а Матвей Эдуардович, закатив глаза, бил в невесть откуда взявшийся бубен и воспевал все десять имён Вишну[6]. Но, не успев ничего сообразить, я был пойман Русланом, который, еле держа в руках миниатюрный кальян, сунул мне в рот мундштук, и я, втянув в себя две большие затяжки, повалился на пол, к удивлению своему, успев насчитать у Руслана аж шесть рук[7], а очнулся уже на столе в кабинете директора.

Но самое удивительное было то, что меня, полностью раздетого, уже почти оседлала жирная Татьяна, которая в какой-то момент вдруг показалась мне человеком с головой слона, и которая, к великому моему счастью, была на моих глазах бесцеремонно выгнана взашей Светланой Анатольевной со словами, — Пошла отсюда вон, мерзкая Айравата[8]!!!

И когда «мерзкая Айравата» поспешно ретировалась, похватав с пола свои зловонные одежды, Светлана Анатольевна плавно, словно плывя по воздуху, подошла ко мне, и при виде её в организме моём разлилось невероятное блаженство и неумолимое желание познать все её женские тайны, а она всеми своими действиями, что было для меня непостижимо, желала явно того же. Ибо, скинув с себя пленительное красное платье и окончательно раздев меня, она вознеслась надо мною и прильнула горячим чувственным телом к моему, и, целуя в губы и шею, приняла в своё лоно мой готовый лопнуть от нетерпения «жезл отмщения», как она его странно, но страстно назвала. И когда я, обезумев от неземного накрывшего меня вдруг счастья, излился в неё, она поблагодарила меня, назвав лучшим среди смертных, и, спустившись ниже губами, испила остатки моих соков, и я обессиленно уснул…

Наутро очнулся я дома, с жутким похмельем и непониманием, как очутился в своей кровати. Я подумал, что, возможно, мои коллеги, увидев моё пьяное тело на директорском столе, переправили меня от греха подальше на такси, и, возможно, даже довели до квартиры и уложили в кровать, но ничего этого решительно не помнил.

Я еле дошёл до кухни и дрожащими руками нащупал невесть откуда взявшуюся в холодильнике бутылку пива, открыл и выпил ровно половину. Присел на табурет и закурил. Спустя минуты две пришло облегчение, и я почувствовал, что жизнь не просто теплится в моём теле, а снова питает живой интерес к событиям, и готово к новому дню. Пиво я с удовольствием допил, и мысли мои обрели некую гармонию, но воспоминание о пришествии моём в родную обитель так и не возникло.

Я, питаемый жгучим любопытством, нашёл телефонную трубку, которая отчего-то валялась на полу в прихожей, и набрал телефон своего сослуживца Руслана, ибо только он и мог прояснить мне вчерашний вечер и дать исчерпывающие ответы на столь волнующие меня вопросы. Но когда, после долгих гудков, в трубке ответил гулкий мужской бас, я первым делом сообразив, что это, возможно, некто близкий трепетному сердцу моего коллеги, чуть не положил трубку, боясь вызвать необоснованные подозрения и даже ревность, но всё-таки осмелился, плюнув на чужое счастье, и попросил к телефону Руслана. Мне, в довольно грубой форме, ответили, что таких в квартире не проживает, не проживало, и проживать ни в коем случае не будет, и убедительно красноречиво попросили более с данным вопросом не обращаться. Трубку, конечно, первым бросил «гулкий бас».

Я сообразил, что с похмелья вероятность пальца угодить в не входящую в код номера цифру крайне повышена, и, тщательно сверяясь с бумажкой, на которой телефон Руслана был им собственноручно запечатлён, набрал снова.

Но и в этот раз трубку, будто ожидая звонка, схватил всё тот же гулкий бас, и произнёс в моё ухо такие слова, от которых у молодой романтичной девушки случилась бы если не мгновенная смерть, то затяжная депрессия точно. Да мне и самому от них стало как-то не по себе, и я поспешно положил трубку, с твёрдым убеждением, что по этому номеру звонить больше не буду ни при каких обстоятельствах.

Однако удивительным был тот факт, что я неоднократно общался с сослуживцем своим Русланом именно по этому, только что дважды набранному номеру.

Тогда, уж не знаю зачем, я набрал телефон офиса, хотя понимал, что никого в офисе быть в это время не должно. Но, на удивление быстро трубку сняли, и я услышал доброжелательное женское «Алло?».

Но голос не принадлежал ни одной из женщин моей фирмы. Конечно, я понимал, что в столь бурные предпраздничные дни и работники телефонного коммутатора, вполне возможно, уже отмечали, а может, и отмечают в данную минуту, и им совершенно наплевать, что кто-то никак не может попасть к требуемому адресату. Но всё же: три раза кряду соединить неверно?..

Я, как можно деликатнее, осведомился, не попал ли я в офис фирмы «ИНДРА», на что услышал удивлённо-вежливое:

— Нет. Вы ошиблись.

Но, не желая сдаваться, я, придав голосу как можно более бархатистый тембр, уточнил все цифры номера, по которому звоню. И, уж совсем ничего не понимая, получил полное и бесповоротное подтверждение, что звоню именно по этому номеру, и что номер этот давно находится в полном распоряжении хозяйки частной квартиры, с которой я, собственно, и разговариваю. Я совершенно ошарашенно положил трубку, и молча уставясь в одну точку на полу, попытался сосредоточенно всё обдумать. Но ничего путного в голове не сложилось, а сложилась одна катастрофически пугающая мысль:

— А как же зарплата???

Я, лихорадочно одевшись, выбежал на улицу и помчался к ближайшему банкомату с зажатой в руке кредитной карточкой, на которую до этого необъяснимого дня исправно начисляли зарплату. По дороге я, чтобы хоть немного успокоить расшатанные, как высоковольтные провода ветром, нервы, вбежал в магазин, и на последние остатки обнаруженных в кармане смятых купюр купил маленькую плоскую бутылку дешёвого трёхзвёздочного коньяка, который и выпил за десять минут, потребовавшихся, чтобы добежать до банкомата.

Слава богам, банкомат работал, и я, снова ощущая в голове смутный алкогольный угар, вставил карточку в прорезь важнейшего из современных электронных устройств, набрал код и запросил, как можно осторожнее прикасаясь к сенсорам дисплея чуда техники, сколько денег имеется на моём счету. Мне кажется, что в томительном пятисекундном ожидании я называл чудесную машину нежнейшими словами, даже теми, которыми не одаривал никогда и любимых женщин, и даже есть подозрение, что вся моя жизнь промелькнула перед глазами, в предчувствии убийственного ответа.

Но вот экран моргнул, и я, открыв от изумления рот, увидел, что счёт мой не пуст. Более того, банкомат выдал такую заоблачную сумму, о которой я, пожалуй, умолчу, дабы не навлечь на себя зависть или ещё какие беды. Я протёр глаза, чтобы убедиться, что это не моё пьяное воображение рисует удивительные цифры. Но нет, всё было наяву. Тогда, я не медля ни секунды, снял со счёта максимально допустимую сумму и благодетельный банкомат незамедлительно мне её вручил. Я, подгоняемый каким-то странным чувством, которое, возможно, и не является добродетелью, повторив запрос, получил ещё одну порцию наличности. Оглядываясь по сторонам, я снова и снова выуживал из банкомата свою невероятную зарплату, наверное, подсознательно страшась, что это всего лишь необъяснимая ошибка электронного мозга удивительного устройства.

Когда я понял, что наличности у меня столько, сколько я с трудом смогу донести до дома так, чтобы это не стало видно окружающим, я с отчаянием остановился и вытащил кредитную карту. Экран только что сделавшего меня богатым устройства моргнул, и дружественно поблагодарил меня за то, что я им воспользовался, что было крайне странно в данной ситуации, потому как я сам готов был, стоя на коленях, целовать его металлический торс. Я было развернулся, и вдруг заметил, как монитор померк, а потом, исказившись на секунду помехами, вновь включился и выдал яркую надпись.

Я приблизился и прочёл:

С цветами кораллового дерева, дерева каравира, гвоздичного дерева и жасмином

От Богини в цветках лотоса и одеждах цветов карникары

От великой богини жены бога Шивы

Прими сие злато в награду за вечность

Зачатие сына неба и семя земного

Спасителя Индры

Сандаловым деревом, алоэ и ароматной смолой

Ибо руины неба из праха и пепла будут воздвигнуты

Сыном земли и неба Брахмапудрой[9]

Во благо всех

Перечитал ещё раз, и ничего не понял. Но понял одно, и понял ясно и точно: банкомат сам бы до такого не додумался. Но забивать себе голову непостижимыми загадками времени у меня не было. Тем более что деньги надо было поскорее уносить, и я, уж не знаю зачем, поклонился Банкомату, и, будто бы впав в какой-то минутный транс, из меня как-то сами собой вылетели странные строки:

О Бхагавати! Окурив ароматом алоэ,

Твои волосы, и гребешком их причесав

И ароматной водой обрызгав,

Золотыми нитями их я, полный почтения, украшаю.

Сказав это, я попятился от банкомата, вышел на улицу и побежал, что есть силы, домой.

На работе я с тех пор не объявлялся, и не звонил туда больше. И мне никто с работы не звонил. Имея свою кредитную карточку, мне, в общем-то, работать как-то не с руки. Думаю заняться международным туризмом: поездить по миру, посмотреть, что да как. Как люди живут, что делают вообще. Думаю, для начала съезжу в Индию, что-то меня последнее время туда неудержимо тянет.

Лунный синдром

Уже половина первого ночи. Дома все спят, и только Иволгин Максимка, двадцатипятилетний гражданин, лоботряс и бездельник, даже и не думает ложиться. Вчера было воскресение, и Максимка естественно злоупотребил в кругу друзей. Мучительное похмелье отпустило только сейчас, и, проспав полдня, он снова бодрствовал среди ночи.

— Позвонить, что ли, Верке? — думал он, — Да хотя уже спит, наверное, она-то…

Максимка осторожно пробрался на кухню и закурил сигарету. Он открыл окно, и, высунув голову, стал наблюдать за неподвижной полной Луной. Сегодня Луна была необычайно огромной и притягательной, и такой яркой, какой Максимка её, пожалуй, ни разу и не видел.

— Эй, товарищ! — услышал он, и, вздрогнув, обернулся.

К огромному изумлению, на кухне, кроме него, никого не было.

Он поспешно выглянул в окно, сообразив, что это мог быть голос какого-нибудь соседа, проживающего сверху или снизу, а может, даже и справа, не говоря о том, что вероятнее всего голос мог доноситься из окна слева. Но, внимательно осмотрев все предполагаемые направления, Максимка не обнаружил никого и ничего, что могло бы служить источником услышанной фразы.

— Товарищ, вы не туда смотрите, — снова услышал он.

Теперь Максимка не на шутку напугался, потому что отчётливо понял, что обращается к нему…. сама Луна.

Прекрасно понимая, что быть этого наяву не может, у него мгновенно созрело две всё объясняющие мысли. Первая — либо он спит, и вторая — либо он допился-таки до белой горячки, что ему неоднократно предрекала сердобольная матушка.

Максимка сосредоточенно прищурился, и, уставившись на Луну, попытался привести мысли в порядок.

— Фу, — произнёс он через какое-то время, немного успокоившись, — я уж думал, у меня крыша поехала.

— Может, и поехала, — задумчиво сказала Луна, придвинувшись немного ближе к окну, — я не сильно удивлюсь, если обнаружится, что это действительно так.

Максимку будто шарахнуло током: он яростно выпучил глаза, и колкие, тревожные мурашки пробежали по спине тысячами микроскопических насекомых.

— Слышь, чего говорю, товарищ… ты чего же это не спишь? — наигранно тревожно проговорила Луна.

— Кто, я? — хрипло ответил Максимка, и зачем-то покосился за спину.

— Именно ты, а кто ж ещё, я же с тобой разговариваю, — удивлённо качнулась Луна и присела на тёмное облако.

— М-мне не спится чего-то…

— Что ж… бывает, — улыбнулась она и, достав элегантным жестом сигаретку, прикурила от ближайшей звезды.

— Как тебя зовут? — спросила Луна, выпустив ровную белёсую струйку дыма, тут же растаявшую средь сияющих звёзд.

— Максимка, — ответил он, и тоже нервно затянулся дотлевшей до самого фильтра сигаретой. Противный вкус палёного фильтра обжёг горло, и Максимка лихорадочно закашлялся.

— Будь здоров, — пожелала Луна, — Значит, Максимка? Интересно. Впрочем, знакомство довольно приятное. А я Луна, — представилось в свою очередь ночное светило.

— Я знаю, — удивлённо ответил Максимка, и вдруг захотел заплакать: так ему стало жалко себя и свой рано слетевший с катушек мозг.

Луна, видно почувствовав это, громко чихнула и тут же предостерегла.

— Ты только это… не пугайся, всё нормально. Я не сделаю тебе ничего дурного.

— А… — догадался вдруг Максимка, — Я, наверное, сплю? Так ведь не бывает на самом деле, чтоб Луна разговаривала?

Луна улыбнулась и ласково погладила Максимку по голове.

— Ну почему же не бывает? Всё в этом мире бывает. Просто беседую я с людьми не так часто. Можно сказать, впервые. Да и потом: те с кем я беседую, не очень спешат об этом рассказывать.

— Но как же так? — снова удивился Максим, — Вы же планета… как вы можете говорить?

Улыбнувшись, Луна выдержала паузу.

— Ну, во-первых, я не планета, а скорее автономный исследовательский центр, да и во-вторых я не планета, а, как принято говорить у вас на Земле, спутник.

— Но тогда как же это может быть что вы живая? — не унимался Максимка, — Ведь американцы летали на Лу… на Вас…

— Ха… ха… ха… — рассмеялась Луна, — какие американцы, Максимка? Нет никаких американцев, да и не было никогда.

— Как это не было? — от волнения у Максима дёрнулось правое веко.

— Да вот так, — ответила Луна, и, затянувшись последний раз, щелчком швырнула окурок за горизонт. Выглядело это до жути красиво, — ты вот, к примеру, откуда об американцах знаешь?

— Ну… — задумался Максимка, — из телевизора, из газет… Да откуда и все…

— Понятно. А как ты думаешь, сколько лет существует Земля?

— Я не помню, — он растерянно почесал за ухом, — в школе проходили, но давно… Наверное несколько миллионов лет? — предположил он и виновато посмотрел на Луну.

— Земля существует ровно двадцать пять лет, три месяца, двенадцать дней, семнадцать часов и двадцать с небольшим минут… Ровно с того самого момента, как ты родился!

— То есть, как? — не понял Максимка.

— А вот так. Сложно мне будет тебе всё это объяснить, но попробую. Итак. Ты, наверное, полагаешь, что ты человек? Живёшь в мире, населённом такими же, как ты, людьми, мир этот огромный, удивительный и прекрасный. Утопической красоты флора, неповторимая фантастическая фауна, телевидение, компьютеры, автомобили, Интернет, наркотики, рок-н-ролл и так далее?

— Наверное, а как же ещё?

— А на самом деле, Максимка, всё это не больше чем твоя фантазия, причём фантазия больная, да ещё и прогрессирующая с каждым днем.

Максимку бросило в дрожь.

— Как так фантазия, что это Вы говорите такое?! — перепуганный Максим похолодел.

— Ты даже и не Максимка никакой, а совсем иное создание, — продолжала коварная Луна, — даже и отдалённо не похожее на человека. Мало того, что и похожим-то на человека быть просто невозможно,… так как нет таких существ в природе. Ты их сам и выдумал…

— Что вы такое говорите! — чуть не закричал бледный от страха Максим.

— Успокойся, всё нормально, я же тебе объясняю…

— Так, а кто же я?

— Ты? Ты существо высшего порядка, или, если пользоваться терминологией твоей фантазии, ты — БОГ.

— Я?

— Ну, что-то близкое к тому.

— Ну, это лажа полная, — немного успокоившись, ответил Максим, — если б я был Богом, я бы уж давно себе такую бы жизнь намутил…

— Не всё так просто, — задумчиво произнесла Луна, — в своей фантазии ты обычный человек, не наделённый никакими сверхъестественными возможностями. Дело в том, что однажды ты, или, скорее, то, чем ты на самом деле являешься, в силу некоторых причин, которые сейчас твоему пониманию недоступны, потеряло рассудок, если так можно выражаться…

Луна сочувственно улыбнулась.

— И, оборвав в результате этого связь с реальностью, твой разум создал новую, абсолютно бредовую, абсурдную реальность, то есть ту, в рамках которой ты сейчас и находишься.

Максимка пытался что-то понять, но у него ничего не вышло.

— Ты очень серьёзно болен, — продолжала Луна, — и поэтому я здесь. Я в действительности твой лечащий врач, пользуясь, опять же, твоей терминологией, и моя задача — найти способ излечить тебя.

— Я не пойму: кто же я тогда на самом деле?

Луна задумалась.

— Ну, хорошо, — произнесла она, — мы долго изучали мир твоей фантазии, и надо сказать, случай твой, вне всяких сомнений, уникален и крайне интересен. Многое нам до сих пор непонятно, и мы не можем найти причинно-следственные мотивы появления тех или иных персонажей и реалий твоего мира. Но, вместе с тем, всё вполне логично, хотя присутствует и некий сумбур…

Тут Луна на секунду задумалась.

— Впрочем, я отвлеклась. Итак, ты спросил: «Кто же я на самом деле?» Так вот — ты тот, кто создал Землю и звёзды, людей и животных, и всё, что существует. Беда в том, что существует всё это лишь для тебя самого, а ты сам в свою очередь являешься частью мира, который создал. Это замкнутый круг. Тем более осложняется всё тем, что мы не знаем, как действовать в рамках твоей реальности, потому что её законы и устройство не имеют ничего общего с реальностью настоящей — той, в которой ты должен быть.

— Интересно, — вдруг подумал Максимка, — получается, что я сам создал всю эту реальность, пускай она и бредовая для Вас, но для меня-то она не бредовая? И я вообще с трудом понимаю, о чём мы говорим… Так вот, исходя из ваших же слов… откуда вы сами знаете, что ваша реальность настоящая, а эта нет? Может, у вас там тоже всё кем-то придумано?

— Да, — закивала Луна, — интересная идея, но, к сожалению неверная.

— Это почему же?

— Потому что я здесь, — Луна подмигнула Максимке, — а могу быть и там. А ты там быть, увы, не можешь, по крайней мере, сейчас.

— Это не доказательство! — запротестовал Максим. — Я, например, полагаю, что просто сошёл с ума, иначе как может быть такое: разговоры с Луной?

— Всё верно, для твоего мира ты, как и для своего настоящего, сумасшедший. Но подумай сам, что было бы, если бы я явилось тебе в образе, скажем, другого человека? Ты бы поверил ему? Думаю, что нет… А так мы хотя бы немного, но нарушили правила твоего мира, давая этим тебе понять, что это правда. Хотя нам это, поверь, очень и очень сложно.

— Ну, не знаю… — засомневался Максимка, — вот если бы вы, например, по телевизору вдруг ко мне обратились… Идёт, допустим, какой-нибудь репортаж, и тут вдруг всё прекращается, и диктор начинает со мной говорить…

— Тоже верная мысль, — остановила Луна Максимку, — но не совсем. Дело в том, что в твоей фантазии индивидуальным разумом являешься только ты, другие люди лишь вымышленные персонажи, и для них наши вмешательства неощутимы. Теперь представь: ты смотришь телевизор в кругу семьи, вдруг всё прерывается, мы обращаемся к тебе, но кроме тебя, никто этого не видит, персонажи продолжают жить своей обусловленной правилами фантазии жизнью, а ты начинаешь метаться по квартире и тыкать в телевизор пальцем, доказывая невообразимые вещи. По всем законам твоей реальности, ты — сумасшедший, и место тебе в психушке. Так?

— Да… — призадумался Максим, — и что же мне теперь делать?

— Очень сложный вопрос. Структура твоего мира настолько сильна, что сам ты, да и мы, на данном этапе не в силах её разрушить.

— Но ведь я теперь всё знаю, допустим, я вам верю и всё такое…

— Ну и что? Это ничего не меняет, — вдохнула Луна, — это не даст тебе возможности нарушить правила своей фантазии…

— Так что же, что же делать-то?

— Мы полагаем, надо ждать. Возможно, всё закончиться после так называемой «смерти». Вот тоже, кстати, феноменальное явление твоей фантазии. Никаких подобных явлений не существует в настоящей реальности. Жизнь вообще не имеет начала и конца. Это совершеннейший алогизм! Нелепица! Как такое могло помыслиться твоему сознанию — величайшая загадка. Но вопрос сейчас не в этом. Мы склоняемся к тому, что «смерть» выведет тебя из состояния бреда.

— То есть вы хотите меня убить? — успокоившийся было Максим снова не на шутку испугался.

— Зачем? Мы никуда не спешим. У вечности нет границ. Сам умрёшь… наверное. По крайней мере, по всем правилам, тобой же придуманным, должен умереть. Впрочем, мы точно не знаем, а прогнозировать что-либо в твоём случае — занятие крайне неблагодарное. С другой стороны, глядя на сложнейшую цепочку процессов твоей фантазии, смерть может оказаться не финальным действием, а даже наоборот, ещё более сложной и прогрессирующей моделью.

Максим во все глаза уставился на Луну, и в полной мере ощутил на себе значение фразы «безысходная паника». Он уже не понимал, что с ним происходит, в голове вместо мыслей пульсировала живая поглощающая сознание каша из событий, слов, людей и образов. Всё, что с ним сейчас произошло, казалось нереальным, это просто не могло быть реальным! Говорящая Луна, придуманный им самим мир, настоящая реальность, бессмертие…

«Вот так сходят с ума», — подумал он и отключился.

* * *

— А что, это будет интересно, если оно сойдёт с ума относительно своего безумного, нелогичного мира, будучи уже сумасшедшим в реальности?

— Пожалуй…

— Ну что ж, тогда дождёмся следующего сеанса.

Деньги-денежки

Летним вечером по аллее парка, обдуваемый лёгким прохладным ветерком, прогуливался Иван Алексеевич Живожук. Возле одиноко стоящей под молодой осиной лавочки Иван Алексеевич остановился, и решил было присесть отдохнуть, как вдруг заметил валяющийся на асфальте кошелёк. Подняв находку, он обнаружил, что кожаный красавец прямо-таки набит деньгами. Иван Алексеевич присел и поспешно принялся деньги считать, и насчитал, к великой своей радости, 365 долларов США и 12 340 рублей.

— Однако, — подумал он, — совсем недурно!

До зарплаты оставалась ещё неделя, да и к тому же зарплата, откровенно говоря, была у Ивана Алексеевича маленькая, и даже можно сказать — жалкая: всего каких-то три тысячи рублей. Мысли вернуть кошелёк владельцу даже не возникло, да и, кстати сказать, никаких документов, указывающих на законного обладателя, в кошельке не нашлось, разве что записанный на использованном троллейбусном талончике телефонный номер.

Тут вдруг сзади Живожук услышал отдалённый истерический хохот, и, обернувшись, увидел, как из-под зелёных лип вырвался совершенно безумный гражданин. Он помчался, сломя голову, прямиком через кусты, и скрылся в аллее, где уже зажглись матовыми шарами фонари, вокруг которых, трепыхаясь, кружила насекомая гурьба.

— Идиот, — определил счастливец, и, спрятав находку в карман, поднялся с лавочки.

Радостный и счастливый Иван Алексеевич пошёл домой, а по дороге купил на радостях две бутылочки дорогого коньяка, который просто обожал, но позволял себе крайне редко. Дома Иван Алексеевич нарезал в тарелочку колбаски, сырку и лимончика.

— Непременно лимончика… — напевал Иван Алексеевич под нос, аккуратно раскладывая сырокопчёную колбаску вдоль краёв начисто вымытой тарелки.

Присев в кресло, Иван Алексеевич налил рюмку коньяка и блаженно выпил, не торопясь — так, как именно и следует пить настоящий коньяк.

— А всё-таки я везунчик, — сказал он вслух, и даже тихонько захихикал, тут же, впрочем, взяв себя в руки.

Он вытащил на свет находку и с наслаждением принялся рассматривать подаренные судьбой купюры. На коньяк ушло ровно 1 240 рублей: каждая бутылка стоила шестьсот двадцать, это Иван Алексеевич отчетливо помнил. Но теперь, пересчитав деньги, он был крайне изумлён и растерян — сумма оставалась прежней: триста шестьдесят пять долларами и двенадцать тысяч триста сорок рублями.

— Как же я так посчитал? — удивился он.

Но, как ни крути, ошибка такого рода была на удивление приятной, и с ещё большим энтузиазмом Иван Алексеевич выпил за это коньячку. Деньги он сложил обратно в кошелёк, и уютно поворочавшись в кресле, задумался: что бы такое ему купить?

«Куплю, пожалуй, новый костюм — он налил ещё рюмочку, аккуратно выпил и закусил тоненькой долькой лимона, — да, да, костюм! И туфли, и ещё… ах, ну, конечно!»

Тут Иван Алексеевич вспомнил, что совсем недавно одалживал у соседа пятьсот рублей. Вернуть деньги раньше, чем через неделю (а то и две), он никак не рассчитывал, но теперь проблема отпала сама собой. Он вытащил из кошелька розоватую купюру и отправился к соседу. Время было ещё не позднее, и, к тому же, Иван Алексеевич прекрасно знал, что сосед ложится глубокой ночью, и сейчас, естественно, не спит, да и вообще любому приятно получить долг раньше обещанного времени.

— Добрый вечер Семён Фёдорович, — поздоровался он, когда ему открыли дверь, — вот, принёс должок.

Иван Алексеевич протянул соседу деньги.

— А-а, — как будто бы удивился Сёмен Фёдорович, — я уж и забыл, — соврал он.

«Ты-то забудешь», — подумал про себя Живожук, а сам сказал, — У меня дома есть отличный коньячок, — он сделал паузу, — так что прошу…

Сосед Ивана Алексеевича выпить любил, а уж тем более в гостях, за чужой, что называется, счёт, но согласиться сразу как-то не решился.

— Да я… понимаешь, Иван Алексеевич, тут… это… собирался…

— Пойдём, пойдём, — перебил тот его.

Семён Фёдорович нервно покусал нижнюю губу, и, изобразив на лице нечто среднее между испугом и удивлением, ответил:

— Иду. Только накину что-нибудь.

Придя домой к соседу, Семён сел за столик в комнате, а хозяин пошёл за второй рюмкой на кухню. Гость огляделся, с присущей ему от рождения подозрительностью, и, моментально сообразив, что что-то произошло, загорелся нетерпеливым любопытством. Иван Алексеевич в этот момент вернулся с только что вымытой рюмкой, и налил себе и соседу коньяк.

— Ну, рассказывай, — прищурился Семён Фёдорович, — что за праздник у тебя?

Иван, конечно, не собирался рассказывать историю вечерней прогулки, но объяснить появление дорогого напитка как-то было нужно, только он не знал, как.

— Да ничего, собственно, такого не случилось.

— Ну, не ври, — улыбнулся сосед.

— Да говорю же ничего, так… получил неожиданно премию.

Иван Алексеевич присел напротив Семёна.

— Лучше давай выпьем.

— Ну, давай…

Соседи выпили. Коньяк был действительно отличный, и Семёну сразу же захотелось ещё.

— Давно такого не пил, — сказал он, покосившись на бутылку.

Иван Алексеевич, поймав жадный взгляд соседа, потянулся к коньяку, и, наполнив рюмки, сделал пригласительный жест. Семён, облизнувшись, поднёс напиток к губам и выпил, округлив глаза на полированный сервант соседа, где ярко отражалась трёхрожковая люстра.

— Дорогой коньяк?

— Стоит прилично.

Оба замолчали. Иван Алексеевич, потребивший в два раза больше Семёна, почувствовал расслабляющую члены негу, и, растёкшись в кресле, блаженно смотрел на столик. Его сознание наполнилось какой-то необыкновенной умиротворённостью и уверенностью в завтрашнем дне.

— Много дали? — поинтересовался Семён Фёдорович, и глаза его заблестели, как два ёлочных новогодних шарика.

— Чего? — не понял Живожук.

— Премия-то большая?

— А… — опомнился Иван Алексеевич, — немаленькая, — витиевато ответил он.

— Ишь, ты! А по какому случаю? — не отставал Семён.

«Это неприлично просто! — возмущённо подумал Живожук, — Клещ какой-то, а не сосед».

— Юбилей предприятия. Тридцать пять лет. Годовщина, так сказать… — соврал первое попавшееся Живожук.

— Сколько дали-то? — обнаглел настырный Семён.

Иван Алексеич прикинул в уме, сколько по нынешнему курсу будет триста шестьдесят пять долларов. У него получилось что-то около десяти тысяч. Вообще-то ему очень хотелось похвастаться перед соседом, и, улыбнувшись, он сделал паузу, наклонился к столику, разлив по новой порции коньяка, и выдал:

— Двадцать две тысячи!

От услышанной цифры у Семёна тут же засосало слева под сердцем, а уши предательски раскраснелись. Ему сразу сделалось завидно, но, чтобы не показать этого, он постарался улыбнуться. Надо признаться, вышло у него это несколько нелепо, так как остальные мышцы лица, напротив, окаменели, если не сказать, что трагически обвисли, и улыбка смотрелась на лице подобно ленточке с пожеланием долгой и счастливой жизни на гранитной кладбищенской плите.

— Поздравляю, — произнёс Семён пересохшим горлом.

Иван Алексеевич, пребывая в эйфорическом состоянии душевного и материального подъёма, даже не заметил, какой удар только что неосторожно нанёс соседу.

— Спасибо Семён, — добродушно поблагодарил он. Подчиняясь неведомому порыву, Иван Алексеевич полез в карман и достал найденный бумажник. Семён, сглотнув вставший в горле комок ненависти к счастливчику, ухватился за рюмку и во все глаза уставился на появляющиеся перед ним из недр соседского кошелька купюры.

Иван Алексеевич гордо разложил на столе денежные знаки, и, улыбаясь, смотрел то на них, то на Семёна, у которого на лбу выступили напряжённые капельки пота. Надо сказать, что Семён Фёдорович, так же, как и Иван Алексеевич, большой зарплатой не отличался, но деньги любил преданно и страстно. Особенно соседа заинтересовали американские доллары, которые он периодически видел в кино и газетах, но сам лично никогда не имел чести наблюдать «в натуре».

Семён выпил, и с тоскливой завистью посмотрел на соседа.

— Вам что, в долларах теперь платят? — спросил он.

— Да нет, — рассмеялся неслыханно разбогатевший сосед, — это я чтобы отложить, разменял, — на ходу соврал он.

— Копить будешь?

— Да! — уверенно кивнул Иван Алексеевич.

Живожук с нескрываемым восторгом несколько секунд созерцал разложенное на столе богатство. Налюбовавшись, он нашарил опустевший кошелек, и, собрав аккуратно купюры, открыл его, намереваясь всё сложить обратно.

Но, когда Иван Алексеевич заглянул в несколько минут назад опустошённый кожаный подарок судьбы, он открыл от неожиданности рот и три раза быстро моргнул.

— Что такое? — встрепенулся наблюдательный Семён Фёдорович.

Иван Алексеевич не знал, что ответить. В кошельке уже лежали деньги, и на беглый взгляд их было немало, не одна-две, может быть, случайно забытые бумажки, а больше. Много больше.

— Ничего, — испуганно ответил Живожук, — и, быстро закрыв кошелёк, сунул его в карман брюк. Деньги со стола он положил в другой карман, и, нервно потрогав свой лоб, схватил рюмку коньяка и выпил.

— Что с тобой? — удивленно впился взглядом в соседа Семён Фёдорович.

— Что-то мне нехорошо…

У соседа на миг возникло в голове такое видение: Живожук замертво падает, а он выхватывает у него деньги и скрывается, никем не замеченный.

— Может «скорую»? — спросил он участливо, но по его облику можно было понять, что никакую «скорую» он вызывать не станет.

— Нет-нет, — тревожно потея, ответил Иван Алексеевич, — ты погоди, я сейчас…

Он встал, и, выйдя из комнаты, нырнул в уборную. Там он достал находку, и аккуратно, словно сохраняющий деньги предмет мог взорваться, открыл. Да, наличность лежала в нём чудесными лепестками, словно никто её оттуда и не вынимал. В то же самое время в кармане брюк Живожук тревожно ощущал извлечённые ранее купюры.

— Чертовщина, — выдохнул он.

Достав деньги из кошелька, Иван Алексеевич убедился, что внутри не осталось ничего, кроме троллейбусного талончика с телефонным номером. Он спрятал загадочный бумажник в карман и пересчитал деньги. Сумма была в точности той же — 365 долларов и 12 340 рублей.

— Феноменально! — он не знал, что делать: то ли радоваться, то ли горевать. Хотя горевать-то отчего? Деньги ведь!

— Иван! — донеслось из комнаты, — Ты там живой?

Живожук, опомнившись, что дома у него посетитель, пустил фальшиво воду из бачка, и, спрятав деньги, вышел.

— Всё нормально, — ответил он, появившись в комнате.

Но проницательный Семён Фёдорович ясно видел, что ничего не нормально. Живожук сиял непонятным возбуждением, глаза его бегали, и руки, спрятанные в карманы брюк, механически перебирали что-то, в неподвластных зрению соседа недрах.

— Будем пить-то, или всё? — спросил он хмуро.

— Да ты наливай, я что-то себя чувствую не очень… А хочешь, — вдруг оживился хозяин, — бери бутылку себе!

Такой неслыханной щедрости Семён в соседе не наблюдал никогда. И сразу в нём воспылала крайняя подозрительность.

— Всю бутылку?

— Да! А я спать лягу…

— Спать? Ну, как знаешь, — тут Семён так хитро посмотрел на карманы Ивана Алексеевича, что тот даже дёрнулся.

— Чего? — спросил он, распахнув испуганно глаза.

— Да нет… ничего… — задумчиво прищурился тот, поднимаясь.

Сосед и впрямь не преминул воспользоваться широким жестом хозяина, и коньяк, уходя, забрал, но Живожук об этом уже не думал. Он думал о другом.

Захлопнув за гостем дверь, Иван Алексеевич кинулся в комнату и выдернул из кармана кошелёк. Открыв его, он побледнел. Тот снова был полон деньгами.

— Я так и знал! — воскликнул Живожук и выпотрошил купюры на пол.

Те плавно разлеглись на ковре, ослепительно сияя в лучах люстры, словно сказочные осенние листы, отражающие бриллиант восходящего солнца.

Всю ночь Иван Алексеевич не спал. Он извлекал из найденного бумажника деньги. Живожук обнаружил, что валюта и рубли появляются во чреве кожаного чуда сразу после того, как его плотно закрывают. Конечно, механизм, отвечающий за такую небывалую способность синтеза богатства из ничего, Живожуку постичь было не по силам. Но он этим и не утруждался.

Не смыкая глаз, он снова и снова вытряхивал из кошелька ценные бумажки, сумма которых всегда была одна и та же — 365 в долларах и 12 340 в рублях. Затем закрывал его, встряхивал и снова открывал, выплёскивая новую порцию.

К утру перед неустанным Иваном Алексеевичем высилась такая гора банкнот, что, думая о перспективах, открываемых ею, счастливчик заходился умом, как сумасшедший, постигший суть бесконечности Вселенной.

Теперь ему подвластно было всё. Любое желание было осуществимо. Все ценности мира — бриллианты, женщины, автомобили! Да что там автомобили… Яхты и воздушные суда были теперь в полном его распоряжении! Он мог купить всё! Ведь бумажник, и это было очевидно, являл собой неистощимый, вечный источник! Живожук даже не желал считать, сколько он извлёк из волшебных кожаных глубин. Наверное, речь шла о миллионах!

— Ну, ничего, — бормотал себе под нос внезапный богач, — скоро пойдут миллиарды! Скоро я всем… Всем покажу! — и косился в сторону входной двери, опасаясь, как бы пронырливый сосед не прознал о его открытии.

И утром не лёг спать Живожук, хоть и устал крайне, а кисти рук болели ужасно от однообразных манипуляций. Только к середине дня, когда пол в комнате стал напоминать взорванное воздушной бомбой деньгохранилище, он соизволил сходить на кухню и съесть кусок колбасы с бородинским хлебом. Хлеб был чёрств и проглатывался с трудом. Это обстоятельство вдруг взбесило негаданного обладателя миллионов.

— Позвольте! — возмутился Иван Алексеевич, — Да что это я, в самом деле? Теперь я могу питаться, как принц! Как, чёрт меня подери, арабский шейх!

Он, возбуждённый, с горящими глазами, пошёл в комнату, зачерпнул увесистую горсть денежных знаков, и, нырнув в туфли, очутился у двери.

«Но как же это оставить, — оглянулся он. Из комнаты, словно застывшая океанская волна, выплеснулись разноцветьем бесценные богатства, — вдруг если кто… проникнет?»

Живожук резво принялся заметать обратно в комнату купюры и когда, наконец, ему это удалось, захлопнул межкомнатную дверь на щеколду.

— На долго отлучаться нельзя! — решил он, и, открыв как можно тише дверь, проник в коридор. Миллионер не стал вызывать лифт, а на цыпочках, словно вор, совершивший грабеж, начал спускаться по лестнице. В коридоре было тихо, и Иван, радуясь, что так славно отлучился, никем не замеченный и не встреченный, хитро улыбался, как вдруг…

— Ну, как ты? — погудел голос позади Ивана Алексеевича, — Полегчало?..

Живожук встал, приросший к кафельной плитке, как спринтер на старте, приподняв подошву для шага, да так и не успев ступить.

— А говорил, копить будешь! — ехидно проскрежетал голос. Тут Иван повернулся и увидел вчерашнего гостя, вышедшего курить вне квартиры. Не заметил он его раньше оттого, что тот, вероятно, прятался возле лифтов, куда, конечно, Живожук не заглядывал.

— А? — пугливо отозвался скоропостижный богач.

— Я говорю, ты копить собирался, а сам вот… — и сосед уставился наглыми глазами на Живожукову пятерню, в которой была зажата громадная денежная горсть.

Иван Алексеевич сам, словно впервые увидев, что несёт, вопросительно уставился на банкнотный комок.

— Премия значит, — закивал Семён саркастически, и безумно разбогатевший Иван увидел, как у того с виска скатилась по щеке крупная капля пота, сверкнув ледяной искрой.

— Ппп… реммм. ммия, — ответил Живожук, пытаясь спрятать предательские деньги в карман. Но те не лезли, и некоторые, особо шатко держащиеся лепестки, даже исхитрились упасть на пол.

— Давай-ка я тебе помогу, — прохрипел сосед, приближаясь.

Сердце Ивана Алексеевича сжалось, и он вмиг похолодел, предчувствуя что-то ужасное. Но ничего такого не случилось. Сосед поднял упавшие купюры и протянул недавнему своему должнику, заглянув ему в глаза так, как, должно быть, сексуальный маньяк заглядывает в спальню молоденькой девушки, когда та ещё спит, обнажённая случайно сползшим одеялом.

— В магазин идёшь? — шёпотом спросил Семён Фёдорович.

Живожук только закивал в ответ, не в силах сказать ни слова. Он принял выпавшие бумажки из соседских рук, и механически сунул в карман.

— Давай, давай… Богатей… — и, развернувшись, Семён неслышно скрылся за дверью своей квартиры.

Минут пять Живожук стоял в коридоре, не смея пошелохнуться, и самые разные мысли терзали его. Потом он, опомнившись, распихал по карманам деньги, и ринулся магазин. В магазине ему стало жутко. Ивану казалось, что каждый покупатель, каждый продавец знает его тайну, и это нервировало и пугало внезапного счастливчика до коликов в животе. Накупив всего, что попалось под руку, и не получив от шопинга никакого удовольствия, он примчался домой и заперся на ключ.

Притаившись, Живожук с полчаса всматривался в глазок и ожидал чего-то скверного. Но ничего скверного не случилось. Тогда он метнулся в кладовку, разрыл хозяйственный хлам, скопленный за долгие годы холостяцкого существования, и нашёл то, что искал…

Зелёная масляная краска, купленная несколько лет назад для ремонтных нужд, загустела, став консистенцией почти как сметана. Ворвавшись в комнату, Иван Алексеевич принялся мазать краской оконное стекло. Когда работа была закончена, он поверх стекающей слезами с гладкой поверхности маслянистой жижи налепил рекламных газет. В комнате тут же сделалось зловеще темно. А от краски совершенно невозможно стало дышать.

— Ага! Вот так! Вот так-то! — возликовал обладатель бездонного бумажника, — Теперь никто… хоть глаз выколи!

Дальнейшие двое суток, практически не прерываясь на сон, Живожук выуживал из кошелька деньги, складывал в пачки, обматывал тесёмками — и штабелями складировал в замаскированной от чужеродных взглядов комнате. Когда свободное пространство закончилось совсем, Иван Алексеевич прижал двери в комнату досками и заколотил гвоздями. Дальше он действовал так: вытащив весь хлам с антресолей, заполнил деньгами и их. После Живожук набил до отказа ванную комнату, шкаф в прихожей, кухонный гарнитур «Мастерица», кладовку, и все места в квартире, которые были способны вместить хоть что-либо объёмное. Ненужные более вещи Живожук выносил на улицу и скидывал в мусорный бак. Так он заполнил деньгами всю квартиру.

Ночью, на пятый день после находки волшебного бумажника, когда все жильцы спали, Иван совершил десант на улицу, имея при себе совковую лопату и тяжелейшую сумку, набитую чудесными купюрами. Сумку Живожук зарыл на заднем дворе возле коллекторной будки.

Шёл десятый день обогащения. За это время Живожук ни разу не удосужился побриться, нормально поспать и полноценно поесть. Все гигиенические процедуры он делал урывками, боясь потерять драгоценное время. Питался всухомятку, паче что и плита и холодильник также таили в своих недрах банкноты. Всю энергию и силы Иван Алексеевич тратил на выемку денег из кошелька и их сохранение. Пальцы его, от беспрерывного взаимодействия с неисчерпаемым кожаным чудом, стали крючковаты и распухли, глаза слезились и под ними образовались тёмные мешки. Но на это миллиардер (теперь уже) Живожук внимания не обращал.

К концу месяца у Ивана Алексеевича имелась на руках странная, но, несомненно, бесценная карта местности того района, где он проживал. Каждое, хоть чуточку укромное место было помечено на ней крестиком с указанием веса и глубины. Но и это Ивану не помогало. Его терзали страхи богатство потерять, а теперь начали мучить ночные кошмары, во время непродолжительных уходов в сон. То снилось ему, что кошелёк украден ворами, то виделось, что все деньги вдруг неведомым образом испаряются, оставляя вместо себя мерзких и жирных белых опарышей. А однажды приснилось, что сосед Семён, узнав тайну кошелька, написал об этом в газету «Труд», и на квартиру Живожука заявилась проверочная комиссия во главе с участковым милиционером и собакой породы такса, которая гавкала человеческим голосом:

— Где хранишь миллиарды, жучара?!!..

А участковый ей подсказывал:

— Карта у него. А ну-ка, фас! Ищи! — и такса кидалась на Ивана и кусала больно за пальцы, а другие члены комиссии, среди которых мелькал и завистливый сосед, украдкой таскали из шкафов и полок денежные пачки.

Просыпаясь, Иван Алексеевич вскакивал и проверял: целы ли деньги. И, убедившись, что целы, продолжал вынимать всё новые и новые из нескончаемого кожаного жерла. При этом он, имея взгляд совершенно сумасшедший, напевал себе под нос:

— Деньги-денежки, деньги-денежки… ой, да деньги-денежки, денежки мои!..

Бережно гладил купюры, словно те были ласковыми зверьками, а некоторые даже целовал, хищно озираясь по сторонам.

В один из дней, грязный, заросший сиреневой щетиной Живожук услышал звонок в дверь. Он подскочил, как ошпаренный, и тихо прокрался к глазку. На пороге стоял сосед Семён, переминаясь с ноги на ногу, словно дожидаясь очереди у биокабинки на оживлённом проспекте.

— Чего? — спросил, не открывая, Живожук, и сам не узнал свой голос.

— Слышь, сосед, — прижавшись к щели, взмолился Семён Фёдорович, — выручи а? Дай тыщу до получки!..

Живожук от такой просьбы словно в прорубь нырнул. Ему стало холодно и жутко.

— Что ты! Что ты! — испугался он так, будто его просили прыгнуть с крыши, — Нету у меня! Ни копейки нету!

— Да я верну, — не отставал сосед и щурился слепо в глазок.

— Откуда, ты что? Где же взять? Нету денег, богом клянусь! — задрожал Живожук, не зная, куда деться.

— Не видать тебя давно, — вещал назойливый сосед, — и окна все в краске. Что ты там затеял-то?

— «Вот собака!» — думал Иван Алексеевич, а сам отвечал, — Ремонт у меня. Ремонт! А денег нету!

— Может, выпьем по-соседски? — предлагал липучий Семён, — Коньячку?

— Не пью я. И денег нет!

Сосед, постояв ещё с минуту у двери, ушёл, а Живожука словно током пробило озарение. Он понял, что поможет ему сохранить всё!

— Звонок! Телефонный номер! Вот в чём дело! — выудив из брюк бумажник, он извлёк трамвайный талончик с номером и посмотрел внимательно. Семизначный номер, без кода города, был на нём.

— Московский! — определил Иван Алексеевич, и, дрожа, принял в руки трубку.

Он, тщательно сверяясь с бумажкой, набрал, и услышал вместо гудка — звонок. На кухне надрывался второй спаренный телефон, который звонить сейчас никак не мог. Иван испуганно дал отбой, однако телефонная трель не прекратилась.

— Не подойду! — решил Живожук. Но телефон звонил, не умолкая. Он разламывал голову, и совсем некуда было деться от настырного сигнала. Спустя десять минут мучений, когда звонок, точно сверло, впился в мозг, и уже начал дробить сознание, обезумевший Иван подлетел к трубке.

— Аллё? — спросил он с замершим сердцем.

В трубке слышалась возня. Казалось, будто кто-то на том конце пытается выхватить у противника трубку.

— Аллё, говорите! — просипел непомерно обогатившийся, и тут услышал тонкий издевательский голосок:

— Деньги-денежки, деньги-денежки… ой, да деньги-денежки, денежки мои!.. — пропел гадкий фальцет, и связь оборвалась.

— Это Семён! Падла! — решил вдруг Иван Алексеевич и заметался по кухне, спотыкаясь о коробки и пакеты, набитые деньгами.

Он понял, что с соседом надо что-то сделать, иначе тот уничтожит его!

Спустя три дня, вечером, когда над Москвой в синем небе уже обозначились звёзды, но сумерки ещё не возымели над городом власть, Иван Алексеевич Живожук крался подворотнями, выслеживая одиноко прогуливающегося Семёна Фёдоровича. Сосед шёл безмятежный, в приподнятом состоянии духа, и о чём-то мечтал. Грязный, заросший щетиной, с немытыми клоками волос Живожук, воспалёнными глазами попавшего в героиновую зависимость проследил, как Семён уселся на пустующую скамейку в сквере, и, закрыв глаза, разомлел. Вероятно, намеревался дремать. Тихо подкравшись сзади, Иван встал над соседом, занёс над головой его руку, и что-то тёмное зловеще мелькнуло в ней…

Семён Фёдорович очнулся, услышав тихий шлепок. Он распахнул глаза и увидел пухлый предмет, упавший возле ног. Нагнувшись, он поднял его. Это был кошелёк. С замиранием сердца, открыв находку, Семён увидел, что тот прямо-таки набит деньгами. Тут позади себя он услышал шорох, и, обернувшись заметил удаляющийся скрюченный силуэт. Безумный, нечеловеческий хохот разливал по скверу убегающий неизвестный.

— Идиот! — крикнул вдогонку Семён, и, спрятав бумажник в карман, вскочил с лавочки и поспешил домой…

Свободное время

Около двух часов дня, в палящем зное города, изнывая от жары, неспешной вялой походкой брёл по улице худощавый молодой человек. Звали его Илья Мураев. Молодой человек нёс в руках пластиковую бутылку минеральной воды, из которой то и дело жадно глотал прохладную влагу. Зелёная лайкровая майка на нём была влажной от пота, и вообще весь его вид источал такую усталость и измождённость, что могло показаться, будто он всю ночь разгружал фуры, набитые пудовыми грузами.

Однако это было не так.

Никаких погрузо-разгрузочных работ Мураев не совершал. Мало того, он вообще не совершал никаких работ ни вчерашней ночью, ни позавчерашней, ни днём, ни вечером, ни за неделю до этого и даже месяцем раньше.

Илья Мураев просто-напросто нигде не работал. Нет, он не был инвалидом, или необразованным неучем, неспособным никуда устроится: он элементарно не желал трудиться. Илья был ленив, вял на подъём и во многом инфантилен. Однако его неустойчивое финансовое положение не раз наталкивало сознание на размышления о работе. И он её медленно, с неохотой, но всё-таки искал. Мураев, как и всякий бездельник, мечтал найти работу такую, чтобы времени и сил она отнимала совсем немного, а денег приносила огромное количество.

Илья дошёл до металлической скамейки, выгодно расположенной под развесистым клёном, присел на неё и, закурив сигаретку, начал созерцать улицу. Илья скучал. Делать было нечего, а денег в карманах столь мало, что хватило бы разве на бутылку не самого лучшего пива. Илья вздохнул, допил минералку и зашвырнул опустошённую тару на зелёный, аккуратно постриженный газон.

Не зная, чем себя занять, Илья принялся вертеть головой по сторонам, напоминая при этом грифона, обколотого снотворным, и увидел вдруг на фонарном столбе, рядом со скамейкой, трепыхаемое лёгким ветерком объявление с крупным заглавием: «Работа для всех!»

Мураев поднялся, и медленно, будто нехотя, подошёл ближе. Текст рекламки гласил:

Работа для всех!

ЗАО «РАДОСТЬ»

Свободный график. Почасовая оплата

Мы покупаем ваше свободное время

Звоните!

Илья задумчиво почесал щёку и оторвал язычок с телефонным номером. Сев обратно на скамейку, он достал мобильник и набрал номер. Удивительно, но трубку сняли после первого же гудка.

— Компания «Радость», добрый день, — поприветствовал приятный женский голос.

— Здравствуйте, — проговорил Илья с такой интонацией, будто не он вызывающий абонент, а наоборот, его разбудили неожиданным звонком в три часа ночи, — я по поводу объявления… о работе…

— Очень хорошо, задавайте вопросы, я с удовольствием вам отвечу, — любезно пригласила девушка.

— Вот тут в объявлении написано: свободный график… — начал он, но на другом конце его сразу перебили.

— Это означает, что своё рабочее время вы планируете сами. Минимальный срок работы в нашей компании один час.

— Один час… Это шутка?

— Нет, — ответил деловой, серьёзный голос.

— А что нужно делать?

— Ничего, — был ответ.

Илья удивился неописуемо.

— Как это ничего?

— Совершенно ничего, — без доли юмора ответила девушка.

— И сколько я заработаю, ничего не делая, за один час? — иронично осведомился Мураев.

— Расчётный час — шестьсот рублей. Если вас это интересует, записываете адрес…

— Диктуйте! — мгновенно решился он.

С удивлением Илья узнал, что офис компании «Радость» находится в центре города, где-то в недрах недавно построенного зеркально-металлического десятиэтажного здания. Поговаривали, что здание станет крупнейшим в городе бизнес-центром. Сосредоточием интеллектуально-финансовой элиты. Мураев, проехав две остановки автобусом, вышел и направился к главному входу строения. Пройдя в прохладный кондиционированный холл, Илья увидел стойку ресепшен, и, проделав к ней путь, обнаружил за стеклянной перегородкой миловидную девушку в белой рубашке и тёмно-синем жакете. Больше всего она напоминала стюардессу. Волосы её были забраны в своеобразный пучок, а на груди сверкала золотом тонкая полоска-бейдж. Что было на нём написано, Илья не рассмотрел.

— Здравствуйте, я бы хотел попасть в офис компании «Радость», — произнёс Мураев интонацией человека, замученного тяготами жизни.

— Вы пришли по адресу, — улыбнулась девушка, — Это и есть офис нашей компании.

Она обвела взглядом грандиозное помещение, давая понять, что имеет в виду весь архитектурный объект.

— Это всё? — удивился Илья, — Всё здание?

— Совершенно верно.

«Крутая контора» — радостно подумал соискатель.

— Я на работу пришёл устраиваться, — пояснил он, — куда мне идти?

— Вижу, вы у нас впервые, — доброжелательно осмотрела клиента девушка, — Пожалуйста, поднимайтесь на третий этаж, и проходите в зал триста первый. Там вам всё объяснят и покажут, — она указала молодому человеку в сторону лифтов и нежно улыбнулась.

— Мне по телефону сказали, — доверительно наклонился ближе Мураев, — что работать как бы не надо. Ну, то есть ничего не нужно делать… это правда?

— Действительно, в известном смысле этого слова, вам ничего не нужно будет делать.

— А в чём подвох? — Мураев изобразил подозрительный вид.

— Подвоха нет. Поднимайтесь на третий этаж и всё увидите своими глазами.

Илья задумчиво покусал губу, постоял с минуту, размышляя, что бы ещё спросить, но, так и не придумав, поблагодарил девушку и направился к лифту.

Поднявшись на третий этаж, он увидел длинный, выстеленный ковром, пустынный коридор, и, медленно ступая по ворсистой поверхности, направился в глубь него.

Первая же дверь, попавшаяся Илье на глаза, имела табличку «зал 301».

Мураев постучал, и, не дождавшись приглашения, вошёл. Взгляду его предстала небольшая комнатушка, более всего напоминающая фойе кинозала. С высокого потолка свисали плотные бархатные кулисы, а возле них за миниатюрным изящным столиком сидела в кожаном кресле молодая красивая брюнетка. Одета она была в точности, как блондинка на ресепшене: жакет и рубашка. Ещё на ней были элегантные чёрные брюки и туфли на высоком каблуке. Увидев Мураева, красавица улыбнулась, и указала на стул напротив себя.

Мураев осторожно приблизился и почувствовал, что ему снова становиться жарко. Только вызвано это было вовсе не жарой. Комната, как и холл, была насыщена приятной отрезвляющей прохладой. Так и хотелось остаться здесь до самого вечера, переждав с очаровательной её хранительницей палящий летний зной.

— Здравствуйте, я по поводу работы, — Илья устроился на стуле и стушевался, видя перед собой столь соблазнительную сотрудницу.

— Добрый день, — ответила брюнетка, снова ослепительно улыбнувшись, — Вы у нас впервые… — сказала она скорее утвердительно.

— Да, — согласился он, пытаясь сделать вид, что ему вовсе неинтересно созерцать идеальные формы красавицы, выгодно подчёркнутые деловым костюмом.

— Вот, возьмите, пожалуйста, это, — она, словно не замечая пытливого взгляда соискателя, вытащила из ящика стола браслет голубоватого цвета, — наденьте на руку. Каждый час «маркер» будет оповещать вас. Надеюсь, вы знаете, что минимальный срок работы в нашей фирме один час?

— Знаю, — кивнул насторожённо Илья.

— Наша компания — одна из крупнейших в мире, — доверительно оповестила брюнетка, — надеюсь, вы станете нашим постоянным сотрудником.

— Я тоже на это надеюсь, — Илья сухо сглотнул. Он всё никак не мог понять, что здесь происходит. Тишина, покой, никаких хмурых охранников, никакой рабочей суеты. Одни молоденькие, любезные красотки. Всё это никак не вязалось с привычными образами работы в крупной компании.

— Очень хорошо, — тут девушка аккуратно застегнула на запястье Ильи браслет, слегка коснувшись его кожи своими бархатистыми пальчиками. От этого прикосновения Мураев тут же потерял начавшую было нарастать тревогу, — Проходите в зал и садитесь на любое удобное место…

— А что я должен делать?

— Абсолютно ничего. Мы платим за ваше свободное время.

— То есть, вы уже приняли меня на работу? — изумился Мураев.

— Конечно.

— А… как же…

— Ничего этого не нужно, — успокоила девушка, — Проходите и приступайте к работе.

Она поднялась с кресла, отодвинула штору и впустила Мураева в зал. Илья сначала и впрямь подумал, что попал в кинотеатр, и сейчас будут демонстрировать фильм. Однако этого не случилось. Хоть зал и имел невероятное сходство с местом, где люди погружаются в вымышленные миры, в нём не было главного. Экрана. Зато имелись длинные ряды кресел. Правда, расположены они были концентрическими кругами, по всему периметру удивительного помещения. Всё это напоминало какой-то закрытый парк отдыха.

Илья сел в одно из кресел с краю, с удовольствием отметив про себя, что удобством оно обладает колоссальным.

«Должно быть, такими же креслами оборудуют лучшие гоночные автомобили», — подумалось ему. Упругое и в то же время мягкое сиденье мгновенно реагировало на изменение положения тела, принимая соответствующую комфортную форму. Илья с удовольствием поёрзал в нем и уже спустя минуту блаженно разомлел.

Привыкнув к полумраку, он увидел, что зал совсем не пуст. Ещё несколько человек, так же, как и он, растянулись в креслах и лежали, ничего не делая. Кто-то созерцал потолок, кто-то вертел изредка головой, наблюдая за другими «работниками». Конечно, рассмотреть подробно, кто эти люди, Илья не сумел. Да это его сейчас и не интересовало.

— Тут все, наверное, такие же, как и я, новички, — догадался он.

Сначала ему было скучно, и он, всё ещё находясь под впечатлением от встречи с прекрасной работодательницей, принялся воображать обстоятельства, при которых у него с ней могли бы возникнуть романтические отношения. Потом Мураев вертелся в кресле, испытывая его удивительные качества, потом с досадой вспомнил, что забыл узнать, можно ли курить на рабочем месте, и вдруг с величайшим облегчением увидел вдалеке мерцающий огонек. Кто-то из «сослуживцев», не страшась увольнения, курил. Мураев тоже задымил, и с перерывами выкурил три сигареты. Наконец он почувствовал обещанный сексапильной брюнеткой сигнал. На запястье завибрировал браслет, и на крохотном табло высветилось — «1 час».

«Так, так, — подумал Илья, — шесть сотен уже мои! Если, конечно, всё это не розыгрыш! — он решил, что останется ещё. — Ничего, можно отсидеть ещё часик…»

Следующий час Илья лежал с открытыми глазами, обдумывая и просчитывая в голове сколько сможет зарабатывать таким образом в месяц, и как и куда будет тратить деньги. Перспективы вдохновляли и обнадёживали его, словно он имел на руках чужую кредитную карту с нацарапанным на ней пин-кодом. По истечении второго часа Илья решил поработать ещё…

Так он высидел шесть часов.

Наконец, когда браслет обозначил на табло цифру «6», Илья решился, нехотя встал и направился к кулисам. Красавица-брюнетка была на своём месте.

— Всё на сегодня? — поинтересовалась она.

— Да. Мне ещё кое-что надо сделать… — вяло ответил Мураев, отметив про себя что девушка за время его отсутствия похорошела вдвое.

— Ваше право. Надеюсь, вы собираетесь с нами сотрудничать и дальше?

— Собираюсь, — решительно ответил Илья, и добавил, слегка обеспокоенно, — Скажите, а это правда не розыгрыш?

— О чём вы? — красотка была неподдельно удивлена, — Мы очень серьёзная организация. Уверяю вас, никакого розыгрыша здесь нет.

— Тогда скажите, — красота брюнетки поразительным образом успокоила тревогу Мураева, — сегодня я уже могу получить… ээээ… зарплату? Ведь она почасовая?..

— Конечно, — с небывалой теплотой ответила брюнетка, — спускайтесь на второй этаж к расчётно-кассовому аппарату. Воспользуйтесь браслетом, это теперь ваш личный «маркер» и получите деньги и квитанцию.

— И всё? — удивился Мураев.

— Всё. Но мы, — тут она сделалась обворожительной до неприличного, — ожидаем вас и завтра, и в любое другое удобное для вас время. Запомните, — интимно проговорила она, — компания заинтересована в постоянных сотрудниках…

— Я приду! — искренне пообещал Илья.

В коридоре по-прежнему никого не было. Илья с помощью лифта спустился на второй этаж. Увидел в глубине коридора открытый проход в освещённое помещение, прошёл по нему и только тут заметил небольшую очередь, состоящую из пяти человек. Очередь тянулась к устройству, очень напоминающему обыкновенный банкомат.

Тут стояли двое молодых парней, один мужчина в спортивном костюме, яростно контрастирующем с общей обстановкой офиса, и две женщины, лет около тридцати. Женщины явно нервничали, ожидая подвоха, чем заразили и Илью. Однако, не смотря на всю абсурдность ситуации, получение зарплаты проходило в атмосфере спокойствия и неловкой тишины. Люди вели себя так, словно знали, что за ними наблюдают.

«А ведь это может быть на самом деле. Почему и нет?» — подумал Илья и осторожно осмотрелся в поисках видеокамеры. Камер не было, но Мураев подумал, что они вполне могут быть искусно замаскированы.

Наконец все, кто стоял перед Мураевым, получив от устройства всё, чего желали, этаж покинули, и Илья оказался перед экраном контрольно-кассового аппарата один на один. Подробная инструкция объяснила, куда вставлять браслет и откуда получать деньги. Илья проделал всё, как было сказано, ввёл по просьбе аппарата свои данные — имя, фамилию и место проживания, и вот ему, взволнованному и слегка напуганному возможностью обмана, аппарат наконец-то выдал квитанцию, деньги и вернул браслет. Браслет Илья тут же сунул в карман.

Никакого обмана не случилось. Илья получил три тысячи шестьсот рублей, а на квитанции, изумлённый и обрадованный новый сотрудник увидел благодарность. На квитке так и было напечатано: «С благодарностью от руководства одному из лучших новых сотрудников компании «Радость» Илье Мураеву».

— Вот это да! — возликовал Илья, — Вот это работа!

Покинув зеркальное здание, Мураев ощущал себя счастливейшим из людей. Он всё ещё не верил, что ему так легко и просто досталась работа, о которой может мечтать каждый. Сиди себе, ничегошеньки не делай, а деньги капают, как вода из протекающего крана, только не из кармана, а наоборот, в него!

Шагая по улице, замечтавшийся о дальнейшей своей рабочей судьбе Мураев обнаружил, что солнце катится к высоткам домов тусклой запылённой фарой, что облака приобрели розовый романтический налёт и тлеют, угасая на горизонте, и ему вдруг очень захотелось спать.

— Вот я дурак, — подумал он, — там надо было дрыхнуть. Спи себе, никто ведь не увидит… А деньги всё равно получишь!

Это он и решил осуществить на следующий день. На работу Мураев явился к семи утра. Он нарочно проснулся так рано, чтобы отсидеть больше часов, и заодно выспаться. Всё та же блондинка в холле поприветствовала нового сотрудника, и напомнила, что идти ему следует в зал 301.

— Я помню, — радостно объявил Илья, направляясь к лифту.

В зале его встретила вчерашняя очаровательная брюнетка. На сей раз она была в облегающей мини-юбке и в том же жакете стюардессы поверх белоснежной блузки.

Мураев около минуты пожирал взглядом её ослепительные бёдра, пока она помогала застегнуть на запястье браслет и приоткрывала штору в таинственный мир новой феерической работы.

— Вы можете его вовсе не снимать, — посоветовала она, — Это высоко-технологичный полимер, абсолютно безвредный. Включается только при вашем нахождении на рабочем месте…

— А как же зарплату получать? — обеспокоился новый служащий компании, — Ведь банкомат его заглатывает?..

— Это только в первый раз. Теперь будете просто подносить к сенсору.

— Здорово! — только и ответил он.

Устроившись в кресле, Илья с некоторой тревогой отметил, что сегодня, не смотря на ранний час, народу в зале вдвое больше, чем вчера. Через два от его сидения примостился длинноволосый парень, похожий в профиль на замызганного пуделя. Он то и дело посматривал в сторону Мураева и явно чего-то он него желал.

Илья решил не обращать на незнакомца внимания. Как он надеялся, раннее пробуждение скажется скорым желанием вздремнуть, и работник необыкновенной компании, удобно устроившись в кресле, ждал, когда же глаз его коснётся поволока усталости.

Однако спать не хотелось совсем.

Так он пролежал в кресле два часа. Мысли его текли вяло, и сосредоточится на чём-либо он не мог. Сегодня он вообще не мог думать ни о чём конкретно. Мысли расплывались, как бензиновые круги на воде, и текли прозрачной, меняющей очертания плёнкой по реке времени. В голове его проносились какие-то образы, обрывки фраз, замыслы, но сконцентрироваться на них не получалось. Он чувствовал себя пассажиром метро, едущим в пустом вагоне, и наблюдающим в окно однообразные кишки грязных кабелей, тянущихся нескончаемо вдоль стен.

К середине третьего часа из-за кулис в зал проникло ещё около десятка новобранцев, и Илья не на шутку испугался, что, если так дело пойдёт и дальше, компания очень скоро наберёт полный штат. Он вдруг подумал, что данный факт может грозить конкуренцией и прочими внутрикорпоративными неприятностями. Однако и эти мысли скоро оставили его.

Он как будто бы задремал с открытыми глазами.

Однако новобранцы всё прибывали, и сразу становилось очевидно, что все они — новички. Их сразу можно было отличить по реакции на небывало удобные кресла и любопытствующим вращениям голов. Впрочем, вскоре они тоже успокаивались и лежали недвижимые, словно древние мумии в саркофагах.

За следующие три часа, о чём неустанно напоминал браслет слабой приятной вибрацией, Мураев выкурил семь сигарет, вставал и прохаживался по полутёмному залу, обнаружил у стены автомат с бесплатными напитками и закусками, идеально чистую уборную и аварийный выход, который, впрочем, оказался запертым.

Зато в автомате, найденном скучающим работником, имелись; горячий кофе, чай, минералка и газированная вода, а также бутерброды и шоколадные батончики. Они появлялись из его металлической пасти после нажатия на клавишу с соответствующей надписью.

Съев два бутерброда и выпив чашку кофе со сливками, Мураев отметил, что качество продуктов на вполне высоком уровне. Но самым приятным, конечно, было то, что они предлагались сотрудникам бесплатно.

— Серьёзная компания! — не переставал удивляться Илья, — Солидность во всём.

Периодически ему становилось скучно. Он пробовал звонить знакомым, но обнаружил, что телефон в помещении не обслуживается. Исследовал углы помещения, трогал руками стены. На ощупь они напоминали пластик с мелкими пупырышками, как на перчатках для хозяйственных нужд. Мураев аккуратно ходил вдоль рядов, пытаясь невзначай разглядеть коллег, но в темноте это оказалось задачей проблематичной. Тут он заметил странное. Приглядевшись, Илья вдруг осознал, что народу в зале достаточно много, однако никто ни с кем не общается. Все словно сторонились друг друга, лежали на креслах молча и казались со стороны очень задумчивыми. Тогда Мураев вернулся на своё место и попытался заговорить с соседом, который давно притих и уже не смотрел в его сторону.

— Парень, — спросил он, — ты как на эту контору вышел?

Похожий на пуделя испуганно повернулся в его сторону, сделал круглые глаза и указал пальцем в потолок. Илья посмотрел вверх и увидел прямо над собой надпись, всплывшую посреди тусклых ламп, как небесное откровение. Он заинтригованно прочитал:

«Сотрудники компании «Радость» не имеют права общаться друг с другом во время рабочего дня! Сотрудники компании обязаны заниматься своими непосредственными обязанностями — РАБОТОЙ!»

Надпись, как только Илья прочитал её, исчезла.

— Ну и чёрт бы с ним, — подумал Мураев, — тоже мне работа…

Посмотрев на браслет, он обнаружил, что отработал уже шесть часов. Это обстоятельство сразу заглушило лёгкое чувство обиды на таинственного работодателя за столь странный запрет. Ему уже накапало столько же, сколько вчера. И за что? За просто так! Тут его охватило чувство восторга и блаженства!

«Вот оно! Вот! То, о чем я мечтал! — внутренне радовался он, — Да и на кой мне с ними общаться? Что я от этого, умру, что ли? Да пошли они все…»

Ещё с утра решивший отработать сегодня никак не меньше десяти часов, он расслабился в удобном кресле и остаток времени провёл бодрствуя, но в каком-то странном состоянии психического и морального умиротворения и покоя. Как ни пытался он уснуть, ничего у него не выходило. Он закрывал глаза, но спустя минуту вновь открывал их. И главной причиной этому был страх. Ему так и казалось, что что-то тёмное и зловещее подкрадывается к нему в темноте, что к горлу тянутся щупальца чудовищного уродливого монстра, что другие сотрудники на самом деле оборотни, только и ждущие момента, когда он уснёт. Однако, как только Илья встревоженно распахивал очи, кошмар исчезал, и ему становилось неловко и стыдно за такие мысли…

По истечении десяти часов работы Илья повторил процедуру снятия зарплаты, и только выйдя на улицу, понял, как сильно хочет спать. Усталость буквально валила его с ног. Он поехал домой, наскоро съел куриный суп, разогрев его в микроволновке, добрёл до дивана и тут же уснул, не успев потратить и копейки заработанных денег. Изначально Мураев планировал побывать в ночной дискотеке, познакомиться с девушкой и расслабиться. Но это ему не удалось.

На следующее утро Илья встал рано. Первой его мыслью было ничего сегодня не делать и никуда не ходить. Но, полежав, глазея на потолок, и поразмыслив о баснословной зарплате и об опасности, таящейся во вновь прибывающих конкурентах, он решил на работу всё-таки пойти.

Сегодня зал был полон больше чем наполовину. Народу было столько, что Илья не на шутку испугался, что может легко место своё потерять.

— Главное — ходить каждый день, — решил он, — тогда они подумают, что работой я дорожу, и не выкинут! Я их политику понял. Главное, продержаться первое время…

В этот день Мураев отсидел в рабочем кресле с семи утра до десяти вечера. Он опять так и не смог уснуть. Три раза он питался из бесплатного автомата, семь раз посещал туалет, но ни разу ни с кем не заговорил. Зато в конце рабочего дня заслуженно получил из чудесного контрольно-кассового аппарата девять тысяч. Радости его не было предела. До дома Илья еле добрался, усталость валила с ног, и он чуть не уснул на остановке, пока ждал автобус…

На протяжении следующего месяца жизнь его превратилась в рутину.

Он вставал очень рано, и, боясь опоздать на работу, мчался в зеркальное здание, где его встречали неизменными улыбками прекрасные работницы.

Пару раз Илья оставался на рабочем месте до глубокой ночи. Деньги текли в его карманы рекой, но тратить их не получалось. Однако отказаться от столь прибыльного занятия бездельем он не мог, тем более за это время работников в компании «Радость» стало немыслимо много.

Так много, что даже утром очередь к проходной выстраивалась подобно той, что бывают при открытии крупных супермаркетов, когда тысячи зевак мечтают получить бесплатно какой-нибудь ценный презент.

Зал 301 теперь был наполнен до отказа, но место Ильи всегда оказывалось свободным, и он откровенно гордился этим, понимая, что руководство ценит его.

Илья работал даже по выходным. Но самое удивительное было в том, что ни разу ему не удалось уснуть на рабочем месте.

Однажды он, придя на работу, расположился в своём кресле и тайком выпил три таблетки снотворного, но и это не помогло. Сон не приходил. Правда, после этого вечером, возвращаясь домой, Илья уснул прямо в автобусе. На конечной остановке его выволок из салона водитель, и страшно наорал. Илье, полусонному и разбитому, пришлось вызывать такси.

Иногда утром, в очереди на работу, Илья замечал знакомых. Многие из них раньше где-то работали. Кто продавцом в магазине, кто менеджером в мелкой фирме, кто агентом в туристическом бюро, но им, вероятно, тоже выпало счастье наткнуться на волшебное объявление, и, конечно же, они этим финтом удачи воспользовались.

От знакомых Мураев прятался за спинами других людей, боясь расспросов, но, к удивлению, часто сам замечал, что, увидев его, они тоже не проявляли желания подойти и поговорить.

Вне работы Илья чувствовал себя измождённым и усталым. Ему всё время хотелось спать, и это желание перебивало все остальные, но зато когда он лежал в своём удобном служебном кресле, проблема отходила на задний план.

На работе ему было хорошо и комфортно. Его ничто не тревожило, не беспокоило, он научился лежать и часами не думать ни о чём конкретном. Хотя где-то подсознательно он знал, что в любой момент может встать и уйти, получить свою зарплату и прибавить к скопленным деньгам новую внушительную дозу. Но делать этого не собирался. Зачем терять такую работу?

— Вот накоплю денег, — думал он, — там и посмотрим…

Страх его был только в одном: он боялся потерять своё место. Чем дольше он работал, тем чаще замечал, что в городе происходят конкретные, глобальные перемены. Людей на улице становилось всё меньше, мелкие магазинчики закрывались, автобусы ходили всё реже, и люди, когда-то работавшие там за копейки, переквалифицировались в сотрудники его компании.

— Если меня вышибут, — паниковал Мураев, — куда я денусь? Пойду на их место торговать сосисками? Или в офисе сидеть с болванами всякими? Ну, нет! Не дождётесь!..

