Лайонел Шрайвер

Мир до и после дня рождения

Посвящается Дж.

Никто не совершенен.

Общеизвестный факт

1

Простое стечение обстоятельств превратилось в традицию: 6 июля они ужинают с Рэмси Эктоном по случаю дня его рождения.

Пятью годами ранее Ирина работала над книгой для детей вместе с его женой Джуд Хартфорд, которая и стала инициатором более близкого знакомства. Пропустив легкие, притворные фразы типа: «Обязательно надо будет встретиться», столь привычные в лондонской среде и произносимые без малейшей угрозы стать еще одной записью в вашем ежедневнике с указанием точного времени и места, Джуд подкрепила слова действиями и организовала встречу двух пар, и в скором времени иллюстратор ее книг познакомилась с ее мужем Рэмси.

Джудит представила его, сказав: «Мой муж Рэмси Эктон», интонационно выделив фамилию. Ирина сделала вывод, что Джуд сторонница феминистского стиля и гордится тем, что сохранила девичью фамилию.

На людей несведущих трудно произвести впечатление. Тогда, в 1992-м, обсуждая с мужем приглашение на ужин, многого еще не зная, Ирина произнесла:

— Представляешь, Джуд замужем за Рэмси Эктоном.

В виде исключения на этот раз Лоренс мог бы кинуться к своему журналу «Экономист», вместо привычного нытья о том, что, планируя деловые ужины, она могла бы назначить время пораньше, чтобы он успел к новой серии «Полиции Нью-Йорка». Не осознавая, что произнесла два волшебных слова, способные уничтожить враждебный настрой Лоренса по отношению к общественным обязанностям, Ирина добавила:

— Джуд хочет, чтобы я познакомилась с ее мужем, Раймондом, или как там его.

Назначенная дата оказалась днем рождения Раймонда, или как там его, — Джуд уверяла, что чем больше народу, тем веселее.

Вернувшись к холостяцкой жизни, Рэмси достаточно поведал Ирине о браке с Джуд, чтобы она поняла: через пару лет после свадьбы супруги разговаривали не больше пяти минут в день. Джуд просто воспользовалась случаем избежать тоскливого ужина вдвоем.

Этот вечер несколько сбил Ирину с толку. Рэмси всегда производил впечатление приятного в общении человека, и странное беспокойство, возникавшее при его появлении, существенно уменьшалось в присутствии Лоренса. Вероятно, Джуд любила таскать с собой мужа, чтобы произвести впечатление на коллег, но сама определенно не испытывала тех же чувств. Один на один он казался ей до умопомрачения скучным.

Кроме того, из-за этого изнуряющая веселость Джуд, граничащая с истерией, могла в любой момент скользнуть ниже, к лежащему под ней отчаянию, и лишь человеческая поддержка помогала ей удержаться от этого шага. Прислушиваясь вполуха к ее шумным рассуждениям, перемежающимся громким смехом, было трудно понять, смех это или плач. Смеялась она громко и часто, в том числе и на середине фразы, словно подхлестывая себя к безудержному веселью, хотя в сказанном ею не было ничего смешного. Навязчивый, неестественный смех следствие нервозности, а не хорошего настроения, используемый для маскировки, а оттого царапающий неискренностью.

Однако ее храброе стремление сохранить на лице приличествующее случаю выражение, прикрывая им глубокое несчастье, вызывало симпатию. Навязываемое Джуд настроение толкало Ирину в противоположную сторону — говорила она сдержанно, голос звучал тихо, все в ее облике давало понять, что серьезный настрой в такой вечер вполне уместен. Манеры Джуд временами шокировали Ирину, но, по крайней мере, ее присутствие позволяло быть вполне довольной собой.

Ирина никогда не интересовалась личностью мужа Джуд, сознательно не интересовалась. Однако к тому первому дню рождения Рэмси, устроенному Джуд в «Савой гриль», она была уже достаточно давно в браке, который оказался большой ошибкой из благих побуждений, посему крепкие объятия были показными. Взгляд мужских серо-голубых глаз вызвал легкий толчок, невидимые провода ожили, включился процесс, названный ею впоследствии визуальным обнаружением, а позже — много позже — распознаванием представителя другого типа.

Лоренс Тернер был человеком непритязательным. Несмотря на должность научного сотрудника в престижном британском мозговом центре, он, выросший в Лас-Вегасе, так на всю жизнь и остался неисправимым американцем. Многие слова он предпочитал произносить на американский манер, хотя и согласился на покупку белого свитера крупной вязки и вступление в местную команду по крикету. Интерес к спорту он унаследовал от отца — тренера по гольфу. Впрочем, стремление к расширению кругозора не мешало ему оставаться мизантропом и отказываться от посещения обедов в компании незнакомых людей из боязни пропустить повторы полицейского сериала по Четвертому каналу.

Почти сразу после переезда в Лондон Лоренс увлекся снукером. Ирина считала эту игру вариацией пула, но Лоренс всячески убеждал ее, что снукер «намного» сложнее и «значительно» элегантнее старой забавы с «шаром номер восемь». Размером шесть на двенадцать футов, стол для снукера переводил стол для американского бильярда в разряд детских. Эта игра требовала не только ловкости и сноровки, но и стратегических навыков, умения просчитывать действия на несколько ударов вперед, пространственного воображения, составления геометрически точно выстроенных комбинаций, достойных талантливого математика. Ирина не противилась увлечению мужа и просмотру матчей по Би-би-си, поскольку игра относилась к разряду спокойных. Приглушенные удары шара о шар, вежливые аплодисменты казались лучше выстрелов и воя сирен полицейского сериала. Комментатор произносил слова почти шепотом, приятный акцент не резал слух. Выражения порой казались ей несколько двусмысленными, но не совсем грязными: двойной поцелуй, французский удар, а также цветной шар. Традиционная забава рабочего класса, снукер обладал утонченностью и благопристойностью, чаще присущими развлечениям аристократии. Игроки соревновались в жилетах и галстуках-бабочках, никогда не ругались, лишь слегка хмурились, когда противник лидировал в счете. В отличие от хулиганствующей публики на футбольных, а иногда и теннисных матчах — некогда представлявшей собой ряды сдержанных снобов, ставших с недавнего времени дикими и необузданными, как «гонки на выживание», — любители снукера хранили полное, никем не нарушаемое молчание. У болельщиков на матчах должны быть крепкие мочевые пузыри, поскольку выход из зала даже по уважительной причине вызывал строгий взгляд, а то и замечания судьи в безупречно-белых перчатках.

Кроме того, на одном из островов, несмотря на влияние американской культуры, снукер по-прежнему считался истинно британской игрой. Ночные эфиры всех каналов Великобритании могли быть заполнены сериями «Сейнфелда», повторами фильмов типа «Секретов Лос-Анджелеса» с многочисленными жаргонными словечками — «чувак», «старик» вместо простого «парень». Однако двенадцать часов ежедневного вещания Би-би-си по-прежнему отведено спорту, что американцы сочли бы бесполезной тратой времени.

В любом случае снукер был приятным фоном для Ирины, занимавшейся иллюстрациями для очередной детской книжки или подшивавшей новые шторы в гостиную. Достигнув, не без неустанной помощи Лоренса, некоторого уважения к игре, Ирина порой посматривала на экран, чтобы следить за интригой матча. Более чем за год до того, как Джуд упомянула имя своего мужа, Ирина уже непроизвольно искала на экране лицо одного игрока.

Даже задайся она целью — а она и не задавалась, — никогда не смогла бы найти его имя в списке победителей турниров, несмотря на то что он бывал участником многих финальных и полуфинальных матчей. Он был старше большинства участников, чей возраст ненамного превышал двадцать лет, — суровые черты, строгое лицо, морщины, говорившие о том, что ему за сорок. Даже среди сдержанных, подчеркнуто корректных игроков он выделялся благодаря замкнутости и обращенности в себя; однако осанка его была безупречна. Все же в трансляциях матчей по снукеру присутствовал и постановочный элемент, Лоренс утверждал, что в перерывах игроки не прочь отведать чая «Эрл грей» и сэндвичей с огурцом, поэтому многие к тридцати годам отрастили брюшко и вовсе не выглядели изможденными. Утонченная игра способствовала дряблости рук и накоплению отложений на бедрах. Однако выбранный Ириной персонаж был строен и плечист. Он всегда носил классическую белую накрахмаленную сорочку, черную бабочку и удивительный жемчужного цвета жилет — фирменный штрих в костюме — с замысловатым узором, вышитым шелковой нитью, филигранная работа, напоминающая ее труд над книжными иллюстрациями.

Когда их представили друг другу в «Савой гриль», Ирина не сразу узнала Рэмси вне привычных декораций.

Отличавшийся великолепной памятью на даты, лица и факты, Лоренс быстро вывел ее из состояния смущенной задумчивости от непонимания, почему лицо этого человека кажется ей знакомым. («Почему ты мне не сказала?.» — воскликнул он. Это был тот редкий день, когда Лоренс Трейнер вел себя покорно.) Рэмси Эктон незамедлительно получил подробнейшее досье, как человек, ставший, несомненно, кумиром почитателей снукера, хотя в нем угадывались черты предыдущего поколения. Жестом, позаимствованным из американского баскетбола, Рэмси закручивал биток и «Точно в цель!». Шар со свистом рассекал воздух и оказывался в лузе, даже не задев ее края, — фирменный удар Рэмси Эктона. Его стилю была присуща скорость и грациозность движений, он был активным игроком. Выступавший двадцать пять лет в профессиональной лиге, он был популярен так, как может быть популярен человек, ни разу не выигравший чемпионат мира, при этом участвовавший в пяти финальных матчах. (К 1997-му за его плечами было тридцать лет, шесть финалов и ни одного выигранного.) Тем временем Лоренс подвинул стул ближе к Рэмси, обеспечивая уединенность, которую не посмеет нарушить никто извне.

Ирина смогла усвоить основные правила: красные шары чередуются с цветными. Забитые красные выбывают из игры, забитые цветные возвращаются на сукно. Когда с красными покончено, в определенном порядке забивают цветные шары. Все очень просто. Единственное, в чем она путалась, — идет ли сначала коричневый или зеленый, впрочем, ей вряд ли предстояло стать профессионалом, которому необходимо четко знать правила. Лоренс, напротив, знал даже мельчайшие детали. По мере того как расцветало его красноречие, Лоренс все больше углублялся в тонкости о «переигровке в черном», и мистер Точно в Цель удостоил собеседника прозвищем мистер Заумный фанат — тот же «ботаник», по его словам, но интересующийся жизнью первой десятки спортсменов больше, чем своей собственной. Впрочем, несмотря на уничижительный подтекст, произнесено прозвище было с явным уважением и прилипло к Лоренсу достаточно быстро.

Ирина чувствовала себя ненужной. Лоренсу было свойственно стремление исполнять ведущую партию в разговоре; она же сама была скорее созерцателем, временами робкой и тихой, как мышка; ни при каких обстоятельствах не вступала в борьбу за право быть услышанной.

Встретившись взглядом с Ириной, Джуд театрально закатила глаза в немом восклицании: «Ах, эти мужчины всегда как дети!» Джуд познакомилась с мужем в журналистский период своей жизни, когда в 80-х писала хвалебную статью для журнала «Хелло!», а Рэмси был звездой средней величины. Во время интервью они выпили и нашли общий язык. Со временем ее слабый интерес к снукеру трансформировался в полное равнодушие, которое затем переросло в открытое противостояние. Ажиотаж вокруг знакомства Ирины и Рэмси Эктона лишь подчеркивал раздражение и досаду Джуд, наводил на мысль о том, что ее желание вытащить на люди мужа предпринимается с одной лишь целью — усадить его рядом с таким фанатом, как Лоренс, смотрящим на кумира с обожанием, и ощутить, что деньги не потрачены впустую, что все вообще не впустую.

Лоренс полностью игнорировал женщину, которую называл «женой» и на которой так и не женился; Рэмси выглядел в подобной ситуации более благородно. Переключая внимание на Ирину, он мягко заметил, что для этого вечера разговоров о снукере вполне достаточно, и принялся нахваливать иллюстрации к новой книге Джуд.

— Картинки просто высший класс, дорогая. Я был восхищен.

Глубокий приятный тембр голоса, но к акценту Южного Лондона надо было привыкнуть. Проглатывая во многих словах звук «т» и произнося «б», «п» и «г» совсем глухо, Рэмси извинился за отвратительный мусс из рыбы, убедил Ирину выпить еще вина за его здоровье, а фраза «У вас еще будет время все обдумать» показалась ей и вовсе невнятной. Рэмси смотрел на Ирину, и только на Ирину. Ничего подобного с ней уже давно не случалось, это нервировало, повергало в замешательство, заставляло часто переводить взгляд на тарелку. Пожалуй, слишком много для первой встречи, не то чтобы дерзко, но все же достаточно самонадеянно. В ведении светской беседы Рэмси был, очевидно, не силен, поэтому замолкал всякий раз, когда она заводила разговор о съезде Демократической партии или Джоне Мейджоре.

Рэмси незаметно расплатился по счету, в перечень которого входили в основном названия вин, и весьма дорогих вин. Знаменитый игрок в снукер неплохо зарабатывал, поэтому Ирина не испытывала неловкости. Его день рождения, сорок второй по счету, насколько она знала, вполне удался, вместе с тем она почувствовала невероятное облегчение, когда ужин подошел к концу.

Ирина работала вместе с Джуд над второй детской книгой — первая, названная «Я люблю убирать свою комнату!», созданная не столько для услады детей, сколько на радость родителям, продавалась неплохо. У двух пар установилась традиция встречаться довольно часто для Лондона — несколько раз в году. Лоренс не пропускал совместных ужинов и приобрел привычку единолично распоряжаться вниманием Рэмси, знакомством с которым он, по утверждению его британских коллег, наслаждался. Ирина повысила уровень знаний в спортивных вопросах, но, разумеется, сколько ни пыталась, не могла соперничать с энциклопедически образованным Лоренсом.

По умолчанию Джуд считалась подругой Ирины, а Рэмси приятелем Лоренса, хотя порой Ирине казалось, что с ней обошлись несправедливо. Джуд временами ее раздражала.

Ужин на второй год существования традиции пришелся опять на день рождения Рэмси. Ритуал для светского Запада — два проведенных вместе праздника становятся традицией.

Привычка Рэмси самостоятельно оплачивать счет за ужин на собственный день рождения заставила Ирину выступить в роли хозяйки 4 июля 1995 года. Она приготовила всевозможные суши-сашими, к которым, как заметила, Рэмси имел пристрастие. В отличие от ресторана, где, судя по порциям, роллы считались дорогостоящим деликатесом, обеденный стол в их квартире в Боро был заставлен блюдами с роллами так плотно, что с трудом уместились тарелки. По мнению Ирины, люди, подобные Рэмси, привыкли к торжественным приемам, поэтому она переживала, что ее попытки создать блюда японской кухни померкнут на фоне великолепных праздников в его честь. Но, как оказалось, Рэмси был настолько поражен ее стараниями, что в течение вечера едва мог говорить. Со стороны могло показаться, что никто раньше не готовил ему ужин. Его смущение подпитывало смущение Ирины и вызывало ту болезненную неловкость, при которой общение становится невозможным. Ирина была в тот вечер особенно благодарна за бурную, громкоголосую помощь их вторым половинам.

И вот настал следующий год. Некоторое время назад Ирина и Джуд крупно поссорились и перестали общаться; Джуд и Рэмси также крупно поссорились и перестали быть мужем и женой. Семь лет — ничтожный срок для брака, но все же это невероятное количество проведенных в одной комнате вечеров. Возможно, пара смогла продержаться так долго только благодаря тому, что значительную часть года Рэмси проводил вдали от дома. Если бы Ирина могла себя позволить, то непременно прервала бы дружбу с Рэмси Эктоном. У нее нет с ним ничего общего, более того, в его присутствии она чувствует себя неловко.

Однако Лоренс задался целью спасти звезду снукера от общества тяготящих его людей — иногда слишком многочисленного для человека за сорок, — поскольку относился к нему как к доброму другу, которого временно потерял из виду. Пусть Рэмси и не на вершине рейтинга, но он несомненный гигант в игре. Также Лоренс добавлял, что «у парня есть класс».

Ирина попыталась подтолкнуть Лоренса к общению, предложила ему самому позвать Рэмси в гости. Жалкий способ действовать через кого-то, просить позвонить и пригласить человека на его же день рождения, подсознательно питая надежду, что тот вежливо откажется от ее приглашения на домашнюю стряпню, если не отвергнет в целом предложения встретиться. Одна пара ведь будет ущербной, и это внесет дисбаланс.

Не тут-то было. Вернувшийся после разговора Лоренс сообщил, что Рэмси ухватился за приглашение, и добавил:

— У него грустный голос.

— Надеюсь, он не ждет, что я опять уставлю весь стол блюдами с суши? — с опаской спросила Ирина. — В прошлый раз я пошла на это потому, что чувствовала себя неблагодарной, когда он оплачивал все счета. Впрочем, было весело. Только очень много возни, и нет никакого желания затевать все вновь. — Ирина была увлеченным кулинаром и никогда не покупала заранее промытую зелень в пакетах.

— Нет, он как раз умолял тебя не хлопотать. И подумай наконец обо мне, — продолжал Лоренс, приступая к мытью посуды. — В прошлый раз к вечеру кухня походила на Хиросиму.

Ирина решила остановиться на первом, что пришло на ум: оленина в соусе из красного вина с грибами шиитаке и можжевеловыми ягодами. Старое проверенное блюдо. Реакция гостя была восторженной, но на этот раз Ирина настойчиво задавалась вопросом: действительно ли меню так восхитило Рэмси? Желая привнести нотку оригинальности в ужин с привычным блюдом, готовившимся в доме много раз, она решила надеть открытое платье, которое много лет не доставала из гардероба. Платье хранилось в самой глубине шкафа, поскольку бретельки были чуть длинноваты и постоянно соскальзывали с плеч. Мягкая ткань бледно-голубого цвета подчеркивала бедра, длина требовала подтягивать платье вниз при каждом желании сесть. Ирина не представляла, о чем она думала, когда принимала решение облачиться в столь откровенный наряд перед человеком, едва закончившим процедуру развода. В любом случае внимание Рэмси в тот вечер было сосредоточено вовсе не на дичи.

К счастью, Лоренс ничего не заметил. Он обратил внимание только на то, что Рэмси не торопится уходить. Даже в обществе звезды силы Лоренса, затрачиваемые на исполнение роли радушного хозяина, были ограниченны и иссякали, как правило, к двум часам ночи. Рэмси заставил его здорово превысить лимит.

Лоренс торопливо собрал тарелки и громко постукивал ими, когда мыл на кухне. Оставшись наедине с Рэмси, Ирина запаниковала, не найдя темы для разговора. Благодаря его злоупотреблению их гостеприимством Лоренс, пожалуй, сможет перемыть всю посуду! Стоило завязаться беседе, как их прерывал Лоренс, появлявшийся из кухни с намерением то протереть стол, то убрать капли воска, при этом он старался не встречаться взглядом с Рэмси. Не обращая внимания на бестактность хозяина, гость наполнял бокалы вином. Упаковывать свой кий он стал уже после трех.

За весь год трио больше ни разу не собиралось, словно Ирине и Лоренсу требовалось время на восстановление сил. Однако Лоренс был не в обиде и соглашался с Ириной, что манеры Рэмси прямо противоположны уровню его мастерства в снукере. Кроме того, за украденное у сна время Лоренс получил отличную компенсацию в виде бесплатных билетов на матчи всего сезона.

Вновь наступил июль. Однако в этом году все было необычно.

Несколько дней назад Лоренс позвонил Ирине из Сараева и напомнил о приближающемся дне рождения Рэмси.

— О да. Верно, — произнесла она. — Я и забыла.

Ирина обманывала прежде всего себя. Она не забыла и повела себя глупо, притворившись. Малейшее утаивание истины от Лоренса вносило в жизнь ощущение изолированности и грусти, отдаления, а порой и страха. Она скорее предпочла бы быть уличенной во лжи, чем позволить хитрости сойти с рук и жить с ужасом оттого, что подобное возможно.

— Не собираешься с ним созвониться? — поинтересовался Лоренс.

Ирина медлила с ответом, пока не узнала, что Лоренс пробудет на конференции по «формированию нации» в Боснии до 7 июля.

— Даже не знаю, — наконец сказала она. — Не уверена, что мы с Рэмси такие уж близкие друзья.

— О, я думаю, ты ему нравишься, — сухо заметил Лоренс, но в интонации слышался подтекст: «Очень даже нравишься».

— Он такой скучный. Не представляю, о чем мы будем говорить.

— А ты не думаешь о формате «без галстука»? Ей-богу, Ирина, тебе следует позвонить, пусть и для того, чтобы предоставить ему возможность отказаться от встречи. Сколько лет мы…

— Пять, — угрюмо ответила Ирина. Она считала.

— Если ты не позвонишь, он обидится. Перед отъездом я оставил Рэмси сообщение на автоответчике мобильного, сказал, что в этом году 6-го буду в Сараеве, но случайно проговорился, что ты остаешься в Лондоне. Если у тебя нет настроения, я всегда могу перезвонить отсюда и сказать, что в последнюю минуту ты передумала и поехала со мной. Какая жалость, что нас обоих нет в городе, и всякое такое.

— Нет, не стоит. Не хочу опускаться до лжи по столь ничтожному поводу. — Ирина не хотела признаться, что способна солгать по уважительной причине, но понимала: сия извилистая дорожка может далеко завести. — Хорошо, я позвоню ему.

Она не позвонила Рэмси, но позвонила Бетси Филпот, редактировавшей их с Джуд книги в «Рэндом-Хаус» и, соответственно, знакомой с Рэмси. Последние два года они не работали вместе и превратились из коллег в приятельниц.

— Скажи, вы с Лео свободны 6-го?

— Нет, мы не свободны 6-го, — ответила Бетси, предпочитавшая изъясняться прямо.

— Черт.

— Почему это так важно?

— Это день рождения Рэмси, и обычно мы отмечали его вместе. Сейчас Джуд в прошлом, Лоренс в Сараеве. Осталась одна я.

— И что?

— Это звучит несколько самоуверенно, возможно, я все придумала, но не кажется ли тебе, что Рэмси не… — он меня немного недолюбливает. — Она едва осмелилась произнести свои подозрения вслух.

— На меня он не произвел впечатления злого волка. Не думаю, что тебе предстоит столкнуться с тем, с чем не сможешь справиться. Впрочем, если не хочешь, то и не делай.

Для Бетси, урожденной американки, все и всегда было просто. В ее умении с холодной сдержанностью и упорством выбираться из водоворотов судьбы, которые многим казались непреодолимыми, ощущалась некоторая безжалостность. Когда Джуд и Ирина поссорились, Бетси, равнодушно пожав плечами, заявила:

— Ты никогда не испытывала к ней расположения, поэтому просто забудь обо всем.

Ирина не чувствовала, что разрешила ситуацию должным образом, а значит, и ни пыталась ее разрешить. Каждое утро, по мере приближения 6 июля, она давала себе слово позвонить Рэмси днем, а днем клялась себе, что позвонит вечером. Тем не менее приличия следует соблюдать и тем, кто ложится за полночь, поэтому, взглянув на часы в 23:00, Ирина качала головой и вновь давала себе слово позвонить следующим утром. Встав с постели и подумав, она приходила к выводу, что Рэмси любит поспать допоздна, и цикл обещаний повторялся сначала. 6 июля выпадало на субботу, и в пятницу Ирине пришло в голову, что не совсем прилично предупреждать человека о празднике накануне, лучше сделать вид, что она забыла, чем показаться бестактной.

Что ж, теперь ей не придется самой решать проблему под названием «день рождения Рэмси Эктона». По телу прокатилось облегчение, неожиданно оставив после себя легкую тоску. В полночь зазвонил телефон, Ирина была настолько уверена, что это Лоренс, что, не задумываясь, ответила по-русски:

— Здравствуй, милый.

В ответ не раздалось ни звука.

— Здравствуй, любовь моя!

Молчание. Это не Лоренс.

— Извините… — смущенно произнес мужской голос с заметным британским акцентом. — Могу я поговорить с Ириной Макговерн?

— Ох, простите. Я слушаю. Просто думала, что звонит Лоренс…

— Это был русский?

— У Лоренса ужасающий русский, но кое-что он знает. В Москве ни за что бы не объяснился, но мы используем этот язык дома, для развлечения. — Ирина помолчала. — Так, шутки ради, — зачем-то добавила она в пустоту.

— Чертовски мило. — Собеседник до сих пор не представился, а ей было уже неловко спросить, с кем она говорит.

— Мы с Лоренсом и познакомились, когда я начала учить его русскому языку в Нью-Йорке. — Ирина помолчала, растерянно моргая. — Он писал диссертацию о нераспространении ядерного оружия в Колумбийском университете. Тогда считалось, что ему надо знать русский, хотя сейчас скорее корейский… Но у Лоренса нет способностей к языкам. Худшего студента у меня в жизни не было. — Бла-бла-бла. И кто же это? Впрочем, предположения у нее были.

Короткий смешок.

— Чертовски мило… Уж и не знаю, почему мне так кажется…

— Итак… — Ирина была решительно настроена выяснить личность мужчины. — А как у тебя дела?

— Все зависит от того, свободна ли ты завтра вечером.

— Как же мне не быть свободной? — И рискнула: — Ведь у тебя день рождения.

Вновь послышался короткий смешок.

— Ты ведь не сразу поняла, что это я, верно? Только что догадалась?

— Ну а как я должна была понять? Мы ведь — странно, конечно, — за все эти годы ни разу не говорили по телефону.

— Нет… — В голосе мелькнуло удивление. — Похоже, ни разу.

— Мы всегда договаривались о встрече через Джуд, так ведь? А после вашего развода этим занимался Лоренс.

Тишина. Манера Рэмси вести телефонный разговор напоминала синкопированную мелодию. Если Ирина не останавливалась, они начинали говорить одновременно или вместе замолкали.

— Что ты говоришь? — спросили они хором. А затем: — Извини.

И как они проведут вместе целый вечер, если простой телефонный разговор дается им с трудом?

— Не привыкла слышать твой голос в трубке, — произнесла Ирина. — Такое впечатление, что ты звонишь с Северного полюса по игрушечному телефону из картона с веревочными проводами. Временами становится как-то странно тихо.

— У тебя чудесный голос. Низкий, особенно когда ты говорила по-русски. Скажи еще что-нибудь. — В последнем слове он, естественно, проглотил половину букв, и у него получилось «штоньть». — По-русски. Что хочешь. Смысл не имеет значения.

Ирина могла повторить те предложения, с которых начала разговор; от рождения у нее было два родных языка. Но ее нервировал его тон, напоминая о сексе по телефону, где берут по фунту за минуту, — Лоренс называл это «телефонным онанизмом».

— Когда мы с тобой разговариваем, мне кажется, что я голая, — произнесла Ирина, непроизвольно прикрывая руками грудь. Слава богу, сейчас никто уже не учит русский.

— Что это значит?

— Ты сказал, это не важно.

— Все же объясни.

— Я спросила, какие у тебя планы на завтрашний вечер.

— М-м-м. Мне кажется или ты смеешься?

Но что же с завтрашним вечером? Пригласить его в гости, раз ему так нравится ее еда? Но мысль о том, что придется остаться с Рэмси Эктоном в квартире наедине, внушала ей ужас.

— Ты не возражаешь, — упавшим голосом произнесла она, — если я приглашу тебя на ужин?

И Рэмси ответил:

— Чертовски приятно, лапочка. — Нежданное проявление нежности. Подобное случалось с Ириной лишь однажды, во время деловой поездки в Ньюкасл, и казалось скорее чудным, чем приятным. — Но я хочу пригласить тебя в ресторан.

От внезапной радости Ирина рухнула в кресло, попутно дернув за шнур и уронив телефон.

— Что случилось?

— Телефон упал.

Рэмси засмеялся на этот раз во весь голос, и впервые за время их мучительного диалога ей стало легко.

— Это означает «да» или «нет»?

— Это означает, что я растяпа.

— Ты еще меня не знаешь.

— Знаю достаточно.

На этот раз Ирина взяла паузу.

— Прошел целый год, — произнес Рэмси.

— К сожалению, Лоренс не сможет прийти. — Ему это было известно, но она сочла важным упомянуть имя Лоренса в разговоре.

— Можем перенести, чтобы Лоренс тоже был с нами.

Он дает ей шанс увильнуть. Надо за него хвататься.

— Ни к чему такие церемонии.

— Я очень надеялся, что ты так ответишь. Буду завтра к восьми.

В большинстве своем люди навсегда запоминают пары такими, какими они были в момент знакомства. Самое ужасное, что для сторонних наблюдателей ваша личная жизнь лишь захватывающий сериал, в то время как устоявшиеся пары, например Ирина и Лоренс, являли собой образчик невероятно скучной жизни. Редкие всплески романтики в отношениях могли послужить поводом в лучшем случае для легкой симпатии, а то и злорадства. Влюбившись, вы рассчитываете увидеть в глазах окружающих зависть или восхищение, а вместо этого они нервно барабанят пальцами в ожидании скорой развязки. Разумеется, у них всегда есть собственный взгляд на то, подходите ли вы друг другу или нет; почти всегда ваши друзья — конечно, пары — симпатизируют кому-то из вас больше. Но эти мнения не следует принимать в расчет. Они ничего не стоят и не должны побуждать к переменам.

Некоторые друзья воспринимали союз Ирины и Лоренса как неоспоримый факт, так же как существование Франции.

Другие указывали на них как на пример того, что и в таком положении можно быть счастливым. Тягостная роль. У Ирины было немало знакомых, кого Лоренс не интересовал вовсе, они считали его манеры патерналистскими и грубыми, воспринимали его как довесок к дружбе, налог, уплата которого позволяет заниматься своими делами. Так или иначе, Ирину это не заботило.

Любовь пришла к ней нелегко и не рано. Ирина приняла как данность, что любой незначительный вклад, который она может внести в человеческие отношения, не будет иметь ничего общего с беспрецедентными достижениями в ухаживании. Никто не сочтет безмятежный, полный спокойного общения союз иллюстратора детских книг и научного сотрудника равным по значимости спуску на воду лайнера или разделению народов. Современному Шекспиру не придется тратить свое красноречие на тихое счастье, если таковое присутствует, распространившееся по квартире в Боро в 90-х.

Несмотря ни на что, Ирина считала их союз с Лоренсом большой удачей. Он был внимательный, веселый, интеллигентный и любящий мужчина. Ей не было дела до заявлений феминисток, что мужчины вообще не нужны; ей он необходим более всего на этом свете. В отсутствие Лоренса по квартире начинало летать эхо. Ни одним из всех возможных способов Ирина не могла объяснить себе, почему находится здесь, на Джорджиан-сквер, к югу от Лондонского моста. Многие из тех одиноких вечеров она могла бы проводить в своей студии, но такая возможность отнюдь не казалась ей заманчивой. Она бродила из комнаты в комнату, наливала бокал вина и забывала о нем. Терла стальной поддон сушилки для посуды, изо всех сил стараясь убрать известковый налет. (Вода с примесью извести текла из всех лондонских кранов и могла капля за каплей образовать на каждой кухне меловые горы выше Белых скал в Дувре.) После долгой борьбы с налетом силы покидали Ирину, она отправлялась спать и утром просыпалась от доносившегося из кухни неприятного химического запаха.

Ей было стыдно признаться, но существование рядом любящего человека, которому она отвечала взаимностью, было самым важным в ее жизни. Несомненно, у нее были и другие привязанности и увлечения, она была более общительна и открыта, чем Лоренс, поэтому, переехав в Лондон в 1990-м, приложила все силы для создания круга приятелей и знакомых. Но порой душа ее испытывала голод, который друзья не способны утолить, а если и сделать малейшую попытку попросить об этом, то можно никогда их больше не увидеть. Нельзя сказать, что Ирина была равнодушна к своему «искусству», хотя даже при наличии обоих родителей, имеющих отношение к кино и танцам, ей хотелось заключить это слово в кавычки. Работа над иллюстрациями была счастьем. Однако еще большим счастьем было ощущать в момент работы, как сзади подходит Лоренс, склоняется к уху и капризным голосом просит что-нибудь поесть.

Моногамия лишает человека активности. За девять лет совместной жизни лишь однажды внимание Ирины привлек коллега Лоренса из «Блю скай инститьют», но ровно на полчаса, пока не встал налить себе выпивки и не повернулся к ней спиной — задняя часть его формой напоминала грушу. Ирина отреагировала на это так, как человек реагирует на першение в горле, когда не хочет, чтобы легкое недомогание переросло в серьезную болезнь. Период одиночества, связанный с командировкой Лоренса в Сараево, неожиданно дался ей легче предыдущих расставаний, но таково отношение человека к боли — при отсутствии о ней стараются не вспоминать. Обычно Ирина без всяких возражений тратила уйму времени на приготовление еды для Лоренса, при этом иногда ей хотелось превзойти себя и вырваться из рамок привычного ужина из овощей и круп. В одиночестве она питалась тем, что попадется под руку, и часто вместо ужина засиживалась за работой. Часов в десять вечера, проголодавшаяся и расслабленная приятной усталостью, она отрезала большой кусок шоколадного кекса «Теско», приобретение которого было совсем не в ее правилах; сегодня же, на восьмой день командировки Лоренса в Боснию, она открывала уже третью упаковку. Затем Ирина включала музыку, которую Лоренс не выносил, — Шон Колвин, Аланис Мориссетт и Тори Эймос. Эти певицы были последнее время в моде, в их творчестве было много темных красок и открытых заявлений, что мужчины им не нужны, отчего-то казавшихся ложью. Не опасаясь вызвать недовольный взгляд Лоренса — его мать была алкоголичкой, — Ирина наливала себе маленькую рюмочку, которую считала снотворным.

Лоренс употреблял коньяк не чаще раза в месяц. Впрочем, он мог бы оценить, что пьянящие пары алкоголя навевают размышления о том, как ей повезло встретить такого человека и с какой жадностью она ждет его возвращения домой.

В течение недели Ирина не выходила за рамки. Она позволяла себе лишь маленькие слабости, например наблюдение за медленно сгорающими сигаретами из припрятанной пачки. Будучи женщиной хрупкой, она, несомненно, могла вознаградить себя куском кекса после удачно выполненного рисунка. Через пару дней она вернется к форели и брокколи и обязательно проветрит комнату от компрометирующей ее никотиновой заразы.

Проснувшись в субботу, Ирина с удивлением обнаружила, что выдержанность, которой она так гордилась, треснула, как яйцо для омлета. Это случилось неожиданно поздно, после одиннадцати, хотя обычно она вставала в восемь. Пройдя по квартире, словно в тумане, она обратила внимание, что после так взволновавшего ее звонка Рэмси не положила, как должна была, трубку телефона на рычаг. Это было уже после второй порции бренди. На кухне выяснилось, что шоколадный кекс был ею полностью уничтожен. Верно, она стояла здесь, взбудораженная, и отрезала маленькие кусочки до тех пор, пока ничего не осталось. И еще, о боже, она слушала новый альбом «Маленькие землетрясения» так громко, что соседи сверху, одетые в халаты, звонили в ее дверь с жалобами. Если это дойдет до Лоренса, ей придется заплатить сполна, поскольку в прошлом месяце он лично барабанил в дверь соседей снизу с требованиями «накрыть плотнее крышкой сальсу» и «ни в коем случае не приступать к такосу».

Погруженная в свои мысли, Ирина поставила на керамическую панель кофе. Прихватив чашку, она отправилась в студию, где принялась рассматривать незавершенный рисунок. Нет, работать она не сможет. Очевидно, ее скрытые резервы рассчитаны на восемь дней существования без Лоренса, но никак не на десять. Внезапно одинокие дни и ночи, а затем опять дни, единственной угрозой которых ей казалась череда сигарет и пустая бутылка коньяка, сковали ее похожей на глазурь коркой, основным ингредиентом которой было сало.

Отправляясь на рынок за покупками, как всегда делала по субботам, она неожиданно громко хлопнула дверью. Да, Ирина дрожит, Ирина должна себя сдерживать.

Шумный крытый рынок неподалеку от Лондонского моста, как никогда, полно представил разнообразие американских акцентов. Весьма нелогично ощетиниваться, оказавшись в обществе соотечественников, но американцы, похоже, разделяют общую тенденцию с неприязнью относиться к представителям своей страны за рубежом. Возможно, от этого создается ощущение присутствия в комнате с кривыми зеркалами, где окружение слишком шумное, агрессивное и толстое. Ирина не испытывала неловкости в среде соотечественников (все люди откуда-то приехали, это место не выбирают), хотя, имея русские корни по материнской линии, частенько использовала воспоминания о своей национальности при желании дистанцироваться. Впрочем, возможно, она немного поморщилась, услышав визгливый крик из кафе «Монмунт» («Ла-а-ари, у них нет кофе без кофеина-а-а!»), Ирине нравилось ощущать себя частью британского народа, хотя это становится все труднее в городе, колонизированном «Пицца-Хат» и «Старбаксом».

С противоположной стороны до нее донеслась речь другого янки, пытающегося выяснить, где расположена улица Саут-Уарк, при этом он так твердо произносил звук «р», что Ирина невольно устыдилась его невежественности.

Следует заметить, что, выходя из-под влияния Лоренса, Ирина иногда баловала себя тем, что называла умственная доброта. Это не имело отношения к манере поведения; выросшая в атмосфере издевательств одноклассников, она была наделена хроническим страхом причинить кому-то боль. Не касалось это и ее высказываний. Все происходило исключительно в голове Ирины. Основной задачей было мыслить правильно — услышав, как соотечественник неверно произносит название улицы Саут-Уок, мгновенно задала себе вопрос: «Почему британцы считают нас нерадивыми? Ни один американец не ожидает, что лондонец может знать, что слово «Хьюстон» произносится в Техасе «Хьюуустон», а на Манхэттене — «Хаустон». Разумеется, можно выругаться вполголоса: «Тупой придурок». Можно сопереживать или осуждать, но, какими бы ни были ваши мысли, это не изменит день к лучшему и не сможет испортить его окончательно. Тем не менее Ирина была убеждена, что все происходящее в ее голове имеет огромное значение, посему одарила незнакомца самым добрым и лучезарным взглядом. Внутреннее благородство повышало жизненный тонус.

Она предпочитала не делиться своей концепцией умственной доброты с Лоренсом, более склонным к терзаниям. Он был жестким с людьми, особенно с теми, кого считал обделенными интеллектом. Его любимым эпитетом было «болван» или «идиот». Подобная резкость может быть заразна, Ирина всячески противилась эпидемии. Впрочем, начиная практиковаться, следовало подумать прежде всего именно о Лоренсе.

С одной стороны, он любил жить просто и уединенно, удовлетворяясь лишь обществом нескольких друзей и, разумеется, Ирины, милостиво допущенной в его крошечный пантеон любимых людей. Его презрительность была формой контроля над численностью окружения. В него не могли входить все знакомые, включая продавца овощей и водопроводчика, чинившего им кран — необходим фильтр. Так уж случилось, что фильтр Лоренса был сделан из очень мелкой сетки.

С другой стороны, Лоренс принадлежал к типу людей, некогда считавшемуся идеалом в Штатах, а с недавнего времени вымирающим — он был человеком, который «сделал себя сам». Лоренс яростно цеплялся за свое высокомерие, поскольку по самую макушку увяз в работе британского мозгового центра. Его воспитывали не как будущего интеллектуала. Ни у одного из родственников не было образования выше среднего, детство, проведенное в Лас-Вегасе, вовсе не способствовало развитию навыков, необходимых для приобретения степени в области международных отношений в университете Лиги плюща. Атмосфера казино Лас-Вегаса оставила в душе страх навсегда остаться в этом мире — в мире длительных дебатов по поводу качества приготовления яиц «бенедикт» в отеле «Белладжио». Да, Лоренс был человеком язвительным, иногда ему требовалось вовремя подсказать о необходимости набраться терпения, чтобы дать людям возможность проявить свои лучшие качества, или убедить не обращать внимания на недостатки. Она видела, что порой Лоренс готов приковать себя к позорному столбу за такой недостаток, и считала его достойным ее собственного прощения.

У продавцов, не знавших ее имени, но помнящих в лицо, она купила итальянскую черную капусту, охотничьи копченые сосиски и жгучий чили. Уверенная в том, что размеренный ритм выбора продуктов, даже выросший на пугающе тряском фундаменте, лучший способ сохранить видимость нормального состояния, Ирина приобрела еще и пук ревеня, чтобы дома ей точно было чем заняться.

Вернувшись в квартиру, она со всем старанием занялась пирогами с кремом из ревеня, решив приготовить один к приезду Лоренса, а второй припрятать в морозилку. Подумав, она умножила порцию мускатного ореха в рецепте на пять.

Ирина, женщина скрытная и умеренная во всем, проявляла спонтанное стремление к крайностям в таких мелочах, как соусы и приправы, потому некоторые гости за обеденным столом могли сойтись во мнении, что с рецептами на кухне ей разобраться проще, чем с таблицей умножения.

Она украсила пирог переплетающимися полосками теста, похожими на куски коры. Руки не тряслись, но временами странно подергивались, словно обожженные огнем. (Тот коньяк определенно был лишним.) Разумеется, Лоренс не приедет хоть чуточку раньше. Когда-то ее это раздражало, но сейчас ей так не хватало его дисциплинированности и страсти к порядку. Без Лоренса Ирина проведет еще одну ночь, наблюдая за чередой сигарет, кусочков кекса и рюмочек — «наперстков» бренди.

Пироги получились красивыми, «решетка», смазанная яйцом с сахаром, поднялась глянцевыми коричневыми холмиками. По всей квартире распространился кисловатый аромат ревеня. Но ровно в пять Ирина рассталась с пирогами. Более того, пока они были в духовке, она занималась тем, о чем не вспоминала несколько последних лет. Но раз Лоренс все равно далеко, а пироги остывают, можно попробовать еще раз.

Шесть часов. Ирина не относилась к любительницам сглаживать недостатки своей внешности; ее гардероб состоял из оригинальных экземпляров бывшей в употреблении одежды из «Оксфама», поскольку их пребывание в Лондоне совпало с объявлением столицы одним из самых дорогих городов мира. Потратить два часа на сборы ей казалось безумием, обычно хватало пятнадцати минут.

Однако этим вечером ей потребовалось почти два часа, чтобы сделать выбор.

Завалив кровать забракованными блузками, Ирина перебирала платья, вспоминая о трагедии многолетней давности под названием «Нечего надеть!», о маленькой девочке, ураганом носящейся по комнате и выбрасывающей совершенно неподходящие вещи из шкафа и комода. На ум пришла цитата из книги: «Мне не нравятся пуговицы и воротник! Если я надену платье в горошек, то буду орать, вопить и кричать!»

Весьма предсказуемое развитие событий (эко диво, что маленькая девочка после долгих споров соглашается надеть первое примеренное платье), однако одежда летала в воздухе, предоставляя возможность создать красочные футуристические иллюстрации.

Нарушая все женские правила, Ирина принимала всевозможные позы в надежде удостовериться во всю высоту зеркала в спальне, что выглядит совершенно убого. Начав с бледно-голубого открытого платья, что в прошлом году едва не задержало Рэмси в гостиной до завтрака, она мгновенно отвергла эту идею. В своем ли она уме? Ей следует рыться в гардеробе в поисках длинной юбки самого отвратительного цвета, сидящей, по возможности, хуже некуда. Увы, среди ее вещей не было неудачно сидящих моделей, о чем она, впрочем, никогда раньше не жалела.

Ее извращенные старания оказались пустой тратой времени. Рэмси наверняка выберет шикарный ресторан, где ее слишком яркий наряд будет выглядеть неуместно.

Выходя в свет с Лоренсом, Ирина старалась одеваться настолько скромно, насколько позволяли обстоятельства. Но если ей случалось выглядеть нарядно и элегантно, Лоренс вскипал: «Это всего лишь коктейль в «Блю скай», и не стоит делать из этого бог весть что».

Чехарду с переодеваниями прервал звонок домофона. Как ребенок, вынужденный во время игры в «музыкальные стулья» занять первое попавшееся место, Ирина была обречена остаться в наряде, который оказался на ней в ту минуту: темная прямая юбка, не достающая до колен и благодаря вездесущему латексу обтягивающая бедра, и белый топ с короткими рукавами, по крайней мере решающий проблему открытых плеч. Из-за многочисленных стирок у ворота появилась маленькая дырочка, отчего вещь выглядела поношенной. Ансамбль был невыносимо скучным, напоминая детский морской костюмчик или форму ученицы средней школы. В довершение Ирина соорудила на голове хвост, даже не потрудившись воспользоваться расческой. Она спешно натянула белые открытые туфли на высоком каблуке — купленные лет десять назад — и с раздражением поняла, что элегантный ремешок подчеркивает ее тонкие лодыжки. «Черт! Все же надо было надеть брюки».

Решив не приглашать Рэмси на аперитив, она схватила трубку и, прокричав: «Уже спускаюсь», бросилась к двери.

Рэмси стоял, опираясь на зеленый с перламутром «Ягуар-ХКЕ», и курил сигарету. Ирина, конечно, не одобряла курение, но стоило признать, что привычка ему шла. Его молчание по телефону создавало видимую брешь в разговоре, но при личном общении позволяло заполнить дыры ответным взглядом. Поза Рэмси наводила на мысли о кие для игры в снукер — прямой, вытянутый, лишь ноги чуть ломали прямую линию, создавая небольшой угол по отношению к туловищу. Молча — что случилось с этим человеком? — он взял ее под локоть, вдыхая ее ароматы вместе с последней затяжкой. Отбросив окурок, проводил к машине. Ладонь зависла в воздухе около талии, не смея прикоснуться к ней, так отец держит руки на некотором расстоянии от малыша, готовясь в любой момент подхватить его при неудачной попытке самостоятельно пересечь комнату.

Ирина устроилась на сиденье спортивного автомобиля, ощущая себя старшеклассницей на первом свидании, после того как мама наконец — неохотно — покинула квартиру, оставив ее в полном распоряжении желающих оторваться подростков. Прошло много времени, прежде чем она поняла, что мальчики считают ее нелепой, впрочем, за прошедшие двадцать пять лет ее статус не сильно изменился. Разумеется, в ее жизни были вечера, когда мужчина вот так провожал ее до машины. Она не могла бы сказать, что ощущала себя совершенно непривлекательной, но лишь настолько, чтобы не быть вынужденной развлекать. Дух захватывало: находиться в обществе мужчины, с облегчением осознавая, что нет необходимости ежеминутно поддерживать имидж. В некотором смысле, находясь в обществе, мы словно становимся гостями программы «Позднее шоу», ухмыляемся, бросаем нервные остроты и скрещиваем ноги, поглядывая за кулисы. Руки сложены на коленях, спокойный взгляд устремлен вперед, туда, куда мчится в свете фонарей «ягуар». Именно в этот момент Ирина неожиданно поняла, что ее присутствие здесь в одиночестве является своего рода искуплением. Пока Ирина мучилась, как повести разговор с Рэмси, он всем своим видом буквально излучал уверенность в том, что она будет довольна его выбором, как и проведенным вечером, не говоря уже о возможном продолжении.

— Суши? — спросил он на третьем перекрестке.

— Пожалуй. — Прозвучало несколько нервно. Нет необходимости изображать радость по поводу того, что выбрал он сам, как и по поводу вполне заурядной для японцев еды. «Пожалуй» — вполне достаточно.

На мосту Блэкфрайарз Ирина открыла окно. Воздух был той же температуры, что и вода в ванне, уже начавшая остывать, но все еще достаточно теплая, чтобы с наслаждением в нее погрузиться. Благодаря освещенным высотным зданиям, летний вечер был полон огней. Гладь Темзы вспыхивала, словно на поверхности разлилось пятно нефти, к которому поднесли спичку. «Ягуар» реагировал на каждую выступающую крупинку гравия, как принцесса на горошину.

— В наше время все любят высокие машины, — наконец произнесла она. — Внедорожники. А во времена моего детства все крутые парни предпочитали быть ближе к земле.

— Я во всех смыслах человек из прошлого, — кивнул Рэмси, — если верить тому, что обо мне пишут.

— Если журналисты имеют в виду твой выбор автомобиля, я с ними согласна.

Она была равнодушна к машинам, но эта ей нравилась — классика 1965 года, не отреставрированная, а сохранившаяся в хорошем состоянии, что по-настоящему ценно, а не просто дорого. Рэмси вел машину резко и напористо, чередуя ускорения с внезапными торможениями. При всей утонченности манер, корректности и даже застенчивости, плавности движений, машину Рэмси вел как настоящий мужчина. Несмотря на многочисленные маневры из одной полосы в другую, порой опасное сближение с соседними автомобилями, все движения его были точны и выверены так же, как во время матча по снукеру. Она доверяла ему.

Ирина теоретически допускала, что современная женщина должна быть независимой и сильной, но осознавала, что правда состоит в том, что старомодная инертность в наши дни выглядит роскошно. Полное доверие и спокойствие, граничащее с отрешенностью, возможность отдаться чьей-то власти объясняло, почему раз в год на пятнадцать минут Ирина влюблялась в своего стоматолога.

Помимо восхитительной возможности быть доставленной в ресторан и при этом совершенно бесплатно, у нее была и возможность насладиться вымирающими чертами прошлого.

— Итак, чем ты сегодня занималась? — поинтересовался Рэмси.

— Пекла пироги, — радостно призналась Ирина. — В терапевтических целях.

— К чему понадобилась терапия?

— Когда Лоренс в отъезде… я сама не своя. Не стоит об этом. Просто мне приходится контролировать эмоции.

— А если их не контролировать?

Молчание стало подтверждением того, что оба не могли придумать, как лучше выпутаться из ситуации.

— А ты что сегодня делал?

— Сыграл несколько партий для тренировки, но в большей степени ради того, чтобы не думать, куда тебя пригласить на ужин.

Льстивая чушь, но в Рэмси было нечто по-детски наивное, так что его слова могли оказаться и правдой.

— Ты удовлетворен сделанным выбором?

— Я никогда не бываю удовлетворен.

Пока Рэмси передавал ключи парковщику, Ирина ждала, чтобы он открыл ей дверь. Она никогда не пыталась примерить на себя роль королевы, но порой случалось, что изнутри словно что-то рвалось наружу.

Разумеется, японцы поставили бы ударение на втором слоге, но все же название ресторана «Омен» поселило в душе недоброе предчувствие. «Омен» оказался небольшим стильным заведением, с нишами для каждого столика. Ирине, побоявшейся остаться с Рэмси в стенах собственной квартиры, это место показалось не менее изолированным. Рэмси попытался задернуть занавес, но она попросила оставить его открытым, «чтобы не было душно». Он подчинился с выражением обреченности на лице.

Они едва успели изучить выбор закусок, когда к ним подошел молодой человек с меню в руках.

— Ой, Рэмси! — прошептал он, словно так обычно и говорят в японских ресторанах. — Можешь дать мне автограф? Да, прямо на меню, верно. — Он положил папку рядом с палочками у тарелки Рэмси.

— Без проблем, приятель. — Рэмси достал из внутреннего кармана золотую ручку; похоже, все, что он держит в руках, идеально гладкое и вытянутой формы, а подпись оказалась витиеватой, как и привычные для его рук движения.

— С ума сойти! Жаль, что не получился удар на Эмбасси, — посочувствовал молодой человек таким тоном, словно это был удар в зубы. — Фрейм и матч могли быть за тобой!

— Всякое случается, — пожал плечами Рэмси, принимая как неизбежность, что мельчайшая частичка мела на сукне способна фатально изменить траекторию движения битка. Какая странная профессия, в которой невидимая точка способна изменить все.

— Не грусти, приятель! — Парень помахал меню и повернулся к Ирине: — Эти мастера снукера всех зрительниц переманили. А нам что делать?

— Ты поэтому хотел задернуть занавес, — заключила Ирина. Разумеется, во время их встреч у Рэмси и раньше просили автограф, но тогда ей было весело. Сейчас же она ревностно отнеслась к желанию посторонних завладеть его вниманием; вечер, о котором она совсем недавно думала со скукой, стал казаться невыносимо коротким.

— Теперь поздно. Джуд… она считала охотников за автографами жестокими.

— Из-за того, что отвлекают и мешают?

— Эта дамочка не просто ненавидела фанатов снукера, она ненавидела саму мысль об их существовании. — Рэмси принялся вытирать руки подогретой салфеткой. — С точки зрения Джуд, игроки в снукер должны вести себя как школьники. Честная игра, без членовредительства, и никаких автографов.

Официантка приняла заказ. Ирина проявила неожиданное расточительство, заказав большое блюдо сашими «делюкс» с икрой морского ежа и креветки в сладком соусе.

— Зачем же Джуд вышла за тебя замуж, если считала снукер ничтожным времяпрепровождением?

— Из-за денег и популярности. При этом она не могла заставить себя уважительно относиться к моей профессии. Нельзя усидеть на двух стульях.

— Джуд не льстило, что тебя показывают по телевизору? Хотя бы в самом начале знакомства.

— Без сомнения, льстило. Но такая странная штука — бывает, вас привлекает то, за что вы потом человека презираете.

Ирина ухватила полупрозрачное колечко огурца.

— Высказанное Джуд отношение к моим иллюстрациям может многому научить. Ты ведь знаешь, что она наговорила?

Рэмси взял палочку и принялся постукивать по столу.

— Джуд никогда не была дипломатична. Но ты не задумывалась, что некоторые из ее замечаний очень точны?

— Если бы я об этом задумалась, вообще не смогла бы продолжать работать.

— Она считала, что композиция у тебя выстроена блестяще, ты настоящий мастер. В рисунках для нескольких первых книг присутствовала некая безудержность, буйство темперамента. Сейчас этого нет.

— Увы, не так-то просто это вернуть. «Добавлю-ка я, пожалуй, немного буйства».

Рэмси грустно улыбнулся:

— Не стоит выпускать когти. Я просто хотел помочь. Чепуха получается. Я ничего не понимаю в твоей работе, но уверен, что ты по-настоящему талантлива.

— В прошедшем времени?

— То, что имела в виду Джуд, — это сложно выразить словами.

— Джуд не потребовалось много времени, чтобы облечь свою мысль в достойную форму, — язвительно заметила Ирина. — Эпитеты плоские и безжизненные самые запоминающиеся. Она выразила свое неодобрение предельно четко и наняла нового иллюстратора для своих нравоучительных повествований. Почти год моей работы псу под хвост.

— Прости, милая. Я понял, не надо повторять снова. Мы говорили о том, что вдохновение невозможно добавить, как щепотку соли. Это должно исходить от тебя самой. В снукере то же самое.

— Наверное, оформление книг перестало быть для меня той радостью, как прежде. Интересно, что бы это значило?

Ее пессимизм огорчил Рэмси.

— Ты еще слишком молода для таких мыслей.

— Мне уже за сорок, и я имею право говорить что хочу.

— Ясно. Но ты слишком красива, чтобы так говорить.

Лоренс иногда называл ее симпатичной. Серьезное заявление Рэмси приятно освежило.

— Если я и такая, то совсем к этому не привыкла. — Ирина подцепила жирный кусок угря. — Я была тощим, угловатым ребенком. Одни кости.

— Любопытно. Впервые встречаю женщину, которая не гордится своей худобой.

— К тому же меня все считали растяпой. А еще неуклюжей и неловкой. По-твоему, этим тоже надо гордиться?

— Трудновато. Но разве твоя мама не балерина?

Ирину всегда поражала способность людей помнить факты чужой биографии из далекого прошлого.

— Она не выступала после моего рождения. Этого она мне никогда не позволяла забыть. Я вызывала у нее отвращение, не была гибкой, не могла сесть на шпагат и дотянуться пяткой до головы. Даже согнуться к мыскам толком не могла. Постоянно на что-то натыкалась. — Ирина говорила, разглядывая свои руки; с легкой улыбкой Рэмси отодвинул чашку с зеленым чаем и потянулся к ней.

— Ох, я была ужасна, — продолжала Ирина. — Разумеется, не все дети наделены талантом, как Анна Павлова, но у меня еще и зубы выступали вперед.

Рэмси наклонился.

— По-моему, ничего страшного.

— Не думаю, что мама стала бы на это тратиться, к счастью, отец заплатил за установку пластин. На самом деле передние зубы выглядели ужасно, они буквально лежали на нижней губе.

Ирина показала, как это выглядело, и Рэмси весело рассмеялся.

— Это многое объясняет, — сказал он. — Ты очень не уверена в себе. Ты действительно красивая — не возражаешь, что я так говорю? — просто сама этого не понимаешь.

Сконфузившись, Ирина потянулась к чашке лишь для того, чтобы убедиться, что она пуста, но притворилась, будто делает глоток.

— Мама красивее.

— Даже если и так, — Рэмси кивнул официанту с бутылкой саке, — в любом случае это уже в прошлом.

— Нет, в настоящем тоже. Ей шестьдесят три. В сравнении с мамой я законченная неудачница. Она до сих пор каждый день занимается у станка, по четыре часа, съедает в день три стебелька сельдерея и лист салата. Извиняюсь — половину листа.

— Настоящая зануда.

— Да, она всегда была такой — занудой.

Принесли блюдо сашими, шеф оказался виртуозом — каждый кусочек острого тунца был завернут в листик съедобного золота, поедание сего кулинарного шедевра казалось вандализмом.

— О, — вымолвил Рэмси, оглядывая блюдо с тем же выражением лица — смотреть, но не трогать, — с каким провожал ее до машины. — Когда я вижу на улице стайки накачанных красоток, первое, что приходит в голову: «Вот это да. Мне бы такую. Черт, должно быть, все дни проводит в тренажерном зале», но я не вижу их красоту, а вижу лишь безмерное тщеславие.

— Отличное оправдание, чтобы не делать приседаний: ах, не хочу показаться тщеславной.

— У тебя и не получится, лапочка.

Ирина нахмурилась:

— Знаешь, когда железку с зубов сняли, многое в моей жизни изменилось. Слишком многое. Порой, это даже пугало.

— Как это?

— Все стали относиться ко мне совсем по-другому. Не только мальчики, но и девочки. Видимо, ты всегда был симпатичным, тебе не понять.

— Я?

— Не скромничай. Это то же самое, что мне стыдиться своей худобы. — Разволновавшись, что позволила себе лишнего, Ирина добавила: — Я хотела сказать, у тебя правильные черты.

— Класс, — сухо заметил Рэмси.

— Я уверена, что привлекательные люди…

— Ты еще скажи «красивые».

— Ладно, симпатичные люди. Так вот, они не представляют, как к ним относятся окружающие, — как много зависит от их внешности. Готова поспорить, что привлекательные люди большие гуманисты. С ними все всегда милы, и они уверены, что все люди по натуре очень хорошие. Но это не так, все не хорошие. Они поверхностные. Это удручает, когда вы принадлежите к другой группе, к представителям которой относятся как к резинке, прилипшей к подошве. Вас не просто не замечают, а действительно не видят. Уродливые, слишком полные, все, в ком нет ничего привлекательного, — им приходится прилагать невероятные усилия, чтобы завоевать внимание. Они должны совершить нечто особенное, в то время как симпатичным людям достаточно просто присутствовать, чтобы вызывать всеобщий восторг.

Ей непривычны были столь длинные монологи. Лоренс прервал бы ее в самом начале, но Рэмси не сделал попытки перебить. Не встретив ожидаемого противления, Ирина продолжала:

— Торчащие вперед зубы в детстве были прекрасной тренировкой для дальнейшей зрелой жизни. Для симпатичных людей старение становится шоком. «Что происходит? — удивленно озираются они. — Почему мне никто больше не улыбается?» Для меня это не станет шоком. Просто вспомнятся зубы.

— Чушь. Ты будешь восхитительна и в семьдесят пять.

— Мечты, приятель, — улыбнулась Ирина. — А ты — у тебя лицо парня, от которого девчонки в старших классах падали в обморок.

— Вынужден разочаровать тебя, солнышко, но до старших классов я не дошел. Провалил экзамен «илевен-плас». У вас такого не было, это…

— Я знаю. — Систему образования в Великобритании можно назвать «всеобъемлющей», но во времена учебы Рэмси экзамен, сдаваемый в одиннадцать лет, был призван отделить зерна от плевел, позволял определить, продолжит ли ребенок обучение в грамматической школе, после которой поступит в университет, или перейдет в школу рангом пониже, после которой пойдет работать. — Ты, должно быть, очень переживал.

— Никакой трагедии для меня в этом не было. Я хотел играть в снукер и проводил в школе мало времени.

— Понимаю. Ты был для всех как бельмо на глазу, все даже с задних рядов рвались посмотреть, как ты идешь на свидание с единственной девочкой в классе, у которой уже с десяти лет была грудь. — Ирина весьма живо представила эту картину. Возможно, это была шутка веселого Питера Пена, но Рэмси и сейчас походил на подростка. Даже с посеребрившимися волосами он при тусклом освещении казался пепельным блондином.

— Оглянувшись в прошлое, — произнес он, — понимаю, что у меня всегда был выбор. Девчонки меня побаивались. Мне было тринадцать, кажется. Да. И я познакомился с девушкой по имени Эстель, года на два меня постарше, она привела меня к себе и сняла майку. Я смотрел на плакаты «Битлз» — ну и на грудь, конечно, — бормотал что-то о снукере и велосипеде. У меня не было ни одной мысли о том, что я должен делать.

— Ты оставил ее стоять посреди комнаты с голой грудью? Должно быть, ей понравилось.

— Она потом со мной не разговаривала.

— Но ты выяснил в конечном счете, что делать.

— Не уверен.

— Могу порекомендовать тебе нескольких женщин, которые знают, как обращаться с мальчиками, но предупреждаю, что они ориентированы на возраст от пяти до восьми.

— Откровенно говоря, самые сильные эротические впечатления в моей жизни никак не связаны с сексом. Ты права, у меня была в школе подружка. И сиськи у нее были классные, хоть и маленькие. Мы были неразлучны. Все одноклассники были уверены, что мы без ума друг от друга. Но они ошибались. Дениз была маленькая и худенькая, как ты. Очень похожа на тебя. Все вечера, когда могли вырваться из дома, мы проводили в клубе снукера «Рейкерс» в Клапаме. Она смотрела, как я за пятерку разделываюсь с ребятами вдвое старше меня. Я оставлял ей свою куртку и бабки, она знала: если начинается заваруха, надо хватать их и бежать. Закончив фрейм, я провожал ее домой. Она несла мой футляр, а я держал ее за руку. Мы всегда шли через Клапам-Комон и на полпути останавливались посидеть на одной и той же скамейке. Мы целовались и обнимались там часами. Сейчас это кажется невинным развлечением; впрочем, так оно и было. Бесконечные поцелуи… и каждый раз такие разные… К большему я не стремился и не чувствовал себя обманутым. Тогда я и не представлял, что опыт шестнадцатилетнего мальчишки будет самым запоминающимся эротическим моментом в жизни. Мне до сих пор снится Дениз и та скамейка в парке.

Душу Ирины будоражили эмоции, которым она не могла дать определение. На заре их отношений с Лоренсом они тоже много часов проводили на ее ветхом диване в квартирке на Сто четвертой улице, не отрывая губ друг от друга. Но те мгновения были богатством, принадлежавшим ей одной. Приблизительно на второй год их совместной жизни она заметила, что они больше не целуются в том смысле, о котором говорил Рэмси, хотя по-прежнему чмокали друг друга на прощание. Пожалуй, не вполне честно обвинять во всем одного Лоренса, но Ирина была уверена, что именно он перестал ее целовать. У них был хороший здоровый секс, и ей казалось неразумным жаловаться на ограниченность чувственного оформления. Тем не менее последнее время, наблюдая страстные объятия на экране — что за глупый первобытный обычай прижиматься губами? — Ирина испытывала смятение с примесью отчаяния и… зависти.

— Поцелуи, — отважилась заявить она, — вещь эмоционально ярче окрашенная, чем секс, правда? В нашем возрасте они особенно много значат.

— Не хотелось бы принижать значение секса, но целоваться намного интереснее.

Во время затянувшейся паузы Ирина посмотрела на блюдо сашими и приступила к так порадовавшему ее вандализму.

Сливочная полоска рыбы непристойно растянулась на ее палочке. Вкус был чистый, без примесей — счастье после девяти дней кексовой диеты, и она погружала его в мисочку с кофейного цвета жидкостью, оставляя легкие разводы.

— Вы давно женаты? — несколько официально поинтересовался Рэмси.

— Ну, официально мы не женаты, — призналась Ирина и отправила в рот гигантского моллюска.

Рэмси отложил палочки.

— Но он называл тебя женой!

— Да. Лоренсу сорок три года, он староват для определений «моя девушка».

— Значит, он должен жениться. Нехорошо получается.

— Лоренс не любит помпы. В наше время настоящую защиту дают только «серьезные намерения». Невозможно жениться так, как вам того хочется, с тех пор как взлетел уровень разводов. В заключении брака нет необходимости. Я и без того знаю, как он ко мне относится.

— О да, он тебя обожает, — кивнул Рэмси. — Это первое, что мне в вас понравилось. Вы с Лоренсом похожи на Гибралтар.

— А ты? Не хочешь еще раз попытать счастья?

— Откровенно говоря, я готовлюсь сойти с дистанции.

— Все говорят, что жениться после развода глупо.

— Да. Но с твоей стороны нечестно лишать меня уверенности, что это случится.

Ее уверенность в сохранении верности Лоренсу упрочилась, и она могла себе позволить некоторое любопытство.

— Значит ли это, что ты ни с кем не встречаешься?

— Ни с кем, как ты могла заметить.

У нее нет оснований чувствовать себя польщенной.

— Разве мастера снукера не приударяют за поклонницами? Такими, как Эстель, которые тащат их в номера и срывают с себя майки?

— В снукере все не так плохо, как в футболе. Это спорт порядочных парней. Но от школы мало чем отличается. У меня, — он запнулся, — всегда есть выбор.

— Джуд выжгла все твои чувства?

— После Джуд я как выжатый лимон. Ей всегда было мало. Мы купили дом в Испании; должны были в Тоскане. Я отдаю себе отчет, что у нее высокие требования к жизни, это ценное качество. Она честна в сексе — чистый бриллиант. Но когда ты не оправдываешь ожиданий — когда твоя задача сводится к тому, чтобы войти в спальню и сделать то, что спасет жену от разочарований, — черт, это изматывает. Не могу сказать, что я полностью восстановился.

Джуд умела смотреть в суть вещей, — усмехнулся Рэмси. — Вместо того чтобы признать, что потерпела неудачу, и рассмотреть другой вариант, она предпочитала выжать из ситуации все до конца. Понимаешь, о чем я? Снукер отлично тренирует эти качества. Каждый удар приближает тебя к выигрышу всего фрейма. Ты исходишь из того, как легли шары на сукно сейчас, а не минуту назад, когда ты запланировал комбинацию. Джуд полагала, что проникнуть в суть будет не сложнее, чем написать детскую книжку, не допуская отказов издателей, плохие продажи или конфликт с таким иллюстратором, как ты. Ты знаешь, она ездила по библиотекам и читала книжки шестилеткам, смотревшим на нее открыв рот. Черт возьми, лучше бы она играла в снукер, раз ей так нужна толпа почитателей. Полагаю, именно по этой причине ее представления о жизни с игроком в снукер были несколько искаженными. Для нее стало шоком, что я большую часть года нахожусь вне дома. Она требовала, чтобы между турнирами я приезжал в Лондон, составляла мысленно мой образ, получалась будто ретушированная фотография. А когда я исполнял все, как она пожелает, просто ставила галочку около выполненного пункта.

Я не считал, что этого достаточно, — произнес Рэмси, после того как официант в четвертый раз разлил саке. — Все должно быть идеально, по-другому мне не надо. Как у вас с Лоренсом.

Многие годы Ирина была уверена, что только благодаря присутствию Джуд и Лоренса способна провести в обществе Рэмси Эктона более десяти минут. Однако с 1992 года эти двое вовсе не способствовали исчезновению натянутости в отношениях Рэмси и Ирины. Оказалось, они были серьезной помехой.

За мороженым и зеленым чаем они перешли к разговору о детских каникулах. Лоренс был бы потрясен такой темой. Будь он здесь, потягивал бы весь вечер единственную бутылку пива «Кирин», жевал курицу «тереяки» (он ненавидел сырую рыбу), хмурился бы, когда Ирине наливали вторую рюмку саке, а на третьей громко заявил бы, что это лишнее; на четвертую она ни за что не решилась, понимая, что Лоренс точно наложит вето. Лоренс с ужасом смотрел бы, как в конце ужина она прикуривает «Голуаз» без фильтра, и всю дорогу домой в салоне такси отворачивался бы от нее — «От тебя пахнет, как от пепельницы!» — словно она выдыхала дым ему в лицо, и ни за что бы не поцеловал ее прямо там, на заднем сиденье такси. Около часу ночи он откинулся бы на спинку стула, театрально потягиваясь, намекая, что пришло время уходить. Лоренс не был помешан на вирусах и микробах, но ему определенно не понравилось бы, что они с Рэмси ели мороженое из общего блюда, стоящего посредине стола. Мысль развеселила Ирину. В одном она была абсолютно уверена: Лоренс отверг бы предложение Рэмси, сделанное сейчас, когда она с сожалением тушила сигарету, поехать к нему на Виктория-парк-Роуд и накуриться. Он счел бы его неразумным. Возможно, Лоренс и покуривал в прошлом, но сейчас он стал взрослым и не признавал наркотики ни в каком виде, а это подразумевало, что Ирина так же к ним относится.

Но ведь Лоренса здесь нет, верно? Значит, можно отдохнуть.

Что, если ей согласиться, но сказать Лоренсу, когда он возвратится из Сараева, что она отвергла приглашение Рэмси покурить? Он укорит ее за «ребячество», напомнит, как она вела себя, когда решила попробовать марихуану, — это было еще в 89-м, на Сто четвертой улице, она тогда три часа молчала и таращилась на оклеенную обоями стену. Самое любопытное, что из всего сказанного внимание Лоренса не привлекли бы слова о том, что она красивая женщина (по крайней мере, так утверждал Рэмси). В то время как Ирина была почти во всех смыслах, кроме законной регистрации, замужем, Рэмси уже восемнадцать месяцев находился в разводе и недвусмысленно дал понять, что свободен — может возвращаться домой, когда ему будет угодно, и курить марихуану, не опасаясь вызвать недовольство. Почему же Лоренс не акцентировал внимание именно на утверждении, что она красива? По той причине, что это было самым главным, а он предпочитал не обращать внимания на главное, лихорадочно ходил вокруг да около, отмечая второстепенное, словно опутывал нитью то единственное, что имело значение. Скорее всего, он надеялся, что главное, опутанное веревкой, вскоре задохнется и отомрет. Тем не менее весьма эксцентричное приглашение Рэмси при любом исходе останется тайной для Лоренса.

Ирина всегда считала тайны в семье самым действенным из всех возможных ядов, но не отвергала право на существование маленьких секретиков. Она могла тайком выкурить сигарету или две вовсе не потому, что наслаждалась никотином, а потому, что наслаждалась существованием такого вот секретика. Она часто задавалась вопросом: неужели у человека нет права на обладание крупинкой чего-то личного, пусть даже при наличии близких отношений с партнером, настолько близких, что оба почти сливаются друг с другом, становясь похожими на сиамских близнецов, которых можно разделить лишь хирургическим путем? Банальная затяжка давала Ирине ощущение того, что в отсутствие Лоренса она не прекращает существовать, помогала сберечь ту частичку плохого, которое она оберегала в себе с юности, когда бросала вызов себе самой, прогуливая уроки в школе с самыми отъявленными хулиганами.

— Конечно, почему бы и нет?

Путь из закутка, где располагался их столик, через зал, затем вниз по лестнице, на каблуках, ступенька за ступенькой требовал предельной концентрации внимания и напоминал повторение ритмичного детского стишка. Рука Рэмси опять зависла у ее талии, разумеется не касаясь.

На улице Ирина подумала, что в словаре непременно должно быть слово для определения такой погоды: температура была не высокой, но и не низкой. Понижение на один градус заставило бы пожалеть о не пришедшей в голову мысли о жакете, повышение же непременно заставило появиться на лбу капельки пота. Сейчас же температура не требовала дополнительной одежды, не заставляла жалеть об отсутствии освежающего ветерка. Оно должно существовать, это слово, произносимое со счастливым придыханием, следующее за восторженным возгласом, — беспечность, временное освобождение от обязательств, словно время должно и может остановиться. Как правило, температура на улице — это всегда сражение; только сейчас она стала причиной бескрайнего восторга.

Они шли по тротуару, держась несколько ближе друг к другу, чем было прилично. Вина. В этот вечер не было ничего, что должно вызывать чувство вины. Что же касается той короткой прогулки до Чаринг-Кросс, она будет лишь помнить о том, как близко он были друг к другу. Подойдя к «ягуару», Ирина смутилась. После легко струящегося разговора в «Омене» между ними опять возникла прежняя неловкость. Она слишком много выпила (четыре большие рюмки саке). Она даже не могла вспомнить свое состояние после курения марихуаны, чтобы найти повод не желать этого и отказаться. Дома на кухне остывают пироги с начинкой из ревеня, которые необходимо убрать в морозилку. Она устала — по крайней мере, должна была устать. Может позвонить Лоренс и, не застав ее дома в два часа ночи, вообразит, что произошло нечто ужасное.

Но отказ от предложения Рэмси прозвучит трусливо, вечер в день рождения будет омрачен отказом. Если позвонит Лоренс, она всегда может сказать, что они с Рэмси угодили в одну из тех комичных пробок, которые возникают в Лондоне в самые неожиданные часы и в самых невероятных местах. Порой, если вы допустили ошибку, приходится продолжать действовать в соответствии с обстоятельствами.

В машине оба ехали хмурые. Вместо того чтобы радоваться предстоящему времяпрепровождению, Ирина ощущала себя одиннадцатилетним британцем на экзамене «илевенплас», определяющим, будет ли она заниматься кардиологией или мыть общественные туалеты. Большинство коллег Рэмси происходили из убогих кварталов Восточного Белфаста или самых отвратительных районов Глазго. Как только игроки в снукер расправляли крылья, они незамедлительно переезжали. Однако Рэмси родился и вырос в Клапаме — некогда отстроенном быстро, но хорошо, теперь же мрачном, беспричинно довольном собой районе, с неожиданно высокими ценами на жилье, которое можно было бы назвать «стильным». Возможно, для того, чтобы подчеркнуть свое пролетарское происхождение, Рэмси первым делом переехал в район кокни Ист-Энд.

Разумеется, пролетарским его жилье не назвать — Рэмси принадлежал целый викторианский особняк на Виктория-парк-Роуд, на южной границе с Хакни. Ирина много раз бывала в доме во времена работы с Джуд, именно здесь произошла их словесная перепалка, приведшая к ссоре. Жаждавшая крови, Джуд раскритиковала почти все рисунки Ирины, обозвала ее «тряпкой», о которую Лоренс вытирает ноги, а за меланхоличное спокойствие назвала «лунатиком». И все потому, что Ирина позволила себе назвать тривиальным последнее творение Джуд «Большая пасть» (рассказ о собаке, которая постоянно лаяла, и никто не мог заставить ее замолчать, пока ей, наконец, не кинули мячик, который она поймала пастью и перестала лаять, и вся семья ее очень полюбила). Ирина тогда сказала: «Даже дети поймут, что ты пытаешься дать им понять, что следует замолчать». Но Джуд не желала подчиняться логике: «А если тебе дать мячик, ты все равно будешь говорить, да? Ты меня достала».

Джуд назвала Ирину «пассивно-агрессивным человеком» — термин последнее время часто употребляется для определения людей агрессивных — и объяснила, что прием с мячом нужен был ей, чтобы описать тяжесть и ограниченность существования в мире, населенном такими, как Ирина.

«Ягуар» качнулся, въезжая на подъездную аллею, заставляя прервать размышления.

Ирина не стала разыгрывать роль принцессы и сама распахнула дверцу машины. Однако, когда она следовала за Рэмси к темному входу и поднимаясь по лестнице, ее кольнуло неприятное ощущение, показавшееся зловещим предзнаменованием, словно она входила в страну Оз или замок Горменгаст, где действуют совершенно другие законы, казалось, что стены библиотеки сейчас разъедутся, открывая путь в подземелье тайн. Ей слышалось тихое, выразительное повествование, так обычно читают книгу маленьким детям: «Ирина поднялась по массивным ступеням усадьбы высокого незнакомца. Перед ней распахнулась огромная, тяжелая дверь и захлопнулась следом с лязгом и грохотом. Девочка вспомнила, но слишком поздно, что мама наказывала ей никогда не садиться в машину к незнакомому мужчине. Правда, мама никогда не предупреждала, что нельзя заходить в дом к незнакомому мужчине, особенно без сопровождения ее старого друга Лоренса. Мама всегда считала дочь умной девочкой».

В доме по-прежнему были темная антикварная мебель и восточные ковры, однако некоторые, наиболее ценные экземпляры, которые Ирина хорошо помнила, исчезли. Последствия брака у женщин часто проявляются в увеличении ягодиц; а у мужчин планы на счастье скорее выливаются в материальные потери. Складывается впечатление, что женщины вынуждены хранить свое прошлое, тогда как у мужчины его попросту крадут.

Четыре отметины на темном ковре свидетельствовали о том, что здесь стоял кожаный диван, на котором они когда-то сидели, а те следы остались от тумбы со столешницей из розового мрамора, которой она восхищалась.

Белые квадраты на кремового цвета стенах создавали эффект работы экспрессионистов, в то время как картины, некогда украшавшие первый этаж, были более консервативными. Но Рэмси способен заполнить пробелы, причиной которых стали желания Джуд. Может, он принадлежит к породе аскетов либо хочет насладиться неизбежно возникающим жалостливым к нему отношением.

Рэмси разлил коньяк.

— Пойдем вниз, — сказал он, обозревая помещение, где стараниями Джуд было не на что сесть.

Ах, в подземелье.

Ирина последовала за Рэмси в подвал. Он включил лампу над бильярдным столом, и зеленое сукно, окаймленное бортами из красного дерева, предстало во всем храмовом величии, милостиво позволяя остальным предметам в комнате существовать рядом, согреваясь в лучах света. Темные диваны выстроились вдоль стен, напоминая церковные скамьи, Ирина взяла бокал и сделала глоток, словно держала в руках чашу для причастия. Она находилась в самом сердце дома, где Рэмси, несомненно, проводил большую часть времени. Свет лампы падал на пики киев, выставленные на полках в шкафу шесть хрустальных призов финалисту чемпионата, напоминали оскал острых зубов. Стены были украшены вставленными в рамки постерами турниров в разных точках мира от Бангкока до Берлина — ценности, которые Джуд любезно позволила мужу оставить. Очевидно, Джуд не часто здесь появлялась, что, скорее всего, и помогло Рэмси пережить семь лет брака. Ирина чувствовала себя допущенной в святилище. Она опустилась на кожаный диван, окутанный мистическим золотистым светом, каблуки утонули в царственной роскоши кармазинного цвета ковра, усиливая ощущения того, что она очутилась в волшебном подземелье или в Зазеркалье.

Рэмси извлек из шкафа старинную деревянную шкатулку. Несмотря на позволение несколько сократить расстояние во время прогулки, Ирина решительно заняла место в дальнем углу комнаты. С неожиданным почтением Рэмси выложил на разделявший их стол коробку из-под сигарет «Суон», лезвие бритвы и металлический цилиндр, похожий на старую упаковку из-под пилюль. Разрезав лезвием сигарету «Голуаз», он стряхнул табак с бумаги. С помощью изящной серебряной зажигалки распределил траву вперемешку с семенами. Он был похож на колдуна, перемешивающего зелье, способное погрузить Спящую красавицу в долгий сон или свалить на покрытую снегом землю Белоснежку.

Закончив, Рэмси протянул Ирине косяк, скрученный удивительно аккуратной тонкой трубочкой. Она сделала две затяжки и решительно замотала головой на его предложение сделать третью. Рэмси пожал плечами и расправился с оставшимся в одиночку.

Ирина втайне боялась беспричинного смеха или безудержной болтовни, которую, по ее мнению, вызывает марихуана, но так, похоже, наркотик действовал только в кино — ее опасения оказались беспричинными. Не обращая на нее внимания, Рэмси встал с дивана, открыл футляр и собрал кий, затем разместил на столе выровненные рамкой шары. Деликатным ударом он выполнил разбив пирамиды слева, закрутил и отправил в лузу красный, заставив биток разбросать сбившиеся в кучку шары.

Как и наркотик, последующее действо было мальчишеством. Рэмси пригласил ее к себе домой, поэтому вынужден исполнять роль хозяина, но затащить ее в подвал с одной целью — произвести впечатление больше подходит юноше, чем мужчине сорока семи лет. Как бы там ни было, но Ирина видела игру Рэмси только на экране, и тогда стол двенадцать на шесть казался ей значительно меньше. С близкого расстояния точность и фантастическая выверенность ударов, способность подставить биток под нужный шар казалась лежащей за пределами человеческих возможностей. При каждом движении полы шелкового пиджака распахивались и покачивались.

Шары слаженно катились в лузы, будто по собственной воле, подталкивая друг друга или пролетая на расстоянии волоса от остававшихся в игре собратьев, никогда не соприкасаясь, если это не было запланировано Рэмси. Подсвеченные мягкими лучами разноцветные пятна калейдоскопом мелькали на сукне.

Волоски на коже Ирины вздыбились, воздействие марихуаны было настолько легким, что она задалась вопросом: почему, вопреки ожидаемому эффекту, сидит точно затянутая в узел?

Рэмси приступил к следующему фрейму, а Ирина подумывала о еще одной затяжке допинга, как произошло нечто. Наркотик, как внезапно оказалось, не такой уж и легкий. И это после двух затяжек. Воздух в легких, температуру которого она никогда не замечала, внезапно стал нагреваться, как сиденье в машине, после включения подогрева. Ирина никогда не задумывалась о размерах своей груди. Лоренс любил весело заметить, что не принадлежит к любителям «сисек». Поскольку так называемый «муж» никогда не обращал внимания на эту часть тела — даже не касался ее, откровенно говоря, — она не видела смысла придавать ей большое значение.

Сейчас грудь восстала против пренебрежения, воспротивившись тому, что в инфракрасном изображении на ее месте, вероятно, будут зиять две дыры, как на месте окон Сент-Пола. Ошеломленной Ирине показалось, что грудь начала светиться, и она обняла себя руками, как в тот вечер, когда произнесла по-русски фразу: «Когда мы с тобой разговариваем, мне кажется, что я голая».

Это чувство наводило на мысль, что ее тело подключили к передатчику электрического тока и какой-то хулиган постепенно увеличивает напряжение в сети. Пульсирующая теплая волна скатилась на живот, затем на бедра. Ирину охватила досада. Это совсем не то, на что надеется молодая женщина, получившая приглашение на вечер. Ирина понимала, что ее грудь не пылает красным, как семафор на железной дороге, однако следует признать, что контраст с чопорной иллюстраторшей, которой она всегда была, сейчас представляет колоссальный.

Ирина осторожно повернулась и посмотрела прямо на бильярдный стол, решив, что в ее положении не стоит позволять волосам растрепаться. Рэмси, похоже, ничего не замечал. На лице застыло выражение предельной концентрации, она даже забеспокоилась, не плохо ли ему; со стороны его позерство выглядело не ахти как, но, видимо, после косячка Рэмси ничем другим не занимался, так бы он поступил и в том случае, если бы она отказалась принять его приглашение.

Все же он мельком бросал на нее взгляды, желая получить подтверждение, что ослепительные удары сделаны не зря. В конце концов, Рэмси заслуживал похвалы, по какой еще причине взрослый мужчина может вести себя как восьмилетний ребенок, если не в надежде на восхищение. Забавно, что до этого момента она не замечала его. Не в том смысле, в каком воспринимала его раньше — как свидетель, описывающий полиции точные приметы: рост, цвет волос, а в самом прямом и правильном смысле — ведь Рэмси Эктон совершенно удивительный человек.

Поразительный.

На самом деле он головокружительно — умопомрачительно! — привлекателен.

Это прежде было не так явно, но сейчас ее глаза расширились, зрачки превратились в темные точки в центре. Возможно, незаметный со стороны, этот внутренний переворот поразил Ирину.

Если она сейчас не поцелует Рэмси, то определенно умрет.

— Надо выполнить удар, чтобы прочувствовать, — произнес Рэмси, по-прежнему стоя по ту сторону стола. Это была первая произнесенная им за полчаса фраза.

Будучи ребенком, Ирина пугалась диких криков школьников, несущихся по коридорам, неприятных высказываний в ее адрес о том, что у нее лицо как у осла. Она пронесла эту тревогу по всему жизненному пути до самого конца университета, так и не заставив себя произнести слова объяснения, которые знала. Когда ее друзья-мужчины превышали скоростной рубеж, она позволяла себе раздражительность. Внезапно Ирина вспомнила, как с тем же беспокойством ждала звонка Лоренса после того, как они первый раз провели ночь вместе, и боялась, что он никогда не позвонит.

В своей профессиональной деятельности Ирина привыкла к разным поворотам судьбы, но всегда спешила открыть конверт с уведомлением из издательства, поскольку там могло содержаться требование забрать работы — результат шестимесячного кропотливого труда. За время жизни в Лондоне она пережила страх во время взрыва, устроенного Ирландской республиканской армией, хотя до этого все нагнетающие ужас репортажи о произошедших в разных местах взрывах казались далекими, не имеющими к ней отношения.

Суть в том, что, как и большинство людей, Ирина не была чужда страха.

Она понимала, какой смысл люди вкладывают в это слово. Но, как оказалось, истинный смысл был скрыт от нее до 2:35 6-го — нет, уже 7 июля 1997 года. Никогда прежде она не была так панически напугана.

Ирина решила повиноваться. Ее воля молчала, по крайней мере та самая сила воли, которая тонким голосом заставляла положить грязную одежду в корзину для белья или поработать в студии еще один час, когда она уже плохо видела от усталости.

Но существовала и еще одна воля, то чувство, которое исходило не от нее, но все же принадлежало ей. Сейчас это более сильное чувство взяло управление на себя. Попав под его затмевающее влияние, Ирина была не в состоянии принимать решения самостоятельно. Она ничего не делала; это желание само созрело в ней.

Ирина двинулась вперед, к Рэмси, понимая, что в любую минуту может упасть и причиной тому будут высокие каблуки, марихуана или коньяк. Неуверенность в движениях сидела у нее в голове, как боль при воспалении уха.

Вероятно, такое случалось с пилотами истребителей, особенно до появления навигационных приборов, когда они, не представляя, где верх, где низ, на всей скорости врезались носом в землю. Даже в нашу эпоху надежных альтиметров пилот-любитель может неверно считать показания приборов на панели и направить машину в стену дома. Не прислушиваясь к голосу интуиции, подсказывающему, в каком направлении верх, полагаясь лишь на визуальные ориентиры, безусловно, можно прийти к фатальному падению.

Ирина шла к Рэмси, чья стройная фигура сейчас была очерчена тонким белым контуром, словно вырезанная из журнала фотография, и все произошедшее за сегодняшний вечер постепенно вставало на свои места. Рэмси воспользовался тем, что Лоренса нет в городе. Он ослепил ее восхитительным ужином, хитро разбавленным историями с сексуальным подтекстом из подросткового периода жизни. Он напоил ее — старая как мир комбинация, любимая женщинами, не желающими брать на себя ответственность. И наконец, наркотики. Он заманил ее в свой дом, где представил в лучшем свете свое мастерство игрока, в надежде, что она ослепнет от близости к звезде. И теперь: «Надо выполнить удар, чтобы прочувствовать». Гамбит. Пешку пожертвовали. Рэмси казался ей наивным? Это она наивная, ветреная и пустоголовая дурочка, упавшая в объятия совратителя, как наливное яблочко с деревца.

Ирина слишком поздно раскрыла его хитрый замысел. Она уже не может оторвать глаз от его губ, околдованная взглядом его серо-голубых, волчьих глаз, чтобы там ни говорила Бетси. Ирина стояла перед ним, опустив руки, готовая принести себя в жертву.

Рэмси протянул ей кий.

— Я уже подготовил удар. Красный в центральную лузу.

«Да, чертенок, ты уже все подготовил», — подумала Ирина.

Согнувшись над столом, он продемонстрировал ей наилучший способ забить шар. Ирина последовала примеру. Пока он бормотал ей, что после удара не надо «оттягивать назад», она глубоко выдохнула пары табака и алкоголя, собираясь с силами. Рэмси потянулся к ней, желая помочь найти верный угол.

Вопреки данной инструкции, рука непроизвольно пошла назад. Пытаясь исправить ошибку, он в педагогических целях накрыл ее руку своей. Повернувшись, к своему удивлению, Ирина увидела на лице выражение глупой растерянности.

Наконец, до Ирины дошло. Алекс Ураган Хиггинс? Ронни Ракета О’Салливан? Джимми Вихрь Уайт? Несомненно, все мастера снукера были немного хулиганами. Они пили, курили, волочились за женщинами; никогда не задумывались, прежде чем «загнать в силки очередную птичку». Ничего удивительного, что, затянувшись косячком, Рэмси припадал к бутылке, а потом и к женщине. Но в какой-то момент его пути с конкурентами разошлись. Рэмси Эктон отличный парень. Может, он счел ее привлекательной; за это она не в силах его осуждать. Но Ирина считала, что отношения должны быть как звуки — приятными и постоянными, а Рэмси приятель Лоренса.

Если кому-то и надо кого-то поцеловать сегодня вечером, то она поцелует Рэмси. Заставит себя забыть о таком важном моменте, как присутствие в ее жизни Лоренса, — перспектива чреватая последствиями. Рэмси, скорее всего, никогда бы о ней не подумал в таком смысле. В какой-то мере она рисковала испытать то же унижение, которое испытала Эстель, скинувшая с себя майку перед вещавшим о велосипеде подростком.

Все же это непростое решение. Напившись, люди поздно ночью часто совершают поступки, за которые, смущенно посмеиваясь, извиняются утром. Ее цель — свести к минимуму все риски. Ирина понимала, что стоит на развилке дорог, возможно одной из самых важных в ее жизни.

— Да, чуть не забыла, — произнесла она с улыбкой и пошатнулась. — С днем рождения.

2

В замке повернулся ключ, и сердце бешено забилось.

— Ирина Галина! — Нет, это не прозвище. Чтобы подчеркнуть поэтичность русского языка, мать Ирины выбрала для рифмы второе имя Галина. Лоренса очень веселило это сочетание звуков, похожих на выстрел из двустволки. Сегодня он еще из холла услышал, как она напевает песенку, словно пребывает в том возрасте, когда восторгаются шоу «Улица Сезам».

Бросив сумки, Лоренс просунул голову в гостиную.

Повернувшись, Ирина ощутила, как сердце проваливается в пустоту. «Со мной никогда такого не было. Я вижу это лицо и совершенно ничего не чувствую», — подумала она.

Ирина впервые посмотрела на Лоренса с интересом, когда он появился на пороге ее квартиры на Западной Сто четвертой улице и переступил его с чуть заметным колебанием. Заметив ее объявление на стенде Колумбийского университета о проведении занятий по русскому языку, он сразу же записался на урок. Она не претендовала на то, что это была любовь с первого взгляда, но все же в момент их знакомства обоим показалось, что они видятся не впервые. Его фигура пряталась за свободной фланелевой рубашкой и мешковатыми брюками, но лицо притягивало внимание: правильные резкие черты, впалые — результат переутомления — щеки, наморщенный лоб; глубоко посаженные карие глаза с застывшей мольбой делали его взгляд похожим на взгляд бладхаунда.

Лоренсу нравилось считать себя своего рода геодезическим куполом, самодостаточным и прочным, хотя Ирина видела лишь предприимчивого молодого человека, сумевшего выбраться из среды дальнобойщиков и подняться до Лиги плюща. В тот день ее сердце разрывалось от мысли, что он голодал, — в Лоренсе было нечто неуловимо схожее с теми дикими мальчиками, что выросли в лесу рядом с шимпанзе и питались кореньями и ягодами.

Первое впечатление до сих пор не забылось, мольба во взгляде и ограниченность потребностей навсегда поселили в ее сердце сострадание, о котором Лоренс даже не догадывался. Этот самонадеянный вид, с которым он прислонился к двери в гостиной, ухмылка раздирали душу, хотя его ужасающий русский никогда не вызывал в ней чувство превосходства. За годы ее сострадание лишь росло.

Теперь она с горечью была вынуждена признать, что одним хлопком двери он разрушил это чувство. Лицо Лоренса было знакомо ей до мелочей, но сейчас казалось, что, изучая его на протяжении девяти лет, она в одно мгновение поняла, что оно совсем чужое.

Она уже все получила. Сюрпризов больше не будет — впрочем, это уже само по себе сюрприз. Словно желая испытать на себе всю силу горечи до капли, Ирина продолжала смотреть на Лоренса, она напоминала себе человека, снова и снова поворачивающего ключ зажигания, не желая признать, что мотор умер.

Идеально прямой нос: ничего. По-мальчишески взъерошенные волосы: никакой реакции. Призывный взгляд карих глаз — она не может больше смотреть в эти глаза.

— Эй, как дела? — спросил Лоренс, коснувшись щеки сухими губами. — Только не говори мне, что ты просто сидишь, даже не читаешь.

Она именно это и делает. Просто сидит. Ее собственный ум превратил ночь в центр домашних развлечений, и ей вовсе не хотелось открывать книгу. Чтение с коробкой кукурузных хлопьев в руках выглядело бы сейчас насмешкой.

— Просто размышляю, — слабым голосом ответила Ирина. — Ждала тебя.

— Уже почти одиннадцать, верно? — Лоренс вернулся в холл, подхватил сумки и понес в спальню. — Скоро начинается вечернее шоу на Би-би-си!

Голос его быстро затих, оставив после себя мертвую тишину, словно с его появлением в квартире исчезла акустика.

Ирина изо всех сил старалась выпрямиться и занять более приличное положение, но так и осталась полулежать на диване. Из спальни донесся шум. Разумеется, Лоренс раскладывал вещи. Чем еще он может быть занят при такой маниакальной страсти к порядку?

До его возвращения в гостиную Ирина так и не придумала, что сказать, она не привыкла «думать» в разговоре с Лоренсом.

— Все, — гаркнул он.

Будто переняв манеру Рэмси, Ирина смогла отреагировать на сказанное лишь через минуту.

— Что — все?

— Все, можем смотреть программу.

Между произносимыми ими словами была пустыня. Ирина отчетливо представила себе, что их серьезный разговор становится похож на иллюстрации, не сочетающиеся между собой по стилю и исполнению, на послание с требованием выкупа, где все буквы вырезаны из разных газет. Ведь они раньше разговаривали. Интересно, какие темы обсуждали?

— У нас еще есть двадцать минут, — продолжал Лоренс, опускаясь на диван рядом с ней. — Ну, как дела? Что нового?

— С нашего последнего разговора ничего не изменилось. — Вот и первая ложь. К горлу подкатила тошнота от мысли, что далеко не последняя.

— Вы ужинали с Рэмси? Только не говори, что ты струсила.

— Ах да, да, — быстро пролепетала Ирина. У нее ничего не получается. Она уже себя выдала. Разумеется, придется рассказать о событиях прошлого вечера, хотя стоит ей произнести имя Рэмси, как сердце отвечает бешеным грохотом. — Да, мы ходили в ресторан.

— И как прошло? Ты переживала, что вам не о чем будет говорить.

— Все прошло неплохо. Надеюсь.

Лоренс неожиданно стал раздражаться.

— И о чем же вы говорили?

— Ну, о Джуд. О снукере.

— Он будет в этом году участвовать в итоговом турнире? Мне бы хотелось пойти.

— Понятия не имею.

— Надеюсь, его рейтинг достаточно высок для участия.

— Понятия не имею.

— Что ж, вы ведь не могли болтать только о снукере.

— Не могли, — эхом отозвалась Ирина. — Не все время. — Такое ощущение, что она вилкой вынуждена вытаскивать изо рта каждое слово.

— Надеюсь, тебе удалось услышать несколько хороших сплетен?

Ирина потерла лоб.

— С каких пор ты интересуешься сплетнями? Тем, что происходит в чужом сердце, а не в твоей голове?

— Ну, например, поговаривают, что Ронни О’Салливан лег в реабилитационную клинику. Интересно, в чем там дело?

— Извини, — с чувством произнесла Ирина. Она не могла за одну ночь превратиться в чудовище. Печально смотрела на Лоренса и размышляла: как ужасно, но ей нечего сказать, она не может бороться с тем состоянием крайней нервозности, что охватило ее с появлением Лоренса. Как от чумы, он бежал от самой главной темы, факт существования которой мигал красным светом в полутьме комнаты. Пока их разговор неуловимо напоминал свидание в тюрьме, будто их разделяет толстое стекло, а звуки доносятся приглушенно, как через переговорное устройство. Ирина решилась нарушить закон и сейчас переживает лишь первый день своего нового существования, тогда как впереди их будет еще невыносимо много. — Я испекла пирог, — жалобно произнесла она.

— Я перекусил в самолете… Впрочем, конечно. Маленький кусочек.

— Хочешь пива?

— Я уже выпил бутылку «Хайнекен». Хотя к черту, давай праздновать.

— Что праздновать?

— Мое возвращение. — Брови приподнялись. — Или ты не заметила?

— Извини, — вновь пробормотала Ирина. — Разумеется, заметила. Для чего же тогда пирог? К твоему возвращению.

На кухне она оперлась ладонями о столешницу, склонила голову и тяжело выдохнула. Почти два часа ее бил озноб, от которого она до сих пор не может оправиться. Слава богу, пирог удался, и он не стоял весь день на столе в кухне, что окончательно бы его погубило.

Она сама сможет проглотить лишь крошечный кусочек. (С того момента, как она отправила в рот последнюю ложку мороженого, запив ее зеленым чаем, она не в состоянии даже думать о еде. Правда, днем она сделала глоток коньяку…)

Ирина отрезала кусочек пирога для себя, такой тоненький, что он едва не развалился, и большой для Лоренса — гораздо больший, чем он захотел бы получить, потому что всегда следил за своим весом. Кусок вредных жиров одиноко лежал на тарелке; от одного его вида рот наполнился слюной. Рэмси не нужен восхищенный его игрой зритель, а Лоренсу не нужен этот пирог.

Ирина достала из холодильника бутылку эля и открыла дверцу морозильной камеры. В другой день она бы выпила бокал вина, чтобы составить Лоренсу компанию, но сегодня ее манила покрытая инеем бутылка «Столичной». Перед приездом Лоренса она почистила зубы, поэтому он не узнает, что она выпила уже две рюмки чистой водки от страха, что он сейчас войдет в дверь.

Она не принадлежала к числу людей, привыкших пить алкоголь на голодный желудок, изменение привычек, даровавшее вначале ощущение свободы, могло в одно мгновение привести к полной отчужденности от своего собственного «я». Ирина взяла запотевшую бутылку, открутила пробку, сделала поспешный глоток и, решив вести себя благообразно, налила в бокал далеко не скромную порцию. В конце концов, они решили праздновать.

Манеры Лоренса не позволили указать ей, что его кусок гораздо больше того, на который он рассчитывал.

— Красный! — по-русски воскликнул он.

— Дурачок, — произнесла Ирина с самой легкой иронией, на которую была сейчас способна. — Ты хотел сказать «красивый». Красная площадь, да? Помнишь?

Ее всегда веселила неспособность Лоренса разобраться в русском языке, но, видимо, сейчас в ее интонациях было нечто, заставившее его оглядеть ее особенно внимательно.

— Извини, пожалуйста, — вежливо произнес он. — Конечно красивый. Да. Красивый пирог.

Ирина удивилась, что он помнит слово «пирог».

— Или моя красивая жена.

Бог мой. По-русски Лоренс назвал ее женой. Это слово, как никогда, показалось слишком нахальным.

Есть некоторая закономерность в том, что и красивой он может назвать ее только по-русски. В английском Лоренс находил такие эпитеты, как «симпатичная», «милая», они могли подойти как для жены, так и для хомяка. Неприлично с таким раздражением реагировать на комплимент любимого человека, но мысли об эмоциональной окрашенности языка вызывали болезненные воспоминания об отце. Он помогал актерам второсортных фильмов работать с текстом и был великолепным знатоком всех акцентов; именно он учил актера, озвучивавшего в «Приключения Рокки и Бульвинкля» Бориса Баденова, как сделать гласные более твердыми, такими, как должен произносить их советский шпион. Он с легкостью переходил от китайского акцента к ирландскому, все это выглядело чрезвычайно забавно. Он говорил ей, что любит ее или гордится ее успехами, только передразнивая переливистое «р» Шона Коннери или перекладывая на мелодию и добавляя шведский акцент. Будучи ребенком, она обожала все голоса, которыми он читал ей сказки, но с возрастом очарование исчезло. Рожденный в Огайо, он в обычной жизни говорил так, словно западная манера произносить слова входила в его коллекцию акцентов.