В один момент, буквально в считанные дни, в городе появились ещё несколько зданий, в точности копирующих главный офис его компании. Их построили так быстро, что можно было подумать, будто они выросли из волшебных семян, вложенных в землю таинственным магом.

Илья как-то спросил блондинку на ресепшен: что это значит? И она ответила, что компания, благодаря таким сотрудникам, как он, растёт и процветает. А потом она вдруг добавила, что Илья, по распоряжению главного специалиста по кадрам, повышается в должности, и теперь ему следует направляться на четвёртый этаж, в зал 401, где и будет его новое рабочее кресло. Мало того: зарплата его увеличивается вдвое! Она тут же достала у себя из стола бумагу, на которой изумлённый Мураев прочёл приказ о его повышении.

— А значит ли это, — насторожился Илья, — что мне придётся теперь что-нибудь делать?

— Конечно же, нет, — улыбаясь, ответила блондинка.

В этот день Илья увидел новый офис. Он отличался тем, что кресла в нём были защищены друг от друга высокими пластиковыми панелями, и у каждого кресла стоял свой собственный миниатюрный бесплатный автомат.

Мураев был счастлив. Он чувствовал себя маленькой частичкой чего-то огромного и могущественного. Ему казалось, что сама судьба взяла его на руки и ведёт теперь правильной, верной дорогой к счастью. Он неизменно ходил на работу с утра, погружался в кресло, и, не думая ни о чём, пил кофе с бутербродами. Иногда он оставался на работе по нескольку дней, и даже научился спать, не погружаясь при этом в привычное состояние сна. Его сознание как бы отключалось. Ему чудилось, что он плывёт в тёплом ласковом океане, покачиваясь на нежных убаюкивающих волнах под слепящим удивительным солнцем. Или казалось ему, будто он красивая птица, парящая свободно в струях ветра над горами и озерами. Тёплая нега разливалась в нём, и никаких желаний больше не существовало. Он познал великую радость бытия. Он чувствовал, что он уникальный, единственный на свете человек, добившийся в жизни всего, о чём только можно мечтать….

Браслет на его запястье часто-часто пульсировал голубым огнём, и цифры мелькали на нём, как счётчик этажей в лифте, сорвавшемся с верхнего этажа бесконечного небоскрёба.

Мошенники, или Три сумасшедших дня из жизни одного инвестора

К девяти часам утра ведущий специалист отдела кредитования венчурных проектов Альфред Каземирович Штейн явился на работу. Пройдя мимо секретаря Эллочки так, словно за столом её и не было, Альфред открыл дверь кабинета, прошёл к рабочему столу и занял своё место.

Нажав кнопку селектора, Штейн, откашлявшись, произнёс:

— Эллочка, доброе утро. Кто у нас сегодня?

— Сегодня четверг, Альфред Каземирович. Изобретатели.

— Сколько их там?

— Пока семеро, — ответила секретарь.

— Ну что ж, приемлемо. Приглашайте, Эллочка. И кофе мне, пожалуйста, принесите.

— Я вас поняла, — ласковым голоском ответила секретарь.

Штейн поправил очки и уставился на дверь, в которую минуту спустя ворвался взъерошенный человек в коричневом пиджаке, из кармана которого торчал помятый галстук. Человек нервно закрыл дверь и прошествовал к столу Альфреда.

— Магнус Орли, — представился тип.

— Альфред Каземирович. Присаживайтесь. Что у вас?

— Я начну сразу с изложения моей идеи! — взволнованно выдал Орли, и принялся рыться в карманах. Первое что он нашёл, был как раз галстук, который он принялся тут же надевать. Надевать его он вздумал не развязывая, а пытаясь пролезть головой в сделанную когда-то давно, петлю. Но у него никак не получалось. Голова изобретателя оказалась на удивление большой.

Штейн, видя, что данная процедура может занять время длительное, предупредительно кашлянул в кулак. Опомнившийся Магнус Орли замер, посмотрел на работника инвестиционной компании и поспешно спрятал галстук в карман брюк, из которого, к своему изумлению, извлёк смятые листы.

— Вот! Вот они где! — обрадовался он, встряхнув листами воздух, — Итак, я начну. Дело в том, что я разработал уникальную технологию создания человека!

— Вот как? — Штейн заинтересованно поправил очки.

— Да! Именно! Вы же, должно быть, знаете, что до настоящего времени попытки создать человека искусственно, все до единой, провалились? Так вот: я понял, почему! Дело в том, что производить человека надо, так сказать, досконально. То есть, в точности копируя каждую деталь его организма!

— А, простите, из чего вы собираетесь производить людей? — перебил горячую речь изобретателя Альфред.

— Да из чего угодно. Главное, чтобы материал по своим физико-химическим свойствам соответствовал тканям человеческого организма. Например, это может быть стекловолокно, или модифицированный пластик. Кстати, для этого также потребуется отдельная статья расходов. Я планирую построить отдельную лабораторию по созданию материалов…

— Простите, — опять перебил Альфред, — вы так и не назвали требуемую вам сумму.

— Минутку, — умоляюще сложил ладони посетитель, — я хочу, чтобы вы во всех деталях поняли, с каким грандиозным проектом имеете дело! Так вот, используя новейшие технологии, я планирую воссоздать всё до малейших деталей! Каждый лейкоцит, каждую артерию, каждый нерв! И из всего этого, словно из деталей конструктора, собрать человека! — глаза изобретателя блеснули предчувствием великого, — Естественно, это потребует колоссальных затрат, но ведь и результат будет ошеломляющим! Живой человек, созданный человеком!

— А почему вы так уверены, что ваш человек будет, так сказать, живым? Ведь, как известно, тайна жизни не открыта до сих пор никем. Как же так называемая душа?

— Душа? Это всё глупости, — отмахнулся посетитель, — Я объясню вам! Представьте себе, что у вас есть подробная схема сборки автомобиля и все детали к ней. Имея это, вы совершенно спокойно соберёте автомобиль, и он поедет. Естественно, после того, как получит топливо, а искра зажигания запустит мотор. Так же я поступлю и с искусственным человеком. Разве вы не знаете, что человек — это та же самая машина, работающая на токе высокой частоты? Следовательно, после сборки стоит лишь пропустить через височную область, а также область сердца, требуемый ток — и он оживёт! Элементарная реанимация.

— Ээээ…

— Это так! — горячо заявил Магнус.

— Ну, а сознание?

— Сознание копируется с типовой матрицы подобно компьютерной программе.

— Ну, допустим. А чем будет питаться ваш человек? Ведь мы… эээ… естественные люди, питаемся естественной пищей. А ваш, из стекловолокна?

— Пусть питается, чем угодно! — отмахнулся изобретатель.

— Хорошо, предположим, это так. И вы действительно соберёте человека. Вопрос: зачем? Что дальше? И самое главное: как вы собираетесь получать прибыль?

— Прибыль? — Тут Магнус на секунду застыл в недоумении, но уже через мгновение опомнился, — Ну, конечно! Прибыль будет приносить сам созданный мной человек в благодарность за то, что я его создал!

— Неубедительно…

— Я создам сотню таких людей! — угрожающе предостерёг Орли, — Тысячи, да хоть миллионы. Я могу создать совершенную армию таких людей из титанового сплава, и мы завоюем, к примеру, Бруней. Уверяю вас, капитала этого небольшого государства с лихвой хватит на покрытие расходов!

— Вы предлагаете нашей компании инвестировать международный конфликт?

— Это только пример! Я могу создать искусственных людей, не потребляющих кислород, и выслать их на Марс. Пусть добывают там алмазы.

— На Марсе есть алмазы?

— Безусловно!

— Откуда такая осведомлённость?

— Да что вы, в самом деле? Вы дадите мне деньги?!

— Кстати о деньгах. Сколько вам нужно для создания, скажем, одного искусственного человека? Пробного, так сказать, экземпляра.

Магнус закатил глаза к потолку. Губы его зашевелились в еле слышимом бормотании. Вероятно, он считал затраты.

— Тридцать восемь миллиардов евро! — заявил он наконец, придав голосу деловой тон.

— Уважаемый, вы отдаёте себе отчёт, куда пришли? Это частная инвестиционная компания, и мы попросту не располагаем такими средствами.

— Хорошо, — тут же поправился проситель, — дайте хоть миллион, на предварительные расходы.

— Сожалею. Но ваш проект, во-первых, представляется мне неосуществимым, во-вторых, абсолютно нерентабельным.

— Вы это серьёзно?

— Абсолютно серьёзно.

— Но вы совершаете ошибку!

— Не думаю, — Альфред был твёрд.

— Тогда дайте хоть двадцать пять тысяч! — потребовал Орли.

— На какие нужды?

— Автомобиль! Мне необходим автомобиль! Я к вам, между прочим, добирался на трамвае, и меня чуть не оштрафовали! Хамьё!

— До свидания, господин Орли.

— Ссуды не будет?

— Нет.

— Ладно! Чёрт с вами! Дайте десять тысяч, и я уйду!

— Эллочка, приглашайте следующего, — уже не глядя на изобретателя, проговорил Штейн в селектор.

Магнус Орли гордо поднялся со стула, направился к двери, и, открыв её, заявил на прощанье:

— Вы ещё услышите обо мне! Все газеты будут писать! А знаете, что, когда я создам армию, вы будете первым, кого мы вздернём на фонарном столбе! — с этими словами Орли удалился, с силой хлопнув дверью.

Секунду спустя в дверь слабо постучали.

— Войдите, — пригласил Альфред Каземирович.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл маленький толстый человечек с вспотевшей лысиной, и кепкой, которую он держал обеими руками на уровне груди. Казалось, человечек чем-то очень напуган. Больше всего он походил на бурундучка, застигнутого злобной хозяйкой, когда забрался в дом красть печенье. Кепка символизировала то самое печенье. Вид человечка вызвал у Штейна лёгкую улыбку.

— Можно? — робко спросил вошедший, и виновато посмотрел на ведущего специалиста.

— Проходите. Что у вас?

— Я изобретатель, — пояснил он.

— Понимаю, — Альфред внимательно посмотрел на человечка поверх очков.

— Точнее, я изобретатель-фармацевт, — поправился тот.

— Интересно.

— Меня зовут Валентин Эсмеральдов, — обладатель романтического имени прошёл и робко присел перед Штейном, — я хотел бы просить вас дать мне ссуду, чтобы наладить массовое производство моего изобретения.

— Понимаю. Потрудитесь объяснить, в чём его суть?

— Дело в том, что я по натуре очень робкий человек. Я бы даже сказал, трусливый. Ещё с самого детства…

— Простите, — перебил Альфред, — это относится к делу?

— Самым непосредственным образом, — заверил Валентин, и, кажется, вспотел ещё больше, — С самого детства я терпел от окружающих издёвки и пинки. Все смеялись надо мной и всячески унижали. Даже теперь ежедневно я сталкиваюсь с людской жестокостью. Вот совсем недавно был такой случай. Мой непосредственный начальник вызвал меня к себе…

— Я прошу вас ближе к делу. У меня слишком мало времени! — жёстко остановил Альфред толстячка.

— Простите, — горестно вздохнул Эсмеральдов, — Так вот, я изобрёл пилюлю против страха.

— Пилюлю против страха? Как интересно. И что же?

— Я хотел бы помочь таким же, как я, людям, — тонким восторженным голоском пропел толстяк, — и для этого мне необходим начальный капитал, чтобы запустить пилюлю в производство.

— Совершенно согласен. Деньги для этого необходимы. Но как мы можем узнать, действительно ли ваша пилюля работает? Что, если это не так, и спроса на неё не будет? Что, если ваша пилюля не пройдёт фармацевтических тестов, и учёная коллегия сочтёт её действие наркотическим? Если вообще это действие имеет место быть!

— Нет! Что вы! — испугался толстяк, — Я с детства боюсь наркоманов и наркотиков. Наркоманы очень жестокие, злобные люди. Вот однажды мне…

— Погодите, — прервал его откровения Штейн, — вы проводили эксперименты? У вас есть заключения фокус-группы? Таблица ингредиентов и составляющих?

— У меня с собой есть сама пилюля! Вот она, — Эсмеральдов полез в карман, вытащил обыкновенный спичечный коробок и извлёк из него пилюлю.

— А вы знаете, ваша пилюля очень похожа на мятную конфету, освежающую дыхание.

— Правда? — изобретатель трусливо покосился на Штейна.

— В точности такая же.

— Наверное, так получилось случайно, — оправдался изобретатель, — и потом: форма пилюли не имеет значения…

— Поймите меня правильно: то, что вы принесли с собой свою «пилюлю», ещё ничего не доказывает. У вас есть документальные подтверждения?

— Именно для этого я её и принёс. Сейчас я лично вам наглядно покажу её действие!

С этими словами Эсмеральдов запрокинул голову вверх, открыл рот и демонстративно кинул в него пилюлю. Совершив глотательное движение, он замер и зажмурился. Более ничего не происходило. Валентин Эсмеральдов застыл, словно статуя. Казалось, он даже перестал дышать. Так прошла минута.

— Уважаемый, — окликнул его Альфред Каземирович, — вы меня слышите?

— Да, да, — толстяк возвратил голову на место и посмотрел на ведущего специалиста, — вот, уже действует, — торжествующе изрёк он.

И впрямь что-то в нём переменилось. Куда-то подевалась робость голоса, трусливый взгляд. Плечи его распрямились, и вообще он стал выглядеть как-то нагло.

— Так вот, мне нужно как минимум два миллиона долларов, и причём немедленно! И ты давай там как-то шевелись. Выписывай бумажки свои — сказал он грубым тоном.

— Вы в себе? — настороженно Альфред всматривался в посетителя, который менялся прямо на глазах.

— Нет, в тебе, — хамски пошутил в ответ Эсмеральдов и заржал на манер работника шиномонтажа, услышавшего пошлый анекдот, — Мне деньги нужны уже сегодня! Так что давай, конторская крыса, пиши «одобряю» — и все дела!

— Прекратите хамить!

— Слушай, ты! — брови толстяка угрожающе сдвинулись к переносице, — Тебя сюда зачем посадили? Видишь, гений перед тобой? Разуй глаза-то, козлиная морда!

— Вон! Вон отсюда! — возмущению Штейна не было предела.

— Я ведь могу и в лоб закатать! — предупредил толстяк.

— Вы хам и мошенник!

— Из говна тебе ошейник, — парировал нахал.

— Пошёл отсюда прочь! Нет, каков актер а? — изумился Штейн, — Целый спектакль передо мной разыграл!

— Да ты что, тупой, что ли? Это пилюля действует! Страх-то исчез! Значит, работает. Вот и валяй, пиши там в своих бумажках, что, мол, одобряю и прошу выдать ссуду.

— Вон из кабинета! Не получите ни копейки!

— Падла! — выругался проситель, поняв, что денег ему не дадут.

— Я сейчас же вызываю наряд! — пригрозил Альфред, схватив телефонную трубку.

Эсмеральдов поднялся со стула, злобно осмотрелся и сплюнул прямо на пол не разжёванную до конца пилюлю, которая с пластмассовым щелчком отскочила от линолеума в угол.

— Увидимся ещё на тёмной дорожке… — прошипел он, уходя.

Следующим в кабинет Штейна вошёл интеллигентного вида молодой человек. Одет он был в чёрный костюм, чёрную водолазку и чёрные же строгие туфли. В руках молодой человек держал объёмистый свёрток.

— Добрый день, — поздоровался он, и прошёл.

— Здравствуйте. Вы с чем?

— Я изобрёл телепорт! — гордо заявил посетитель.

— Телепорт? Как интересно. Что это? И представьтесь, пожалуйста.

— Пожалуйста. Меня зовут Отто Рудольфи, тридцать восемь лет, не женат.

— Что ж так?

— Считаю женитьбу делом, губительным для учёного.

— А что у вас с собой?

— Собственно, это телепорт и есть. Точнее, его прототип. Экспериментальная модель. Вам вообще известно, что такое телепортация?

— Телепортация? — Альфред задумался, — По-моему, что-то из области научной фантастики. Что-то связанное с перемещением объектов. Не так ли?

— Совершенно верно! Перемещение объектов на любые расстояния путём расщепления их на атомы. Перспективы, как вы понимаете, огромные. Полная революция на топливном рынке. Никакого загрязнения окружающей среды. Никаких автомобилей и бензиновых двигателей! Мало того: перемещаться можно по всей Вселенной, достичь любых планет и звёзд! И к тому же это ещё и колоссальные доходы владельцам технологии, то есть нам с вами.

— Нам с вами?

— Ну, конечно! Я же собираюсь взять вас в долю, — тут Рудольфи дружественно подмигнул, — если, конечно, вы одобрите мою заявку на ссуду.

Штейн задумался, недоверчиво посматривая на Отто.

— И что же, вы действительно создали телепортатор?

— Именно!

— И он работает?

— Ещё как! — заверил Отто.

— Можете продемонстрировать?

— Для этого я и принёс с собой модель-прототип.

— Очень интересно.

Молодой изобретатель развернул свёрток и извлёк из него два чёрных ящика, соединённых электрошнуром. На одном из ящиков Альфред увидел небольшой рычажок сбоку.

— Дайте, пожалуйста, ваши часы, — попросил Рудольфи располагающим к доверию голосом.

— Зачем? — удивился Штейн.

— Сейчас на ваших глазах они совершат путешествие в виде субатомных частиц из этого ящичка в этот, — Рудольфи последовательно указал сначала на ящик с рычажком, затем на второй.

— Ну, что ж, — согласился заинтригованный Альфред Каземирович, и снял с руки дорогие часы.

Молодой человек открыл первый ящик и аккуратно положил в него часы Штейна. Закрыв крышку, он ловким движением повернул рычажок сбоку, и Штейн услышал какой-то механический тихий щелчок внутри загадочного устройства.

— Готово, — произнёс изобретатель, — Ваши часы сейчас находятся здесь, — он показал на второй ящик, который находился на расстоянии никак не менее метра от первого, — Только что ваши часы были расщеплены на атомы и перемещены по этому проводу во второй телепорт, а в нём вновь собраны.

— Фантастика! Можно открыть?

— Конечно!

Штейн бережно открыл второй ящик, и увидел, что тот совершенно пуст.

— Их тут нет, — сказал он.

— Не может быть! — воскликнул молодой человек.

— Говорю вам: нет часов!

Молодой человек заглянул в ящик, и взгляд его выразил крайнее изумление.

— Наверное, какой-то сбой. Всё-таки модель экспериментальная.

— Дайте-ка я посмотрю сам, — Альфред открыл первый ящик, и к изумлению увидел, что часов нет и там, — Вот так дела! Где же часы? — он вопросительно уставился на Отто Рудольфи.

— Я понял! — воскликнул тот, — Они застряли здесь, — и он указал на шнур.

— Как это может быть?

— Очень просто, — пояснил изобретатель телепортатора, — Разложившись на субатомные частицы, часы потекли по телепроводу, но до конечного пункта не дошли. Возможно, на это повлиял электрический сбой.

— Электрический?

— Да. Телепорт работает от пальчиковой батарейки.

— Что же делать?

Молодой человек на секунду задумался.

— Я знаю, что! Мы их протолкнём! Посмотрите, есть ли у вас ещё что-нибудь?

Штейн порылся в карманах и вытащил зажигалку и бумажник.

— Вот, — протянул он зажигалку.

— Нет, давайте лучше бумажник. Зажигалка, так же как и часы, состоит из металла, и есть вероятность, что их молекулы перемешаются. Выйдет в итоге чёрти что! Лучше не рисковать.

— Да? — недоверчиво покосился на телепровод Штейн.

— Конечно. Другое дело бумажник. Он ведь из кожи? Из кожи, как я вижу, — молодой человек ловко выхватил из рук Штейна бумажник, и, пока Альфред не успел опомниться, поместил его в первый ящик.

— Но! Но там ведь ещё и деньги!

— Тем лучше. У денег хорошая атомарная проводимость! — заверил его Отто, и щёлкнул рычажком.

И снова Штейн услышал тихий щелчок внутри первого ящика, второй же оставался бесшумным. Странная тревога наполнила сердце ведущего специалиста.

— Ну? — занервничал Альфред, — а теперь?

— Уверен, всё получилось!

Штейн тревожно распахнул второй ящик. Тот был пуст.

— Пусто!

— Как? Опять? Невероятно! Должно быть, батарейка совсем села.

— А ну-ка откройте первый ящик, — потребовал Альберт Каземирович, чувствуя какой-то чудовищный подвох.

— Пожалуйста, — с видом полного недоумения Отто открыл ящик, и тот также оказался пустым.

— Что за фокусы? — закричал Альфред, — Вы меня дурачите!

— И в мыслях не было, — Рудольфи выражал саму невинность, — Вот как мы поступим. Я сейчас пойду в магазин и сменю батарею. Вам же, для гарантии, чтобы вы не волновались, будто это какой-то обман, я оставляю часть телепорта. Только, умоляю, аккуратнее с ним! — с этими словами Рудольфи отсоединил первый ящик от шнура, и, взяв его под мышку, двинулся к двери.

— Стой, подлец! — крикнул Альфред.

— Какой вы нервный всё же? Говорю вам — пять минут! Прямо удивительно, как вас назначили на такую должность?

— Стоять, говорю! Фокусник!

— Да что вы беспокоитесь, ваши часы и бумажник в телепроводе у вас на столе, а я вернусь через пять минут, — и с этими словами молодой человек скрылся за дверью.

Спустя десять минут ожиданий Альфред Каземирович нажал кнопку селектора.

— Этот последний не появлялся?

— Который? — растерянно ответила Эллочка.

— Тот, что был у меня последним. С ящиком.

— Ах, этот. Так ведь он уехал.

— Как уехал?

— На мотоцикле. Я сама видела в окно. Вышел от нас и уехал. А ящик его стоит у нас на крыльце.

— Как? Как на крыльце?

— Да. Именно на крыльце. Он недолго поковырялся в нём и оставил на крыльце. Я ещё подумала: вдруг он нам бомбу подложил? Вышла проверить. Оказалось, нет. Пустой ящик с двойным, наверное, дном. Знаете, похожие в магазинах для начинающих иллюзионистов продаются. А что?

— Ничего.

— Следующего запускать?

Альфред Каземирович молчал. Ему было крайне жалко часов и бумажника.

— Так запускать, или нет? — повторила секретарь.

— Запускайте, — обречённо ответил он наконец, — и где мой кофе! Сколько я могу ждать!

— Ой, простите, Альфред Каземирович. Сейчас несу.

Следующим в кабинет Штейна вошёл средних лет мужчина в старом заношенном свитере. Он, буркнув в густые рыжие усы какое-то невнятное приветствие, прошёл к столу и сел напротив Альфреда Каземировича.

— Вот, — и посетитель выложил на стол предмет размером с сигаретную пачку, на корпусе которого посередине мигал красным светом диод.

— Что это?

— Антиснейк.

— Что, простите?

— Антиснейк. Прибор, отпугивающий змей.

— Змей? Но здесь нет змей.

— В том-то и дело.

— Простите, не понимаю?

— Как же они тут будут, если до смерти его боятся, — посетитель кивнул на прибор.

— Вы, простите?…

— Афанасий я, Милославский.

— Изобретатель, надо полагать?

Афанасий шевельнул усами в знак согласия.

— Так. И что бы вы хотели?

— Ссуду хотел бы, — буркнул Милославский.

— Намерены выпускать прибор серийно?

— Зачем? Этак, если его серийно выпускать, где ж им жить-то тогда?

— Кому?

— Змеям, кому ж ещё?

— А зачем вы мне это принесли? — удивился Штейн.

— А я всегда с ним. Я змей боюсь, — испуганно пояснили усы.

— Так, так. Ясно. А ссуда вам зачем?

— Хочу построить пирамиду.

— Пирамиду? — изумился Штейн.

— Да. Пирамиду из свинцовых плит!

— Для чего?

— Есть у меня одна задумка… — загадочно протянул Афанасий, косясь куда-то в сторону.

— Вы поймите, для того чтобы мы выдали вам ссуду, нам надо знать, на что она будет потрачена. Исходя из этой информации мы и решаем, можем ли мы рассчитывать на её возврат. Тем более что вернуть её вам придётся с процентами. Вы это понимаете?

— Само собой. Учтено.

— Ну-с, так зачем вам пирамида?

— Эксперимент поставлю.

— Какой же?

— Знамо дело, научный. Соберу в пирамиду змей. Запру их и прибор включу!

— Зачем?

— Так узнать, что они, заразы, делать будут? — глаза Афанасия загорелись дьявольским огнём.

— Эллочка, следующего приглашай, — проговорил Альфред Каземирович в селектор.

— Так что, дадите, стало быть? — оживился заёмщик.

— Ни в коем случае.

— А если прибор отключу? — пригрозил Милославский.

— Не дадим!

— Ну, держитесь! Скоро понаползут! — и Афанасий демонстративно выключил прибор. Лампочка на корпусе печально погасла.

— Убирайтесь вон! — только и сказал ведущий специалист.

Афанасий Милославский ушёл ни с чем.

После него в кабинет Штейна явилось сразу двое посетителей. Один старик, крайне преклонного возраста, второй — молодой лет двадцати парень с розовыми щёками и вихром кудрявых волос. Старик же, наоборот, был лыс и сморщен, словно позапрошлогодний гриб.

— Присаживайтесь, — пригласил Альфред.

— Спасибо, — ответили вошедшие в один голос.

— Представьтесь и изложите, зачем пришли к нам?

— Меня зовут… — начали они хором, но Штейн их остановил.

— Давайте договоримся. Изъясняйтесь по одному. Хорошо?

Оба синхронно кивнули. На этот раз первым представился старик.

— Иван Пантелеевич Рассольников.

— Очень приятно. А вы молодой человек? — обратился он к кудрявому юноше.

— Иван Пантелеевич Рассольников.

— То есть? Вы родственники?

— Хуже, — ответил старик.

— Что же может быть хуже?

— Мы — это я, — ответил молодой.

— Помалкивай! Я! Я, а не ты! Я-то побольше пожил уж! — прикрикнул на него старик.

— Да пошёл ты! — огрызнулся молодой.

— Подождите, подождите, — остановил горячий спор Штейн, — я ничего не понимаю. Кто из вас кто?

— Я, — начал старик, — это он в юности. Мы с ним один и тот же человек, только он сопля ещё зелёная, а я… Я-то уж побольше пожил, — пригрозил он, снова недобро глянув на молодого.

— Как же такое может быть?

— Да вот, понимаете ли, дело в том, — начал старик, — что я в возрасте 37 лет создал на свою голову машину времени. Да только не доработал, как следует. Отослал себя в прошлое, а вернуться не смог. Не было в прошлом ресурсов для возврата. Вот и пришлось жить естественным путем. До сегодняшнего дня.

— Так, так… значит вы, — обратился Альфред к молодому Рассольникову, — изобрели машину времени?

— Да ничего я не изобретал, — отмахнулся молодой.

— Вы не поняли, — пояснил старик, — он ещё сопля зелёная, ему ещё и двадцати нет. Я-то только в тридцать семь до машины додумался.

— То есть машины времени у вас нет?

— Нет, конечно, — развёл руками старик, — до неё ещё 17 лет вперёд.

— А чем же я могу помочь?

— Ну, как же. Без вас-то её и не будет. Вы нам сейчас дадите денег, мы её и построим через 17 лет.

— А если не дам?

— Дадите. Или конец всей Вселенной. Временные петли схлестнуться, возникнет парадокс и сущее перестанет существовать, — изрёк назидательным тоном старик.

— И сколько же вы хотите?

— Ммм… нам требуется ровно десять миллионов долларов! Ровно столько вы нам тогда и дали, память-то у меня крепкая, — старик улыбнулся, сверкнув жёлтыми зубами.

— Когда тогда? — не понял Альфред.

— Тогда — сейчас, я же к вам уже во второй раз прихожу, сначала вот, — он указал на молодого, — и теперь. Считай, дважды.

— И что же, я вам поверил?

— Конечно! — заверил старик.

— А почему такая сумма огромная вам требуется?

— Ну, как же. Оболтуса этого, меня то есть молодого, надо ведь в Гарвард везти, на физико-математический факультет. Иначе не придумаю ничего. Плюс материал для машины дороговат будет, через семнадцать-то лет.

— Так вы бы ему сейчас объяснили, как делается машина времени. И Гарварда никакого не нужно. И затрат таких.

— Не могу. Мне помирать скоро.

— Как?

— А так. Я как тогда деньги-то получил, помню, через три дня и умер. Старый который, то есть я, который теперь. Понятно вам? Так что времени нет. Сейчас или никогда.

— Ну, а если всё же я вам не поверю, да и не дам денег?

— Не имеете права стоять на пути прогресса, и всего человечества лишать радости бытия! Говорю же — сущее сгинет! Вселенная!

— Но ведь ваша информация не подлежит проверке. Судите сами: машины времени у вас нет. То, что вы один и тот же человек, только генетическая экспертиза показать может. Выходит, верить вам можно только на слово?

— Стало быть, так.

— Я так не могу обеспечить вам суду. И потом: как вы её вернёте?

— Очень просто. Мы вам её в любой момент вернём. У нас же машина времени будет!

— А что, если…

— Ладно, вот вам последнее доказательство! — закряхтел рассерженно старик, — А ну-ка, скидывай портки! — крикнул он молодому.

Молодой подошёл к столу, развернулся к Штейну задом и резко стянул с себя штаны, предъявив главному специалисту белёсую задницу.

— Что вы себе позволяете! — возмутился Штейн.

— Да ты сюда смотри, — остановил его гнев старик, ткнув скрюченным пальцем в тёмное пятно на правой половинке ягодицы вихрастого, — Пятно родимое. Видишь?

— Ах, это. Вижу, и что?

— А то!

Старик встал со стула, и, также развернувшись к Альфреду Каземировичу, предъявил свой зад. В том же самом месте у старика имелось пятно. Но было с этим пятном что-то не так. Штейн, поправив очки, наклонился, чтобы лучше рассмотреть доказательство.

— Позвольте, — изумился он, — да ведь у вас родимое пятно размазалось! Вы его, вероятно, маркером нарисовали. Как же не стыдно вам?

Тут молодой, резко натянув штаны обратно, уничижительно посмотрел на старика и злобно произнёс:

— Ну, ты, старый, и дебил! Чего уселся-то на стул, развалюха? Пять минут постоять не мог. Такой план грандиозный запорол!

— Так ведь от старости пятно-то уж всё выцвело, — заныл жалобно старик, — он бы так не поверил. Было пятно. Было! Да всё с годами вышло.

— И эти мошенники! — всплеснул руками Штейн, — Да что ж за день такой сегодня? Я бы вам никак не поверил! Ну-ка, вон отсюда!

Парочка, кряхтя проклятья, ретировалась. Альфред Каземирович, оставшись один, нервно пил остывший кофе и с грустью смотрел в окно. Включился сигнал селектора, и голос Эллочки спросил:

— Альфред Каземирович, тут последний остался. Примете сегодня?

— Приму. Запускайте этого последнего. И больше на сегодня не записывайте никого. Одни мошенники ко мне ходят!

— Хорошо, Альфред Каземирович.

Спустя минуту в кабинете Штейна появился мужчина лет около сорока. Выглядел он подтянуто-спортивно. Аккуратная щетина, белый пиджак поверх чёрной стильной майки. Чёлка волной. Джинсы в обтяжку. Красивый прищур голубых мудрых глаз. Больше всего вошедший походил на киношного агента 007. Эдакий красавец-мужчина, любимец женщин.

— Вы изобретатель? — недоверчиво поинтересовался Штейн.

— Некоторым образом.

— И вам, конечно же, нужна ссуда?

— Вы крайне проницательный человек Альфред Каземирович.

— А что вы изобрели?

— Да, собственно, всё.

— Всё? Поясните.

— Всё вот это, — посетитель обвёл взглядом комнату.

— Когда же вы успели? — усмехнулся Штейн.

— Триста миллиардов лет назад. Примерно, конечно.

— Так может быть, вы?…

— Именно! Это я.

— Господь Бог?

— В самую точку! — улыбнулся изобретатель ровными белыми зубами.

— Тогда позвольте спросить, зачем вам, господу Богу, деньги?

— А вы разве не понимаете?

— Нет. Раз вы Бог, то пожалуй, можете сотворить их сами.

— Совершенно не могу.

— Значит, вы жулик, как и прочие! — победоносно резюмировал Штейн.

— Почему же сразу жулик? Я не имею к деньгам никакого отношения. Деньги, и это должно быть вам известно, от лукавого. Ведь он давно уже взял мир в свои руки, пока я был занят другой вселенной. Вот решил навестить своих первенцев, а тут такое. И всюду деньги, деньги… Мне-то собственно всего недельку побыть здесь, посмотреть, что да как. Но я пришёл к заключению, что без денег мне в этом мире будет затруднительно. Красть я, сами понимаете, не могу, заработать быстро и много не получиться. Выиграть в лотерею — тоже. Азартные игры, опять же, не моя сфера. Остаётся одно: к вам!

— Интересная позиция. И сколько вам нужно?

— Я думаю, мне на неделю хватило бы тысяч пятьсот — пятьсот пятьдесят. В долларах, разумеется. Но, вы понимаете, что это весьма скромная сумма, для путешественника. А ведь мне нужно посмотреть всё! Везде побывать…

— Да, но мы выделяем деньги не на путешествия, а на конкретные проекты.

— Понимаю. Готов предложить любой проект.

— Любой?

— Практически. Всё, что в моих силах.

— Проект должен приносить прибыль, — напомнил Альфред.

— Думаю, и такое возможно. Только… вы должны понимать. Мне самому заниматься им будет некогда.

— Кто же тогда?

— Я возлагаю это на вас.

— Но я вам не верю.

— А вот это очень плохо, — огорчился посетитель.

— Вы должны доказать мне, что действительно являетесь Богом! Сотворите, к примеру, чудо.

— Альфред Каземирович, вы говорите вещи взаимоисключающие.

— Почему?

— Потому что я могу сотворить чудо только для того, кто в меня верит.

— Вот как? Ну, что-нибудь совсем простое… Ну, например, превратите воду в вино!

— Есть вода?

Штейн поискал взглядом на столе, но, кроме пустой чашки из-под кофе, не нашёл ничего. Однако на подоконнике увидел пакет яблочного сока. Посетитель тоже заметил сок, подошёл к нему и переместил пакет на стол.

— Раз нет воды, сделаю для вас исключение. Вино будет яблочным, — он хитро подмигнул Альфреду и произвёл короткую манипуляцию рукой над пакетом, — пробуйте!

— Это теперь вино? — ухмыльнулся Штейн.

— Самое настоящее вино, — заверил представившийся Богом.

Штейн взял пакет и отхлебнул.

— Действительно, похоже на молодое вино, — удивился он.

— Вот видите!

— Но позвольте. Этот сок стоял на окне чёрти сколько дней. Наверное, он просто забродил!

— Я вас очень прошу, — строго сказал всевышний, — не упоминайте его имени при мне! И, тем более, применительно к моим деяниям.

— Простите.

— Так значит, моё доказательство вам не нравится?

— Оно сомнительно.

— Что ж. Вы говорили о проектах. Какой вам осуществить проект?

— Осуществите что-нибудь фантастическое! — воодушевлённо попросил главный специалист.

— Например?

— Ну, например, придумайте антигравитационный двигатель.

— Это противоречит законам моей Вселенной. Не могу же я идти сам себе наперекор.

— Тогда, придумайте что-нибудь сами.

— Пожалуйста. Предлагаю вам такой проект: «Детектор греха».

— Что, простите?

— «Детектор греха».

— А что это, и как он выглядит?

— Очень просто. Вот как. У вас бумага и карандаш есть?

— Пожалуйста.

Штейн протянул Богу карандаш и бумагу. Тот быстро нарисовал что-то на листе и протянул Альфреду. На бумаге был изображён человечек, точно такой, каких рисуют дети в своих каракулях, а у головы этого человечка была пририсованная поражающая его молния.

— Как это понимать?

— Очень просто. Как только вы совершите деяние, нарушающее мои заповеди, вас поразит кара. Но не пугайтесь. Это только предупредительная кара. Так сказать, сотая процента.

— Кто же захочет иметь такой прибор? — рассмеялся Штейн.

— Я ничего не говорил о приборе. Прибор не нужен. Это скорее можно назвать — дар. Вы, к примеру, с этой секунды им обладаете.

— Я?

— Да. Вы первый, кто получил этот дар. Надеюсь, теперь вы довольны? Как скоро я смогу получить деньги?

— Вы мошенник! Я не имею права выделить вам и цента!

— Вы совершаете большую ошибку, — предупредил Бог.

— До свидания, аферист!

— Что ж. Я обращусь к другим инвесторам, — легко согласился заёмщик, — но помните — вы теперь обладаете моим даром. Постарайтесь не грешить.

— Убирайтесь вон, жулик!

— Всего доброго, — только и сказал визитёр, скрывшись за дверью.

В этот день посетителей у Штейна больше не было. Он, крайне вымотанный, сходил в уборную, и минут десять, фыркая и кряхтя, омывал лицо холодной водой. Все сотрудники уже покинули офис, и последним вышел из дверей Альфред Каземирович. Дверь за ним автоматически закрылась. Сумерки с трудом разъедал слабый свет уличных фонарей. Альфред направился к своему автомобилю.

Спустя полчаса безуспешных попыток завести двигатель Штейн шёл домой пешком. От чего-то, и совершенно непонятно от чего, машина заводиться не пожелала, и стояла теперь мёртвым грузом возле офиса. Денег у него при себе не было, вся наличность осталась в украденном кошельке, так что и на трамвае доехать была не судьба.

Гнутые шеи вечерних фонарей бросали кривые тени строений и уличных ларьков. Недружелюбные здания смотрели голодными жёлтыми глазницами окон в ночную мглу. Коты гремели мусорными баками и визжали, сражаясь за свежие объедки. Грязные обёртки и упаковки летали без дела во дворах. Город завоёвывала осень. Порой угрюмые прохожие, втянутые по самые уши в воротники, проходили мимо. И тогда сердце Штейна замирало. Ему казалось, что все вокруг воры, мошенники, и даже, может быть, убийцы.

Штейн смотрел в небо и видел в нём горящий лунный кинжал, вспарывающий своим лезвием рябые облака, плывущие быстрой рекой.

Уныние охватило Альфреда Каземировича.

Наконец Штейн опознал свой дом и подъезд. Войдя в парадную, он протянул руку к кнопке вызова лифта, и вдруг получил резкий и неприятный удар током прямо в палец. Штейн неуклюже дёрнулся, и, приблизившись, рассмотрел обожжённый хулиганами пластик, из которого торчали обугленные проводки.

— Свиньи! Что б вас всех чёрт побрал! — вскрикнул он, сорвавшись на визг.

До квартиры Альфреду Каземировичу пришлось добираться пешком. Наконец он добрался до своего жилища, и, наскоро поужинав, лёг в постель, зарывшись в одеяло с головой. Уснул Штейн моментально и всю ночь снились ему жареные цыплята, угорело носящиеся по улицам города, а Штейн, одетый для чего-то в водолазный костюм, пытался их изловить. Цыплята при этом разнузданно матерились и всюду оставляли жирные масляные следы, на которых ведущий специалист то и дело поскальзывался, набивая себе шишки.

Проснувшись наутро, Альфред первым делом открыл сонник и нашёл в нём объяснение своему сну. Ожидали его мелкие неприятности и козни друзей. А также, предостерегал сонник, что к здоровью своему надо относится бережнее. Однако именно про жареных молоденьких кур в соннике не было ничего. Как, впрочем, не было в нём ни слова и о водолазном облачении.

— Жирного надо поменьше есть! — решил ведущий специалист, и на завтрак съел вместо двух варёных яиц одно, увесистый бутерброд с пошехонским сыром, свежий огурчик, посыпанный солью, и запил всё чашкой растворимого кофе.

Тут с досадой вспомнил он, что автомобиль остался у дверей офиса, и никак, кроме разве что на такси, вовремя на работу он не поспеет.

Штейн быстро оделся и вышел из дома. Спустя полчаса Альфред, находясь в состоянии, приближенном к нервному срыву, поймал-таки машину. Таксист был национальности странной. То ли араб, то ли индиец, то ли ещё какой беженец, скрывающийся от властей. Говорил он на языке, Альфреду Каземировичу неизвестном. Да ещё такой скороговоркой, что у Штейна от его болтовни разболелась голова. Всю дорогу таксист не умолкал и что-то настойчиво рассказывал ведущему специалисту, будто не соображая, что тот его ничуточки не понимает. Однако когда таксист остановил автомобиль, такой же неизвестной марки как и его национальность, возле дверей офиса Штейна, он без толики какого-либо акцента объявил ведущему специалисту цену своей услуги. И она показалась Штейну неимоверно завышенной.

— Да вы в своём уме? — возмутился он, — Сроду таких денег никто с меня не брал!

По правде сказать, Штейну было отчаянно жалко расставаться с суммой, предложенной водителем.

— Вот вам половина, и прощайте, — решительно заявил Штейн и потянул рычаг открытия двери, и снова, как и вчера вечером, ему в тот же палец угодил электрический разряд.

— Да что же это, чёрт побери, такое!!! — заорал Альфред, и вылетел вон из салона, словно его ошпарили кипятком.

На возмущённые крики таксиста он не отреагировал, а только, сплюнув от злости и ругнувшись скверно, вспорхнул на ступеньку, но каким-то невероятным образом промахнулся и упал плашмя, подобно сброшенному из окна шкафу, прямо на гладкий мрамор крыльца.

Мимо Эллочки он пролетел, не здороваясь, зажимая разбитый нос платком, и, вошедши к себе, опустошённо рухнул в мягкое кресло.

Полчаса Штейн приходил в себя, поражаясь, скольким бедам он вдруг подвергся, и какие-то тревожные мысли вертелись в его голове. Но он настойчиво гнал их прочь. Наконец, успокоившись, он нажал кнопку селектора и сосредоточенно произнёс:

— Эллочка, добрый день. Что у нас сегодня?

— Здравствуйте Альфред Каземирович. Сегодня пятница, не приёмный день, но здесь у меня двое посетителей по долгосрочной предварительной записи. Говорят, по крайне важному вопросу.

— Оба по одному вопросу?

— Минуточку, я уточню, — на секунду голос секретаря пропал, — нет, Альфред Каземирович. Они отдельно друг от друга. Каждый сам по себе. Примете?

— Хорошо, — вздохнул Штейн, — этих двоих приму. Но больше сегодня никого ко мне не пускайте и не записывайте. Или говорите, что нет меня. Что я болен. Ангина или лучше грипп. А ещё у меня машина сломалась. Вы бы на сервис мой позвонили!

— Сделаю, Альфред Каземирович. Может, кофе хотите?

— Пожалуй, это будет кстати, — подумав, ответил он.

— Несу, — пообещала девушка.

Штейн отжал кнопку селектора и принялся рыться в бумагах. Спустя минуту в кабинет к нему вошел импозантный мужчина средних лет, с красивой инкрустированной камнями тростью в руке. Слегка опираясь на неё и прихрамывая, посетитель прошёл к столу и присел напротив главного специалиста.

— Приятно видеть вас в добром здравии, — улыбнувшись тонкими сухими губами сказал он, осматривая заметно припухший нос Штейна, — меня зовут Рубин Львович Пазуко, я представляю фирму «Марио КСАНС-ЛФ».

— Очень приятно, — отозвался Штейн, недоверчиво поглядывая на трость посетителя, — что привело вас ко мне?

— Наша фирма занимается исследованиями в области нанотехнологий, и в данный момент мы нуждаемся в дополнительном финансировании. Беру на себя смелость утверждать, что разработки, ведущиеся в данный момент в наших лабораториях, являются одними из самых перспективных на рынке, а, следовательно, вложения такого рода могут быть крайне выгодны. Из этого следует, что привело меня к вам желание плодотворного сотрудничества.

— Не могли бы вы коротко пояснить, что за область вы исследуете, и каковы перспективы в финансовом смысле?

— Вы читаете мои мысли! — воскликнул Пазуко, — именно с этого я и хотел начать. Как я уже говорил, я представляю фирму «Марио КСАНС-ЛФ» и для начала я расшифрую вам наше название. Итак, КСАНС — ЛФ — означает следующее — Квантовая Антистимуляция Серотонинного Нейрона Светопучком Легетивного Фотона.

Штейн, изобразив на лице выражение полного понимания сути проблемы, значительно кивнул. Из сказанного обладателем трости он не понял ничего, кроме слов «светопучок» и «фотон».

— Как вы понимаете, революция в данной области позволит в разы увеличить КПД мозговой активности человека, что позволит нам проникнуть в такие области познания, о которых сейчас могут мыслить разве что учёные-утописты или писатели-фантасты, — Рубин Львович загадочно улыбнулся.

— Да, несомненно, — подтвердил Штейн, — но не могли бы вы более подробно описать сам, так сказать, процесс… Или действие вашего… эээ… светопучка?

— С превеликим удовольствием, — сладко, как утреннее солнце, улыбнулся Пазуко, — Я понимаю, данная сфера для вас не является открытой книгой, поэтому расскажу вам о нашей разработке так, как рассказывал бы, скажем, будь я гостем популярного телешоу для непосвящённых в тонкости нанофизики телезрителей. Так вот. Представьте себе уменьшенный в миллионы раз, к примеру, марсоход — аппарат, предназначенный для всестороннего исследования Красной планеты.

— Это несложно.

— Именно! — приободрил посетитель, — А теперь представьте, что этот «марсоход» мы посылаем не в космос, а в центр человеческого мозга. И представьте также, что наш аппарат оснащён специальным щупальцем-манипулятором, как самый искусный хирург!

— Да. Это весьма интересно. Продолжайте.

— И представьте, что этих «марсоходов», или, скажем лучше, «мозгохирургов», у нас не один-два, а миллионы. И все они в считанные часы способны переустроить нейронные связи клеток головного мозга так, как мы этого пожелаем. Они способны создать любые конструкции, каковых сама природа не смогла изобрести за долгие столетия эволюции. Человек обретёт возможности такие, о которых раньше люди могли только мечтать! Парапсихологические возможности. Магнетизм. Левитация. Чтение мыслей! Да всё что угодно!

— Впечатляет, — только и сказал Штейн.

— Ну, ещё бы! Надеюсь, пояснять не нужно, какие чудесные перспективы в финансовом плане открываются перед обладателями такой технологии. Кто же не захочет многократно расширить свои возможности? И, конечно, в первую очередь нашими клиентами станут богатые люди. Очень богатые!

— Потенциал огромный, — воодушевлённо согласился Штейн. — Конечно, при условии, что всё это реально, — поправился он.

— Чтобы наши разработки стали реальностью, нам необходима ваша поддержка.

— Ну что же, я, пожалуй, внесу вас в число первых кандидатов, — сказал ведущий специалист, — но мне потребуются некоторые документы относительно вашего проекта. Наши аналитики проведут первичное исследование. Вы же понимаете, что нам необходимы некоторые гарантии.

— Конечно, конечно, — согласился Рубин Львович, — вся документация у меня при себе.

Он поставил на стол дипломат и вытащил из него увесистую папку. На чёрном бархатном переплёте золотыми буквами горела надпись «КСАНС — ЛФ».

— Всё это я оставляю вам. Вот мои контакты, — он приложил к документам визитку, — будем с нетерпением ожидать вашего решения. Поймите, вы олицетворяете в наших глазах огромную надежду. Такой большой человек, как вы…

— Ну, что вы, что вы, — раскрасневшись, отмахнулся Штейн, — зачем же? Какой я большой человек…

— Это так! — твёрдо ответил проситель и почтительно взглянул на Альфреда Каземировича.

В эту минуту Штейн почувствовал себя фигурой столь важной, что у него непроизвольно на лице возникло выражение, какое бывает у царственной особы в часы аудиенции с придворной чернью. Штейн встал, расправив плечи, и снисходительно подал руку на прощанье Пазуко. Тот, в свою очередь, благоговейно принял столь ценный дар. Но, как только ладони их соприкоснулись. Штейна весьма ощутимо и неприятно ударил электрический разряд. Судорожная волна прошла по руке до предплечья и лопнула где-то возле шейных позвонков.

— Ай! — взвизгнул Альфред, — что это вы делаете?!

— Простите?

— Зачем вы током меня ударили?

— Я? Как? Я не понимаю…

— Только что! В руку, — он показал травмированную конечность.

— Возможно, это статическое электричество? — предположил посетитель.

Штейн недоверчиво всмотрелся в глаза Пазуко, и понял, что тот искренне не понимает о чём идёт речь.

— Да. Должно быть, оно, — задумчиво пробормотал Альфред, — Ну что же, всего доброго. Я в самое ближайшее время рассмотрю вашу заявку, — пообещал он. Налёт высокомерия тут же схлынул с него. И Штейн опасливо сел в кресло.

— Благодарю, — с этими словами посетитель ушёл.

«Вот чертовщина! — задумался Альфред Каземирович, — Что за напасть? Целый день меня поражает ток…»

Но мысли его были прерваны следующим посетителем. В проёме двери возник силуэт. Яркий свет, бьющий из приемной, затемнил его, как бывает порой на высокохудожественных фотографиях. Штейн увидел лишь стройные, чуть расставленные в стороны ноги, притягательную талию, а выше скрытую элегантным жакетом грудь и россыпь золотистых волос. Штейн зажмурился и сухо сглотнул. Посетительница прошла, и Альфред Каземирович увидел прекрасную картину полностью. Это была невероятной красоты девушка, лет, может быть, двадцати. С чертами ангельскими. Такими, что сердце главного специалиста нервно затрепыхалось взметнувшейся в утреннее небо птицей.

— Алиса Матисс, — представилась красотка.

— Штейн, — ответил он.

— Я к вам, — улыбнулась она.

Штейн истомлённо вздохнул.

— Можно присесть? — она нежно улыбнулась.

— Садитесь, — он еле выдохнул.

— Спасибо. Я представляю интересы моего мужа.

— Мужа? — Штейна кольнула жгучая ревнивая тоска.

— Да. Мой муж, Питер Матисс, известный ученый. К сожалению, он не может лично навестить вас.

— Отчего же? — Штейн прищурился.

— Питер парализован, — в глазах её возникла неподдельная горечь.

— Мои соболезнования, — внутренне Альфред воспылал смутной надеждой.

— Три года назад он попал в аварию. Чудом остался жив. Доктора сделали всё возможное, но прогнозы неутешительные. И лечение стоит крайне дорого.

— Понимаю…

— Но дело сейчас не в этом. Я пришла к вам с новым проектом Питера. Это проект аппарата, способного синтезировать энергию солнечного ветра в любой химический элемент.

— Вот как? И даже?..

— Да в любой! Но, конечно же, для синтеза драгоценных металлов или лития, плутония и урана требуется большее количество времени и морской воды.

— Морской воды?

— Да. Морская вода является непременным компонентом синтеза. К сожалению, сама я далека от науки, и могу лишь в самых общих чертах описать вам изобретение моего мужа.

— Я — весь внимание! — Штейн, замирая дыханием, кинул взгляд на стройные ножки посетительницы.

— Принцип его таков, — будто и не заметив его взгляда, продолжала Алиса, — На орбиту Земли выводится специальный спутник, конденсирующий энергию солнечного ветра. Эта энергия накапливается в специальных энергонакопителях, которые доставляются на Землю в лабораторию синтеза, расположенную у берега моря, где и происходит финальная стадия процесса.

— Понятно, но вы могли бы привести цифры? — Штейн, раскрасневшись, расстегнул пуговицу рубашки.

— Некоторые, да. Возьмем, к примеру, синтез драгоценного металла, — томным голосом продолжила красотка, — Скажем, золота. Для производства одного килограмма золота нам потребуется двадцать тысяч плазма-ионов солнечного ветра и тысяча литров морской воды. Это средние цифры, всё зависит от концентрации изначального сырья. Если сказать более просто, то на производство одного килограмма золота требуется один аккумулятор спутника, как я уже сказала, тысяча литров морской воды и три часа синтеза. А на спутнике одновременно могут находиться до сорока тысяч аккумуляторов. Запасы морской воды, как известно, неограниченны. Так что, по сути, мы делаем деньги из воздуха. А точнее из ветра. Солнечного ветра, — убийственно улыбнулась красавица Матисс.

От этой улыбки у Штейна внизу живота пробежала вибрация вожделения.

— Что ж, всё понятно, — сказал он, — я готов оказать вам самую горячую поддержку.

— Нам требуется огромная сумма, — сногсшибательная Алиса пламенно посмотрела на Штейна.

— Сумма не имеет сейчас значения, — он встал со своего кресла, и, обогнув стол, приблизился к девушке. Всё в нём горело. Он чувствовал себя изголодавшимся хищником, увидевшим задремавшую на поляне стройную косулю. Он готов был растерзать её. Упиться её роскошным телом прямо сейчас. Здесь. В своём кабинете. Он словно сошёл с ума.

— Как, не имеет значения? — затрепыхала ресницами Матисс, — что вы имеете в виду?

— Я? Как вы не можете этого понять? — жарко задышал Штейн, и, изловчившись, положив свои лапы на плечи красавицы, — Как только я увидел вас… Ваши глаза… Почувствовал запах ваших духов, ваших волос… — он нагло ткнулся раскрасневшимся носом в её тонкую шею, — Я погиб! Пропал! Я хочу вас сейча-а-а…

И в этот момент прямо в щёку ведущему специалисту уткнулось что-то металлическое и колкое. Раздался щелчок, и невероятной мощи разряд тока поразил Штейна прямо в мозг. Синяя вспышка ослепила Альфреда Каземировича, и он, обмякнув, упал без сознания на пол.

— Хам! — бросила презрительно Матисс, резко поднявшись с места, — Я люблю своего мужа и никогда не изменю ему! Тем более с таким грязным ничтожеством, как вы, — и она, превозмогая отвращение, перешагнула бездыханное тело обезумевшего от любви Штейна. Спрятав электрошокер обратно в сумочку, красавица вышла из кабинета и больше уже никогда не появилась в нём.

Но прощальных слов Алисы ведущий специалист к несчастию, или, наоборот, к великой радости, не слышал. Ток, поразивший его, оказался настолько мощным, что его мозговая деятельность нарушилась на целых полтора года, которые он провёл в больнице, подключённый к реанимационному аппарату. Врачи полагали, что Альфред Каземирович вообще не придёт в сознание никогда. Последние полгода он существовал точно как овощ, питаясь одним физраствором через капельницу и вдыхая кислород при помощи аппарата искусственного дыхания. Но, по неизвестной причине, произошло чудо, и Штейн очнулся. Конечно же, он не понимал, где находится, и сколько времени прошло, но самое удивительное было в том, что он отчётливо помнил цепь событий, предшествовавших его трагедии.

Очнувшийся от комы организм Штейна незамедлительно послал сигнал аппарату, поддерживавшему всё это время его жизнь, и на его сигнал тут же примчался лечащий врач Альфреда.

— Голубчик! — обрадовался доктор, — Как я рад за вас! Как вы нас удивили? Я был уверен, что мы потеряли вас навсегда. Но вот что странно… За час до вашего пробуждения к вам пришёл один посетитель, которого я ни в коем случае не хотел к вам пускать. Однако он утверждает, что вы будете рады его видеть.

— Кто это? — встрепенулся Штейн.

— Он не назвал имени, но сказал, что вы сразу поймете, о ком идёт речь, когда я скажу вам о некоем «Детекторе греха», — во взгляде врача возник интерес, — он сообщил, что этот детектор был его даром вам.

— Что-что? Он здесь? — вскричал Альфред.

— Он за дверью вашей палаты. А что это за детектор? — любопытный доктор загорелся глазами.

— Детектор? Я сам бы хотел знать, что это за чёртовы фокусы! Зовите его немедленно!

— Но ваше состояние…

— Зовите этого подлеца!

— Хорошо-хорошо, Альфред Каземирович, но я буду просить вас позже рассказать мне…

— Зовите его! Всё остальное потом!

Когда в палату к Штейну вошел посетитель в белом пиджаке, с чёлкой волной и красивыми чертами лица, тот самый, что полтора года назад представился Богом, появившись в кабинете ведущего специалиста, и по вине которого, как полагал Штейн, в жизни его началась чертовщина, первым желанием ведущего специалиста было задушить его на месте. Но за время болезни он настолько ослаб, что смог только вяло приподнять руку и дрожащим кулачком погрозить вошедшему, испепеляя его при этом ожесточённым взглядом.

— А я рад видеть вас во здравии, — ответил тот добродушно и озарился улыбкой ангела.

— Что вы со мной сделали!? — зашипел Штейн, — Как вы провернули все эти фокусы с током!?

— Я с вами ничего не делал, — изумился тот, — вы сами это с собой сделали. Я же вас предупреждал. Что отныне вы обладаете моим даром, но вы пренебрегли этим знанием, и, мало того, успели за одни сутки испробовать на себе практически все смертные грехи.

— Я? Да что вы такое говорите? Какие смертные грехи?

— Все, все, — улыбаясь, ответил Бог.

— Не может этого быть!

— Пожалуйста, я вам напомню. Смертных грехов, как известно, всего семь. Вот они: Гордыня или попросту — Высокомерие. Зависть, Чревоугодие, то есть — Обжорство, Блуд — так называемая Похоть, Гнев, или, скажем просто, Злоба. Алчность, Жадность и Уныние, ещё называемое ленью. И все они скопились в вас, дорогой мой, как рой диких пчел в дупле подгнившего дуба. Пожалуй, что не проявилось в вас во всей мере чревоугодие, но зато при встрече, что и привела вас в эту больницу, вы совершили сразу два греха, испытав зависть и похоть одновременно, приревновав к мужу и тут же возжелав бесспорно прелестную Алису Матисс. Естественно, детектор сработал с удвоенной силой, и вот вам результат. Но теперь-то, я надеюсь, вы будете вести себя иначе, и постараетесь не нарушать мои заповеди. Не так ли?

— Уберите из меня это! — закричал Штейн, — Я не хочу!

— Это невозможно. Дар есть дар. Одарённые мной люди становятся вечными обладателями дара. А дары, друг мой, бывают разными.

— Я не верю! Вы всё это подстроили! — вскипел Штейн, беспомощно пытаясь вскочить с больничной койки, — Этого не может быть! Вы такой же аферист, как и все остальные. И я это докажу! Докажу, слышите вы?!..

— Воля ваша, Альфред Каземирович. Прощайте. И, кстати, должен вам сообщить, что пробыли вы здесь довольно долго. Мир претерпел некоторые изменения, о которых вам, несомненно, будет интересно узнать.

— Сволочь! — крикнул вдогонку Альфред, но дверь уже закрылась, и он только обессилено рухнул головой в подушку, кипя от гнева. Кровать его качнулась, задев многофункциональный реанимационный аппарат и два электрода дефибриллятора, по случайности ненадёжно закреплённые над кроватью Штейна, свалились ему на грудь. Штейн услышал звук быстрой зарядки, похожий на приближающийся из тоннеля скоростной электропоезд, и его, жалкого и несчастного, пылающего бессильным гневом, опять шибануло током.

— Чёртов детектор, — прошептал Штейн и отключился.

* * *

Очнувшись к вечеру и плотно поужинав, Штейн узнал у медсестры, что выпишут его никак не раньше чем через пять дней. Известие это огорчило его крайне. Заявив, что ему одному скучно и совершенно нечем заняться, а также узнав, что полтора года жизни потеряны им впустую Альфред Каземирович выпросил себе в палату телевизор.

Посмотрев 567-ю серию неизвестного ему до этого момента сериала о неразделённой любви школьниц-шахматисток-лесбиянок Кассандры и Марианетты, он уже хотел было уснуть, но тут в эфире зазвучали позывные ночных пятиминутных новостей и Штейн с живым интересом принялся их смотреть. И то, что узнал он из новостей, повергло ведущего специалиста в шок. Тихий инфернальный ужас поселился в его сознании и смотрел он в экран, замерев сердцем, открыв рот, как окунь, увидевший воочию рыбозаготовительный комбинат изнутри, и только тихо постанывал.

Среди прочего информационного хлама о циркуляции политических сил в стране и бессмысленных новостей из мира шоу-бизнеса, Штейн услышал следующее:

Сообщалось, что в связи с массовой атакой змей на все мировые державы, а также малые города и населённые пункты, резко повысились продажи ППС (пилюли против страха) изобретенной, как известно, Валентином Эсмеральдовым, ставшим в одночасье миллиардером год назад, когда пилюля была запущена в массовое производство. До сих пор, как сообщал диктор, остается неясным, откуда в городах взялось такое количество змей, в том числе экзотических видов, среди которых множество и ядовитых.

Далее ошарашили Штейна новостями с Марса. Оказалось, что концерн «Орл-Руд», управляемый изобретателем телепортатора Отто Рудольфи и его партнёром-производителем армии искусственных людей, питающихся стекловатой, Магнуса Орли, начал обширную добычу алмазов в марсианских кратерах и теперь акции концерна растут как на дрожжах. Однако рано ещё говорить о реальной конкуренции с Питером Матиссом, ежемесячно производящим пятьсот тысяч тонн золота и платины в своей лаборатории синтеза «Солнечный ветер».

Далее корреспондент независимого информагентства СМАСС сказал прямо следующее:

— Как сообщил нам из будущего Иван Пантелеевич Рассольников, первый человек, нашедший способ перемещения во времени, в следующем году акции компании «Марио КСАНС-ЛФ» многократно возрастут, в связи запуском в массовое производство «Квантового Светопучка», позволяющего увеличить мозговую активность мозга на триста-четыреста и более процентов. Также Рассольников сообщает, что первым его апробатором, не по своей воле, а науки для, станет подопытный шимпанзе Чикки из зоопарка Южной Калифорнии, и результат апробации будет поразительным для всех. Чикки за один вечер разовьёт свои интеллектуальные способности до уровня сверхмыслителя, что ранее было просто невозможным, и первым овладеет всеми тайнами бытия. А ещё через полгода после применения Светопучка, шимпанзе Чикки станет первым в истории мира президентом планеты. Сейчас, — сообщал бесстрастным голосом корреспондент, — ведутся активные дебаты в парламенте: стоит ли перевести шимпанзе Чикки на улучшенное питание и содержание его в апартаментах президентского номера отеля «Гранд-Палас», или мера эта является преждевременной.

Новостной выпуск закончился прогнозом погоды. Молодая и крайне красивая ведущая в мини-юбке попрощалась с телезрителями, на экране возникли титры очередной мыльной оперы, но Альфред Каземирович Штейн уже никак не реагировал на всё это. Он так и сидел на больничной койке с открытым ртом, из угла которого тянулась тонкая струйка слюны, зрачки его лицезрели одну-единственную точку где-то за гранью этой Вселенной, а в голове бывшего главного специалиста вертелись безумные картинки мира, в котором необъяснимые мошенники немыслимым образом победили логический ход вещей.

Карьера (Job’a)

За окном, красивыми хлопьями, похожими на пёрышки мелких птичек, падал снег. Форточка была открыта, и дым, выдыхаемый Глебом, не застаиваясь в помещении, вытекал еле видимой струйкой в окно. Глеб Пружинкин, опухший спросонья, прихлёбывал кофе «Нескафе» и рассеяно смотрел в пространство. Он думал. Думал о предстоящем дне.

Сегодня безработный (вот уже второй месяц) Глеб должен был прибыть на собеседование. Намедни, в бесплатной газете, которыми вечно переполнен почтовый ящик, Глеб обнаружил объявление с вакансией. Небольшому заводу, расположенному в промзоне города, требовались неквалифицированные рабочие. Деятельность завода не разглашалась, но на это Глебу было наплевать. Ему было совершенно всё равно, где и кем работать. Лишь бы платили побольше. Встречу назначили на двенадцать. Молодой женский голос, слегка хрипловатый (что, несомненно, придавало сексуальности) предупредил соискателя не забыть паспорт и трудовую книжку. Документы Пружинкин приготовил с вечера. Теперь, он предвкушал встречу с сексапильной секретаршей, чей голос породил мучительные фантазии, всю ночь не дававшие уснуть. Пружинкин силился представить, как она должна выглядеть.

— Клёвая, наверное, тёлка! — додумался наконец Глеб.

К двенадцати Глеб подъехал к заводу, предъявил на проходной паспорт, и, миновав турникет, очутился на территории будущего места работы. В том, что его на работу примут, Пружинкин не сомневался. Морщинистый дедок-вахтёр направил Глеба к зданию из жёлтого кирпича:

— Туда иди! — и махнул, не глядя.

— Спасибо, — буркнул соискатель, и, хрустя снегом, добежал до здания. Отдел кадров находился на третьем этаже, и Глеб пешком (лифта в строении не было) поднялся на требуемую высоту. Открыв дверь, он очутился в приёмной. За столом сидела тётка, вероятно, секретарь, в толстенных очках, с лицом кислым и некрасивым. Лет ей было далеко за тридцать.

— Вам чего? — поинтересовалась она, глядя на вошедшего так, как может смотреть аквариумная рыбка на танцующую стриптиз девицу. Голос её, слегка хрипловатый, но молодой и совершенно не подходящий к внешнему облику, словно чугунная сковорода в руках маньяка, убил в соискателе веру в невероятные приятные случайности.

— Я вам звонил, — вдохнул расстроенный Глеб, — по поводу работы.

— Фамилия?

— Пружинкин.

— Триста седьмой кабинет, — механически направила тётка и кивнула в глубину коридора.

Глеб без затруднения нашёл требуемую дверь, и, постучавшись, вошел. В комнате не было ничего. Ни столов, ни стульев, ни стеллажей. То есть совершенно никакой мебели. Только на треножнике посередине, словно механический перевёрнутый вертикально жук-гигант, возвышался футуристический телевизор, а возле него…

Возле него стояла жопа. Обыкновенна жопа в красных задорных сапожках и кепочке «Манчестер Юнайтед». Она смотрела новости. Увидев посетителя, жопа погасила телеэкран.

— Эээ… как это? — опешил Глеб, — это что… что такое… — он испуганно отшатнулся.

— Вы ко мне? — озабоченно поинтересовалась жопа, нахмурившись.

— Что это? — вскрикнул Глеб, тыча в увиденное пальцем.

— Вы о чём? — не поняла жопа, и завертелась, выискивая причину удивления посетителя.

Пружинкин, в момент покрывшись испариной, нервно хохотнул.

— Это фокус?

— Я что-то не пойму, — грозно засучило сапожками необъяснимое существо, — Вы издеваться изволите? Или не в себе?

— Я? — сказал Глеб, а сам подумал: «Как это она разговаривает?».

— Вам кто нужен? Вы зачем сюда?

— На работу устраиваться, — поражённый деловитостью обладательницы кепочки, ответил Глеб.

— Паспорт! — потребовала жопа.

— Вот, — Пружинкин, совершенно растерянный, протянул паспорт.

— Так-так, Пружинкин Глеб Валентинович. Прописка… так-так… Холост! Замечательно, — обрадовалась она, — Ну-с, кем бы вы хотели у нас работать?

— Я… Мне так странно… — Глеб во все глаза смотрел на необыкновенного работодателя.

— Я, так понимаю, образования у вас нет?

— Как же? Школа, ПТУ… Я по профессии радиомонтажник, — набил цену соискатель.

— Ну… с таким образованием, знаете ли, молодой человек… — тут жопа засмеялась, издевательски потряхивая целлюлитными складками, — … могу вам предложить должность дворника или вахтёра. Зарплата небольшая — семь пятьсот!

— Как же? — удивился Пружинкин, — в объявлении написано от пятисот долларов и выше… — он достал смятый клочок газеты и тревожно развернул.

— Знаю, знаю — отмахнулся работодатель, — но это по истечении испытательного срока, плюс обучение нужно…

— А что за должность-то?

— В аналитическом отделе, — прищурилась жопа хитро, — С бумагами работа… Нудная довольно-таки.

Она оценивающе осмотрела Пружинкина, покачиваясь сапожками с пятки на носок.

— Ну-с? Готовы ли?

— А других вакансий нет? — интуитивно Глеб чувствовал, что загадочный руководитель темнит, и хочет предложить что-то ещё.

— А вы, молодой человек, не глупы! — похвалила жопа, аккуратно сняв кепочку, под которой скрывалась жалкая прическа. Несколько бережно прилизанных рыжеватых волосков. Она замерла, и, развернувшись вполоборота к окну, таинственной интонацией произнесла: — Что ж, могу предложить вам место моего заместителя!

— ??? — изумился Пружинкин.

— Очень хороший оклад, — соблазнил работодатель, лукаво подмигнув, — плюс два месяца отпуска, премии, личный автомобиль…

— А что надо делать? — сухо сглотнув, Пружинкин вытянулся, как рядовой перед генералом.

— Пустяк.

— ??? — Глеб изобразил подобострастно-глуповатое любопытство.

— Да сущую ерунду, — заулыбалась жопа, и, просеменив к соискателю, по-приятельски приобняла того за плечи, — это даже и не работа… удовольствие одно!

— Да? — обрадовался Глеб, представляя себя богатым замом, — А всё-таки, какой оклад?

— Пять тысяч евро! — ошарашила жопа, и Глебу даже начало казаться, что ничего такого необыкновенного-то и нет. Ну, жопа, ну, в сапожках красных. Ну и что? Пять тысяч ведь! Пять!

— А обязанности мои какие будут?

— Сущая безделица, — успокоил работодатель, кружа возле Пружинкина, словно хитрый лис вокруг курятника, — Переговоры, банкеты, договора, впрочем, для этого у вас будет секретарь.

— Ух ты! — осоловело представил Пружинкин.

— Командировки частые, загранпоездки, отели… всё по высшему классу… — продолжало соблазнительно работодательное существо, — Вечеринки в лучших домах, фуршеты, общение с прессой, теле-шоу, и лизать…

— Что? — не расслышал Глеб.

— Лизать, — ласково пропела жопа.

— Что лизать? — опешил Глеб.

— Меня лизать, родной, меня!

— Вас?

— А что? — обиженно отпрянула она, — Противно?

— Эээ… — замялся Пружинкин, — мне просто… я ещё никогда…

— Ну, это пустяки, — успокоила обладательница сапожек, — Все когда-то начинают!

— Да?

— Все! — заверила она.

Глеб, внутренне разрывался. С одной стороны, такие перспективы, а с другой? Лизать это? Да как это возможно? Это же мерзость! Гадость унизительная!

— А ты попробуй, — словно прочитав его мысли, предложила жопа и отклячилась, так что две половинки слегка разъехались, представив взгляду жуткий проём, — Смелее! Ну же! Пять тысяч! — заманивала жопа, — Шесть… нет — Семь!

Глеб зажмурился, и, превозмогая отвращение, наклонившись, лизнул. Ничего не произошло. На небе не полыхнули молнии, не грянул гром. Лишь на языке остался тошнотворный привкус, слегка горьковатый и затхлый, словно он облизал трухлявый пень.

«Ну и что? — подумал Пружинкин, — Нормально! За такие-то бабки!».

— Согласен! — смело заявил он.

— Вот и молодец! — похвалила жопа, став вдруг какой-то значительной, солидной даже, — Иди, оформляйся, — приказала она, и, барски потрепав Пружинкина за щёку, включила телевизор. На экране в золотом блеске Дворца советов, окружённый подобострастными взглядами подчинённых и руководителей всех мастей, сидел президент.

— … и наша задача, — говорил он, — как можно глубже и прочнее внедрять в общественное сознание новые политические и культурные ценности! Общество нуждается в национальной идее! — собравшиеся в зале, вскочив с мест, ликуя, зааплодировали.

Жопа благоговейно улыбнулась и согласно кивнула. Пружинкин же, счастливый и окрылённый, захлопнул дверь и нетерпеливо побежал оформляться на новую перспективную работу.

Ройзбах

1

Александр Ройзбах с детства считал себя очень несчастливым человеком.

Начнем с того, что истинная его фамилия являла собой словосочетание в высшей степени пошлое.

Согласно родовой преемственности звался он вовсе не Ройзбах и даже не Шниперман, не говоря уже об экстравагантной Кац или, скажем, Абрамович. Ни красочная фамилия Погорельский, ни значительная Вахтангов не достались ему в наследство от предков, а досталась ему жалкая и пошлая фамилия… Дрищагин. Потому что, как и отец его, Андрей Филиппович, работник дома творчества, что на улице Лосиной, как, впрочем, и дед — Филипп Пахомович — ветеран Великой Отечественной и заслуженный работник соцтруда, носили это невозможное родовое проклятье. Прямо скажем, фамилию Дрищагин носили все предки Александра Андреевича по мужской линии.

В школе юный Александр прохода не знал от издевательств, которыми окружали его сверстники.

Как только ни называли его злобные, жестокие одноклассники: и Дрищ и Дрищага, и даже Обдрищище. Повсеместно в спину ему летели унизительные оскорбления и нескрываемые смешки.

Девочки дружбу с таким невыгодным кавалером водить не желали, а потому вниманием своим не одаривали вовсе.

Учителя же, вызывая Александра к доске, произносили его фамилию как нечто крайне неприличное, краснели и смотрели на ученика как-то жалостливо-снисходительно, как на травмированного при родах несчастного отпрыска погубленной алкогольным змием семьи.