Возможно, Лоренс использовал русский для сентиментальных фраз, звучащих, по его мнению, неловко по-английски, это был их кодовый язык, которого сейчас стало слишком много. Это было очень личное. И причиняло боль.

— Спасибо, — произнесла Ирина по-английски, чтобы положить конец практике русского.

Но Лоренс вымолвил следующую фразу по-русски, настаивая на продолжении.

— Ты устала? — Интонация показалась ей трогательно-мягкой.

Ирина склонила голову. К пирогу он так и не притронулся.

— Да, немного устала. Плохо спала. — Она надеялась, что это нельзя счесть ложью. Ведь если человек совсем не спал, это и значит, что он плохо спал.

— Ты о чем-то все время думаешь? — Заметил. Выпытывает.

— Может, дело в суши. Сырой тунец — это всегда рискованно. Не уверена, что смогу это съесть, аппетит пропал.

— Ты действительно бледная.

— Да. Я так себя и чувствую. — Не желая показать, что следит за временем, Ирина тайком взглянула на часы на запястье Лоренса. Черт. До передачи еще целых пять минут.

— Как прошла конференция? — Ей стало стыдно, что она не спросила об этом сразу.

Лоренс пожал плечами:

— Одни банкеты. За исключением того, что я увидел Сараево, пустая трата времени. Толпы зануд из ООН и каких-то неправительственных организаций.

— Может, лучше, что ты был там. Не узнал ничего неприятного, не встретил старых знакомых. — Ирина осознала смысл сказанного уже после того, как слова слетели с губ. Она попыталась сгладить положение улыбкой, но по выражению лица Лоренса поняла, что он насторожился. — Милый! — воскликнула она. — Я же шучу, ты не понял?

Он была обязана не дать ему возможность критиковать. Что же случилось с ее умственной добротой? Если уж на то пошло, куда подевалась простая человеческая доброта? Лоренса не было дома десять дней, а она встречает его плоскими шутками, произносимыми с изможденным лицом. Любой другой мужчина — если бы он был — непременно углубился бы в расспросы, но Лоренс не любил неприятности, поэтому потянулся за пультом.

Ирина принялась обдумывать сказанное. Странно, что Лоренс так быстро взял пульт. Надо относиться к себе критичнее.

Когда на экране появилась заставка Би-би-си, она была готова расцеловать экран. Обычно перед телевизором Ирина пришивала пуговицы или нарезала фасоль, но сейчас смотрела на ведущего, как ей казалось, взглядом полным обожания. Она была сосредоточена и увлечена, но не действом. Ирина видела сквозь предметы. Так бывает с одержимыми или с шизофрениками. Тени по ту сторону голубого экрана набрасывались друг на друга, мужчина и женщина будто сливались, и невозможно было разобрать, где руки, а где ноги. Приоткрытые рты, жаркие губы. Она поворачивалась влево и наблюдала, как тот же мужчина прижимает к стене любовницу. Сжимает руки женщины, поднимает над головой и утыкается лицом ей в шею. Стоило ей перевести взгляд чуть вправо, как мужчина и женщина обнимались там, путаясь в гардинах, он с силой прижимал ее к оконному стеклу, ей, должно быть, невыносимо больно. (У нее до сих пор немного побаливал копчик, но это из-за борта бильярдного стола. Могло быть и хуже, если бы они вместе не рухнули на пол.) Те же фигуры вторглись в ее гостиную, Ирина не приглашала их, не желая видеть прижатыми к стене в ее квартире. (Она опустила глаза — на ковре расположилась та же неугомонная парочка. Мужчина был сверху. Он был не слишком тяжелый, чтобы женщина не могла вздохнуть, но все же ей было не очень комфортно. При всем желании у нее не было шансов выбраться. Но она этого и не желала.) В их защиту следует сказать, что они всего лишь целовались, впрочем, с таким же успехом можно сказать, что Джеффри Дамер всего лишь убивал людей и употреблял в пищу их мясо, а Гитлер всего лишь попытался управлять миром.

Галлюцинации приносили страдания. Ирина старалась смотреть шоу вместе с Лоренсом, проглотить кусочек пирога и рюмку «снотворного» — хотя водка испарилась, словно сама собой, она не помнила, пила ли ее. Но вот эти люди опять в ее доме, сжимают друг друга в страстных объятиях, так что начинает болеть внутренняя поверхность бедра.

— Тема не очень тебе интересна, — подал голос Лоренс, — но все же рекомендую посмотреть.

Ирина с трудом оторвала взгляд от бесстыдных гостей.

— Что посмотреть?

— «Ночь в стиле буги»!

Она решилась вступить в разговор:

— Ну, «Танец-вспышка» мне не очень понравился, а «Лихорадка субботнего вечера» вполне ничего.

Лоренс посмотрел на нее с сомнением:

— Как можно пятнадцать минут слушать дискуссию о новом фильме и говорить о том, что он похож на «Лихорадку субботнего вечера»?

— О чем же он тогда? — с раздражением спросила Ирина.

— О порноиндустрии!

— Я немного задумалась.

— Немного?

— Я же сказала тебе, что устала.

— Желание спать не может повлиять на умственные способности человека.

— Не делай из меня идиотку лишь потому, что я не следила за нитью дискуссии. Мне это неприятно. Ты постоянно твердишь, что я глупая.

— Напротив. Я постоянно стараюсь развить у тебя веру в себя, убедить иметь собственное мнение и не бояться высказывать его публично. Я всегда утверждал, что ты умна и проницательна, разбираешься даже в сфере международных отношений, хотя и не имеешь докторской степени. Ничего тебе не напоминает?

Ирина опустила голову. Действительно, знакомые слова. Лоренс неоднократно бросал на нее многозначительные взгляды за ужинами в обществе его коллег, призывая свободнее выражать свое мнение.

— Да, ты всегда мне помогаешь, — заключила она.

— Так почему ты все воспринимаешь в штыки? — расхрабрился Лоренс.

— Не знаю. — Она и сама этим озадачена. Она не понимала, почему, имея такую мощную мотивацию не раскачивать лодку, постоянно провоцирует конфликт? В то время как намеревалась весь вечер не привлекать к себе внимания, ведет себя глупо, говорит раздраженно, чем вызывает настороженность Лоренса. Она хочет, чтобы он узнал? Или пытается навязать ему салонную игру, как говорил Боттичелли: «Я известный человек, мое имя начинается с большой буквы «А».

Ты чувствуешь себя измотанной?

(Сегодня вечером? Только душевно.)

Но ты женщина.

(Пожалуй, даже слишком женщина.)

Где ты была вчера до пяти часов утра?

(Только «да» или «нет». Вопрос некорректный.)

Некорректный? И ты говоришь о корректности?

Может быть, Лоренсу предстояло набросить петлю ей на шею и выступить в роли палача, но он никогда не смог бы допустить мысли, что она стала П-О-Д-Л-О-Й И-З-М-Е-Н-Н-И-Ц-Е-Й.

Вечернее шоу закончилось. Словно оскорбившись ее неспособности воспринимать детали разворачивающихся в фильме событий, экран потух, Лоренс больше не интересовался ее мнением — он просто выключил телевизор. «Включи!» — пронеслось у нее в голове. Она готова была продолжать смотреть телевизор часами, хотя обычно он раздражал ее пустой болтовней. Вместо того чтобы отправиться в спальню, Лоренс опять опустился на диван; сложенные на коленях руки означали, что он хочет поговорить. Ирина старалась хранить равнодушное молчание, позволив чуть растянуть губы в улыбке, хотя совсем недавно была поглощена только собой. Всем своим видом она пыталась выразить мысль: «Я рада, что ты дома» — ложь номер три, и с этим ничего нельзя поделать. Возможно, в этом была доля правды, часть ее радовалась его возвращению, но она не могла найти силы произнести это вслух.

— Ну, так какие еще новости? — наконец сказал Лоренс.

Ирина смотрела на него ослепшими глазами. Неужели он что-то заподозрил?

— Почти никаких, кроме того, что я уже рассказала по телефону. Работа, — добавила она, помолчав. — Я почти закончила работу.

— Можно посмотреть?

— Разумеется… когда закончу. — У нее не было желания показывать рисунок Лоренсу. Она мечтала сначала показать его Рэмси.

Сдавшись, Лоренс встал, по лицу его было видно, что он обижен.

Они заперли дверь на цепочку, закрыли окна и задернули шторы, оба выпили витамины, почистили зубы щеткой и зубной нитью. Все эти действия повторялись ежевечерне, но сегодня казались особенно монотонными. Уставшая и вымотанная бессонной ночью, Ирина все же боялась лечь в кровать.

Лоренс разделся и аккуратно повесил вещи на вешалки. Она не могла вспомнить, когда последний раз они в исступлении сбрасывали с себя одежду, чтобы упасть на пол, задыхаясь от ощущения обнаженного тела. Впрочем, так и не должно быть, когда вы много лет спите вместе, очень глупо с ее стороны думать об этом. Всем ясно, что так бывает вначале, а они с Лоренсом уже добрались до середины. Она полагала, что до середины, но ведь жизнь нельзя пролистать, как обычную книгу, перебирая пальцами страницы. В этом случае могло бы случиться так, что в один самый обычный вечер, переворачивая самую обычную страницу, вы внезапно обнаружите, что находитесь не в середине, а в конце.

Ирина с большей тщательностью, чем вещь того заслуживала, повесила кофту на вешалку, заметив, что дырочка у ворота стала больше. Темная юбка растянулась, к счастью, вернувшись домой, она оглядела себя в зеркало и заметила расстегнутую сзади пуговицу. Тогда же она впервые за весь день расчесала спутанные волосы.

К сожалению, на душ времени не хватило, его и так оставалось очень мало. Тогда ей казалось невозможным выйти из «ягуара», а потом подняться по невыносимо крутой лестнице и ждать, когда Рэмси уедет. Ирина не могла себе позволить поцеловать его на прощание — боялась, увидят соседи.

То немногое время, что оставалось до приезда Лоренса, Ирина потратила на поглощение водки и долгое стояние в холле перед зеркалом. Она стояла, безвольно свесив руки, и разглядывала тело, словно удивляясь, что оно посмело проявить скрытые порочные желания. Теперь от ее кожи исходил компрометирующий запах, пусть это всего лишь запах ее пота.

Предательское зловоние вызывало горькие мысли.

Она стояла голая посреди спальни, но Лоренс даже не взглянул на нее. Что ж, это нормально. Они привыкли друг к другу, и обнаженное тело партнера потеряло свою привлекательность.

Внезапно Ирине стало жаль, что опыт пережитого скрыт для окружающих. Об этом никто не узнает, как и о том, как за ней подглядывал мальчишка в седьмом классе. Возможно, как и тогда, она ждала от Лоренса восторженного возгласа и, зная его рассеянность, тянула время, давая возможность хорошо себя разглядеть.

Он был в хорошей форме. Вел образ жизни солдата и тратил обеденный перерыв на занятия в ближайшем к работе спортивном зале. Широкие рельефные плечи, упругие ягодицы. Пенис даже в спокойном состоянии сохранял более чем внушительный размер. К сожалению, ее заботливые руки способствовали отложению нескольких лишних дюймов на талии, но это она вполне могла простить, поскольку причина крылась в ее любви к пирогам. Кроме того, она снисходительно относилась к его недостаткам — плоскостопию, поредевшим волосам, — ибо они некогда заключили договор, слова которого она могла повторять, как молитву Господу: «Прости мне мои недостатки, а я уже простил тебе твои».

С годами ее грудь немного обвисла; она просыпалась с «мешками» под глазами; варикоз украсил икры иероглифами, предупреждая о приближении старости. Со временем Лоренсу придется развивать талант всепрощения.

К сожалению, он не любил выставлять себя напоказ, но стоило ему хотя бы выпрямиться, и всем становилось ясно, что перед ними подтянутый мужчина с отличной для сорока трех лет фигурой. Многие женщины в возрасте Ирины уже давно были вынуждены видеть совсем другое: округлившиеся животы, покатые волосатые плечи, лысины и плеши вкупе с двойным подбородком. Ей повезло. Очень и очень повезло.

Почему же она не чувствует себя счастливой?

— Почитаем? — спросила она с надеждой.

После десяти дней разлуки он обязан был отказаться. После того как они не виделись десять дней, он должен обнять ее и прижаться губами к шее.

— Конечно, — ответил Лоренс. — Несколько минут можно.

Ирина не представляла, что возможно так быстро переключиться с «формирования нации» на «Конец благоденствия». Она бы на его месте отчаянно хваталась за томик «Анны Карениной» или дешевый триллер. Будни Лоренса были чрезвычайно сухими, похожими на обугленный тост, Ирина не понимала, как можно провести всю жизнь в обсуждениях формирования очередной нации. Сама она не была человеком серьезным. Жаль, что Лоренс всегда ко всему относился с завидным спокойствием. Он никогда не питал ненависти к Джеймсу Элрою, Карлу Хайасену или Патрику Джейку О’Рурку. Даже начав работать в «Блю скай», он контролировал себя во всем. И ради чего?

Ирина устроилась на соседней подушке с «Мемуарами гейши». С этой книгой она сможет скоротать время. Лоренс никогда бы не захотел прочитать роман, где речь идет о слабости, покорности и рабской зависимости. Ведь в ней нет ни слова о преодолении себя, борьбе с недостатками, а мистер Мозговой центр гордился тем, что мальчишка, выросший в Лас-Вегасе, смог взлететь столь высоко, словно «Феникс, возрожденный из пепла». В этой истории речь шла именно о недостатках, более того, даже об их приумножении. Ирина скоро поняла, что в книге, пожалуй, даже слишком обнажалась природа женщины.

Они лежали не касаясь друг друга. Устраиваясь поудобнее, Лоренс положил правую ногу рядом с ее левой, и она чуть отодвинулась, чтобы восстановить дистанцию. Ирина перелистнула всего несколько страниц, как пара из гостиной появилась вновь прямо посреди страницы. К счастью, Лоренс выключил свет, когда Ирина пыталась вникнуть в смысл очередного предложения.

В их отношениях многое строилось по одной формуле. Лоренс уверял, что все пары занимаются этим каждый раз по одному и тому же сценарию, несмотря на то что «вначале» все было очень бурно. Ирина не представляла, на основании чего он пришел к такому выводу. Человека, придерживающегося собственных правил жизненного устройства и способного часами говорить о выборах, сложно представить ведущим задушевную беседу с коллегами за стаканом виски. «Вы всегда с женой используете одну позу в сексе?» Тем не менее, скорее всего, он прав. Зачем выдумывать новые трюки, когда поле для деятельности все равно ограниченно. Когда погружаешься в… — Ирина боялась даже мысленно произнести слово «рутина» — череду хорошо выверенных и привычных действий, согласитесь, будет странно, если внезапно ваши губы потянутся к чему-то, чего никогда не было в программе. «Что такое? Почему ты это делаешь?» Уже не просто странно, но и тревожно. В эту ночь Ирина меньше всего желала тревожной обстановки.

Кроме того, она не против раз за разом повторяющихся действий; монотонность она не считала проблемой. (До прошлой ночи. По крайней мере, ей так казалось. Что же касается ее легкой неудовлетворенности, то восполнение всегда можно отложить на неопределенный срок, отсрочить, чтобы обязательно вернуться. К тому же разве она не испытывала оргазм каждый раз, когда они с Лоренсом занимались любовью, — как много женщин могут сказать то же самое?) Если проблема не в этом, то в чем же?

Ирина привычно повернулась на правый бок, Лоренс, как всегда, поступил так же, обнял ее левой рукой за талию, прижав колени к ее согнутым ногам. Со стороны их тела напоминали букву Z, обозначавшую сон в комиксах. Сейчас они пошлют друг другу им одним понятный сигнал — протяжный зевок и проклятия в адрес трудного дня, — означающий, что оба настроены только на сон.

Но все же Лоренс отсутствовал десять дней, поэтому провел рукой по ее бедру.

— Все в порядке? — прошептал он. — Ты говорила что-то о рыбе.

Ирина едва не сказала все, что было у нее на уме, но сдержалась, однако и остаться равнодушной к вниманию Лоренса она не могла. Ведь это станет своего рода подтверждением, что с ней что-то не так. Она должна вести себя естественно.

— В порядке, — прошептала она. (Ложь номер четыре, огромная ложь.)

Чтобы доказать серьезность намерений, Ирина взяла ладонь Лоренса, блуждавшую, словно потерянная, по ее бедру, и положила себе между грудями. Рука легла, как вколоченный посредине брус. Близость его тела не будила в ней неуемную страсть, но соприкосновение с мускулистым торсом давало ощущение внутреннего покоя и комфорта. Сейчас же Ирина неожиданно почувствовала себя в ловушке. Лоренс несколько раз подался вперед, упираясь пенисом ей в поясницу (именно в место ушиба о бильярдный стол), — будто ткнул пальцем в болезненную точку.

Это было ужасно! Что же она наделала?

Все же, если бы Лоренс делил с ней постель только для того, чтобы использовать ее ноги как подпорки, рассматривал каждое проникновение в ее тело как попадание в капкан, а ее вежливый стук в дверь, за которой крылось сексуальное удовлетворение, считал назойливым, будто жужжание, навязыванием, она бы давно высохла изнутри, превратившись в сморщенную изюминку.

С привычной ловкостью и без протестующего шевеления Ирины Лоренс вошел в нее сзади. Акт по взаимному согласию, под выверенным углом. Впрочем, возможно, Лоренс предпочел бы не один такой угол. Прежде чем правила окончательно устоялись, они перепробовали все известные позы. Ирине стало не по себе — ничто не заставляло их избирать именно эту и придерживаться ее по сей день. Выбор единственного способа для занятий любовью был не случайным или сделанным под влиянием момента, как произошло с темной юбкой и поношенной белой кофтой, в которой ей пришлось отправиться вчера на ужин, поскольку это уже было надето. Они занимали эту позицию на протяжении девяти лет, хотя она должна была давно воспротивиться, впрочем, сейчас, как ни трагично, уже поздно что-либо менять.

Она спасовала перед слабостью Лоренса, настоящей слабостью, а не которую он таковой считает — страхом иметь неразвитые грудные мышцы и вынужденную капитуляцию в споре об Ирландской республиканской партии.

Она обратила внимание на их весьма странный вариант близости: он не предполагал поцелуев. Они даже никогда не смотрели друг на друга. Лоренс видел лишь ее нечеткий из-за отсутствия освещения профиль, а Ирина всегда смотрела в стену. Она никогда не вглядывалась в эти карие глаза, по которым могла бы понять, смогла ли дать то, о чем они молили. В квартире на Западной Сто четвертой улице они зажигали свечи, а сейчас в спальне всегда было темно, словно безразличия на их лицах было недостаточно и его требовалось подчеркнуть.

Ирония заключалась в том, что Лоренс действительно любил ее, но любовь его была для нее чрезмерна. Он любил ее так, что становилось страшно, но никогда не смотрел ей в глаза во время секса, словно это было равносильно взгляду на солнце. Через пару минут, действуя по приказу внутреннего командного голоса, Лоренсу удалось достигнуть самых высот. Его ритмичные движения были не всегда верными — не всегда совершенно верными.

Впрочем, в этом соитии было бы нечто загадочное, если бы клитор был устроен по-другому. Мужчине трудно заставить женщину достичь оргазма, касаясь кончиками пальца ее клитора, это требует такого же мастерства, как у тех ребят из района в центре Лас-Вегаса, способных написать имя на рисовом зернышке. Один миллиметр влево или вправо сравним с расстоянием от Зимбабве до Северного полюса. Неудивительно, что многие любовники времен ее юности, уверенные, что подошли близко к водопаду Виктория, оказывались скованными ее арктически холодным безразличием.

Неумение преодолевать расстояние шириной в волос могло привести не к наивысшему блаженству, а к ослепляющей боли. Как может человек приближаться к такому стратегически важному узлу, не имея о нем четкого представления? Ирина благодарила судьбу за то, что она не мужчина и ей не придется иметь дело с этим загадочным и тонко чувствующим органом размером меньше дюйма, систему работы которого точно не знает даже женщина. Не имеет смысла пытаться корректировать действия, когда весь проект изначально обречен на провал, впрочем, Лоренс, к ее удивлению, был сведущ в этом деле.

Сегодня Ирина никак не могла настроиться на нужную волну. Очень много сил приходилось затрачивать на сдерживание слез. Правда состояла в том, что она боролась за удовлетворение. На этот раз его палец был слишком низко, фатально низко, все это казалось неправильно и недопустимо. Однако, если она не испытает оргазма, а Лоренс это сразу поймет, в его голову могут проникнуть подозрения, что во время командировки в Сараево с Ириной что-то произошло.

То, что она решила сделать, было еще хуже того, что уже совершила, — дьявольская уловка.

Ирина предалась фантазиям. Она представляла, как мог бы делать это другой мужчина и даже, в чем она не призналась бы никому, женщина. В конце концов, в мире существует лишь два пола, поэтому человек должен использовать все, что предоставляется в его распоряжение. Прежде все эти фигуры не имели лиц, были похожи на манекены без голов. Воображение никогда не рисовало образ конкретного мужчины, существующего в реальной жизни, у которого был телефон и адрес, мужчины, предпочитавшего горячее саке и носившего черный шелковый пиджак. Стройного высокого мужчину с серьезными глазами, тонкими губами, за которыми скрывалось неизведанное, и познание этого сравнимо с исследованием парижских катакомб.

Ирине казалось, что прошлой ночью она не целовалась с этим мужчиной, а проникла внутрь его вся целиком. Его рот был похож на целый мир, огромный мир, познание которого вызывало такие же эмоции, как возможность впервые взглянуть на каплю водопроводной воды в микроскоп, открывая множество невидимых ранее фантастических созданий, или наблюдение за звездным небом, казавшимся невооруженному глазу темным полотном, а сквозь телескоп являющим россыпь светящихся звезд.

Но они ведь только целовались. Почему незначительность преступления не избавляла Ирину от чувства вины? Юбка перекрутилась, но оставалась на ней. Кофта ползла вверх, но его руки не были допущены выше. Впрочем, он и не стремился. К чести Рэмси стоит заметить, что он стремился только остановиться.

Ирина должна была поступать так же, но она не пыталась или пыталась недостаточно охотно, потому что не остановилась, ведь, если вы твердо хотите чего-то добиться, это получается, верно? Обязательно получается. Она не вытащила его рубашку из брюк, чтобы прижаться губами к горячей груди. А ей так этого хотелось, что казалось невозможным остановить свою мысль, беспринципную мысль, и страстное желание наверстать упущенное. Она не расстегнула его ремень с тяжелой пряжкой, как и пуговицу, не попыталась заставить язычок молнии съехать вниз, минуя зубец за зубцом. «Мы не можем этого сделать», — произнес он, вопреки очевидному, поскольку они уже могли все. Это заключение — «мы не можем» — осталось, к их позору, по некоторым пунктам лишь теорией. Позже, когда боги уже посмеялись над мужчиной, не нашедшим в себе силы сделать то единственное, что он обязан был сделать, Рэмси произнес: «Я хорошо отношусь к Лоренсу!» Затем он, застегнутый на все пуговицы, прижался к ее бедру, видимо давая понять, что, будь у него возможность, он готов выполнить желаемое.

Все же у них не было секса, верно? Это было бы неправильно. Но она хотела. Хотела секса с ним. Хотела его больше, чем любого другого мужчину в жизни. Она хотела заняться именно сексом, а не «любовью». Это все, о чем она могла думать, вцепившись зубами в наволочку. Она умирает от желания переспать с ним. Она знает это. И чувствует. Чувствует. Это ее единственное желание — трахаться с ним. Вся она, все ее тело мечтает только об этом. Не один раз, а много, трахаться еще и еще. Она готова на все, готова отказаться от чего угодно, чтобы только трахаться с ним. А если он откажется, она готова умолять его, умолять на коленях…

— Ого! — сказал Лоренс.

Мокрая от пота, задыхающаяся, Ирина не сразу смогла отогнать видение взрыва, возникшего перед глазами. Лоренс был внимательным партнером, действовавшим по принципу «женщин всегда надо пропускать вперед». Но сейчас давно настала и его очередь, чего Ирина не заметила.

— Похоже, ты очень по мне соскучилась, — прошептал он, делая последний толчок.

— М-м-м.

Не найдя успокоения, она не смогла провалиться в сон даже под храп Лоренса. Он никогда не должен узнать ее тайну этой и прошлой ночи. Но Ирина никак не могла разобраться в чувствах, что свели ее с ума вчера в доме на Виктория-парк-Роуд, и сегодня, несколько минут назад в собственной постели. Не связано ли это с теорией «умственной доброты»? Все решится на Страшном суде, когда с позором придется принять обвинение не в какой-то одной мелкой краже, а увидеть всю свою жизнь, прокрученную перед глазами, как кинопленка, от рождения до самого ухода.

До сегодняшней ночи Ирина никогда не представляла себя занимающейся сексом с другим мужчиной — реальным, знакомым. Мало того что она целовалась с другим, пока ее мужчина был в командировке, так еще и трахалась с ним. Не стоит пытаться выгородить себя. Она наставила рога Лоренсу в его собственной постели.

Теперь ничто не сможет быть по-прежнему. Какими глупыми кажутся переживания о «вандальном» разрушении блюда с сашими «делюкс», когда следующей ночью она хладнокровно перечеркнула девять лет совместной жизни.

Из-за единственного поцелуя главное достижение ее жизни рухнет на пол и разлетится на миллионы кусочков, как все те вазы и хрустальные кувшины, выскользнувшие из ее неловких рук в детстве. Она и в сорок два такая же неуклюжая. Впрочем, сейчас она стала еще хуже, поскольку поступала так намеренно. Правосудие никогда не заставляет себя ждать.

Она смотрела на расслабленное лицо Лоренса, лежащего на соседней подушке, и душу сковывал лед. Как слон в посудной лавке, она разнесла вдребезги не только их союз, но и собственное сердце.

Взрослая женщина обязана иметь силы вовремя остановиться. Во взрослой жизни каждый поступок должен быть тщательно осмысленным. Она же прыгнула без оглядки и все испортила. Жизнь скоро помашет ей на прощание. Но даже сейчас, называя себя эгоистичной, своевольной, презренной, недостойной любви такого умного и доброго человека, как Лоренс, она видела перед глазами черный кожаный ремень и шелковый пиджак.

Все сорок два года Ирине нередко приходилось иметь дело с последствиями своих поступков. Ей не удалось избежать наказания за спрятанные прямо перед концертом пуанты сестры. Когда в Колумбийском университете, указывая в чеке сумму ее жалованья, случайно приписали лишний ноль, ей пришлось взять кредит под двадцать процентов и возвращать все до последнего цента, когда ошибка была обнаружена. Ей приходилось пожинать плоды, ставшие следствием предательства, переживать боль от каждой грубости в свой адрес, смотреть на плохо подготовленные к печати иллюстрации, ставшие достоянием всех читателей. Разумеется, глупо надеяться повернуть время вспять — не то что годы или месяцы, но даже день. Вот они вновь склоняются над столом для снукера, Рэмси показывает ей верный угол удара.

Перед тем как провалиться в сон, Ирина видела, что смотрит в его полные искушения глаза и отходит в сторону.

2

Для Ирины это была волшебная симфония звуков: короткий звонок, резкий скрежет металла, лязг запоров, открывавших Сезам. Легкое трение деревянной поверхности о ковер. Приглушив звук голоса Шон Колвин, Ирина насторожилась.

Свернувшись в кресле, она несколько раз попусту приподнималась, привлеченная звуком шагов соседей, проходящих мимо двери квартиры. Наконец послышалось то, что невозможно было счесть ошибкой, не уловить в каждом новом маневре решительное утверждение превосходства и неоспоримую уверенность в своем праве. Это были неслышимые простому уху всплески волн семейной жизни: по-павловски стремительные и затяжные взлеты души от осознания приближения любимого.

— Ирина Галина!

Стена мешала ему разглядеть ее легкую улыбку, хотя он еще увидит, и не одну. Только Лоренс способен так комично искажать ее полное имя. Галина Уланова была примой Большого театра в 1940-х годах, хотя плие Ирины (до той поры, пока мать не прекратила попыток сделать из нее балерину) не были достойны имени тезки. Она ненавидела свое имя до тех пор, пока не привыкла к его шутливому, а впоследствии и приятному звучанию из уст Лоренса.

— Лоренс Лоренсович! — откликнулась Ирина, завершая ритуал, от которого никогда не уставала. Что же касается сардонически звучащего отчества, то оно не было выдуманным — отца Лоренса также звали Лоренс.

— Привет! — Он чмокнул ее в щеку и кивнул на стереоустановку. — Любимые слезливые мелодии.

— Да. Когда тебя нет, мне остается только рыдать.

— Что читаешь?

— Ненавистные тебе «Мемуары гейши», — язвительно ухмыльнулась она.

— Можно подумать, — фыркнул Лоренс, направляясь в сторону холла. — Что еще я ненавижу?

— Вернись!

— Я хотел разобрать сумку.

— Сволочные сумки! — В то время как Лоренс с гордостью предпочитал американский жаргон, Ирина за семь лет стала приверженцем причудливого британского сленга. — Тебя не было десять дней. Иди сюда и поцелуй меня как следует!

Несмотря на то что он все же бросил пакеты и вернулся в гостиную, выражение лица его было недоуменным, когда Ирина обвила руками его шею. Он прижался сомкнутыми губами к ее рту, но она настойчиво заставила их разжаться. Последние годы они так редко сливались в поцелуе, что на этот раз языки неловко наскочили друг на друга, напоминая ее саму, столкнувшуюся с партнером при исполнении па-де-де в десятилетнем возрасте. Лоренс отпрянул от неожиданности, и слюна едва не полилась из уголка рта — весьма неживописный момент.

— Что ты делаешь? — буркнул Лоренс.

Она предпочла сдержаться и не произносить то, чего произносить не нужно.

— Ты называешь меня женой, поэтому должен делать то, что делают мужья, когда возвращаются домой. Они целуют жен. Иногда даже с удовольствием.

— Скоро одиннадцать. — Подхватив сумку, он отправился в холл. — Ты, возможно, не захочешь посмотреть шоу.

Да, он крепкий орешек.

Когда Лоренс растянулся на диване, разумеется разобрав вещи, Ирина улучила момент, чтобы рассмотреть его лицо. По сравнению с ее собственной непроницаемой маской оно казалось искусственным. Прошлая ночь еще была жива в памяти, жива настолько, что она сама боялась этих воспоминаний. Мимолетная тень мелькнула в голове, напоминая о времени, когда сможет только смотреть на Лоренса и погружаться в трясину вины и стыда, надеясь скрыть следы. Освежающая, чистая волна накрыла бы Ирину, решись она рассказать все, но ее не покидало чувство, что они с Лоренсом что-то упустили — сейчас уже и не понять что — задолго до того, как она сдержалась вчера вечером и не поцеловала Рэмси.

Один проступок влечет за собой еще большие проблемы, как после посещения Гефсиманского сада. Но ее нежелание скрывать свои чувства может вызвать подозрения Лоренса по отношению к Рэмси. Его дружеское отношение к Рэмси, ее собственные отношения с Лоренсом занимали все мысли Ирины. Только они заставили ее поздравить мастера снукера с днем рождения, извиниться и поспешно скрыться за дверью туалета.

Удивительно, но сейчас Лоренс казался ей чужим человеком, совсем не таким, каким показался в день их знакомства. Она ощущала его внутренний дискомфорт, замаскированный самоуверенностью, правда заключалась в том, что она никогда точно не знала, что происходит в его голове. Это маска на резко очерченном лице, как театральный задник, скрывала от зрителей все, что происходит за сценой. Ирина осторожно предположила, что в нем есть нечто меланхоличное.

Вне всяких сомнений, лицо Лоренса красиво, даже более того, оно привлекательно. Оно притягивает, вызывая желание нырнуть в темные воды и утонуть. Ей было предоставлено право любоваться им, следить за внезапно омрачившей его тенью, развеявшейся с быстротой облачности на острове. Удивительно, но чем дольше вы знаете человека, тем больше поражаетесь тому, как плохо вы его знаете и знали всегда, — словно сближение способствует не лучшему познанию личности, а упрочению вашей невежественности. Насколько бы детальным она ни считала составленный портрет Лоренса Трейнера, это все больше напоминало деконструкцию. Она скорее не рисовала его, добавляя новые и новые черты, а стирала то неточное и карикатурное, преувеличенное, что искажало реальность. Он был добрым; нет, простите, жестким. Он был беззаветно предан ей; напротив, в нем было нечто в высшей степени эгоистичное. Он был уверен в себе; ох, как она могла принять то, что лежало на поверхности, тогда как в глубине души он был полон сомнений. В самом начале Лоренс был добр, внимателен, что и привело к заблуждениям. Мысленно составленный портрет Лоренса похож на карандашный набросок в ее студии, на котором за последние девять лет появилось много темных размытых пятен после постоянных подчисток. Вероятно, к восьмидесяти пяти годам она придет к выводу, что совершенно не знает, каков Лоренс на самом деле, поскольку вычеркнет все «черты характера», формирующие человека. Возможно, в определенном смысле быть загнанной в тупик есть достижение. Возможно, самый ценный итог — понять не то, как человек, проживший рядом всю жизнь, похож на тебя, а, напротив, как он не похож, и признать — мы, кстати, делаем это крайне редко, — что лежащий на диване человек на самом деле существует.

— Куда ты смотришь?

— На тебя.

— Ты и раньше меня видела.

— Иногда мне кажется, что я не помню, как ты выглядишь.

— Меня не было десять дней, а не десять лет. — Лоренс взглянул на часы. Одиннадцати еще не было.

— Ты не поинтересовался, как прошел ужин с Рэмси.

— Ах да. Забыл. — Она чувствовала, что Лоренс не забыл.

— Мы провели время лучше, чем я ожидала.

— Говорили о снукере? Думаю, я достаточно подтянул тебя в этом вопросе, чтобы ты могла поддержать разговор.

— Нет, о снукере мы вообще не вспоминали.

— Как жаль! Разве ты знакома с другими профи? Могла бы разузнать что-нибудь интересное — хоть чуточку — о Ронни О’Салливане.

— Рэмси не только игрок в снукер. Он человек. — Она намеренно выбрала слово «человек», а не «мужчина». — Ему проще общаться один на один.

Лоренс пожал плечом:

— Всем так проще.

— Нет, не всем. — Ирина видела, что Лоренс ревнует, и это вызывало смех. Лоренс ревновал к Рэмси. Лоренс относился к нему как к своей собственности, поэтому их ужин вдвоем казался нелепицей. На Ирину была возложена миссия поддерживать дружбу Лоренса и Рэмси по доверенности, но попутно она должна была получить урок: у них с Рэмси столько же общего, сколько у гвоздя и панихиды, только истинный знаток снукера, мистер Заумный фанат, способен участвовать в разговоре на равных. В свою очередь и Рэмси предстояло кое-что усвоить: Ирина мила и привлекательна, у нее красивые ноги, но она не имеет ни малейшего представления о том, как мастерски Стивен Хендри бьет в среднюю лузу. Увы, запланированное изощренным стратегом не осуществилось.

Разумеется, вечер был полон неловкостей, заставлявших Ирину нервничать, иногда она была даже шокирована, но вместе с тем заинтригована. Что же это было? Что произошло? Откуда это опрометчивое желание прижаться к губам чужого, по сути, человека? После того как Рэмси отвез ее домой — поездка прошла в полнейшем молчании, — она доплелась до квартиры, закрыла дверь на цепочку и прислонилась к ней спиной и прижала ладонями, словно кто-то пытался ворваться следом. Тяжело дыша, она убеждала себя, что напряжение, наэлектризовавшее ее до предела, постепенно спадает.

Потом Ирина чистила зубы и радовалась предстоящему облегчению, которое дарит возможность проснуться в собственной постели с осознанием того, что она не сделала ничего такого, что придется скрывать от Лоренса, не сказала того, что он сможет громогласно объявить коллегам, ничего, что давало бы повод не доверять ей в дальнейшем. Определенно, когда она протрезвеет и отдохнет, позорные фантазии о происходившем у бильярдного стола развеются и забудутся, как кошмарный сон, или покажутся глупым озорством, постыдным желанием, которое — ведь есть Бог на свете — она сможет с легкостью в себе подавить. При ясном свете дня, анализируя тот странный вечер, она придет к выводу, что должна держаться подальше от наркотиков, пить алкоголь в умеренных дозах и желать близости только с Лоренсом. За кофе она покачает головой и скупо усмехнется своим прошлым мыслям.

Однако, потягивая капучино, она вспоминала о своем поступке с восторгом и благоговейным страхом. Мыслей не стало меньше, напротив, то, к чему она раньше относилась как к легкомысленному флирту со стороны Рэмси, способному доставить ей неудобства, при детальном рассмотрении виделось более значимым и масштабным. Прошлой ночью она словно брела в тумане и, наткнувшись на каменную стену, не сразу поняла, что это не простой забор, а египетская пирамида. На что бы она ни натолкнулась вчера на Виктория-парк-Роуд по рассеянности или наивности и как бы умно и проворно ни вышла из положения, уверенно шагнув в противоположную сторону, это было нечто мощное и значимое.

Внезапно перед глазами пронеслась вся прошедшая жизнь. Тот факт, что предложение было ею отклонено, не меняет картины в целом.

Весь день ее преследовало и еще одно воспоминание. Остановившись у ее дома, Рэмси не должен был выключать двигатель, тем самым давая понять, что в три часа ночи надеется на приглашение «на кофе» (рискованное приглашение для любой женщины в Великобритании, подразумевающее, что сахар и сливки не понадобятся). Однако он заглушил мотор и сидел, кажется, очень долго — впрочем, вовсе нет, — ожидая чего-то, сложив руки на коленях. У него были изящные руки с чуть кривоватыми тонкими пальцами, подходящие более музыканту, нежели спортсмену. Они безжизненно покоились на коленях, и голубоватый налет мела вокруг ногтей предавал им трупный оттенок. Он смотрел прямо в лобовое стекло, и лицо было таким же мертвенным; возможно, он мысленно составлял список продуктов, за которыми надо заехать по дороге домой в круглосуточный «Теско». Ирина сидела рядом, не в состоянии сделать попытку выйти из машины. Нет, его задержали не те мысли. После долгой паузы оба обрели способность двигаться. Рэмси вышел из машины, а Ирина осталась ждать, когда он обойдет вокруг и откроет дверцу. Рэмси был джентльменом. Он распахнул перед ней дверцу с похоронным лицом водителя катафалка.

Рука по привычке зависла на высоте талии, хотя Ирина шла немного впереди. Доставая из сумочки ключи, она обернулась и увидела, что Рэмси стоит на мостовой, словно ступить на тротуар было для него равносильно пересечению Рубикона. Поскольку он находился в десяти футах и не делал никакой попытки приблизиться, проблема прощального поцелуя решилась сама собой. Каждый дом на обеих Джорджиан-сквер, где жили Ирина и Лоренс, был историческим памятником, и даже смену оконных рам с темных на светлые необходимо было согласовывать с Национальным трестом. (Разумеется, там отвечали отказом.) Сохраненных практически в первозданном виде улиц осталось в городе не так много, поэтому их часто использовали для декораций исторических фильмов. Рэмси стоял в свете старого уличного фонаря XIX века. Внутри горела электрическая лампочка в форме пламени свечи, чтобы не нарушать исторической достоверности. Лицо, озарявшееся с одной стороны золотистым светом и затемненное тенью — с другой, придавало ему схожесть с героем драматического спектакля; решительность и непреклонность в облике делала моложе. Высокий, худой, в темном костюме, с выражением торжественной задумчивости, он был похож не на звезду снукера, а на Томаса Харди.

— Спокойной ночи. Спасибо за ужин, — произнесла Ирина. — И за приятную компанию.

— Да, — кивнул Рэмси. Из-за большого количества выкуренных сигарет голос его стал хриплым. — Мне тоже было приятно. — Он не сдвинулся с места. — Я бы пожелал тебе без приключений добраться до дома, но, похоже, так и случилось. — Он слегка улыбнулся.

Ирина должна была вернуть ему улыбку и скрыться в подъезде, но она так не сделала. Она не могла оторвать взгляд от Рэмси. Не сдвинувшись с места, он оглянулся. В отличие от немой сцены в машине, длившейся несколько мгновений, эта задержала ее секунд на пятнадцать. Она ощущала недосказанность, но решила оставить все как есть. Навсегда.

Она повернулась к двери с решимостью человека, бросившегося к буфету за чем-то вкусным, но не вполне полезным, например лимонным кремом. Проглотив половину ложки, вы решительно закрываете крышку, ставите банку на место и запираете дверцу.

— Я хочу кое в чем признаться, — выпалила Ирина в лицо Лоренсу.

Появившаяся в нем настороженность напоминала о том, что он любит, когда все хорошо, спасибо, никакие «признания» ему не нужны, по необходимости он готов даже принять ложь за правду. Трудолюбивый человек, он во многом проявлял невероятную лень.

— После ужина… — продолжала она робко, — ох, тебе не понравится то, что я скажу…

— У нас есть что-то общее?

Ирина рассмеялась:

— Я люблю «Мемуары гейши» и суши. А ты нет. Так вот, ужин закончился довольно рано. — Он закончился совсем не рано. Ирина терпеть не могла привычку Лоренса вдаваться в незначительные детали, когда речь идет о важных вещах. — Рэмси предложил покурить травку. Я не знала, что ответить, и согласилась.

— Но тебе же это не нравится!

— Я, как всегда, растерялась. Потом, я не так часто это делаю. Иногда можно себе позволить.

— Где?

— Что — где?

— Где вы курили?

— Разумеется, не на улице в Сохо. Мы поехали на Виктория-парк-Роуд. Я там не раз бывала. С Джуд.

— Они развелись.

— Спасибо, я знаю.

— Значит, на этот раз ты была без Джуд.

— Какая разница! Я сделала две затяжки, а Рэмси стал играть фрейм за фреймом, не обращая на меня никакого внимания, а потом привез домой. Мне казалось, тебе будет интересно узнать. Впрочем, я не сомневалась, что ты назовешь меня безалаберной.

— Ты действительно поступила безалаберно.

— Спасибо. Повторять было не обязательно. — Она хотела сказать ему что-то еще, но, как и с блюдом сашими, у нее не было выбора.

— Черт, я не хочу пропустить самое начало. — Лоренс схватил пульт.

— До начала еще пять минут. Да, чуть не забыла! — Ирина встала. — Я же испекла тебе пирог! Хочешь кусочек? С начинкой из ревеня. Кажется, получилось восхитительно!

— Не знаю, — сказал он, глядя на нее так же пристально, как и она всего несколько минут назад. — Я перекусил в самолете…

— Ты проводишь достаточно времени в тренажерном зале. К тому же у нас праздник.

— По какому поводу?

— Твоего возвращения домой.

— Что с тобой сегодня? Ты такая… взбудораженная. Уверена, что наркотик уже не действует?

— Что странного в том, что я рада твоему возвращению?

— Слишком рада. Уже поздно. Обычно ты не так активна.

— Ты устал? — ласково спросила по-русски Ирина.

— Совершенно вымотался. — Глаза Лоренса стали круглыми. — Ты пила?

— Что ты, ни капли! — обиженно ответила она. — Кстати, о каплях, хочешь пива?

— Не понимаю, к чему ты клонишь, но одну бутылку, думаю, выпью.

Проанализировав свое состояние с целью обнаружить последствия злоупотребления алкоголем накануне, Ирина налила себе полбокала белого вина. Она достала пирог, который за день стал только лучше, и отрезала идеально ровный кусок, какой украсил бы и витрину «Вулворта». Ей самой следовало бы воздержаться, так получилось, что весь день она что-то жевала. Однако бессчетное количество кусочков сыра чеддер не смогли утолить ее зверский аппетит, поэтому она решительно отрезала изрядный кусок розоватого шедевра, увенчав шариком ванильного мороженого. Кусок, предназначавшийся Лоренсу, значительно меньший по размеру, она украсила шариком ледяного шербета, чтобы он не думал, будто она считает его толстым.

— Красный! — воскликнул Лоренс, когда она поставила перед ним тарелку и бутылку эля.

— Это означает «красный», дурачок, — с улыбкой произнесла Ирина. Она любила слушать, как Лоренс произносит русские слова. Может, по той причине, что по натуре он был человеком резким и мягкость и лояльность были его ахиллесовой пятой. У Лоренса не было ровным счетом никаких способностей к русскому языку, и доктор наук смиренно признавал ее превосходство. — «Красивый». Ты хотел сказать «красивый»? Красная площадь, да?

— Конечно красивый. Да. Красивый пирог. — Ирина одобрительно кивнула, оценив, что он помнит слово «пирог». — Или моя красивая жена.

Они не были официально женаты, и каждый раз, когда Лоренс произносил слово «жена» — на русском оно звучало особенно нежно, она таяла от счастья быть кому-то нужной. Лоренс был суеверен в некоторых вопросах, и она относилась к этому с пониманием. Иногда, стараясь слишком крепко сжать что-либо, вы рискуете попросту раздавить предмет.

Тем не менее, когда в фильмах герой, лежа на носилках, восклицает: «Это моя жена!», на глазах у нее выступали слезы. Фраза «Это мой мужчина!» никогда бы не показалась ей сентиментальной.

Отломив кусок пирога, Ирина вздрогнула от ощущения, что в мире все хорошо — в ее мире, который только и имел сейчас значение. Сливочная начинка была идеально сбалансирована между терпким и сладким, представляя восхитительный контраст текстур с хрустящей корочкой. Вечернее шоу начиналось. Гостем в студии была Жермен Грир, умная женщина, немного постаревшая, но по-прежнему привлекавшая классической красотой. Она была известной феминисткой с хорошим чувством юмора, твердо и уверенно заявлявшая о своих взглядах, но не желавшая засесть занозой в каждой заднице. Кроме того, эта пятидесятилетняя писательница излучала внутреннюю мудрость и теплоту. Жермен давала Ирине повод гордиться своим полом и силы с надеждой смотреть в будущее.

Из окна дул ветер той редкой идеальной температуры, заставив Ирину задуматься, а потом и выбросить из головы мысль о том, когда последний раз ей было не слишком жарко и не слишком холодно. Она верна Лоренсу. Он дома. Они счастливы.

Уплетая пирог, она думала, почему счастье — с трудом определяемая в конкретный момент величина. Ощущение полнейшего удовлетворения обязательно должно существовать в настоящем, без всевозможных спутников и показаний влияния планет. Обычно человек начинает ощущать счастье в тот момент, когда оно ускользает. Это величина, распознаваемая лишь в ретроспективе. Неуловимая, получающая точное определение спустя достаточный отрезок времени.

Сейчас она не намерена оставаться мрачной, давая понять, что не ценит возвращение Лоренса, точные комментарии Жермен о фильме «Ночь в стиле буги» и восхитительный пирог с кремом. Она рассудила, что в современном мире так много войн, что наверняка постоянно увеличивается дефицит привлекательных мужчин, пирогов и мест, где можно поймать Би-би-си. Но в каждом саду бывают и сорняки, Ирина не испытывала необходимой ей уверенности. Ее надежда на счастье могла быть в одно мгновение сметена будущим, способным ее уничтожить. События прошлой ночи были самыми интересными в ее жизни на протяжении довольно долгого времени, и единственным человеком, с которым ей хотелось поговорить об этом, был Лоренс — единственный, с кем она это обсудить не могла. Это казалось ей совершенно неправильным, хотя, вероятно, на самом деле таковым не являлось. Установка никогда не поднимать панику была, пожалуй, единственной их с Лоренсом общей чертой. Ирина сама не любила неожиданные признания — чужие, разумеется, — и тоже любила, когда все хорошо и спокойно. Право заявить с трагическим лицом, подобающим моменту: «Вчера я чуть не поцеловала Рэмси; не поцеловала, но страстно этого хотела. Думаю, нам надо обсудить, почему у меня возникло такое желание», требовало от нее такой подготовительной работы на протяжении прошедших девяти лет, на которую она не была способна. Она не подстелила солому для столь откровенных признаний на ложе их отношений, чтобы теперь не опасаться угодить на голые доски. То, что ей предстояло, тоже начиналось на букву «л» — лгать. То, что они не могут спокойно обсудить произошедшее с ней прошлым вечером, казалось Ирине страшной потерей чего-то важного в отношениях. Она разглядела коварную связь между тем фактом, что это вообще произошло, и тем, что они не могут говорить на эту тему.

— Программа обещает быть интересной, — сказал Лоренс. — Впрочем, тебя это не увлечет.

— Почему? Считаешь меня ханжой?

— Нет, но порно все же не для тебя.

— «Ночь в стиле буги» вовсе не похож на порнофильм. Он будет показан с возрастными ограничениями.

В указании ограничений просматривалась очевидная ошибка, поскольку именно оно и привлекало, побуждая нарушить запрет. Одно дело сказать: «Считаю, вам это не подходит», и совсем другое: «Запрещено!»

— Выходит на следующей неделе. Давай сходим! Знаешь, — Ирина встала и выключила телевизор, — расскажи мне лучше о конференции.

Лоренс пожал плечами:

— Одни банкеты. За исключением возможности посмотреть Сараево, пустая трата времени.

— Это ты говоришь о каждой конференции. Что вы обсуждали?

В глазах Лоренса появилось удивление.

— Все, что касается «формирования нации» и полиции. Если негодяям — или негодяям в прошлом, есть и такие — дать власть и оружие или закрыть глаза на то, что у них до сих пор есть власть и оружие, все это чревато серьезными последствиями. Понимаешь, если демократия навязана извне, а не стала результатом органичных изменений, то, какую конституцию и закон ни вдолби им в голову, стоит только отвернуться, и все станет так, как было. Босния сейчас озадачена вопросом, как НАТО их вытащит. Создавать государственные институты лишь на основе присутствия иностранной силы все равно что накрыть и сервировать стол, а потом думать, как вытащить скатерть, не разбив посуды.

Ирина частенько отключалась, когда Лоренс начинал рассуждать о международных отношениях. Он сказал бы, что «все пары делают это», имея в виду, что в семейной жизни часто приходится терпеливо слушать уже много раз слышанное. На этот раз Ирина слушала внимательно и была вознаграждена. О, ей не было никакого дела до Боснии, в царящей там неразберихе она ничего не понимала. Но Лоренс умел переходить к самому важному, а главным в его работе был, несомненно, он сам.

— Какой яркий оборот.

— Спасибо. — Лоренс смущенно опустил глаза. Ирина могла бы чаще делать комплименты. Ему дороги даже два слова одобрения, а ей они ничего не стоят.

— Там была Бетани?

На лице Лоренса появилось озадаченное выражение, словно он пытался перебрать в памяти всех гостей, хотя по телефону говорил ей, что приглашенных было немного.

— Э… да.

— Во что она была одета?

— Как я мог запомнить?

— Полагаю, вещей было мало.

— Полагаю, она была размалевана, как ты обычно говоришь.

— Настанет день, когда я заставлю тебя признаться, что ты считаешь ее привлекательной.

— Нет. Никогда. Слишком вульгарная. Не в моем вкусе.

Одна из сотрудниц института, Бетани Андерс, была шлюха с мозгами. Миниатюрная и почти всегда с ног до головы одетая в черное, она носила слишком короткие кожаные юбки с сапогами, любила ажурные чулки, воротники-«хомуты» и даже холодной зимой надевала блузки без рукавов, чтобы продемонстрировать скульптурные плечи. Лоренс был прав, Бетани выглядела вульгарно из-за обилия косметики и полных ярких губ. Несмотря на то что по улицам города бродит множество таких кошечек, в «мозговом центре» работало слишком мало женщин, и большинство из них предпочитали строгий стиль в одежде. В Черчилль-Хаус Бетани, несомненно, выделялась. Именно благодаря Бетани, чье имя Ирина всегда подчеркивала, Лоренс получил в разработку проект, за который никто больше не хотел браться. Железный занавес пал, а центр был переполнен специалистами по русской политике. (С падением Советского Союза Ирина ощутила понижение статуса. Она скучала по тому чувству постоянно присутствующей опасности.) Желая не только удержаться на плаву, но и отличиться, Лоренс штудировал книги об Индонезии, Стране Басков, Непале, Колумбии, Западной Сахаре и курдском регионе Турции и Алжире. Писавшая много о Северной Ирландии, Бетани научила его всему, что знала сама, поскольку для всех остальных в Черчилль-Хаус предмет ее работы в эпоху великого оптимизма Клинтона казался скучным, ненужным и тривиальным. Если у Лоренса есть желание продолжать заниматься темой терроризма, ему никто не запрещает.

У Ирины были дурные предчувствия по поводу решимости Лоренса взяться за работу, но в большей степени они касались чрезмерной опеки Бетани. По крайней мере, доктор Сука, как называла ее Ирина, вызывала в ней ту степень ревности, что равносильна развлечению. Стойкий Лоренс Тернер был из тех мужчин, что предпочтут скорее остаться, чем покинуть дом, в котором надежно и спокойно. А Ирина была тем самым домом.

— Мне кажется, ты ей нравишься, — язвительно заметила Ирина.

— Чепуха. Она флиртует даже с фонарным столбом.

Лоренс обладал блистательным интеллектом, но сексуальные возможности его были скромными — отсюда и хронически плохая осанка. Как ни старалась, Ирина так и не смогла добиться, чтобы он стал привлекательным в глазах других женщин, что казалось ей чрезвычайно волнующим. Если бы время от времени у него появлялось желание встряхнуться, то тогда она была бы не единственной…

— Пойдем в спальню, — провозгласила Ирина, собирая тарелки.

Лоренс взял стаканы, последний глоток вина стал символом возобновления воздержания.

— Но я не видел твою новую работу!

— Ах да, я хотела тебе показать.

Наивысшим наслаждением в работе для Ирины был момент представления ее Лоренсу. Отложив посуду, оба направились в ее студию.

— Ты ведь помнишь, о чем проект? — спросила она. — «Увидеть Красный мир»? Маленький мальчик живет в мире, где все голубое. Однажды он встречается с путешественником, пришедшим из мира, где все красное, и теряет покой. Разумеется, в конце они создают Фиолетовый мир. Незамысловатая история, но для иллюстратора просто мечта. Сегодня я закончила Красный мир.

— Бог мой, эти голубые краски великолепны. Напоминают Пикассо.

— Ну, это уж слишком, — смущенно пробормотала Ирина. — Хотя было непросто получить такое множество оттенков с помощью карандаша. Сейчас модно использовать те же инструменты, что используют дети, — фломастеры, карандаши, — чтобы показать, что и они могут так нарисовать.

— Вряд ли. — Не наделенный художественными талантами Лоренс всегда с восторгом относился к мастерству других.

— Вуаля. — Ирина перевернула страницу. — Красный.

— Ого!

Сегодня что-то произошло. Манера отличалась от работ недельной давности, словно рисунок был выполнен другой рукой. Путешественник из Красного мира освободил таившиеся внутри силы. Окруженная ореолом цвета индиго с тонкой полосой розового, высокая худощавая фигура шокировала. Даже пугала.

— Ты молодец, — с чувством произнес Лоренс. — Я бы очень хотел, чтобы ты работала с писателями, равными тебе по степени одаренности.

— Текст немного давил на меня. Возможно, мне бы даже понравилась идея, если бы в нем речь шла только о цветах. Я, как ребенок, завороженно смешивала краски, и получился по-настоящему новый цвет. Но меня не покидало чувство, что этот проект получил воплощение только благодаря смешению цветов в конце.

— В смысле, будем трахаться друг с другом и получим фиолетовых детей, так?

— Приблизительно.

— Вот здесь… — Лоренс изучал плод ее сумасшедшего дня; похоже, она была чем-то одержима. — Этот рисунок заметно отличается от голубого. Другие линии, стиль… — Да, Лоренс не был критиком. — Это ненормально. Разве так должно быть? Они не смотрятся вместе.

— Возможно. Но я лучше перерисую первый, чем выброшу второй.

— Ты настоящий талант. — Он погладил ее по голове. — Мне никогда так не нарисовать.

— Ну а я ничего не смыслю в «формировании нации», так что мы квиты.

Мама была бы довольна: подготовка к уединению была проведена с точностью хореографической композиции. Однако Ирина подумывала добавить к плавным движениям вальса нечто бодрящее, похожее на ча-ча-ча.

Готовясь к этому заранее, она навела порядок в спальне. Прошлым вечером она была так возбуждена, что побросала вещи на кресло. Взглянув на них утром, изуродованно смятых, она почувствовала отвращение. Принюхавшись, ощутила исходящий от юбки стойкий запах сигарет и бросила ее в корзину с грязными вещами. Дырочку на кофте уже не починить, поэтому она отправилась в мусорное ведро. Убирать вещи было так же приятно, как долго принимать душ, очень долго, пока с водой не стекла с нее вся внутренняя грязь.

Они разделись. К счастью, обнаженные тела друг друга уже не вызывали грубую похоть, скорее приятное волнение от предстоящего наслаждения. Именно поэтому ей казалось странным желание Лоренса сразу забраться в постель. Сердце забилось сильнее. Почему тщательно обдуманное предложение, которое она собиралась озвучить, стало казаться радикальным?

— Почитаем? — предложил Лоренс.

— Н-нет. — Она уже лежала рядом. — Не стоит.

— Ладно. — Он потянулся к выключателю лампы.

— Подожди, не выключай пока свет.

— Хорошо. — На лице возникло то же возмущенное выражение, когда она попросила поцеловать ее «как следует».

— Я подумала… пока тебя не было, я много думала. Может, попробуем что-нибудь новое?

— Новое в чем?

Ирина сразу почувствовала себя глупо и пожалела, что начала этот разговор.

— Ну, ты знаешь — в сексе.

— А что тебя не устраивает в том, что было раньше?

— Ладно. Все хорошо. Все устраивает.

— Так зачем же менять? Ведь тебе нравится?

— Очень! Давай забудем. Не думай о том, что я сказала.

— Ну… а что ты хотела изменить?

— Я всего лишь подумала, может, нам попробовать что-то новое. Например, повернуться лицом друг к другу. — Все было устроено ради того, чтобы заглянуть ему в глаза, но теперь Ирина была так смущена, что не могла смотреть на Лоренса, а они ведь еще даже не приступали к сексу.

— Ты о миссионерской позе? — неуверенно спросил Лоренс.

— Возможно, если ты так ее называешь. — Грудной голос Ирины стал тонким и скрипучим.

— Но много лет назад ты сказала, что миссионерская поза неудобна для женщин, именно она стала причиной того, что женщины вообще отказываются от секса. Она не создает трения в нужном месте. Помнишь? Это твои слова.

— Да, не создает, ох — ну, ты понимаешь, мне нужно немного помогать.

— А мне, как ты понимаешь, проще оказать эту небольшую помощь сзади.

— Верно. Знаешь, давай… Все в порядке. Давай оставим все как есть.

— Но тебя что-то тревожит. Это связано с позой в сексе?

Разумеется, ее что-то тревожило. Например, то, что восемь лет не видела его лица во время близости, но произнести это вслух она не могла. Ирина видела, что разговор расстраивает Лоренса, а это последнее, чего она хотела добиться. Она мечтала дать понять, что он желанный гость, он любим, и не стремилась вызвать в нем беспокойство оттого, что все эти годы не была удовлетворена их сексуальной жизнью, но не обмолвилась ни словом. Ее сводил с ума страх этих нежелательных последствий.

— Ничего подобного, — мягко произнесла она и повернулась спиной, прижимая ягодицы к его животу. — Я так соскучилась, мне хорошо рядом с тобой.

— Не возражаешь, если я выключу свет?

В груди шевельнулось что-то…

— Конечно. Все в порядке. Выключай.

Даже в самых крепких отношениях иногда случаются вспышки, похожие на озарение. Лоренса едва ли можно винить за то, что в тот же вечер, когда Ирина не могла оторвать глаз от губ Рэмси Эктона, он испытывал жгучее желание к Бетани Андерс, и теперь оба, поджав хвост, стремились в объятия друг друга. Вероятно, это была не самая лучшая ночь для раскачивания лодки, тонкая настройка инструмента, издававшего привычную мелодию, могла подождать более подходящего момента. Кроме того, Ирине были приятны его действия. Было хорошо смотреть в стену. В темноте.

В привычной позе, не видя лица партнера, она позволяла своим мыслям блуждать по самым опасным коридорам. Впрочем, в самых потаенных желаниях она не противилась грязи. Когда пальцы Лоренса скользнули ей между ног, она замерла, запрещая воображению рисовать непристойные картины. Ей некуда скрыться. Она представила себя стоящей посредине маленькой комнаты. Там была дверь. Дверь, которую Ирина могла бы открыть, будь она готова. Идея выскользнуть в дверной проем показалась неудачной, даже запретной. Дверь давила на нее распространенным в Штатах предупреждением: «Проход воспрещен!» Время шло, а Ирина застыла, словно посреди пустыни — больнично-белые стены, линолеум, аскетичный коитальный зал ожидания, где никогда не назовут ее имени, — ей стало казаться, что, даже избрав для себя этот запрещенный портал, она никогда не сможет достичь оргазма.

Вспомогательные действия Лоренса настолько затянулись, что Ирина смутилась. Она знала, что он всегда готов протянуть ей руку помощи, но, когда процесс становится длительно-утомительным, у него может пропасть эрекция. Ее возбуждение было необходимым для хорового исполнения. Сегодня это не сработало. Довольно странно. Раньше у нее никогда не возникало проблем, впрочем, никогда раньше она не запрещала себе думать о том, о чем больше всего хотела думать. Проблема была в той двери, той запертой двери, она отказывалась бросить вызов, поэтому не могла придумать более изящного выхода из ситуации, чем имитация.

Она старалась не переусердствовать и не думать о сцене из фильма «Когда Гарри встретил Салли». Из ее горла вырвался глухой стон, призванный обозначить то, чего не было. В какое-то мгновение она забеспокоилась, что столь невнятный знак может быть непонятен Лоренсу, но почувствовала несколько толчков и знакомую пульсацию; он всегда ее ждал.

Ирина была обескуражена тем, что обман сошел ей с рук. После стольких лет Лоренс был обязан почувствовать разницу.

Теперь к списку мелкой лжи, когда она сделала вид, что забыла о дне рождении Рэмси и убеждала себя, что еще довольно рано, когда в «Омене» им принесли счет, добавилась и симуляция сексуального удовлетворения. Никогда больше она не сможет откровенно сказать самой себе, что испытывала оргазм каждый раз, когда они занимались сексом с Лоренсом. Теперь она понимала, какое чувство испытывает игрок в пинбол, когда выпущенный мячик со звуком проваливается в нужное отверстие.

Обман ее не порадовал. Ей удалось подсунуть фальшивую купюру, но она была низкого достоинства — не больше пятерки. Многие женщины проделывают это со своими партнерами годами, так что один обман за девять лет не имеет большого значения. Так почему же ей так грустно? Она ведь должна ликовать. Лоренс вернулся домой. Кроме того, кажется, ее верность достойно прошла вчера проверку. Беспокойная дрожь в душе мешала Ирине заснуть. Она не могла с уверенностью сказать, прошла вчера экзамен или провалила его.

3

Не позволив себе понежиться в постели, Ирина на следующее утро поднялась первой. Пока она покупала «Дейли телеграф», рев моторов и сигналы машин на Тринити-стрит едва не свели ее с ума. Она молола зерна и ждала, когда из агрегата польется молоко. Она не знала, что ей проще сделать — ждать или застрелиться от затягивающей ее монотонной рутины. Радовало лишь то, что в это время не было необходимости смотреть на Лоренса и разговаривать с Лоренсом. Она уставилась остекленевшими глазами на лежащую на обеденном столе газету. Ее поведение прошлой ночью казалось неразумным, оно угнетало настолько, что мешало есть и спать, оставляло совершенно опустошенной. Секс стал тем, чем она никогда не сможет заниматься. И не будет. Даже у дурачеств есть пределы. Сборы и завтрак Лоренса казались бесконечными. На тост он потратил целую вечность. Кофе остывал. Может, он захочет почитать еще «Конец благоденствия», чтобы лучше настроиться на работу? Уже почти 9:00!

Когда он перевернул последнюю страницу газеты, Ирина едва не вырвала ее у него из рук. Стоило стрелке часов миновать цифру «двенадцать», в груди стала зарождаться глухая ярость. Разве это не право Лоренса побыть несколько минут с «женой», прежде чем погрузиться в работу, занимающую его по многу часов в день? Если бы Лоренс когда-нибудь переживал то же самое, сидел, кипя от злости, за столом, обезумев от ее присутствия, ждал, когда за ней закроется дверь их квартиры, она бы умерла. Просто умерла.

И все же сдержаться она не могла.

— Полагаю, за десять дней отсутствия в офисе накопилась уйма работы. — Если бы не раздражение в голосе, фраза могла бы сойти за вполне тривиальную.

— Возможно, — кивнул он.

За сегодняшнее утро она пришла к выводу, что Лоренс совсем ее не знает, однако его сдержанность свидетельствовала об обратном.

— Может, съесть еще один тост? — произнес он.

— Хочешь — ешь! — взорвала Ирина. — Будешь есть — ешь, не хочешь — не ешь, но реши, наконец! Бог мой, это же всего лишь кусок хлеба!

Лоренс встал и принялся собирать посуду.

— Тогда не буду.

Она вздрогнула, ощущая его обиду, словно столкнулась с бумерангом. Жестокость, выплеснутая на того, кого мы любим — по крайней мере, любили до недавнего времени, — и того, кто точно этого не заслужил, — неизменно возвращается и обрушивается на нашу голову.

Наконец Лоренс взял портфель. Взглянув на него уже на пороге, Ирина внутренне сжалась от раскаяния. Теперь, когда он действительно уходил, она старалась задержать его пустыми разговорами, пыталась одарить теплом, чтобы он запомнил ее милой подругой, остающейся на весь день в одиночестве, желающей продлить момент прощания.

— Извини, что сорвалась. Все время думаю об этом красном, не терпится начать работу.

— Я тебе мешаю?

— Нет, разумеется, нет. Не знаю, может, у меня ПМС.

— Нет. — Лоренс следил за всем.

— Тогда синдром «после месячных». В любом случае извини меня. Завелась на пустом месте.

— Да, на пустом.

— Прошу тебя, давай забудем! — Ирина сжала его руку. — Мне очень, очень стыдно.

Каменная маска исчезла с его лица, сменившись улыбкой. Лоренс поцеловал ее в лоб и сказал, что позвонит позже. Обиды забыты. Залатать дыры оказалось проще простого. Но она не могла понять, принял ли он ее извинения потому, что поверил, или из страха продолжения ссоры.

Первые минуты она старалась даже не смотреть на телефон, наслаждаясь способностью мыслить здраво, а если не здраво, то, по крайней мере, самостоятельно. Кроме того, Лоренс мог вернуться, забыв что-либо, и она не хотела объяснять, с кем говорит. К половине десятого сил почти не осталось, ее не сдерживала даже привычка Рэмси ложиться поздно, ведь сейчас рушится вся ее жизнь и повинен в этом он.

— Алло?

Ирина не любила, когда люди звонят и молчат.

— Привет, — смущенно пробормотала она.

Молчание на том конце провода казалось бесконечным. Боже, неужели то, что было для нее волшебным путешествием на ковре-самолете, для Рэмси лишь привычная прогулка на потрепанном коврике. Может, он действительно бабник, которым представляли его модные журналы, и ей лучше скорее повесить трубку, чтобы не выставить себя еще большей дурой, чем раньше.

Слова обрушились на нее океанской волной.

— Как я рад слышать твой голос.

— Я боялась тебя разбудить.

— Я еще не сомкнул глаз.

— Но ты не спал прошлой ночью! У тебя еще нет галлюцинаций?

— Раз уж я позволил тебе уйти — начал волноваться, что начались.

— Это я волновалась, думала, для тебя это не важно.

— Важно, — резко ответил он. — Чертовски важно.

— Чертовски…

— Верно. — Фраза должна была прозвучать решительно, но вышло скорее растерянно.

— Странно, — продолжала Ирина, — раньше я хорошо помнила твое лицо, а сейчас вспоминаю с трудом.

— А я отлично помню твое лицо. Но их стало два. Одно «до», другое «после». То, что «после», выглядит привлекательнее. Красивее. Будто в 3D. Замысловатое.

— Я испытываю те же ощущения. Оно незнакомо мне самой. Все это не к лучшему. Неприятно смотреть в зеркало и не понимать, кого видишь.

Несмотря на номинально добродетельные сексуальные отношения, в их разговоре уже возникали долгие паузы давних любовников — те паузы, когда в воздухе витает отдающий ладаном аромат, несущий смысл всего невысказанного. Любовники общаются не посредством фраз и предложений. Страсть выражается именно в интервалах. В этом случае важны промежуточные швы, а не кирпичи.

— Ты ему сказала?

— Я обещала тебе молчать.

— Знаю, но ты смогла промолчать?

— Я всегда держу слово. — Каждая минута их разговора заставляла нарушить его. Как чудно, что необдуманное обещание, данное Рэмси, перевешивает чувство долга перед Лоренсом.

— Я не могу. — Он замолчал, словно сверялся со шпаргалкой. — Из-за снукера и прочего у тебя, наверное, сложилось неверное представление. Я не выношу грязи. Со мной либо все, либо ничего.

— А если все, то что?

— У тебя есть Лоренс. — Голос его стал ледяным. — Ты счастлива. У тебя своя жизнь.

— Я думала, что так и есть.

— Тебе надо остановиться. Ты сама не понимаешь, что делаешь. Тебе есть что терять. — Фразы были короткими и пустыми.

— Я не могу остановиться, — произнесла Ирина. — Меня что-то держит. Ты смотрел «Опасные связи»? Там Джон Малкович говорит Гленн Клоуз: «Это выше моих сил». Он, как зачарованный, пускается в рискованные отношения с героиней Мишель Пфайффер. Так вот — это выше моих сил. Меня это не извиняет, но это правда. Я словно одержима. Не могу перестать думать о тебе. Я всегда была реалисткой, но теперь попала в плен наваждения. Хотела бы сказать, что это преувеличение, что я слишком увлекалась мелодрамой, но это не так.

— Я не видел этот фильм. Конец хороший?

— Нет.

— Наверняка он неспроста тебе вспомнился. Что случилось с женщиной?

— Умерла.

— А парень?

— Умер.

— Неплохо. В реальной жизни, милая, обычно бывает еще хуже, верно? Намного сложнее.

— В фильме есть намек, — Ирина внутренне сжалась, — на искупление смертью…

— Забудь об этом. В реальной жизни кажется, что не выживешь, но остаешься стоять на ногах. Проблемы должны погубить тебя, но ты выживаешь. Все выживают, и от этого становится чертовски плохо.

У Рэмси философский склад ума.

— Это выше моих сил. — Ирина была упряма.

— Значит, все будет зависеть от меня. Я должен остановиться ради тебя.

В этот момент она порадовалась, что не позавтракала. Ее сильно затошнило.

— Не стоит блюсти мои интересы. Мне это не нужно. Лоренс вел так себя многие годы, и что вышло? Не надо обо мне заботиться.

— Нет, надо, — прошептал Рэмси. — Это всем нужно.

— Ты не заставишь меня остановиться. У тебя нет на это права.

— Я один несу ответственность, — сказал Рэмси, удивительным образом копируя интонацию Малковича из фильма, который не смотрел. — Только теперь я это понял. И я один могу все прекратить.

Слезы обжигали ее щеки. Он не имеет права ее обворовывать. То, что она нашла в цокольном этаже его дома, принадлежит ей.

— Ты сказала — вчера. — Ссылка на время коробила. Ей казалось, они не виделись больше месяца. — Сказала, будто я что-то разбудил в тебе. Попробуй сохранить то, что тебе удалось открыть со мной, и отдай это Лоренсу. Пусть будет подарок.

— Что я открыла с тобой… Это был ты. Ты мой подарок. Во всех смыслах. Троим нам в постели будет тесно.

— Никто не говорил о постели.

— Об этом и не надо говорить.

— Мы не будем этого делать.

— Нет, — согласилась Ирина. — По крайней мере, в данный момент не будем.

— Я не стану твоим любовником.

— Мне это и не нужно.

— Так чего же ты хочешь?

На минуту Ирине показалось, что она едет по городу в машине с завязанными глазами. Как же ей вернуться домой? Обретя способность видеть, она огляделась. Она в таком красивом месте, разве ей надо домой? Ее похитили. У нее стокгольмский синдром, она влюбилась в своего похитителя.

— Мне нужно как можно скорее тебя увидеть.

Из трубки послышался вздох.

— Это неразумно.

— Ум здесь ни при чем.

Рэмси застонал.

— Я сам мечтаю встретиться.

— Я могу приехать на метро. Остановка «Майл-Энд», верно?

— Таким леди, как ты, не место в метро. Я заеду за тобой.

— Не надо сюда приезжать. Вчера… Тебе тоже не стоило подъезжать к дому. Тебя многие знают в лицо.

— Видишь, что получается? Фильм ужасов! Будто между нами что-то есть.

— Какова же альтернатива.

— Ты сама знаешь.

— Это невозможно. Я должна тебя увидеть. — Она обнаружила совершенно новую для себя черту характера — своеволие. Это чувство пьянило.

— От метро далеко идти.

— Я сильная.

— Ты редкий, уникальный цветок, который необходимо держать подальше от грязи и жадных глаз Ист-Энда. — В голосе слышалась насмешка. — А как же Лоренс?

— Он на работе. Он звонит мне днем, но я могу сказать, что ходила по магазинам.

— Тебе будет нечего ему показать из покупок.

— Я просто гуляла, не нашла ничего подходящего. Я могу прослушать его сообщение из твоего дома и перезвонить.

— Да у тебя есть опыт.

— Принимаю это как комплимент.

— Большинство телефонов в офисах определяют номер, откуда поступает звонок. У твоего… — он едва не сказал «мужа», — ботаника отличная память на цифры. Например, он мог запомнить мой номер. Я куплю тебе мобильный.

— Отличная идея, но мы с Лоренсом недавно решили, что это слишком дорого. Лоренс может его найти, тогда мне придется объяснять, откуда он у меня. Кроме того, он может выяснить другим способом, верно?

— Да. Даже тогда, когда нечего выяснять.

— А твой день рождения? Это ты называешь ничем? Если бы я стала твоей?

— Ты и есть моя, — мягко произнес Рэмси. — Прошлой ночью… ты ведь спала с ним?

— Разумеется, спала. У нас общая кровать.

— Я не об этом, ты прекрасно поняла. Его долго не было дома. Когда парень долго не видит женщину, он возвращается и трахает ее.

— Ладно, ладно. Да. Если бы отказалась, он бы что-то заподозрил.

— Мне это не нравится. У меня нет права так говорить, но мне это не нравится.

— Мне тоже, — призналась Ирина. — Я… смогла справиться только благодаря мыслям о тебе. Это ужасно — представлять другого.

— Лучше, когда ты рядом с ним думаешь обо мне, а не наоборот.

— Мне больше нравится быть рядом с тобой и думать о тебе.

— Так когда твоя сочная попка появится на «Майл-Энд»?

Видимо, это весьма типично — потратить уйму времени на обсуждение того, как это должно быть, и лишь в самом конце наконец перейти к деталям того, как это сделать. Ирина было приятно чувствовать себя особенной.

В метро на нее оборачивались и мужчины и женщины. Дело было не только в короткой джинсовой юбке и откровенной желтой футболке, а в ней самой. Возможно, попутчики не нашли определение ее виду как таковому, но все же оценили.

Люди часто рожают детей, женятся или образуют пары, но редко выглядят так, как Ирина. Женственная притягательность стала редкостью. Вы никогда не увидите это на рекламных плакатах в вагоне, заметите лишь вызывающую грудь с рекламы отдыха на островах и сногсшибательную белозубую улыбку, обещанную зубной пастой. Эти картинки заставляют пассажиров мучиться от отсутствия и от желания иметь.

Это была не та поездка, на которую надеялась Ирина Макговерн. Однако, приняв решение не расстегивать молнию юбки, она была честна с самой собой. Она села в поезд с сомнительными целями.

Без предварительного объявления по громкой связи поезд остановился в тоннеле. Подобные остановки на пятнадцать минут были настолько привычными для пассажиров Северной ветки — самой ужасной из всех, — что пассажиры даже не удосужились поднять глаза и оторваться от «Дейли мейл». В связи с «чудачествами» метрополитена постоянные пользователи, вероятно, уже прошли стадии ужаса, отчаяния, нетерпения и развили в себе выдержанность дзен-буддистов. Можно ли определить смиренность пассажиров иным другим словом, кроме мудрости.

Ирине представилась возможность взять паузу. Сначала Рэмси, а потом и внезапная остановка твердили: «Ты должна остановиться».

Мыслями она ускользнула в прошлое, в то время, когда несколько лет назад у них с Лоренсом появилась традиция перед ужином сидеть на диване и жевать попкорн, молча просматривая новости по Четвертому каналу. После переезда на нынешнюю квартиру традиция еще не успела возобновиться.

— Очевидно, что гарантий нет никаких, — пробормотала она, выбирая самые раскрывшиеся ядра. — Я о нас. Как много пар живут прекрасно, а потом — бам, и все кончено. Если это случится и с нами? Вдруг я потеряю веру в проект в целом? Нельзя сказать с уверенностью, что мы справимся. Но если у нас не получится, значит, ни у кого не получается. Или у меня не получится, какая разница.

— Да, — согласился Лоренс, подхватывая нелопнувшее зернышко, хотя она предупреждала, что оно может повредить мост во рту. — Я знаю людей, которые через пару лет опять готовы к новым свершениям, но это не для меня. Расстались? Я бы отказался от повторной попытки.

Жестокое для обеих сторон суждение. Лоренс всегда был для Ирины феноменом. Он умный, красивый и немного странный; они отлично подходят друг другу.

В прошлом они преодолели немало препятствий и трудностей — бурные волны первого года общения, профессиональная неустроенность Лоренса, пока он наконец не нашел работу в «Блю скай», невостребованность некоторых новых иллюстраций Ирины и переезд в другую страну. Сейчас все должно быть проще, верно? После почти десяти лет многое должно двигаться по инерции. Шероховатости сглажены, серьезные источники напряжения удалены, их отношения должны скользить по глади, как японский поезд на воздушной подушке. Вместо этого их вагон застрял между станциями, оставляя возможность лишь смотреть в угольно-черные окна. За одну ночь их отношения преобразовались с уровня высокотехнологичной железной дороги до Северной ветки.

Почему никто не предупредил ее? Внутренние чувства, призванные хранить, подтолкнули ее к опасности. Садясь в салон «ягуара» с видом безрассудной невинности, она не удосужилась обернуться, и это было весьма неосмотрительно с ее стороны. Она руководствовалась эмоциями. Ограблена. Разгромлена. Словно взяла с субботу днем скалку и вышибла себе мозги.

Неожиданно вагон дрогнул, поезд запыхтел и двинулся вперед. Передышка, подаренная метрополитеном, окончена. У ее попутчиков свои дела, они не могут ждать, пока женщина сорока с небольшим лет возьмет себя в руки.

Если принять, что Лоренс был для нее феноменом, то продолжить движение к конечной станции означает «потерять веру в проект в целом». Получается, она несется по тоннелю не к романтическим отношениям, а к циничным.

«Как печально, — думала Ирина, шаг за шагом преодолевая расстояние от станции метро вверх по Гров-Роуд до дома Рэмси, — что нельзя позволить себе влюбиться, поскольку любые эмоции ощутимы на расстоянии». Но если пугающая пустота при появлении Лоренса вчера вечером осталась незамеченной, может ли она вести себя так и дальше? По меньшей мере, чтобы не дать себе влюбиться, ей не стоило нестись утром сломя голову в Хакни, что лишь больше разжигало страсть. И не терзаться мыслями о том, что она, как кошка, может всегда войти и выйти из дома по собственному желанию через маленькую прорезь в кухонной двери.

В общепринятом смысле любовь связывает людей испытанным способом или бывает ниспослана свыше, но с ней не произошло ничего подобного. Несмотря на популярное высказывание о том, что любовь зачастую возникает «вопреки», ее нельзя вызвать одним повелением. Как невозможно избавиться от этого чувства, если оно становится неудобным или неугодным, если грозит губительно повлиять на жизнь. Куда более самого поцелуя у бильярдного стола, под воздействием которого она была последние восемнадцать часов, Ирину поразило, что ее состояние осталось не замеченным вернувшимся домой Лоренсом. Ее досада сокрушительно росла с каждым часом. Нет, она не разочаровалась в Лоренсе; шоры не упали с ее глаз, он не стал для нее в одно мгновение тем обычным маленьким человеком, каким видели его окружающие. Скорее, с поворотом ключа в замке романтические струны в ее сердце лопнули. Верность и привязанность к Лоренсу зиждилась лишь на особенностях ее характера. Их отношения рассыпались на куски. Трансгрессия выходного дня заставила нарушить основные условия ее соглашения с самой собой и привела к разочарованию в себе. Она словно уменьшилась и стала более хрупкой. Ирина чувствовала себя ординарным человеком и впервые, пожалуй, поверила в миф о том, что она состарится и умрет, как и все остальные.

Однако она двигалась вперед, чары не ослабляли своего воздействия. Впереди, словно из сказки, появились волшебные виды парка Виктории со шпилями павильона кафе, сплетенными струями фонтана в центре озера и длинношеими птицами, машущими крыльями. Она шла через парк по Гроув-Роуд, ощущая, как уходит внезапно охватившая ее слабость. Ирина вновь была юной и живой, героиней романа, события которого только начинают развиваться.

Когда Ирина свернула на Виктория-парк-Роуд, в окружающем пейзаже что-то изменилось.

В 1919 году в Бостоне взорвался резервуар с мелассой шириной девяносто футов, и содержимое, равное двум с половиной миллионам галлонов, хлынуло на город со скоростью тридцать пять миль в час, погубив на своем пути двадцать одного человека.

Похожая волна сладости пронеслась сейчас через парк Виктория, цветы лотосовых деревьев блестели, словно покрытые глазурью, соблазняя потянуться и лизнуть. Темные воды озера походили на патоку, залитую в кувшин с широким горлышком. Воздух словно карамелизировался, вдыхать его было все равно что посасывать леденец. Вне всякого сомнения, сироп, покрывший все вокруг, лился из знакомого дома.

Поднимаясь по крутой викторианской лестнице, Ирина вздрогнула от страшного предчувствия. Скорее всего, тревожные мысли пусты, как были и вчера вечером в ожидании встречи с Лоренсом. Она похожа на психованную стерву, кричащую на наемных рабочих, попросивших стакан воды, на гарпию, вспыхнувшую, но через минуты остывшую. В воскресенье Рэмси казался ей очаровательным, но сегодня уже понедельник. Нельзя с уверенностью утверждать, что, переступив порог его дома, она не посмотрит на него с безразличием.

Нет, все же это не тот случай. Лицо Рэмси — оно было красиво.

Скользнув сухими пальцами по ее коже вдоль выреза футболки, он опустился ниже, к тому месту, неприкосновение к которому ее совсем недавно волновало. Ирина застонала, и он впустил ее внутрь.

Она едва успела попасть домой раньше Лоренса. На телефоне мигала лампочка. Проведя рукой по спутанным волосам, Ирина нажала кнопку прослушивания. «Пожалуйста, повесьте трубку и попробуйте снова. Пожалуйста, повесьте трубку и попробуйте снова», — приятный, но сухой женский голос с британским акцентом произносил слово «снова» так, что оно было похоже на «стон». Из-за особенности телефонной станции в центре такое сообщение, подобно тридцать второй ноте, появлялось всякий раз, когда Лоренс звонил, но не оставлял сообщения. Создавалось впечатление, что он внял советам женщины. Прослушивая: «Пожалуйста, повесьте трубку и попробуйте снова», Ирина подсчитала: их было пять. Лоренс звонил пять раз.

За спиной раздался скрежет замка, заставивший сердце подпрыгнуть к горлу.

— Ирина? — Прошел всего день, но он уже отбросил ее второе имя. — Привет! Где ты была весь день?

— Да, так… — она заставила себя взбодриться, — болталась по городу.

Неправильно. Люди, прожившие почти десять лет вместе, никогда не говорят «болталась по городу». Она могла сказать, что ходила в «Теско», потому что у них закончился греческий йогурт, или в хозяйственный магазин на площади Слон и замок, потому что перегорела лампочка в настольной лампе в ее студии, — так обычно отвечают человеку, с которым живут под одной крышей. Ирина знала все о законе семейной ответственности, и несоблюдение постулатов было равносильно поднятому на вытянутых руках плакату с надписью: «У МЕНЯ ЛЖИВОЕ СЕРДЦЕ». При этом она всегда завидовала таланту, так необходимому ее сестре в балете и Лоренсу в политике. Нет, не ловкости, а двуличию. Но никогда не хотела быть им наделенной.

— Мне казалось, сегодня ты собиралась усиленно работать.

— Вдохновения не было. Ты ведь знаешь, как бывает.

— Последнее время ты прячешь от меня свои рисунки, поэтому не знаю.

Она побрела за ним в кухню, где он принялся намазывать ореховое масло на крекер. Движения были дергаными. Пять неотвеченных звонков прочно засели в голове.

— В «Блю скай» все в порядке?

— Обсуждали с ИРА прекращение вооруженной борьбы. — Слова звучали отрывисто. — Ничего, чтобы тебе было интересно… По какому поводу ты так оделась?

Она скрестила руки на груди, внезапно смутившись от внешнего вида, показавшегося слишком молодежным.

— Просто было настроение. Надоело то тряпье, которое ношу все время.

— Американцы, — проворчал Лоренс, — сказали бы «старье».

— Я наполовину русская.

— Не передергивай. У тебя американский акцент, американский паспорт, твой отец из Огайо. Кроме того, русский человек сказал бы «хлам». Правда? — Когда он не старался угодить, его русский становился значительно лучше.

— Что тебя… — Она замолчала, не дав еще одному типично британскому выражению сорваться с языка. — Тебя что-то тревожит?

— Утром ты дергалась, мечтая скорее приступить к работе. Я звонил около десяти, телефон был занят, а в десять тридцать тебя уже не было. Насколько я понимаю, ты отсутствовала весь день. Ты занималась важными делами? Сомневаюсь.

— У меня не было настроения.

— Ты никогда так вызывающе не одевалась. И потом, настоящий профессионал своего дела сидит и работает даже тогда, когда у него нет настроения. Ты сама так всегда говорила.

— Ну, люди меняются.

— Разумеется. — Лоренс впился глазами в ее губы. — Ты пользовалась помадой?

Ирина никогда не красилась. Она облизала пересохшие губы.

— Нет, конечно нет. Просто было жарко. Обветрились.

Лоренс отвернулся к телевизору, чтобы включить новости на Четвертом канале, и она поспешила в ванную, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Губы были сочного вишневого оттенка, подбородок ярко-розовым. Рэмси следует чаще бриться. Возможно, ей еще повезло, что Лоренс не заметил цвет подбородка и запах белого вина. Они с Рэмси выпили две бутылки совиньон блан, затем, по его настоянию, на плоском экране телевизора замелькали моменты известного матча по снукеру 1985 года, не шедшие ни в какое сравнение с происходящим на диване. Ирина смогла проглотить только кусок копченого лосося и белуги, запах которой до сих пор ощущала, и выкурила далеко не одну сигарету «Голуаз» из пачки Рэмси. Решив не рисковать, она почистила зубы. В ее привычки не входила чистка зубов в семь часов вечера, но это можно было объяснить неприятным привкусом во рту. Удивительно, но порой хорошо получается даже то, что вы не надеетесь сделать хорошо.

Странно, что Лоренс не унюхал запаха вина, хотя у него нос как у гончей. А это означает, что запах рыбы и подбородок он тоже не заметил.

Лоренс сидел в гостиной, увлеченно глядя на Джона Сноу.

— Сейчас принесу попкорн! — воскликнула Ирина с порога. — Да, как насчет пасты на ужин? — Курицу она забыла заранее достать из морозилки.

— Все равно. — Репортаж о коровьем бешенстве увлекал его намного больше. По указу британского правительства за несколько месяцев было забито около десяти тысяч несчастных животных.

— Приготовлю, как ты любишь, с чили и анчоусами!

— Да, конечно. — Он улыбнулся ей через плечо. — Отлично. Пусть будет горячей. И особенно вкусной.

Ей следовало предложить не только пасту, но он уже довольствовался и крохами.

3

Красивое белье теряло всю привлекательность из-за лежащего на нем Лоренса. Лоренс иногда позволял ей поспать дольше обычного, но на этот раз, проснувшись и поняв, что он давно ушел, Ирина почувствовала себя обманутой. Она выбралась из постели. Даже если им не удавалось посидеть рядом, болтая ни о чем, ей все равно было приятно начинать день в его обществе. Сбегав за «Телеграф», она появилась в кухне уже в рабочих брюках и мягкой трикотажной кофте, готовая погрузиться в череду ежедневных дел. Многие нашли бы итерацию семейной жизни утомительной, но для Ирины ритм был сродни музыкальному, а жужжание мясорубки звучало фанфарами новому дню. Знакомая мелодия шумов рефреном звучала в голове: тихое шипение кофе в турке, пыхтение выливающегося из носика кипятильника молока, взбитого в плотную пену. Процесс приготовления кофе был выверен до мелочей, пожелай она влить меньше молока, у нее бы не получилось, поскольку это было бы уже совершенно другое действо. В приготовлении завтрака не было ничего для нее утомительного, Лоренс любил хорошо поджаренный хлеб, какой и получался при точно выставленной температуре. Повторяющиеся действия, с точки зрения Ирины, представляли собой единое целое, которое только так и можно воспринимать. В какой-то момент из привычки оно превратилось в ритуал. Начав слишком затягивать, этот ритуал мог привести к необратимым разрушениям, сведенный к минимуму, грозил стать лишь механическим действием. Так волны прибоя, в зависимости от морского прилива или отлива, могут вынести песок на берег или же, напротив, смыть. Ирина не возражала против перемен — иногда кофе был из Уругвая, иногда из Эфиопии, — но все же считала пользу разнообразия несколько переоцененной. Она не отвергала вариации, но лишь в рамках привычной монотонности. Если с жадностью стремиться к разнообразию, можно в скором времени остаться без напитков к завтраку. Она с пониманием относилась к людям, жаждущим новых ощущений, желавшим, как говорил один ее друг, «выжать весь сок из апельсина» и ежедневно получать свежий опыт. Но это путь, ведущий к разрушению. Получаемый опыт — прежде всего в познании самого себя — приходит к нам постоянно, и лучше впоследствии повторить самые приятные моменты пережитого.

Перемешивая ложку сухого концентрата напитка «Хорликс» со вскипевшим молоком (края напитка мгновенно изменили цвет из-за кислоты), Ирина размышляла о том, что «бесконечность» — кофе и тост, снова и снова, череда действий, скрывающаяся за горизонтом, — это иллюзия. Усталость от рутины — роскошь, длящаяся секунды. Каждое новое утро — награда, пробуждение нужно прочувствовать и смаковать, благодаря Всевышнего за отсутствие тягот в виде артрита или болезни Альцгеймера. И вы будете с удовольствием пить кофе. И читать газеты. Ровно столько, сколько нужно. Ваше счастье в молчаливом общении со своей второй половинкой за обеденным столом, бессчетное количество особенных встреч — если пожелаете, можете пересчитать — до того, как бедствие или несчастье лишит одного из вас возможности там присутствовать. (Еще не так давно Ирина боялась размолвки, которая раскачала бы «проект», но некоторое время назад эту тревогу затмил страх, что Лоренс умрет. Таким образом, растущее чувство спокойствия в одной области ускорило беспокойство в другой, в которой весь «проект» был поставлен под угрозу в глобальном масштабе.) Всякий раз, когда она читала статьи о том, сколько блюд съедает среднестатистический человек за всю жизнь, сколько лет проводит во сне, сколько раз ходит в туалет, цифры не ослепляли ее, а подавляли, напоминая о ничтожности происходящего и ограниченности временных рамок. В соответствии с актуарными расчетами у нее есть семьдесят восемь лет, сорок два года из которых позади. Шокирующие цифры.

— Учитывая, что меня не было всю прошлую неделю, — произнес Лоренс, пережевывая тост, — работы действительно накопилось немало. Надо поднапрячься.

— Не болтай с набитым ртом! — укорила Ирина. — И если будешь в таком темпе заглатывать горячий кофе, обожжешь горло. Может, тебе успокоиться и немного почитать?

— Лучше я подумаю над рабочими вопросами.

— Хочешь еще тост? Это тот самый восхитительный хлеб с рынка, а он, если помнишь, быстро черствеет. Ешь, пока свежий.

— Нет, — помотал головой Лоренс. — Пора.

— Ты читал о коровьем бешенстве? — Ирина откровенно пыталась любыми способами задержать его дома еще хоть на несколько минут, подобным образом она когда-то цеплялась за ногу отца, когда тот пытался переступить порог, уезжая на шесть недель в Калифорнию для работы над диалогами к очередному фильму. — Цены дошли до сорока девяти фунтов, а продажи растут. Ты знаешь, что такое болезнь Крейцфельда— Якоба? Кому какое дело, что смерть будет долгой и мучительной, ваш мозг будет постепенно превращаться в губку. Не имеет никакого значения! К мясу стоимостью в фунт тридцать девять никто бы не прикоснулся, а сумма сорок девять фунтов не внушает опасений.

— Здорово! Съедим вечерком по гамбургеру?

— Не в этой жизни. У нас будет курица.

Ирина проводила Лоренса до дверей и смогла заставить себя довести разговор до той минуты, когда произнесла привычное русское «до свидания».

Она достала из морозилки курицу, не переставая бороться с чувством опустошения. Даже привычный ежедневный уход Лоренса на работу заставлял ее горевать.

Обосновавшись в студии, Ирина не смогла сосредоточиться на Красной иллюстрации. Побуждение встать и сделать звонок одолевало настойчивостью. Ведь это просто дань вежливости. Неприлично не поблагодарить человека, относящегося к тебе с таким радушием. Всего несколько минут.

Номер в записной книжке до сих пор был под именем Джуд. Рука несколько секунд лежала на телефонной трубке без движения, сердце же бешено колотилось. Звонок вежливости. Она взяла трубку и положила обратно. Затем опять подняла:

— Слушаю?

Ирина быстро повесила трубку. Голос звучал сонно. Еще слишком рано. Впрочем, она его уже поблагодарила, в субботу на пороге дома. Как глупо будить человека попусту. Но еще глупее трястись при этом. По крайней мере, он не узнает, кто звонил и так невежливо бросил трубку. Можно предположить, что это надоедливые рекламные предложения или ошибка.

Однако, когда Ирина вернулась к рабочему столу, на нее тошнотворной волной накатило осознание того, что Рэмси все понял. Он нисколько не сомневался в том, кто звонил, и, услышав неуверенный голос, бросил трубку на рычаг, словно она могла укусить. Во многом они были чужими друг другу людьми, и ей была непривычна мысль, что кто-то мог знать ее настолько хорошо.

С рисунком дело обстояло скверно. Момент прибытия Красного путешественника по-прежнему не давался. Вчерашнее вдохновение не возвращалось, оставаясь самым ярким за последнее время, Ирина никак не могла вернуться к стилю, который Лоренс назвал «помешанным». Если она не сможет поймать настроение и вернуться к прежнему неистово кричащему стилю, придется вообще отказаться от «помешательства». Иллюстрации слишком разные, полное несоответствие друг другу.

Первое появление красного цвета получилось тревожным, волнующим, электризующим и бросающимся в глаза. Сегодня же в каждом новом штрихе была обыденность. Смешиваясь с голубой краской, он давал фиолетовый, но и этот цвет получался слишком ординарным. Цветовая гамма включала в себя уже два цвета, но и в рамках этого спектра ей было тесно, она словно тосковала по Желтому путешественнику, который освободил бы ее и разнообразил палитру. Она сделала пометку автору, выразив мысль, что для полного понимания природы цвета детям будет очень полезна встреча с Желтым путешественником. Возможно, будет неплохо поработать с этими цветами в китайском стиле.

Днем позвонил Лоренс. Он часто звонил без всякой причины, по надуманному поводу, что очаровывало Ирину.

— Привет, я звонил около десяти, но телефон был занят. Интересный был разговор?

— Ты, видимо, позвонил в тот момент, когда я собиралась поговорить с Бетси, но передумала и положила трубку.

Какие глупые фантазии. Она вполне могла честно признаться, что хотела позвонить Рэмси, поблагодарить за ужин, но в последнюю секунду поняла, что разбудила его, и не нашла ничего лучшего, чем бросить трубку, и Лоренс привычно укорил бы ее за неуклюжесть и несообразительность. Однако сейчас она сочла нужным не упоминать в разговоре имя Рэмси. Он стал для нее чем-то личным. То, что произошло между ними в день его рождения, принадлежит ей одной, и она не собирается делить с Лоренсом то, к чему он не имеет отношения.

— Как дела?

— Паршиво. Ничего не получается.

— Сделай перерыв! Вчера у тебя получилась потрясающая иллюстрация. Может, сегодня тебе стоит отдохнуть? Прогуляйся, сходи в библиотеку. Зайди в лавку на Роман-Роуд, помнишь, где ты отыскала чудесные индийские специи? Можешь покурить с Рэмси и посмеяться, посмотреть матч Стив Дэвис-Денис Тейлор 1985 года.

Ох, не стоило ей говорить Лоренсу о травке.

— Очень смешно.

— Я вовсе не шучу насчет матча. Ты обязательно должна его посмотреть — самый знаменитый матч в снукере. Я разве тебе не рассказывал?

Вполне возможно, но она, скорее всего, не слушала. Интересно, неужели со временем все пары становятся глухи к словам друг друга? Чувствуя желание Лоренса поведать историю матча, Ирина не могла — снова — не подыграть ему.

— Чемпионат мира проходил в Крусибле. Денис Тейлор — странноватый парень из Северной Ирландии, в дурацких очках с толстой оправой. Он тринадцать лет шел к единственной победе в турнире. Таким образом, считалось, что у Дениса до смешного мало шансов против Стива Дэвиса — Богом одаренного мастера. Ему предрекали победу всухую.

В самом начале Дэвис выиграл восемь — ноль, однако Тейлор смог сократить отставание — семь — девять, а в третьем фрейме уступил лишь два очка — тринадцать — одиннадцать. Все комментаторы сходились во мнении, что он не сдастся без боя. Как это мило и всякое такое. Тем не менее Дэвис выиграл следующие две партии на черном, а чуть позже вел уже семнадцать против пятнадцати. В конце концов напряжение в матче держалось не только до последнего фрейма, но и до последнего шара. Конечно, черного. Затем происходит невероятное: Тейлор проигрывает два шара, затем Дэвис тоже мажет, Тейлор бьет в дальнюю лузу, промахивается и садится в кресло для отдыха с таким лицом, словно только что умер его любимый пес. Дэвис упускает возможность, не справившись с довольно легким черным, Тейлор забивает его и побеждает. Зал Крусибла взрывается.

— История Тейлора и Голиафа. «Паровозик, который верил в себя».

— Да уж. Трансляция Би-би-си побила все рекорды рейтингов. Ее смотрели восемнадцать миллионов человек — самая большая аудитория, когда-либо смотревшая любой из британских спортивных каналов. Рэмси часто вспоминает те времена. В 80-х игроки в снукер были не менее популярны, чем рок-звезды, публика их боготворила. Рэмси говорит, что сейчас матчи снукера стали скучными, поэтому и болельщиков меньше.

«Рэмси говорит». Лоренс широким жестом одолжил ей друга на один вечер, но намеревался его вернуть. Как и Денис Тейлор, она рисковала стать ценным трофеем без боя.

— Напротив, Рэмси говорит, что игроки в снукер нового поколения слишком хороши для таких болельщиков. Поэтому аудитория уменьшается.

— Это одно и то же. Рэмси всегда говорил, что слишком хорошо — это очень скучно.

Они оба имели в виду качества игрока в снукер, а вовсе не добродетель. Но, вешая трубку, Ирина все же продолжала придерживаться своей точки зрения.

Похвальная концепция празднования Дня благодарения в Штатах по-прежнему существует. Но она не работает. Почти невозможно добиться искреннего благодарения в обществе в последний четверг ноября, как это должно быть. Один из поводов связан с сетованием на то, что грудка запеченной индейки подсыхает, тогда как ножки внутри остаются красными.

Тем не менее благодарность порой бывает внеплановой.

— Ирина Галина! — выкрикнул Лоренс в тот вечер, едва переступив порог.

Ирина вышла из студии.

— Лоренс Лоренсович! — В тот момент она испытывала благодарность.

Намазывая крекер арахисовым маслом, он рассказал ей, что ходят слухи о скорой приостановке ИРА вооруженной борьбы. Ирина никогда не понимала суть конфликта в Ольстере, не представляла, почему в наши дни необходимо бомбить британцев, но была рада, что Лоренс занимается делом, которое его увлекает, хотя ей оно совсем не кажется увлекательным. Она была благодарна, что он делился с ней всем, занимавшим его в течение дня, уважал ее мнение. Если бы она заинтересовалась, Лоренс подробно объяснил бы ей тонкости ситуации в Северной Ирландии во всех интересующих ее деталях. Но он также не обиделся, что сегодня она не стала об этом просить. Устроившись перед телевизором с включенным Четвертым каналом, она благодарила судьбу, что он не фермер, наблюдавший, как поголовье скота неумолимо сокращается. Ирина, как и большинство британцев, пресытилась сообщениями о коровьем бешенстве. Британские СМИ подошли к этому вопросу с большей серьезностью, чем их американские коллеги, — репортажи были глубокими и подробными, за это она им тоже была благодарна.

Занявшись перед ужином приготовлением традиционного попкорна, Ирина испытывала благодарность за другую процедуру, обеспечивающую вариации в пределах монотонности. Она выверила точную пропорцию масла и зерен, позволяющую увеличить степень раскрытия и минимизировать количество жира; а после длительного экспериментирования с попкорном разных производителей остановилась на «Дане ривер» как на наименее пересушенном. На полке в шкафу были собраны всевозможные специи — каджунские, креольские, мексиканские, — позволяющие каждый день в течение месяца придавать блюду разный вкус. Сегодня Ирина выбрала черный перец, пармезан и молотый чеснок — любимая комбинация, радующая ее до конца съеденной порцией и возможностью накормить человека одной лишь закуской.

Перемешивая и кончиками пальцев поднимая со дна миски сыр, Ирина думала о том, что, слава богу, они оба вполне здоровы, а ведь иногда отличная физическая форма может крыться в темных пустотах между недугами и маленькими вольностями.

Лоренс, ворчащий, что репортаж о коровьем бешенстве никогда не закончится, был явно жив. Ужин — курица в невероятно сложном индонезийском соусе — будет для него приятной неожиданностью.

Она все сделала правильно. Прежде всего, в их отношениях осталась ясность и чистота. Конечно, она умолчала о некоторых моментах, касающихся ее и Рэмси, сегодня днем она позволила себе скрыть карты, незаметно прижав к груди. Если субботним вечером в эту квартиру и проникли флюиды напряжения, то сейчас атмосфера в ней опять была спокойной. Конечно, наивно было полагать, что ни она, ни Лоренс ничего друг от друга не скрывают. Однако Лоренс не спустил тайно свои сбережения в ОТБ. Если он сказал, что ходил в обеденный перерыв в тренажерный зал, значит, там и был, и не в его привычке было каждое утро говорить, что отправляется на работу, будучи уволенным месяц назад. Да, Ирина стащила из спрятанной пачки пару сигарет, но не кололась же она в то время, как Лоренс сидел за столом в «Блю скай», у нее не было привычки пить по утрам херес или зависимости от валиума. У Лоренса нет второй семьи, например в Риме, которую он навещал бы под предлогом отъезда в командировку в Сараево. В их дверь может позвонить по ошибке разносчик пиццы, но никак не угрюмый подросток, которого Лоренс отказался признать, много лет назад способствовав его рождению. Слушая вполуха новости, Ирина не ломала голову над тем, как сказать Лоренсу о том, что у ее эгоцентричной матери не осталось денег на содержание дома на Брайтон-Бич и на следующей неделе она перебирается в их гостевую спальню. А Лоренс спокойно смотрел на экран и не думал о том, как признаться Ирине в своих гомосексуальных наклонностях, которые скрывал многие годы. В субботу вечером Ирина не целовала другого мужчину.

Бывают годы, когда День благодарения выпадает и на июль.

4

В один из августовских дней, пребывая в раздраженном настроении, Ирина пролистывала иллюстрации к книге «Увидеть Красный мир» до пылающего огнем Красного путешественника и вырывала их из альбома. Не позволяя себе пересмотреть их, она рвала пополам и выбрасывала скучные синие рисунки в мусорное ведро. Только новым работам она сохранила жизнь. Только новые иллюстрации не тяготили ее: те, на которых высокая, вселяющая ужас фигура появлялась из незнакомого мира, поражая обилием диковинных красок от оттенка ночи до небесно-голубого. Как она могла девять дней работать над этими иллюстрациями, не создав красного? Ничего, она еще раз сотворит синий мир. Рисунок должен рассказать о тоске и лишениях, о боли эмоциональной и душевной, испытываемой людьми в Голубом царстве. Она убеждала себя, что поступила как настоящий профессионал, но собственная нервозность раздражала. Сколько еще рисунков, результатов ее кропотливого труда, могут оказаться в мусорной корзине, поскольку выполнены «буднично» и «без вдохновения»?

Между тем она добилась высочайшего мастерства предоставлять объяснения Лоренсу по поводу ее отсутствия во время его звонков, и постепенно он перестал их требовать. Когда в конце месяца Ирина едва не столкнулась с ним в дверях квартиры, никаких фраз «Пожалуйста, положите трубку и попробуйте снова» не услышала. Лоренс не хотел знать, была она дома или нет, как не хотел знать и о причине ее отсутствия.

Его общество стало для нее невыносимым.

Всегда казавшееся ей чрезмерным, увлечение Лоренса просмотром телевизионных передач превратилось в зависимость.

Вечер за вечером они в оцепенении сидели на своих местах, оба довольные существованием столь чудесного объекта, способствующего многочасовому нахождению в одной комнате без необходимости подыскивать оправдания кататоническому ступору и позволяющего их поведению казаться со стороны совершенно нормальным.

Дабы избежать нервного перенапряжения и череды программ, способных пробудить желание выключить телевизор, — например, полицейский сериал, «Мир садовода», «Домашний доктор», — Лоренс стал возвращаться с работы с видеокассетами.

Ирина с трудом следила за сюжетом принесенных им фильмов. Видения фантасмагорического воскресенья множились в настоящем, заставляя столбенеть от ужаса и преуменьшая значение разворачивающихся на экране событий. И видения эти, в отличие от фантазий сценаристов, были реальны. Она не придумывала их, как баснописец, а сама находилась под их воздействием, как Алекс в фильме «Заводной апельсин». Она сомневалась, что смогла бы запретить им появляться, если бы даже захотела. Но она не хотела.

Поздний вечер. Стук в дверь. Они не ждали гостей. Ирина морщится от предположений, кто бы это мог быть и что этому человеку нужно. Она тяжело встает с кресла и медленно идет за Лоренсом в холл. На площадке стоит Рэмси Эктон, застывший, вытянувшийся в струнку. Он никогда не выходил из дома с кием в руке, предпочитая скрывать самое ценное в жизни от посторонних глаз, сейчас же упирается им в линолеум, как посохом. В черном одеянии он походит на одного из пророков из Ветхого Завета. Взгляд его серо-голубых глаз будоражит душу. Он смотрит не на стоящего перед ним Лоренса, а над его плечом прямо на Ирину. Отказ Рэмси признать присутствие ее партнера не оскорбителен. Подспудно — какова бы ни была причина его странного визита к ним в том городе, где люди нечасто заходят в гости без приглашения, — становится ясно, что он появился здесь не ради Лоренса. Ирина перехватывает взгляд Рэмси. Он кажется ей неуступчивым и твердым. Рэмси молчит. В словах нет необходимости. Это вызов. Стоит ли ей обращать на это внимание? Прохладный воздух лондонского летнего вечера холодит кожу. Она снимает с вешалки в шкафу куртку. Проследив за взглядом Рэмси, Лоренс поворачивается к Прине.

Он смущен и сбит с толку. С Рэмси они не виделись больше года. Лоренс растерян и не понимает, почему этот человек появился у их двери без предупреждения. Однако уже поздно требовать объяснений. Ей очень жаль, но все происходящее не касается Лоренса. Ирина берет сумку. Больше ей ничего не нужно. Вероятно, она никогда не вернется в эту милую квартиру. Молча пройдя мимо Лоренса, она останавливается рядом с Рэмси. Его холодная, сухая рука обвивает ее за талию. Наконец Рэмси поднимает глаза на Лоренса. В одном взгляде есть все. Все, из-за чего несколько недель она сидела, словно окаменевшая, рядом с Лоренсом, боясь случайно выболтать то, что он больше всего боялся услышать. Страх признания уже не будет преследовать ее. Он все знает. Пошатнулся, узнав так внезапно столь многое. Ему никто не поможет. Придется самому стараться привести мысли и чувства в порядок, понять, почему столь незначительная причина, как тост, привела к таким последствиям.

Рэмси легко подбрасывает кий и ловит, ухватив посередине. Кий мгновенно превращается из библейского атрибута в тросточку, с которой бил чечетку Фред Астер. Изящным движением Рэмси приглашает ее пройти вперед, и они спускаются по лестнице.

Остальные видения были еще более странными. В них не было исхода событий. Они просто существовали.

Рэмси и Лоренс сидят за обеденным столом в их квартире в Боро. Тем самым столом, за которым они с Лоренсом вынесли в прошлом году несколько резолюций — Лоренс вынес, — в том числе и о том, что, хотя их четверка и распалась с разводом Джуд и ее мужа, Рэмси по-прежнему остается их другом. И самое главное: только благодаря настойчивости Лоренса Рэмси не был исключен из круга их друзей. Ирина не стала бы дорожить этим знакомством. Она словно предвидела, что ведет себя к искушению, что у нее появится желание погрузиться в водоворот неосознанного желания и позволить себе плыть по течению. Лоренс будто бы знал, что делает подарок Ирине, уподобившись сутенеру собственной эрзац-жены.

Жены. Слово, выплывшее из центра миража, похожее на букет посредине стола. Лоренс и Рэмси сидят друг напротив друга в боевой готовности. В фантазии у дверей присутствие Лоренса казалось неуместным. В этом же случае напротив. Она сама стоит поодаль в коридоре. Разговору предстоит быть исключительно мужским. Впрочем, сцена разыгрывается во вполне цивилизованном интерьере — Викторианской эпохи обеденный стол, шторы ручной работы, — но создается впечатление, что все происходит на Диком Западе. На столе вполне можно представить брошенную перчатку и пару пистолетов.

Лоренс исполнен терпения. Что бы то ни было, он готов услышать это от Рэмси. Выражение лица Рэмси открытое.

— Я влюблен в твою жену, — без предисловий признается он.

Одна строка, таково видение. В ней нет ни вопроса, ни решения. Констатация затруднительного положения. На этом действие прекращается, не предоставляя развития событий. Если предположить дальнейшую конфронтацию, Лоренс мог бы сказать:

— Вот не повезло.

— Кому? — коротко спросил бы Рэмси.

Поскольку все происходящее имеет отношение только к ней, она одна, Ирина, имеет право решать, каким будет дальнейшее развитие сюжета.

Второе видение было весьма банальным, и это должно было смутить ее. Однако не смутило. Все казалось ей чрезвычайно интересным. «Я влюблен в вашу жену». Ирина не жена Лоренса. Слово возникло в ее подсознании лишь потому, что выражало верное положение вещей. Что бы ни гласил закон, она была ему женой.

В течение дня она была способна сосредоточиться лишь на собственных страданиях, но смогла заметить, что драмы и триллеры, которыми Лоренс истязал их домашнюю приставку, были схожи по теме. Герои оказывались в сложной жизненной ситуации или стремились проверить силу своего характера огнем. Однако мало кто из зрителей сталкивался с подобными кинематографическими проблемами в реальной жизни. Большинство людей не участвуют в правительственных заговорах, сумев избежать при этом гибели. Большинство людей не защищают своей грудью президента. Вторая мировая война окончена, и простой матери не приходится выбирать, кому из двоих детей постараться сохранить жизнь в концентрационном лагере.

Однако существует область, в которой каждый рано или поздно получает главную роль — героя, героини или злодея. Действо в этой области сводится к ожесточенному испытанию характера, схожему с искушением продать ядерные секреты страны Пекину. В отличие от незначительных последствий, с которыми сталкивается каждый рядовой гражданин в других сферах жизни — скажем, подача налоговой декларации, — ставка в этой области неизмеримо выше. В какой-то момент вы понимаете, что держите в своих руках сердце другого человека. На планете нет сферы большей ответственности. И вы боретесь за этот хрупкий орган, способный биться сильнее или медленнее по вашему желанию.

Ирине нравилось думать о себе как о порядочном человеке. И в свете размышлений об этих областях собственное поведение казалось все более постыдным. Предпочитая считать его «несвойственным ее характеру», все же не могла с полной уверенностью утверждать, что она не тот человек, который позволяет делать то, что в результате делает. Таким образом, проведенный с Рэмси день являлся «свойственным ее характеру». Если уж на то пошло, за исключением случаев заражения таким заболеванием мозга, как болезнь Крейцфельда— Якоба, поступки человека всегда характерны для него. Видение самого себя, по обыкновению, неточное (как правило, более оптимистическое) и отличается от того, что есть на самом деле. И следовательно, Ирина была не «порядочным человеком», а двуличным, предательницей, не способной на верность, чьи слова, высказанные или подразумевающиеся, не значили ничего, человеком, одержимым осквернением всего самого лучшего в жизни и в себе.

Тем не менее каждый раз, когда глаза ее находили лицо Рэмси, обладавшее удивительной способностью менять возраст в зависимости от освещения, ее согревало нежное чувство, похожее на мягкий шоколад. За пять минут его лицо могло пройти путь от бесшабашного подростка до обремененного житейскими тяготами мужчины среднего возраста, и в конце на нем появлялся намек на выражение старческой фатальности. На ее глазах этот человек проделывал путь от колыбели до могилы. Когда он дотрагивался до нее — ему не надо было касаться голой груди или проникать под юбку, достаточно контакта пальцев или прижатого к виску лба, — на нее словно сходило откровение, способное порадовать физиков, считающих, что они уже доказали эфемерную теорию о возникновении всего сущего. В такие моменты невозможно было назвать эти чувства греховными. В объятиях Рэмси ее влечение к этому выдающемуся игроку в снукер (кроме всего прочего) не только казалось «добропорядочным», но и заставляло чувствовать себя «добропорядочной», Ирину влекло ко всему добропорядочному, вносило смысл в существование, отказ от которого был бы предосудительным и несвойственным человеку. Только возвращаясь в свою квартиру в Боро и сталкиваясь с человеком, щедро ее одаривавшим и не заслужившим за свою преданность холодности и коварства, она ощущала себя нечистой.

Утром 31 августа Ирина, как всегда, оправилась в киоск за «Санди телеграф», по дороге укоряя себя за то, что приписывает внутреннюю подавленность окружающим, отчего все ее собратья-пешеходы выглядели пораженными горем или болезнью. Она даже позволила себе легкое раздражение по поводу необходимости вливаться в ряды унылых людей, проходящих мимо по тротуару, словно в наркотическом дурмане. Удивляло то, что в очереди в газетный киоск покупатели переговаривались друг с другом, словно в один день все решили нарушить неписаные правила этого города.

Заголовки показались ей неубедительными, большую часть первой полосы занимали фотографии.

Сдвинув брови, Ирина поспешила обратно и в подъезде дома увидела девушку из квартиры на первом этаже, сидящую на лестнице опустив голову на сложенные на коленях руки. Ирина не знала ее имени, но еще не настолько прониклась равнодушием, ставшим почти этикетом городской жизни, не очерствела окончательно от погруженности в себя, чтобы пройти мимо, не обращая внимания на разрывающие душу рыдания.

Ирина положила руку на плечо девушки:

— Что-то случилось? Вам не нужна помощь?

Похоже, в этот день даже лондонский протокол решил измениться, словно на то было указание Вестминстера, но девушка не ответила привычным: «Спасибо, все в порядке». Слова хлынули ПОТОКОМ:

— Мой парень ничего не понимает! Он зол на меня! Он говорит, что так я не плакала, даже когда умерла его мать. Но я просто не могу поверить! Я раздавлена! Мне так плохо!

Ирина смущенно развернула газету, которую сложила пополам не от неуважения, а лишь для удобства.

— Извините, — смущенно пробормотала Ирина, — я недавно проснулась и газету вот только…

Девушка смогла только кивнуть:

— Оба. Они оба.

Событие не равное по значимости распаду Советского Союза, но Британии оно ближе.

— Невероятно. — Закрыв дверь, она прижала газету к груди. — Диана!

— Что там с ней?

Ирина знала, что Лоренс готов к язвительным нападкам.

— «О! — наигранно вскрикнул он, чуть наклоняя голову и прикрывая глаза. — Я была бы рада помочь обездоленным, но только что съела пять упаковок зефира, и меня тошнит! Пока я буду засовывать пальцы в рот, не могли бы вы объяснить тем милым людям, что у меня нет целлюлита на бедрах! Я просто сидела на синелевом покрывале. Потом я могу рассказать историю о том, как Чарльз сказал: «А что такое любовь?» С таким количеством платьев, надетых лишь однажды, просто необходимо, чтобы народ испытывал ко мне жалость!»

— Ты закончил?

— Нет, только начал!

— Она умерла, — отчетливо произнесла Ирина.

— Да ладно…

— Она и Доди аль-Файед были засняты фотографами в момент аварии в тоннеле. — Ирина торжествовала. Не часто она видела Лоренса с открытым от удивления ртом. Единственное, что он смог произнести, было: «Ого! Ничего себе».

Пошатываясь, он удалился, оставив ее переполненной чувством удовлетворения.

— Возможно, в следующий раз, когда станешь язвить в чей-то адрес, подумай, как будешь чувствовать себя, когда узнаешь, что человека не стало.

Вместе со всей нацией следующую неделю Ирина переживала кончину «народной принцессы», как личную трагедию. Образно говоря, жизнь Дианы, изменяясь, переходила от жанра к жанру. Как некогда романтические отношения Ирины и Лоренса Трейнера, сказка вскоре стала походить на «мыльную оперу», затем и вовсе превратилась в трагедию.

— Ты сказала, что хочешь поговорить со мной. Только, умоляю тебя, не об очередной девушке, убивающейся по принцессе Ди. — Бокал с мерло глухо стукнул о стол рядом с бутылкой вина «Зинфандель», которое пила Ирина. — Не хотелось бы думать, что я проделала такой путь ради болтовни об этом скандале.

Некоторых приятно будоражит мысль о необходимости хранить секреты, но Ирину она сжигала; к сентябрю ей казалось, что она вот-вот взорвется. За отсутствием психотерапевта, лучшим вариантом представлялась немногословная Бетси Филпот. Они договорились встретиться в «Бест оф Индия» — ресторанчике на Роман-Роуд. Бетси и Лео жили на западе, в Илинге, и Бетси отказалась тащиться через весь Лондон, тогда как поблизости расположены пять индийских ресторанов. Ирина настояла на «Бест оф Индия», поскольку здесь подавали отличную еду по разумным ценам; из-за отсутствия лицензии в заведении не предлагали алкоголь, но и не взимали штраф с приносящих выпивку с собой. Исполнительный директор «Универсал» — недавно приобретенной «Сигрем», — Лео смирился с сокращением жалованья ради сохранения места в компании, поэтому Бетси, довольная возможностью сэкономить несколько фунтов на вине, с радостью приняла предложение Ирины. Кроме того, как и большинство приятных в общении людей, Бетси обожала посплетничать и встретилась бы с Ириной и в Сибири, если бы было «о чем поболтать».

С обычной услужливостью индийских официантов, ставшей легким покрывалом для презрения, молодой мужчина поставил на стол поппадум и поднос с разнообразными закусками. Ирина мысленно напомнила себе, что стоит избегать сырого лука.

— Ну, выкладывай, — начала Бетси. — Жизнь коротка, а сегодняшний вечер еще короче.

Ирина колебалась. Опасно открывать душу человеку, симпатизирующему Лоренсу. Но если она все же хочет поведать миру свою историю, то предстоит отказаться от собственнического к ней отношения. Посвящая людей в свои проблемы, приходится допускать возможность возникновения у них не вполне благодушного мнения о ситуации. Как только она откроет рот, ее проступки станут достоянием общественности. Каждый шаг назад оставит за собой смердящий след.

— Ты не одобришь, — произнесла Ирина.

— Я же не судья.

— Ты можешь посмотреть на это с точки зрения моралиста.

Бетси много лет была редактором Ирины, и в их отношениях оставалась тень иерархического превосходства. При этом Бетси никогда не оглядывалась со страхом на мнение Ирины.

— Прости, но я не думала, что мы собираемся критиковать мой характер.

— Не собираемся. — Ирина сделала глоток вина. — Извини. Мне не следовало сразу переходить к обороне, не дав тебе высказаться.

— Полагаю, ты не тот человек, что говорит о себе гадости.

— Ты права — именно гадости. — Еще глоток. — В июле… со мной кое-что произошло…

— Ирина, если пришла на занятия в тренажерный зал, не надо постоянно ходить пить воду и перевязывать шнурки. Лучше сразу приступить к серии упражнений. Отсрочка не облегчит задачу.

Отщипывая кусочки поппадума, Ирина старалась не смотреть Бетси в глаза.

— Я встретила мужчину. Впрочем, мы общались много лет, но по-настоящему познакомились только тем вечером. — «Как ни построй фразу, — подумала она, — все равно прозвучит глупо». — Кажется, я в него влюбилась.

— А мне казалось, ты была влюблена, — сурово заявила Бетси. Ее собственный брак напоминал скорее взаимовыгодное сотрудничество, и подруга всегда относилась к более теплым партнерским отношениям Ирины и Лоренса с легкой завистью.

— Была, — уныло призналась Ирина. — Но в данный момент я не испытываю к Лоренсу ничего, кроме жалости и сочувствия. Я кажусь тебе чудовищем?

— С тех пор ты начала курить? — Бетси была из породы настоящих янки. С таким же успехом Ирина могла вытащить не только пачку «Голуаза», но и пакетик белого порошка, ложку и шприц.

— Очень редко. — Ирина старалась не выдыхать дым в сторону Бетси, но он невольно попадал на нее. — Не говори Лоренсу. Он придет в ярость.

— Уверена, он и так все знает.

— Я пользуюсь мятным освежителем, хотя да, пожалуй.

— Он определенно знает о сигаретах, но, думаю, проблема гораздо серьезнее. Готова поспорить, он знает о твоем романе.

Ирина подняла на подругу напряженный взгляд:

— Нет.

Бетси скептически скривилась:

— У тебя платоническая страсть? Посещаешь музей и приходишь в экстаз от картины?

— Я никогда не понимала, что на самом деле означает слово «платоническая». Мы… нет, влечение вполне физическое. Но мы еще не… не перешли черту. Мне казалось это важным. — Она вовсе не была уверена в том, что это важно. В сдержанности таится определенный эротизм, соединение после нескольких недель отсрочки наделено особенной сладостью. Если считать это верностью, то что же тогда предательство?

— Интимная жизнь с Лоренсом настолько плоха? Он уже не боец?

— Плоха? С Лоренсом никогда не было плохо. Мы занимались сексом три-четыре раза в неделю, но он стал… пресным.

— Три-четыре раза в неделю? И ты жалуешься? Мы с Лео трахаемся не чаще, чем переворачиваем матрас с летней стороны на зимнюю.

— Я никогда не представляла, что творится у него в голове.

— Почему же ты не спросишь?

— Боюсь, он поинтересуется, что происходит в моей.

— И что?

Заметив подошедшего официанта, Ирина покраснела. Азиаты наверняка уверены, что порочные западные женщины всегда ведут такие беседы, поглощая поппадум.

— Я постоянно думаю о другом мужчине, — пролепетала Ирина, когда официант принял заказ и удалился. — Сначала это было способом отвлечься на время, теперь превратилось в привычку. Он вытеснил все остальные мысли. Я не могу закончить работу.

— А кто он? Чем занимается?

— Если я отвечу, ты сразу поймешь, о ком я говорю.

— Ты предполагаешь справиться с ягненком «корма», курицей «виндалу» с гарниром из шпината и нута и утаить от меня имя этого парня?

Ирина подцепила немного чатни.

— Ты сочтешь меня дурой.

— Не уходи от сути. Или ты сама себя такой считаешь?

— Я еще не сошла с ума. На первый взгляд у иллюстратора детских книг и сотрудника «мозгового центра» тоже мало общего.

— Этот парень садовник или рабочий?

— Лучше бы так и было, но у него полно денег.

— Слушай, я не собираюсь играть в «Двадцать вопросов».

Ирина покачала головой:

— Если бы нас увидели в обществе, Джуд заявила бы, что мы крутили роман за ее спиной, когда они еще были женаты.

— Рэмси Эктон? — Елаза Бетси округлились. — Ну что ж, он симпатичный.

— Раньше я так не считала; возможно, лишь неосознанно.

— Вся страна еще с 70-х знает, что твой парень очень привлекательный мужчина.

Принесли их заказ. Ирина взяла по кусочку с каждого блюда, и на тарелке образовались лужицы красного масла.

— Ты заметила, что похудела? — В словах послышалась обида. Бетси была из тех женщин, которых называют «ширококостными», правда, она была красива, но Ирина никогда не знала, как сказать ей об этом. — Тебе идет, вся светишься, честно, только не переусердствуй. Еще немного — и будешь походить на голодающую нищенку.

— Я не на диете, просто не могу есть.

— Ты на любовной диете. Минус десять фунтов гарантированы. Не переживай, когда все закончится, они вернутся.

— Кто сказал, что это закончится?

— Ирина, не выпадай из реальности. Ты же не намерена сбежать с Рэмси Эктоном? Джуд уже совершила эту ошибку; учись на ее опыте. Не теряй голову. Если ты рассказала мне правду, надо скорее покончить с этим и переспать с ним. И не стоит придавать этому слишком много значения, ведь секс всего лишь секс. Все мужчины в большей степени похожи. И поспеши привести в порядок отношения с Лоренсом. Тебе выбирать, говорить ему и нарываться на большой скандал или скрыть. Рэмси в любом случае не долгосрочный проект.

— Почему?

— Прежде всего, ты сама сказала, из-за денег. Конечно, он отлично зарабатывал, но, если верить Джуд, слишком легко, а потому денег осталось немного. Она была удивлена, как мало ей удалось получить при разводе.

— Она получила дом в Испании!

— И осталась без миллионов. Не знаю, как много ты знаешь о снукере, но мальчики, которые выделывают руками такие штуки, очень удачливы. Спросишь, почему так мало осталось? Я не только о финансах, но и о темпераменте. Ты можешь пройти всю Роман-Роуд и отыскать ресторан, куда можно прийти со своим вином? Можешь, потому что ты бережливая. А Рэмси нет. И так во всем.

— Эта встреча пошла мне на пользу, надо уметь делать широкие жесты. Появление Рэмси в жизни многое изменило.

— Ты никогда не интересовалась у Джуд, что значит жить с игроком в снукер?

— Зачем? — с робким вызовом спросила Ирина. — Она и так постоянно ныла. Джуд это обожала. Вечно жаловалась. Они совсем не подходили друг другу.

— А вы подходите? Пойдешь с ними одной дорогой, будешь торчать в гостиничных номерах и пить чай из автоматов. Уверена, что ему это понравится. Эти ребята любят играть не только у бильярдного стола. И ты будешь оставаться соломенной вдовой на сезон, будешь сидеть в четырех стенах и думать о том, сколько он выпил, что сейчас делает и кто сидит рядом с ним в баре.

— Клише.

— Но они ведь не возникают сами собой.

— Рэмси не такой.

— Знакомая фраза.

Ирина молча поковырялась в шпинате и, взяв бокал, сделала вызывающе большой глоток вина. Официант принялся откупоривать вторую бутылку, и она отчетливо почувствовала его неодобрение.

Однако Бетси еще не высказалась до конца.

— Если ты собралась строить планы на будущее, давай начистоту. Рэмси сколько? Пятьдесят?

— Сорок семь.

— Хм… огромная разница. В снукере сорок семь как девяносто пять в обычной жизни.

— Рэмси говорил, что, когда только начал выступать, большинство игроков входили в лучшую форму к сорока.

— Времена изменились. Всем суперзвездам сейчас двадцать. Эпоха Рэмси уходит. Не стоит полагаться на то, что у него многое впереди. Может, дело в остроте зрения или ловкости рук, но ему никогда не вернуться на прежнюю высоту. Он и раньше не выигрывал чемпионаты мира, а сейчас это сделать еще сложнее. Проблема в том, что ты можешь заполучить этого парня в последнем акте, и он не самый веселый. В ближайшее время ему придется уйти в отставку, если он не хочет поставить себя в глупое положение. Пенсионеры не бывают прекрасными. Я представляю себе их жизнь как череду порций коньяка, еды и сиесты.

— Они почти всегда играют в гольф.

— Отлично. — Бетси положила на тарелку очередную ложку мяса и покосилась на Ирину, подливавшую себе вина. — Послушай, я понимаю, тебе непросто, но посмотри на вещи с практической стороны. Джуд говорила, он неврастеник.

— Пустая болтовня.

— Я просто хочу открыть тебе глаза. Она говорила, он ипохондрик. Он суеверный и обидчивый, особенно если дело касается его игры. Снукер, снукер и снукер. Тебе придется его полюбить.

— Я и так его люблю. Все больше и больше.

— «Все больше и больше» означает, что тебе раньше было наплевать на этот снукер. И у меня такое чувство, что увлечение вовсе не игрой привело тебя к этой любви.

— Хорошо. Я признаю — нет. — Ирина никогда не пыталась выразить чувства словами и подсознательно была убеждена, что любая попытка будет выглядеть унизительно. Тем не менее она продолжала: — Каждый раз, когда он ко мне прикасается, я готова умереть. Я готова умереть в любой из этих моментов и покинуть землю в состоянии блаженства. Мы подходим друг другу. В каких бы позах мы ни сидели рядом, нам всегда комфортно. Запах его кожи заставляет сердце трепетать. Правда, аромат его тела как наркотик — немного сладкий и одновременно мускусный. Похож на один из тех сложных соусов в высококлассном ресторане, с насыщенным, но и удивительно тонким вкусом, составляющие которого так и остаются загадкой. А его поцелуи — мне стыдно признаваться, но от них хочется плакать.

— Дорогая, — произнесла Бетси с хорошо видимым равнодушием, словно предмет разговора казался ей абсолютно пустым. — Это называется «секс».

— Какое уничижительное определение! Я говорю о большем, это чувство заполняет всю меня.

— Это далеко не все, хотя порой кажется, что пьянеешь от чувств. В конце концов дым рассеется, и что же? Этот парень дни напролет будет загонять красные в лузу, а ты смотреть и недоумевать, почему ты здесь.

— Полагаешь, все скоро закончится?

— Разумеется, закончится! — фыркнула Бетси. — Разве у вас с Лоренсом ничего подобного не было?

— Нечто похожее. Наверное. Не так экстремально… Я не знаю. Уже трудно вспомнить.

— Просто это не очень удобно вспоминать. Разве у вас не было хоть пары месяцев жаркой страсти? Иначе ведь вы не стали бы жить вместе.

— Да, наверное. Но это было совсем по-другому.

— Тебе сейчас кажется, что было по-другому, потому что новые чувства захватили тебя с головой. Ты не должна вырываться за рамки и хорошо о них помнить, чтобы отношения не закончились так, как с Лоренсом. Я уверена, разницы нет никакой.

— Хочешь сказать, что все мы идем по одному кругу? Вначале мы легкомысленны и влюблены, потом огонь гаснет, и костер превращается в кучку угольков. И в скором времени три раза в неделю у меня будет механический, безликий секс с Рэмси вместо Лоренса.

— Если повезет.

— Я отказываюсь это признавать.

— Тогда убедишься на горьком опыте, милая. — Взгляд Бетси стал острым, когда она заметила, что Ирина тайком поглядывает на часы. — Как бы ты ни поступила, я всегда буду на твоей стороне, потому что мы подруги. Обещаю, что никогда не повторю это снова, но, если не скажу сейчас, потом буду себя винить. Может, Лоренс и не дар Божий для женщины, но — только не смейся — он хороший семьянин. Он надежный человек, и не сомневаюсь, что любит тебя, как не будет любить никто другой, хотя не всегда умеет это выразить. Он из тех людей, с которыми не страшны землетрясения, наводнения и воры. Он, как торт, покрыт сладкой глазурью, под которой скрывается язвительный, ни к чему не испытывающий уважения сукин сын, но он мне нравится. Я не утверждаю, что девушки не должны делать то, что хотят. Расставание разобьет ему сердце, но это не означает, что ты обязана себя перебороть. Впрочем, я уверена, ты будешь скучать по Лоренсу.

— Или мне придется скучать по Рэмси.

— Не сомневаюсь, если ты немедленно прекратишь эти отношения, будешь ощущать себя так, словно тебе отрубили руку. Но она потом отрастет. Сколько лет вы прожили с Лоренсом, десять?

— Почти. — Ирина смотрела на Бетси отсутствующим взглядом.

— Это как банковский счет, проценты неуклонно растут. А ты очень экономная. Не стоит впадать в расточительство. На отложенные деньги можно купить модный гаджет, но он рано или поздно сломается и будет, совершенно ненужный, стоять на столе вместо пресс-папье.

Ирина уже не обращала на ее слова внимания и просила счет. Так бывает, когда люди дают тебе ненужный совет: голос звучит тихо, словно отстраненно, напоминая радио, которое никто в комнате не замечает. Бетси сложила руки на груди.

— Рэмси ведь живет в паре кварталов отсюда?

— Да, хотя какое это имеет значение. — Ирина достала из клатча кошелек.

— И еще вопрос. — Бетси сурово посмотрела на нее. — Ты не идешь со мной к метро?

— Я возьму такси.

— Отлично. Можем поехать вместе.

— Боро тебе не по дороге.

— Ничего, я прокачусь.

— Прекрати! Да, если так хочешь знать. Вечерами нам не удается видеться. Я ненадолго.

— Скажи, ты действительно хотела со мной встретиться или я лишь прикрытие?

— Да, действительно хотела. Ты не поняла? Просто одним выстрелом можно убить двух зайцев.

— Значит, ты заставила меня тащиться через весь город в Вест-Энд…

— Прости меня. У меня с этим местом связаны теплые воспоминания. Мы… те, кто здесь работает, ничего не знают о снукере, поэтому тут его никто не узнает. И еда мне очень нравится.

— Любопытно. Ты же ничего не ела.

— Я говорила, нет аппетита.

— Что мне сказать Лоренсу, если он спросит, когда мы расстались?

— Он не спросит. — Это была правда, от осознания которой стало грустно.

Ирина хотела заплатить сама, но Бетси не позволила, вероятно восприняв жест как желание откупиться. Счет они оплатили пополам и, пока шли по Роман-Роуд, не сказали друг другу ни слова.

На Гроув-Роуд, где Бетси нужно было свернуть налево, а Ирине направо, Бетси повернулась к подруге:

— Мне не нравится, когда мной пользуются, Ирина.

— Прости, — пролепетала она, борясь со слезами. — Этого больше не повторится. Обещаю.

— Тебе надо поговорить с Лоренсом.

— Знаю. Но последнее время у нас не получается разговаривать.

— Почему бы это?

— Он пурист в вопросах верности. Если бы он понял, что меня привлекает другой мужчина, захлопнул бы дверь перед самым моим носом. И я бы разрушила его дружбу с Рэмси. Не думаю, что стоит начинать разговор, не будучи уверенной, как хочу поступить.

— Лоренс хороший человек, Ирина. Таких мало. Обязательно все обдумай.

— Ты задыхаешься!

— Бежала. У меня мало времени.

— Входи, лапочка, не то заболеешь. Твои руки!

Они вошли в холл, прижавшись бедрами, как сцепленные вагоны. Толкнув спиной дверь, Рэмси сжал ее пальцы.

Это был мучивший ее неприятный недуг: болезнь Рейно, вызывающая спазм сосудов конечностей даже при умеренно прохладной температуре. С наступлением сентября проблема вернулась. Когда ей поставили диагноз, Лоренс предложил работать в студии в перчатках.

Хороший совет. Она рассказала Рэмси о болезни на прошлой неделе в «Бест оф Индия». Он непроизвольно потянулся к ее мертвенно-холодным ладоням и держал в своих до тех пор, пока они не стали походить на руки живой женщины.

Незначительные различия, так сказать. Лоренс придумал техническое решение, Рэмси тактильное. Для Ирины их отношение было полярно, как день и ночь. О, она редко жаловалась. Не велика беда, что у нее всегда ледяные руки, — бывают проблемы и похуже. Лоренс даже купил ей перчатки с обрезанными пальцами, которые мало, но помогали. Порой зимой руки замерзали настолько, что буквально деревенели, и ей приходилось стучать ногой в дверь, не имея возможности повернуть ключ в замке. Тем не менее Лоренс часто массировал ей пальцы, пока они не согреются. Он был внимательным человеком, всегда интересовался ее делами в издательстве, но не настолько, чтобы купить ей без повода небольшой подарок. Но Ирина ждала от Лоренса не профессиональной поддержки или ненужной безделушки, а прежде всего протянутой руки, на которую всегда можно опереться.

— Бренди?

— Нет, не стоит, — ответила она, принимая бокал. — Я была на ужине, и мы выпили бутылку вина, словно сельтерскую воду.

Как обычно, Рэмси провел ее в подвал и усадил на кожаный диван напротив освещенного бильярдного стола. Зеленое сукно сияло, напоминая летние бескрайние луга, на которых так приятно устроить пикник.

— У меня ужасное состояние, — произнесла Ирина. — Я рассказала о нас Бетси.

— Не следовало ей говорить.

— Мне необходимо с кем-то поделиться.

— Не следовало ей говорить.

— Бетси не болтушка!

— Никто не в состоянии хранить чужие секреты, как свои собственные, — большинство их и не хранят. Даже ты, например, сегодня не смогла. — Тон его был язвительным.

— Я же не могу обсудить это с Лоренсом. Ты необъективен. Я с ума сошла бы, если бы никому не рассказала.

— Но все происходящее между нами касается только нас. Ты втаптываешь то, что мы создали, в грязь. Секретарши будут хихикать, обсуждая нас за чашкой кофе. К чему это желание все запятнать.

— Все равно это произойдет.

— Не по моей вине.

— По моей?

— Да, — кивнул Рэмси, к ее огромному удивлению. — Ты должна принять решение. Я готов к продолжению, даже вопреки здравому смыслу, если бы ни одно обстоятельство. Ирина, любовь моя, ты превратила мой снукер в молочный коктейль.

Ирина едва не сорвалась: «И что?» — но нашла лучший вариант:

— И что же я сделала с твоим снукером?

— Ты мешаешь мне сконцентрироваться. Я выстраиваю комбинацию, голова занята работой, и в этот момент обязательно звонишь ты. И вместо того, чтобы пройти вдоль борта и блокировать коричневый, биток летит прямо в середину и забивает самый легкий красный в противоположную лузу.

— Ах, как жаль, что тебе приходится прерывать игру, в то время как я вынуждена в ответ за все добро платить самому лучшему человеку на земле предательством и двуличием!

Рэмси убрал руку с ее плеча.

— Самому лучшему?

— Одному из лучших, — взволнованно парировала Ирина. — У нас же не соревнования.

— Ерунда. Именно соревнования. Наивность тебе не к лицу, голубушка.

— Ненавижу, когда ты так меня называешь. — Пусть Рэмси употребил анахронизм (никто в Британии за пределами Вест-Сайда не использует выражения, больше подходящие герою фильма «Моя прекрасная леди»), но слово ласкало слух нежностью. Впрочем, Ирина предпочитала оставаться «лапочкой». Эпитет тоже казался весьма эксцентричным, но одновременно звучал нежно и мило. Кроме того, она не слышала, чтобы он называл так кого-то помимо нее.

— У меня мало времени. Не будем тратить его на споры!

Рэмси отодвинулся на другой конец дивана.

— Я сказал тебе с самого начала, что не хочу ввязываться в дерьмо. Мы скрываемся уже почти три месяца, и это ровно на три месяца больше, чем я готов трахаться с женщиной приятеля за его спиной.

— Но мы же не…

— Могли бы. Моя рука погрузилась в твою Фанни почти по локоть. — В Британии под словом «Фанни» подразумевается то место, к которому не принято прикасаться прилюдно. — Расскажи об этом ботанику и подчеркни, что это был не мой член, если сей факт имеет для него значение. Пятьдесят против одного, что он наплюет на то, что это было, и врежет мне. А если он застукает нас? Я вовсе не пай-мальчик, да и ты тоже.

Ирина опустила глаза:

— Не стоит так стараться устыдить меня. Я и без того отвратительно себя чувствую, если ты этого добиваешься.

— Но я не пытаюсь заставить тебя почувствовать себя дерьмом, разве не так? Я сам не хочу чувствовать себя дерьмом. Я не хочу думать о том, что ты уйдешь отсюда и ляжешь в постель с другим мужиком. Я не хочу, и я не буду.

Ирина расплакалась. Рэмси категоричным жестом выразил свое недовольство.

— Будь я женщиной, я бы выбирал правильных партнеров. Может быть, позволил бы в некоторой степени женатому парню проводить со мной время днем. Но я сам парень, простой парень из народа, поэтому могу залезть в трусики, заплатив лишь за шардоне. Так думают мужчины на улице, но не я, милая. Я считаю себя правильным партнером. Ты прокрадываешься сюда и трешься о мои брюки, как кошка, которая трется о дверной косяк, потому что у нее зудит, а потом трам-тарам — посмотрите на время! Ты сматываешься, а я остаюсь с этим косяком. Я ничего не имею против онанизма, но все хорошо в свое время.

— Ты не должен так о нас говорить, — всхлипнула Ирина. — Хотя бы обо мне. Это отвратительно.

— Мы сами виноваты в том, что это отвратительно! Черт тебя возьми, женщина! — Кулак Рэмси впечатался в ладонь другой руки. — Я хочу тебя трахнуть!

Даже сидя на другом конце дивана, Ирина сжалась от мучительного ощущения, что этот человек способен властвовать над ней, потянув за веревочку, прицепленную между ног, как у игрушки на колесиках. Его высказывания о ее гордости вызвали обиду. Однако влечение, вспыхивающее между ними, будоражило и казалось волнующим, особенно на фоне сдержанных и предсказуемых отношений с Лоренсом. Она не могла отказаться от участия; невозможно было противостоять той сексуальной одержимости, что захватывала ее день за днем. Влечение к нему было постоянным, и даже удаление на несколько футов казалось невыносимым.

— Я тоже хочу, — пробормотала Ирина.

— Ты обращаешься со мной как с мальчиком по вызову! Все это слишком затянулось. Ты достала меня, достала себя. Если ты права и Лоренс ничего не подозревает, еще не поздно вернуться домой и сидеть там с ним до конца жизни. Или прыгай ко мне в кровать и будь со мной. Учти, ты не сможешь угодить одновременно и мне, и ему. Мне все это надоело. Я схожу с ума. Пока я ждал тебя сегодня, не смог правильно сыграть ни одного цветного, хотя делал это даже в семь лет, когда дотягивался до стола, только стоя на деревянном ящике.

— Тебе три месяца кажутся вечностью, но я прожила с Лоренсом почти десять лет. Я должна быть уверена в себе. Пути назад у меня не будет.

— Пути назад нет никогда! Снукер хорошо учит тому, что результат удара не изменишь. У меня нет времени слушать идиотов, восклицающих: «Ох, если бы я так сильно не закрутил удар по синему…» Вы либо точно забиваете синий, либо нет. Это определяет, будет следующим красный или нет. Такова жизнь. Делаешь все, что можешь, чтобы удар был точным, а потом уже рассматриваешь последствия. И о тебе. Перед тобой шары. Надо решить, бьешь розовый или черный, и точка.

— Розовый — это Лоренс? Не думаю, что ему понравится цвет.

Рэмси не отреагировал на ее желание разрядить обстановку.

— Извини, — она нервно улыбнулась, — просто «Бешеные псы» — один из моих любимых фильмов. Там как раз есть момент, когда Стив Бушеми ноет, потому что не хочет быть мистером Розовым. Ладно, это не важно.

— В следующем месяце начинается Еран-при, — спокойно продолжал Рэмси. — Мне надо готовиться к турниру, а для этого я должен иметь возможность сосредоточиться. Я бы предпочел пригласить тебя поехать со мной в Борнмут. Впрочем, идея неосуществима.

— Ох, я бы с удовольствием…

— Хоть я и не стал чемпионом мира, — продолжал Рэмси, не обращая на ее слова внимания, — но участвовал в шести финалах и стал кавалером ордена Британской империи. Королева вручала его лично. Для отстойных это, разумеется, ничего не значит, — он успел научить ее нескольким сленговым словечкам, какими обычно кокни называют янки, — но для меня значит многое. Я не позволю себе быть игрушкой для дамочки, которой стало скучно с другим парнем, и она решила пошалить. Я не играю договорные матчи. За всю жизнь я не сыграл ни одного фрейма, зная заранее, что победа достанется другому.

Монолог показался ей заранее отрепетированным. Но Ирина научилась чувствовать Рэмси и не была согласна с его словами. Он привык действовать напоказ, и душой его игры была спонтанность. В шоу произошло импровизированное отклонение от сценария, вызванное ее неосторожным заявлением о предательстве «самого лучшего человека на земле», хотя ее опрометчивые действия ставили под сомнение первостепенное значение снукера. Рэмси стремительно ушел в вираж и несся вперед. Тон был неестественно сдержанным; дискуссия вышла из-под контроля. Она понимала, к чему он клонит, и невольно приоткрыла рот, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить с дивана и не заставить его замолчать.

— Я не хочу видеть тебя до начала Гран-при, — произнес Рэмси. — И никаких любовных посланий и болтовни в трубку. По возвращении в Лондон я желаю видеть тебя у моего дома только в том случае, если ты сообщишь Лоренсу, что влюблена в меня и расстаешься с ним.

Если несколько минут назад поведение Рэмси и напоминало мелодраму, то сейчас от его ультиматума «либо он, либо я» непривычно веяло здравым смыслом. Однако ему не удалось скрыть за внешней уравновешенностью, что один ее необдуманный шаг может привести к стремительным, безрассудным и скандальным последствиям.

— И это еще не все, лапочка. Когда ты уйдешь от Лоренса, если ты от него уйдешь, я не позволю тебе жить в спальне наверху в качестве личной шлюхи. Ты выйдешь за меня замуж. Поняла? Выйдешь незамедлительно. В сорок семь лет, знаешь ли, у меня нет времени на долгую помолвку.

Это предложение, от которого подгибались колени, казалось страшнее ненападения. Манера подачи была слишком жесткой, то, что само по себе было ужасно, представлялось еще более пугающим. Заявление Рэмси отрезало путь к возможности «временно пожить раздельно» с Лоренсом и попробовать на вкус жизнь с Рэмси, как можно сделать на рынке в Боро без всякого обязательства купить. И в то же время ни один мужчина не просил Ирину выйти за него замуж, пусть и таким неподобающим тоном. Исходившая от него ярость отбросила ее, как мокрую тряпку, на три фута, затылок неожиданно стало покалывать.

— Рэмси, я не вышла замуж на Лоренса даже после десяти лет…

— Я все сказал.

Вернувшись домой, Ирина почти не пыталась скрыть следы слез на лице. Было уже за полночь, и в городе с космополитическими претензиями и провинциальной системой работы транспорта метро уже закрылось. Наслаждаясь чувством вновь обретенного абсолютизма, Рэмси не потрудился вызвать ей такси, а оставил на крыльце дома, предоставив самостоятельно выбрать тот способ добраться до дому, который ей покажется наиболее удобным. Прощание ограничилось рукопожатием, вызвавшим такой поток слез, что, остановив такси на Гроув-Роуд, она по просьбе водителя была вынуждена трижды пытаться внятно произнести адрес.

В этот вечер Рэмси оказался не единственным, кто был настроен демонстрировать свое равнодушие. Не найдя объяснения ее красным от слез глазам, Лоренс, сидевший в гостиной, сухо произнес:

— Уже поздно.

— Опоздала на метро и целую вечность ловила такси.

— Ты взяла такси? Не проще ли было следить за временем, чтобы выйти на пять минут раньше и успеть до закрытия метро?

— Потеряла счет времени. Сегодня пятница и все такси заняты, пришлось долго ждать.

Ей приходилось столько лгать, так почему было не скрыть тот факт, что она воспользовалась одной из черных машин с непомерно высокими ценами, постоянно снующих по улицам, и не рассказать, как добиралась до дому пешком.

— Почему ты не позвонила мне и не предупредила, что возвратишься так поздно? Я волновался. — Голос был вовсе не взволнованный, напротив, по его тону угадывалось, что он с удовольствием заплатил бы какому-нибудь хулигану, чтобы он стукнул ее по голове в безлюдном месте.

— Поиски работающего таксофона задержали бы меня еще больше. — Ирина говорила устало, эмоции не затрагивали сердце.

— Если ты вызвала такси, значит, автомат ты все же нашла. — Лоренс не желал смириться. — Кроме того, странно, что у Бетси не было с собой мобильного. — Тон, которым Лоренс произнес имя ее подруги, говорил о том, что он сомневался в их встрече. Вероятно, одной из жертв в пользу лжи стала способность говорить правду.

— Признаю, я не подумала о звонке, когда была возможность, — сбивчиво оправдывалась Ирина. — Знаешь, может, нам все же купить себе мобильные телефоны.

— Да, это было бы классно. Ты могла бы звонить мне, а я тебе, при этом я не узнал бы, где ты находишься, если бы ты не захотела сказать.

Ирина держалась, позволяя обжечь лицо долетавшим до нее каплям ядовитой слюны.

— Если хочешь знать настоящую причину опоздания, я объясню — мы с Бетси поссорились. Нам потребовалось время, чтобы все уладить. — Объем работ для изобретения этого оправдания был огромен. Она даже поразилась, зачем ей это надо. Уже почти два часа, в вечер у нее был очень сложный.

— По какому поводу?

Ирина лихорадочно перебирала детали разговора с подругой, выискивая то, что можно было бросить, как кость, однако ничего подходящего не приходило в голову.

— Не хочу загружать тебя всякими глупостями. Скажу только, что Бетси очень хорошо к тебе относится. Она говорит, что ты замечательный.

— Рад, что хоть кто-то так думает. — Лоренс встал и направился в спальню.

Отсчитывая десять последних дней до начала Гран-при в Борнмуте, Ирина царапала крестики на стенах собственного ГУЛАГа, отмечая неумолимый ход времени, приближавший ее к дате собственной казни.

Страшные и реальные картины смерти ежедневно мелькали в голове. Она не так далеко зашла, чтобы сунуть голову в газовую духовку, однако каждый раз, пересекая главную улицу в Боро, представляла, как на нее несется огромный грузовик. Она проклинала ИРА, прекратившую террористические акции, тем самым превращая в пустую фантазию внезапный взрыв в метро. Проходя мимо строительной площадки роскошного жилого комплекса, она не вполне желала, чтобы на нее свалились две поперечные железные балки, но все же поглядывала на здание, возвышавшееся на два этажа над головой. Полеты фантазии были болезненно-глупыми, но, как и видения подходящего к ее дому Рэмси, пары на ковре и случайного ДТП, они отталкивали и пугали. Это же относилось и к другому видению: Лоренс просматривает ее записные книжки с целью обзвонить друзей в связи с ее безвременной кончиной. Бетси спрашивает его: «Кто-нибудь сообщил Рэмси?» Лоренс недоумевает, почему Рэмси должен быть во главе списка, тогда как совсем недавно он уговаривал Ирину отправиться с ним на ужин. В обычном настроении или нет, Бетси в любом случае ведет себя сдержанно, хотя могла бы и сама сообщить Рэмси печальную новость. На похоронах Лоренс крайне удивлен, почему на фоне всех скорбящих Рэмси выглядит почти обезумевшим от горя. Наконец в его голове словно что-то щелкнет, он вспоминает о дне рождения Рэмси, о раздражающей отстраненности Ирины в день его приезда из Сараева, о ее вспыльчивости, о необъяснимом отсутствии в течение дня… Сначала Лоренс, разумеется, разозлится, но, оставшись без Ирины, на которую можно было бы выплеснуть злость, направит поток эмоций в горе. Возможно, любовь к одной женщине сцементирует дружбу двоих мужчин. (Все это, конечно, чушь, но весьма заманчивая.) Но дело в том, что Ирина не желала подобного после смерти. Лишь при единственном условии она осмелилась бы допустить, что Лоренс узнает о ее любви к другому мужчине — в случае, если она не станет свидетелем последующего развития событий.

Лоренс сделал обязательными посещения Лас-Вегаса каждые три-четыре года. Его родители считали «мозговой центр» местом странным и претенциозным, он же в свою очередь считал работу инструктора по гольфу скучной и пресной — налицо полное отсутствие взаимопонимания. Брат Лоренса был наркоманом, постоянно таскающим у отца деньги, более амбициозная сестра работала в «Уол-марте» в Фениксе. Но Ирину это не заботило, она не была частью семьи Лоренса. Она была его семьей. Учитывая, как много времени Лоренс тратил на книги и политику, на общение его оставалось совсем мало, поэтому она была еще и единственным его другом. Ответственность, как результат, никогда не гнетет. Сейчас же она навалилась тяжким грузом.

Не было дня, когда она не бросалась к телефону, стоило Лоренсу уйти на работу, или не нащупывала бы в кармане монету в двадцать пенсов, проходя мимо таксофона. Ощущение сродни тому, как бросивший пагубную привычку курильщик ищет глазами пачку сигарет, приговаривая: «Ведь одна затяжка, всего одна не страшно, правда?» Рэмси может выставить целую серию ультиматумов под воздействием коньяка, но стоит ему услышать в трубке ее дрожащий голос, он, несомненно, испытает прилив радости, а через несколько минут она уже будет мчаться в Хакни, в его объятия.

Возможно, с твердой решимостью Рэмси справится так же легко, как с жестким куском мяса, вымочив его в целой бутылке бароло. Но временные меры не спасут. Она обязана принять решение. Как верно заметила Бетси, поминутное перевязывание шнурков кроссовок не сделает упражнения менее обременительными. Ирина временно лишилась возможности совершать ежедневные пешие прогулки — коварное желание неотступно подталкивало изменить маршрут через реку в Ист-Энд, — что должно было давать повод для приступов сентиментальной жалости к себе. Но Ирина, напротив, сочувствовала Бетси, обремененной чужой тайной, которую не желала знать и которая заставляла бы ее всякий раз ощущать себя предателем, оказавшись в обществе Лоренса. Ей было жаль Рэмси, пригласившего давнюю знакомую на ужин с суши, не предполагая, что всего после двух затяжек эта застенчивая, скромная особа превратится в ненасытного сексуального монстра, позволившего допустить мысль о нарушении важного мужского «правила» держать руки подальше от женщины друга. Людей, нарушавших это правило, он всегда презирал. Теперь же Рэмси вынужден презирать самого себя. Вместо того чтобы сосредоточиться на призе в шестьдесят тысяч фунтов, ему приходилось переживать душевную бурю, обдумывая при этом, как сохранить ровные отношения со своим соперником, беспомощность которого столь очевидна. Пассивность в романтических отношениях приводила его к нежелательным последствиям во всех шести финалах в карьере, когда главный приз выскальзывал из его пальцев, оставляя единственным трофеем глоток воды «Хайленд спрингс».

Но больше всего, разумеется, Ирине было жаль Лоренса. Несколько раз она замечала на его лице выражение маленького ребенка, брошенного матерью в Диснейленде. Самыми яркими эмоциями были тоска, недоумение и опустошенность. Он был наказан, но понятия не имел за что. Близкий человек, восхищавшийся им, теперь сводит с ума. За последнее время она не сказала ему и двух слов по-русски и многие месяцы не приветствовала его восклицанием «Лоренс Лоренсович!».

Всякий раз, когда он делился с ней успехами в работе, например признанием его точки зрения «Форин полнен», Ирина скучала и лишь делала вид, что слушает. Когда Лоренс принес домой опубликованную статью, она оставила ее лежать непрочитанной на обеденном столе, пока он украдкой не сунул ее в портфель. Даже его появление в комнате казалось достаточным, чтобы вызвать у нее приступ раздражительности и клаустрофобии. Всякий раз, когда он предлагал посмотреть «Ночь в стиле буги», или погулять в воскресенье днем, или отправиться вместе за овощами на рынок Боро, она поводила плечом, отвергая приглашение, либо настаивала, что полезнее уделить это время работе. Совсем недавно она готовила сложные блюда, чтобы порадовать его, теперь же продумала систему питания более тщательно с целью меньше времени проводить на кухне. Все, что бы он ни делал, казалось неправильным, а в попытках было мало пользы. Она бы все могла объяснить ему, будь совершенно точно к этому готова, но поведение его подсказывало, что предстоящее объяснение страшит его. Лоренс предпочитал оттягивать этот момент насколько возможно.

Среди действующих лиц драмы — она не сомневалась, что все происходящее банально, как банальны колоссальный жизненный опыт, рождение, смерть, любовь и предательство, — существовал лишь один персонаж, к которому она не испытывала ни малейшей симпатии. Будь ее чувства не столь переменчивы, Рэмси с легкостью мог бы сосредоточиться на Гран-при. Бэтси приняла бы на себя тяжкий груз горьких размышлений Ирины о Джуд Хартфорд. Лоренс был бы на седьмом небе от счастья.

Вечером, за два дня до начала турнира в Борнмуте, Лоренс предложил посидеть в тишине и выключил телевизор.

— Послушай, я знаю, тебе не интересен снукер. — Колени разведены в стороны, руки уперты в диванные подушки, положение тела говорило о готовности к конфронтации. — Но ты ведь ничего не имеешь против Рэмси?

Холодная белая волна окатила лицо Ирины, оставив ощущение покалывания, словно она нырнула в Северный Ледовитый океан, полный шипов и булавок. Она не была готова к такому повороту. Если бы можно было подготовить список причин, возможно, даже целую речь. Впрочем, хватило бы и тщательно продуманного признания. Неуверенные шаги могли все испортить.

— Я ничего не имею против снукера, — слабо проговорила она.

— Я хотел сказать, что история Рэмси весьма любопытна, верно? В детстве он проявил завидный талант, затем исчез из поля зрения, потому что такие дети тоже растут, затем, согласно легенде, скатился на дно, но взял себя в руки и, благодаря несомненному природному таланту, поднялся почти на самый верх. Не совсем, конечно, но он выделяется на фоне остальных. Участвовал в шести финалах и ни разу не выиграл титул. Вот так получился парень, стареющий, но не переживший расцвет, не державший в руках главный приз. Снукер — это все, что он знает в жизни. Что происходит с такими ребятами? С теми, которым нечего ждать от будущего, кроме рухнувшей жизни. Где ему искать новый смысл?

Пот струился у нее между грудями. Лоренс старался избегать главной темы, но и садистское желание поиграть в кошки-мышки ей тоже не нравилось.

— Полагаю, в иной сфере, — ответила Ирина.

— В другом виде спорта? Вникать в совершенно новую игру?

— Насколько я знаю, — она с удивлением констатировала, что еще способна говорить, — после завершения карьеры в снукере игроки часто уходят в гольф.

— Но в гольфе нет и доли той элегантности. Нет стратегии, построения схем — продумывания на дюжину шагов вперед, составления масштабного полотна игры. Имело бы смысл скорее перейти в шахматы, но для этого нужны мозги. А у него их нет.

— Рэмси вовсе не глуп.

— Он в шестнадцать бросил школу. Да, он часами может рассуждать о достоинствах и недостатках активной игры. Но не стоит заводить с ним разговор о кооптации новых лейбористов в программу тори. Это бесполезно, я однажды попробовал. А ведь это его страна.

— У вас разные сферы интересов, — спокойно продолжала Ирина, мечтая, чтобы Лоренс скорее прекратил изображать из себя интеллектуала.

— Я понимаю, почему из снукера уходят в гольф, — продолжал Лоренс продвигать свой тайный план. — В нем нет открытого противостояния. Вам предстоит обойти противника, действуя бок о бок, по очереди. Когда вы у стола или на газоне, соперник немногое может сделать, в отличие от гладиаторских футбольных матчей или даже теннисных. Да, снукер и гольф для неженок.

— По-твоему, настоящие мужчины наносят только прямой удар?

— Да. Только так. Но ведь Рэмси не назовешь мачо.

— По-твоему, он трус?

— Каждый спортсмен подбирает тот вид, который соответствует его характеру. Он слаб, поэтому избегает испытаний, требующих физической силы, как и лобовых столкновений с другими мужчинами. В снукере противник представлен несколько абстрактно. Положение шаров на столе может быть смоделировано компьютером. В конечном счете все игроки в снукер борются сами с собой, с личными качествами. Рэмси играет против себя и проигрывает.

— Возможно, в определенном смысле, — признала Ирина. — Но он стоит еще очень ровно.

— Значит, происходящее с Рэмси привлекает твое внимание?

— Да, Рэмси привлекает мое внимание, — напряженно ответила она, разглядывая свои руки.

— Хорошо. На следующей неделе Гран-при. Рэмси будет участвовать в турнире в Борнмуте, а до него на поезде совсем близко. Снимем номер с завтраком, посмотрим на состязание.

— То есть, — Ирина подняла неуверенный взгляд, — ты хочешь поехать?

— Не слышу энтузиазма в голосе. — В одно мгновение кажущаяся враждебность исчезла, руки спокойно легли на колени. — Просто, — продолжал он с грустью, — мы никуда не ездили в последнее время. Я ведь и раньше бывал на соревнованиях, а ты нет. А когда ты лично знаком с одним из игроков — это же совсем другое дело…

Ирина вытерла пот со лба рукавом рубашки.

— Посещать турнир по снукеру очень по-британски, — продолжал Лоренс. — Это, может, и не слишком поучительно с точки зрения исследования культуры нации. — Отрывистый кашель. — Вернее, весьма поучительно. — Лоренс смутился. Он знал, что плохо выражает свои мысли по-русски, но ведь английский — другое дело.

— Я с удовольствием посмотрю с тобой все матчи, — осторожно произнесла Ирина, стараясь дышать медленнее и ровнее. — Но не ты ли всегда говорил, что лучше смотреть игру по телевизору?

— Знаешь, я скучаю по атмосфере. Да и с Рэмси можно будет провести время.

Отлично, значит, он не догадывается. В противном случае из чувства самосохранения Лоренс побоялся бы использовать Рэмси в качестве приманки. Перед глазами появилась картинка их троих, ужинающих в ресторане, — что ж, остается надеяться, что на ее лице не отразился ужас.

— Кстати, Рэмси сказал, у него оптимистичный взгляд по поводу Гран-при.

— Ты говорил с Рэмси? — резко спросила она.

— Разумеется. Теперь у меня есть три билета.

— Как у него дела? — Хочется верить, что страсть не рвется из нее с каждым звуком.

— Если б я знал. Он, конечно, не слишком общительный человек, но на этот раз разговаривал со мной так, словно я налоговый инспектор. Может, он не очень любит говорить по телефону?

— Нет, не думаю, что не любит. — Перегруженный тайным смыслом диалог хорош в пьесах, но в жизни звучит отвратительно.

— Ну, что скажешь?

— Если ты хочешь поехать куда-то со мной вместе, может, лучше нам побыть вдвоем?

— Вдвоем тебя последнее время не устраивает. Вот я и подумал пригласить третьего. Для разнообразия.

— Мне не нужно такое разнообразие, — с чувством произнесла Ирина.

— Ладно, — печально кивнул Лоренс. — Я только предложил.

— Что ж, ты сам сказал, я не большой любитель снукера, — осторожно заметила она, — чтобы проделать путь до Борнмута. Но можем вместе посмотреть турнир по телевизору. Стартовые матчи показывают поздно, так ведь? После половины двенадцатого, кажется? Может, сначала где-нибудь перекусим? Представим, что у нас свидание.

Лоренс воспрянул духом:

— Хорошо, раз тебе так хочется.

Выражение борьбы и надежды на его лице было душераздирающим. Последнее время Ирина редко проявляла благосклонность, и Лоренс предавал ему преувеличенно большое значение, что порой приносило лишь вред, но несло в себе оптимистическую надежду на то, что когда-нибудь ее милость снизойдет и до него. Ирина смущалась, когда бывала добра к Лоренсу, и еще больше смущалась оттого, что смущалась. Поскольку ее не заботило собственное к нему отношение, она позволяла вести себя так, как хотела. Это давало «власть», хотя и было несколько странно.

— Да, я предпочла бы именно так, — мягко сказала она и подумала: «Как же мне захотеть этого захотеть?» На мгновение Ирина вспомнила свою прошлую жизнь, в которой перспектива ужина с Лоренсом и последующего просмотра матча по снукеру казалась волшебной.

Предлагая перекусить, Ирина имела в виду заведение, подобное «Тас», или дешевый турецкий ресторанчик, что в десяти минутах ходьбы от Боро-Хай-стрит. Однако Лоренс решил устроить настоящий праздник и заказал столик в клубе «Гасконь», цены в котором всегда заставляли их ограничить дегустацию истинных шедевров баскской кухни особыми случаями.

Она не стала подбирать для вечера особый туалет (последнее время ее гардероб подходил лишь для прогулок по Ист-Энду), но все же постаралась одеться респектабельно. Чего нельзя было сказать о Лоренсе.

— Ты собираешься идти в этом? Но ведь клуб «Гасконь» шикарное местечко!

На нем, по обыкновению, были мешковатые брюки и такая же фланелевая рубашка, что и в момент их знакомства. Ирина должна была давно привыкнуть к его неряшливой манере, но сейчас она испортила ей настроение. Рэмси, несомненно, оделся бы с большим вкусом.

Лоренс в ответ только пожал плечами:

— Если мне придется платить такие деньги, я хочу хотя бы чувствовать себя комфортно.

Ирина вытаращила глаза:

— Я буду выглядеть по-идиотски! На мне костюм и туфли на каблуках, а рядом мужчина, одетый как бродяга!

— Как ты полюбила британские выражения, — пробурчал Лоренс, направляясь в спальню. — Только на один вечер.

Через несколько минут он вернулся в синих брюках и рубашке цвета аквамарин. К несчастью, годы, проведенные рядом с художницей, не научили его сочетать цвета.

— Эти два цвета не смотрятся в одном ансамбле, — недовольно пробормотала Ирина.

— Оттенки синего не могут не сочетаться, — с высокомерной уверенностью заявил Лоренс.

— Я оформила огромную часть книги в синем цвете и уверяю тебя, что могут.

Лоренс шел в сторону моста Блэкфрайарз, нахмурив брови и подавшись вперед, словно боролся с непрекращающимися порывами ветра. Он делал мелкие шаги, но двигался довольно быстро. Ирине было трудно идти по брусчатке на каблуках, и она едва поспевала следом.

Сидя в темном зале ресторана, украшенном экзотическими цветами, Лоренс ворчал, что их столик окружен другими столами: «Никакой романтической атмосферы». Ирина с трудом сдержалась, чтобы не заметить, что романтическую атмосферу можно создать и у стойки бистро с тарелкой говяжьего рагу. Апатично пролистывая меню, она колебалась с выбором. Лоренс предложил заказать комплексный обед из пяти блюд и подходящее вино — еще добрых шестьдесят фунтов, которые должны были поспособствовать тому, чтобы к Гран-при они оба впадут в состояние молчаливой расслабленности. Ирина согласилась лишь для того, чтобы не сосредоточиваться на выборе блюд. Начинающийся со споров об одежде вечер не предполагал стать приятным. Не желай она так отчаянно увидеть Рэмси Эктона по телевизору, обязательно напилась бы до невменяемого состояния.

Заказ был принят, и, взяв бокал с коктейлем из шампанского и арманьяка, Лоренс склонился над столом.

— Итак, — он внимательно посмотрел на нее, — как у тебя дела?

Ирина отпрянула, словно он навел на нее дуло пистолета.

— Нормально, — ответила она, сохраняя непроницаемое лицо. — Первые иллюстрации для «Поступка мисс Дарование» получаются неплохо.

Он несколько минут пристально смотрел на нее, затем, флегматично кивнув, откинулся на спинку стула и вздохнул.

— Надеюсь, ты ничего не имеешь против. В тот вечер, когда ты задержалась с Бетси, я украдкой взглянул на твои рисунки. Они меня шокировали. В хорошем смысле. И все же не кажется тебе, что подобные иллюстрации больше подходят для взрослых?

— В смысле?

— Ну, они слишком чувственные.

— У детей тоже есть чувства.

— Главный герой калека в инвалидном кресле. Не слишком позитивный взгляд.

— Физическая ущербность не означает, что человек не может быть прекрасен.

— Мне всегда казалось, что герои детских книжек должны быть привлекательными.

— Например, Спящая красавица? В этом классическом произведении у героини была грудь, и ее разбудил поцелуй. Герой был поражен красотой принцессы и хотел на ней жениться. Только сейчас в детских книжках не делается акцент на пол, они призваны научить убирать на место игрушки или объяснить, что малыш из Сомали ничем не отличается от других ребят.

— Но ведь твои иллюстрации для современных книг.

— Мне жаль, что ты считаешь мою работу непрофессиональной.

— Я этого не говорил. Просто, на мой взгляд, идея слишком рискованная.

— Я не демонстрировала искалеченные конечности.

— Этого и не требуется. Дело в общем настроении. И выражение лица этого калеки, не знаю, как точнее сказать… оно похотливое.

— Уверена, что из «Паффина» мне бы сообщили, будь мои персонажи похотливыми.

К фуа-гра было подано белое вино. Скорбный, горький на вкус уходящий день грелся в золотистом свете, окружающий пейзаж наводил на мысли, что все это долго не продлится. Украшение из веточек ежевики на паштете напоминало о часах с картины Дали. Подняв бокал, Лоренс не смог придумать ни одного тоста, и бокалы со звоном соприкоснулись без заранее объявленного повода.

— Знаешь, азиатский финансовый кризис набирает темп, бат сейчас в свободном падении, — сообщил Лоренс. — Я немного волнуюсь за наши вложения, но все же есть и плюсы. Отдых в Таиланде в ближайшие месяцы может стоить фантастически дешево.

— Ты хочешь отправиться в Таиланд?

— Почему бы и нет? Мы там не были. А пляжи там восхитительные.

— Ты же ненавидишь пляжи. И с каких пор у тебя появилось желание поехать в страну, которая не входит в сферу твоих исследований. Там ведь нет террористов, верно?

— Знаешь, когда ты об этом напомнила, у меня появилось желание съездить в Алжир. — Лоренс выдержал паузу; никакой реакции. — Ты не против, если я поеду в Алжир?

Отъезд Лоренса давал возможность встречаться с Рэмси в любое время. Даже проводить с ним ночи.

— А должна?

— В данный момент это одна из самых опасных стран в мире. Во время исламских налетов на Сиди-Раис в августе три сотни жителей деревни были убиты мачете.

— Да? — Ирина округлила глаза и произнесла с иронией: — Как же я это пропустила?

— Как пропустила?

— Подобные события меня не касаются, я не обязана следить за ними. Для этого есть ты.

— Это касается всех и каждого в мире! Обычно тебя это интересовало.

— Оттого, что я буду следить за происходящим в Алжире, там не станет спокойнее.

— Ладно, насчет Алжира я пошутил. Но не относительно Бангкока.

Она должна была сказать: «Нам не стоит строить планы, поскольку я могу вскоре от тебя уйти».

— Возможно, — произнесла вслух Ирина.

Разочарование Лоренса было более чем ощутимо.

Атмосфера вечера не привела к взаимопониманию, и Лоренс отступил на хорошо знакомые и любимые позиции: разговор о терроризме. Подобное было ей непонятно. Лоренс не имел опыта личного общения с террористами. Он не потерял мать в Локерби и не был родственно связан с жителями Белфаста. Несколько раз им приходилось выбираться из метро в момент объявления угрозы взрыва, но тогда так ничего и не было взорвано. Его профессиональный интерес сочетался с любопытством; оно возникло ниоткуда и не имело логически объяснимых корней. Возможно, стараясь отстраниться от грязи и пошлости Лас-Вегаса, он выбрал для себя изначально искусственную сферу интересов.

Впрочем, после того, как несколько месяцев он прожил с женщиной, в голове которой творилось бог знает что, его поведение преобразилось далеко не в лучшую сторону. В связи с отсутствием своих собственных преступлений он стал пристальнее наблюдать за ее постоянными отлучками и поздними возвращениями, которые не могли не вызвать подозрений, и стал относиться к ним как к своего рода террористическим действиям.

— Принято решение начать переговоры с «Шин фейн», но не ранее чем через месяц после прекращения военных действий ИРА. — Он приступил к блюду из гребешков с таким видом, словно они нанесли ему личное оскорбление. — Я считаю это решение поспешным. Они еще не понесли наказание за Канэри-Уорф и Бирмингем, а уже получают награду. О, разумеется, мы готовы все простить, не важно, что ваши действия принесли миллионный ущерб! Блэр готов целовать «Шин фейн» в задницу. Недостойное поведение.

— Ты не считаешь, надо уметь прощать? Начертить линию, оставить прошлое в прошлом и идти от нее вперед, начав все сначала.

— Люди, с которыми мы имеем дело, вероломны по своей сути и обязательно вернутся к прежней деятельности. Им нельзя делать одолжений и быть слишком доверчивыми.

— Именно поэтому ты никогда не встречался с террористами.

— И ты тоже. Хотя, возможно, придется. Долгий испытательный срок в этом деле кстати. Если вы не доверяете чьим-либо словам, заставьте человека доказать поступками.

Они быстро преодолели три следующие перемены блюд, словно спешили завершить последний обязательный круг утренней пробежки. Лоренс так старался создать радостную и оживленную атмосферу вечера, подтверждавшего, что сложный период в жизни Ирины, повергший ее в плохое настроение, уже позади. Ирина сделала над собой усилие, действительно сделала, изредка улыбалась во время ожидания следующего блюда, любовалась шедеврами на тарелке, мучительно подбирала темы для разговора, но все они словно хранили в себе мины-ловушки; даже размышление о «деловом партнерстве» Бетси таило намек. Каким-то образом их несоответствие действу ресторанного театра разоблачало всю деятельность отрасли в целом. Счет составлял сумму достаточную для пропитания ребенка где-нибудь в Восточной Африке в течение года, а удовлетворение было не выше, чем от ужина в заведении, подающем «Биг-Мак». Отдельные банковские счета позволили Лоренсу сделать широкий жест — он оплатил счет.

— Большое спасибо за ужин, — поблагодарила его Ирина. — Я прекрасно провела время.

— Да, было здорово, — восторженно поддержал Лоренс. — Надо чаще сюда выбираться.

Таким образом, они будто договаривались считать время прекрасно проведенным. Разумеется, с таким количеством затраченных на достижение цели душевных сил и финансовых средств шанс просто не имел права быть упущенным. Они поспешили домой, чтобы предаться самому извращенному занятию для пары, вернувшейся после предполагавшего стать романтическим ужина в ресторане.

Лоренс включил телевизор, когда комментатор уже представлял игроков. Преданные фанаты Рэмси начали скандировать «Рэм-си! Рэм-си!», стоило ему только появиться в зале.

— Знаешь, говорят, что у Рэмси в этом году есть шанс, — произнес Лоренс, барабаня пальцами по дивану. — Интересно, придаст ли это ему еще популярности? Не думаю, что его бы так встречали, выиграй он все те шесть финалов.

Сосредоточенно вглядываясь в знакомое лицо на экране, Ирина лишь хмыкнула. Камера выхватила сидящих в ряд мужчин в черных футболках с надписью «Д-А-В-А-Й, Р-Э-М-С-И!» на груди.

— Бог мой! — воскликнул Лоренс, когда был представлен соперник Рэмси. — Надо же, как не повезло! Стивен Хендри в первом круге!

Первый номер мирового рейтинга был встречен тусклыми вежливыми аплодисментами.

— Ему предстоит настоящая битва, — комментировал Лоренс. — Хендри считается лучшим универсальным игроком в истории снукера. Но посмотри на болельщиков — им на него наплевать! Чем лучше он играет, тем больше публика его ненавидит. Может, дело в менталитете рабочего класса? Они любят хронических неудачников. Если охарактеризовать типичного фаната снукера — это сильно пьющий мужчина, любитель поколотить жену, еженедельно покупающий лотерейный билет и ни разу ничего не выигравший. Бьюсь об заклад, они считают Хендри чужаком. Ведь он редко терпит поражение. Вполне естественно, что Рэмси с его фатальной неспособностью разгромить соперника вызывает у отверженных больше симпатии.

Стараясь унять нетерпение с помощью пустой болтовни, Ирина высказала свое мнение:

— Не могу согласиться. На мой взгляд, проблема Хендри в отсутствии сексуальности.

Лоренс перевел на нее взгляд:

— Ты хочешь сказать, что Рэмси сексуален?

Она пожала плечами и повернулась к экрану.

— Не знаю. Но у него такая репутация.

Она боролась за безопасную территорию.

— По крайней мере, он не зануда. Хендри слишком скучен, чтобы быть совершенством. Он нудный.

По словам Рэмси, занудство было не единственным недостатком Хендри. Он был человеком с прекрасным характером, отличным семьянином, вел правильный образ жизни — ложился рано, питался овощами, — за что и был обвинен в единоличном присвоении всей популярности снукера. Это был мужчина среднего телосложения, с коротко стриженными волосами, выражение его рыхлого лица оставалось непроницаемым даже после редких неудачных ударов. Спина оставалась подчеркнуто прямой, ягодицы заметно выпуклыми. В интервью, как человек с хорошими манерами, он неизменно отмечал мастерство соперников. Хендри был игроком «без излишеств», единственное, что он привносил в игру, была сама игра. Так случилось, что он выиграл ровно такое же количество чемпионатов, какое Рэмси проиграл. Ему удавалось дважды сделать больше всего «сенчури», а порой набрать и более ста очков, чем кому-либо за всю историю снукера, он собрал, наверное, не меньше титулов, чем пылинок, способных налипнуть на фланелевую тряпочку. Чья в этом заслуга? Разумеется, не толпы, ни один человек из которой не потрудился надеть майку с надписью «Д-А-В-А-Й, С-Т-И-В-Е-Н!». Ирина не испытывала никаких эмоций к Хендри, за исключением тех моментов, когда он загораживал ей вид Рэмси, а камера будто нарочно задерживалась на его, по обыкновению, бесстрастном лице.

Ее взгляд был прикован к высокому, суровому человеку в жемчужного цвета жилете. В первом фрейме он должен был выполнить разбив и сделал это четким ударом, загнав шар в лузу и заслужив похвалу Клайва Эвертона. «Так держать, Рэмси Эктон!»

Сидя в кресле, Ирина подалась вперед, внимательно следя за каждым шаром. Когда Рэмси попытался забить длинный красный и белый угодил следом за ним в лузу, она так громко вскрикнула, что Лоренс покосился на нее с недоумением.

— Какая досадная неприятность, — зацокал языком комментатор.

— Заметь, стоит ему захотеть выпендриться, ни один шар не удается забить, — вмешался Лоренс. — Комментатор еще мягко выразился. Я бы сказал, попытка была чрезвычайно глупой.

Ирина поджала губы. Почему он не может спокойно следить за игрой? Второй комментатор Денис Тейлор произнес:

— Нельзя позволять себе такие ошибки, когда твой соперник Стивен Хендри.

В снукере шанс не выпадает дважды. Вступив в игру, Хендри продемонстрировал, что настоящему мастеру достаточно и одного.

Рэмси вернулся к столу, имея пятьдесят семь очков, но интрига сохранялась до неразыгранных семидесяти пяти очков. Увы, исполняя удар, Рэмси вновь загнал в лузу биток, а красные шары разлетелись, как высыпанные из корзины вишни.

Наблюдая, как Хендри один за другим удаляет со стола красные шары, словно послушный ребенок из детской книжки убирает посуду после обеда, Лоренс не выдержал:

— Конечно, просто быть удачливым, когда ты в расцвете сил. Давай, Стивен Хендри, мистер Совершенство, заканчивай фрейм. Я болел за Рэмси, ведь он наш друг. Но, бог мой, он и в подметки не годится Хендри. Он никогда не был классным игроком и, видимо, уже не будет. Выдающихся профессионалов начинают ценить по достоинству только по прошествии времени, когда мастерство начинает подводить. Черт, никогда не понимаешь, какого великого игрока потерял спорт, пока он не уйдет.

«Заткнись, — мысленно твердила Ирина, почти не контролируя себя, в то время как Хендри, подчиняясь правилам хорошего тона в снукере, оставил последний черный шар на столе. — Просто помолчи».

В начале второго фрейма она внимательно следила за поведением Рэмси, стараясь предугадать его настроение. Он играл с необычайным ожесточением, в каждом движении сквозила старательно подавляемая ярость. За внешним спокойствием угадывалось тайное желание выхватить нож и напасть на каждого, кто случайно попадется под руку. На лице его застыло то же выражение, с которым он выдвигал ей ультиматум, приказывая до завершения турнира принять решение. Интересно, догадывается ли он, что она смотрит этот матч?

Храня в себе готовые вырваться эмоции, Рэмси подготовился забить невероятно длинный красный. Послав шар в лузу, биток отскочил с такой силой, что несколько раз ударился о борт, разметав попутно в стороны группу красных.

— Не лучший удар, — произнес Эвертон.

— Даже оскорбительный, — вторил Тейлор.

Порыв Рэмси был плохо подготовлен тактически, такое поведение бывалые комментаторы не могли одобрить.

— Некоторые удары возмутительно непродуманные, — хмыкнул Эвертон и добавил: — Но не будем его осуждать.

По тону становилось понятно, что осуждать можно, поскольку с точки зрения снукерного пуризма концовка не имеет права быть небрежной.

— Повезло ли ему? — поинтересовался Тейлор, когда белый шар замер на месте. Лоренс прав: комментаторы имели право критически относиться к везению, всякий раз давая понять, что в спорте требуется четкость действий — несмотря на крупинку мела на сукне, — не имеющая ничего общего с везением. Везение лишь случайно сошедший с рук проступок, за который должно следовать наказание.

В данном случае Рэмси был наказан. Оставив на произвол судьбы подготовку к следующему удару, он оказался в ситуации, когда единственный подходящий для розыгрыша цветной шар был блокирован одним из раскатившихся по столу красных. Рэмси сам себе сделал снукер.

Ирина с мольбой смотрела на привлекательного мужчину по ту сторону экрана, как героиня «Хроник Нарнии» на увиденное за стенкой волшебного шкафа. Ее волновала лишь концепция выхода из создавшегося положения. Лоренс тем временем рассуждал с дивана о том, какой непрофессиональный удар сделал Рэмси. Зачем нужны комментаторы, когда Лоренс постоянно пытается вставить колкость с галерки? Само понятие снукер означает, что шар, по которому игрок должен попасть, загорожен другим шаром, который по правилам нельзя задеть. Получается, она сама тоже устроила себе снукер.

Рэмси вышел из положения, уйдя от прямого удара. Однако Ирина не могла вообразить метафорический эквивалент, который мог бы позволить ей сохранить отношения с Рэмси Эктоном и не разбить сердце наивно-трогательному зрителю на диване.

— Отлично выкрутился, — сказал Лоренс. — Но красный…

— Прошу тебя! — не сдержалась Ирина.

— О чем?

— Не мешай мне следить за игрой!

— Обычно ты сидела в кресле и вышивала или шила, — опешил Лоренс. — С каких это пор тебя интересует снукер?

— Сну-у-укер! — воскликнула она. — Ты живешь здесь семь лет, но так и не научился правильно произносить название британской игры. Раз уж ты заядлый фанат, научись правильно произносить слово «сну-у-укер».

Британцы произносили слово с долгим звуком «у», в то время как американцы, воспринимая его весьма образно, укорачивали звук. Вроде бы незначительная разница.

Ирину раздражал его тон и этот вечер, который они решила провести вместе. Все это выводило ее из себя.

На лице Лоренса появилась смесь растерянности, злости и удивления. Ирина стыдливо опустила голову. Она слишком близко воспринимала все происходящее на экране, и следующий беспристрастный комментарий ведущего лишь подчеркнул всю непристойность ее поведения. С трудом Ирина встала и выключила телевизор.

Открытый выпад своей оригинальностью способствовал усложнению драматически закрученного сюжета. В решающие, поворотные моменты, когда на смену искрящему остроумию приходит ярость, человек привычно возвращается к поведенческой манере, свойственной его культуре. Ирина воспользовалась типично американской фразой для прелюдии к надвигающейся катастрофе:

— Нам надо поговорить.

В своем постоянно рвущемся наружу желании нападать на людей, презрении к окружающим Лоренс, казалось, едва сдерживал жажду насилия. За все годы он ни разу не ударил ее, впрочем, она никогда не давала повода. Сейчас же, наблюдая за происходящим, Ирина вовсе не исключала возможности получить в челюсть. Однако, как бы хорошо, по собственному мнению, она ни знала живущего рядом мужчину, частенько начиная с июля у нее возникали мысли, что совместная их жизнь стала скучна и однообразна лишь потому, что они участвовали в научно-исследовательском проекте, который уже подошел к концу, а руководитель Лоренс Джеймс Трейнер так и не добился никаких результатов, — все же она ошибалась.

Свернувшись на диване, Лоренс захныкал, как ребенок, чего раньше с ним никогда не случалось.

— Я хотел иметь в этом мире все и даже больше, а получается, сам все испортил.

Все воображаемые ею образы возникли в голове и вдребезги разбились о стену, демонстрируя свое истинное фантазийное происхождение. Нет, это не пугало Ирину, скорее именно этого она жаждала. То, что он сделал, было более жестоким, чем попытка ударить.

Лоренс заплакал.

4

По-сельски безмятежные августовские дни Ирина проводила в основном в своей студии. Ей был приятен каждый звонок Лоренса с работы, как правило по незначительному поводу, но они так мало могли сказать друг другу. Ирина старательно трудилась, и работа шла нормально. Вполне нормально, но не хорошо. Отбросив в сторону столь не похожий на остальные рисунок, она прикрепила над своим столом иллюстрацию, передающую появление Красного путешественника, как эталон, постоянно напоминающий о чем-то неуловимом и волшебном, что поныне оставалось для нее недосягаемым. В ней был огонь, свет и радость, чего были лишены ее последующие работы. В недавних рисунках была видна рука мастера, они были по-своему хороши, но при взгляде на эти работы не перехватывало дыхание. Красный путешественник лишь ненадолго заглянул в ее мир и не пожелал вернуться.

Однажды днем, когда созерцание листов на столе казалось Ирине особенно скучным, она пробралась в спальню, чтобы расслабиться приятным для нее способом.

У нее редко возникала необходимость выпустить пар, скучившийся ниже талии, учитывая регулярность оргазмов, предоставляемых ей отношениями с Лоренсом. Но желание возникло прямо сейчас, а Лоренса рядом не было. Впрочем, его присутствие ничего бы не изменило. Она уже и не помнила, когда они последний раз занимались сексом днем, — факт, указывающий на то, что период страсти в жизни окончен.

Между уравновешенностью ежедневного труда и сумасшествием личной импульсивной энергии существует некое промежуточное состояние, когда человек способен принимать решения, находясь в здравом уме и прислушиваясь к советам разума. В такой момент еще в юности она выбросила горсть таблеток и решила с чувством полного самообладания отказаться от того самого обладания — впасть в бессознательное состояние, поддаться паранойе или беспочвенному ликованию, — чтобы суметь заставить себя провести прямую линию. Однако желание отказаться от здравомыслия, откровенно говоря, само по себе уже не является здравомыслием, поэтому решение заняться мастурбацией было для нее шагом в преисподнюю, движением от благоразумия к сумасшествию.

В такие минуты Ирина чувствовала себя не совсем комфортно. Освобождение от напряжения «соло» разительно отличается от достижения того же результата вдвоем, ей казалось, что Лоренсу не понравилось бы ее теперешнее поведение. Измену ему с самой собой она считала одной из форм прелюбодеяния. Она никогда не интересовалась, позволял ли он себе нечто в этом же духе, хотя искренне надеялась, что позволял. Она так мало знала о том, что происходит в его голове, когда они занимаются любовью (мало? Да она не знала ничего). Ради Лоренса и их общего блага она хранила тайну о сладострастной привычке. Развлечение Лоренса в тайной порнографической пещере с взятыми напрокат фильмами было бы полезно для них обоих.

В двадцать лет вид мастурбирующего мужчины казался ей чрезвычайно сексуальным. Почему? Возможно, в ее глубинных ощущениях секс с другим человеком казался чем-то неправильным — не совсем правильным. Ей нравилось смотреть на доказательство абсолютной правильности происходящего — мужчину, охваченного ни с кем не делимым наслаждением. Аутоэротизм был сокровенной святыней, обозначением глубоко личного.

Многие пары, испробовавшие все стандартные варианты и многие другие, никогда не позволяли себе лишь одно — мастурбировать на виду друг у друга. По разочарованию с такими эпизодами сравнимы лишь моменты потери девственности. Даже в более зрелом возрасте многие мужчины испытывают гораздо большее удовлетворение от уединения в туалете, нежели во время встреч с женщинами, обезображенными целлюлитом и привычкой вставлять фразу «на самом деле» почти в каждое предложение. Забавно. Поскольку все то же самое относится и к женщинам, непонятно, почему люди до сих пор еще занимаются совместным сексом.

Однако сейчас, лежа со спущенными джинсами на кровати, Ирина не испытывала желанного удовлетворения. Она все еще была нормальной. Это было так же скучно, как монотонная жизнь в ее квартире в красном кирпичном доме. Она предприняла более энергичные попытки, ставшие действенными, но вызвавшие боль. Она не могла избавиться от смущения, представляя со стороны вид своего тела, распростертого на кровати с руками между ног, смятыми джинсами, закрывающими теннисные тапочки. Все это казалось глупым. Она принадлежала к тем недостойным женщинам, которые регулярно занимались этим — урывками, скрывшись от позора. Она завидовала мужчинам, способным наблюдать за всем происходящим. Они следили за своей плотью, превращающейся из маленькой и сморщенной в твердую и рвущуюся вверх. Они могут видеть возбуждение, нарастающую интенсивность и взрыв. Они держат свое возбуждение в руках, захватывают, регулируют. Сопение и тихое шевеление на покрывале ни в какой мере не может с этим сравниться. Даже в момент оргазма мужчинам есть на что посмотреть. Это нечестно.

Ей необходимо что-то придумать, вообразить картинку, которая помогла бы ей расслабиться, в противном случае все затраченные силы принесли бы больше пользы для чистки унитаза в туалете. Тем не менее стремление представить мужчину оставило ее равнодушной. Каким-то образом секс с Лоренсом и постоянное мелькание перед глазами его обнаженного тела по дороге в ванную комнату притупило реакцию на голого мужчину. Обнаженное тело перестало быть экзотикой, следовательно, не вызывало бурных эмоций, ее реакция была такой же, как после созерцания руки или пальца. Впрочем, существовала одна дверь, открывать которую Ирина запрещала себе уже много недель. Она заперла ее и, возможно, даже замазала штукатуркой, чтобы не было видно и маленькой щели, побуждавшей к порочным действиям. Неужели сейчас она стоит прямо перед запретной дверью?

Дать себе разрешение войти означало поступить очень, очень плохо — подобные действия имели бы смысл только в том случае, позволь она себе стать плохой, — Ирина решила сконцентрировать воображение на том, что за последние годы жизни с Лоренсом могло стать для нее хорошим подспорьем: раскрывшиеся половые губы, к которым она мысленно припала ртом. Даже в состоянии алкогольного опьянения в уголках ее памяти вечно жило беспокойство, связанное с этой фантазией, не только волновавшей ее, но и смущавшей. Она не имела ничего против таких людей, но никогда не считала себя лесбиянкой и, уж конечно, не могла представить, что способна влюбиться в женщину. Кроме того, она даже не понимала смысла этого новомодного увлечения.

В молодые годы ее интерес к пенису граничил с нимфоманией. Стоило ей представить себе свидание с любительницей оральных ласк, как тут же она видела себя стоящей одетой и смущенно разглядывающей странную женщину, мучительно пытаясь завести разговор об оформлении гостиничного номера. Возможно, из чувства долга она попыталась бы поцеловать ее, не разжимая губ, что непременно показалось бы слишком мокрым и мягким, схожим по ощущениям с прикосновениями к переваренной бамии. Поспешно собравшись, она попрощалась бы и извинилась бы перед этой милой леди за то, что совершила ужасную ошибку.

Фантазии уносили ее дальше, перед глазами пронеслись размытые изображения гениталий, без тел и лиц. Постепенно она наконец стала погружаться в состояние, которое можно счесть возбуждением, но ее задумчивость прервала мысль, неожиданная, как объявление на Северной ветке: она представляла саму себя. Лоренс, открытый любому предложению в физическом смысле и одновременно закрытый в любой другой сфере жизни, превратил их секс в скучную рутину, а потому сексуальная вселенная Ирины Макговерн уменьшилась до просто существования Ирины Макговерн. Точка.

Этого оказалось достаточно. Внутри влагалища что-то дрогнуло и расслабилось. Не было никакого оргазма. Была остановка, прерванное действие, словно поезд метро качнулся и замер под Темзой. Ирина озадаченно оглядела спальню и перевела взгляд на спущенные до колен джинсы. Она рывком натянула их и застегнула молнию — вот так вот. Оргазм не наступил, но с полуденным развлечением было покончено.

Странно, насколько досадным оказался результат. За всю долгую жизнь Ирина ни разу не оставалась не удовлетворенной своей попыткой расслабиться, хотя впервые пробовала мастурбировать в возрасте четырех лет. Как странно, что с возрастом она теряет эту способность. Может, у нее проблемы с визуализацией, но лесбийская фантазия казалась ей поблекшей, истасканной, как эти джинсы из секонд-хенда. Все со временем изнашивается.

Слишком встревоженная, чтобы вернуться к работе, Ирина решилась на прогулку через Лондонский мост в центр города. Она привычно поцокала языком, минуя скрытые лесами дома, в которых в скором времени появится элитное жилье, и окинула взглядом груды шлакобетонных блоков. Таких домов стало появляться в Боро все больше, а они так безжалостно разрушали диккенсовскую атмосферу района. Едва увернувшись от грузовика на Тринити-стрит и вскочив на тротуар, Ирина высказала все, что думала об отвратительной манере вождения в этом городе. Лондонцы возмутительно относятся к пешеходам, поэтому, думая, что идете на соседнюю улицу, вы можете оказаться гораздо дальше — на небесах.

Желание размышлять постепенно покинуло Ирину. Появившийся в поле зрения автобус поразил ее, словно пришелец из космоса — весь покрытый изображениями распутниц, предлагающих различные товары. Почти каждая рекламная кампания тем или иным образом имеет отношение к сексу, Ирина за всю свою жизнь так и не смогла понять почему. Эти движения вперед-назад известны с древности и ни для кого не секрет. Что же в этом такого? Там и тут попадались обнимающиеся парочки, увлеченные исключительно телами друг друга, и она задавалась вопросом: почему бы им не отправиться в Имперский военный музей или библиотеку, почитать материалы по грузинской архитектуре?

Ей повезло: либидо Лоренса было сильным для его возраста. Но проблема состояла в том, что последнее время вечерами он начинал усиленно зевать и потягиваться, давая понять, что предпочел бы заснуть без всяких промедлений. Ирина испытывала при этом облегчение. Новое ощущение напоминало о матери (она всю жизнь посвятила стремлению выглядеть привлекательно, но к сексу относилась как к грязной обязанности, предпочитая получать льготы от жизни — власть, внимание, зависть других женщин и, не в последнюю очередь, собственных дочерей). Стремление Ирины выбраться из создавшейся неразберихи было похоже на отношение к сексу предыдущих поколений. Тогда женщины рассматривали коитус как «супружескую обязанность», обременительную плату за финансовую поддержку. Представить невозможно, что в восемнадцать она тайком вылезала в окно своей спальни в доме на Брайтон-Бич и отправлялась на поиски внимания прыщавых парней. Сейчас для этого было необходимо подвинуться всего на три дюйма влево, но она предпочитала воздержаться.

Может, это признаки старости? Человек устает от секса, даже от самого хорошего, как мог бы устать и от восхитительных спагетти «карбонара», если бы ему готовили их три раза в неделю. Или у нее развилась сексуальная лень, жертвой которой она сама и стала? Ирина была трудолюбивым человеком, она никогда не покупала даже нарезанную морковь. Но оргазм — это тоже труд.

Вынырнув из задумчивости, Ирина удивленно огляделась; как и почему она оказалась в Вест-Энде?

Утром 31 августа, после двадцати минут утешительных разговоров на лестнице, Ирина ворвалась в квартиру, сжимая в руках «Санди телеграф».

— Ты не поверишь! Диана!

— Какого черта, что еще случилось? — приподнял бровь Лоренс.

Она заметила, как дрогнули его ресницы, и поспешно замахала руками:

— Не начинай! Только не сегодня, иначе пожалеешь!

— «Я бы так хотела помочь обездоленным…»

— Прекрати! Хватит! Она мертва!

Когда Ирина дочитала вслух статью, ей было жаль Лоренса. Это новость не для него. В ней было лишь то, что могло вызвать грусть. Принцесса Диана, возможно, и не была яркой, но она не заслужила такой смерти. Помимо некоторых сомнительных выводов, напрашивался еще один о том, что папарацци не стоит так рьяно гоняться за знаменитостями. Но все эти сентиментальные рассуждения были не в стиле Лоренса. В произошедшем не было мясистой подноготной, в которую он мог бы вонзить зубы. Лоренсу оставалось только сочувственно качать головой наряду с остальными.

Можете счесть ее мысли непорядочными, но при всей горечи Ирина была глубоко уверена, что случившееся вполне закономерно.

Ирине было невероятно сложно найти человека, которому она могла бы довериться. «Я немного нервничаю, потому что на днях мастурбировала и не смогла кончить». Единственным человеком, кому она могла это сказать, была Бетси Филпот, чья манера откровенничать порой выходила за нормы приличий.

Однако у Бетси и Лео были двое детей и работа, которая, в отличие от распорядка дня некоторых свободных художников, требовала их присутствия с девяти до пяти. Так что Ирина настояла на поездке в Илинг. Бетси попыталась протестовать, но согласилась на встречу в кафе, где готовили «карри», находящееся в двух шагах от ее дома.

Небольшое путешествие превратилось в обычный кошмар, и Ирина появилась на пороге заведения на сорок минут позже назначенного времени. Стоило ей начать описывать ужасы линии Пикадилли, как Бетси прервала ее:

— Жизнь коротка, а сегодняшний вечер еще короче. Неужели ты до сих пор не усвоила правила лондонского этикета? Никому не интересно выслушивать рассказы об ужасах подземки. Ты добралась, а это, учитывая состояние метро, лишь еще раз подтверждает существование Бога. Выпей и успокойся.

Обычно позволявшая себе на подобных встречах чуть больше вина, чем под бдительным взглядом Лоренса, Ирина налила из графина скромную порцию. Не забывая отдавать должное поппадуму, она поинтересовалась новыми проектами Бетси, шансами Лео на сохранение места, а также успехами двух отпрысков в школе. Корзинка постепенно опустела.

— О боже, — воскликнула Ирина, с наслаждением подбирая последней лепешкой кусочки лука, — кажется, я все съела одна. Может, закажем еще корзину поппадума?

— Это потому, что я много говорю.

— И прекрасно. Знаешь, иногда я стараюсь избегать встреч с друзьями, потому что плохо представляю, о чем с ними говорить. «Я наконец нашла подходящий желтый цвет для будущего резинового утенка» — не самая лучшая тема для беседы.

— В жизни постоянно происходят события, которые можно обсудить.

— Если бы я хотела поболтать о статьях в газетах, могла бы остаться дома.

— Вы с Лоренсом больше ничего не обсуждаете?

Ирина нахмурилась:

— Нет, наверное. Ах да, еще все, что показывают по телевизору. Лоренс часами может говорить о сериалах «Убойный отдел» и «Закон и порядок».

— А вы никогда не говорили о твоих чувствах?

— Каких чувствах?

Бетси склонила голову.

— Ну, ты же не робот?

— Лоренса интересует внешний мир: что происходит, что может произойти и как этого избежать.

— А ты? Тебя что интересует?

— Ну, наверное, то же самое. Я стараюсь быть в курсе.

— Значит, тебе действительно интересно говорить о том, что собирается предпринять ИРА?

— Могло быть и хуже. — Ирина никогда не понимала, почему подобные интересы должны вызывать чувство нигилизма, поэтому с радостью переключилась на подошедшего официанта. Она заказала еще поппадум, рис «басмати», чапати, самсу, курицу «виндалу» и несколько вегетарианских блюд.

— Я так понимаю, скоро прибудет еще взвод солдат, который мы должны накормить? — Бетси выбрала только ягненка «корма». И все.

— Умираю от голода. Не знаю почему, но последнее время никак не могу наесться.

— Ты выглядишь вполне здоровой.

Это было любимое словечко матери.

— Ты хочешь сказать — толстой?

— Нет, тебе идет некоторая округлость! Раньше ты выглядела как беспризорник.

Бетси была права, Ирина не собиралась тратить время их встречи на обсуждение ИРА. Приступая к самсе, она решилась:

— Знаешь, в июле со мной кое-что произошло.