В шестнадцать лет, когда Саша получал в паспортном столе главный в своей жизни документ, работница государственного учреждения, выдавая новоявленному гражданину паспорт, еле сдерживала истерический смех, и глаза её блестели от слёз так, словно перед ней лично выступает какая-нибудь серьёзная знаменитость в сиреневых панталонах и рыжем клоунском парике. Зрачки её от этого искрились, и, казалось, что она выполняет свою работу, будучи слегка пьяной. Однако это было не так. Пьяной она делалась только после рабочего дня.

В тот знаменательный вечер, дома, работница паспортного стола долго и громко хохотала с подругой Азизой Намутдиновой, бухгалтером шарикоподшипникового завода, над невозможной фамилией своего клиента. Намутдинова, слушая повествование об уникальном продолжателе Дрищагинской династии, тоже развязно и не в меру вульгарно гоготала, гортанно и громко, от чего подавилась оливкой, которой закусывала водку «Московская», и чуть не задохнулась, упав на пол и выпучив страшно глаза. А Саша в ту ночь горько плакал у себя дома, вжавшись носом в подушку, и мечтал поскорее попасть под поезд или сгореть заживо при пожаре, чтобы от него не осталось ничего, особенно его мерзопакостной фамилии…

Вступив во взрослую жизнь, Александр, тогда ещё Дрищагин, как и любой другой биоэлемент государства, был вынужден как-то определяться в жизни. Искать свой путь.

Из школы его вежливо попросили после девятого, так как учился он крайне скверно и талантами никакими наделён не был, и обладатель незвучной фамилии, горестно вздохнув, побрел поступать в… медицинское училище.

Выбрал он сию альма-матер, вероятнее всего, оттого, что подслушал однажды в уборной разговор одноклассников на одну крайне животрепещущую в его возрасте тему.

Открылась Дрищагину невероятная тайна! Оказалось, что медработников ни в коем случае не призывают в армию, и долг свой родине они отдают альтернативно, без вынужденной двухгодичной изоляции.

Это обстоятельство вдохновило юного соискателя жизненного пути крайне.

Приёмная комиссия медучилища долго изучала бланк заявления Дрищагина, переглядывалась между собой, и, еле сдерживаясь от юмористических издёвок, направила Александра сдавать экзамен по биологии и русскому языку.

Налитый кровью, как вишнёвый компот, Дрищагин, сухо поблагодарил комиссию, и экзамены, на удивление самому себе, сдал.

В училище всё повторилось в точности, как в школе.

Над Сашей потешался весь курс. Парта, за которой сидел Дрищагин, каждое утро обрастала живописными надписями — «Здесь сидит ДРИЩ!», «Смердельное место» или «Не ходите девки замуж за А. А. Дрищагина, от нашего Дрищагина вонь на всю общагу!».

Александр упорно надписи стирал, но на следующий день они появлялись снова и с каждым разом были всё оригинальней и обиднее.

Девушки опять игнорировали его несмелые ухаживания, и порой ему казалось, что он так и умрёт девственно-нетронутым, не познав прелести любви.

После училища Александра распределили в районную больницу, на должность фельдшера.

Взрослая жизнь не принесла просветления, а, возможно, даже усугубила положение дел. Каждый работник медицинского учреждения, каждый больной, каждый посетитель, узнав фамилию несчастного, смотрел на него с надменным превосходством и откровенным презрением. Коллеги злостно подшучивали, а начальство работником пренебрегало, и способствовать росту карьеры отказывалось.

— Уже седьмой год тут работаю, а всё фельдшер! — жаловался Александр главврачу.

А тот, глядя на Дрищагина как на бездомного, промокшего под дождём оборванца, отвечал:

— У нас и по десять лет сотрудники на одном месте сидят, и ничего… не жалуются. И потом… сам посуди; высшего у тебя нет, спецификация размытая…. И какой же это врач из тебя выйдет с такими… эээ… данными…

Дрищагин вскипал кипятильником, хлопал дверью, и, злобно бормоча проклятия, нёсся по больничному коридору. Остужал он себя, после очередного отказа, только одним выверенным средством — «стограммотерапией», благо в подсобке всегда хранилась у него бутыль, спрятанная в жестяном ведре средь грязных тряпок и пожухлых коробок из-под стиральных порошков.

Как-то раз в кабинет, где сидел обиженный судьбой фельдшер, заглянула старушечья голова, повязанная платком в горошек, и жалобным голосом попросила:

— Доктор! Мне бы справочку справить, в пенсионный фонд…

— Я не по этому вопросу, — сухо отозвался он.

— Как не по этому, — испугалась старушка, — а к кому ж мне? — тут она вдруг рьяно возмутилась, — А вы кто тогда будете, раз не доктор? Как ваша фамилия?

От такого вопроса Александр Андреевич замер и стушевался.

— Фельдшер я. А фамилия-то вам зачем? — спросил он с опаской.

— Жалобу на тебя напишу, — пригрозила бабка, вскинув клюку в потолочную высь, — За грубость и хамство! А ну-ка, говори, окаянный!

— Дрищагин, — ответил он сокрушённо, и увидел, как бабка отшатнулась, словно перед ней чёрт рогатый возник, — Бох ты мой! — только и вымолвила она, и сейчас же исчезла, про жалобу забыв моментально.

А Дрищагин горько вздохнул и уставился в окно, думая про себя, что хуже, чем ему, никому, наверное, на свете не живётся.

Так шли годы.

Все немногочисленные знакомые Александра давно обзавелись вторыми половинками да переженились, понаплодив детей. Кто-то взлетел высоко по карьерной направляющей, кто-то просто хорошо зарабатывал, а один одноклассник по фамилии Силитров, даже стал ведущим новостей на областном телеканале.

— «Я б тоже ведущим мог бы! Если б не фамилия!» — обиженно думал Дрищагин, созерцая в телеэкране напудренную физиономию Стаса Силитрова, блестящего фарфоровой улыбкой.

Так и оставался он бобылём, без детей, да без служебных заслуг.

Но однажды Дрищагину, совершенно неожиданно, ночью, в час, когда за окном жутко свистел ветер и лил несмолкаемо дождь, приснился странный сон.

Увиделось ему, будто идёт он по тёмной незнакомой улице совершенно один, а на горизонте висит в небе огромная кроваво-красная луна, и чем ближе он к ней приближается, тем отчётливее понимает, что и не луна это вовсе, а чей-то хищный внимательный глаз. И наблюдает этот глаз за ним, как объектив охранной видеокамеры, придирчиво и нагло. Дрищагин встал, как вкопанный, посреди дороги, и так ему стало жутко, что даже силы бежать не нашлось. Словно в тесто превратились его конечности, лишившись твёрдости и воли. И вот он, озираясь беспомощно, вдруг сквозь ветер и ливень услышал, как в небе прогремел оглушительным громом голос, принадлежащий, должно быть, невероятно огромному, невиданному существу. И от грохота этого Дрищагин проснулся в холодном поту, и, сам себе не отдавая отчёта, записал на блокнотном листе:

«Надо сменить фамилию!»

Кошмар сна тут же покинул его, и, сколько потом не силился Александр Андреевич, так и не вспомнил он, что же произнёс чудовищный голос-гром. После он уснул и уже ничего устрашающего не увидел.

Утром Дрищагин уже был в паспортном столе, имея при себе заявление. Выбрана им была фамилия — Ройзбах. Отчего и почему, он и сам не знал. Только с самого утра засело у него в голове, словно назойливая заноза, это странное слово — Ройзбах. Выдававшую ему в шестнадцать лет паспорт насмешницу сменила теперь юная особа с пухлыми губами и причёской а-ля Бриджит Бардо, которая посмотрела на всё ещё Дрищагина с укоризной. Но принявший твёрдое решение о перемене самоотверженно выпятил грудь и мужественно протянул заявление.

— Вот! — объявил он, — Желаю сменить!

Девушка пробежала глазами листок.

— Вы из солидарности или по политическим соображениям? — поинтересовалась работница документного учреждения, поглядывая на Дрищагина лукаво.

— Я своей фамилией недоволен, — гордо ответил он, — политика ни при чём!

— Да? — удивилась дамочка, явно издеваясь, — А, по-моему, прекрасная у вас фамилия…

— Ну, знаете!.. — Александр Андреевич, чуть не выругался нецензурно.

— Отчего же Ройзбах? — приподняла она бровь.

— Звучная, — горделиво ответил он, и таинственно добавил: — Мне тут вчера сон приснился, с громом и молнией. Там голос был… — но тут он себя оборвал и посмотрел с опаской, словно шпион, чуть не выдавший явку.

— Ладно, дело ваше, — ответила государственная служащая, не уловив в словах посетителя ничего необычного, и величественно поставила печать.

Через неделю Дрищагин стал Ройзбахом.

Обошлось ему это всего-то в тысячу рублей, но счастья было в нём не меньше, чем на десять.

С этого дня жизнь его изменилась.

Изменилась кардинально, но даже ещё более серьёзно, чем он мог предположить.

2

Ройзбах ехал в трамвае. В нагрудном кармане таился новый документ, и Александр кожей чувствовал исходящее от него тепло.

Был вечер, на дворе стоял месяц май, и погода нарисовалась в ясном, безветренном небе просто прелестная, а внутри фельдшера всё звенело сладко, и казалось ему, будто райские птички щебетали внутри его сердца, приземлившись на тонкие струны души. В трамвае пассажиров почти не было. Впереди Александра сидел, спиной к нему, толстяк с круглой обширной плешью, а у самой кабины водителя ворковала молодая, ничего не замечающая вокруг, влюблённая парочка.

Да ещё двое пожилых мужчин примостились где-то позади, у самых дверей, и беседовали о чём-то, активно жестикулируя и выкрикивая временами громко:

«Возмутительно!», «Хамьё!» и «Протурперанцев — сволочь!»…

Александр Ройзбах находился в приподнятом расположении духа, и рассеяно глядел сначала в окно, словно путешественник, прогуливающийся на катере вдоль побережья, а потом неосознанно переместил взгляд на лысину покачивающегося впереди незнакомца.

Спустя минуту, тот тревожно обернулся и посмотрел на Ройзбаха глазами, в которых явно улавливался испуг.

Александр Андреевич улыбнулся пассажиру, но тот улыбки не оценил, а, отвернувшись, быстро провёл ладонью по черепу, словно пытался смахнуть приземлившуюся на его поверхность муху.

Ройзбах же, теперь намеренно, принялся изучать лысину толстяка, отметив про себя, что на ней имеется много неровностей, и какое-то небольшое тёмное пятно, формой похожее на замочную скважину.

«Вот бы её открыть?» — подумал вдруг Александр Андреевич и тихо хихикнул.

Тут произошло совсем уж странное.

Толстяк вскочил, повернулся к бывшему обладателю скабрезной фамилии и попятился от него, как от разносчика неизлечимой болезни. При этом пассажир нервно махал руками и бормотал что-то вроде:

— Господи, да что это такое? Да за что мне! — успевая ещё сквозь это вставлять сдавленное, — И этот тоже с ними… Излучение… как пить дать…

Трамвай остановился, и вмиг толстяк выпорхнул из него, помчавшись по улице в сторону блестящего золотыми куполами православного храма.

Ройзбах на это только удивился, думая про себя: какие нынче странные граждане ездят в трамваях.

Когда он пришёл домой, то первым делом достал новый свой паспорт, и любовно пролистнул пахучую государственной краской книжицу.

— Шикарно пахнет, — радовался он, теребя пальцами шершавую обложку документа.

Новая фамилия согревала всё его существо и вселяла надежду, что теперь жизнь пойдёт иным, более счастливым и приятным руслом.

Александр прошёл на кухню, желая изготовить себе на ужин пельменей и выпить сладкого чаю. Он достал из морозильного отделения заиндевелый пакет с похожими на женские пупки белыми катышками, вскипятил воду на плите, и, посолив, засыпал деликатес в воду.

Тут же он сообразил себе чайку, положил в него три ложки сахара с горкой и толстую дольку лимона, которая всплыла на поверхность, на глазах впитывая в себя заварочный окрас напитка.

Ройзбах присел на табурет, сделал губами совершенно по-лошадиному, остужая горячее питьё, и глотнул. При этом он таращился на стол, выпучив безумно глаза, и тут в поле его зрения случайно попала оторванная накануне от настенного календаря бумажка. Пока Александр Андреевич совершал глоток, бумажка сама собой, словно лёгкая лодочка, покатилась по столу, и, достигнув его края, неминуемо упала на пол.

— Это что такое? — изумился сменивший фамилию, — Сквозняк?

Однако сквозняка в кухне не ощущалось, да и форточка была закрыта, в чём Ройзбах тотчас убедился, недоверчиво посмотрев в сторону окна.

Поставив кружку на стол, он нагнулся и поднял упавший клочок. На нём был записан телефон паспортного стола, который Александр давеча узнал в справочной.

Он аккуратно положил бумажку обратно на стол и критически осмотрел. Та уже не двигалась, а преспокойно лежала, как и полагается лежать всякому неодушевлённому предмету — мёртво и тихо.

— А ну мне шалить! — погрозил он ей пальцем. И тут случилось страшное. Бумажка поднялась в воздух и повисла в кухонном пространстве, дрожа, как осенний листок на ветру.

Ройзбах, испугавшись, вскочил с табурета и отступил к окну, словно опасаясь, что бумажка на него накинется и покусает. Но обрывок календаря лишь плавно опустился на стол, и застыл, словно и не висел в пространстве секунду назад, непостижимым образом нарушая открытый Ньютоном закон.

— Летающая… — прошептал Ройзбах. И тут на плите, из кастрюли с варящимся в ней ужином, обильно потекла пена, заливая раскалённую конфорку, и испаряя клубы пельменного пара.

Ройзбах кинулся к плите, составил кастрюлю в раковину и немедленно вернулся к бумажке.

— Ну-ка, полетай! — приказал Ройзбах, глядя на календарный обрывок, как энтомолог, исхитрившийся поймать невиданную доселе бабочку. И бумажка, подчиняясь его словам, воспарила.

Ещё полчаса Александр Андреевич сидел на кухне, совершенно забыв о еде, а только двигая бумажку то по столу, то по воздушному пространству, в направлениях, каких ему хотелось.

— Ну, дела! — восхищался он собой, — А если чего посерьёзнее?

Следующим левитирующим предметом стал половник. Металлический кухонный прибор летал по кухне как космическая станция в безвоздушном пространстве — свободно и легко. После Ройзбах заставил воспарить к потолку и табурет, и даже шестнадцатикилограммовую проржавевшую гирю, которую обычно использовал как гнёт для закваски капусты. Александр Андреевич манипулировал руками, словно иллюзионист, а гиря крутилась, подобно бесстрашному воздушному гимнасту, и ни разу не упала. Наконец, он устал. Случилось это, когда в небе уже ярко светила луна, разметав вокруг себя яркие звёзды-осколки. Ройзбах зевнул, и, счастливый открывшейся необычайной способностью, отправился спать. Уснул он моментально…

3

Утром Ройзбах ехал в трамвае на работу и подшучивал над гражданами. Сначала он заставил выпрыгнуть из нагрудного кармана одного товарища в кепке с иностранной надписью BOSS, шариковую авторучку; затем отрепетировал своё умение на юной девице в лёгком платье, приподняв его передний край так, что у сидящего напротив неё юнца на щёках выступил пунцовый румянец. А когда трамвай подъехал к его остановке, Александр, потеряв всякий над собой контроль, силой мысли слегка оторвал от пола толстенную бабку со смердящей селёдкой бадьёй в руках, и опрокинул на группу из трёх модно одетых молодых людей. Тут же на их одежду налипла зловонная рыба, и в трамвае началась жуткая ругань, которой Ройзбах впрочем, уже не слышал. Он нёсся на работу, хохоча и ликуя, словно выигравший в лото третий раз подряд счастливчик.

— Я им покажу дрища!!! — злорадствовал Александр Андреевич, ворвавшись в двери больницы. Первым делом он решил навестить главврача. Переодевшись в халат, Ройзбах направился на четвёртый этаж пешком по лестнице. Он почти летел над ступенями и был настолько возбуждён, что даже не здоровался с коллегами. Взгляд его стал хищен, как у росомахи, вышедшей на охоту…

Скворцов Эммануил Тимофеевич, главврач районной больницы, сидел за своим рабочим столом и читал купленную утром в киоске газету. Статья, привлёкшая внимание медицинского начальника, повествовала о заработках российских поп-звёзд, и от цифр, приведенных в печатном издании, у главврача рябило в глазах. Сокрушённо он понимал, что никогда, ни при каких обстоятельствах ему столько не наворовать и не навзяточничать. Но Эммануил Тимофеевич не отчаивался.

— «Ничего, — думал он, — вот переберусь в Москву, тогда поглядим… Там клиентура… дотации…»

В этот момент дверь его кабинета распахнулась, и на пороге возник фельдшер.

— А, Дрищагин, чего опять? — устало вздохнул Скворцов.

— Нет уж, извините… — хрипло и страшно просипел поменявший фамилию, — извольте теперь называть меня по имени-отчеству!

Главврач насторожился, видя подчинённого совершенно не в себе.

— На рабочем месте! Да сколько это можно! — изобразил негодование медицинский босс, — Думаешь, я про подсобку твою не знаю? Но чтоб с утра?!

— Ошибаешься, Эммануил Тимофеевич. Я трезв! — Ройзбах стал совсем страшен. Глаза его налились гневом, а лицо стало почти звериным.

— «Да он того…» — подумал Скворцов и внутренне напрягся, ожидая чего-то ужасного.

— Фамилия моя отныне Ройзбах! — фельдшер приблизился к столу, — РОЙ-З-БАХ! Ясно?

— Ясно, — примирительно согласился главврач, нащупывая в столе что-нибудь оборонительное.

— Думаешь, старая сволочь, я спятил? — прищурившись, зашипел фельдшер.

Главврач не ответил, а лишь сухо сглотнул, и ему крайне сильно захотелось, чтобы кто-нибудь сейчас вошёл в кабинет. Но никто, конечно же, в дверях не появился, и Скворцова не спас.

— Что с тобой, Сашенька? Ну, выпил… с кем не бывает… — отстраняясь как можно дальше, ласково пропел главврач.

— Ну, нет! Я не пьян!

И тут Скворцов увидел жуткое: сумасшедший фельдшер встал над столом, подняв руки и растопырив пальцы на манер циркового мага. Брови его сошлись на переносице как базальтовые пласты при землетрясении, а в глазах засверкал дикий огонь. Но это было не самым страшным. Главврач вдруг увидел, как его дубовый стол, оторвавшись от пола всеми четырьмя ножками, повис в воздухе и угрожающе качнулся в его сторону.

— Понял, кто я?!! — прогремел фельдшер.

Эммануил Тимофеевич быстро закивал, убеждая подчинённого, что он всё мгновенно понял, но это было не так.

«Я же сплю! Это сон… — думал он про себя, и в тот же самый миг твёрдо понимал, что не спит, — Не может этого быть… — убеждала врача логика, — Галлюцинация…»

Тут Ройзбах вдруг метнул левую руку в сторону и указал пятернёй на гипсовый бюст Гиппократа, украшавший кабинет со дня основания больницы. Изваяние качнулось, и, словно пушинка, в один миг взлетело к потолку, откуда тут же рухнуло с невероятной силой и грохотом, разбив в щепки деревянную подставку, на которой до этого стояло.

— Так как меня зовут? — демонически вопросил волшебный фельдшер, манипулируя висящим в воздухе столом, с которого на пол валились бумаги, карандаши и прочая канцелярия. Он, словно дьявол, впился взглядом в перепуганного начальника, и на его губах появилась столь злобная усмешка, что у Скворцова в животе всё сжалось судорогой панического страха.

— Ал… Аллее… ксандр… Александр Андреевиччч…

— ФАМИЛИЮ? Говори ФАМИЛИЮ? — взревел экс-Дрищагин.

Но фамилию главврач, к ужасу своему, уже забыл, и Ройзбах это понял по обезумевшим от страха глазам Эммануила Тимофеевича.

— Не помнишь, сволочь? Ну, держись! — тут фельдшер сделал руками так, словно отпихивал от себя навалившуюся в трамвае пьянь. Дубовый стол пролетел над головой мертвенно бледного начальника, и, выломав оконную раму вылетел вон. Спустя несколько секунд с улицы донесся грохот такой силы, что все окна в здании задрожали и чуть не осыпались мелким бисером.

Главврач Скворцов почувствовал, как на грудь ему надавило чем-то тяжёлым, и хоть в разбитое окно с улицы влетал теперь свежий весенний ветер, дышать ему стало трудно.

В глазах поплыли мутные мыльные круги, сквозь которые Эммануил Тимофеевич увидел, как фельдшер, имевший ранее фамилию Дрищагин, оторвался от пола и завис средь разрушенного кабинета. Полы его халата трепались флагами, а руки, воздетые к потолку, победоносно тряслись. Фельдшер ликовал над сокрушённым начальником, как простолюдин, победивший дракона. Но тут в сознание главврача вплыла чёрная туча и затмила собой всё. Тело его обмякло и неуклюже съехало со стула, упав бесформенной массой на пол.

Ройзбах презрительно окинув взором разгромленные начальственные покои, вырвался из кабинета, у дверей которого скопилась порядочная толпа, привлечённая грохотом, и понёсся прочь.

— Что там случилось? — кричали ему вслед перепуганные люди, — Война, что ли, началась?

Но Ройзбах на это не ответил. Он лишь остановился, обвёл тяжёлым взглядом толпу, и, выкинув к ней руку, произвёл лёгкое движение. Тут же все те, кто стоял в первой шеренге, налетели на своих задних товарищей, ощутив при этом, как их толкнула в грудь неведомая сила. Перепуганное столпотворение попятилось от фельдшера к стене, а некоторые особо сообразительные индивиды побежали по коридору в сторону процедурного отделения. Однако магический фельдшер ни за кем не погнался и вообще потерял всякий интерес к собравшимся. Он развернулся и лёгкой ланью помчался вниз. Оказавшись на улице, Ройзбах миновал ещё одно столпотворение. На сей раз скопление народа разглядывало останки выбросившегося из окна стола главврача. Некоторые, созерцая фрагменты оконной рамы и уничтоженную мебель, выдвигали в связи с происшествием свои версии и гипотезы.

— С ума сошёл Тимофеич! — говорил один толстяк в выцветшей олимпийке, почёсывая женственный узкий подбородок, — глядите, вместе с рамой высадил… Во даёт! Это, говорят, у него на почве любовных неудач… За медсестрой одной ухаживал из кардиологического… а она ни в какую.

— Да нет. Ему пластиковый стеклопакет ставить будут и меблировку новую, — отвечал с видом знатока другой пациент, ковыряя осколки загипсованной ногой, — Мэр выделил. Тут его жена лежала по женским вопросам… Сам оперировал! Вот он ему подарок и преподнёс, так сказать… откатом.

— Иди ты?

— Знаю, что говорю, — авторитетно кивал загипсованный.

Александр Андреевич задерживаться тут не стал. Он уже наметил следующую жертву, и теперь путь его лежал прямо в центр местного телевидения, где трудился бывший его одноклассник Стас Силитров. Находилась телекомпания, по случайному стечению обстоятельств, совсем недалеко от городской больницы, а именно на улице Берёзовой, всего в пяти минутах ходьбы. Ройзбах прекрасно знал о ней из-за помпезного рекламного щита, висящего на крыше трёхэтажного здания, утыканного спутниковыми тарелками, и антеннами, похожими на мачты средневековых фрегатов. На плакате днём и ночью красовалась лоснящаяся морда бывшего одноклассника, а ныне телезвезды местечкового масштаба Силитрова. Изображён он был в дорогом синем костюме с гнусной соблазнительной улыбкой, и пальцем указывал на эмблему своей телекомпании — трёхцветный ромбик, а внизу ярко сиял креативный слоган:

«Каждый вечер в вашем доме будет счастья карнавал — если подключить успели Центральный Городской Канал!»

На лацкане пиджака Силитрова сверкал значок с аббревиатурой «ЦГК», и во взгляде читалось омерзительное желание отыметь всех особ женского пола от четырнадцати до тридцати семи лет включительно, проживающих в городе, а может даже и приезжих на кратковременный срок. Поговаривали, что Станислав Силитров пользуется бешеным успехом среди женской части телеаудитории и наслаждается этим самым нахальным образом.

Это обстоятельство всегда вызывало в душе Александра Андреевича дикие всплески зависти и одновременной ненависти к бывшему однокласснику.

Силитров ещё в школьные годы слыл красавчиком, и каждая старшеклассница мечтала с ним дружить, и должно быть, в то время, пока тогда ещё Дрищагин корпел дома над уроками, Стас Силитров упражнялся в совсем иных науках на кроватях молодых пионерок, терзая их трепетные тела, как ненасытный шмель — бутон только-только распустившейся розы. Но теперь Ройзбах решил отомстить ему за все обиды…

Охранника, преградившего было путь, фельдшер отшвырнул в сторону силой одной лишь мысли, как какого-нибудь обгадившегося котёнка. Тот упал на стопку коробок из-под различной видеоаппаратуры и, не подавая признаков жизни, затих. Александр Андреевич миновал холл первого этажа, поднялся по лестнице на третий, и узнал у миловидной барышни в сиреневой обтягивающей кофточке, что ведущий Силитров как раз сейчас ведёт в прямом эфире дневной спецблок.

— Вы его одноклассник? — изумилась девушка, подозрительно разглядывая возбуждённого посетителя в белом халате, — Тогда, думаю, вам разрешат посмотреть его из аппаратной. Триста пятнадцатая комната… прямо и налево.

— Спасибо… — прохрипел мстительный фельдшер, и двинулся в указанную девушкой сторону, как андроид-сокрушитель, присланный из будущего с целью зачистки нежелательных личностей современности.

Распахнув дверь, Ройзбах очутился в полутёмном помещении с огромным микшерным пультом у стеклянного окна. За пультом сидел, словно паук, сухонький мужичок в наушниках и старом затёртом свитере. Он сосредоточенно крутил регуляторы сигналов и всматривался в стекло, за которым взгляду открывалась студия с круглым столом и сидящим за ним Силитровым. Звезда телеканала, приподняв левую бровь, будто человек слегка удивлённый, но держащий эмоции под контролем, поглядывал в бумагу, зажатую в руке, и баритонально окрашенным голосом говорил в камеру:

— … беспрецедентная акция городского общества «Дети — ростки будущего» вызвала животрепещущий интерес городских властей, и, как заявил мэр, в дальнейшем подобные акции намечено проводить не только в весенне-летний период, но также и…

Незамеченный никем Ройзбах встал позади режиссера, и, словно пианист, вознамерившийся играть длительный и весьма сложный концерт, вытянул перед собой руки, разминая пальцы. Тут он с удивлением заметил, как в темноте по его коже, искрясь и танцуя, движутся тончайшие синие молнии. От ногтей шли микроскопические разряды и волнообразно растекались по всей кисти, а от самой кожи будто отходил жар, искажая в полумраке очертания рук. Это обстоятельство ничуть фельдшера не смутило, и даже наоборот, он вдруг почувствовал, что способен на гораздо большее, нежели просто швырять и поднимать в воздух предметы.

— Я могу порождать огонь! — уверенно прошептал он, — Я могу делать всё, что захочу!

Тут он направил руку на пульт, приказав ползункам каналов двигаться, и с почти детским восторгом увидел, как они послушно поползли вверх. Режиссер вдруг вскрикнул и резко сбросил с головы наушники, уставившись непонимающим взглядом на пульт. На его глазах диодные столбики плясали хаотический танец, а ползунки двигались вверх-вниз, как взбесившиеся тараканы. Он почувствовал за спиной чужеродное присутствие и, повернувшись, увидел жуткого фельдшера. Тот стоял посреди аппаратной, словно пробудившийся после векового сна граф Дракула. Глаза его сияли жёлтым огнем, а крючковатые пальцы шевелились, словно щупальца спрута. И жуткая, зловещая улыбка играла на его губах.

Ройзбах посмотрел ледяным безжалостным взглядом на студийного работника и сказал тихо и страшно:

— Молчи, собака! Я не по твою душу…

Тот кивнул, и, ни слова не говоря, в один момент исчез из аппаратной. Александр Андреевич подошёл ближе к окну и сел на освободившееся место…

4

В своём кабинете на третьем этаже телекомпании «ЦГК», сидел Ефрем Арнольдович Мужской — программный директор, а заодно и совладелец телеканала. Ефрем Арнольдович, как всегда, наблюдал за прямым эфиром, поглаживая бугристую лысину с родимым пятном, очень похожим на очертания замочной скважины, и пил сухое красное вино из чашки для чая.

Пил он его на рабочем месте исключительно по причине страха потерять здоровье. Дело в том, что последнее время Ефрем Арнольдович чувствовал, что на здоровье его тайно покушаются все без исключения окружающие его индивиды. С какой целью, он не знал, но догадывался, что ему, скорее всего, завидуют, и оттого желают скорейшей его смерти, или чего похуже.

Хотя, если говорить откровенно, завидовать Мужскому мог разве что самый отчаявшийся неудачник.

Ефрем Арнольдович, дожив до пятидесяти двух лет, сумел приобрести все самые отвратительные черты характера, погряз в неразрешимых долгах, страдал массой фобий, и ко всему вызывал отвращение у особ женского пола, страдая при этом множеством неприятных и унизительных заболеваний.

И хотя должность его звучала весьма многообещающе, в действительности приносила она её обладателю лишь массу проблем и неприятностей. Телеканал, совладельцем которого являлся Мужской, был убыточен, рекламодатель шёл на него с неохотой и много за эфирное время не платил.

Штат сотрудников был мал, и по большей части составляли его идиоты и бездельники, не способные и на малейший полет фантазии. Финансовое положение Ефима Арнольдовича было настолько запущенным, что он вынужден был жить на съёмной квартире, одновременно сдавая свою, питаться экономно, и, что было самым отвратительным, был вынужден пользоваться общественным транспортом. Ни жены, ни детей у Мужского, естественно, не было, и потому никто о нём не заботился и никто его не любил. Однако природная тупость всякий раз убеждала Мужского, что ему может и должна завидовать огромная часть населения, среди которого он, между прочим, считал себя одним из достойнейших представителей.

Итак, Ефрем Арнольдович наблюдал за прямым эфиром и пил красное сухое вино, которое, как он верил, должно было спасти его от жуткого излучения, исходящего от тридцатидвухдюймового монитора, недавно приобретённого техническим специалистом Коренастиковым. Ефрем Арнольдович был убежден, что Коренастиков нарочно купил этот жуткий циклопический глаз, чтобы сжить его со свету при помощи высоких губительных технологий. А красное вино (это Ефим Арнольдович совершенно случайно с удивлением узнал из газетной статьи) способствовало выведению из организма последствий такого рода облучения.

Звезда Канала Силитров интимным голосом читал новости, поглядывая в бумагу на столе. Он томно поводил очами, словно девица на выданье, и казалось, что читает он новости не для широкой аудитории зрителей, а только для одного крайне значимого для него человека. В общем, всё было, как всегда.

И тут вдруг Мужской увидел, как в поле зрения камеры появился студийный высокочастотный микрофон, как завис над головой ведущего, и вдруг, словно цапля, охотящаяся на лягушку, клюнул Силитрова в самое темечко. Силитров вздрогнул и замер, глядя в объектив удивлённо, с какой-то жалостливо-глупой гримасой.

— Это ещё что такое? — удивился Мужской, приблизившись к монитору.

Тут произошло вот что: сзади вдруг обрушился на ведущего пластиковый баннер с эмблемой телеканала, придавив его, напуганного и растерянного, как мышь. Ведущий попытался вскочить со стула, но выяснилось, что галстук зацепился за что-то под столом и не даёт никакой возможности вырваться. Силитров, стоя в вынужденном поклоне, локтями, словно журавль, откинул от себя баннер и принялся дёргать галстук, жутко при этом матерясь.

— Да он же в эфире! — воскликнул Ефрем Арнольдович, вскочив с кресла, — Да что он, собачья рожа, себе позволяет!

Галстук не поддавался, но тут в поле зрения камеры появился оператор Микишко с явным намерением помочь. В руках его сверкнуло что-то металлическим блеском, и Мужской понял, что это ножницы.

Микишко подбежал к Силитрову и принялся безжалостно резать тому неотъемлемую часть делового костюма. Станислав Силитров закричал жутким голосом на Микишко, и из его пламенной речи сразу стало понятно — где, зачем и при каких обстоятельствах оператор появился на свет.

Микишко в свою очередь выдвинул предположение о том, какое социальное положение занимают родители ведущего, а также усомнился в его сексуальной ориентации. Завязался непродолжительный спор, в ходе которого галстук всё-таки был отрезан. Сие обстоятельство послужило началу ожесточённой битвы двух сотрудников телеканала.

Силитров схватив за грудки оператора, заявил ему, что тот мразь, и тут же ударил лбом в нос, а Микишко, не раздумывая, ответил хуком слева. Тогда популярный ведущий, шипя на оператора, словно напуганный кот, оцарапал тому щёку и схватил зубами его правую руку, которой тот пытался от Силитрова отстранится. Оператор вскрикнул и с силой ударил ведущего коленом в ту самую область, о которой с энтузиазмом мечтала большая половина поклонниц телезвезды. Силитров взвыл, ослабил хватку, и, согнувшись, упал.

— Идиоты! А Фёдорыч что же… слепой, что ли?!.. — зло выругался Мужской и кинулся прочь из кабинета. Он влетел в аппаратную с твёрдым намерением немедленно уволить обоих дебоширов, и вдруг увидел на месте режиссера совершенно незнакомого человека в белом халате.

— Вы кто такой? — крикнул на незнакомца Ефрем Арнольдович, — Кто впустил?.. Где Фёдорыч?

Фельдшер медленно повернулся, и сразу узнал в грозном программном директоре толстяка из трамвая.

Мужской тоже узнал Ройзбаха. Он испуганно попятился от него, моментально вспомнив вчерашний вечер. Тогда, в трамвае, ему показалось, что сидящий позади него неизвестный словно сверлом дробит его мозг и пытается наслать на него тягучий депрессивный туман.

Сейчас ему стало страшно.

Он неожиданно отчётливо понял, что сорвалась передача по вине этого жуткого незнакомца, что это он причастен к переполоху в студии, что перед ним не человек вовсе, а тёмный слуга самого Вельзевула. И тому были прямые доказательства.

Неизвестный в халате имел совершенно звериные жёлтые глаза, с вертикальными узкими зрачками, а на голове его явственно проступали маленькие красные рожки.

Нащупав ручку двери, Мужской дёрнул, и с ужасом понял, что дверь заперта. Он развернулся к кошмарному незнакомцу спиной, и дёрнул ручку со всей силой. Но это привело только к тому, что металл, скрежетнув, сломался, и руках у программного директора осталась бесполезная железяка. Тут он почувствовал, как на плечо ему легла тяжёлая ладонь, и тихий проникновенный голос прошелестел осенним ветром.

— Расслабься. Я уже вхожу…

И сразу Мужской почувствовал, как в голову ему словно вставили ледяной штырь, что-то щёлкнуло в затылке, в глазах пошла рябь, и он услышал скрип, какой издать может только дверь векового склепа. Ефрем Арнольдович закрыл от страха глаза, и ему показалось, что он стоит в тёмном длинном коридоре, а сзади слышатся приближающиеся шаги. И от каждого шага сердце его замирало испуганно, а по спине шли ледяные волны ужаса…

5

Как это удалось Ройзбаху, он и сам не понял. Он лишь захотел это сделать, и тут же увидел в руке у себя сверкающий серебряный ключик, вставил его в голову программного директора, в то самое родимое пятно в виде скважины, и вошёл внутрь.

Пройдя по коридору, Ройзбах наткнулся ещё на одну дверь. Он надавил на неё, и та без труда открылась. Фельдшер прошёл в тесную, пропахшую кислым винным запахом комнату, и осмотрелся.

Повсюду валялся всяческий житейский хлам: грязная одежда, кипы бумаг и папок, разорванные квитанции, долговые расписки, пустые винные бутылки. Был тут и жёлтый резиновый утёнок с обгрызенным хвостом, и чемодан, из которого торчали коричневые забрызганные глиной брюки. Также Ройзбах увидел два связанных проводами утюга, настольный вентилятор, балалайку без струн, будильник и пару гантелей.

Прямо на полу возлежали объедки сарделек, и алела раненым бойцом опрокинутая бутылка кетчупа. На стене справа висел календарь с обнажённой девицей, весь он был заляпан подозрительными пятнами, а возле него в золотой металлической рамке висел портрет Арнольда Шварценеггера с огромным ручным пулемётом и окурком гаванской сигары в зубах. Слева стену украшал персидский ковёр в узорах.

На ковре висел портрет Стаса Силитрова, одетого в короткое женское платье, рядом висела пластмассовая сабля и крохотные игрушечные боксёрские перчатки. Освещала комнату одна-единственная лампочка, на которой вместо плафона болтался треугольный пакет из-под молока.

Из мебели в комнате имелся весьма засаленный диванчик, драпированный пошлыми подсолнухами, разбитое офисное кресло красного цвета и деревянный стол. На столе фельдшер увидел медицинский справочник, открытый на странице с фотографиями каких-то мерзких, увеличенных микроскопом букашек. Ройзбах нагнулся и прочитал — трихомонелла плазмоидная….

Тут же стояла пепельница с окурками, рядом с ней лежал огрызок груши и смятая сторублёвка. ещё на столе находился блокнот, где красным маркером было небрежно написано:

«… Песчаная 12, вторник — марганцовка, календула, Дермоцестин… Суббота — 12:30 или…???!!! 12:35 Аншлаг, Аншлаг!!! ….Забрать из химчистки костюм!.. Светлана Николаевна — шлюха! …Помидоры — 12.80… Невероятное Хамство!!!.. Уволить обоих!!!..» — тут запись обрывалась, и Ройзбах, потеряв интерес к блокноту, закрыл его и сел в шатающееся кресло. Впереди стола, прикрученные к стене, висели два телевизора. Один дорогой японский, второй отечественный, в два раза меньше первого, с выпуклым нелепым кинескопом. Оба демонстрировали помехи, причем отечественный был, по всей видимости, чёрно-белым.

— Так, так, — проговорил Александр Андреевич, — вот значит, как всё устроено… — тут он заметил на краю стола пульт, взял его и, наведя на телеэкраны, нажал круглую кнопку с надписью — «СТАРТ». Помехи сменились изображением аппаратной, которая уже не пустовала. Ройзбах увидел своего одноклассника Силитрова в цветном мониторе, что находился слева, и оператора, отрезавшего галстук Силитрову, в чёрно-белом справа. Чёрно-белый экран передавал изображение искажённым, от чего голова оператора имела форму непропорционально выросшего картофеля, а царапина на щеке, казалось, была оставлена на этом корнеплоде колхозными вилами. Оба телевизионных работника мельтешили перед экранами и что-то горячо объясняли, активно жестикулируя и толкая друг друга, как школьники, пойманные завучем курящими в туалете. Но что они говорили, Ройзбах не слышал.

— Где тут громкость? Ах, вот… — он увеличил сигнал, и услышал отчаянный голос телезвёздного одноклассника.

— Это он, Ефрем Арнольдович! Он меня микрофоном ударил! Смотрите, шишка какая!..

— Да не бил я его, — клялся оператор, — Не бил! Вы посмотрите на это, — демонстрировал он травмированную щёку, — Он же бешеный!..

— Врёт, сука! — протестовал Силитров, — Это я в качестве самообороны!

Фельдшер, ещё не до конца поняв, как управлять грузным телом Мужского, поискал глазами на столе какой-нибудь пульт, но ничего не нашёл. Зато под столом обнаружились педали с лыжными креплениями, а на изгибах подлокотников кресла демонический фельдшер увидел миниатюрные рычажки. Также на пульте от телеэкранов Ройзбах заметил кнопку «ГОЛ.СИГ», и, нажав её, увидел на левом мониторе бегущую строку:

«Функция голосового сигнала активирована»

6

— Ефрем Арнольдович, вы нас слышите? Что с вами? Ефрем Арнольдович? — Силитров только сейчас понял, что его непосредственный начальник за всё время не проявил ни одной эмоции. Он стоял, как восковая кукла, таращась в одну точку, рот его был приоткрыт, а голова слегка откинута назад. Мало того: изо рта у программного директора начала стекать тонкая струйка слюны. В целом он напоминал гражданина, которому успешно произвели ампутацию мозга.

— Что с ним? — испугался Силитров, обращаясь к оператору Микишко, который тоже замолчал, осознав, что разговаривает с манекеном.

— Не знаю. Может, инсульт? — ответил он.

Но тут произошло странное. Мужской вдруг шелохнулся, моргнул, совершенно как робот посмотрел на свои ноги, приподняв сначала одну, а за ней вторую, поднял голову и вдруг ни с того ни с сего залепил телезвезде в морду. Силитров отлетел на микшерный пульт и побледнел. То, что он увидел, сковало его, словно льдом. Программный директор, двигаясь как зомби, напрямую подключённое к электрофазе, наступал на него. Из открытого рта Мужского вывалился бледный язык, глаза циркулировали отдельно друг от друга как у малазийской ящерицы, и ещё изнутри этого чудовища доносились жуткие звуки, похожие то ли на бульканье вулканической лавы, то ли на клокотание демонов преисподней.

— Спасите… — прошептал Силитров, не в силах от страха кричать.

Мужской приблизился вплотную, схватил обмякшее тело телезвезды за горло и побулькал теперь уже совсем разборчиво, но от этого ещё более страшно.

— Это тебе за дрища!!! — и снова ударил прямо промеж глаз.

Силитров потерял сознание, и чудовищный Ефрем Арнольдович, увидев это, отбросил его на пол, словно мешок с грязным бельём. Он повернулся к оператору и приказал:

— Будешь меня снимать!

После этого совершенно нечеловеческой походкой программный директор двинулся в студию, сел на место ведущего, и, подождав, пока дрожащий, близкий к сумасшествию Микишко, займёт своё место, скомандовал:

— Мотор!

Камера включилась, и все те, кто в этот момент смотрели городской канал, увидели на своих экранах дикое лицо безумного толстяка.

— Запомните все! — сказало жуткое лицо на экране, — Отныне никакого Дрищагина нет, а есть Я! Ройзбах! РОЙЗБАХ!!!!!..

И тут Александр Андреевич вспомнил свой сон, и ливень за окном, и громовой голос, и ту фразу, извергнутую невероятным существом, вспомнил он…

Комната

Облака за окном, похожие на неровные дольки дыни, брошенные в миксер, наполненный томатным соком, хаотично метались по небу. Однако ожидаемого при этом завывания ветра не слышалось. От этого зрелища Максима замутило, и к горлу подкатила горькая, готовая в любой момент выплеснуться, патока. Он зажмурился, судорожно сглотнул, и попытался сообразить, где находится.

Отвернувшись от стёкол, он снова открыл глаза и осмотрелся. При вращении глазных яблок в голове Максима заскрипело, будто вращал он проржавленными металлическими подшипниками. Комната была ему совершенно незнакома. Больше всего она походила на больничную палату. Стены, выкрашенные бледно-голубой краской, были пусты, и, казалось, никто и никогда даже не пытался их украсить хоть самой банальной картинкой, вырезанной из глянцевого журнала, не говоря уже о более изощрённых предметах декора. Сам Максим лежал на односпальной кровати, укрытый пахнущим свежестью одеялом. Кровать была единственным предметом мебели в комнате, и, что более всего поразило Максима, все стены стояли монолитными, и ни на одной из них не существовало и намёка на дверь. Максим снова повернулся к окну, и, всмотревшись в хаотичность нереального неба, заключил, что небо это никак не может быть земным.

«Где я?» — спросил он, уперев взор в потолок.

Откинув одеяло, Максим выяснил, что лежит он совершенно нагим. Он встал, ощутив ступнями прохладный пол, и, согнувшись, посмотрел под кровать, в надежде отыскать одежду. Однако одежды не оказалось. Максим заглянул и под подушку, и под матрас, но и там не нашёл ничего, чем можно прикрыть наготу. От ощущения, что он находится в неизвестном помещении, и не имеет возможности облачиться во что-либо, стало неловко и мерзко. И ещё Максим почему-то подумал, что за ним кто-то наблюдает.

Завернувшись в простыню, он подошёл к окну, и, встав на цыпочки, заглянул сквозь стекло вниз. Но всё, что Максим увидел — тот же мутный кисель бордового круговорота и мечущиеся, подгоняемые бесшумным ветром, облака. Ему стало страшно.

«Какой же это этаж?» — подумал он.

Он отшатнулся от сюрреалистического мелькания неба, и, сев на кровать, закрыл лицо руками. Он попытался вспомнить вчерашние события, которые привели его в эту жуткую комнату. И он вспомнил, и воспоминание это испугало его ещё больше.

Максим вспомнил, что вчера он прожил свой обыкновенный, ничем особым не отличимый от множества других, день, и вечером заснул у себя дома, в собственной кровати.

Он вспомнил, что ничего спиртного не пил накануне, и не употреблял сдуру каких бы то ни было наркотиков и психотропных препаратов, а просто съел на ночь две котлеты с жареной картошкой, запил всё это чаем, и, посмотрев перед сном половину жутко скучного фильма, лёг в постель. Но, с другой стороны, ему вдруг показалось, что это не самое последнее его воспоминание, что было ещё что-то. Может, был ещё один день? И что-то случилось? И тут вдруг перед глазами будто мелькнуло что-то жуткое, страшное, пробегающее холодком по спине воспоминание, и от этого в голове больно щёлкнуло, и тут же мозг сам прогнал прочь секундный травмирующий его фрагмент. Ему было проще осознавать, как спокойно он ложился в свою кровать и засыпал, это воспоминание было не столь тревожным, и поэтому Максим остановился на нём.

А потом? Потом он проснулся в этой комнате…

— Эй! — крикнул он, — Эй, кто-нибудь!!!

Хриплый призыв отозвался сухим дребезжанием, отразившись от голых стен и смолк, так и не получив ответа. Осознав свою беспомощность и понимая своё незнание, что ему нужно предпринять в этой ситуации, Максим заплакал. Он плакал не только от страха, но ещё и от накатившей вдруг тоски, такой, будто он навсегда потерял кого-то любимого и дорогого. Втайне он надеялся, что неизвестные заточители сжалятся, и как-то себя обозначат, или вообще выпустят его на свободу. Но никто не обозначился и никак себя не проявил. Спустя некоторое время Максим, устав плакать, вытер раскрасневшиеся глаза и решил что-то предпринимать.

— Надо разбить стекло, — догадался он.

Из предметов, способных послужить хоть каким-то оружием разрушения, в комнате была одна кровать, и Максим, сбросив с неё постельные принадлежности, сделал для себя неприятное открытие. Кровать была металлической, и, ко всему, полностью монолитной, будто это и не кровать вовсе, а выплавленная по готовой форме железнодорожная рельса. Но, хуже всего, она оказалась неподъёмно тяжёлой. С большим трудом Максим придвинул её вплотную к окну, приложив всю силу, приподнял одну сторону кровати, и облокотил ножками о стекло, подобно тому, как если бы приставил лестницу к стене. Сначала ему показалось, что от такого давления стекло должно лопнуть само собой, но этого не случилось.

Чуть-чуть передохнув, сидя на сброшенном на пол матрасе, Максим встал и со злостью ударил босой ногой в центр своей конструкции. Стекло не лопнуло, лишь металл, громко давя на барабанные перепонки, скрипнул по глади стекла, и кровать чуть съехала вниз, поменяв угол наклона. Максим ударил снова. Стекло не поддавалось.

Максим приподнимал кровать и с грохотом обрушивал на непоколебимое стекло, давил всем телом на плоскость металлического лежбища, бился руками и ногами, но ничего с оконной плоскостью не происходило. На стекле не появилось ни царапины. В конце концов, Максим сдался, и, оттащив от стекла созданное неизвестным автором чудовищное произведение мебельного искусства, подошёл к раме.

Уткнувшись носом в стекло дрожащими зрачками, он принялся исследовать кровавую бурю. Поначалу он боялся её, и видел в ней лишь неподвластный разуму хаос, но в то же время хаос этот затягивал и будто бы звал к себе. Что-то в нём было настолько притягательным и завораживающим, что Максим мог бы смотреть сквозь стекло часами. Постепенно он начал понимать, что, смотря за окно, он увлечённо забывается, и уже не думает о том, что находится запертым в неизвестной комнате. Да и комната с течением времени уже не давит на него пустотой и безысходностью, она будто меняет свою резкость, свой смысл. Максим, словно загипнотизированный, сосредоточил внимание на буре, перестал осознавать то, что находится совершенно один в замкнутом пространстве, что пространство это удивительным образом перестаёт давить на него, и что ему начинает нравиться одиночество и отрешённость. Он не хотел спать, не хотел есть, течение времени будто остановилось для его сознания, но ему не казалось это странным.

Чем дольше он смотрел в круговорот хаотичного месива, тем больше его душа теряла ощущение времени и пространства. И уже он начал видеть красоту в загадочной круговерти. Он видел, как из белого мрамора облаков сами собой создавались образы небывалой красоты зданий и природных ландшафтов, тут же они искажались и растворялись, влекомые разгорячённым потоком, он видел морды фантастических зверей, которые стремились, раззявив пасти, поглотить губительные вихри, но и они также беспомощно таяли перед неукротимой стихией.

Он не знал, сколько простоял у окна. За это время в памяти иногда возникали образы его жизни, казавшиеся теперь обрывками виденного когда-то кинофильма. Он не чувствовал желания снова вернуться в ту жизнь, стать тем, кем был, ему хотелось чего-то абсолютно нового. А потом он просто забыл, кто он, и с чего всё началось. Его уже не пугала пустая комната, которая и комнатой перестала быть, и невозможность покинуть её, потому что он не видел перед собой никаких целей, и не знал, что существует что-то ещё, помимо этого ограниченного пространства.

А спустя ещё неизвестное количество времени, он закрыл глаза и потерял все представления о словах и образах, слышанных и виденных когда-то. И тогда пространство, в котором он находился, наполнила тёплая пульсирующая влага, которая поглотила его и стала для него родной и понятной стихией. Он чувствовал её. Она окутывала и любила его, просто за то, что он существует в ней. Он стал её частью, и она стала питать его теплом и любовью, хотя он и не понимал, что такое любовь и тепло, он просто чувствовал эти понятия, ощущал их всей своей сутью, а ещё чувствовал, что что-то ждёт его впереди, и готовился к этом чему-то, смутно осознавая, что так уже было много раз, и что в этом есть непостижимый, не поддающийся определению смысл…

Наследник

Ночью, когда за окном стихли последние шорохи загулявшейся молодежи, и сирены автосигнализаций затянули жалобные песни, у себя дома, в своей кровати, проснулся Кирилл Рокмачёв. Впрочем, проснулся вовсе не от завывания тревожных железных коней под окнами, а от ужаса, охватившего его. Кириллу приснился странный, абсурдный сон. От страха, принесённого этим сновидением, он и вскочил, словно ужаленный электротоком.

Рокмачёв открыл глаза и всмотрелся в темноту комнаты, ощущая каждой клеточкой своего организма неподвластный разуму ужас. Холодный пот микроскопическими бусинками покрыл всё тело Кирилла, а в голове роились обрывки сна, как белые трупные черви в мёртвом тельце несчастного зверька на обочине дороги. Он никак не мог выбросить из головы эти воспоминания, а встать и пойти умыться холодной водой попросту боялся.

А приснилось ему вот что. Он стоял на облицованной мрамором станции метро и ждал состав. На платформе, кроме него, был только один человек, который стоял далеко впереди — метрах в тридцати от Кирилла, спиной к нему. Ждал Рокмачёв долго, но поезда всё не было, и ему почему-то не терпелось увидеть лицо человека, стоящего вдалеке, но тот стоял недвижимой статуей и не поворачивался. Наконец, из тоннеля показался свет фар приближающегося состава. Начал нарастать шум, усиливающийся вибрацией рельс. В этот самый момент человек на платформе обернулся к Кириллу лицом, и быстрым шагом направился к нему.

Это как-то необъяснимо напугало Кирилла, который, поддавшись страху, начал отходить назад, сохраняя дистанцию, и вертеться в ожидании вагона. Человек, видя это, ускорил шаг. Кирилл развернулся и побежал навстречу вырвавшемуся из тоннеля составу, тревожно оборачиваясь и пытаясь рассмотреть своего преследователя. В это момент поезд остановился, и Кирилл тут же вскочил в последний, пустой вагон. Человек приближался. Кирилла била дрожь, он задёргался у дверей, как мышонок, загнанный в тупик стаей котов. В тот момент, когда человеку оставалось всего пару шагов до проёма, двери вагона резко закрылись, поезд тронулся, и тогда Кирилл, прыгнув к стеклу, разглядел-таки лицо незнакомца.

Он узнал его…

За окном в последний раз пискнула выключенная, должно быть, проснувшимся наконец хозяином, сигнализация, а возможно, и автоугонщиком, но это Кирилла совершенно не заботило. От тишины, тут же возникшей, ему стало ещё кошмарнее. Он вскочил с кровати, и, подбежав к выключателю, долго не мог нашарить его в темноте. Ему начало казаться, что он находится не в своей квартире, а потому и не может его найти. Напуганный сновидением разум подсказывал, что выключателя просто нет на этой стене. Но всё-таки он нашёл его, и, щёлкнув пластиковым тумблером, осветил комнату тусклым светом лампы.

— Как такое может быть? — прошептал Кирилл, — ведь я не могу этого знать?

Он стоял у стены, прижимаясь к холодным обоям дрожащей спиной. Увиденное во сне не выходило из головы. Это было похоже на бред, вот только с чего взяться бреду, если человек не болен?

«Это только сон, — начал успокаивать себя Кирилл, — только сон и больше ничего. Сейчас всё пройдёт!»

Но не проходило. Когда он увидел почти догнавшего его незнакомца, он узнал в нём, в сморщенном старике, с лицом, искажённым болью и злобой, своего сына! Но самое жуткое было в том, что Кирилл не имел детей. Мало того: он даже не был женат, и не предполагал жениться. Ему было всего девятнадцать лет, и был он обычным студентом гуманитарного вуза. Да и, ко всему, первый свой сексуальный опыт он получил всего два дня назад, оставшись у однокурсницы на ночь, после продолжительной гулянки.

Но Кирилл знал, что старик, чьё лицо отпечаталось в памяти фотографическим снимком, был его сыном. Он понял это сразу, и больше всего его напугало это внезапное осознание чудовищного факта. Да и сам сон был настолько реалистичным, что, когда Кирилл проснулся, он долго ещё ощущал запах пустого вагона метро в комнате, и его не покидало ощущение, что, если он закроет глаза, то снова окажется в движущемся неизвестно куда гремящем электропоезде.

В серванте Кирилл нашёл початую бутылку коньяка «Квинт». Выпив всё до капли в два глотка, он достал сигареты, и, сев на пол, принялся курить. Пепел Кирилл стряхивал в горлышко опустошённой бутылки, и пускал тревожные облака дыма в потолок. В комнате он курил впервые, но пойти на кухню не мог, ему казалось, что любое передвижение по квартире таит в себе опасность.

К утру бутылка коньяка была заполнена наполовину, жёлтыми гильзами окурков, докуренных до фильтра. Кирилла, так и не пришедшего в себя, сморил сон. Он уснул прямо на полу, свернувшись по-собачьи. Веки его нервно подрагивали, мышцы рефлекторно сокращались. Нельзя сказать, чтобы он не пытался сопротивляться туману сна, затягивающего сознание, но мозг его так утомился от мельтешения мыслей и от страха, что Кирилл и не почувствовал, как закрылись глаза, как тело опало безвольно на синий палас, как замедлилось дыхание и пришёл сон.

Вагон был совершенно пуст, и никто не объявил, как это обычно бывает, название следующей станции. Кирилл подошёл к переднему стеклу вагона, и увидел, что не только его вагон, но и весь поезд совершенно пуст. Насколько хватало видимости, ни одной живой души не находилось в этом мчащемся куда-то подземном транспорте. Подёргав ручку двери, Кирилл с удивлением открыл её, и его лицо тут же одул порыв тёплого ветра, несущего специфический запах метрополитена. Дверь следующего вагона также послушно открылась, и он, сделав длинный шаг, перешёл в него.

Кириллу показалось, что вагон, в который он попал, немного шире, чем тот, из которого он только что вышел. Дойдя до следующей двери, он увидел, что и следующий сегмент поезда несколько раздаётся в размерах. Поезд расширялся, подобно телескопической подзорной трубе.

Кирилл пошёл дальше, в следующий вагон. Вероятно, состав был очень длинным. Кирилл прошёл уже больше семи вагонов, а головного всё не было видно.

Начиная с пятого, электропоезд расширился настолько, что сиденья в нём начали располагаться перпендикулярно движению, как в пригородных поездах, и посадочных мест в одном ряду было как минимум на дюжину человек. В каждом последующем вагоне число это пропорционально увеличивалось.

Кирилл уже перестал считать, сколько он прошёл, и конца, а вернее, начала, странному поезду всё не было видно. Он обернулся и посмотрел на пройденный путь сквозь стекло, со стандартной надписью — «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ», и увидел, что оставленная позади часть поезда мотается из стороны в сторону, подобно хвосту змеи. Ещё Кирилл увидел, что некоторые буквы надписи на стекле кем-то старательно стёрты, превратившись в едва заметные силуэты. Из оставшихся букв получалось странное слово — «ПРИЛОНЯТЬСЯ», что вызвало в голове какую-то смутную эротически-фривольную ассоциацию, но Кирилл не успел обрамить её в осмысленную форму, потому что поезд вдруг начал резко тормозить и удивительно быстро остановился.

Вглядываясь в даль пройденного пути, Кирилл увидел странную картину.

Двери последних вагонов открылись, и в открывшиеся проходы хлынул поток людей, одинаково одетых и странным образом похожих. Казалось, пассажирам не будет конца, они всё текли и текли осиным роем в вагоны. Те, кто вошли первыми, под натиском других теснились, заполняя вагон за вагоном. Они, на манер Кирилла, стали проникать всё дальше и дальше, постепенно приближаясь к нему. Странные пассажиры не просто лениво шли, уступая места всё новым и новым, желающим уехать, а бежали со всех ног вперёд.

И тут Кирилл с ужасом заметил, что все приближающиеся к нему люди похожи друг на друга так же, как похожи друг на друга китайские солдаты, для взгляда неподготовленного европейца. Но это было не самым страшным. Самым страшным было то, что все они, все одновременно, были похожи на самого Кирилла. Он в страхе запер дверь, повернув блестящий металлический затвор, и побежал вперёд.

Он бежал, не оглядываясь, подсознательно понимая, что его двойники-преследователи полны ненависти. И эта ненависть была чем-то оправдана, Кирилл не знал, чем, но чувствовал это, и, мало того — сам ненавидел преследователей, так же, как зверь ненавидит гонящих его охотников, спасая свою шкуру от травли. Что-то животное проснулось в нём самом, и он вдруг понял, что должен во что бы то ни стало опередить всех этих людей, а ещё он чувствовал, что связан с ними столь древними узами, осознание которых просто не укладывалось в голове.

Кирилл заметил, что вагоны теперь стали такими неоправданно широкими, что казались не вагонами поезда, а скорее напоминали палубу авианосца. Он дёрнул ручку следующей двери и понял, что, наконец, прибежал в головной вагон, только выглядел этот вагон слишком уж странно. Кирилл очутился в огромного размера зале, протяжённость которого была, наверное, больше километра. Удивлённый и ошарашенный, он остановился. Зал был пуст, в нём не было сидений, как в предыдущих вагонах, и далеко впереди вырисовывался контур одной-единственной двери.

Тут Кирилл услышал шум сзади. Он обернулся и с ужасом понял, что, зачарованный громадным помещением, забыл закрыть за собой дверь. Все остальные двери он методично запирал, создавая этим временное препятствие бегущим за ним двойникам, и за счёт этого значительно выигрывал время. Но теперь в предпоследнем вагоне рухнула под натиском озверевшей толпы хлипкая дверь, и сотни обезумевших от погони «собратьев» неслись, сломя голову, круша на своём пути сидения и перегородки, в зал, где стоял Кирилл.

Он хотел было метнуться назад, и закрыть вход в зал, но понял, что не успеет. Несколько самых прытких его близнецов были настолько близки, что, побеги Кирилл закрывать дверь, он бы столкнулся с ними лоб в лоб. Он развернулся и что есть мочи помчался к двери, ведущей, должно быть, в кабину машиниста.

У самой двери он чуть не упал. И если бы это случилось, через секунду его затоптали бы, как стадо диких лошадей сдуру вышедшую в поле курицу.

Когда Кирилл раскрыл дверь и влетел в неё, преследователи дышали злобной ненавистью ему в затылок. Он, трясясь от кипящего в крови адреналина, проворно задвинул крепкий засов, оказавшийся так кстати на двери, и тут же услышал, как в неё заколотили кулаками, как задёргали поручень алчущие его смерти близнецы.

— Хрена вам лысого!!! — заорал Кирилл и отвернулся от двери.

То, что он увидел, заставило его открыть от изумления рот и раскрыть глаза так широко, что они чуть не выпали из орбит двумя мячиками для пинг-понга.

Кирилл стоял в тесном помещении, размером не больше кладовки, он почти касался носом прозрачного стекла, за которым во мраке вселенной пылало невероятной величины солнце, но жара от него не исходило. Оно было живым, окутанным тончайшими кровеносными сосудами, по которым текла горящая плазма. А ещё Кирилл увидел, как к этому солнцу со всех сторон, с явным намерением быть им поглощённым, с немыслимой скоростью движутся тысячи странных космических кораблей, формой похожие то ли на головастиков, то ли ещё на что.

Их хвосты вибрировали в темноте, как энцефалограммы, и плескали голубые статические искры. Те, у которых хвосты были короткими, отставали от других, а потом и вовсе срывались куда-то в бездну, исчезая из вида. Все корабли были белого цвета, по бокам у них шли ряды иллюминаторов, как в самолёте. Кирилл увидел, как в каждом корабле, по его отсекам, бегут вперёд сотни и тысячи крошечных людей. Тут Кирилл понял, что сам тоже находится в таком же корабле и неминуемо мчится к растущей с каждой секундой звезде, а ещё он понял, что его корабль значительно опережает остальные, и он первым из всех будет поглощён этой пульсирующей массой…

* * *

— Как сына назовём? — поинтересовалась молодая супруга.

— Кириллом! — веско заметил Амбусадорий.

— Почему Кириллом? — удивилась Лиланса, — Я такого имени не знаю. Похоже, оно очень древнее.

— Так звали моего отца! — гордо ответил Амбусадорий, — Раньше существовал обычай называть детей в честь деда, так что пусть будет Кириллом.

— Ты мне никогда про отца ничего не рассказывал, — Лиланса держала на руках младенца, который умильно, с наивнейшей нежностью, улыбался и смотрел на мать чистыми глазёнками цвета летнего неба.

— К сожалению, мне и рассказать-то нечего, — оправдался Амбусадорий, — я его никогда не видел, только на фото. Когда мама была ещё молодой, она дружила с одним студентом. Они вместе учились. Она его сильно любила, мечтала выйти за него замуж, но этому не суждено было случиться.

— Почему?

— Он пропал при загадочных обстоятельствах. Так что они даже женаты не были.

— ??? — заинтересовалась жена, глядя на своего старика-мужа глазами, полными наигранной преданности.

Лиланса вышла за него лишь потому, что он обладал огромным состоянием, а деньги она любила превыше всего в жизни. Старик поначалу был неспособен иметь потомство из-за того, что его сперматозоиды не имели достаточно длинных хвостиков, а потому достичь яйцеклетки не могли, и беспомощно гибли на подступах к заветному бастиону, но нашёлся один ученый, тоже, кстати сказать, претендующий в будущем на обладание весомого состояния, из-за своего открытия реактивной микростимуляции мужского семени, который Амбусадорию и помог.

Амбусадорий прошёл курс терапии, и Лиланса успешно забеременела, а спустя девять месяцев разродилась чудесным малышом. Правда, у нового метода были некоторые побочные эффекты… Например, пациентов, при прохождении ими сложного процесса терапии, мучили ночные кошмары. Амбусадорию, например, неотвратимо снился сон, в котором он преследует своего молодого отца, как какой-нибудь маньяк.

— Он бесследно пропал из своей квартиры ночью, спустя двое суток после того, как я фактически был зачат, — грустно ответил старик, посмотрев с нежностью на молодую супругу, — Жил он тогда в Москве, в панельном доме на шестнадцатом этаже, и если бы выпал из окна, то, понятное дело, был бы найден труп. С другой стороны, из квартиры он не выходил. Замок в комнате был заперт изнутри. А некоторые свидетели утверждали, что в ночь, когда он исчез, в комнате зажёгся свет и горел до самого утра, но когда комнату вскрыли, его уже не было. расследование ни к чему не привело. Кирилла Рокмачёва так и не нашли, и объявленный розыск не дал никаких результатов. Всё оказалось бесполезным. У следствия не было никаких зацепок, все улики указывали на то, что он просто испарился из квартиры.

Амбусадорий замолчал. Он не стал рассказывать самый странный факт той давнишней истории, который сам узнал совершенно случайно, подслушав в юности разговор матери с подругой. Оказывается, когда квартиру вскрыли, в комнате его отца обнаружили огромную, до конца не успевшую испариться громадную лужу того самого вещества, без которого жизни на земле просто не могло бы существовать. Несколько литров семени, принадлежащего, по всей видимости, не самому пропавшему, но кому-то из его ближайших родственников, разлилось по полу комнаты. Генетический анализ спермы показал незначительное различие ДНК. Семёни было так много, что количество это казалось просто нереальным, будто над созданием сего шедевра потрудилась целая рота (а то и две!) обезумевших от воздержания, лишённых женской ласки солдат. Но удивительным было то, что весь этот белковый продукт принадлежал одному человеку. Под подозрение попали все без исключения родственники Рокмачёва, имеющие принадлежность к мужскому полу. Всем им пришлось пройти унизительную процедуру анализа. Но виновника лужи так и не выявили. Никто из подозреваемых не оказался феноменом, способным излиться в таких объёмах. Да и ДНК не совпало ни с одним из них. Следствие зашло в тупик, и дело в итоге закрыли. Но сам Амбусадорий с трудом верил в эту историю, и списывал всё на счет нервного потрясения матери, которая, потеряв любимого, оправдывала трагедию выдумками невероятных историй и фактов.

— Куда же он пропал? — длинные ресницы Лилансы затрепетали, словно бабочка, вспорхнувшая с цветка.

— Кто знает? — задумчиво ответил Амбусадорий, — Но, я надеюсь, его душа обрела покой, или, может, возродилась снова? И поэтому давай в память о нём назовём его именем нашего сына? Пусть будет, как и его дед — Кириллом Рокмачёвым.

— Что ж, — согласилась Лиланса, — пусть…

— Ну что, Кириллка, — улыбнулся Амбусадорий, протягивая сыну козу из пальцев, — добро пожаловать в мир!

Ребёнок перевёл взгляд на человека, обратившегося к нему, и его только начавшему формироваться сознанию вдруг на миг показалось, что где-то, совсем недавно, он его уже видел…

Терроризм галактического масштаба

День не заладился прямо с утра! Я, забыв поставить с вечера будильник, проспал, а оттого ни позавтракать толком не успел, ни в душ. Собирался впопыхах, новости по телевизору пропустил, оделся как-то нелепо. На улице осень, лужи позамёрзли все, а я лёгкую курточку нацепил, туфельки на тонюсенькой подошве. Выбежал на улицу весь горячий, как расписной самовар (это оттого, что бежал по лестничной клетке, лифт у нас в подъезде сломан), а через пять минут на остановке автобуса замёрз. Замёрз, словно голый в тундре. Автобуса я ждал около часа. Народу набралось, как на похоронах масштабной личности, и все злобные такие. Алчущие уехать.

Еле втиснувшись в опоздавший и забитый людской массой транспорт, пробрался я к окну и упёрся носом в давнишнюю знакомую. Пренеприятнейшую даму, надо сказать. Мы с ней учились в институте, получали, прямо скажем, совершенно не пригодившиеся ни ей, ни мне знания. Люся Мочёк (дал бог фамилию), староста-активистка — подурневшая (хотя, казалось, куда ещё) и оплывшая послеродовым жирком, улыбнулась противно, нашарив глазами мой испуганный профиль. Она меня узнала, конечно, и радостно, сходу окатив ротовым запахом ужасного содержания, рассказала всю свою жизнь с того самого момента, как пути наши разошлись. Ехал автобус долго, и на каждой остановке вмещал в себя новые порции людей, словно обжора, отобедавший десять раз, а всё ещё голодный. Люди давили прессом, ворочались, ругались. Естественно, на одной остановке в салон деловито влезли две жирные контролерши, и прямиком протиснулись ко мне, требуя документально подтвердить право транспортировки моего тела посредством городского удобства. Тут выяснилось, что проездного у меня нет.

— Забыл дома! — отозвался я.

Но две горластые, словно курицы-наседки, толстенные бабы-билетёрши, закудахтали на меня, пуча глаза и грозясь ужасными последствиями безбилетного поведения. Просили штраф. Я уже готов был и штраф заплатить, полностью себя признавая, и покаяться прилюдно, что не буду больше без проездного пользоваться автоблагами. Но ведь и кошелька в карманах я не обнаружил. То ли вытащили разбойным образом воры, то ли дома забыл? Но мне не поверили, и одна схватила больно, будто я муж её, пропивший получку, и затрясла. Чуть руки не лишила, зараза! Отпускать не хотели, грозя милицейской расправой, а оттого на своей остановке я не вышел, а был выплюнут переполненным автобусом, проехав лишние две. И такое услышал в спину ругательство, выпадая из насыщенного пассажирами чрева, такое! Словно выстрел в спину, словно убить меня хотела старая галошница, трясясь вместе со своей сумкой и билетиками в ней, как припадочная в лихорадке.

На работе я появился, опоздав ровно на два часа, и был встречен у входа бухгалтершей Маргаритой Дорофеевной, словно предавший родину шпион — спецслужбами в аэропорту. Эта кикимора очкастая, с маленьким носиком, похожим на винную пробку, перекушенную пополам, оглядела меня презрительно, скривилась, как от запаха вокзальной уборной, и протрещала деловито:

— Соизволили явиться, граф Кифиркин?

Кифиркин — это, кстати, моя фамилия. Но произнесла она её так, словно это слово — ругательство самое отвратительное и мерзкое. Я хоть и обиделся, но виду не подал, а прошёл к своему столу и уселся, не раздеваясь, в кресло. Тут произошло ещё одно, убившее мою исстрадавшуюся с самого раннего утра душу, событие. Мой компьютер, включившись, загудел страшно, засвистел, и что-то внутри его металлического тела лопнуло, выпустив едкое облако дыма в пространство офиса. Монитор погас, и я увидел своё взъерошенное отражение в его чёрной зеркальной глади. Сотрудники, все до одного, высунулись из-за своих рабочих мест, и кто насмешливо, а кто со злорадством, посмотрели в мою сторону.

— Что это? — вскрикнул я.

— Сгорел! — констатировал Пашка. Он в компьютерах разбирается, а оттого слова его громом прогремели в голове моей. И в животе, по неясной причине, тоже стало как-то нехорошо.

— Что же делать? — взмолился я, глядя на Пашку, как на кудесника, имеющего дар воскрешать офисное оборудование, — Как же мне теперь?

Но Павлик лишь развёл руками и улыбнулся хитро, будто знал про меня гадость какую.

— Идите, Андрюша, к Петру Варламовичу, — предложила ехидно, треща мембранами связок, Маргарита Дорофеевна, — Он вам новый компьютер выдаст! — и посмотрела победоносно. Так, будто вопрос о моем увольнении уже решён, и решён при её непосредственном участии.

«У-уу… стерва!» — подумал я. Петр Варламович, мой начальник, к которому на глаза попадаться я боюсь больше смерти, если узнает, что я мало того, что опоздал непростительно, так ещё и дорогостоящий рабочий механизм уничтожил, живьём меня съест! А что делать? Не сидеть же теперь перед погасшим экраном весь день? И я пошёл.

Начальник будто ждал меня. С порога окатил ледяным взглядом, словно я с его женой тайно связан эротическими встречами. Взглядом пригласил входить, но на стул не намекнул, оставив стоять расстрельным посреди комнаты. Я прямо не знал, с чего начать, но он сам начал.

— Кифиркин! — зашипел он, — Ты где шатаешься?

— Я…

— Сейчас же поезжай на «Комсомольскую»!

— У меня…

— У Попрухина возьмёшь документы, подпишешь сам, и завезёшь в «Фили и Кегли»!

— Мне…

— Всё! — рявкнул он, и меня вынесло из кабинета, словно жалкую щепку могучей волной на берег. Уж не знаю, спасло меня это или нет, но, никому ничего не говоря, я вылетел из офиса и кинулся к метро. На «Комсомольской» находился офис сотрудничающей с нашей конторой фирмы, я бывал там не раз, а потому задание, данное руководством, не представляло совершенно никакой сложности. Сложность была в другом. У меня не было денег: пропавший кошелёк так и не объявился в кармане, проездной на пользование метрополитеном в течение месяца тоже не присутствовал в моих одеждах, и я решил пойти на риск!