— Ты нашла-таки подходящий желтый для утенка?

— Я едва кое-кого не поцеловала.

— Едва? Милая, тебе действительно надо выговориться.

— Я не сделала этого, но едва справилась с искушением. У меня такое чувство, что я чудом избежала катастрофы.

Бетси откинулась на спинку стула и расхохоталась.

— Ирина, ты маленькая пуританская блюстительница нравов! Бьюсь об заклад, ты одна из тех людей, которые, заметив ошибку в свою пользу, незамедлительно звонят в банк.

— Не издевайся. У меня никогда ничего не было с другим мужчиной с тех пор, как мы с Лоренсом вместе.

— Это настораживает.

— Верность рождается в голове.

— Значит, ты согрешила сердцем?

— Джимми Картер был на правильном пути.

— Почему же ты этого не сделала? Это могло пойти тебе на пользу. Я не позволяю себе вольностей, когда случается перебрать бесплатного вина на обеде с писателями. Потом трезвеешь и несколько дней не можешь смотреть в глаза парням, с которыми постоянно сталкиваешься в коридорах, и отшучиваешься. Это так, разогнать кровь.

— О, не пытайся быть такой циничной, Бетси. Это ужасно. Я очень переживаю. Не думаю, что это должно случиться.

— А как у Лоренса с этим? Еще действует?

— Все в порядке! Хотя, конечно, все слишком обыденно.

— Почему «конечно»?

— Ну, многие пары делают это по одной схеме.

— Откуда такие познания?

Ирина едва сдержалась, чтобы не выпалить: «Так сказал Лоренс».

— Это всем известно.

— То, что происходит у нас с Лео раз в шесть месяцев, нельзя назвать «обыденным».

— Ты хочешь сказать, все дело в том, что вы не делаете это слишком часто?

— Да, возможно, именно в этом.

— Мне так не кажется. Знаешь, все происходящее в мире последнее время перестало меня привлекать. По телевизору, в кино, в рекламе только и видишь похотливо тянущиеся к ширинке руки. Как это надоело. Скажи, ужасно так говорить? Секс мне наскучил.

— Ого! Ты уверена, что мы говорим о настоящем сексе?

— Настоящем сексе по прошествии лет. Да. Порой он доставляет слишком много проблем. Я предпочитаю скорее заснуть. Так всегда бывает. Сначала горишь от желания, потом костер затухает, и в спальню тебя теперь тянет совсем по другой причине. На днях я наткнулась на статью в газете о том, как меняется химический состав крови в период влюбленности. Ни один человек не способен сохранить его более чем на год-полтора.

Бетси скривилась:

— А я считала себя циничной.

— Я не циник, а прагматик. Я знаю, что физически вы с Лео не часто близки, но у вас двое мальчиков, и вам есть о чем поговорить. Что же еще желать?

— Я всегда считала, что у вас с Лоренсом все по-другому, — произнесла Бетси, разочарованно склонив голову.

— У нас все отлично! И с сексом все в порядке. Только есть один момент… — Ирина отправила в рот кусок курицы и перчик чили. — Он меня не целует. Уже много лет не целовал.

Бетси замерла, перестав работать челюстями.

— Этот «момент» должен настораживать.

— Может, это не важно. — Ах! Чили взорвался на языке, заставляя прослезиться.

— Ты серьезно?

— Нет, это важно, но, вероятно, не слишком.

— У тебя нет желания его поцеловать?

— Не в этом дело. Я иногда пытаюсь, но чувствую себя при этом странно. Словно это нечто запредельное.

— Поцелуи сами по себе запредельны. Потому они и важны.

— Несколько минут назад ты сказала, что поцелуи с коллегами на вечеринке — это так, несерьезно. Недавно у меня возникло желание поцеловать мужчину, чтобы разогнать кровь. А теперь ты утверждаешь, что поцелуй — это нечто запредельное?

— Я никогда не считала себя последовательной. Но и ты не лучше. Говоришь, если не поцелуешь своего таинственного поклонника, то наступит конец света, а когда речь заходит о Лоренсе, оказывается, что поцелуи не так уж и важны. Так нельзя думать, милая моя. Раз уж мы ввязываемся в такое, разве не должны получить удовольствие? Кто этот парень, которого ты хотела поцеловать?

— Ты будешь считать меня полной дурой?

— Я уже считаю тебя полной дурой — ты так много говоришь о том, чего еще даже не сделала.

— Ты обязана поклясться мне, что ничего не расскажешь Джуд.

— Погоди-ка… Рэмси Эктон?. — Несмотря на скептический настрой, Бетси не смогла погрешить против истины: — Да, он чертовски красив.

— Не представляю, что на меня нашло. Я никогда не рассматривала его в этом ракурсе.

— А я никогда не рассматривала его ни в каком другом ракурсе. На мой взгляд, снукер смертельно скучен. Но этот парень как раз не скучен. Ты сделала правильный выбор.

— Я никогда не испытывала такого облегчения, как на следующее утро. Я люблю, чтобы все в жизни было ясно и понятно. Ненавижу выкручиваться. Мне нечего скрывать от Лоренса, и я намерена продолжать жить так и дальше.

— Совсем ничего? В это трудно поверить. Впрочем, если так, то это весьма печально.

— Ладно, я не собираюсь рассказывать ему о своем внезапном желании. И это единственное, что можно считать тайной.

Бетси задумчиво пережевывала мясо с таким видом, словно оно и было той идеей, которую надо переварить.

— А вы с Лоренсом не думали о детях? — наконец произнесла она.

— В этом вопросе мы не пришли к единому мнению. Нам всегда казалось, что подходящее время еще не пришло.

— Оно никогда не придет. Надо просто решиться.

— Считаешь, мне надо переключиться? Видимо, я создала у тебя неверное представление о нашей жизни как о чем-то непроходимо скучном. Все не так; просто во мне перегорело желание заниматься сексом. В конце концов, секс всего лишь секс. В этом вопросе мужчины взаимозаменяемы. Это в других сферах жизни они различаются — один может рассказать все о природе Сахары, другой вынести из огня.

— А ты помнишь, как все было с Лоренсом в самом начале?

— Ну, разумеется. Все было великолепно. Нам казалось таким волнующим иметь возможность оказаться в одной постели, что тратить время на сон считалось расточительством. Но это уже в прошлом, на смену приходят другие ощущения. Более глубокие и значимые, но не такие острые. Как в музыке: начало всегда на высоких нотах, а конец почти на басовых.

— Это может быть основой — в самых разных смыслах. Или ты думаешь, что это невозможно? Что так ни у кого не бывает. Что это не может длиться долго.

— С моей точки зрения, это невозможно. Так все говорят, разве нет?

— Ты выслушала всех и каждого?

Ирина усмехнулась:

— Никогда не предполагала, что ты такая романтическая натура.

— Я никогда такой и не была. На самом деле у меня мурашки бегут по телу, когда я слышу, что ты мне говоришь, ведь именно так я и сама думаю, это должны быть мои слова. В чужом исполнении они звучат пугающе. Чертовски мрачно.

Ирина собрала остатки чапати.

— Но я люблю Лоренса. Люблю светлой большой любовью и не вижу в этом ничего пугающего и мрачного.

— А вы не думали пожениться? Это пошло бы вам обоим на пользу.

— Можем и пожениться. Хотя, откровенно говоря, я не понимаю, что изменится.

— Никогда не предполагала, что ты можешь пребывать в таком подавленном настроении.

— Я не в подавленном настроении! Я счастлива!

— Твое счастье слишком похоже на отчаяние. Этот твой «момент» — с Рэмси. Думаешь, он заметил? Иногда мужчины бывают туповаты.

— Уверена, он чувствовал то же самое. Впрочем, потом он убедил себя, что все произошло лишь в его голове. С тех пор мы с ним не разговаривали. И это тоже меня пугает.

— Следовательно, ты боишься самой себя.

— Это связано скорее с ним… В тот вечер словно ожило нечто, долгое время дремавшее во мне.

— Самая здравая мысль за весь вечер.

— Я должна держаться от него подальше.

— Возможно. Но то, что дремало в тебе, уже ожило.

Благодарная Ирине за проделанный путь, Бетси оплатила счет, и женщины вышли на улицу.

— Тебе надо поговорить с Лоренсом, — посоветовала напоследок Бетси.

— О чем? Об Алжире?

— Ни один мужчина не будет в восторге, узнав, что его женщина считает секс с ним скучным и пытается поскорее заснуть. Кроме всего прочего, ты должна заставить этого сукиного сына тебя поцеловать.

— Ты не представляешь, как это унизительно — просить мужчину поцеловать тебя? Словно он обязан, если хочет быть хорошим партнером.

— Я знаю Лоренса и знаю, что он человек осторожный. Он любитель бравады, но на самом деле жизнь его протекает будто за высокими стенами крепости. Ты не должна этому попустительствовать. Заставь его хоть иногда опускать мост.

Когда она наконец добралась до дому, Лоренс встретил ее громким криком из гостиной:

— Уже поздно!

Ей пришлось ждать на станции в Илинге почти час, прежде чем было объявлено, что по ветке Пикадилли больше не пойдет ни одного поезда.

— Я опоздала, метро закрылось. Пришлось целую вечность искать такси.

— Ты взяла такси?

В его голосе слышался упрек, скрытый благодарными интонациями. Было уже два часа ночи — невероятно длинный вечер для собравшихся поужинать подруг, и в его голове уже зарождались тревожные мысли об изнасиловании, нападении и аварии в подземке.

— Почему ты не позвонила и не предупредила? Я беспокоился.

— Прости, я правда хотела, но искать работающий автомат пришлось бы еще дольше. Может, настало время все же купить нам обоим мобильные?

— Они стоят здесь целое состояние. Терпеть не могу, когда люди идут и кричат что-то на всю улицу. Уже не понять разницы между бездомными и руководителями компаний. Кстати, ты ведь нашла телефон, чтобы вызвать такси?

— Мне стыдно признаться, — застенчиво произнесла Ирина, — но у меня не было ни одного номера вызова такси, поэтому пришлось взять черный кеб на улице. Даже боюсь сказать, сколько это стоило.

— Плевать! — рявкнул Лоренс. — Я вполне прилично зарабатываю. Главное, что с тобой все в порядке.

Ирина плюхнулась рядом с ним на диван, и он посмотрел на нее с недоумением. Лоренс предпочитал диван, в то время как место Ирины всегда было в кресле.

Она закрыла глаза и поцеловала Лоренса в губы.

— Ты замечательный.

— С чего бы такие признания?

— С того, что я давно тебе этого не говорила.

Когда она обняла его за плечи, тело его напряглось, весь вид говорил об испытываемой неловкости. Выждав пару мгновений, Лоренс высвободился из ее объятий и пошел готовиться ко сну.

Убийственно навязчивые мысли Ирины тем вечером возмутили не только Бетси, но и ее саму. Ее отношение к связи с Лоренсом как к чуду не согласовывалось с весьма скромными ожиданиями. Ирина никогда не считала, что отношения мужчины и женщины требуют большого труда, что это может быть «работой», но признавала, что многие вопросы должны обсуждаться.

В то время как она давно мысленно перевернула страницу, Лоренс все еще жил в страхе увидеть приблизившиеся к нему губы. Несмотря на то что он разделял ее уверенность в том, что им стоит больше времени проводить в обществе друг друга, казалось, его желание сотрудничать в этом вопросе не подразумевало конкретные сроки, в частности сегодняшний день.

Ирина трижды интересовалась, не хочет ли он посмотреть «Ночь в стиле буги», но он отказывался под предлогом необходимости срочно закончить статью. Она приглашала его сходить вместе на рынок в Боро, но он заявил, что «ненавидит таскаться по лавкам» и будет больше пользы, если он съездит в контору. К тому моменту, как она решилась предложить ему вместе прогуляться по Риджентс и Гайд-парку, построение фразы уже заранее предполагало отрицательный ответ: «Ты ведь не хочешь?..» Голос звучал подавленно. Нет, разумеется, он не хотел.

Успехи в установлении физического контакта также оказались неудачными. Когда она утром прижалась к нему, лежа в кровати, он недовольно проворчал, что ему жарко. Попытки устроиться рядом с ним на диване воспринимались как вторжение на личную территорию, в итоге Ирина была вынуждена отступить в кресло. Когда на улице она брала его за руку, ему требовалось почесать нос пальцем именно этой руки. Ее намеки на секс лицом друг к другу были бесплодны, как и старания получить от него поцелуй. Для Ирины было слишком мучительно просить о том, о чем обычно не просят.

К сожалению, она пыталась вылечить отдельные симптомы, а не саму болезнь. Существовала некая причина, по которой ей не удавалось улечься рядом с ним на диване, задержать его руку в своей, встретиться взглядом во время секса и, как ни странно, соприкоснуться губами в поцелуе. Можно было пытаться подобрать много заумных названий для постановки диагноза, но кратко он назвался Лоренс. Сложно вылечить стремительно развивающуюся болезнь со сложным названием.

Посему Ирина решила сконцентрироваться на симптоме, который сам по себе уже был болезнью: страсть к телевизору. Возвращаясь домой вечером, Лоренс непременно включал новости, обедал под звуки телевизионных программ, потом сидел уставившись в экран до тех пор, пока не наступало время отправляться в постель. Ирину сдерживало лишь одно: раньше она была не готова к бою.

Когда она объявила, что хочет, ради эксперимента, выключить телевизор на один вечер, Лоренс пришел в ужас и напряженно спросил, что она предлагает взамен. «Послушать музыку, почитать». Ирина старалась быть терпеливой. Лоренс заявил, что и так целый день читал и к тому же писал и сейчас желает отдохнуть. Кроме того, он, Лоренс, не играет на музыкальных инструментах, не мастерит деревянные поделки и не строит корабли в бутылках.

И что она ему предложит? Заняться вязанием?

Это был один из тех экзистенциальных моментов, когда приходилось признать, что в мире очень мало вещей, которым можно посвятить время. Ирина пребывала в растерянности.

— Мы могли бы… поговорить, — пробормотала она.

— Мы и так разговариваем. Но разговоры — это лишь больше слов. В стародавние времена, когда не было электричества, люди вставали с восходом солнца, целый день проводили в поле, а к тому моменту, когда добывали себе что-нибудь на пропитание, становилось темно — абсолютно темно. Им не оставалось ничего иного, как лечь спать. В наши дни даже такие люди, как я, проводящие много часов на работе, благодаря свету имеют на отдых достаточно времени — и мы знаем, как им распорядиться. Именно для этого и существует телевизор. Он помогает отдыхать.

— Телевидение — это тоже слова, — робко заметила Ирина.

— Телевизор не требует физических усилий, и это самое главное. Я пришел вечером домой, и я устал.

— Это все мишура, дешевка. Постоянный шум. Мы никогда не можем остаться вдвоем.

Лоренс смягчился — или притворился, в любом случае эксперимент принес результаты. Три вечера подряд он предоставлял себя в ее распоряжение — можно сказать, бросил все свои сто шестьдесят фунтов ей на колени. Единственное развлечение, на котором смогла настоять Ирина, была игра «Эрудит». Лоренс осторожно заметил, что и здесь не обошлось без слов. Он выиграл две игры подряд, набрав наибольшее количество баллов, и не собирался сбавлять темп. На третий вечер Ирина собственноручно включила телевизор.

Однако еще более странным стало то, что через два вечера Лоренс сам его выключил.

— Послушай, — сказал он, — я знаю, тебя не очень интересует снукер, а в связи с этим общество Рэмси также не очень привлекает.

— Я хорошо отношусь к снукеру, — возразила Ирина, стараясь скрыть удивление.

— Понимаешь, на следующей неделе начинается Гран-при в Борнмуте, и я подумал, было бы здорово посмотреть пару раундов.

— Если ты о просмотре телевизора, расслабься, я сдаюсь.

— Нет, я имел в виду поехать на турнир.

— Самому?

— Не совсем. Рэмси в числе участников, я подумал, мы могли бы провести с ним время вдвоем, как ты с Бетси.

— А почему ты не предлагаешь мне поехать?

— Ничего личного! Просто я хотел провести время в мужской компании.

— Откуда такое желание стать закадычным другом Рэмси? У вас так мало общего. Знаешь, он бросил школу в шестнадцать лет.

— Рэмси вовсе не глуп.

— Возможно, но и интеллектуалом его не назвать. Сомневаюсь, что он разбирается в британской политике и знает, кто такие «Тамильские тигры».

— Я могу сколько угодно говорить о «Тамильских тиграх» в «Блю скай».

— Полагаю, с Бетани. — Ирина произнесла эту фразу так тихо, что Лоренс не расслышал и переспросил, но она только отмахнулась.

— С Рэмси, — продолжал Лоренс, — я могу поговорить о снукере.

— А ему это нужно? Со мной он не говорил о снукере.

— Послушай, меня не будет всего одну ночь, и тебе не придется ворчать, что я постоянно смотрю телевизор. Стоило мне самому что-то придумать, как я же еще и получаю по шее.

Ирина взяла себя в руки и продолжала уже почти ледяным тоном:

— Я старалась найти что-то, чем мы занимались бы вдвоем, но ты все время занят. Ты даже в поездки не отправляешься ради удовольствия. Все, что тебя увлекает, ты предпочитаешь делать один. Может, это все с целью от меня избавиться?

Смягчившись, Лоренс опустился на колени перед креслом.

— Ну, ты что. Какой смысл нам двоим ехать на чемпионат по снукеру? Ты скоро заскучаешь. Кроме того, там будет Рэмси. Если ты хочешь провести время вдвоем, придумаем что-то только для нас двоих.

— Только для нас двоих последнее время не получается, — с грустью констатировала Ирина.

— Черт. Слишком много проблем лишь ради того, чтобы съездить в Борнмут и посетить пару матчей. Мы могли бы посмотреть турнир по телевизору, как всегда. Первая трансляция начинается поздно, в одиннадцать тридцать. Можно пока где-нибудь перекусить. Как ты к этому относишься?

Ирина вздрогнула:

— Хорошо. А тебе правда этого хочется?

— Конечно! А если Рэмси пройдет во второй круг, тогда я, может, съезжу на денек в Борнмут. Надо сказать, он полон оптимизма.

— Ты говорил с ним? — резко спросила Ирина.

— Разумеется. И теперь у меня есть бесплатные билеты!

— И как у него дела? — К счастью, внутренний всплеск эмоций не изменил ее голос.

— Говорит, что ему одиноко. Что само по себе странно, учитывая активную программу для шестнадцати лучших игроков. Потом он плел что-то о том, как мне повезло, что у меня есть такая «классная птичка». Мне это показалось странным.

— Почему?

— Мужчины обычно не обсуждают такие вещи.

— Что ж, — ухмыльнулась Ирина, — может быть, и зря.

Для того чтобы «перекусить», Ирина планировала отправиться в шикарное место под названием клуб «Гасконь», но Лоренс выбрал дешевый «Тас» в соседнем квартале, объяснив это тем, что оттуда они смогут быстрее добраться до дому и не опоздать к началу матча Рэмси. Все же Ирина решила не портить себе вечер и разоделась в пух и прах.

— Ты собираешься идти в этом? — спросил Лоренс. — Но ведь «Тас» дешевая забегаловка!

— Почему ты всегда смущаешься, когда я хорошо выгляжу? — Вопрос не предполагал стать риторическим, но Лоренс оставил его без ответа.

«Тас» был небольшим ресторанчиком со светлыми деревянными столами, ярким освещением и быстрым обслуживанием, одним из тех, выйдя из которого через сорок пять минут вы стоите на тротуаре и удивляетесь тому, что с вами произошло.

— Не особенно романтично, — отметила Ирина, когда они заняли место за столом рядом с кухней.

— В любом случае ты не настроена на сентиментальный разговор, а еда здесь приличная, к тому же я голоден.

— Итак, — продолжала она, стараясь не обращать внимания на отвратительное качество вина, — как у тебя дела?

— Нормально, — не поднимая глаз, ответил Лоренс. — Тот факт, что «Шин фейн» приняли участие в переговорах, даже ни разу не извинившись за свои действия, не способствует улучшению политической ситуации. Но в моей статье было подобное предположение, это меня радует.

Ирина вовсе не интересовалась его работой, но для Лоренса слова «жизнь» и «работа» были синонимами.

— Полагаю, тебя порадует, когда мир взорвется.

— Верно! — восторженно заявил Лоренс. — Мир в любом случае полетит ко всем чертям. Кто-то сможет извлечь из этого выгоду.

— Не понимаю, почему ты так долго изучаешь меню, ты ведь всегда заказываешь одно и то же.

— Баранину, фаршированную виноградными листьями! — Лоренс слепо верил в достоинства повторения и никогда не задумывался о его возможном эрозийном эффекте. Раз за разом привлекательность виноградных листьев ослабевает. Но Лоренс не жил в мире полутонов и тонкого восприятия, не следил за такими мелочами, как постепенное воздействие. Для него недоеденные блюда, хранившиеся в холодильнике, были либо свежими, либо испорченными, в то время как Ирина могла уловить легкое изменение запаха или первые признаки прокисания и выбросить недоеденное в мусорное ведро. Его черно-белое видение мира в отношении еды имело незначительные последствия, но в отношениях с Ириной дальтонизм становился опасным. Он не сохранял бдительности.

Ирина погрузила кусочек хлеба в тахиновую массу и настороженно задумалась о своем внезапном порыве. Верно, атмосфера ресторана не располагала к романтическому ужину, дизайнерами было сделано все, чтобы избежать подобных настроений. Однако в жизни всегда есть место спонтанности.

Тем временем Лоренс продолжал:

— Надеюсь, ты не будешь злиться, что я посмотрел твои рисунки для «Паффина». Знаешь, они выглядят очень профессионально.

— Тебя едва ли можно назвать компетентным человеком в этом вопросе, — вздохнула Ирина. — Даже Рэмси вскользь заметил, что Джуд называла мои последние работы «безжизненными».

— Сама она безжизненная. Они великолепные!

— Они не великолепные, просто хорошие. Я делаю иллюстрации, но не стоит делать вид, что это искусство.

— Почему ты так критична к себе? Мне кажется, все, что ты делаешь великолепно!

У них никогда не получался разговор, если Лоренс начинал путать человека с эльфами и феями.

Когда подали салат, Ирина заговорила вновь:

— Кризис на азиатских биржах плохо скажется на инвестициях, но может пойти и на пользу. Бат сейчас в свободном падении. Отпуск в Таиланде в ближайшие месяцы может стоить фантастически дешево.

— Зачем нам ехать в Таиланд?

— А почему бы и нет? Мы никогда там не были. И там восхитительные пляжи.

— Ненавижу пляжи. Если уж и ехать за границу, то по более весомому поводу. Честно говоря, я думал о поездке в Алжир.

— Ты не поедешь в Алжир! — воскликнула Ирина.

— Почему нет? — спросил Лоренс с по-детски наивным выражением лица.

— Потому что на данный момент это одна из самых опасных стран на планете.

— Кто так считает?

— Ты. Я читала твою статью в «Форин полнен».

— Да? — с застенчивой улыбкой произнес Лоренс.

— Ты оставил журнал на столе.

— Просто выложил из портфеля.

— Я решила, что ты хотел, чтобы я ее прочитала.

— Ладно, — улыбнулся Лоренс. — Может, и так.

— Так что забудь об Алжире, иначе я прикую тебя к кровати наручниками.

— О, заманчиво.

Ах, если бы он говорил серьезно.

— Что же касается Таиланда… — Ирина приготовилась к прыжку. — Думаю, это идеальное место для медового месяца.

— Ты о ком? — сосредоточенно поинтересовался Лоренс.

Ирина молча смотрела ему прямо в глаза.

— О! — смутился он.

— Что «о»?

— Полагаю, для того, чтобы уехать на медовый месяц, надо сначала пожениться.

— Как правило, это обязательное условие. — Все пошло совсем не так, как она думала.

Лоренс пожал плечами, не изменив при этом гамму эмоций, — он отреагировал бы так же, постарайся она убедить его заказать новое блюдо из меню. На лице отразилось бы все то же — скептицизм, настороженность, страх.

— Думаю, да. Если ты хочешь.

— Если я хочу? Я думала, если мы хотим.

— Это твоя идея.

— Мы живем вместе больше девяти лет. Желание нельзя назвать противоестественным.

— Я не говорил, что это противоестественно. Просто я не заморачиваюсь по этому поводу.

— Не заморачиваюсь.

— Ты все время повторяешь мои слова.

— Может, я пытаюсь добиться от тебя чего-то другого.

— Послушай, ты знаешь, что я ненавижу всякие ритуалы.

— Например, пляжи. И людей.

— Ты ведь имеешь в виду белое платье и прием? Я был на многих свадьбах. Друзья обижаются, что приходится покупать билеты на самолет и оплачивать гостиницу; счастливые молодожены недовольны обслуживанием в ресторане. При этом и те и другие считают, что оказывают неоценимую услугу. Праздник закончится раньше, чем вы поймете, что все закончилось, и вот уже время идти в душ и мучиться похмельем. Свадьба — это суета, от которой выигрывают лишь флористы и бармены.

— Ты все сказал? Я и словом не обмолвилась о приеме. Меня вполне устроит просто регистрация и бокал шампанского «Корбель».

— Мы можем позволить себе и «Вдову Клико». — У Лоренса были свои стандарты. — Что на тебя нашло? Разумеется, мы можем это организовать, но можем и нет, верно? Почему бы не оставить все как есть?

— А почему бы тебе не перестать каждый раз заказывать баранину, фаршированную виноградными листьями?

Лоренс смотрел на нее с недоумением. У Ирины уже не осталось сил объяснять то, что она объяснять не должна. Зачем люди женятся? Потому что это здорово. И этот человек, который постоянно заказывает одно и то же блюдо, говорит ей, что «ненавидит ритуалы». Сейчас должен говорить Лоренс — о том, что будет счастлив провести оставшуюся жизнь с прекрасной, несравненной Ириной Макговерн.

— Ладно, не важно, — нервно сказала она.

— А что ты имела в виду, когда говорила о баранине с виноградными листьями? Она отменная, впрочем, как и всегда. Хочешь попробовать?

— Я уже заказывала ее, большое спасибо. — Повинуясь внутреннему голосу, она использовала более неформальную форму благодарности.

Они вернулись домой с существенным запасом времени до начала трансляции, Ирина решила заняться приготовлением попкорна. Она вышла так тихо, что Лоренс, кажется, даже не заметил.

Не имея возможности видеть Рэмси с того ужина по случаю дня его рождения, Ирина с любопытством прислушивалась к своей реакции на его лицо. Когда Рэмси появился у стола, ей пришлось напоминать себе, что этот мужчина ей знаком. Он выглядел старше того Рэмси, которого она знала, казался почти изможденным. В тот вечер в ресторане его лицо светилось юношеским задором, особенно когда он говорил о Дениз, своей шестнадцатилетней подруге, с которой он шел пешком от клуба снукера в Клапаме и целовался в парке. Рэмси как-то вскользь упомянул, что Дениз — имя его кия, что внезапно вызвало в ней вспышку ревности, впрочем не слишком мощную.

Сейчас она испытала облегчение оттого, что прежние эмоции не вернулись с новой силой, но все же была рада, что чувства к нему чуть сильнее обычного мысленного пожелания успеха перед важной игрой. Тот факт, что Рэмси Эктон необычайно привлекательный мужчина, воспринимался ею несколько абстрактно. Из них двоих именно она страдала от щемящего ощущения утраты. Именно она сожалела об упущенном шансе и неудовлетворенном желании. Тем не менее, возможно, само стремление ценнее его воплощения. Такие размышления были нетипичны для американки; западная экономика процветала благодаря удовлетворению всех потребностей. Тем не менее весь цикл стремления и получения мог быть изначально ошибочным. Желание само по себе является наградой, даже роскошью, чаще, чем вы полагаете. Вы можете купить что-то, если пожелаете, но никогда не купите стремление это иметь. Человек может подавить и уничтожить желание, но в обратном направлении действие неосуществимо. Вам не заставить себя стремиться к тому, что вам не нужно. В данный момент Ирине необходимо желание. Она ждала слишком долго; изнемогала от необходимости желать.

Манера его игры стала свинцовой, Рэмси разбил пирамиду в состоянии похожем на летаргию, с вялостью рабочего, бесплатно перетаскивающего мешки с песком для возведения дамбы. Глядя на него, сложно было угадать, что это спорт, которому он посвятил всего себя с семилетнего возраста, что всегда славился своей смелостью и умением забивать шары в дальние лузы. Даже голос комментатора за кадром носил оттенок разочарования.

— Хорошо продуманный удар, Клайв, — заключил Денис Тейлор. — Однако с начала 80-х Рэмси Эктон ни разу не смог устоять перед тем, чтобы отправить длинный шар в дальнюю лузу.

— Что случилось с Рэмси? — удивилась Ирина. — Он такой вялый, даже апатичный. Как ты думаешь, он в депрессии?

Лоренс что-то проворчал.

— …Травка что?

— Бьет один шар вместо другого, — напряженно бормотал Лоренс.

— А как они решают, кто бьет первым?

— Бросают монетку.

— Удачное начало означает преимущество?

— Ирина, умоляю, помолчи, я не успеваю следить за игрой!

— Как же я должна понять снукер, если ничего не могу о нем узнать?

— Самый лучший способ узнать больше об игре — СЛЕДИТЬ ЗА ИГРОЙ!

Его раздраженый тон покоробил и вывел из состояния стремления к самоуспокоению. До настоящего времени он всегда возвращался домой, к ней, как и сегодняшним вечером. Ирина встала и выключила телевизор.

— Эй, прости, что я сорвался и повысил голос, но это не значит, что мы не должны смотреть матч. Ты ведешь себя как ребенок.

— Я понимаю, что ты спешишь забыть, да и я почти забыла, но все же хочу напомнить, что за ужином просила тебя жениться на мне.

Лоренс скрестил руки на груди.

— И что?

— Ты не удосужился ответить ни да ни нет.

Разумеется, он скажет что угодно, лишь бы она включила телевизор.

— Ладно.

— «Ладно»?

— Да. Ладно.

Ирина плюхнулась в кресло.

— Значит, теперь слово за мной. «Ладно» означает «нет».

— Не припомню, чтобы «ладно» когда-то означало «нет».

— Мне следует извиниться перед тобой, — сказала Ирина. — Ты очень консервативен, я не должна была выступать с таким резким предложением. Надо было ждать, пока ты опустишься передо мной на одно колено, держа в руках кольцо и букет роз. Хотя, скорее всего, это случилось бы тогда, когда ты не смог бы подняться с колен без помощи сиделки.

— Ничего не понимаю. Я сказал «да». Чем ты расстроена?

— Я не расстроена. — Самое удивительное, что она сказала правду. — Но ты не сказал «да», ты сказал «ладно». Ни одна уважающая себя женщина не выйдет замуж за того, кто ответил ей «ладно». Если женитьба на мне не то, о чем ты мечтал в этой жизни, тогда забудь обо всем, что я сказала.

— Но меня все устраивает!

— Устраивает. Ты себя слышишь? Правда в том, что ты никогда не посмеешь взять выходной в субботу, чтобы жениться, когда можешь провести этот день в «Блю скай». Хватит, уже поздно.

Возможно, Лоренс и сожалел о пропущенном матче, но не хотел ранить ее чувства. Поэтому он несколько минут распространялся по поводу брака его родителей, собственного нежелания что-либо менять, поскольку он и так счастлив от осознания одного факта существования рядом Ирины, а затем заявил о полной «готовности» жениться, если сие так много для нее значит, окончательно забыв к концу монолога о самой сути, что подтверждало ее малую для него значимость.

Меж тем Ирина все больше убеждалась, что для свадьбы уже слишком поздно. Возможно, было время, когда они светились от счастья обретения друг друга и с радостью поделились бы этим с друзьями, невзирая на расходы. Если такое время и было, оно уже прошло. Как и те повторные обеты людей среднего возраста, которые в настоящем похожи скорее на жалкие попытки возродить то, что еще не совсем явно умерло. Впрочем, оно таким и не было. Не было умершим или умирающим. Оно просто существовало очень тихо.

Все прошло так, как прошло. Их с Лоренсом отношения развивались по-своему, и нет смысла представлять их иными. Они радовали, были по-товарищески прочными. Она могла вверить ему свою жизнь; она вверила ему свою жизнь. Однако слезные обещания у алтаря, как и поглотившая ее в июле страсть, не были частью запланированного.

Выслушав его лепет и невнятные объяснения, она почти ласково взяла свои слова обратно, твердо уверившись в необходимости подождать, пока предложение о замужестве поступит от самого Лоренса и будет сделано надлежащим образом с припаданием на колено, тогда она сможет ответить ему отказом.

Наконец ей удалось успокоить Лоренса и усадить его на диван, а затем удалиться готовить новую порцию попкорна под предлогом, что оставшийся в миске уже остыл. Угнездившись в любимом кресле, Ирина обнаружила, что, даже несмотря на фиаско, не испытывает желания заплакать.

Впрочем, может, ей и стоило бы.

5

На углу, две минуты назад, будучи еще на той улице, на которой жила, Ирина пришла к выводу, что ее поспешный уход не был спланирован должным образом. Куртка из тонкой хлопковой ткани была слишком легкой для октябрьской погоды с пронизывающим ветром и дождем. Уютный плащ сейчас висит на крючке в квартире человека, некогда испытывающего к ней истинное уважение в самом высоком смысле, а теперь имеющего все основания презирать ее с такой же силой. Было это так или нет, но совместный досуг стал невыносим обоим, в противном случае она сейчас же бросилась бы назад вымаливать прощение и убеждать, что ее желание пофлиртовать было несерьезным — Лоренс предпочел бы сказать «смешным», — влечение к Рэмси Эктону было не чем иным, как временным помешательством женщины среднего возраста.

Ирина стояла на тротуаре, смотрела на зеленый огонек светофора и думала, что, видимо, у нее действительно помутился рассудок. Но и сумасшествие принадлежало только ей, и оно отдавало команды. В данный момент правда состояла в том — светофор переключился на красный, — что она не имела понятия, куда направляется. После двух неудачно забитых шаров Хендри, разумеется, выиграл у Рэмси Эктона, и тот должен был вернуться домой если не вчера вечером, то сегодня утром. Ирина не представляла, сколько времени потребуется, чтобы доехать на машине от Борнмута до Вест-Энда. Кроме того, ее несостоявшийся любовник даже не подозревал, что она стоит под дождем на углу улицы в Боро. Возможно, убитый проигрышем в первом круге, Рэмси захочет остаться в одиночестве, чтобы зализать раны.

Она приняла решение разбудить его телефонным звонком, но испытывала странное гнетущее чувство, что после столь печальных событий Рэмси не будет заботиться о том, чтобы телефон постоянно был включен.

Когда она увидела на Боро-Хай-стрит телефонную будку, красный свет продолжал гореть. Рискуя превратиться в соляной столб, Ирина посмотрела через плечо. У входа в подъезд собственного дома стоял не кто иной, как Лоренс.

— Ты куда? — крикнул он. — Неизвестно даже, где он сейчас?

— Не волнуйся! Это мои проблемы! — жалобно ответила она.

Лоренс также слишком долго считал ее своей проблемой и теперь не мог перестать волноваться за нее в одночасье. Поскольку была середина дня, а Лоренс еще не обедал, ей предстояло действовать в сложившихся обстоятельствах — она покидала его — и громко посоветовать Лоренсу Лоренсовичу отправляться готовить себе бутерброд! Глубинные чувства зависимости от благополучия друг друга, кажется, выжили даже в случае вопиющей по своей сути измены.

Словно для подтверждения этого, Лоренс добавил:

— Ты вся вымокла! Ты одета не по погоде! Простудишься! И у тебя нет с собой даже зубной щетки!

— Я справлюсь! — Она прекрасно понимала, что он не может выдать ей кредит доверия на существование в этом мире без его поддержки. Дело не в том, что Лоренс был снисходительным, он хотел быть необходимым.

Короткое, но вместе с тем бесконечное расстояние в один дом обладало непреодолимым качеством таможенного контроля в аэропорту и напоминало о множественных расставаниях в Хитроу, когда она улетала повидать семью и друзей в Нью-Йорке. Лоренс стоял по другую сторону металлоискателя, улыбался и ободряюще махал ей рукой до тех пор, пока она, подхватив чемодан, искала нужный выход и удалялась, обернувшись на прощание.

Кто-то сказал недавно, что каждый мечтает стать предметом чьей-то заботы. Каковы бы ни были его недостатки, но Лоренс всегда заботился о ней — даже слишком, что, впрочем, вряд ли можно считать недостатком. Как неожиданно и удивительно, что такой расчетливый человек лично сопроводил ее в Хитроу, трясся полтора часа в вагоне метро, а после, передав на попечение «Бритиш эруэйз», проделал такой же путь в обратном направлении. Подобные поездки навевают скуку и печаль. Его надо благодарить? Мы должны поговорить.

Уже во второй раз менее чем за день Лоренс плакал. Этот ливень казался аномальным явлением. Его лицо обычно походило на вырезанный в куске дерева барельеф с темными глазницами, выпуклыми скулами и четкими глубокими линиями от носа к уголкам губ. Теперь же изображение словно растаяло. Линии стали нечеткими и мягкими, будто по лицу потекли черные чернила, размытые дождем. Обыкновенно плотно сжатые губы приоткрылись. Пожелав махнуть ей последний раз на прощание, он даже не смог поднять руку на нужную высоту. Создавалось впечатление, что, несмотря на регулярные посещения спортивного зала, это человек лишился сил. Лишь пальцы слегка шевельнулись. Ирина подумала, что лучше бы она умерла.

Рэмси. Именно Рэмси сказал, что каждый мечтает стать предметом чьей-то заботы.

Сейчас она не могла вспомнить, как Рэмси выглядит. Не могла она вспомнить и почему решилась на это рискованное предприятие и мокнет сейчас под дождем в нескольких минутах ходьбы от теплого, уютного дома, в котором живет с хорошим, добрым человеком. Настоящее виделось открытой книгой, чтение которой всегда можно отложить. Ирина не понимала своих поступков, за исключением склонности ставить книгу обратно на полку, едва начав ее читать. Она была основательным человеком. Позволение на предательские тайные встречи в течение прошедших месяцев и рассеянное внимание к Лоренсу обязывало ее теперь поджать хвост и заискивающе предложить вместе пообедать, но шло вразрез с ее принципами, диктовавшими необходимость закончить то, что уже начато. «В любом случае, — подумала Ирина, — это выше моих сил».

Она обернулась и помахала рукой. Отчаявшись пробудить в душе такое качество, как доброта, она запахнула куртку и побежала на другую сторону улицы. Вид телефонной будки немного успокоил ее, но облегчение было недолгим.

По номеру Рэмси ей ответил автоответчик, и она наговорила несколько сумбурных фраз: «Милый, я все сделала. Теперь я твоя. Только понятия не имею, где ты находишься…» Не имея при себе мобильного, она не могла оставить номер для связи. Более того, слова «я твоя» теперь казались ей слишком отягощающими. Как раз сегодня утром Лоренс завел разговор о ненадежности Рэмси.

Одно дело — заманить к себе «новую птичку», и совсем другое — взять на себя ответственность за женщину без всякой уверенности, что она стерпит соперничество ради сохранения к ней интереса.

Пессимизм Лоренса оказался заразным. Ирина ощутила это, когда набрала номер домашнего телефона Рэмси, — никто не снял трубку, и автоответчик не сработал.

Она всегда могла найти прибежище в обществе Бетси, но только не с целью обрести покой в гостевой спальне в Илинге. Стараясь держать себя в тонусе, Ирина направилась к киоску, чтобы купить «Ивнинг стандард», где в колонке спортивных новостей прочитать сообщение о «поражении» в матче Эктон— Хендри, но Рэмси Эктон в результате победил Хендри в сражении, длившемся четыре долгих часа. Ей следовало быть там, хлопать в ладоши с замиранием сердца, когда перевес оказывался на его стороне, поднимать бокал за его успех, держа под руку в баре. Пробегая глазами ехидные шуточки — «Утверждают, что Рэмси Эктон вернулся. Но поскольку Свист «возвращался» с добрый десяток лет, вполне логично, что он наконец добрался», — она остановилась на сообщении о том, что во втором круге он должен встретиться с Ронни О’Салливаном, игра состоится сегодня в половине восьмого. В такой увлеченной спортом стране даже торговец из Пакистана мог смутиться, увидев, как у покупательницы, прочитавшей результаты поединка по снукеру, на глазах выступают слезы. Она его нашла.

Ирина купила зонтик и за те пятнадцать минут, что боролась с дождем и ветром, пробираясь к входу на станцию «Ватерлоо», умудрилась сломать только три из его восьми спиц. Привычка к бережливости настолько укоренилась в ней, что она даже не подумала взять такси.

Старательно разбирая поток слов кокни, мало понятный из-за манеры бормотать себе под нос, Ирина приобрела билет на поезд до Борнмута, отправляющийся через час. Путаница с вопросами, которые угрюмый человек вынужден был повторять дважды, чрезвычайно ее расстроила; в ее жизни проблемами логистики всегда занимался Лоренс.

Ирина присела на жесткую скамейку. Железные балки, изобилующие в оформлении станции, вызывали ощущение, что ее проглотил кит. Она подышала на замерзшие руки.

Господи, в спешке она забыла захватить перчатки, что для женщины с болезнью Рейно предосудительнее, чем уехать без зубной щетки.

Лишенная поддержки одного мужчины и еще не принятая на попечение другим — на данный момент она фактически осталась бездомной, — Ирина ощутила себя настоящей женщиной, но все же слишком несчастной. Она не чувствовала себя в безопасности. Отдельные банковские счета и разные источники дохода не пробили брешь в прочной броне, дававшей уверенность в собственной неуязвимости. Нынешнее положение казалось лишенным смысла; она по собственной воле ушла от Лоренса. В душе поднималась волна раздражения из-за того, что Рэмси отключил телефон; у него не было повода ждать ее звонка. В молодые годы ей не раз приходилось оказываться одной в шумном европейском городе. Став старше, ей следует с приобретенной мудростью воспринимать беды, сыплющиеся на голову, словно частые осадки, и понимать, что, несмотря на феминистские тенденции, женщина может чувствовать себя более защищенной — или просто защищенной, — только если она заключила на долгое время пакт с представителем мужского пола. Сейчас ее, сидящую на скамейке, охватило странное животное чувство, подсказывающее, что она совершила глупость с биологической точки зрения.

Было бы разумнее звонить Рэмси, пока он не ответит, но звонок с общественного телефона на мобильный стоил в Британии почти фунт в минуту. Кроме того, у нее возникло желание сделать ему сюрприз. Разумеется, оно было смешано со страхом, что «сюрприз» вовсе не порадует Рэмси. Возможно, он желал ее лишь потому, что она была недоступна, а разговоры о браке сразу показались ей неискренними, ведь он сказал то, что мечтает услышать любая женщина. Он действительно беспутный (словечко Лоренса), бабник и приспособленец. И ради этого человека она совершила самую большую ошибку в жизни.

В поезде она предприняла попытку отгородиться, сняв мокрую куртку и положив на пустующее сиденье рядом. Внезапно уязвимость сменилась чувством необыкновенной защищенности, в одно мгновение подарив ей никогда не испытываемое счастье. Со всех сторон она была огорожена от внешнего мира стенами прямоугольного вагона, мерно покачивающегося, позволяя ощутить себя младенцем в колыбели.

В мире до дня рождения она растрачивала свои силы на изобретение новых рецептов, в которых могла бы использовать дикий чеснок, теперь же в ее голове проносились куда более важные мысли, чем размышления о будущем обеде.

К ее удивлению, за недавно произнесенной фразой «Нам надо поговорить» не последовала череда взаимных обвинений. Вместо того чтобы обвинить ее в предательстве, Лоренс взял на себя вину за все проблемы в их отношениях. Он склонил голову, опустил плечи, прижал колени к груди, и крупные слезы, скатившись по щекам, упали на сухие запястья. Его беззвучный внутренний крах походил на тот умело выполненный снос здания, когда кирпичи, бывшие некогда стенами, ссыпаются не наружу, а внутрь коробки. Окружающие постройки при этом остаются целыми и невредимыми, если не считать медленно оседающий на них толстый слой пыли. Поскольку, разрушаясь, большинство конструкций вовлекают в этот процесс и соседствующие предметы, человек на диване был не просто уникален, но и вызывал любопытство. Произошедшая буквально на глазах имплозия оставила свидетелей процесса невредимыми.

Ирину смутило его нежелание с самого начала упрекать ее за решение уйти, ведь она никогда не стремилась к безнаказанности, но Лоренс настаивал, что в их отчуждении виноват он один. Он любил ее больше жизни, но как она могла оценить масштаб его чувства, когда он позволял себе выразить его столь скромно? Он должен был еще много лет назад просить ее выйти за него замуж, и вина за то, что он этого не сделал, целиком ложилась только на него. Он знал, что был слишком суров, слишком регламентировал ее жизнь — одержим порядком и постоянным контролем, а также пристрастием делать одни и те же вещи день за днем в одно и то же время. Из-за него они оказались в таком положении. Им следовало больше путешествовать вместе, например съездить на «Евростар» в Париж. Он обязан был чаще приглашать ее в ресторан на ужин, а не налагать епитимью в виде работ на кухне.

— Но я с удовольствием готовила тебе ужин, — протестовала Ирина. — Проблема была вовсе не в этом. — Она содрогнулась оттого, что говорит об их отношениях уже в прошедшем времени.

— А в чем же?

— Ты перестал меня целовать.

Она сама себя удивила. В течение многих месяцев она с внутренним ожесточением составляла список недостатков своего партнера: он был резок с людьми, слишком много смотрел телевизор, существовал исключительно за счет холодной, показной стороны жизни, такой как политика, пренебрегая духовностью. Ирина сама была поражена, что на этот шаг ее толкнул лишь самый незначительный недостаток из всех существующих. Кроме того, он был вполне исправим. Прикоснись Лоренс к ее губам, смогла бы она забыть Рэмси? Стало бы у них все хорошо? Не стоило отметать и тот оставшийся неотмеченным факт, что она больше не желала поцелуя Лоренса. Она мечтала целовать Рэмси.

Лоренс не счел ее претензию несущественной. Он объяснил, что его родители никогда прилюдно не проявляли своих чувств ни к своим детям, ни друг к другу. Лоренс старался вспомнить время, когда часто целовал ее, и сам удивлялся тому, как редко это делал, хотя испытывал к ней истинную любовь. Проявление сильных эмоций смущало его и немного пугало. Подобное поведение казалось ему проявлением слабости, в то время как он должен быть мужественным.

— Страсть, — возразила Ирина, — самое мужское чувство из всех.

Они вели именно тот разговор, который должны были начать и могли начать раньше и который удержал бы ее от приближения к Рэмси на те несколько дюймов, которые она легкомысленно преодолела в июле. Теперь же, когда они наконец научились слушать друг друга, было уже, увы, слишком поздно.

Готовая к потоку ярости и брани, Ирина была щедро одарена извинениями и раскаянием. В два часа ночи им обоим казалось вполне естественным, что они пошли спать вместе. Несмотря на то что о сексе не было и речи, они спали обнаженными, обнявшись, и Лоренс ни разу не пожаловался на жару. Проснулась Ирина в состоянии полного внутреннего спокойствия. Она готовилась к худшему, и это худшее — неожиданно приведшее их к прекрасному — закончилось.

Однако не так быстро, как хотелось.

Накануне вечером Лоренс не спрашивал, в чем своеобразие его соперника, хотя Ирина была готова открыть ему это. Возможно, он был не готов и предпочел пить яд маленькими глотками. Утром он резко оторвал голову от подушки, и ей сразу пришла на ум цитата из фильма о Пёрл-Харборе: «Мы разбудили спящего гиганта».

— Итак, — прорычал Лоренс, — кто он?

Ирина натянула простыню на грудь. Каждая буква имени занимала так много места в ее голове, что выталкивать их оттуда приходилось с большим трудом.

— Рэмси Эктон? — На его лице появилось то же выражение скептического недоверия, что и на лице Бетси в индийском ресторане. Лоренс в гневе вскочил с кровати. — Ты в своем уме?

Сегодня он уже не будет жалеть, что не отвез ее в Париж.

Прошлым вечером она поклялась, что с «тем другим» у нее никогда не было секса. Впрочем, Лоренсу не было до этой правды никакого дела. Отсутствие самого факта измены не отягощало лишь саму Ирину, у Лоренса же не было повода чувствовать себя лучше.

— Черт, — рычал Лоренс, натягивая джинсы, — надо было позволить ему трахнуть тебя пару раз и забыть о нем. Я думал, ты нашла мне достойную замену, а не какого-то неудачника. Это бред не продлится и пяти минут! Да, он хорош собой, у него есть определенный шарм. Но опомнись, Ирина! У тебя нет ничего общего с этим парнем!

— Я бы так не сказала, — тихо ответила она, потянувшись за одеждой.

— Тогда я скажу! Ты никогда в жизни не интересовалась снукером! Решила проникнуть в общество знаменитостей? Если так, то могла бы найти способ получше. Его рассвет уже в прошлом! Ты же видела, как он вчера играл. Его всегда считали смелым и рисковым, сейчас же он ведет себя просто безрассудно. Роняет биток от борта к борту, как в «гонках на выживание».

— Он был сам не свой. Он знал, что именно в это время я пытаюсь принять решение, и нервничал.

— Какие отношения! Хорошо, даже если он не вылетит из обоймы, как долго ты сможешь следить за его игрой? Ему ведь потребуется, чтобы ты все время была рядом и не сводила с него глаз. О собственной жизни и работе придется забыть. Ты станешь его группой поддержки! Ты этого хочешь?

— Я предполагала, мы вместе будем двигаться вперед, я буду свидетелем его восхождения.

— Восхождения? Скорее падения! Ты хоть представляешь, во что ввязываешься? Это же совершенно пустой человек! Он привык быть звездой и ждет, что ты будешь относиться к нему так, словно он и сейчас звезда. Мало того что ты станешь оркестром для исполнения фанфар, который всегда под рукой, тебе предстоит сделка с его манией величия! Он самовлюбленный нарцисс, тебе предстоит постоянно слушать его байки о снукере.

— Я же слушала твои постоянные рассказы об Алжире. Какая разница?

— Это за гранью нормального, вот в чем разница. Ты умная, образованная женщина, вокруг тебя люди, которые думают о судьбах мира и читают газеты. Представь, сколько Свист купил за последние пять лет газет? Он наверняка считает БКЯ почетной королевской наградой! Прежде чем бросить школу, он еще пропустил половину уроков в каждом классе. Не спрашивай у меня, лучше выясни у него — он ведь так этим гордится. Вместо того чтобы учиться правильно писать «собака», он пропадал в клубе снукера. По правде говоря, я не вполне уверен, что он умеет читать. Готов поспорить, если ты попросишь его пройти одни из тестов на вменяемость — знаешь, там просят назвать президента Соединенных Штатов, сосчитать от ста до единицы, — результаты у него будут не лучше, чем у больного Альцгеймером. Ирина, пойми же, этот парень полный идиот!

— Может, он и не получал степень в Колумбийском университете, но обладает природным умом.

Она считала себя обязанной защищать человека, в которого влюблена; позже она сможет сказать себе, что пыталась.

— У него в голове только красные шары, Ирина. Больше ничего!

— Мне казалось, он тебе нравится, — пробормотала она.

— Нравился. Да. В прошедшем времени. Если я еще раз увижу этого негодяя, раздавлю в лепешку. Он выше меня, но тощий и хилый. — Лоренс прошелся по периметру кухни. — Я повалю его одним ударом.

— Я и не сомневаюсь, — нервно отозвалась Ирина, механически готовя кофе.

— Мне, например, нравится пакистанец, что продает газеты в ближайшем киоске, но это не значит, что я готов день за днем слушать его рассказы о том, сколько и каких журналов и газет он продал. Общения с Рэмси мне хватает надолго. Встречаться пару раз в год вполне достаточно. Если бы мне пришлось целую неделю выслушивать его рассуждения о том, под каким углом он забил очередной синий, я бы сошел с ума. — Из носика аппарата хлынул поток кипящего молока, и его шипение заставило Лоренса повысить голос. — Ты представляешь себе образ жизни игрока в снукер? Сколько времени они проводят в дороге? Сколько баб крутится вокруг них? Сколько они нюхают кокса? Сколько курят? Сколько играют и пьют?

— Рэмси ведет себя довольно умеренно в таких обстоятельствах, — монотонно твердила Ирина.

— А что ты знаешь об «обстоятельствах»? Джимми Уайт на несколько недель бросал жену и устраивал попойки в Ирландии. Алекс Хиггинс дошел до того, что судится с табачной компанией из-за того, что у него рак горла. Он далеко не миллионер, которым вполне мог быть, он клянчит деньги у немногочисленных друзей, играет в заштатных клубах, а теперь еще лишился постоянного адреса!

И так продолжалось час за часом.

Очевидно, что стремление Лоренса втянуть ее в разговор и убедить в бессмысленности ее привязанности было лишь хорошо продуманной темой для дискуссии. Но этот бой был не таков, чтобы его можно было выиграть словами. Это было равносильно желанию сильнее лупить по стене корта для сквоша резиновым мячом, чтобы гарантированно обрушить ее. В конце концов Лоренс бессильно опустился на диван с таким видом, словно пробежал марафонскую дистанцию. Стена все еще стояла целая и невредимая.

Когда она очнулась и вынырнула из кокона вагона, доставившего ее в Борнмут, было уже темно, часы показывали почти половину седьмого вечера. Полная храбрости и сил продолжать путь, Ирина изучила схематичную карту на железнодорожной станции и кинулась к такси. Назвав пункт назначения, она сразу же услышала вопрос: не едет ли она на Гран-при?

— Разумеется. — Как все влюбленные, которым приятно произносить имя предмета восхищения, она добровольно добавила: — Рэмси Эктон играет сегодня с Ронни О’Салливаном.

— Были у Свиста деньки и получше, верно? — протянул водитель кеба. — Староват он, странно, что вообще еще у стола. Вчерашний матч я не видел, работал, но, говорят, игра была что надо. Рэмси так закатывал шары, аж в ушах звенело.

— К сожалению, я тоже пропустила большую часть матча, — с тоской произнесла Ирина. — Очень жаль, ведь Рэмси мой друг.

— Правда? Да уж, у этих ребят много друзей-приятелей.

— Рэмси не слишком общительный человек.

Таксист окинул ее взглядом, говорящим: «Конечно, Рэмси Эктон твой друг, а ко мне иногда королева заходит на чай».

— Ракета — да, этот щенок сделан из того же теста, что и ваш Рэмси. Говорят, у него такой же удар. Импульсивный он игрок. Но класс у него не тот, судя по ударам. Свист-то у нас джентльмен, никогда не будет скандалить. О’Салливан, слышали, устроил такой шум, возмущался, что судья оставил след на сукне, перед тем как ему бить длинный красный. Бьюсь об заклад, парень получит за скандал штраф от Ассоциации — что ж, он может себе это позволить. Оно понятно, конечно, все-таки отец в тюрьме. Не повезло. Но всегда ему это не будет сходить с рук. Вся страна ждет, когда этот парень повзрослеет.

— Рэмси говорит, О’Салливан Богом наделен небывалым талантом, но, если он не станет более выдержанным, никогда не сможет использовать его в полной мере. — Ирина решила попрактиковаться. Эта тема для случайного разговора вскоре должна стать основной в ее жизни. Кроме того, ей предстоит привыкнуть, что жизнью ее нового любовника интересуются несколько миллионов человек.

— Кажется, я сам слышал от него то же самое, — закивал водитель. — По телику.

Внутри появилась трещина, которую Ирина предпочла скрывать от посторонних глаз на всем дальнейшем продолжении короткого путешествия.

Ирина переступила порог здания из красного кирпича и испытала укол разочарования. На экране зал для матчей по снукеру выглядел интимно — ярко подсвеченные столы в общем полумраке, теплая атмосфера, как на картинах Эварда Хоппера. Снукер набрал популярность в 80-х, став поистине национальным видом спорта, до этого же он оставался любимым развлечением в прокуренных барах Глазго, Белфаста и Ливерпуля. Эти пристанища манили мальчишек, прогуливающих школу, скрывающихся от сварливых жен мужей, с их потемневшими от самокруток пальцами, вздутыми от принятого в жидком виде ужина венами, одутловатыми лицами и рыхлыми телами от пристрастия к картофельным чипсам с соусом «карри». Они проводили там все свободное время до тех пор, пока часа в два ночи зал не отторгал их, выталкивая на улицу. Изначальный налет порочности родил афоризм о том, что снукер — игра «бездарной молодежи». Для Ирины снукер был пришельцем из прошлого — сдержанным, скрытным, неярким. Чем-то похожим на старые британские квартиры с маленькими комнатками, вечной прохладой, потертыми бархатными креслами, пирожками со свининой и тяжелыми для восприятия акцентами.

Похожий на низкий холм с множеством прорытых в нем пещер, центр «Борнмут интернешнл» больше подходил для предвыборного проекта Тонни Блэра «Клевая Британия», видевшего Британию в будущем не тем, что осталось от великой империи, а страной прогресса и примером эффективного развития. «Клевая Британия» — это и множество безликих баров из стекла и бетона, процветающий информационно-технологический сектор, модные рестораны с чилийским сибасом на гриле с лемонграссом в меню. Новое здание «Борнмут интернешнл» сверкало и искрилось. В фойе блики с потолка падали на идеально отполированный мраморный пол, в окнах высотой десять футов темнели картины мрачных просторов залива. В отличие от уютных залов для снукера у этого помещения не было ни души, ни воспоминаний.

Ирина подошла к билетной стойке только для того, чтобы узнать, что все билеты на вечерний матч проданы.

— Я могу вас попросить связаться с Рэмси Эктоном в его комнате отдыха? — поинтересовалась она. — Он смог бы найти для меня место.

— Не сомневаюсь, мадам, — отозвался мужчина за стойкой. Его нарочитая вежливость выглядела издевкой над правилами приличия; британцы часто используют в качестве оружия хорошие манеры. — Но игроки выйдут в зал с минуты на минуту. Вы же не станете беспокоить своего друга в момент настроя на игру.

«Своего друга» — банальное словосочетание, но Ирина едва сдержалась, чтобы не выкрикнуть, что он действительно «ее друг». Ей с трудом удалось сохранить выдержку.

— Если вы незамедлительно свяжетесь с мистером Эктоном, увидите, как он будет благодарен, что вы сообщили ему о моем приезде. Он ждет меня и будет рад узнать, что я здесь. Меня зовут Ирина. Ирина Макговерн.

Лицо администратора осталось холодным, словно кусок камня, он даже не удосужился записать ее имя.

— Не сомневаюсь, что мистер Эктон счастлив играть при полном аншлаге, хотя и сожалеет, что места достались не всем.

Все же она не смогла сдержать легкое раздражение.

— Мистер Эктон будет очень, очень раздосадован, что вы отказалась сообщить ему о моем приезде, и если вы немедленно не продадите мне билет — я знаю, у вас всегда есть несколько штук в запасе, — боюсь, у вас будут ОГРОМНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ.

— Тронут вашим интересом к снукеру, мадам, но, к несчастью, мне ничего не остается, как покориться судьбе. Следующий.

Угрожать администратору было большой ошибкой. Отойдя от стойки, Ирина разрыдалась. Не будь у нее привычки плакать на публике, она бы не стала ею обзаводиться, по причине невозможности увидеться с таким великолепным мужчиной. Желание вынести на обозрение собственные чувства было совсем не то, что ей требовалось.

— Простите. — Человек, тронувший ее за руку, оказался огромным мужчиной, похожим на вышибалу, с подозрительно короткими волосами, но прикосновение его было удивительно легким. — Я невольно услышал ваш разговор в очереди. Понимаете, моему другу стало нехорошо вечером, и у меня есть один билет. Возьмите. Не выношу, когда женщины плачут.

Вытирая слезы, Ирина взяла билет.

— О, спасибо вам большое! Не представляете, как для меня это важно. Вы спасли мне жизнь. Сколько я вам должна?

— Ничего, я не приму от вас деньги. Не хотел, чтобы билет пропал.

— О, не пропадет. Я приехала сюда не случайно, как решил администратор. — Она была не в силах сдержаться и выпалила: — Понимаете, Рэмси, он — я в него влюблена!

Мужчина посмотрел на нее и грустно улыбнулся:

— Ты не первая, дорогуша.

Ирина вздрогнула. Разумеется, этот человек принял ее за очередную безумную фанатку. Впрочем, по словам Лоренса, она такой и стала.

Ирина прошла по указателям в Пурбек-Холл, при входе в который на доске букмекеры нацарапали ставки. Рэмси выпадал один шанс против пяти. (Как ужасно видеть недоверие других людей в таком грубом числовом выражении.)

К ее радости, место оказалось во втором ряду, рядом с дородным мужчиной, презентовавшим ей билет. Следовало сразу догадаться, что их места будут рядом, раз он собирался на игру с другом. Ирина постаралась изобразить на лице приветливую улыбку нормального человека.

Развязным тоном, подходящим больше для шоу, ведущий сообщил, что «Ракета не нуждается в представлении», и принялся его представлять. Ирина была знакома с некоторыми фактами биографии Ронни О’Салливана. Он выиграл множество призов — за максимальную серию на юниорском турнире, за выдающийся клиренс в девяносто два очка, он стал самым молодым победителем рейтингового турнира за всю историю. Из-за занавеса появился Ронни, приветственно подняв кий.

Молодого человека двадцати с небольшим лет можно было, безусловно, назвать красивым, но никак не милым — бледный, с длинными волосами, которые, вероятно, приходилось мыть каждый день, но при этом они все равно выглядели сальными. Лицо казалось грубо высеченным, брови слишком низкими, а каждая черта вырисованной слишком жирным мазком.

Ирина многое знала о Ракете. Его жизнь была написана разноцветными красками: родители держали порнографический магазин, пока отца не посадили за убийство, мать вскоре заключили в тюрьму за неуплату налогов. Манера произносить слова выдавала его пролетарское происхождение, что подтверждали и недавние послематчевые интервью: «Мне нао было доадатся…» (Роскошь, которой начисто лишены все бедняки в Британии, именно согласные.)

Что до игры Ронни, то она была яркой, агрессивной и — когда он был в отличной форме, что случалось не всегда, — почти идеальной.

Лоренс его ненавидел. Его привычку ныть после каждого проигранного матча, показываться перед камерами с удрученно-подавленным видом и клясться больше никогда в жизни не играть в снукер Лоренс характеризовал как поведение ребенка. Самой возмутительной чертой Ронни с точки зрения Лоренса была его манера невнятно произносить слова, он называл его «талантливый болван» — с ударением на слове «болван».

Рэмси был уверен, что парень никогда не сможет полностью использовать свой потенциал, если не будет следовать правилу: все или ничего. (Ронни либо раздувался от лести, как суккулент, или увядал, как петуния без воды.) Известный своей галантностью, Рэмси не признавался в том, что испытывал и такие эмоции, как обида, зависть, горечь, хотя имел к ним склонность. Таксист выразил коллективные настроения: если бы в игре имел значение темперамент, а не техника, Рэмси Эктон смог бы вернуть свои прежние позиции. Как родители противоречиво относятся к успехам ребенка, так и Рэмси нервничал, вспоминая достижения прошлых лет, и выстреливал шарами в лузы, словно бомбил вражеские окопы. Любому человеку неприятно, когда ему находят замену.

Ведущий представил Рэмси Свиста Эктона; должно быть, невероятно тяжело постоянно слышать слова «финалист шести чемпионатов мира». Стоило распахнуться занавесу, как болельщики старшего возраста вскрикнули: «Ура», однако, в сравнении с приветствием О’Салливана, аплодисменты затихли быстрее.

И все же сердце Ирины таяло. Красив, хоть и грубой красотой, возможно, но Ронни О’Салливан и в подметки не годился Рэмси Эктону. Ронни подходил, лишь чтобы тянуть плуг, в то время как Рэмси был породистым скакуном с длинными мускулистыми ногами и красиво постриженными «щетками» за копытом, с порывистыми, резкими движениями борца, раззадоренного данной сопернику форой, с классическими чертами и царской грацией в осанке. Ронни О’Салливан выглядел на его фоне вульгарным, чванливым мужланом.

Аплодисменты оказались неожиданно громкими, Ирине не удалось пробиться сквозь них и привлечь внимание Рэмси. Она не знала, следует ли ей пытаться встретиться с ним взглядом и тем самым отвлечь от главной задачи. Единственное, чего бы она никогда не посмела сделать, — помешать любимому настроиться на победу в матче.

Свет погас, трибуны затихли, игра началась. Ронни ошибся, не забив красный в боковую лузу. Рэмси бросился в бой. Азарт и риск — родные братья, красные шары полетели в лузы. Он провел серию из пятидесяти шести очков, чего, к сожалению, было недостаточно, чтобы взять фрейм. Стоило Ронни вернуться к столу, он уничтожил все заслуги соперника с таким рвением, каким прожорливый едок поглощает блюда со шведского стола. При счете семьдесят против семидесяти шести Ракета забил последний черный шар, рикошетом отправив биток крутиться по столу. Дурной тон в снукере.

Ирина первый раз присутствовала на матче по снукеру и первый раз ощутила, что ей не хватает приглушенных реплик комментаторов Би-би-си, неожиданной полемики с вкраплениями исторических сведений и возгласов: «Какой мастерский удар, Клайв!» Звук игры сейчас казался совершенно непривычным, изредка нарушаемый шепотом и громкими вдохами. Но по мере того как развивался второй фрейм, она начала ценить всю прелесть наблюдения за движениями игроков без журчащего за кадром голоса, подсказывающего, что думать о выполненном игроком ударе и удачном выходе на розовый. Отсутствие звукового сопровождения помогло услышать разносящееся всего несколько секунд по залу эхо от каждого соприкосновения шаров и едва уловимую, словно барабанную дробь, издаваемую при соприкосновении красного с краями лузы. Скользящие у стола в полном молчании игроки превращали действо не в спортивный поединок, а в некий ритуал, создавали мистическую, неповторимую атмосферу католической мессы, где проповедь читают на непонятной латыни. Следить за игрой было сложнее, чем протягивать ложку для причастия. Это требовало больше внимания.

А у Ирины действительно возникали проблемы с его концентрацией. Перед глазами постоянно всплывало лицо Лоренса, стоящего под дождем у подъезда, она физически ощущала исходящие от него слабые волны всепрощения. Сейчас в зале, среди нескольких сотен зрителей, Рэмси не принадлежал ей, даже в самом фрагментарном смысле. Толпа заставляла ее гордиться им, как несомненной звездой, и обижаться за то, что его сделали игрушкой, которой каждый хотел обладать. Ей достался бы такой крохотный кусочек любимого мужчины, что его привлекательность становилась пыткой.

Что она здесь делает? Приехав одна на южное побережье Англии, она почувствовала себя убежавшей из дома школьницей, которой негде теперь спать и нечего есть, понимавшей, что весь план ее был изначально неправильным, но продолжавшей брести дальше по улице с плюшевым зайцем под мышкой и печеньем «Орео» в руке, дожидаясь, когда ее заметят полицейские. Может, лишь несговорчивость и неуступчивость вытолкнули ее сегодня днем из дома?

Согласно информации на мониторе над головой, пока она дрейфовала в водах своих мыслей, Рэмси проиграл три фрейма подряд. Ирина постаралась сосредоточиться на пятой партии. Схема повторилась: Рэмси оказал существенное, но вполне преодолимое сопротивление. Как только Ракета включался в игру, Рэмси оставалось лишь медленно потягивать «Хайленд спрингс».

Вероятно, спорт сегодня не очень увлекал Ирину, но вскоре она нашла себе занятие по настроению. Два игрока являли зеркальное отражение друг друга, что подтверждало выведенную Лоренсом аксиому о том, что в конечном счете «в снукере мастер играет против себя». Ибо если Ронни О’Салливан что-то изучал в своей жизни (что весьма спорно), то это игра Рэмси Эктона. Происходящее имело некоторые черты эдипова комплекса — человек пытается подчинить себе мужчину, его породившего.

Если говорить об эдиповом комплексе, младший находится в преимущественной позиции. Снукер освежал О’Салливана, он с энтузиазмом проникал в его перипетии, ликовал, видя верное исполнение задуманного. Рэмси же, напротив, выглядел утомленным возникающими конфигурациями, хотя в снукере положение шаров на сукне никогда не повторяется с прежней точностью, он, казалось, видел все это раньше. Его сдержанная радость от точного удара мгновенно омрачалось мыслями о необходимости совершить еще много ему подобных — впереди еще фреймы, матчи, турниры, новые сезоны. Мудрость и видение будущего — компенсация и успокоение для старого человека, но не приносят в настоящем никакой пользы.

Рэмси удерживал высокий темп игры; О’Салливан играл быстрее. Рэмси брался за «длинные шары»; О’Салливан забивал те, которые, казалось, сыграть невозможно. Эктон таранил цветные с крейсерской скоростью; Ронни пошел дальше и применял технологии, нарушающие их забвение с силой ускорителя частиц.

Ирина изо всех сил хлопала в ладоши, чтобы привлечь внимание Рэмси; лишь настороженные взгляды соседа постепенно привели ее в чувство. Прожекторы освещали находящихся на сцене, оставляя в полумраке остальных присутствующих в зале — он не мог ее увидеть. Ирина перешла к плану «Б». Путь к Рэмси после матча будет для нее закрыт, как это было перед началом игры. Как же ей передать любимому весточку о том, что она рядом, на расстоянии вытянутой руки? Ирина не представляла, в какой гостинице он остановился, администратор вряд ли захочет дать ей адрес.

При обескураживающем счете шесть — два игроки направились в комнаты отдыха, и тогда Ирина рискнула и выкрикнула: «Рэмси!» Ему было привычно слышать с трибун свое имя, поэтому он прошел мимо, не повернув голову.

Однако сосед, подаривший ей билет, теперь точно будет считать, что осчастливил сумасшедшую. Когда они вместе встали, чтобы размяться, Ирина произнесла ожидаемую фразу:

— О’Салливан сегодня в ударе.

— Говорят, Ронни еще ни в одной игре не раскрыл по-настоящему свой талант, — произнес мужчина и поспешно удалился.

Ирина опустилась на сиденье с широко распахнутыми глазами. Она уже десятки раз слышала подобное об О’Салливане. Неужели это и есть ее будущее? День за днем слушать знакомые клише и банальные выводы?

Рассуждения Рэмси, по крайней мере, были тоньше. А именно: в то время как рыхлый номер один мирового рейтинга Стивен Хендри и сутулый хулиган Ронни О’Салливан боролись за титул Самого Талантливого Игрока В Снукер Из Всех Когда-Либо Рожденных, Рэмси заметил, что два молодых человека стремились к покорению различных высот. Хендри обладал мастерством; О’Салливан вдохновением. Хендри шел на игру как на работу; О’Салливан относился к ней как к искусству. Прилежный ученик Хендри, казалось, выучил геометрию, как выдержки из Евангелия; О’Салливан будто постиг природу Вселенной. Хендри состоял из знаний; О’Салливан из инстинктов. Удивительно, но интуиция всегда вызывает больший интерес, чем богатые знания. (Внутри что-то щелкнуло: разумеется, Лоренс ненавидел О’Салливана.) Взглянув на появившегося у стола Рэмси, Ирина пришла к выводу, что полагаться на знания надежнее — вдохновение может в самый неподходящий момент вас подвести. На этот раз она не аплодировала. Желания не возникало вовсе. Она сложила руки на коленях, решив состоянием покоя продемонстрировать свое умение владеть собой. Вся ее миссия потерпела фиаско, в критические моменты всегда лучше расслабиться. После мучительного расставания с Лоренсом и побега в Ватерлоо без перчаток и зубной щетки под хлипким зонтиком ей ничего, пожалуй, не остается, как найти гостиницу и свернуться калачиком на холодном матрасе. Рэмси нет никакого дела до того, какие сообщения приходят на его автоответчик.

Может быть, все дело было в том, что она единственная ни разу не захлопала в ладоши. А может, у Рэмси наконец включилось шестое чувство. Или, может, он решил воспользоваться перерывом, чтобы проверить голосовую почту. Так или иначе, он повернулся и посмотрел именно туда, где сидела Ирина Макговерн, таким взглядом, словно примеривал цветной шар к лузе.

Рэмси улыбнулся.

Сейчас на турнирах он редко улыбался. Разумеется, нет причины улыбаться при счете шесть — два, будучи почти уничтоженным противником. Но когда он соизволил это сделать, тотчас преобразился не только внешне, но и внутренне, — казалось, стоящий рядом бильярдный стол освещают преломленные лучи, исходящие от его белоснежных зубов. Улыбка передавала не только тепло, благодарность и доброту, чего следовало ожидать, зная его репутацию, но получилась еще и заискивающе-тревожной. На лице читалась не радость и не удовольствие. Чувства были перемешаны — недавний восторг сменился безразличием. Встретившись взглядом с кем-то из зрителей, Рэмси Эктон не мог себе позволить расслабиться, даже если несколько часов назад одержал более значимую победу, чем та, к которой сейчас обязан стремиться.

Возвращенный Ириной взгляд был мягким и ласкающим, впрочем, со стороны могло показаться, что в его мягкости крылось некоторое самодовольство. Она откинулась на спинку сиденья, которое сразу показалось ей более удобным, и закинула ногу на ногу. Сосед, аплодировавший без остановки, посмотрел на нее с некоторым уважением.

Сейчас поведение Рэмси со стороны походило на разбитое сырое яйцо, растекающееся по тарелке. Высокие вибрации, исходившие от него во время первого раунда, снизились до мелодичного перезвона. Движения вместо привычно быстрых стали медлительными, почти апатичными. Ронни ошибся, но на этот раз, когда красный, мягко ложившийся в лузу, внезапно выскочил обратно, Рэмси отнесся к этому холодно. Вместо рискованного он выбрал самый безопасный путь — сделал снукер, при этом белый шар был расположен так близко к желтому, что мешал Ронни сыграть любой из имеющихся красных.

Вот так вот. Ронни любил быструю игру, Рэмси сбивал его, действуя со скоростью улитки. Ронни любил забивать, поэтому Рэмси отрезал ему все пути. Когда Ронни был деморализован, Рэмси стал оставлять в качестве приманки выставленные комбинации, зная, что парень никогда не сможет устоять. Ронни использовал каждую из предоставленных возможностей и промахивался. Мастерское манипулирование соперником зародило у Ирины чувство причастности к происходящему. Рэмси можно было только восхищаться. Его почти ленивые виражи вокруг стола напоминали ей движения его рук в моменты познания ее тела.

Выявив ее среди зрителей, Рэмси фактически нашел самку, необходимую для стратегических целей. В конце концов, не сменив тактику, уставшему сорокасемилетнему самцу не устранить молодого, энергичного соперника. Рэмси никогда не победить О’Салливана силой и агрессией, только хитростью — кошачьей хитростью и коварством. Играть в тот снукер, который О’Салливан презирал: медленный, скучный и подлый. Рэмси хорошо знал свою манеру игры и понимал, что в ней не так. Он знал, что импульсивного игрока легко сбить с толку, в то время как он должен подниматься с места лишь с одной мыслью — забить с первого раза. Он знал, что есть один тактический вариант, который он, будучи молодым дарованием, никогда не практиковал, максимально безопасная игра, именно ее с ненавистью он вынужден принять в зрелом возрасте.

Проиграв четыре фрейма подряд, не желая уйти от своей прежней манеры, Ронни окончательно запутался. Он не мог выполнить простейший удар, в то время как Рэмси шел вперед и становился все более недосягаемым. К концу сессии он играл в снукер, который Лоренс называл «взрывной», отправляя шары в разные стороны, но только не в лузы. Мужской снукер был выставлен на посмешище, а «девчачий» победил со счетом девять — семь.

Когда зрители стали подниматься с мест, сосед почтительно ей кивнул:

— Так вы дружите с Рэмси Эктоном?

Ирина сжала мокрую куртку.

— Кажется, я говорила об этом в фойе.

— Значит, это правда. Давно его знаете?

— Достаточно. — Она предпочла ответить расплывчато.

Ей показалось странным внезапное стремление мужчины к общению. Не испытывая желания быть ближе к знаменитостям, Ирина не понимала этого стремления в других. У нее не было намерения обмениваться сплетнями о Рэмси Эктоне с людьми, подобными тем, кто занимается этим на всевозможных сайтах, поэтому, когда сосед спросил ее, правда ли, что родители Рэмси не посетили ни один турнир с его участием, поскольку с самого его детства не одобряли пристрастие к снукеру, ответила:

— Да, и даже в сорок семь ему тяжело об этом вспоминать.

Впрочем, она представления не имела, так ли это на самом деле.

Публика разошлась. Лишь оставшиеся смятые программки и фантики смотрели на нее теперь с любопытством. Рэмси предстоит давать интервью Би-би-си. Сиденье 2Ф стало, как говорят в детективах, «последним, где ее видели». Если люди потеряли друг друга и хотят встретиться, одному из них лучше не сходить с места. Сегодня она проделала во всех смыслах тяжелый путь, и мысль о том, что она будет бродить по зданию в бесплодных поисках игрока в снукер и закончит день в номере «Новотеля», была ей невыносима.

Ожидание дало ей время подумать о своем внешнем виде. Не желая давать Лоренсу шанс заподозрить ее в стремлении красиво выглядеть перед другим мужчиной, Ирина надела джинсы, свитер и черные спортивные туфли — то же самое, что было на ней в предыдущий день. Точнее, она носила эти вещи уже три дня, поэтому они были не совсем чистыми. Джинсы сидели вполне прилично, но были немодной длины; свитер был ей велик. Хуже всего, что плохо сидящий наряд еще и вымок под проливным лондонским дождем, отчего все тело чесалось и зудело. Подсыхая, одежда покрыла ее кожу испарениями, от которых ее трясло. Предполагая, что прическа способна вызвать осуждающий взгляд окружающих, она испытала жгучее желание причесаться.

Помимо всего прочего, ей не мешало бы промыть голову в прямом и переносном смысле слова, но прежде всего взять себя в руки. Она ждала Рэмси, но могла думать только о Лоренсе. Она невольно задавалась вопросом, пообедал ли он, смог ли приготовить себе попкорн, ведь он не представлял, каково идеальное соотношение масла и специй, и не умел выбрать нужную интенсивность пламени. Она переживала, переоделся ли он и каково это было вернуться вместо любовного гнездышка в холостяцкую квартиру. Как правило, люди не забивают себе голову такими словами, как «любовное гнездышко» и «холостяцкая квартира», но Ирина мечтала найти телефон, позвонить домой — или Тринити-стрит больше нельзя называть домом? — и узнать, как дела у Лоренса, или попросить разрешения в виде исключения выпить сегодня второй бокал вина. Еще она бы сказала, что любит его, что в создавшихся обстоятельствах выглядело бы глупо или даже оскорбительно.

Прошло пятнадцать минут. Служащая, возможно, выгнала бы ее, если бы не обратила внимания на сгорбленную фигуру, нервно сцепленные руки, выражение лица человека, которому некуда идти. Впрочем, вид ее внушал если не опасения, то повергал в затруднительное положение.

Он был там, у стола. В привычном жемчужного цвета жилете, хотя уже без галстука. Он перекинул через плечо кожаный пиджак, и запонки белого золота перехватили свет прожекторов. Подняв на него глаза, Ирина поняла, что ей совершенно необходимо быть сейчас здесь, сидеть в этом зале в Борнмуте, и в этот момент она едва не захлебнулась от любви. Если бы не порыв нестись в объятия этого мужчины, ей незачем было оказываться в этой нелепой ситуации, вдали от человека, чье сердце в этот вечер разбилось на две половинки. Поэтому, встретившись глазами с Рэмси, она вынуждена была проверить и перепроверить собственную реакцию, так человек дважды похлопывает себя по карману, чтобы понять, на месте ли бумажник.

Хлоп-хлоп. Бумажника нет. Он выглядел так, как должен выглядеть совершенно незнакомый ей мужчина около пятидесяти.

С той же выводящей из себя апатией, с которой он победил Ронни О’Салливана, Рэмси шагал по проходу, чтобы опуститься на соседнее кресло. Положив длинные ноги на спинку сиденья напротив, он откинул голову. Ладонью накрыл ее руку, лежащую на разделявшем их подлокотнике. Кожа пальцев была сухой от мела. Рэмси закрыл глаза.

— Ну вот, — сказал он. — У тебя руки замерзли.

— Я забыла перчатки. — Она закинула ноги и уставилась в потолок.

Рэмси продолжал держать ее за руку, не сжимая при этом пальцы. Если бы она не знала его лучше, решила бы, что он читает про себя молитву.

— Ты прекрасна, — произнес он.

— Откуда ты знаешь? У тебя же глаза закрыты.

— Знаю.

— Я выгляжу ужасно. Извини. — Узел в животе немного ослаб. Она готовилась к лобовой атаке, проникновению языка в рот, но держаться сейчас за руки казалось правильнее. — Сегодня я не в лучшей форме, — произнесла Ирина.

— Вижу. Сразу увидел.

— Я сидела и думала, может, надо поспешить, чтобы успеть на последний поезд в Лондон. — В присутствии Рэмси ей всегда хотелось рассказать, о чем она думает. Чудачество из сентиментальных романов.

— Почему же ты не ушла?

— Мы бы не встретились. Я не смогла.

— А я могу. Хочешь, довезу тебя до вокзала.

— Я не уверена, что приняла правильное решение.

— Мне кажется, ты его так и не приняла.

— Приняла. Ведь я здесь, верно?

Рэмси открыл глаза и медленно повернул голову в ее сторону, не отрывая ее от спинки кресла, словно знал, что она не смогла открыто все рассказать мужчине, с которым, как предполагалось, ее связывало глубокое чувство.

— Все прошло очень плохо — разговор с ним?

— Не очень, в некотором смысле. И от этого все еще хуже.

— Он разозлился?

— Сначала нет. Потом уже, но он имеет право.

— Что он сказал, когда ты открыла ему, что это я?

— Думаю, больше открытку на Рождество тебе от него не получить, — произнесла Ирина.

— Мне будет его не хватать. Немного. — В голосе Рэмси была горечь. — Этого мистера Заумного фаната.

— Я никогда не испытывала таких чувств, — призналась она. — Я не мазохистка, но мне было бы легче, если бы он меня ударил. Сильно. Мне было бы легче.

— Похоже, он ударил тебя другим способом.

— Он убил меня, сказав, что обожает. Лоренс замечательный человек. Видимо, я об этом забыла. Все было бы проще, не будь он таким прекрасным человеком.

— Я тоже прекрасный человек, — многозначительно напомнил Рэмси.

— Знаю. Мне чертовски плохо, правда. Все так несправедливо. Нас так мало. Знаешь, я испытываю неловкость богатого человека. Кажусь себе слишком жадной. Другая женщина чувствовала бы себя просто обиженной, но я стараюсь взять на себя большую долю вины, чем, возможно, мне положено.

Она неожиданно склонила голову, прислонившись виском к его плечу. Белая рубашка оказалась влажной; видимо, в свете прожекторов было жарко. Словно стараясь успокоить пугливое животное, Рэмси обвил ее рукой и прижал голову к своей шее. Затем он замер, будто желая дать передышку нервной лошади, позволяя привыкнуть к навалившемуся на нее весу, прежде чем положить сверху седло.

— Звучит, конечно, глупо, — пробормотала Ирина в расстегнутый ворот, — но я люблю его. — Она должна кому-то в этом признаться, пусть и самому неподходящему человеку.

— Я знаю, — сказал Рэмси, и она поразилась тому, что не один мускул его не дрогнул, он воспринял это мужественно, как пулю, предназначавшуюся президенту.

— Мне понравилось смотреть, как ты играешь, — прошептала она. — Так приятно, что ты победил.

— А мне нет.

— Но тебе не может быть неприятно побеждать.

Рэмси ухмыльнулся:

— Ты чертовски чувствительна.

— А ты чертовски ловко все проделал. Просто разгромил О’Салливана.

— Его несложно просчитать, — сказал Рэмси и опять закрыл глаза.

— Значит, он похож на тебя.

— На меня. В прошлом.

— Тебе было непросто. Играть так осторожно.

— Ронни прошел мимо меня на конференцию и пронзил меня взглядом, словно кинжал всадил. Сказал, что я играл как старушка.

Воздух наполнился обычной послематчевой болтовней, словно эти двое были заняты «разбором полетов». Не сказать, что это было привычно. Но легко.

Подкативший к входу белый лимузин вернул Ирину во времена детства, когда в ее семье действовал близкий О’Салливану принцип «все или ничего». Уроки матери денег не приносили, единственным источником доходов были концерты отца. Когда похожая белая громадина подплывала к их старому дому в Верхнем Вест-Сайде, чтобы отвезти отца в аэропорт к пяти утра, она печально смотрела в окно, досадуя, что еще слишком рано и никто из друзей не видит этого великолепия. Став старше, она разделяла сетования матери по поводу того, что на студии могли бы вызвать отцу такси, а остаток выделенных на транспортные расходы средств вписать в чек, что очень помогло бы им оплатить аренду в следующем месяце. Лимузин, по сути, ничем не отличался от обычного автомобиля, у него были проблемы с маневренностью и преодолением поворотов; если богатство дает подобные преимущества, то оно не так уж и важно. Ирина ничего не могла с собой поделать, но ей была приятна шумиха вокруг Рэмси, однако она не испытывала желания поддаваться этому впечатлению.

Будто пытаясь продемонстрировать другие преимущества богатства, лимузин проехал полмили вдоль побережья и остановился у отеля «Ройял Бат». Ирина с грустью смотрела на белый песок на пляже, переливавшийся при ярком лунном свете, что было видно даже сквозь тонированные стекла автомобиля. Насколько более романтично было бы прогуляться, взявшись за руки, по берегу залива. Но Рэмси предпочитал находиться в отдалении от суетной толпы и приветствовал все проявления роскоши.

Испытывающая дискомфорт в стильных, современных интерьерах дома Рэмси, Ирина порадовалась выбору гостиницы: она была старой. Белый и сверкающий, как пляж, отель принадлежал ушедшей эпохе купальных костюмов до колен и зонтиков и казался одним из тех заведений, где всегда уместно подавать чай. Впрочем, вечер не вполне располагал к чаепитию.

Сотрудники отеля кинулись наперебой поздравлять Рэмси с победой над О’Салливаном, тщетно пытались предложить понести футляр с кием. К людям, недостойным прикасаться к его святыням, относилась и Ирина. Дениз, несомненно, играла другую роль в их отношениях.

Рэмси провел ее в огромный номер люкс на последнем этаже, выходящий окнами на залив. Оглядев помещение, она провела рукой по шелковым кисточкам на подхватах штор, подошла к столику красного дерева с изображением райских птиц с лежащей на нем поздравительной открыткой.

Извинившись, она направилась в ванную комнату, вымыла руки и вытерла их пушистым белым полотенцем. Тканевая шторка для ванны была расшита нитками в цветовой гамме отеля, каким он казался с пляжа. Роскошь отеля не соответствовала нечистоплотному занятию Рэмси. Однако, с каких низов ни поднимались бы спортсмены, в настоящем уровень их жизни был очень высок.

Когда она вернулась в гостиную, Рэмси уже скинул жилет и вытащил из мини-бара две бутылочки шампанского, цена которого, как указывалось на лежащей на холодильнике карточке, составляла пятнадцать фунтов. Это уж слишком.

Рэмси подошел к кровати и расстегнул несколько пуговиц рубашки, открыв мускулистый торс. Женщины, как правило, падали в обморок от его вида, но Ирина смотрела словно завороженная, а потом осторожно прикоснулась к нему рукой. Сливочного цвета телом без намека на растительность он походил на мальчика из школьной команды по плаванию. Ирина скинула теннисные тапочки и упала на огромный матрас. Рэмси проводил ее взглядом и принялся наливать шампанское в бокалы для воды, будто это была диетическая кола.

— Ты приехала без вещей? Не захватила ничего, чтобы переодеться?

— Откровенно говоря, — смущенно пробормотала она, — я сейчас с удовольствием все бы сняла.

— Я прослушал твои сообщения, — продолжал Рэмси. — Из них я понял, что ты ушла от Лоренса, а не просто отпросилась на выходные. Или я ошибаюсь?

— Нет, — нахмурилась Ирина. Зачем в такой момент он ищет неприятности?

— Тогда где твой чемодан? Если все так, как я предполагаю, у тебя должен быть весьма объемистый багаж.

Ирина отвела взгляд:

— Лоренс был дома. Я не могла заставить его смотреть, как собираю чемодан — укладываю им постиранную и разложенную одежду. Мне стало его жаль.

— Разве не так все должно было происходить? Ты от него уходишь, не взяв даже запасные трусы, ты оставила ему надежду. «Не переживай, дорогой, я скоро вернусь». Если бы он увидел, что ты собираешь вещи, он бы все понял. Теперь он решит, что ты будешь бегать туда-сюда всякий раз, когда тебе понадобится шампунь.

— Я могу купить шампунь, — резко произнесла Ирина, обнимая поджатые к груди колени.

— Ты так беспокоишься об этом ботанике? А меня тебе не жалко?

Ирина так сильно нахмурила лоб, что, останься она в таком положении чуть дольше, у нее непременно заболела бы голова.

— Я бросила ради тебя мужчину. Сегодня днем. Не думаю, что Лоренс заслужил столь жестокое отношение.

Рэмси не собирался отступать от темы.

— Ты ушла от этого типа, и правильно сделала. Но все должно быть по правилам. Ты должна была повернуться в дверях и помахать ему на прощание, держа в руке сумку.

Последнее время Ирина так редко испытывала бурю эмоций, что не сразу заметила ее приближение. Однако она не ошиблась, это был гнев.

— У меня был очень сложный день, Рэмси. Так-то ты проявляешь вашу знаменитую британскую сдержанность.

— Матч с О’Салливаном тоже не ерунда.

Ирина расправила плечи:

— Это была игра, Рэмси. А я бросила человека. Человека, от которого не видела ничего, кроме добра, на протяжении целых десяти лет. Не надо ставить это в один рад с развлечением. — Она была на грани, это отчетливо отражалось в голосе. Ирине самой было интересно себя слушать.

— Приятно слышать, что ты столь высокого мнения о моей профессии.

— Я ничего не говорила о твоей профессии.

— Однако я тебя понял.

Рэмси стоял в десяти футах от нее и потягивал шампанское. Она сидела перед ним на кровати. Это тоже была игра, но до сегодняшнего дня ей незнакомая.

— Зачем ты так? — тихо спросила Ирина.

— Как?

— Ты понял.

— Ты должна была собрать вещи.

Выражение лица у нее было как у собаки с веревкой в пасти. Потяните за свободный конец, она тут же потянет в ответ на себя.

— Я хочу знать, почему ты это не сделала? Это неразумно. Несерьезно. Такое впечатление, что тебя здесь нет, что ты планируешь вернуться.

В этом путешествии в тысячу миль от вокзала Ватерлоо до Борнмута не будет никакого смысла, если они не смогут преодолеть эти десять футов. Ирина обмякла. Она с трудом опустила ноги с кровати, словно это был чемодан, который она не удосужилась собрать, и натянула все еще влажные теннисные тапочки. Ногам стало неприятно.

— Все было ошибкой, — сказала она, обращаясь к черным мыскам, едва сдерживая подступающие слезы. — Может быть, еще не ушел последний поезд на Лондон.

Утирая глаза, она попыталась пройти в гостиную, Рэмси преградил ей путь.

— Дай мне уйти.

Несколько мгновений он сдерживался, находясь на грани. Она видела нерешительность, словно в последнюю минуту он не позволил слететь с языка словам о вещах, которые она должна была собрать. С медлительностью, которую Лоренс презирал, он потянулся к ней, подхватил под руки и поднял, притягивая к себе, пока их губы не соприкоснулись.

— Будем ругаться? — спросила она, вдохнув запах табака и шампанского.

Рэмси задумался на несколько мгновений.

— Нет.

— Тогда как это назвать?

— Зачем это как-то называть?

— А зачем мы тогда тратим время?

Прежде чем поцеловать Рэмси, Ирина смогла заставить себя сделать пометку в голове, чтобы не забыть все пережитое за последние пять минут и использовать в будущем.

Пошевелившись в кровати следующим утром — по крайней мере, она сочла это утром, — Ирина с трудом вспомнила, как ночью они занимались сексом. И не потому, что была пьяна — она даже не допила бокал шампанского, — скорее по той причине, что в Рэмси было нечто, мистическим образом не задерживающееся в памяти.

Сев в кровати и разглядев циферблат часов, она узнала, что уже два пополудни. Тело отозвалось на движение ноющей болью, и в голове возник финал прошлого вечера. После того как на разгоряченных телах высох пот, Рэмси заявил, что после такого успеха неплохо бы появиться в баре отеля, в котором остановились почти все участники турнира. Головной боли Ирине добавил и тот факт, что бар имел лицензию на работу почти до утра и они провели несколько часов за разговорами с коллегами Рэмси. Ирина весь день ничего не ела, но никто из присутствующих и не думал ужинать. Проведя всего один день под опекой Рэмси, она, как сказал бы Лоренс, уже перешла на диету Алекса Хиггинса.

За несколько часов в баре Рэмси ни разу не опустил руку, лежащую на плечах Ирины, а она наслаждалась новым положением. От постоянной болтовни игроков и их менеджеров, смешения уэльского и шотландского акцентов, постоянных намеков на ловкий удар у Ирины кружилась голова, поэтому она по большей части молчала. Близость к Рэмси, но невозможность при этом вписаться в беседу заставляла ее чувствовать себя декоративным растением, не годившимся на роль украшения из-за нелепых джинсов и безразмерного свитера. Прибегнув к способу Лоренса завязать разговор, она попыталась поговорить с Кеном Доэрти о политике Северной Ирландии, поскольку он был оттуда родом. Но, едва опустошив бокал, Доэрти извинился и побежал за выпивкой.

Еще больше ее поразил Рэмси. Он был так молчалив в обществе жены-писательницы и Лоренса, что она приняла его за скромного и необщительного человека. Но, оказавшись в компании себе подобных, он постоянно говорил, смеялся и с легкостью подначивал приятелей исполнить шутливую песенку «Чудной снукер». Ей было приятно узнать, что среди друзей он слывет душой компании. Но, если все вечеринки проходят вот так, сколько же еще она сможет выдержать?

Через четыре часа стемнеет, и день покатится к концу. Ирина склонилась к алебастровой груди Рэмси и чмокнула его в нос в надежде разбудить. В конце концов, если вы что-то позабыли, самый верный способ вспомнить — повторить это еще раз.

5

К тому моменту, когда Лоренс подошел к углу здания, Ирина уже поняла, насколько легкомысленно он оделся. Видимо, памятуя о вчерашнем обсуждении замужества, Лоренс завтракал дольше обычного, затем поспешно накинул легкую ветровку и выбежал из дому. Ирина сняла с вешалки его плащ и поспешила следом, радуясь тому, что светофор задержал его и не позволил перейти дорогу.

— Эй, ботаник! Вымокнешь! — закричала она, размахивая плащом. — Ты оделся не по погоде. Простудишься!

В этот момент светофор дал зеленый свет, а Лоренс опаздывал.

— Ничего! — помахал он в ответ.

Ирина пустила в ход самое важное доказательство необходимости вернуться и вытянула руку с забытым сэндвичем с ветчиной и сыром.

— А как же обед?

После некоторых колебаний оба неуверенно двинулись навстречу друг другу. Так в замедленной съемке в кино показывают бегущих по зеленому полю любовников — только Ирина не касалась босыми ногами клевера, она ступала по мокрому лондонскому асфальту в носках.

— Ты в своем уме? — укоризненно сказал Лоренс. — Ты же не обулась!

— Ничего, я сейчас вернусь в теплую, уютную квартиру, — успокоила она, стягивая с него влажную куртку, помогла надеть плащ и вложила в руку их большой прочный зонт. — А носки можно поменять. — Сунув пакет с обедом в глубокий карман плаща, Ирина взяла у него зонт и открыла, защищая от дождя их обоих. Она смахнула капли воды с его бровей, поправила упавшие на лоб волосы и улыбнулась.

— Спасибо, — сказал Лоренс, глядя на нее так, словно вспоминая что-то важное, затем наклонился и поцеловал ее. Даже не поцеловал, а слегка прикоснулся губами, но прикоснулся со всей нежностью.

Один из промежуточных результатов таков: «Лоренс поехал на работу, между прочим, в непромокаемой ветровке, а я бросилась за ним с плащом и пакетом с обедом». Неудивительно, что Ирина, будучи в затруднительном положении, стала ужинать с такими подругами, как Бетси. Но это были факты из жизни, и, надо заметить, хорошей жизни.

Поежившись, Ирина вошла в квартиру, прошла через холл, чтобы взять сухие носки, оставляя при этом мокрые следы на ковре. Она размышляла об их совместной жизни. Единственное, что не вписывалось в традиционную жизненную схему, — это вынужденная эмиграция, впрочем, американцев в Лондоне пруд пруди. Напиши она книгу «Несколько лет в Великобритании», ей никогда не стать популярной. В таком повороте судьбы нет и не будет ничего особенного.

Скорее всего, Лоренс продолжит трудиться в «мозговом центре» — будет зарабатывать деньги, возможно, присоединится к когорте «говорящих голов», принимающих участие в телевизионных новостях. Ирина, скорее всего, продолжит надеяться на всеобщее признание, возможно, даже получит какой-нибудь приз.

Скорее всего, они переедут обратно в США, но Ирина не станет спешить. Они еще не пришли к единодушному решению по поводу рождения ребенка, но, каким бы ни было это решение, оно должно быть принято в ближайшее время. В конце концов, они стареют, и здоровье не становится лучше.

В некотором смысле их совместная жизнь похожа на большого ягненка, фаршированного виноградными листьями. Итогом вчерашнего разговора о браке стало то, что каждый вернулся к тому, что привык делать. Шокирующий факт.

Она помыла тарелки после тостов и чашки после кофе, разобрала корреспонденцию, отделяя счета от рекламных листовок супермаркета. Струи дождя хлестали в оконные стекла, но дом был старым и крепким, поэтому у них никогда не было проблем с протечками. Чуть подняв вверх рычажок термостата, она поставила диск с ноктюрнами Шопена и села к обеденному столу выписывать чеки. В черном свитере, не очень чистом и слишком свободно сидящем на ее стройной фигуре, было мягко и удобно. В нем Ирина чувствовала себя защищенной.

За окном лило как из ведра, и она весь день провела дома, погрузившись в воспоминания. В четырнадцать она ездила с подругой в Толбот-парк. Когда небо стало похоже на чернильное море, они ели жареные сосиски; порывы ветра были такими сильными, что им с Сарой с трудом удалось установить палатку. Застегнув наконец молнию, девочки развернули спальные мешки и рассмеялись. От страданий и лишений их отделяла лишь тонкая нейлоновая ткань, именно условность этой границы и сделала благодарность Ирины огромной. Они играли в рамми при свете фонарика, а дождь все хлестал в тонкие стены убежища, изредка добавляя света яркими вспышками над куполом палатки. А он отлично защищал все те вещи, которые они принесли с собой, — книги, радиоприемник и термос с супом. Ночевка в Толбот-парке была своеобразным пробным камнем. В тот вечер она впервые испытывала радость оттого, что ей тепло и сухо.

Для большинства американцев безопасность была своего рода настройкой по умолчанию, самое малое, что можно ожидать, или самое худшее. Безопасность нередко имеет негативный подтекст в том случае, когда женщина остается в плену брака, подразумевая под «безопасностью» материальный достаток, что является своего рода замаскированной проституцией. Люди, предпочитающие безопасность и обменявшие возвышенную духовность на возможность пережить приключение, внутренне мертвы. Для Ирины и Лоренса достижение любого вида безопасности было тяжелой работой. Вероятно, для любого человека вход в тихую гавань гораздо более сложно достижим, чем кажется, и на поверку насыпь этой гавани не прочнее палатки в Толбот-парке, в ней тоже штормит и случаются другие непредвиденные стихийные бедствия — наводнения, обвалы рынков, закрытия предприятий. Безопасность оказывается более ценным товаром, чем ее привыкли считать, истинное понимание ее значения приходит лишь некоторое время спустя.

Мало того что Лоренс, выросший в пустыне во всех смыслах слова, получил докторскую степень по международным отношениям, так еще и не сразу устроился на работу. Первые три года, что они прожили вместе, он отсылал резюме во всевозможные университеты, журналы и аналитические центры и работал в книжном магазине. Иногда издания печатали его статьи, но, по большей части, это были три года непризнания. Все выходные он проводил с сердитым лицом перед телевизором, просматривая все матчи по гольфу. В те времена у них не было оснований предполагать, что однажды в их ящик опустится белый конверт с почтовой маркой с изображением королевы Елизаветы. Пока все непредвиденные расходы, даже сломанный тостер, вели к финансовому кризису.

Что касается Ирины, ее путь к иллюстрациям детских книжек был отнюдь не гладким и прямым. Комплексовавшая из-за кривых зубов девочка росла замкнутой и большую часть времени проводила рисуя в одиночестве в своей комнате. С десяти лет она вела личный дневник в картинках, сопровождая их краткими подписями («Ирина должна на цыпочках пройти мимо дураТСкой студии, иначе случится беда»; «Мамины ученики так много о себе вААбражают»). Самовлюбленные, склонные к драматизму родители начисто отбили в ней любовь к искусству, поэтому она не думала о поступлении в Куперовский союз или Институт Пратта, а немного лениво выбрала Хантер-колледж, предпочтя специальность, связанную с русским языком. Первые доходы ей приносили переводы скучных русских текстов по сейсмологии, иллюстрациями же она занялась случайно.

Когда ей было уже около тридцати, она жила в Верхнем Вест-Сайде с угрюмым, почти разведенным мужчиной по имени Каспер, разочаровавшимся в жизни создателем романов (если такие встречаются), и воспитывала с ним его семилетнюю дочь. Вдохновленный библиотечными книгами, которые брал для своей дочери, романтик-новеллист неожиданно пришел к выводу, что рынок художественной литературы для детей является тем Клондайком, где они смогут добыть золото. Поскольку Ирина продолжала рисовать вечерами в альбоме, он предложил ей сотрудничество.

Будучи убежденным, что никогда не рано приучать детей к жизни в «реальном мире», Каспер написал историю о мальчике по имени Спакер (анаграмма собственного имени), больше всего на свете желавшем выиграть эстафету по бегу в мешках на день спорта в школе. Мальчик ежедневно тренировался во дворе (Ирина изобразила его не только в обычном мешке из-под картошки, но и в пакетике чипсов, походном спальном мешке и красивом пакете из магазина «Забар» — ей казалось это очень весело). Но настал решающий день, и Спакер не выиграл эстафету. Он даже не занял призового места. Каспер отказывался завершить рассказ концовкой, представляющей проверенную временем мораль о том, что дело не в победе, а в участии. Он был твердо убежден, что история не должна намекать на то, что Спакеру нужно усиленно тренироваться и тогда на следующий год он сможет победить. Скорее он пытался показать, что хотя Спакер и старался, но его стараний оказалось недостаточно, чтобы стать лучшим. Так бывает. Каспер не желал, чтобы его герой учился проигрывать с достоинством или терял веру в значимость бега в мешках в целом. Идея Каспера заключалась лишь в том, чтобы сообщить ребенку, что он не всегда получит в жизни то, чего хочет, и точка. Ирина считала это несколько жестоким. Пока она старалась придумать название, например «Проигравший и Паровозик, который не верил в себя», Каспер назвал рассказ «Бег в мешках». Название не показалось ей привлекательным.

В публикации Касперу было резко отказано, однако, к ее удивлению, редактор в «Фаррар, Шраус и Жиру» заинтересовался иллюстратором. Это привело не только к разрыву отношений с Каспером, но и к смене рода деятельности — желание рисовать карандашом победило необходимость переводить тексты о новой глобальной тектонике.

Все складывалось непросто. Некоторое время ей приходилось иллюстрировать все, что предлагали, некоторые проекты так и не увидели свет. Даже сейчас после восьми опубликованных книг ее имя не было широко известно. Работу она не бросила только благодаря терпеливому восхищению ее рисунками Лоренса.

Ей не оставалось ничего иного, как прозябать в творческом забвении. Теперь в возможности оплатить телефонный счет нет ничего удивительного, кроме того, что делать это крайне скучно.

Но в сфере романтических отношений Ирину смущало то, что люди предпочитают все время быть начеку, словно ожидая угрозы от партнера. Что плохого в вашей уверенности, что он вечером непременно вернется домой? Ирина чувствовала себя в безопасности в самом широком смысле слова благодаря прочной связи с Лоренсом. Соединяющая их веревка представлялась ей надежной, как канат океанского лайнера, — стальной трос толщиной шесть дюймов давал ей уверенность в том, что Лоренс никогда ее не бросит.

Он никогда ей не изменял. Ирина не просматривала его письма и не рылась в карманах не потому, что была доверчивой или боялась быть пойманной, просто знала, что ей нечего искать. В свою очередь, она была уверена, несмотря на предательское июльское искушение, что никогда не сможет уйти от него. Если исключить возможность автомобильной аварии, они будут стареть вместе, и это было не стремление, а факт. Ирина готова была спорить на что угодно. Они вместе, поэтому будут в безопасности, даже если Лоренс потеряет работу, а у нее сократится количество заказов.

Будь она проклята, если понимает, почему человек, проснувшись, начинает рычать: «Хорошо, и кто это?» Она вряд ли сочла бы пустяком его поспешное желание убежать с обещанием больше никогда не возвращаться.

Итак, просматривая счета за электричество, Ирина анализировала: можно ли считать их вчерашний разговор о браке скандалом? Самым поразительным было то, что она очень надеялась, что это был именно скандал. Удивительно, но она жаждала конфликта, надеясь придать их отношениям изюминку, отличавшую кусок мяса от порции мраморной говядины. Все же случаи шумных ссор в их жизни были слишком редки.

Ей вспомнилась одна из-за итальянского кофейного столика зеленого мрамора, который она увидела в «Оксфаме» в Стритхэме. Тогда Лоренс воспротивился покупке с неожиданным напором, объясняя это тем, что, судя по ее описанию, вещь слишком кричащая. Ирина купила столик вопреки яростным протестам Лоренса, но доставщик оставил его в подъезде. Лоренс в знак протеста отказался ей помочь, и она одна тащила тяжелую мраморную столешницу вверх по лестнице к их квартире. Как только она поставила его у дивана, Лоренс смущенно пробормотал:

— Да. Он сразу придал интерьеру комнаты законченный вид, правда?

Когда Лоренсу предложили место в Лондоне, она, разумеется, была за него рада, но одновременно немного раздражена, что имела право голоса в решении этого вопроса, несмотря на ее привязанность к Нью-Йорку. Однако довольно скоро Ирина полюбила Лондон, вошла во вкус жизни за границей и радовалась, что Лоренс поступил правильно, приняв предложение.

Таким образом, они быстро пришли к соглашению и разобрались с приоритетами: кто в чем главный. Правило действовало благодаря разделению территории. Ведь отношения многих супругов похожи на вражду крупных колониальных держав, отстаивающих завоевания. Как Германия управляла Танзанией, а Бельгия Конго, Ирина отвечала за эстетическую сферу, а Лоренс за интеллектуальную. Она с полным правом рассуждала о чудовищных работах претендентов на премию Тернера в галерее Тейт, он же со знанием дела критиковал новых лейбористов за политику в отношении эмигрантов.

Похоже, их мирные времена изжили себя. Впрочем, ее детство в доме с постоянно конфликтующими родителями не было безоблачным. Осколки фарфора могли придать остроты ощущениям, но лишь оставили горечь от невозможности унаследовать прекрасные творения китайских мастеров, которые бабушка с невероятным трудом вывезла из Советского Союза в чайной коробке, когда они бежали от гитлеровской армии в русский анклав в Париже. Пошла бы ее мать на все трудности, связанные с перевозкой сервиза в США, лишь для того, чтобы потом бросаться в мужа фарфором самого высокого качества? Невозможно представить, что китайский сервиз, переживший крушение империй, разлетелся вдребезги из-за никчемного брака.

Родители Ирины ругались в основном из-за денег — например, когда отец отказался продавать страховку, когда выступления не приносили ему достаточно средств, чтобы Раиса купила себе в магазине «Сакс» модное платье за триста долларов. Случались скандалы, спровоцированные самой Раисой, когда отец испытывал недостаточно, по ее мнению, сильный приступ ревности, слушая разговоры о красивом вдовствующем отце одной из студенток, часто звонившем матери из Калифорнии. Они с трудом переносили друг друга. Порой даже незначительные разногласия обнажали эту горькую правду, Ирина не стремилась к «бурным романтическим отношениям» из-за опыта излишнего волнения, вызывавшего тошноту.

Они с Лоренсом были удовлетворены друг другом. Но будь проблема лишь в этом, она смогла бы стерпеть.

В тот день Лоренс позвонил рано.

— Эй, Ирина Галина! У меня для тебя сюрприз!

— Ты купил мне кольцо за десять штук.

— Хочешь, чтобы мой сюрприз потерял привлекательность?

— Нет, пытаюсь перевести разговор в шутливое русло. А если ты сделал нечто подобное, я тебе голову оторву. — И добавила по-русски: — Милый.

— Я посмотрел результаты вчерашнего матча по снукеру. Выходит, Рэмси победил Хендри с перевесом в один фрейм. Начало было не очень, но потом, видимо, получилось интереснейшее зрелище.

— Которого я тебя лишила. Да еще из-за такого пустячного дела, как брак. — Однако тон ее был добродушным.

— У тебя есть шанс заслужить мое прощение. Сегодня Рэмси играет с Малышом во втором раунде. Если сядем на поезд в 4:32 на Ватерлоо, успеем вовремя.

Этот широкий жест должен стать ему вознаграждением за невнятный ответ на ее предложение пожениться.

Желудок стянут в узел, утрамбовывая ее неплотный обед.

— Ты хочешь сказать… мы едем в Борнмут?

— Да! Помнишь, как ты злилась, что я собираюсь ехать один?

Ее обида на то, что Лоренс не приглашает ее с собой, была вызвана вовсе не желанием поехать.

— Да, — после паузы ответила Ирина. — Я помню. Но погода…

— Плевать на погоду, — перебил ее Лоренс. — Я пытался дозвониться Рэмси на мобильный, но он отключен. Бесплатного приглашения нам не получить, поэтому я позвонил и забронировал билеты. Представляешь, мне повезло, в продаже осталось всего несколько штук. И еще я нашел номер в гостинице неподалеку, можем остаться на ночь.

— И что… значит, придется ужинать в ресторане?

— Ну, конечно, надо будет найти Рэмси после игры. Он обидится, если мы не сообщим о том, что приехали, но потом можем от него отделаться.

— Вовсе не обязательно, — произнесла Ирина с теми интонациями, которые Лоренс не сумел разгадать.

— Собери кое-какие вещи и жди меня на Ватерлоо в 4:15.

Иногда Лоренс бывал властным.

После задумчивого спокойствия, которого она добилась размышлениями сегодня утром, ей не хотелось волновать себя мыслями о том, что Лоренс бывает властным. Несмотря на то что у нее еще была пара часов свободного времени, внезапное изменение планов растревожило ее настолько, что о рисунках не могло быть и речи. Она не видела Рэмси Эктона со дня его рождения в июле и не испытывала желания его видеть.

Лоренс ничего не имел бы против, появись она на вокзале в той же одежде, что надета на ней сейчас, но внезапно джинсы показались ей заношенными, а свитер растянутым и бесформенным. Отказавшись от нескольких нарядов после примерки перед зеркалом, она задумалась, не будет ли слишком дерзко явиться на матч Рэмси в юбке из черной джинсовой ткани, туго обтягивающей бедра, и туфлях в стиле 40-х, которые, в сочетании с черными колготками, делали ее ноги невероятно длинными? Не будет ли это невежливо по отношению к человеку, признававшемуся, что он «одинок»? В конце концов, не ее вина в том, что он не нашел себе женщину. Прежде чем выскочить за дверь, Ирина взглянула в зеркало и подумала: «Боже милостивый, я похожа на Бетани».

Раскрыв над головой зонт, она поспешила к станции. Стоящий у информационного табло Лоренс не высказался по поводу ее непривычно шикарного внешнего вида, но тихо присвистнул; вероятно, ему нравилось, что иногда она похожа на Бетани. Он заранее купил билеты и, пока они шли по платформе, рассказывал о кассире, смешно и точно пародируя акцент кокни — у него был отменный слух.

Как только поезд отправился, Ирина откинулась на спинку кресла и принялась думать об Англии. За окном мелькали крошечные домики с двориками размером с ванну.

— Рэмси, должно быть, зол на реакцию прессы, — подал голос Лоренс. — Парень выиграл у первого номера рейтинга, а они ехидно злорадствуют. Из-за сложившейся репутации они продолжают считать его неудачником. За тридцать лет он должен был получить несметное количество титулов, даже если бы не выиграл ни одного чемпионата мира.

— Меня беспокоит его будущее, — сказала Ирина. — Он же не может играть вечно, чем он будет заниматься?

— Пока у него твердая рука и острый глаз, ничто не может заставить его уйти. Кроме того, он может стать комментатором на Би-би-си или будет рекламировать товары.

— Не представляю его в роли комментатора. Он всегда смущается на публике. А реклама — это совсем не то. Могу себе представить, во что превратится его жизнь. Думаю, это будет нечто ужасающее.

— Бывшая звезда спорта должна победить в нем неудачника.

— Я знаю, ты неравнодушен к снукеру, — рискнула продолжить Ирина, — но все же я нахожу твою дружбу с Рэмси странной. У тебя так мало общего с этим человеком. Ты вращаешься в обществе людей, которые читают газеты.

— Тебе не понять мужской дружбы. А Рэмси рассказывает такие классные истории из мира снукера.

— Неужели они тебя не утомили?

— О том, как Алекс Хиггинс выкинул в окно свой телевизор? Ты что, шутишь?

На станции в Борнмуте Лоренс помахал кебу. Несмотря на радость оттого, что о тебе заботятся — не заставляют ее милую головку думать о билетах, бронировании номеров и такси, — бездействие ее изнуряло.

Стоило им сесть в машину, как Лоренс завел разговор с таксистом о Гран-при. Ирине отводилась роль молчаливого слушателя.

— Свист последние дни в ударе, верно? — говорил водитель. — Только староват он, странно, что вообще играет…

— У Рэмси есть не только сила воли, но и мастерство, — заявил Лоренс. — О’Салливан нытик и неудачник. Не говоря о том, что он просто идиот.

Ирина ошарашенно заморгала. Как Лоренс посмел сказать такое? Ведь таксист может быть поклонником О’Салливана!

— Слышали, какой концерт он закатил? — спросил водитель.

Лоренсу повезло.

— Вечно ноет, все ему не так — и сукно грязное, и шары прилипают. Попросил судью дважды протереть шар, тот сделал, но ему опять плохо. Ракета всегда недоволен.

— Ведет себя как примадонна, слава его испортила. Порой бывает, что люди слишком талантливы. Ему никогда не приходилось много работать. Если матч сложился не в его пользу, сразу в слезы.

— Вы американец? — поинтересовался водитель.

— Из Лас-Вегаса. — Лоренс с гордостью произносил название города, который терпеть не мог, только в случае добавления колорита его биографии и сразу начинал четче произносить «р», получив шанс не стесняться акцента. Американцы, живущие в Великобритании, привыкли к насмешкам над их грубо звучащими гласными и резкими согласными. Безупречное произношение Лоренса говорило о сильно развитом самолюбии. По известной причине сейчас издаваемые им звуки казались агрессивными и резали слух.

— Вы, янки, не очень-то снукером интересуетесь, верно?

Ирина не выдержала и подалась вперед.

— Нет, в США…

— Да, не очень, — перебил ее Лоренс. — Но я снукер люблю. Пул после него все равно что игра в песочнице. Мы знаем Рэмси много лет, он наш хороший друг. Поэтому я и втянулся в игру.

— Да что ты говоришь? И как он тебе, приятель?

— Отличный парень. Сдержанный. Невероятно щедрый.

— Хотя ему свойственно… — вмешалась Ирина.

— Он человек чести, — вновь перебил ее Лоренс. — Настоящий мужчина.

— Да, слышал я, что парня женщины очень любят. — Водитель покосился на Ирину. — Конечно, он уже не тот, что раньше, с сединой-то на висках, но вы приглядывайте за своей женщиной. Он проворнее, чем кажется.

— Я ничего такого не знаю. Он ведь много лет был женат. На невыносимой особе, к слову сказать.

Когда машина подъехала к Международному центру Борнмута, Лоренс расплатился с водителем, оставив колоссальные чаевые — треть от суммы. Ирина была уверена, что не из благодарности за прекрасное обслуживание, а за шутки, которые отпускал водитель, поддерживая пассажира. Лоренс мог быть грубым и высокомерным, но в моменты настоятельной необходимости выделиться недостатки его воспитания выпирали колкими иглами.

Лоренс чересчур старался, и здание конференц-центра было ему под стать. Громоздкое кирпичное строение казалось нарочито броским, Ирина невольно задумалась, представляет ли себе архитектор, насколько неудачен его проект. Высокие тонированные окна были обращены к заливу с уходящим в воду белым пирсом, казавшимся отсюда далеким и недосягаемым, что также роднило его с Лоренсом. Он был склонен убеждаться во всем на основании лишь собственного опыта, как Алиса в Стране чудес, откусившая гриб не с той стороны и выросшая настолько, что не смогла пройти в дверь. В поездках, подобных этой, они всегда старались получить максимальное удовольствие, потому каждую минуту испытывали болезненную жажду впечатлений. Однако неуловимо присутствующий восторг не проникал в этого мужчину, Ирина была готова преподнести его в качестве подарка, одарить его радостью собственной жизни.

Странный тип, с коротким «ежиком» на голове, вставший за ними в очередь за билетами, проявлял откровенное нетерпение. Холодно-равнодушным тоном вначале — «сэр, это, сэр, то» — администратор подогрел интерес Лоренса к матчу несколькими многозначительными намеками, посетовал, что ставки невысоки, и посоветовал, чтобы не потерять деньги, поставить их на О’Салливана.

— Будущее за Ронни, приятель!

— Послушайте, — сказал Лоренс, — а нельзя ли отправить записку Рэмси Эктону?

— Мы похожи на офис королевской почты?

— Вы уже закончили, мистер? — не выдержал мужчина за спиной. — Хочу вернуть билет, пока он не превратился в тыкву.

— Прошу, прошу! — воскликнул Лоренс. — Я всего лишь хотел выяснить. Спасибо. — Он подхватил оплаченные билеты и вновь обернулся. — Сожалею, что заставил вас ждать!

Лоренс мог бы настойчивее расспросить о возможности связаться с Рэмси, но ради такого пустяка не стоило унижаться.

Зная его пристрастие к критике всех и вся, Ирина должна была остановить, его пока не поздно.

Пурбек-Холл оказался вполне просторным изнутри, поэтому, когда они нашли свои места, Ирина никак не могла понять, в чем причина ее внезапной клаустрофобии. Она воспользовалась любезно купленной для нее Лоренсом программкой и открыла ее лишь для того, чтобы иметь возможность не смотреть ему в лицо. Она не могла избавиться от чувства давящего напряжения, ощущала себя связанной. Когда Лоренс потянулся, чтобы убрать упавшую ей на глаза прядь волос, она едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть его руку. И только когда в зале появился Рэмси, Ирина поняла, что это не просто сомнительная поездка в Борнмут в плохую погоду с целью поприсутствовать на спортивном соревновании, тогда как с большим удовольствием она осталась бы дома и продолжила работать. Это настоящая катастрофа.

Катастрофа, как следствие столкновения двух объектов, пытающихся занять одно пространство. При виде Рэмси она ощутила ошибочность происходящего — этого не может быть, как невозможно присутствие на собственных похоронах. Внезапно пугающее чувство померкло, как иногда отступает тошнота в период самого начала болезни.

Вчера вечером она смотрела на Рэмси по телевизору без грусти, не испытывая при этом томящего желания, но, прислушиваясь к себе, понимала, что ей приятно его видеть. Теперь же, освободившийся из клетки экрана, он манил к себе, вызывая страстное желание подойти ближе и положить руки на его узкие бедра. Пока Рэмси оценивал положение шаров на столе после окончания серии О’Салливана, перед ее мысленным взором выстраивалась картина: как гармонично дополняли бы ее ягодицы изгибы его фигуры. Голова перестала быть частью одеревеневшего тела и отказывалась прервать фантазии о том, как она просунет руки под рубашку, пробежит пальцами по рельефной спине, ощущая прикосновение тонкой накрахмаленной ткани. Она сходит с ума. Этого не должно случиться.

То влечение к нему в июле было глупым, предательским результатом неумеренно выпитого; но сейчас она была трезва. Июль необходимо вычеркнуть. Она будет чувствовать себя полностью уничтоженной, как если бы после пяти лет борьбы врач сообщил ей, что смертельная болезнь опять вернулась.

Поразительно, как Лоренс мог ничего не заметить. Однако он не собирался отвлекаться от игры из-за того, что у его партнерши случился тяжелый сексуальный приступ, вызвавший — и это, скорее всего, было заметно — резкий прилив крови к голове. Первой мыслью было сослаться на нездоровье и попросить Лоренса отвезти ее в гостиницу, но тогда она не сможет лицезреть Рэмси во плоти — хм… во плоти.

В молодости Ирина всего несколько раз пробовала наркотики — экстези, мескалин, редко курила травку, избегала героина, крэка и метамфетамина, но представление о действии имела. Она оказалась человеком восприимчивым к этим вызывающим зависимость веществам и сделала вывод, что для каждого существует свой наркотик, от которого потом будет невозможно отказаться, за который вы будете готовы продать душу — и все остальное. Только попробовав, можно определить, какая доза вызовет привыкание. Но, попробовав, даже один-единственный раз, отказаться вы уже не сможете. Таким образом, единственная возможная защита — отказ. Желая избежать невероятного блаженства, она была готова развеять горсть таблеток по ветру.

Но здесь был Рэмси Эктон. Подготовленный в лаборатории комнаты отдыха наркотик в специальной капсуле — единственный, от которого Ирина Галина Макговерн не могла отказаться. У нее было предчувствие еще в июле, когда она уловил лишь легкий аромат из приоткрытого флакона. Уже тогда она поняла, что это именно то пьянящее вещество, которого она избегала всю свою жизнь.

Несмотря на сумбур в голове, для определения счета игры ей не надо было смотреть на монитор над головой — она с легкостью все угадывала, открыв для себя язык тела Рэмси.

Он шел к победе. Движения кия рисовали схему игры; ни один мускул, не задействованный при ударе, не дрогнул. В моменты отдыха он был изысканно спокоен, воздерживался даже от глотка воды. Прошлым вечером на экране Рэмси выглядел поникшим, словно ему было плевать на происходящее. Похоже, сейчас он становился прежним, хотя обращал внимание не столько на качество, сколько на количество производимых ударов, которые один за другим приближали ее к победе. Он заставил себя заинтересоваться игрой — подвиг, если задуматься, проникнуться движением маленьких шариков на зеленой поверхности, их отскоками и столкновениями с целью лишь провалиться в лузу.

Лоренс неистово аплодировал после каждого фрейма, очевидно в надежде привлечь внимание друга к присутствующей в зале паре. Ирина же, напротив, вжалась в кресло во втором ряду и молилась, чтобы свет прожектора не выхватил их лица из толпы.

Перерыв и временное исчезновение Рэмси из поля зрения стали для нее невероятным облегчением. Несмотря на прохладу в зале, лоб ее был влажным от пота. Сидеть рядом с Лоренсом было сродни занятиям аэробикой. Несмотря на громкий выкрик Лоренса: «Рэмси!», их друг, не оглянувшись, скрылся в проходе.

— Фантастический матч, — заявил Лоренс. — Голову даю на отсечение, О’Салливан поплелся в комнату отдыха, чтобы орать во всю глотку.

Ирина странно на него посмотрела. Нет, он не говорил на непонятном иностранном языке — она понимала каждое слово, — но не могла собрать слова в предложение, которое имело бы смысл. Сердце колотилось, кожа горела, в голове крутились такие кадры, что их можно было бы показывать только по каналу для взрослых, ей было совершенно непонятно, почему мистер Трейнер говорит о каком-то матче по снукеру.

— Похоже, тебе скучно, — сказал Лоренс, не в силах скрыть свое разочарование.

— Вовсе нет, — честно призналась Ирина.

— Значит, ты не жалеешь, что поехала?

Она закинула ногу на ногу. Ноги были лучшей частью ее тела; впрочем, Лоренс редко ими любовался.

— Очень увлекательно, — добавила она, и это было правдой. Тогда уж и кислотные дожди увлекательны, и Сребреница.

Раздались приветственные возгласы, извещавшие о возвращении игроков, и Лоренс принялся хлопать что есть сил. Ирина несколько раз свела вместе ладони, просто ради приличия. Может, из-за ее липких хлопков или благодаря им — видимо, Рэмси обладал собачьим слухом, позволявшим услышать самые тихие аплодисменты в зале, — прежде чем приглушили свет, он повернулся и внимательно посмотрел на второй ряд зрителей, увидев, именно в таком порядке, сначала Ирину Макговерн, затем сидящего рядом с ней мистера Заумного фаната.

Рэмси улыбнулся.

Но это была не счастливая широкая улыбка триумфатора, которую можно было ожидать увидеть на лице спортсмена, ведущего в счете шесть — два. Она была едва заметной, асимметричной, пожалуй, болезненной, с намеком на самоиронию и язвительность. Для игрока в его положении это было весьма неожиданно, пародия на улыбку, скомканная и невыразительная. Это была улыбка человека, потерпевшего поражение.

Словно решив согласовать свои действия с выражением лица — так некоторые женщины покупают кошелек, подходящий к шляпе, — Рэмси стал проигрывать. Ужасное зрелище, он походил на азартного игрока в рулетку, лишившегося нескольких столбиков из фишек и вынужденного ставить на кон свой дом. После того как Рэмси проиграл восемь фреймов подряд, Ирина пришла к выводу, что он делает это не только для того, чтобы намеренно проиграть, но и показать ей таким образом свое отношение. Ритуал жертвоприношения своего лидерства показался ей схожим с желанием богатых людей похвастаться своим достатком, продемонстрировав не то, что куплено, а то, что выброшено.

Ирина была уверена, что должна быть польщена. Рэмси отказался ради нее от победы в Гран-при, хотя нормальный мужчина пожелал бы произвести впечатление, одержав победу, не так ли? В его по-джентльменски сдержанном поведении было некое стремление к саморазрушению, что выглядело совершенно по-детски. Выиграет он или проиграет, как ей быть с этим Гран-при?

Дух восторженного ожидания развязки заметно потух, аудитория была разочарована матчем, который начинался так ярко и развалился на глазах. Рэмси вышел из зала, закинув кий за шею, запонки сверкнули, перехватив свет софитов. Жемчужного цвета жилет был расстегнут, укороченный черный пиджак казался громоздким, как седло для лошади. После столь позорного выступления он должен был уйти с понурой головой и опущенными плечами, вместо этого он подошел к ним с таким невозмутимым выражением лица, которое людям удается получить лишь с помощью очков с затемненными стеклами. Бывший муж подруги и дальний знакомый должен вызывать только самые приятные эмоции любого толка.

— Ну, Рэмси! — воскликнул Лоренс, вставая. — Что случилось?

Рэмси оказался неожиданно бодр, он излучал легкость человека, в одно мгновение потерявшего весь лишний вес.

— Давненько не виделись, — произнес он, щурясь. — Иногда я просто теряю интерес. Этого нельзя ни предугадать, ни предотвратить.

— Если ты потерял интерес к снукеру, — вмешалась Ирина, — может, приобрел к чему-то другому?

— Зачем мне еще чем-то интересоваться, голубушка? — Он посмотрел ей в глаза.

— Слушай, — продолжал Лорнес, резко переводя взгляд с Рэмси на Ирину, принявшую ту боевую готовность, когда нос по ветру, а ушки на макушке, что редко случалось с ней в естественных условиях. — Мы, пожалуй, пойдем в отель. В Интернете написано, он совсем рядом. У тебя будет возможность с нами поужинать?

— Если бы я выиграл, то был бы желанным гостем в баре «Ройял Бат». Но проигрыш заставит моих коллег нервничать — они решат, что это заразно, — посему я свободен. Можем отправиться в вашу гостиницу на моем лимузине и провести там вечер. — Его серо-голубые глаза заблестели. — Поговорим о положении дел в Афганистане.

Если это была шутка, то предназначалась она Лоренсу. Прежде чем проследовать за двоими мужчинами, Ирина пробормотала, покосившись на Рэмси:

— С каких это пор ты знаешь такие слова, как Афганистан? Готова спорить на сто фунтов, ты никогда не найдешь его на карте.

— Я полон сюрпризов, — последовал ответ.

— Ты точно полон, вопрос чего.

Вот так все и было. И лучше все было оставить как есть. Поэтому Ирина замолчала.

У выхода стоял лимузин, и Рэмси жестом пригласил их садиться.

— Отличный прикид, — тайком шепнул он на ухо Ирине.

Она неуклюже пробралась внутрь и села так, чтобы заставить Лоренса расположиться между ней и спортсменом-неудачником — ткань юбки скользила по кожаному сиденью, по собственному желанию отдаляя ее от бокала вина.

Когда Лоренс назвал водителю адрес, Рэмси поспешил вмешаться.

— Ох, мистер Заумный фанат, «Новотель» — это отстой, помойка. Почему бы вам не остановиться в «Ройял Бат»?

— Нет, — замялся Лоренс. — Я смотрел цены на сайте, это для нас дороговато.

— Я плачу.

Лоренс мягко, но настойчиво отказался от щедрого предложения Рэмси, и лимузин направился к «Новотелю». Ирину охватило разочарование. Они никогда не останавливалась в высококлассных отелях; много полотенец, махровые халаты, позолоченные краны — должно быть, это здорово. По прибытии на место чувство разочарования стало вдвое сильнее — окрестности за всю историю не видели знаменитых игроков в снукер, как и лимузинов, швейцар даже спросил водителя, не заблудился ли он.

Лоренс зарегистрировал их, и они отправились наверх по лестнице (по тонкому ковровому покрытию с синим с золотом орнаментом), чтобы взглянуть на комнату. Это был один из тех душных номеров с пластиковыми стаканчиками, пакетиками растворимого кофе, пустым мини-баром и окнами в коричневых рамах, которые не открывались. Лоренс оглядел розовато-лиловую комнату, нашел глазами пульт и упавшим голосом произнес:

— Кабельных каналов нет.

— Как и свежесрезанных цветов, шампанского и корзины с фруктами!

— Эй, по-твоему, я должен был принять его предложение?

— Нет, ты все правильно сделал. Рэмси конечно же заплатит за ужин, и этого вполне достаточно.

— Он так швыряет деньгами, я даже не знаю, как это назвать. Каждый должен жить по средствам. И он сгоряча назвал этот отель помойкой. Здесь вполне нормально, верно?

— Все отлично, — кивнула Ирина. — В конце концов, главное, что здесь тепло и сухо. — Она улыбнулась.

— Даже слишком тепло. — Лоренс оглядел стены. — Не пойму, где регулируется температура.

— Да, номер никуда не годный, но ведь это всего на одну ночь.

— Послушай, если ты хочешь остановиться в «Ройял Бат», я могу себе это позволить! Просто скажи!

— Ты хотел сказать, мы можем себе это позволить. Но не будем тратить сотню фунтов на мыло в фирменной упаковке.

Бережливость была обязательным условием составления плана расходов. Бросив последний взгляд на номер, освежитель в котором издавал такой запах, что хотелось немедленно закурить, чтобы заглушить его, Ирина задумалась, какую потраченную сумму можно считать расточительством. Конечно, это всего на одну ночь, но нескольких подобных ночей она бы точно не перенесла.

Дав водителю знак оставаться на месте, Лоренс сам открыл дверцу, поэтому Ирине ничего не оставалось, как сесть рядом с Рэмси. До ресторана она ехала с прижатыми к талии локтями и устремленным вперед взором, со стороны ее можно было принять за приговоренного к смерти, доставляемого на эшафот в лимузине. Каждый раз, когда неуклюжий автомобиль с трудом преодолевал повороты, она касалась плечом тонкой кожи пиджака Рэмси и вздрагивала от электрического разряда — репетиция смертной казни на электрическом стуле.

Рэмси извинился за то, что из-за позднего времени им придется «довольствоваться «Оскаром» — рестораном отеля «Ройял Бат», который, как и все остальные, закрывался после десяти вечера, но менеджер заведения был рад сделать ради него исключение. За последнюю неделю отель заработал неплохие деньги на игроках в снукер, и персонал старался во всем им угождать. Лоренс реагировал сдержанно: «Конечно», вместо ожидаемого: «Ого, приятель!» — видимо, особенное положение Рэмси его раздражало. Как и тот факт, что вокруг них с Ириной никто не суетился бы в отелях высшего класса, чего бы им так хотелось. Когда они подошли к внушительному белому зданию — пять этажей между двумя боковыми башнями, — окруженному красивым ландшафтным садом и сверкающему огнями, как Диснейленд, Ирина едва сдержалась, чтобы не выразить в голос свое отношение к этому великолепию.

Швейцар бросился открывать дверцу лимузина для Рэмси, а он протянул руку Ирине, лихорадочно старавшейся скрыть каким-то образом часть ног короткой юбкой. Швейцар оглядел ее сверху вниз и одобрительно кивнул Рэмси. Лоренс встал с ней рядом и довольно грубо взял за руку.

— Не повезло, — грустно улыбнулся Рэмси юноша-посыльный, когда они вошли в фойе.

— Везение здесь ни при чем, сынок, — ответил тот. — Оно редко имеет значение.

Ресторан, которым им пришлось «довольствоваться», выглядел великолепно, и Рэмси оказался прав, — метрдотель с радостью держал кухню открытой для избранных. Когда Рэмси, извинившись, удалился переодеть мокрую рубашку, Лоренс заметно занервничал, лишившись покровителя.

— Похоже, мы будем единственными клиентами, — резко бросил он. — Лучше бы мы пошли в круглосуточный ресторан или что-то в этом роде.

— Это не Нью-Йорк. В Борнмуте нет таких заведений.

— Надо заказать только основное блюдо и ничего больше, и чек попросить заранее.

— Ты хотел сказать, счет.

— Чек, счет — какая к черту разница. Думаешь, британцы не поймут, что ты имеешь в виду деньги?

— Тихо, успокойся. Ты прекрасно знаешь, что Рэмси не закажет котлеты и стакан воды. Расслабься и отдыхай.

— Это неприлично! Официанты тоже хотят домой!

— Им заплатят за сверхурочную работу. Метрдотель заплатит; Рэмси сунул ему хрустящую бумажку, я только не заметила, какого достоинства была купюра.

— Уверен, огромного. Он так покупает людей.

— Кто бы говорил! Ты сам даешь огромные чаевые.

— Я не плачу людям за то, чтобы они сидели на работе до трех ночи на случай, если мне захочется еще чашечку эспрессо.

— Если мы засидимся здесь до трех ночи, уверяю тебя, мы будем пить не кофе.

— Не важно. Кстати, каждый раз, когда мы ужинаем с Рэмси, ты позволяешь себе слишком много выпить. Держи себя в руках.

— Я еще и глотка не сделала, а ты уже критикуешь меня?

— Предупредить никогда не лишнее… Да, и еще у тебя на голове бог знает что.

— Спасибо. Мне казалось, тебе нравится, как я выгляжу.

— Да, разумеется. Ты нормально выглядишь.

— Нормально.

— Хорошо.

— Нормально или хорошо?

— Ладно, хорошо!

— А почему мой вопрос тебя злит?

— Он меня не злит, просто я голоден, а пока Рэмси налюбуется собой и вернется, нам придется уже заказывать завтрак.

— Мне казалось, он тебе симпатичен.

— Я нормально к нему отношусь.

— Опять нормально. Мне казалось, ты от него в восторге.

— Ну и что? Что с тобой сегодня?

— Что с тобой сегодня?

— Ругаетесь? — поинтересовался Рэмси, подходя к столику в идеально отглаженной белой сорочке.

— Нет, — отрезал Лоренс.

— Тогда как это назвать? — не выдержала Ирина.

— Зачем это как-то называть? — приподнял бровь Лоренс.

— Как насчет «помешательство»?

— Притворно-претенциозно.

— И в чем же я притворяюсь? — продолжала Ирина. — Прожив семь лет в Лондоне? Кстати, с каких это пор ты разлюбил подбирать синонимы к слову «глупый»? — Она хотела поддразнить его, но все вышло не так, как планировалось.

— Прошу простить, но я чувствую себя лишним, — подал голос Рэмси. — Может, вы прекратите и сообщите мне, наконец, из-за чего эта словесная потасовка?

— Словесная потасовка — если можно так сказать — возникла из того, из чего обычно возникают такие вещи, — из нечего, — объяснила Ирина. — Бессмысленно, как абстрактный импрессионизм. Никаких ваз и убитых фазанов. Предметы только мешают.

— Ты слишком разговорилась, — заметил Лоренс. — Мы обсуждаем вполне реальные проблемы. Я считаю, что нехорошо заставлять людей работать сверхурочно.

— Я перед ними в долгу не останусь, — ответил Рэмси, просматривая винную карту. — И перед тобой, приятель.

Официант принял заказ сначала у Ирины, она выбрала на закуску блюдо из гребешков, а на горячее окуня со сморчками. Когда Рэмси попросил принести ему то же самое, Лоренс вздрогнул и стал просматривать блюда со шпинатом. Он не собирался жертвовать собой и пренебрегать ужином, но выразил свой протест, отказавшись от закуски и заказав на горячее самое дешевое блюдо, кажется какую-то курицу.

Место Ирины было рядом с ножкой круглого стола, и для большего удобства ей пришлось немного подвинуться в сторону. Однако она совершила ошибку, переместив стул чуть ближе к Рэмси; таким образом она демонстрировала Лоренсу, что он лишний, но решила, что будет не вполне уместно вновь затеять перемещение.

— Отличный выбор, сэр, — произнес официант, когда Рэмси заказал вино, — следовательно, оно было непомерно дорогим.

Когда принесли бутылку, Лоренс накрыл свой бокал рукой и попросил пива. Со стороны это выглядело отвратительно.

Ирина и Рэмси с удовольствием наслаждались гребешками в кремовом соусе с шафраном, Лоренс же, отказавшись попробовать кусочек, принялся так яростно грызть хлебную корку, будто впивался зубами в кожаный пиджак Рэмси.

Ботаник отказался от роли заумного фаната снукера, Ирине ничего не оставалось, как выступить в ней самой. В конце концов, как люди узкой специализации, Рэмси мог бы проявить интерес к таким сферам, как иллюстраторская работа или аналитическая, находящиеся за пределами его знаний, но, вероятно, он боялся задать глупый вопрос. Подобное поведение заставило гостей рискнуть и самим задать глупый вопрос. Поскольку звуки за обеденным столом ограничивались лишь звоном серебра и щелчками зажигалки Рэмси, это было лучше, чем ничего.

— Скажи, снукер ведь очень старая игра? — поинтересовалась Ирина. — Откуда она появилась?

— Снукер появился совсем недавно. Но он возник как вид бильярда, который известен с XVI века. Китай, Италия, Испания и Великобритания оспаривают право на его изобретение.

— Приятно, когда за это право многие борются. — Настоящий вечер подтверждал обратное.

— Снукер произошел от версии бильярда, которую называют блек-пул.

— Кажется, это название одного из прибрежных городов? Его поэтому так назвали?

— Блек-пул? Возможно. Никогда не задумывался над этим.

— Как можно говорить об этом и не задумываться? — вмешался в разговор Лоренс.

— Я же простой парень, — дружелюбно посмотрел на него Рэмси, хотя по его глазам было ясно, что он понял намек Лоренса. — Что же до происхождения, говорят, снукер придумал Невилл Чемберлен.

— Ну, хоть в чем-то у него голова работала, — пробурчал Лоренс.

Рэмси побледнел. Это был намек на все его пропущенные в школе уроки.

— Чемберлен был полковником британской армии и служил в Индии. Парням, видимо, было чертовски скучно. В блек-пуле уже тогда использовали пятнадцать красных шаров и один черный. Чемберлен добавил еще несколько цветных и ввел новые правила. В Утакаманде до сих пор сохранился «Ути-клуб», считающийся колыбелью игры. Мне всегда хотелось туда попасть, и я это сделаю. Там все организовано для бизнеса, строго учтено, кто и когда будет играть, но, думаю, для Рэмси Эктона они сделают исключение.

— Это цель твоего паломничества? — спросил Лоренс. — «Ути-клуб»!

— Можно и так сказать, — кивнул Рэмси, не обращая внимания на тон Лоренса. — В былые времена шары делали из слоновой кости, вырезали из самого центра бивня. Поговаривают, двенадцать тысяч слонов отдали жизнь за торжество снукера. У меня есть один комплект — за его цену можно выкупить короля из плена. Этими шарами сложнее играть, но они соприкасаются с таким звуком, которого не получить с современными.

— Лоренсу бы понравилось.

— Полагаю, слоновая кость тот материал, который может оценить лишь человек искусства.

— Паломничество не моя страсть, — произнес Лоренс. — Так что, Ирина, тебе одной было бы интересно любоваться этим творением.

— Лоренс очень увлечен снукером, — произнесла Ирина.

— Мне кажется, ты тоже им заинтересовалась, голубушка.

— Лишь до определенной степени, — ответила она, макая кусочек хлеба в шафрановый соус.

Рэмси налил им «Шатонюф дю Пап», на мгновение задержав руку над ее тонким запястьем. Лоренс демонстративно взял стакан с пивом и сделал большой глоток. Рэмси прикурил очередную сигарету. Лоренс помахал рукой, разгоняя дым.

— А из чего же сейчас делают шары? — поинтересовалась Ирина. Ее охватило отчаяние, так бывает, когда вам надо поднять тяжелый чемодан, а никто из окружающих не стремится помочь.

— Из пластика. — Рэмси выдохнул дым. — Пластик изобрели благодаря снукеру. Это изменило мир, изменило игру. Хотя, — он щелкнул по солонке из плексигласа, — многие уверены, не в лучшую сторону.

— Невилл Чемберлен изобрел снукер, а снукер помог изобретению пластика. Что ты выдумываешь?

— Я бы сам до этого не додумался, приятель. Это правда. Из-за шаров слоновой кости спорт превращался в слишком дорогой и жестокий, поэтому отчаянно нуждался в усовершенствовании. В те дни им многие интересовались, в том числе и вы, янки, которые вечно изобретают всякую дрянь. Производители спортивной одежды «Фален» предложили десять штук за шар, ради которого не надо будет убивать слонов — согласись, не самый простой способ. Выиграл конкурс парень по имени Джон Уэсли Хайат — изобретатель из Олбани, он придумал делать шары из коллодия — нитрата целлюлозы. Правда, открытие это он сделал случайно.

— Телефон тоже был изобретен случайно, — вмешался Лоренс.

Поскольку имя Александера Грейама Белла не имело отношения к снукеру, Рэмси посмотрел на него с непониманием и продолжил:

— Проблема была лишь в том, что первые пластиковые шары взрывались при столкновении.

Ирина рассмеялась. Лоренс нет.

— Я бы многое отдал за такой набор, — шутливо сказал Рэмси. — Вносит совершенно новый смысл в понятие о безопасной игре.

— Лоренс! Снукер и терроризм имеют много общего.

— Современные шары, — ледяным голосом заявил Лоренс, — делают из прочных полимеров.

— Молодец! — Рэмси поднял бокал (при этом он не выглядел смущенным).

Официанты принялись менять тарелки и подавать горячее, что требовало смены во всем.

— Итак, мистер Заумный фанат! Что нового в политике и вообще?

Ирина мечтала, чтобы Рэмси был более образованным, чтобы, задавая вопрос, он выглядел не хуже Лоренса. Впрочем, она подозревала, что он плохо представляет себе, чем занимаются люди в «мозговых центрах».

— В этом году очень много работы в связи с положением в Северной Ирландии.

Глаза Рэмси внезапно заволокло пеленой, словно Лоренс стремился повергнуть его в гипнотический транс. Ирина сталкивалась с этим и раньше: магические слова «Северная Ирландия» имели сверхъестественную силу. Они могли погрузить любого человека в сон за шестьдесят секунд, угрожая производителям снотворных пилюль крахом.

— Теперь, когда все нити по урегулированию вопроса о разоружении ирландской армии и прекращении вооруженной борьбы в его грязных руках, — самозабвенно вещал Лоренс, — Блэр отказался от помощи всех союзников и настаивает на привлечении к переговорам «Шин фейн». Уступки Блэра авансом могут привести к необходимости новых уступок в урегулировании вопроса.

Рэмси с тревогой в глазах оторвался от окуня. Пауза в монологе Лоренса предполагала высказывание мнения или хотя бы какой-то реакции, коей не последовало.

— Уступки какого рода? — Ирина чувствовала себя матерью молодого актера, которому предстояло произнести одну-единственную реплику, суфлирующей ему из зала.

— Это же очевидно. Уступки в деле объединения Ирландии. — Взгляд Лоренса вопрошал: «Ты совсем глупая?» Она его слишком хорошо знала. — Создание Федерации. Но есть и другие вопросы — заключенные, ККО…

Лоренс продолжал в подобном духе еще несколько минут, Рэмси выглядел так, будто готов упасть со стула. Каждый раз, когда Лоренс начинал рассуждения на профессиональные темы, он использовал такие слова, как «распространение», «освобождение», и загадочные словосочетания, например «подарок Адаму». Он гордился своим умением тонко сплетать фразы, но не желал замечать, что таким людям, как Рэмси Эктон, это непонятно, как непонятно и то, почему это должно их интересовать.

— Кажется, Алекс Хиггинс из Белфаста, верно? — спросила Ирина.

— Да, — кивнул Рэмси и посмотрел на нее с благодарностью. — У меня всегда создавалось впечатление, что тейги и протестанты упиваются разногласиями — у них нет желания покончить с ними, вражда доставляет им удовольствие. — Воодушевленный, он решил высказать еще одну мысль. — Кровавой империи больше нет, верно? Так, может, дать уже этим ребятам свободу?

— Ситуация в Северной Ирландии не имеет ничего общего с колониализмом! — взорвался Лоренс. — Речь идет о демократии! Протестанты в большинстве, а большинство хочет остаться в Соединенном Королевстве. Чертова свобода им не нужна!

Рэмси выглядел смущенным и озадаченным.

— Но все эти бомбы… — Весь мир наблюдал за происходящим, как за маленьким мальчиком, блуждающим в потоке машин на трассе. — Почему не дать этим придуркам из ИРА то, чего они хотят, и умыть руки?

Глаза Лоренса вспыхнули, как огни рекламы предстоящего полуфинала.

— Это именно то, на что они РАССЧИТЫВАЮТ! Почему вы, британцы, все такие БОЛВАНЫ! Эта страна противостояла ГИТЛЕРУ! Твой друг Чемберлен, может, и был трусливым подлизой, но у Черчилля был железный лоб! Лондон наполовину принадлежал нацистам и устоял, а сейчас стоило взорваться нескольким бомбам в торговых центрах, и вся страна готова сдаться!

Рэмси рванул целлофан со следующей пачки «Голуаза».

— Я сам не понимаю, из-за чего такая суматоха, — пробурчал он.

— Все очень просто, — вмешалась Ирина, хотя вовсе не собиралась вдаваться в детали, поскольку ни одной из них не помнила. — Террористы используют в качестве оружия человеческую порядочность. Вы не сможете позволить, чтобы людям причинили вред, поэтому выполните их условия. По тому, как развиваются события, можно судить, выгодно ли быть подонком.

— Конечно, подонком быть выгодно, — воскликнул Рэмси, пронзая ее взглядом. — Возьмите Алекса Хиггинса! Две победы в чемпионатах мира с интервалом десять лет. Набил карман только за счет причиненных оскорблений и вреда, он самый невыносимый придурок на планете. Понимаете, во всей Британии не найти отеля, где ему позволили бы остановиться на ночь. Его проклинают от Корнуолла до Гебридских островов. Если бы я так же громил номера в отелях, за право писать обо мне боролись бы по меньшей мере пять биографов.

— Неплохая параллель, — произнесла Ирина, многозначительно кивнув Лоренсу. — Помните захват на автотрассе прошлой весной?

— Я тогда застрял почти на весь день на М-4 по дороге в Плимут на «Бритиш оупен».

— Угрозы ИРА оказались блефом, но сработали. А помните очередную акцию ИРА, из-за которой задержали «Гранд нэшнл» в апреле? Давать этим людям то, что они требуют, все равно что преподносить Хиггинсу цветы и шампанское после того, как он разгромил номер.

На протяжении этого своеобразного обмена мнениями — подтекст фраз Лоренса казался оскорбительным, проблема слишком живо его волновала — Ирина постепенно повернулась градусов на тридцать в сторону Рэмси. Стоило ей попытаться перевести разговор на нейтральную тему, как оба ее собеседника застывали, словно отлитые из бронзы статуи.

— Проблема Северной Ирландии — вещь чрезвычайно интересная, — настаивал Лоренс, словно яростные интонации могли сделать его слова аксиомой. — Просто сложно уследить за всеми нюансами. Но это самая большая проблема в стране, и отморозки по всему миру будут пристально следить за тем, как развивается ситуация. Если «Шин фейн» уйдет с букетом, в других городах начнется то же самое.

Из бара неподалеку послышался хор голосов. Рэмси склонил голову набок и загадочно улыбнулся. Совсем рядом его друзья веселятся, как в старые добрые времена, в то время как он вынужден торчать в пустом ресторане и слушать рассуждения о Северной Ирландии. Звуки стали еще громче, и Рэмси, не сдержавшись, стал подпевать:

— Я, он и она снукернутая семья.

— Что это такое? — рассмеялась Ирина.

— Посмотри, вот так мы можем с кием и шарами тоже. — Мелодия была простенькой, но немного лирической, а голос Рэмси чистый и приятный.

— Обалдеть! — воскликнула она, утирая глаза.

— Это песенка «Чокнутый снукер», — объяснил Рэмси, слушая, как друзья заводят новый куплет. — Ее пели Чес и Дейв с Мэтчрум Моб. В 86-м она была на шестом месте, если для вас это что-то значит. Задумывалась в качестве рекламы предстоящего чемпионата. В некотором смысле это то же, что вы говорили о терроризме. Она не должна была стать такой популярной, но стала.

— А откуда появилось само название «снукер»! — поинтересовалась Ирина. Она оставила бессмысленную идею вовлечь в разговор Лоренса, сколько раз можно забрасывать удочку, если вместо рыбы снова и снова вытаскиваешь старый башмак.

— Это военный сленг, оно означает «кретин», — с удовольствием ответил Рэмси. — Завсегдатаи «Ути-клуба» дразнили так неудачливых игроков, когда те не забивали простой цветной. Чемберлен был дипломатом, он сказал, что в этой игре каждый бывает снукером. Потом предложил назвать игру снукер, так и пошло.

— Изначально слово «снукер» означало «неофит», — вмешался Лоренс.

— Неофит, — повторил Рэмси, перебирая языком буквы, как рыбные косточки. — Звучит своеобразно. Эй, ребята, вы, может, используете шары из суперпрочных материалов, а мои сделаны из неофите?

Ирина рассмеялась. Лоренс ее не поддержал.

— Ты могла спросить у меня, откуда произошло название снукер, — сказал Лоренс, поднимаясь по лестнице «Новотеля».

— Я спросила лишь для поддержания разговора.

— Да, ты так старалась.

— Ведь должен же был кто-то это делать, — парировала Ирина и споткнулась, зацепившись каблуком за ковер.

— Ты пьяна, — с презрением произнес Лоренс. Он никогда не употреблял такие слова, как «надралась» или «наклюкалась». Только суровое «пьяный», и оно всегда звучало с неизменным презрением. — И мне не нравится, когда ты растолковываешь сказанное мной о политике. — Он вставил карточку-ключ в щель. — Я говорю предельно ясно. Это моя профессия. Возможно, мой русский хромает, но в переводчике на английский я точно не нуждаюсь.

— Лоренс, я хотела как лучше. Порой ты забываешь, с кем разговариваешь.

— Приятно, что ты такого высокого мнения о моей работе.

— Мне кажется, я ни слова не сказала о том, высокого ли я мнения или наоборот. Дело в том, что ты рассуждаешь о том, что сделали юнионисты, в то время как Рэмси в принципе не понимает, кто они такие.

— Весьма прискорбно. — Лоренс даже не повернулся, когда за ними захлопнулась дверь. — Это ведь его страна. Ты не можешь не признать, что у него жизненная позиция как у полного идиота.

— У него нет никакой жизненной позиции. Он играет в снукер.

— И не позволяет нам забыть об этом ни на минуту. — Лоренс повалился на кровать и включил телевизор. — Мне было стыдно за него из-за этой дурацкой песенки.

— В ресторане, кроме нас, никого не было. — В ее голосе появилось раздражение.

— Как я и предполагал. Распевать песни, напиваться и вести себя так, словно ты хозяин заведения, — как это низко.

— Так ведут себя все британские знаменитости. Мы просто подчинились правилам.

Старания Ирины защитить организатора ужина выглядели бледными и бессмысленными. Она прошла к окну и принялась теребить кисточки на декоративных подхватах штор. Окно выходило вовсе не на пляж, а на стоянку у закусочной «Макдоналдс», в стороне виднелись переполненные мусорные баки. Атласная парча ласкала ладонь, немного смягчая впечатления от вечера. Одиноко можно чувствовать себя в любом месте, даже в отеле «Ройял Бат». Если бы Лоренс не выяснил на станции, что последний поезд в Лондон уходит в половине одиннадцатого вечера, она бы настояла на возвращении домой.

— Индустриализация, высокие темпы роста, — заговорила Ирина. — Ведь мы в Дорсете. Невозможно поверить, что мы в стране Томаса Харди. Пессимизм, трагедия, погруженность в раздумья.

— Не знаю, — пробурчал Лоренс. — Еще несколько подобных сегодняшнему матчей, и Рэмси Поблекший тоже станет всем не интересен.

Начинающийся конфликт, мало-помалу угасающий, зародился вовсе не из-за количества выпитого. Однако Ирина испытывала смутное чувство вины, хотя вовсе не считала свое поведение оскорбительным. Она была вежлива с человеком, пригласившим их на ужин, и лишь исполняла свои обязанности. В обществе она старалась быть милой со всеми, чтобы не казаться букой, одаривающей вниманием только своего спутника. Она старалась быть веселой, с удовольствием смеялась над шутками Рэмси, и это было вполне уместно и даже необходимо, учитывая сумму оплаченного им счета. Этим вечером не было место флирту, кокетству, нежным касаниям украдкой. Она вела себе пристойно, и ей нечего стыдиться.

Как бы то ни было, но, даже соблюдая все правила этикета, можно нарушить целый ряд неписаных законов, и сделать это так тонко, что никто не сможет ни в чем вас обвинить. В некотором смысле это хуже откровенной грубости. Лоренсу нечего ей предъявить, все его попытки будут выглядеть придирками обидчивого параноика. Он не сможет выдвинуть разумные претензии к светящимся глазам или к тому, что слишком восторженный смех не соответствовал примитивности остроты. У него не хватит мужества судить ее за излишнюю веселость, поскольку она и на него смотрела с улыбкой и ни разу не перебила, несмотря на то что его рассуждения, несомненно, утомили ее. Что же касается непривычно дерзкого наряда, при желании Лоренс Трейнер всегда мог задать интересующий его вопрос, например: «Ты действительно оделась так для меня?»

— Тебе понравился торт? — спросил Лоренс, не отрываясь от повтора матча Рэмси на Би-би-си.

— Вкусный, — ответила Ирина, по-прежнему глядя в окно. Рэмси заказал для всех большой кусок торта с малиновым сиропом и кремом. Лоренс не прикоснулся к нему, как и к вину, поэтому им пришлось есть его вдвоем из общего блюда. Что плохого в том, что друзья разделили десерт на двоих? Ничего, правда? Совершенно ничего? — Тебе надо было тоже попробовать.

— Я был сыт, — вскипел Лоренс. — Кстати, ты обычно не заказываешь десерт.

— Я его и не заказывала.

— Да, — резко бросил он, — не заказывала. Следует воспитывать в себе дисциплинированность и отказываться от искушения попробовать то, что тебе не предназначалось.

Приблизившись к тому, что можно считать главным, Лоренс вновь отвернулся к экрану.

— В записи вторая партия выглядит еще более убого. Рэмси буквально громил О’Салливана в первом раунде, и вдруг — бам! — провал. Порой я совсем не понимаю этих спортсменов.

— Все ты понимаешь. Они тоже люди, а не роботы. Они стараются. Вот почему больше всего для игры подходят такие люди, как Стивен Хендри, — без ненужных сложностей, простые и незамысловатые. В их отрешенности есть что-то механическое. По-настоящему хороший результат в снукере, а возможно, и в любом виде спорта можно показать, лишь победив в себе человеческие качества. Мне даже понравилось, когда Рэмси взорвался. Когда все очень хорошо, становится неприятно. Это ненормально.

Лоренс смотрел на нее с любопытством. Проявление внимания к вопросу, который ранее интересовал ее так мало, казалось ему шагом к предательству.

Номер не предоставлял необходимого арсенала для переключения внимания — газеты, которые можно полистать, абажур, с которого можно стереть пыль. Найдя единственный вариант, Ирина потянулась за расческой в сумочке, стоявшей у ноги Лоренса.

— От тебя воняет, — проворчал он.

Она не была готова к такому разговору.

— Я выкурила всего одну сигарету. Одну. Знаешь, Лоренс, — она распустила волосы, — это становится вопросом морали. Словно мы вернулись в те времена, когда курящая женщина считалась безнравственной. Всеобщее неодобрение не имеет отношения к раку легких.

— Мне неприятно целовать тебя, словно прикасаешься губами к перепачканной золой решетке от мангала.

А разве ты меня целуешь? Ирина вовремя прикусила язык и отвернулась к зеркалу. Лоренс прав, волосы взъерошены, но он не понял, что это сделано намеренно и предполагалось, что будет выглядеть стильно.

— Кстати, о запахе изо рта. Куда ты положила наши зубные щетки?

— Боже мой! — воскликнула она. — Я их забыла.

— Я же просил тебя собрать вещи! Я так и думал, что ты все забудешь. Неужели ты не собрала сумку?

— Ну, нам много не нужно…

— Еще один повод не забыть о том немногом, что нам нужно!

— Я собиралась в спешке.

— У тебя было достаточно времени на сборы.

— Я работала, — произнесла она и закончила на протяжной ноте, словно неправда застряла, как клавиша рояля. Она не работала, а два часа потратила на выбор одежды.

— Я хотел бы иметь чистую рубашку. — Лоренс понюхал рукава и поморщился. — Рэмси лучше подготовился к поездке. Вот скажи, как я завтра поеду домой в этом?

— И что?

— И ты будешь выглядеть так, словно спала не раздеваясь. Или, например, случайно кого-то встретила и всю ночь занималась сумасшедшим сексом.

— Это вряд ли, — пробормотала Ирина.

— Как тебя понимать?

Она едва не бросила в ответ равнодушное «Не важно», но заставила себя произнести:

— Мне кажется, ты не в самом подходящем настроении.

— Ненавижу ложиться в постель не почистив зубы.

— Спущусь вниз, спрошу, не продают ли они наборы туалетных принадлежностей.

— Уже поздно. — Лоренс был в бешенстве. — За стойкой никого нет. Как ты могла не собрать сумку с вещами?!

Лоренс встал с кровати и прошелся по комнате сначала в одну сторону, потом в другую, было ясно, что нечто весьма значительное расстраивает его больше, чем необходимость нарушить утренний и вечерний ритуал.

— Дай пройти, — нетерпеливо сказал он. — Мне надо отлить. — Похоже, он с радостью ухватился за возможность отлучиться по нужде.

Освобождая ему путь, Ирина неожиданно обнаружила, что, подобно качелям, настроение меняет курс, веселье уступает место раздражению. Она сделала так, как он хотел, — отправилась в Борнмут на матч по снукеру и приложила все силы, чтобы поездка вышла приятной, а он устраивает скандал на пустом месте, и все из-за каких-то официантов, которые не смогли уйти с работы вовремя. Она не сделала ничего плохого и не заслужила нотации по поводу забытых зубных щеток и чистой рубашки.

Но под досадой скрывалось более сильное чувство раздражения: Лоренс если и не был маленького роста, то уж точно не высокий; он подтянутый, но это вовсе не означает, что хорошо сложен; количество приседаний значительно не изменит фигуру, потому что природа создала его таким. Лоренс добился определенных успехов в своей сфере, но не был одним из тех, перед кем волшебным образом распахиваются двери ресторанов после закрытия. Кстати, расположенных в шикарных отелях. При всей своей добродетели, от Лоренса не исходил тот пьянящий аромат табака и дорогого красного вина и чего-то еще, совершенно непонятного, и она готова была поклясться, что не должна этого понимать. У Лоренса, откровенно говоря, был такой же заурядный американский акцент, как у нее.

На противоположной чаше весов лежали душевные качества. Непостижимо, но она любила в Лоренсе именно недостатки — или она намеренно присмотрела себе его недостатки, для которых ее любовь была хороша. Она никогда не забудет день, когда впервые заметила, что волосы его начинают редеть, почувствовав в груди нарастающую волну нежности.

Ужасно, что она любит его за выпадающие волосы, хотя бы потому, что ему требуется гораздо больше любви, чтобы компенсировать все потери уходящей привлекательности. Этот вечер подтверждает, что Лоренс не выше всех на голову, — он был скучным собеседником за ужином, вследствие чего казался даже менее симпатичным, не говоря уже о суровых субъективных оценках, нетерпимости и пятнышке горчицы на воротнике плаща, вероятно из-за бутерброда с ветчиной, съеденного на обед. Он не пожелал помочь знаменитости, не говорил с очаровательным акцентом Южного Лондона, его пальцы не были длинными и хорошо тренированными, а скорее походили на сосиски, подаваемые к завтраку. Все это нарушало ее спокойствие и благодушие.

Ирина подошла и обняла его за талию. Повернувшись, он окинул ее свирепым взглядом.

6

Фантазии — это совсем другое. Пережив месяцы неопределенности, когда так много поставлено на карту, Ирина заранее убедила себя, что ночь, проведенная с Рэмси Эктоном, послужит доказательством ее нравственного падения. Она была готова к неловкости, к трагикомической сцене у ворот.

Превзойдя самого себя в «Ройял Бат», прежде чем сделать решительный шаг, Рэмси произнес забавную фразу:

— В снукере это называют «удар под давлением».

Если забыть о тавтологии, секс — всего лишь секс, как бы долго он ни длился, каким бы приятным ни был и сколько бы для вас ни значил. Потом вы обязательно подумаете о том, что забыли купить молоко, или включите новости.

По правде говоря, секс всегда немного разочаровывал — чем богаче жизненный опыт, тем больше ожиданий, начиная от отдыха на острове (с кусачими черными мухами) и заканчивая ужином за триста долларов во французском ресторане (редко производящем впечатление большее, чем тарелка пасты). Момент потери девственности тоже не способствовал рекламе процесса. С долговязым гитаристом местной рок-группы Крисом — парнем с восхитительными длинными светлыми волосами — они дружили еще со школы. Он был внимательным и терпеливым, не новичком, но и не распущенным повесой. Когда настал самый главный день — его мать отправилась по магазинам в Джерси, — Крис не сразу смог войти в нее, презерватив оказался слишком большим, а его цвет напоминал линялую шкуру змеи. В движениях было столько же романтики, сколько в работе столяра, забивающего дюбель в маленькое отверстие в стене, обильно покрытое смазкой. Процесс дефлорации прошел быстро и подарил ей лишь боль. Прелюдии не было ни тогда, ни сейчас, когда пенис уже давал те же ощущения, что палец или тампон.

Невообразимо, но она предвкушала более значимые для нее эмоции. Не из разряда ожидаемых, уже известных, а нарисованные ее собственным воображением. Испытав их в некоторой степени наедине с собой, она предполагала, что оргазм будет обязательной частью программы. К сожалению, некому было ей объяснить, что надо самой учиться испытывать его, что во время секса женщина проделывает такую огромную работу, что результат порой кажется не стоящим всех титанических усилий. Для мужчин секс с женщиной очень похож по ощущениям на то, чем они занимаются в запертой ванной. Недостаток Криса был лишь в том, что он страдал типичной для подростка боязнью кончить слишком быстро. Поэтому Ирина чувствовала себя обманутой.

Когда все закончилось, она не лежала, погруженная в мечтательную истому, а с угрюмым лицом и с трудом скрываемым раздражением сидела, опираясь на подушки. Она столько лет ждала этого, чтобы убедиться в одном: как и многое другое, секс всего лишь раздутый мыльный пузырь.

Долгое время она периодически выдерживала определенное количество фрикций, поддерживая себя видением красочных картин, рисуемых в голове. Единственным результатом вынужденного исполнения долга стало возникновение ни на чем не основанных ожиданий в эротической сфере. Секс с Рэмси был хорошим, она даже не предполагала, что сможет кончить. В конце концов, даже давно заученный процесс занятия любовью с Лоренсом давал в концовке награду, определенное количество потраченной энергии приносило вполне реальный результат.

Вовлекаясь в процесс, Ирина придавала основное значение проверке верности ее мировоззрения — ей больше нравилось быть правой, нежели счастливой, и таких людей не так уж мало — и осталась недовольной. Так вот, секс с Рэмси не оправдал ее ожиданий. Потрясающий и головокружительный секс на плотных льняных простынях «Ройял Бат» зародил в ней стойкую уверенность, что она никогда не занималась сексом раньше, и заставил задаться вопросом: как же назвать то, чем она занималась все эти годы?

— Подумать только. — Ирина приподнялась на локте и прикоснулась к Рэмси. Это было, пожалуй, на третий день пребывания в Борнмуте (сложно уследить за временем, которое стало толстым, вялым и ленивым, как раскормленная кошка). — Перед днем твоего рождения я и подумать не могла, что мы окажемся в постели. Даже мысль об этом казалась мне недопустимой. Даже во время секса я старалась представлять себе что-то другое. Что-то более запретное.

— Например? — спросил Рэмси.

Странно, но раньше никто не задавал ей подобных вопросов. Чуть затрепетав, она рискнула:

— Ну, например, оральный секс.

— Это когда сосут пенис? Ты об этом?

Ирина рассмеялась:

— Да, об этом. Но не все так просто. Мне бы хотелось, чтобы меня заставляли. Женщины, наверное, не должны признаваться в таких вещах, но да, заставили силой. Но это лишь мои фантазии. Не знаю, понравилось бы мне это в реальной жизни.

— Ой, у меня много лет были фантазии об изнасиловании, — весело признался он. — Только на прошлой неделе я думал об этом и представлял тебя. Я изнасиловал тебя. У стены. Сначала ты сопротивлялась, а потом просила еще.

Приободренная, Ирина решила идти дальше.

— Потом меня возбуждала идея заняться сексом с двумя партнерами. Недавно с Лоренсом… Нет, я не должна тебе об этом рассказывать. Это неприлично.

— Ты должна мне рассказывать все. Никогда не забывай об этом.

— Ладно. У меня были фантазии с женщиной.

— Оральный секс? Что в этом такого? Со мной тоже бывало.

— Ты мужчина. Тебе дозволено об этом думать.

— В этом деле не бывает дозволено и не дозволено.

— Только не думай, что я лесбиянка. Просто у меня не осталось других фантазий.

— Их больше, чем ты думаешь. Недавно я представлял, что занимаюсь оральным сексом с парнем.

— Правда?

— Правда. Не многие мужчины в этом признаются, но, уверен, такие фантазии не редкость. Но это тоже не значит, что я собираюсь на самом деле сделать это с каким-нибудь вонючим кретином.

— Спасибо. Мне уже легче, — произнесла она, опуская голову ему на грудь. — Смешно. Помнишь, после твоего дня рождения? Мы не смогли. После этого у меня впервые появились фантазии на тему секса. Они возникали постоянно. Каждый день. Мне даже стало казаться, что я схожу с ума.

— Ну и что ты скажешь теперь, когда все произошло в реальной жизни? — спросил Рэмси сонным голосом. Была уже вторая половина дня. Сегодня вечером ему предстояло играть матч третьего раунда, и сейчас он должен тренироваться у стола.

— Я ни о чем не думаю, — с удивлением призналась она. — С тобой мне больше ничего не нужно. Если бы я фантазировала, то лишь о том, как занимаюсь сексом с тобой. Знаешь, впервые секс кажется мне чем-то необыкновенным. Один предмет погружается в другой, в этом есть нечто примитивное. Не похожее на естественный процесс, но в то же время необходимое. У меня такое странное состояние, наверное, похоже на брачный период у животных.

Рэмси захихикал и провел горячим пальцем по ее бедру.

— А ты похожа на животное. Дикое животное. Ведешь себя как пай-девочка, печешь пироги. Никто даже не догадывается, какая ты на самом деле. Никто, кроме меня. Я заметил это тогда, когда ты сама не замечала. Держать такую бестию, как ты, взаперти просто преступление. Хотя есть придурки, которые сажают тигров на цепь в саду за домом, а несчастные животные чахнут от тоски.

— Сообщим в РЕТА?

— Куда?

— Ладно, не важно.

Восхитительным был не только секс; восхитительным было все. Они спали рядом в такой позе, которая была настолько удобна, что Ирине хотелось плакать от счастья. Поцелуи были похожи на заплывы — неутомимые — в ласкающей тело воде голубого бассейна. Его кожа всегда была прохладной, похожей на ощупь на кожу ребенка, удачное сравнение, если учесть, что лицо его, казалось, подверглось криогенной заморозке еще в подростковом возрасте.

Стройное, вытянутое, с гладкой кожей, не покрытой волосами, лишь с несколькими темными пятнышками в паху и под мышками, тело Рэмси было чистым и аккуратным, без всяких изъянов и меток, словно оно многие годы хранилось специально для нее, завернутое в целлофан, как ценное столовое серебро. Жизнь игрока в снукер не способствует долгому пребыванию на воздухе, поэтому тело его было все ровного кремового цвета, без полосок от часов на запястье и от носков на лодыжках. У него была та редко встречающаяся фигура, которая хорошо смотрелась без одежды, в то время как мужчины выглядят обнаженными довольно нелепо, смущаются и перестают походить на самих себя. Рэмси встал и, не одевшись, прошелся по номеру. Он выглядел невероятно гармонично, словно находился в привычной для него среде, одежда требовалась ему так же, как оленю в лесу. Аромат жженого сахара завораживал, она часто клала голову ему на плечо, туда, где у самой шеи так жарко и пленительно пахло.

Несомненно, Рэмси Эктон был самым красивым мужчиной во вселенной. Чуть вьющиеся волосы, лицо, почти не подвергшееся влиянию времени, но все же одна его черта раздражала. Он был одним из той немногочисленной группы людей, способных есть и пить сколько захочется, при этом не прибавить ни унции и сохранить тело подтянутым и спортивным. Впрочем, Рэмси не мог похвастаться накачанными мышцами, что широко рекламируется мужчинами-моделями в журналах. Но очарование его крылось именно в этом. Его красота не была видна каждой женщине, но Ирине он казался неотразимым. Плавный изгиб ягодиц, каждая идеально подходит по размеру ее ладони, тонкий большой палец на ноге, длинные ноги и стройные бедра — все это было создано для того, чтобы подарить Ирине Макговерн эстетическое удовольствие.

Рэмси Эктон был выдающимся творением.

И все же один аспект этого сделанного на заказ капкана, из которого невозможно вырваться, был ужасен. Целовать Рэмси и заниматься с ним сексом, спать с Рэмси и наблюдать за тем, как он встает с кровати и, обнаженный, идет к мини-бару, позволять Рэмси брать ее на руки и подкидывать над головой, как он делал в их первый вечер, их нежные прикосновения, когда все остальное беззаботно отброшено в сторону, будто ненужный чемодан денег, оставленный на платформе, — ох, это было то немногое, чем Ирина хотела заниматься. У нее не было желания есть и рисовать иллюстрации для детских книг. Она не хотела встречаться с друзьями в индийском ресторане и смотреть «Панораму» на Би-би-си, где говорят только о том, как правительство ее величества борется с коровьим бешенством.

Если уж говорить совершенно откровенно, то Ирина с недоумением, пожалуй, даже с испугом ощущала в себе желание до конца жизни иметь возможность ложиться в постель рядом с Рэмси Эктоном. Так как она всегда считала себя человеком широких интересов, которому не безразличны мировые проблемы, испытывающим привязанность к широкому кругу друзей и наделенным амбициями сделать успехи в карьере, желание постоянно заниматься сексом с конкретным игроком в снукер казалось ей ужасающим.

— Ты можешь сделать мне одолжение? — спросила Ирина, сидя вечером в лимузине. — Давай пройдем не через служебную дверь.

Рэмси нахмурился, но выполнил ее просьбу, хотя появление у главного входа стоило ему не менее двадцати подписанных программок.

— Обними меня за талию. — Спонтанное указание.

Не считая отлучек в туалет, с момента появления в «Ройял Бат» они находились в постоянном физическом контакте — от простого держания за руки до более интимного контакта всех выпуклых частей тела, соединяясь в одно целое, они становились похожи на деревянную головоломку, которой донимают гостей. Таким образом, прижавшись друг к другу с элементами синкопы, присущей джазу, — три шага Ирины, два Рэмси, — они проследовали мимо стойки продажи билетов, где Ирина встретилась взглядом с дерзким администратором. Он кивнул ей с поникшим видом, но скорее уважительно, нежели демонстрируя, что был внутренне оскорблен.

— Спасибо, — прошептала она, перекидывая через плечо бордовый шарф искусственного шелка, который Рэмси купил ей днем вместе с черным, облегающим фигуру платьем. — Это мой триумф.

— Наконец-то рядом со мной женщина, которой легко угодить, — сказал он и подвел ее к местам, отведенным для членов семей, почетных гостей и менеджеров. Стол отсюда был виден прекрасно. — Пожелай мне удачи. — Он долго и страстно целовал ее у всех на виду. Окружающие с интересом принялись разглядывать темноволосую женщину, занявшую место в первом ряду.

Ирина волновалась. Они потратили слишком много времени на обновление ее гардероба, и Рэмси не успел на тренировку. Несмотря на то что, проиграв этот матч, Рэмси будет принадлежать ей одной, она не могла взять на себя ответственность за поражение.

Противником Рэмси был Джон Пэррот, добродушный мужчина тридцати трех лет, из Ливерпуля. Упитанный и круглолицый, с харизмой гаража на две машины, он казался преждевременно достигшим среднего возраста. Его густые черные брови в моменты удивления рвались вверх к волосам и вниз к носу во время каждой вспышки отчаяния — мимика лица была настолько живой, отражающей каждый нюанс игры, что создавалось впечатление, будто Джон комментирует матч для глухих. (Ведущий использовал для представления Джона Пэррота его прозвище Артист, хотя прозвища игроков в снукер частенько были сфабрикованными и надуманными, например Золотой мальчик, как называли Стивена Хендри, или Любимец Дублина для милого парня Кена Доэрти.) Рэмси говорил, что Пэррот славный малый с суховатым чувством юмора и с такой полезной для противника чертой характера, как стремление к самоуничтожению.

Несомненно, игра Рэмси и Пэррота олицетворяла примерное соблюдение всех правил этикета этого вида спорта. Первые несколько ударов Рэмси заставляли забыть о том, что у него не было времени на тренировку. Ирина с удовольствием отметила, что в его игре появился свежий азарт. Она от всей души надеялась на возможность своего позитивного влияния и так сосредоточенно задумалась об этом, что не заметила, как объявили перерыв между фреймами.

Внезапно сидящий рядом мужчина коснулся ее руки. Лицо его было цветущим для человека за сорок, на губах играла счастливая улыбка, хотя взгляд при этом оставался серьезным. Волосы, чуть длиннее, чем приличествовало его возрасту, были растрепаны, галстук резал глаз кричащей расцветкой.

— Тебе кто-нибудь уже сообщил, дорогуша, — произнес мужчина, обдавая ее запахом пива, — что наш дружище Рэмси женат?

Против воли Ирина приоткрыла рот и, кажется, побледнела.

Похлопав ее по плечу, мужчина громко загоготал:

— Он с тобой просто развлекается, куколка! Ха, ну у тебя и лицо! Я имел в виду снукер, мисси! Снукер его первая жена, и не обольщайся на свой счет, это его единственная страсть. — Он протянул руку. — Джек Лэнс. Организатор матчей. Для Рэмси я что-то среднее между ломовой лошадью и мамочкой.

Ирина пожала его руку с пальцами, покрытыми темными волосами. С трудом вынырнув из полусонного состояния, она не сразу сообразила, что этот человек менеджер Рэмси. Неприязнь к нему боролась в ней с желанием произвести приятное впечатление.

— Рада познакомиться. Ирина Макговерн.

— Американка! — с видимым упреком произнес Джек.

— Это мой врожденный дефект. Не очень-то вежливо над ним насмехаться.

— Ни в коем случае! — захохотал он, словно удивляясь, что янки способны шутить. — Значит, приехали в гости. Осматриваете достопримечательности? Вестминстер? Биг-Бен? Решили снять сливки?

— Нет, я живу в Лондоне. Думаю, теперь вы понимаете, что я хожу полюбоваться на Биг-Бен так же часто, как жители Нью-Йорка пользуются паромом до статуи Свободы.

К счастью, Джек поспешил сменить тему и перейти к главному:

— Твоего приятеля не было на тренировках последние три дня. Теперь я понимаю, что его отвлекало. Но нам обоим не с руки, чтобы наш общий друг пренебрегал своими прямыми обязанностями, верно?

Ирина перевела взгляд на стол.

— Но он ведь выигрывает. Чего еще вам надо?

— Цена вопроса триста пятьдесят тысяч фунтов. — Улыбка сползла с его лица.

— Я даже не представляла, что призовой фонд столь высок.

— Тебе надо разбираться в этом спорте не хуже профессионалов, милая, — посоветовал он. — Это азы, их следует знать. Быстрая серия, «сенчури» — информация на сайте для фанатов.

— Обязательно поработаю над этим. — Голос дрогнул, и Ирина отвернулась.

— Для начала поработай над Рэмси, — сказал Джек ей в затылок.

— Извините, кажется, мы незнакомы. — Ей на помощь пришла эффектная брюнетка, сидящая справа от нее. — Вы подруга Рэмси, так?

— Да. Ирина Макговерн.

— Мы делаем ставки на разных лошадок! Я Карен Пэррот. Джон очень высокого мнения о Рэмси, говорит, что это просто насмешка богов, что он ни разу не выиграл чемпионат мира.

— Хочется верить, для Рэмси это не столь важно.

— О, это для них самое главное в жизни. Крусибл, Крусибл — исполнению мечты торжествовать там они предаются почти с религиозной фанатичностью.

— Само слово «Крусибл» похоже на название храма, — усмехнулась Ирина.

Карен посмотрела ей через плечо; Джека Лэнса уже не было на месте.

— Не сердитесь на Джека, — понизив голос, сказала Карен. — Он, в сущности, неплохой человек. Менеджеры смотрят на женщин как на врагов или ведут дружеские беседы и стараются завлечь в команду. В любом случае они поступают как собственники.

— Да, похоже, его не порадовало, что у Рэмси появилась подруга. Уверена, он считает, что сделал инвестиции и теперь имеет право на большую часть прибыли. Вы сами сказали, что игроки все равно что лошади на скачках.

— Вообще-то я бы сказала, что менеджеры скорее получают подопечного в собственность.

Издали завидев Джека, Ирина растянула губы в улыбке:

— Вы посещаете все матчи Джона?

— Боже упаси, ни за что в жизни! Просто решила, что детям не повредит поездка на море, пока не похолодало. Простите, что сую нос в чужую жизнь, но давно ли вы с Рэмси?

— Нет, недавно. Смешно, но раньше снукер казался мне нудным, только сейчас я начинаю понимать эту игру. На мой взгляд, нечто среднее между балетом и шахматами.

— Настоящая битва при Ватерлоо!

— Вначале снукер производил на меня впечатление сдержанного, неэмоционального вида спорта — расслабляющего. Но порой видишь такой накал страстей.

— М-м-мхм-м-м, — уверенно закивала Карен.

— И все же как часто вы посещаете матчи Джона?

— Бывает, езжу в Шеффилд на чемпионат мира. Ну, может, еще пару раз, когда он играет в финале. Получается раза три в год? Да, пожалуй, так.

— И все?

— Ну, я не хочу сказать, что, посмотрев одну игру, можно считать, что видела все, но… Вот как-то так.

— Значит, жены и подруги не ездят с игроками на каждый чемпионат?

— Некоторые. Иногда. Какое-то время. — Карен посмотрела на Ирину с любопытством. — Честно говоря, совсем немногие. Это тяжело. На нас, как правило, нет времени. Парни, сами понимаете. Бары. Снукер. Часами снукер. Больше они ни о чем не говорят. Впрочем, может, у вас все будет по-другому, — поспешила добавить она с оптимизмом. — Но, знаете, в основном девочки не выдерживают.

Когда в зале зажегся яркий свет, означавший начало второй партии, между бровями Ирины появилась небольшая складочка. Она не продумала все до конца. Она представляла, что будет сопровождать Рэмси во всех поездках и пользоваться щедростью шикарных отелей; кроме того, она представляла картины их жизни на Виктория-парк-Роуд, и все рисуемое воображением казалось ей похожим на ее жизнь с Лоренсом, лишь с бонусом в виде отменного секса. У нее были собственные обязанности, которыми она уже пренебрегла. Что ж, сколько же времени он сможет тратить в год на дорогу?

«Разбор полетов» после тяжелой победы Рэмси над Джоном Пэрротом проходил в баре «Ройял Бат» в веселой обстановке. Его коллег интересовало, как Ирина познакомилась с Рэмси. Фраза «Нас соединило расставание с одной женщиной» помогла в одно мгновение закончить разговор и сменить тему. Рэмси следил, чтобы перед Ириной всегда стоял полный бокал выбранного ею безалкогольного напитка (все собравшиеся целенаправленно напивались) и чтобы какая-то часть его тела неизменно касалась ее (даже незначительный контакт заставлял тело гудеть, как работающий тостер), хотя когда-то его связь с Дениз была, несомненно, намного крепче. Выслушав грустную историю Пэррота о том, как из машины в Хитроу у него украли кий, которым он выиграл чемпионат мира 1991 года, Рэмси заметил:

— Так тебе и надо, дурень! Я скорее запер бы собаку в багажнике, чем оставил кий в машине на стоянке.

— Эй! — закричал Джон Хиггинс. — Ты так и жену где-нибудь забудешь!

Много веселых шуток в тот вечер было сказано и об одном из атакующих ударов Рэмси, когда «заяц» — стоящий вплотную шар — чудом откатился в сторону, открывая путь на розовый, отлично вписывающийся в боковую лузу. «Просто, как воды Красного моря!»

Разумеется, после того, как третий человек счел необходимым пересказать ей эту историю, Ирина с трудом смогла изобразить на лице лишь вежливую улыбку. Рассказ неизменно начинался словами «Тебе надо было это видеть», и то, что она была там и видела, не имело значения.

Все шутили и подкалывали друг друга, однако, когда веселье перестало быть удовольствием и превратилось в обязанность, Ирина поникла и заскучала. Потрясенная поверхностным взглядом на игру и глупыми байками, она поняла, что ей не хватает серьезного подхода и видения самой сути. Общение с этими людьми походило на поглощение «сладкой ваты», в то время как она уже пресытилась ею и мечтала о стейке. В середине живейшей двадцатиминутной дискуссии на тему того, что борта стола в Пурбек-Холле слишком жесткие и пружинистые, Ирина подумала, что в профессии Рэмси отсутствует или слабо развита моральная составляющая. О, разумеется, возникали спорные вопросы чести (обвинение судьи в сорванном ударе), проявления покорности (смиренный кивок в случае везения при рискованном ударе). Но в общем в снукере было стремление к совершенству ради него самого. Красота игры в целом, как и ограниченность возможностей, не имела значения. Снукер не помогал спасению народности тутси в Руанде или скота от коровьего бешенства. В жизни Ирины были вечера, когда она мечтала обрести спокойствие в мире, далеком от телевизионных новостных программ; с другой стороны, ее охватывал страх, что пышное зрелище в иной жизни покажется ей легкомысленным и пустым.

В моменты недолгого затишья она даже пыталась перевести разговор на тему гибели леди Ди. В первые дни она грустила и была подавлена новостью о смерти человека, которого, впрочем, никогда не знала, но наблюдения в течение нескольких недель всеобщего горя заставили ее согласиться с мнением Лоренса о том, что заплаканные лица людей, рвущих на себе волосы и одежду, лишь признаки массовой истерии, демонстрирующие скорее потерю сплоченности общества, нежели показатели духовного катарсиса и солидарности. По сути, это стало доказательством того, что настоящего английского народа больше не существует. Тем не менее стоило ей поднять эту тему в баре, как на лицах появилась скорбная торжественность, заставляющая Ирину заново обдумать значения прилагательных «сентиментальный» и «напыщенный».

Упоминание о том, что ее мать родилась в Советском Союзе, не вызвало ровным счетом никакого интереса; вероятно, русские массово не играли в снукер. Любые ростки тем далеких от снукера зарубались на корню. Несмотря на то что персонажи этого действа играли по всему миру от Гонконга до Дубая, самой веселой шуткой для них был анекдот о том, как Алекс Хиггинс играл по пояс голый и пьяный в Бомбее. Пэррот потчевал собравшихся байками о Зимбабве, где видел, как мясник прибил скатерть к столу. «Видели бы вы эти железные скобы!» — фраза, после который компания взорвалась оглушительным смехом. Пожалуй, только Ирина знала о санкционированном Робертом Мугабе «черном пределе» — плане конфискации земель у белых фермеров. Похоже, как и герои книг Энн Тайлер, эти люди путешествуют в герметичных капсулах, только сделаны они из зеленого сукна.

Возможно, в этом нет ничего удивительного. Но когда Ирина растянулась на парчовом покрывале номера люкс, ей в голову неожиданно пришла мысль, что за весь вечер никто так и не поинтересовался, чем она зарабатывает на жизнь.

Официальные сообщения появились несколькими днями позже: новость о том, что Рэмси Эктон встречается со «знойной русской красавицей», была опубликована в журнале «Снукер сиин». В крошечной заметке не было ни слова правды об Ирине Макговерн, но она решила сохранить ее на память.

Рэмси шел к победе, миновав полуфинал. Раньше его творениям не хватало буквально половины чайной ложечки кайенского перца, чтобы все блюдо зазвучало по-новому. Как часто в прошлой жизни Ирина сама боролась за создание восхитительного соуса, так и он на протяжении тридцати лет нуждался в добавлении нескольких крупиц специй к своей игре, превративших диссонирующее нагромождение вкусов в поразительный триумф единства звучания. Казалось, в сорок семь лет Рэмси в одно мгновение обрел любовь и мастерство.

Когда победу в другом полуфинале каким-то чудом одержал молодой игрок Доминик Дейл, пятьдесят четвертый номер рейтинга, Рэмси счел предстоящий финал простой формальностью. Он имел право судить, поскольку и сам некогда был таким зеленым, неопытным игроком. Хотя проигрывать в молодости и в зрелости разные вещи. Обучение — процесс не только получения знаний, это рискованное соревнование между познанием и забыванием. Похоже на желание заполнить раковину водой быстрее, чем она опустошается через отверстие для стока. Поэтому такие, как Доминик Дейл, всегда будут извлекать выгоду из недооценки их «лучших качеств».

После финала они ужинали в «Оскаре». Запланированное празднество свелось к тихому вечеру вдвоем, дававшему возможность зализать раны. У них появилась традиция заказывать гребешки с кремовым соусом из шафрана, окуня со сморчками и шпинат.

— Все разумно, — произнесла Ирина, когда принесли закуски. — Если победа в Гран-при что-то для тебя значила, то и второе место значит тоже.

Рэмси размял вилкой гребешок.

— Второе место значит только то, что я проиграл.

Ирина вытаращила на него глаза:

— Неспособность испытывать радость ни от чего, кроме полной победы, прямой путь к несчастной жизни. И что ты считаешь полной победой?

— Триумф в Крусибле, — не задумываясь ответил Рэмси.

— Думаю, нам стоит поговорить о чем-то помимо снукера.

— О чем это?

Ирина вгляделась в его лицо. Нет, он не шутил.

Во время череды победных серий их разговоры за ужином представляли будущую жизнь путешествием по бескрайним просторам с остановками у озер и в тени рощиц. В них прятались проблемы, такие как противостояние Рэмси с родителями и его твердая убежденность, что выход возможно найти в смерти одного из них; отдаление Ирины от большого искусства; отвратительная манера ее сестры, излишняя забота из чувства вины («Убийство из лучших побуждений, — заметила Ирина, — все равно убийство»); желание Ирины побывать в России и ее странное огорчение из-за отсутствия опыта жизни в Советском Союзе; смешные поступки некоторых женщин-фанаток, готовых путешествовать из города в город за Рэмси Эктоном, чтобы только попасть в постель к своему кумиру. Была и одна роща, которую Ирина предпочла бы обойти стороной, — в ней скрывалось беспокойство по поводу того, как Лоренс переживет ее уход. За исключением некоторых моментов, путешествие представлялось легким и бодрящим. И теперь, когда Доминик, как было сказано, «превзошел самого себя» (с точки зрения Ирины, весьма любопытная концепция, ибо человек всегда делал бы все лучше, если бы знал как), Рэмси словно рухнул в яму.

— Мы могли бы поговорить о том, что, несмотря на роскошь этого отеля, я мечтаю скорее вернуться домой.

Рэмси пронзил ее острым взглядом:

— К Лоренсу?

— Нет же, дурачок. На Виктория-парк-Роуд. Помнишь еще этот адрес? Там находится твой дом.

— И когда, ты полагаешь, это случится?

— Завтра, думаю.

— Завтра начинается чемпионат «Бенсон и Хеджес» в Молверне.

Ирина от неожиданности уронила вилку.

— Молверн. Где находится этот чертов Молверн?

— Не думай об этом. Джек все организует.

— Как долго продлится турнир? — сдавленным голосом спросила она.

— Двенадцать дней.

— О! — Соус с шафраном сегодня казался ей невкусным — возможно, просто надоел. — А что после — после Молверна?

— Чемпионат «Ливерпуль Виктория» в Престоне, разумеется.

— «Разумеется», — вспыхнула Ирина. — И сколько у тебя будет свободного времени между Молверном и Престоном?

— М-м-м, — задумался Рэмси, пережевывая гребешок. — Между финалом на «Бенсон и Хеджес» и первым раундом в Престоне? Три-четыре дня. Посмотри в графике. Или спроси Джека.

— А когда у тебя будут выходные?

— Давай прикинем. Между Престоном и «Джерман оупен» в Бингене-на-Рейне есть неделька. Полных две недели на Рождество. И мы еще не решили, будем ли принимать участие в «Чайна оупен» в этом году.

— Прошу тебя, скажи, что «Чайна оупен» проходит на Лестер-сквере.

— В Шанхае, — весело отозвался Рэмси. — В принципе, если мы не поедем, можно урвать несколько деньков в конце февраля. Но если все же решимся участвовать, то глупо будет не поехать сразу после Шанхая в Бангкок на «Таиланд мастере».

— Возможно, я что-то упустила, но когда заканчивается вся эта суета?

— В мае. После чемпионата мира.

— В мае. Сейчас октябрь.

— Есть еще выставочные турниры, но они на мое личное усмотрение.

— Рэмси, я не смогу ездить с тобой на все соревнования. У меня тоже есть работа. — Несмотря на то что ему нравились ее работы, он, кажется, никогда серьезно не относился ни к ней самой, ни к результату. Однако Ирина с облегчением вспомнила, что ее паспорт лежит в сумочке со времен последней поездки на Брайтон-Бич.

— Но ты должна! — воскликнул Рэмси. — Без тебя я не смогу играть!

— Ты тридцать лет играл без меня.

— Тогда возьми работу с собой. У нас бывают дни простоя.

Которые они тратили на секс, разговоры, выпивку и — опять на секс. Неудивительно, что Ирина сомневалась, что сможет заставить себя рисовать, закрывшись в гостиничном номере.

— Может быть, — задумчиво произнесла она. — Ты всегда так много играешь?

— Тебе лучше знать. Мы неплохо с тобой играли наверху. — Он потянулся через стол и взял ее за руку. — Знаешь, когда я уезжал в Борнмут, думал: никогда тебя не увижу. Я прикинул, зачем тебе удирать от Лоренса — умного, порядочного человека, который никогда не поднимал на тебя руку, к безалаберному игроку в снукер? Поэтому сказал Джеку, чтобы ставил меня на все турниры. Мне было нужно отвлечься от тебя и не впасть в отчаяние.

Теперь я во всех плей-листах. Но это не так строго. Я с одиннадцати лет живу по этой схеме. Мои родители считали, что, если ребенок увлекается снукером, он ничуть не лучше малолетнего преступника. Для того чтобы поднять входную плату на юниорские турниры, мне приходилось теснить более старших на матчах в «Рейкерс». Мне не раз доставалось, ведь им не нравилось проигрывать пятерку самоуверенному малокососу. Мне было тогда очень одиноко. У меня никогда не было близкого человека. Так случилось, что Джуд ненавидела бильярд, ненавидела игроков в снукер, всех, кроме меня, и ненавидела турниры, по которым ей приходилось таскаться. Я не могу заставить тебя ездить со мной и пойму, если ты откажешься. Но если в жизни есть хоть немного справедливости, мне должна наконец попасться птичка, готовая поднять со мной бокал после шести часов стояния у стола.

— У меня есть своя жизнь, — мягко возразила Ирина.

— Разумеется, лапочка. — Его пренебрежительный тон давал понять, что он ни в чем подобном не уверен. — Давай разберемся с одним турниром. Ведь в Молверн ты можешь со мной поехать?

— Хорошо, — неохотно согласилась Ирина. — Но только в Молверн.

Они унеслись из «Ройял Бат» уже на другом лимузине, и Ирина, страдавшая от легкого похмелья, так толком и не поняла, где находится Молверн. Где-то недалеко от Вустершира, который она почти не успела посмотреть, поскольку жила в графике игра всю ночь, сон весь день, а посему у нее в памяти он запомнился не местностью, а соусом для стейка.

Несмотря на то что Ирина не помнила о данном обещании сопровождать Рэмси на все турниры, в скором времени она обнаружила, что находится в Престоне, словно провела время на «голопалубе», как в сериале «Звездный путь». Вечером, когда матчи были сыграны, Ирина приходила с отчетом в «Суарес» — бар на углу у Ратушной площади; видимо, необходимость пропустить три-четыре рюмки с ребятами тоже была пунктом ее должностной инструкции. Ей нравилось думать, что у нее стало лучше получаться поддержать беседу о снукере, хотя она по-прежнему находила тему скучной. Поэтому к концу недели она сняла с себя все обязательства, испытывая в равной степени облегчение и удовлетворенность.

— Знаешь что, голубушка, — сурово начал Рэмси, когда они вернулись в свой номер. — Говоря о предстоящих состязаниях, ты должна следить за словами. Со стороны кажется, что все мы друзья-приятели, но существует и жесткая борьба, не забывай об этом.

— Что же я сказала? — спросила Ирина, пропустив слова «на этот раз».

— Я о твоей болтовне на тему чемпионата мира.

— То, что ты проиграл шесть из них, общеизвестный факт. Это не твоя личная тайна. Клайв Эвертон упоминает об этом каждый раз, когда комментирует твою игру.

— Из твоих уст это звучит совсем по-другому.

— Раз уж ты подслушивал, должен знать, что я сказала.

— Я не подслушивал, я слышал.

— Я сказала, что принято считать шесть поражений серьезным испытанием для человека, желавшего слишком многого или недостаточно стремившегося к достижению цели, крушением надежд под давлением обстоятельств. В общем, во всем виноват спортсмен. Я же отметила, что все эти шесть матчей ты проиграл по разным причинам, а сложившееся впечатление не больше чем иллюзия. Я сказала, что иногда ты не выполняешь удар просто потому, что не выполняешь, и точка. Это происходит не по причине того, что мать тебя не любила, или ты ненавидишь себя, или испытываешь страх перед успехом. Я сказала это, чтобы увести разговоры о тебе в другое русло, я полагала, ты оценишь мои старания.

— Попытка удалась, голубушка. Теперь все думают, что даже женщина Рэмси Эктона считает, будто он выдохся. Ты меня унизила.

— Я тебя не унижала! — Ирина спрашивала себя: что же будет, если людей, которые воспринимают мнимые обиды с такой чувствительностью, оскорбить по-настоящему? Впрочем, повышенная чувствительность была удачной тактикой. Бурная реакция на самую безобидную фразу заставит ее дважды подумать, прежде чем высказаться критично в его адрес.

— Твоя проблема в том, что ты считаешь это поражением, — продолжал Рэмси. — Я проиграл. Заметь, единственный турнир, который я проиграл. Но ты должна понять, игра — это азарт и шоу. Выходя к столу, я не хочу, чтобы обо мне думали: «А, Рэмси, старик, с ним будет легко справиться». Я хочу, чтобы они штаны теряли от страха. Я хочу, чтобы они помнили: я становился победителем почти всех существующих рейтинговых турниров. Если я смогу запугать противника, победа мне обеспечена. Потом они говорят с моей птичкой, а она начинает придумывать оправдания — словно я в них нуждаюсь, — и все, я потерял преимущество. Понимаю, не нарочно, но сегодня ты разрушила очень многое, что для меня важно.

— Я стремилась поддержать разговор, быть общительной, — пробормотала Ирина. — Я совсем не знаю этих людей. И о снукере знаю совсем мало. Мне хотелось вписаться в их круг, хотелось, чтобы ты мной гордился. Я никогда не думала, что тебе будет за меня стыдно.

— Я не сказал, что мне за тебя стыдно. Я сказал, ты многое разрушила.

Классическая схема. Он будет идти на шаг впереди и давить на нее все сильнее, как сказали бы британцы — переборщить с яйцами для пудинга. Американцы выразились бы грубее — поучить новобранца.

— Прости меня, — произнесла Ирина. — Хотя я не совсем понимаю, за что извиняюсь.

— Хреновое получается извинение.

Рэмси так и остался стоять в стороне от нее рядом с кроватью. Это уже стало традицией — либо между ними нет зазора толщиной в лист бумаги, либо они отстраняются на расстояние в несколько световых лет. Промежуточного состояния быть не может. С Лоренсом всегда было именно «промежуточное», поэтому ей было сложно адаптироваться к новым условиям. Она вспомнила детскую игру, популярную в 60-х, когда ты протягиваешь руки на ладони партнера и отдергиваешь при каждой попытке поймать их, слепо веря, что это ему не удастся. Рэмси был рядом, он не позволит ей отскочить и на полдюйма — или развернется и столкнет ее на пол.

— Что мне сказать этим людям? — растерянно спросила Ирина. — Я скажу все, что скажешь.

— Что я в отличной форме, что ты никогда не видела, чтобы я так классно играл.

— Похоже на слова, которые Джек включит в пресс-релиз.

— Это правда. И еще скажи, что у меня действительно огромный член.

Ирина подняла глаза. Рэмси улыбался. Его член вовсе не был огромным.

Один прицельный выпад с расстояния шести футов, и противостояние закончено. Она испытала облегчение сродни тому, которое испытывает поставленный в угол ребенок, получив разрешение вернуться к игре. Как и в неписаном этикете разговоров по телефону, прервать общение дозволено лишь тому, кто его начал, так закончить начатое Рэмси может только Рэмси. Сама Ирина никогда ничего не начинала, поэтому подчинялась воле Рэмси — оставить ли ее за воротами сада или по великой милости простить и пустить обратно.

Приближались две недели долгожданного отпуска перед Рождеством после Бингена-на-Рейне, и Рэмси упросил ее провести эти дни в Корнуолле — хотя на самом деле единственное, чего Ирине хотелось избежать, — так это отпуска.

В их первый день на скалистом и пустынном юго-западном побережье Рэмси, ничего не объясняя, подвел ее к взятой им напрокат машине и повез — будто похитил — в Пензанс. Машина остановилась у неказистого маленького здания муниципалитета. Ирина отдаленно помнила, что подписывала в ноябре около трех часов утра какие-то бумаги, но сейчас, только прочитав вывеску на здании, разгадала планы Рэмси.

— Но я ужасно выгляжу!

Он, как всегда, заверил ее, что она прекрасна.

— Я же не купила тебе кольцо!

Рэмси нахмурился и, похлопав себя по карманам, выудил на свет, словно из груды мусора, маленькое железное колечко.

— Кажется, это хомут для шланга, — объяснил он.

— Рэмси, я не могу выйти за тебя замуж с кольцом, найденным на улице!

— Милая, ты можешь выйди за меня замуж, даже если вместо этой железки будет кусок бумажки или резинка. Смотри, — он надел его на палец, — отлично подходит. Клянусь, я никогда его не сниму.

Обстановка внутри раздражала официальностью. Вероятно, служащие надеялись закончить день пораньше и отправиться за подарками к Рождеству; к явному недовольству Рэмси, полная женщина с плохими зубами не поняла, кто осчастливил их своим визитом. Они заполнили анкеты, и вся процедура заняла не более десяти минут. Рэмси заверял ее, что купил кольцо, клялся, что оно не дорогое; скорее всего, лгал.