На станцию «Цветной бульвар» я ворвался вихрем, словно демон, обретший вдруг свободу. Плотный поток людей кормил полосочками билетиков ненасытные турникеты, и те, заглотив их, исторгали объедки обратно. Это было похоже на ускоренный в сотни раз процесс пищеварения. В будке за пластиковым стеклом сидела здоровенная рыжая бабища. С неё бы лепить статуи Геракла, или выставлять в цирке, переодев в шкуру леопарда, как пойманную в Сибири дикую доисторическую самку. Рыжая громила, в синей кепке и кителе внатяг, надрывающемся на крепких дынях грудей, будто экстрасенс, читающий человеческие страхи, в мгновение вычислила меня. Словно я с плакатом шествовал, на котором написано — БЕЗБИЛЕТНИК!!!

Изобразив на лице отчаяние и дикое стремление пройти во что бы то ни стало, я ринулся к ней.

— Пустите! — взмолился я.

— Без билетов не пускаем! — ошпарила меня рыжая громила ядовито, и просверлила колючими глазками, полными ненависти и желания уничтожить.

— Но меня ограбили! — запротестовал я, надеясь отыскать в её бесчеловечности каплю сострадания.

На это рыжая баба достала из кармана железный свисток и угрожающе поднесла к густо перепачканному помадой некрасивому рту. Я понял, что через секунду змеюка дунет в металлическое сигнальное приспособление, и меня схватят. Но терять мне было нечего, и я, подпрыгнув, облокотился на плечо какой-то бабки в зелёной беретке, отчего та испуганно вскрикнула и бросила дребезжащую тележку на пол, оттолкнулся от пружинистого тела, и увидел, как бабка валится навзничь, увлекая за собой позади идущего коротышку в плаще и женщину, сверкающую красными сапожками.

Я пересекал барьер, отделяющий обычного гражданина от гражданина-метрополитенопользователя, а в это время из бабкиной тележки катились мелкие сморщенные яблоки, сама бабка катилась куда-то, задрав подол, и в будке, красная и раздувшаяся как рыба-луна, истошно вдувала в свисток свою лёгочную истерику рыжая баба-турникеторша.

Я бежал к эскалатору, петляя меж людьми, а за мной неслись двое милиционеров. Они не просто догоняли меня, но ещё и матерщинно предсказывали, что со мною станет, когда я буду пойман. От таких прогнозов моего существования, страх и желание жить давали организму всё новые и новые силы, и я скакал, словно горный козёл, грациозно и дерзко, пока меня не сбил с ног невероятной силы взрыв. Прогремело так, что меня отбросило от самой первой ступени механической лестницы, до которой я успел добежать, на добрых пять метров. Я пролетел над головами сограждан, вялящихся как тоненькие деревца под натиском урагана, словно величественный бог Ра. Грудь, сдавленная взрывной волной, никак не могла вздохнуть, а может, мешала тому картина, которую я, поднятый над землей, мог видеть (недолго, лишь доли секунд).

Внизу, там, куда увозил потоки людей механический язык эскалатора, полыхнуло адским пламенем, в секунду скомкав человеческую массу в сплошное месиво крови, шапок, фрагментов одежды, оторванных рук и голов. Я даже успел заметить живописно летящий ввысь, словно болид, оранжевый чемодан. Сразу же за огнём, словно из преисподней, вырвался клубами густой зловонный дым, и вслед за летящим чемоданом устремился вверх. Через несколько мгновений я упал, и понял, что упал не на твёрдую гладь, но на живое, шевелящееся существо, которое заорало детским писклявым голосом прямо в моё и без того оглушённое взрывом ухо.

— А-аааааа!!! Ма-ааа-маааа!

— Где он? — закричал истошный голос женщины справа, — где мой сын!

— Ма-а-ма! — снова прозудел в моем ухе детский рёв.

Дым застилал пространство станции и я, нашарив ослабшей рукой в кармане платок, прижал его к носу, спасаясь от удушья. Я встал и увидел вокруг груды тел, наваленных как помоечный хлам, хаотично и нелепо. И, чёрт меня знает, зачем, сгрёб я мальчишку (на которого так удачно приземлился) под мышку, огляделся ещё раз, увидев давешних моих преследователей валяющихся с окровавленными лицами возле самого эскалатора, раскуроченного и жуткого, и похромал прочь из этого ада. Пацан пищал что-то, не шевелясь, а я волок его к выходу.

Я чуть не задохнулся, но выполз-таки из дверей на улицу, где неизвестно как образовалась толпа, словно сейчас тут должен произойти бесплатный концерт Бориса Моисеева. И милиция. Много милиции. Откуда они в таком количестве появились у метро, было совершеннейшей загадкой. Может, знали, что взорвут? Увидев меня, стражи порядка кинулись ко мне, словно голодные волки на кусок ароматного мяса. Рефлекторно, памятуя о том, что я безбилетный преступник, хотел я укрыться обратно в чреве загубленной террором станции, но не успел. Меня ловко подхватили на руки и поволокли куда-то. Но не одного, а вместе с зажатым у меня подмышкой пацанёнком. Сам не знаю отчего, но выпустить я его никак не мог. Даже когда здоровенный толстяк в чуть не лопающихся на ляжках милицейских брюках попытался оторвать от меня человеческого детёныша. И тут из дверей станции, плюющейся гарью, выползла дамочка. Перемазанная, как кочегар, она заметалась глазами, и, увидев меня, завопила хрипло и отчаянно:

— Сынок!!! — и вытянула картинно руку, как талантливая актриса советского кино. Ей бы, наверное, дали «Оскар», если бы это был эпизод кинокартины, а так два подбежавших омоновца оттащили её от входа и попытались уложить на носилки. Однако дамочка воспротивилась, вскочив и обругав нехорошими словами опешивших спасателей, она, шатаясь, побежала прямо ко мне.

— Сынок!!! — снова заорала она, выхватывая из моих окоченевших конечностей тело чада. — Сокровище ты моё!!!

Но и ей, при всей её надрывности и энтузиазме, вырвать дитя не удалось. Тогда дамочка, посмотрев на меня как-то странно, выпрямилась и заорала:

— Стас! Руслан! — и тут же из толпы, отпихнув живое милицейское оцепление, вылупились два дюжих молодца. Они помчались на призыв дамочки как сторожевые псы к врагу, напавшему на хозяйку. Оба громилы, похожих на злоупотребляющих анаболиками баскетболистов, оказавшись возле моего лежащего на земле тела, встали, угрожающе покачивая желваками, и вперились взглядом в меня, побледневшего и (надо признаться) жалкого.

— В машину вместе с этим, — скомандовала перемазанная неоценённая киноакадемиками хозяйка, и меня, словно я не половозрелый мужчина, а какая-то пластмассовая безделушка, легко подхватили на руки.

Они отнесли нас (меня и зажатого мной мальчонку) в чёрный блестящий джип, втиснули в салон и захлопнули двери. Спустя минуту в машину влезла сама дамочка, а двое громил устроились на переднем сидении.

— Поехали! — скомандовала хозяйка.

— К вам? — почтительно поинтересовался тот, что сел за руль.

— В резиденцию!

Машина тронулась, и тут я, сам не пойму, отчего, отключился. Но отключился не совсем, а как бы впал в забытье, в полудрёмное состояние. То ли это от шока случилось, то ли от усталости — не знаю. Главное, думалось мне, на работе отчитываться теперь не нужно, всё свалю на террористический акт, ведь не звери они всё-таки, сослуживцы? Или звери? Тут я вспомнил лицо Маргариты Дорофеевны с её пробковым носом, и сомнение-таки закралось в душу. Но не сильно. Слегка.

Сквозь шум и мелькание пятен я слышал какие-то голоса, взрывы, шум воды, женский смех и тягучую музыку. Машина неслась быстро и плавно, но глаз открыть я просто не мог, будто слепили мне их клеем особой прочности. Когда, наконец, я очнулся, машина миновала высоченное ограждение, проезжая мимо распахнутых железных дверей. Впереди высился шикарный особняк: современная, очень дорогая постройка. Пять этажей, лепнина, пластиковые окна, кондиционеры, искусно замаскированные под декор. В общем, новорусский модерн.

— Проснулся? — поинтересовалась дамочка. Теперь она выглядела совсем иначе. Лицо уже не обрамляла сажа, а, наоборот, на чистой, ухоженной коже поблёскивали лёгкие румяна, присутствовала и подводка глаз, а на пухленьких сочных губах призывно сверкала алая помада. «Да она красавица» — подумал я и кивнул.

— Молодец! — произнесла она. Тут я заметил, что парнишка, её сынок, уже не торчит у меня из подмышки, а сидит напротив, оглядывая тоскливым взглядом двор. Автомобиль остановился, и дамочка приказала вылезать. Именно не предложила, а приказала. И я робко подчинился. Вслед за мной из машины один из громил вытащил паренька, и на руках понёс в дом. И тут я понял всё. Всё понял сразу. Меня угораздило свалиться на мелкого наследника немалого кусочка разграбленного его папашкой государства. Или, ещё хуже, на отпрыска известного политика (тоже, разумеется, вора, но ещё и с авторитетом). Теперь меня, конечно же, убьют, а если я его не просто придавил, а ещё и покалечил на всю жизнь, вероятно, и пытать будут.

Мне стало страшно. Я увидел, как второй громила остановился возле вылезшей из салона дамочки и уставился на меня, имея на лице выражение забальзамированной мумии. Что за мыслительные процессы тлели в его голове, было совершенно неясно. Казалось, отдай сейчас хозяйка приказ зажарить меня к обеду, он, не моргнув, выполнит указание.

— Как вы себя чувствуете? — со странной теплотой в голосе поинтересовалась мамаша визгливого чада.

— Я… мне… мне на работу пора… — начал я, запинаясь.

— Забудьте о работе, — ещё ласковее проблеяла таинственная дама, и от этих её слов мне стало совершенно ужасно, словно меня на тросе опустили в тёмный сырой колодец и оставили там навечно.

— Но поймите, — начал я, — ведь здесь нет виноватых! Это могло произойти с кем угодно… Ведь был взрыв!

— Нет, не с кем угодно! — опровергла меня дамочка. — На такое способен не каждый!

— Каждый, честное слово, каждый, — и тут я не выдержал, нервы сдали, а сердце бешено застучало, предчувствуя гибель. И я побежал, но тут же был схвачен двухметровым жлобом, который подхватил меня, как пушинку, и потащил в дом. Наверное, я кричал, но на помощь мне никто не пришёл. А ещё я видел удивлённый взгляд хозяйки жлоба и жесты, которыми она пыталась меня успокоить. Наивная. Она думала, я не понимаю, что они собрались со мной сделать? В доме меня усадили на шикарный диван, выполненный под старину, и даже налили коньяк в бокал, напоминающий формой грушу.

— Выпейте! — повелела дамочка, и я выпил. Но легче мне не стало, потому как вдруг, проглотив терпкую жидкость, я догадался, что меня отравили. Правильно: просто и со вкусом, никакой крови, никаких жутких сцен. Подбросят потом к какому-нибудь бедолаге в гроб, и закопают. «И никто не узнает, где могилка моя…».

— Я понимаю, у вас нервы после всего случившегося сдают, но это вполне нормально. Такое пережить… Зато вам удалось не пострадать, в сущности? Вы прямо счастливчик. Многих просто по стенам размазало, как паштет.

— Да ведь я… кто же знал, что так получиться…

— Не перебивайте, — прервала она властно, — вы совершили то, что совершили, и за это получите сполна!

Как же мне стало страшно! Так страшно, что я бы, пожалуй, согласился вместо всего этого назвать моего начальника, Петра Варламовича, плешивой свиньёй и гнусной мразью, разбив у него на глазах его же ноутбук, а потом сплясать на его лакированном столе в грязных ботинках ча-ча-ча, чем сидеть сейчас в особняке и ждать скорой смерти. Я опустил глаза, и первые капли слёз потекли из закрытых век, как вдруг услышал.

— Вы герой!

— Что? — не понял я, очнувшись от предсмертных видений.

— Герой! Вы спасли моего сына и заслуживаете награды!

— Я?

— Своим телом вы закрыли Павлика от взрыва, а потом вынесли, не дав задохнуться. Любой другой спасал бы себя, а вы спасли ребенка. И я уверена, что сделали это бескорыстно.

— Конечно! — подтвердил я, понимая, что дело приобретает совершенно другой оборот.

— Ведь откуда вам было знать, что Павлик — Великий Принц?

— Великий принц?

— Да. И я обязана говорить с вами откровенно, ибо древнейший обычай гласит, что существо, спасшее жизнь Великого Принца, обязано знать об этом!

— Существо? — не понял я.

— Сейчас вы всё поймёте, — улыбнулась дамочка, — кстати, позвольте представиться. Меня зовут Нимизира — королева Галактической Национальной Империи.

— Очень приятно, я… — и тут до меня дошли её слова, — … э-эээ… чего королева?

— Королева ГНИ.

— Гни?

— Галактической Национальной Империи.

— Подождите-ка, — я задумался, — это в какой же стране такая империя?

— Это не на Земле. Дворец галактической империи находится на планете Сакура-Равиоль в созвездии Скорпиона. Но, понятное дело, вы этого знать не можете.

Действительно, такой ерунды я знать точно не мог. Похоже, дамочка на почве переживаний поколебалась рассудком, и несёт чёрт знает что. Ну да, видно, что живёт она богато, но ведь не настолько же богатство меняет человека, чтобы мания величия приобретала такие масштабы?

— Вы мне, конечно, не верите? — словно прочитав мои мысли, прищурилась космическая властительница.

Как-то раз я смотрел по телевизору передачу, в которой врач-психолог настоятельно рекомендовал при беседе с душевнобольными ни в коем случае не противоречить им, а тем более в ситуациях, когда больные способны причинить вам ущерб. Ясное дело, ситуация была именно такой, и я, истерично улыбнувшись, успокоил свихнувшуюся богачку.

— Нет, что вы! Верю! Верю! Искренне верю!

— Не верите? — она сдвинула брови.

— Верю!

— Не верите! — констатировала она, и вдруг закричала, — Стас! Руслан!

— Верю, верю, верю!!! — затараторил я, никак не желая лицезреть снова двух громил. Но было поздно, они уже вышли из соседней комнаты и послушно подошли к своей сумасшедшей госпоже.

— Продемонстрируйте спасителю доказательства! — повелела она.

Холод сковал мои конечности, желудок сжался, словно сдувшийся резиновый шарик и я увидел, как два качка вдруг синхронно потянулись руками к своим макушкам, щёлкнули чем-то, словно два электрореле, и, ухватившись пальцами за появившиеся из голов блестящие язычки, медленно потянули их вдоль лица. То, что я увидел, повергло моё сознание в глубокий транс.

Мордовороты расстёгивали свои тела наподобие комбинезонов. Вслед за лицами в две стороны послушно разошлись и костюмы с белыми рубашками, а когда руки обоих прислужников дошли до логического окончания между ног, моему взгляду предстала ужасающая картина: из лепестков разошедшейся оболочки, словно из банановой кожуры, высунулись две фиолетовые мордочки, похожие на левреток (есть такие собачки, суетливые и довольно жалкие), они покачивались на тонких пятнистых телах, из которых по бокам отрастали по три пары конечностей. Я догадался, что пока эти существа маскировались под людей, лишние конечности бездейственно прятались, свисая вдоль тела.

— Это Дарвандеры, — отрекомендовала дамочка оборотней, — они из созвездия Гончих псов. Правда, милые?

Я открыл рот.

— Самые выносливые существа в галактике, и к тому же очень сильные, — похвалила инопланетных собачек хозяйка. Тут один — тот, что стоял слева, поднял острую морду к потолку и пронзительно тявкнул.

— Господи, — выдохнул я.

— Ну, так как? Верите?

Я лишь сухо сглотнул и закивал часто-часто. Как же было не поверить?

— А вы тоже так… — я кивнул на пришельцев, — как они… ну, то есть…

— Нет, нет, — засмеялась королева галактической империи, — это мой настоящий облик. Но только потому, что вы, люди, наши потомки. Выглядим мы одинаково. Почти. Наша раса называется Рутень, а ваша, произведённая нами, правда, с некоторыми физиологическими отличиями — Трутень. Хоть вы и называете себя «людьми», это в некотором смысле лингвистическая неточность. Люди — это венерианские фалостратосферные киты, у них есть специфическая особенность — пульверизация мыслеобразов, вот на вашу планету и попал один такой. Впрочем, это долгая история…

— Значит, если людей создали вы, бога нет? — вдруг поразила меня догадка.

— Бога? В том смысле как вы, «люди», его себе представляете, нет!

— Я так и знал! Я всегда это знал! — разнервничался я.

— Не спешите с выводами, молодой человек. Дело в том, что есть создатель всего сущего, и создатель этот давно находится под наблюдением и людей, и всех других рас. Он, фигурально выражаясь, присутствует везде и во всём.

— Кто же он? — любопытство совершенно отбило у меня чувство страха, и поглядывая на шестируких (или шестилапых? Не знаю уж, как точнее сказать) собачек позади галактической королевы, я уже начал и сам находить их забавными.

— Бог — это простейшая бактерия. Одноклеточное, явившееся прародителем жизни во Вселенной. Ошибка в том, что люди ищут бога всемогущего и мудрого, а он лишь генетический код, матрица, если хотите. Это самое сложное существо. Вечное. Ему не страшен ни космический вакуум, ни холод, ни огонь. Он лишь трансформируется и руководит всем сущим…

— Бактерия — это бог?

— Именно.

— Но как же тогда ад и рай?

— Понятие об аде и рае — древнейшее заблуждение молодых цивилизаций. На самом деле глупо хотеть жить вечную жизнь в образе человека, каковым вы, например, сейчас являетесь.

— Почему это? — удивился я.

— Как бы вам объяснить, чтобы понятно стало, — она задумалась. В этот момент одна из псин наклонилась к уху галактической дамочки и тихо проскулила что-то мелодичное и тоскливое, — ты прав! — обрадовалась она, погладив подсказчика по лысой головке, — Представьте себе, что вы… ну, например, телега, древняя, сколоченная из неотёсанного дерева телега. Можете?

— Могу, — согласился я, и попытался представить себя телегой. Получилось это у меня с большим трудом.

— Так вот, вы — телега, но, предположим, вы знаете, что есть ещё велосипед, мотоцикл, автомобиль, поезд, самолёт, ракета, и так далее…

Я кивнул.

— Так вот подумайте, зачем вам сохраняться в вечности в виде телеги, когда можно стать, пройдя, конечно, определённые витки развития, самолётом? То есть, я хочу сказать, что человечество сейчас — это мелкие, неотёсанные, разваливающиеся телеги, мечтающие сохраниться в вечности.

— А как же людям стать самолётами?

— Прямо сразу хотите стать самолётами?

— Хотим, — ответил я за всех, словно у меня были полномочия.

— Сразу самолётами стать не получиться. Мало того, я даже не смогу тебе этого объяснить. Твой разум не знает таких моделей и категорий. Но, если говорить примитивно, человек должен стать простейшей бактерией!

— Как! — я ошарашенно уставился на космическую даму. — Стать бактерией?

— Да! И таким образом приблизиться к богу.

— Подождите, подождите! — прервал я собеседницу, — Я хоть и не религиозный человек, но точно помню, что в библии говорилось о том, что человек и так создан по образу и подобию божьему! Про бактерий там ни слова.

— Во-первых в библии ничего такого не говорилось. Там говорилось, что бог присутствует в каждом и даёт ему жизнь. Что, в сущности, несложно проверить. Ты знаешь, например, что в организме любого человека находятся миллионы бактерий? Если бы их не было, никакой жизни существовать не могло бы. Человек не смог бы дышать, переваривать пищу, синтезировать сознание. Или просто умер бы от вредоносных бактерий.

— Как, — опешил я? — значит вредоносные бактерии — это не бог?

— В вашей терминологии, это дьявол. А если говорить научно, это сломавшиеся, износившиеся коды. Бог их подчищает периодически, но на вашей планете их слишком много, из-за психодисбаланса. Многие в галактике считают, что вас вообще проще стереть, чем чистить. Но, впрочем, это не нам решать. Кстати, вредоносные бактерии может синтезировать и сам создатель, как наказание для непокорных. А потому, кто знает, может вас уже начали стирать? Я не могу ответить на все твои вопросы, просто потому что многого сама не знаю.

— А что же ждёт человека после смерти?

— После смерти? Физической, ты имеешь в виду?

— Конечно! — вскричал я нервно.

— Ничего. Забвение и покой, до тех пор, пока где-то в галактике не родится новое существо, которое начнёт синтезировать сознание. Понимаешь, когда галактическое создание, будь то Человеческое или Рутеньное или Дарвандеровое, — она кивнула на фиолетовых собачек, настороживших уши и внимательно слушающих беседу, — заканчивает своё существование, оно отправляется как бы в хранилище, получает определённый номер и ждёт, пока на какой-нибудь планете родится новое существо, которое методом случайной вероятности вскроет его. Тогда сознание обретает новую жизнь. Задача, по большому счёту, в том, чтобы в одну из жизней прервать эту цепочку, и достигнуть нирваны. Тогда, если это случается, сознание обретает своё собственное волновое тело, и уже не отправляется в хранилище, а переходит к следующему этапу, конечный путь которого — стать как можно ближе к богу. Ну, или самим богом.

— Бактерией? — подсказал я.

— Ну, бактерией. Можно и так сказать. Но ты должен понять, что бактерия-бог всё-таки не физический объект. Бог — это одновременно и одна отдельно взятая бактерия, и все существующие в галактике бактерии, и сама идея её. Да, собственно, и сама галактика тоже одновременно и огромная, и микроскопическая бактерия-бог.

— Да-а, — протянул я, — такого я не ожидал. Получается, что всё, чем живёт человек, не имеет смысла?

— Ты о чём?

— Ну, там, накопление богатства, любовь, семья, планы на будущее…

— А-аа, это… это нет, не имеет, — ответила она так равнодушно, что мне стало не по себе. Это что же получается: весь мир, миллионы людей мучаются, страдают, борются, пытаются чего-то достичь, а в итоге всё это не имеет смысла, — Но зачем тогда человеку жить? Всему человечеству? Если всё не имеет смысла?

— Ну, не так уж всё печально, — успокоила меня галактическая дама, — пока человек живёт, он получает удовольствие от самого процесса существования, и это уже немало, а потом каждый имеет шанс и в человеческом обличии достичь нирваны. Вам, людям, правда, это сделать значительно труднее, чем некоторым другим расам, просто в силу физиологических причин, но всё-таки можно.

— А кому проще? — снова разлюбопытничался я.

— Наверное, проще всего Гальваническим Морхам, со звезды Корпи. Рождаясь, они сразу получают весь необходимый багаж знаний, да и живут довольно долго, по сравнению с человеком.

— Сколько же? — я был нетерпелив.

— Около десяти тысяч лет.

— Вот это да! — я прямо позавидовал Морхам.

— Но у людей, с другой стороны, есть масса преимуществ по сравнению с Гальваморхами.

— Да?

— Понимаешь, вся их жизнь — довольно скучное времяпрепровождение. Они занимаются только перепродажей.

— Чем? — не понял я. Мне почему-то думалось, что перепродажей могут заниматься только люди.

— Звезда Корпи содержит огромное количество нефти, а Гальваморхи от природы жадные, алчные до алмазов существа. Но на их звезде алмазов нет. Хоть и есть нефть. Странно, правда?

Я пожал плечами. Какое мне дело до алмазов и нефти? Я что, Березовский?

— Так вот, они от скуки перепродают друг другу нефть. Это очень скучный, длящийся годами процесс, так как Гальваморхи очень жадные, и цену сбавляют неохотно. И потом перепродают они сырьё только друг другу, а кому из них оно, в сущности, нужно? Любой Гальваморх в состоянии добывать до трёхсот галлонов нефти в сутки самостоятельно, используя для этого данный природой хобот и накопительные желоба.

Техники, работающей на производных от нефти продуктах, у них нет, они ею не питаются, да и вообще никак не используют. Но иногда, раз в сто лет, а то и реже, залетит к ним какой-нибудь космолёт и предложит малюсенький алмазик, и вот тогда начинается на Корпи поистине титанический всплеск активности. Незадачливый путешественник за один, даже необработанный, камешек, в состоянии скупить нефти столько, что ею можно без всяких преувеличений залить всю вашу Землю.

Я невольно представил себя обладателем космического корабля и маленького алмазика впридачу к нему. Вот уж я бы разбогател! Сразу представилась мне собственная яхта, маячащая в синих волнах, и загорелая мулатка в шезлонге, и сам я в тёмных солнечных очках, с холодным тропическим коктейлем в руке, сидящий на песке между этих двух чудес света — яхты и мулатки.

— Эх! — вдохнул я мечтательно.

— Ах, да, — опомнилась галактическая королева, — но мы говорили о другом. Гальваморхам от природы даны знания сути жизни, и у них, в отличие от людей, нет такой огромной сферы грехов.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Самый большой, и, в сущности, единственный грех для Гальваморха — это продажа нефти.

— Не понял?

— Парадокс. Но ничто другое для них так не постыдно, как продажа и перепродажа нефти, а такие понятия как убийство, воровство, предательство, подлость и прочее — всё то, что так присуще человечеству — им попросту неведомо, и даже если попытаться им разъяснить эти понятия, они всё равно ничего не поймут. Вот и грешат они себе, перепродавая друг другу «чёрное золото» веками. В каком-то смысле это, с их точки зрения, выглядит примерно так же, как если бы все люди Земли всё время совокуплялись друг с другом, хаотически и без разбора, исполняя самые жуткие сексуальные фантазии. Можно сказать, что звезда Корпи погрязла в разврате таком, что просто жутко описать. Но для человека это пустяки. Как, собственно, и для Гальвоморхов человеческие совокупления лишь рутинная, неинтересная процедура, вызывающая только отвращение и зевоту.

— Жуткое дело, — согласился я, — ну неужели им, кроме этого, нечем больше заняться?

— Нечем. И потом, перепродажа нефти приносит им то же самое наслаждение, как человеку необузданный секс, потребление наркотиков, алкогольная эйфория и прочее, прочее. Только длится их наслаждение годами.

— Кошмар, — сказал я, внутренне позавидовав сладострастным торгашам.

— Так устроена жизнь! — философски изрекла галактическая дамочка. — Ну и, конечно, существа, знающие смысл бытия с самого рождения, под конец жизни, удовлетворившись перепродажей по самые жабры, приходят к процессу интроспекции и достигают нирваны. Многие в галактике мечтают родиться сознанием Гальваморхом, чтобы скорее прервать цепь перерождений и перейти на новый этап.

Нимизира замолчала, и, откинувшись в кресле, посмотрела на меня властным взглядом. Она и впрямь была похожа на богиню. Правда, сидела не на троне, зато позади, словно на древнеегипетских фресках, её покой оберегали собакоголовые стражники.

— Итак, — произнесла она после длительного молчания, — ты спас наследника и за это должен получить сполна!

Я молчал, никак не проявляя эмоций. После всего услышанного я даже не представлял, как мне себя вести. То ли радоваться, то ли горевать. И что для этих космических оборотней значит фраза — должен получить сполна? Может их внеземные ритуалы подразумевают немедленное принесение меня в жертву богу-бактерии? Хотя… могут ведь и наградить.

— Я дарую тебе Флом-Псилихрон!

— Флом-Псилихрон?

— Да. Это очень ценный прибор. И невероятно дорогостоящий. Но здесь, на Земле, ты его не купишь ни за какие деньги. Надеюсь понятно, почему? — она улыбнулась столь обворожительной улыбкой, что всё мужское во мне вскипело и забурлило пузырями страстного желания овладеть высокопоставленной галактической самкой.

Она словно вновь прочитала мои мысли. Зарделась лёгким румянцем, став ещё прекраснее, и тихо произнесла:

— Уверяю тебя, Флом-Псилихрон сделает тебя могущественным, богатым и успешным. Тебе никогда не придётся работать, прогибаться под волю других людей, испытывать нужду.

— Это было бы замечательно, — проговорил я тихо, — но что это такое, всё-таки?

— Смотри, — с этими словами Нимизира достала из сумочки, лежащей на столике между нами, тёмный шар, размером чуть меньше бильярдного. Я придвинулся ближе, дабы рассмотреть подарок. Шар имел три полосы с обозначениями цифр и геометрических фигур. Видимо, аппарат был сложным, и требовал осторожного обращения, — это стандартный Флом-Псилихрон, такой имеет каждый член династии и по традиции должен иметь тот, кто при каких либо обстоятельствах ценой своей жизни спас члену династии жизнь. Ты заслуживаешь его!

— Но как им пользоваться? И что он может?

— Вот инструкция, на русском языке. Прочтёшь, и всё станет понятно. В сущности, в обращении он не сложнее мобильного телефона. А может он многое. Например, позволяет путешествовать во времени на короткие темпоральные расстояния, может раскрывать сознание и придавать силу и мощь обладателю. Лечит от многих болезней, питает жизненной энергией, излучает антиполе, под защитой которого не страшен даже атомный взрыв. И много, много чего ещё.

— Вы сказали, что с его помощью я могу разбогатеть?

— Конечно.

— А как? — этот вопрос интересовал меня больше всего.

— Например, ты можешь переместиться на пару дней вперёд по шкале времени и посмотреть выигрышную комбинацию лотереи, или расширить сознание, изобрести что-то новое, допустим, антигравитационный автомобиль, запатентовать его и всю жизнь получать дивиденды. Да хоть банк ограбить можешь, надо просто… — тут она замолчала, потому что один из инопланетных стражей наклонился к ней и жалобно проскулил что-то, косясь на меня подозрительно, — да, да… — согласилась она с фиолетовой собакой, — ему это лучше не знать.

«У-уу, пёс!» — подумал я злобно, и в этот момент второй собакоголовый предупредительно гавкнул в мою сторону, так, что у меня на спине волосы вонзились в рубашку, словно ёж в кожуру яблока. «Мысли они всё-таки читают» — понял я, и сразу постарался ни о чём не думать. Как только я это про себя решил, в голову тут же полезла такая несусветная пошлятина, что мне стало так стыдно, как, наверное, какому-нибудь Гальваническому Морху после продажи сорока тысяч баррелей нефти компании своих сородичей.

— В общем, возможностей масса, — заключила королева галактического трона, вручая мне шар, — но я настоятельно рекомендую ознакомиться с инструкцией и только после этого использовать.

— Конечно, конечно, — заверил я красавицу-королеву.

— Тогда, может, ещё коньяка? За спасение Великого Принца?

— Не откажусь! — я действительно давно посматривал на манящую бутылку, тем более что разрядиться мне не помешало бы. Фиолетовый пёс, проворно ухватив лапой коньяк, налил с мастерством бармена в грушевидный бокал, и мы с королевой, звонко чокнувшись, выпили.

— Стас и Руслан проводят вас к тому самому месту, где произошла наша судьбоносная встреча, — сказала она как-то очень уж официально, после чего встала, и, не поворачиваясь, вышла из комнаты. Я проследил за ней, невольно скользя взглядом по изгибам грациозного тела, как отважный сёрфингист по океанским волнам. Наверное, поэтому не заметил, как телохранители вновь приобрели человеческий облик. Странно, но никакого, пусть даже самого малого намёка на шов или что-то в этом роде я на их лицах разглядеть не сумел.

— Идёмте, — сказал сухо тот, что был Русланом, и я покорно встал и пошёл к дверям.

— Запомните, — предупредил меня другой мордоворот, Стас, — всё, что вы здесь услышали, не должен знать никто, кроме вас! Понятно, что вам никто не поверит, и всё же держите хорька в норке!

— Чего? — не понял я.

— Язык за зубами, — поправил коллегу здоровяк Руслан, и несильно стукнул того по лбу. Напарник обиженно посмотрел на друга.

— Ну, забыл я, забыл! — огрызнулся он и злобно зыркнул на меня.

— Клянусь, — заверил я. — Никому! Никогда!

* * *

Они подвезли меня точно туда, откуда и забрали. К станции «Цветной бульвар». Странно, но всю дорогу я снова проспал в каком-то полубреду, и проснулся только когда машина остановилась. Я вежливо попрощался с замаскированными пришельцами и зашагал, сжимая в кармане куртки подарок.

«Ну, — думал я, — вот и пришла моя удача. Вот и улыбнулось счастье!»

Вокруг станции стояло оцепление, рабочие выносили разрушенные фрагменты эскалатора, обгоревшие тела, всякий пропитанный копотью хлам. Там было очень много людей с надписями МЧС на спинах. Они то входили, то выходили из зала станции, переговаривались по рациям, орали на рабочих и вообще делали вид, что поглощены работой с головой. Вокруг, за оцеплением, сновали зеваки, рассуждая о причинах взрыва, ругая ментов за то, что допустили такое безобразие в центре Москвы, кляли террористов и поносили правительство. И тут на меня нахлынуло чувство, которого раньше я никогда не ощущал в себе. Такую я почувствовал мощь и власть, словно я не простой смертный, а сам бог. Нет, не тот бог-бактерия, а какой-нибудь Зевс-громовержец, Посейдон! И ещё мне захотелось сделать людям подарок, который они никак не ждут. Я решил предотвратить произошедший несколько часов назад взрыв! А! Каково? Кто такое ещё способен сделать, кроме меня?

Достав инструкцию к Флом-Псилихрону, я нашёл главу о перемещении во времени. Галактическая дамочка не обманула: инструкция и впрямь была проста и доступна даже ребенку. Там было написано следующее:

«Для того, чтобы вернуться назад во времени, вы должны установить темпоральный обод (Белый) в положение 77, а обод Психостимуляции (Красный), должен указывать стрелкой на оранжевый треугольник в основании Флом-Псилихрона. Внимание! Ни в коем случае при перемещении во времени не трогайте средний обод Флом-функции (Синий)!!!

После того, как значения будут установлены, зажмите Флом-Псилихрон между ладоней, так, чтобы темпоральный обод находился справа, а обод Психостимуляции слева. Сосредоточьтесь, и произнесите вслух: ВО ИМЯ ВЕЛИКОЙ ГАЛАКТИЧЕСКОЙ ИМПЕРИИ!!! После чего чётко произнесите дату и время переброски. (Внимание! Флом-Психлохрон настроен на времяисчисление планеты Земля, галактика Млечный путь. Внимание! Максимальное время переброски составляет 125 часов 37 минут — по времяисчислению планеты Земля, галактика Млечный Путь)».

Я сделал всё так, как и было указано, передвинул оба обода в нужное положение, зажал шар между ладоней и дрожащим от предвкушения невероятного голосом изрёк:

— Во имя великой галактической империи!!! 2010 год 12 сентября 12 часов ноль-ноль минут! — и вы не поверите, это случилось! Свет на секунду померк, мир будто лопнул, но тут же возник снова, только теперь я стоял на том же месте, среди идущих по своим делам людей, и станция была цела!!! В ту секунду, когда я появился в прошлом, на меня налетел какой-то мужик с усиками. Он вскрикнул, будто увидел чёрта во плоти, посмотрел на меня наполненными истерическим безумством глазами, и, развернувшись, побежал, хватая встречных прохожих за рукава и тыча в меня дрожащим пальцем. Но прохожие отпихивали сумасшедшего и старались поспешно удалиться от придурковатого паникёра, который хватал ртом воздух, и выкатывал глаза, словно должен был вот-вот взорваться.

Я улыбнулся напуганному до смерти, и помахал рукой, на что тот подпрыгнул как-то нелепо, и, закричав невразумительное «Спасите!!!» кинулся прочь. Я же пошёл к дверям, ведущим в должную скоро взорваться станцию. Чувствовал я себя великолепно. Спасителем мира я себя чувствовал. Мне было подвластно время! Я был богом! Самым настоящим богом!

В будке всё такая же непреклонная сидела рыжая гром-баба и следила за гражданами, проходящими сквозь турникеты. Как и тогда (в будущем, надо полагать) она моментально вычислила меня из толпы, но в этот раз я её не боялся! Это она должна была бояться меня — явившегося сквозь время бога! Я решительно направился к ней. Баба насторожилась, словно вспоминая, кто я такой. Возможно, подумала, что я какой-нибудь случайный её ухажёр из далекой бурной юности, забытый регулярным потреблением дешёвой водки и встречами с начальником смены по ночам после вахты. Она даже привстала, видя мой неподобающий месту величественно-дерзкий аллюр к её кабинке.

— Немедленно прекратите пропускать граждан в метрополитен! — скомандовал я так убедительно, что рыжая громила даже опешила.

— Ээээ??? — произнесла она, бегая глазами.

— Немедленно! — надавил я.

— А вы, гражданин, кто? — старательно выжала из себя блюстительница турникетов.

Я уничтожающе оглядел её с ног до головы, ещё раз оценив всю мощь данного природой тела.

— С минуты на минуту станция будет взорвана! — закричал я. Это услышала не только рыжая верзила, но и ещё несколько граждан, толкущихся возле кабинки. Одна дамочка даже вскрикнула и испуганно попятилась к выходу.

— Вы кто такой? — жёстко спросила баба.

— Говорю вам! Сейчас всё взлетит на воздух! — предрёк я страшным голосом.

Тут я заметил, что рыжая дура снова, как и тогда, тянется к своему свистку и посматривает куда-то за моё плечо. Я повернулся и увидел двух ментов, тех самых, что бежали за мной тогда, в будущем, перед самым взрывом. И тут просвистел свисток. Оба мента резко обернулись в сторону кабинки, и, не медля ни секунды, направились в мою сторону.

— Да что ж ты тупая такая! Швабра ты слоновья! — выругался я на рыжую безмозглую дылду.

— Че-во? Да я тебя… — пообещала тетка и резко встала в своей кабинке, чуть не стукнувшись головой о кабиночный потолок.

Я понял, что опять влип, но что-то нужно было делать. Спасать людей от взрыва. Предпринимать решительные действия. И я мгновенно принял решение. Как и в тот раз, я метнулся к турникету, отпихнул какого-то мужика, крякнувшего что-то пьяно, толкнул бабу какую-то (опять с тележкой), и, перепрыгнув через турникет, ринулся в толпу к эскалатору.

Станция озарилась надрывным свистком, завизжала сбитая мной с ног баба, кто-то инициативный схватил меня за рукав и забасил:

— Поймал паскуду! Скорее!

— Пусти, сволочь! — заорал я, — Пусти, убью!

Но он не отпускал. Тут я увидел, что ещё некоторые граждане устремились на мою поимку. Один из них был огромный пузатый мужик в шапке-петушке. Он приближался стремительно, и я понял, что не успею.

— Пусти, дурак, — взмолился я, — взорвёмся же!

Тут держащий меня инициативный струхнул и ослабил хватку, чем я и воспользовался. Вырвавшись, я побежал в толпу. Преследователи нагоняли. С одной стороны неслись два мента, матерясь в мой адрес просто нечеловечески, с другой рыжая кикимора, расталкивая людей, грозила мне кулаком, тяжёлым, как кузнечный молот, а прямо по центру со злобной гримасой протискивался, используя живот как таран, толстяк в шапке.

И я решил рискнуть. Я достал шар, и, зажав его между ладоней стал выкрикивать:

— Во имя императора, тьфу, чёрт, во имя Великой Галактической Империи!!! Эээ…

Двена… нет, трина… — я никак не мог сообразить в какое число мне нужно переместиться, люди вокруг толкались, не давая сосредоточится и ровно держать шар. Какое-то бородатое чмо задело меня локтем, и ладонь, съехав нечаянно, сдвинула синий средний обод. Тут я почувствовал, как Флом-Псилихрон, на глазах меняя цвет, начинает нагреваться в руках, и нагреваться стремительно. Через секунду я почувствовал, что держу в руках вытащенную из доменной печи раскалённую головешку, шар вдруг завибрировал и пронзительно запищал. Мне стало страшно. Страшно до смерти. Я вспомнил, что было написано в инструкции: ни в коем случае при перемещении во времени не трогать средний обод! Но было поздно. Руки горели, словно прижатые к разогревшейся невероятно электроплите, и я не нашёл ничего лучшего, как запульнуть шар куда-то вниз. Меня схватили, но я, вырываясь, лез вперёд, пытаясь посмотреть, куда же он упал. И я это увидел. Шар катился между поручней эскалатора, он сверкал, как новогодняя петарда и жутко свистел, и в тот самый момент, когда эскалатор закончился и шар упал на гранитный пол, прогремел взрыв. Мощнейшей силы.

Прогремело так, что меня отбросило от самой первой ступени эскалатора, на добрых пять метров. Я опять летел над головами сограждан и снова видел поднимающийся из глубины, словно поплавок из пучины адской бездны, оранжевый чемодан. Это было как дежавю. За чемоданом вверх летели языки пламени, пытаясь ухватить вырвавшуюся добычу. На глазах деформировался эскалатор, изгибаясь, будто пластинка жевательной резинки. Потом я упал, но упал не как в тот раз, мягко приземлившись на царственное чадо, а налетел спиной прямо на банкомат, который, словно кинжал, больно впился углом мне в лопатку. Я увидел, как из тоннеля выпорхнуло облако дыма, такое густое, что сразу в холле стало темно, и сквозь эту темноту и вонь я услышал детский плач.

— Ааааа!!! Ма-ааа-мааа!

Но на этот раз пацан кричал не в моё ухо, а где-то вдалеке. Метрах в семи слева.

— Сынок!!! — раздался женский истерический вопль, — Сынок!!! Где ты?!!!

На ощупь, сквозь тела, я начал выбираться, задыхаясь и кашляя. Грудь сдавило, словно тисками. Я не мог дышать. Ничего не видел, и из глаз текли слёзы. Долго, гораздо дольше, чем в тот раз, я выбирался наружу. Я думал, что, наверное, всё же задохнусь и умру, но в последний момент увидел просвет и выполз на улицу, где, как и в тот самый раз, уже собралась толпа, которую разгоняли невесть откуда взявшиеся служители закона. Меня подхватили на руки и стали укладывать на носики, и тут я увидел в стороне, на ступенях, своих недавних знакомых. На земле лежал тот самый мужик с пузом, что силился меня поймать, в своей дурацкой шапке-петушке. Он прижимал к груди мальчика, в котором я без труда узнал Великого Принца. Возле него стояла королева Галактической Национальной Империи и что-то говорила двум громилам Стасу и Руслану. Я увидел, как они подхватили толстяка вместе с ребёнком на руки и потащили к чёрной машине, на которой несколько часов тому вперёд увезли меня.

И тут я понял всё!

— Не-еееее-т!!! — заорал я, — Это же я! Это я спас его!!! Это мне полагается! Мне!!!

На долю секунды ко мне обернулась Нимизира, перепачканная сажей, и я замахал ей:

— Это я!!! Помните? Я спас его!

Но она равнодушно отвернулась и быстро-быстро зашагала прочь. Тут на меня нацепили кислородную маску и появившийся откуда-то белый, словно ангел, врач, сделал мне укол в руку, разорвав при помощи острого ножичка куртку и пиджак под ней.

— Гады… — прошипел я и отключился.

* * *

Когда я очнулся, у изголовья кровати сидел доктор, в окно светило солнце, но не ярко, а так, через мутную пелену похожих на смог облаков. Врач что-то записывал, расположив на коленях бумаги. Я пошевелился, чем и привлёк его внимание.

— Ну-с, как вы? — спросил он сухо.

— Я? Вы даже не представляете, как, — и тут я заплакал так горько, что меня, хоть и чувствовал я себя вполне хорошо, продержали в больнице ещё три дня.

А когда меня выписали, и я вернулся домой, то первым делом начал копаться в Интернете, на предмет того, как из подручных средств смастерить взрывчатку. Кто его знает, может, у меня есть ещё один шанс поймать удачу за хвост. Я-то думаю, есть. И я им в этот раз уж точно воспользуюсь…

Город

— Мы никуда не придём! Там ничего нет!

Пыль песка лезла в глаза, забивалась в ноздри, а сухой воздух жёг горло. Андрей достал алюминиевую фляжку, и, с трудом отвинтив пробку, хлебнул горячей воды. На мгновение дышать стало легче. Он протянул флягу Ивану.

— Я потом, — отказался тот, и, поправив лямки натирающего плечи рюкзака, двинулся вперёд.

— Сколько мы уже так идём? Ничего вокруг. Пустыня! — Андрей, завинтив флягу, догнал приятеля, — А что если мы так и не найдём город?

Иван ничего не ответил, и даже не посмотрел в сторону Андрея.

— Нет, что-то должно быть! — с надеждой подбодрил себя Андрей.

— Надо просто идти, а не задавать вопросы, на которые тебе всё равно никто не ответит! — Иван вытер мокрый лоб, оставив грязный след от руки.

— А ты знаешь, куда идти? — нервно усмехнулся Андрей, — Может, у тебя есть компас, или карта с указателями?

— Нет!

— Так что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю не трепать попусту языком, а идти вперёд, потому что ничего другого нам не остаётся.

— А с чего ты взял, что мы идем вперёд? — поинтересовался Андрей. — Может, мы как раз уходим всё дальше и дальше в пустыню? Может, нам стоит остановиться здесь, разбить лагерь и ждать?

— Чего ждать? — Иван остановился, и, повернувшись к приятелю, посмотрел на него двумя щёлочками усталых глаз.

— Других людей! — Андрей тоже остановился, и, распрямив плечи, скинул ношу на горячий песок, — Может, нас ищут, а мы сами гоним себя чёрт знает куда?!

— Да кому ты нужен?! Ищут его! — Иван тоже скинул рюкзак и резко сел на песок.

— У нас, между прочим, вода кончается, — заявил Андрей. В последние дни его покинула уверенность, и он сомневался, что то, о чём мечтал всю жизнь, вообще осуществимо.

— Воду мы найдём.

— А вдруг не найдём?

— Всегда находили и теперь найдём! — уверенно ответил Иван.

— Слушай, а что, если города вообще нет? — Андрей полез в карман, достал пачку и, вытянув смятую сигарету, прикурил.

— Конечно, город есть. Просто доходят туда не все.

— А с чего ты решил, что мы дойдём? — от дыма Андрей закашлялся.

— Дойти может только тот, кто идёт. Если ты будешь сидеть и разглагольствовать о том, есть город или его нет, это не сделает тебя ближе к нему.

— Это понятно, — согласился Андрей, — но ведь, чтобы идти куда-то, надо быть уверенным, что место, куда ты идёшь, существует. Разве не так?

Иван откинулся на спину и застыл взглядом в синем небе без единого облака. Справа пылало солнце, но жар уже немного спал. Иван прикинул, что время сейчас где-то около четырёх часов.

— Я видел людей, которые дошли до города! — сказал Иван.

Андрей с усмешкой посмотрел на приятеля, затянулся последний раз и с силой швырнул окурок в океан песка.

— Никого ты не видел, — устало сказал он.

Спустя десять минут они продолжили путь. Иван шёл впереди, и Андрей, устав от однообразного пейзажа со всех сторон, наблюдал, как покачивается оранжевый шнурок на рюкзаке товарища. В горле снова нестерпимо пересохло, и он, достав фляжку, сделал маленький глоток. Воды оставалось меньше половины, а на горизонте не было ничего, кроме белых барханов. Болели ноги, и под тяжестью рюкзака ныла спина.

— Слушай, — сказал Андрей, — ты замечал, что когда у нас кончается вода, то на пути начинают встречаться кем-то оставленные вещи, колодцы и развалины старых поселений. Но когда вода ещё есть, ничего не встречается. Замечал?

— Замечал.

— А почему так?

— Не знаю, наверное, так всё устроено, — Иван пожал плечами.

— А что, если мы остановимся, допьём всю воду, съедим всё, что есть, и никуда дальше не пойдём? Что будет?

— Ничего!

— То есть как ничего?

— То есть так! Ничего не будет. От жажды окочуримся, и всё.

— А я вот думаю, знаешь, как будет? — Андрей выдержал паузу, — Вот мы, например, остановимся сейчас здесь, поставим палатки и за несколько дней всё, что у нас с собой есть, выпьем и съедим. И, знаешь, что будет?

— Что же будет-то? — издевательски осведомился Иван.

— Мы будем сидеть и ждать, когда к нам придёт последний голод и последняя жажда. И когда это случится, мы встанем и из последних сил пойдём. И когда наш лагерь скроется из поля зрения…

— Мы сдохнем! — заключил Иван.

— …Когда лагерь скроется из поля зрения, мы увидим город!

— Что за бред?

— Ничего не бред, — Андрей остановился. Он вперился взглядом в небо, глаза его запылали, казалось он прозрел, открыл для себя невероятную тайну, — только так и можно попасть в город!

Иван развернулся и задумчиво посмотрел на Андрея. Тот исхудал, кожа его загорела до черноты, а может быть, это только казалось из-за слоя грязи. Но глаза его сияли, он и правда верил в то, что говорил.

— С чего ты это взял?

— Ты сам посуди, — Андрей снова полез за фляжкой, — сколько мы идём и ничего. Но когда кажется что всё, скоро конец, когда почти кончается вода и провизия, мы вдруг натыкаемся на поселение, пополняем запасы и идём снова. Мы не рискуем до конца, мы экономим воду, пока не найдём ещё, мы оставляем консервы на самый крайний случай, но когда, казалось бы, этот крайний случай должен наступить, мы вдруг натыкаемся на новую подачку судьбы.

— Что же в этом плохого?

— То-то и плохо! Нужен риск. Чтобы достичь цели, нужно жертвовать своим благополучием. А мы? Мы всего боимся, боимся жажды, голода, боимся, что ночью в палатку заползёт гремучая змея и ужалит. Это же глупо! Если этому суждено случиться — это случится.

— Погоди, — перебил его Иван, — ты всё перевернул с ног на голову. По сути, ты предлагаешь прекратить движение и сесть, сложа руки, ожидая, что всё свалится на тебя с неба?

— Нет! Не это я предлагаю, — Андрей нервно скинул тяжёлый рюкзак и подошёл к Ивану, так что их носы чуть не столкнулись, — ты просто не понимаешь, что двигаться без направления бессмысленно! Я понял этот закон: неважно, сколько ты будешь идти — важно, насколько далеко ты можешь зайти в самом себе! Важно, сумеешь ли побороть свой страх и пойти до конца по канату над обрывом, не имея страховочной веревки!

Иван, сделав шаг назад, тоже скинул ношу, и зло посмотрел Андрею в глаза.

— Ты просто спятил, приятель!

— Нет, я прозрел!

— Ты настолько устал, что тебе проще совершить осознанное самоубийство, нежели, превозмогая трудности, идти вперёд!

— То, что ты называешь движением, только физическое выражение твоего страха! — выпалил Андрей, — Ты просто до жути боишься сам, а в душе, наверное, и в город-то не веришь. Тебя заставляет двигаться жажда, а не стремление достичь города.

— Что ты несёшь, полоумный идиот? Ты вспомни, кто тебя вообще позвал на поиски города? Да если бы не я, ты бы так и сидел всю жизнь там, боясь высунуть голову из ямы.

Андрей хотел что-то возразить, но, ничего не сказав, махнул рукой и отвернулся. Оба молчали довольно долго. Солнце клонилось всё ниже, и ветер стал уже не таким сухим и жарким, каким был днём.

— Скоро вечер, — сказал Иван.

— И что? — безразлично отозвался приятель.

— Хорошо бы сейчас поспать, а ночью продолжить путь.

— Продолжить путь в никуда? — ухмыльнулся Андрей, — А зачем?

Иван посмотрел куда-то вдаль, в сторону солнца, где барханы песка искажались, испаряя жар. Воздух колебался над ними, словно волны эфира. Лицо Ивана, похудевшее и возмужавшее, за время пути отливало бронзой. Андрей посмотрел на друга и подумал, что зря он так с ним, но всё-таки говорил он правду, говорил то, что чувствовал. Ему самому хотелось достичь города, хотя бы даже для того, чтобы убедится, что тот существует.

— Если хочешь, — спокойно сказал Иван, — оставайся. Я пойду один…

— Послушай, — перебил его Андрей, — постарайся меня понять. Просто представь, что я не трушу, и не лень мне, а постарайся представить, что я прав. Что нам нужно действовать от обратного.

— Это глупо! — заключил Иван.

— Откуда ты знаешь? С чего ты взял, что в город можно попасть, ежедневно карабкаясь по пескам? Может, он открывается только тем, кто находится на грани, кто, лишившись всего, просто сильно желает отыскать его?

— Я не понимаю, как можно куда-то прийти, не двигаясь с места? Похоже, ты просто бредишь! Даже если ты говоришь серьёзно, и веришь сам в свои слова — это бред!

— Я могу утверждать то же самое о твоих действиях! — сухо ответил Андрей. Он зачерпнул горсть горячего песка и с размаху швырнул в сторону. Песок рассыпался золотым водопадом, смешавшись с миллионами таких же песчинок, — Ты идёшь вперёд с тупым упорством осла, полагая, что наградой за твой труд станет город. Ты поступаешь так, как поступил бы каждый. А зачем городу стадо упёртых баранов? Так ты никогда его не достигнешь. Если бы только в этом заключался смысл, то любой идиот, не имеющий ничего за душой, а имеющий только воловьи ноги и упорство осла, достиг бы его!

— А зачем в городе такие хлюпики, как ты? Трусы, которые способны только рассуждать, а сделать ничего не в состоянии? Как ты представляешь себе город, полный идиотов, сидящих на месте и ожидающих своей участи? А участь твоя известна: когда кончиться вода и провизия, ты ляжешь под палящее солнце и станешь кормом для ящериц и змей, и ничего другого с тобой не случиться!

— А ты, — равнодушно ответил Андрей, — будешь всю жизнь бродить по пустыне, подбирая объедки и полупустые фляги с горячей протухшей водой до конца своих дней, и ни в какой город ты не придёшь, потому что по-настоящему ты и есть трус! Ты боишься обрубить себе пути к спасению! Тебе страшно…

— Потому что это глупо! Так поступают только недальновидные идиоты! Ведь что, если правда нет никакого города?

— А-ааа!!! — закричал Андрей, — Значит, и ты сомневаешься?!!!

Иван тут же спрятал глаза и со злостью сжал губы.

— Я знаю, что город существует… — начал, передразнивая голос Ивана, вскочивший и принявшийся расхаживать кругами Андрей, — Я видел людей, достигших города… Я то… Я сё… А сам?

Он уставился на поникшего Ивана, который сел на рюкзак, и, вытаращив глаза, уставился под ноги, на горячую желтоватую поверхность. Андрей, видя такие перемены в товарище, замолчал, почувствовав себя глупо. Он достал из рюкзака бутыль с остатками вина, которое они хранили для какого-нибудь торжественного момента, и протянул, откупорив тугую пробку, Ивану.

— Ладно, — сказал он примирительно, — я всё понимаю.

Иван, не глядя, взял бутылку и сделал жадный глоток, лицо его сморщилось: вино было кислым. Но тут же приятное тепло медленно опустилось по пищеводу в желудок, и внутри словно окатило горячей приятной волной.

— Конечно, я не знаю наверняка, — Иван поднял полные печали глаза, и засмотрелся в зеленоватое стекло бутыли. Вина в ней было меньше половины, оно, как и всё в этой пустыне, было горячим, но пить его было куда приятней, чем воду. Иван сделал ещё один маленький глоток и отдал вино другу.

— Надо разбивать лагерь, — сказал Иван.

Андрей кивнул, тоже хлебнул вина, прополоскав сухой рот, проглотил терпкий комок влаги, и начал доставать из рюкзака палатку. Они молча разложили смятый брезентовый домик на песке, вставили телескопические опоры и натянули тросы, закрепив их длинными колышками в песке. В палатке стало прохладнее и уютней.

Приятели расстелили мягкие подстилки и, усевшись на них, перекусили сухофруктами с вяленым мясом. Они выпили ещё по глотку вина и легли спать. Усталость дала о себе знать, и оба быстро уснули.

Солнце плавно садилось за горизонт, и жар спадал. Когда наступила ночь, и в небе, прозрачном и чистом, вылупились маленькими личинками звёзды, стало совсем хорошо. Воздух очистился от пыли, стал прохладным и слегка влажным.

Иван проснулся, когда Андрей ещё мирно спал, уткнувшись носом в рюкзак, свёрнутый на манер подушки.

Он вылез из палатки и осмотрелся вокруг, будто надеясь увидеть что-то новое. Но, в какую бы сторону ни посмотрел, картина была одинакова: гладкие, упирающиеся в горизонт барханы песка, и чёрное небо с крупинками далёких звёзд.

«Где этот город? — подумал Иван, — Как его отыскать? Я же всю жизнь верил, что он существует, всю жизнь знал, что обязательно найду его. Ведь не может так быть, что это только моя неосуществимая мечта? А что, если мне не хватит сил? Что, если закончится вода, и новой мы уже не найдём, и так и останемся в песках навсегда? Может, лучше было остаться со всеми? Там хотя бы есть другие люди, ну и что, что мы жили в яме, там, по крайней мере, прохладно, всегда есть вода и пища, всегда есть люди, пусть и не все они умны и интересны, и мало с кем можно поговорить, но они всё-таки люди, конечно, со своими слабостями и страхами. А тут что?»

Иван лёг на прохладный песок, почувствовав кожей рук приятное прикосновение холодных крупинок. Звёзды в небе сияли ярко, и предвещали завтрашний день таким же сухим и жарким, как и прошедший, как и все долгие дни, которые слепились в голове в один огромный серый ком, Иван представил себя жуком-скарабеем, катящим ком дней, и ему стало так тоскливо, что он закрыл глаза, готовые вот-вот пролиться мокрыми каплями.

«Нет! Ведь мы же не одни такие, — успокоил он сам себя, — не только мы ищем город. Немногие, но уходят на поиски. Да, многие возвращаются, так ничего и не найдя, но они зачастую не уходят дальше десяти километров от ямы, и возвращаются просто испугавшись трудностей пути. Но ведь есть и другие — те, кто ушёл и не вернулся. Я видел таких. И ведь я видел караван!»

Иван и правда видел однажды, когда был ещё ребёнком, караван. Тогда он без спроса убежал далеко от ямы, так что его потом искали всем поселением, и увидел на фоне заходящего солнца, так далеко, что это вполне могло быть лишь его фантазией, медленно идущий караван. Иван с малых лет любил легенды, которые рассказывали поселенцы за вечерним костром. И помнил, что говорилось в одной из них.

«Человек, который увидел караван, сможет найти дорогу в город» — это Иван запомнил на всю жизнь. Сейчас воспоминание об увиденном караване обросло в сознании деталями, и представлялось совсем иначе, оно стало совсем другим. А видел ли он его в действительности? Может, это был мираж, или воображение впечатлительного ребенка нарисовало на горизонте микроскопические фигурки людей на верблюдах, плывущих друг за другом в знойной пустыне?

— Давно встал? — Андрей появился из палатки, потирая сонные глаза.

— Нет, не очень, — Иван поднялся с земли, — ну что, пойдём?

Андрей задумчиво осмотрелся вокруг, остановил глаза на приятеле и уверенным голосом ответил.

— Я больше никуда не пойду.

— Как так?

— Я сделаю, как решил. Останусь здесь, так мне подсказывает сердце.

— Но ведь ты же умрёшь?

— Откуда тебе знать?

— Да тут и знать ничего не нужно. Как вода закончится, так тебе и крышка.

— Пускай так, — согласился Андрей.

— Не дури, пойдём! — примирительно сказал Иван, чувствуя, что друг всё ещё находится под впечатлением их недавней перепалки, — Мы найдём город! Я должен тебе признаться, я однажды видел караван.

Андрей с интересом посмотрел на приятеля. Про караван тот говорил впервые.

— Да? Когда же?

— В детстве. Я тогда далеко убежал от ямы, и увидел караван, идущий на юг.

— Ты знаешь, — засмеялся Андрей, — а ведь я тоже видел караван. Очень давно. Я тоже ушёл от ямы, и сутки бродил по развалинам старого поселения, помнишь, того, где наши охотники нашли древний вертолёт? И уже перед заходом солнца увидел караван.

— Правда? — удивился Иван.

— Да. Я даже побежал за ним, но не успел догнать, они слишком быстро шли, а потом стало темно. Я испугался и вернулся.

— А ты помнишь легенду?

— Про караван? — Андрей закивал, — конечно, помню! Я когда её услышал, понял, что обязательно когда-нибудь отправлюсь искать город.

Ивана очень удивили эти слова, он всегда думал, что это он заразил друга идеей найти город. Андрей никогда явно не стремился бросить всё и уйти из родной обители на поиски таинственного города.

— Почему же ты раньше ничего не говорил об этом?

— А ты? — улыбнулся Андрей, — Да и потом: я был уверен, что мне никто не поверит.

— Значит, если ты, конечно, не врёшь, ты тоже должен отыскать город!

— Я не вру, — посерьёзнел друг, — но только я не верю особо в эту легенду.

— Почему?

— Да потому! Ну и что, что я видел караван, может это и не караван был вовсе, а куча других поселенцев, ищущих новую яму? А если даже это был караван, как это доказывает существование города, и тем более то, что я его найду?

— Не знаю, старшие всегда говорили, что караваны идут только в город, и они знают дорогу туда.

— Может быть, — отмахнулся Андрей, — вот я и проверю легенду на прочность, оставшись здесь.

— Проверишь ценой собственной жизни.

— Пожалуй, это того стоит, — голос Андрея стал совсем серьёзным, а глаза снова загорелись, блестя отражённым в них светом луны, висящей в небе маленьким огрызком сырной лепёшки.

— Ты серьёзно останешься тут?

— Да. Мы разделим всё, что есть, поровну и каждый поступит так, как считает нужным. Ты пойдёшь искать город, а я буду ждать его здесь.

Иван вдруг увидел в своём собеседнике то, чего раньше не замечал. Какую-то внутреннюю силу и убеждённость в своих словах. Он вдруг понял, что это вовсе не слабость, что желание остаться осознано и выстрадано всей душой. А ещё он понял, что теперь он пойдёт один, потому что, как бы ни был убедителен Андрей, что бы он ни говорил, остаться Иван не сможет. Не сможет, потому что не верит, что это правильно, что так можно прийти к цели.

— Сколько у нас воды? — спросил Иван.

— Литра четыре, может, пять.

— Мало.

— Хватит на первое время, — грустно улыбнулся Андрей.

Через час Иван упаковал рюкзак. Они разделили всё, что было, поровну. Иван сначала предлагал Андрею оставить себе большую часть провизии и воды, ссылаясь на то, что тот всё равно не выдержит и пойдёт дальше, и тогда ему понадобятся силы и пища в дорогу. Но Андрей твёрдо отказался. А ещё они допили вино и выкурили на прощанье по две сигареты.

— Я пойду, пока ещё темно, — Иван надел рюкзак. — Учти, еды тебе хватит максимум на неделю, — предупредил он.

— Так оно даже лучше.

— Ну, счастливо, — они пожали друг другу обветренные ладони, и, посмотрев друг другу в глаза, крепко обнялись, и Иван вдруг почувствовал себя таким одиноким, будто уже находился далеко-далеко, за сотни километров от человека, с которым только прощался сейчас, — желаю тебе найти город!

— И я тебе! — ответил Андрей, — надеюсь, мы встретимся там!

— Обязательно, — Иван развернулся и зашагал в ночь. Когда он отошёл настолько, что палатки не стало видно, он скинул рюкзак, достал бутыль с водой, которой у него было чуть больше двух литров, перелил половину в пустую пластиковую бутылку и аккуратно положил на песок.

— Всё равно ведь будет бегать потом, искать, — тихо сказал он, и, закинув свою ношу на плечи, двинулся в путь.

Андрей залез обратно в палатку и лёг на расстеленный спальник. Он начал думать о городе. Легенда, которую повторяли из уст в уста, говорила, что город стоит на высоком зелёном холме, что с одной стороны его закрывает дремучий лес, а с другой омывает море. Что такое море и лес, Андрей знал только по картинкам из древних книг, представить себе местность, сплошь поросшую зелёными деревьями, он не мог. Те деревья, которые он видел, были одинокими, сухими, отжившими свой век корягами, а море вообще казалось чем-то невообразимым. Андрей лежал, и чувствовал, как вино, впитавшись в кровь, разливается негой по усталому телу, и приятная истома окутывает каждую клеточку. Он уснул, не чувствуя ни одиночества ни страха, что остался совсем один, и ему приснился сон, в котором он летал в небе птицей, и видел вдали удивительный город, который сверкал в лучах солнца брызгами холодной чистой воды.

Еда закончилась на восьмой день. Воды оставалось совсем немного, не больше, чем на сутки, включая ту, что оставил в песке Иван. Андрей лежал в палатке, занесённой со всех сторон песком. Он зарос редкой щетиной и совершенно ослаб. Но сожаления о том, что он остался, не было.

— Если город существует, я попаду туда! — сказал он, лёжа с закрытыми глазами.

Он медленно поднялся, разлепив усталые веки, перелил остатки воды во флягу. Фляга получилась неполной. Андрей сделал маленький глоток, вылез из палатки, и, не оборачиваясь на своё обиталище, пошёл в пустыню. Он знал, что уже не вернётся обратно, и все оставшиеся в палатке вещи больше ему не понадобятся. Он шёл, думая о городе, представляя себе, каким он может быть. Порой он просто закрывал глаза, и шёл по горячему жёлтому покрову пустыни, не глядя вперёд, потом снова открывал и видел всё тот же однообразный пейзаж: жёлтые барханы и редкие сухие колючки, послушно ветру катящиеся по безжизненной почве.

Он допил всю воду, и жара, будто почувствовав это, усилилась, подняв солнце в зенит. Андрей упал на потрескавшееся пыльное плато, и сознание зыбкой нитью растянулось в бесконечности. Глаза закрылись, и он увидел кадры своего детства, своих родных, друзей. Он вспомнил, как в первый раз увидел пустыню, показавшуюся тогда ему, маленькому мальчугану, безбрежной Вселенной, таящей множество загадок и тайн, но оказавшейся потом лишь мёртвой, тянущейся на многие километры, пустотой. Вспомнил, как впервые услышал легенду о городе, которая заворожила его. Город манил его, как магнит, он стал каждый день думать о том, как его отыскать, готовил себя к путешествию, которое теперь закончилось, и, поняв это, в душе Андрея зазудела расстроенной струной одинокая тоска. Он бы заплакал, но организм, обезвоженный и усталый, не дал слёз. «Я всё равно найду город!» — подумал он упрямо, и почти уже отключился, но тут услышал какой-то далёкий шум…

Иван лишился палатки ночью. Он проснулся от странной вибрации песка, и услышал самый жуткий звук, который только можно услышать в пустыне. Снаружи, за брезентовой перегородкой переносного жилища, шипели дикие вараны. Их было много, никак не меньше трёх. Но и трёх было достаточно для того, чтобы от него, Ивана, не осталось ничего, даже косточки. Громадные двухметровые твари не брезговали ничем, пожирая всё, что можно разжевать. Человека они разрывали в считанные секунды, как голодные птицы неповоротливого червяка. Страх сковал Ивана, и сначала он, оцепенев, обречённо сел в центре палатки, ожидая нападения. Вараны ходили кругами, учуяв живое существо за тонкой тканью. Они явно собирались полакомиться свежим мясом, понимая, что добыче некуда деться.

И тут Иван вспомнил, что у него в рюкзаке есть одна сирена. «Но если она не сработает, — подумал он, аккуратно доставая из сумки зелёную шайбу, — мне уже ничто не поможет». Сирена была старой, зелёная краска облупилась, и Иван даже не мог прочесть маркировку. Он нашёл её случайно, три дня назад в заброшенной землянке, где спасался от дневного зноя. Там же он нашёл немного воды и вяленого мяса.

До этого дня сиреной Иван пользовался лишь однажды. Всё было просто: надо резко дёрнуть чеку, колечком торчащую из середины шайбы, и, повесив на шею, бежать от варанов как можно быстрее и как можно дальше. Звук, который начинал истошно воспроизводиться сиреной, действовал на психику тварей, как рык голодного льва на стаю трусливых ланей. Рабочая сирена должна визжать минут двадцать-тридцать. За это время нужно скрыться с глаз хищников, а ещё лучше — найти надёжное укрытие. Но ночью это практически невозможно.

Иван надел сирену на шею, и хотел было сообразить, что прихватить с собой, но тут одна из гадин свирепо зашипела, и, ухватив край палатки зловонной пастью, резко дёрнула. Ткань порвалась мгновенно, как лист бумаги. Сердце Ивана сжалось засохшей сливой, и он, увидев нацеленные на него горящие хищной злостью глаза, размером с кулак, дёрнул кольцо. Секунду ничего не происходило, и Иван, уже попрощавшись с жизнью, от страха зажмурился, но тут сирена пискнула, и, включившись, огласила ночь истошным воплем, от которого самому Ивану стало жутко, и по всему телу волосы встали дыбом. Вараны, а было их действительно трое, пригнули морды к песку и как ошпаренные отпрянули от источника непереносимого воя.

Иван выпрыгнул в прорванную дыру, и, заткнув уши, побежал прочь. Он бежал, не оглядываясь, оглашая пустыню на километры вокруг чуждым любому живому существу звуком. Бежал он долго, пока перед ним не вырос гребень песчаной гряды, на который он принялся судорожно карабкаться. Песок осыпался, и Иван скатывался вниз, черпая ртом пыль, он тяжело дышал, и душу его выворачивало наизнанку от орущей на груди сирены, но сбросить её он не решался. Всё-таки спустя время, показавшееся бесконечным, он забрался на гребень, обессиленный и задыхающийся, и тут увидел что-то невероятное. Вдалеке пустыня горела миллионами огней, в сотни раз более ярких, чем звёзды, их было так много, что в слезящихся его глазах они превратились в жёлтое марево.

— Город!!! — закричал Иван, и, встав на пронизанные болью в каждом суставе ноги, пошёл к океану огней.

Его подобрали утром, в километре от дороги. Он был в сознании, но идти уже не мог, просто лежал и смотрел в небо, сознавая что всё-таки нашёл то, что искал, но понимая, что сил сделать последний рывок просто нет. Ему дали воды и свежих фруктов, в мякоть которых Иван вгрызался с таким наслаждением, что по коже бежали мурашки. Сок струями тёк из уголков рта и капал на насквозь пропитанною пылью одежду. Его везли на открытом автомобиле по ровной дороге, мимо красивых домов, среди которых росли зелёные, играющие листьями на ветру деревья. Воздух был таким свежим и чистым, что им казалось невозможно надышаться. И тут Иван вспомнил об Андрее.

— Там в пустыне умирает мой друг! — закричал он сидящему рядом с ним человеку, который с улыбкой смотрел на ошарашенного великолепием города путника.

— Не беспокойся! — закивал мужчина, в уголках решительных глаз которого Иван разглядел морщинки, делавшие глаза мудрыми и глубокими, — Твоего Андрея мы подобрали вчера, на вертолёте, и вместе с ним искали тебя.

— Он здесь? — Иван не мог в это поверить, — Живой!!!

Человек кивнул и добродушно рассмеялся, похлопав Ивана по спине.

— Здесь! Вы оба нашли свой город!

Универсал

(Игрушка гадусов)

— Прекратите, я вам говорю! Хватит! Что вы как яслемыслиши? Это же безобидные животные, они ваших шуточек не понимают.

— Мам, ну мы же играемся в разработчиков, — Глогусс состроил фальшиво-обиженную гримасу, опустив симметричные гирлянды глаз в пол.

— Вы уже взрослые ребята, — строго сказала мама, — а занимаетесь такой ерундой. Ещё раз увижу такое, выброшу ваш «Универсал» на помойку! Он и так у вас, как я вижу, весь поражённый фронтальными завихрениями. Скоро они поубивают друг друга, или плесень алчности досужих фантазий разъест им всю жидкость знаний.

— У них, мам, нет жидкости знаний. Они используют серый гнислюк и электричество.

— Боже! Что за уродов вы растите! Дайте, я выброшу эту дрянь, — мама протянула газальное щупальце к «Универсалу».

Сфинкус с Глогуссом взволнованно переглянулись.

— Ну, мам! Нам остался последний уровень, нельзя его выбрасывать.

— А что такого? — вдруг вступился за брата Сфинкус, — между прочим, в школе на дополнительных занятиях мы тоже растим «Универсалы».

— Да? — от удивления у мамы завибрировали антенулы надбровных дуг. — И что же, вас теперь учат садизму?

— Профессор ПиНокс говорит, что работа с «Универсалом» повышает активность фантазии и способствует общему развитию восприятия бесконечности Гадусов.

Мама подошла ближе к прибору и заинтересованно взглянула в оптический приближающий экран. Найдя одну из зон, над которой только что колдовали её сыновья, она рассмотрела крохотное уродливое животное, озадаченно бродящее вдоль окружности, выжженной на поле желтоватой растительности примитивного покроя, похожего на тот, каким обычно напыляют стандартные панно для плевков семенной секреции.

Животное, бродящее по полю, создано было, по её мнению, настолько диспропорционально, что чувствительный орган, отвечающий за гордость над деяниями отпрысков, вяло сник. Фантазией оба чада явно были обделены.

— И что это значит? Это его жилище?