Ирина никогда не мечтала о платье из белого тюля и трехъярусном торте, но эта «свадьба» была без излишеств даже по самым скромным стандартам. Впрочем, возможно, это была та самая середина — торт был, но не особенный, платье тоже, но не сшитое специально по случаю. Кроме того, она не видела разницы между торжеством для пятисот самых близких друзей за двадцать тысяч фунтов и церемонией, проведенной в дождливую погоду с железным кольцом для жениха. В такой день следует думать о дальнейшей жизни, а не текущем моменте. Рэмси не стремился жениться, он стремился стать женатым мужчиной, а это, в сущности, лучший комплимент.

Ирина вышла из здания в оцепенении. Они с Рэмси поженились, прожив вместе всего два месяца.

После посещения с «мужем» — ей потребуется время, чтобы привыкнуть к новому слову, — «Регал Уэлш оупен» в Ньюпорте, затем турнира «Мастерс» в Уэмбли и «Регал Скотиш оупен» в Абердине было бы благоразумнее отказаться от поездок по всему свету и заняться собственной жизнью и работой. Но он так ее умолял. Она была тронута его пылкими проявлениями благодарности за то, что впервые в жизни он не чувствует себя одиноким. Коллеги одновременно являлись и соперниками, что исключало возможность возникновения искренней дружбы. Между Рэмси и Ириной установилась прочная связь — принимавшая различное положение, как выключатель света, — и она боялась, что двухнедельные разлуки нарушат существующую идиллию. Кроме того, она никогда не была в Китае.

Со стороны Ирина производила впечатление пустышки, пожелавшей постоянно быть при муже; на самом деле ею двигали эгоизм и неудовлетворяемая жадность законченного наркомана. Она принимала дозу наркотика под названием Рэмси Эктон дважды в день, и перспектива «завязать» на все дни турнира казалась невероятной.

Однако, как всякий наркоман, она стала замечать, что, когда Рэмси нет рядом, особенно во второй половине дня — он изредка отрывался от нее и занимался оттачиванием мастерства, — голову начинал заполнять вязкий туман. Оставшись в одиночестве, она уже не понимала, что ей делать и кто она такая.

По этой причине она отказалась взять фамилию Рэмси, поскольку, став Ириной Эктон, еще дальше продвинулась бы на пути потери себя, в чем и так достаточно преуспела. Вместо книг она все чаще пролистывала журналы, порой наливала себе бокал вина из бутылки в мини-баре в не самое подходящее время и ждала Рэмси с нетерпением, присущим свободному художнику, привыкшему работать по многу часов в день. Ощущать себя искусной собеседницей в обсуждении всего, что касается снукера, — осмотрительной в своих высказываниях, чтобы не получить по шее позже в гостинице, — было чрезвычайно приятно, хотя на самом деле вызывало беспокойство. Новые оценки были привиты ей искусственно. Она училась рассуждать живо и обстоятельно даже о том, что мало ее волновало. Снукер интересовал, поскольку интересовал Рэмси, переходный период же давался с трудом. Рэмси был настолько щедр, что принял ее в свой мир, но принятие могло трансформироваться в окклюзию. Порой она ощущала, что погруженность в обволакивающую атмосферу снукера всего лишь иллюзия, под которой крылось ощущение, что ее колонизировали, кооптировали, использовали. Ирина Макгевен, новая супруга легенды снукера Рэмси Эктона, стала важной особой. Ирина Макговерн, иллюстратор, добившийся весьма скромного успеха, имя которой теперь писали с ошибкой в колонках светских сплетен, была в смертельной опасности.

6

Вернувшись с Лоренсом из Борнмута, Ирина не могла отделаться от навязчивого вопроса, что зрел в ее голове долгое время, и оттого, что она не решалась его задать, желание тяготило все больше. В первую ночь дома, когда они вместе улеглись в постель, Ирина не смогла насладиться возвращением в родную нору, выстланную гусиным пухом, равно как и неизбежным сексом. Причина крылась в том, что она постоянно думала о том, что сейчас задаст этот вопрос, не находила в себе силы и принималась ругать себя за трусость, и так продолжалось до того момента, когда пришло время спать. Для нее оставалось загадкой, почему Борнмут заставил вспыхнуть угасшее любопытство и почему это так ее пугало.

Наконец стыд за собственную робость поборол страх сформулировать вопрос. Приближался четвертый вечер, и Ирина приняла решение до того, как они выключат свет, задать партнеру давно тревоживший ее вопрос. Она так яростно предалась умственной подготовительной работе, что сожгла чеснок для блюда из баклажан, предназначавшегося на ужин. Она не обратила внимания на матч третьего раунда Гран-при, которым увлекся Лоренс после ужина. В любом случае Рэмси в нем уже не участвовал.

Волосы. Термостат. Зубная нить — как обратный отсчет. Лоренс лег в кровать и потянулся за книгой. Ирина прильнула к нему, отметив, как часто бьется сердце, — это просто смешно.

— Лоренс, — произнесла она слишком грустным голосом; ей хотелось, чтобы все походило на обычный, ничем не примечательный разговор двоих людей. — Знаешь, мне вдруг стало интересно, о чем ты думаешь, когда мы занимаемся любовью?

Ошибка! Они никогда не употребляли слова «заниматься любовью», их Лоренс считал слащавыми.

Чуть вздрогнув, он повернул голову, дольше обычного устраиваясь на подушке.

— Ну, обычно о том, что делаю, а ты как думаешь?

Сердце провалилось в пустоту. Теперь Ирина поняла, чего боялась, — его лжи. Того, что, солгав, он уткнется в книгу, лишая ее возможности спросить еще раз. Она слишком поздно поняла, что рассчитывала только на честный ответ и небезопасный. Она поднимала вопрос затаив дыхание в состоянии аффекта (словно заставляла себя встать лицом к стене), ошибочно полагая, что это происходит в один из обычных вечеров, когда книга почти закончена и скоро придет время выключать свет.

Почувствовав, что это ее единственная возможность, Ирина произнесла:

— У тебя не бывает никаких сексуальных фантазий?

— Ну, я бы не сказал, что у меня никогда не было сексуальных фантазий, разумеется, это не так.

— А о чем?

Лоренс выглядел утомленным.

— Естественно, о сексе! Если бы это не было естественно, то об этом не было написано столько книг, снято такое количество фильмов и проведено множество исследований.

— Но ты ничего не представлял себе, когда мы занимались сексом? Только наедине с собой?

— Я ничем не занимаюсь наедине с собой. А ты?

Лжи становилось слишком много. Она не верила, что он стойко переносил вынужденное воздержание, как и в то, что единственной прелюдией оставались страницы прочитанной книги.

— Почему ты спрашиваешь? — повторил Лоренс. — Ты что-то делаешь наедине с собой?

— Зачем мне это? — с вызовом ответила Ирина вопросом на вопрос. — У меня есть ты.

Патовая ситуация.

— Ты даже не думаешь… — осторожно продолжала Ирина. — Например, о фелляции. Мы занимались этим, но, кажется, уже бросили. Такие мысли у тебя не появляются? Не приходят в голову?

— О, типично подростковый бред. Все мальчишки занимаются этим. Это временно, потом проходит. — Лоренс любил говорить о предмете в целом, надеясь, что собеседник не разглядит дерево в большом лесу.

— Хочешь, чтобы мы опять к этому вернулись?

— Не сказал бы. Я чувствую себя эгоистом, будто меня обслуживают. Мне кажется, этот процесс унизительный. По отношению к тебе. Мне это не нравится.

Какой подробный ответ.

— У меня складывается впечатление, что фантазии есть у тебя, — сказал Лоренс. — Именно когда мы трахаемся. Раз уж ты заподозрила в этом меня.

— Возможно. — Ирина инстинктивно отодвинулась на свою подушку. Поскольку разговор шел о слишком «интимных» вещах, расстояние между ними было больше обычного, ни одной частью тела они не соприкасались. — Изредка.

— И о чем они?

Предстояло дать ответ, объясняющий, зачем она распахнула этот сомнительный порнографический ящик Пандоры. Лоренс отплатил ей той же монетой. И что теперь? Он ведет себя, как должен мужчина согласно справочнику семейных отношений 1950 года, а она признается, что думает о женском влагалище? Будет подкладывать ему эротические журналы, на которых мужчина разбрызгивает сперму на лицо женщины, или предложит ему кончить ей в рот? Надо быть реалисткой.

— Ну, естественно, — произнесла она, — о сексе.

— Зачем фантазировать, если и так этим занимаешься?

— Не знаю. Должно быть, это нельзя назвать фантазиями.

— Тогда зачем ты меня об этом спрашиваешь?

— Просто из любопытства, — сердито ответила Ирина. — Все люди разные.

— Возможно, я кажусь странным, когда рассуждаю о поиске решения ирландского вопроса, но мои пристрастия в этой области совершенно традиционные.

Конечно, традиционные взгляды не предполагают мысли о фантазиях женщины, только возбуждение от стандартного полового акта. Ирина повернулась на другой бок, а Лоренс вернулся к чтению. Через несколько минут он выключил свет и прижался к ней, нежно обняв за плечо.

— Мне показалось, ты сегодня в настроении.

— М-м-м, — пробурчала она. Если он странен в одном, странен и во всем остальном. Сексуальные фантазии по своей природе считаются неприличными, и — к сожалению — для Лоренса важнее, чтобы его уважали, нежели хорошо знали.

Ирина не имела доказательств того, что под прикрытием секса в его голове что-то происходит, как многие игроки в покер, он блефовал, и в этом случае колеблющаяся стрелка барометра, показывающая давление, уверенно близилась к нулю. Сам Лоренс мог делать вид, что заигрывает с любовницей, но его член чувствовал все намного острее и не любил, когда ему лгали. Сколько бы он ни терся о ее ягодицы, отказывался подчиняться обманутому господину.

— Должно быть, я устал, — наконец произнес Лоренс.

— Все в порядке. Может, завтра, — прошептала Ирина и, повернувшись, поцеловала его в лоб. Не сказать, чтобы он не нервничал. За все годы их совместной жизни не было случая, чтобы эрекция не возникала по его желанию. Единственная причина, все объясняющая, — если у Лоренса действительно были эти чертовы фантазии каждый раз, когда они занимались сексом. Исключением стала ночь, когда они впервые были вместе. На следующее утро, в одних приспущенных трусах с растянутой резинкой, Лоренс появился на кухне, где она готовила кофе, не отрывая глаз от пола.

— Но ты мне так нравишься, — с грустью признался он и вздернул подбородок.

Ирина улыбнулась и ответила:

— Согласна, тогда это проблема.

Сексуальные нарушения, как правило, не становятся предметом ностальгии, она с удовольствием вспоминала тот случай. От мистера Уверенность бессилие она принимала как подарок.

Его рука лежала у нее между грудями и мешала заснуть. Почему он не мог честно рассказать, что его возбуждает? Почему она сама солгала в ответ? Очевидным объяснением был стыд, но определенного порядка. Возможно, признание в том, что она мечтает, чтобы он кончил ей на лицо, вовсе не сверхпостыдное, а сверхкомичное. Откровенно говоря, все это очень глупо, вульгарно и безвкусно, такое даже не пошлешь в колонку писем сайта «Хастлер».

Не менее важен импульс, побуждающий солгать о том, что тебя заводит (Лоренс в этом не одинок; бывшие любовники делились с ней тем, что им «нравится», но не были при этом откровенны), исходящий из желания сохранить необъяснимую мистическую силу этих низменных виньеток. Вы верите этим рассказам, которые становятся смешной болтовней, когда их произносят вслух. Это ключ от царства, но в едком потоке насмешек он может раствориться, как в кислоте, лишая вас возможности оказаться в собственном райском дворце. Возможно, в чьих-то глазах это может выглядеть смешным, уродливым или непристойным, но непристойным не настолько, чтобы возбуждать, а, напротив, вызывать стойкое отвращение. Даже фантазии, возникающие в голове Ирины не так часто, и те потеряли свою остроту, в последнее время у нее появлялось желание придумать что-то новенькое. (Что же воображают себе люди в восемьдесят пять, когда проверена работа всех отверстий в организме? Разврату тоже конец?) Неудивительно, что Лоренс держал свои эротические карты ближе к груди и при одной мысли о раскрытии карт его пенис в ужасе отпрянул. Однако Ирина чувствовала себя обманутой. Возможно, его фантазии показались бы ей захватывающими. Возможно, за неимением собственных, она могла бы позаимствовать одну.

На следующей неделе Ирина настояла на своем присутствии на лекции, которую Лоренс читал в Черчилль-Хаус. Он был доволен. Стоящий перед небольшой группой людей Лоренс, в костюме, который он редко надевал, выглядел поразительно. Все же находиться рядом с мужчиной, считавшимся экспертом в мировой политике, было приятно. Лоренс был собран и серьезен. Сидящая на заднем ряду Ирина гордилась им.

Однако Лоренс не был одарен талантом выступать на публике. Выход на кафедру заставил его сгорбиться и даже стать ниже ростом. Он говорил длинными многосложными предложениями, в череде которых так легко потерять нить. За обеденным столом его речь звучала живее, сейчас же во фразах ощущалась незаконченность и скрытый, не всегда понятный подтекст. Ирина жалела, что любовь к едким и колким замечаниям не сделала его выступление ярче. Несмотря на то что предметом лекции была смертельно опасная ситуация в Северной Ирландии, все происходящее было похоже на концерт. После гипнотической череды предложений, содержащих специальные термины и такие фразы, как «иностранные лица, наделенные исполнительной властью», «меры по укреплению доверия», ссылки с непроницаемым лицом на некую Независимую международную комиссию, она пришла к выводу, что выступление его почти в точности похоже на шоу «Монти Пайтон». За последние пять минут она не единожды ловила себя на том, что воображение ее работает над созданием новой иллюстрации для книги «Мисс Дарование», и она не слышала ни слова из того, что сказал Лоренс. Она знала, что ИРА лишила жизни более двух тысяч человек и политика уступок этим «отморозкам» приводила Лоренса в ярость. Почему же в его речи нет привычной страсти? Ситуация была схожа с положением дел в личной жизни — Лоренс любил Ирину всем сердцем, но не умел воплотить свои чувства в действия в постели.

Аплодисменты после лекции были вежливыми, вопросы не многочисленными.

Только когда один джентльмен позволил себе предположить, что мирное урегулирование приведет к повсеместному освобождению заключенных-террористов, все увидели истинного Лоренса.

— Этих подонков? — иронично усмехнулся он. — Ни за что! Даже Тони Блэр велел им гнить в аду!

Ирина улыбнулась. Вот такого Лоренса она любила, именно этот ответ позволил ей поцеловать его в щеку и с чувством прошептать на ухо:

— Ты был великолепен!

Затем состоялся банкет. Были приглашены большинство коллег Лоренса из «Блю скай», несколько журналистов, представителей министерства иностранных дел и посольства Ирландии. Ирина и раньше бывала на подобных мероприятиях, но всегда чувствовала свое несоответствие обществу. Возможно, она читала газеты, но по сравнению с тем, что могли сказать люди, знавшие о политике все до мельчайших деталей, иллюстратор детских книжек скорее выглядела немой. Возможно, она бы смогла поддержать дискуссию о том, что присоединение к веселой рекламной кампании Тонни Блэра «Клевая Британия» недостойно британцев, но во время обсуждения причудливо-запутанных предложений Лоренса на тему «государственно-частного партнерства» в области подземного транспорта Лондона она чувствовала себя совершенно потерянной. Ненароком позволив щеголеватому джентльмену из министерства иностранных дел втянуть себя в беседу о программе конфискации земель у белых фермеров в Зимбабве, она случайно запнулась посредине предложения на имени президента страны, чиновник поспешно произнес: «Роберт Мугабе», после чего извинился и переключил свое внимание на фаршированный инжир.

Каждый счел своим долгом поинтересоваться, чем занимается Ирина. Ответив, она всякий раз наблюдала отраженные на лице мучительные попытки придумать фразу для продолжения беседы о детских книгах. В этой среде привычные ей названия «Пузырек едет в лагерь» и «Мир Бух» звучали нелепо. В наши дни считается обязательным задавать женщине вопросы о карьере, но, пройдя четыре-пять раз через болезненно-унизительную процедуру, она стала втайне молить, чтобы в дальнейшем люди предпочли нарушить правила.

Использовав запасной вариант, она рискнула и помогла одному из работников «мозгового центра» избежать неудачного продолжения разговора («Вы используете краски или мел?»), упомянув, что ее мать родом из Советского Союза, — лицо мужчины просветлело. Ответы Ирины были в большинстве своем разочаровывающими собеседника — нет, ее мать не была политическим эмигрантом, их переселили во время Второй мировой войны, нет, она не была даже еврейкой, — но тема его расслабила и успокоила.

Упоминание о России также способствовало тому, что разговор плавно перешел к обсуждению вопроса о владении бывшим Советским Союзом ядерным и химическим оружием, договорах о его неприменении, с чем эти люди, несомненно, связывали наступление лучших времен.

Господи, ведь это мероприятие предполагает неформальное общение! Почему же никто из них (представители ирландского посольства являлись исключением) не выпил больше бокала белого или красного вина? А где же остроумные анекдоты, несколько игривых шуток, способных разрядить обстановку? Почему они считают необходимым всегда оставаться серьезными и важными, словно существование человечества окажется под угрозой, если вместо обсуждения запрета полетов над Ираком они поспорят о том, будут ли Нильс и Дафна из сериала «Фрейзер» когда-нибудь вместе? Ирина выдержала примерно час на диете из высокоинтеллектуальных разговоров и белка, казавшейся эквивалентной шестнадцати унциям пива в день, после которых нестерпимо хочется сладкого. Внезапно ее словно что-то кольнуло пониже спины. Подобно тому как упоминание Рэмси о Северной Ирландии вызвало нарколепсию, слово «снукер» в обществе важных особ повергло всех в неизменный ступор.

— Ах вот как? — произнес наконец высокопоставленный чиновник через несколько секунд после того, как Ирина сообщила о поездке Лоренса на Гран-при. — Я не испытываю интереса к спорту. Прошу меня извинить.

По мере того как люди расходились, Ирина получила еще один милосердный подарок в виде случайно завязавшегося легкомысленного разговора при упоминании кем-то имени Дианы. Все как один закатили глаза и перекрестились, вспоминая аварию в тоннеле и «смерти той, которая никогда не умрет в памяти». Какое облегчение — немного расслабиться и улыбнуться. Недостатком того, что людей становилось все меньше, стала неотвратимость встречи с Бетани. До какого-то момента Ирине удавалось оказываться в противоположном конце зала от жеманной коллеги Лоренса, время от времени на нее косившейся. Как всегда, хитрая лиса Бетани выглядела вульгарно в неприлично короткой юбке и туфлях на каблуках ужасающей высоты.

У нее была привычка упираться рукой в бок, отставив в сторону локоть, а в другой руке держать бокал с вином. При этом она покачивала им, рискуя уронить на пол, и манерно делала глоток за глотком. Черный топ без рукавов казался не по погоде легким для прохладного октября, из-под него кокетливо выглядывала бретелька кружевного бюстгальтера. Для того чтобы выставленные напоказ руки выглядели именно так, Бетани, должно быть, провела не один час в тренажерном зале, и странно, что это ей не наскучило. Жилистые, рельефные плечи напомнили Ирине мать, привившую ей отвращение к любого вида упражнениям и фанатичному следованию методике.

К сожалению, Бетани решилась первой преодолеть разделявшее их расстояние, чем заработала кредит дружественного отношения прежде, чем Ирина успела смириться с неизбежным.

— Ирина, здравствуй! — Бетани расцеловала ее в обе щеки и продолжала по-русски: — Лучшее я оставляю на самый конец!

Ирина почувствовала, что у нее начинает дергаться глаз. Ее собственное врожденное двуязычие казалось незначительным среди людей, виртуозно владевших четырьмя-пятью языками. Свою привычку говорить с Ириной по-русски Бетани объясняла желанием предоставить той возможность «попрактиковаться», что было абсолютной ерундой.

Бетани свободно говорила по-русски, чем не упускала возможность похвастаться. Ее причисление себя к России казалось Ирине дерзким. Находясь за много миль от Брайтон-Бич, она стала воспринимать этот язык не как родной для двухсот миллионов славян, а как их с Лоренсом секретный код, и полюбуйтесь, Бетани удалось его взломать.

Ответить по-английски было бы невежливо, поэтому Ирина так же по-русски произнесла:

— Привет. Как дела? — Она смирилась с тем, что диалог с Бетани до последнего слова произойдет на русском.

— Что происходит с эрудицией Лоренса? — затараторила Бетани. — Два года назад он был уверен, что Пейсли — это орнамент на шторах, сейчас же во всем, что касается Северной Ирландии, он разбирается до мельчайших подробностей. И как стильно он выглядит! А его редко увидишь в галстуке. Я всегда говорила, что он должен одеваться лучше. Зачем твой муж прячется за обносками?

При слове «муж» Ирина вздрогнула, но решила не уточнять, что они с Лоренсом не женаты. Странным образом, будучи растерянной неожиданным вопросом, она всегда открывала самое сокровенное, не могла подобрать слова для ответа, прилично прозвучавшего бы в обществе. Из-за этой раздражающей манеры она выглядела человеком, готовым поделиться личным с первым встречным, даже тем, кто ей не очень симпатичен.

— Да, — сказала Ирина. — Но мне бы хотелось, чтобы в его речи было больше юмора, чтобы он больше импровизиовал, нежели читал заранее приготовленный доклад. Это звучит слишком сухо.

— О, политические головоломки какие угодно, только не сухие, — возразила Бетани. — И вариант Лоренса приемлем для обеих сторон.

— Разумеется, я не говорю, что речь не была впечатляющей.

— Конечно, — промурлыкала Бетани с улыбкой. — В связи с происхождением ты, должно быть, так взволнована, что Лоренс собирается в Россию.

— Россию? Э… да, разумеется, я так рада, — проговорила Ирина и запнулась.

— Лоренс в восторге, — сказала Бетани, внимательно приглядываясь к Ирине. — Ты поедешь с ним?

— Я… я не знаю… мы еще не решили. А с чем связана командировка?

— Понимаешь, это миссия по установлению некоторых фактов в связи с Чечней. Финансируется фондом Карнеги, решение принято еще летом. Лоренс активно занимается в офисе русским. За обедом в «Прет а манджер» я пытаюсь ему помочь, но, как вы знаете, он безнадежен. Необыкновенно умный человек, но в иностранных языках…

— Полный осел, — закончила Ирина по-английски, обнимая одной рукой подошедшего к ним Лоренса. Она специально каждое утро готовила ему бутерброд, чтобы он мог перекусить прямо на рабочем месте после занятий в тренажерном зале. Зачем Лоренсу ходить куда-то обедать?

По дороге домой Лоренс посмотрел ей в глаза и с чувством произнес:

— Слушай, спасибо, что пошла со мной. Я понимаю, разговоры о Северной Ирландии не самые для тебя приятные.

— Как я могла пропустить такое мероприятие. Хотя на приеме, ну, все эти люди мне незнакомы, понимаешь? И в политике я не разбираюсь. Надеюсь, тебе не было за меня стыдно.

— Разумеется, нет! Быть рядом с художницей мне приятнее, даже если с ней нельзя поболтать о действиях Международной комиссии. И ты очень умная. Если этим напыщенным чучелам в рубашках этого недостаточно, пошли они к черту.

— Мне понравилась твоя речь.

— Бетани сказала, что она показалась тебе лишенной юмора.

— Я вовсе не это имела в виду!

— Не переживай, все нормально. Она действительно была скучной, — весело отмахнулся Лоренс.

Приятно иметь дело с трезвомыслящим человеком — как с неваляшкой, который никогда не упадет и не разобьется.

— Я понимаю, проблема Северной Ирландии не тема для юмористического шоу, — продолжала Ирина, — но ты бы мог добавить несколько острот. У тебя хорошее чувство юмора, надо это использовать. Именно это я и хотела сказать, а вовсе не собиралась критиковать.

— Я рад прислушаться к твоей критике. Кроме того, ты права. Надо было разрядить напряженность. Что еще скажешь?

Приободренная, Ирина попросила его сделать предложения короче, осторожнее обращаться с профессиональным сленгом и не хмуриться. Ей показалось, Лоренс мысленно сделал заметки.

— Кстати, — сказал он, — я слышал отрывки твоих разговоров о ГКЧП и Ираке. Ты держалась превосходно.

— Спасибо. Но моей информированности об этом хватает не более чем на две минуты. А они понятия не имеют, что спросить меня о работе иллюстратора. О чем же мне говорить с твоими коллегами?

— Используй стандартные резервные темы. Например, скажи им, что у меня просто огромный член.

Ирина весело рассмеялась:

— Вот что я имела в виду, это и надо использовать в речи.

— Член?

— Образно говоря, да.

К тому моменту, когда они подходили к Боро-Хай-стрит, уверенность Лоренса в его триумфальном выступлении была восстановлена. Но если самодовольство было свойственно его обычному состоянию, то сейчас к нему добавилась еще и покорность. Ожидания Лоренса в разумном масштабе были вполне обоснованны. Идеи озвучены. Слушатели отнеслись к нему с уважением. И все это было заслуженно. Лоренс не стремился изменить ход истории, оставляя эту миссию премьер-министрам и президентам, и не ждал, что от грома оваций задрожат стены аудитории, он ценил и весьма скромный успех.

Входя в квартиру, Ирина подумала о том, что пора задать вопрос «С чего это ты едешь в Россию?», но решила не поддаваться спонтанному порыву. Дисциплинированность и сдержанность не позволили ей коснуться и всего остального, произошедшего за вечер. Ирина решила подождать, не затронет ли Лоренс сам эту тему. Вопросы финансирования были утверждены еще летом? И на какое же время запланирована командировка? Предложит ли он поехать вместе? Она никогда не была в России, но всегда ощущала себя частью этой страны.

Вечер закончился, за ним прошла неделя и весь ноябрь, и за это время она не услышала от Лоренса ни слова о поездке на ее родину. Дисциплинированность сменилась тягой к научному эксперименту. На Рождество они впервые отменили путешествие на Брайтон-Бич, а предложение Ирины провести медовый месяц в Таиланде трансформировалось в отдых в Корнуолле.

Правда, арендованная ими машина была настолько древней, что на шланге лопнул хомут, на весь день испортив настроение Лоренса, впрочем, это не помешало им совершить долгую прогулку вдоль моря, во время которой и зашел разговор о приближающейся командировке.

Независимость чрезвычайно важная вещь, но она может незаметно привести к изоляции, Ирина почувствовала себя остановленной перед запретной территорией. В последующие месяцы его бездействие росло со скоростью опухоли, с которой ей предстояло бороться, обнаружив ее, например, на груди во время мытья в душе. Как и большинство женщин, она сказала бы себе, что это ерунда, отмахнулась от грозящей опасности, вместо того чтобы сдать все необходимые анализы и биопсию для выявления наличия злокачественных клеток.

7

Турнир «Бритиш оупен» начался в Плимуте после Пасхи. Ирина, предпочитавшая все больше времени проводить в гостиничном номере, старалась не пропускать выпуски новостей. Она не осмеливалась произнести даже: «Ой, как это правильно, верно?» — находясь среди игроков в снукер в баре, в то время как все каналы изобиловали репортажами на тему события «исторической» важности: поздним вечером перед Страстной пятницей политики в Белфасте пришли к соглашению, которое официально положило конец проблемам в Северной Ирландии, будоражившим общество в течение нескольких лет.

Подписание Соглашения Страстной пятницы не стало знаменательным событием в жизни Ирины, в отличие от Лоренса Трейнера, о существовании которого Би-би-си и Си-эн-эн не позволяли ей забыть. Признанный эксперт в этой области, Лоренс постоянно мелькал на экране. Несколько дней она не могла включить телевизор, чтобы не натолкнуться на лицо своего «бывшего», смотревшего на нее, как ей казалось, с немым упреком.

Лоренс был человеком амбициозным и уважаемым. Лоренс отлично выполнял свою работу. Лоренс много не пил, не курил совсем. Лоренс не носился рысью за человеком, подчинившись его графику настолько, чтобы превратиться в сумасшедшего фаната. В коричневом костюме, который надевал на интервью, подчеркивающем теплый цвет карих глаз, он выглядел очень красивым. Его манера говорить была настолько уверенной, что Ирина невольно задумалась, не стала ли его жизнь в связи с их расставанием лучше, чем она ожидала, — это было, конечно, хорошо, очень, очень хорошо, но почему же его цветущий вид заставляет ее чувствовать себя несчастной? Цитируя дословно документ, который он, кажется, помнил наизусть, Лоренс был готов дать личную оценку каждому пункту. Презрение вспыхивало в его глазах всякий раз, когда интервьюер поднимал вопрос об освобождении североирландских заключенных и «получении ими пропуска на волю», что Лоренс считал недопустимым.

— Это значит отпустить на свободу огромное количество потенциальных убийц, — заявил он Джерими Паксману с Би-би-си. — Наказание для них получается не больше, чем за неоплаченный талон на парковку. Но речь идет о мире, верно? Решение правосудия должно быть твердым и неизменным.

Голос Лоренса был популярен, словно голос Кассандры. Представляя события несколько однобоко, многие комментаторы видели соглашение в розовом цвете, не трудясь прочитать мелкий шрифт. И только Лоренс отмечал, что собрать сверхквалифицированное большинство, требуемое для принятия политически значимого соглашения на собрании, было тупиковым решением и что самые большие проблемы на переговорах — обновление полиции и военное разоружение — не были разрешены, а отложены до того дня, который будет по-настоящему значимым. Его одинокий предостерегающий голос утонул в гуле пьяного восторженного рева, но от этого казался лишь более храбрым, хоть и уносимым порывом господствующего ветра. Был ли он прав или не был, Ирина все равно гордилась им.

Шестым чувством она понимала, что так будет лучше, верно? — все это ради мира, правда? — если Рэмси не станет свидетелем торжества своего предшественника. В последние дни она интуитивно старалась избегать разговоров, в которых могло бы всплыть имя Лоренса. Однако, поскольку она думала о нем все чаще — а как могло быть иначе? — следовало изъять из обращения все темы и упоминания о событиях, которых накопилось немало за последнее десятилетие, имеющих связь с ее прошлым партнером. Впрочем, излишняя осторожность может быть опасна.

Поскольку Соглашение Страстной пятницы интересовало Рэмси не больше миграции северных оленей карибу, ей было несложно оградить его от просмотра выпусков новостей, хотя пару раз она едва успевала в последний момент выключить телевизор, когда он уже открывал дверь номера своим ключом. Однажды вечером, когда Рэмси благополучно практиковал удары у стола, Ирина смотрела очередное интервью Лоренса по Ай-ти-ви, и ее охватила такая волна нежности, что, ругая себя за глупость и страсть к мелодраме, она прижалась щекой к гладкой поверхности экрана.

Потеряв счет времени, она очнулась лишь тогда, когда в комнате появился Рэмси, и беспомощно посмотрела на лежащий на кровати пульт. Отпрянув, она принялась лихорадочно искать кнопку на панели, которой никогда не пользовалась, и в замешательстве схватила носок.

— Экран очень пыльный, — проговорила она, поспешно вытирая поверхность. Ей все же удалось добраться до пульта, но, к сожалению, слишком поздно.

— Это же мистер Заумный фанат.

— А ведь верно! — радостно подхватила Ирина.

— Только не говори, что ты слышала голос парня, с которым столько прожила, видела его огромное лицо на экране и не узнала.

— Ну, конечно, сейчас, когда внимательно посмотрела, я узнала…

— Ты знала, что его будут показывать, так? Поэтому и вытолкала меня на тренировку. Свидание по телику — вот как это называется.

— Но, Рэмси, Лоренс уже неделю на всех каналах!

Ошибка.

— Вот как? А ты преданный зритель. Странно, но ты ни разу не сказала, что видела его.

— Зачем? Он дает интервью на тему Соглашения Страстной пятницы, а от этой темы тебя клонит в сон.

— Потому что я не интеллектуал. Меня не волнуют события в мире. Я интересуюсь только снукером.

Сказать в такой момент «Совершенно верно» было бы верхом недипломатичности.

— Ты не можешь завидовать нескольким дням его славы. У эксперта по делам Северной Ирландии ее и так немного. И не забывай — он постоянно видит твое лицо по телевизору.

— Но ему не приходится видеть, как ты любуешься на меня на экране.

— Нет, но ему приходится мысленно представлять, как я трахаюсь с тобой каждую ночь. Ну и кто из вас в лучшем положении?

Разумеется, это было только начало, и, как многие предыдущие отчаянные споры, этот затянулся до раннего утра. Однако различие заключалось в том, что после примирения она не ощутила уверенности в желании провести всю жизнь с Рэмси, словно Лоренса никогда не было на свете, напротив, перед глазами стояло лицо с глубоко посаженными карими глазами, смотрящими на нее с укоризной. Что она делает в Плимуте? С каких пор результатом принятых ею решений стало огромное количество свободного времени, растрачиваемое лишь на выкуривание большего числа сигарет? Впрочем, когда раньше у нее было столько свободного времени? Разве в прошлом она не испытывала страх перед праздным образом жизни? «Паффин» были настолько любезны, что предоставили ей дополнительные шесть месяцев для завершения работы над книгой в связи с «личными обстоятельствами», но разве не стоит ей приберечь их на случай болезни или других непредвиденных событий? Думала ли она о работе над следующим проектом? Или настолько привыкла, что он будет в любом случае? Неужели она не скучает по тем дням, когда увлекалась рисунками настолько, что забывала поесть? Нет ничего страшного в том, чтобы иногда проводить так время, но посвящение жизни питью, еде, сексу и разговорам ни о чем в баре в обществе игроков в снукер никогда не было для нее определением веселья. Неким образом Лоренс превратился из «бывшего» в альтер эго, в доброго ангела, в голос ее души.

Она не представляла себе, изменился ли Лоренс и насколько. Ирина могла воспользоваться ноутбуком Рэмси (который был нужен ему лишь для переписки с поклонниками на своем сайте), но считала это не слишком уместным для подобной цели, хотя твердо решила связаться с Лоренсом по электронной почте. Она посвящала время переписке только тогда, когда была совершенно уверена, что Рэмси случайно не зайдет в комнату, и для собственного спокойствия еженедельно меняла пароль почтового ящика на Яху. Послания ее были краткими, с полупрозрачным намеком на «разногласия», возникавшие в ее новой жизни. Она предпочла утаить от Лоренса, насколько распущенным стал ее образ жизни и сколько турниров — все до одного — она посетила с Рэмси в этом сезоне.

Посвящать Лоренса в детали вечеринок было бы жестоко — пение хором в барах, амниотическое забытье в объятиях Рэмси. Но то, от чего она действительно старалась его защитить, было много более вредоносным. Вопреки мрачным прогнозам Лоренса, что жизнь с Рэмси превратится в череду одних и тех же рассказов о снукере, до четырех утра их чаще заставляли бодрствовать именно разговоры, а не пылкий секс. Рэмси слушал; Лоренс не всегда ждал, когда она закончит. Рэмси получил возможность усвоить главное, узнать по воле случая всю ценность невысказанного. С Лоренсом же, напротив, любая дискуссия имела тенденцию неожиданно прерываться. Знакомясь с новым человеком, он неизменно приклеивал ему ярлык — «Он идиот!» — так уверенно наклеивают марку на почтовый конверт. «Свист» превратился в «Слив»; больше сказать было нечего. С Рэмси же беседа набирала обороты — могла нестись по волнам часами — с того самого места, когда с Лоренсом превращалась в бормотание и наконец прерывалась.

Что же касается знакомства с новыми людьми, Рэмси придавал в этом такое же значение мелочам, как Лоренс при изучении Соглашения Страстной пятницы. Пока она старалась аккуратно увести интересы мужа подальше от снукера, осторожно водя его вокруг открытого люка, он поражал ее острыми и точными оценками и фразами, например о ее отце, сказав, что тот спрятался за иностранным акцентом, потому что потерял связь со своим собственным голосом. Когда Ирина вспоминала, как мать с мольбой стояла на коленях, умоляя ее согласиться пойти на прием к стоматологу, нежно приговаривая, что никогда бы не позволила установить ее дочери эти ужасные скобы, будь это требование вызвано эстетической, а не «медицинской» необходимостью, Рэмси воскликнул:

— Вот корова! Твоя мать готова была железки тебе на зубы поставить, только бы не признавать, что ты красива!

Странно, но Ирина никогда не рассматривала произошедшее с этой точки зрения.

Конечно, нельзя забыть, что во время разговоров о Северной Ирландии Рэмси погружался в кому, но во многие важные моменты проявлял ту же природную интуицию, заставлявшую людей дергаться, и бывал порой довольно прямолинеен. Лоренс резко бросал в лицо факты. Лоренс был сосредоточен на «что», а Рэмси на «кто». Рэмси считал политику делом личным, а политиков придурками, не способными ни на что хорошее. Он говорил, что у Милошевича «лицо ребенка, испачкавшего подгузник и ждущего, когда вы все исправите». Когда два парня убили нескольких человек в Арканзасе из дробовика деда одного из них, Ирина пребывала в растерянности; Рэмси же сказал:

— Ну, в твоей стране не привыкли производить впечатление на девочек хорошими оценками по английскому, верно?

Услышав об извинении Клинтона во время поездки в Африку за рабство, он фыркнул:

— Какой смысл извиняться за то, чего ты не делал? Ханжа и мерзавец — его распирает от гордости! Когда человек переживает за содеянное, ему стыдно за себя.

Нечастые совместные просмотры телевизионных новостей позволяли Ирине услышать его удивительно точные, но редкие комментарии.

— Похоже на «Марвел комикс», правда? Можешь себе представить, ваш президент и премьер оба с каменным лицом произнесли «оружие массового уничтожения»?

И, уж разумеется, последнее, в чем она готова была признаться Лоренсу, — что обсуждать события в мире с Рэмси было намного веселее и смешнее, чем слушать его нудные лекции во время мытья посуды. По этой причине ее письма по электронной почте были очень короткими. Но все же ответы Лоренса были еще короче. Иногда он позволял побаловать себя обличительными выпадами в сторону Рэмси. (Из супружеской солидарности Ирина должна была попросить его держать мысли о ее муже при себе, но дело в том, что она так и не смогла открыться Лоренсу, что они с Рэмси поженились.) Доминирующей в его письмах была тема о необходимости ее возвращения к работе, и в этом он был прав. Лоренс очень хорошо ее знал. Подталкивая ее начинать свои фразы с буквы, невольно слетающей с языка — буквы «Я», — он постоянно заставлял Ирину задуматься, кто она на самом деле.

Пока Ирина трудилась над убеждением самой себя в необходимости вернуться к работе, ближайшим турниром в календаре стал чемпионат мира — пожалуй, единственный, который Рэмси не позволил бы ей пропустить. Ирина поехала с ним, но впервые рассматривала этот жест как мостик в будущее.

Комментаторы с таким придыханием произносили слова «Крусибл» и «Шеффилд», что Ирина представляла себе особняк с позолотой, горгульями и оливковыми ветвями из камня, украшенный яркими гирляндами, а внутри обитые бархатом ложи в свете старинных канделябров. Какое разочарование!

На деле она увидела грубое здание 1960-х годов постройки с песочного цвета линолеумом и тонким ковровым покрытием — интерьер напоминал ей заштатную общеобразовательную школу. Даже от одного вида здания снаружи Ирины портилось настроение.

К этому времени она просмотрела ужасающее количество матчей по снукеру, знала почти все мельчайшие детали правил, в том числе почему при совершенно равном счете назначается «переигровка в черном». Наблюдая за игрой Рэмси, Ирина постоянно думала о результате. От победы или поражения зависело, будет ли позже вечером Рэмси беззаботно кутить, подбрасывать ее в воздух и кружить по номеру в «Чарли Паркер» или закажет ужин в номер, во время которого непременно затеет ссору. Однако сезон снукера включает в себя тысячи фреймов. Как бы четко Ирина теперь ни понимала, что ни одна партия в снукер не может быть похожа на другую, после семи месяцев турниров они казались ей похожими одна на другую. После нескольких раундов чемпионата мира она с уверенностью могла сказать, что ей скучно. Но, конечно, не просто скучно. Невероятно скучно, скучно так, что она готова выпрыгнуть из собственной кожи или кого-то убить.

В этом году Рэмси также прошел весь долгий путь до финала, чем Ирина была чрезвычайно раздосадована, она втайне надеялась, что он выйдет из борьбы рано и они наконец-то поедут домой. Как бы то ни было, в конце Рэмси протянул руку для поздравлений Джону Хиггинсу и в седьмой раз принял награду за второе место — не красивый серебряный кубок, а еще одну нелепую стеклянную тарелку. Никакая грация движений не могла скрыть разочарование, которое любая нормальная жена с легкостью разглядит на лице своего мужа.

Она вышла замуж за человека с особым талантом, героя журналов для болельщиков и репортажей на Би-би-си, его будут дразнить на улицах. Весь мир, примечательно, что за исключением его жены, был разочарован игрой Рэмси Эктона.

Вместо того чтобы быть очарованной длинными шарами, ловко падающими в лузу, гениальными дуплетами, ослепительными плантами, она наблюдала за Рэмси с полуприкрытыми глазами. То, что для других она сочла бы гениальным, в его игре казалось само собой разумеющимся, но она не могла больше на это смотреть. Ирина выскользнула из ложи для почетных гостей и членов семьи, чтобы утешить мужа, и тут же вспомнила слова, звучавшие когда-то на одном из семейных ужинов по случаю дня рождения: «Как ни странно, то, что привлекает вас в человеке, часто становится позже поводом для раздражения». Это правда. Она невыносимо устала от снукера. Если она будет сопровождать Рэмси на все турниры и в следующем сезоне, то возненавидит снукер.

В начале мая, когда их лимузин наконец въехал на улицу Виктория-парк-Роуд, Рэмси задумчиво смотрел в окно. Он всегда переживал, что оказался вторым, и это подтверждало расхожее мнение, что он попросту не верил в себя и каждый раз, сталкиваясь с проблемой лицом к лицу, не мог заставить себя победить. Единственное, чем он объяснил свое состояние, — сослался на проблемы с кишечником, хотя и был слишком застенчив, чтобы признать, ходит ли он в туалет слишком часто или слишком редко. Ирина стала находить его разговоры о кишечных проблемах слишком докучливыми, а скрытность между супругами и вовсе казалась смешной.

Она столько месяцев тосковала по «дому», но, войдя в трехэтажный особняк Рэмси, ощутила, что сердце ее упало.

Стало очевидно, что дом, по которому она так скучала, — квартира в Боро. В окружении разномастной посуды она скучала по своим баночкам со специями, миксеру 1940-х годов, любовно раскрашенному ею эмалью в зеленый с цветом манильской пеньки. Покинутый уютный дом заставил ее ощущать себя распутной самкой, бросившей родное гнездо. В траурные мгновения тоска по беспечно брошенным хозяйственным мелочам — большим белым тарелкам для пасты, сахарнице из Дельфта и молочнику к ней в пару — могла быть использована в качестве объяснения горю, которое она боялась позволить себе признать. Представляя себе свою старую квартиру, она невольно ожидала услышать шум открываемой двери и слова «Ирина Галина!», эхом разносящиеся по холлу.

За окном бушевал цветущий весенний день. Ирина предложила прогуляться по парку, надеясь, что ее желание скорее уйти из этого дома не будет столь очевидно, ведь она много месяцев рвалась сюда так же страстно, как сейчас мечтает сбежать.

В пруду плавали утки, под ногами хрустели скорлупки арахиса. После многих месяцев, проведенных в душных помещениях, и неумеренного количества шампанского Ирина была внутренне опустошена и смогла бы говорить лишь на одну тему, которую предпочитала поднимать только наедине с собой. Рэмси ее муж. Неразумно — и немудро — в день, когда он привел ее в свое жилище, признаваться в том, что она тоскует по другому.

— Сегодня вечером мне бы очень хотелось поужинать дома, — сказала она, глядя на уличное кафе. — Ты не против?

— Ой, с этим столько проблем. Покупки, уборка, готовка?

— Я так скучала по нормальному вечеру дома.

— Как было с Лоренсом.

— Как будет с тобой. С октября ты каждый вечер приглашал меня в ресторан. Теперь я хочу угостить тебя ужином.

Они отправились в «Сейфуэй» на Роман-Роуд, принимая по дороге множественные приветствия от прохожих. Иногда доброта незнакомых людей казалась трогательной, но сегодня Ирина мечтала, чтобы они оставили Рэмси в покое. Размышляя о жареных баклажанах с чесноком, она дошла до овощного отдела, и Рэмси положил в тележку упаковку органической брокколи. Ирина не имела ничего против брокколи, но сегодня этого блюда не было в меню.

— Знаешь, я думала приготовить баклажаны, — осторожно возразила она.

— Не могу сказать, что люблю их, — ответил он, выбирая морковь и цукини.

— Ты что-то задумал?

Рэмси пожал плечами:

— Если я ужинаю дома, всегда ем одно и то же — тушеные овощи с бурым рисом.

— Но ты же игрок в снукер! — воскликнула она в недоумении. — Если вы не швыряете деньги на ветер, то должны есть картошку и фасоль на тосте, а не органические продукты. Это неправильно!

— Мы тоже люди, — ледяным тоном ответил Рэмси, — и не желаем есть всякую дрянь только для того, чтобы соответствовать стереотипам таких зазнаек, как ты.

Ирина нервно покрутила в руках пакетик специй.

— Я хотела приготовить для тебя курицу «кунг пао».

— Это еще что такое? — с подозрением поинтересовался он.

— Острое блюдо.

— В смысле, в нем много специй и перца? Я такое не ем. Никогда не понимал, зачем мешать все в одну кучу. — Верно, даже в «Бест оф Индия» Рэмси заказывал курицу «тикка» — созданное специально для Англии блюдо, такое же острое, как томатный суп.

— Моя мама говорит, что у меня противоестественная страсть к жгучей пище. Она полагает, что это еще с того времени, как она намазала мне палец «табаско», чтобы я его не сосала. Все равно я не выпускала палец изо рта, только из глаз при этом лились слезы. Кажется, тогда я его и полюбила.

Брови Рэмси поползли вверх.

— Даже подумать боюсь, на что еще мы можем накапать «табаско».

— М-м-м. Может немного жечь.

Увы, даже флирт не помог скрыть конфликт вкусов, остро ранивший Ирину.

— Ладно, давай делай эту курицу «бух-бух». А я приготовлю овощи и рис сам.

— Я не желаю, чтобы мы готовили ужин каждый отдельно, — проворчала Ирина, возвращая чили на полку. — Боже мой! Если маме так хотелось отучить меня от привычки сосать палец, ей надо было намазать его рисом с овощами.

Когда Ирина взяла пакет молока, Рэмси воскликнул:

— Я не ем молочные продукты!

Она посмотрела на него и скрестила руки на груди.

— По крайней мере, последние семь месяцев ты их ел. Например, гребешки в сливочном соусе с шафраном. Или ты полагаешь, «Оскар» использовал взбитый тофу?

— Это было в ресторане, поэтому не считается.

— Но мы ели в ресторане каждый день.

— Вот еще один повод, вернувшись домой, обойтись без лактозы. Иначе в шафрановом соусе не будет ничего, что можно считать исключением.

Ирина нахмурилась. Небольшие гастрономические странности Рэмси незначительная проблема перед лицом истинной любви, однако она изо всех сил боролась с абсурдными мыслями, что его диетические наклонности могут привести к катастрофе.

— Если ты не против, хочу заявить, что ты сам себя обманываешь, ты лицемер.

— Вот это да! Не ожидал такого тяжелого удара в «Сей-фуей».

— У меня твердые убеждения по поводу еды.

— Тогда ты должна понять, что они есть и у меня.

— Они есть у большинства людей.

Наконец они пришли к соглашению. Тем не менее, чтобы не свести достигнутое к нулю, Ирина вынуждена была спросить:

— Ну, хоть попкорн ты любишь?

— Пожалей мои кишки. Он по вкусу похож на пенопласт, разве не так?

— Ну, если ты так считаешь, — пожала она плечами и с грустью вернула четыре пакета «Дане ривер» на полку.

Они шли вниз по Роман-Роуд, держа каждый по пакету со скучным набором продуктов, чтобы не лишать себя возможности держаться за руки.

— Кстати, я всегда считала, что мамин рассказ про «табаско» апокрифичен.

— Анока… что?

— А, не важно.

Рэмси вырвал руку.

— Мне чертовски противно, когда ты так делаешь.

— Как? — Ирина остановилась и повернулась к нему лицом. — Что я такого сделала?

Рэмси опустил пакет на тротуар.

— Всякий раз, когда ты употребляешь незнакомое мне слово или упоминаешь о новости, которая прошла мимо меня…

— Ты имеешь в виду, как получилось со смертью принцессы Ди?

Их взгляды встретились и застыли.

Рэмси не сразу заметил в ее взгляде смешинку, намекающую на нечто большее, и придал лицу выражение удивления, смешанного с ужасом.

— Ты хочешь сказать, она умерла!

Ирина похлопала его по плечу:

— Извини, что расстроила.

— Ты напрочь испортила мне аппетит, — сказал он, уверенно поднимая пакет, и продолжил путь. — Чай мы пропустим, вместо этого я буду горько рыдать.

— Просто слезами здесь не обойдешься, — заверила она, ускоряя шаг. — Только сати может произвести нужное впечатление.

— Соте?

— Не важно. — Она попыталась взять его за руку, но он вновь вырвался.

— Ты опять? «Не важно». Звучит высокомерно. Я хорошо тебя знаю, милая. Думаешь, моя голова Глобальная локационная система по определению вещей, кажущихся тебе смешными?

— Понимаешь, если шутку объяснить, она уже не будет смешной.

— Хочешь сказать, у меня вместо головы пончик?

— Какой пончик?

— Хм… уж вы, американцы, должны знать, что такое пончики.

— Когда американцы вспоминают о пончике, они собираются его съесть.

— Вот видишь? Пусть это и не смешно, но ты хочешь, чтобы я объяснил.

— Ладно, — сдалась Ирина. — Сати — обычай в Индии, в соответствии с которым вдова бросается в погребальный костер мужа.

— Круто.

— Скажем так, это захоронение со всем имуществом, а жена часть имущества. Большая проблема для феминисток на субконтиненте.

— Еще бы. Хотя в этом что-то есть, а? Мне, по крайней мере, этот обычай кажется интересным. А что такое а-пак-пур?

— Пак? А, апокрифичный? — Ирина улыбнулась и сжала его руку. — Тогда уж «пурга». Апокрифичный означает недостоверный, вымышленный.

— Так почему было не сказать «вымышленная история»?

— Потому что я предпочитаю использовать то слово, которое считаю уместным в данном предложении, даже если ты его не поймешь и я покажусь высокомерной. Прости меня. Я вовсе не думаю, что у тебя вместо головы пончик. Просто ты живешь… — Ирина запнулась, чтобы подобрать подходящий синоним для слова «замкнутый», — в мире избранных. Возможно, мой словарный запас богаче, но я ведь не пропускала школу и ходила в колледж, а не болталась между столами для снукера. Зато я не зарабатываю сотни тысяч фунтов в год благодаря умению и мастерству, которое сделало меня знаменитой. Что же касается новостей, в бытность жизни с Лоренсом у меня просто не было выбора — мы все время говорили о политике. Я не хвастаюсь. На самом деле это ужасно.

Огромная старомодная кухня Рэмси сохранилась в первозданном викторианском стиле, он купил дом до введения закона, запрещающего ремонт и обновления, — немного странная манера продавать собственность по завышенной цене, в то время как сами хозяева не в состоянии ее содержать. Шкафы из массива дуба, фарфоровая двойная раковина, изразцовая кафельная плитка, столешница не из склеенной крошки, а из целого куска мрамора и огромная газовая плита — все предметы казались музейными экспонатами. Скудные запасы посуды ограничивались тупым ножом, кастрюлей поменьше (для риса) и кастрюлей побольше (для овощей), деревянной ложкой и одной из тех допотопных корзинок, из которых постоянно сыплются кусочки прутьев. Разбирая брокколи на соцветия, Ирина получила инструкцию по приготовлению пищи: «Никакого масла. Никакого сыра. Никакой муки и прочих злаков. Никакого красного мяса. Никакого сахара. Никакой соли».

— Ты сказал: «Никакого сахара», а из чего, ты думаешь, совиньон блан? — спросила она, кивая на его бокал размером с аквариум для золотой рыбки.

— Еще один повод больше не усердствовать с сахаром, — ответил Рэмси, опускаясь на стул у большого деревянного стола.

— А соевый соус?

— Это необходимость.

— Но в нем больше натрия, чем в щепотке соли.

Рэмси равнодушно пожал плечами:

— Я его люблю.

— А я люблю ирландское масло, пармезан и нью-йоркский стейк!

— Продолжай.

— Мы не будем питаться отдельно. По крайней мере, пока спим не на разных кроватях.

— Почему?

— Не могу объяснить, просто знаю, что таков закон отношений в паре. Мы должны есть вместе. Откуда взялись эти правила питания? Давно ты стал занудой, отравляющим жизнь другим?

Пока Ирина разбиралась с овощами, Рэмси рассказал ей, что в начале 80-х пережил кризис. Он был талантливым игроком, с легкостью устанавливающим рекорды, и выигрывал один турнир за другим со скоростью электрической газонокосилки. Но вскоре оказался меж двух огней — Стивом Дэвисом и Алексом Хиггинсом.

— Стив Дэвис был тогда кем-то вроде Стивена Хендри, верно?

— Верно — нудный и унылый, как вода в канаве. Женоподобный, из тех парней, что похожи на гороховое пюре; играл раздражающе медленно. Не буду рассказывать как, но Дэвис выиграл чертов чемпионат мира. Но был еще Хиггинс. Эдакий крутой парень. Быстрый, но все равно отвратительный. Прессующий больше вне игры, чем во время. Его способности были переоценены, но все же он был гением снукера. — Рэмси явно завидовал. — Носил всякие тряпочки в «огурцах» и дурацкие шляпы. Знаешь, ему по медицинским показаниям разрешили не носить галстук-бабочку? Он что-то болтал о проблемах с кожей.

— Рэмси, этот человек сейчас в шаге от тех бродяг, что роются в мусорных баках и моются на автобусных станциях. Почему ты все еще говоришь о нем в таком тоне?

— Потому что я до сих пор ощущаю себя меж двух огней. — Похоже, это стало мантрой. — Я не дубасил коллег в гостиничном номере, не играл в дурацких костюмах, чтобы оскорбить судью. Я не мог сломить Хиггинса и даже не старался. Но не смог задавить и этого зануду Дэвиса. Если бы не они…

— Мы говорили о соли, — напомнила Ирина, нажимая до боли в руке на тупой нож, чтобы нарезать морковь. — Сюрприз! Так или иначе, мы опять возвращаемся к снукеру.

— Может, я кружусь вокруг да около, но все потому, что этот период не самый приятный для воспоминаний. Я выпал из жизни. Напивался почти каждый день. Питался чипсами, спустил почти все бабки. Но я не дал ребятам возможности убедиться, что падение в канаву навсегда губит талант. Правда, не надо забывать, что Рэмси Эктон ничего не делает наполовину.

— И как ты из этого выбрался? — взволнованно спросила Ирина. Похоже, все мужчины с гордостью любят рассказывать истории о падении, поэтому она решила задать ожидаемый вопрос: — В конце концов ты оказался на дне?

— Сложно сказать, что такое дно. Всегда может быть и хуже. Но что может изменить жизнь мужчины, лапочка?

— Например, цельное зерно.

— Женщина, разумеется. Ариана. Я тебе о ней рассказывал.

Когда он впервые упомянул о женщине из Шанхая, ее имя показалось Ирине неприятным.

— Ты о той немой страдалице?

— Она видела меня на «Понтинс оупен», когда мне было семнадцать, и с тех пор не могла забыть. Кажется, году в восемьдесят пятом она нашла меня в баре в Манчестере, когда я спорил с барменом из-за заказа. Впорхнула в мою жизнь, как ангел. Посадила на диету из бурого риса и каждый день сама возила в клуб снукера. Невероятно, но ко мне вновь вернулась способность играть. Хотя не сказать, что все было как раньше. Прошлого мастерства не вернешь, даже если ты обрел его вновь. Это как с женщиной, подумай над этим. Она ушла и вернулась, ты вновь целуешь ее и все такое, но так уютно рядом с ней, как раньше, никогда не будет.

Нарезать твердые овощи оказалось занятием трудоемким. Приготовление еды было для нее лишено радости, если нельзя было добавить куриные бедрышки, арахис и перец чили.

— Кажется, вся история твоей жизни связана с женщинами, вытирающими тебе нос. Иногда мне кажется, что ты не смог удержать рядом с собой Джуд потому, что она была не из разряда «подай-принеси-пошла вон».

— Тебе заноза попала в задницу?

— Да, у меня заноза, — продолжала Ирина, склоняясь над морковью, — потому что я готовлю самый дрянной обед в жизни, и все из-за твоих странностей, возникших еще в восьмидесятых. Ты совершенно забыл, чем питался все эти месяцы. Почему я должна готовить такую еду, словно живу в ашраме, только для того, чтобы ты обратился в свое вегетарианство, как в новую веру, словно на «пути в Дамаск»?

— Пути в Дамаск?

— Не важно.

— Можешь называть это странностями, мне все равно, — холодно произнес Рэмси. — Закончив сезон, я считаю нужным очистить всю систему. Своего рода обряд. Смейся, если захочешь. Мистер Заумный фанат точно бы посмеялся.

Ирина замерла с ножом в руке. Аппетит откатился в сторону, как последний кружок цукини. Этот вечер явно не станет «нормальным», чего она так ждала. «Нормальность», как она уже поняла, была для нее теперь воспоминанием из прошлого. До сего дня они с Рэмси либо взлетали высоко, словно воздушные змеи, — с помощью выпивки, секса или просто друг друга, — либо страдали из-за жутких злоупотреблений и безотчетно брошенных в лицо оскорблений. Уйдя от Лоренса, она невольно отвергла и привычный, налаженный быт и теперь остановилась в нерешительности, смена попкорна и телевизора на бурные падения, шатания и крены последних семи месяцев казалась мошеннической сделкой против ее размеренной прошлой жизни. В любом случае, натолкнувшись на риф в открытом море, невольно задумываешься, не разумнее было бы расслабленно плескаться в пруду.

— Меня все это очень расстраивает! — воскликнула Ирина, по-прежнему сжимая нож. — Пусть это звучит слишком патетически, но я люблю готовить для людей!

— Ты и готовишь для меня.

— Я готовлю какую-то ерунду!

— Но это именно то, что я хочу съесть. Почему же ты не счастлива, как Ларри?

— Потому что я люблю творить. Это ничем не отличается от иллюстраций — ими я тоже часто занималась в прежние времена. Я люблю готовить сложные блюда, это интересно, красиво и здорово. Это так же приятно, как делать конфетное дерево или мастерить фигурки.

— Ну, это занятие не для меня. Ты готовишь для удовлетворения своих желаний, а не желаний людей, которых хочешь накормить. Ты ждешь, что я похвалю тебя, скажу, как это классно и какая ты молодец.

— Чушь собачья! Тебе же приятно, что публика на твоих матчах хорошо проводит время, так ведь? — Ее аналогия с творчеством не была замечена. — Готовить каждый вечер рис и овощи все равно что наносить одни и те же краски на прежние места!

— Твою мать, — пробурчал Рэмси, резко встал со стула, одним махом скинул нарезанные овощи на пол и повернулся к Ирине. — Пошли в ресторан.

Она в растерянности оглядела яркие морковные пятна на полу, свирепея от обиды. Кожу внезапно стало покалывать.

Раньше их размолвки казались возбуждающими, а не сводящими с ума.

Рэмси вскинул подбородок:

— Из-за чего ты завелась на самом деле? Не из-за брокколи же?

Ирина закрыла глаза и задрожала всем телом.

— Лоренсу нравилось, как я готовлю.

— Это другое дело, — сказал Рэмси, прижимаясь к ее бедрам. — Я могу отвезти тебя к нему, уверен, твой «ботаник» будет вне себя от радости, когда тебя увидит. Скажешь ему, что вся эта затея была ошибкой. Если поспешим, можешь еще успеть состряпать отличный ужин. Правильный. С солью, сахаром и жгучим перцем.

Рэмси уже не в первый раз выступал со столь щедрым предложением, и, если бы он стоял в другом углу комнаты, это означало бы объявление войны. Но сейчас его руки лежали на ее ягодицах, а это было совсем другое дело. Ирина прижала ладони к лицу.

— Не давай мне повода думать, что у тебя вместо головы пончик. Присядем на секунду. Налей мне вина. Нам надо обсудить очень важную вещь. Ты прав, дело не в брокколи.

Они спустились вниз в бильярдную и устроились на диване. Ирина взяла сигарету из пачки «Голуаза» и сделала глубокую затяжку, радуясь тому, что не встретит сейчас осуждающий взгляд Лоренса. Она старалась не думать о том, что выкуренные некогда украдкой одна-две сигареты превратились в половину пачки ежедневно.

— Я могу прожить без своей одежды и всякой домашней утвари, — начала она, подлезая Рэмси под руку и прижимаясь к его боку, — но я не закончила оформление книги. Мне надо забрать готовые рисунки и все остальное, необходимое для работы. Поэтому будь готов к тому, что в ближайшее время я встречусь с Лоренсом.

Лежащая на плече рука вздрогнула.

— Зачем вам встречаться? Он ведь ходит на работу, верно? А у тебя есть ключи. Мы можем поехать вместе и забрать все, что нужно, пока его нет дома.

— Послушай. — Ирина села и стряхнула пепел. — Будет невежливо так поступить. В один прекрасный день Лоренс вернется домой и поймет, что я забрала свои вещи, даже не сказав ему пары слов. Это неприлично. Кроме того… я хочу убедиться, что с ним все в порядке.

— Как он может быть в порядке, если его бросила женщина? Пусть он сам с этим справляется!

— Подожди, ты ведь не рассчитывал, что я никогда больше с ним не увижусь?

— Какая к черту разница, на что я рассчитывал! Ты моя жена, и точка!

— Рэмси, одно дело, если бы он избил меня или опустошил мой счет. — Она прервалась и сделала глоток вина. — Но Лоренс повел себя благородно и честно, я не могу в ответ хладнокровно отвернуться от него!

— Мне уже надоело слушать о том, какой хороший и добрый твой «ботаник»! Если он такой хороший и добрый, может, тебе вернуться к этому Заумному фанату?

Ирина резко поднялась с дивана:

— Не замечаешь, каждый раз, когда мы ссоримся — а это три раза за неделю, — ты поднимаешь вопрос, оставаться ли нам вместе. Какой смысл жениться лишь для того, чтобы постоянно жить на грани развода? Это самообман. Ты ведешь себя как игрок в покер, который каждый раз выдвигает на середину стола башни из фишек только для того, чтобы заставить соперника сделать большую ставку. Что называется, если уж использовать покерную терминологию, блефовать!

— Черт, я блефую? — закричал Рэмси, вскакивая с дивана и доставая ключи от машины. — Я немедленно отвезу тебя к милому, обожаемому «ботанику»!

— Что, между прочим, станет бегством от разговора! — закричала она в ответ. — Я сказала, что должна забрать вещи, но не хочу прокрадываться в квартиру тайком от Лоренса. Да, я люблю тебя, но никогда не обещала не встречаться с Лоренсом только ради твоего спокойствия. Нет! Мы всегда прячемся за решением мелких разногласий, чтобы избежать разговора о главном. Это ребячество, Рэмси! Мы не можем договориться в малом, а уж что получится с решением главного — могу предполагать лишь гипотетически.

— Гипотетически, что это гипотетически? Засунь себе это гипотетически в задницу!

Ирина расхохоталась. Видимо, ссоры стали для нее своего рода спортом. Прошлой осенью она была в безнадежно плохой форме, но сейчас мышцы натренировались. Может, надежды, возлагаемые на этот брак, заключаются не в создании красивого заливного блюда, а в возможности узнать, как отдавать столько же, сколько получаешь.

Рэмси обнял ее за талию и потащил на диван.

— Пойдем закажем тебе что-нибудь страшное с чили. Чтобы с ног сбивало.

— Пойдем в «Бест оф Индия». Я готова отказаться от главного блюда, но закажу себе целую тарелку пикули лайм.

Ирина лежала на ноге Рэмси, и у нее перехватило дыхание, когда он провел пальцем по ее влажному лбу и волосам.

— Что за страсть к острому, милая? В чем кайф?

Ирина запрокинула голову, размышляя над вопросом.

— Мне нравится находиться на грани боли и удовольствия. Как изысканные сыры, которые еще немного, и будут отвратительными на вкус. Так же и с чили. Это чувственный опыт. Грубый. Экстремальный.

— Чувственный опыт, да? — Рэмси просунул руку под ремень ее джинсов. — Сейчас ты получишь чувственный опыт.

В тот вечер они так и не попали в индийский ресторан. Однако, пусть не отведав пикули лайм, Ирина не раз оказывалась на грани между болью и удовольствием.

Для Рэмси отложить спор на потом было сродни упущенному шансу, потому дискуссии на тему, как Ирина сможет забрать необходимые для работы вещи, продолжались практически каждый последующий вечер в течение нескольких недель. Измученная разговорами об ее отношении к Лоренсу, множественными обещаниями не устраивать из встречи романтического свидания, а также болезненной реконструкцией фразы о желании узнать, все ли с ним в порядке, Ирина предложила компромиссное решение: она заберет все необходимое в отсутствие Лоренса, но отправится на квартиру без Рэмси. Она сделала все возможное, чтобы развеять его страх перед тем, что Лоренс именно в этот день захочет вернуться с работы раньше, убедив, что в этом случае будет лучше, если он застанет ее одну, тайком проникшую в квартиру, нежели еще и негодяя, укравшего любимую женщину. Ей было бы проще апеллировать к трусости Рэмси, но, за отсутствием этого качества, Ирина не стала упоминать, как полезно не встречаться двум конкурентам.

Однако Ирина лгала.

В действительности она отправила Лоренсу письмо по электронной почте с компьютера Рэмси. Переписка была краткой, и он согласился отпроситься с работы и ждать ее днем дома.

Ирония состояла в том, что она тайком собиралась встретиться с Лоренсом так же, как когда-то выбиралась на свидание с Рэмси. Нет, она не поведет себя так, чтобы по возвращении в квартиру в Боро Лоренс чувствовал, будто ему в глотку запихнули носок. Впрочем, она и самой себе не могла объяснить, что подталкивало ее к этой встрече. После возвращения из Шеффилда сквозь туман сексуальной интоксикации она ощущала болезненное жжение, возникающие в голове видения одолевали ее все настойчивее.

Время позднее. Девятый час или даже уже девять. Рядом нет человека, который бросится ему навстречу по возвращении домой, а потом отправится на кухню готовить попкорн, потому у него нет достойной мотивации сократить количество часов, посвящаемых работе, а лишь желание предаваться ей месяц за месяцем с удвоенной силой. Сегодня, вновь задержавшись в офисе, он бесцельно бродил по сайтам Всемирной паутины, а теперь тащится вдоль Темзы, борясь с порывами холодного весеннего ветра. На нем поношенные слаксы и рубашка в бордовую и черную полоску, так любимая Ириной, руки засунуты глубоко в карманы бейсбольной куртки в стиле 50-х годов, подаренной ему к сорокалетию. Наверное, она должна быть ему отвратительна, однако все ее подарки стали ему со временем еще дороже. Он будет надевать эту куртку на работу каждый день, пока позволяет погода. Огни района Саут-Банк на противоположном берегу манят и напоминают о Шекспировском театре и театре Пинтера, для посещения которых он так и не нашел время. Сейчас даже представить невозможно, что он может отправиться смотреть пьесу. Один — ни за что на свете. После ее ухода расстояние до Тауэрского моста значительно увеличилось. Его сказочные башенки всегда казались ему если не красивыми, то, по крайней мере, интересными, сейчас же их вид раздражает. Если прогулка по мосту окажется еще скучнее, чем раньше, от нее точно лучше воздержаться.

По мере приближения к дому он все сильнее ощущает соседство с викторианским зданием из красного кирпича. Он старательно пытается нагцупать в душе чувство безоговорочного владения, причастность к наследству Диккенса вдали от дрянного Лас-Вегаса. Однако опять наталкивается на осознание того, что он иностранец, непонятно зачем здесь оказавшийся. Вначале переезд в Великобританию представлялся невероятным везением. Туземцы, по крайней мере, номинально владеют английским. Американец, раздраженный мелочами, может невзлюбить эту страну. Но сейчас Британия кажется ему обычной землей, с которой у него нет ничего общего. Он не раз задумывался, не пора ли собрать вещи и вернуться назад в Штаты. Он и сейчас лучше чувствует себя в обществе американцев, у которых нет шила в заднице. И есть надежда, что возвращение в Америку поможет побороть боль, испытываемую почти каждый вечер: страстное желание оказаться «дома», хотя он вроде бы там и есть.

Он медленно поднимается на первый, как говорят британцы, этаж, который сам упорно называет вторым. Долго возится с ключами. На лестничной площадке не горит свет. Раньше Ирина всегда добивалась от управляющей компании своевременного ремонта. В квартире тоже темно. Утром он забыл открыть шторы, и сквозь окна не пробивается даже свет уличных фонарей. К счастью, дом не встречает его оглушающей тишиной — движение на Тринити-стрит все еще оживленное, однако рев моторов и звуки клаксонов не заменят ощущения присутствия рядом живого человека. Они лишь кричат о существовании нескольких миллионов в этом мире, на которые ему совершенно наплевать.

Странно: он включает телевизор. Монотонная болтовня с экрана напоминает о множестве счастливых вечеров, а не о том, что он попросту неудачник и не стал тем, кем мог. На Би-би-си анонс предстоящей трансляции чемпионата мира по снукеру в Шеффилде. Большинство мужчин на его месте спешно переключили бы канал, но не он. Его веселит ирония момента. Возможно, ему нравится мучить себя, хотя жизненные обстоятельства успешно справляются с этим и без его помощи. Кроме того, матч по снукеру в качестве фона для вечера не кажется ему актом мазохизма. Он смотрит в глаза реальности. Он готов рискнуть и проверить, превратится ли в жалкого придурка. Он сильный. И готов взглянуть в глаза другому жалкому придурку. Лишь стоит остерегаться опасности не сдержаться и вдарить ему прямо через экран. Удовлетворение может стоить нескольких сотен фунтов. Хотя было бы здорово. Он встает и отправляется на кухню за крекерами с арахисовой пастой.

На кухне он решает нормально поужинать и приготовить овощи. Впрочем, прежде чем приступить к брокколи, он все равно съедает несколько крекеров с арахисовой пастой. Нагнувшись над столешницей, он собирает крошки, одновременно оглядывая кухню. На полочке над плитой по-прежнему стоят баночки со специями, о назначении которых он не имеет понятия, — впрочем, скорее всего, добрых две трети предназначены для приготовления попкорна. Специи скоро испортятся. Да и ладно, зато за рядами банок не видно старых обоев. Конечно, интерьер каждой комнаты в квартире создан руками Ирины. Единственный раз, когда он вмешался в вопросы оформления, был момент покупки мраморного кофейного столика. И смотри-ка, он его полюбил. Но в кухне присутствие Ирины особенно ощутимо. Столько приправ из Западной Индии и Таиланда, хотя ему вполне достаточно одной горчицы; всевозможные машинки для нарезки пасты, кухонный комбайн, мясорубка, а он обходится одним острым ножом для нарезки овощей. Надо было давно сложить все это барахло в коробки. Но он этого не сделал.

Он возвращается в комнату с пивом и, как всегда, устраивается на диване; в ее кресло он до сих пор не садится. Ему нравится полулежать на диване. Ирина отлично подобрала практически за бесценок старую уютную мебель, прекрасно смотрящуюся вместе. Какая же она была скряга! А сейчас?

(Этот ублюдок богат.) Если бы он знал все заранее, потратил бы больше денег. На нее. Но время упущено.

О таких вещах люди обычно задумываются на смертном одре. «Знаете, почему я не использовал по полной свои кредитки? Ну, ведь я еще не умер. Просто болен». Ничего, он это переживет. Еще только начало. Следует относиться к этой ситуации как к любой другой, которую, несмотря ни на что, надо пережить — прочитать и отредактировать статью о мирном процессе в Ольстере для этого болвана из «Нэшнл интерест», выложиться в тренажерном зале. Он перебирает задачи, одну за другой отправляя их в корзину с делами, которыми ему не хочется заниматься.

Бог мой, сколько же недель она потратила, чтобы сшить эти шторы. Никогда не занималась этим раньше, а вышло как у профессиональной портнихи. Да, она была мастерицей на все руки.

Как ни странно, воспоминания о ней скорее отрадные, нежели болезненные. Впрочем, какой в этом смысл. Он ведь сам понимает, что должен сейчас злиться. Понимает, что, видимо, он злится. Он знает, что было бы легче ее ненавидеть, пусть немного, совсем чуть-чуть. Однако в нем нет злости, а если она не зарождается в душе естественным путем, значит, не принесет и пользы. Она круглая идиотка, очень жаль. Но глупый не значит плохой. Об этом надо было подумать раньше.

Но он не привык размышлять о своих чувствах. Он предпочитает думать о том, что делает, о том, что будет делать. Ирина ошибалась, считая, что отсутствие привычки думать означает бесчувственность. Он не хотел усложнять себе жизнь, а она этого не поняла. Теперь очевидно, что не поняла. Может, ей было просто наплевать на его чувства, хотя в это трудно поверить. В любом случае ему сейчас остается одно, и в соблюдении этого правила потребуется военная дисциплина: он волен думать о том, что ему заблагорассудится, при этом строго запрещено думать о том, что она вернется.

Поединок между двумя игроками в снукер оказывается не очень захватывающим. Хотя не вполне ясно, в поединке дело или в душевном состоянии. Грэм Дотт, похожий на четырехлетнего малыша против этого проныры Питера Эбдона, после каждой победы торжествующе рассекающего кулаком воздух. (Возможно, антипатия к этому сукину сыну даже бодрила, но ему она не нужна. Он провел на работе почти двенадцать часов и сейчас хочет отдохнуть.)

Кажется, теперь каждый раз, сталкиваясь со снукером в том или ином проявлении, он будет вздрагивать, но все же это не повод навсегда отказаться от просмотров матчей. На самом деле ему просто страшно признаться, что это удовольствие у него отняли вместе со всем остальным. Господи, кто бы мог подумать, что такое безобидное увлечение будет иметь столь катастрофические последствия. Впрочем, не появись этот самодовольный сукин сын, может, был бы кто-то другой. Он ведь такой надежный, умный, достойный человек — даже Ирина согласилась бы с таким определением, — хотя, возможно, это характеристика мужчины, которого женщины рано или поздно бросают.

Позже он позволяет себе еще одно пиво, хотя обещает впоследствии сократить норму до привычной одной бутылки. Потом идет чистить зубы. Зубная щетка Ирины все еще там, где она ее оставила. Приходится напомнить себе о необходимости закрыть дверь на цепочку — раньше все это делала Ирина. Но в целом его вечера почти не изменились с ее уходом. Да, он стал есть больше крекеров с арахисовой пастой и часто заказывать блюда из индийского ресторана. Он скучает по ее стряпне, но вовсе не так сильно, как она могла бы вообразить. Еда в его жизни не занимает то место, что занимает в ее. Вот по чему он действительно скучает — как ни стыдно в этом признаваться — так это по тому, что покупки делала всегда Ирина.

И еще по одному ритуалу, который пришлось забыть. Он очень старался забыть, даже плакал, переживая болезненные эмоции. Он не может больше есть попкорн. Сцена рыданий взрослого мужчины над миской попкорна слишком унизительна, чтобы желать ее повторения. Еще он его пересолил. На дне он подгорел, а верхний слой был похож на резину и застревал в зубах. Или, скорее, в горле.

В кровати он прочитывает несколько страниц и подумывает о мастурбации. (Вот когда воображение Ирины было бы загнано в угол; она никогда не знала, что происходит в его голове. Он проявил твердость, и она не узнала до сих пор.)

Затем он решает, что все это слишком хлопотно, надо вставать и идти за салфеткой или перепачкать все вокруг.

Сегодня он переделал кучу работы, написал почти десять страниц для министерства иностранных дел, выложился на тренировке и пропустил обед. Он может быть собой доволен. Но единственное, что его радует, — окончание еще одного дня.

Как требовалось вести себя по этикету в подобной ситуации, было неясно, Ирина встала на безопасное расстояние и постучала. У нее был ключ, и чувство выказываемого уважения казалось неестественным. В последнюю минуту она успела сунуть обручальное кольцо в карман. Эту новость лучше преподнести осторожно в подходящее время — а какое время будет подходящим? Когда Лоренс открыл дверь, она испытала легкий шок: она раньше никогда не видела в нем обычного мужчину средних лет. Возможно, последние несколько месяцев сделали свое дело, или он сам позволил открыть ей свой истинный возраст.

— Привет, — хором произнесли они смущенно, и Лоренс неуверенно поцеловал ее в щеку.

— Кофе? Или сразу начнешь собирать вещи? — спросил он.

— Давай сначала выпьем кофе, — ответила она, хотя кофе совсем не хотела.

Они прошли на кухню. В квартире было идеально чисто, ничего не изменилось. Теперь это была только его квартира, поэтому кофе стал готовить Лоренс. Ирина поежилась, когда он включил кофемолку.

Ей было сложно сконцентрироваться на том, что он говорил. Отвлекала квартира. Посещение дома стало для нее не только возвращением в прошлое, но и встречей с возможной альтернативой настоящей реальности, ее тревожило чисто физическое напряженное существование в одном пространстве, искушая желанием повесить сумку и никогда больше не появляться в Хакни. Квартира хранила тайну, которую ей необходимо было узнать. Лоренс завел непринужденный разговор, сказал что-то о вентиле на кране горячей воды, а ее взгляд тем временем со скоростью шарика для пинг-понга перескакивал от рядов коробочек для специй к банке с испанскими анчоусами и затем на его лицо, сделавшее значительный скачок к старости. Одновременно Ирина пыталась прислушаться к себе и разобраться во внутренних ощущениях. Что у нее была за жизнь? Были ли в ней недостатки, или она обманывала себя? Нет… Жизнь в Боро просто очень отличалась от жизни в Ист-Энде. Всем известно, что человек со временем становится похож на того, с кем живет.

Она не могла сказать, что была здесь несчастлива; их совместное существование было приятным. Атмосфера здесь была немного душной и скупой на эмоции, но вердикт первых минут пребывания в квартире был таков: уйдя, она все же оставила частичку себя в этом доме. Есть ли в этом что-то хорошее?

— Итак, — начал Лоренс, когда они переместились с кофе в гостиную. Кружки были те же самые, что раньше, впрочем, ей он налил слишком мало молока. — У тебя все в порядке?

— Все хорошо, — кивнула Ирина.

— Ты бледная. И очень худая.

— Сплю мало. — Она смутилась, решив, что он может неправильно ее понять. — Последние две недели. Неприятности в личной жизни. Приходится часами выяснять отношения. — Через пятнадцать минут она уже рассказывала ему все и обо всем.

Лоренс проявил деликатность и не стал расспрашивать о причинах конфликтов.

— Я не умею ругаться, — смущенно призналась она. — У меня нет опыта.

Взгляд его стал острым.

— Он ведь тебя не ударил?

— Нет, ни разу.

— Если он посмеет поднять на тебя руку, я сломаю ему пальцы.

Ирина улыбнулась:

— Фильм «Мошенник».

— Прекрасно. По крайней мере, с ним ты не превратилась в полную идиотку.

— Что ж, — вздохнула она, — давай, продолжай развлекаться. Ты это заслужил.

— Я ничего не заслужил, все само на меня свалилось. И я не веселюсь.

— Я волновалась за тебя, Лоренс.

— Какая в этом польза?

— Никакой. Но хуже, если я не буду этого делать. Разве ты за меня не переживал?

— Привычки сложно менять.

— Кстати, о привычках, пока я не забыла. — Она открыла сумку. — У меня для тебя подарок. — Она протянула ему пакет. — Пустячок, может быть, это глупо.

Лоренс повертел в руках пакет темно-красной смеси и посмотрел на нее с непониманием.

— Спасибо! — произнес он, не представляя, что держит в руках.

— Это смесь для попкорна, — объяснила Ирина. — Твоя любимая. Ее сложно купить. Мы как-то гуляли, — слетевшее с языка «мы» заставило ее опять смутиться, — я натолкнулась на сухую смесь для чатни с чесноком и решила тебе купить.

То, как он опустил руку с пакетиком специй на колено, дало ей понять, что ее жест недооценен. Радость оттого, что она увидела редкую приправу в индийском магазинчике на Роман-Роуд, затмившая мысли о том, что теперь у Лоренса может быть аллергия на попкорн, дала толчок новым неприятным предчувствиям.

Разумеется, она была уверена, что он до сих пор каждый вечер пьет пиво с попкорном, потому что Лоренс склонен к постоянству и не меняет свои привычки. Но сейчас на нее давила уверенность в том, что привычное блюдо стало для него проклятым. Наблюдая, с каким лицом он отложил пакетик на диван, она даже подумала, что, закрыв за ней дверь, он поспешит отправить его в мусорное ведро, как выбрасывают несвежую курицу, пока тушка не начала источать зловоние.

— Я могла бы, — попыталась извиниться она, — прийти сюда с пакетами продуктов и твоими вещами из химчистки.

— Ты больше не должна обо мне заботиться.

— Странно, конечно, но мне кажется, что должна. Если вы однажды взяли на себя ответственность, то не вправе освобождаться от нее по своей прихоти.

— Разумеется, вправе. Послушай, со мной все в порядке. Я хотел сказать, нет ничего хорошего в том, что мы расстались, я этого не хотел. Но я справлюсь. Говорят, на это требуется год.

— Ты никогда не доверял тому, что говорят.

— Да. Как правило, это все чушь. — Несмотря на желание выглядеть спокойным, Лоренс старался не смотреть ей в глаза. Обращаясь к ней, он смотрел чуть в сторону, словно в комнате присутствовал третий. — Кстати, у меня был шанс уехать в этом месяце в Россию. Большой проект в Чечне. Но я отказался.

— Удивительно. Почему же?

— Не стоит заострять на этом внимание, но… понимаешь, Россия для меня связана с тобой. Язык, опять же. Боюсь, если услышу «Привет, милый!» на улице, решу, что это ты. Если бы мы могли поехать в Москву вместе… Кажется, я плачу над пролитым молоком. Забавно, я всегда думал, что по-настоящему интересуюсь этим регионом. Когда возник этот проект, я был в таком нетерпении, но потом… эти ассоциации… Теперь понимаю, что мне плевать на Россию. Даже странно.

— Ну что же так, — по-русски укорила Ирина. Возвращение к милым сердцу привычкам, которые она предала, сделало язык сухим, как смесь для чатни.

— А знаешь, я был уверен, что ты придешь, — заговорил Лоренс. — К концу следующей недели тебе надо сдать иллюстрации для «Мисс Дарование», а ты ответственный человек.

— Ты помнишь срок сдачи моей работы?

— Я помню все, что для тебя важно.

— Я задержалась с этим проектом. Попросила продлить срок.

— Не помню, чтобы ты сдавала иллюстрации позже. Но ведь за последние месяцы ты не могла нарисовать много. Впрочем, твой денежный мешок вполне мог купить тебе новый набор красок.

— Нет, у меня был своего рода отпуск.

— Вечеринки конечно же. Ты очень похудела, и лицо одутловатое.

— Я же сказала, мне надо выспаться.

— И ты куришь.

— Совсем чуть-чуть!

— Я даже запах чувствую. — Лоренс одернул себя и замолчал. Он вовсе не желал, чтобы их разговор проходил в таком тоне. — Я знаю, ты считаешь меня деспотом, но я хочу лишь, чтобы ты следила за собой. Больше ничего. Я не собираюсь контролировать тебя.

— Я так не думаю.

— Ну, полагаю, теперь ты можешь кое-что рассказать мне о снукере! — воскликнул он с деланым восторгом.

Ирина криво улыбнулась уголком рта.

— Даже больше, чем хотела бы знать.

— Бойся исполнения своих желаний.

— Я не желала много знать о снукере. Это произошло само собой.

— Мне неинтересно, чего ты желала, но это моя проблема.

— Я и не ждала твоего понимания.

— Хорошо. И не дождешься. — Казалось, он долго боролся с чем-то внутри себя и победил. — Ты не можешь пренебрегать работой, Ирина, иначе пожалеешь. Ты можешь бросить меня, но не ее.

— В моей жизни произошли огромные перемены, но в ней не возникло равновесия.

— Ты ездишь на все соревнования?

— И что? — с любопытством спросила она.

— Если не будешь проявлять осторожность, он тебя живьем сожрет. — Лоренс вновь взял на себя роль ее совести. Он и раньше принимал ее на себя, неудивительно, что она сбежала. Совесть не всегда самая приятная компания.

— Ты должен был мне доверять, — не задумываясь выпалила Ирина. Его замечание было слишком предсказуемо.

— Я доверял.

Она опустила глаза:

— Я переживаю, что так, как прежде, уже никогда не будет. Мне и сейчас плохо. Как и раньше. Все ненадежно.

— Я не хотел бы, чтобы ты оставалась со мной из порядочности. Словно ты делаешь мне одолжение. — Он пожал плечами. — Тебе следует поступать так, как считаешь нужным.

— То, что мне нужно, оказалось не таким простым.

— Уверен, все просто. — Лицо его перетекло на одну сторону, словно вода в наклоненном ведре. Кто-то заметил бы лишь ехидное выражение, но Ирина видела глубокую, плохо скрываемую тоску. — Ты хотела обмануть меня или другого парня.

— Нет. Прежде всего я хотела остаться женщиной, сдержавшей слово.

— Мы не были женаты. Ты не нарушила клятву.

— Думаю, нарушила. У меня была мечта долго любить одного мужчину. Теперь я понимаю, что этого больше не будет в моей жизни. Даже если я останусь с Рэмси, пока смерть не разлучит нас, я всегда буду знать, что бросила тебя. Сначала собственное предательство меня угнетало, потом мучило то, что я предала саму себя.

Лорен никогда раньше не любил подобные разговоры, и сейчас его отношение к ним не изменилось.

— Не пытайся обвинить меня во всех своих трудностях. Я и так изо всех сил стараюсь выжить. — В его голосе слышалась горечь и многозначительный намек, словно он хотел сказать: «Посмотри, что со мной стало из-за тебя». В какой-то момент развивающееся действие стало все больше напоминать мелодраму, к которым Лоренс относился с презрением. — Тебе не пора заняться делом? — спросил он, вставая.

Ирина поставила чашку с кофе на маленький мраморный столик, ощущая, как от одного сделанного глотка начинает болеть желудок. Ей было невыносимо жаль напрасно приготовленного отличного гватемальского кофе сильной обжарки.

— Пожалуй, — кивнула она.

Первое, что она увидела в студии, были сложенные картонные коробки, рулон клейкой ленты и яркий маркер — все это осталось еще после их переезда. На столе лежала новая папка для рисунков; Лоренс не поскупился и купил ее в дорогом магазине.

— Ты подготовил все необходимое для упаковки вещей… — пробормотала Ирина, — позволь мне вернуть тебе деньги.

— Не говори ерунды, — резко оборвал ее Лоренс и взял коробку. По тому, как слаженно он действовал, можно было понять, что и это препятствие на жизненном пути он собирается преодолеть с присущей ему стойкостью и выдержкой. Он наверняка рассуждал так: «Если будем лить слезы над каждой кисточкой, то не управимся со всем и за неделю».

— Лоренс, я способна сама все собрать.

— Но вдвоем же будет быстрее, — с грустью констатировал он. — Давай, шевелись!

Ирина засучила рукава, прикидывая, что необходимо ей в первую очередь, а что, как, например, мелки, было лишь временным увлечением и вряд ли понадобится ей снова. На полках лежали упакованные Лоренсом в листы «Дейли телеграф» карандаши и цветные чернила, которые были ей просто необходимы. Он был трудолюбивым человеком, даже когда речь шла о разрушении собственного мира. Пожалуй, через некоторое время они оба начали получать удовольствие от совместной работы и растерянно замолчали, когда коробки были собраны и подписаны.

— Ты больше ничего не хочешь забрать? — Лоренс показал рукой на рисунки на стене.

— Нет! — Нарушить привычную гармонию этого места казалось ей святотатством.

— А одежду?

— Даже не знаю, ее и положить некуда. Ты же знаешь, как строят британцы, у них не так много мест для одежды, а шкафы Джуд забрала. Да и у Рэмси достаточно одежды.

Современная неразбериха в романтических отношениях приводит к чехарде, как в игре «Музыкальные стулья». Скорее всего, именно разводы способствуют росту темпов строительства жилья. Вместо одной квартиры людям требуется две. Получается, жить в браке выгоднее? Сколько раз в жизни у вас появится желание купить, например, блендер?

— Он что, денди? — спросил Лоренс.

— Я еще помню твои выражения. Ты хотел сказать «педик».

— Лучше бы так, — улыбнулся он. Началась своего рода словесная разминка.

Ирина прошла в спальню и принялась осматривать наряды — плоды ее бережливости, жалкие по сравнению с купленными Рэмси туалетами, на которые она, увидев ценники, никогда бы даже не взглянула. Сегодня ей было невероятно приятно показаться перед Лоренсом в новой блузе, это был шанс потешить свое самолюбие. Сам Лоренс дорожил каждым своим носком, а однажды потратил пять фунтов на средство для выведения пятен, чтобы отстирать футболку, стоившую полтора фунта в «Оксфаме». При таком отношении к одежде ее у него было больше, чем у Ирины. Она закрыла шкаф, ничего не взяв.

— И еще кое-что! — выкрикнул из гостиной Лоренс, не отрываясь от журнала «Экономист» за прошлую неделю. — Твоя мать. Она звонила несколько раз. Я придумывал какие-то оправдания, объяснил, почему мы не приехали на прошлое Рождество на Брайтон-Бич, но она заявила, что в этом году обязательно нас ждет. Ты, очевидно, не сообщила ей, что мы разошлись. Думаю, тебе будет неприятно, если я возьму на себя эту обязанность. Так что не тяни.

— Ты ей нравился, — в отчаянии произнесла Ирина.

— А я ее терпеть не могу, и что? И не желаю, чтобы она сюда звонила.

— Обязательно скажу ей. — Голос ее звучал словно из преисподней.

— Итак, этот сукин сын тебя заберет?

— Нет. Мы решили, что я возьму такси.

— Мы решили. Теперь ты подчиняешься чужим приказам.

— Похоже, это моя судьба — всегда подчиняться чьим-то приказам.

Лоренс вызвал такси по телефону и долго выяснял у диспетчера, какова вместительность багажника автомобиля. (Процедура заняла больше времени, чем требовалось, из-за того, что Лоренс не мог назвать точные габариты багажа, а диспетчеру было незнакомо слово, которым Лоренс привычно назвал багажник.) Он сам перенес коробки вниз, не позволив ей поднять ни одной. Загрузив вещи в машину, он протянул ей двадцатку, которой с лихвой хватало на оплату такси. Ирина колебалась. Двадцать фунтов больше чем надо, кроме того, Рэмси богат. Однако отказ может быть воспринят им как ее нежелание больше иметь с ним дело или продемонстрировать, что его щедрый жест ее не тронул. Ирина взяла купюру. Они стояли на тротуаре и смотрели друг на друга.

— Ты думаешь, это все серьезно?

Что-то в нем изменилось. Он научился говорить о главном.

Три слова дались ей с трудом.

— Я думаю, да.

— Береги себя, — сказал Лоренс, но не уточнил от чего.

— Тогда мне надо было остаться с тобой.

— И не пей много!

— Не буду.

— Займись наконец работой!

— Непременно займусь работой.

— И брось курить!

— Обещаю всегда надевать шапку, — пропела Ирина строчку из оперы «Амал и ночные гости» — трогательный момент расставания матери с сыном («Не забывай мыть уши!/ Обещаю./ Не лги!/ Обещаю./ Я буду очень скучать…»), от которого у нее всегда бежали мурашки по телу.

— Надо было тебе взять этот диск, — спохватился Лоренс. — Ты любишь включать его на Рождество.

Ирина с тревогой вгляделась в его лицо:

— Почему ты так добр ко мне?

— Ты была добра ко мне почти десять лет, — угрюмо отозвался Лоренс. — Пусть одиннадцати и не будет, но все равно это не пустяки.

7

После подписания Соглашения Страстной пятницы Лоренс почти ежедневно давал интервью на эту тему. Ирина смотрела каждую передачу с его участием. Он выглядел красивым в коричневом костюме — это немного тревожило, — и речь его стала проще и логичнее, что также заставляло ее нервничать. Глядя на мужчину на экране, никто бы не смог предположить, что всего несколько лет назад он работал продавцом в книжном магазине и все выходные проводил за просмотрами соревнований по гольфу. Она не испытывала ностальгии по тем дням, однако Лоренс уставший, подавленный и грустный нервировал ее меньше, чем Лоренс уверенный в себе. А он был именно уверен в себе. Получается, она прилагала все усилия, чтобы оказать ему «поддержку», и сама создала чудовище? Чем более самодостаточным становился Лоренс, тем меньше он нуждался в ней. Таким образом, укрепляя уверенность Лоренса в себе все эти годы, она вела себя как член рабочей группы по сокращению раздутых штатов предприятия, который в конце концов вынужден был уволить самого себя.

Вероятно, все это было из страха, что оказалась лишней, нервирующего неравенства с партнером, ощущения себя подчиненным, спешащим в полночь приготовить ужин для Великого человека. Такие мысли посещали Ирину, когда она во все глаза смотрела на Лоренса, дающего очередное интервью. Он всегда негативно относился к Соглашению, поскольку не видел успеха в данном пути развития событий. За неделю до Страстной пятницы он предсказывал, что конфликт с исполнительной властью по поводу территориальных границ заставит стороны сохранить конфронтацию на многие годы. Лоренс не любил ошибаться. Она не могла разделить его негодование по поводу освобождения заключенных. Их жертвы мертвы; так чего же еще можно хотеть добиться, удерживая преступников в тюрьме? Лоренс презирал такой тип мышления, но все же допускал, что существовала возможность заплатить меньшую цену за все эти убийства. Ирина никогда не высказалась бы о нем вслух в таком тоне, но в душе понимала, что, когда Лоренс цитирует целые абзацы соглашения, он выглядит как выскочка и всезнайка, как зубрила-отличник, у которого есть ответы на все вопросы и которого ненавидят все ученики в классе.

После нескольких ночей подобного времяпрепровождения Ирина в очередной раз решила развлечь себя просмотром программы, в которой Лоренс точно не появится, — «Бритиш оупен» на Би-би-си. К счастью или нет, но играл Рэмси Эктон. После поездки в Борнмут Лоренс все меньше уделял время снукеру и видел всего несколько матчей, в то время как Ирина сохранила интерес к этому виду спорта. После стольких проповедей о мире и вооруженных формированиях было необыкновенно приятно наблюдать за человеком, который занимается своим делом и держит при этом рот на замке. Поскольку Лоренс больше не возвращался к теме скорой встречи с Рэмси за ужином, это была единственная возможность увидеться со старым другом.

Вне всяких сомнений, Рэмси производил прекрасное впечатление. Она никогда не пожалеет, что не поцеловалась с ним в день его рождения, но сейчас, наблюдая за его серией из ста тридцати двух очков, вновь почувствовала благодарность за такое искушение. С восхищающей грацией и ловкостью он отправлял в лузу длинные шары, исполнял дуплеты и ловко забивал один из двух соприкасающихся шаров. Несмотря на безупречное исполнение, в поведении Рэмси что-то неуловимо изменилось — стремление выстоять превосходило желание преодолеть, такое мужество нередко увидишь на похоронах, — и это напомнило ей Лоренса в бытность их жизни на Сто четвертой улице. Рэмси выглядел таким ранимым, что у нее появилось желание потянуться к нему и прижаться к виску. Лоренс еще не вернулся, и, хоть все выглядело очень глупо, она опустилась на колени перед телевизором и прижалась щекой к экрану.

Услышав шаги Лоренса, она отпрянула.

— Хотела вытереть пыль! — воскликнула она, проводя по поверхности рукавом рубашки.

— Это Рэмси.

— А, знаешь, ведь и правда! — слишком весело произнесла она.

— Только не говори мне, что видела на экране парня, с которым регулярно ужинаешь с 1992 года, и не узнала его.

— Ну да, сейчас, когда я пригляделась внимательно, я его узнаю…

— Можешь больше не приглядываться. Я записал интервью для «Ньюснайт» и хочу посмотреть.

Не спрашивая разрешения, Лоренс взял пульт и переключил канал. Ирина опустила голову. Конечно, она старалась быть в курсе последних новостей, но сегодня перспектива просмотра программы казалась ей скучной до оскомины. Она вовсе не хотела, чтобы фраза прозвучала сардонически, когда произнесла:

— Но мне неинтересны новости, мне интересен снукер.

К началу мая Ирина наконец убедила всезнающего Лоренса согласиться принять участие в дебатах в субботней программе. Во время их прогулок в Корнуолле на Рождество она с беспокойством поглядывала на него, удивляясь его молчанию по поводу предстоящей поездки в Россию. Теперь же, по прошествии шести месяцев, она немного расслабилась. Раздраженно поглядывая на Букингемский дворец (странно, около входа до сих пор лежат цветы, принесенные в память о Диане), она пришла к выводу, что поездку, скорее всего, отменили. К сожалению, им пришлось сократить ее любимый маршрут прогулки, в который входил Гайд-парк и Кенсингтонские сады, поскольку Лоренсу потребовался туалет. Он сказал, что «может прямо здесь наложить кучу», — отвратительное, вульгарное выражение заставило Ирину поежиться. Он был откровенно рад возможности скрыться.

Когда они вернулись домой, Ирина вспомнила, что ей необходимо купить некоторые продукты к ужину, и предложила сходить в «Теско», находящийся в десяти минутах.

— Хорошо, — согласился Лоренс, — тогда буду ждать тебя дома.

— Может, пойдем вместе? — Хоть ее руки и не были такими рельефными, как у Бетани, но она вполне могла донести сама пакеты с продуктами.

— Ненавижу магазины, ты же знаешь.

— Но это была не моя идея — устроить праздничный ужин. Считаешь себя выше этого? По-твоему, магазины удел женщин?

— Я бы сказал, это разделение труда. Так вернее.

— Никакого разделения. Мы ведь пара. И мне одной будет скучно.

Нахмурившись, Лоренс согласился составить ей компанию. Когда они вышли на площадь Слон и замок, украшенную фигурой огромного слона, словно выплывшего из галлюцинаций алкоголика, Лоренс ускорил шаг и попытался оторваться от нее. Торговый центр производил столь угнетающее впечатление, что с его крыши, казалось, ежедневно должны бросаться вниз десятки покупателей.

Когда она догнала Лоренса в «Теско», он разбирался с тележками для покупок. Не имевший опыта хождения по магазинам в этой стране, он не понимал, что для того, чтобы получить тележку, необходимо опустить в автомат один фунт.

— Что приготовить на ужин? — спросила Ирина, проделав манипуляцию с монеткой.

Для мужчин некомпетентность своего рода гамбит: «Я не могу, давай ты».

— Все, что ты готовишь, восхитительно, Ирина, — нервно ответил он. — Делай что хочешь.

Лоренс считал, что в отношениях с пищей его задача — ее есть. Разделение труда.

Ирина предложила:

— Может, курицу «кунг пао»?

— Отлично, — кивнул Лоренс.

Карт-бланш в выборе блюд давал ей силу и ощущение власти, но она казалась добытой незаслуженно легко, когда получена без борьбы.

Лавируя между покупателями, Ирина выбрала перец чили, куриные бедра, множество разных овощей, кроме того, сыр, молоко, ветчину, хлеб и горчицу «колман». Она все время теряла из виду Лоренса, застревавшего в проходах и не желавшего просить разрешения пройти. Делать покупки с Лоренсом всегда было сложнее, чем без него.

— Что это такое? — произнес он, указывая на внушительную горку продуктов.

— А твои обеды? Или ты думаешь, что бутерброды появляются по волшебству? — Вопрос был закрыт так поспешно, что Ирина невольно задумалась, не обедает ли действительно Лоренс с Бетани в «Прет а манджер»?

Они неудачно выбрали время. Люди заходили в магазин после работы, и очередь в кассу растянулась на пятьдесят футов. Лоренс постоянно смотрел на часы, постепенно начиная багроветь. Он не улыбнулся даже тогда, когда она стала читать вслух веселые названия на пакетиках чипсов: «Стейк на углях с соусом из перчинок», «Курица «пасанда» с кориандром», «Баранина, запеченная с мятой», «Пекинские ребрышки и пять специй» — огромный прилавок с едой, содержащей тысячу двести калорий из жира и углеводов в одной горстке.