— Вовсе нет, — Глогусс быстро подплыл к прибору, — живут они у нас, в основном, в кубических сотах, а это мы придумали им головоломку. Мы чертим эти круги на полях, где они выращивают себе корм, и пускаем в общественную инфо-среду слухи, что это дело рук пришельцев из других миров.

— Чего? — мама непонимающе посмотрела на сына.

— Ну, дело в том, что они думают, будто микро-сектор их «Универсала» есть часть бесконечного мира, где на других микро-секторах тоже есть такие же, как они, ну или похожие на них андротипы.

— Какие же это андротипы, — рассмеялась мама фальгильным желобком, что означало крайнюю степень порыва. Если бы вы создали их по своему подобию, ещё можно было бы так назвать ваших уродцев. А так это, скорее — шлангодроиды.

Она еле сдержала приступ тригубного смеха третьей степени издёвки.

— Оболочка выросла ошибочно, — виновато поправился Сфинкус, — я случайно включил водородный биосинтез кварка, и не успели мы и глазом моргнуть, как наши андротипы выпочковались из других подсобных зверьков. Совсем не пригодных для функций «Универсала». Но зато их сознание схоже с нашим. Оно почти такое же. Мы даже дали им намётки лексикона Гадусов и некоторые основополагающие понятия.

— Как же оно может быть схоже с нашим, если они мыслят серым гнислюком и электричеством?

— Мы с Сфинкусом ввели им крайние области предположений и часть фантазийного осмысления в токопроводный шланг.

— Похвально, — урлыкнула мать и её хохолок гордости слегка покрылся фигурными пупырышками.

— Да! А ещё мы создали им сферу веры, дав намёк на то, что они искусственные организмы, — похвастался Глогусс, — и что над ними есть некто всемогущий, — тут он приятельски подмигнул брату.

— Правда, они пока ещё слишком глупы и додуматься до истины не могут. Но некоторые подвижки есть, — сказал воодушевлённо Сфинкус.

— Тогда непонятно, зачем вам морочить их этими кругами ино-микро-секторов?

— Ну, как же! Это прямой намёк! Раньше они думали, что они — центр сущего, и их создал один такой же, как они андротип, с бесконечными возможностями, и что «Универсал» тоже создал этот андротип, — Глогусс пружинисто хохотнул, — потом они долго воевали между собой, потому что некоторые из особей предложили своего андротипа с маленьким набором отклонений. Это было так смешно…

— Да у них и до сих пор есть такие, кто верит в этого андротипа, — добавил Сфинкус.

— Ах, вы хотите, что бы они додумались сами, что они — ваши создания?

— Да, мам. Но они получились всё же глупее, чем мы задали в деку кислоты и ещё, конечно, из-за этих противных зверьков. Очень недалёкие создания. Только и делают, что потребляют пищу и производят отходы. Зато они очень плодовиты, так быстро расплодились по микро-сектору и даже успели сменить видовой код. Наверное, потому что Сфинкус слишком близко расположил энергетический питатель.

— Вижу, — кивнула закрылками мать, — плазменный конденсатор. Тот-то я смотрю у меня нейтрон-машина барахлит. Вы его оттуда выкрутили?

— Ну, да, — оба подростка виновато зашаркали ступенчатыми кранами раскаяния, — всё-таки мы ещё маленькие, чтобы корректно вымыслить правильный плазменный конденсатор. Этот жёлто-карликовый как раз подошёл.

— А почему их микро-сектор шарообразен? Неужели вы не могли придумать что-то более правдоподобное?

— Так удобнее наблюдать, — пожал хоботом признания Глогусс, — видно сразу всё. И потом, в семимерной модели серый сгнилюк не работает. Слишком примитивен.

— Великое начинается с малого, — согласилась мама, — Ну, а какой у вас сценарий развития? И развязка?

Оба подростка тут же оживились, их кварцевые щупальца вспыхнули плёнкой нетерпения. Сфинкус приблизил оптический экран к другой точке рассматриваемого микро-сектора «Универсала».

— Смотри, они уже научились отрываться от поверхности и циркулировать вокруг оси! По нашему сценарию, они должны бросить это бесполезное занятие и начать мыслеобразничать!

Мать приблизила капли глаз к экрану.

— Я опять не пойму. Они что, делают это при помощи механизмов?

— Пока да, — вздохнул Глогусс, — но у некоторых уже есть идеи, схожие с первой стадией осознания.

— Ох, ребятки, думаю, ваши уродцы никогда не достигнут первой стадии осознания, — огорчилась мать, вздув споры печальности, — Они пошли по траектории техноутопии.

— Но ведь завтра у них уже не будет ресурса, — поспорил Глогусс.

— Так они начнут качать ресурсы на других микро-секторах.

— По нашему сценарию, они не смогут до них добраться, Сфинкус поставил ограничитель скорости света для их конструкции, и им придётся использовать горизонт фантазийности. Правда, с серым сгнилюком на электричестве им будет сложно, но если они это всё же сделают, нас с Глогуссом наградят дополнительной ступенью безграничности, — мечтательно завибрировал Сфинкус.

— Интересная задумка, — согласилась мама, погладив смышлёного отпрыска ластой любовного одобрения, — А как они называются? — поинтересовалась она.

— Мы с Глогуссом называем их «Бабложуи-козявочные», а они почему-то назвали себя — «Люди», но это понятие не имеет никакого значения, они слишком глупы, чтобы идентифицировать себя согласно объективности сути.

— Значит, я угадала: они алчные и страстно-размножительные шлангодроиды, а вовсе не андротипы, и, следовательно, по шкале Фигуралиса не могут развить фантазийность в сферу реальных осуществлений. Но ваш опыт похвален. Когда закончите эксперимент, пожалуйста, аннигилируйте свой «Универсал», тщательно, с использованием абсолютного неповторения, а то ещё вдруг эта зараза как-нибудь выживет, и распространится в мусорном баке, как это вышло с «Буклабродами-Писючниками» которых от скуки разработал ваш отец на прошлом тетрабриоле, когда у него был выходной.

— Хорошо мам, — спульсировали дети хором и с новыми силами принялись за свою игрушку, увлечённо вращая антенулы творческих реализаций.

Ферма

Утром я вышел из дома с ощущением полного краха.

В лужах пузырями кипел дождь. На небо смотреть было жутко. Оно походило на гигантский, заляпанный серой грязью пресс, который медленно и неотвратимо движется вниз.

Так и казалось что вот-вот город будет раздавлен, включая всех его обитателей.

Включая меня.

Я добежал до остановки. Джинсы мои безнадёжно промокли до колен. Замшевые туфли потемнели и стали тяжёлой, холодной обузой. В который раз я понял, что живу в отрыве от реальности. Нет, чтобы одеть что-то сообразное погоде. Но возвращаться не хотелось, да и автобус как раз подошёл.

Странно, но людей в нём почти не было. Рабочий день, раннее утро. Обычно в это время автобусы переполнены. Может быть, люди, проснувшись и увидев, что на землю обрушилась давно обещанная библией кара небесная, решили, что и работать им уже ни к чему?

Всё может быть…

Впереди салона прислонился к стеклу какой-то алкаш. Вполне вероятно, заснул он здесь ещё вчера. Вид его был потрепан и заунывен, впрочем, как и у всех утренних алкоголиков. На заднем сидении две женщины средних лет о чём-то тихо беседовали.

Одна из них имела на голове совершенно дикую, нелепую шляпу. Мне даже сначала показалось, что поверх прически у неё посажено огромное птичье гнездо, в котором, раскинув усталые крылья, присел промокший под ливнем ворон.

Женщина, уловив мой взгляд, посмотрела в ответ мутными презрительными очами и что-то быстро шепнула подруге. Та скривила тонкие губы во что-то пренебрежительно-неприятное и обе резко отвернулись от моей персоны.

Я сел к ним спиной. Автобус тронулся. Шины раздавили лужи и те, шипя, выбросили грязные волны на тротуар. Пальцами я мял картонный синий билет с магнитной полоской и задумчиво смотрел в окно. Но о чём я думал? Наверное, о том, о чём и всегда думаю в такие минуты. О неизбежности пустоты вокруг меня.

Вся эта фикция жизни, все эти пассажиры, пешеходы, друзья и подруги, посиделки и праздники, работы, на которых я больше чем на полгода не задерживался никогда, ответственность, стремления, грандиозные планы на будущее. Все эти удачи и промахи, успехи и поражения сейчас казались мне ненастоящими. Несущественными и бессмысленными.

Я и сам казался себе лишь персонажем какой-то нелепой игры, едущим в автобусе неизвестно зачем, неизвестно куда.

Хотя, нет. Тут я обманывал сам себя. Куда я ехал сейчас — я знал.

В стекло хлестали жирные наглые капли. По тротуарам, спрятавшись под зонтами, энергично двигались люди. Смотреть на них было жалко.

Возле подъезда одного из домов, под крышей крыльца, я увидел грустную, лохматую дворнягу. Дворняге некуда было спешить. Она не стремилась сделать карьеру, не пыталась попасть на работу, пролезть в тонкую кишку бытия подальше вверх, где теплее и суше. Она просто сидела и тоскливо смотрела на несчастных мокрых людей, вынужденных бежать по своим делам. В офисы, магазины, супермаркеты…

Постепенно, по мере углубления в город, автобус насыщался пассажирами. И чем больше их становилось, тем активнее становились они. Многие громко и нервно переговаривались по телефонам, выдавая на весь автобус свои заурядные житейские проблемы. Они толкались и занимали освободившиеся сидения. Они ругались. Они смотрели друг на друга враждебно. И мне тоже все они казались глупыми и бессмысленными.

Некоторые из них, наоборот, старались не смотреть никому в глаза. Они лихорадочно листали разноцветные журналы с медийными рожами на разворотах. Изучали гороскопы и советы психологов. Они упивались жизнью звёзд. А звёзды, в свою очередь, самодовольно лыбились жемчужной белизны зубами со страниц и победоносно глядели на серых пассажиров, давая понять всем своим существом, к чему должен стремиться каждый.

И, я думаю, каждый, кто держал в руках подобную прессу, внутренне действительно стремился туда, куда указывали разукрашенные направляющие.

Некоторые читающие были сосредоточенны и внимательны, боясь, вероятно, пропустить мельчайшие детали, другие, наоборот, мечтательно одурманенные животрепещущими картинками светской жизни, благостно улыбались, забываясь и теряя ощущение реальности. Реальности нахождения в обществе пассажиров автобуса.

Вообще я давно заметил: когда люди скапливаются где-либо в большом количестве, они всегда теряют свою естественность. Но каждый по-своему. В некоторых начинает бродить внутреннее напряжение и какой-то странный, почти животный, страх. Другие напускают лишнего отрешённого тумана и высокомерия. Третьи начинают держаться по-деловому, словно находятся на приёме у высокопоставленного чиновника. Четвёртые… да впрочем, не важно. Важно то, что каждый надевает удобную ему маску.

Но зачем? Что он пытается изобразить из себя? О чём думает и к чему стремится? И что при этом испытывает?

Впрочем, какая разница. Всё это вряд ли имеет смысл… — думал я, глядя на залитый дождём город.

К тому моменту, когда я уже подъезжал к нужной мне остановке, в автобусе образовалась жуткая давка и чуть не случилась драка. Какой-то даме другая дама, помоложе, вылила за шиворот холодного дождя с зонта. Поднялся визг и ругань. Смотреть на это было мерзко. Я протиснулся к выходу и выскочил пробкой из почти закрывшихся дверей.

* * *

Мы встретились с Бурковым у входа в кафе с символическим названием «Белочка». Сели за столик у окна. Сразу взяли маленький графин водки и одну на двоих порцию «Селёдочки по-царски» с картошкой и луком. В дополнение к закуске я заказал любимый мною вишнёвый сок.

Бурков тут же закурил и мрачно уставился в окно. Я тоже достал сигарету, но курить не стал. Положил перед собой.

— Льёт с утра, а я, представляешь, ботиночки летние надел, — улыбнулся я и вытянул из-под стола ногу, демонстрируя мокрую вдрызг обувь.

Бурков не среагировал никак. Словно я обратился не к лучшему другу, а к какому-нибудь незнакомому цзен-буддисту в токийском метро.

— Что случилось?

Он опять промолчал. Таким мрачным я видел его крайне редко. А может быть, вообще никогда не видел.

— Ну что? Работает? — спросил я.

— Работает, — наконец отозвался Бурков и опять не уделил мне ни капли внимания, — наливай…

Я наполнил рюмки, и мы, не чокаясь, выпили. Холодная водка сначала обожгла горло и внутренности, а затем, спустя мгновенье, разлилась в желудке тёплым воском. Сигаретный дым тончайшей тканью качался на высоте полуметра от стола. Дождь за окном стал ещё сильнее, так что другая сторона улицы оказалась теперь туманной и совсем неразличимой.

Я взял со стола сигарету, с наслаждением прикурил и выпустил медленно дым, так, чтобы он, словно сказочный спрут, впутался в водоросли сизых волокон над нами.

— Так в чём дело, приятель? Чего ты не рад, если всё работает? — я был слегка растерян.

Прибор, над которым бился мой друг последние пять лет, наконец-то оправдал ожидания. Это должно было вызвать, на мой взгляд, совершенно иную эмоцию, нежели ту, что я наблюдал сейчас.

Он тяжело взглянул на меня, тягостно выдохнул дым, и ответил:

— Мы не понимаем мир, в котором живём.

Ничего удивительного в его словах, в общем-то, не было. Философская грусть, не больше, но произнёс он это так невыразимо опустошённо, что у меня мурашки побежали по спине. Мне показалось, что сама атмосфера вокруг нас вдруг изменилась. Словно мир замер на миг, и, качнувшись, время поползло по иной, неизвестной спирали, словно сквозь нас прошла невидимая волна, изменившая реальность.

«Водка палёная!» — мелькнула у меня догадка. Но я спросил:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы вовсе не те, кем себя считаем.

— То есть?

— Люди. Человечество… Мы вовсе не венец творения, как многие считают. Мы — пешки. Муравьи, бороздящие огромный, титанический муравейник, который и увидеть-то не в состоянии. Не в состоянии осознать.

Он смотрел на меня сумасшедшими, полными отчаяния глазами. Было в его взгляде что-то доселе мне в нём не открывавшееся. Я вдруг заметил, что и внешне Бурков изменился. Щёки его впали, под глазами наметились тёмные круги. И черты его, давно мне знакомые, также претерпели неуловимые трагические перемены. Я вдруг понял, что он как будто постарел на несколько лет, но не внешне. Внутренне.

— Подожди-ка, успокойся, — начал я, — это всё не ново. Такие теории…

— Я всё видел сам! — перебил он меня, — Я видел всё!

— Что — всё? — я совершенно не понимал, о чём он.

— Всё это! — он мрачно окинул взглядом окружающий мир. Полупустое кафе, люди под зонтами, машины, дождь. Всё текло своим порядком. И люди, и дождь, и в то же время что-то было не так.

— Ты можешь подробнее рассказать? Я тебя не понимаю.

— И не поймёшь. Это надо видеть!

— Ну, так покажи, — улыбнулся я примирительно, надеясь успокоить и себя. Вывести из чудовищного состояния мрачной подавленности. Я ещё раз подумал, что, может, водка так на меня подействовала. Или Бурков начал излучать тяжёлый пессимизм? Хотя пессимизмом я заразился, пока ехал на встречу.

Женя Бурков молча уставился в мои глаза, и смотрел долго и внимательно. Мне опять стало не по себе.

— Я, знаешь, не хочу тебе жизнь портить. Незнание в этом случае — благо, — изрёк он наконец.

«А может, он обглотался чего? — подумал я, — Обожрался с ночи грибов, или ещё какой дряни, ну и сглючило человека, с кем не бывает? Вот и несёт всякий бред?»

— Давай выпьем? — предложил я, и тут же налил.

Мы выпили. В кафе вошли ещё два посетителя. Оба в широкополых шляпах и тёмных плащах. Точно как два шпиона из старой голливудской киноленты. Почему-то я задержал на них взгляд. Было в их облике что-то нелепое. Вычурное и неподобающее окружающей обстановке. Один из них внимательно посмотрел в нашу сторону и медленно отвернулся. Они прошли к дальнему столику у стены и сели друг против друга.

— Вон, смотри, какие кенты бывают, — кивнул я в сторону новых посетителей.

Бурков медленно перевёл взгляд на странную парочку. Побледнел. Быстро отвернулся, и, налив себе водки, выпил, словно забыв, что он в компании друга.

— Ты чего? — спросил я.

— Ничего, — тихо ответил он.

— А… я понял, — это, наверное, за тобой шпионят? — я хотел разрядить обстановку и заговорщицки ему подмигнул. Но он моего юмора не оценил.

— Зря я туда полез. Вообще всё зря! — выдал он как-то обречённо, — Человеку лучше не знать таких вещей.

— Да ты расскажешь, в конце концов, или нет, что с тобой случилось? — меня начала раздражать его хмурость и подавленность. Может, и правда мозги набекрень съехали? Шутка ли: столько лет ковыряться в вопросах, которые у другого и в голове никогда не возникнут?

Но он молчал, и молчание затягивалось, погружая меня, и без того невесёлого, в омут унылейшей депрессии. Дождь лил за окном, не прекращаясь. Сигналили машины, омывая бордюры выпавшей с неба водой. Люди бежали по лужам, спасаясь зонтами от косых капель.

— Ну, так что? — не выдержал я, — будешь говорить? Или, может, мне уйти? Зачем ты вообще меня позвал?

— Ну, хорошо, я тебе расскажу, — наконец согласился он, — нужен какой-то пример… что-то похожее… — он на минуту задумался, — Вот: представь себе ферму, где выращивают, скажем, свиней или коров. Как ты думаешь, понимают они, для чего существуют? И как осознают тот мир, что их окружает?

— По-своему понимают, думаю.

— А я вот так не думаю. Свиньи эти родились и выросли в мире, устроенном со всеми для них необходимыми удобствами. Со всей инфраструктурой, требуемой для их жизни. Они сыты, спят в тепле, за ними налажен уход. Ветеринарные обследования. Ну, что там ещё с ними делают? Я не фермер, почём мне знать? Однако единственное, для чего они живут, смысл их существования — это быть кормом для людей. Так?

— Ну, так.

— Так вот представь, что человечество… весь наш мир… это точно такая же ферма. И мы тоже чей-то корм.

— Чей же? Сверхлюдей, что ли? Или, может, как в «Матрице» — машин и роботов?

— Ну, пойми ты. Мы не свиньи, конечно. Мы всё-таки на уровне более высоком. А следовательно, и фермеры наши глобально масштабнее нас. Каждый день каждый человек сталкивается со своим фермером, даже не понимая этого. Думаешь, корова, которую доят дважды в сутки, или сколько там раз в день? Думаешь, она воспринимает это как нечто экстраординарное?

— Ну, знаешь, если так смотреть, то вряд ли, конечно. И всё же доярка к ней приходит. Теребит, извините, сиски. И корова её видит.

— Да-да. Доярка! Именно. Она видит доярку. Ощущает прикосновения, безусловно. Да только доярка для неё — тот же самый объект, что и стойло, что и луг, на котором она траву жуёт. Часть её мира. Постоянная и привычная.

— Возможно, так оно и есть, — я задумался. — Но тогда разъясни, какой продукт вырабатываем мы? И кому он нужен?

Теперь задумался Бурков. Он посмотрел в окно, достал сигарету, и, чиркнув зажигалкой, прикурил.

— Насколько мне удалось понять, ОНИ (он произнёс это как-то странно, с чувством обречённости) питаются нашей эмоциональной аурой. Или как бы это назвать? Нашим внутренним миром. Энергией мозговых волн. Я не биофизик в прямом смысле. А, возможно, нам, людям, ещё неизвестна эта энергия. Они выжимают её из нас, как паразиты. Как плесень, поразившая сыр.

— Кто это ОНИ? Как они выглядят? Ты их видел?

— Мне сложно это объяснить, — он замялся. — Как может объяснить, к примеру, батарейка, питающийся её зарядом сложный технический прибор? Я же говорю, они много сложнее и выше нас во всех отношениях.

— Да… не просто… наверное, тем более если учесть, что батарейка не обладает самоидентификацией, — я ухмыльнулся. — Но мы-то обладаем! И тут есть, ты уж меня извини, некоторые неувязки. Если коровы или свиньи, как ты говоришь, получают свои фермы от людей, в готовом, так сказать виде, то мы, люди, сами весь этот мир себе построили. Ведь так?

— Неужели? — Бурков истерично хохотнул, — ты, может быть, родился на голой земле среди таких же, как ты, голых человеков, и вы дружно за двадцать лет твоей сознательной жизни всё это воздвигли? Откуда тебе известно, кто всё это строил? Кто воздвигал города? Проводил границы государств? И когда вообще начался отсчёт времен? Исторические факты? Доказательства? Телепередачи? Подтверждённые раскопками археологов факты? А теперь представь себе, скажем, программиста, создающего компьютерную игру с определёнными выдуманными им условиями. С чего он начнёт? С большого вселенского взрыва? С динозавров или первой простейшей бактерии? Нет! Он сразу создаст мир, который ему требуется в той точке времени и со всеми подобающими этой точке деталями. Так вот наши фермеры находятся над нами на недосягаемой для нашего понимания ступени. И уж, поверь мне, им построить нашу «ферму» как тебе на салфетке чёртика нарисовать!

— Ну…

— Вот тебе и ну! Иллюзия всё это. Нет, конечно, безусловно, мы сами участвуем теперь в процессе поддержания своей иллюзии, и строим и созидаем её, и капремонты наводим. И как бы открытия всевозможные делаем ежедневно. Сами. Но только именно что «как бы». Да, впрочем, и открытия эти тоже суть — сама ферма. Вот, скажем, Эйнштейн со своей теорией знаменитой. Да кто угодно и как угодно смог бы предложить миру любую теорию. Любую формулу энергии атома. Когда в этом возникла бы необходимость для НИХ! Сам смысл в том, что все эти формулы и теории — условность для нашего мира. Пусть бы E равнялось не mc^2, а две массы на две скорости света в кубе. Какая разница? Всё работало бы точно так же. Или по-другому. И мы были бы не потомками обезьян, что, конечно же, и так само по себе абсурдно, а, скажем, зелёнокожими трёхметровыми муравьями. Всё это значения не имеет! Важны ИМ только наши мозговые волны. Наши эмоциональные заряды. Вырабатываемый нашими мозгами ресурс.

— Вообще-то похоже на бред, Жень. Ну, сам подумай. Это из области утопической фантастики.

— Вот тебе тогда другая сторона вопроса, — он резко посмотрел мне в глаза пронзительным взглядом, — Зачем ты живёшь?

— Ну… — я задумался, — у меня много задач в этой жизни.

— Главная?

— Главная — быть человеком — твёрдо произнёс я, на манер киношных пионеров советского периода.

— А теперь сосредоточься и ответь серьёзно.

— Чтобы жить и наслаждаться жизнью.

— А дальше?

— А что дальше?

— После того, как насладишься. Если вообще это у тебя получится — насладиться. Дальше что?

— Дальше старость. Дети. Внуки. Как у всех людей.

— Вот именно, как у всех! А теперь подумай. Если человек такое высокоразвитое существо. Разумное. Если он не свинья и не корова, не кем-то созданный искусственно самовоспроизводящийся ресурс, то почему от него сокрыта главная загадка жизни?

— Это какая же?

— Вечный вопрос: что нас ждёт после смерти? И для чего мы пришли в этот мир?

— Ты знаешь, наверное, если бы люди знали, для чего пришли в этот мир, если бы были уверенны, что после смерти есть ещё жизнь или что-то лучшее, чем этот мир, они бы надолго тут не задерживались. Наверное, и тогда смысла в этом всём не было бы.

— Верно! Очень верно! В этом-то и есть ответ на твой вопрос. Ты существуешь лишь затем, что бы питать ИХ и плодить себе подобных, и цикл этот должен продолжаться, пока мы ИМ нужны! Ты должен жить, боясь неизвестности, которую несёт смерть, и надеяться на невероятный исход. На рай или какой-то другой загробный мир. А на самом деле смысл твой, и мой, и всех людей — быть источником пищи.

— Хорошо, предположим, это так. Что это меняет?

— Всё меняет! Я не хочу жить, понимая, что я всего лишь биоробот. Нет, скорее аккумулятор, не понимающий, зачем он, и почему, и для чего. Животное, созданное кем-то для того, что бы мучиться, страдать, пылать идеями какими-то, в которых в итоге нет никакого смысла, потому что смысла быть в них не может от того, что смысл только один: я — источник пищи высших существ. Как куры американские в инкубаторах. Знаешь, как их выращивают?..

— Знаю. А ты, наверное, хочешь стать, как ОНИ?

— Думаю, это невозможно!

— Почему же?

— Не знаю ни одного примера, когда свинья стала бы человеком. Хотя обратный процесс довольно часто происходит.

— Ну, хорошо. Пока это всё слова. Теория твоя. А мне ты можешь показать это наглядно?

Он угрюмо уставился на меня. Молча налил водки мне и себе, и сам выпил, не предлагая чокнуться. Я последовал его примеру. Закурив, Бурков с самой серьёзной интонацией спросил:

— А ты уверен, что хочешь этого? Подумай хорошенько.

— Уверен.

— Я думаю, — тут Бурков придвинулся ближе ко мне и заговорил полушёпотом, — это может быть опасно. ОНИ знают всё. И ИМ такие вот «битые файлы», как мы с тобой, думаю, совсем ни к чему. Я же теперь как взбесившийся бык на хорошо отлаженной ферме. Вдруг начну ворота рогами бить или собратьев кусать, заражая «бешенством» своим.

— Ничего, — я улыбнулся, — проскочим.

Честно говоря, все россказни Жени Буркова я воспринял скорее как выплеск многодневной усталости творческого человека, граничащий с лёгкой шизофренией. Но чем чёрт не шутит? Вдруг он прав и действительно всё так и есть. Извечное моё любопытство загорелось жгучим нетерпеливым огнём.

— Поехали, — поднимаясь, сказал я.

Мы, уже стоя, допили остатки водки. Оставили на столике деньги и пошли к выходу. И я вдруг ощутил, что довольно сильно захмелел. Открыв дверь, я пропустил Буркова вперёд и на прощанье окинул взглядом кафе. И взгляд мой почему-то сразу наткнулся на двух широкополошляпых, которые, в свою очередь, пристально, с каменными выражениями лиц смотрели на нас. И было в их облике что-то такое, от чего мурашки пошли у меня по спине. Словно они знали всё, о чём мы сейчас говорили. Хотя, совершенно точно, слышать нас они не могли. Но тут же я себя успокоил, и отнёс причину своего секундного страха к общему депрессивному фону нашей беседы и к водке. Явно палёной водке.

* * *

Дома у Буркова, как всегда, царил беспорядок. Драные обои в коридоре. Стопки технических журналов. Разбросанная обувь, которой не пользовались долгие годы. Разобранные компьютерные блоки. Пыльные приборы неизвестного мне назначения. В общем, нормальная обстановка буйнопомешанного изобретателя.

— Ты убираться не пробовал?

— А зачем? — искренне удивился он, — Тем более теперь…

Мы прошли в комнату, и Женя усадил меня на диван.

— Слушай, а ничего, если мы выпивши? На частоту эксперимента не повлияет? — попытался пошутить я.

Но Бурков был серьёзен, как никогда. Он уложил меня на диван. Намазал виски какой-то жирной кремоподобной дрянью с запахом ацетона, и, подсоединяя холодные металлические присоски к моей голове произнёс:

— Это даже к лучшему. Тебе всё равно придётся уснуть. Ну, как будто уснуть. То, что ты увидишь, будет больше похоже на сон. Я даже не уверен, что увидишь ты в точности то же, что видел я. Думаю, каждый отдельно взятый человек будет видеть ЭТО по-своему, исходя из собственной системы образов, наверное, потому, что похожих определений в реальной видимой нами жизни просто не существует. Но не бойся — ты всё поймёшь.

Он вдруг остановился.

— Подумай ещё раз. Нужно тебе это?

— Нужно, — уверил я его и закрыл глаза.

Очень долго ничего не происходило. Я несколько раз обращался к Буркову, но он только сухо отвечал, что надо просто лежать и стараться не думать ни о чём. Иногда я чувствовал лёгкое покалывание в висках и слышал, как Бурков клацает клавиатурой и мышью, как льёт дождь за окном, как город, залитый водой, живёт своей обычной суетливой жизнью. Шум проезжающих машин. Сигналы гудков. Отдалённые звуки музыки. Обычная городская какофония. Наверное, я задремал. Всё смешалось у меня в голове. События дня, зыбкие эпизоды каких-то не имеющих отношения к делу воспоминаний.

Я стоял у окна и смотрел на город.

«Странно, — подумал я, — когда это я подошёл к окну? Неужели с закрытыми глазами? Или Бурков меня подвёл?»

В оконных рамах не было стёкол, и не было теперь дождя, и ещё над городом сгустились какие-то нереальные бурые сумерки.

Я видел всё под странным углом. Конечно, я уже спал, просто не осознавая этого. Потому как видеть такое можно только во сне. От каждого человека — на улице, в квартире, в вагоне метро глубоко под землёй (и это я тоже видел) словно нить, тянулась извивающаяся жила. Исходила она прямо из головы и была почти прозрачна, поэтому можно было видеть, как ежесекундно внутри неё всполохами возникают и с бешеной скоростью устремляются ввысь разноцветные разряды. Все они имели в основе своей определённую эмоцию. Страх, радость, печаль, стремление быть успешным, желание быстро разбогатеть, вожделение, ненависть, оптимизм, надежду, гордость, скуку.

Эмоций, вырабатываемых людьми, было столь много, и шли они нескончаемым потоком. Особенно живыми казались эмоции молодых. Они выстреливали в высоту яростно, словно трассирующие пули в ночи. От людей преклонного возраста в большинстве своём исходили тусклые медленные разряды. Я видел как тут и там некоторые жилы вдруг обрывались и растворялись в воздухе, а человек, секунду назад лишившийся своей жилы, темнел и исчезал из поля зрения. И внутренне я понимал, что это значило. Это были умершие на моих глазах люди. Выработавшие до конца свой ресурс. Они просто исчезали, не оставляя после себя ничего.

Зато в это же самое время в определённых точках города вдруг возникало свечение, и из бурого неба на эти мерцающие блики, словно хищные змеи, вырывались новые жилы. Они летели к только что рождённым. И самое удивительное, что в этих жилах, только-только нашедших своих носителей сразу, возникали всполохи энергии.

Эмоции младенцев были в основном удивление и интерес.

Но куда тянулись эти жилы? Я поднял глаза высоко вверх, и увидел в небе совершенно неожиданное. Оказалось, что до этого я смотрел не на огромный город, а лишь на малый фрагмент грандиозной, немыслимой картины. Словно с изменённого ракурса я увидел теперь всё совершенно под другим углом. Нити полупрозрачных жил опоясывающих всё обозримое пространство, сходились в одну жирную извивающуюся кишку. Громадная, бесконечная, она уходила на многие миллионы километров в чёрную бездну космоса, и на всём протяжении мерцала всеми мыслимыми огнями. Я видел всё это не человеческим зрением, словно в кино, словно я сам мог регулировать градус наклона. По всей вселенной к другим далёким и неведомым планетам тянулись такие же шланги и нити из них, миллиарды нитей вгрызались в каждую точку этих планет.

Но самым удивительным был тот объект, из которого исходили все эти шланги. Он напомнил мне пульсирующий муравейник, живой и горячий, как тысячи солнц. И на миг я физически почувствовал с ним связь. Будто что-то настолько невероятное, непостижимое моим пониманием смотрело в самую суть меня. И тут я понял, что и от моей головы тянется такая же тонкая жила, сосущая из меня всё, чем я являюсь. Мне стало до того жутко, что я с остервенением начал рвать её, но ничего не выходило. Реально, физически никакой жилы не было. Но я знал, что она есть!

В ушах всё ещё звенело. Я лежал на полу, весь мокрый от пота. Надо мной стоял Бурков. В руке он держал наполовину наполненный стакан.

— На, выпей. Больше, к сожалению, нет.

Я выпил. Это была водка, но лучше мне не стало.

— Это всё, действительно, правда?

— Да.

— Ужасно. Отвратительно и бессмысленно, — сказал я обречённо.

— Теперь они знают, что и ты «битый файл».

— Плевать. Как же отвратительно чувствовать себя кормом…

— Вставай, — сказал Бурков.

Я поднялся с пола и подошёл к окну.

— Но как всё это началось? И когда?

— Когда? Это мне неизвестно. Но я заходил дальше, чем ты. И мне кое-что удалось узнать. Они селекционировали людей. Похоже, что-то изменили в нас на заре цивилизации. Кто знает, возможно, дали нам зачатки разума. Сделали нас теми, кем мы являемся. Знаешь про токсикоз у женщин? Это всё потому, что они вынашивают гибрид человека и чёрт знает чего. Может, какой-то мыслящей медузы. Такое наблюдается у некоторых выведенных искусственно пород собак. Никакие другие животные на планете не испытывают такого дискомфорта при беременности.

— То есть, если бы не они, нас и не было бы?

— Думаю, да.

— Слушай, но что-то ведь надо делать. Как-то изменить это!

— Да. И как же? Я видел, как ты тут размахивал руками, пытаясь вырвать канал.

— Канал?

— Я называю эту штуку каналом. На самом деле это может быть чем угодно. Как ты сам видишь это не физический объект. Вероятнее всего, некий энергетический канал, посредник. Я не думаю, что мы как-то можем освободиться. Говорю же: мы животные на их ферме. Представляешь себе бунт коров?

— Да ты прав. Всё бессмысленно. И потом: нам никто не поверит…

— Это даже неважно, поверят нам или нет. Думаю, нас с тобой, или, по крайней мере, меня, просто изолируют. Зачем на ферме бешеное животное? — тихо сказал он. В глазах его не было ни страха, ни желания вызвать к себе жалость. Там была только обречённость.

— Да брось ты. Какое им до нас дело.

— Не знаю. Ты только увидел общую картину, а я пытался влезть в сам кластер. Хотел понять, какие они. Кто это вообще. И, мне кажется, сработала какая-то защита. Меня пометили.

— Пометили? Как это?

— Сначала мой канал «остыл» и я почувствовал себя совершенно иначе. Таким свободным, каким никогда не чувствовал. Знаешь, мозги начали по-другому работать. Всё стало ясно и очевидно. Но длилось это доли секунд. А потом такая вспышка, в глазах круги. В общем, меня выбросило. Но все последующие разы я уже не мог и близко подойти к этой штуковине. И мой канал теперь какой-то другой. Я это чувствую. Самое страшное, что я его теперь чувствую и без приборов.

— Это тебе может просто казаться. Мнительность.

— Хорошо бы… если так, — сказал он и отвернулся к окну.

— Слушай, давай лучше напьёмся к чертям. Забудем всю эту дрянь. В сущности, что меняет наше знание? Ничего.

— Нет бухла.

— Я схожу. Проветрюсь заодно, — мне хотелось как-то разрядить обстановку. Увести его от этих мучительных мыслей. Да и себя тоже, — а лучше вместе пошли.

— Нет. Давай ты сам. Я пока приберусь тут, — он окинул безразличным взглядом свою комнату.

— Ну, как знаешь. Закуска какая-нибудь есть?

— Найдём, — отмахнулся он.

Через пять минут я уже стоял в очереди в маленьком магазинчике на углу дома Жени Буркова. Впереди меня два алкаша шумно пересчитывали мятые десятки. Им мучительно не хватало нескольких рублей на самое дешёвое пойло. Усталая продавщица раздражённо переругивалась с покупателями. Всё казалось таким обыденным и пустым. И дождь, не прекращая, лил за окнами крохотного магазинчика. И горели в мутных разводах дождя фонари. Но я знал: сейчас каждый, каждый из этих людей подключён к громадной инородной дряни, которая качает из них всё, чем они являются. И знание это было невыносимым.

Наконец очередь дошла до меня. Я взял две бутылки приличной на вид водки и две пачки сигарет. Быстро добежал до подъезда и поднялся на лифте на Женин этаж.

Дверь оказалась закрытой. Хотя я помнил, что он за мной не запирал. И вообще привычки запирать дверь я у него никогда не наблюдал. Довольно долго я звонил, с каким-то тяжёлым, всё нарастающим чувством тревоги в душе. Я знал, что Бурков человек стойкий. И всё же… Мало ли что он мог удумать? Наконец я услышал характерный щелчок замка и облегчённо вздохнул. Дверь открылась, и в проёме я увидел неизвестного мне человека.

— Вы к кому? — спросил он подозрительно.

— Простите… — замешкался я, — я… я, наверное, ошибся…

Но я был абсолютно уверен, что стою сейчас перед дверью Буркова.

— Это квартира пятьдесят семь? — уточнил я.

— Пятьдесят семь. А вам кто нужен?

— Женя Бурков… Он тут… живёт. Вы его родственник?

— Первый раз слышу… — Мужик подозрительно посмотрел на зажатые у меня в руке бутылки.

— Третий подъезд, квартира пятьдесят семь? — ещё раз уточнил я, уже понимая, что произошло нечто невероятное.

— Идите, молодой человек, домой. Никаких Бурковых тут не было, и нет.

— Не было?.. — пробормотал я.

Тут я увидел, что этот тип одет в грязную засаленную футболку с отчётливым логотипом на груди — «МосМясПродукт» под которым была изображена отрезанная голова коровы с грустным взглядом.

— Скажите, — спросил я вдруг, уставившись на эмблему, — а что делают, когда на ферме одна из коров заболевает бешенством?

Открывший дверь посмотрел на меня удивлённо и подозрительно. Проследил мой взгляд и тихо сказал:

— Уничтожают, что же ещё? — и захлопнул дверь.

— Всё правильно, — подтвердил я обречённо, — уничтожают, а её место занимает новая, здоровая корова…

Луч света в тёмном тоннеле души

«Я, мы, наше поколение хочет знать,

ради кого мы жили и боролись.

В чьи руки попадет воздвигнутое

нами здание?!»

Карен Шахназаров «Курьер»

1

Каждый вечер после работы Семён Микаэлович Колосальников заходил в бар «Сирена» выпить кружечку пива. Он садился за столик в правом углу отделанного дешёвым деревом помещения, и, макнув усы в прохладную пену, с наслаждением делал три освежающих организм глотка. После этого в кружке оставалась ровно половина, и Семён Микаэлович аккуратно ставил её на стол, закуривал сигарету и мечтательно, облокотившись подбородком о ладонь, принимался созерцать задымлённое пространство бара.

Он сидел и рассматривал посетителей, многих из которых видел не в первый раз, пускал струйки дыма из-под густых усов и думал о жизни и своём положении в ней. А ведь если говорить откровенно, положение Семёна Микаэловича в жизни было незавидным. Колосальников успешно перевалил своё грузное тело через рубеж пятидесяти и ещё оставался во вполне приличной физической форме. Он не страдал серьёзными заболеваниями, не был лыс, как многие из ровесников, имел отдельную двухкомнатную квартиру недалеко от места работы, и даже автомобиль, который, по-правде говоря, давно покоился в гараже-ракушке и не подавал признаков жизни. Но был ли счастлив Колосальников?

Определённо можно утверждать, что нет! Он не был счастлив. Потому что был он одинок и страдал от этого чрезвычайно. Жены у Семёна Микаэловича никогда не было, не было и детей. Даже незаконнорождённых. Не было любовницы и не было ни одной знакомой женщины, которая согласилась бы хоть раз снизойти до известной близости с ним.

Женщины не любили его. Но отчего это было так, Семён Микаэлович не знал. Может, разгадка сей данности заключалась в лиловой бородавке, разросшейся на картофелеподобном носу горой Фудзи, паломничество к которой частенько ночами совершали прочно обосновавшиеся в его бобровых усах микроскопические насекомые. А может, в том, что был Колосальников крайне скуп и при этом невероятно робок. Наверняка виной любовных неудач мог являться малый рост Колосальникова и кривые, как гороховые стручки, ноги. Или всё-таки «заячья губа», которую он старательно прятал с пятнадцати лет, отращивая усы? А может, скудный, заурядный интеллект соискателя любви был тому виной?

В общем, причин была масса, и, скорее всего, совокупность их и составляла ответ на столь часто терзающий Семёна вопрос — «Почему же???!!!».

А женщин Колосальников, тем не менее, любил. И желал всей душой и всем своим непритязательным телом. Дом Семёна Микаэловича был завален всевозможной печатной продукцией, страницы которой пестрели красотками всех мастей, во всех мыслимых и не мыслимых положениях. Колосальников любовался ими ежевечерне, представляя себе столь откровенные ситуации общения с голубоглазыми ангелочками, призывно взирающими со страниц. И если бы вдруг эти фантазии воплотились в жизнь, и всё было бы заснято на киноплёнку, лосанжелесские порнобароны, увидев сей фильм, совершили бы, наверное, массовое самосожжение, предварительно покаявшись во всех грехах.

Семён Микаэлович допил пиво и тут же заказал ещё одну кружку. Молодая официантка, натянуто улыбнувшись, поставила перед Колосальниковым заказ и поспешно удалилась от стола, вихляя уже заметно поражённой целлюлитом, но все ещё притягательной для многих мужчин грушевидной прелестью. Семён проводил её жадным маслянистым взглядом, тяжело вздохнул, и, окунув усы в кружку, зажмурившись, влил в себя три глотка щекочущего язык напитка.

Когда же он вновь открыл сморщенные изюминки глаз, его взгляду предстала, будто соткавшаяся из воздуха, пьянящей красоты незнакомка. Она сидела за столом Колосальникова на противоположном стуле, и игриво улыбалась.

Колосальников поперхнулся, и из его носа тут же вытекла пенная струйка пива. Впрочем, она сразу растаяла в густых усах, как солёная волна в морском песке. Глаза Семёна заслезились, нос затрясся, словно пудинг в руках неловкого официанта, и он чихнул.

Девушка звонко рассмеялась и, ласково посмотрев на Колосальникова, ставшего красным, как краснодарский помидор, представилась:

— Алёна.

Семён Микаэлович раскрыв рот, всё никак не мог сообразить, что такой красавице нужно он него, игнорируемого всеми особами женского пола, неудачника?

— Семён Микаэлович, — прогнусавил он.

Блондинка Алёна закусила нижнюю губу и лукаво скосила глазки на кружку.

— Пиво любите?

— Люблю, — подтвердил обалдевший Колосальников, дорисовывая в своём воображении изгиб грудей девушки, наполовину скрытых лёгкой джинсовой курточкой. Таких красавиц Семён лицезрел разве что в откровенных журналах, и там они представали преимущественно обнажёнными, а потому ему не составило особого труда вообразить Алёну во всей её природной красе. От этого секундного видения в районе живота Колосальникова что-то затрепетало, и в брюках ожил и налился свинцом скромных размеров отличительный половой признак Семёна Микаэловича. Он, испугавшись, что это может стать кому-нибудь заметно, поспешно придвинул себя к столу, уперевшись брюхом в скатерть, и моментально вспотел.

— А я пью красное вино, — произнесла девушка, и посмотрела на Колосальникова глазами, в которых он увидел южное небо, утопающий в море огненный шар солнца и жемчужины таинственных звёзд. Колосальников вдруг понял, что это и есть тот самый день, тот самый миг, о котором он молил бога всю жизнь. Он хотел вскочить, но, вспомнив о свинцовой тяжести в брюках, остановил себя, и, найдя сумасшедшим взглядом померкнувшею в сравнении с Алёной до полного почти исчезновения официантку, сорвавшимся голосом выкрикнул.

— Вина! Бутылку!

Половина посетителей бара моментально повернули головы в сторону стола Колосальникова и обнаружили весьма странную картину…

2

Лариса работала продавцом уже семь лет. Правда, делала это с большим внутренним напрягом и крайней неохотой. Работа её, надо сказать, не являла собой процесс сложный и непосильный, а была скорее нудной и однообразной, и удовольствия особого не доставляла. Но деньги Ларисе, как и любому человеку на этой земле, были нужны, и она покорно работала.

Магазинчик, где она трудилась в режиме «два через два», находился в спальном районе города.

Практически всех покупателей Лариса знала в лицо, а некоторых даже по именам. Контингент покупателей был самым что ни на есть обыкновенным. Днём основными посетителями были хозяйствующие женщины и молодые родители с детьми. Часто заходили подростки, не достигшие ещё возраста, разрешающего им потреблять алкоголь, но почему-то всегда именно за алкоголем. Ларисе было наплевать, что подрастающее поколение спивается, тем более что поколение это она сильно недолюбливала, а потому с охотой продавала наглым подросткам всё, что те желали. Зарплата её напрямую зависела от выручки, и это было ещё большим стимулом к игнорированию российского законодательства, разрешающего употребление крепких напитков только с двадцати одного года.

Ночью же все покупатели превращались в пьяный сброд, и у Ларисы создавалось ощущение, что во всём городе не существует ни одного трезвого человека. Пьяные покупатели зачастую заводили с Ларисой долгие беседы, смысл которых всегда сводился к просьбе дать «чекушечку» или «поллитру» до завтра, до получки. И Лариса поначалу, будучи женщиной доброй и отзывчивой, давала. Но ни завтра, ни послезавтра деньги за товар ей никто не заносил, а заносили в магазин давешнего просителя в совершеннейшем опьянении, и просили ещё парочку «поллитров» для того, что бы привести его в чувство, и клялись, что как только он придёт в то самое чувство, деньги тут же будут найдены.

Но и тогда, когда Лариса вновь одалживала в дрожащие руки два булькающих сосуда, деньги не находились. За водку приходилось платить из собственного кармана. Так продолжалось довольно долго, до тех пор, пока Лариса не сказала — «Хватит!». Она перестала кредитовать обнаглевших алкоголиков и на все мольбы и демонстрации предсмертных обмороков отвечала твёрдо — «Нет!». Тогда некоторые вконец обезумевшие от яда зелёного змия элементы повадились водку у Ларисы красть. И опять за недостачу платила она свои кровные рубли.

Начальник Ларисы, Сысой Каримович Хачималакян, был человеком жадным, а потому работали в магазине всего две продавщицы посменно, Лариса и Вера, недалёкая хохлушка, приехавшая десять лет назад покорять Москву, но тут же «залетевшая» от первого попавшегося таксиста, разродившаяся сыном Лёшкой и сильно потолстевшая. Понятное дело, что охранника Сысой Каримович нанимать не стал, в целях экономии. Всю бухгалтерию вёл сам, успешно скрывая от налоговых органов большую часть прибыли, а всю ответственность за сохранность товара возложил на плечи Ларисы и Веры. Женщины, конечно, поначалу пытались сопротивляться такому недальновидному положению дел, но Сысой Каримович отвечал просто и доступно:

— Слюшай! Нэ нравэтса — ухады!

Уходить было некуда, и продавщицы, за глаза понося хозяина всем спектром родного языка, оставались трудиться.

Но больше всего опасалась Лариса, что однажды в магазин заявится настоящий бандит, и не просто стащит бутылку дешёвой водки, изобретённой из технического спирта и ржавой водопроводной воды в подвале соседнего дома, а пригрозит дулом чёрного пистолета и унесёт с собой всю выручку за день. И ничегошеньки Лариса сделать не сможет, никак не получиться у неё воспротивиться такому бандиту.

Лариса сидела на стульчике за прилавком и разгадывала кроссворд. Вот уже полчаса она ломала голову над словом из семи букв, к разгадке которого должен был привести простой, казалось бы, вопрос: «Самый известный натюрморт Петрова-Водкина?». У Ларисы уже были две разгаданные буквы в клеточках, вторая «е» и последняя «а», но название картины никак не всплывало в сознании продавщицы.

Может быть, потому, что в фамилии художника присутствовало столь нелюбимое Ларисой слово «водка», вызывающее в ней смутную тревогу и отвращение. Она таращила глаза на шахматную доску кроссворда, и со стороны больше всего напоминала жареного в масле толстолобика на сковородке.

Скрипнула дверь, и Лариса увидела, как в магазин вошли два самых обыкновенных подростка. Внимательно осмотрев их, продавщица идентифицировала покупателей как неопасных, и снова погрузилась в разгадку слова. Краевым зрением она видела, как покупатели, встав у витрины в дальнем углу, о чём-то перешёптываются. Внимание Ларисы к ним угасло, и она, снова округлив глаза, погрузилась в разгадку слова, которое неуловимой бабочкой уже звенело в голове, но никак не вырисовывалось чётко. Не прошло и минуты, как она заметила надвинувшиеся из-за прилавка тени подошедших покупателей, Лариса подняла глаза, и, к ужасу своему, увидела вовсе не тех, кого ожидала увидеть.

Перед ней возвышались двое громил, с лицами, нетронутыми интеллектом, как девственный ландшафт пустыни, до которого ещё не добралась индустриальная цивилизация. Один криво улыбнулся, и Ларисе, конечности которой вмиг онемели, будто наколотые новокаином, стали видны жёлтые кривые зубы, обладатель которых, казалось, и не подозревал о высочайших достижениях современной стоматологии.

Второй мордоворот, наоборот, выглядел крайне суровым и обиженным, как если бы всю жизнь думал про себя, что красив подобно американской кинозвезде Бреду Питу, но вдруг впервые увидел себя в зеркале. Лариса поняла, что все её опасения, столь долго таящиеся внутри трепетной души, были не напрасны.

Кривозубый положил лопатоподобную клешню на прилавок, и, обдав бледнеющую продавщицу зловонным перегаром, прохрипел.

— Деньги давай!

Лариса, и не помышляя ни о каком сопротивлении, открыла кассу, загребла ватной рукой всю покоящуюся там наличность и протянула грабителям. Сердце её в этот момент сорвалось куда-то вниз, как рухнувшая с небоскрёба люлька чистильщиков окон, ноги подкосились, и Лариса, теряя сознание, начала заваливаться срубленной берёзкой под прилавок. Упав, она задела массивным телом картонную коробку с пресервами «сельди атлантической», и за долю секунды до того, как сознание её отключилось, она вспомнила наконец-таки ответ на вопрос из злополучного кроссворда. Натюрморт Петрова-Водкина назывался «Селёдка».

3

Шкиперман Вахтанг очень любил автомобили. Особенно дорогие иномарки. Однако сам он являлся обладателем отнюдь не шикарного блестящего синевой «глазастого мерина», о котором неудержимо мечтал, а синей «шахи», купленной за триста долларов около полугода назад у своего земляка Гоги Цванидзе, который слыл бессовестным аферистом, и имел слишком уж не внушающую доверия физиономию, глядя в которую порядочному человеку тут же хотелось плюнуть туда и навсегда забыть эти маленькие крысиные глазки, багровый клюв носа и отвислые беляши щёк.

Но цена, предложенная Цванидзе, была столь привлекательной, что Вахтанг, хоть и чуял подвох, но купил-таки вожделенный транспорт. Машина оказалась неоднократно битой, а потому ездила с трудом и крайне редко. Завести её получалось не всегда, и для этого требовался особый талант, которого у Вахтанга не было. Впрочем, поездки на ней назвать удовольствием тоже было сложно: по дороге она плыла примерно как прохудившийся баркас в колышущемся пятибалльным штормом море. На каждом микроскопическом камушке её подбрасывало и безбожно трясло, в салоне пахло бензином и тухлой ставридой, а днище было совершенно прогнившим, сплошь в грубых пробоинах, будто атакованный армадой балтийского флота крохотный алюминиевый катерок.

Вахтанг давно мечтал продать её какому-нибудь лопуху, но таковых не находилось. Все, кто приходил на осмотр автомобиля, тут же разворачивались, и решение о купле-продаже поспешно отменяли, не приблизившись к товару и на три метра.

Но сейчас Вахтанг нёсся по дорожному полотну вовсе не на своей развалине. Вот уже неделю как он обрёл должность персонального водителя одного чрезвычайно богатого банкира. Взяли Шкипермана на эту работу по большому блату, а потому работой он дорожил и крайне гордился. Но более всего в новой должности Шкиперман радовался не зарплате в одну тысячу условных единиц, а возможности ездить на шикарном автомобиле «Лексус».

Когда его хозяин — Роман Каримович Барбановский, после всех дневных поездок, переговоров и совещаний возвращался домой, в свою резиденцию на Рублёвском шоссе, Вахтанг был свободен и волен распоряжаться автомобилем по своему усмотрению. Конечно, это время он обозначивал, как необходимое для ухода за машиной, но на самом деле просто гонял по магистралям, воображая себя настоящим владельцем роскошного железного зверя.

За последнюю неделю Вахтанг встретил столько завистливых взглядов из-за стёкол соседних колымаг в свой адрес, сколько не встречал, пожалуй, за всю свою жизнь.

Вахтанг, в очередной раз замечая тоскливо-подавленный взгляд, делал надменное лицо, и, трогаясь с места со скоростью сто двадцать километров в час, уносился ракетой вдаль, оставляя позади оскорблённых и униженных попутчиков.

Но была у Вахтанга одна серьёзная фобия. Он безумно боялся инспекторов ДПС. Боялся животным страхом, как юркий суслик боится проворной змеи, как одинокое дерево в поле боится разящего меча молнии. И объяснить самому себе этот страх он не мог. Все документы были у него в порядке, правил он почти не нарушал, был водителем аккуратным и внимательным, за рулём никогда не позволял себе выпить даже пива, но всё равно, едва на горизонте начинал маячить постовой, едва в зеркале заднего вида вырисовывалась бело-голубая патрульная машина, Вахтанга охватывал страх, пульс учащался, и мысли в голове начинали путаться и метаться, как суматошные куры, застигнутые в курятнике стаей лисиц. И инспектора, будучи в силу профессии людьми чуткими, словно угадывали его состояние и всегда находили, к чему придраться.

Была ночь, Вахтанг еле слышно рулил по окружной дороге, наслаждаясь приятной музыкой, льющейся из дорогой стереосистемы своего (как ему представлялось) «Лексуса». Он даже не ехал, а, скорее, парил птицей в струях попутного ветра, мысли его плавно текли журчащим ручейком в горах Абхазии, и, казалось, ничто не может нарушить его счастье, как вдруг вдалеке на обочине замаячил луч фонарика.

— Ну, ёп твою мать! — не удержался Вахтанг. Он сбавил скорость, но всё равно неминуемо приближался к источнику света. Когда он подъехал совсем близко, луч фонаря упёрся в лобовое стекло, и Вахтанг, зажмурившись, затормозил. Как он и опасался, на дороге стоял инспектор ДПС. И был он не один. Рядом с ним, нагло расставив ноги, покачивался на мысках широкоплечий омоновец с ручным автоматом на плече. Инспектор приблизился к машине, и Вахтанг, в момент потёкший струйками холодного пота, как сжатая ладонью губка, открыл окно и протянул подрагивающей рукой документы.

— Капитан Ефремов, — представился громовым голосом инспектор. Он взял документы, бегло просмотрел их, и, не вернув, приказал, — Выходите!

Вахтанг обомлел. Горло сдавило предчувствие чего-то ужасного, и он, желая было спросить «А в чём, собственно дело?», открыл рот, но вместо запланированного вопроса прошипел сифоновым баллончиком что-то невнятное. Тут к машине угрожающе приблизился второй, с автоматом, и Вахтанг, ещё больше испугавшись, поспешно вылез из салона.

— Что же это вы нарушаете Вахтанг Мамедович?

— Я? Я что? Гдэ? — принялся оправдываться он.

— Да вот же, — злобно улыбнулся инспектор, — пьяный катаетесь, скорость превышаете…

— Я? — искренне распахнув чёрные угольки зрачков, запротестовал Вахтанг, — Да я нэкогда, таварыщ испектэр!

— А ну, на землю! Быстро! — прокричал здоровяк с автоматом полным безумной ненависти голосом, и Вахтанг, не думая ни секунды, рухнул в грязную лужу на обочине сорвавшимся с поднебесья орлом.

— Где гексаген хранишь, сука?!

Вахтанга била дрожь, а разум предчувствовал скорый конец. Ни о каком гексогене он не знал. Он не был террористом, и само понятие терроризма ненавидел всем сердцем.

— Я тебя, гнида, сейчас замочу! — пообещал омоновец.

— Машину мы конфискуем, — спокойным голосом заявил инспектор, — для правительственных нужд.

Вахтанг обречённо уткнулся орлиным носом в холодную жижеподобную глину и заплакал. Тем временем двери его «Лексуса» закрылись, и машина, осыпав рыдающего водителя грязью, умчалась в тёмный тоннель ночи, а Вахтанг остался лежать на обочине выброшенным смятым окурком. Он не знал, что ему делать, как объяснить боссу пропажу машины, как жить дальше?

4

Фиолетов Григорий, по кличке «Шнобель», прозванный так своими бездомными друзьями за специфический размер носа, бомжевал уже пятый год. В тот самый момент, когда Вахтанг Мамедович Шкиперман остановил свой автомобиль у обочины, Шнобель справлял большую нужду неподалёку в кустах. Он-то и увидел всю драму со стороны. Но то, что видел Шнобель, разительно отличалось от того, что видел и пережил Вахтанг Мамедович.

А видел он вот что: сначала на обочине стояли двое парней, лет так пятнадцати. Один из них имел при себе фонарик, а другой, хоть и было уже темно, водрузил себе на нос чёрные солнечные очки. Подростки простояли на дороге довольно долго, и как показалось Шнобелю, высматривали из проезжающих мимо машин те, что были покруче.

Увидев на горизонте «Лексус», один включил фонарик и направил его на лобовое стекло автомобиля. Машина остановилась, из неё вышел водитель кавказкой национальности и покорно встал перед подростками. Тот, что был с фонарём, не переставая светил водителю в лицо, а второй, в очках, что-то бормотал себе под нос. Потом кавказец упал в лужу, и зарыдал как младенец, а подростки, как ни в чём не бывало, сели в машину и укатили в неизвестном направлении.

Конечно же, Шнобелю показалось это странным. Он достал из кармана горстку окурков, выбрал побольше и посуше, прикурил, и, закинув свою поклажу из нескольких хитроумно переплетённых между собой сумок на плечо, отправился к месту сегодняшней ночёвки. Местом этим должен был стать заброшенный коллектор, где три дня назад Шнобель спрятал за ржавой трубой бутылку водки. Его ждал праздник, а потому он тут же забыл об увиденном происшествии и начал думать о чём-то своём.

Кстати сказать, в этот день Шнобель являлся не единственным свидетелем странных событий. Точно так же были удивлены посетители бара «Сирена», обернувшиеся на вопль Семёна Микаэловича Колосальникова, который сидел за столиком в правом углу бара, освещаемый фонариком двумя подростками, он щедро поил и кормил их в течение часа, склизко улыбался, отчего усы его топорщились берёзовой метлой, а в довершение всего устроил посреди заведения пьяный стриптиз под музыку с раздеванием, что вызвало повальное бегство посетителей из бара, подальше от жуткого зрелища. Всё это время Семён Микаэович кричал, что он счастлив, что он нашёл свою любовь и судьбу, и всё это время подростки, еле сдерживаясь от смеха, светили на его неприятную физиономию фонарём.

Почти то же самое приключилось и с Ларисой, скромной продавщицей небольшого магазина. Её лицо тоже попало в лучи удивительного фонарика двух бессовестных подростков. Но этого, к сожалению, а может, и к счастью, никто не видел.

* * *

— Пап, а что это такое? — Денис указал на серебристый предмет, напоминающий карманный фонарик на столе отца.

— Это новая наша разработка, — ответил отец.

Отец Дениса, Иван Александрович, работал в секретном НИИ, работал непосредственно на правительство и новые разработки, ясное дело, не то что забирать домой не мог, но даже и намёком говорить о работе своей не имел никакого права. Однако Иван Александрович правила игнорировал и от семьи своей ничего не скрывал. Он был гениальным ученым, а гении, как известно, люди весьма своеобразные и взбалмошные. Иван Александрович являл собой свет российской современной науки, а потому на все его неуставные действия компетентные органы смотрели сквозь пальцы.

— А она для чего? — заинтересовался Денис.

— Это, Дениска, сложный психотропный симулятор человеческих фобий и влечений, спектрально-фотонового действия.

— Это как?

— Проще говоря, если излучение симулятора направить на человека, он мгновенно считает с коры головного мозга информацию о страхах, или наоборот, сильных эмоциональных пристрастиях, и обратной волной смоделирует ситуацию, в которой фобии либо влечения обретут для испытуемого самую настоящую реальность.

Денис заинтересовался не на шутку.

— Это как так?

— А вот так, — Иван Алексеевич ценил любознательность в сыне и в дальнейшем видел его в рядах таких же видных ученых, каковым являлся сам, — боишься ты, например, пауков…

— Я пауков не боюсь, — обиделся Денис.

— Да я ведь к примеру говорю. Так вот. Боится, например, твой друг Пашка пауков, а ты наведёшь на него луч, наденешь вот эти очки, — он взял со стола очки, похожие на солнечные.

— А очки зачем?

— Чтобы управлять фобией испытуемого.

— Понятно, — смекнул сообразительный сын.

— Ну, так вот, наведёшь на Пашку луч, и он вместо тебя увидит трёхметрового тарантула.

— Вот здорово! — искренне обрадовался Денис.

— А, надев очки, — продолжил Иван Александрович, — ты ещё и сможешь тарантулом управлять.

— Круто! — сын с восхищением посмотрел на отца. У него уже сложился в голове план сегодняшнего вечера, который не предвещал сначала ничего интересного, — Ты, пап, молодец!

— Спасибо, сынок, — улыбнулся родитель, в душе которого разлился мёд сыновнего признания.

— Там, кстати, мама такой вкуснятины наготовила, — Денис кивнул в направлении столовой, — а ты ещё ничего не ел. Всё работаешь, ни на секунду не отвлечёшься. Иди скорее, пока не остыло.

— Да? И правда, — Иван Александрович вспомнил, что сегодня успел только позавтракать. Он встал с кресла, и, потрепав ласково сына за шею, направился в столовую, где любезная супруга его сервировала стол. «Какой сын-то у меня заботливый растёт» — думал Иван Александрович, усаживаясь за стол.

Денис же, не медля ни минуты, сгрёб очки и фонарик в карман, и, схватив телефон набрал номер своего приятеля Пашки.

— Привет! Слушай, а ты пауков боишься?…

Марс атакует, или Секретный генерал и психосолдаты

На диване лежать было удобно и необычайно приятно, но я всё-таки встал. С большим трудом. С большим трудом добрёл я до ванной, и, разлепив глаза перед зеркалом, уставился на свое измождённое лицо. Стекло зеркала было в матовых точках, оставленных испарившимися брызгами воды, и сквозь хаотичные пятна лицо моё выглядело ещё более подавленным и унылым.

Надо бриться.

Я намылил щёки маленьким розовым обмылком, и принялся скрести по ним давно затупившейся безопасной бритвой. После я умылся, почистил зубы, и, зевая, побрёл на кухню курить.

Не обнаружив ни одной целой сигареты среди кучи разбросанных по всей кухне пачек, я тоскливо открыл дверцу холодильника и уставился в него, почёсывая щёку. Холодильник был пуст. Нет, конечно, кое-что в нём имелось, но продуктами этими (если это вообще можно назвать продуктами) питаться было в высшей степени ошибочно, да и попросту глупо.

На верхней полке лежала почерневшая и сморщенная, как мумия Тутанхамона, крошечная морковка, а рядом с ней покоился, изогнувшись пирогой, тонкий ломтик сыра, который за время своего пребывания в холодильнике успел стать целым миром для разросшейся на нём плесени. Вскрытая банка шпрот содержала скукоженный трупик безголовой рыбки, источая запах смрадного тлена. Я брезгливо задвинул её вглубь холодильника. Ниже стоял полупустой пакет прокисшего на прошлой неделе молока и пол-литровая стеклянная банка с убогой, местами порвавшейся этикеткой, на которой было написано «Солянка по-славянски».

Содержимое банки выглядело настолько ужасно, что, пожалуй, подходило под сравнение лишь с тем, что люди оставляют в уборной, съев накануне незрелых слив. И, самое удивительное, я никак не мог вспомнить, как ко мне в дом попала эта солянка. Кто мог такое приобрести? Разве что в горячечном бреду человек смог бы додуматься купить сей продукт.

Я закрыл холодильник, и именно в тот самый момент, когда дверца соприкоснулась с корпусом охладительного аппарата, в прихожей раздался звонок.

Я, по правде сказать, никого не ожидал сегодня, да и был не одет для приёма гостей, и первой мыслью было не открывать дверь, потому как сразу понял, что это наверняка кто-то по ошибке нажал на кнопку звонка.

Но минуту спустя звонок раздался снова, и на этот раз он был возмутительно требовательным, наглым, и раздражающе длинным. Я двинулся к двери, и, решительно крутанув засов, открыл дверь.

На лестничной площадке стоял человек в чёрном, и, видимо, очень дорогом костюме. В руках он держал жёлтый конверт.

— Вам кого? — раздражённо спросил я.

Человек внимательно осмотрел меня, и хоть я был виден ему лишь наполовину высунувшимся из-за двери, меня вдруг пронзило ощущение, будто стоял я перед ним совершенно голый и униженный, как больной на приёме у венеролога.

— Вас! — ответил он уверенным, твёрдым, как гранит, голосом.

— Э-эээ… меня? — я изумился.

— Вы Семён Поликарпович Рамс? — сказал он скорее утвердительно, нежели вопросительно.

— Я.

— Разрешите пройти, — и с этими словами он, оттеснив меня вместе с дверью внутрь квартиры, нагло проник в прихожую, но ни на секунду там не задержался, а уверенно прошёл в комнату, прямо в обуви, и встал около окна.

— Простите, — опешил я, — вы, собственно, кто такой?

Но на мой вопрос он не ответил, а протянул мне конверт, и сказал:

— Прочтите!

Я, как был в одних трусах, взял конверт, интуицией своей предчувствуя катастрофу, порвал его и достал сложенный пополам листок. Развернув бумагу, я прочёл следующее:

Уважаемый Семён Поликарпович!

Извещаем вас о том, что сего числа (девятого июля две тысячи пятого года) вы назначены главнокомандующим секретной армии космического президентского батальона психофобных бойцов белых беретов. И немедленно должны прибыть с подателем сего в генеральный штаб секретной армии, для проведения подготовки, необходимой для ведения военных действий против марсианских захватчиков.

Генерал секретной армии Российской Федерации Двужуков Е. Е.

Сама бумага была выполнена с отменным канцелярским изяществом и вкусом. Сверху листа был мастерски перфорирован российский герб, а по дуге его огибала летящая ракета.

— Что это? — изумился я, — Шутка?

Человек в костюме скептически посмотрел мне в глаза, после чего, повернувшись к окну, слегка отодвинул занавеску, и, взглянув куда-то вниз, безжалостно произнёс:

— Одевайтесь! Через пять минут я жду вас у подъезда.

Он вернул занавеску на место, и, более не глядя на меня, направился к выходу. Хлопнула дверь, и я остался один.

«Что это такое? Что делать-то? Даже если это не шутка, то ведь и правдой быть никак не может, — нервно подумал я, — хотя бы даже потому, что в марсианских захватчиков я ещё готов поверить, но вот в то, что меня назначили главнокомандующим секретным батальоном — никак».

Мне 37 лет, я холост, высшего образования нет, в армии я не служил по причине болезни желудка, ничем особенным никогда не выделялся, учился плохо, часто и неумеренно пью, и к тому же сегодня ничего не ел…

Но, с другой стороны, мне вдруг стало до жути интересно разоблачить этого наглого типа в костюме, которого я прозорливо начал подозревать агентом передачи «Скрытая камера». Ведь если это так, и меня ни с того ни с сего угораздило попасть под взгляды скрытых объективов, то с этого вполне можно было бы что-то поиметь, в смысле материальной награды. А потому я наскоро оделся, выпил из-под крана холодной, противной на вкус воды, от которой у меня тут же началась икота, и побежал по лестнице вниз, навстречу своему негаданному счастью.

Тип в костюме, как и обещал, ждал у подъезда. Он усадил меня в огромный чёрного цвета автомобиль с тонированными стёклами, и мы поехали, скрипя шинами, по асфальту, под пристальные взгляды вечно сидящих во дворе старушек. Икота, мучившая меня, пока я спускался по лестнице, теперь прошла, и я, иногда громко бурля сырой водой в пустом желудке, сидел молча, в предвкушении разгадки и приза за причинённые мне неудобства.

Всю дорогу мой утренний гость молчал и смотрел на мелькающие за окном городские улицы. Машину вёл шофёр, такой же молчаливый и пасмурный, а я всё пытался, ненавязчиво обшаривая глазами внутренности салона, отыскать маленький глазок камеры. Впрочем, это мне не удалось, но, зная современное развитие технологий, я и не удивлялся. Современная техника дошла до того, что снимает в режиме реального времени развитие зародыша, что уж говорить о простой скрытой камере, размер которой может быть с булавку.

Однако меня насторожил тот факт, что машина, проехав по Никольской улице, беспрепятственно въехала в ворота Кремля, и, замедлив движение, подкатила к одному из зданий с чёрными дверьми. Тип в костюме вышел из машины, и, повернувшись ко мне, попросил следовать за ним. Я, испугавшись, сам не зная чего, поспешно вылез и покорно пошёл следом. Встречавшаяся на пути охрана также беспрепятственно пропускала нас, даже не спрашивая документов, а лишь почтительно отдавая честь моему провожатому.

Наконец мы подошли к дверям лифта, и мой утренний визитёр, достав из кармана какой-то миниатюрный предмет, прижал его к панели на стене. Двери открылись, и он взглядом приказал мне войти в кабину. Сам он зашёл следом, и, также приложив к панели в кабине свой хитроумный ключ, набрал комбинацию цифр на маленьком дисплее слева. Двери закрылись, и кабина лифта беззвучно, но очень быстро, о чём явственно просигналил мой больной желудок, начала опускаться вниз.

Лифт ехал долго, и я, пытаясь подсчитать, сколько с такой скоростью и за столь длительное время можно проехать этажей, ужаснулся получившейся в моей голове цифре.

— Неужели это правда? — спросил я пересохшим горлом, и, побледнев, посмотрел в сторону таинственного человека.

Тот лишь едва заметно кивнул, но, весьма возможно, мне это показалось, так как именно в этот самый момент лифт резко остановился, и, не медля ни секунды, распахнул двери.

Мы вышли и попали в огромных размеров зал. От самого порога лифта шла красная ковровая дорожка, и в самом её конце я, прищурившись, разглядел стол, за которым сидели двое.

Мой провожатый, поравнявшись со мной, повёл меня к этому столу.

Уже на подступах, когда до сидящих за столом оставалось каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят шагов, я панически узнал одного из них.

Это был президент. Он сидел в точно такой же собранно-расслабленной позе, положив руки на стол, в какой его обычно показывают по телевизору в новостях. Второго я никогда в телевизоре не видел, но почему-то сразу понял, что человек этот очень влиятельный и авторитетный.

Второй был одет в мундир с генеральскими погонами, а рядом с его ладонями размером с медвежью лапу, лежала зелёная фуражка. Сам его вид поражал своей колоритностью, и в нём чувствовалась харизма героического человека, прошедшего тяжёлые испытания судьбы. Он был абсолютно лыс, у него не было ни усов, ни бороды, зато лицо вертикально пересекал чудовищный шрам. Шрам поразил лицо слева, начинаясь от самого темечка, он пересекал левый глаз по центру и заканчивался на подбородке, искажая траекторией мужественные губы. Левый глаз был закрыт, и закрыт явно навечно.

Однако шрам, как ни удивительно, не делал лицо человека отталкивающим и неприятным, хотя, конечно, и красоты не добавлял.

Мы приблизились к столу, и я поймал себя на мысли, что как загипнотизированный рассматриваю шрам незнакомца. Он это тоже заметил, и вдруг, неожиданно добродушно улыбнувшись, сказал:

— Было дело.

Я, будто очнувшись, заморгал глазами и хотел было извиниться, но вместо этого только тихо прошипел что-то, тут же оборвав себя. Мой речевой аппарат, видимо ещё не адаптировался к произошедшим со мной событиям, и подчиняться мне отказался.

— Да вы не нервничайте Семён Поликарпович, — добродушно сказал президент и встал со своего кресла. Он протянул мне руку, и я, словно во сне, пожал её своей дрожащей ладонью. Рукопожатие президента было крепким, и вовсе не надменным, а скорее наоборот, тёплым и приветливым. Человек в мундире тоже встал и протянул свою лапищу. Я боязливо положил туда свою ладошку и тут же утонул в его мягких и тёплых пальцах.

— Двужуков Еремей Ермолаевич, генерал секретной армии, — представился он.

— Рамс Семён Поликарпович, — пропищал я.

Президент и генерал сели на свои места, а я остался стоять перед ними, так как сесть было некуда, да я бы и не осмелился присесть, имея такую высочайшую аудиенцию.

— Вы, наверное, шокированы нашим сообщением? — спросил Еремей Ермолаевич и взглянул на президента, весело сверкнув глазом, — но ничего, сейчас мы вам всё объясним, и вы, надеюсь, успокоитесь и примете для себя правильное решение относительно нашего предложения.