— Как тебе названия «Запеченная фаршированная индейка», «Засахаренный ямс», «Переваренная брюссельская капуста» и «Бокал каберне мерло»? — предложила Ирина. — Или «Лосось с руколой», «Чизкейк с кофе»? Или лучше «Двойной «Хеннесси Икс-О», халат и серии «Да, господин министр»? Могу даже добавить привкус сигары.

Лоренс не поддержал ее игру.

— Проклятье! — воскликнул он, когда они наконец вышли на улицу. — Лучше я буду голодать.

— Ты бы точно голодал, если бы стоял в такой очереди два-три раза в неделю.

— Не представляю, как ты это терпишь. Будь я один, точно питался бы крекерами с арахисовой пастой и запивал пивом, купленным в ближайшем магазинчике.

— Только ты пока живешь со мной. Но не переживай, больше я не попрошу тебя помочь. «Теско» не место для мистера Эксперта по международным конфликтам.

Настроение Лоренса по возвращении домой не улучшилось. Ирина была уверена, что планируемый проект давно отложен на неопределенный срок, но все же решила проверить слова хитрой лисы Бетани.

— Итак, — начала она, с равнодушным видом натирая специями куски курицы, — я слышала на приеме о том, что кто-то из «Блю скай» поедет в командировку в Россию.

Лоренс, который в этот момент мыл посуду, крякнул и принялся вновь намыливать стакан, который надо было лишь сполоснуть.

— Мне казалось, я тебе рассказывал, — наконец произнес он.

— Нет, знаешь ли, не рассказал. — Она взяла нож, чтобы вырезать хрящик.

— Видимо, ждал подходящего момента.

— Видимо. Надолго ты едешь?

— Приблизительно на месяц.

— На месяц! — Ирина застыла с ножом в руке. — Когда?

— Через пару недель.

— И когда ты собирался мне рассказать? Перед посадкой в самолет?

— Сегодня вечером. Но ты меня опередила.

— Да, сейчас тебе больше нечего сказать.

— Я вовсе не собирался уехать без предупреждения.

Натирая следующий кусок, Ирина думала о том, как сложно ей было сказать Лоренсу о том, о чем она думала, именно так, как она думала. Она решилась и спросила смело:

— Ты не предполагал, что мы можем поехать вместе?

— Нет, — отмахнулся он, разбрызгивая воду. — Тебе будет скучно.

— Это моя страна. Почему мне должно быть скучно?

— Какая же это твоя страна, ведь ты там никогда не была. Кроме того, ты сама говорила, что постаралась увеличить расстояние между собой и своим прошлым на максимальное количество миль.

— Я постаралась увеличить количество миль между мной и моей матерью, — произнесла Ирина, измельчая чили. — Я никогда не разделяла ее сентиментальное отношение к месту, покинутому ею в десять лет, но это не значит, что Россия мне неинтересна.

— Забудь об этом. Твоя поездка стоила бы целое состояние. Цены на гостиницы в Москве грабительские для иностранцев, и не думай, что к тебе бы отнеслись иначе.

— Я сама зарабатываю и вполне способна за себя заплатить. Кроме того, — она смущенно потупила взгляд, — меня могли бы взять на временную работу твоим переводчиком.

— Фонд Карнеги оплачивает услуги более квалифицированных переводчиков. И еще мы поедем в Чечню. Не думаю, что тебе дадут разрешение.

— Мне совсем не обязательно ехать в Чечню. Я могла бы остаться в Москве.

— Ирина, о чем ты думаешь! У тебя много дел. Лучше воспользоваться моим отсутствием и плодотворно поработать.

— Я опережаю сроки. Кроме того, рисунки можно взять с собой.

— Будешь сидеть в гостинице и работать? — спросил Лоренс, намазывая арахисовой пастой крекер. — Начнем с того, что тогда нет смысла в поездке в Россию.

До сих пор их разговор напоминал балладу «Жестокая война» Питера, Пола и Мэри, в которой девушка умоляет любимого взять ее на войну. Она предлагает несколько способов, например убрать волосы и надеть форму, чтобы сойти за его товарища. На вопрос «Почему ты не позволишь мне пойти с тобой?» солдат со скорбью в голосе отвечает: «Нет, любовь моя, нет». Впрочем, в голосе Лоренса не слышно скорби. Памятуя о том, что все просьбы девушки были отвергнуты, Ирина решила воспользоваться последним шансом, принесшим в песне долгожданную удачу. Лоренс! О, Лоренс! (Да, в песне солдата звали Джонни, но имя можно заменить.) «Почему ты так суров? /Я люблю тебя больше всего на свете. /Люблю больше, чем могут выразить слова. /Ты позволишь мне пойти с тобой?» И наконец долгожданное: «Да, моя любовь, да».

— Но я люблю тебя, — выпалила Ирина, уже понимая, что доводы из слезливых народных песен не подходят для такого умника, как Лоренс Трейнер. — Я не могу заставить тебя взять меня с собой и пойму, если ты мне откажешь. Но я буду скучать по тебе. Я не хочу, чтобы мы расставались на целый месяц.

Однако заветное «Да, моя любовь, да» она так и не услышала.

— И я не хочу. Но мы оба должны делать то, что должны, верно? Никто не берет в деловые поездки жен и подруг. Это мужская работа.

— Раз это мужская работа, то почему едет Бетани?

— Бетани не жена. Она коллега.

Ирина взяла следующую горстку чили.

— Так, значит, она едет.

— Ну, не знаю. Наверное.

— Ты не знаешь! Может, сразу признаешься, что да!

— А почему бы и нет? Она прекрасно говорит по-русски.

— Я тоже!

— Но ты не сотрудник «Блю скай», ты не занималась проблемами войны в Чечне и не получила грант от Карнеги!

— Ты забыл сказать, что я еще и не шлюха. — Горка чили стала огромной даже с точки зрения любившей острое Ирины, мелкие кусочки зловеще сверкали.

— Послушай, мы весь день будем заняты встречами и интервью, ты будешь чувствовать себя пятым колесом.

— Ты просто думаешь только о себе! — взорвалась Ирина. Сейчас было бы очень кстати смахнуть все продукты на пол — но в их доме подобное никогда не случалось. — Ты, как и я, отлично знаешь, что я могу поехать и могу сама оплатить дорогу, кроме того, ты говорил, что я прекрасно держусь в обществе твоих коллег. Нет, ты хочешь поехать в Россию один, только чтобы она потом была твоей, а не моей!

Лоренс оперся о стойку и заморгал. Не в их привычках обнажать скрытый подтекст, не говоря уже о том, что Лоренс терпеть не мог признавать, что он есть.

— Даже если, — заговорил он после долгой паузы, — я и хочу иметь что-то личное, что в этом плохого?

— Ничего, — ответила Ирина, возвращаясь к приготовлению курицы, которую уже совсем не хотела ни готовить, ни есть. — За исключением того, что всегда существует альтернатива сделать что-то новое вместе, чтобы потом это новое, например Россия, стала для нас общей, а не стремиться колонизировать ее первым.

— Ирина, — произнес Лоренс с необычайной серьезностью, — мне кажется важным сохранить нашу независимость.

— Никогда не думала, что у нас проблема с сохранением независимости.

— Надеюсь, мне не придется думать, что она существует.

— Нет, — с сожалением сказала Ирина. — Не придется.

Если вкус острого блюда должен балансировать на грани боли и удовольствия, значит, его всегда можно немного подтолкнуть в сторону боли. И точка. Курица оказалась острее, чем можно было вообразить. Настолько, что невозможно было проглотить больше одного кусочка.

Двухнедельная подготовка Лоренса к поездке в Москву проходила в рамках приличий, но тем не менее была несколько напряженной. Ирина не изменила своего отношения к сохранению независимости и не смягчилась после получения отказа быть принятой в команду. Когда настало время ехать в Хитроу, они оба согласились с тем, что Ирине нет смысла ехать в аэропорт. Они стояли и ждали приезда такси у окна гостиной.

— Ну, — начал разговор Лоренс, — как ты собираешься проводить время? Встретишься с кем-нибудь в мое отсутствие?

— Разумеется, почему бы и нет?

— И с кем же?

Ирина задумчиво склонила голову:

— С Бетси. Возможно, с Мелани. Подозреваемые все те же.

— Полагаю, ты встретишься с редактором. И с автором книги, над которой работаешь.

— Верно.

Странный диалог, Ирина недоумевала, с чего вдруг Лоренс его завел. Он был знаком с ее подругами, кроме того, знал, что в случае их встречи она обязательно расскажет ему об этом по телефону.

— А с кем еще? — Его волнение было столь очевидным, что Ирина все поняла.

В другой жизни, будь между ними другие отношения, она, безусловно, с жаром развеяла бы все его мрачные подозрения. Но по тем же причинам, по которым Лоренс не признался ей, о чем он думает во время секса (какими бы эти фантазии ни были), они никогда не обсуждали, что лежит в основе того вечера в Борнмуте, и тем более не говорили о гефсиманском сорок седьмом дне рождения Рэмси. Если бы они хотели поговорить об этом, то не нашли бы времени и места — атмосфера в доме в последние две недели была наэлектризованной, а сейчас с минуты на минуту к подъезду должен подкатить кеб.

Ирина не стала придавать взгляду дополнительной многозначительности, но надеялась, что интонации позволят ему все понять.

— Нет, — только и произнесла она.

Исчезнувшее с лица напряжение подсказало ей, что обмен информацией прошел успешно, впрочем, довольно сложно узнать наверняка.

Время, что Лоренс провел в России, оказалось для Ирины весьма продуктивным. Причина крылась в том, что она была невероятно зла на него и обижена, поэтому не слонялась бесцельно по квартире в ожидании возможности услышать его голос, как это было, когда он уезжал в Сараево. Она поднималась по звонку будильника, молола зерна и готовила кофе, а затем удалялась с чашкой в студию. Там она трудилась, склонившись над столом с иллюстрациями, с таким упорством, что закончила работу задолго до срока сдачи. Отправляясь на долгие прогулки, она не ходила, а скорее маршировала. Два-три раза в неделю она ужинала с друзьями в ресторанах и была так непривычно оживлена, что даже Бетси отметила, что у нее, по-видимому, все хорошо. Она воздерживалась от неумеренного потребления алкоголя и еды, а несколько сигарет выкурила скорее в знак неповиновения Лоренсу.

В целом она превратилась в отлаженный механизм, со своими интересами и друзьями, а тот факт, что это произошло в отсутствие Лоренса, приносил небывалое удовлетворение. Однако ей не давало покоя едва уловимое чувство, что все это благополучие делает ее похожей на скандинавские хлебцы, в которых вечно не хватает соли. И даже съеденный вечером сэндвич с беконом казался слишком простым оружием. Слишком простым. Возможно, это странное поведение для эмансипированной женщины 1990-х, но Ирина обладала глубоким стремлением сделать что-то для кого-то еще и была обеспокоена тем, что тратит время на личные пустяковые желания, например на приготовление лепешки с сыром чеддер.

Мастурбируя во второй половине дня, она заметила, что физическое удовлетворение было намного более выраженным, чем в то время, когда она зависела от желаний и прихотей Лоренса. Но даже здесь простота превратила результат в склизкую кашу. Возможно, причина была в том, что секс вдвоем занятие много более увлекательное. Громоподобный и такой же краткий оргазм казался усеченным, в отличие от теплого и долгого наслаждения, следующего после правильного секса, в этом же, единоличном, не было так необходимого ей послевкусия. Она скучала по спокойствию, обволакивающему душу после соития, по невысказанным, но взаимным поздравлениям после добросовестно выполненной работы.

Таким образом, несколько раз доказанная самой себе компетентность имела целью лишь продемонстрировать, что она пусть и не отлично, но могла справиться со всем самостоятельно. Вернувшись после прогулки в пустую квартиру, она не имела возможности рассказать Лоренсу о выступлении американских евангелистов в Уголке ораторов в Гайд-парке, старающихся заглушить социалистов с трибуны, которая, с завершением правления Блэра, стала анахронизмом, как и красные телефонные будки. Эти нерассказанные истории, казалось, вовсе не происходили на самом деле. Ирина вновь отброшена жизнью к рубежу, на котором необходимо понять себя, как женщину, которая многого желала — успеха в профессии, материального благополучия, уважения коллег, общества близких друзей и любимого мужчины. Если это сделало ее мелочной, приземленной, нереализовавшейся неудачницей, утратившей самоуважение, то так тому и быть.

Как говорится, в необщительности Лоренс превзошел сам себя. Раздраженный голос по телефону он объяснял напряженным графиком. Их редкие разговоры были переполнены такими долгими паузами, что порой ей казалось, что связь прервалась. Лоренс никогда не был любителем болтать по телефону, но сейчас всякий раз, когда речь заходила о состоявшихся встречах или исторической предпосылке положения в Чечне, он прятался за стеной безликих фактов. Им не удавалось вести разговор на серьезные темы, сидя лицом к лицу, а разделявшая их из-за поездки пропасть вряд ли могла помочь устранить этот недостаток за несколько минут связи с московским отелем. Лоренса не обижали ее повторяющиеся объяснения о том, как гладко течет ее жизнь, хотя она очень на это рассчитывала. В прошлые времена они оба испытывали проблему, на решение которой сложнее всего получить лицензию у жизни: «умение быть веселой без тебя». Со своей стороны, Ирина считала необходимым проявлять интерес к событиям в жизни Лоренса. Почему же он не захотел взять ее с собой? Почему желание подарить всю тундру им обоим не перевесило желание единолично завладеть этой страной?

Звук открываемой двери показался ей немного фальшивым. Недвижимый воздух пронзил лязг ключей. Привыкшая к тому, что квартира принадлежит только ей, Ирина ощутила себя подвергшейся вторжению интервентов. Она тут же объяснила себе, что это дом Лоренса тоже и он имеет право входить сюда без звонка. Она напряглась в ожидании привычного оклика — «Ирина Галина!» — но услышала лишь шарканье и хлопок закрывшейся двери. Волоча за собой сумку, Лоренс вошел в гостиную. Несмотря на очевидную усталость, он выглядел моложе, чем ей запомнился, и определенно похудевшим.

— Привет! — сказал он и чмокнул ее в щеку, стараясь не смотреть в глаза.

Для близких людей даже самое незначительное расстояние кажется огромным, но сейчас оно было настолько велико, что требовало сначала платонического контакта для установления отношений после долгого перерыва.

— Привет, — смущенно произнесла она и предложила: — Кофе? Или ты сначала хочешь разобрать вещи?

— Да, конечно, сначала выпьем кофе. — Лоренс прошел за ней в кухню, озираясь, словно был гостем, попавшим в дом второй раз и не помнившим, где находится туалет. Скорее всего, он с обычным патернализмом проверял, почистила ли она ковер пылесосом. Ирина засыпала зерна и, посмотрев на сидящего с отсутствующим видом Лоренса, начала рассказ о пережитых проблемах с горячей водой и прочей бытовой чепухе, которая ее саму утомляла. Но ведь кто-то должен начать разговор. Помилуйте, но после месяца в России человек не может не найти что рассказать.

— Итак, — начала Ирина, перенося поднос с кофе в гостиную.

Лоренс сел и нахмурился, заглянув в свою чашку. Он любил, когда молока поменьше.

— Все в порядке?

— Да, все отлично, — ответил он.

— Ты бледный. И похудел.

— Из-за недосыпания. Последние несколько ночей мало спал. Были конфликты в группе по причине нашей симпатии к чеченцам или антипатии, уже не важно. Не могли угомониться несколько часов. А похудел… ну, ты же знаешь, какая в России еда.

— Нет, кстати, представления не имею. Я там никогда не была.

— Не прошло и десяти минут, как я вернулся, а ты начинаешь скандалить.

— Прости, я не хотела, чтобы это так прозвучало. У меня нет никакого желания ругаться. Ты же знаешь, у меня отсутствует навык.

— Перед моим отъездом у тебя все отлично получалось. — Похоже, на скандал был настроен именно Лоренс. Он старался не смотреть прямо на нее и сидел отвернув голову на сорок пять градусов в сторону, будто в комнате присутствовал третий человек. К кофе он не притронулся.

— Да, между прочим, Бетси на твоей стороне. Думаю, тебе будет приятно это узнать. Она сказала: «Слушай, но это же деловая поездка!» И добавила, что, если мне так хочется побывать в России, я могу поехать одна.

— Она права.

— Я знаю. Я вела себя неправильно. — Ирина сделала глоток. — Сомневаюсь, что я решусь поехать одна. И пояснила по-русски: — Я не хотела съездить в Россию. Я хотела съездить в Россию с тобой.

— Ирина, ты когда-нибудь прекратишь? — вспылил Лоренс.

Она непроизвольно вздрогнула. Она попыталась с нежностью разрешить конфликтную ситуацию, но вместо этого слова «Я не хотела съездить в Россию. Я хотела съездить в Россию с тобой» прозвучали как нытье.

— Извини. Рисовать очень увлекательно, но мне приходится большую часть времени проводить в четырех стенах, иногда я просто завидую, что ты бываешь в интересных местах, встречаешься с новыми людьми.

— Я в этом не виноват. Если хочешь приключений, поменяй профессию.

Оба были в замешательстве. Каждый говорил практически одно и то же, но разговор принял форму спора. Она опустила голову и сказала:

— Я знаю, это не твоя вина. Я об этом и говорю. — Но и теперь они не были на одной стороне.

Ирина решила остановиться первой и сменить тему.

— Кстати, моя мама уже интересуется, приедем ли мы на Рождество.

— Отлично.

— Разумеется, мы можем отправиться в Лас-Вегас…

— Только не Лас-Вегас. Уж лучше на Брайтон-Бич.

— Мама к тебе хорошо относится.

— Она будет так относиться к любому, кто скажет, что у нее красивое платье.

Ирина испытывала ощущение, что не смогла предоставить ему то, ради чего он вернулся домой. И тем не менее он вернулся к женщине, расстроенной тем, что ее просьбу отвергли, у которой была скучная работа и обременительные родственники. Ей оставалось только постараться сгладить ситуацию комплиментом.

— Кстати, у тебя симпатичная рубашка.

Именно из-за новой одежды она не сразу узнала в нем прежнего Лоренса. Черная рубашка без воротника с красной диагональной полосой и белым горохом, разбросанным по всему полю, наводила на мысли о русском конструктивизме и казалась более чем смелой для такого человека, как Лоренс. Прежде он отвергал подобный стиль.

— Ах да. Купил в Москве. В ГУМе.

— Ты ходил по магазинам! И тебе для этого не приставляли дуло к виску?

— Не понимаю, что в этом подозрительного. Я не впервые в жизни сам покупаю себе вещи.

— Я не сказала, что это подозрительно. Просто не в твоем характере.

— Ну, знаешь, вообще-то я искал подарок тебе. Вот… — Лоренс встал и принялся рыться в сумке. Наконец он вытащил маленький пакетик и вложил его ей в руку. Никакой карточки. Даже не упакован в подарочную коробку.

Дарить подарки большая ответственность, многие из них вызывают неожиданную для дарителя реакцию. Презент, явно не отвечающий вашему вкусу, доказывает, что благодетель совершенно вас не знает. Следовательно, появление с подарком может быть опаснее, чем с пустыми руками. Вручая конверт с деньгами, вы рискуете показаться невнимательным или жадным. Принося с собой нечто нейтральное, например бутылку хорошего спиртного, вы рискуете перевести отношения с хозяином в разряд карикатурных или вовсе выставить его дураком.

Однако колье, извлеченное Ириной из пакетика, оказалось вполне симпатичным — полоска тонкого бархата и кулон из эмали. Яркий цветочный рисунок на кремовом фоне был характерен для ростовской финифти. И все же в этом подарке было нечто странное. Что он хочет таким образом сказать? Учитывая долгий срок отсутствия Лоренса, не желал ли он «сдавить ей горло», чтобы удержать от упреков? Нет, это абсурд. И все же забавно, что такое возможно. Смотрите, Лоренс не поспешил вручить ей пакетик сразу, как только вошел, не наблюдал нервно за ее реакцией, когда она достала кулон, и не суетился, пытаясь помочь разобраться с замочком. У Ирины появилось ощущение, что подарок был куплен в последний момент, лишь для того, чтобы не явиться «с пустыми руками», кулон ничего не значил для Лоренса, но о многом говорил ей. Даже если колье было дорогим, ее больше порадовал бы пакетик специй для попкорна, заботливо купленный в далекой России.

Пожалуй, она ведет себя неблагоразумно! Лоренс был так занят, очень мило с его стороны подумать о подарке. Она от всей души поблагодарила его и надела колье на шею.

Ирина прошла за ним в спальню и стала наблюдать, как он распаковывает вещи. Она с удивлением обнаружила, что еще только половина пятого, а это исключает возможность накрыть ужин в ближайшее время и оставляет еще несколько часов на разговоры за аперитивом. Однако она была раздосадована сообщением Лоренса о том, что он привез коробку, которую необходимо срочно передать в «Блю скай», поэтому он уезжает в офис.

— Разве нельзя сделать это завтра?

— Мне еще надо проверить почту. Не волнуйся, я вернусь к ужину.

Коробка оказалась тяжелой, и Лоренс решил вызвать такси. Она спустилась вместе с ним и встала рядом на тротуаре. Она знала, что работа для него очень важна, и все же было нечто необъяснимо странное — уехать после долгого отсутствия, не выпив даже чашку кофе. Это все неправильно и вызывало нервные колебания на тектоническом уровне. Стараясь унять глубинные толчки, Ирина усиленно принялась думать, подать ли вечером лосося с ванильным соусом или с соевым с кунжутом.

Когда появился кеб, они повернулись и посмотрели друг на друга.

Не скрывая колющей обеспокоенности, которую Лоренс не переносил, она спросила:

— Ты ведь рад меня видеть, правда?

Лоренс впился в нее долгим, внимательным взглядом и впервые с момента возвращения посмотрел в глаза, что заставляло нервничать еще больше. Он обнял ее и крепко прижал к груди.

— Разумеется, — сказал он. — Я очень рад.

На всплеске благодарности за теплоту, что была готова простить и холодную встречу, и несколько воинственное поведение при возвращении, Ирина коснулась украшения на шее, давая себе слово беречь его как зеницу ока и не считать подарок лишенным смысла, потому что все подаренное Лоренсом наделено им в значительной степени. Однако, когда он стремглав юркнул в салон, обещав вернуться самое позднее в девять, она поймала себя на мысли, что в их прощании кроется нечто большее, что это не простое расставание с человеком, обещавшим вернуться через несколько часов к ужину.

8

Для Рэмси игра была работой. Летом он работал над игрой. Желая отпраздновать свой сорок восьмой день рождения, Рэмси организовал в июле поездку в Индию, чтобы показать Ирине «Ути-клуб», где дал мастер-класс, продемонстрировав серию восхитительных ударов. По возвращении на его родину в жизни Ирины каждый день появлялось нечто, отвлекающее от работы за столом в душной мансарде, — обеды с обилием спиртного, походы в кино, спонтанная поездка в Дувр. К началу сезона снукера в октябре прогресс в ее работе был ничтожно мал.

Помня о данном себе слове напряженно трудиться, Ирина с сожалением пропустила турнир в Борнмуте; «Ути-клуб» был колыбелью снукера, а Борнмут стал колыбелью их брака. Однако состояние непокоя, преследующее ее в дороге, стало еще больше угнетать в огромном, пустом доме. Она постоянно отвлекалась, чтобы подрезать ногти, наточить карандаш или приготовить чай. Не так просто для художника — она не любила это слово — «взяться» за дело. Она сделала наброски на бумаге, они показались неудачными, и лист был испорчен, и приходилось начинать сначала. Привыкнув к общению с утра до ночи, Ирина потеряла сноровку пребывания в одиночестве.

Стараясь отвлечься от ожидания вдохновения, Ирина решила заполнить пустоты в интерьере, появившиеся благодаря Джуд. По привычке она отправилась в «Оксфам» в Стритхэме и в отсутствие Рэмси нашла несколько прекрасных вещей, а платиновая карточка лишь помогала поднять настроение.

Ирина не привыкла к богатству, с кошельком, заполненным деньгами, она с удивлением обнаружила, как подешевело все вокруг. Для жизни в дорогом городе требуется изобретательность и хитрость. Прошли времена, когда она выискивала желтые ценники в супермаркете, а удача купить зеленый горошек за полцены заставляла торжествовать. Можно ли считать удачей возможность сэкономить шестьдесят фунтов, когда их средний счет в ресторане этим летом составлял тысячу фунтов?

Рэмси каждый вечер звонил ей по мобильному телефону из бара в «Ройял Бат», и до нее доносились шумы на заднем плане, звон посуды и громкое пение. Когда она была рядом с ним в поездках, переезды из отеля в отель казались утомительными и ничем не примечательными, издали же кочевая жизнь вновь притягивала гламурными красками. Превратившись в домохозяйку, она стала параноиком. Игроков в снукер преследуют толпы фанатов, и не все они мужчины. Скандал за океаном с Моникой Левински немного успокаивал ее и внушал уверенность; шумиха вокруг случившегося могла закончиться для президента Клинтона импичментом. В отличие от большинства европейцев Рэмси не высмеивал американцев за простодушное отношение к дополнительным благам, даруемым властью. Не пускал он в ход и избитые выражения тех дней, что тревожили всех американских женщин от побережья до побережья. Все мужчины лгут, когда речь заходит о сексе, верно? Однако Рэмси утверждал, что, если мужчина лжет, говоря о сексе, значит, он лжет во всем, а если считает возможным солгать жене, солжет и всем остальным. Более того, он заявил, что человек, поставивший под угрозу такую блестящую карьеру из-за «возни» с поклонницей, просто идиот.

И кто посмеет после череды перекусов, потушенных и вновь прикуренных сигарет и борьбы над чистыми листами обвинить ее в бегстве от столь тоскливой жизни к любимому мужу на прекрасный чемпионат в Престоне в ноябре?

Перед Рождеством она провела три напряженные ночи, увидев наконец на календаре день сдачи иллюстраций для «Мисс Дарование», что заставило ее разрыдаться. Ирина не могла не признаться себе, что рисунки, которые она везла в «Паффин», сделаны слишком «поспешно», но все же она закончила работу вовремя.

Все же усталость, подавленность и отсутствие удовлетворения наспех завершенной работой были не самыми подходящими эмоциями для подготовки к Рождеству на Брайтон-Бич, и не просто к представлению матери Рэмси Эктона, а к необходимости наконец признаться ей в существовании этого человека в ее жизни.

После высказанного Лоренсом недовольства Ирина поспешила пресечь звонки с Брайтон-Бич и старалась чаще звонить сама. Она осторожно намекнула матери, что у нее «сюрприз» и она все узнает, когда они «приедут на Рождество», но отказалась что-либо объяснять более подробно. Ирина не представляла, как склонная к мелодраматическому восприятию мать отреагирует на ее расставание с надежным Лоренсом Трейнером и замужеству с игроком в снукер, поэтому решила просто появиться в дверях с Рэмси. Этот план можно было назвать как отчаянно смелым, так и регрессивно ребяческим, если усмотреть в нем желание отложить все неприятное на потом.

23 декабря Рэмси вел машину в Хитроу, с обычной нервирующей точностью лавируя в потоке. Когда они со свистом пронеслись мимо Хаммерсмита, Ирина положила руку ему на плечо:

— Теперь ты знаешь, что у моей матери трудный характер.

— Ты более чем ясно дала мне это понять.

— И не забывай, что мне непросто бывать у нее. Так было даже в лучшие времена, хотя настоящий момент не назвать подходящим. Она ничего о тебе не знает. Она обожает командовать, а такие люди не любят, когда их застают врасплох. Они всегда должны знать, что их ждет.

— Почему же ты ей не сказала по телефону?

— Я уже объяснила: если в стоящем перед тобой человеке есть определенная сила, которой не противопоставишь никакие аргументы, действие может заставить ее промолчать. Но я прошу тебя дать мне слово.

— Дал, — кивнул Рэмси.

— Обещай мне, что ты ни при каких обстоятельствах не станешь затевать ссору. Потом, когда мы вернемся домой, можешь выместить весь гнев на мне. Но на Брайтон-Бич ты промолчишь, даже если я напьюсь и буду танцевать на столе голой.

— Почему ты так уверена, что у нас будет повод для ссор? — с любопытством спросил Рэмси.

Каждая их схватка откладывалась в голове Ирины в том месте, где хранились и воспоминания обо всех душевных травмах и конфликтах: авариях, смерти близких и друзей. Рэмси же, кажется, не помнил ни одного грубого слова из всех брошенных в лицо друг другу.

— Ни в чем я не уверена, просто прошу дать слово. Ну, подними руку и поклянись.

— Ладно, — пожал плечами Рэмси. — Никаких ссор. Обещаю.

Ирина поблагодарила его, одновременно отмечая, что слова прозвучали немного зловеще. Как и дешевые игрушки, получаемые ею от дальних родственников на Рождество, ничего не стоившее обещание могло быть нарушено быстрее, чем ломались те незатейливые игрушки.

В магазине беспошлинной торговли в аэропорту Ирина не смогла удержать Рэмси от покупки «Хеннесси Икс-О», как и несколькими днями раньше от бронирования билетов первого класса. Постепенно она привыкла закрывать глаза на те астрономические суммы, которые он выбрасывал удовольствия ради. Сначала Ирина пыталась собирать счета за обеды, но в последнее время оставила эту привычку. И после их женитьбы она не стала относиться к деньгам Рэмси как к своим. И все же Рэмси был богат и любил ее баловать. Удивительно, как быстро женщина, привыкшая собирать остатки каджунской приправы со дна миски с попкорном, чтобы использовать ее еще раз, может привыкнуть, что билеты на самолет стоят… впрочем, об этом лучше не думать. И все ради маленьких наборов, выдаваемых в самолете, которые так нравились Рэмси. И не имеет значение, что на деньги, потраченные на эти миниатюрные пузырьки с одеколоном, беруши и две столовые ложки ополаскивателя для рта, можно сделать первый взнос за небольшой дом.

Обслуживание на борту самолета было превосходным, они изрядно выпили и принялись обсуждать прошедший чемпионат. Их бурный разговор постоянно прерывала стюардесса, предлагая принести Рэмси то еще одну коробку конфет, то дополнительный плед.

Кстати, дополнительный плед им пригодился. Ирина никогда не понимала любителей заниматься сексом на высоте, поскольку сама не видела привлекательности полового акта в тесной кабине туалета под гул вентилятора в атмосфере удушливого запаха дезинфицирующего средства. И все же где-то над Исландией, прикрывшись клетчатым пледом, она решила, что глупо упускать такую возможность, тем более что взгляд на Рэмси наводил на мысль, что под пледом он прячет полицейскую дубинку, которой бьют по голове разбушевавшихся демонстрантов. Накрывшись с головой, Рэмси расстегнул ремень, и Ирина нырнула в клетчатый шатер, чтобы прикоснуться к самому красивому члену из всех, что ей доводилось видеть. Объяснения ее реакции не было. Она никогда не относилась к тем женщинам, которые находят вид мужских гениталий отталкивающим, но и никогда не видела особых различий между этими частями тела у разных людей. Но именно этот казался ей изысканно прекрасным — гладкий, прямой, с яичками, расположенными близко к паху и туго обтянутыми мягкой, бархатистой кожей. Когда в прошлом месяце она в кафе ждала возвращения Рэмси после тренировки, ей было достаточно лишь представить его эрекцию, чтобы издать такой стон, что перепуганная официантка поспешила спросить, понравился ли ей кофе. Откровенно говоря, она стала рабой его пениса, столь сильное чувство заставляло временами спрашивать себя, на какие жертвы она готова идти только ради того, чтобы иметь возможность еще раз к нему прикоснуться.

Рубашка его стала влажной. Он просунул ладонь ей под юбку и прошептал на ухо:

— Ой, да у тебя там можно руки мыть!

Ирина с трудом сдержалась, чтобы не закричать, когда его пальцы скользнули во влагалище. Казалось, ее дыхание слышно на весь салон. Несмотря на то что они старались вести себя тихо и их действия не заняли много времени, она была уверена, что все пассажиры поняли, чем они занимались. Прежняя Ирина была бы сейчас в ужасе. Но ведь прежней Ирине полет никогда не доставлял столько удовольствия.

Дверь открылась, и наряд стоящей в проеме Раисы сразу известил, что она человек не только манерный и склонный к напыщенности, но и к строгому порядку: огненно-красная блуза навыпуск, плотная черная юбка, шарф, пояс и туфли на высоких каблуках одинакового слепяще-солнечного цвета. Она смотрелась роскошно, ожившая картинка из журнала, но при этом всего было слишком много.

Каждое предложение Раиса произносила с искусственным энтузиазмом, напоминая бальзамировщика, пытающегося загнать больше жидкости в труп. Однако Раиса так растерялась, увидев рядом с дочерью высокого, худого мужчину, что не успела придать сцене театральности. Она неуверенно поцеловала Ирину и вполне нормальным тоном, которого та почти никогда не слышала, поинтересовалась по-русски:

— Это кто такой?

— Мама, хочу представить тебе своего мужа Рэмси Эктона.

— Твой муж? Боже мой, Ирина, ты выскочила замуж! — Беглый взгляд на металлический хомут на пальце, который Рэмси отказывался снимать.

— Мама, ты меня слышала.

— Так! — воскликнула Раиса. — Это твой сюрприз!

— Рэмси, моя мать Раиса Макговерн. — Раиса не отказалась от фамилии бывшего мужа с целью удержать его и одновременно отомстить.

— Рад знакомству, — произнес Рэмси и с континентальной изысканностью расцеловал тещу в обе щеки. Он был именно тем мужчиной, которые восхищали Раису, — элегантный, в отлично сшитой одежде из дорогой темной ткани, ей немного мешала одна опасная деталь — кожаный пиджак. Но ее простая, как полевая ромашка, дочь не достойна такого потрясающего мужчины. Раисе было комфортнее с зятем, одетым в неряшливую фланелевую рубашку, чья привлекательность если и существовала, то лишь благодаря приобретенному вкусу, и чей рост был на пару дюймов ниже пяти футов десяти дюймов. Остающийся на уровне Раисы, при этом он казался еще ниже из-за хронически плохой осанки. Короче говоря, Раиса ощущала себя более комфортно в обществе Лоренса.

— Ах, извините! — Она обрела наконец мучительную бодрость и пригласила гостей внутрь. — Как невежливо с моей стороны! Пожалуйста, проходите. Добро пожаловать.

— Мама, Рэмси чувствовал бы себя желанным гостем, если бы ты потрудилась говорить по-английски. Ты не поверишь, дорогой, но моя мать прожила в этой стране более сорока лет, но так и не овладела языком в достаточной степени.

— Румси? Румси Эчтун, верно? — Все это было игрой, даже «Р» в начале имени Рэмси, произнесенное по-русски твердо. То, что она решила перейти на отвратительный английский, тоже было игрой. — Я никогда не смочь прийти в себя! Когда же вы жениться? А где Лоренс, Ирина? Что случилось с Лоренсом? — Будто Рэмси был не в состоянии уловить в ее русской речи имя Лоренс.

— Мы с Лоренсом расстались вполне мирно. И, пожалуйста, не обижайся, что тебя не пригласили на свадьбу. Гостей вообще не было. Была лишь регистрация и мы вдвоем.

— Все происходить недавно, да?

— Да, мама, — не колеблясь солгала Ирина. На прошлой неделе они отметили первую годовщину. — И внезапно.

Раиса показала Рэмси путь наверх в бывшую комнату Ирины, где он мог оставить вещи, а затем устроила экскурсию по дому, который смогла купить за бесценок на полученные после развода деньги, когда брак ее все же лопнул в последний год учебы Ирины в школе. (Некогда убогая лачуга стоила сейчас почти состояние, сей факт Раиса лелеяла и скрывала.) Она оказалась в центре русского анклава, где могла жить среди своих соотечественников и в то же время испытывать чувство превосходства над евреями. Больше всего ей не терпелось продемонстрировать гостю свою студию, чтобы подчеркнуть, что она не простая женщина, а балерина и строгий преподаватель танцев (Раиса любила похвастаться, что ученики ее боятся), кроме того, до сих пор ежедневно работает у станка. Этим вечером Раиса не собиралась быть нежной, и Ирина в очередной раз поразилась впечатляющей жесткости своей шестидесятичетырехлетней матери.

К трем часам ночи по лондонскому времени Ирина ощущала невероятную усталость. Сказались бессонные ночи во время работы над «Мисс Дарование» и неумеренное количество вина. Она готова была провалиться в сон здесь же, в гостиной, в неудобном кресле, обитом красным бархатом.

Тот факт, что она бросила хорошего человека ради беспутного игрока в снукер, ухудшил ее и без того незавидную репутацию паршивой овцы. Так почему же она до сих пор считает себя обязанной приезжать домой на Рождество? Рэмси был единственным человеком в ее жизни, который помог ей почувствовать себя красивой. Мать же считала ее невзрачной серой мышкой. Однако мужчины всегда обращали внимание на дочерей Раисы. Ирина уважала мать, но не считала нужным подчеркивать при ней достоинства своего мужа — узкие будра, высокие скулы, густые волосы — лишь для того, чтобы покрасоваться самой.

Когда зять и теща вернулись в комнату, Рэмси подошел к Ирине, склонился и поцеловал в шею. Взгляд матери мгновенно стал напряженным. Раиса не одобряла прилюдные «нежности». Впрочем, для Ирины сразу стало очевидным, что под маской неодобрения кроется простая ревность. Раиса никогда бы не призналась, что строгое соблюдение приличий стало плодом сексуальной неудовлетворенности. На самом деле внутренняя неуверенность, присутствующая в разной степени в каждом человеке, лишь стремление скрыть более глубокие мотивы, все попытки проникнуть в более тонкие слои и заставить людей нервничать совершенно бесполезны. Бросив на дочь и зятя осуждающий взгляд, Раиса извинилась и отправилась в кухню.

Одно из кресел было расположено так, что, сев в него и откинувшись назад, человек упирался головой в полку с отвратительными статуэтками, обожаемыми Раисой, поэтому Рэмси подвинул его на несколько дюймов вперед и сел, ступив на синий с белым ковер. Его ноги утонули в мягком ворсе, заставляя Ирину с тревогой оглядеться. Когда через несколько минут Рэмси убежал наверх в туалет, она поспешила переместить кресло на прежнее место.

Рэмси вернулся с бутылкой «Хеннесси», удивленно посмотрел на кресло, а затем перевел вопросительный взгляд на Ирину.

— У нее свои закидоны, — громко прошептала она. — Она будет в ярости, если увидит на ковре новые вмятины!

— Плевать мне на ее закидоны, — ответил Рэмси, ни на полтона не понижая голос, и передвинул кресло почти на фут — на ковре непременно появится пара новых вмятин, — затем сел и вытянул ноги, словно надеялся, что о них непременно кто-то споткнется. Устроившись поудобнее, он вытащил из кармана пачку «Голуаза», но тут Ирина не выдержала и резко взмахнула рукой. Округлив глаза, Рэмси все же убрал пачку.

Вошла Раиса с подносом, на котором величественно разместились стаканы в серебряных подстаканниках, что казалось неуместным, поскольку чаю никому не хотелось. На тарелочке лежало печенье, от которого Раиса никогда бы не позволила себе даже откусить.

Опустив поднос на кофейный столик, она пристально посмотрела на ножки кресла Рэмси. Если бы она задержала взгляд чуть дольше, ковер непременно вспыхнул бы ярким пламенем.

— Итак, Р-румси, — заговорила Раиса, налив всем чай. — Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я играю в снукер.

— Снуукерс, — Раиса поджала губы. — Это — игра?

— Это игра, — миролюбиво кивнул Рэмси.

— Карточная? Как бридж?

— Снукер похож на американский пул, — вмешалась Ирина. — Ты видела, как шары забивают тонкой палочкой в лузы на столе с зеленым сукном?

Ирина ненавидела себя за то, что объяснение получилось скомканным и свело весь смысл игры к самому примитивному, но, по крайней мере, в нем не было тех английских слов, которые позволили бы матери сделать вид, что они ей незнакомы. Почему Раиса так уверена, что незнание языка после сорока лет жизни в стране имеет определенный шарм? Такое впечатление, что она целые дни тратит на то, чтобы практиковаться в неверном произношении звуков, что делало свою речь по-русски жесткой. Для умной женщины было непростым делом намеренно сохранить положение человека «не в своей лодке» после сорока с лишним лет, проведенных в мире свидетелей Иеговы, почтовых предложений «Ридерз дайджест», телевизионных сериалов и криков Сумасшедшего Эдди.

— Вы играть в этот — снукерс, — повернулась к Рэмси Раиса, — за деньги?

— Да, — ответил Рэмси. — Я играю за деньги.

— Но вы ведь зарабатываете, только когда выигрываете.

— Рэмси часто выигрывает, мама.

— Так, значит, пока вы играете в свой снукер-рс, — продолжала Раиса, не сводя глаз с Рэмси, — у вас в кар-рмане либо густо, либо пусто.

Резкие звуки резали слух.

— Точно, — сказал Рэмси. Он говорил вполне спокойно, и, кажется, разговор начинал его забавлять.

— Мама, прошу, не начинай! Рэмси известен всей Великобритании. В этом случае аналогия с пулом не поможет тебе все понять. Снукер невероятно популярен в Британии. Игроки подобны звездам первой величины. Они постоянно мелькают на экранах. Рэмси не может спокойно пройти по улице, чтобы человек пять не попросили у него автограф… — Она говорила в пустоту.

— А вы, Румси, никогда не задумывались о настоящей работе?

— Думаю, это только когда в аду похолодает. — Окончательно войдя в роль, Рэмси быстро опрокинул в себя стакан с холодным чаем и потянулся к бутылке с коньяком, стоящей у ножки кресла. Свернув крышку, он налил себе порцию за всех троих. — Не вижу смысла искать офисную работу. Мы с Ириной любим утречком поваляться. Откровенно говоря, я так умаялся прошлой ночью, — он сделал большой глоток, — что просто голова на плечах не держится.

Раиса поджала губы и молча поднялась, чтобы убрать со стола.

— Да, пожалуй, нам пора спать, — произнесла Ирина и потерла виски.

— Ой, вечер только начинается! — воскликнул Рэмси, и теперь уже манера Южного Лондона резанула ей ухо.

— Может, для тебя, — пробормотала она. — Я веселье себе не так представляю.

— Почему ты меня не поддержал? — прошептала Ирина, закрыв за ними дверь своей комнаты. — Я пыталась объяснить, что ты знаменит, а ты и слова не сказал! Теперь она будет думать, что ты ослепил меня всякими побрякушками и шикарной одеждой и что я вышла замуж не за звезду, а за проходимца!

Рэмси упал на кровать и усмехнулся.

— Мне хотелось ее разозлить, вот и все. Я немного пошутил.

— Ты пошутил надо мной, — проворчала она, усаживаясь рядом. — Но это не имеет значения. Думаю, ты уже все испортил. Она ждала, что ты попытаешься ей понравиться, будешь подхалимничать, льстить. Мама считает, что не польстить ей — значит оскорбить.

— И что я должен был сказать?

— Любой входящий в этот дом мужчина сразу начинает говорить, как она великолепна, в какой прекрасной форме находится, и обязательно замечает, что даже представить сложно, что у такой женщины может быть дочь сорока лет.

— Ну, такое я бы точно не сказал, потому что она похожа на высушенный труп.

Ирина расправила плечи:

— Ты не находишь, что она прекрасно сохранилась? Для шестидесяти четырех лет?

— Эта женщина выглядит на все свои шестьдесят четыре, пожалуй, даже с хвостиком. Она такая тощая, что дрожь берет. И лицо ее словно заморожено, даже когда она так омерзительно улыбается, мышцы не шевелятся. Конечно, у нее есть все, что нужно, и в тех местах, где нужно, и все это неплохо упаковано, но у нее отталкивающая внешность. Я бы скорее трахнул холодную запеченную картофелину. Твоя мать тебе завидует, милая. Разве ты не видишь? Ты говорила, она вечно к тебе придирается. А знаешь почему? Потому что ты красивая. И она старается сделать все возможное, чтобы ты этого не поняла.

— Ну, ты не видел ее в зените славы…

— Мне и не надо, — перебил ее Рэмси. — Ты всегда была и будешь прекраснее. Никогда об этом не забывай.

Ирина улыбнулась и с благодарностью поцеловала его; странное чувство, но ей не хотелось, чтобы его слова были правдой. Может, она не в состоянии оценивать свою мать объективно? Когда она была маленькой, все одноклассники были без ума от ее матери — ухоженной женщины с величественными манерами и туалетами, как у Одри Хепберн, — и удивлялись, как у такого лебедя мог появиться гадкий утенок с торчащими вперед зубами. Раиса мечтала навсегда сохранить такое положение вещей. Образ стареющей женщины с морщинистым лицом давно находился под запретом.

— Завтрака не будет? — спросил Рэмси следующим утром, в канун Рождества.

Ирина сидела за кухонным столом, склонившись над «Нью-Йорк таймс», рядом стояла одинокая чашка кофе, которую она благоразумно поместила сначала на блюдце, а потом на специальную подставку. Решив не объяснять, что в этом доме желание поесть является признаком слабости, она лишь отмахнулась, сказав, что не голодна.

Естественно, Раиса бодрствовала уже с рассвета. Отработав несколько часов у станка, она все еще оставалась в белых лосинах и вишневых гетрах, раздававшийся тут и там характерный стук пуантов о паркет возвращал Ирину во времена ее полного комплексов детства.

Рэмси никогда не понимал, как можно быть «жаворонком». Когда теща поинтересовалась, не хочет ли он тост из черного хлеба, он с радостью согласился и заметил, что не откажется и от яичницы, а к предложенной каше попросил еще и сосисок. При этом он и глазом не моргнул, увидев ее вспыхнувший от ужаса взгляд.

— Боже, — бормотала Раиса, забегав по кухне, чтобы скрыть нанесенное ей оскорбление. — Когда в доме нет гостей, я хожу в магазин на авеню и возвращаюсь с одним маленьким пакетом. Ну да, теперь в доме мужчина! На день не хватит и мешка еды. Как приятно, что здесь опять появляться люди с хорошим аппетитом. Как у твоего отца, Ирина, — он ел как медведь!

— Не волнуйся, мама.

Одним из достоинств Раисы была тактичность размером с кувалду, поэтому никогда не составляло труда угадать, к чему она клонит.

— Если ты хочешь, чтобы мы возместили сумму, потраченную на продукты, это легко устроить.

— Чепуха, Ирина, я вовсе не это иметь в виду!

— Ну разумеется.

Рэмси успел сгрызть три тоста, прежде чем заметил на руках Ирины перчатки.

— Ой, что это?

Она неловко перевернула страницу.

— Я тебе говорила, болезнь Рейно. Здесь всегда прохладно, поэтому я привезла несколько пар перчаток. Я еще припасла красные специально для Рождества.

— Вы даже не заметили, Румси, — обиженно проговорила Раиса. — Ирина всегда надевать перчатки и очень расстраивать мать.

— Но она продрогла, — возмутился Рэмси. — Я сам чуть не отморозил себе задницу. Почему нельзя включить отопление на полную мощность?

— Вы бы видели, какие потом приходят счета! К тому же легкая прохлада помогает быстрее проснуться. И очень полезна для кровообращения, да?

— Нет, мама. — Ирина старалась говорить спокойнее. — Для моего кровообращения это не полезно.

— Надо вставать утром и делать упражнения, Ирина, тогда весь день не будешь мерзнуть!

— А на какой температуре установлен этот чертов термостат? — спросил Рэмси, снимая с Ирины перчатки и растирая ее ледяные пальцы.

— По-моему, ниже арктической. Он в гостиной. — Когда Рэмси вышел, она бросилась следом. — Но, Рэмси!

— Шестнадцать градусов по Цельсию, — отчеканил он, появляясь в коридоре.

— Шестнадцать? — удивилась Ирина. — Больше похоже на пятнадцать.

— Чертова экономия!

Ирина положила руку ему на плечо.

— Прошу тебя, — прошептала она. — Однажды я попыталась увеличить температуру на пару градусов, ты не представляешь, каковы были последствия. Это того не стоит. Я ничего не имею против перчаток.

— Я имею, черт подери!

Рэмси вернулся в кухню и обратился к Раисе, крутившейся вокруг стола с его недоеденным завтраком:

— Вот что я вам скажу. Я не желаю, чтобы моя любимая жена превращалась в эскимо, когда хочет почитать газету. — Он вытащил из кошелька две купюры по пятьдесят долларов и положил на стол. — Думаю, этого достаточно, чтобы покрыть расходы на отопление за два дня.

— Нет, это слишком много. Забирать обратно! — запротестовала Раиса. — Нет денег за газ, вы мои гости!

— Сдачи не надо.

Ирина с ужасом наблюдала, как он возвращается в гостиную и, нагло нарушив все возможные здешние правила, повышает температуру до семидесяти пяти градусов.

После завтрака Ирина показала Рэмси Брайтон-Бич и была разочарована тем, что ничего из увиденного не вызвало его любопытства. Взгляд равнодушно скользил по написанным кириллицей вывескам магазинов, расположенных вдоль улицы под линией надземки, и объявлениям в витринах: «Здесь говорят по-русски!» Он проявил терпение, когда Ирина затащила его в один из магазинов, торгующих продуктами из Израиля и бывших республик Прибалтики, и спокойно взирал на полки, заполненные всевозможной копченой рыбой и буханками черного хлеба. Рэмси немного оживился у прилавка с икрой и купил две унции белужьей икры для рождественского ужина, что показалось ей щедростью, возведенной на фундаменте агрессивности, — похоже, враждебные настроения будут возникать в нем всякий раз при приближении к ее матери. Впрочем, она привыкла, что поведение Рэмси в любой новой среде было весьма специфичным. Оглядывая обветшалые дома, он старался, понапрасну, отыскать вывеску клуба снукера.

Ирина купила кое-какие продукты, чтобы заглушить (на время, разумеется) обиды матери, и завела светскую беседу с кассиром. Она уже больше года не говорила так много по-русски и с наслаждением окунулась в бурные воды чувств, которые английский не мог дать в силу своей угловатости. Лоренс понимал больше, чем мог сказать, и сейчас ей не хватало возможности излить свое отношение к счетам за воду и электричество именно по-русски, что в общих чертах было ему понятно. Рэмси часто просил ее говорить по-русски в постели, но, к сожалению, для него ее страстный шепот не имел смысла.

Они договорились пообедать с ее матерью на променаде, в одном из открытых кафе, затянутых в декабре пленкой. Когда они подошли, Раиса уже ждала их за столиком. На ней было облегающее платье насыщенного цвета бильярдного сукна, словно она невольно решила отдать дань профессии Рэмси, и, если бы она не дополнила наряд аксессуарами цвета ночного неба, он мог бы выглядеть стильно. Впрочем, после встреченных ими на променаде старух в шубах под леопарда с визгливыми собачками под мышкой Раиса смотрелась как эталон хорошего вкуса.

Ирина остановила свой выбор на салате. Раиса ограничилась двумя тонкими хлебцами с лососевой икрой. Рэмси заказал маринованную селедку, суп из баранины и риса, котлету по-киевски и пиво. Раиса любила смотреть, как люди обжираются, но не могла смириться с несправедливостью последствий. Рэмси ел как свинья, но на нем не было ни грамма жира.

Рэмси любезно расспрашивал Раису о ее балетном прошлом, что позволило матери в очередной раз начать сетовать на то, что беременность и рождение Ирины положило конец ее карьере. Когда он задал вопрос о преподавательской работе, она с отвращением поведала о том, что современные американские дети не знают понятия «дисциплина», нетерпимы к боли и не собираются отказываться от удовольствий во имя святого служения искусству.

— Вы не находить партнера для игры в снукерс? — спросила она тем тоном, каким интересуются у пятилетнего ребенка, не нашел ли он товарищей для игры в шарики.

— После четырех последних турниров, из которых один я выиграл, а в трех дошел до финала, — ровным голосом ответил Рэмси, — думаю, я могу себе позволить несколько дней отдохнуть от снукерса.

На этом тема была закрыта.

Выпив третью порцию пива, Рэмси швырнул несчастному официанту платиновую карточку, а поскольку его манеры за столом были далеки от джентльменских, он не позаботился сложить салфетку, оставить приборы на тарелке и пожелать Раисе хорошего дня. Он кипел, его состояние Ирина назвала бы плохо скрываемой яростью.

— У твоего мужа, — сказала Раиса, проследовав рядом с дочерью за Рэмси, — своеобразные манеры.

Это была единственная фраза, сказанная матерью о спутнике жизни дочери до самого вечера, хотя его отсутствие во второй половине дня предоставляло широкие возможности для одобрений, осуждений и замечаний в его адрес. Раисе пришлось уйти со сцены в двадцать один год из-за рождения ребенка, но в душе она на всю жизнь осталась актрисой и не собиралась растрачивать свой драматический талант на единственного зрителя.

Рэмси вернулся, переполняемый решимостью, это его состояние было знакомо Ирине, видевшей его не на одном турнире. Он пригласил жену и тещу на ужин в шикарный ресторан, интерьер которого можно было даже назвать слишком кричащим и вычурным. На этот раз Раиса сделала внушительный заказ, что Ирина сочла хорошим знаком, однако знала наверняка, что ни одно блюдо мать не доест до конца.

Своего зятя Раиса потчевала рассказами о детстве его жены, прошедшем в атмосфере творчества. Она вела себя так, как должна вести себя теща, желающая установить контакт с мужем дочери. Именно это и пугало Ирину. Раиса следовала всем правилам протокола для такого случая. Она, казалось, была меньше горда своей дочерью и больше собой за то, что гордилась дочерью. Ирине доставляло большее удовольствие слышать это от матери, чем осознавать, как много она достигла в зрелом возрасте.

Когда подали основное блюдо — котлету, от которой Раиса откусила три маленьких кусочка, — разговор перешел в другое русло.

— Ну рассказывайте, — произнесла Раиса. — Как вы познакомились?

— Я работала с бывшей женой Рэмси, — ответила Ирина.

— Боже! — Раиса вскинула брови. — Как говорят американцы, интрига закручивается.

Бог мой, она грамматически верно построила фразу. Ни одной ошибки! Ирине захотелось повесить на грудь матери медаль.

— Нет, мама, интрига не закручивается. Когда Рэмси был женат на Джуд, мы были с ним просто друзья. Мы с Лоренсом ужинали с ними пару раз в год.

Упомянув имя на букву «Л», Ирина невольно дала матери право использовать его в речи.

— Так, — сказала Раиса. — Румси, значит, вы с Лоренсом друзья?

— Мы были друзьями, — терпеливо ответил тот.

— Но конечно, уже не сейчас, — констатировала Раиса.

— Не сказал бы, что мы приятели.

— Ирина, — продолжала она, скользнув взглядом между ними, — а как там Лоренс? Грустит?

— Лоренс, — Ирина вспомнила о мучительной встрече на квартире в Боро, — справляется.

Рэмси покосился на жену. Кажется, она не видела Лоренса с того дня, как ушла от него. Если все так, разве не должна была она сказать, что не имеет понятия, как он переносит расставание? Ирина была раздражена тем, что оказалась меж двух огней. Мать вполне могла задать ей этот вопрос наедине сегодня днем, но, видимо, у нее были другие планы.

— Но как все случилось? — Любопытство Раисы не было удовлетворено. — Вы ужинаете, две пары, а потом ты внезапно выходишь замуж за сидящего напротив мужчину?

— Мама, послушай. Однажды вечером, когда Лоренс был в командировке, а Рэмси уже разведен, мы встретились с ним по-приятельски, все было в рамках приличий. За исключением того, что мы внезапно влюбились друг в друга. Все произошло случайно, ни он, ни я этого не планировали. Влюбленность нельзя спрогнозировать, это чувство не приходит и не уходит по твоему желанию. Она захватывает человека, как торнадо.

Увы, в ее речи было нечто, наталкивающее на мысль о том, что прежде всего она объясняет что-то самой себе. Вопрос, несет ли она ответственность за свои чувства — не важно, случилось ли это внезапно, как бомбардировка, или она стала предметом тонко спланированной акции, к которой она и сама причастна, — мучил Ирину каждый день. Стали эти чувства для нее счастьем или страданием? Человек способен контролировать свои действия, но дано ли ему контролировать чувства? Выбрала ли она сама путь и влюбилась в Рэмси Эктона? Должно ли желание быть посланием Небес, похожим на удар грома, если последующий дождь пролился на Лоренса горькой несправедливостью? Если бы в придуманной вселенной она могла выбирать, пошла бы она именно этим путем?

— Десять лет назад, — продолжала Раиса, — ты твердила, что влюблена в Лоренса. Что же произошло?

— Я не знаю, что произошло. — Ирина сникла, несмотря на то что Рэмси был рядом. — Я и сейчас люблю Лоренса — в определенном смысле…

— Итак, на тебя с неба свалилась любовь, и ты на следующий же день ушла? И вышла за Румси?

— Нет, мама. Я взрослый человек и обо всем подумала.

— Долго думала? — В голосе появилась свойственная возрасту привычка осуждать, смешанная с изумлением от того, что ее скромная, не уверенная в себе дочь осмелилась на супружескую измену.

— Не слишком долго. — Ирина скрестила руки на груди. — Мама, я помню, что говорила, что влюблена в Лоренса, я и была влюблена. Более того, и сейчас считаю, что он прекрасный человек, и не скажу про него ничего дурного. Однако наши отношения с Рэмси — это совсем другое.

— В чем другое?

— Они более близкие.

— Да, я видела, — кивнула Раиса, подтверждая, что она видела.

— Мама, как ты не понимаешь? — Ирина в гневе резко поставила бокал. На скатерть выплеснулось «Шато дю Пап», образуя пятно, словно для теста Роршаха. — О боже, ничего не изменилось! Я все такая же растяпа.

— Никогда так не говори, любимая! — Рэмси промокнул и накрыл своей салфеткой пятно, чтобы не поднимать из-за этого шум, и вновь наполнил бокал Ирины до самых краев. Не найдя пристанища, язвительность Раисы повисла в воздухе.

— Мама, — продолжала Ирина, бросив благодарный взгляд на мужа, — почему ты не хочешь понять, что любовь к Рэмси лучшее, что было в моей жизни? Однако я не хочу, чтобы у тебя сложилось ошибочное мнение обо всем. Расставание с Лоренсом было для меня очень болезненным, но это не пустая прихоть, поверь. — Ей не стоило всего этого говорить, и, едва слова слетели с языка, она смущенно потупила взгляд. Почему-то всякий раз, когда вы пытаетесь кого-то убедить, что ваш поступок не был лишь «прихотью», он производит впечатление именно «прихоти».

— Да, — произнесла Раиса, опуская вилку, словно подводя итог; видимо, она использовала умение прекрасно изъясняться по-английски для особых случаев. — Уверена, это было чрезвычайно неприятно.

Возможно, это была проблема исключительно ее матери, но Ирина подозревала, что это не так. Должно быть, для всех родителей самое сложное — относиться к взрослым детям как к личностям, живущим своей жизнью, имеющим право на уважение и собственные чувства. Они привыкли утешать их малютку, которая «влюбилась» на этой неделе в мальчика, сидящего за соседней партой, а на следующей неделе будет вздыхать по красавчику из другого класса. Раиса до сих пор говорила о своем браке с отцом Ирины как о трагедии толстовского масштаба, хотя история их знакомства — Раиса тогда играла эпизодическую роль в фильме «Хрупкая танцовщица», и Чарльз должен был помочь ей создать нужный акцент на ее родном русском — была разыграна скорее по Чехову. Для маленькой девочки с пластинами на зубах, не расстающейся с мелками, не вполне естественно переносить страдания такого же эпического масштаба. Посему невозможно было вообразить, что какое-либо представление треугольника Ирина — Рэмси — Лоренс может показаться Раисе запутанным, сомнительным или неопределенным. Слова Ирины о том, что расставание с Лоренсом было «болезненным», прозвучали для нее: «Это было в некоторой степени неприятно, Лоренс расценил мой поступок как подлость». Когда Ирина призналась, что влюбленность в Рэмси была для нее «лучшим, что случалось в жизни», Раиса слышала лишь: «Он красив, кроме того, оплатил ужин». И теперь, когда Ирина призналась ей, что за всю жизнь была влюблена не в одного мужчину, мать готова аннулировать выданную ей временную лицензию на чувства, заслуженную лишь благодаря ее снисходительному отношению к Лоренсу, чтобы дождаться того момента, когда к ней придет настоящая взрослая любовь.

Когда, оплатив внушительный счет, Рэмси выходил из ресторана, он склонился к Ирине и, кипя от негодования, прошептал:

— Твоя мать вела себя невежливо.

Позже он объяснил, что она возмутительным образом заказала множество деликатесов лишь для того, чтобы продегустировать каждое блюдо, оставив большую часть нетронутой. Рэмси не беспокоился о деньгах, но воспринял поступок Раисы как личное оскорбление: «Она будто бросила объедки мне в лицо!» Ирина же была уверена, что причиной его возмущения стала попытка матери разоблачить их двуличие и неблагопристойное поведение, на котором основывается видимое счастье.

Однако этой попытки оказалось достаточно, чтобы Ирина впала в задумчивость. В далеком 1988-м, когда Лоренс перебрался к ней на Сто четвертую улицу, она приехала к матери на Брайтон-Бич, чтобы рассказать ей о том, что встретила «любовь всей своей жизни». Она произносила какие-то самые банальные фразы и всем сердцем верила себе. Встреча прошла в редкой для матери и дочери теплой атмосфере, несмотря на то что лишь спустя годы Раиса выдала Лоренсу кредит доверия, так крепко державший ее сегодня. Но такие заявления дважды не делают. Ее появление с красавцем мужчиной прошлым вечером, как полагала Ирина, запятнало светлые воспоминания о событиях 1988 года. Она убеждала себя, что в наше время люди женятся и выходят замуж два и три раза и считают это вполне нормальным, поэтому вторая большая любовь в жизни вряд ли может считаться чем-то из ряда вон выходящим. И все же в глубине души она была человеком неисправимо старорежимным. Чем дольше она была с Рэмси и любила его, тем меньше ей нравилась история их отношений.

Вечером Ирина и Рэмси уютно устроились в ее комнате, прихватив бутылку «Хеннесси», и тихо разговаривали.

— Приходится признать, — констатировала Ирина, — что вы оба не в восторге друг от друга.

— Мне плевать, как она ко мне относится.

— Ерунда. Конечно, тебе не наплевать.

— Ладно, признаю. Но ко мне в жизни никто не относился с таким презрением. Если эта женщина еще раз произнесет слово снукерс, я заткну ей глотку.

— Послушай, Рэмси, большинство американцев — не говоря уже о русских — понятия не имеют, что такое снукер, и не представляют, какое место ты занимаешь в британском обществе. Моя мать претенциозна, и в большинстве случаев ее поведение лишь игра, но я уверена, в этом она не притворяется: она раньше не слышала о снукере.

— Она и сейчас о нем ничего не знает.

— Возможно, но поверь мне, сколько бы мы ни объясняли таким людям, что в своей стране игроков в снукер боготворят, они не поймут это, пока не убедятся на собственном опыте. Я могу сколько угодно рассказывать тебе о Джоне Кеннеди, о том, как он был красив, как его любили, но тебе ни за что не понять, что творилось с людьми, когда его убили.

— Кто такой Джон Кеннеди? — невозмутимо поинтересовался Рэмси.

Ирина стукнула его кулаком по плечу:

— Прекрати.

— Не обращай на меня внимания. Но мне больно смотреть, как ты носишься по дому, переставляешь мебель на те места, где уже есть вмятины на ковре, хватаешь мой стакан, когда я еще не допил, моешь его, вытираешь и ставишь на специально отведенное ему место в серванте. Я оставил свою куртку на кресле в гостиной, через минуту обернулся, а ее уже нет. Я грешным делом подумал, что это она, но нет же, это ты ее перевесила! Ты играешь по ее правилам и делаешь лишь хуже! Если бы это была моя мама, я бы разбрасывал вещи где хотел, перепачкал бы сколько мне угодно посуды и уставил бы грязными тарелками всю кухню. И учти, милая, пока я здесь, буду не только пачкать посуду, но и бить ее!

— Решил вместо шаров поиграть тарелками?

Их беседа, несмотря на некоторую нервозность, была вполне мирной, и Ирина ослабила контроль над ситуацией. Она уже была готова предаться в своей детской комнате всем порочным радостям взрослой жизни, как Рэмси, будто невзначай, спросил ее, что она имела в виду, говоря о том, что «в некотором смысле» она все еще «любит» Лоренса Трейнера.

— Имела в виду то, что сказала, — произнесла Ирина, опасаясь других слов, которые заставят ее лишь увязнуть еще глубже.

— Я женился на тебе, — сказал Рэмси, и сердце ее упало, кажется, на самый пол. Она знала этот тон. Могло показаться, что голос звучит спокойно и немного вопросительно, словно Рэмси заинтересован в прояснении ситуации, но это лишь видимость. Похоже на мотор, который взревел и затих, потом опять взревел и опять затих, но машина обязательно заведется, потому что в баке есть бензин. — Мы ужинаем в ресторане с твоей мамой. С которой я познакомился за день до этого. И ты болтаешь с ней. В присутствии своего мужа. И объясняешь, что любишь другого парня.

— Я же сказала, в некотором смысле. Это же ясно. Я люблю его не так, как люблю тебя. Я испытываю к нему чувство, в котором мне не стыдно признаваться, оно не должно тебя оскорблять. Разве я бы стала в противном случае признаваться в этом при тебе?

Если темная, коварная сила кружила по комнате, наблюдая за происходящим, то добрый ангел кричал Ирине что есть сил: «ЗАМОЛЧИ!» Худшее, что она могла сейчас сделать, — начать оправдываться. Подбрасывать поленья в огонь. Добавлять новые слова. Но, кроме всего прочего, Ирина была еще и воспитанным человеком, а они с Рэмси вели диалог, поэтому невежливо не ответить собеседнику, хотя она и понимала, что каждый раз, когда открывает рот, дыхание учащается и что этот самый рот сейчас лучше заклеить липкой лентой.

Рэмси уже завелся.

— Почему же ты не подумала, как унизительно было это слушать твоему мужу? Перед лицом твоей матери! Которую я вижу первый раз в жизни!

— Не понимаю, что страшного в моих словах, ведь это чувство вполне невинное, доброе и безопасное для тебя. Я прожила с Лоренсом почти десять лет. Ты ведь не думаешь, что я не испытываю к нему вообще ничего. Допустим, не дай бог, конечно, мы с тобой расстанемся, тебе ведь будет неприятно, если я не буду ничего к тебе чувствовать? Абсолютно ничего?

— Ну вот, видишь? Мы говорим всего пять минут, а ты уже готова со мной развестись!

— Я ничего не говорила о разводе, просто предположила…

— Мне пришлось не только сидеть и слушать признания моей жены о любви к другому! Стоило мне взять кусочек шашлыка, как она посмотрела так, словно сейчас грохнется в обморок, — не первый раз, между прочим, — и воскликнула, какой он «прекрасный человек», о котором она не желает слышать «ничего плохого».

Это длилось не один час. В то время как Ирина старалась не выходить за рамки хриплого шепота, Рэмси произнес тихо лишь первые два предложения, давая тем самым Раисе — чья комната была напротив через коридор — возможность наслаждаться спектаклем, который балерина, восхищавшаяся Чайковским, непременно бы оценила. Впрочем, трудно сказать, смогла ли она оценить его в два, три и четыре часа ночи.

— Прошу тебя, говори тише! — молила Ирина, закашлявшись от надрывающего горло тихого крика. — Она слышит каждое сказанное тобой слово! Как, по-твоему, я буду потом выглядеть в ее глазах? Как мы будем выглядеть?

Но просьбы Ирины лишь распаляли Рэмси, и он перешел на крик:

— Какое тебе дело, что подумает эта сушеная мумия? Тебя больше ничего не интересует, только соблюдение приличий? Какая разница, что думает твоя мать, когда речь идет о моей жизни и смерти!

За окном уже серело, а бутылка «Хеннесси» была почти пуста. Ирина не выдержала и упала на кровать, повернувшись к Рэмси спиной. Возможно, комнату уже освещали первые солнечные лучи, но перед глазами у нее было темно, ее уже не волновало, слышит ли мать ее рыдания.

— Ты мне обещал, — повторяла она, прежде чем провалиться в глубокий сон. — Ты же мне обещал.

Когда Ирина все же заставила себя спуститься вниз после двух часов сна, она увидела мать, с самодовольным видом трущую совершенно чистую столешницу.

— Доброе утро, милая! — радостно воскликнула она. — С Рождеством тебя!

— Да, и тебя с Рождеством, — с трудом проговорила Ирина. Господи, восторг может быть со стороны Раисы очередной формой нападения.

— Хорошо спать? — Ее английский многое объяснял.

Взирая на мир сквозь щели опухших век, Ирина случайно встретилась с матерью взглядом:

— Не очень.

Они были так близки к тому, чтобы перейти к вопросу о скандальном разговоре, который, видимо, не дал Раисе смокнуть глаз; она уже убрала все в кухне, а белый с синим ковер в гостиной был вычищен пылесосом, шум которого, вероятно, помогал ей заглушить крики Рэмси. Впрочем, все, что произошло между ними этой ночью, было написано на опухшем и бледном лице Ирины. С глаз не сходила краснота, и она решила выпить кофе, чтобы помочь лицу приобрести привычные черты. Лоб сжало тугим обручем, пульсирующая боль давила на виски. У нее было похмелье, но особого рода. Почти весь коньяк вчера выпил Рэмси, но Ирина давно установила, что после выпитого состояние на следующее утро гораздо лучше, чем после слез. Воспаленные глаза невыносимо щипало, мышцы затекли за ночь, а во рту сохранился устойчивый отвратительный привкус.

Однако сбежавший вниз Рэмси выглядел удивительно бодрым. Для Ирины до сих пор оставалось загадкой, как он может уничтожить половину бутылки коньяку и демонстрировать свежесть выспавшегося человека. Может, дело в особенном метаболизме, помогавшем перерабатывать сорокаградусный алкоголь, — качество, которое он удачно скрывал, сделав снукер.

Во время их краткого двухчасового сна Рэмси стянул с нее одежду, чтобы она проснулась обнаженной в объятиях красивого, теплого, ласкового мужчины, напомнивших ей о том, что если бы им пришло в голову заняться этим вчера вместо пустой болтовни, то сегодня они бы проснулись отдохнувшими и готовыми к празднованию Рождества. Когда он опустился на стул рядом с ней, окинул взором серо-синих глаз и крепко поцеловал в губы, она ощутила внезапную благодарность, хотя и была смущена непристойностью его поведения. Быть благодарной мужчине, заставившему ее плакать, за то, что он не повторяет попытки, было о многом говорящим синдромом, который Лоренс подвергал осуждению, упоминая об отношениях ИРА с ее крестным отцом Джерри Адамсом — восхваляемого премьер-министром, его предлагали даже номинировать на Нобелевскую премию лишь за то, что он перестал подталкивать страну к развалу.

Хотя Ирина была уверена, что Рэмси никогда не поднимет на нее руку, ее волновало, что это именно то, что руководило женами, терпящими побои, заставляя возвращаться домой снова и снова: привычка испытывать благодарность за то, что все закончилось, возникающая в душе нежность от его способности долго воздерживаться от повторения скандала и самая значимая причина, о которой не говорят в рекламе по телевидению, — секс. Сегодня утром он был великолепен.

Рэмси встал, и она оперлась на его руку, чтобы подняться. Раиса не одобряла все, что было так необходимо ее дочери. Ирина прижалась к мужу, склонила голову ему на грудь не только из-за необходимости постоянного телесного контакта, как наркотика, но и для того, чтобы показать матери, что слышанное ею этой ночью не разделило их. К сожалению, Раиса многое повидала за свои шестьдесят четыре года, в том числе и в этом районе жила не одна избиваемая мужем жена.

Она смотрела на сцепившихся мужчину и женщину, и выражение ее лица по-прежнему выражало самодовольство всезнающего человека, словно утренние объятия двоих влюбленных лишь подтверждали верность вынесенного ей в два часа ночи приговора этим отношениям.

Ирина с ужасом думала о предстоящем дне. После катаклизма на Виктория-парк-Роуд им с Рэмси был нужен друг от друга лишь постоянный физический контакт — лежащая на колене рука, пока они вместе пили кофе, переплетенные пальцы во время прогулки по парку в темпе калек или выздоравливающих после тяжелой болезни. Тогда они баловали друг друга маленькими подарками — Рэмси ускользнул из дому и вернулся с бутылочкой острого соуса, а она прикрепила внизу рядом с остальными плакат турнира «Чайна оупен». Но сегодня ритуал для обретения привязанности невозможно исполнить. Сегодня ведь это чертово Рождество. В любую минуту в дом могут ворваться Татьяна с семьей, разгоряченные предвкушением предстоящего обильного ужина, при одной мысли о котором Ирину начинало подташнивать. Она не создана для этого. Она не создана ни для чего подобного.

Как Ирина объяснила Рэмси еще в самолете, до двадцати лет предполагалось, что Татьяна станет прижизненной реинкарнацией их матери. Она была на шесть лет моложе и, как человек, рожденный из чувства обиды, по иронии судьбы оказалась наделена гибкостью и пластичностью, которых не хватало Ирине, и стала прекрасной балериной. Это была молодая женщина с округлыми щечками, более правильными, чем у Ирины, чертами лица и ровными передними зубами — из двух девочек Татьяна традиционно считалась красивее. Хотя она не была такой высокой, как Раиса, и комплекцией пошла в отца, а не в тонкокостную мать, но с таким успехом боролась с законами природы, что по сравнению с ней даже Раиса казалась полноценно питающимся человеком с хорошим аппетитом.

После того как у нее начала расти грудь, режим питания ужесточился — выпуклости в балете вне закона. Татьяна была принята в престижную танцевальную школу на Манхэттене. Ирина полагала, что если бы она отказалась от борьбы, то последствия были бы весьма грустными. Татьяна работала с невероятным упорством.

Ее результаты были впечатляющими, она даже выступала в Линкольн-центре, но Татьяна все же была слишком невысокого роста, что вкупе с ненавистными ею молочными железами не позволяло быть отобранной на просмотрах. Сокрушительное разочарование, постигшее сестру, стало предупреждением для Ирины, пополнившей ряды неудачников, стоящих в горе в стороне от искусства. Особенно раздражали члены высшей когорты, очень и очень одаренные, очень много работающие и очень успешные, заслуженно награжденные за приложенные усилия.

Татьяна была примером того, что происходит с перфекционистами, вынужденными наконец признать, что они работают ради достижения невозможного. Главенствующий принцип жизни «все или ничего» подтолкнул Татьяну к выбору ничего. Ирина была дома в тот день, когда сестра объявила, что уходит из балета. Она никогда не забудет маленькую, худенькую девочку, наполняющую огромную тарелку спагетти. Мать была в ужасе, а Ирина с восторгом смотрела, как полфунта пасты быстро исчезает с тарелки сестры. Татьяна вырвала победу из совокупности поражений и низвергла не только мать, но и саму себя.

Татьяна отказалась не только от танцев и голодания, но и от любого вида запретов. Она мечтала о муже, и в течение года нашла его, и вышла замуж — приятный молодой человек, русский, живущий по соседству, работал на стройке. Она хотела иметь детей, и теперь у нее было двое — десяти и двенадцати лет. Татьяна любила булочки, торты ко дню рождения, наваристые борщи, в которых ей было отказано в течение двух десятилетий, и поглощала все это, словно желала наверстать упущенное, и наверстывала до сих пор. Ирина всегда сочувствовала мужу сестры, Дмитрию, тихому, спокойному человеку, который терпеливо наблюдал, как его жена превращается из птички в корову.

Можно было бы ожидать, что девушка, лишившаяся милости, будет ввергнута в опалу. Однако сначала Татьяна льстила матери своим подобием, затем льстила тем, что представляла выгодный контраст, — таким образом, дочь, которой было легко манипулировать, осталась ближе сердцу матери.

Ирина предполагала, что, бросив балет, Татьяна стала счастливее, как мог бы стать счастливее каждый, прекратив мучить себя типичным для американцев обязательством иметь «мечту». Однако перфекционисты никогда кардинально не меняют свои взгляды, и Татьяна посвятила себя домашнему хозяйству с тем же рвением, с каким отдавалась балету. Она постоянно что-то шила, консервировала, пекла и вязала свитера, которые никому не были нужны. В каждом ее поступке чувствовалось стремление к защитной реакции, маскируемой под самоуверенность матери семейства. Она была суетлива и слишком опекала детей, словно дети пытались освободиться от нее, отчего они стремились к этому с удвоенной силой.

Сегодняшнее торжество будет проходить по классическому и привычному сценарию: ее сестра взяла на себя все приготовление блюд, суматоху с подарками, гирляндами и праздничными колпачками. Было бы намного разумнее им приехать в гости к Татьяне, чем ей везти сюда все корзины с продуктами, но последнее время она стала невероятно сентиментальной по поводу празднования Рождества «дома».

Татьяне были предоставлены все разъяснения по телефону — они с Раисой в обязательном порядке общались каждый день, — поэтому, поднявшись по ступенькам, она не удивилась, увидев курящего на крыльце Рэмси. Мгновенно загруженный пакетами и сумками, Рэмси покорно, без единой жалобы повиновался, лишь выражение его лица говорило о том, что он с недоумением и тревогой спрашивает себя: «Что я здесь делаю?»

Ирина помогла убрать готовые блюда в холодильник, с ужасом констатировав, что сестра приготовила настоящую кулебяку, украшенную листьями и ягодами из теста, — на создание такого чуда из теста и лосося нужно потратить большую часть дня. Сама Ирина была уверена, что кусок лосося, прожаренный до полуготовности и поданный с хорошим соусом, намного вкуснее и экономит уйму времени.

— Ирина, я просто обалдела от такой новости, — прошептала Татьяна ей на ухо, прикрывшись дверцей холодильника. — Мама может ворчать сколько угодно, но я считаю, здорово, что ты наконец бросила Лоренса. Мне было неудобно сказать тебе об этом, когда вы были вместе, но, по-моему, он просто невыносим. Сколько в нем пренебрежения к окружающим! Он относился ко мне с презрением лишь потому, что меня не печатают в «Уолл-стрит джорнал» и я люблю шарлотку. Тоже мне Всезнайка! Постоянно твердит об Афганистане, будто это кому-то интересно!

— Я понимаю, ты не разделяешь его интересы, — осторожно заметила Ирина, — но он так много говорил об этом, потому что действительно очень этим обеспокоен.

— Чушь, — фыркнула Татьяна. — Он просто любит выпендриваться. И он такой холодный. Ты ведь русская, тебе нужен рядом человек душевный.

После вчерашнего вечера Ирина старалась тщательно следить за своими словами.

— Не думаю, что Лоренс был — вернее, и есть, ведь он не умер — такой уж холодный человек. — Впрочем, стоит уточнить, что Ирина на всякий случай произнесла эту фразу по-русски.

— Да ты что, тебе больше не нужно его защищать! Он обращался с тобой как с ребенком. Постоянно указывал, что делать, никогда не давал до конца выразить свою мысль. Похоже, он даже не представляет, что значит быть художником.

— Он никогда не пытался заставить меня быть надменной, если ты об этом.

Несмотря на то что ей, кажется, полагалось радоваться поддержке сестры, неожиданная неприязнь к Лоренсу больно кольнула Ирину.

— Мне еще не довелось поболтать с Рэмси, но, по-моему, он очень хороший.

— Да, многие так думают, когда впервые его видят.

— Но он ведь хороший? Ты же вышла за него замуж!

— Разумеется! — Ирина поспешила дать задний ход. Впрочем, определение «хороший» не вполне подходило человеку, скандалившему всю ночь до шести утра и не дававшему спать теще.

Пирожки в духовке приобрели наконец коричневатый оттенок, и сестры по детской привычке, не сговариваясь, вымыли и вытерли противень, тщательно собрали все до единой крошки со стола и с пола, подцепляя некоторые пылинки смоченным в воде пальцем, и проверили, чтобы ни один из кусочков не застрял в сеточке стока раковины. Когда они внесли блюдо с маленькими пирожками с мясом в гостиную, дети Татьяны тихо сидели на краях кресел. Медлительные и перекормленные, они не посмели поставить ноги на ковер, не говоря о том, чтобы стучать пятками по ножкам кресел, как сделали бы любые нормальные дети. На вопрос об успехах в учебе Раиса получила от каждого обстоятельный ответ, подобный медленному чтению по буквам слова из шести слогов.

Тем временем Дмитрий уже откупорил запотевшую бутылку водки, необходимую для любого русского застолья, которую Ирина никогда бы не предложила на завтрак мужу. Более того, увлеченный разговор Дмитрия и Рэмси о достоинствах «Столичной», «Абсолют» и водки «Грей гуз» дал рост семенам, посеянным Рэмси в беседе с тещей. Он мечтал выкурить сигарету, что заставляло его с невероятной скоростью опрокидывать рюмки.

Татьяна поставила тарелки для пирожков всем, кроме, разумеется, Раисы, и устроилась рядом с Рэмси, который тут же поднял тему, которой все в семье старались осторожно избегать:

— Ирина сказала, что вы танцевали, но потом бросили.

— Верно, — напряженно произнесла Татьяна, отламывая корочку.

— Она говорила, вы чертовски талантливы.

— Она мне льстит. К сожалению, таланта мне не хватило.

Большинство людей заметили бы знак, вспыхнувший в воздухе яркими буквами: «БОЛЬНОЕ МЕСТО! БОЛЬНОЕ МЕСТО!» — и поспешили сменить тему. Но в данном случае звезда снукера вошла в меньшинство. Рэмси не собирался тратить много времени на болтовню и сразу перешел к сути:

— Не пойму я, в чем была проблема? Бристоль, угадал?

— Своеобразный лондонский сленг кокни, — объяснила Ирина. — Именем города они называют женскую грудь.

— Полагаю, — медленно начала Татьяна, — будь я действительно человеком целеустремленным, — могла бы сделать операцию.

— Не жалеете, что отказались от всего одним махом? Не корили себя, а? Может, не надо было сдаваться?

— Не о чем тут думать, — произнесла Татьяна, поворачиваясь к Рэмси и откладывая пирожок. — Когда я бросила балет, мне показалось, что с меня огромная тяжесть свалилась, все наконец стало ясным и простым. Я люблю искусство, но, если хорошенько присмотреться, что оно представляет собой на самом деле, становится ясно, что радости простой жизни куда ценнее. Трапезы, дети, любование закатом на променаде. Невольно напрашивается вывод: если в творчестве есть смысл, тогда сама жизнь и есть самое важное творчество…

Из другого конца комнаты Ирина следила за ними и удивлялась, как, подталкиваемая Рэмси, Татьяна зашла так далеко. Господи, обычно она болтала о ремонте в ванной комнате.

Татьяна встрепенулась, решив, по-видимому, что невежливо так надолго становиться центром внимания.

— Знаете, Рэмси, — заговорила она после паузы, — расскажите лучше о себе. Моя мать сказала, что вы настоящий ловкач. Что-то там творите на бильярде.

— Можно и так сказать, — кивнул Рэмси и опрокинул в рот очередную рюмку.

— Нет, нельзя, — вмешалась Ирина. — Прекратите.

— А мне кажется, это здорово! — с придыханием продолжала Татьяна. — Знаете, так таинственно и туманно.

— Если ты получила сведения от мамы, то скорее следовало назвать это не туманным, а теневым. И Рэмси не имеет никакого отношения к шулерам. Послушай, дорогая моя, мне бы хотелось, чтобы ты поняла…

— Моя жена хочет, чтобы я громко сообщил о том, что я знаменитость. До нее так и не дошло, что по-настоящему известный человек не будет кричать об этом на каждом углу. Она хочет выставить меня полным болваном.

— Кто такой болван? — пискнула десятилетняя Надя.

— Придурок, — объяснил Рэмси. — Идиот. Человек, у которого вместо головы пончик.

— Как же он говорит, если он пончик? — не унималась девочка. — Пончики не могут говорить!

— О, еще как могут! — воскликнул Рэмси, вставая, чтобы подкрасться к ней и нависнуть над головой. — Говорят, что я в числе шестнадцати лучших игроков в снукер, подруга, со мной надо обращаться как с большой шишкой!

По комнате пробежала волна удивления — непривычная штука для их тихой жизни, — Рэмси схватил Надю в охапку и подбросил над головой так, что ее ноги мелькнули в опасной близости от самовара. Девочка весело хохотала, Ирина никогда не слышала, чтобы она издавала этот звук. Она улыбнулась своим мыслям; ей ли не знать то ощущение, от которого захватывает дух, когда длинные, сильные пальцы сжимают ребра, а руки подбрасывают тебя в воздух. В этот момент Ирина впервые подумала о том, что Рэмси мог бы стать хорошим отцом.

Мелькнувшая в глазах матери свирепость натолкнула ее на мысль о том, что Рэмси пьян, что, впрочем, если задуматься, неудивительно.

— Ну что, ребята, — заявил Рэмси, оглядывая детей, — будем открывать подарки? — Весьма смелое заявление, но ведь Рэмси не знал, что это против правил — в семье Макговерн к подаркам не прикасаются до окончания обеда. Рэмси отыскал под елкой коробку и бросил ее мальчику. Оглядевшись, чтобы получить разрешение, Саша принялся аккуратно отрывать липкую ленту. — Черт возьми! — вскрикнул Рэмси. — Что за кретин научил тебя так открывать подарки? Твоя сестра спрашивала, кто такой болван, так вот так подарки открывают болваны. Эту бумагу надо сорвать и выбросить к чертям!

Откуда Рэмси было знать, что в семье принято аккуратно разглаживать бумагу и использовать ее для упаковки подарков на следующий год. Не подозревая, что нарушает важное правило, Рэмси принялся показывать Саше, как надо срывать бумагу, и вскоре они вместе, весело смеясь, подбрасывали клочки в воздух. Увы, но Саша так разошелся, что опрокинул мисочку со сметаной, стоящую у края стола, и она упала, вывалив содержимое прямо на белый с синим ковер.

— Расслабься, дружище, — махнул рукой Рэмси и стал быстро зачерпывать сметану ладонью.

Татьяна уже неслась в кухню.

— Я все уберу, мама, только не волнуйся! Уже бегу!

— Плевать на эту сметану! — Рэмси достал из кармана шелковый платок, смочил его в водке и потер пятно.

Когда он увидел вооруженную тряпками и губками Татьяну, глаза его стали круглыми. Он был уверен, что Раиса ничего не заметит. Но она заметила.

Подарок, открытый Сашей, был от Рэмси. Приставка «Сони плей стейшн» с игрой «Чемпионат мира по снукеру 1999». На диске были все матчи, начиная с Гран-при и заканчивая чемпионатом мира, таким образом Рэмси презентовал родственникам Ирины наглядную демонстрацию того, чем он занимается. Несмотря на то что дети были в восторге от подарка Рэмси, игру они разглядывали с озабоченными лицами.

— Что такое снукер? — заныл Саша, подталкивая всех к разговору о самом главном.

— Снукер, — улыбнулся Рэмси, опускаясь на колени у кресла, — самая лучшая игра в мире.

— Но у нас в школе в нее никто не играет, — нахмурился Саша. — Я о ней никогда не слышал.

— Вот черт, — пробурчал Рэмси.

Он встал, налил себе еще рюмку и повернулся к детям с лицом ведущего детской передачи, столкнувшегося с невеселой и угрюмой аудиторией:

— Тогда начнем с песенки? Любите учить новые песенки? Я, он и она снукернутая семья…

Восторженно-удивленные лица детей приободрили Рэмси, и он громче запел свой рождественский гимн:

— Посмотри, вот так мы можем с кием и шарами тоже…

Татьяна лихорадочно собирала обрывки бумаги в принесенный с кухни пакет.

— Ирина, — очень тихо и твердо произнесла Раиса. Ирина услышала бы ее голос, даже если бы рядом пели хором. Он мгновенно напомнил ей о всех пролитых в детстве стаканах молока и разбитых вазах. Поднявшись с подобного трону кресла, Раиса продолжала по-русски: — Пожалуйста, уйми своего мужа.

— Сомневаюсь, что у меня получится, даже если я очень захочу.

— Снукернутый ты и я!.. — тем временем продолжал Рэмси.

— Ирина, я думаю, что нам надо поговорить.

Быстро преодоленное матерью и дочерью расстояние до кухни стало репетицией строгой сосредоточенности; никто в гостиной не должен был их услышать из-за стоящего шума.

Раиса перешла на русский, которым свободно владели даже внуки, она не боялась ранить чувства Рэмси и отлично знала, что он обязательно потребует у Ирины объяснений и она будет вынуждена либо обидеть его правдой, либо солгать.

— Сейчас только два часа дня, — произнесла Раиса. Несомненно, для Рэмси фраза в переводе прозвучит по-другому, но она стремилась к тому, чтобы четко выразить свою мысль на родном языке.

— Но сегодня же Рождество, мама, — по-русски же ответила Ирина.

— Со дня вашего приезда он постоянно пьет. Поверь мне, я живу на Брайтон-Бич и разбираюсь в этом. И это не имеет отношение к «стрессу», — она употребила более причудливое английское слово, — по причине встречи с тещей. Дело вовсе не в празднике. Он алкоголик.

Их разделял кухонный стол, Раиса сжала пальцами, ногти на которых были покрыты ярко-красным лаком, спинку одного стула, а Ирина стула напротив.

— Он редко пьет днем и обычно ведет себя прилично.

— Много значит много, и никто не может вести себя потом прилично. — Из гостиной донеслись громкие звуки исполняемого Рэмси припева. — Ирина, я старалась держать язык за зубами и уважать тот факт, что, по крайней мере по твоему утверждению, он твой муж. Но я не могу понять, что тобой двигало. Лоренс, смею заметить, подходил тебе гораздо больше. Он был верный, экономный и внимательный. Я никогда не понимала, чем он занимается на работе, но мне было понятно, что он работает — где бы то ни было, — и очень много. Он был человеком выдержанным и умеренным. Он никогда бы не стал ползать по полу и распевать песни, не забывая при этом подливать себе водки.

— Я понимаю, Рэмси не произвел на тебя хорошее впечатление, но ты сама ему не позволяешь это сделать. Ты не пытаешься узнать его…

— Мне это не требуется, — отчеканила Раиса. — Я отлично знаю такой тип мужчин и поняла, что он собой представляет, сразу, как только увидела его на пороге.

— Да? И что же он за тип?

— Потребитель, — уверенно ответила мать. — Он возьмет у тебя все, что ты захочешь ему дать, а потом и еще немного. Он состоит из желания потворствовать своим прихотям и подростковой страсти к вредным привычкам. А то, что его эгоистичность и жадность скрыта под внешним шармом, делает его еще более опасным. Привязанность таких мужчин не длится долго, и они всегда заставляют женщин скатиться вниз вместе с ними.

— Просто поразительно, сколько ты можешь сказать о моем муже, учитывая то, что вы практически не разговаривали.

— Я могла бы сказать и больше, — изрекла Раиса, поводя плечами. Это был ее фирменный жест, выражающий крайнюю степень недовольства. — Но полагаю, ты вряд ли захочешь это услышать. Неужели ты допускаешь, что такой человек будет хранить верность? О, такие заводятся в одну секунду, как термостат. Хотя могут быть и заботливыми, и нежными. Ты обратила внимание, как он вел себя с Татьяной? Видела, как она засветилась? Никто никогда не уделял ей такое внимание.

— Какое внимание?

— Ты знаешь, о чем я. Внимание, от которого тают. Мне было больно смотреть. Думаешь, за твоей спиной он не говорит другим женщинам, как они красивы и очаровательны?

— Нет, я так не думаю. — Ирина подумала, но, конечно, ни за что не посмела бы высказать это вслух, что основной причиной злости Раисы было то, что он не пожелал подарить такое же «внимание» и теще.

— Признайся честно, Ирина, о чем ты думала? — Раиса отпустила стул и принялась ходить взад-вперед. Весь ее вид говорил Ирине, что разговор только начинается, отчего желудок стало выкручивать, как и прошлой ночью. — Чем ты вообще думала? Не тем ли местом, что у тебя под юбкой? О, я согласна, он эффектный мужчина, но не считаешь ли ты, что лицо его навсегда останется таким и ты прежде от него не устанешь? Он распущенный и слишком стар для тебя. Такие мужчины если не уходят, то умирают прямо на жене и оставляют ее стареть в одиночестве и без денег.

— Он всего на пять лет меня старше!

— А что тебе останется, когда он начнет разваливаться на части? Пьяный муж в постели и куча его же долгов!

— Я уже сказала. У Рэмси полно денег!

— Сейчас полно. Я видела, как он ими разбрасывается. Точно как твой отец! У них дырка в кармане, а каждый день проходит как вечеринка! А потом одним прекрасным утром они просят у тебя взаймы доллар, чтобы купить газету.

— Твое нежелание понять, как высоко его ценят в Британии, похоже на детское упрямство! Рэмси Эктон всемирно известный игрок в снукер!

— Игрок в снукерс! — Раиса буквально выплюнула это слово в лицо дочери. — А его голос. Как он говорит. Как работяга. Не представляю, как ты можешь это выносить.

— Мне нравится, как он говорит. В этом его стиль!

— Возможно, мой английский и не так хорош, но даже я понимаю, что у него манеры плебея! — Раиса принялась размахивать руками в такт своего любимого Чайковского. — Мне стыдно объяснять это женщине твоего возраста. К заключению брака надо подходить с практической точки зрения. А не руководствоваться чувствами. Я сама совершила эту ужасную ошибку и не вынесу, если ты ее повторишь! Лоренс не богат, но у него есть стабильный доход.

— Оставим обсуждение благосостояния Рэмси, почему ты все в жизни связываешь с деньгами?

— Я говорю не только о деньгах. Брак — это союз двоих людей. Я не хочу сказать, что это своего рода сотрудничество, я не так цинична, как ты полагаешь. Принадлежность к одной стране и культуре тоже имеет значение — должна быть взаимная выгода. Объединение ресурсов.

— Вот! Опять деньги!

— Я не о деньгах! Я о внутренних ресурсах личности. Что ж, если желаешь рассматривать брак только с холодной, практической точки зрения, изволь: качества личности — это товар. Лоренс стойкий, принципиальный, решительный и дисциплинированный. Он заботился бы о тебе до конца дней. Лоренс человек ответственный, а тот, к которому ты сбежала, шалопай!

По ее словам, бестолковая дочь поменяла фьючерсы на золото на свиные потроха.

— Ты совершенно его не знаешь! — Ирина была в бешенстве, но старалась не повышать голос.

— Ирина, ты не хочешь понять, о чем я толкую! Твой отец тоже был эффектным и привлекательным мужчиной. Веселым, так смешно копировал голоса. Вначале мне казалось, что он открыл мне дверь в шикарную жизнь. Но Чарльз был баловнем, не привыкшим думать о будущем. Его интересовала лишь возможность хорошо провести время.

— Кстати, мы с Рэмси прекрасно проводим время вместе, и сегодня тоже, хотя я не уверена, что ты меня понимаешь…

— О, я видела, как прекрасно вы проводите время! Валяться пьяным на полу перед детьми ты называешь прекрасным времяпрепровождением?

— И еще я считаю его очень красивым, самым красивым из тех, кого встречала. Он очень щедрый и добрый.

— Добрый? Значит, то, что я слышала прошлой ночью, ты называешь добротой?

Ирина опустила голову:

— Ладно. Наши отношения — изменчивые. Но в них столько огня!

— Он предал тебя! Может, я понимаю не все слова — он использовал столько отвратительных вульгаризмов, которые я и учить не желаю, — но мне было достаточно слышать, каким тоном он это говорит. Ты должна знать, я никогда не позволяла твоему отцу так со мной разговаривать. Между нами не все было гладко, но он знал, что существует черта, которую он не имеет права переступать.

— Он перешел не одну черту, включая романчики с ассистентками и старлетками, которые заводил, едва вырывался из дома. Но к Рэмси это не относится! У него ничего нет общего с папой!

— Ты пытаешься сменить тему, потому что она тебе неприятна, так? Напоминаешь мне об этих шлюшках, чтобы не обсуждать события прошлой ночи! — Раиса подошла и встала рядом с дочерью. — Он оскорбил тебя! Где твоя гордость? То, что доносилось вчера из твоей комнаты, слышно почти из каждого дома в округе. Пьяный, орущий муж, не имеющий совести и уважения, прежде всего к жене.

— Послушай, — сказала Ирина, оглядываясь и принюхиваясь. Она не раз представляла себе этот разговор, но в ее воображении она сама оставалась спокойной. — Что ты такое говоришь? Что я должна развестись? Потому что ты знаешь его лучше меня, которая знакома с ним семь лет?

— Если ты еще сохранила способность соображать, ты, как можно скорее, поедешь к Лоренсу и будешь молить о прощении. Объяснишь, что у тебя был этот самый, что-то там среднего возраста, как американцы его называют, какой-то приступ, кажется. Скажешь, что поступила глупо, что мечтаешь вернуться!

Ирина смотрела на мать с грустью и непониманием. Кто в их семье и был человеком волевым, так это Раиса, и, значит, она никогда не изменит вынесенного решения, вне зависимости от того, сколько лет моногамной преданности и терпения продемонстрирует Рэмси Эктон. Несмотря на то что мать осуждала ее в мелочах — например, когда в прошлом году она вытерла рот льняной салфеткой после борща, черт, салфетка ведь для этого и кладется на стол, — предыдущие их стычки были лишь мелкими ссорами. На этот раз все было серьезнее. Это раскол. На английском все эти слова схожи по звучанию, но значения у них совершенно разные.

Ирина вскинула руки.

— Жаль, что он тебе не понравился, — сказала она и, резко повернувшись, вышла из кухни.

Ей в спину врезались слова матери:

— Я не могу смотреть на эту трагедию и молчать!

Было очевидно, что мнение дочери она не разделяет, но добавить к сказанному ей больше нечего.

Теперь, когда концерт на кухне наконец был закончен, Татьяна позволила себе выбежать в коридор, где столкнулась с сестрой.

— Кулебяка! — громким шепотом проговорила она.

О боже, вот что это был за запах.

Виноватый вид всех сидящих в гостиной подтвердил, что закрытый процесс показательной порки все же собрал аудиторию, как и задумала Раиса. Только Рэмси, казалось, ничего не замечал, так он был увлечен новой игрой «Чемпионат мира по снукеру 1999», которая уже изрядно надоела детям. Грубый, назидательный тон тещи, хотя она и говорила по-русски, а также постоянное упоминание с верно расставленными акцентами имени Лоренс и робкие, короткие ответы Ирины, в которых часто звучало Рэмси, делало речь Раисы понятной, а попытки жены защитить мужа почти прозрачными.

Ирина подошла к Рэмси и положила руки ему на плечи, он же при этом ни на миг не оторвался от экрана телевизора.

— Ой, лапочка моя, такая классная штука эта игра! Так, подкрутим, вот сюда… И звуковые эффекты супер!

На экране фигурка ее собственного мужа убирала мячи со стола под любимую мелодию «Чокнутый снукер». Рисованный Рэмси в жемчужного цвета жилете выглядел суровее и совсем не улыбался, в отличие от по-идиотски хихикающего прототипа, сгорбившегося на полу над пультом. Художники сделали его лицо чуть более вытянутым, чем на самом деле, да и волосы выглядели более седыми, увы, в игре он был больше похож на старую, умудренную жизнью птицу.

Хуже всего то, что для скрытых целей Рэмси эта схожесть не была ему на пользу. Высоко вскинув голову, Раиса прошествовала в гостиную и окинула презрительным взглядом экран. Зять сделал этот подарок на Рождество лишь для того, чтобы повеселиться самому, все происходящее на экране виделось ей плохим мультипликационным фильмом.

— Ой, — сказал Рэмси, повернувшись к теще, — самое приятное в поездке домой на Рождество возможность поболтать с матерью.

В этот момент из телевизора послышался стук врезавшихся друг в друга шаров и закадровый голос Дениса Тейлора: «А вот и один из знаменитых лихо закрученных ударов Рэмси Эктона!»

Однако Раиса не дрогнула, услышав имя зятя, и одарила его ледяной улыбкой.

— С тех пор как Ирина живет в Англии, я вижу ее раз в год. И на этот раз у нее столько перемен, да? Нам есть что обсудить.

Рэмси потянулся к Ирине, встал и обнял ее за талию.

— Рад слышать. Хорошо, что вы уже закончили, потому что, — он наклонился и свободной рукой выполнил удар, — потому что нам надо успеть и в другие места. Надеюсь, понимаете, о чем я? Ирина, лапочка, можешь упаковать наши вещи? Я забронировал нам номер в «Плаза», до шести надо зарегистрироваться, иначе останемся без номера.

Посмотрев в глаза Рэмси, она прочитала в них: «Выбирай, я или она». Довольно трудный выбор для человека сорока трех лет, но она побежала наверх, чтобы покидать их вещи в сумки, едва сдерживая нервное ликование. Крамольная мысль о том, что в Нью-Йорке можно остановиться и в другом месте, помимо этого мрачного двухэтажного дома на Брайтон-Бич, никогда не приходила ей в голову.