Я хотел было ответить, что всецело согласен с этими словами и полностью их разделяю, как вдруг в животе у меня пронзительно заурчало, и звук этот, троекратно увеличенный акустикой зала, взметнулся к потолку и обрушился на двух чиновников высочайшего ранга жалобно-истошным воплем пойманного в капкан зверька. Тут я увидел, как у президента удивлённо расширились глаза, а генерал рефлекторно вздрогнул и поёжился.

— Из. из…вив… и…вините — начал заикаться я, — так вышло… так получилось, что я не ел давеча… пил воду… из-под крана… и вот… — я развёл руками и жалобно уставился в пол, сгорая от стыда.

— Ну, коммунальщики! — вдруг злобно произнёс президент, — Я им покажу, как народ травить!

— Да мы вас сей же момент накормим, — добродушно улыбнулся генерал Двужуков, и от его слов в теле моём на мгновение разлилось что-то тёплое и приятное, как если бы я залпом выпил стакан портвейна.

— Накормим, накормим, — заверил президент, — но сначала о деле. Это много времени не займёт, а я пока распоряжусь.

Он достал из верхнего кармана пиджака серебристую авторучку, и, провернув колпачок, сказал в неё.

— Обед на четыре персоны по форме двенадцать в комнате для гостей.

Тем временем меня кто-то легко тронул за плечо. И я, испуганно обернувшись, увидел своего давешнего провожатого, о котором уже и думать забыл. Он же где-то раздобыл стул, поставил его передо мной и жестом пригласил сесть. Я сел, а он молча и бесшумно удалился по ковровой дорожке в направлении лифта.

— Итак, — начал генерал, — для начала вам следует знать, что в обозримой нами галактике люди — не единственный вид разумных существ. Нам это известно давно, и, по понятным причинам, правительство не разглашает это всенародно, во избежание паники. Но, я думаю, вы посещали кинотеатры или смотрели фильмы по телевизору, в которых данная тема затрагивалась неоднократно и потому повторяться не стану.

Я кивнул.

— Отлично. Теперь конкретика, — он сделал долгую трагичную паузу, и собравшись, сухо и жёстко произнес: — Марсианские полипы угрожают земле войной!

Тут я заметил, как тревога подёрнула его правый глаз. Он говорил без толики юмора, абсолютно серьёзно.

— Но война эта, — продолжал он, — имеет совершенно иной характер и не имеет ничего общего с войной в её земном понимании. Дело в том, что марсианские полипы собираются уничтожить весь человеческий род одним махом, весьма хитроумным и в то же время коварным, безжалостным образом.

— Как известно, — продолжил его мысль президент, — человек напрямую зависит от солнечной энергии, без солнца человечество погибнет за очень короткий срок. Никакие технологии не в силах поддерживать жизнеобеспечение планеты в условиях отсутствия светила.

Я снова утвердительно кивнул.

— Марсианские полипы — существа иной природы. Им абсолютно всё равно, какова удалённость их планеты от солнца, они живут за счёт концентрации психоволн, излучаемых интроспектральными ластодифузоидами, населяющими вакуум Вселенной. И они решились на жуткий для всего человечества шаг. Они продублируют орбиту Земли относительно Солнца с пятидесятипроцентным отклонением таким образом, что сама планета Марс полностью и навсегда скроет от Земли светило…

— Грубо говоря, — перебил президента генерал Двужуков, — вместо Солнца землянам будет виден лишь чёрный круг планеты Марс, затмевающий половину неба.

Я вдруг невольно представил себе эту картину и ужаснулся. Прямо апокалипсис какой-то.

— Но что же делать? — спросил я, и голос мой дрогнул.

— Вот это совершенно правильный вопрос, — обрадовался генерал и подмигнул мне здоровым глазом, — тут-то и пригодятся ваши способности.

— Мои способности? — не понял я.

— Вы и сами не подозреваете, какими способностями обладаете, Семён Поликарпович, — сказал президент, и в его голосе я почувствовал уважение к своей жалкой персоне.

— Не подозреваю, — честно ответил я. Из всех своих способностей я бы выделил, пожалуй, только способность долго и беспробудно спать, долго и беспробудно пить, лень и нежелание работать, если это, конечно, можно назвать способностями.

— Ваш мозг способен концентрировать психоволны и осуществлять изменение консистенции уплотнения пространства в ту или иную сторону!

— Чего? — не понял я.

— Проще говоря, вы можете воспрепятствовать марсианским полипам осуществить уничтожение всего живого на Земле.

— Но как? И почему я?

— Это не столь важно, — генерал махнул рукой и придвинулся ближе ко мне, — Вы, и ещё две сотни психобойцов, направив мощь своего разума во Вселенную, станете непреодолимым барьером для марсианских полипов. Эта война будет сложной и продолжительной, но мы верим в победу, и знаем, что в этой схватке одержим верх!

Я, вылупив от изумления глаза, смотрел то на президента, то на генерала, и решительно ничего не понимал. Что я должен делать? Какая схватка? Какие психобойцы? Какие полипы?

— Но что же конкретно мне нужно делать?

— Вы должны, — медленно начал генерал, — всегда и везде, и днём и ночью, и зимой и летом, в болезни и здравии, должны думать!

— Думать?

— Да, думать только об одном.

— О чём?

— Вы должны думать и хотеть лишь одного: чтобы Марс не смог осуществить свой план, чтобы он ни на йоту не приблизился к орбите Земли, и чтобы он никогда не закрыл от нас Солнце!

— И всё?

— Вы полагаете, этого мало? — изумился генерал, — Ваш разум настолько силён, что этого будет больше, чем достаточно. Да ещё к тому же одновременно с вами об этом будут думать две сотни таких же паронормальных психобойцов! Полипам ничего не останется, как сдаться, а мы тем временем разработаем ультрасинзитивное оружие и истребим их! К сожалению, наше оружие — пушки, автоматы атомные бомбы, генные вирусы и прочие средства поражения противника им не страшны…

— Пытаться убить марсианского полипа, — перебил президент генерала, — при помощи пулемёта примерно то же самое, как мечтать причинить человеку смертельную рану, кидаясь в него шелухой от семечек.

— Но, я думал, что мне придётся лететь на Марс, сражаться, как настоящему солдату! — во мне вдруг проснулся дух героизма и я почувствовал себя готовым на всё ради спасения Земли.

— Ну что же, раньше люди дрались дубинками, потом придумали лук и стрелы, затем мушкеты и ружья, и так далее, далее, далее… И с каждым годом всё более изощрёнными становились методы и орудия войны, современными учёными созданы тысячи истребителей и ракет, способных в одночасье уничтожить всю нашу планету, и человек полагал, что угрозы бояться ему неоткуда, ан нет! Нашлись силы и ударили нам под дых, но и мы не лыком шиты!

— Итак, готовы ли вы послужить отечеству в частности и планете в целом? — генерал произнёс это так торжественно, что я, не удержавшись от переполнявших меня чувств, встал и, приложив ладонь к виску, ответил:

— ГОТОВ!!!

В этот момент в зале со всех сторон загремел российский гимн, и президент с генералом тут же поднялись со своих кресел. Мы стояли и слушали великую музыку, и я чувствовал, что желудок мой звучно подпевает, вторя мелодии, но музыка была настолько громкой, что слышал его только я сам.

Потом меня проводил в комнату для гостей мой утренний гость, который, узнав о том, что я безоговорочно согласен принять на себя командование психобойцами, пожал мне руку и обнял по-отечески. Звали его Дмитрий Чемерзяк, он был майором секретной службы, ходил под покровительством самого Еремея Ермолаевича Двужукова, и искренне любил родину.

Всё это он рассказал мне за столом, в комнате для гостей, где был накрыт стол. В тот день я наелся и напился так, что смутно помню дальнейшее проистечение событий. Так как вся еда и питье были за госсчёт, и платить ни за что, естественно, было не нужно, мой организм сам собой вместил в себя столько всего съестного и алкогольсодержащего, что окончание вечера я не помню вообще.

Дома я проснулся в обнимку с двухлитровой бутылкой водки «Пшеничная». Я встал и тут же изрядно отхлебнул из неё. Потом конечно ещё и ещё. А потом я вышел на улицу, и бродил, распивая остатки с местной алкашнёй, и снова был вдрызг пьяный. Пил я так несколько дней. Вероятно, от счастья, что я, казалось бы, никчёмный член общества, вдруг оказался так востребован, так нужен, но и от горя, что свалилось на всех моих планетарных собратьев в лице мерзких марсианских полипов.

Помню, ночью, но не помню, какое уже было число, я стоял во дворе дома и кричал, что спасу всех от нашествия марсиан, но люди мне не верили, и пытались забросать чем-то похожим на просроченные фрукты. Кто-то из особо недоверчивых жильцов умудрился вызвать милицию, и меня забрал патруль.

Милиционеры тоже попались на редкость тупые и никак не хотели поверить в то, что я на самом деле главнокомандующий секретными войсками психобойцов, и что мы предотвращаем гибель нашей планеты от рук или уж не знаю чего, от щупальцев марсианских полипов. Они меня больно избили и два дня продержали в карцере.

На мои угрозы, что я знаком с самим президентом, они глупо ухмылялись и называли меня спившейся скотиной. Ничтожества! И этих людей я должен спасать?

Но делать нечего, и я каждый день исправно думаю о том, чтобы Марс не закрыл от нас Солнце, и чтобы планы полипов никогда не сбылись. Я хожу по улицам и непрестанно думаю об этом. Иногда я забываю бриться по несколько дней кряду, не меняю белья и одежды, потому что мой мозг занят более глобальными мыслями.

Люди смотрят на меня кто с жалостью, кто с отвращением, полагая, наверное, что я бомж или простой алкаш. Они даже не догадываются о том, что живы только благодаря мне! Насекомые! Я — Генерал Секретных Войск, имевший аудиенцию с самим президентом и знающий тайну такой стратегической важности, информация о которой, просочись она вдруг с СМИ, наведёт панический страх и неконтролируемый ужас! Я вынужден и днём и ночью оберегать вас!

Да, я пью! Я заметил, что алкоголь удивительным образом стимулирует мозг к думе и построению космического щита. Но ведь всё это ради вас, жалкие двуногие обезьяны, мечущиеся меж друг другом с одной лишь целью — отхватить себе кусок пищи пожирнее, самочку помясистей и цветных тряпок подороже! Приматы!

Но я всё равно буду оберегать ваши жалкие шкуры, потому что жизнь защитника отечества трудна, а жизнь защитника планеты тяжелее во сто крат! Но это не просто жизнь — это долг!!!

Как-то я пытался зайти по-приятельски в Кремль, но меня не пустила охрана. Невежи! Хотя я им простил это. Кто они и кто Я?…

Откуда им, сторожевым шавкам, знать, что я на самом деле генерал? Просто генерал я секретный, да такой секретный, что им такая секретность и в самом жутком кошмаре не привидится. Ну, ничего, скоро президент вспомнит обо мне и моя жизнь наладится. А пока я буду думать, чтобы Марс не смог осуществить свой план, чтобы ни на йоту не приблизился к орбите Земли, и чтобы никогда не закрыл Солнце!

И, как видите, не закрыл. И не закроет! А кому вы за это должны быть благодарны?

Мечтатели

В воздухе, горячем, как вырвавшийся из духовки жар, блестящие зеркальными бликами солнца птицы истово истребляли насекомых. Этим летом мелких мошек и жирных, отливающих зелёными доспехами, мух было особенно много, и, должно быть, ни одно пернатое создание не осталось голодным. Насекомые гибли с явным равнодушием, не особенно стараясь увернуться от проворных клювов, будто осознавали свою вину в многочисленности популяции.

За процессом наблюдал Игорь Макаренков, лёжа на крыше двадцатидвухэтажки. Он лежал на расстеленной, подобно матрасу, картонной коробке из-под холодильника «Морозко», сквозь которую спиной чувствовал горячий гудрон. Игорь любил втайне от всех выбираться на крышу и лежать так, рассматривая облака, мечтая о том, что случится с ним в будущем. Сознание рисовало ему счастливые перспективы, в которых личность его была совсем незаурядной, не такой, каковой являлась в действительности. То ему вдруг представлялось, что он — владелец крупнейшей в мире сети супермаркетов, и денег на счету столько, сколько он не в состоянии сосчитать, то вдруг грезилось, будто его избрали президентом, и он, стоя на трибуне с национальным гербом, красиво и умно произносит речь, и сотни глаз вторят каждому его слову. Иногда Игорь представлял себя кинозвездой, всеми любимой и почитаемой, он так и видел свои розовощёкие фотографии на обложках глянцевых журналов, и очереди длинноногих поклонниц, только и ждущих возможности разделить с ним ложе. От таких мечтаний Игорь сладко улыбался и подсознательно как бы говорил всем тем, кого знал и недолюбливал: «Ну, что? Поняли, с кем дело имеете!», а те, в свою очередь, позорно потупив взгляды, расписывались в своём поражении и отвечали: «Понимаем».

Так Игорь мог лежать часами. Ветерок лениво обдувал его щёки, в небе кричали прожорливые птицы, и он чувствовал себя счастливым. Сейчас Игорь представлял, будто он — известнейший эстрадный певец, что он стоит на сцене в разноцветных лучах прожекторов, и, надменно всматриваясь в многотысячную аудиторию, поёт невероятно красивым голосом песню, от которой юные поклонницы, роняя крупные, как финики, слёзы, сходят с ума от любви и страсти к нему, своему кумиру. В тот самый момент, когда он уже спел финальную песню грандиозного концерта, и на коду зал обрушил на него океан цветов и шторм оваций, на грудь мечтателю присела большая зелёная муха. Муха замерла, будто жизнь в ней вдруг остановилась, и Игорь, поборов в себе секундное желание согнать с груди насекомое, приподнял голову и внимательно всмотрелся в замершее божье создание.

Муха была выдающимся экземпляром, выгодно отличаясь от своих собратьев размером. Здоровенная, как жук-рогач, она блестела в лучах солнца, и казалась не живым существом, а выполненной искусным ювелиром драгоценностью. Самым крупным летающим насекомым, виденным когда-либо Игорем в жизни, был шмель, хотя в телевизоре он порой наблюдал и более масштабных представителей хитиновокрылых тварей, но все они обитали в жарких экзотических странах, и тут, в городе, быть их не могло. Эта муха была больше шмеля раза в два или три. Игорь вдруг вспомнил, что существует в мире жутко ядовитая тварь, название которой «цеце». Он весь похолодел, предчувствуя смертельный укус, но в то же время замер, побоявшись прогнать прикорнувшего на груди паразита, ведь муха могла ужалить в покушающуюся на неё ладонь. Сдерживая страх, Макаренков выгнул шею и всмотрелся в насекомое, надеясь отыскать убийственное жало. Однако жала не увидел, а увидел совсем уж необыкновенное. Такое, чего, по всей логике вещей, у мухи никак не должно быть. На блестящем боку неизвестной живности тонкими золотистыми жилками проступала надпись: «Циолковский».

Игорь не поверил глазам, и подумал, что буквы, вероятнее всего, пригрезились ему вследствие долгого нахождения в летнем зное. Он ещё ближе придвинулся взглядом к громадной мухе, и, всмотревшись в блестящий бок, убедился, что надпись существует, и это вовсе не его фантазия.

Тут вдруг необъяснимое существо шевельнулось, и, видимо вознамерившись взлететь, расправило крылья. Игорь моментально, движимый каким-то рефлекторным инстинктом, схватил необычное насекомое. Пойманная муха задребезжала в ладони, как мобильный телефон в режиме виброзвонка. Свободной рукой Игорь вытащил из кармана пачку сигарет, выпотрошил из неё остатки курева, и аккуратно засунул муху в картонный ларчик. Насекомое продолжало жужжать в пустой пачке, а Игорь, вдруг придя в какое-то необъяснимое возбуждение, начал поспешно соображать, что делать с уникальной добычей дальше.

Для начала он решил отнести муху домой и там рассмотреть повнимательнее. На улице делать это он побоялся, так как существовала вероятность, что она просто-напросто улетит. Игорь сунул сигаретную пачку в карман и поспешно ретировался с крыши.

Дома Игорь посадил уникальную добычу в трёхлитровую банку, в которой она тут же принялась летать, создавая демонический гул, усиленный акустикой её новой тюрьмы. Сообразив, что вырваться из плена не удастся, муха обречённо села на дно и замерла. Игорь, снова рассмотрев надпись на теле насекомого, кинулся в комнату к книжным полкам, и вытянул из ряда дружно прижатых друг к другу кладезей знаний толстенную энциклопедию.

Как Макаренков и подозревал, Циолковский в книге присутствовал. Эта фамилия ещё на крыше вызвала в Игоре смутное припоминание, что где-то он её уже слышал. Он вычитал, что Циолковский родился в 1857 году, что он был учёным и изобретателем в области аэродинамики, ракетодинамики, теории самолёта и дирижабля. Про мух сказано не было ничего. Игорь стал читать дальше, и зрачки его при этом судорожно подрагивали ограничительными буйками на волнах неспокойного моря. Энциклопедия поведала ему, что учёный Циолковский был основоположником теории межпланетных сообщений, что ещё в далекую от космонавтики эпоху уже предвидел возможность полётов в космос, и что был своего рода гением. Но про мух Игорь ничего не нашёл.

Однако один параграф вызвал у Макаренкова неподдельный интерес.

«Ц. — первый идеолог и теоретик освоения человеком космического пространства, конечная цель которого представлялась ему в виде полной перестройки биохимической природы порождённых Землёй мыслящих существ. В связи с этим он выдвигал проекты новой организации человечества, в которых своеобразно переплетаются идеи социальных утопий различных исторических эпох. Ц. — автор ряда научно-фантастических произведений, а также исследований в др. областях знаний: лингвистике, биологии и др.» — гласила мудрая книжка, и тут Игорь понял всё! Он понял, кто сидит сейчас, пленённый стеклом в его комнате. Это, вне сомнений, был сам учёный Циолковский, перевоплотившийся в насекомое благодаря своему гению!

«Ах, так!» — зло подумал Игорь. Он захлопнул энциклопедию, создав этим вихрь пыли, бросил её на диван и решительно направился к пойманному существу. В нем всё кипело от гнева…

* * *

Константин Эдуардович Циолковский, напившись крепкого чая, полулежал в своём любимом кресле и смотрел в окно. Был сентябрь, листва деревьев уже окрашивалась пёстрыми цветами, и, срываясь с ветвей, неслась, увлекаемая ветром, будто танцуя последний вальс. Он немного грустил, но сердце его, тем не менее, согревало ожидание первого запуска дирижабля, строящегося в Москве по его чертежам. Он ждал этого всю жизнь, пройдя долгий путь от полного неприятия его идей до настоящего признания.

Константин Эдуардович огладил бороду с проседью, потянулся по-кошачьи и улыбнулся. Сейчас он жил в своём родном доме в Калуге, степенной размеренной жизнью, но это могло показаться лишь внешне, простому обывателю и не подозревающему о том, каким на самом деле был учёный, и какие путешествия совершал при помощи одной только мысли. В душе он был отчаянным мечтателем.

Собственно, с этого всё когда-то и началось. Ещё в детстве маленький Константин, забравшись на сеновал, мог всю ночь напролёт созерцать бездонное небо с миллиардами крошечных, горящих угольками, звёзд. Он не просто лежал бесполезным бревном, он совершал межпланетные перелёты, посещал другие планеты, открывал миры. Порой ему казалось, что все эти мечты — и не мечты вовсе, а самая что ни на есть реальность. Погружаясь в грёзы, он чувствовал дыхание ветра чужих планет, вдыхал ароматы невиданных цветов, грелся в лучах дивных двойных звёзд и застывал во льдах далёких вечномёрзлых планет. Всё это было настолько им прочувствовано, что порой казалось, будто во время мечтаний сознание его покидает грубую оболочку тела, и свободно парит, примеряя на себя любой предмет, как модница в парижском ателье.

Вот и сейчас Константин Эдуардович, заметив, как в щель окна пролезла спасающаяся от осени муха, невольно, и давно уже не будучи ребенком, вдруг вообразил себе, будто он сам — маленькое назойливое насекомое. Его сразу заинтересовало, как муха видит мир, какой он для неё? Циолковский закрыл глаза и полетел. Сначала он смелой пулей вылетел в окно, долетел до яблоневого сада, покружив среди перезрелых ароматных плодов. Потом поднялся выше, и ему стал виден весь город с его старенькими улицами, редкими прохожими и домами. Он поднимался всё выше и выше, стараясь приблизиться к удаляющемуся от Земли Солнцу. Потом он полетел сквозь время. Серпантинами искривлялось пространство, брызгая перед глазами причудливыми фонтанами искр, он слышал удивительную музыку, которая, казалось, лилась из самой структуры мира, так легко нарушаемой им. Он остановился, и воздух вокруг, сначала непроницаемый, как туман, начал рассеиваться, и тогда он увидел внизу удивительный город, где на многие километры вокруг выстроились однообразно высокие здания, солнце блестело в зеркальных стёклах исполинских домов, а по улицам, словно в гигантском термитнике, наблюдалось упорядоченное движение.

Это были автомобили различных форм и конструкций. Циолковский любил свои фантазии в первую очередь за то, что они часто изобиловали множеством деталей, которые после он использовал в научной работе. Ведь все те корабли, ракеты, все удивительные воздухоплавательные приборы он также впервые увидел, фантазируя. Его поражало, насколько фантазия может казаться реальной, как будто бы и не фантазия это вовсе, а и в самом деле он перемещается во времени и видит будущее. Тут он улыбнулся своей шальной мысли, осознав, что, конечно, быть такого не может, и полетел дальше, исследовать новую свою мечту. Он долго кружил над странным городом, с домами, похожими на пчелиные ульи. Тут он заметил, как на крыше одного из них лежит задумчивый молодой человек, и только шутки ради подлетел к нему и приземлился на грудь…

* * *

Игорь догадался, что учёный, живший более ста лет назад, изобрёл способ вечной жизни, имплантировав своё сознание в насекомое. И самое обидное было в том, что сделал он это тайно от всех. Игорь, тоже всегда мечтавший жить вечно, но понимающий, что ему самому до этого так же далеко, как хромому до вершины горы, вдруг осознал, что ненавидит гениев за их жадность и подлость.

— Если откроешь тайну вечной жизни, — пригрозил Игорь, — я тебя отпущу!

Муха-Циолковский тихо сидела в банке и никак не проявляла наличие интеллекта.

— Предупреждаю последний раз! — в доказательство своих слов Игорь скрутил газету в рулон и с размаху шлёпнул по банке. Муха встрепенулась, но никакой тайны вечной жизни Игорю не раскрыла.

— Все вы учёные — падлы! — заявил неудавшийся долгожитель. Он приоткрыл крышку, и, просунув руку в горлышко, схватил Циолковского за крылья. Поднеся жертву к самому носу, Игорь всмотрелся в насекомое и понял, что никогда не узнает тайны вечности…

У мухи отсутствовал речевой аппарат как таковой. Вместо него из головы Циолковского вытягивался тонкий чёрный хоботок с маленькой похожей на шляпку гвоздя присоской.

— Ну, так и тебе не жить! — ледяным голосом произнёс мучитель. Он в одно мгновенье оторвал мухе крылья, с силой бросил насекомое на стол, от чего оно инертно подпрыгнуло, и со всей силы шлёпнул по нему газетой…

* * *

Циолковский умер 19 сентября 1935 года, в 22 часа 34 мин, у себя дома в Калуге, от сердечного приступа. Мир потерял выдающегося, гениального ученого. Циолковский умер в возрасте 78 лет, не дожив нескольких месяцев до первых полётов своего дирижабля. Интересным является тот факт, что патологоанатом, при вскрытии черепной коробки светоча российской конструкторской мысли, обнаружил его мозг раздавленным, как сорный гриб сапогом лесника. Этот феномен с научной точки зрения остался необъяснимым и по сей день. Информация об этом была в срочном порядке засекречена и не предаётся огласке даже сегодня.

Унидент

Странные события в городе Н-ске начались, пожалуй, именно с ночи тридцатого сентября.

Ничто, как это обычно и бывает, в предшествии событий столь загадочного характера, не указывало на приближение беды.

Город затихал. Гасли окна в квартирах домов.

На чёрном полотне небосклона вырисовывались бледные проплешины звёзд.

Жёлтый глаз луны то удивлённо выглядывал из-под печальных бровей облаков, то снова скрывался за ними, вызывая этим морганием тоскливый лай дворняг и приступы смутной тревоги у некоторых особо восприимчивых к атмосферным явлениям граждан.

Жители Н-ска, утомившись после долгой трудовой недели, ложились в кровати, и вместе со всеми лёг и Ефрем Давидович Поранкин.

Было около одиннадцати часов, сразу после того, как он посмотрел итоговый выпуск новостей на общероссийском канале. Уснул он довольно скоро, и даже успел поблаженствовать, созерцая начало удивительно приятного сновидения, где увиделось ему, что катит он по городу, сидя в шикарном автомобиле с открытым верхом, а граждане вокруг завистливо заглядываются в его сторону.

Однако завершения сна Поранкину увидеть было не суждено.

Уже он подъезжал к высокому, нарисованному воображением фантастическому зданию, возле которого приметил обворожительную юную незнакомку.

Уже смотрел он ей в самые глаза, цвета июньского неба, уже улыбалась она ему призывно в ответ, как вдруг видение лопнуло, словно воздушный шарик, атакованный окурком хулигана, и Ефрем проснулся, чувствуя, как кто-то бесцеремонно прикоснулся к нему, пока он спал.

Надо сказать, что существовал Поранкин в однокомнатной квартире за номером 37 дома 12 на улице Дубной, совершенно единолично, а посему прикоснуться к нему, да ещё средь ночи, под одеялом, ни у кого, естественно, никакой возможности не было.

Ощупав левый бок своего довольно массивного тела, где и ощущалось чужеродное вторжение, Ефрем Давидович не обнаружил ничего нового. Как и всегда, пальцы его нащупали лишь густой ворс упругой растительности, коей он обильно был покрыт, и кою тайно считал своим неоспоримым достоинством, говорящим о том, что он — Поранкин — воистину настоящий мужчина.

Да, ещё на своём месте была выпуклая родинка, размером с фасолевое зёрнышко, доставшаяся Ефрему в наследство от родителей. Но того, что могло бы прикоснуться к ней, не досмотревший сновидения не нашёл.

Однако в то же самое время он с тревогой осознал, что лежать ему на кровати не совсем удобно, и причиной тому является нечто застрявшее между его спиной и простынею. Это нечто неприятно упиралось в позвоночник, вызывая в голове какие-то совсем уж отвратительные ассоциации.

Поранкин полез исследовать помеху, и, просунув руку под себя, ухватил упругий гладкий предмет, который к тому же был горячим на ощупь.

— Змея! — понял он.

Дикий страх сковал разбуженного. Он моментально взлетел с кровати, пытаясь отбросить тварь. Однако это у него не вышло.

Тварь не отлетела к шкафу, куда Ефрем ожесточённо её швырнул, а, описав полукруг за спиной, свисла, покачиваясь сзади, прямёхонько между его дугообразных ног. И вместе с тем Поранкин совершенно чётко ощутил, что то, от чего он сейчас желал избавиться, является его собственной неотъемлемой частью.

— Боже! Что это?

Он судорожно нащупал выключатель, и, когда комната озарилась слепящим электрическим светом, заглянул себе между ног, нагнувшись, как физкультурник при выполнении утренней гимнастики.

То, что он увидел, было чудовищно.

Это был его собственный хвост! Длинный, покрытый нежными короткими волосками, как у какой-нибудь дикой безобразной обезьяны.

Он был настолько огромен, что половина преспокойно лежала на паласе, а кончик упирался в драпированное кресло, на котором Поранкин всякий раз в минуты тоски и безделья читал детективные романы.

— Откуда он? — задался вопросом Ефрем и ответа не нашёл.

Он аккуратно взял себя за выросший неизвестным образом атавистический отросток и поднёс к самому носу. С удивлением Ефрем Давидович отметил, что прикосновение к хвосту отзывается в организме приятной волной, и есть в этом даже что-то эротическое.

Поранкин понюхал его и убедился, что конкретного запаха хвост не имеет.

— Должно быть, я сплю! — решил Ефрем Давидович. На этом, успокоившись, он выключил свет, лёг в кровать, и, закрыв глаза, умиротворился забвением.

Хвост Поранкин вытянул параллельно ногам, ибо так он совершенно не ощущался, и очень скоро вновь уснул.

Но, проснувшись утром, с удивлением и растерянностью Поранкин обнаружил, что хвост не исчез, а от этого в голову ему пришла догадка, что хвост реален и вовсе не навеян воображением.

Ефрем Давидович понял, что совершенно неспособен что-либо предпринять в виду случившегося. Грустно он побрёл по коридору в ванную, волоча за собой своё новообретение. Там он долго стоял под душем, и мокрый хвост слегка пошевеливался в струях воды, как бельевая верёвка, зацепившаяся за корягу в протоке реки.

Однако тут надо сообщить, что тем же утром хвосты у себя обнаружили совершенно все жители города Н-ска.

Одним из несчастных был давний друг Поранкина, Всеволод Пилотский. Он проснулся как раз в тот момент, когда Ефрем Давидович принимал душ.

По пробуждению Пилотский далеко не сразу узнал, что теперь хвостат. Он вылез из-под одеяла и первым делом побрёл к холодильнику.

Хвост бесшумно тащился за ним.

Всеволод вскрыл бутылку минеральной воды Ессентуки-4 и жадно опустошил. Затем воззрился в окно и увидел, что улица девственно пуста.

Ни одного прохожего Всеволод не заметил, однако время уже приближалось к двенадцати. Лишь изредка проносились одинокие автомобили по центральной трассе города, на которую и выходили окна квартиры Пилотского.

И только тут Всеволод, окончательно пробудившись, почувствовал какую-то перемену в себе. Что-то новое было у него в нижней области позвоночника, давая знать о себе слегка ощутимым грузом.

Он испуганно выгнул шею и увидел торчащий над резинкой трусов тощий изогнутый, как водопроводный кран, хвост. Тот имел поперечные рыжие полоски и венчался наглой пушистой кисточкой.

Пилотскому стало страшно, и его состояние тут же передалось хвосту. Он задрожал, и кисточка на его конце тревожно затряслась…

К этому моменту в городе уже порядка двадцати тысяч человек обнаружили у себя хвосты. Среди них был и глава городской управы Подсидельников Андрей Степанович, и начальник УВД Макар Артемьевич Сгнилюк, и знаменитый на весь город хирург Навельский Владлен Тимофеевич, однажды произведший операцию, поразившую не только горожан, но и весь учёный мир. В позапрошлом году он успешно разделил сиамских тройняшек, одному из которых сам сконструировал лёгкое из органической ткани, произведённой по его уникальной технологии.

Сам Навельский в момент, когда обнаружил у себя хвост (огромный, зелёного цвета, с характерным рисунком, имитирующим древнегреческий орнамент) решил, что над ним произвели шутку коллеги.

Подивившись мастерству, с коим хвост был приставлен к телу, и, посмеявшись от души над оригинальным розыгрышем, хирург решил его, наконец, отцепить, и у него, естественно, этого не получилось.

Тогда, поражённый невероятным фактом, Владлен Тимофеевич, стараясь быть никем не замеченным, добрался до своего автомобиля и поехал в клинику, где, к его изумлению никого совершенно не оказалось на рабочих местах.

Сделав себе рентген, Владлен Тимофеевич был удивлён до крайности. Всё говорило о том, что хвост никак не мог вырасти за одну ночь. Научные факты утверждали, что он мог и должен был появиться на свет ровно в тот день, когда явился на свет сам Навельский.

Он взял на анализ часть ткани хвоста, и, исследовав, убедился, что клетки идентичны его собственным.

— Феноменально! — произнёс хирург, и упал без чувств.

В этот момент в клинику уже направлялись: глава городской управы Подсидельников — с одной стороны, а с другой — Поранкин Ефрем Давидович, который, к слову сказать, являлся самым яростным в городе активистом и самым горячим участником важнейших общественных событий. С ним был и его ближайший приятель Пилотский, позвонивший Поранкину на квартиру сразу же после обнаружения хвоста.

Они очутились у дверей районного центра медицины практически одновременно.

Подсидельников приехал на своем личном «Мерседесе», Поранкин же вместе с Пилотским добрались до клиники пешком по пустынному городу, сопровождаемые тайными взглядами сограждан, боящихся покинуть квартиры.

Имея при себе внезапный хвост, никто не осмеливался и шага сделать за дверь. Конечно же, каждый предполагал, что только он, только его семья поражена страшной мутацией, а потому ни один житель города не вышел ни на работу, ни в магазин, ни куда-либо ещё.

Поранкин и Пилотский, подвязав хвосты ремнями, от чего одежда сзади подозрительно добырилась, рысцой добежали до входа клиники и скрылись в здании.

Подсидельников, подождав ещё несколько минут и убедившись, что никого больше нет, вылез из машины и, насколько возможно быстро, двинулся туда же, к главному входу.

Идти ему было весьма сложно из-за особенностей хвоста, которым одарила его прошедшая ночь. Достался ему совершенно невообразимых размеров экземпляр. Три метра в длину, ярко-жёлтый с чёрными пятнами поверху, да ещё и раздвоенный на конце.

Хвост приходилось нести в руках, ибо волочить его по земле представлялось практически невозможным.

Андрею Степановичу, когда он шёл, казалось, будто к нему на верёвке подвязали сзади тяжёлое неподъёмное бревно.

И, к тому же, когда хвост полз по земле, это вызывало в нём неприятный жгучий зуд.

Когда он, усталый, запыхавшийся, мокрый от пота, открыл дверь кабинета хирурга Навельского, он увидел трёх своих согорожан, тычущих друг в друга хвостами, которые они держали в руках.

Все трое были крайне возбуждены и взволнованны. Они наперебой о чём-то спорили, а хирург — бледный, в криво сидящих на носу очках — кричал, вскидывая глаза к потолку:

— Эпидемия! Это эпидемия, я вам говорю!..

— И у вас?!.. — поражённо уставился на троицу городской начальник.

Троица нервно обернулась к Подсидельникову, и, синхронно замолчав, уставилась на его протянутые в беспомощности руки с лежащим на них гигантским хвостом.

— Карантин! Немедленно! — изрёк хирург и хотел снова впасть в обморочное беспамятство, но ему не дали.

* * *

К вечеру стало доподлинно известно, что каждый житель города, включая детей и новорождённых младенцев, имеет теперь хвост, и, что самое удивительное, хвост уникальный!

В срочном порядке была организована медицинская комиссия, в задачу которой входило произвести хвостовой осмотр граждан. Из всех осмотренных за день несчастных не нашлось ни одного, чья вновь обретённая часть теля совпала бы своими характеристиками с другими.

У каждого имелись отличия.

Некоторые граждане вырастили совсем крохотные хвостики, которые при желании можно было спрятать, надев одежду посвободнее, у некоторых же, наоборот, хвосты оказались огромными, такими, что оставить их существование незамеченным не получилось бы никак.

Хирург Навельский на мольбы таких товарищей об ампутации неожиданной конечности ответил твёрдым отказом, заявив, что этот феномен для начала следует изучить со всей серьёзностью.

Некоторые хвосты оказались поистине удивительны. Например, хвост владельца ресторана «Избушка» Левона Хламидзе представлял собой лопатообразный, похожий на китовый плавник, отросток идеального серебристого цвета. Глядя в него, при желании можно было даже побриться.

У другого жителя города, Михаила Веньчикова, профессии неопределённой, хвост был тройным, и каждый сегмент имел собственный окрас — красный, белый и синий. Михаил очень быстро научился активно манипулировать своим новообретением, так что казалось, хвост имелся у него с самых ранних лет.

Веронике Степановне Лучкиной, работнице городского зоосада, судьба преподнесла шикарный меховой подарок. Мех её хвоста блестел и искрился на солнце огнями драгоценных бриллиантов, и Вероника Степановна, видя хвосты других женщин, нашла в своём несравнимое превосходство. Она брезгливо взирала на жалкие, заурядные отростки горожанок, и вид её при этом был величественен и надменен.

Двадцатилетний студент городского университета финансов Иван Ракушкин обзавёлся невиданным шарообразным хвостом, который, как оказалось, имел уникальную способность к трансформации. Ему, как пластилину, можно было придать любую форму, и она сохранялась до тех пор, пока владелец хвоста сам, внутренним желанием, её не отменял.

Но всё-таки в большинстве своём хвосты хоть и имели отличия, были вполне обыкновенными, выделяясь лишь формой, цветом и длиной.

* * *

К вечеру в кабинете градоначальника Подсидельникова состоялось экстренное совещание, на котором присутствовали все видные люди города.

Лихорадочно дымя сигарой, в кресле возле окна сидел предприниматель Компликов — владелец двух крупнейших предприятий Н-ска. Его тонкий, закрученный спиралью хвостик предательски дрожал, выдавая растерянность и беспомощность хозяина.

Напротив него, злобно вращая глазами, восседал глава горэнергоснабжения Виртухаев Юрий Кузьмич — его плоская антропоморфная аномалия, напоминающая попавшего под каток енота, всё время спадала на пол, а он от этого жутко злился и ругался вполголоса скверными междометиями.

Тут же был и вездесущий Поранкин, который видным деятелем города вроде бы и не был, но отчего-то всегда появлялся на первом фланге животрепещущих событий. Рядом с ним притаился на стуле приятель Всеволод Пилотский. Они двое попали на собрание по чистой случайности. Как люди, первыми проявившие инициативность в загадочной обстановке.

Врач Навельский, углублённый в толстенный том медицинской энциклопедии, шуршал страницами и тяжело вздыхал, всякий раз повторяя:

— Не понимаю! Не понимаю совершенно!..

Однако время шло, и нужно было что-то предпринимать.

Начальник УВД Сгнилюк расхаживая перед собранием, нервно шевелил своим серым длинным хвостом, похожим на многократно увеличенный крысиный, и, яростно жестикулируя, декламировал:

— Ситуация крайняя, господа! Вопиющая! Я подозреваю, что имеет место диверсия. Возможно, в ночь с тридцатого на первое террористы распылили некий газ и мы все… Жители города… Мы с вами… попали под его действие!.. Нужно срочно сообщать в Москву. Немедленно!..

— Погоди ты с Москвой, — беспокойно вздрогнул Подсидельников.

— А что? Что ещё делать? Там специалисты. Авось, разберутся…

— Свезут нас всех к чертовой матери, в клинику, и разберутся…

— Не надо драматизировать, товарищи, — попытался успокоить собрание окружной депутат Лоханкин, — у нас на дворе не сорок седьмой…

Хвост Лоханкина, жирный и короткий, похожий на батон стухшей докторской колбасы, грустно свисал со стула.

— А вдруг и в Москве то же самое? — с ужасом предположил Сгнилюк.

— Исключено! Сейчас бы во всех теленовостях трубили, — отмахнулся активист Поранкин.

— А что, если это знак? — тихо предположил Пилотский.

Все посмотрели на него недоверчиво.

— Знак? — изумился Подсидельников, — Какой ещё знак?

— Божественный, — пояснил Всеволод воодушевлённо, — может, мы избранные?

— Избранные… — задумался глава города.

— Да! Может нам это дано, — вдохновенно демонстрируя свой изогнутый хвост, продолжал Пилотский, — как показатель того, что мы такое есть!

— То есть? Это как? — насторожился Сгнилюк.

— У всех ведь хвосты разные. Ни одного похожего нет! А о чём это говорит?

Навельский заинтересованно оторвался от чтения и уставился на оратора.

— О чём же? — спросил он.

— Хвост говорит о том, кто мы есть на самом деле! Показывает нашу внутреннюю суть! — выдал Всеволод.

В кабинете воцарилось молчание, и было слышно только, как дрожит тонкой пружиной хвостик предпринимателя Компликова.

— А ведь он прав! — воскликнул вдруг Подсидельников, — Как же я сам не понял! Совершенно прав! Каждому дан хвост по его заслуге.

И, в подтверждение своих слов, глава города горделиво скосился на выпирающий из-под пиджака огромный пятнистый подарок судьбы.

— Никуда ни о чём сообщать мы не станем. Но теперь перед нами стоит иная, более серьёзная задача!..

* * *

Всю ночь высокое собрание корпело над разработкой таблицы хвостовой иерархии.

Хирург Навельский демонстрировал фотоснимки хвостов, выделяя особенности видов.

По всеобщему согласию было принято первое правило хвостовой градации: «Чем больше хвост, тем значительнее личность».

Возмутившегося при этом предпринимателя Компликова успокоили только вторым правилом: «Хвост, имеющий редкостно-отличительные характеристики, также может принадлежать только выдающемуся гражданину».

Пятнистость, характерный окрас, замысловатый орнамент — также приписали к достоинствам индивида, обладающего такого рода хвостом.

Отдельным пунктом собрание выделило хвостовую подвижность, температурные особенности, и целостно-эстетический вид.

К утру положение о хвостах было готово, не хватало самого главного.

— Я думаю, — заявил градоначальник, обводя взглядом измождённых за ночь совещателей, что нам следует ввести более цивилизованное определение этому, так сказать… эээ… феномену.

— Вы о чём? — удивился Навельский.

— Ну, не называть же нам данное богом преимущество уничижительным словом — хвост.

— Верно! — поддержал Сгнилюк, стегнув своим божественным подарком по паласу, как заправский пастух.

— Какие будут предложения, господа?

Воцарилось долгое молчание. Каждый из присутствующих глубоко задумался, погрузившись в тягучую тину размышлений всем существом, и нарушил эту вязкую тишину только радостный вскрик всё того же Пилотского.

— Унидент! — пылая взором, изрёк он.

— Как-как?

— Что за унидент? — возбуждённо загудели голоса.

Все взгляды обратились к молодому приятелю Поранкина. Хвост Всеволода радостно ходил из стороны в сторону, и кисточка его нетерпеливо порхала за спиной юркой белкой.

— Уникальный идентификатор! Сокращенно — унидент! — пояснил он.

Собравшиеся переглянулись.

— А что, недурно, молодой человек, — похвалил Подсидельников, — Так тому и быть!

С этим собрание разошлось по домам, а ближе к вечеру на городской площади, крайне взволнованному неожиданной хвостатостью народу, руководство зачитало новое постановление — «Об Унидентах».

И жизнь в Н-ске с этого момента изменилась кардинально…

* * *

В течение следующего месяца с высоких постов полетели вниз по номенклатурной лестнице индивиды, чьи хвосты не соответствовали требованиям нового постановления. Бизнесмены, владельцы предприятий и контор, имеющие среднестатистические униденты, также были низвергнуты общественностью, а на их места водворялись те, кому божественное проявление подарило хвосты более внушительных размеров и отличительно выгодных окрасов.

Подсидельников, чей хвост, без сомнения, был самым выдающимся в городе, воодушевлённый переменами и ажиотажем вокруг новых веяний, пустил в ход законопроект, следуя которому всякий гражданин, чей хвост особенно уникален, имеет право на любую должность, соответствующую его униденту, а также обязан получать городскую субсидию в размере пяти минимальных окладов ежемесячно.

С позором был уволен директор трикотажной фабрики Н-ска Жмурафкин Петр Арнольдович, когда обнаружилось, что его хвост представляет собой жалкую, непримечательную закорючку, которую и хвостом-то назвать было смешно.

Его место занял молодой начинающий сотрудник Мормышкин, унидент которого имел длину два с половиной метра, а кончик венчался шишкоподобной погремушкой, как у ядовитой змеи гремучника.

Расстановка сил в управленческом аппарате города также претерпевала изменения с каждым новым днём.

Старых закалённых бюрократов сменяли новые, имеющие неоспоримые хвостовые преимущества.

Сметая своими мощными хвостами всех среднехвостовых конкурентов, к вершине успеха поднимались те, кто ещё недавно был на самом дне социального признания.

Подсидельников уже и сам был не рад новому положению вещей. Теперь его сплошь окружали бездельники и откровенные идиоты, пролезшие в высшие эшелоны власти благодаря новым мерилам достоинств.

Экономика города отчего-то неумолимо шла на убыль. Повысился процент алкоголизма, а с ним уменьшилась и рождаемость.

Почти каждый день в городе обнаруживался новый, незарегистрированный до этого гражданин, чей хвост имел все прописанные в новом постановлении преимущества. И снова для обладателя исключительного унидента приходилось подыскивать местечко потеплее.

Но самое страшное событие произошло 17 декабря, спустя два с половиной месяца с тех пор, как граждане города обзавелись хвостами.

Утром в квартире Подсидельникова раздался телефонный звонок. Это был Сгнилюк, которого тоже неприятно коснулись перемены. Теперь он не был начальником УВД, а всего лишь состоял руководителем отдела тяжких преступлений.

Его место занял молодой хамоватый работник Выхухрев, в прошлом средней руки оперативник, которого небезосновательно подозревали во взяточничестве и прямых связях с преступными элементами.

Но его хвост — жирный, с изумрудной прожилкой и боковыми рельефными крылышками — беспрепятственно смахнул Сгнилюка с высокого поста.

Голос бывшего милицейского босса был встревожен. Говорил он отрывисто и неразборчиво, словно боялся, что телефон стоит на прослушке.

— Степаныч, — говорил он сквозь шум помех, — срочно бери машину и дуй на площадь!

Подсидельников спросонья, изумлённый такой фамильярностью, строго кашлянул в трубку.

— Ты что, пьян? Ты в своём уме? — грубо ответил он.

— Гони, говорю на площадь, дурак! Тут такое…

Но вдруг связь оборвалась, и из трубки поплыли жалобные гудки.

— Да что с ним стало? Обнаглел, падла! — сотряс воздух разбуженный чиновник.

Однако что-то ёкнуло в сердце градоначальника нехорошим предчувствием и он, водрузив на руки свой огромный унидент, побрёл одеваться.

Центральная площадь Н-ска кишела людьми. Сотни хвостов нетерпеливо шевелились средь людской массы, будто в ожидании чего-то сверхъестественного. В воздухе зрело предчувствие перемен.

Зимний день выдался на редкость ясный. Ни облачка на небосводе не виделось, ни тучки, лишь дул порой обжигая кожу слабый, тревожный ветерок.

Подсидельников остановил свой «Мерседес», важно вылез из него, и, торжественно неся перед носом хвост на руках, двинулся к трибуне.

Уже издалека увидел он, что на почётном возвышении столпилось множество людей. Среди них были и чиновники, и милиция, и городская финансовая элита. Был там и активист Поранкин с неразлучным приятелем Пилотским. И оповестивший его Сгнилюк.

Были все.

И все вертелись вокруг одного кого-то, но кого — Андрей Степанович разглядеть издали не сумел.

Взобравшись на трибуну, Подсидельников, распихивая столпотворение, протиснулся в центр, и глазам его открылся, наконец, тот, кто и был виновником людского безумства.

Окружённый сияющими взглядами горожан, на гранитном возвышении стоял человек в грязном полушубке с открытой нечёсаной головой, и улыбка его сияла серебристым металлом в лучах солнца, как жемчужное колье на груди выцветшей древней старухи.

Но не это заставило душу Подсидельникова сжаться жалким комком, не ослепительно-отвратительная улыбка незнакомца окатила ледяным ужасом главу города. И не грязный, вьющийся на ветру чуб.

Убил. Уничтожил. Да что там — стёр с лица земли — космического масштаба хвост неизвестного. Это был не хвост даже, а живое воплощение великой китайской стены. Ожившая и приросшая к человеческому телу бесконечная горная гряда. Антарктическая снежная глыба!

Сиял он всеми огнями и вился по трибуне драконом, словно танцевал тайный магический танец. И все смотрели на него восторженно и опьянённо. А из сотен раскрытых ртов восходил к небу струйками белёсый пар подобострастья.

И хвост струился по трибуне, и изгибался причудливо, и замирал, и вскидывался ввысь, и окрас его, как калейдоскоп, то и дело менял рисунки и цвета.

В сравнении с этим великолепием унидент Подсидельникова казался протезом, ущербной стоптанной деревяшкой против молодой мускулистой ноги фигуриста.

И он понял всё. Понял сразу. Из рук его выпал тяжёлый, жёлтый в чёрных пятнах хвост, в глаза градоначальнику ослепительно ударило начищенное морозным воздухом светило, и он, схватившись ладонью за сердце, повалился наземь.

Когда Андрей Степанович пришёл в себя, то увидел первым делом лицо Сгнилюка — красное и напуганное. Лицо заморгало, и, разомкнув рот, произнесло:

— Жив?

Но Подсидельников не ответил, а слабо приподняв руку, указал в сторону, где, купаясь в любви толпы, игрался хвостом омерзительный неизвестный, и спросил слабо:

— Кто он? Откуда?..

— Да пёс его знает, бродяга какой то… Шаболда без дома, без адреса…

— Боже…

— Так он теперь твоё место занял. Народ избрал, — горько усмехнулся милицейский чин, — согласно постановлению…

* * *

Вечером того же дня, вослед уходящему на сон солнцу, шла по снежному ровному одеялу прочь от города сутулая фигура бывшего градоначальника. А за ним шли ещё несколько фигур. И все они влачили за собой свои хвосты, как несут осуждённые за тяжкие преступления опостылевшие им кандалы, и только по снегу тянулись за ними длинные глубокие борозды, которые тут же заметала ледяной пылью нещадная злая вьюга…

Экспедиция

Толпа на вокзале гудела, как рой чудовищных насекомых. Сверху скопище людей напоминало кастрюлю с солянкой, медленно перемешиваемую неведомой силой. Пассажиры тащили за собой чемоданы, сумки на колёсиках, полиэтиленовые пакеты, мешки и баулы, несли на руках плачущих детей и подгоняли нервными окриками детишек постарше, выучившихся передвигаться самостоятельно.

Лисоух стоял в стороне от всеобщей возни, и попивал из алюминиевой банки коктейль «Джин-Тоник». Лисоух Иванович Молодянский, а именно так звали молодого человека, собирался сегодня подзаработать. Ему было уже тридцать лет, но то ли судьба распорядилась им жестоко, то ли он жестоко обошёлся с судьбой, но в итоге ни единой профессией, из всего многообразного спектра человеческих занятий, он не обладал. Однако, как и каждое живое существо, Лисоух хотел кушать. Гордость не позволяла ему питаться как бродяге, объедками, а трусость не позволяла воровать. И тогда он нашёл другой выход: нечто среднее между этими двумя унизительными занятиями.

Молодянский обнаружил одну весьма интересную закономерность. Люди, собирающиеся в дорогу, для чего-то везут с собой столь великое количество поклажи, что зачастую сами не помнят, чего и сколько насобирали дома в путь, а потому часто вещи оказывались попросту забытыми на перроне. И Лисоух, смекнув, повадился забытые вещи прикарманивать себе. С одной стороны, он как бы не был падальщиком, потому как вещи никто не выбрасывал, а с другой стороны он и их не крал, в прямом смысле слова.

Частенько ему попадались сумки, набитые одеждой, книгами и различной едой. Иногда в забытом отыскивались фотоаппараты, бритвы, радиоприёмники, фонарики, рыболовные снасти и прочая мелочёвка, которую Лисоух сдавал в ломбард, получая за это примерно треть стоимости находки. Одежду он носил на рынок и также продавал по бросовой цене торгашам, которые после сбывали её гражданам по ценам новых вещей. Денег выходило не так много, но Лисоух не жаловался, ему вполне хватало на сносное питание и оплату коммунальных услуг. Лисоух Молодянский вовсе не был бомжом. У него была однокомнатная квартира в не очень новом, но достаточно крепком доме, где помимо людей прочно обосновались крысы. А крысы, как известно, никогда не селятся в сейсмически опасных постройках, и, следовательно, дом грозил простоять ещё долго.

Сейчас Молодянский внимательным взглядом обшаривал вокзал. В скором времени должен был отойти поезд на Самару, а это значило, что кто-то, возможно, уже оставил под какой-нибудь скамейкой одну из сумок.

Он смял высосанную до дна банку, и, кинув её в сторону, двинулся к ряду скамеек для ожидающих отправления поезда пассажиров. Из громкоговорителя задребезжал монотонный женский голос с предупреждением об отправке поезда, Лисоух увидел нескольких бегущих к вагонам опаздывающих граждан, и сам, вдруг преобразившись, стал нервен взглядом и телом. Так он изображал из себя такого же пассажира, который вдруг вспомнил, что забыл чемодан, но не помнил, где именно. Он начал энергично ходить вдоль скамеек, ища глазами что-нибудь кем-то забытое. И усилия его не оказались напрасны.

Под одной из скамеек Лисоух увидел то, что искал. Он быстро подошёл, и уверенным движением, таким, что у стороннего наблюдателя и сомнения бы не возникло, что вещь принадлежит ему, схватил чёрный саквояж. Он оказался довольно тяжёлым, и Лисоух внутренне возрадовался, предполагая наличие чего-то ценного. Он развернулся и поспешно побежал в сторону отходящего поезда, но не добежал до него, а резко свернул вправо, и, сбавив темп, быстрой походкой направился к выходу.

Саквояж не терпелось вскрыть. Лисоух выбрал для этого давно приглянувшийся тихий дворик, в котором чужих сумок и чемоданов вскрыто им было немало. Он поставил саквояж на лавочку, и, убедившись что вокруг ни души, щёлкнул заклёпкой на лямке.

Раздвинув саквояж, Лисоух онемел от изумления. Саквояж был не то, чтобы пуст, хотя наполненным его назвать было нельзя. Но то, что Лисоух увидел, не укладывалось в его голове. Он смотрел в саквояж и не видел дна. Вместо дна видел блестящую гладь воды. Казалось, он смотрит в открытый люк, который необъяснимым образом парит в воздухе посреди бела дня над сверкающей в лучах солнца водой.

— Это что за фокус? — спросил он неизвестно кого, — Наверное, оптический обман.

Он сунул руку внутрь, но, к удивлению своему, не наткнулся на хитроумную систему зеркал, встретить которую ожидал. Рука ушла в саквояж по самое плечо. Молодянский прикинул размер необъяснимой сумки, и понял, что, по всем законам логики, рука его сейчас должна касаться земли под лавочкой, а не болтаться высунутой из окна тряпкой неизвестно где. И тут вдруг какая-то сила ухватила его конечность и потянула за собой. Казалось, руку всасывают огромные мягкие губы, Лисоух попытался вырваться, но у него ничего не получилось. Тело его согнулось, влекомое какой-то силой, ноги оторвались от земли, и он забился, как пойманный на крючок карась. Мгновенье спустя саквояж всосал его полностью, захлопнулся и исчез.

Всю сцену наблюдал из окна своей квартиры пенсионер Збрундель Автонгил Петрович. Поле того, как чемодан проглотил худощавого молодого человека, Збрундель вскрикнул и заметался по кухне, не зная, что предпринять. Он схватил телефон и дрожащей артритной рукой набрал 03. Приятный женский голос поприветствовал его, и Автонгил, не вдаваясь в детали, тут же выпалил в трубку.

— Только что человека убили!

На другом конце на секунду воцарилось молчание.

— Пульс есть? — спросил тревожно голос.

— Не могу знать, — ответил старик, — он пропал.

— Кто? Труп? — удивился голос.

— Человек пропал, — разъяснил Збрундель, удивляясь непонятливости барышни, — его чемодан проглотил, а сам исчез!

Снова в трубке повисла пауза.

— Давно пьёте? — уже с совсем иной интонацией, в которой Збрундель уловил надменные нотки, проговорила девушка.

— Я ветеран! — с гордостью ответил он, — Я непьющий!

— Звоните в психиатрическую, — посоветовал голос, став совсем безразличным, и связь прервалась.

Збрундель бросил трубку, поправил дрожащей рукой грозящую вывалиться изо рта от негодования вставную челюсть, и снова посеменил к окну, но когда дошёл и упёрся лбом в стекло, уже ничего не помнил о событиях, связанных с чемоданом и пропавшем в нём человеке. Збрундель страдал моментальным склерозом, о чём, впрочем, тоже не догадывался, так как давно забыл о диагнозе.

Лисоух упал в воду. Упал неуклюже, отчего сразу ушиб живот, да и падение было с высоты никак не меньше пяти метров, а потому погрузился он глубоко. Он принялся барахтаться, как брошенный в ванну кот, и, нахлебавшись воды, всплыл тревожным поплавком на поверхность. Вода была пресной и прозрачной. Лисоух, перепуганный, не соображая, что произошло, принялся вертеться в воде и искать глазами берег. И нашёл.

Вдалеке зеленела полоса земли, она возвышалась над водой и упиралась в высокую серую стену. Что было за стеной, обозрению не поддавалось.

Лисоух запрокинул глаза вверх, надеясь найти отверстие, в которое вывалился, но ничего похожего не увидел. Вверху синело небо без облаков и хрусталём блестело летнее солнце.

«Это мне наказание за воровство» — сокрушённо подумал он и поплыл к берегу. Плыть в одежде было неудобно, ботинки тянули ко дну, и полы пиджака, развеваясь в воде медузой, надувались навстречу движению, замедляя скорость незадачливого пловца. Молодянский быстро устал, но жажда жизни придавала ему сил, и он, экономя энергию, поплыл медленнее. Благо вода была тёплой и спокойной. Вот уже берег стал совсем близок, Лисоух нащупал подошвами илистое дно, и, отплёвываясь пошёл на сушу.

Первое, что увидел Лисоух, выйдя на берег, это надпись на бетонной стене:

«Турбулентность, релаксация и формалин! Реактивируйте мозг!»

Лисоух не знал, что такое релаксация, и смутно догадывался, что скрывается за словом формалин. Но надпись показалась ему значимой, и он одобрительно покачал головой в знак согласия с автором строк. С мозгом действительно что-то нужно делать.

«Интересно куда я попал?» — подумал он. С Лисоуха, не прекращаясь, текла вода, и он принялся раздеваться.

Оставшись в одних трусах, отжав одежды, Молодянский побрёл по траве вдоль стены, с мотком мокрого одеяния под мышкой. В голове его всё смешалось. Он никак не мог осознать того, что ещё час назад находился в родном городе, занимаясь обыкновенным своим делом, а теперь пребывает на берегу то ли громадного озера, то ли пресного моря, и идёт чёрт знает куда. Хотя в глубине души Молодянскому было интересно узнать, что с ним приключилось, он вдруг понял, что стал частью некоего мистического действа, или, на крайний случай, научного эксперимента.

— Чей же это, интересно, был чемоданчик? — задумался он.

Шёл он очень долго, сколько — сказать невозможно, потому что часы остановились в тот самый момент, когда под стёклышко проникла влага, а случилось это, как только часы соприкоснулись с водой, хотя в инструкции к ним и было указано, что часы обладают водонепроницаемым корпусом. Сам Молодянский думал, что с момента его высадки на берег прошло не меньше часа, однако, сколько он ни шёл, однообразный пейзаж не менялся. Всё так же с одной стороны тянулась вода, слегка плескаясь о берег, а с другой непробиваемой громадой высилась серая стена. Высота стены была сравнима с высотой трёхэтажного дома, перелезть через неё не было никакой возможности, и Лисоух с ужасом подумал, что если она не закончится, то ему останется или разбиться о неё лбом, или утонуть в безбрежной воде. И тут он увидел что-то впереди на стене. Лисоух ускорил шаг, и спустя минуту разглядел верёвочную лестницу, лентой свисающую сверху.

Добежав до спасительного приспособления, он ухватился за гладкую ступеньку и неуклюже начал карабкаться вверх. Подошва часто соскальзывала, и Лисоух чуть не упал, почти осилив всю высоту, но всё-таки удержался и выполз червём на бетонную плоскость. Он предполагал, что стена представляет собой лишь ограждение, но это оказалось не так. Вскарабкавшись наверх, он очутился на уходящей к горизонту плоскости, края которой не было видно.

Вдалеке возвышалось одинокое сооружение, к нему-то и побрёл измученный незапланированными физическими нагрузками неудачливый похититель саквояжа.

Строение напоминало церковь, но только издалека. Чем ближе Лисоух подходил, тем более чётко вырисовывались контуры сооружения, и, когда он приблизился совсем, понял, что перед ним стоит огромный космический корабль.

В то же время корабль напоминал и церковь. Центральная часть корабля, метров двадцати в диаметре, венчалась куполообразным наконечником с лунками иллюминаторов, по бокам присоединялись четыре турбины, искусно украшенные орнаментом. И даже с такой близи корабль очень напоминал религиозный храм. Лисоух остановился и натянул на себя не до конца просохшую одежду.

Лисоух направился к входному отверстию корабля, которое было открыто. Из открытого люка доносилось слабое свечение, Лисоух перекрестился и шагнул внутрь…

Фома проснулся он внезапного всплеска электрической гитары, вырвавшегося из телевизора, предусмотрительно установленного на таймер. Будильника у Фомы не было, и его функцию исполнял китайский цветной телевизор, выигранный Фомой в лотерею. Моментально разлепив глаза, Фома судорожно отыскал пульт дистанционного управления и значительно убавил звук. От столь резких действий голова его разболелась, и он раненым солдатом упал в подушку, закатив глаза.

Всю ночь Фома пил водку. Уснул он только под утро, когда стало светло и когда вся водка закончилась. Пил он не один, а в компании своего друга Матвея. И выпито двумя приятелями было, надо признаться, немало. Вероятно, вследствие этого голова Фомы раскалывалась, будто изнутри по ней стучали кувалдой затонувшие подводники. Он сглотнул сухую пену слюны и простонал:

— Матвей…

Но Матвея в квартире не было: вчера он, обидевшись на жадного до спиртного приятеля, который при каждом удобном моменте подливал себе сорокаградусный нектар, ушёл, шатаясь и матерясь, домой. Домой, правда, не попал, а был захвачен милицейским патрулём при попытке разбить витрину ларька возле станции метро «Тушинская».

— Матвей! — снова позвал Фома и закашлялся от сухости. Он сполз с кровати и на четвереньках пополз на кухню. С трудом открыв дверцу холодильника, Фома нашарил в его прохладном, как горная вершина, нутре, открытый пакет молока. Жадно присосавшись, Фома испил содержимое пакета с такой жадностью, что из уголков губ потекло, как у младенца. Отрыгнув, Фома понял, что молоко прокисло. От этого в животе тут же произошло подозрительное бурление, живот скрутило непреодолимым позывом, и Фома метнулся, насколько возможно в его состоянии, в уборную, где, еле успев стащить трусы, украшенные синими ромашками, мгновенно заполнил керамический унитаз отходами своей никчёмной жизнедеятельности.

— Как же мне плохо! — пожаловался Фома маленькому паучку, свисающему с потолка уборной. Паук ничего не ответил, а быстро начал подниматься по паутине вверх. Он напоминал маленького бойца отряда специального реагирования, которого утаскивает за собой на тросе вертолёт. Фома грустно посмотрел вслед удаляющемуся насекомому, спустил воду и покинул туалетную комнату, такую маленькую, будто она существовала не в панельном доме, а в крошечном самолёте.

Голова болела, не прекращаясь, и Фома решил поправить положение старинным испытанным средством. Он оделся и отправился в магазин за пивом. Продавщица, с губами пухлыми как мешки под глазами Фомы, улыбнулась кривонарисованным помадой ртом, когда Фома поставил перед ней полуторалитровую пластиковую бутылку пива «Хмiльное», и дребезжащим, как сельский автобус, голосом, поздоровалась.

— Что, Фома Ильич, праздник у вас?

— Отнюдь! — ответил Фома, у которого рот был заполнен слюной, появившейся в предвкушении скорого вскрытия спасительной бутыли.

— Видно, хорошо вчера посидели? — не отставала продавщица, находящаяся в вечном поиске спутника жизни. Фома, сам не зная того, давно был вписан в число возможных кандидатов на эту роль, и находился под пристальным наблюдением продавщицы Зинаиды.

— Я, Зинаида Петровна, с другом имел беседу продолжительную, — многозначительно ответил он, расплачиваясь, — давно, знаете ли, не виделись.

Тут Фома говорил явную неправду: с Матвеем он виделся очень часто, и преимущественно с одной и той же целью. Они совместно возлияли. Матвей, как и Фома, был подвержен тяге к зелёному змию. Но это было не единственным объединяющим их интересом. Фома, равно как и Матвей, являли из себя людей творческих, и считали себя последними лучами заходящего солнца русской интеллигенции. Фома писал стихи для литературного альманаха «Соцветие души», а Матвей трудился в мелком издательстве, занимая колонку музыкального критика. Они вели интеллектуальные беседы. И, конечно же, при этом возлияли.

Можно сказать, что поэзия и послужила пусковым механизмом любви продавщицы Зинаиды к не столь уж привлекательной личности Фомы. Однажды Фома, пребывая в растрёпанных алкогольным угаром чувствах, ворвался в магазин средь ночи, с естественным желанием приобрести дополнительно ко всему выпитому за трое суток две бутылки коньяка, и, встретив глаза Зинаиды своими мутными зрачками, увидел в них красоту, которой почему-то раньше никогда не замечал. Он, испытав прилив вдохновенья, стал читать ей свои стихи. Продавщица никак не ожидала от плюгавого, каким ей всегда виделся Фома, рядового покупателя таких внезапных перемен, тут же изменила о нём своё мнение, и в её безразмерной груди воспылал огонь страсти.

Фома, слегка пошатываясь и несколько заплетаясь языком, прочёл Зинаиде своё лучшее и самое откровенное о любви:

Любимой розы подарил я

И в предрассветной тишине

Она слова шептала мне

И птаха страсти воспарила

Как рыцарь въехал на коне

Я к ней в убранные палаты

И расстегнув её халаты

Приник губами к груди сочной

Безумством пьяные средь ночи

Любви мы отдались сполна

В окно светила нам луна!

Услышав это, Зинаида поняла, что перед ней стоит гений, хоть и пьяный, но всё же стоит, глаза её заблестели и Фома, увидев этот блеск, опьянел ещё сильнее, и выдал незавершённое своё творение

Я вас любил, мечтой сгорая пылкой

От чар прекрасных пал…

На этом, собственно, и кончалось стихотворение, потому что дальше мысль Фомы упорно сталкивалась с одной и той же рифмой, которая никак не вязалась с высокой нотой чувств, должной передать всю глубину души автора. Как ни старался Фома, всё приходило к одному и тому же, к рифме «бутылкой», хотя что-то было в этом притягательное и трагическое:

От чар прекрасных пал бутылкой…

Фома не решался оставить рифму такой. От того стихотворение не писалось дальше. Да и друг Матвей веско заметил, прослушав, при очередных возлияниях сокровенные строки.

— Не поймут! — и выпил, закусив половинкой жареной котлеты по-киевски.

Но Зинаиде было достаточно и без окончания понять, что Фома — существо высшего порядка, что он, как никто другой, имеет право и должен быть внесён в список кандидатов, а оттого она блестела глазами, как созвездие Козерога, и Фома, видя такое признание своего таланта, ответно помигивал тусклыми фонариками зрачков.

К слову сказать, утром Фома, сколько ни вглядывался в очаровавшие его ночные очи Зинаиды, так и не рассмотрел той красоты, что привиделась ему давеча. Но чувство Зинаиды не остыло так же быстро, как его, и она требовательно ждала от Фомы развития столь романтически начавшегося знакомства.

— А в театре сейчас постановка интересная идёт, — Зинаида состроила глазки, и её сдобные булочки щёк подрумянились, подогреваемые жаром сердца, — только сходить мне не с кем, — наигранно погрустнела она.

— Ах, Зинаида Петровна, я и сам в театре не был лет пятнадцать, — кристально честно ответил Фома, сознание которого уже открыло коричневую пластиковую оболочку и жадно пило пенный солодовый мёд, но тело, не получая в действительности того, что так живо нарисовало воображение, панически урчало желудком, чувствуя дикое несоответствие реальности и мечты, — но весь в делах. Работаю, как вол!

С этими словами Фома схватил в одну руку сдачу, в другую бутыль, и выбежал на улицу, где, не медля, сорвал крышку и присосался к горлышку. При этом его кадык заработал как поршень гидронасоса, а в носу защекотали газы. Желудок, получив целебную влагу, успокоился и затих. Фома, не отрываясь, выпил большую половину бутыли, оторвался от горлышка, и смачно продолжительно отдал миру лишние газы, что получилось слишком громогласно, и отчего в проезжающей мимо магазина коляске заплакал младенец, а его мамаша, посмотрев на Фому полными ненависти глазами, мысленно послала на него такое проклятье, которым во времена инквизиции ведьмы награждали безжалостных палачей.

Но Фома, вероятно, имея некий природный оберег, не упал замертво, а лишь, шатаясь, пошёл к скамейке, что располагалась под листвой зелёного раскидистого клёна. Он сел в тени, и, чувствуя, как боль в голове сменяется ласковой волной опьянения, блаженно улыбнулся. Если бы Фома был более внимательным, он бы, возможно, увидел, как в его бутыли начали происходить странные процессы. Пиво начало бурлить и образовало внутри пластиковой тары водоворот. В тот момент, когда Фома занёс бутыль над своим оплывшим лицом для очередного глотка, она вдруг лопнула, будто это был воздушный шарик, наполненный гелием, и окатила Фому обильной пеной. В тот же самый миг он исчез с лавочки, и ощутил себя лежащим на чём-то твёрдом и ровном.

«Белочка пришла» — констатировал про себя Фома, даже не испугавшись. Он поднялся на ноги и завертел головой, созерцая странный пейзаж. Вокруг, насколько хватало силы зрения, простиралось бетонное плато, со всех сторон упирающееся в небо. Только в одной стороне Фома заметил что-то, что блестело микроскопической искрой, отражая солнце. Он пошёл на блёстку. Шёл он долго, ему даже стало казаться, что он просто топчется на месте, как на тренажёре для бега, потому что блёстка никак не увеличивалась в размере. Но Фома упорно шёл, во многом из-за того, что ничего другого не оставалось. Спустя какое-то время предмет всё же начал расти, Фома обрадовался и ускорил шаг. Когда он подошёл настолько, что предмет стало возможным идентифицировать, он понял, что путь его состоял к церкви.

— Это не белочка, — высказался Фома. — Я умер и попал в чистилище!

Мысль эта его не испугала, хотя он всю жизнь чудовищно боялся умереть. Он вытер мокрый от жары лоб и побрёл к церкви. Но, подойдя ближе, понял, что это очень похожая на церковь космическая ракета…

Вован работал охранником в обыкновенной общеобразовательной школе. Это и дало ему возможность беспрепятственно пользоваться подвалом в своих целях. Особенных целей у двадцатилетнего Вована, которого друзья звали Чупа, за любовь к конфетам «Чупа-чупс», не было, и он, чтобы подвал не простаивал зря, вместе с друзьями организовал в нём тренажёрный зал. Друзья Чупы: Лёнчик-Циклоп и Вадя помогли в этом перспективном деле, и так же являлись полноправными хозяевами подвального спортзала, как и Вован. Вадя, которого судьба обделила и не наградила звучным прозвищем, как, например, Лёнчика-Циклопа, которому в детстве в глаз попала абрикосовая косточка, из-за чего он два месяца ходил с заклеенным пластырем глазом, притащил из дома две шестнадцатикилограммовые гири. А Лёнчик-Циклоп раздобыл штангу со съёмными дисками. Поначалу друзья и вправду занялись спортом, каждый вечер закаляя дряблую плоть железом, но спустя непродолжительное время первоначальный энтузиазм спал, и друзья стали проводить вечера за куда более интересным занятием. Они пили пиво и курили травку, играя в бридж.

— Есть чего? — Вадя нетерпеливо уставился на только что вошедшего Вована. Они с Циклопом сидели в подвале уже два часа, ожидая приятеля, отправившегося брать «дурь».

— Есть! — обрадовал Вован приятелей, и швырнул на стол с хаотически разбросанными на нём порножурналами и картами заветный коробок.

— Афганская! Убийственная трава! — заверил Вован друзей.

Лёнчик-Циклоп ухватил тонкими, как стебли камыша, пальцами «корабль» и внюхался в него, топорща ноздри парусом.

— Афганская! — подтвердил он с уверенностью знатока, хотя никогда в жизни ничего афганского не видел и не пробовал. Мало того: по запаху он не смог бы отличить чай от кофе. У Циклопа был врождённый гайморит, отчего он уныло гнусавил и сморкался во всех неподходящих местах.

— А пиво? — удивился Вадик. — Пиво-то купил?

— Вот, — Вован поставил на стол полиэтиленовый пакет, из которого жаждущий поскорее уйти в параллельную реальность Вадя тут же выудил прохладную банку пива.

— Круто, — пшикнул Вадя открывшейся банкой, — ну, давай через мокрый!

— Давай, — согласился Лёнчик и полез под стол, за приспособлением для более эффективного потребления дыма. Оно состояло из двух пластиковых бутылок, одной ёмкостью пять литров, и другой полуторалитровой. У пятилитровой бутылки была отрезана верхняя часть, а у полуторалитровой, наоборот, нижняя, меньшая помещалась в обрезанную пятилитровую ёмкость, которая была наполнена водой. Крышкой служил вмонтированный в пластиковую пробку при помощи зажигалки заранее продырявленный напёрсток.

Смысл конструкции заключался в том, что травка помещалась в напёрсток, поджигалась, бутылка медленно поднималась, наполняясь матовым дымом, и дым от соприкосновения с водой остывал. А остывшего дыма проникало в лёгкие куда больше, чем через простой «косяк». Достаточно выкурить две-три таких порции, и счастливый вечер был обеспечен.

Ленчик проделал все подготовительные манипуляции, аккуратно поджёг содержимое напёрстка, бережно набрал дым, и, открутив крышку, кивнул Вадику. Вадик, не долго думая, присосался к бутылке и втянул в себя сизое облако. Дым он выпустил не сразу, позволяя афганскому чудодейственному дурману впитаться в капилляры лёгких. Глаза его покраснели и подёрнулись лёгкой пеленой.

— Афганская! — выдохнул Вадик, тоже, между прочим, никогда до сего момента, не куривший афганской наркоты.

Следующим был Вован, который, вдохнув дым, надулся жабой, и сел на стул, вытаращив глаза. В глазах его можно было прочесть удивление и радость, как будто он говорил: «Я такой крутой дури сроду не курил!», что, несомненно, было правдой. Афганку он курил впервые.

Последним испробовал заморской травы Лёнчик. От жадности он забил себе больше, чем другим, и дым в него еле поместился. Но всё же Лёнчик не проронил ни струйки ароматного курения, и закашлялся только тогда, когда выдохнул все остатки.

Они тут же повторили процедуру по второму разу, и, рассевшись вокруг стола, открыли пиво. Каждый сидел, ожидая действия нового сорта дури, о котором до этого момента все слышали много невероятных историй.

— Чё-то я не знаю, — отреагировал первым Вадик.

— Не торкает! — веско заявил Циклоп.

— Да не, — оправдался Вован, который, признаться, тоже ничего не чувствовал, — сейчас торкнет!

Они замолчали и сидели в тишине, в не успевшей развеяться дымке подсвеченного тусклой лампой помещения.

— Ты у кого брал? — поинтересовался Вадик, чувствуя лёгкое прикосновение чего-то к кончикам пальцев, как будто по коже семенила лапками бабочка.

— У Шефа! — заявил Вован. Шеф был авторитетным наркоподгонщиком, снабжая чуть ли не весь район качественной «дурью», а потому такой аргумент не вызвал подозрения. Сам же Вован начал ощущать что-то странное: ему вдруг показалось, что комната, в которой царил полумрак, начала принимать обтекаемые очертания и странным образом изменяться.

— Я вдруг вот что подумал, — неожиданно сказал Циклоп, шёпотом, — вдруг мы на самом деле не те, кто мы есть?

— Ты чего это? — испугался Вадя, который вдруг осознал, что пристально смотрит на дальнюю стену, на которую почти не попадал свет лампы, но видит вместо грязного бетона тёмный металл и образовавшийся в нём, уходящий неизвестно куда, проход.

— А то, — продолжил Циклоп страшным шёпотом, — вдруг мы просто видим сон, и вся наша жизнь нам приснилась?

— Хорош грузить, — занервничал Вован, видя серьезные изменения интерьера. Стены комнаты слились в однородную материю, углы сгладились, и она из прямоугольной превратилась в овальную.

— Я вдруг подумал, — прошипел Циклоп, — что мы на самом деле выполняем сейчас ответственную миссию, мы летим куда-то на космическом корабле, и летим очень долго, а чтобы нам не было скучно, нам придумали такое развлекалово. Типа фильма, только мы в нём живём.

— Ты чего, Циклоп? Перестань! — Вадик почти трясся. В проходе, образовавшемся в стене, происходило что-то страшное: кто-то шёл оттуда, из самой темноты. Послышались тихие шаги, и все друзья резко повернулись в сторону, где Вадик видел проход. Из прохода медленно вышел человек и молча остановился у стены, глядя на до смерти перепуганную компанию.

И тут шаги послышались из противоположной стороны. Все с ужасом посмотрели туда. В стене, ставшей теперь уже совершенно металлической, из точно такого же отверстия вышел ещё один человек.

В тот самый момент, когда все пятеро встретились взглядами, произошла яркая вспышка, как при взрыве атома, и комната, и находящиеся в ней люди, мгновенно изменились.

— Бортовой компьютер Зельта стопятнадцать, рад сообщить, что наше путешествие подходит к концу. Вы все успешно выведены из состояния симуляционной релаксации, и после медосмотра можете приступать к своим прямым обязанностям. До звезды Софириус-3 и точки приземления осталось сорок три часа девятнадцать минут. Добро пожаловать в реальность! — донёсся голос из динамиков корабля.

— Спасибо, Зельта, — весело ответил Кондратьев Руслан, который ещё секунду назад был Лисоухом Ивановичем Молодянским. Сейчас же, когда действие симуляционной камеры закончилось, он вновь являлся самим собой, то есть вторым пилотом разведэкспедиции к звезде Сифириус-3. В отличие от своего персонажа Лисоуха, Руслан был мужественным, смелым и образованным человеком, сознание его благополучно вошло в действительность, и он чувствовал он себя прекрасно. Полёт к звезде Сифириус-3 был слишком долгим, и чтобы людям не было скучно, учёные разработали специальную программу, моделирующую совершенно реальную жизнь для сознания пользователя. Это было эффективно ещё и потому, что, находясь в вымышленной жизни, экипаж не подвергался постоянному межличностному контакту. Давно выяснилось, что такие контакты всегда чреваты трагическими последствиями, и оно понятно. Люди, находящиеся в замкнутом пространстве в течение нескольких лет, в итоге становились злейшими врагами, и все, все без исключения экспедиции терпели крах только из-за человеческого фактора.

Теперь же, когда люди могли отвлечься от длительного нудного полёта путём проживания совершенно иной жизни, проблема была снята.

Кондратьев Руслан вылез из симуляционной камеры и посмотрел на свой экипаж. Из соседних камер выходили Альфред Мачкявичус, Костик Нуленко и Денис Ветров, они программировали свою симулрелаксацию совместно, и теперь хохотали над воспоминаниями своей подростковой псевдожизни.

Странно вёл себя лишь капитан Иржи Новак…

Фома не мог понять, что произошло. Только недавно он пил пиво на лавочке, потом непонятным образом очутился чёрт знает где, и брёл больше часа к церкви, оказавшейся космической ракетой, войдя в которую обнаружил странную компанию, потом его ослепила яркая вспышка, и он оказался лежащим в каком-то фантастическом саркофаге. А теперь на него взирают четыре пары удивлённых глаз. Людей он этих видел впервые. Все они были одеты в одинаковые комбинезоны, похожие на военную форму, и обращались к нему со странным вопросом.

— Капитан Иржи, как вы?

— Я? — удивился Фома, — А где я?

— Как где? На корабле. Плановый полёт к Сириусу-3, — улыбнулся молодой парень, глядя на него так, будто они знакомы сотню лет, — да, бросьте нас разыгрывать.

Фома вылез из саркофага, заметив, что, как и все, одет в такой же синий комбинезон.

— Я Фома Ильич Пряников, — заявил он гордо, — поэт! Меня в «Правде» дважды печатали! Хотите, стихи почитаю? — и, не дождавшись согласия, бархатным голосом изрёк.

Я вас любил, мечтой сгорая пылкой

От чар прекрасных пал бутылкой!

Теперь лечу пространство сквозь

Я в рюмке мирозданья — Гвоздь!

Генерал

Генерал элегантно скользил по паласу, словно бенгальский тигр, преследующий юную хромую антилопу. Форма сидела на нём идеально, и крест святого Георгия сумасшедше сиял в лучах ламп на его мощной груди. За огромными окнами залы медленно падал нежнейший чистый снег. Деревья, покрытые белыми шалями, тянулись в ночь таинственными, занесёнными вьюгой аллеями. Слабо освещённые фонарями ветви низко клонились к земле. Сами фонари, похожие на зависшие в морозном воздухе сгустки света, рассеивали вокруг искрящуюся дымку. А в высоте, над парком, в чёрном необъятном небе, ослепительными ледяными алмазами сверкали звезды.

Генерал вдруг остановился и зачарованно посмотрел в окно. Усталые глаза его слезились. Седые волосы блестели в свете луны серебром. Густые бакенбарды лежали на скулах невесомой, почти воздушной, пеной.

Он тяжело вздохнул и двинулся к выходу. Двери услужливо распахивались перед ним, и стражи молча, с завистливой трепетностью, взирали на него, высокого и статного, с великолепной выправкой юного воина.

Он вышел на крыльцо. Транспортёр уже был у входа. С механическим лязгом опустилась лестница, и генерал поднялся в тесную кабину. Сквозь круглое стекло иллюминатора он смотрел на удаляющийся дворец. Пахло соляркой. На металлическом столике покачивался стакан брусничного чая. Тут же лежали разлинованные звёздные карты, чернильница, перламутровое перо из бивня индийского слона, карманное зеркало и сигары. Над золотым блюдцем, поддерживаемый тонкими энергетическими нитями, покачивался идеально прозрачный кристалл.

Генерал достал из кармана кителя небольшой футляр, отделанный серебром. Гордый двуглавый орёл сжимал в когтистых лапах скипетр и символику Млечного пути — семигранную свастику. Тихо щёлкнул затвор, откинулась крышка.

Из выложенной красным бархатом шкатулки он извлёк кожаный кисет и короткую стеклянную трубочку.

Мелкие золотистые гранулы пирамидкой высыпались на зеркальце. Генерал достал свою платиновую кредитку. Раздавил сверкающий холмик, разделил надвое, и, вставив в ноздрю стеклянную трубочку, втянул сначала одну, а спустя полминуты другую сверкающую дорожку.

Транспортёр шел сквозь сугробы, выдыхая в замёрзшее небо горячий белый пар. Тихо гудел мотор. Мерное движение укачивало. Убаюкивало.

Он закрыл глаза и откинулся на жёсткую спинку сидения.

— Генерал, я пригласил вас… Впрочем, вы, вероятно, уже догадываетесь, зачем. Наша миссия здесь закончена. Эксперимент в который раз потерпел крах. Эта цивилизация идёт по тому же самому пути, что и все подобные ей. Тысячи миров спотыкаются на одном и том же. Человечество обречено.

— Вы правы, консул. Всё повторяется.

— Империя приняла решение, — консул встал из-за стола. Его чёрный фрак был похож на атласные, готовые вот-вот распахнуться, крылья. Аксельбант смотрелся словно глубокая резаная рана. Левый изуродованный глаз скрывала чёрная бархатная повязка, — Мы отзываем всех экспертов и прекращаем дальнейшее наблюдение.

Генерал кивнул.

— Мало того, — добавил консул, — Император и высший совет сошлись в едином мнении, — консул трагически замолчал. Было слышно, как медленно отсчитывают секунды древние часы у камина. Он подошёл к огню и долго стоял, глядя на пламя. В его глазах оно отражалось живыми огненными лентами, глубокие морщины на лице лежали отпечатками бесконечной печали. Он был невероятно стар. Миллионы лет, тысячи миров созерцали его усталые глаза.

— Полная дезактивация, — он повернулся к генералу и слабо улыбнулся. Но в этой улыбке читалась только вселенская грусть, одиночество и печаль, — В связи с этим вам поручена великая честь…

Транспортёр выехал из леса. Город вдали сиял миллионами огней. Он походил на странное морское чудовище, обросшее кораллами и водорослями. Тело его бороздили сверкающие рыбки-автомобили, жемчужинами блестели высотки домов и дорога, ведущая в него, казалась длинным извивающимся жалом, торчащим из распахнутой горящей пасти.

Микроконструкторы, проникнув в мозг генерала, встраивались в тончайшую структуру нейронов мозга. Менялось восприятие. Пальцы его подрагивали. За закрытыми веками ритмично дрожали зрачки. Лицо его стало бледным, настороженным, каким-то болезненно чутким. Он видел города, континенты, моря и океаны. Миллионы человеческих лиц сменяли друг друга с невероятной скоростью. Генерал поднял руки, одухотворённо, словно дирижёр первого во всей Вселенной оркестра перед главным, последним в жизни, концертом. Плавно, с невероятной точностью и мастерством двигались его пальцы….

— Вы хотите что-то добавить? — консул смотрел в самые глаза генерала.

— Ваше Превосходительство, я не в силах отказаться от порученной мне миссии, но я должен сказать…

— Я слушаю тебя.

— Я думаю, теперь мы не вправе поступать так.

— Отчего же? Ведь вы понимаете, что человечество лишь модель. Пробный образец.

— Это и так, — согласился седовласый генерал, — и в то же время, уже не так. Они осознают себя! Просто ещё никто из людей не знает своего предназначения, и потому, возможно, они и выбирают ошибочное направление. У них нет реального стимула…

— В этом и заключалась суть эксперимента.

— Да, но мы, возможно, упустили что-то на первоначальном этапе. Только «веры» человеку недостаточно.

— Что ж. Эксперимент провалился, — сухо парировал консул. В глазах его лежала тень глубокой печали.

— И всё-таки все эти создания в глубине души убеждены, что их ждёт что-то за гранью. А значит, «вера» присутствует.

— Это вызвано лишь страхом перед неизбежным и неведомым. Никто из них так и не познал «истины».

— Быть может, срок слишком мал?

— Не думаю. Если дать им дополнительное время, они просто-напросто уничтожат друг друга. И такое случалось. Вы это прекрасно знаете…

Улица, расчищенная снегоуборочными машинами, сияла вывесками и рекламами. Сотни людей с удивлением и страхом оборачивались на огромный чёрный транспортёр, что неумолимо, с мерным гулким клокотанием двигался вдоль домов. Никто из них никогда не видел таких машин. Огромный, высотой с трёхэтажный дом, он шёл тихим ходом, его чёрные зеркальные иллюминаторы отражали свет витрин, фонари, окна квартир. Огромные гусеницы с фантастической лёгкостью плыли по свежему снегу. Но самое жуткое и необъяснимое было позади него.

Казалось, он нёс за собой пустоту. Дорога, дома, небо, люди — всё то, мимо чего проезжал невиданный транспорт — позади него плавилось, исчезало, оставляя взамен лишь чёрную непроглядную мглу, в которой не было даже крохотного блеска света. И тишина, мёртвая бездушная тишина, шла вместе с ним, поглощая собой всё живое.

Генерал играл заключительный концерт этого мира. Стирал его. Удалял ненужные больше файлы. Из-под прикрытых век катились по сухим щекам слёзы. Но ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одного звука не произнёс он…

Консул слабо улыбнулся.

— Ты не должен, друг мой, думать о них так. Никто из них, из «людей» так и не стал реальным. Никто не вышел за рамки «объективного» мира и не развеял образную сеть.

— Попытки были, — напомнил генерал.

— Были. Но итог их плачевен. Человек так и остаётся человеком. Он не в силах понять, что это только одна из обёрток. Маска. Бессмысленный образ.

— Но…

— Да что там… Даже выдуманные ими божества — все до одного «очеловечены». Все до одного имеют желания и физические воплощения. Как сейчас мы с тобой, — он горько усмехнулся, — Топь заблуждений слишком глубока.

— Но ведь других моделей у них нет, — заступился генерал.

— В этом и был смысл эксперимента.

— Итак, всё кончено?

— Да, генерал.

Когда всё было завершено, среди бесконечного пустого пространства, в котором теперь не было ни звезд, ни галактик, ничего живого, двигался, не имея направления, огромный чёрный транспортёр. В его кабине сидел генерал. Он держал в ладони зеркало в серебряной оправе и печально смотрел на своё отражение.

— Кто ты? — спрашивало оно.

— Я — генерал. Сейчас я генерал, — отвечал он сам себе, — И мне невыносимо скучно…

Принцесса Марса

Об удивительной, странной и даже мистической переписке издателя и автора.

11 декабря.

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Уважаемый Пётр Ильич. Высылаю вам мой первый роман, и прилагаю краткий синопсис его к нему же. Сам я в литературе человек новый, но у меня есть предчувствие, что написанное мною, без ложной скромности, станет эквивалентом вкусовых предпочтений человечества нового века!

Синопсис:

Юная Женевьева на восемнадцатом году жизни живёт беззаботно. Всё в её жизни есть: и деньги, и почёт, и безмятежность. Бог одарил её красотой и умом, но чего-то ей не хватает. Что-то не так в повседневной рутине банкетов и роскоши, и она чувствует, что жизнь её складывается неудачно. Бросая всё, Женевьева едет на восток (в Каир) вместе с миссионерами Красного креста, где безвозмездно работает сестрой милосердия.

Там она встречает старца Жан-Клода Бонтеля, который предсказывает ей скорую смерть. Женевьева напугана, но старец открывает ей способ обмануть судьбу.

Юная Женевьева должна стать первой астронавткой, высадившейся на Марсе!

Бросая всё, она мчится в Париж, где встречается с главнокомандующим французской космической гвардии — Жан-Жаком Рювилем, и открывает ему свою тайну.

Рювиль, очарованный Женевьевой, с помощью подлога и обмана включает прелестницу в экипаж космического корабля, тайно построенного французским правительством в секретных лабораториях.

Он и сам летит вместе с ней, будучи сражённым красотой девушки, а с ними на борту ещё двое — навигатор Мишель Ренуа и техник Жан-Мишель Флори. За время пути все трое бесповоротно влюбляются в девушку, что грозит обернуться катастрофой. Великая миссия в опасности! Но Женевьева, зная, что ждёт её в случае провала полёта, вынуждена дарить любовь всем космонавтам, зная, что отказ повлечёт за собой ужасные последствия.

Наконец они прибывают на Марс. Эта планета, казавшаяся людям безжизненной и опасной, на поверку оказывается населённой такими же точно людьми, только, в отличие от землян, цвет их кожи золотист, а интеллект развит несопоставимо выше. Однако выясняется, что Женевьева прибыла на Красную планету вовсе не для спасения своей жизни. Это был спланированный полёт.

И спланировал его молодой правитель Марса Жюст. Оказывается, ещё ребёнком он был похищен марсианами с Земли, так как обладал уникальными способностями.

Жюст мог с помощью мысли управлять действиями других людей! (об этом отдельной линией живо повествуется в романе!)

Женевьева узнаёт в нём своего друга детства, который, как она думала, утонул во время шторма в Адриатическом море в 1980 году. Женевьева вспоминает, что любила его, будучи ещё совсем юной, романтичной девушкой, и в груди её снова воспламеняется страсть. Тем временем Рювиль, Мишель Ренуа и техник Флори, понимая, что теряют любимую, замышляют нечто ужасное!

Что ждёт марсиан? Чем обернётся трагическая история любви? Об этом живо и захватывающе повествует роман «Принцесса Марса».

Сам я определяю жанр своего творения как любовный роман с фантастико-детективной фабулой, и считаю, что данную книгу по достоинству оценит всякий читатель. Огромная просьба к Вам, уважаемый Пётр Ильич: обратить пристальное внимание на главу 15-ю, где Женевьева, узнав о предстоящей гибели, бредёт по пустыне под звёздным небесным полотном. Как мне кажется, этот эпизод удался мне необычайно! Там-то и раскрывается вся трепетность чувств героини, её душевные муки и чувства. Не побоюсь такого сравнения, но я (пожалуй, первый из писателей-фантастов) привнёс в этот жанр настоящий психологический аспект. Как знать, возможно, я — Достоевский нового времени!

С Уважением и надеждой на понимание.

Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

23 января

Re: Re: Всеволоду Фикалкину.

Уважаемый Автор. К сожалению, Ваш роман не подходит нашему издательству. Желаем Вам творческих успехов!

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

25 января

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Уважаемый Пётр Ильич, я не совсем понимаю такой ваш ответ! Читали ли Вы роман? Я ставлю под сомнение этот факт! Возможно, Вас смутило то обстоятельство, что Женевьева в третьей главе, где описывается её детство, болела ветрянкой, и, ко всему, упала с лошади, повредив позвоночник. Должно быть, из этого вы сделали вывод: какой же из неё космонавт? Но ведь человеческая история пестрит подобными фактами, и к тому же не стоит забывать, что это всё-таки фантастическое повествование.

Еще раз убедительно прошу прочесть роман внимательнее.

С Уважением. Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

27 января

Re: Всеволоду Фикалкину.

Уважаемый автор! Не сомневайтесь, ваш роман внимательно прочитан редакторской группой и отклонён вовсе не по причине, указанной в Вашем письме.

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

1 февраля

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Дорогой Пётр Ильич! Так в чём же тогда дело? Я решительно не понимаю и теряюсь в догадках. Да, согласен, характер техника Жан-Мишеля Флори не раскрыт полностью! Но разве из-за этого стоит губить всю книгу? Хорошо! Я согласен сделать правку и дополнить его роль. У меня даже возник новый, совершенно оригинальный эпизод. Где, во время космического полета (глава 37), Жан-Мишелю представится возможность, наперекор своим чувствам, уступить ночь любви с Женевьевой — Рювилю, во благо спасения всего экипажа. Он будет исправлять поломку внешней антенны! Тут, когда он останется наедине с самим собой, окутанный космическим вакуумом, я и открою читателю его внутренний мир. Противоречивый и сложный. И, уверяю вас, всё в романе встанет на свои места!

С Уважением. Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

7 февраля

Re: Всеволоду Фикалкину.

Уважаемый автор! Указанный вами техник здесь не при чём. Ваш роман абсурден и глуп. Вы претендуете на роль нового Достоевского, при этом не отдавая себе отчёта в том, что Достоевский — гений, а вы, простите, — бездарность!

P.S.

И еще. Пожалуйста, прекратите забрасывать издательство своими полоумными письмами.

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

8 февраля

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Полоумными письмами? Ха-ха! Да я плевал на вас! Вы не способны оценить и латунную побрякушку, а перед вами бриллиант! О чём тут говорить? Прощайте. Я найду другое издательство, где меня оценят по достоинству. Вы ещё услышите обо мне — жалкие, ничтожные людишки!

Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

10 февраля

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Я кое-что открыл! Теперь уж вам некуда будет деться!

Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

20 февраля

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Седьмое небо!

Луна в пятом доме!

Ангелы щебечут голосами нерождённых младенцев.

Гомункулы сметают тектонические пласты!

Ждите!

Ждите!!!..

Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

4 марта

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Жаба

Жаба

Жаба

Инфернентумус Парадиглос!!!

Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

5 марта

Re: Всеволоду Фикалкину.

Дорогой автор. Прекратите сходить с ума.

Ваш роман напечатан не будет.

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

13 марта

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Из пещер что сокрыты в жемчужных озерах лакосты полусмерч-полувихрь исчезая над временем снов он уносится и поднимает таинственный остров и планеты спиралью как бусы на шее у звезд и гиганты теперь заснут на аллеях затерянных временем у Морфея под властью как сотни песчинок-умов и мы склоним свои элегантно укрытые шеи и закружимся в дикой воронке извечных желез!

Жаба

Жаба

Жаба

Морфеусондор Сомнамбулистра!

Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

15 марта

Re: Всеволоду Фикалкину.

Что вы хотите этим сказать? Вы какой-то странный… сам не знаю, зачем отвечаю вам.

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

17 апреля

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Уважаемый Пётр Ильич. Так что же по поводу моего романа? Вы прочтёте его, наконец? Я измучился ожиданием. Кольца Сатурна сплетаются пентаграммой. Вы знаете, я видел Вас во сне. Вы бежали по освещённой солнцем набережной с охапкой книг и бутылкой шампанского, а я шёл вам навстречу третий сектор пространств и чувствовал каждой клеточкой организма предстоящую весну!

С Уважением. Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

18 апреля

Re: Всеволоду Фикалкину.

Здравствуйте Всеволод. Я было подумал, что Вы давно угомонились, тем более патетика Вашего последнего письма (с угрозами обращения в другое издательство) об этом живо говорила. Вы знаете, на удивление самому себе, я готов принести Вам извинения за свои слова. Быть может, роман Ваш не так уж и плох, но нашему издательству такого рода литература не близка по формату. Однако я ещё раз перечитал его. И знаете, по какой причине? Удивительно, что Вы это написали, но и я в свою очередь видел Вас давеча во сне. К чему это, я не понял (ведь я даже не знаю, как Вы выглядите) однако я сразу осознал, что это именно Вы и по пробуждении во мне возникло страстное желание прочесть вашу вещь.

Но всё же, к сожалению, сделать для Вас я ничего не могу. Мы не сможем напечатать Ваш роман.

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

3 мая

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Помните, что вы сказали мне в парке? Женевьева — как зеркало души каждой женщины? По моему, так. Так вот. Сегодня ночью я повторно набирал разработанный нами шифр. Поначалу результат был отрицательным, но ровно в три часа девятнадцать минут в окнах дома напротив рельефно отразился силуэт корабля. Они всё ещё в пути! Переданная вами правка романа меня устроила. Но в словах Жан-Клода Бонтеля я вижу явный намёк на новую религиозную модель! Не кощунствуем ли мы?

С Уважением. Писатель Всеволод Фикалкин.

* * *

5 мая

Re: Всеволоду Фикалкину.

Друг мой. Для меня все ещё загадка, как это у нас получилось, но я уже и не задаюсь этим вопросом. Всякий раз по пробуждении я нахожу под подушкой то клочок газеты, то крыло бабочки, то ещё какую деталь. И от этого в моей душе возникает странное чувство. Словно я вновь ребенок! Словно я могу. Но, впрочем, давайте о главном.

Исключая погрешность Лейбница, сингулярность Марса претерпевает недопустимые изменения. Я срочно передам Вам новую правку рукописи, (конечно же, не посредством электронной переписки) ведь мы должны держать всё в тайне от них…

О новой модели пока не может идти и речи!

Это сейчас как никогда опасно.

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

23 мая

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Пётр Ильич! За всё время наших бесед на набережной я никогда не обращал внимания на здание, что расположено прямо возле сквера. Вспомните, такое, с желтоватым отливом, и львами, покоящимися на ступенях подъезда. Там в третьем этаже с четвёртого левого окна, где вечно открыты ставни и поэтические занавески играются с шаловливым весенним ветром, после вчерашней нашей встречи, когда вы внезапно ушли (возможно, телефонный звонок или какое иное вторжение) я заметил, что за нами ведёт наблюдение некто. А заметил я это так. Из-за тучи внезапно вышло солнце, и в окне, отражая его яркий горячий луч, сверкнул объектив подзорной трубы!

И он был нацелен точно на место наших бесед.

Теперь я пребываю в полном недоумении: кто бы это мог быть?

Однако пока мы не раскрыли этой тайны, я думаю, нам следует опасаться и даже, возможно, сменить место наших тайных встреч.

— С Уважением. Ваш друг Всеволод Фикалкин.

* * *

26 мая

Re: Всеволоду Фикалкину.

После того, как мы с вами сходили в тот странный дом, я всё никак не приду в себя. Вот уже вторые сутки я не сплю. Я не могу с вами увидеться. Я тоскую от этого безумно, и мне кажется, что мир вокруг потерял смысл!

Как там Женевьева — девочка моя?

Её глаза грезятся мне всякий раз, как только я на миг их закрываю.

Но я сделал главное — Я убедил всех!

И теперь рукопись подписана в печать!

Осталось совсем немного, и она — О прелестная дева моих грез! — увидит жизнь!

Но есть и страшное.

Хоть мы с вами и не успели, мой милый Всеволод, застать того странного человека с подзорным биноклем, я словно предчувствую, кто это, но помыслить, даже втайне, даже в самом себе — боюсь! Боюсь безумно!

(но, мне кажется, это я сам!!!)

Что вы сделали со мной?

Руки мои дрожат… жаба жаба… в голове сумбур, я словно в наркотическом забытьи… пятый сектор пространств… я будто падаю в бесконечность… тектонические пласты и вихри… всё это терзает… жаба жаба… меня. Что там? Принцесса Марса. Ведь это абсурд? Я уже и сам не знаю. В том здании с подзорной трубой стою я сам, и смотрю, как мы с вами листаем этот утопический роман… жаба жаба… а ангелы на ветвях поют голосами не родившихся младенцев…

Гл. редактор издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряников.

* * *

1 июня

Главному редактору издательства «Эйрграфт»

П. И. Пряникову.

Жаба

Жаба

Жаба

Цикл-бесконечность!

С Уважением. Ваш вечный друг — Всеволод Фикалкин.

Жажда жизни

— Человеческий мозг — самая загадочная вещь во Вселенной! Никто ведь не знает, как и почему эволюционные процессы пришли к формированию столь сложного механизма и наделили им животное, которое, получив сей подарок, начало мыслить!

Такая мысль, ни с того ни с сего, посетила Заплющенко, перед самым началом штурма. Он сжал автомат, и по команде, разразившейся матерным скрежетом в наушнике, выскочил из-за укрытия. Пригнувшись, Заплющенко побежал к кирпичному дому, в котором террористы удерживали заложников. Он не видел, как из окна на третьем этаже, скрытый грудой мебели, наваленной неразборчивым хламом, высунулось дуло оптической винтовки, как направилось оно в его сторону, и чей-то безжалостный палец нажал на спуск. Он лишь услышал выстрел, и тут же почувствовал страшный удар в голову. Будто кто-то со всей силы ударил его молотком по темени. Заплющенко упал в жухлую траву, и сознание мгновенно покинуло его разломленную пулей черепную коробку.

* * *

— Ну, как вы, голубчик?

Володя открыл тяжёлые веки, и увидел, как из белого тумана постепенно нарисовалось розовощёкое лицо пожилого человека, в очках и с бородкой. Доктор был точь-в-точь таким, каким Заплющенко видел его в детстве, в книжке про Айболита.

— Мозг… — прошептал он еле слышно.

— Смотрите-ка, — изумился доктор и заулыбался совсем по-детски, — говорит!

— Мозг? — вопросительно прошептал Заплющенко снова, и уставился на доктора глазами, полными надежды.

— Вы, голубчик, как себя чувствуете? — проигнорировал доктор животрепещущий вопрос.

— Не знаю…

— Не тошнит?

— Нет вроде, — ответил он, пытаясь сообразить, тошнит его или нет.

— Имя своё помните?

Заплющенко задумался. Сначала вопрос поставил его в тупик, и он с минуту непонимающе таращился в белый потолок, перебирая в уме слова, которые почему-то возникли ассоциативно: карбюратор… ласты-скороходы… продмаг… околоягодное… но все эти слова ничего общего с именем не имели, и он попытался мыслить в другом направлении. «Имя дадено человеку свыше, — подумал он, — а значит, моё имя должно быть чем-то… чем-то таким…» Но чем таким должно быть его имя, он не вспомнил, а печально вдруг осознал, что зовут его…

— Вова, — ответил Заплющенко.

— Отличненько! — обрадовался доктор, и что-то пометил в блокноте, который держал в руках, — А когда родились, помните? — лукаво посмотрев на пациента спросил он.

— В декабре, — задумчиво ответил Володя.

— В каком году? — не отставал добродушный врач.

— В шестьдесят седьмом, — неуверенно ответил Заплющенко.

— Так, так… — доктор снова записал что-то в блокнот.

— Ну а кто вы, друг мой, по роду деятельности? — расплылся в седобородой улыбке врач.

— Я военный, — ответил Володя, — меня же как раз во время штурма ранило.

— Штурма? — уточнил доктор.

— Ну, да, — уверенно подтвердил Заплющенко, удивляясь неосведомленности врачей о причинах травмы своего пациента.

— И что же вы штурмовали?

— Это… — задумался Заплющенко, нахмурив лоб, — школа была, вроде?

— Школу, стало быть, штурмовали, — участливо закивал доктор, — а номер школы помните?

— Не знаю я номер, — удивился Володя, попытавшись привстать с подушки, но не смог, тут же почувствовав слабость во всём организме.

— А чем же вам школа помешала?

Айболитоподобный явно издевался, отчего Заплющенко наполнился странным чувством. При других обстоятельствах он хорошенько бы съездил по розовой физиономии, но, с другой стороны, издёвка эта была столь ласковой. Так обычно взрослые разговаривают с детьми, когда те повествуют о своих грандиозных мечтах стать генералом или космонавтом, а то и космическим пиратом, и покорить половину галактики. А оттого Володю наполнила прямо-таки детская обида, и он пояснил.

— Школа, конечно, никому не мешала, и мешать не могла, но её захватили террористы. А заложниками были дети, несколько классов!

Доктор как будто посерьёзнел.

— Понимаю.

— А вы что же, не слышали об этом ничего? — удивился раненый боец.

— Ничегошеньки! — ответил врач и улыбнулся.

Тут Заплющенко вспомнил о своём тяжелейшем ранении, голова тут же загудела и он, задрожав зрачками, тревожно спросил.

— Доктор, ну так как же мой мозг?

— А что ваш мозг?

— Как что? Меня же ранили в голову, — Заплющенко закатил глаза, как бы указывая на своё темечко, — снайпер, должно быть?

— Ах, это, — будто вспомнив что-то незначительное кивнул врач, — мозг ваш цел, — успокоил он, — вопрос в другом…

Тут отхлынувшая было тревога вновь окатила холодной волной сердце спецназовца.

— Что? Что со мной? — прохрипел он, — Только правду, умоляю правду!

— Тогда и я, в свою очередь, хотел бы от вас, молодой человек, услышать правду! — ироническая усмешка ножом резанула Заплющенко, — Потому что то, что вы мне сейчас рассказали, правдой быть никак не может!

* * *

Априканцев Матвей, медбрат травматологического отделения, сидел у окна на лестничной клетке между пятым и шестым этажом, и курил отсыревшую сигарету. Матвей работал в больнице не из-за непреодолимой тяги к врачеванию и якобы унаследованному от предков чувству милосердия, а от рьяного нежелания служить отечеству в рядах российской армии, а потому работал вяло и с неохотой. Всё ему было лень, да и сама больница раздражала своими запахами лекарственных препаратов, иерархической системой отношений между работниками, и, конечно же, пациентами. Матвея постоянно дёргали по разным пустякам, и он метался нервным зверьком между этажами, выполняя невнятные поручения, как затравленный дедовщиной юнга на корабле.

Иногда ему казалось, что проще было пойти служить, чем работать вот так, на побегушках у израненных превратностями судьбы, а оттого злобных, наглых и вечно недовольных людишек. Но всё-таки Матвей сознавал, что в больнице, по крайней мере, платят, хоть и жалкую, но зарплату, и ещё остаётся свободное время по вечерам, не считая законных выходных. Ну и, конечно, на гражданке в его распоряжении был доступ к женскому обществу, чего в армии он уж точно получить бы не смог. В больнице работало преогромнейшее количество молоденьких медсестёр, и не молоденьких уже, но ещё далёких от неминуемого увядания врачих. Особенного успеха Матвей у дам не имел, но всё-таки кое-какое внимание ему перепадало. Выливалось оно в спонтанные ночные посиделки с распитием казённого спирта, разбавленного вареньем и водой, и последующих затем любовных копошений в пустующих ночью кабинетах.

Медсестрички, когда выпадало им дежурить в ночь, сделав обход, собирались в хохочущую, бурлящую молодыми гормонами стаю, и от безысходности зазывали с собой Матвея, который с радостью приглашения эти принимал. Начиналась гулянка, непременно заканчивающаяся тем, что хотя бы одна из молоденьких последовательниц Гиппократа напивалась до пляшущих в зрачках розовых медвежат, и увлекала преобразившегося в её глазах в такого же точно плющевого проказника Матвея с собой. И он, естественно, шёл.

Матвей лихорадочно, пока опьянённая не успела заснуть, удовлетворял её похоть и делал пометку в виртуальном своём дневнике, куда заносил каждую такую свою мужскую победу. В такие ночи работой своей Матвей был доволен, и совсем не жалел, что его ровесники сейчас, обессиленные армейским бытом, сопят в удушливой от кирзовых испарений, казарме, а он хмельной, в белом халате сидит у окна на лестничной клетке больничного корпуса, и, пуская белые колечки дыма, несёт ночную смену.

— Априканцев! Ты где шатаешься?! — зазвенел в пролёте надтреснутый долговременным злоупотреблением алкоголя голос фельдшера Исакова.

Голова фельдшера высунулась из-за перил нижнего этажа и завращалась на скрипучих шарнирах позвоночника выискивающим неприятеля перископом.

— Иди вниз быстро! Скоро никотин из нижнего клапана закапает, будешь столько курить! — сам Исаков умолчал о том, как у него уже давно капает из другого нижнего клапана, что являлось следствием блудливых встреч с практиканткой Марией, известной в мединституте под прозвищем Машка-Открывашка, за свой безотказный нрав. Открывашкой она слыла потому, что многие студенты-первокурсники именно с ней впервые обрели статус полноценных мужчин.

Матвей обречённо затушил окурок и засеменил по ступенькам вниз, оставляя за собой зыбкий запашок спирта, разбавленного малиновым вареньем. На первом этаже Матвей увидел двух санитаров скорой помощи, вкатывающих в холл больницы носилки с человеком, голова которого была перевязана бинтами, успевшими насквозь пропитаться кровью. Санитары, похожие больше на мясников с бойни, остановили носилки и передали Исакову бумаги на пострадавшего.

— Куда его? — поинтересовался Матвей, принимая носилки в свои руки.

— В морг кати! — пошутил один из санитаров и заржал гомерическим смехом футбольного фаната с тридцатилетним стажем.

— Вези в операционную Крюгенера, — ответил Исаков.

Матвей покатил несчастного по указанному маршруту. Человек, лежащий на носилках без сознания, был одет в военную форму, заляпанную грязью. Небритые щёки светились трагической бледностью, и медбрат, повидавший множество подобных страдальцев, определил для себя, что жить тому осталось не больше часа. В операционной всё уже было готово к операции, врачи в стерильных перчатках готовили хирургический инструмент, пахло свежим спиртом, от чего у Матвея непроизвольно выступила слюна, а хирург Крюгенер, стоял у стены, закрыв глаза. Априканцев знал, что при помощи такой незамысловатой медитации Гюнтер Крюгенер готовиться к предстоящему акту спасения человеческой жизни из костлявых цепких лап смерти. Надо сказать, что часто ему это удавалось, Крюгенер был хирургом от бога. Матвей, по правде говоря, недолюбливал его за антирусское происхождение и утончённость манер.

Гюнтер Крюгенер был потомком арийского офицера вермахта, кстати сказать, сдавшегося в плен в 1943 году и сослужившего немалую службу Советскому Союзу. Сведения, которыми он снабдил Советскую армию, сыграли огромную роль в деле внедрения в высший состав немецкого офицерского корпуса наших агентов. Отца Крюгенера не расстреляли, как многих других, а наоборот, снабдили статусом неприкосновенности, пожаловали дачу в Подмосковье и назначили приличную пенсию. Дед Гюнтера был хирургом, а потому отец, чтобы возродить традицию семейной наследственности, отправил сына учиться в лучший медицинский институт, и, как оказалось, не зря. Хирургия для Гюнтера оказалась настоящим призванием.

— Проникающее ранение головного мозга, — монотонным голосом оповестил подошедший в операционную Исаков.

Все тут же засуетились, делая последние приготовления к предстоящей операции, Крюгенер оторвался от стены, раскрыв бледно-голубые пронзительные глаза, и Матвей понял, что в его услугах больше не нуждаются. Он ещё раз окинул взглядом военного с простреленной головой, повязки с которой уже срезала молоденькая медсестра, и, сонно зевнув, отправился на третий этаж в надежде, что ещё не всё выпито, и ему достанется один-другой стаканчик малиновой.

* * *

Заплющенко посмотрел на доктора, как посмотрел бы нормальный трезвый человек на зелёного трёхметрового пришельца, вылезшего из приземлившейся перед его носом летающей тарелки.

— Что значит: не может быть правдой? Вы это о чём? — веко Володи Заплющенко дёрнулось нервным плавником.

— Ну, во-первых, дорогой мой, зовут вас вовсе не Вова, как вы соизволили выразиться, а совсем наоборот, Эдуардом!

Заплющенко два раза моргнул обоими глазами с синхронностью таймера, так что доктору показалось, будто он услышал два отчётливых щелчка.

— Эээ… во-вторых, вы никакой не военный, — продолжил доктор, — а обыкновенный студент педагогического института, и родились вы не в… — тут доктор перевел взгляд в свой блокнот… — как вы сказали, шестьдесят седьмом, а в восьмидесятом, и лет вам, стало быть…

— Что-о???!!! — заорал Заплющенко, подозревая продолжение издевательств над ним, заслуженным героем, да ещё к тому же сильно раненым.

Он попытался схватить гнусного докторишку за бороду, но рывок вышел не стремительным и карающим, как он ожидал, а вялым и неубедительным, как предсмертный призыв к небу немощного старца.

«Наркотой накачали», — подумал он, чувствуя в руке тяжесть железнодорожной рельсы. Голова закружилась, и Заплющенко сдался, уронив обессиленную руку на койку.

— Я вас прекрасно понимаю, молодой человек, — продолжил нисколько не перепуганный атакой врач, — в армию вам идти неохота, но ведь есть и более цивилизованные пути ухода от этой проблемы. Диагноз «раздвоение личности» не лучшим образом скажется на вашей биографии. Поверьте мне, потом будете жалеть!

Володя мутными глазами посмотрел на врача, и у него вдруг возникло ощущение, кольнувшее в груди неподдельным страхом, что тот вовсе его не разыгрывает, а говорит чистейшей воды правду. Но как такое может быть правдой?

— Подождите-ка! — нашёлся Заплющенко, — если я студент, то какая же мне армия грозит? Студенты у нас отсрочку получают.

— Вам, думаю, лучше меня должно быть известно, что из института вас выгнали, за систематические прогулы, — улыбнулся Айболитоподобный, — а потому армия вам грозит неминуемо! Вот вы и придумали себе заболевание. Но, доложу я вам, прогадали. Заболевание это не так просто симулировать, для этого, знаете ли, нужно обладать недюжим талантом актера и знаниями симптоматики!

Доктор победоносно окинул взглядом пациента.

— А как же моя травма? Ведь пулевое ранение! В мозг же? Что вы несёте, какая симуляция?

— Пулевое ранение? — изумился старикашка и порозовел щёками, будто увидел прелестную девушку, неглиже загорающую на берегу, — У вас, голубчик мой, самое большее ушиб с сотрясением мозга. Признайтесь, может, вы сами столовой ложкой и набили?

— Ушиб? — опешил боец.

— Не более чем! — ласково подтвердил врач.

— Да ведь я же помню всё! Выстрел! Боль! Темень в глазах и провал…

— Провал, бриллиантовый мой, был у вас на экзаменах в институте, надо полагать! Сейчас у вас на голове, кроме шишки, правда, довольно большой, ничего нет! Где же, позвольте полюбопытствовать, шрам? И потом, вы себе и представить не можете, что такое пулевое ранение головы. После этого не живут. В лучшем случае человек на весь остаток жизни остается не более разумным, чем растение. А вы на растение ну никак не походите! Бывают, конечно. случаи уникальные, — он мечтательно задумался, — но не об этом сейчас речь.

Володя медленно приподнял руку и ощупал голову. Там, где он предполагал ощутить выбритую кожу и свежий шрам, он обнаружил жёсткую кудрявую шевелюру и скрывающуюся под ней здоровенную шишку, которая не болела, а лишь выделялась упругой кочкой. Но больше всего его испугал не факт отсутствия шрама, что, в общем, должно было его скорее обрадовать, а наличие на голове растительности, коей он никогда не обладал. Всю жизнь у Володи Заплющенко волосы были прямые и мягкие, а он нащупал что-то жёсткое и пружинистое, похожее на шерсть пуделя.

— Как, вы сказали, меня зовут? — дрожащим голосом проскулил Заплющенко.

— Эдуард, — ответил доктор, блеснув стёклами очков, — Эдуард Зихберман.

* * *

В кабинете, где происходила вечерняя попойка, никого не было. Матвей включил свет и подошёл к столу, где, как воины после битвы, валялись пластиковые стаканчики, колбасные шкурки, свернувшиеся словно змейки конфетти, зачерствевший хлеб, и бутыль неизвестного объёма, в которой Матвей несколько часов назад размешивал спирт с водой и вареньем. В бутыли оставался чарующий сознание Априканцева напиток. Он быстро налил себе полстаканчика и выпил, закусив обветренным кружочком колбасы. В животе сразу стало тепло, и Матвей, чтобы усилить удовольствие, закурил.

Он сел на стул, закинул ногу на ногу и мечтательно уставился в тёмное окно, на блестящую в свете фонарей листву деревьев. Налив ещё чуть-чуть, Матвей выпил, и почувствовал себя крайне усталым. Хотелось спать, а до окончания дежурства оставалось ещё часа четыре.

«Отсижусь тут, — подумал он, — если никого больше не привезут, мне там и появляться не стоит».

Больница наполнилась тишиной, глубокой, как океан. Лишь за окном фонарный свет сиял отблесками на стекле и навевал какие-то приятные воспоминания из беззаботного школьного детства. Матвей вздохнул, тоскливо и грустно, и тут случайно увидел, что халат его испачкан в районе бедра. К ткани пристал неприятный кусочек, какой то ошмёток, очень похожий на внутреннюю человеческую плоть.

— Похоже, об солдата измазался, — брезгливо сказал медбрат. Он хотел было стряхнуть частицу умершей плоти салфеткой, и вдруг заметил, как что-то еле уловимо поблёскивает в сердцевине крошечной булавочной головкой. Он приблизился так, что чуть не задел носом тёмный комок.

«Да это кусочек мозга!» — догадался Матвей, неоднократно присутствовавший на вскрытиях, и видевший все внутренние органы человека в натуре. Из кусочка мозгового вещества, прилипшего к халату, торчал микроскопический предмет, высовываясь миниатюрным заострённым концом. Матвей аккуратно встал, открыл стол и нашарил в нём пинцет. Ухватившись за золотистую, тонкую как волосок, блёстку, Матвей потянул. Было видно, что предмет врос в мозговую ткань прочно, будто являлся неотъемлемой частью. Но всё же Априканцев его вытащил, оторвав от волокон ткани, ещё пару часов назад жившей своей отдельной жизнью. Аккуратно налив в стакан воды из-под крана, он промыл находку и рассмотрел.

— Что за чёрт?! — вскрикнул он. Такого Матвей никогда не видел. Его даже передёрнуло, будто по телу пустили ток, когда он на секунду представил, что такое же точно может быть в его голове.

Зажатое пинцетом, в руках Матвея подёргивалось маленькое, в полсантиметра, существо, то ли насекомое, то ли личинка. Существо было настолько маленьким, что рассмотреть его глазами, тем более затуманенными пьяной пеленой, не было никакой возможности. Матвей порылся в столе, и, к огромной своей радости, нашёл лупу. Присмотревшись сквозь увеличительное стекло, Матвей разглядел странную, невероятную деталь. У личинки была головка, видовую принадлежность которой он, без сомнения, отнёс к человеческому роду. Хоть головка и была еле-еле различима, но все детали: нос, рот, крошечные чёрные капельки глаз и даже микроскопические уши, присутствовали. Не было только волос, вместо них из головы произрастали две шевелящиеся антенулы, как у улитки. Априканцеву даже показалось, что существо смотрит на него и улыбается.

Матвей, ведомый каким-то инстинктивным чувством, побежал в рентгенологический кабинет. Пока никого не было, он настроил аппарат и сделал снимок существа, удерживая пинцет на весу. На мониторе Матвей, к своему удивлению, не увидел ничего, кроме силуэта пинцета. Он повторил операцию, настроив максимальную фокусировку на предмет съёмки, но и этот раз на мониторе никакого существа не отобразилось.

«Что это такое?» — Априканцеву стало не по себе. У него возникло чувство, будто он только что открыл тайну, знать которую ни одному человеку не положено. А оттого ему вдруг почудилось, что его немедленно должна поразить молния, карающая всякого, кто заглянул за грань допустимого. Он сел, и просидел, оцепенев, неизвестное количество времени, обдумывая, что делать дальше. И с каждой минутой ему становилось всё страшнее и страшнее. Сначала он решил отнести находку в хирургический кабинет и рассказать обо всём Крюгенеру, но вдруг понял, что сильно пьян. Крюгенер пьянство не переносил на генетическом уровне, а потому, учуй он запах спирта, трубить Матвею положенные два года в рядах российской армии, как пить дать. Взять существо себе Матвей тоже не решался, краем сознания подозревая, что оно может быть опасным. Вдруг на солдатах испытывали новое бактериологическое оружие, и это какой-нибудь вирус-мутант? Если его даже рентген не фотографирует, чего быть не может, то что же это? Не иначе как военные учёные расстарались. Матвей даже протрезвел от такой мысли. Он держал существо пинцетом и пальцы от напряжения начали болеть.

— Ну его к чертовой матери, — дрожащим голосом произнёс Матвей, и хотел было бросить на пол и раздавить бесовское насекомое подошвой ботинка, но вдруг понял, что оно слишком мало, и совсем не раздавится, а ещё, чего доброго, вопьётся в подошву, проест её, и, пронзив тело, заберётся в организм. От всех своих мыслей Априканцев духовно иссяк, стал бледен и нервозен. Он открыл окно и зашвырнул неизвестную тварь в окно вместе с пинцетом.

* * *

Всё, чего угодно, ожидал от жизни Заплющенко, но стать Эдуардом Зихберманом — никак.

— Я Владимир!!! — заорал он, Владимир Заплющенко!!! — крик его был ужасен, он разнёсся по всей клинике, как рёв турбин ТУ-134 во время разгона перед взлётом. Крик этот привлёк проходящего мимо палаты хирурга Гюнтера Крюгенера. Что-то щёлкнуло в его голове, и он, остановившись, задумался.

— Где-то я слышал это имя? — Гюнтер задал вопрос не кому-то, а как человек, имеющий глубокий духовный мир, самому себе. Он развернулся и открыл дверь. Войдя в палату, он увидел своего коллегу, профессора Арсения Степановича Шаловливого, сидящего у кровати пациента, который выл волчицей, пойманной в капкан.

— Я Заплющенко! Заплющенко я!!! Ветеран второй чеченской, я же помню всё!!! Зачем вы меня мучаете?!!!

И тут Гюнтер вспомнил. Пять дней назад, ночью, он оперировал раненого в голову военного. Операция прошла неудачно, потеря мозговой ткани составляла сорок процентов, и даже если бы человек выжил, то личностью прежней уже никогда бы не стал. Безвозвратно был потерян центр памяти, да и всё левое полушарие от попадания пули превратилось в месиво, будто взбитое миксером тесто. Пациент умер на восьмой минуте операции, что в его положении было наилучшим исходом. Гюнтер запомнил его, потому что через два дня в больнице появилась жена солдата, и, не желая смириться со смертью любимого, похоже, тронулась умом. Она не собиралась покидать больницу, пока ей не предъявят живого и невредимого Володеньку, как звали несчастного, а фамилия его была именно Заплющенко. Жена его до сих пор, вероятно, бродила по коридорам больничного корпуса, выгонять её не брался никто, то ли из жалости, то ли ещё по какой причине.

— Разрешите вмешаться, — прервал отчаянный плач Гюнтер.

Арсений Степанович повернулся, узнал коллегу, и одобрительно кивнул. В ответ Гюнтер изобразил мимический вопрос, который означал — «Ну-с, что с ним?».

— Симулянт, — простодушно ответил Шаловливый. Он и вправду очень походил на персонажа Чуковского, всем известного доктора Айболита, разве что лечил не зверюшек, а людей.

— А что он кричит?

— Утверждает, что боец специального назначения, что ранен в голову террористами при штурме школы, — Шаловливый хихикнул: ему показалось это очень смешным.

Но Гюнтер стал ещё серьёзнее, чем был.

— Это какой же школы? Ту, что пять дней назад захватили боевики Шандарбаева?

— Её, точно её! — подтвердил прекративший плач пациент.

— Как, действительно захватили школу? — Арсению Степановичу стало стыдно за свой смешок. Он давно был оторван от процессов, происходящих в стране, потому как не читал газет, и телевидения не смотрел, оберегая психику от ненужных нормальному человеку мрачных новостей, беспомощных в своей глупости ток-шоу, и откровенной музыкальной похабщины, называемой почему-то российской эстрадой, хотя наиболее подходящим её определением было бы «музыкальное оформление процесса безвозвратной деградации личности человека, погрязшего в алкогольном угаре и стремлении к незаслуженному обогащению». А потому ни о каком террористическом захвате не слышал.

— Да, да, действительно захватили, но это не всё, — Гюнтер выдержал паузу, — Пять дней назад ко мне доставили молодого человека, раненого при антитеррористической операции в голову. Он, к несчастью, скончался, но звали его именно Владимир Заплющенко.

В палате повисла тишина. Заплющенко, не мигая, уставился на двух людей в белых халатах, явно подозревая их в чудовищном сговоре, целью которого является желание свести его с ума. Шаловливый Арсений Степанович проворачивал в голове варианты, как пронырливый студент Зихберман мог узнать о скончавшемся герое, и сколько же в нём наглости и бесстыдства, что позволяют ему вводить в заблуждение серьёзных людей, злорадствуя на чужом горе. Гюнтеру же не терпелось прояснить ситуацию о странном совпадении. Он будто чувствовал, как чувствует охотничий пёс нору лисицы, что история эта мистическая и запутанная, поэтому начал первым.

— Итак, — обратился он к чернявому молодому человеку на больничной койке, — вы утверждаете, что являетесь Владимиром Заплющенко?

— Конечно! — подтвердил обескураженный боец.

— Тогда вам, думаю, не составит труда назвать имя своей жены?

— Светлана, — не задумываясь, ответил Заплющенко, недобро покосившись на Шаловливого, будто подозревал его в тесной, наполненной грязными подробностями, связи с супругой.

Гюнтер внутренне кивнул. Супругу почившего на его столе несчастного звали Светланой, это он хорошо помнил.

— Сколько вам лет?

— Тридцать восемь!

— Однако вы хорошо сохранились, — заметил Гюнтер.

— А как давно вы поняли, что вы Заплющенко, и есть ли у вас документ, подтверждающий это?

Пациент задумался над идиотским вопросом врача, который, впрочем, начал казаться ему более разумным, чем айболитоподобный.

— Как очнулся, так и понял. А документы все в одежде должны быть!

— А что с вами было?

— Ранение в голову, — оживлённо начал Заплющенко, и вдруг вспомнил, что никакого шрама он у себя не нащупал, а нащупал жёсткую, чужую шевелюру, — … это он, сволочь, — Заплющенко указал на Шаловливого дрожащим от ярости пальцем, — парик мне надел!

С этими словами боец схватил себя за волосы и дёрнул, попытавшись сорвать парик. Но парик не слетел, обнажая кощунственный обман, а вместо этого Заплющенко почувствовал боль.

— Что вы со мной сделали! — снова заныл он, закатив глаза.

— Успокойтесь! — заверещал Шаловливый. — Будьте мужчиной!

Заплющенко сник и замолчал, чувствуя себя тропической рыбкой, которую вывезли из родного тёплого моря и бросили в грязный холодный водоём под Хабаровском доживать остаток дней.

— Когда он поступил к нам? — спросил Крюгенер коллегу.

— В субботу утром, девятого, — ответил тот.

— Так, так. Значит, на следующий день после смерти Заплющенко.

При этих словах Володю прошиб холодный пот, но кричать он не стал, решив держать себя в руках до конца, какой бы страшной ни оказалась развязка.

— А диагноз?

— Сильный ушиб черепа, предположительно нападение хулиганов. Он был найден на улице без сознания, недалеко, кстати говоря, от нашей больницы, и сразу же доставлен сюда. При себе у него были документы и студенческий билет на имя Эдуарда Зихбермана, восьмидесятого года рождения. Близкими он, пока находился без сознания, был опознан, так что факты говорят сами за себя. От них же я узнал, что его недавно выгнали из института, вот я и подумал…

— Томографию делали?

— Естественно!

— Электроэнцефалограмму мозга?

— Умоляю вас, голубчик!

— И что же?

— Сущим делом ничего. Впрочем, странность одна есть, — Шаловливый задумался, чуть вздёрнув голову, от чего стёкла его очков заблестели двумя монетками на солнце, — при такого рода ушибе должен был остаться заметный кровоподтёк, но ткани целы, и ещё на рентгеновском снимке в центре шишки видна микротрещина, но чужеродных предметов в коре мозга нет.

— Странно, ведь ушиб очевиден, — Гюнтер посмотрел на шишку, отчётливо выделяющуюся на макушке загадочного пациента, — должен остаться синяк.

— А его нет! — улыбнулся профессор Шаловливый.

— Скажу вам честно, — повернулся Гюнтер к пациенту, в глазах которого сквозил страх неминуемой гибели, — вы не можете быть Заплющенко. Он мёртв. Но, если вы на самом деле ощущаете себя Владимиром Заплющенко, то тут впору говорить о мистическом переселении душ. Но, тогда возникает вопрос: где же Зихберман?

* * *

Эдик Зихберман неспешной походкой возвращался поздно ночью домой. Он задержался в гостях у своей девушки Марины, которую в скором времени видел супругой. Сегодня они пили некрепкое и недорогое вино, и украдкой целовались, пока бабка Марины спала в соседней комнате, слюняво похрапывая и вздрагивая во сне всякий раз, когда в холодильнике щёлкало реле, и он начинал трястись, будто алкоголик с перепоя. Уходить Эдик не хотел, но Марина делала вид, что девушка она порядочная, и на ночь кавалеров не оставляет. Во всяком случае, не всегда. Может быть, она считала это дурной приметой, потому что как только кто-либо ночевал у неё хотя бы раз, этот раз становился последним. Взять хотя бы недавнего ухажёра фельдшера Исакова, методиста по практике, который после первой же близости с Марией пропал, и на телефонные звонки не отвечал, а когда она однажды увидела его на улице, он, ответно увидев её, развернулся и скоропостижно скрылся в толпе.

Дом Маши находился недалеко от городской больницы, где работал Исаков, и к этой больнице Мария поначалу ходила его караулить, но так ни разу и не встретила, зато, не в больнице, правда, но в кино, встретила Эдуарда, и сразу же влюбилась. В который уже раз…

Эдик сейчас как раз проходил под окнами больницы, той, в которой работал один из многих Машиных одноразовых любовников. Хотя об этом он, конечно, не догадывался, он думал о другом: о том, что ему делать дальше, как вернуться в институт, из которого его несправедливо, по его мнению, выгнали.

— Эй! — вскрикнул Эдик, почувствовав, как что-то упало на макушку. Удар был не сильным, но вполне ощутимым. Предмет, ударивший Зихбермана, оттолкнулся от его шевелюры, как спортсмен от батута, и звонко приземлился на асфальт.

Зихберман, обругав в душе негодяя, покусившегося на его жизнь, словами, которых уж точно в Талмуде не вычитать, нагнулся и разглядел орудие нападения. Это был маленький металлический пинцет. В качестве мести Зихберман нагло забрал пинцет себе, сунув в карман брюк.

«Попадись мне только!» — пригрозил Эдик, и, вжав голову в плечи, трусливо отбежал на безопасное расстояние от окон. Идти дальше он решил осторожно, спасаясь от повторной атаки под ветками деревьев. Так он прошёл довольно долго, миновав ещё несколько домов, в окна которых опасливо поглядывал блестящими в свете Луны, как два потрескавшихся блюдца, глазами.

До дома оставалось ещё долго, но ехать на такси Эдуард не решился. И не то, чтобы у него не было денег, но тратить их на какое-то такси, когда можно пройтись пешком? Правда, пешком Эдуард ходить не любил, но сам себе он в этом не признавался.

И всё-таки в душе шло маленькое сражение, где одна сторона, численностью во много раз превосходящая другую, как «Золотая орда» превосходит всех годных к службе призывников деревни «Большие Лавочки», доказывала, что деньги любят счёт, и их надо беречь, а другая затравлено пищала что-то про потерю времени и разгул хулиганья, но голос меньшей был настолько невесом и хлипок, что очень скоро смолк совсем.

Ничего удивительного в этом не было, в таких спорах всегда побеждала «Золотая орда». Например, сегодня, когда Эдик собирался к Маше в гости, и ему естественно надо было купить что-то, что девушки считают обязательным дополнением к костюму, гладко выбритым щёкам и страсти, он чуть не сошёл с ума, разрываясь между дешёвым вином и букетиком ещё не совсем увядших астр. В итоге многочасовых мучений логика подсказала, что вино доведётся пить и ему самому, и выбор наконец-таки был сделан.

«Эх, почему такси не бесплатное…» — мечтательно подумал он. Тут вдруг его макушка зачесалась так сильно, будто сразу десять блох по предварительной договоренности накинулись на один волосяной фолликул, и принялись нещадно его грызть. Эдик выстрелил рукой в направлении зуда, но не успел: что-то пронзило его мозг. В глазах потемнело, затем вспыхнуло сверхновой, и он упал на асфальт. Ещё через несколько минут на голове выросла шишка, и Эдик не то, чтобы умер, а просто перестал существовать. Его тело досталось кому-то другому, как поверженный город воинам Золотой орды.

Он уничтожил этот мир

Голова Сигдиргердылаева погрузилась в пиджак, как батискаф в пучину моря. Он тяжело вздохнул и испуганно забегал взглядом по лицам пассажиров, сидящих напротив. Все они представились ему вдруг инопланетными пришельцами, заброшенными на землю коварной, чуждой человечеству расой. Ему стало страшно. Но тут же он понял, что страх этот напрасен, настоящий кошмар в другом! Сидящий прямо перед ним мужик с зализанными к затылку жидкими волосами поднял от газеты глаза и хищно взглянул на Сегдиргердылаева. От этого взгляда по спине поползли мурашки. Внутри стало жарко и захотелось бежать сломя голову прочь.

«А на улице-то, наверное, уже темно!» — с ужасом подумал Мазур.

Мужик снова уткнулся в газету, и ухмыльнулся, словно знал, что сделал Мазур час назад. Гремящий вагон и все люди в нём знали это! Сегдиргердылаев понял, что все они не случайные пассажиры. Все они приставлены к нему. Все они знают!

«Почему это со мной? За что?!» — вопило его внутреннее «я», и в то же время его охватывало чувство торжества над всем сущим. Это опьяняло и пугало, вселяло могущество и в то же время вынуждало к действию отчаянному и чудовищному.

Останавливаясь на станциях, вагон менял людей, как автомат для размена монет. Вместо толстенной тётки с сумками заходили молодые студентки, прилипшие к своим сотовым телефонам, как священнослужители к святому писанию, компания подвыпивших рабочих сменялась строго одетыми работниками офисов, но все они знали. Все! И Мазур это явственно понимал. Наконец, электропоезд остановился на станции Мазура. Бледный, с выступившими капельками ледяного пота, он встал и вышел. Кружилась голова. Он обернулся. Следом шёл тот самый тип с газетой, делая вид, что направляется по своим делам, а что следом за ним, так это просто совпадение. Сигдиргердылаев ускорил шаг. Он чувствовал, как неотступно движется сзади преследователь, словно акула, плывущая на запах крови. Мазур вылетел из метро, и, сразу свернув за угол, побежал. И впрямь было уже темно. В глазницах домов горел свет, магазины и ларьки зажглись витринами. Мазур нырнул в густые заросли кустов на обочине дороги, и, присев на корточки, замер. Он видел сквозь покачивающиеся ветки, как, снуя туда-сюда, пересекают улицу люди, как режут фарами тёмное пространство города автомобили. И все они знают! Знают всё! И они хотят мести! Мести за то, что открыл он — Мазур Сигдиргердылаев.

Еще сегодня днём Мазур был самым обыкновенным человеком. Он проснулся, как обычно, в семь утра, позавтракал геркулесовой кашей с кофейным напитком «Бодрость», вышел из дома и на метро добрался до места работы. Рабочий день прошёл обычно, без особых радостей и огорчений. Он занимался тем, чем и всегда — считал чужие деньги, и если бы не эта проклятая газета, забытая на его столе Тамарой Павловной из третьего отдела. Если б не она…

Какой чёрт дёрнул Мазура взять и начать листать её? Какой идиот надоумил газетного писаку ковырнуть эту тему? Для чего всё это? На седьмой полосе издания, выходящего умопомрачительным тиражом, была напечатана статья, и Мазур взял да и прочитал её…

И, казалось бы, ничего особенного не было в ней, так — дилетантский, неглубокий репортаж непримечательного спецкора, побывавшего в индийском храме Каджурахо, о смысле бытия. Но в статье замахнулся он на такие глубины, такие попытался всковырнуть тайны, что, начитавшись околонаучного бреда Сегдиргердылаев, сам удивляясь себе, негаданно, нежданно сделал открытие. Величайшее в жизни! Ужасное открытие. Невероятное, небывалое, всеобъемлющее. Он вдруг понял! Понял всё! Кто он такой, зачем и почему он. И это было как гром, как взрыв атома, как вселенская катастрофа!

Мазур дождался, пока на обозримой территории не осталось ни одного человека, вылез из своего укрытия и побежал. Он скользил дворами, как вихрь, прятался за стволами деревьев от людей, пригибаясь, таился за телами припаркованных автомобилей. Он бежал к набережной.

«Ведь всё это я! Я! Иначе и быть не может! Кто ещё? Ведь я сам и есть всё, что я вижу! А они… Они это знают! Они ненавидят меня, потому что их нет!» — открытие душило его. Щеки Мазура пылали, галстук дрожал на ветру, словно факел.

«Ведь это моё сознание, я сам вижу и понимаю всё. Только мой мозг и есть! Ведь если я умру, что станет с ними? Куда они денутся? Останутся? Ха-ха-ха! Как бы не так! Если не будет меня, их некому будет осознать! Их всех не существует! И они знают, что это я проецирую их жизнь! Ну, конечно, как же я раньше… боже, как просто!..»

Сигдиргердылаев добежал до бетонного перекрытия, заглянул за парапет и увидел чёрные колышущиеся воды. Никого не было вокруг. Он выбросил в воду портфель, и тот, пролетев огромную высоту, ударился о бетонный изгиб канала, а затем с плеском о тёмную водную гладь.

— Значит, — проговорил Мазур, судорожно извлекая своё тело из одежд, — если я исчезну, мир вокруг перестанет существовать! Боже, как всё просто! Ведь это я! Я всё могу! Ведь их нет никого! Пустышки, клоуны на веревочках! — ликовал он.

Оставшись совершенно голым Сигдиргердылаев вскарабкался на бетонную высь, ощутив ступнями каменную прохладу, и, раскинув руки, прогремел, словно сумасшедший император перед безмолвной толпой подданных:

— Я уничтожу вас! Всех! Всех сразу! Я вас ненавижу! Пропадите вы пропадом! В небытие! Я разрушаю этот мир!..

Ноги его оторвались от поверхности, и Мазур полетел вниз, как орёл, накачанный новокаином. Сильнейший удар поразил его голову, и тут же холодная, грязная вода хлынула в треснувший череп, смешивая мозг, кровь и частицы кости в единую хаотичную массу. В глазах потемнело, померк свет вечернего города, и бешеный свист, только секунду назад рвавший перепонки, вдруг смолк, а за ним пришла чёрная, густая как мёд, вязкая пустота. Ничего больше не было. Он уничтожил этот мир…

Секреты эволюции

В июле месяце, в десять часов утра, из подъезда шестнадцатиэтажного дома вышел молодой человек в красной майке, синих расклешённых джинсах, кедах и бейсболке. Он воровато огляделся по сторонам и быстро пошёл, а затем побежал прочь от подъезда.

Звали молодого человека Антон Лермонтон. Ударение в его фамилии приходилось на вторую букву «о», и от этого имя его звучало, несомненно, поэтично. Антон удирал не просто так. Десять минут назад он заходил в подъезд с определённым намерением. В этом шестнадцатиэтажном доме, расположенном на улице Сосновая, проживал друг Антона, Птифильчиков Стас. Проживал он на седьмом этаже, в двухкомнатной квартире, где помимо него самого, жила его мама Антонина Васильевна, и его же отец, Лаврентий Элеонорович Птифильчиков.

Антон имел намерение зайти к другу и занять у него денег. Но, как это ни печально, Стаса Птифильчикова дома не оказалось, о чём и поведала Антону мама Стаса, которую тот отвлёк от приготовления борща. Раздосадованный Антон, услышав неприятное известие, решил не ехать вниз на лифте, при помощи которого поднялся на седьмой этаж, а пошёл вниз по лестнице пешком. Когда Антон миновал четвёртый этаж и уже завернув, поставил подошву кеда на первую ступеньку лестницы третьего этажа, он увидел мужчину, лежащего на площадке возле мусорной трубы.

Мужчина был мёртв. Антон понял это по цвету лица бедняги. Вокруг не было ни крови, ни каких-либо возможных орудий убийства, но цвет лица выдавал состояние здоровья лежащего сразу. Лицо трупа было зелёным. И, мало того, что было зелёным, так ещё и застыло с такой невообразимо ужасной гримасой, от которой по спине Антона побежал холодок.

Вероятно, убитый пролежал на лестничной клетке не один день, ибо Антон, хоть и не был медиком, но всё-таки знал, что зеленеют покойники далеко не сразу после того, как душа покинет бренное тело. Это было странно, ведь дом был густо населён людьми, которые должны были заметить бездыханное тело в подъезде, которое, вероятно, должно пролежать по меньшей мере недели две, чтобы прийти в такое зеленушное состояние. И Антона осенила мысль, что, скорее всего, убийство произошло где-то в другом месте, а сюда труп подбросили совсем недавно.

Антон аккуратно подошёл к мертвецу, Вид его был настолько страшен, что Антону показалось, будто это и не человек вовсе, а какая-то человекоподобная рептилия. Антона начало тошнить. И тут он заметил, что в руке, такой же зелёной, как и лицо покойника, зажат блестящий предмет. Антон пересилил страх, и, будучи по природе человеком любопытным, наклонился поближе, чтобы рассмотреть, что это такое.

Зелёная с серыми пятнами рука сжимала небольшой желтоватый цилиндр. Антон каким-то внутренним чутьём понял, что вещь это ценная, и, возможно, уникальная. А ещё Антон подумал, что она может немало стоить, а может даже и очень много.

«Золотая, наверное» — догадался Антон, с отвращением выковыривая цилиндр из окоченевшей мёртвой руки. От прикосновения к коже пальцев трупа у Антона волосы на затылке в прямом смысле слова встали дыбом, но он, пересилив неприязнь и накатывающуюся на сознание слабость, всё-таки извлёк предмет, который выпал из пальцев и с глухим звоном ударился о грязный кафель. И тут Антон увидел, что у трупа, вместо положенных пяти пальцев, на руке всего три. Он не заметил этого сначала потому, что, пытаясь выковырять цилиндр, не отслеживал действия взглядом. На ощупь же рука не показалась ему необычной. Сейчас же Антон отчётливо разглядел: пальцы покойника походили на лапу ящерицы.

Антон схватил жёлтый цилиндр, и, выпучив глаза, попятился от трупа. Чуть не упав с лестницы, он развернулся, и в несколько прыжков достиг первого этажа.

Итак, Антон Лермонтон бежал прочь с улицы Сосновая, подальше от дома, где только что похитил у трёхпалого зелёного покойника некий цилиндр. На ходьбу Антон перешёл, только когда достиг летнего парка. От бега он весь вспотел, и часто и тяжело дышал. Антон был заядлым курильщиком, а вот заядлым марафонцем не был, и потому сердце его гулко стучало в груди, и он никак не мог надышаться жарким летним воздухом.

Присев на лавочку, Лермонтон огляделся и пощупал рукой правый карман. Цилиндр был тяжёлым, он сильно мешал Антону при беге, и, кажется, натёр ему ляжку. Сунув руку в карман, Антон вытащил добычу и принялся жадно разглядывать.

Цилиндр был совершенно гладкий, формой похож на рюмку для саке, но чуть длиннее и тоньше. В жёлтом металле имелись вкрапления серебристого цвета, вкрапления витиевато переплетались и представляли собой что-то похожее на орнамент, впрочем, это могло быть и надписью на каком-то восточном языке.

«Может, там есть что-то внутри?» — подумал Антон. Он принялся трясти цилиндр, плотно зажав между большим и средним пальцами, и ему показалось, что центр тяжести слегка меняется. Создавалось ощущение, что внутри цилиндра находится что-то тягучее, по консистенции похожее на мёд. Но, что бы там ни было, открыть металлический контейнер не представлялось возможным. Он был полностью монолитным.

В первую очередь Антона интересовала приблизительная стоимость находки.

«Если это золото, — подумал он, — то тут веса на пятьсот грамм точно!». Но, с другой стороны, продать цилиндр только как золотой лом, не убедившись, что предмет не представляет ювелирной или исторически-антикварной ценности, было глупо.

«Но как это узнать?» — отчаянно думал Лермонтон, сидя в удушливом, всё нарастающем зное парка.

У Антона не было знакомых ювелиров, или кого-то хотя бы близко работающего в этом направлении. Он подумал, что надо сходить в антикварную лавку, но вспомнил о соседе. В доме, где жил Антон Лермонтон, на втором этаже в квартире сто тридцать седьмой проживал один забавный старичок. Как его звали, Антон не вспомнил, но зато вспомнил, что как-то давно случайно попал в его квартиру, где старичок увлечённо показывал ему всевозможные старинные монеты, медали и ордена столетней давности, и пожелтевшие листки старинных документов. Старичок, насколько помнил Антон, ювелиром не был. Но, Антон был уверен, смог бы отличить золото от другого неблагородного металла.

«А может, ему и продам?» — радостно подумал он, и, сунув цилиндр обратно в джинсы, пошёл к своему дому. Антон старался идти в тени деревьев, прячась таким образом от палящего солнца. Ему очень хотелось пить, и принять прохладный душ, и он решил, что сначала зайдёт домой, постоит в ванне под эмалированным смесителем, одна струйка из которого всё время бьёт куда-то горизонтально в сторону, отчего пол в ванной после принятия душа всегда мокрый.

Антон представил себе, как хорошо будет, когда он, отфыркиваясь, оставляя на полу мокрые следы, выйдет на балкон, и, закурив, капнет с носа блестящей каплей прямо на основание сигареты.

И вдруг Антон услышал что-то странное. Вроде бы в развесистых ветвях дерева под тенью которого он находился, чирикнула птица, но это же самое чириканье сложилось в его в голове в совершенно ясную и отчётливо слышимую фразу.

— Прошу вас немедленно вернуть! — голосок был писклявым и настойчивым. Антон резко остановился и тревожно огляделся по сторонам. Никого не было.

— С какой стати? — вдруг раздался ещё один голосок, который тоже был пискляв, но по своей интонации, похоже, принадлежал существу наглому и отчаянному.

Антон поднял глаза чуть выше, стараясь отыскать виновников беседы, и вдруг увидел на ветке двух маленьких птичек. Птички сидели на некотором отдалении друг от друга и слегка покручивали головками.

— Это был мой жук! — произнёс настойчивый голос, и Антон с ужасом осознал, что он слышит и понимает птичью речь.

— Что значит мой? — удивился наглый голос.

— Я поймал этого жука! — закричал первый голос, и Антон увидел, что птичка угрожающе придвинулась к другой.

— Ты поймал, а я съем! — заявил наглый пернатый голос.

Тут Антон не выдержал и заорал что есть мочи.

— А-аааааа!!!! — крик его был ужасен. Две птички, тут же перестав ругаться, уставились на Антона маленькими глазками, и одна из них — та, что была более наглой — веско заявила.

— Идиот!

— Определённо, — подтвердила другая.

Антон понял, что сошёл с ума. Он не понял одного: как и почему это произошло. Не желая больше выслушивать оскорбления двух пернатых тварей, Лермонтон опрометью побежал к дому.

«В душ, — думал он, — скорее в душ, это всё от жары!»

Когда он подбегал к своему подъезду, из подворотни выскочила мелкая болонка и заголосила на всю улицу.

— Ты чего разбегался, паразитская твоя рожа?! Что, ходить нормально мамка не научила?!! — собака еле успевала проговаривать свои ругательства, захлёбываясь от возбуждения собственными словами, — Бегают и бегают! Ты что, пони, что ли, бешеная? Несётся, как борзая от ветеринара…

Антон, не в силах больше слушать то, чего слышать ни при каких нормальных обстоятельствах никак не мог, заткнул ладонями уши и вбежал в подъезд.

С улицы ещё доносились вопли психованной болонки, но Лермонтон, не вникая в суть, впрыгнул в лифт, и, доехав до своего этажа, вбежал в квартиру, хлопнул дверью и помчался в ванную. Там немедля отвернул кран и сунул голову под ледяную струю.

Когда Антон остудился до посинения губ, и от холода начал ныть затылок, он вышел в комнату, старательно вытирая голову синим махровым полотенцем. События, произошедшие с ним, начали казаться глупым бредовым сном. Лермонтон успокоился и для себя самого списал слышанные им речи на счёт удушливой жары.

«Вон в пустынях люди миражи видят, и у меня типа того! — думал он, прохаживаясь по квартире, — Это слуховая галлюцинация! Точно абсолютно».

Однако что-то терзало его сердце. Уж больно не похоже было, чтобы он так перегрелся, что стал понимать речь собак и птиц.

— А может, я экстрасенс? — произнёс он, глядя на отражение в зеркале. Антон попытался изобразить на лице маску человека, посвящённого в самые тонкие материи и тёмные тайны бытия. Однако лицо, которое отражалось в зеркале, никоим образом не напоминало, даже отдалённо, умудрённого и просвещённого знатока тайн и рентгенолога душ. Тип в зеркале скорее походил на никудышного актёришку театра малых миниатюр, которому играть можно разве что подставку для цветов.

Тут в соседней комнате раздался телефонный звонок. Антон неспешно, разочаровавшись в своих актёрских данных, добрёл до аппарата и снял трубку.

— Привет! — это был приятель Лермонтона, Игнат Савельев.

— Здорово!

— Ты чего делаешь?

— Ничего, мылся только что.

— Слушай, заходи ко мне, а то скука смертная. Мать ушла в гости, а с мелким сидеть некому, — у Игната подрастал младший брат, трёхгодовалый Никита.

Антон при других обстоятельствах ни за что не пошёл бы к Игнату присматривать за маленьким, вечно в чём-то нуждающемся ребёнком, но сейчас чувствовал, что любая компания сможет его развеять и отвлечь от навязчивых мыслей. Всё-таки, хоть он и упокоился, но в глубине души застряла мелкая назойливая заноза тревоги.

— Ладно, скоро буду.

Он повесил трубку. Игнат жил двумя этажами выше, и уже это обстоятельство вселяло в Лермонтона некоторое спокойствие. По крайней мере, не нужно идти на улицу, где его могла застать истерическая болонка. Антон надел свежую майку, причесался и отправился к другу.

— Здорово, — ещё раз поприветствовал его Игнат, открыв дверь, кода Антон приблизился к выпуклому глазку.

Антон прошёл в квартиру.

— Пива хочешь?

— Хочу, — ответил Антон.

— Пошли на кухню. Этот, — Игнат недобро посмотрел в направлении детской комнаты, — уснул вроде, так что давай не шуми.

Антон кивнул, и, разувшись, проскочил на цыпочках в кухню. За ним следом неслышно прошёл Игнат и тихо по-шпионски прикрыл дверь.

— Достал уже! — сказал приятель, видимо, имея в виду вечный плач братца.

Антон сел на табурет, прижавшись спиной к стене с бледными обоями, местами порванными и исписанными фломастером. Игнат тем временем достал из холодильника две бутылки пива, открыл их и тоже сел на табурет напротив.

— Ну, как дела? — поинтересовался он и отхлебнул из горлышка.

— Да так, — ответил Антон, щупая сквозь джинсовую ткань увесистый цилиндр.

— Понятно, — закивал Игнат и печально посмотрел в сторону окна, — такая погода на улице, а я с этим писклёй сидеть должен.

— Слушай, — спросил Антон, елозя пальцем по холодной, покрывшейся испариной бутылке, — у тебя когда-нибудь галлюцинации были?

— Были! — гордо соврал Игнат. — Мы как-то раз с Борчисенковым обдышались «Моментом» на даче, мне потом весь вечер такие монстры мерещились, еле в себя пришел…

— Да нет, — перебил его Антон, — просто, чтобы без всяких «Моментов», от жары, например?

— От жары? От жары вроде не было. А что?

— Да так, ничего.

— У меня в детстве солнечный удар был, так я просто без сознания упал, потом когда в себя пришёл, ничего не помнил.

— Понятно, — промямлил Антон и помрачнел. Ему снова стало казаться, что он слышит какое-то бормотание. Он прислушался и понял, что звук доносится с лоджии, на которую из кухни вела приоткрытая дверь.

— Там кто-то есть? — тревожно спросил Лермонтон, посмотрев в сторону балкона.

— Никого, — удивился Игнат.

— А ты ничего не слышишь?

Игнат прислушался.

— Ничего.

«Опять началось» — подумал Антон и одним глотком истребил половину бутылки.

— Не слышишь разве, там кто-то бормочет, — с надеждой спросил он, глядя в ничего не понимающие глаза приятеля.

— Да это, наверное, черепаха газетами шуршит.

— Черепаха?

Антон встал и приблизился к стеклу. На балконе, в клетке, предназначенной скорее для грызунов, сидела маленькая черепаха. Черепаха сидела, наполовину вытащив свою страшную голову из панциря, и тупо смотрела в одну точку. И ещё черепаха что-то говорила, Антон это понял сразу. Бормотание доносилось из её крохотного, неподвижного рта.

Он решительно вышел на балкон и присел возле клетки.

— …конечно, что им до меня? Что у меня может быть своя жизнь, свои мечты, планы, — сомнабулически бормотало животное, не обращая никакого внимания на Антона, — они озабочены только собой, эгоисты! Никого не замечают, кроме самих себя. Посадили в клетку, сиди, мол, думай! Неужели я рождён лишь для того, чтобы быть игрушкой в руках порабощённых мерцающими экранами, алкоголем и жаждой наслаждений двуногих беспанцирных примитивов? Эта планета была нашей задолго до того, как их бракованный ген занёс сюда тот чёртов метеорит!

Черепаха нервно моргнула, и Антону на миг показалось, что у неё из глаза вытекла микроскопическая слеза.

— Они полагают, что они разумны, — продолжала черепаха обиженное бормотание, — идут вразрез с природой, живут, нарушая все законы бытия, не осознавая даже, что являются лишь паразитами на этой планете, подобно термитам, питающимся волокнами дерева и губящим его, эти инородки высасывают ресурсы планеты, едят нас, настоящих хозяев земли, да ещё и сажают нас в клетки, себе на забаву!

— Эй! Черепаха! — не выдержал Антон, — эй ты что? Ты умеешь говорить?

— Конечно, я умею говорить, — черепаха ответила на вопрос, как будто даже не осознавая того, что кто-то её спросил, — я умею так говорить, что ваш огромный мешок серого дерьма, который вы гордо называете мозгом, и не постигнет никогда моих слов! Взяли себе в обиход самый примитивный из всех лингвистических словарей, мнят себя первооткрывателями всех мирских тайн, и ещё спрашивают меня…

Тут вдруг черепаха замолчала и посмотрела на Антона. На самом деле она смотрела на него и до этого, но взгляд её был затуманен, как городской пейзаж в пелене раннего утра. Теперь же взгляд её сфокусировался и стал настороженно заинтересованным.

— Показалось, наверное, — сказала черепаха, — совпадение.

Она снова затуманила глаза.

— Что значит «совпадение»? — медленно проговорил Антон.

Взгляд черепахи опять собрался и глаза её едва заметно сверкнули.

— Неужели понимаешь? — удивлённо спросила она.

— Понимаю! — ответил Антон, понимая, что он конченый псих.

— Как же это может быть? — нагло поинтересовалась черепаха.

— Не знаю?

— Я что, с ума схожу? — спросила черепаха, но по интонации стало понятно, что вопрос она задаёт, скорее, сама себе.

— Нет, это я спятил! — сокрушённо произнёс побледневший Лермонтон, и тут увидел, что за его диалогом наблюдает балансирующий на пороге балкона Игнат.

— Ты это с кем говоришь?

— С черепахой, — признался Антон, и виновато посмотрел на хозяина рептилии.

— Да ты шизик! — однозначно заявил Игнат, — И чего она говорит?

— Говорит, что мы планету губим, а на самом деле являемся паразитами.

— Умная какая.

Черепаха всё это время внимательно слушала, и удивлённо, насколько возможно для черепахи, смотрела на Антона. Она вытянула голову из панциря, как телескопическую удочку, и когда Лермонтон вновь повернулся к ней, возбуждённо затараторила:

— Скажи этому болвану, чтоб выпустил меня! Попроси, пусть он меня тебе подарит! Сделай что-нибудь! Я уже не могу сидеть в этой клетке!

— Игнат, слушай, подари мне её? — подчинился Лермонтон, глядя на черепаху, как на восьмое чудо света.

— Подарить? — Игнат задумался, — Могу продать.

— Сколько?

— Штука!

— За черепаху?

— А ты думаешь? Мы её растили, кормили. Вон какая вымахала.

— Ну, хорошо, — согласился Антон, — только у меня сейчас денег нет.

— Ладно, потом отдашь. А зачем она тебе? Беседы вести? — хихикнул приятель.

Антон ничего не ответил, он уже открыл клетку и аккуратно вынимал черепаху.

— Ты её прямо сейчас заберёшь, что ли?

— Угу, — кивнул новый хозяин говорящей живности.

Достав черепаху, он бережно прижал её к груди, и, потеснив приятеля, направился к двери в коридор.

— Эй! — крикнул ничего не понимающий Игнат, — ты же обещал со мной посидеть? А пиво как же? Там целый холодильник…

Но Антон уже не слушал соседа. Он надел кеды, и, беззвучно прикрыв дверь, побежал к себе, аккуратно держа шевелящуюся живность в руках.

* * *

— И как давно ты начал понимать голоса зверей? — черепаха сидела на кухонном столе в квартире Антона и оценивающе смотрела на уникального представителя человеческой расы.

— С сегодняшнего утра.

— Так, так, — черепаха нервно постучала когтистой конечностью о гладкое покрытие стола.

— А животные, что, всегда понимали язык людей? — заинтересовался Антон, всё ещё подозревающий в себе не случайно открытый дар, а буйное психическое помешательство.

— Конечно. Ты сам подумай, сколько столетий существует человек, и сколько миллионов лет мы населяем планету. Мы в сотни раз умнее вас, мудрее и гармоничнее. Вас, людей, вообще не должно быть.

— Это почему?

— А потому, что вы — парадоксальная ветвь эволюции, возникшая из-за падения метеорита в районе Зимбабве на заре гибели Планеты Хомос.

— Хомос?

— Да, в Солнечной системе до падения метеорита существовала ещё одна планета. Кстати, в честь её мы и назвали вас «Homos» или ещё «Homos Apian», что изначально означает вовсе не «человек разумный», а «человек пчелиный». Мы назвали вас так, потому что вы кучкуетесь, как пчёлы, в ройные сообщества. А с течением времени ещё и научились строить себе жилища, похожие на соты.

Антон взглянул за окно на соседнюю многоэтажку.

— А что с ней стало? С этой планетой?

— Мы её уничтожили. Её магнитное поле неблагоприятно сказывалось на нашем ДНК, из-за чего все животные вырастали исполинских размеров. Мы занимали всё больше места, пищи становилось всё меньше, и мы приняли решение её уничтожить. Всё равно она пустовала, была непригодна для колонизации и подвергалась космической эрозии.

— Кто мы? Черепахи, что ли?

Тут черепаха замерла и через секунду начала хрипло кашлять. При этом она медленно кивала сморщенной, как сушёный инжир, головой, и лапы её судорожно подрагивали. Антон понял, что то, что он вначале принял за кашель, было черепашьим смехом.

— Ну почему же только черепахи? — еле успокоилась разумная живность, — когда я говорю «мы», я имею в виду всех животных.

— Но тогда, если вы все разумны, и если обладаете такой мощью, что способны уничтожить неугодную вам планету, почему вы ничего не противопоставляете людям, которые, как ты сама утверждаешь…

— Сам! — поправила рептилия.

–..сам утверждаешь, угнетают вас, едят, и вообще являются паразитами?

Черепаха хитро прищурилась, и, клацнув лапой по столу, провозгласила.

— Вот! Вот самый правильный и главный вопрос! Мы, все звери, насекомые, птицы и рыбы живём в тесной связи с природой и не имеем ни малейшего права уничтожать её, или какую-то её часть, ибо тогда гармония нарушится, и всё превратиться в хаос. Если бы мы уничтожили людей, что мы без труда можем сделать, мы бы уничтожили себя! Разрушили бы свою карму и никогда не попали бы в царство божие!

— Не понял? Как, в царство божие? Разве звери попадают на небо?

— Конечно же, звери попадают на небо. Даже более того: только звери и попадают на небо! — назидательно ответила черепаха, — Ведь что такое религия? Как ты думаешь, откуда она взялась?

— Религия? Я не знаю, — опешил Антон, — древние придумали.

— Религию, как идею, в мир людей принесли мы — Животные! Это потом вы всё извратили и подрихтовали под себя. Вспомни древний Египет: божества с головами животных и птиц — это её отголоски ещё не до конца загубленные вашей цивилизацией. Но чтобы ты понял, мне нужно разъяснить тебе всё по порядку.

Антон изобразил на лице сосредоточенность и готовность внимать любому сказанному слову.

— Итак, — начала черепаха, — когда человек расселился по всей планете и начал показывать свою настоящую суть, мы приняли решение приобщить людей к знанию. Дать человеку шанс стать вечным существом, как любой из нас. Ведь вы не вечны, в отличие от животных.

— Почему? — изумился Лермонтон.

— Потому что вы грешны!

— А вы разве нет? Ведь, если судить о животных с точки зрения человека, они тоже не праведны!

— Да? — хмыкнула черепаха, — чем же?

— Ну… вы едите друг друга! — нашёлся Антон.

— Правильно едим, потому что знаем, что родимся снова и снова, и для зверя съесть другое животное не есть грех, а есть благо! Таким образом, мы скорее проходим круги очищения и приходим к состоянию нирваны.

— А люди?

— Люди — создания низшего порядка! Когда вы едите живое существо, вы грешите, потому что совершаете сознательный акт насилия и движет вами лишь жажда насыщения желудка. Ваш мозг примитивен. Вы ничего не соображаете, пытаясь заместить это никчёмными попытками постичь суть вещей через их разрушение.

Вы придумали утопические науки, которые кажутся вам озарением разума, на самом деле являясь лишь бессмысленной вознёй во благо своих примитивных желаний. Мы кинули вам спасительный трос в глубокий колодец ваших заблуждений, в виде религии, которая, по сути, является нормой жизни живых существ, показали основные принципы, по которым должно существовать разумное сообщество. Но вы ничего не поняли. Из истин вы почерпнули лишь самую малость, тут же выдумав сотни догматов, оправдывающих ваше невежество.

— Что-то я не пойму…

— Конечно, как и все вы.

Черепаха надолго замолчала, закрыв глаза. Антон тоже сидел молча, пытаясь проанализировать глубину своей психической травмы. И всё-таки он не мог понять, из-за чего он сошёл с ума. Неужели он сейчас и впрямь сидит и разговаривает с черепахой? Неужели её слова — правда, и человек лишь мнит себя разумным, на самом деле находясь на эволюционной ступени ниже какой-то черепахи?

— На самом деле, — продолжила черепаха, — даже в нынешних священных книгах любой религии есть, хоть и изрядно подкорректированные невежественными человеками, основные принципы жизни, следуя которым вы, люди, могли бы обрести бессмертие. Они довольно просты, но, судя по всему, неприемлемы для вас полностью. То есть некоторые из вас могут следовать нескольким заповедям, но одновременно нарушать другие, кажущиеся незначительными. И это самое серьёзное заблуждение. В человеческом сознании уже изначально существует некий парадокс. Человек мнит себя единичным существом и желает того или иного. Уже само желание чего-либо есть грех как таковой.

— Почему?

— Очень просто. Например, человек хочет обрести вечную душу?

— Допустим, — согласился Антон.

— И что он для этого будет делать?

— Он начнёт следовать заповедям.

— Правильно! Но каким образом?

Антон пожал плечами.

— Он начнёт ограничивать свои желания. Не убий, не укради, не возжелай жену ближнего своего, не сотвори себе кумира, не будь тщеславен. А, следовательно, перестанет быть свободным в своих проявлениях, что само по себе абсурдно. Ибо вечная душа должна быть свободна, и свободна прежде всего от желаний. Следовательно, чтобы человеку избавится от желаний, ему надо перестать быть человеком!

— Но как это сделать?

— С одной стороны очень просто, но с другой, для вас, людей, очень и очень сложно. На этой земле есть всё для того, чтобы быть счастливым. Есть тепло солнца, есть кислород, есть вода, моря и океаны, есть растения, дающие плоды, разнообразие фауны. Но человеку этого мало. Он пытается изменить мир, переделывает его, полагая, видимо, что имеет чёткое представление, для чего это преобразование нужно. Но самое удивительное в том, что никто из людей на самом деле не знает, зачем. Для чего, например, люди выкачивают из недр планеты нефть?

— Ну, это понятно для чего, — скептически отозвался Лермонтон, — хотя бы для того, чтобы из неё делать бензин.

— Всё верно. Бензин. Вам необходимо ездить на автомобилях. Ведь природа не дала вам средств к передвижению. Так? Ведь ноги вам нужны лишь для того, чтобы жать на педали?

— Ну, тут вы не правы! — веско заметил Антон, — автомобиль даёт возможность сэкономить время, кому-то, например, нужно быстро попасть в другой город, кто-то работает далеко от дома…

— Вот-вот, работает. А что такое ваша работа? Ради чего она? Кому нужны все ваши офисы и корпорации? Животные нигде не работают и не ездят на автомобилях, но это не мешает им быть, в отличие от людей, счастливыми. А люди лишь создали иллюзию счастья, самих себя загнав в лабиринт желаний. С вашим техническим прогрессом растёт и ваша неудовлетворённость жизнью. Вам уже недостаточно просто вкусно есть и быть согретыми светилом. Вам подавай плазменный телевизор и загородный коттедж. Да и простой автомобиль мало кого устраивает, всем нужен самый модный, самый дорогой. А если его нет, то, значит, всё, счастья тоже нет. Какое же счастье без блестящего дорогостоящего корыта на колёсах? Вся ваша жизнь превращается в стремление к обладанию вещами, которые вы выдумали сами как знаковые фетиши — элементы счастья.

Антон во все глаза смотрел на черепаху, которая, возбуждённая своей речью, принялась расхаживать по столу.

— Это подобно тому, — продолжала мудрая рептилия, — как если бы я, склеив, к примеру, две ракушки друг с другом, объявил это уникальным произведением искусства, и назначил бы условие, что получит его тот, кто выстроит самую большую гору из камней на берегу моря, а другие звери, ради того, чтобы заполучить это от меня, принялись бы денно и нощно перетаскивать камни к берегу, то есть занялись бы бессмысленной и никому не нужной работой, взамен того, чтобы просто жить и наслаждаться каждым днём, ради обладания совершенно никчёмной вещью. Так вот, вся ваша цивилизация живёт по такому принципу. Все ваши ценности надуманы, а желания ничтожны, так как желаете вы того, что вам, будь вы по-настоящему свободны, совершенно не нужно. Но, конечно, когда все вокруг занимаются перетаскиванием камней к берегу, этот процесс приобретает смысл. Но существует этот смысл только в рамках человеческого сознания, блокированного от реальности пластмассовыми декорациями, выстроенными такими же людьми, не имеющими ни малейшего представления о гармонии мира.

— Но почему так? Почему тогда люди думают, что они разумны, считая животных низшими созданиями?

— Всё просто! Вас занесло к нам, подобно вирусу, неизвестно из какого места Галактики, и вы чужды этому миру с его правилами, вы приспосабливаетесь к нему, разрушая всё, что вас окружает. А осознать то, что мы, все животные этой планеты, на самом деле имеем намного более продвинутый интеллект, вам не позволяет именно ваша примитивность. И вот что странно: как это получилось, что ты вдруг начал понимать нашу речь? Ведь наша лингвистическая модель крайне сложна для человека, можно даже сказать, непостижима.

— Не знаю, может быть, я вдруг прозрел? — с надеждой спросил Антон.

— Нет, нет, тут должно быть что-то другое.

Антон хотел рассказать о зелёном трупе и похищенной у трупа вещи, тем более что в голове его вдруг невероятным образом секундно сопоставились цилиндр и способность понимать речь зверей. Но в то же время Антону стало неловко рассказывать перед черепахой, что он обокрал несчастного трёхпалого.

— Но всё-таки, — не унимался Лермонтон, — если все звери на самом деле обладают интеллектом, то почему никак это не показывают людям?

— С чего ты взял?

— Ну, как же, — изумился Антон, — если вы говорите, что люди примитивнее вас, то у зверей должны существовать многие варианты, как показать людям, что они превосходят их.

— Мы показываем это ежедневно, но вы не понимаете. Вы, наверное, полагаете, что признак ума — это наличие на твоём теле одежды и диплом о высшем образовании дома в шкафу? К сожалению, это совершенно не так. Диплом говорит лишь о том, что обалдуй, получивший его, пять с лишним лет просиживал штаны за партой и ковыряясь в носу. Во время лекций мечтал, чтобы поскорее закончилась пара, и можно было пойти с сокурсниками в кафе напиться дешёвого пива, а потом ещё и завалить какую-нибудь крашенную кралю в постель. А за одеждой вы, люди, лишь скрываете свои несовершенные тела. Назови мне хоть одно животное, которое бы выглядело смешно или мерзко в своём естественном обличии. А теперь представь, как бы выглядело человечество, лиши его одежды. Впрочем, иногда это можно наблюдать летом на пляже. Когда вы жарите под солнцем свои оплывшие жиром складчатые телеса.

Черепаха снова хрипло закашляла, и Антону захотелось тут же схватить сковородку и расплющить насмехающуюся над ним и над всем человечеством в его лице, гадину. Но не признать правоту черепахи он не мог. Люди и правда представились ему сейчас сбродом больных, поражённых неизлечимым вирусом глупых и некрасивых существ. И ещё Антон поймал себя на мысли, что очень часто подмечал в людских лицах, когда всматривался в них в общественном транспорте, пугающую его дебильность и поразительное отсутствие интеллекта в глазах. И наоборот, сколько раз он видел зверей, взгляд которых излучал мудрость и вековой опыт.

— Да, — Антон опустил глаза, — во многом я согласен. Но что же делать? Как изменить людей?

— Теперь, когда появился такой человек, как ты, понимающий речь животных, ход истории можно изменить. А ты можешь стать одним из достойнейших людей. И мы обязательно выработаем план совместных действий. Но сделаем это чуть позже, ибо сейчас я устал и хочу отдохнуть. Пожалуй, я посплю, и продолжим мы беседу вечером.

— Хорошо, — согласился Лермонтон, который и сам изрядно утомился осознавать себя низшим существом на планете, где, как теперь становилось очевидно, каждая тварь превосходит человека.

Антон оставил черепаху на кухне, и сам, ощущая моральную усталость, лёг в своей комнате на кровать и уснул.

Проснулся он ближе к вечеру. В квартире царила духота, и голова Антона гудела как локомотив на железнодорожной станции. Он прошёлся на кухню, где увидел, что черепаха всё ещё мирно спит, и, решив её не будить, тихо прикрыл дверь.

Антон Лермонтон решил перед наступлением сумерек искупаться в реке. От всех дневных новостей и переживаний голова его кружилась, и казалось, что если сейчас он не окунётся в тёплую, мутно-зелёную воду, разум его закипит и вытечет пеной сквозь ушные раковины. Он прибежал на тихий песчаный пляж, осмотрелся, и, никого не увидев, разделся догола, побросав вещи на не успевший остыть после палящего дневного солнца песок. Лермонтон разбежался, и, загребая ногами тихую воду, нырнул. Вода была ещё теплее, чем он предполагал. Он плавал, стараясь выбросить из головы ворох мыслей. Он нырял и плескался, отфыркиваясь как океанский кит, шлёпал по воде ладонями, и, приседая под водой, отталкивался от дна, прыгая вверх и выныривая подобно молодому дельфину.

Спустя полчаса Антон выплыл на берег. Уже сгустились сумерки, но Лермонтон не раз бывал на этом пляже и точно помнил, куда положил одежду. Однако когда он дошёл до места, где должен был лежать полный комплект одеяния, обнаружил только два кеда, которые валялись чуть в отдалении от точки, где Антон всегда оставлял одежды. Не было не только джинс и майки, но и трусов. Зато Антон, нащупав рукой землю, испачкался в свежей золе. Она была ещё теплой, и Антона охватил страх, что какой-нибудь чокнутый придурок сжёг его одежду. Но он тут же отбросил эти мысли, так как вспомнил, что за время купания не видел на берегу костра, или кого-то, кто мог бы костёр разжечь.

Но вещей не было!

И тут Лермонтон с отчаянием вспомнил, что в кармане брюк лежал похищенный сегодня утром у покойника в подъезде золотой цилиндр. Упав на землю, он принялся рыскать руками по песку, но цилиндра не было. Антона охватило двоякое чувство злости и отчаяния! Он принялся цепко осматривать потёмки, но никого не увидел.

— Болван! — выругал он сам себя, — Какой же я болван!

Ночью Антон, в одних кедах, прикрыв срам газетой «Комсомольская Правда» пробирался по тёмным улицам и кустам домой. Два раза его преследовали бродячие собаки и громко облаивали. Но, что удивительно, это был самый натуральный лай, в котором не было ничего, что бы Антон мог понять. Беря в расчёт события всего сумасшедшего дня, Антон нашёл это очень странным, но не придал этому обстоятельству должного внимания, так как был куда более озабочен своей обнажённой ситуацией.

Когда Лермонтон был уже почти у цели, и до его подъезда оставалось всего ничего, он, забыв о конспирации, неосмотрительно вышел в свет фонаря, где тут же был замечен возвращавшейся с ночной смены Клавдией Александровной Сфилистовой, обыкновенной продавщицей продуктового магазина. Клавдия Александровна, увидев голого мужчину, завизжала на всю округу заученную сидючи дома долгими вечерами перед телевизором, фразу.

— Насилуют!!!

И, подбежав к Антону, со всего маху залепила ему по голове своей сумочкой, в которой несла домой полкило сыра и два килограммовых батона варёной колбасы. Антон, сам ещё более напуганный услышанным криком, потому как Клавдию, появившуюся на улице позади него, не видел, получив по голове ошеломляющий удар, упал без сознания на асфальт и пришёл в себя только наутро, в милиции.

Проснулся он в маленькой грязной клетке, лёжа на лавочке, от которой пахло нечистотами, и на дереве была живописно выгравирована надпись; «Менты — позорные козлы». Наготу Антона прикрывала тряпка, которая, вероятнее всего, раньше была простынёю. Вся она была в жёлтых подозрительных разводах, и в центре её имелась прожжённая дыра. Антон аккуратно встал, обмотался ею, как тогой, и подошёл к прутьям решётки, пытаясь сообразить, где находится.

— Маньяк проснулся! — донеслось до ушей Лермонтона. Эту фразу выкрикнул молодой человек в милицейской форме, стоящий возле двери. Антон сначала не сообразил, что слово «маньяк» применено к его персоне, а потому сам испугался проснувшегося маньяка, и, отшатнувшись от решётки, скрылся вглубь камеры.

— Сейчас допрашивать тебя будем! — пообещал молодой милиционер, подойдя к камере Антона. Он взял один ключ из связки на поясе, и, дважды щёлкнув замком, открыл камеру.

— Выходи!

Антон покорно вышел, чувствуя, что краска стыда заливает лицо.

— У меня одежду украли! — пожаловался он, — и ещё одну очень ценную вещь!

— Когда?

— Вчера. Я купаться пошёл, оставил вещи на берегу, а когда вышел, ничего уже не было.

Они двинулись по коридору в кабинет, где Антона посадили на стоящий в центре комнаты табурет. В комнате было душно. За большим деревянным столом сидел, глядя усталым взглядом куда-то вдаль в окно, следователь. На вид ему было около пятидесяти. Он был тучен, и, как показалось Антону, плохо выспался с похмелья. Он сидел в милицейской рубашке, истекая потом, и напоминал Антону тюленя, выброшенного на берег жестокой волной.

Молодой же встал позади у двери, и, когда тюленеподобный следователь развернул своё лицо к Лермонтону, сообщил.

— Говорит, что у него вещи на пляже украли.

Антон в подтверждение слов кивнул, и хотел тут же добавить, что на вещи ему плевать, что ему больше всего хотелось бы заполучить обратно цилиндр, но тут же оборвал себя, поняв, что будет трудно объяснить, что это за цилиндр и откуда он у него взялся.

Тюленеподобный посмотрел на Антона с укоризной, зевнул, и, пожевав сухие губы, спросил.

— Дома есть кто? Звони домой, пусть одежду принесут — и свободен.

Антон уважительно проморгал ресницами мудрому следователю. Он вдруг ощутил жгучее желание поделиться с ним своим новым, невероятным знанием, и рассказать всё, что поведала черепаха, но тут же передумал, понимая, что его сочтут ненормальным. Антону предоставили телефон, и он, набрав номер, услышал в трубке взволнованный голос своей родительницы.

— Антоша? Ты где всю ночь был? Разве так можно! — голос в трубке заплакал. Антон сам чуть не заревел, слыша слёзы матери, но, спохватившись, коротко объяснил ей, что попал в историю с ограблением, и что сейчас находится в милиции, но не в качестве обвиняемого, а в качестве жертвы. Мать успокоилась, и явилась в участок так быстро, как может явиться только любящий родной человек. Антон оделся в принесённые вещи, и отправился домой, где, как пообещала сердобольная его матушка Василиса Ивановна, его ожидал вкусненький сюрприз.

Сюрпризом оказался наваристый, ароматный суп, который Антон, будучи крайне голодным, съел мгновенно. Он тут же запросил добавки, и заодно спросил, что это за вкуснятина такая, но когда получил ответ, упал перед изумлённой мамулей в глубочайший обморок.

Родительницу и правда поразило такое обстоятельство. Она всего лишь ответила, что изготовила суп из аппетитной черепашки, которая неожиданно была найдена в их квартире, и, резонно предположив, что живность эта соседская, явно находящаяся в бегах, она, будучи человеком от природы неуравновешенным и имеющим со всеми соседями в доме конфликтные отношения, черепашку решила никому не возвращать, а использовать иным образом. В молодости мама Лермонтона считалась лучшей в университетском общежитии мастерицей по части черепахового супа, рецепту которого её обучил дед-кореец, живший в одной коммунальной квартире с маленькой Василисой. И вот вчера, изрядно понервничав, Василиса Ивановна решила вспомнить молодость, а заодно и отвлечься от тягостных переживаний, и, безжалостно заколов черепашку кухонным ножом, произвела на свет кулинарное произведение.

Суп и правда вышел на славу.

* * *

За много световых лет от валяющегося на полу Антона Лермонтона, в галактике триадных звёзд Дельта-Индиго, секретарь центра межгалактической разведки, Халлик Масерчавинчукс прочитал рапорт следующего содержания;

Рапорт N: ПиЗЗ—3228.

Агент Ивальниззз, погибший при исполнении разведывательной миссии на планете Морзес сектора 44, не имел при себе лингво-экспонометр PTI-88, который с большой долей вероятности мог достаться аборигенам. Согласно пункту 5-му межгалактической конвенции о невмешательстве в технологическую обособленность иных рас, лингво-экспонометр был немедленно дистанционно ликвидирован, методом саморазложения.

Халлик Масерчавинчукс выписал расходник на соответствующую модель переводчика, подшил её в ведомость и лениво зевнул всеми своими двенадцатью ртами…

Золотой ключик, или Приключения Буратино

Сценарий на тему сказки

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Буратино — Буратино

Папа Карло — профессор Семён Петрович Карлонский

Мудрый Сверчок — философ Тараканов

Карабас Барабас — продюсер Бабасов Алибас Контрабасович

Дуримар — Каземир Пиявкин

Мальвина

Пьеро

Артемон

(все вместе поп-группа «Инстинкт» — пародия на «Рефлекс», только вместо двух лесби два гея. Придумать пару песен, вставить в фильм)

Черепаха Тартилла — Эмануэлла Торчиловна

Лиса Алиса — Кларисса

Кот Базилио — Бунзилио

Начало

Текст автора:

В 2006 году, в России в тайной лаборатории, одинокий, не имеющий детей биохимик профессор Карлонский, клонирует из древесной сыворотки живое разумное существо. Это первый в истории человечества эксперимент по созданию организма путём соединения генома стафилококка и древесины. Опыт оказывается удачным. Из неорганического тлена является к жизни новый гомункул. Информации, заложенной в экспериментальное существо, недостаточно для полноценного функционирования рождённого человеческим гением сознания, и ещё множество тайн жизни будут открыты им! Сколько невероятного ждёт впереди? Сколько поразительных открытий сделает он на своём нелёгком, испещрённом трудностями и препятствиями пути? Достигнет ли цели искусственный человек? Станет ли личностью? Ах, как удивителен и загадочен этот мир!

Снимается:

Лес. Карлонский идёт средь деревьев с зажатой в руке колбой. От старого пня он отщипывает маленький фрагмент. Озирается по сторонам. Никого нет. Карлонский бережно несёт колбу из леса.

Лаборатория. Средь приборов и прочих хитроумных приспособлений колдует профессор Карлонский. Переливает жидкости, что-то пишет в журнал. Рядом стоит ящик (из него появится Буратино). Он проводит опыт. Дым, свет, искры… под победоносные фанфары появляется Буратино.

Сцена первая.

Карлонский:

— Боже, свершилось!

Буратино:

— Эээ… чё эта?

Карлонский:

— Это жизнь, сынок! Величайшее чудо из чудес!

Буратино:

— А чё я голый-то?

Карлонский:

— Ах, ну конечно, сейчас (кидает ему одежду). Невероятно. У меня получилось! Я, должно быть, гений! Ты хоть представляешь, что это значит? Я дал тебе жизнь, самое прекрасное, что только может быть на свете!.. Я назову тебя… (задумывается)… как же назвать? Ах, вот как (обрадованно) — Буратино!

Буратино:

— Буратино? Лажа какая-то… А вообще (мечтательно) ничё так… Экстраординарно! Я это… (почёсывая грудь) Голодный вообще-то…

Карлонский:

— (растерянно) А?

Буратино:

— Жрать охота, папаша!

Карлонский:

— Сейчас, сейчас. Я сбегаю в магазин. Я скоро (он устремляется к двери)… Только ничего не трогай здесь!

Буратино:

— Ага.

Карлонский уходит. Буратино, одевшись, осматривает лабораторию. Ходит и ковыряет всё подряд. Выливает жидкости на пол, крутит приборы. Роняет и разбивает технику.

Буратино:

— Пряма космодром, а пожрать нечего! Папаша, тоже мне…

Тут в дверь входит Тараканов (он друг Карлонского — философ и алкаш). Тараканов с бутылкой. Пьяный.

Тараканов:

— А где профессор?

Буратино:

— В магазин пошёл, за хавчиком.

Тараканов:

— А вы, простите кто?

Буратино:

— Сын я его, родной! Не похож?

Тараканов:

— Абсолютно!

Буратино:

— А тебе чего? (подозрительно) Это что такое? (кивает на бутыль)

Тараканов:

— Божественный нектар, питающий сознание!

Буратино:

— А мне можно?

Тараканов:

— (критично осматривая Буратино) Тебе? Пожалуй, что можно.

Он отдаёт Буратино бутылку. Тот пьёт. Глотает. Задумчиво прислушивается к себе. Потом, осознав, сразу присасывается к бутылке и пьёт, не отрываясь.

Тараканов.

— Эй! Ты что! Куда! (выхватывает бутылку)

Буратино:

— Клёёвая штука! Ещё хочу!

Тараканов:

— Хватит тебе. О высоком надо думать, а не затуманивать мозги!

Буратино:

— (удивлённо) Ты же сам сказал… Нектар… Божественный… тра-ля-ля!

Тараканов:

— Мал ещё. Не поймёшь.

Буратино:

— Жмот! Ну, ничего, мне папаша купит!

Буратино озирается по сторонам. Видит календарь, на котором нарисована голая девица.

Буратино:

— Опа! А это кто? (склизко лыбится и идёт к плакату) Какие мы дрю-сю-сю… (Буратино тянет руку к календарю, шевелит пальцами у плаката, словно играется с младенцем) у ты какая лапочка!

Тараканов:

— Ты куда! Мал ещё!

Буратино:

— Чё пристал, в натуре? Я чё, не мужик? (лапает плакат и вдруг тот рвётся). Ой!

Тараканов:

— Я же говорил!

Буратино:

— (увидев что-то за плакатом в тёмном углублении, шёпотом зовёт философа) Слышь, как там тебя…

Тараканов:

— Тараканов.

Буратино:

— Слышь, Тараканов, тут чё-та лежит… Хрень какая-то… Квадратная…

Тараканов подходит. В руках у Буратино книга. На книге написано — «Энциклопедия настоящей реальности».

Буратино:

— Это чё такое? Съедобное? (пробует книгу на зуб)

Тараканов:

— Идиот! Это книга! Так вот она где! Ну, Карлонский, ну, даёт!

Буратино:

— Книга? А оно зачем?

Тараканов:

— Не оно, а ОНА! Эта великая книга, существующая в единственном экземпляре. Весь мир ищет её, а она, оказывается, вон где… Это дверь в новый мир. Мир настоящей реальности…

Буратино:

— А это чего? (показывает рукой кругом)

Тараканов:

— Это? Это гнусный бред! Сон гидроцефала. Поражённая вирусом программа! Настоящее в ней (тычет в книгу), она открывает все тайны и вселенский смысл!

Буратино:

— Иди ты? Продать надо кому-нить!

Тараканов:

— (ошарашенно смотрит на Буратино) Да ты полный даун! Она бесценна! Её нельзя продавать! Её нужно прочесть самому и возыметь возможность выйти за рамки этой псевдореальности!

Буратино:

— Да? А это круто?

Тараканов:

— Самое крутое, что может быть!

Буратино:

— (радостно) Ща зачтём!

Он открывает книгу и начинает читать вслух.

Буратино:

— (читает) Шашилам Квизас хадера раке! Ибидан чигурэ шашланадар, Руфа вазихрадис… (останавливается) Чё за херня? Это по-каковски? Чучмеки писали, что ль?

Тараканов:

— Ты, Буратино, дурак! Думаешь, всё так просто? Чтобы прочесть истину, нужен ключ! А у тебя его нет!

Буратино:

— Ключ? А где взять?

Тараканов:

— Если б я знал… Говорят, последним, кто прочёл эту книгу, был тибетский монах Бдахазар, он вышел за рамки реальности, а ключ оставил людям в храме Будды в Шри-Ланке, запечатав его в золотой саркофаг в виде замочного ключа, но из храма его похитили, и он затерялся средь мирской суеты. С тех пор его называют «Золотой ключик». Множество людей даже не догадываются о его существовании, и о том, какие двери он открывает!

Буратино:

— А ты, Тараканов, откуда знаешь про ключик?

Тараканов:

— Я много чего знаю. (гордо) Я философ!

Буратино:

— (решительно) Я его найду!

Тут дверь открывается. Это вернулся Карлонский. Он подходит к Буратино и Тараканову.

Карлонский:

— (видит беспорядок, разбитые приборы, рваный плакат) Что это? Что за безобразие? Вы в своем уме?

Тараканов:

— Что ж ты, сволочь Карлонский, от меня-то скрывал?

Карлонский:

— (не понимая) Что скрывал? Кого его? Да я его только-только создал. Знакомься, мой сын — Буратино.

Тараканов:

— Дурак твой Буратино. Мы уже познакомились. Энциклопедию, говорю, скрывал! Как же ты мог?

Карлонский берёт книгу и смотрит удивлённо.

Карлонский:

— Где вы её взяли?

Тараканов:

— (ехидно) А ты не знаешь? Тут и взяли у тебя в заначке! (тычет пальцем на плакат).

Карлонский:

— Я не знал, что там что-то есть…

Буратино:

— Ты пожрать принёс, отец?

Карлонский:

— На (отдаёт ему пакет).

Буратино:

— (неряшливо ест, и сообщает с набитым ртом, из которого летят крошки и частицы пищи) Я его найду!

Карлонский:

— Кого?

Буратино:

— Золотой ключик!

Карлонский и Тараканов переглядываются.

* * *

Сцена вторая.

Буратино и Карлонский вдвоём. Карлонский поправляет на Буратино одежду, застёгивает курточку, которая явно мала, надевает на голову идиотскую шапочку и наставляет.

Карлонский:

— Вот, даю тебе денег, дашь там нужному человеку, тебя на работу возьмут. Без работы сейчас никак нельзя! А про ключик забудь. Сказки всё это. Нет никакого ключика. Только вот…

Буратино:

— Чего?

Карлонский:

— Ты про книгу никому не говори. Фанатиков много кругом, психопатов… Некоторые же верят… Понабегут, как оголтелые!

Буратино:

— А ты?

Карлонский:

— Что я?

Буратино:

— Ты-то веришь?

Карлонский:

— (мечтательно) Верил когда-то… Эх… (но тут, опомнившись) Но ты забудь! Сказки всё это! Значит, придёшь, скажешь я от Семёна Петровича Карлонского и отдашь конверт! Понял?

Буратино:

— Ага, папаня. Понял!

Карлонский:

— Вот адрес. Смотри, не потеряй! (кладёт ему в карман бумажку).

Буратино:

— Ага.

Буратино идёт к выходу.

Карлонский:

— Холодно на улице, смотри, не простудись! Если замёрзнешь, щёки вазелином намажь, я тюбик в карман положил! Допоздна не гуляй! К обеду чтоб дома был!

Буратино:

— Да понял я…

Уходит.

* * *

Сцена третья:

Буратино идёт по городу. Жара. Лето. Он в шапке и наглухо застёгнутой куртке. (За кадром звучит — Electric Six — «Future Is in the Future»). Он должен устроиться на работу. Буратино идёт и глазеет по сторонам. Взгляд его безумен. Тут он видит на столбе объявление.

Если вы всегда мечтали стать поп-звездой

У вас появился шанс

В поп-проект требуются талантливые молодые люди!

Буратино:

— Круто! Всегда мечтал стать поп-звездой! А уж таланта у меня хоть граблями греби! (он срывает объявление, прячет в карман, разворачивается и, оглядываясь, не следят ли, идёт в другую сторону)

Сцена четвёртая.

Буратино входит в помещение, где идёт прослушивание. На сцене пляшет группа «Инстинкт» в составе Мальвины, Пьеро, и Артемона. Буратино проходит и смотрит.

(тут вставляется песня/клип)

Буратино:

— Круто, я тоже так хочу!

Артемон:

— А ты кто такой?

Буратино:

— Я Буратино. Я пришёл устраиваться на работу поп-звездой!

Мальвина:

— (презрительно) Ты Буратино? А что ты умеешь?

Буратино:

— А чего надо?

Артемон:

— Так вот умеешь? (показывает балетный пируэт)

Буратино:

— Я чё, пидор?

Артемон:

— Хочешь быть звездой, станешь и пидором!

Буратино:

— А как-нить без этого можно?

Пьеро:

— (твёрдо) Нет!

Буратино:

— У меня денег много. Я могу вашим продюсером быть!

Артемон:

— Много? Сколько? (он очень заинтересован)

Буратино:

— (с огромной гордостью и очень важно) Тыща рублей!

Пьеро:

— Идиот!

Буратино:

— Ты чё сказал, чмырь субтильный?

Мальвина:

— Мальчики, прекратите!

Пьеро:

— Сам чмырь! (прячется за Артемона)

Буратино:

— Я ему ща колпак порву! (грозит Пьеро кулаком).

Мальвина:

— Прекратите немедленно! А ты Буратино, если хочешь стать звездой, должен во всём слушаться меня!

Буратино:

— А ты чё, самая умная?

Артемон:

— Ты это, ты на девушку баллоны-то не кати! А то…

Буратино:

— (нагло) А то чего?

Артемон:

— Ничего (тушуется).

Буратино:

— Ладно, проехали. Я вот спросить хотел, что круче: шоу-бизнес или вселенское знание?

Мальвина:

— Круче шоу-бизнеса ничего нет!

Пьеро:

— (печально) Да уш…

Буратино:

— Ну, и кому верить после этого?

Тут вдруг появляется Бабасов. У него борода и модный прикид. Артисты, видя своего продюсера, сразу начинают плясать и делать вид, что очень заняты репетицией.

Бабасов:

— А что ты знаешь про вселенское знание? Ты кто такой вообще? Чучело…

Буратино:

— Я, в натуре, Буратино! А про вселенское знание я всё знаю! (гордо) У меня дома, в лаборатории профессора Карлонского, книжка крутая есть!

Бабасов:

— Карлонского? Это тот, что ли, затрапезный шизоидный биохимик? И что же за книжка, как лечить импотенцию в домашних условиях? Ха-ха…

Буратино:

— Я его сын, между прочим! А книжка круче не сыскать — «Энциклопедия настоящей реальности» называется!

Бабасов:

— (вдруг меняясь в лице) Энциклопедия? А где ты её нашёл?

Буратино:

— Под тёлкой.

Бабасов:

— У Карлонского есть тёлка?

Буратино:

— (неуверенно) Ну, не то, чтобы тёлка… Она была нарисована на старом календаре, я его случайно порвал… А под ним тайник был…

Бабасов:

— (с невероятным приятием и участливостью) Тебя как зовут, малыш?

Буратино:

— Буратино, в натуре! Я ж говорил…

Бабасов:

— А хочешь, Буратино, я тебя сделаю поп-звездой? Будешь петь и танцевать, стричь капусту, фанаток направо-налево шпарить! Хочешь? Машину тебе куплю, видеомагнитофон!

Буратино:

— Правда?

Бабасов:

— Зуб даю.

Буратино:

— Только я пидором быть не хочу…

Бабасов:

— И не будешь. Это вовсе необязательно.

При этих словах Артемон и Пьеро замирают и растерянно смотрят друг на друга.

Бабасов:

— А ты мне за это принесёшь книжку. Идёт?

Буратино:

— Не. Мне сказали, чтоб я про книжку помалкивал…

Артемон:

— (в сердцах) Так чего ж ты треплешь, дурень?

Бабасов:

— (резко обернувшись к Артемону) А ну, заткнись и пляши, падла, а то выкину в два счёта, будешь всю жизнь на подтанцовках у Алсу дрыгаться!

Артемон напуган угрозой крайне. Он замолкает и начинает энергично плясать.

Бабасов:

— А кто-нибудь ещё, кроме тебя, знает, что у Карлонского есть Энциклопедия?

Буратино:

— Знает. Философ Тараканов знает. Он мне ещё сказал, чтобы её прочитать, надо иметь «золотой ключик»…

Пьеро:

— (в адрес Буратино) Идиот!

Бабасов:

— Молчи, паскуда! Танцуй быстро! (тот немедленно начинает плясать) (Бабасов, повернувшись к Буратино) Так-так… А где этот ключик находится?

Буратино:

— Это неизвестно. Но я его найду! (и, подумав, добавляет) А вы меня правда звездой сделаете?

Бабасов:

— (хитро) Правда, правда! Только тебе надо прилично одеться. Звёзды должны круто одеваться. А ты как вахлак вшивый прикинут. У тебя деньги есть?

Буратино:

— (гордо) Тыща рублей!

Бабасов:

— Да ты богач! Ну, на тебе ещё тысячу, пойди и купи себе модных шмоток, а потом придёшь. Я тебя вмиг звездой сделаю.

Буратино:

— (обрадовано крайне) Спасибо! Я мигом!

Бабасов:

— Нет, Буратино, мигом не надо. Ты не спеши. Тем более с такими бешеными деньгами. Сейчас аферисты на каждом шагу!

Буратино:

— Да-да, меня папаня предупреждал…

Бабасов:

— Ну, ступай, Буратино, ступай…

Буратино, радостный и счастливый, уходит.

* * *

Сцена пятая

Буратино идёт по улице. Он возвращается с прослушивания. Тут на его пути встречается парочка: Кларисса и Бунзилио. Кларисса рыжая, развязная, Бунзилио в тёмных очках, с сигарой.

Буратино:

— Уважаемые товарищи, вы не знаете случайно, где я могу прикупить себе крутой одежды?

Бунзилио:

— А тебе зачем? Ты вообще кто такой?

Буратино:

— Я Буратино. Я скоро стану поп-звездой.

Кларисса:

— Ишь ты… А денежек у тебя много?

Буратино:

— Папаша Карлонский, дал мне тыщу, а продюсер группы «Инстинкт» ещё одну! Теперь у меня две тыщи рублей!

Бунзилио и Кларисса:

— (хором) Какой богатенький Буратино!

Кларисса:

— А хочешь, мы тебе подскажем, как из двух тысяч рублей сделать сто тысяч?

Буратино:

— (с опаской) А что, так можно?

Бунзилио:

— Ещё бы! Конечно, можно!

Буратино:

— (решительно) Тогда хочу.

Кларисса:

— Молодец. Умненький Буратино! Пойдём.

Они берут его под руки и ведут в лес.

Бунзилио:

— Понимаешь Буратино, смысл в том, что деньги, как и всякая другая материя, стремятся в сторону энтропии, и это процесс естественный… но…

Кларисса:

— Но всякая материя, между тем, имеет и обратное свойство: она способна делиться и размножаться, подобно амёбе… Ты знаешь, что такое амёба?

Буратино:

— (радостно) Нет!

Бунзилио и Кларисса:

— (хором) Умненький Буратино!

Бунзилио:

— Так вот. Наша задача поместить твои деньги в плодородную среду, так называемую благодатную почву, где смогут они взрасти и дать плоды!

Кларисса:

— И полить их физиологическим раствором, чтобы процесс многократно ускорился. Понимаешь?

Буратино:

— (радостно) Не-а!

Бунзилио и Кларисса:

— (хором) Молодец, Буратино!

Кларисса:

— В этом лесу есть волшебная поляна, она называется — «Лужайка Идиотов»…

Буратино:

— (тревожно) Но-но! Я не идиот!

Бунзилио:

— Конечно, ты не идиот! Идиоты — это те, кто о ней ничего не знает. А ты теперь знаешь, следовательно, ты?..

Буратино:

— Я?

Кларисса:

— Ты что?

Буратино:

— (испуганно) Чего?

Бунзилио и Кларисса:

— (хором) Ты не идиот!

Буратино:

— А-а! Точно! Я не идиот!

Они приходят на поляну.

Кларисса:

— Вот Буратино, доставай деньги и закапывай их тут!

Буратино:

— А вы отвернитесь.

Бунзилио:

— Ой-ой, очень нужно нам знать, где богатенький Буратино закопает свои деньги…

Кларисса:

— Да, очень нам это интересно…

Они отворачиваются. Буратино достаёт деньги. Облизывается. Озирается на своих провожатых.

Буратино:

— Не подсматривать!

Бунзилио и Кларисса:

— (хором) Очень нужно!

Буратино садится на корточки, разгребает траву и тут его бьют по голове чем-то тяжёлым. Он падает без сознания. Бунзилио и Кларисса хватают деньги и убегают.

* * *

Сцена Шестая.

Буратино приходит в себя. Он один в лесу. Деньги украдены. Он нагло ограблен. Он плачет и бредёт, куда глаза глядят. Приходит к лесному озеру, на берегу которого сидит старушка — Эмануэлла Торчиловна. Он подходит к ней.

Буратино:

— Женщина! Мадам! Эй!?

Старуха молчит и смотрит мутными глазами на озеро.

Буратино:

— Больная, что ли? Эй, тётка! Слышь? Где я есть? (озирается по сторонам)

Торчиловна:

— Чего орёшь, придурок? Не видишь, я медитирую…

Буратино:

— Чего?

Торчиловна:

— Очищаю разум от повседневной мути.

Буратино:

— (видит в ладони старухи что-то) А это чего такое?

Торчиловна:

— Это волшебные грибы!

Буратино:

— (удивлённо) Волшебные?

Торчиловна:

— Самые что ни на есть! Только одна я знаю, где они растут. Я ем их уже триста лет, и скоро моё сознание полностью очистится! Я стану энергетическим потоком и смогу путешествовать в космическом пространстве со скоростью мысли!

Буратино:

— Вы в психиатрическом диспансере на учёте, случаем, не состоите?

Торчиловна:

— (смотрит на Буратино с вызовом) Откуда такая информация?

Буратино:

— Субъективистический анализ!

Торчиловна:

— А ты не глуп! Как имя тебе?

Буратино:

— Я, в натуре, Буратино! Я буду поп-звездой!

Торчиловна:

— А я Эмануэлла Торчиловна. Поэтесса!

Буратино:

— А… Стихотвореньица карябаете?

Торчиловна:

— Фу, как вульгарно! Володенька Маяковский, между прочим, отмечал во мне настоящий талант!

Буратино:

— (удивлённо) Вы знали Маяковского?

Торчиловна:

— (возмущённо) Знала? Он любил меня! А эта профурсетка Брик, после его кончины прихапала всё себе! Но… не будем об этом. Скажи, Буратино, ты хочешь очистить сознание?

Буратино:

— Я-то? Ды я, вроде как, в поп-звёзды намереился…

Торчиловна:

— Ах… всё это эфемерность. И я мой друг, и я когда-то пела… (начинает петь жутким фальцетом)

Листвы осенней круговерти

На наши падали тела

Ах, была и я когда-то

Так безумно молода…

Буратино:

— Да уш… Жуткое дело…

Торчиловна:

— (тревожно) О чём вы?

Буратино:

— Да это… Шоу-бизнес…

Торчиловна:

— Ах, не говорите! Есть один продюсер. Жуткий, признаться, человек. Так вот, я обращалась к нему. И что же вы думаете, молодой человек? Он чуть не женился на мне, а воспользовавшись — отверг! Ничтожество!

Буратино:

— Я тоже с продюсером знаком. Он крутой!

Торчиловна:

— Но теперь я нашла иную радость. Кстати, не желаешь ли? (протягивает ему грибы)

Буратино:

— Вкусные?

Торчиловна:

— Не в этом суть! Эффект, вот что важно!

Буратино берёт грибы, кладёт в рот и жуёт.

Буратино:

— Лягушкина трапеза…

Торчиловна:

— Отнюдь! Тонкий, терпкий аромат невероятных открытий!

В это время невдалеке появляется Каземир Пиявкин. Он с сачком и банкой на проволоке. В банке сидит жаба. Буратино и Торчиловна его не видят. Пиявкин аккуратно подкрадывается и встаёт за деревом, чтобы подслушать разговор.

Буратино:

— Ой (садиться на пенёк) Голова кружится… А в организме такая лёгкость… Кажется, я щас взлечу!

Торчиловна:

— Вместе полетаем, мой юный друг…

Тут в глазах у них идут круги (вставляется музыкальный клип)

Пиявкин:

— Наркоманы, бля!

Буратино:

— (очнувшись) Я щас такое видел!

Торчиловна:

— (хитро) Уверяю, не ты один. И это только первая стадия! Если будешь постоянно потреблять… тебе откроются немыслимые горизонты! Но… должна признаться, есть и более кратчайший путь…

Буратино:

— Какой?

Торчиловна:

— Есть в мире великая книга. Она существует в единственном экземпляре. Энциклопедия настоящей реальности. Тот, кто прочтёт её, станет всесилен!

Пиявкин:

— (подслушивая) Совсем старая свихнулась! Слышь (обращается к жабе в банке) видала, как бабушку торкнуло!

Торчиловна:

— (продолжает) Но прочесть книгу не так просто. Для этого нужен ключ!

Буратино:

— (перебивая) а у меня…

Торчиловна:

— Помолчи, глупый стафилококковый гомункул!

Буратино:

— (удивлён крайне) А откуда вы знаете?

Торчиловна:

— (показывает на грибы) Я многое знаю! Так вот: у меня есть ключ! Но нет книги… По преданию, книга хранится в тайном месте и охраняет её неземная красота!

Буратино:

— Это точно! Так, значит, у вас есть ключ?

Торчиловна:

— (роется в кармане и достаёт ключик) Вот он!

Пиявкин:

— Так ведь это ж… (он сам затыкает себе рот, боясь проговориться)

Торчиловна:

— Созерцая процессы мира, через влияние на подсознание этих волшебных грибов, я пришла к мысли, что наша жизнь, это — воронка! Мы, словно хаотические частицы, поглощаемся ею, не отдавая себе отчёта в том, что мы делаем. Все наши желания и стремления на самом деле не имеют ничего общего с настоящей задачей, заданной человеку великим космосом!

Буратино:

— Ключик этот…

Торчиловна:

— Молчи, древесный жук! Настоящая задача всех человеческих существ — быть кормом! Кормом богов! Но если бы была возможность прочесть великую книгу… Если б только она попалась мне! Я бы узнала, как избежать этой прискорбной участи! Я бы вышла за грань реальности, и никто! Слышишь ты, гомункул! Никто не посмел бы есть меня!

Пиявкин:

— Ой… Да её электротоком надо лечить!

Буратино:

— Я тоже не хочу быть кормом! Отдайте его мне!

Торчиловна:

— Кого? Ключик? Ты что? Не отдам!

Буратино:

— Торчиловна, отдайте.

Торчиловна:

— Зачем это?

Буратино:

— Нужно!

Торчиловна:

— Не отдам! Вот ещё!

Буратино:

— Отдай, а?

Торчиловна:

— (твёрдо) Нет!

Буратино:

— (поднимает с земли бревно) Отдай по-хорошему…

Торчиловна:

— (с ужасом смотрит на Буратино, он замахивается) Люди!.. Милиция!.. Помогите, убивают!

Буратино:

— Отдай ключ, сука старая! Зачем он тебе? Ты своё пожила, дай и другим насладиться! (он бьёт поэтессу)

Торчиловна падает. Течёт кровь. Она при смерти.

Торчиловна:

— (шепчет) За что? Я тебя грибочками кормила… как сына родного… За что ж ты меня? (в её глазах упрёк)

Буратино:

— (удивлённо) За ключ, за что же ещё?

Он выдёргивает из рук старухи ключ и быстро уходит, напевая под нос. Пиявкин выходит из-за укрытия. Подходит к трупу. Копается в карманах, снимает часы с руки, туфли.

Пиявкин:

— А чего добру пропадать? Ну, старая, как бы я сразу знал, что он у тебя! Так тебе и надо! Собаке — собачья смерть! (пинает старуху ногой в бок).

Пиявкин уходит. На теле убитой старухи сидит лягушка, чирикают птички, светит заходящее солнце…

* * *

Сцена седьмая

Пиявкин приходит в офис Бабасова. Бабасов сидит за столом. Пьёт и курит. Входит Пиявкин. Он возбуждён. Трясётся.

Пиявкин:

— Алибас Контрабасович, здравствуйте! Как здоровичко? Как бизнес? (он лебезит перед продюсером) Вы не поверите, что я только что видел!

Бабасов:

— Излагай!

Пиявкин:

— Только что, в лесу, Буратино замочил старуху Эмануэллу Торчиловну!

Бабасов:

— (вскакивая с места) Ту самую?

Пиявкин:

— Её. Вашу бывшую невесту…

Бабасов:

— (испуганно смотрит в сторону камеры) Не надо про это…

Пиявкин:

— Но это не главное! Они сначала заторчали с грибов, а потом он выкрал, сука, у неё ключик!

Бабасов:

— Золотой?

Пиявкин:

— Точно! А там ведь…

Бабасов:

— (испуганно) Молчи!

Пиявкин:

— Надо что-то делать! Решать как-то вопрос!

Бабасов:

— Ломиться надо в лабораторию Карлонского… Там они будут. У них Энциклопедия!

Пиявкин:

— Так что же, она существует?

Бабасов:

— Да, Каземир. Буратино раскололся. Поехали!

Уходят.

* * *

Сцена восьмая

Буратино в лаборатории Карлонского. С ним Мальвина, Пьеро, Артемон, Карлонский и Тараканов. Буратино стоит в центре. В руках у него Золотой ключик.

Буратино:

— Друзья, вот он — Золотой ключик! Теперь мы сможем прочесть эту великую книгу!

Тараканов:

— Где же ты его взял?

Буратино:

— Мне отдала его поэтесса Эмануэлла Торчиловна! Я встретил её на берегу лесного озера.

Карлонский:

— (удивлённо) Отдала? Просто так?

Буратино:

— Конечно. Что же я её, убил, что ли? (смотрит невинными глазами)

Мальвина:

— А что это у тебя на курточке, Буратино? Похоже на кровь…

Буратино:

— Это кетчуп. Молчи, тёлка! А то исключу из числа избранных!

Пьеро:

— (пискляво) Ты на девушку-то не кричи…

Буратино:

— А ты вообще молчи, пидрило музыкальное! Короче, Тараканов (поворачивается к философу), как им пользоваться?

Тараканов:

— Вероятнее всего, внутри этого мини-саркофага должно быть нечто. Для начала ключ надо вскрыть!

Буратино:

— Ща попробуем (ломает ключ и смотрит внутрь) там порошок какой-то…

Тараканов:

— Я так и знал!

Карлонский:

— Нужно срочно исследовать! Где тут мои реактивы были… (начинает копошиться на столе)

Тараканов:

— А чего тут исследовать? Щас на этих вот проверим (кивает на Пьеро и Артемона)

Артемон:

— Эксперименты на человеке запрещены ООН!

Тараканов:

— Вот как? Думаю, поп-звёзды вполне могут быть приравнены к животным…

Пьеро:

— Я протестую!

Буратино:

— Молчи, пидрило!

Пьеро:

— Я не пидрило, у меня имидж такой!

Все смотрят на него с усмешкой. Никто не верит, даже Артемон.

Буратино:

— На них нельзя пробовать… Вдруг подействует? Они нас тогда оболванят, оставят в дураках…

Тараканов:

— Ты и так дурак, тебе боятся нечего… Предлагаю, порошок смешать с водкой и выпить! (достаёт из-за пазухи бутылку).

Буратино:

— Поддерживаю!

Мальвина:

— А нет ли тут вина?

Тараканов:

— С водкой сильнее заберёт! Факт… Научный…

Тут все поворачиваются к Карлонскому и смотрят вопросительно.

Карлонский:

— Как учёный не могу отрицать! Но меня терзает другое… Что откроется нам? Какие глубины мы постигнем? Возможно, выяснится, что мы и не живём вовсе, а лишь видим дикий, безумный сон? А может быть, откроются нам бесконечные дали, и тайна смерти? Что, если мы всего лишь песчинки, подхваченные вьюгой бытия, и жизнь наша лишь спонтанная круговерть, без логики и смысла? А может, мы сами боги? Или чёрные дыры космоса?

Тараканов:

— А что, если мы все одно и то же? Ведь атомы, из которых состоит всё вокруг, идентичны, и лишь более сложные структуры отличимы меж друг другом, но нам это может лишь казаться, ибо и сознание наше может быть такой же структурой, запутанной в своих ложных догадках?

Мальвина:

— А может, мы бабочки на цветке сакуры, блаженно потягивающие лапки в свете восходящего светила?

Пьеро:

— А вдруг мы только эротический сон титанов?

Артемон:

— Скорее всего, мы дети звёзд! Нас создали пришельцы! Я очень хочу это знать!

Буратино:

— А мне вот больше всего хочется знать всё-таки, что же круче — выйти за рамки этой реальности или шоу-бизнес?

Мальвина:

— (уверенно) Круче шоу-бизнеса ничего нет!

Тут в комнату врываются Бабасов и Пиявкин. У Бабасова в руках пистолет, у Пиявкина сабля.

Бабасов:

— Она права! Отдай ключик мне! А я отдам тебе свой бизнес… Будешь шоу-воротилой, денег будет куча, машина, видеомагнитофон…

Буратино:

— (серьёзно задумывается) Заманчиво… Прямо не знаю, что делать?

Тараканов:

— Не слушай его, он врёт!

Бабасов:

— Молчи, филосовская рожа! Алкаш! Отдай Буратино, зачем тебе истина?

Буратино:

— Чтобы узнать, кто я?

Бабасов:

— Это и так все знают. Ты мутант, ошибка природы, клон, гибрид стафилококка с древесной сывороткой. Зомби деревянное!

Карлонской:

— (с чувством) Неправда, он мой сын!

Бабасов:

— У импотентов детей не бывает!

Карлонский кидается к стене, и, отвернувшись, рыдает.

Буратино:

— Решено! Мы испробуем ключ сразу все! Где водка? (Тараканов вручает ему бутылку. Буратино высыпает в неё порошок и взбалтывает) Готово!

Он первым глотает и передаёт по кругу. В итоге прикладываются все. Звучит таинственная музыка.

Буратино:

— Ничего не чувствую… Водка как водка… Может, обманула поэтесса? Шлюха старая!

Артемон:

— Да нет, вроде в животе теплее стало.

Пиявкин:

— Ой, в туалет хочется. Может, пурген?

Бабасов:

— Идиоты! Нужно читать Энциклопедию! Где она?

Буратино берёт со стола книгу. Открывает, начинает читать.

Буратино:

— Шашилам Квизас хадера раке! Ибидан чигурэ шашланадар, Руфа вазихрадис тучкулам измергиль. Шашлане радхазар батыр-чигун!..

Карлонский:

— (восклицает) Боже! Вот, значит, что это такое! (кидается к столу, хватает бумагу и карандаш).

Бабасов:

— Невероятно! Так просто! Вы поняли? (с ажиотажем обращается ко всем)

Буратино:

— Смотрите, смотрите (указывает на потолок) термический треугольник!

Тараканов:

— Это потоки энергетического луча! Хватайте их!

Мальвина:

— Нужно построить космический дирижабль! Дирижабль из магниевых структур!

Пиявкин:

— Мы улетим к праотцам! Сморите, смотрите, как я могу! Это немыслимо! (делает странные телодвижения и пассы руками).

Все в восхищении.

Буратино:

— (читает дальше)… Карма-хаши ибнква! Джудасен размахал Брахма! Верискамзес пикачу нихилофобрас!..

Пьеро:

— Стеклянное постоянство, стеклянное постоянство!!!

Мальвина:

— Нами движет подземный реактор! Включите скорее дуст. Включите Дуст!

Пиявкин:

— Смотрите! Я кромсаю бесконечность! Я электрический био-конструктор!

Буратино:

— (отбрасывает книгу) В космосе на стыке антиполярного клапана и путепровода патетических мембран, пульсирует сгусток нано-материи. Я слышу его! Дирижабль! Немедленно строить дирижабль!

Карлонский:

— (до этого что-то лихорадочно чертил на листе бумаги) Вот! Готова схема, антигравитационный шлюз открыт. Он даст нам проникнуть в область молекулярных соединений жерла судьбы! (демонстрирует всем схему. На схеме нарисован квадрат с цифрой «7» в центре).

Мальвина:

— Дуст! Включите дуст!

Пиявкин:

— Фрагментарная пуповина бытия! Эластично! Мне кажется, я ем сладких медуз!

Бабасов:

— (мечется средь всех) Геометрического нет! Геометрического НЕТ!!!.. Я поймал сущность! Ленту, несите ленту клеить воздух!

Буратино:

— Друзья! Мы в астральной форме! Мы движемся каскадными лучами на зов материнских труб!

Пьеро:

— Стеклянное постоянство! Стеклянное постоянство!

Карлонский:

— (вдруг замерев) Стойте! Стойте! (все замолкают) Слышите? Там… (указывает рукой вверх) Зеркало неба транслирует микрозадачу пятой фазы! Бежим! Скорее! Хватайте энергетические лучи!

Все срываются с мест и бегут к выходу. В лаборатории стоит один, совершенно ошарашенный Артемон. Он всё это время молчал в стороне. Он подходит к камере, заглядывает в неё с ужасом и вдруг что-то понимает. Он отходит, не зная, что делать. На лбу пот. Он бледен.

Артемон:

— Как же, как же это? Я не хочу! Как прекратить? Боже! Надо что-то… Они… Они знают! (он вертится в беспомощности) Как быть?

Тут он, словно прозрев, кидается к камере, тянет руку и выключает её.

Примечания

1

Индра — индусский бог неба и атмосферы, в старой ведийской религии могущественное божество, позже ставился ниже Вишну и Шива.

2

Шива — один из основных богов индуистского пантеона, воплощающий в себе и разрушительное и созидательное начала…

3

Каладеван — (букв. Бог времени) — имя бога смерти Ямы.

4

Бхагавати — (санскр. «обладающая долей, благодатная»), дравидская богиня, культ которой распространён на Малабарском побережье Индии. Богиня-разрушительница, покровительница болезней. Почитание её включает принесение в жертву петуха, а также оргиастические обряды.

5

Арахари — имя жены бога Шивы.

6

Вишну — верховное божество, хотя в более ранний период он был не так известен и не был верховным и популярным богом и считался всего лишь карликом, сопровождающим могучего Индру.

Вишну составляет вместе с Брахмой и Шивой божественную триаду. Наряду с Шивой является самым почитаемым божеством индуистского пантеона. В виде Нараяны Вишну стал первым двигаться в космических водах, заполнявших всё пространство Вселенной и таким образом положил начало творению мира. Вишну изображают либо в виде ребёнка, сидящего на листе лотоса, либо прекрасным четырёхруким юношей, одетым в царские одежды и восседающим на тысячеголовом драконе Шеше, который плывёт по космическому океану.

7

Кама — в древнеиндийской мифологии бог любви (обычно изображается с шестью руками)

8

Айравата — повелитель слонов. В ведийской и индуистской мифологии слон, появившийся в начале творения, выступает также как принадлежность Индры.

9

Брахма, Брама — один из трёх высших богов брахманизма и индуизма, бог-творец, создатель Вселенной и её олицетворение и душа. Практически Брахма не является объектом культа. Брахма обычно изображается четырёхликим, четырёхруким, сидящим на лебеде.

Content

Михаил Бочкарёв
Лунный синдром

Чайный гриб

Брахмапудра

Лунный синдром

Деньги-денежки

Свободное время

Мошенники, или Три сумасшедших дня из жизни одного инвестора

Карьера (Job’a)

Ройзбах

1

2

3

4

5

6

Комната

Наследник

Терроризм галактического масштаба

Город

Универсал (Игрушка гадусов)

Ферма

Луч света в тёмном тоннеле души

1

2

3

4

Марс атакует, или Секретный генерал и психосолдаты

Мечтатели

Унидент

Экспедиция

Генерал

Принцесса Марса

Жажда жизни

Он уничтожил этот мир

Секреты эволюции

Золотой ключик, или Приключения Буратино

Примечания