Спустившись вниз с сумками, она столкнулась с сестрой.

— Ирина, — прошептала та, — не уходи! По крайней мере, останься на обед. Я уже поставила на стол закуски, в том числе и изумительную икру, что купил Рэмси, — она прекрасно подойдет к блинам. Кулебяку удалось спасти, а на горячее у нас целый жареный поросенок!

— Мне очень жаль, но не получится. Ты, должно быть, кое-что слышала — да, наверное, все слышала. Я не могу просить Рэмси оставаться в доме, где его не желают видеть.

— Постарайся как-то уладить конфликт, иначе неизвестно, насколько он может затянуться. Ты же знаешь, как мама упряма!

— Она не одна упрямая. И не я все начала. Прости, Татьяна, я понимаю, ты так старалась приготовить много вкусностей. Надеюсь, мы не испортили вам аппетит. Постарайся, чтобы у детей было веселое Рождество.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я не согласна с мамой. — Татьяна положила руку сестре на плечо. — Мне он показался прекрасным человеком. Стильный, энергичный, веселый. Я просто без ума от его акцента. Говорит прямо как Майкл Кейн! И он, несомненно, любит тебя. Ты счастливая. Между вами происходит нечто особенное, надеюсь, вам будет хорошо вместе. Печально, мне кажется, его появление разбередило мамину старую рану и напомнило о папе.

Когда Ирина вошла в гостиную, Рэмси и Раиса стояли спиной друг к другу. На Рэмси уже был кожаный пиджак, Раиса была в прежнем красном шерстяном платье, подплечники которого расширяли эту часть тела настолько, что могли нагнать ужас на противника. Высокая, жилистая и невероятно суровая женщина, эти два человека были катастрофически разными. Не говоря ни о чем другом, они оба были звездами первой величины.

— Готова, голубушка? — Рэмси просунул руки Ирине под мышки, приподнял и отпустил, позволив ей свободно скользить по его телу до самого пола. Подброс выглядел со стороны немного по-балетному.

Ирина весело рассмеялась. Возможность поступить по собственному желанию делала ее свободной. Она уже не раз задавалась вопросом, почему мысль об освобождении от болезненно-мучительного положения не приходила ей раньше.

— Мне жаль, что вы уезжаете, — обратилась Раиса к Рэмси.

— Ну, дело в том, что у меня и так получается небольшой отпуск в перерыве между сезонами — не хочу показаться неблагодарным за гостеприимство, — но мне не хочется тратить его на то, чтобы попадать ножками кресла во вмятины на ковре!

Вынув из-за уха сигарету, Рэмси отвернулся и, не зажигая, сунул ее в рот.

— Пока, мама, — проговорила Ирина, поспешно целуя Раису в щеку.

Рэмси потянулся за сумкой, но неожиданно выпрямился и воскликнул:

— Вот это да! Чуть не забыл! — Раиса не единственная в этом доме, кто питает страсть к театральности. Порывшись в кармане куртки, он протянул теще ключи. — Счастливого Рождества! Она на многоуровневой парковке, там, за углом. Я купил вам машину.

Он воткнул парковочный талон в нагрудный карман ее платья, при этом лицо у Раисы было такое, словно он ударил ее по лицу.

Покидая дом, Ирина была твердо убеждена в нескольких вещах: какой бы модели ни была машина, жест был просто классный, хотя в нем просматривалась агрессия и вызов, и стоило это немало. Раиса никогда и слова не проронила о том, что хочет иметь машину, и этот жест, к сожалению, ничего не принес им, кроме расходов; мать никогда в жизни не поблагодарит Рэмси за щедрый подарок, но и никогда не вернет его.

Как только они вышли из такси на Пятьдесят девятой улице, началось самое счастливое Рождество в ее жизни. После того как Рэмси бросил одежду на шикарную мебель их номера, он включил на полную мощность отопление, переставил кресла и открыл бутылку шампанского. Потом они лежали голыми на кровати и смотрели фильм «Эта прекрасная жизнь».

Затем они разоделись в пух и прах и спустились в «Оук бар», чтобы выпить еще шампанского с устрицами, поданными на половинках раковин. Вместо того чтобы отправиться на торжественный ужин в ресторан гостиницы, они предпочли отпраздновать, пытаясь скорее забыть о такой тяжелой пище, как пирожки и подгоревший пирог с лососем, королевскими креветками в тонком хрустящем тесте с хреном. Ирина развлекала Рэмси рассказом о беседе с матерью, представив его в комической интерпретации, плавно перешедшим в воспоминания об отце. К тому же Ирина получила самый дорогой рождественский подарок, который оценила очень высоко, — Рэмси ни разу за весь вечер не произнес слова «снукер».

Вернувшись в номер в час ночи, Рэмси включил в своем плеере музыку и предложил потанцевать.

— О нет, я не могу, — протестовала она. — Правда, я такая неловкая, обязательно разобью лампу, и у меня плохое чувство ритма. Можешь спросить у мамы.

— Клянусь, я больше ни о чем не спрошу твою мать. Давай иди сюда.

— Рэмси, нет! Я слишком много выпила, хочешь, чтобы я опозорилась?

Рэмси ничего не пугало. Он поставил диск Джона Колтрейна «Гигантские ступени» и пустился танцевать джигу. Ирина хохотала так, что долго не могла остановиться, но потом присоединилась к нему, и вскоре их танец уже напоминал не фарс, а праздничное веселье. Гще со школы Ирина питала стойкую неприязнь к танцам и всякий раз убегала на кухню, когда хозяева вечеринки начинали подбирать пластинки. В 80-х, когда асфальт на Манхэттене буквально дрожал от происходившего в клубах, Ирина предпочитала тихие свидания в бистро. На свадьбах она обыкновенно прилеплялась к кому-то из гостей за столом и заводила серьезный разговор, приковав таким образом собеседника к месту, чтобы исключить возможность вскоре оказаться на танцевальном полу. Она не могла заставить себя танцевать, она ненавидела танцы, она не умела танцевать. Сейчас в номере отеля «Плаза» она была наедине с Рэмси, который, если забыть о событиях прошлой ночи, был к ней добр и никогда бы не позволил выставить ее на посмешище. Он был раскованный и бесшабашный, что подтолкнуло партнершу к тому, чтобы сделать несколько движений. Рэмси крутил пальцем в такт звучащей музыке, выбрасывал колени вверх и вперед, так, что казалось, он сейчас вывихнет ногу, кружил ее к себе и от себя, будто разворачивал рулон бумаги, но не отпускал ни на секунду.

Заряжаясь его задором, которым Раиса и Татьяна были бы потрясены, она исполнила все движения в ритме дискотеки, рок-н-ролла, буги-вуги, а затем, в память о том кошмаре, что им пришлось пережить сегодня днем, арабеск. Взяв на себя роль диджея, Рэмси включал Дюка Эллингтона, Сонни Роллинса, а затем переключился на Гленна Миллера, ритм-энд-блюз, Капитана Бифхарта и закончил непристойной фанк-группой Слая Стоуна, причем включил музыку так громко, что Ирина не раз поблагодарила Бога, что в отеле толстые стены. Заканчивались их совместные танцы уже в постели, Рэмси быстро протянул руку к плееру и включил «Айс-Ти», а Ирина задумалась над тем, что надо стремиться выйти замуж не за того, с кем хорошо в постели, а за того, с кем приятно танцевать. Впрочем, нет ничего плохого в том, чтобы совместить все в одном человеке.

8

В этом году о дне рождения Рэмси Лоренсу напомнила Ирина, и она же принялась уговаривать его пойти. Он был ужасно занят. Неужели из-за некогда установленной традиции им предстоит до скончания века 6 июля встречаться с Рэмси?

— Хочешь бросить его в такой день? — с сомнением спросила Ирина.

— Ничего радикального. Просто не встречаться, и все.

— Не встречаться — значит бросить.

— Но он бывает немного утомителен, разве нет? С ним можно поговорить только о снукере.

— Ты всегда любил говорить с ним о снукере!

Лоренс пожал плечами:

— Возможно, я уже сказал все, что хотел.

Он вернулся к чтению, но Ирина стояла перед диваном до тех пор, пока он со вздохом не поднял на нее глаза.

— Что тебя так задело?

— Мы знакомы много лет. Неужели и со мной так будет? Однажды скажешь «До свидания» только потому, что высказал все, что хотел?

Ирину не покидало неприятное чувство, что так случалось со многими парами и подобное развитие событий возможно без всякого предупреждения.

— Мы будем говорить о дне рождения Рэмси, а ты сообщишь, что уходишь, например, или о чем-то подобном. Перезвони ему. Мы же дружим. У него нет повода сомневаться в том, что он нам небезразличен. Рэмси неплохой парень.

— Все люди неплохие.

— Но не ты. В данный момент.

— Господи, в прошлом году мне пришлось чуть ли не под дулом пистолета заставлять тебя ему позвонить!

Верно, в прошлом году она встречалась с Рэмси без Лоренса лишь для того, чтобы не разрушать их дружеские отношения, но вечер превратился в долгое «Говори за себя». После нескольких месяцев перетягивания каната Лоренс потерял право на единоличное владение Рэмси Эктоном в Борнмуте. Будь то Рэмси или Россия, Лоренс желал обладать правом собственности в одиночку, в противном случае он терял к объекту интерес. Таким образом, наложенное им вето можно было интерпретировать следующим образом: «Гели Рэмси не будет моим, то и твоим он тоже не будет». Однако она не была готова отказаться от человека, ставшего для нее, как те тайные две-три сигареты, выкуренные за неделю, безвредным в малых дозах.

— Именно так, — сказала Ирина, — но ведь ты утверждал, что, если я не позвоню, он обидится.

— Ты все же переступила через себя, и вы кутили вдвоем всю ночь.

Боже, она надеялась, что он забудет.

— Я совсем не это говорила.

— Теперь я предлагаю сделать вид, что мы забыли о дне его рождения, а ты с ума сходишь.

— Я не схожу с ума. Я пытаюсь тебе объяснить, что надо быть внимательными. Всего один вечер. Я приготовлю ужин…

— А мне, значит, надо купить все вино, которое этот парень выпивает за день. Или за одно утро.

— Я могу сказать, что тебе рано вставать на работу.

— Даже не пытайся. Для Рэмси такие объяснения, как «вставать на работу», непонятны. Он раньше четырех, по-моему, вообще не ложится.

— Раньше он тебе нравился.

— Да, ну, знаешь, иногда люди мне надоедают.

— Знаю. — В голосе была печаль, которую Лоренс, по счастью, не заметил.

Однако, когда Ирина все же позвонила Рэмси, выяснилось, что у него другие планы. Не забыла ли она, что он рассказывал ей об «Ути-клабе» в Индии? Он напомнил об их встрече в Борнмуте так, словно это было очень давно. Разумеется, Ирина помнила о клубе. Так вот, он едет в хадж. Она даже удивилась, что он знает такое слово, и переспросила: «В паломничество?» Рэмси ответил утвердительно. Его не будет почти до конца июля. Посещение одного клуба снукера не может занять целый месяц, поэтому Ирина решила, что его, как и большинство европейцев, влечет на субконтинент поиск собственного пути. Она пожелала ему счастливого путешествия и повесила трубку. Разговор был столь кратким, что Ирина невольно поразилась, какими близкими ей казались их отношения в прошлом году. Ей не давала покоя мысль, что он намеренно уезжает из Лондона на день своего рождения. Весь остаток дня она чувствовала себя потерянной. Нарушение традиции словно развеяло чары, и Рэмси предполагал, что так будет. Лоренс обрадуется. Теперь они не обязаны встречаться с Рэмси в следующем июле, впрочем, как и все последующие июли.

Это было простое расхождение во мнениях, но позже события этой осени будут для них особенными. Перед сном Лоренс разгорячился и поднял тему о возможном импичменте.

— Я думала, ты ненавидишь Клинтона, — сказала Ирина.

— Он человек беспринципный. Страдает манией величия, думает лишь о возвышении Уильяма Джефферсона Клинтона. Но он умен.

— Бог мой, ты никогда ни о ком так не говорил. А теперь называешь умным человека, совершившего невероятную глупость.

— То, что он спутался с этой телкой, весьма неосмотрительно, но на политическую деятельность никак не влияет.

— Ложь не может не повлиять на политическую деятельность.

— Может, если речь идет о сексе.

— Ты ведь шутишь, правда? Ведь не все мужчины лгут, когда говорят о сексе?

— Почему же, все!

— И ты?

— Разумеется, нет. — Лоренс отпрянул от удивления.

— И почему в таком случае лгут только мужчины? Если эта тема дает столько возможностей для лжи, почему этим не грешат все женщины?

— Возможно, и грешат!

— Так ты полагаешь, что и я лгу тебе, когда говорю о сексе?

— В принципе нет.

— В принципе?

— Нет, ни в коем случае!

— И почему же мы с тобой такие особенные?

— Ирина, мы не обсуждаем ничего конкретного, просто в общих чертах.

— Только не я. Итак, я спрашиваю тебя, почему мы такие особенные?

— Потому что… мы люди добропорядочные, полагаю. У нас хорошие отношения. Хотя этот вовсе не означает, что мы не можем дать друг другу небольшую слабину.

— В каком смысле?

— Не знаю. Например, если я засмотрюсь на улице на женщину с красивыми ногами, то хочу надеяться, что ты не будешь пытаться повернуть мою голову в другую сторону.

— Но мы говорим не о том, что кто-то заглядывается на женские ножки. Речь идет о том, что он забрызгал ее всю спермой, а потом нагло утверждал, что ничего подобного не делал!

— Ладно! Я не жду от тебя таких послаблений.

— Почему же ты придерживаешься столь высоких стандартов порядочности? Берешь на себя больше, чем президент?

— С каких пор ты стала такой ханжой? Кому какое дело, полез ли Клинтон под юбку стажерке, лишь бы он не нажал в таком состоянии кнопку.

— Я не ханжа, и речь вовсе не о сексе. Мы говорим о лжи.

— Нет, о сексе.

— Хорошо, обо всем. Еще в феврале Клинтон смотрел прямо в камеру, в глаза мне, которая голосовала за него, и говорил: «У меня не было связи с этой — с этой женщиной — мисс Левински». Боже мой, он даже запнулся, словно не помнил ее имени. Я чувствовала себя оскорбленной им лично.

— Он не смог справиться с ситуацией должным образом. Это не преступление и не повод для импичмента. В этом замешаны республиканцы, это же чистой воды оппортунизм и оскорбление Конституции.

— Ты действительно не считаешь это важным, правда? Он устроил обструкцию в правительстве до конца года.

— Нет. Я считаю важным, что он отдал приказ направить ракеты на Судан и Афганистан, и еще я считаю важным, что он упустил Усаму бен Ладена.

Ирина не помнила это имя, но была не в настроении слушать объяснения Лоренса.

— Получается, все, что имеет значение, — это большое, достойное мужчины дело. То, что они лгут своим женам и как к ним относятся, незначительно?

— Я этого не говорил. И все же мы обсуждаем политику, а не личностные качества Клинтона. Да, как человек, он лицемер. Но он не заслужил быть изгнанным лишь за то, что засунул свою сигару в ящик Моники. За неправильное пользование сигарой, по моему мнению, вряд ли стоит подвергать импичменту.

Большинство мужчин в Америке возмутил не столько поступок Клинтона, сколько его дурной вкус. Моника была полной глуповатой простушкой, а президент Соединенных Штатов мог позволить себе что-то получше.

Ирина упала в кресло.

— О господи, я тоже против импичмента, но считаю, он должен развестись, а это явно не планируется. Получается, Хилари еще хуже, чем он. И эта болтовня о тайном заговоре правых, хотя, очевидно, интриги плетутся уже довольно долго. Она будет делать вид, что шокирована и уязвлена, и, даже если он во всем признается, станет придерживаться собственной версии. Они, мол, не любовники, это заговор, хотя на самом деле это заговор в семье Клинтон. Они заключают закулисные сделки, договоры, идут на компромиссы только с целью выгодной обоим саморекламы. Полагаю, это один из способов сделать карьеру, но для брака губительный.

Ирина замолчала. Звуки эхом разносились по комнате.

Кроме всего прочего, после возвращения из командировки в Россию Лоренс стал крайне раздражительным, и перспектива провести Рождество на Брайтон-Бич не улучшала его настроения.

— Я знаю, у тебя сложные отношения с матерью, — сказал Лоренс, когда поезд в Хитроу в очередной раз остановился между двумя станциями, — но я хочу, чтобы ты кое-что мне обещала.

— Выкладывай.

— Дай мне слово, что не будешь с ней ругаться.

— Она сама начинает!

— А ты не поддавайся. Эта поездка и так не из легких, не хватало нам только скандалов. Вспомни вашу прошлогоднюю ссору из-за салфетки, это же просто смешно.

— Зачем тогда подавать салфетки, если ими нельзя вытирать рот?

— Она в определенной степени права, на салфетке остались пятна от свеклы. Мне плевать, что они были из дорогого льна, но давай не будем устраивать ссор. Не самое веселое занятие. — Лоренс всегда любил ее подразнить, но последнее время у него выходило не смешно.

Разумеется, каждая пара переживает периоды сближения и отдаления. Сейчас у Лоренса очень много работы, ей не следовало просить его потратить драгоценные дни отдыха на ее семью. Отстояв часовую очередь к стойке регистрации «Бритиш эруэйз», мало кто способен сохранять спокойствие. Удивительно, что после этого они еще могли шутить на тему, не купить ли Раисе шоколадку «Тоблерон», и остановились на бутылке хереса, решив, что она может пригодиться.

Заняв место в самолете, Лоренс немедленно открыл ноутбук, хотя ему вскоре предстояло отключить его перед взлетом. У Ирины не было настроения читать, и она принялась вспоминать те дни, когда перелеты были скорее удовольствием, чем испытанием, — впрочем, ей и сейчас удалось сдержать отвращение при мысли, что скоро перед ней появится поднос с несъедобным обедом. Она хотела попросить Лоренса поговорить с ней, но для беседы пришлось бы придумывать тему. Им было о чем поговорить, но Ирина не могла сформулировать вопрос даже для себя самой, кроме того, она полагала, что он окончательно испортит Лоренсу настроение.

Вместо этого Ирина решила сосредоточиться на выборе напитков, стоящих на тележке. Она бы с удовольствием выпила бокал красного вина, но сейчас только половина пятого дня, и Лоренс не одобрит ее желание выпить днем. Пока самолет медленно двигался в очереди на взлет, количество энергии, растрачиваемой на колебания между вином и соком, казалось ей все более неуместным. Слава богу, никто не способен проникнуть в ее мысли, которые сейчас походили на художественные миниатюры с изображением божоле. Только представьте, что люди могут читать мысли друг друга и какими разными бывают их оценки. Будет ли для вас открытием, что все, сидящие в самолете, сосредоточенно думают о том, какую выбрать бесплатную выпивку? Вас это успокоит или расстроит?

К тому моменту, как тележка поравнялась с ее местом, Ирина думала о том, почему она так боится вызвать неудовольствие Лоренса. Она не виновата в том, что его мать была алкоголичка, навешивание ярлыков казалось ей странным; кстати, во время их визита в Лас-Вегас ее так называемая свекровь выпила не больше двух-трех бокалов, и она не видела в этом повода для беспокойства. Возможно ли, что его мать пьет меньше, чем сын ворчит по этому поводу?

Лоренс выбрал воду. Ирина остановилась на томатном соке.

После еды пара напротив них устроила возню, прикрывшись выданным пледом. Бормотание перемежалось сдавленным хихиканьем. Плед шевелился, и под него периодически ныряла голова. Пара также не разделяла отвращение Лоренса к принятию алкоголя в дневное время, поэтому заказала две маленькие бутылочки водки.

— О господи, — произнес Лоренс, достаточно громко, чтобы его услышали, — сняли бы отдельный номер.

Ирина старалась не обращать внимания на его слова, скрытый подтекст и ханжеские интонации. Какое Лоренсу дело до того, что эти ребята не могут оторваться друг от друга? Он ведь не мусульманин, в конце концов. Ей все казалось немного необычным, но скучным, поскольку ничего нового не происходило, в таком страстном желании было даже некоторое очарование, но и уж точно оно ее не оскорбляло.

Тем не менее возмущению Лоренса не было предела.

— Надо вызвать стюардессу, Ирина. Может, у них есть на борту презервативы. И еще пусть принесет мне бумажный пакет. Меня сейчас стошнит.

— Лоренс! — прошептала Ирина. — Они не делают ничего плохого, кроме того, ты говоришь слишком громко, тебя могут услышать.

— Надо заказать им еще «Финляндии», тогда через несколько рюмок он не отличит свой член от локтя. Я хоть кино смогу спокойно посмотреть.

— Какой же ты негодяй.

— Не негодяй, — поправил ее Лоренс, — а подонок. Назвать подонка негодяем все равно что забыть добавить в обращении к сэру «сэр».

— Заткнись, наконец, подонок.

Они выбрали фильм «Мужской стриптиз». Вскоре суета напротив утихла, и Ирина поняла, что миссия успешно завершилась. Ей это казалось неинтересным и немного скучным. Разумеется, ее это не оскорбляло. Ну, возможно, немного умиляло. Но все же больше всего она им завидовала.

Как только отворилась входная дверь, перед ними предстала Раиса, давая возможность полюбоваться, в какой она находится прекрасной форме. Театральным жестом она раскрыла объятия для поцелуев и похлопываний по спине, на что Ирина никогда не поддавалась. Обняв мать, она застыла.

— Добро пожаловать! — восклицала по-русски Раиса. — Я так рада вас видеть! Пожалуйста, проходите, проходите!

— Боже, — улыбнулся Лоренс, — сногсшибательное платье, Раиса! После вашего прошлогоднего наряда я с нетерпением жду возможности увидеть, что вы опять на высоте!

У Ирины глаза полезли на лоб. Такая наглая лесть. На высоте! Кроме того, на британском сленге это означает совершить самоубийство. Вот так всегда: Лоренс пытался порадовать Раису и повеселиться сам.

Они поднялись наверх, разложили вещи по полкам и убрали сумки. То, что комната временно принадлежала им, не означало, что Раиса не зайдет сюда с инспекцией. Лоренс спустился вниз, прихватив бутылку хереса, но отказался открыть ее; Раиса довольно заулыбалась, словно он на отлично сдал важный экзамен. Следом за этим Лоренс перешел к восхищению ее прической, затем отличной физической формой и, наконец, великолепной рождественской елкой. Мать Ирины не представляла, с каким язвительным, непочтительным ко всем и всему человеком ей приходится жить. Раиса совершенно не знала настоящего Лоренса. Будь она на ее месте, давно бы задумалась, что ее дочь нашла в этом мрачном подхалиме.

Раиса ушла за чаем, а Лоренс опустился в неудобное кресло, обитое красным бархатом, полка при этом постоянно упиралась ему в шею, но он знал, что кресло лучше не двигать. Вошла Раиса с подносом, и он вскочил, чтобы ей помочь.

— Ваш чай так благоухает, — сказал он. — Должно быть, стоит немалых денег.

Раиса просияла. Ирина покачала головой. Ее всегда поражало, как, при всей прозрачности, его лесть срабатывала. И не только с матерью, которая была на нее падка, но и со всеми остальными.

— Да, — произнесла Раиса. — Так печально. От вывезенного мамой из Союза китайского сервиза осталась лишь сахарница и молочник. Сервиз достался ей в наследство от ее матери. Много лет нам завидовали все русские в Париже, кому не удалось ничего вывезти из страны! Самый изумительный синий кобальт, который я когда-либо видела. Светился, как кусочки стекла в витраже!

Лоренс слышал эту историю МИЛЛИОН РАЗ, но сочувственно подхватил:

— Ужасно. Ведь его разбил Чарльз, швыряя в вас одну тарелку за другой. Так?

Ложь! Ирина рассказывала ему, что они швырялись тарелками друг в друга.

Пока быстро обучаемый Лоренс наливал всем чай, Ирина разглядывала стоящий в серванте самовар, также переживший войну в таинственном сундуке ее бабушки. Часто восхваляемый предмет для кипячения воды из латуни в форме луковицы, слишком трудоемкий в использовании, был, несомненно, красив, но в нем виделось такое же надменное отношение к окружающим, как у его хозяйки, самовар тоже претендовал на власть в этом доме. Ее наследство будет невелико, на каждом предмете в этом доме начертано имя Татьяны.

— Так, Лоренс. Над чем ты сейчас работаешь?

— Вы помните, что этой весной я месяц провел в России. Москву вы просто не узнали бы. Рестораны, бутики, отели… У полукриминальной элиты денег куры не клюют, но пролетарии в плачевном состоянии. Попрошайничество и пьянство. Представляете, Раиса, пиво в России считается безалкогольным напитком!

Лоренс прочитал мини-лекцию о возможном будущем Империи зла, Раиса слушала его, сложив руки на коленях, с очаровательным вниманием. Раз он любит умничать, можно ему позволить. Справедливости ради стоит заметить, что Лоренс рассказал матери много интересного о давно покинутой ею родине. Наблюдая это единение сердец, Ирина рассеянно вертела в руках чайное ситечко.

— «Ваше платье сногсшибательно!» — громко зашептала Ирина, когда закрыла дверь в свою комнату. — «В какой вы великолепной форме!» Лоренс Лоренсович, вы бессовестный лгун!

— Что в этом бессовестного, ей все нравится? — невозмутимо произнес Лоренс. — Я сто раз спрашивал ее о самоваре, а она не помнит, что уже мне рассказывала.

— Зачем ей запоминать такие вещи? Она постоянно всем твердит об этом самоваре.

— Может, я и наговорил много ерунды, но для шестидесяти четырех лет она выглядит действительно превосходно.

С Ириной до сих пор случались приступы обжорства, мучившие ее с прошлого лета, поэтому поездка домой была сложной для нее и в психологическом смысле.

— Я так и знала, — сказала она, критически оглядывая себя в зеркало. — Мама всегда заставляет меня чувствовать себя толстой.

— Ты совсем немного набрала, — весело произнес Лоренс.

Он впервые упомянул о том, что она поправилась.

Ирина сидела следующим утром за столом в кухне, склонившись над чашкой кофе, когда в комнату вошел мокрый от пота Лоренс с самодовольным выражением лица человека, пробудившегося ото сна лишь для того, чтобы влезть в ледяные кроссовки.

— Должно быть, пробежал около шести миль! — проговорил он, тяжело дыша.

Ненавидящая физические упражнения Ирина удивлялась его упорству.

— Ты, как правило, не пробегаешь больше четырех.

— Да, но иногда надо поднажать.

— Лоренс, ты будешь завтракать? — спросила Раиса, появляясь в кухне в лосинах леопардовой расцветки. — Яйца? Черный хлеб?

— Нет. Только кофе. Спасибо.

Ирина сжимала руками чашку, но тепло от горячего кофе не доходило сквозь перчатки до ее рук. Она пошевелила пальцами, чтобы немного разогнать кровь.

— Ты так до сих пор и продолжаешь разыгрывать драму из ситуации со своими руками, Ирина? — спросила мать по-английски, чтобы Лоренс наверняка понял. Он убедил ее, что ничего не помнит из университетского курса русского языка, чтобы иметь возможность подслушивать. В результате он узнал, что Раиса думает о его манере одеваться.

— Я не разыгрываю, просто пытаюсь согреться. Ты постоянно считаешь, что я тебя обманываю, но у меня действительно состояние…

— У каждого американца состояние. Массовое соревнование, у кого больше состояние. Ни один американец не скажет: «У меня мерзнут руки». Надо подобрать красивое слово.

— О, да вам можно организовывать партию, — сказал Лоренс. — Проводить собрания, создать свой сайт в Интернете.

— Хочешь сказать, — перебила его Ирина, — что болезнь Рейно я себе придумала?

— Вставай утром и занимайся спортом, Ирина, тогда тебе будет тепло весь день!

— Она права, — кивнул Лоренс. — Упражнения будут стимулировать кровообращение.

— Если вы будете с утра включать отопление, то это поможет мне гораздо больше.

— Ирина, ты что, не знаешь, какие тогда приходят счета за газ?

— Но сегодня же канун Рождества!

Лоренс бросил на нее быстрый взгляд, в котором читалось предупреждение: «Ты обещала».

— На самом деле цены на природный газ здорово взлетели. Новые исследования много не дали, и даже запасы в Северном море постепенно иссякают.

— Иногда, — сказала Ирина, — в порядке исключения можно было бы не рассматривать проблему человечества в целом, словно мы на программе «60 минут», а в одно предрождественское утро позаботиться об одном маленьком доме и об одной любимой женщине, которая замерзает.

— Ладно, — уступил Лоренс, — об одном маленьком доме. Тогда больше смысла в том, чтобы согреть тело свитером, чем отапливать помещение.

— Прохлада бодрит, надо больше двигаться! — Словно в подтверждение своих слов Раиса принялась носиться по кухне взад-вперед, и все ради того, чтобы взять одну чистую ложку.

— Чертовски верно, — согласился Лоренс. — Если в доме сильно натоплено, мне хочется спасть.

Когда после кофе они вышли прогуляться по авеню с нависшей над ней линией метро, Лоренс потряс ее за плечо:

— Эй! Ты что такая недовольная?

— Ты никогда меня не поддерживаешь. Вы вечно на меня набрасываетесь, а ведь это моя мать.

— Я просто стараюсь, чтобы все закончилось мирно.

— А что хорошего в таком мире?

— Честно говоря, этот вопрос иногда возникает при поиске решения глобальных конфликтов. Мир штука скучная. Извечный экзистенциальный вопрос: в чем смысл, чего ты хочешь достичь? Он имеет место не только в жизни индивидуума, но и в жизни страны.

— И как же люди в «мозговых центрах» находят решение?

— Также как любой здравомыслящий человек, приехавший в гости к теще: стремление к миру перевешивает все возможные варианты развития событий.

Лоренс любил Брайтон-Бич, окружающий мир стимулировал его — неплохо для спелеологически-замкнутого существования внутри семьи, способствующего развитию клаустрофобии, тогда как внешний мир огромен, как и стремление его познать. В конце концов, ее творчество давало возможность изобразить картину, представляющую собой взрывную флуктуацию цвета, меняющую краски и линии на листе, сделав изображение наклонным, если посмотреть на него со стороны. Самый обычный ракурс давал возможность многое увидеть, отчего размышления о термостате и салфетках казались пустыми. Ирина всегда ценила способность Лоренса погрузить ее в ту атмосферу, которая позволяла ей придумать мир, который она потом рисовала.

Перестав дуться, она потащила Лоренса в магазины, где от души порадовалась тому, что после посещения Москвы он уже не стеснялся обращаться к продавцам на русском. Он подумывали купить немного икры для ужина, но цена оказалась непомерно высокой, поэтому сполна вкусили те прелести, что предлагались бесплатно, и с удовольствием наблюдали за бывшими гражданами Советов, проходящими мимо по тротуару. Среди них были и дородные мужики лет семидесяти, подставлявшие морозному декабрьскому ветру старческую грудь нараспашку, и девочки-подростки, вышагивающие в пушистых белых шубах, как будто сшитых из пуделей. Растрепанный персонаж рылся в мусорном контейнере в поисках бутылок, чтобы слить найденные последние капли пива, водки или вина в свой непривередливый пищевод.

Когда они встретились с Раисой в кафе «Волна», Лоренс приветствовал ее своим неизменным:

— Сногсшибательное платье!

Просмотрев меню, Лоренс ограничился салатом, а вот Ирина решила поесть «как большая девочка». Ободренная замечанием матери, что у нее «цветущий» вид, она заказала селедку, суп с рисом и бараниной, котлеты по-киевски и пиво.

На вопрос матери о работе Ирина честно ответила, что ее посетило вдохновение, она настроена добиться большего и заняться, по совету Лоренса, компьютерной графикой.

Мать слушала ее терпеливо, но не больше.

— Скажите, Лоренс, как вы полагаете, вы надолго задержитесь в Лондоне?

— «Блю скай» именно то, что мне сейчас нужно. Я бы поработал там еще несколько лет.

— Как же так? — удивилась Ирина. — Я полагала, ты мечтаешь получить должность в Совете по международным отношениям в Нью-Йорке.

— Я передумал. В Лондоне у меня есть возможность заниматься «особыми отношениями».

— Какими особыми отношениями? С кем?

— Между Британией и США, идиотка. Это такое выражение.

— Не называй меня идиоткой.

— Ирина, я всех так называю.

— Но не меня. Никогда, слышишь?

— Ладно! Прости! Бог мой, я просто хотел сказать, что работа в Британии позволяет мне заниматься политикой и Европы, и США.

— Черт подери, и когда ты собирался поделиться со мной?

— Я уже поделился.

Раиса, наблюдавшая за разговором, решила вмешаться:

— Понимаете, чем дольше вы остаетесь в Лондоне, тем больше меняется речь Ирины. Она употребляет выражения, которых я не слышала от ньюйоркцев. Она даже по-другому произносит слова. С каждым годом я замечаю все новые изменения.

— Я понимаю, — вздохнул Лоренс. — В самолете она заказала томаХтный сок.

О том, что она заказала томаХтный сок лишь из-за его паранойи в отношении алкоголя, развившейся благодаря его матери, у которой даже нет проблем с выпивкой, было просто смешно упоминать.

— Люди двуязычные, — заявила Ирина, — больше других подвержены изменениям. Кроме того, британский английский мне нравится. — Она умудрилась произнести эту фразу почти без согласных.

Лоренс сложил руки на груди.

— Кстати, то, что ты принадлежишь ко второму поколению американцев русского происхождения, создает личностные проблемы. Хуже того, у тебя были проблемы с социальной адаптацией из-за твоих зубов, поэтому ты изо всех сил стараешься приспособиться к среде обитания.

Ирина почувствовала, что у нее горят щеки.

— И давно ты так думаешь?

— Кажется, всегда думал. Но этот искусственный британский акцент большая ошибка. Ты пытаешься угодить, а получаешь обратный результат. Твоя манера вызывает презрение. Британцы полагают, что ты должна говорить так, как все американцы, потому что это нормально. Произнося слово «томатный» на британский манер, ты рискуешь показаться подлизой, не имеющей чувства собственного достоинства. Надеюсь, ты задумаешься над этим, потому что и американцам неприятно слышать томаХтный, это режет слух. Ты становишься похожа на напыщенную идиотку.

— Прошу прощения, — произнесла Ирина, — это ты призываешь меня к ответу за «желание угодить»? После того как три раза повторил моей матери, что тебе нравится ее платье?

Лоренс помрачнел.

— Мне действительно нравится платье Раисы, и не вижу ничего предосудительного в своем заявлении. — Он бросил взгляд на часы и положил на стол двадцать долларов. — У меня дела в городе, увидимся за ужином. — Лоренс встал и удалился.

— Лоренс очень устает на работе, — произнесла Ирина извиняющимся тоном. Избитая фраза уже много месяцев крутилась у нее в голове.

Раиса перешла на русский:

— Лоренс порядочный мужчина. Он экономный и внимательный. Много работает и прилично зарабатывает. Выпивает очень умеренно. Он не такой, как все остальные в этом районе, постоянно пьяные, у них и пенса не задержится в кармане. Я никогда не замечала, что он поднимает на тебя руку. Ирина, будь к нему внимательнее.

— Это я должна быть внимательнее? Разве не он сейчас меня отчитал?

— Иногда женщины должна уметь смотреть на вещи с другой стороны. Не надо спорить по пустякам. Он же мужчина, у него есть гордость. Как ты могла сказать такое по поводу его комплимента! Ты поставила его в неловкое положение.

— Это он поставил меня в неловкое положение! Он сказал о моих зубах…

— Именно об этом я и говорю. — Раиса сжала руку дочери. — Посмотри на ситуацию с другой стороны. Будь выше этого. Это не слабость, а поведение взрослого человека. Мужчины — это большие дети. Но женщина не должна позволять себе оставаться ребенком, иначе ее дом превратится в детский сад.

— Последнее время Лоренс сам не свой. Я так обиделась, когда он один уехал в Россию. Я мечтала поехать с ним. Возможно, наговорила лишнего, и он до сих пор на меня злится.

— Я уверена, ты поступила правильно. Все пройдет. Прошу тебя, раз в жизни прислушайся к моему совету. Постарайся не обращать внимания на мелочи, будь выше этого. И если вдруг в твоей жизни произойдет более серьезная ссора, ты уже будешь уметь все преодолевать.

Лоренс вернулся ближе к вечеру и сбивчиво говорил что-то о подарках к Рождеству, хотя в руках у него не было никаких пакетов, и предложил поужинать в одном из помпезных русских ресторанов на авеню. Когда все направились наверх собираться, она остановила его в коридоре.

— Извини меня за то, что я наговорила в кафе. Я не хотела упрекать тебя в том, что ты лебезишь перед моей матерью. Вернее, я хотела, но мне не стоило так поступать. Мне стало обидно, я и не предполагала, что моя манера говорить тебя раздражает. Знаешь, дело не только в моем желании приспособиться, просто я перенимаю те выражения, которые мне нравятся.

— Ладно, забудем об этом. Это все ерунда. — Лоренс ненавидел подобные разговоры.

— Похоже, я здорово тебя разозлила.

— Нет, не волнуйся.

Что ж, довольно об этом.

— Ты меня не поцелуешь?

Лоренс посмотрел на нее так, словно она попросила его постоять на голове.

— Хорошо, — пожал он плечами. За этим последовало быстрое соприкосновение губами.

— Нет, поцелуй меня по-настоящему.

Долгий поцелуй показался ей странным и непривычным, словно свидание с новым любовником. Для Ирины, как женщины, отказавшейся от всех остальных возможных способов, проникновение во влажную пещеру, скрывающуюся за губами мужчины, было единственным путем познания себя. Открыв наконец глаза, Ирина встретилась взглядом со стоящей в другом конце коридора матерью. В глазах ее ясно читалось одобрение.

За ужином, не забывая о том, что платить будет Лоренс, Раиса предусмотрительно заказала лишь горячее. Она расспрашивала Ирину, как они проводят свободное время в Лондоне, и Лоренс рассказал, что ее дочь впервые в прошлом году посетила турнир по снукеру. Когда Раиса дала понять, что не знает слова «снукер», он подробно рассказал об игре, включая такие детали, как размер стола, и объяснил, на сколько ударов вперед приходится планировать партию. Раиса пришла в восторг и с обычным утрированным энтузиазмом принялась задавать вопросы. Лоренс поведал о том, что они знакомы с одним из профессиональных игроков в снукер, который считается непревзойденным мастером этого вида спорта, разумеется, джентльменом и настоящей звездой в Великобритании, он невероятно богат, и они ужинают вместе пару раз в год. Возможно, все дело в упоминании о состоятельности Рэмси, поскольку Раиса была под большим впечатлением от услышанного.

— Этос прекрасный, элегантный, утонченный, — произнесла Ирина.

— Ваш друг, Зиитос, наверное, щеголь?

Ирина улыбнулась:

— Его зовут Рэмси. Этос означает характер, облик личности в целом. Но и в этом он элегантный и утонченный. У него немного нелитературная манера говорить, но и это ему идет.

— Этот Румси — он красавец, да?

— Можно и так сказать, — кивнула Ирина, удивляясь, что никогда раньше не задавалась этим вопросом. — И наверное, его можно назвать щеголем. Во всяком случае, вкус у него отличный. Он очень вежливый человек и прекрасный рассказчик. — Она с удовольствием бы еще многое рассказала о Рэмси, но по непонятной для самой себя причине решила не развивать тему далее и равнодушно произнесла: — И он очень симпатизирует Лоренсу. Я ничего не могу с собой поделать, мне он кажется немного скучным, наверное, потому, что я не такой фанат снукера, как Лоренс. Они с Рэмси стали так близки — я хотела сказать, они близкие друзья. Часами болтают о снукере, мне и слово не дают сказать.

— Ну, в последний раз ты все же смогла, — проворчал Лоренс.

— Судя по описанию, это мужчина для меня. Думаю, я навещу вас, и вы познакомите меня с известным игроком в снукер, да? Позаботитесь о маме?

Вероятно, возникшая перед глазами яркая картина Рэмси рядом с ее матерью заставила Ирину потянуться к бокалу, чтобы промочить пересохшее горло. Рука качнулась в сторону, опрокидывая бокал. Красное вино разлилось по белоснежной скатерти.

— О боже! — воскликнула Ирина. — Ничего не изменилась, я такая же неловкая.

— Господи, Ирина, что ты натворила! — Лоренс принялся вытирать стол салфеткой, переставляя солонку, подсвечник и вазу с цветами. — Она всегда была такая, это правда?

— Правда, — ответила Раиса и вздохнула.

— В Лондоне буду наливать ей вино в детский поильник.

Она за много лет не опрокинула ни одного стакана. Они заказали всего одну бутылку, и, расстроенная, Ирина сожалела о пролитом вине, которого ей сейчас очень не хватало.

— С кем вы ездили в Россию? — обратилась Раиса к Лоренсу, когда подали кофе.

— О, у нас была большая группа. Из «Блю скай».

— Мужчины? Все без жен? Довольно тоскливо, вы ведь провели там месяц. Жаль, что Ирина не могла поехать с вами.

Зачем она только рассказала матери?

— Это была деловая поездка. У меня было много работы. — Пауза. — Кстати, не только мужчины. В группе была одна женщина — хоть это и звучит странно — научный сотрудник, — добавил Лоренс. — Откровенно говоря, она страшно надоедливая.

— Ирина говорила, вы много работаете в последнее время.

— Боюсь, она права. Госдепартамент проводит исследование террористических актов во всем мире, а это огромный проект.

— Вероятно, вы поздно возвращаетесь домой?

— О, часов в девять вечера.

— Весьма долгий трудовой день, остается мало времени, которое вы можете уделять Ирине, да?

— Она привыкла.

— Ну… может быть, ей приходится привыкать.

— Я ничего не имею против, — вмешалась Ирина. — Лоренс человек амбициозный. Мое ворчанье не поможет ему добиться успеха.

Раиса перешла на русский, ее слова можно вкратце передать так:

— Когда я сказала тебе сегодня днем, что ты не должна обращать внимания на мелочи, я не имела в виду, что ты не должна ни на что обращать внимание.

Естественно, Лоренс ничего не понял, впрочем, Ирина тоже.

— Боже мой, — тихо сказал Лоренс, падая на кровать. — Как тебе наш друг Зиитос? Хочется надеяться, что она не нарочно делает вид, что понимает все неверно. Ведь это определенная стратегия — постараться, чтобы противник тебя недооценивал. Я давно полагал, что английский твоей матери не хуже, чем у Генри Луиса Менкена. Она лишь старается заставить человека сказать больше, делая вид, что не понимает, и таким образом проникнуть в его самые тайные мысли.

— Ты поступил с ней так же, только с русским, — произнесла Ирина, снимая блузку.

— Эта мумия съела всего несколько кусочков, хотя и заказала только одно блюдо. Вот негодница! Уверен, пока никто не видит, она тайком уминает курабье, иначе давно умерла бы от истощения.

— Нет, низкокалорийная диета замедляет метаболизм.

— Так вот чем ты занимаешься? Пытаешься ускорить метаболизм? В жизни не видел, чтобы ты столько съела за один день.

Ирина прижала блузу к груди.

— Ненавижу, когда на меня давят, пусть даже молчанием, хотя, пожалуй, сегодня в своем желании бунтовать я зашла слишком далеко. Но ты предпочитаешь голодать, лишь бы произвести на нее впечатление. Каждый раз после поездки на Брайтон-Бич ты худеешь на три фунта.

— Ругаешь меня за «желание угодить»? Да все мои комплименты по поводу платьев просто шутка. Я делаю это ради тебя, так что ты должна ценить.

— Разумеется, мне ясно, что ты развлекаешься. Но когда ты продолжаешь говорить то же самое за глаза, мне хочется тебя заткнуть.

— Говори тише, — прошептал Лоренс. — Сегодня я был слишком щедр на комплименты, пора становиться скупым.

— Мне это все не нравится, это лицемерие.

— Если я не ошибаюсь, кто-то обещал мне не скандалить.

— Я и не собираюсь скандалить.

— Вот и не надо. Спальня твоей матери совсем рядом. Если мы будем столько болтать, выставим себя в ужасном свете. Давай иди чистить зубы.

Возможно, из-за напряженной работы Лоренса частота занятий сексом значительно снизилась в последнее время — ничего радикального, пожалуй, на один раз меньше в неделю, чего по-прежнему хватало для удовлетворения аппетита Ирины. Но удовлетворение потребностей лишь одно из множества составляющих, надо сказать довольно незначительное. Особенно в сложившейся ситуации основной функцией секса становится повышение самооценки. Поэтому когда, положив руку на бедро Лоренса, она услышала его ворчанье о смене часовых поясов и прочей ерунде, то испытала болезненное разочарование. Более того, Ирина начала нервничать.

Поскольку предыдущим вечером они не тратили время ни на ссоры, ни на секс, рождественским утром Лоренс и Ирина проснулись отдохнувшими.

— Доброе утро, милые! — восторженно приветствовала их Раиса. — С Рождеством вас!

Вернувшись с очередной изматывающей пробежки, Лоренс сел за стол, вытер донышко чашки и поставил ее на блюдце. Первое время Ирина была счастлива, что он разделяет сумасшедшую страсть ее матери к порядку. Но ничто так не помогает утратить влечение к мужчине, как родительское одобрение, и сегодня она с раздражением наблюдала, как он стремится все скорее вымыть и вытереть и даже забрал ее чашку прежде, чем она допила кофе.

— Ирина, — произнесла Раиса с наигранной легкостью, — я ведь уже говорила тебе, да? Когда принимаешь душ, оставляй после себя мыло и мыльницу сухими. Ты бросила мыло в луже, и оно превратилось в желе. Лоренс всегда все делает правильно, а ты забываешь.

Ирина встала и поплелась наверх сушить мыло и мыльницу, а затем Лоренс позвал ее в их комнату, чтобы упаковать подарки. Прямо перед отъездом в Нью-Йорк Лоренс спохватился, что ничего не привез из Москвы для Раисы.

— О боже, — взволнованно сказала Ирина, — ты же был на ее родине. Боюсь, она оскорбится.

И тогда она сделала самое дипломатически верное предложение: подарить матери колье.

Удивительно, как можно сделать предложение и чувствовать себя обиженным тем, что оно принято. Ирина втайне надеялась, что Лоренс будет уговаривать ее оставить украшение себе, а чувства Раисы послать к черту. Вместо этого он похвалил ее за сообразительность и обещал позже все возместить. Но она не хотела ничего другого!

Они разложили на кровати подарки и бумагу, оставшуюся с прошлого года. Ирина нашла симпатичную коробочку от чая «Твайнингс» и поместила в нее колье.

— Ты все еще хочешь подарить ей мое колье?

— Это была не моя идея, ты сама предложила. А почему бы и нет?

— Я подумала… Ну, вчера ты ездил покупать подарки, я думала, может, ты нашел для нее что-то другое.

— Нет, не нашел. Был канун Рождества и такая толчея. Почему ты не предупредила меня, чтобы я что-то купил?

— Ладно, все нормально, — понуро произнесла она и принялась упаковывать подарок.

Заслышав голоса и поняв, что прибыла Татьяна с семьей, Ирина спустилась вниз, поздороваться с сестрой. Та поставила сумки и раскрыла объятия.

— Добро пожаловать домой! Рада тебя видеть! Как же я ждала этого дня! Ты выглядишь, о, ты выглядишь просто поразительно! — Татьяна столь же тепло обняла Лоренса. К счастью, она не подозревала, что он и ее считает идиоткой.

Пока сестры выгружали на кухне еду и продукты, Татьяна продолжала восхищенно говорить:

— Я так понимаю, дела у Лоренса в Лондоне идут превосходно! Соседка принесла мне «Уолл-стрит джорнал» за прошлый месяц, там на первой полосе портрет Лоренса во всей красе! Я была просто поражена! Должно быть, здорово жить с человеком, который так много обо всем знает.

— Я бы сказала, это стимулирует, — равнодушно ответила Ирина, утащив один блин.

— Разве ты не испытываешь гордость за него?

— Лоренс любит… делать вид, что он во всем дока. Любит немного покрасоваться, я имею в виду своими знаниями. — Она говорила тихо, прислушиваясь вполуха к завязавшейся в гостиной дискуссии с Дмитрием о положении в Афганистане. — Работа в «мозговом центре» меняет его характер не в лучшую сторону. Он стал смотреть на всех окружающих снисходительно.

— Чепуха, — уверенно заявила Татьяна. — Он всегда относился к тебе с уважением. И он так сведущ в политике! Мне это кажется весьма привлекательным.

Ирина решила не возражать. Нет ничего хуже критики в адрес того, кого должна почитать, — прежде всего, это не встретит понимания в людях. Ирина замолчала, чтобы не выглядеть отъявленной стервой. Таким образом, разговор перешел на более безопасную тему кулинарии, хотя и это было сравнимо с прогулкой по минному полю. Обе сестры прекрасно готовили, но хорошую еду представляли себе совершенно по-разному. Ирина была склонна к экспериментам; Татьяна во всем следовала рецепту. Ирина предпочитала брать всего по максимуму — если и клала чеснок, то целую головку; Татьяна оставалась верна сочетаниям продуктов с большим количеством сметаны и масла, которые, хоть и считались классическими, не всегда имели правильное звучание. Ирина считала русскую кухню скучной; Татьяна была самозабвенно предана наследию, блюда из которого и пыталась воспроизвести с безвкусной точностью. Ирина все делала на глаз (Татьяна сказала бы «небрежно»), бросала в блюдо горсти приправ, уверенная, что блюдо зазвучит совершенно по-новому, и в результате оказывалась права, Татьяна же ножом ровняла чайную ложку корицы, чтобы не ошибиться в пропорциях. Ирина считала себя на кухне Кандинским, в то время как ее сестра была лишь ремесленником. В прошлом у них случались ужасные ссоры — Ирина добавила слишком много лимонного сока в глазурь и «все испортила», — поэтому на этот раз она решила найти самую нейтральную из всех возможных тем.

— Не понимаю, откуда это увлечение солью в мельницах, — произнесла она, разглядывая солонку. — Для перца это, конечно, удобно. Но для соли?

— Да, ты права, — согласилась Татьяна. — На вкус это не влияет. Впрочем, можно измельчить крупинки до нужного размера. Ты не задумывалась, это иногда удобно. Мне так нравится эта соль «Молдон».

— А серая соль! — подхватила Ирина. — У нее чудесный минеральный вкус!

Обмениваясь мнениями по этому вопросу, сестры принесли в гостиную пирожки, а Лоренс принялся делать выводы о тридцатилетней жестокой сектантской войне в Ольстере. Слушая его, Ирина ощущала себя ребенком.

Несмотря на любовь к диспутам, Татьяна в зародыше присекла разговор о Северной Ирландии, мгновенно переведя его на ремонт ванной комнаты в их доме, сетуя на то, что мастера все усыпали штукатуркой. Когда Лоренс совершенно искренне поинтересовался, какую она выбрала плитку, сантехнику и краны, Татьяна принялась отвечать подробно, не упуская мельчайшие детали, не предполагая, насколько жестоко поступает со слушателями.

— Сложнее всего было решить, какие выбрать трубы!

— Представляю, какой был беспорядок! Как же вы справились?

— Да, современные бесшумные сливные бачки — это удобно, но они плохо выполняют свою работу!

Устав от словесной игры с Татьяной, Лоренс принялся учить детей, как на лету ловить подставку со стола, поместив ее на край и ударом подбросив вверх. Его ловкость завораживала, хотя была лишь результатом бесконечных повторений. От взрослых Лоренс быстро уставал, с детьми же проявлял безграничное терпение. Впервые за все годы Ирине пришла в голову мысль, что он мог быть неплохим отцом.

Увы, развлечение закончилось тем, что Саша задел миску со сметаной и уронил ее на ковер. Лоренс бросился в кухню и, вернувшись, вооруженный множеством тряпок и губок, принялся лихорадочно оттирать пятно.

— Не надо нам было устраивать такие игры, — попутно объяснял он детям, — когда вокруг столько красивых вещей вашей бабушки.

Таким образом, Лоренс вернулся в компанию взрослых. Ирина расспрашивала Дмитрия о его строительном бизнесе, хотя это ей было неинтересно; Татьяна полюбопытствовала, как идут у сестры дела с иллюстрациями, хотя это ее тоже совершенно не волновало; Раиса задавала внукам вопросы об учебе, хотя ответы пропускала мимо ушей; а Лоренс, столкнувшись с необходимостью говорить с Татьяной, вынужден был вновь коснуться темы ремонта, сделав второй сет пародией на первый, не ставший от этого более интересным.

Все нахваливали пирожки, хотя Ирина считала, что в них не хватает лука, но даже если всего и достаточно, то они похожи на подсушенный гамбургер.

Это был тот мир, который, по заключению экспертов, изучавших конфликты, был «отличной альтернативой». Никто не пытался спорить, не сказал ни одного грубого слова. Никто не пел громко песни. Оставив лежать в стороне тонкую кружевную салфетку, Ирина, извинившись, прошла в кухню, где вытерла жирные пальцы бумажным полотенцем, чтобы не провоцировать неуместную ссору.

Вернувшись в гостиную, она почувствовала, как ее охватывает печаль и воспоминания о том, как в детстве она слонялась по дому, одетая в розовое платье и лакированные туфельки, и ждала, когда придет время воскресного обеда, как ей запрещали рисовать и даже прикасаться к карандашам, чтобы она не испачкала нарядное платье. Какой смысл во взрослении, если с вами навсегда остается синдром ненависти к воскресному обеду?

Да, сегодня 25 декабря, но Ирина никогда не была истовой христианкой, и это было ее правом, как сказал бы Лоренс, провести день как любой другой на неделе. Зачем она постоянно приезжает сюда и сидит за столом с обильными закусками, большинство из которых не любит? Зачем ей поддерживать вежливый разговор о работе Татьяны в школьном комитете, деятельность которого ей совсем неинтересна? Сколько раз в детстве она шепотом давала себе слово, что, став взрослой, ни за что не позволит испортить себе выходные сидением за столом в неудобной одежде, за обсуждением скучных тем. И вот она выросла, но вновь проводит воскресенье так, как эти люди считают приятным. Лучше бы они с Лоренсом сняли номер в отеле, заказали шампанского и трахались весь день, как кролики. Ей ведь сорок три года, почему она не может поступать как хочет?

Ирина решила завести разговор с Дмитрием. Он был немного косноязычен и стеснялся своей необщительности. Чтобы немного расслабиться, он решил, по старой русской традиции, открыть запотевшую бутылку водки, заранее припрятанную им в холодильнике. Он не опрокидывал рюмки одну за другой, как лихой казак, но все же определенные успехи сделал.

— Ты не против, если я тоже выпью?

— Да, конечно, Ирина, давай я тебе налью.

Бах, она почувствовала на себе по-павловски суровый взгляд Лоренса. Было два часа дня. Однако вместо того, чтобы притворяться, будто хочет томатный сок, Ирина позволила наполнить рюмку и радостно воскликнула, повернувшись к Лоренсу.

— За твое здоровье! — и по-русски залпом выпила до дна.

Несмотря на то что пирожки были лишь разминкой перед закусками и горячим, Ирина уже была сыта. Прошлым вечером она переела, ощущая внешнее воздействие, побуждающее отказаться от пищи, сегодня же, решив наесться до отвала, с трудом заставляла себя проглотить каждый кусок. Она помогла Татьяне накрыть стол — селедка, черный хлеб, блины с копченым лососем, маринованная свекла, «икра для бедных» из баклажан, салат из огурцов и сваренных вкрутую яиц и огромная кулебяка (украшенная фигурками из теста, она выглядела просто великолепно) — суета на кухне и в столовой всегда способствовала подавлению аппетита. Обилие еды вызывает к ней отвращение, Ирина поймала себя на том, что смотрит на стол, мучительно представляя, сколько всего останется после этого праздничного обеда. В таком состоянии ненависти к блюдам на столе вторая и третья рюмка водки оказались дьявольски действенными.

На горячее был подан поросенок на подушке из каши, тушеная красная капуста, картофельный пудинг и фасоль в соусе из грецких орехов. Ирина взяла небольшой кусочек мяса лишь для того, чтобы выпить бокал вина.

При таком изобилии еды пиршество превращается в обжорство. По возвращении в гостиную у всех было такое чувство, что их ударили по голове. Даже Татьяна согласилась сделать передышку перед десертом и открыть подарки.

Водка была намеренно унесена из комнаты перед обедом и, теперь соблазнительно ледяная, обнаружилась в морозильной камере. Появившись в гостиной с живительным эликсиром, Ирина светилась от охватившего ее праздничного настроения. Все принялись аккуратно снимать декоративную обертку, и еще одна рюмка водки помогла ей справиться с необходимостью вручить свой подарок матери. Раиса немедленно надела колье, Ирине пришлось согласиться с тем, что оно ей очень идет, хотя для матери имело большее значение то, что Лоренс привез его ей из Москвы. На этот раз эмоции Раисы были почти искренними. Осознание того, что колье ускользает из ее рук навсегда, заставило сердце сжаться от боли, в горле появился комок, как раз в том самом месте, где когда-то ее шеи касалась красивая подвеска ростовской финифти. С горечью в сердце она утешала себя тем, что сможет вновь владеть ею после смерти Раисы.

Обилие подарков, как всегда тщательно подобранных, породило мысли о том, что весь этот ажиотаж и трата денег всего лишь дефляции обычного американского Рождества. Внушительных размеров пакет для Ирины от сестры был полон свечей, изготовленных ею собственноручно вместе с детьми. Настоящее место проживания Ирины никогда не волновало Татьяну, она даже не задумалась, что теперь ей придется тащить с собой этих парафиновых уродцев в Великобританию и дома извлечь из мягкой сумки деформировавшимися и слипшимися в один ком. Лоренс получил два галстука, которые вряд ли когда-либо наденет. Раисе преподнесли синтетическую шаль, бугристый свитер и комплект дешевой бижутерии от детей — все словно специально подобранное для нижнего ящика комода. Как человек практичный, Татьяна получила в подарок в основном еду. Дмитрию почти все купили лосьон после бритья. Теперь бутылочки в коробках стояли на полу у его ног, делая явным то, что две из них были одной фирмы — постыдный факт. Раиса, по обыкновению, выбрала для внуков игрушки, предназначавшиеся детям младшего возраста, — так, на коробке с куклой для десятилетней Нади было написано: «4–7 лет» — дети, как правило, считают это не рассеянностью, а намеренным оскорблением.

Одной из последних Ирина протянула Лоренсу конверт с рисунком размером с почтовую открытку. Вначале его лицо исказилось, словно от боли, и ей стало на мгновение обидно, что он ничего не понял, поскольку ей стоило немалых усилий создать иллюстрацию в миниатюре.

— Это появление Красного путешественника, — объяснила она, — первая версия для книги «Увидеть Красный мир». Я говорила тебе, что он получился немного странным и мне пришлось нарисовать другой вариант. Этот я нарисовала специально для тебя. Не имело смысла везти большой рисунок под стеклом в Нью-Йорк, поэтому я сделала маленькую копию. Помнишь, картина очень тебе понравилась? Ты еще сказал, что получилось сумасшедшее смешение стилей.

— А, да… — неуверенно сказал Лоренс.

— Я подумала, тебе будет приятно повесить это в кабинете.

— Разумеется, отличная мысль! — воскликнул он и поцеловал ее в щеку. Однако его разочарованный вид, похожий на выражение лица ее матери, дал ей понять, что он совсем не помнит ее иллюстрацию. Более того, кажется, ее подарок немного его разочаровал. Внезапно ее озарила догадка, что подарок напомнил Лоренсу о том, о чем он не желал вспоминать.

Лоренс в свою очередь достал из-под елки подарок, при виде которого сердце ее упало. Вот для чего он вчера ездил по магазинам! Видя, как она подавлена необходимостью вручить матери понравившееся колье, он решил компенсировать ей потерю в тот же день. Какой же он добрый!

В пакете лежал комплект ключей.

— С Рождеством! Я купил тебе машину.

В комнате повисла тишина. Ирина не могла оторвать взгляд от ключей, а Лоренс тем временем продолжал:

— Ну, нам машину, но я ведь все равно на работе, так что днем ею сможешь пользоваться ты. Будешь ездить в большой «Теско» на Олд-Кент-Роуд, не придется таскать пакеты. Ничего особенного, я выбрал «форд-капри», но в 1995 году модель очень высоко оценили в «Консьюмер рипортс»…

Невозможно представить, что он действительно обеспокоен тем, что она носит тяжелые пакеты от самой площади Слон и замок. Даже подержанная машина значительным образом повлияет на их бюджет, не говоря о страховке, бензине, оплате стоянки. Кроме того, от этого подарка веяло желанием единолично принять решение. Ирина любила сюрпризы, но больше всего ценила, когда с ней советовались. Когда она все же наклонилась, чтобы поцеловать и поблагодарить Лоренса, он недовольно пробормотал:

— Ух, не вздумай зажечь спичку у рта!

В душе росло возмущение — ведь она никогда и словом не обмолвилась, что хочет иметь машину. У нее появилось неприятное ощущение, что такие огромные траты стали замещением чего-то более ценного, возможно и не в финансовом смысле.

Звуки голоса Аланис Мориссетт больше бы порадовали Ирину, чем двенадцатилетний Саша, прохладно относившийся к музыке. Непристойные выражения, указывающие, куда идти, мелькавшие в песнях Аланис, соответствовали ее теперешнему настроению. Оберточная бумага была аккуратно сложена, чтобы ждать следующего года, поэтому ковер, с вмятинами только под ножками кресел, выглядел чистым и представлял собой большое свободное пространство. Забыв о прошлом, когда она часто оставалась без кавалера — лишь бы сбросить с себя гнетущее всеобщее разочарование, заполнившее комнату, и ощутить вновь легкость, исчезнувшую после обильного обеда, — Ирина принялась танцевать.

Ей не удалось уговорить Сашу к ней присоединиться — трудности переходного возраста сделали его застенчивым, — Лоренс же еще меньше желал быть ее партнером в том смысле, который вкладывало в это слово предыдущее поколение. Не стоит обращать на них внимание. Сколько времени она потратила за все эти года на волнующие встречи с матерью и сестрой, приносящие всем одни страдания. Движения ее были не очень уверенными, это правда. К сожалению, у нее не было возможности в молодости приобрести мышечную память, поэтому она скакала по гостиной, выполняя нелепые движения из разных стилей, смешав джигу, буги-вуги и джиттербаг. С целью заглушить громкое ворчанье Лоренса, Ирина запела.

— Ирина, прекрати. Как ты себя ведешь? — не унимался Лоренс, на что Ирина озорно выкинула ногу назад, исполняя арабеск.

И задела самовар.

— Лоренс, — произнесла Раиса тоном, напомнившим Ирине, что, вопреки поговорке, будто над пролитым молоком не плачут, она не раз рыдала над ним в детстве. — Пожалуйста. Не могли бы вы успокоить мою дочь?

Он мог. И он сделал.

9

Если в прошлом году Ирина благополучно свергла тиранию, сдерживающую ее рвущуюся наружу природу, в строгих рамках, то в следующем году она постаралась стать той же прилежной, строгой женщиной, от образа которой когда-то отказалась. При возникновении революций последующий неизбежный хаос является хорошим подспорьем для дальнейшего наведения порядка, скучного и основательного. Но каким бы репрессиям ни подвергался собственный характер, наступает время, когда вам начинает не хватать себя прежней.

Она спровоцировала подобную революцию в десятом классе. Предыдущим летом с зубов сняли пластины. Она могла улыбаться, и передние зубы больше не нависали над нижней губой, а люди улыбались ей в ответ. Постепенно она научилась держать голову высоко поднятой, делать шаг от бедра и смотреть на ребят из старших классов с нахальным вызовом женщины-вамп. Однако пониманию было суждено происходить со скоростью замедленной съемки, и лишь 6 июля, наклонившись к Рэмси Эктону, красавцу, ответившему ей страстным поцелуем, она наконец поняла, что перестала быть бледной молью.

Считавшиеся париями в детстве стараются добиться одобрения взрослых, Ирина всегда была прилежной ученицей. Но тогда ее влекло к крутым ребятам в джинсах с низкой талией, длинными волосами и тряпочками с индийским орнаментом, линяющими при стирке и источающими отвратительный запах, на голове; тянуло в подвал, где они забивали косяк, длинный и тонкий, как кий Рэмси. Она еженедельно пропускала занятия, а потом, борясь за сохранение хорошей репутации, смущенно бормотала что-то учителям о месячных, и ей все сходило с рук.

Однако настал час расплаты. К концу второго курса обучения живописи была организована поездка на практику в Музей современного искусства с целью пройти квалификацию соответствия академическому уровню стандартов. В душе поселилось разочарование, когда миссис Беннингтон во всеуслышание заявила, что уровень подготовки Ирины Макговерн слишком низок для прохождения этого этапа. Все одноклассники, как один, повернулись, удивленно разглядывая ту, которая до сего времени считалась примерной ученицей, не подозревая, что влияние улицы могло понизить средний балл ее успеваемости до позорной отметки. Что она такого сделала? Что за сорвиголова сидит на месте, еще недавно занимаемом примерной студенткой? Ирина, не скупясь, разбрасывалась своими достоинствами и заслугами ради возможности предаваться удовольствиям.

Полученный в том январе опыт носил неприятный знакомый оттенок. Прилежная студентка могла попросить об отсрочке сдачи работы в издательство, в глубине души она была уверена, что, несмотря на приближающийся час X, не может сдать такие рисунки, и не потому, что они были необдуманными и не слишком тщательно выполненными. Они были просто ужасны.

В ее профессии порой восхваляют низкопробные творения некоторых художников. Откровенно говоря, мало кто в мире видит различие между великолепием поистине гениального и добротно сработанным. Ирине повезло, что редактор книги «Мисс Дарование» ценила работы целостные, что, впрочем, несмотря на ее репутацию благородного человека, являлось ужасным качеством, учитывая, что сдавать работу приходилось Ирине. По возвращении с Брайтон-Бич она поняла, что попала в беду, поскольку из редакции ей не позвонили, а прислали письмо, и не привычное по электронной почте, а обычное, в конверте. В двух коротких предложениях редактор сообщала, что проект передан другому иллюстратору, а ее рисунки «неприемлемы». В тот момент в голове эхом прозвучал голос миссис Беннингтон.

В то время как редактор постаралась быть краткой, воображаемая миссис Беннингтон излагала все подробно. Более того, она нещадно бранилась. Ты каждый день встаешь с постели не раньше полудня; выкуриваешь полпачки сигарет и выпиваешь не меньше бутылки вина. Газеты открываешь не чаще раза в неделю. Даже в редкие моменты эротического простоя ты тратишь время не на отдых — впрочем, ты всегда отдыхаешь, — а на думы о сексе. В твоем дневнике записано только: «Престон Р.Э. против Эбдона, лучшего из 13 «сеяных» — заметки, имеющие отношение к другой профессии. У тебя было шесть дополнительных месяцев для завершения работы, но ты умудрилась все испортить. Ты стала человеком еще более развращенным, чем твой муж, — он — помнишь? — до сих пор исполняет свои обязанности.

Полученный отказ, как было принято говорить в те дни, стал «первым звоночком». Тем же вечером Ирина утвердила новый закон. Нет, она не поедет с Рэмси на «Бенсон и Хеджес мастере». Нет, она не поедет с ним и на «Скотиш оупен». Ей надо остаться дома и работать. Рэмси помрачнел, но согласился. Он оба понимали, что одна эра в их жизни закончилась. Ирина знала, что будет по ней скучать.

Как и большинство жен, задействованных в этой игре, она смирилась с ролью «снукерной вдовы». Рэмси будет приезжать между турнирами, когда сможет, но ей предстояло проводить много недель одной в стенах этого четырехэтажного особняка на Виктория-парк-Роуд.

Все попытки связаться с авторами были тщетными, мосты, связывающие ее с «Паффином», сожжены. Много лет сопутствующими ее профессии делами занимался Лоренс, поскольку она ненавидела просить дать ей работу. Кроме того, успех ее творения зависел от структуры повествования и силы чужого вдохновения; Ирина действительно не была художником, но иллюстратором — от природы. Возможно, выход может быть не в том, чтобы найти очередного писателя, чьи сюжеты будут предсказуемы и поучительны, а самой стать этим писателем. Многие иллюстраторы сами сочиняли тексты, собственноручно написанная история, по крайней мере, избавит ее от страха получить унизительное письмо или послание по электронной почте.

В детстве у самой любимой куклы Ирины была длинная, пышная юбка. Когда она стояла вертикально, на голове появлялась копна коричневых волос и был виден темный цветочный рисунок на юбке. Стоило ее перевернуть вверх ногами, юбка, скрывающая голову, открывала изнаночную клетчатую сторону. Ирина задумала создать сборник-перевертыш, похожий на эту куклу. На первой странице будет обложка первого рассказа, с обратной стороны — перевернутая обложка второго. Первый рассказ будет написан на правой стороне с заголовком внизу, а второй рассказ на левой, и, чтобы его прочитать, надо будет перевернуть книгу. Обе истории будут посвящены одному герою, обе будут начинаться с его раннего детства, но продолжение у каждой будет разное, в зависимости от того, какое решение будет им принято при возникновении дилеммы. Что же касается главной темы, придумав ее, Ирина рассмеялась.

Полтора года Ирина каждый день наблюдала мелькавшие перед глазами разноцветные сферы, перемещающиеся по зеленому полю, обрамленному темным деревом. Она видела их во сне и почти всякий раз, когда просто закрывала глаза. Эти картины проникли в душу, стали частью ее. Она тщетно пыталась отбросить их от себя, но в конце концов поняла, что первая книга ее рассказов будет так или иначе связана со снукером.

Мартин талантливый мальчик, увлекшийся снукером, как только дорос до того, чтобы видеть все, что происходит на столе. Однако его родители считали клубы игры в снукер притонами (не важно, как донести до ребенка смысл слова «разврат», знать которое он не должен, но, как правило, знает) и были уверены, что мальчик не пропускает занятия в школе, потому что очень хотели, чтобы он поступил в университет, как и его отец. Они запретили ему даже близко подходить к бильярдному столу. Но Мартин играет уже лучше, чем многие взрослые в районе, и ему нравится это больше всего на свете. Как же поступить Мартину?

В одной истории Мартин бросает вызов родителям. Он все чаще пропускает занятия и больше времени проводит в клубе, иногда его игра приводит взрослых в ярость, им неприятно проигрывать маленькому мальчику. Мартин всегда был умным ребенком, и родители не понимают, почему у него такие плохие оценки. Наконец сосед поздравляет их с тем, что сын выиграл юношеский турнир, и родители осознают, что Мартин не внял их увещеваниям. Они предупреждают, что ему придется сделать выбор: вернуться в школу или покинуть их дом. Мартин понимает, что у него нет выбора, к тому же он уже добился значительных успехов в снукере и сам может зарабатывать на жизнь. Однако по родителям он очень скучает, и эта боль, о которой он не рассказывал никому и никогда, кажется, навсегда будет бередить его душу.

Мартин становится известным игроком в снукер. Он зарабатывает много денег. Его жизнь полна событий и приключений. У Мартина много друзей, несмотря на то что его коллеги люди не всегда умные, а порой откровенно скучные. Видимо, поэтому Мартину иногда бывает тоскливо и одиноко, ведь он так мало что знает обо всем, кроме снукера. Он пропустил много уроков в школе и не учился в университете. Впрочем, в его жизни есть как плохое, так и хорошее. Можно чувствовать себя одиноким, даже если прохожие восторженно машут тебе рукой на улице. Время от времени снукер ему надоедает. Но все же это прекрасная игра, и, только очень устав, можно отказаться от того, что у тебя получается лучше всего на свете. Все же в жизни случаются и пиковые моменты. Очень и очень успешные люди не всегда бывают самыми-самыми лучшими. Мартин так и не стал чемпионом мира, но в этом нет ничего страшного. (Чувство здорового реализма, видимо, развилось благодаря рассказу Каспера о беге в мешках.) Мартин переживал разлуку с родителями, так и не простившими сына за неповиновение. Размышляя о своей жизни, он понимал, что счастлив делать то, что у него хорошо получается, и это для него чрезвычайно важно.

Стоило перевернуть книгу, как развитие событий представлялось совершенно иным — или так казалось на первый взгляд? Когда перед ним встала дилемма, Мартин решил не перечить родителям. Они ведь старше и лучше его во всем разбираются. Первое время он очень скучал по снукеру, который пришлось бросить, и погрузился в учебу. Уроки он не пропускал, домашние задания выполнял исправно и получал только отличные отметки. Учение его увлекло, он ведь узнал так много интересного. Благодаря тому же мастерству, которое он демонстрировал в игре, он стал одним из лучших в классе по некоторым предметам. Например, Мартину легко давалась геометрия. Он блестяще рассчитывал угол и расстояние между предметами. Поступив в университет, он стал изучать астрономию. Теперь вместо того, чтобы следить за передвижением красных точек на зеленом поле, он изучал светящиеся на черном небе звезды, но порой, разглядывая снимки, присланные аппаратами, отправленными к Марсу или Венере, понимал, что изображения на них похожи на выстраиваемые на столе комбинации, например когда красный должен попасть в дальнюю лузу.

Мартин становится космонавтом. (Ирина не задумывалась над тем, логично ли такое развитие карьеры, детская книга предоставляет большие возможности для развития сюжета.) Впрочем, в его жизни есть как плохое, так и хорошее.

Его родители гордятся им, но он много времени проводит в космосе и чувствует себя одиноким. Людям профессия космонавта кажется удивительной, но на самом деле это немного скучно — день за днем проверять одни и те же приборы. Время от времени, глядя на звезды, Мартин задается вопросом, какой была бы его жизнь, стань он игроком в снукер. Но он знает: сделав выбор, человеку суждено принимать и все последствия, плохие они или хорошие. Ему повезло пережить много счастливых моментов. Ему нравилось взлетать в небо на ракете и приводняться в океан. Он даже был близок к тому, чтобы получить Нобелевскую премию, но в результате она досталась кому-то другому, однако в этом нет ничего страшного, потому что, размышляя о своей жизни, он понимал, что счастлив делать то, что у него хорошо получается, и это для него чрезвычайно важно.

Как только Ирина приступила к иллюстрациям, она сразу перестала завидовать Рэмси, который весело проводит время в баре, и прекратила нервничать, что рядом с ним много женщин. Она подумала, что если он любит ее, то не будет расстегивать штаны каждый раз при виде очередной красотки; кроме того, она нутром чувствовала, что в этом вопросе ее мать ошибалась. Теперь ее не беспокоило и то, что в доме многого не хватает для налаженной жизни. Она часто работала допоздна и с раздражением отвлекалась даже на то, чтобы сделать себе бутерброд. Она стала меньше пить, а курить почти совсем перестала.

Все предыдущие работы Ирины были тонкой игрой с цветом, плавными переходами от одного к другому, представляли собой смешение красок и по-рембрандтовски роскошную палитру оттенков — это требовало огромного терпения и времени, отчего «поспешно» выполненные работы выглядели незаконченными. Новые рисунки были совсем другими, их можно было назвать какими угодно, но не легкомысленными. В них появились четкие линии и смелый контраст. Объекты не вписывались в рамки, но уверенно отстаивали право на существование, блестящие красные шары на ярком зеленом поле. Поскольку сама история была посвящена не профессиональным успехам Мартина, а личностной драме, она отказалась от изображения людей; родителей не было на странице, но на зеленом ковре были отчетливо видны их вытянутые, словно два кия, тени. Отсутствие людей и четкие линии — шары, кии, борта стола и треугольник — говорило о том, что Ирина создала иллюстрации в духе русского конструктивизма, кубизма и абстрактного экспрессионизма, а для передачи движения объектов, которые она собиралась столкнуть, добавила немного футуризма. Что же касается материалов, то ей подходили и мел, и уголь, и карандаш, с их помощью она смогла добиться нужного эффекта, иногда, чтобы линия была особенно четкой, она лезвием вырезала кусок глянцевой бумаги из журнала «Снукер сиин».

Для оформления истории космонавта она сохранила прежнюю манеру. Планеты походили на разбросанные по полю бильярдные шары, созвездия напоминали скопления шаров в одном углу стола. Даже домашняя работа Мартина по геометрии была словно схематическим изображением комбинации из «Снукер сиин». Но на настоящем турнире с участием Рэмси она не побывала до конца сезона — даже пропустила чемпионат мира — любимое дело захватило ее сильнее, чем когда-либо в жизни. Так было всегда: стоило взять в руки карандаш, и она не принадлежала себе. Ирина решила сохранить новый проект втайне от Рэмси. Когда он приехал домой в перерыве между турнирами, ему было строго-настрого запрещено появляться в студии на последнем этаже, ее раздражали его бесконечные стуки в дверь. Одним словом, Рэмси действовал ей на нервы.

Он одолевал ее жалобами на желудочно-кишечные проблемы. Это та неприятность, о которой вы узнаете, только пожив с мужчиной. Рэмси проводил по часу, закрывшись в туалете, иногда по три-четыре раза в день; что за тайны скрывались за этой дверью, Ирина предпочитала не знать. Проблемы в этой сфере были только началом. У него обнаружился тендинит мышц левой руки, боли в позвоночнике и почках — или желчном пузыре? — которые она приняла за колику.

К ее огромному неудовольствию, когда работа над иллюстрациями пошла как по маслу, Рэмси в марте отменил поездку в Азию из-за насморка. Можно подумать, его свалила с ног бубонная чума. Лежа в постели и потягивая горячий пунш, Рэмси убеждал ее, что, скорее всего, это не «банальная» простуда, а пневмония или «болезнь легионеров». Поскольку все симптомы свелись к насморку и сухому надрывному кашлю, Ирина высказала предположение, что это следствие злоупотребления «Голуазом».

Ирина, по обыкновению, прилежно исполняла роль сиделки, приносила чай, пунш, носовые платки и тосты. Но Рэмси оказался требовательным пациентом, и его желание получить сострадание сполна она удовлетворяла с большим трудом, возможно, это давалось бы ей легче, прояви он хоть какую-то долю стойкости. В результате она заразилась от Рэмси, но целый день оставалась на ногах, надеясь подать ему нужный пример, однако Рэмси лишь заявил, что его болезнь более серьезная и ей необходимо бросить все силы на «борьбу с заразой».

К счастью, одна часть болезненно-вялого тела Рэмси оставалась, как всегда, крепкой. Разобщенность сохранялась лишь до очередного приступа сексуального голода, удовлетворение которого было прекрасным лекарством от скуки и уныния. Огонь, разожженный в ее крови Рэмси, помогал и в студии, заряжая энергией планеты и звезды. Если бы кому-то пришло в голову задуматься о его происхождении, ее арестовали бы за распространение порнографии среди детей.

Благополучно справившись с простудой, Рэмси отправился на очередной турнир и звонил домой каждый вечер. Порой их разговоры были очень смешными. Ирина была уверена, что он ревнует ее к бумаге, но оказалось, причина в Лоренсе. Ирина много месяцев подряд вырывалась из дома, чтобы встретиться с Рэмси, верно? Она лгала Лоренсу, так? Ее моральное падение было очевидным. Так вот, Рэмси был уверен, что во время его отсутствия она видится с Лоренсом.

И это было правдой.

У них не было свиданий, он просто вместе пили кофе. Для них обоих поставить под угрозу теплоту отношений после апокалипсиса было все равно что выбросить облигации, хранившиеся в семье десятилетие. Кроме того, им было приятно общаться, когда все самое плохое уже осталось позади. Довольно часто они сидели с Лоренсом в кафе недалеко от «Блю скай» за чашечкой капучино, и порой ей казалось, что они никогда не расставались. Он продолжал рассказывать ей о Косове, словно только что вернулся. Единственный раз их встреча прошла не вполне гладко, когда Лоренс язвительно произнес, что не должен был узнавать о том, что она вышла замуж, из телевизионного интервью Клайва Эвертона.

Ее благодарность за то, что казалось предварительным прощением — о чем свидетельствовала готовность встретиться вновь, — была безграничной. Она совершила, с ее точки зрения, худшее, что можно было сделать мужчине, а он все еще сидит напротив нее, интересуется ее работой и даже жизнью того негодяя, ради которого она его бросила. Лояльность Лоренса к заблудшим душам была такой, какой должен обладать отец, но так почему-то не бывает.

Когда они впервые встретились как «бывшие», он продолжал смотреть не прямо на нее, а чуть в сторону, позволяя ей наблюдать за ним с изумлением. В такие моменты Ирина была уверена, что Лоренс прекрасный человек. Она размышляла о том, что ей повезло быть с ним знакомой, быть им любимой и, вероятно, по глупости пришлось потерять то, чем дорожила бы любая другая женщина.

За этот период она приобрела одну привычку, которую не раскрыла мужу, но с Лоренсом она не была связана. В выходные дни, когда Лоренс точно должен был работать, она отправлялась пешком на юг. Осторожно, поскольку у нее до сих пор были ключи (возможно, так случилось лишь потому, что ему было неловко попросить ее их отдать), она входила в дом на Тринити-стрит и пробиралась в квартиру. Поскольку в квартире ничего не изменилось, Ирина убеждала себя, что вовсе не шпионит, что причина ее появления здесь вовсе не в этом. Она не просматривала его корреспонденцию и не открывала ноутбук. Она стояла несколько минут в гостиной, затем проходила через коридор в кухню и смотрела на ряды баночек со специями, касалась репродукций Миро и Ротко и удивлялась тому, что диорама прошедшей жизни осталась неизменной и позволяла на несколько минут вернуться в прошлое. Однажды она решилась опуститься в свое кресло цвета ржавчины, посмотрела на сшитые ей шторы и полистала «Дейли телеграф», аккуратно положив его на то же самое место на мраморном столике. Уходя, она расправила вмятины на кресле, и, судя по тому, что Лоренс никогда не спрашивал об этом, ее визиты оставались незамеченными.

Тайные вылазки ее забавляли. На Виктория-парк-Роуд ее окружали плакаты и афиши матчей по снукеру, призы за игру в снукер и журналы о снукере. Приезжая в Боро, Ирина искала встречи не с Лоренсом, а с самой собой.

Между тем Ирина до сих пор не разговаривала с матерью. Положение настолько укрепилось, и невозможно было представить, чтобы могло изменить ситуацию. Технически молчание не занимало времени, но она с удивлением обнаружила, каким опустошающим оно может быть. Они с матерью не разговаривали, но это требовало столько энергии, что Ирина потеряла сон. Ворочаясь в постели, она думала о том, что в следующий раз, видимо, увидит мать только в гробу. Но единственным способом наладить отношения с этой женщиной было принять ее жестокую оценку Рэмси.

К счастью, у нее была возможность следить за жизнью семьи через Татьяну, наслаждавшуюся своей ролью тайного осведомителя. Ирина рассказывала о профессиональных успехах Рэмси и хвалила его за верность и преданность. Татьяна работала на обе стороны, и нельзя быть уверенной, что бутылка с письмом и сургучной пробкой не всплывет где-то у берегов Бруклина. Ирина пыталась вычеркнуть мать из памяти, но образ ее возникал в голове вновь и вновь, как ненавистное властям граффити, появляющееся на следующий день после того, как краску смоют. Таким образом, Ирина столкнулась со сводящей с ума проблемой кровного родства. О, вы не обязаны любить друг друга; более того, вам разрешено поливать друг друга грязью. Но единственное, что никогда не будет в вашей власти, — это понизить значимость одного из членов семьи.

Одиночество Ирины внезапно нарушила мысль о том, что она совершенно забыла о своих друзьях. Она вспомнила о них, как о последнем пункте в списке покупок, когда вы стремглав мчитесь, чтобы успеть схватить нужный пакет с полки, пока не подошла очередь в кассу. Ирина никого из них не стала бы винить за раздраженное ворчанье:

— Ах, муж уехал на соревнования, и теперь у тебя есть время? Нет, спасибо!

Но, к счастью, большинство друзей были в курсе романтического периода в ее жизни и сочли временный перерыв в дружбе, пока она расставалась с одним и сходилась с другим, в порядке вещей.

Однако возрожденная дружба стала другой. Прошлым летом они с Рэмси были в гостях у Бетси и Лео. В то время как внешне все выглядело превосходно — вежливые, заботливые хозяева, постаравшиеся, чтобы ужин произвел впечатление, — на самом деле больше походило на катастрофу. Бетси симпатизировала Лоренсу. Бетси не хватало общества Лоренса, и она, возможно, немного обижалась на Ирину, что, пригласив подругу на ужин, она не могла получить двоих ее друзей вместо одного. Возможно, она была немного задета тем, что Ирина не воспользовалась ее советом «не делать ставку» на «красивого жеребца» в отношениях, которые долго не продлятся, и считала, что Ирина потеряла способность мыслить здраво. Лео весь вечер рассуждал о состоянии музыкальной индустрии, и ни один из них не проявил интерес к снукеру. Попытка Рэмси завести разговор о стратегии игры натолкнулась на свойственную Бетси брутальность в поведении, когда она предпочитала оставаться самой собой. Расставаясь, обе пары высказали пожелание вскоре встретиться вновь, но искренности в этих словах не было, как не было и последующей встречи.

Теперь Ирина ежедневно давала себе слово позвонить Бетси завтра. Ей хотелось избежать открытого неодобрения, как и дипломатично-вежливого разговора, что, зная Бетси, будет выглядеть неестественно. По этой причине почти весь отряд друзей был распущен в связи с появлением игрока в снукер, что закончилось болезненной интоксикацией и поиском успокоения в слезах. С про-Лоренсовой коалицией было покончено. Однако Мелани, напротив, оказалась по другую сторону, среди людей, нашедших в себе силы наконец признаться в том, что с трудом выносили Лоренса. Подруга сочла поступок Ирины смелым и самым жизненно важным из всех, что та когда-либо совершала. Сложилось так, что сохранить отношения с последней группой было приятно. В этот год Ирине еще раз пришлось пережить проигрыш Рэмси на чемпионате мира. Более того, на этот раз он вылетел уже в первом раунде, что, увы, заставило его вернуться домой раньше, чем ожидалось. Воинственно настроенный Рэмси был свободен весь май и июнь и находился в распоряжении Ирины, но она игнорировала его присутствие в течение почти всего дня. Проект близился к завершению.

Она работала много и напряженно, поэтому закончила книгу почти в срок, установленный теперь самой собой. Наступил сорок девятый день рождения Рэмси, и она торжественно провела его в комнату, порог которой он не переступал с января.

Он медленно переворачивал листы, которые впоследствии будут уменьшены, сейчас они были два на три фута, разглядывал рисунки и молчал. Тишина заставила Ирину нервничать. Она беспокоилась, что ему не понравились иллюстрации или он воспринял книгу как оскорбительную попытку проникнуть на его территорию. Ее страхи были развеяны, когда на лице его проявилось выражение шокированного до глубины души человека. Рэмси молчал, поскольку боялся сказать что-то не соответствующее моменту. Наконец он, вероятно, решил говорить так, как умеет, перевернул последний лист истории о космонавте и произнес:

— Это же чертовски здорово!

Какой он милый.

Вечером они ужинали в «Бест оф Индия».

Рэмси долго хвалил ее рисунки, словно откладывая что-то, потом решился и сказал:

— Не хочу показаться занудой, понимаю, это книжка для детей, но все же, что это значит?

— Идея была в том, чтобы показать, что у человека не одна предначертанная судьба. Дети рано начинают задумываться, чем будут заниматься в жизни, словно все зависит только от их решения. Какой бы дорогой вы ни пошли, всегда в жизни будет плохое и хорошее, вы увидите в любом выборе плюсы и минусы. Главное — понять, что жизнь — это череда компромиссов, и не рассчитывать, что один верно выбранный путь будет идеально гладким, а все остальные неверные, поэтому сложные. Мне хотелось разрядить напряжение. В обеих историях Мартин получил возможность выразить свои таланты, но по-разному. У каждого варианта развития ситуации в будущем есть свои плюсы и минусы. Ведь нельзя сказать, что в одном случае он был несчастен, а в другом счастлив, верно? Его жизнь сложилась нормально в обоих вариантах. Все в порядке. Все замечательно.

— А почему он не выиграл чемпионат мира? — жалобно спросил Рэмси, и Ирина рассмеялась:

— Потому что я следую главной своей идее. Стать игроком в снукер не единственная судьба Мартина, он способен добиться успеха и в других направлениях. Кроме того, совсем не обязательно выигрывать чемпионат, чтобы быть великим мастером.

— Да, подумаешь, ерунда какая! — улыбнулся Рэмси и поднял бокал.

Несмотря на мораль истории о том, что «все в порядке, все замечательно», Ирина ощутила это лишь после периода невзгод. Она несколько месяцев отправляла письма в Экспертный совет и все издательства Великобритании по очереди. Отзывы были восторженные, но затем следовали замечания по поводу дороговизны проекта. Американским издательствам она даже не надеялась продать свою книгу, когда поняла, что им, как и матери, приходится объяснять, что «нет, снукер не карточная игра». Ей стало казаться, что ее детище никогда не увидит яркого света.

Неприятностей со временем стало больше — если такой поворот событий можно назвать неприятностью: той осенью, посвященной мытарствам с издательствами, Ирина поняла, что беременна. Решив дать своему телу отдых, когда Рэмси уехал на «Эл-Джи кап», она перестала пить таблетки. Он выбыл из борьбы во втором раунде и неожиданно приехал домой. Пришлось пользоваться презервативами. Ну, кроме одной ночи… С той ночи, когда она лишилась девственности с Крисом, Ирина постоянно пользовалась противозачаточными средствами. Но, помилуйте, ей уже сорок четыре года! Вероятно, богиня плодородия решила воспользоваться этим единственным разом. Впрочем, рождение ребенка просто не могло не стать результатом столь долгой практики секса. В этом был смысл.

Первые подозрения, что один из головастиков все же достиг своей цели, появились через два дня после отъезда Рэмси на чемпионат Великобритании. Бегая вверх-вниз по лестнице, она обратила внимание, что грудь ее начинает болеть, а когда она налилась и затвердела, Ирина купила тест на беременность. Ей с трудом удавалось вертикально держать пластмассовую палочку. Тот факт, что Рэмси не было рядом в столь важный момент, заставил живо представить картины из будущей жизни, связанные с возможным материнством.

Если Рэмси не откажется от карьеры, две трети года она будет соломенной матерью-одиночкой. Ей придется одной вставать и кормить ребенка по ночам, малыш устроится с ней на кровати, а она будет смотреть ночные программы по телевизору. Одной ей придется покупать питание и детские вещи, старательно впихнув коляску в «ягуар». Рэмси станет звонить и просить поднести трубку к ребенку и радостно подбрасывать его над головой в редкие моменты встречи, но в остальное время ей ничем не сможет помочь отец, находящийся, например, в Бангкоке. Возможно, отцовство станет для него очередным развлечением. И все же Рэмси человек не ответственный. Он из тех отцов, что скорее вернутся домой с шикарной игрушкой, нежели с детской присыпкой. Трудности воспитания ребенка лягут на ее плечи. Малыш будет ненавидеть вечно призывающую к порядку мать и обожать отца-суперзвезду, которого никогда не бывает дома. Ирина знала по своему опыту, что дети больше любят того из родителей, которого реже видят.

Будучи реалистом, Ирина испытывала удивление, ужас и любопытство одновременно. Однако ей была невыносима даже мысль о том, что ее родного детеныша выскоблят и выбросят в мусорное ведро.

Она сразу отвергла мысль поделиться с Рэмси новостью по телефону, хотя их частые разговоры казались ей теперь неестественно натянутыми. Она боялась, что он будет разочарован новостью. Он никогда не сожалел о том, что у него не было настоящей семьи и ребенка в браке с Джуд. Рэмси может счесть беременность неудобством или, хуже того, потерять к ней интерес, когда она станет увеличиваться в размерах.

Беременность продлилась не долго. К концу чемпионата Великобритании у нее началось кровотечение, и в клинике ей сделали выскабливание. Ирина рассказала Рэмси только тогда, когда все было позади.

Разумеется, она предвидела, что он ей скажет. Он очень сочувствует и сожалеет, что не мог быть рядом в столь сложной ситуации, и обещает скорее вернуться домой. Конечно, природа правильно все рассчитала. Она стара для того, чтобы становиться молодой мамой; ей пришлось осторожно, дабы не травмировать собственную гордость, напомнить себе, что она родила бы в сорок пять. Возможно, беременность далась бы очень тяжело, и ее тело предвидело это. Чрезвычайно высока была и вероятность врожденных патологий. Может быть, выкидыши происходят в случае нарушений развития плода, организм матери именно поэтому отторгает его? Ведь они с Рэмси не были готовы к трудностям, связанным с воспитанием ребенка, правда? Зачем ребенку-подростку престарелые родители? Если бы они поженились лет на двадцать раньше… Но ведь этого не произошло, правда? Вероятно, поэтому природа избавила их от мучительной необходимости сделать выбор. Все это было правдой, но Ирина не была готова с этим согласиться. Она вздрогнула, представив, как Рэмси говорит ей эти слова. Он удивил ее, не сказал ничего из того, что мог бы. Он даже не повторил, что сочувствует и что спешит домой. Потом он будет ругать себя, что смолчал, но в тот момент он не мог говорить, он просто плакал.

Старания бездетной женщины не могут не быть вознаграждены судьбой. Ирина наконец нашла в Лондоне организацию под названием «Снейк хед», которая так заинтересовалась ее книгой, что готова была взять на себя все расходы, вне зависимости от того, что спрос может быть ничтожно мал.

«Фрейм и матч» вышла в сентябре 2000 года без лишней помпы. Компания пыталась использовать факт родства автора и знаменитого игрока в снукер Рэмси Эктона, но на осуществление планов не хватило бюджета. Отзывы были благосклонные, но малочисленные. Тираж был небольшим, цена высокой, и, как подтвердили Ирине в «Уотерстоун» и в «Дабл-Ю-Эйч-Смит», лишь немногие экземпляры дошли до потребителя. Тем не менее «все в порядке, все замечательно». Ирина получила десять авторских экземпляров и отправила по одной книге Бетси, Татьяне и — с неохотой — матери по почте. Ирина не была знаменитой, не получила высокий гонорар, не завоевала мир, но она была счастлива делать то, что у нее хорошо получается, и это для нее было чрезвычайно важно.

9

Беспокойное чувство, что все не так и неправильно, мучило Ирину со дня возвращения Лоренса из России, но постепенно стало проходить. Если его и злило, что она напилась на Рождество и уронила самовар, то он ни словом не выразил свое недовольство. Лоренс в любой ситуации считал главным соблюдение приличий, поэтому ей только предстояло наказание за недостойное поведение и за то, что ему собственноручно пришлось нести самовар в мастерскую и платить за починку. Если перемен все же не избежать, память милосердна в таких вопросах и часто не хранит то, что не стоит вспоминать. Этот период едва уловимых колебаний в жизни поражал ее, как удивляет краем глаза увиденное движение предмета, но стоит повернуться и посмотреть на него в упор, как он замирает на месте. Некоторое время спустя дурные предчувствия развеялись, и все, казалось, стало по-прежнему хорошо, ведь она и не представляла, что может быть иначе.

С экранов нам постоянно рассказывают истории о «сумасшедшей любви», о том чувстве, когда человек растворяется в любимом, с силой наводнения разрушая границы своего «я», чтобы слиться с потоком, движущимся с противоположного берега. Ирина не представляла, как живут эти люди — зарабатывают деньги, платят по счетам, покупают продукты к ужину; в фильмах ничего подобного не показывают. Кроме того, «всепоглощающая страсть» всегда демонстрирует взаимное разрушение, неумолимое движение к личному Армагеддону.

Впрочем, Ирина и Лоренс приняли альтернативную модель романтических отношений, возможно непригодную для романтических фильмов, но подходящую для повседневной жизни. Жизней. Самостоятельных, плодотворных жизней. Не имея желания «потерять себя» в ней или потеряться вообще, Лоренс высоко ценил их совместный проект, в котором принимал участие — а это был именно проект, — помочь друг другу стать максимально успешной личностью.

Лоренс подталкивал ее к ответственности, компетентности и самореализации. В прошлом июне она сдала подготовленные рисунки для «Мисс Дарование» задолго до оговоренного срока; каждый рисунок был тщательно продуман и безупречно выполнен. Редактор выразила восхищение. Известная своей скрупулезностью и точностью, Ирина оставила о себе хорошее мнение и получила работу над очередной готовившейся к печати книгой, над которой уже трудился автор — спасибо Лоренсу, он всегда следил за тем, чтобы она не сидела без работы.

Поскольку Ирина не обладала знаниями, чтобы быть полезной Лоренсу в исследовании «Тамильских тигров», она с радостью взяла на себя готовку и покупку продуктов, что сочла равноценной помощью. В один январский день, после возвращения с Брайтон-Бич он осторожно сказал ей, что у него появилась возможность обедать неподалеку от «Блю скай» и теперь она может не тратить время на приготовление сэндвича. Ирине неожиданно стало обидно. Проходя мимо отдела с мясными продуктами в супермаркете, она каждый раз испытывала острую боль.

К чести Лоренса стоит заметить, что после Соглашения Страстной пятницы он добился значительных успехов и требовал от Ирины соответствия его положению. Ему не нужна была рядом тихая, покорная помощница, которую интересует лишь, не закончилось ли в доме молоко. Он огромное количество времени посвящал убеждению ее заняться компьютерной графикой. Запоздалым подарком, возместившим утрату, стала покупка ей ноутбука «Эппл», более подходящего для освоения необходимых программ.

Тем временем Ирина бурно обсуждала с Бетси другой интересовавший ее вопрос. (Их отношения с Бетси стали более доверительными, с Мелани же, человеком живым и в высшей степени эмоциональным, способным взорваться из-за пустяка, Ирина старалась быть осторожной и держаться на расстоянии.) Все же Ирина была иллюстратором именно детских книг, к тому же Бетси считала, что безусловным «движением вперед» для пары станет рождение ребенка. Но в сорок четыре года сложно быть наверняка уверенной в успехе. Ирина решила на этот раз не позволять Лоренсу манипулировать собой в принятии решения по жизненно важному вопросу. С его молчаливого согласия она вытряхнула из аптечки противозачаточные таблетки, как игральные кости, и постаралась скорее забыть о них. Она продолжит работать, будет принимать добавки с фолиевой кислотой и ждать, что из всего этого выйдет.

После изучения нового программного обеспечения Лоренсу пришла в голову идея, чтобы она сама написала книгу. Мысль возникла после того, как он осознал, насколько бедный по содержанию продукт ей предстоит иллюстрировать; уж если у нее не получится лучше, то хуже уж точно не выйдет. Воодушевленная его верой, Ирина сделала решающий шаг.

В детстве ее любимой игрушкой был «Волшебный экран». Она вспоминала, что, если удавалось проявить терпение и не позволить сестре из вредности перевернуть экран и стереть нарисованное, то можно было изобразить что-то или даже закрасить черным все поле. Поездка в «Вулворт» подтвердила, что игрушка до сих пор продается, а значит, идея будет понятна современным детям.

Она потратила несколько часов на звонки и разговоры с компьютерных дел мастерами, рекомендованными приятелями, но в конце концов получила программу, позволяющую делать рисунки, с максимальной точностью походящие на изображения на «Волшебном экране». Доведя до совершенства технику владения клавиатурой, Ирина приступила к разработке сюжетной линии.

У маленького мальчика по имени Иван есть лучший друг Спенсер. Мальчики все делают вместе — строят шалаши на деревьях, катаются на скейтборде, соревнуются в беге в мешках. В школе они тоже неразлучны, учителя даже настаивают, чтобы они сидели через ряд друг от друга, чтобы не позволять им болтать во время урока. Мать Ивана всегда наливает к их возвращению из школы два стакана молока и нарезает два яблока (хотя современные родители, купившие эту книгу, наверняка предпочитают печенье), потому что мальчики обязательно захотят поиграть вместе. Спенсер смышленый мальчик и всегда помогает делать Ивану домашнее задание. Когда работа закончена, они учатся готовить попкорн — первый раз они забыли закрыть кастрюлю крышкой, и зерна разлетелись по всей кухне. Потом у них появилась любимая история о том, как зернышки полетали и опустились на их головы, стали похожими на маленькие белые лодочки, покачивающиеся на волнах волос. Они любили пересказывать ее друг другу, сидя во время походов в палатке во время дождливой погоды.

Но однажды Спенсер заболевает и остается дома. Иван скучает один в школе и на перемене знакомится с новым мальчиком. Арон высокий, остроумный и смышленый парень, к тому же он отлично играл в кикболл. Иван сразу ему понравился. Ивану так весело с новым другом, что он забывает о Спенсере и приглашает Арона к себе домой после уроков.

Мама Ивана удивляется, увидев нового мальчика, но, не задав ни одного вопроса, приносит детям молоко и фрукты. Перекусив, ребята отправляются кататься на скейтборде, и тут Иван узнает много нового о своем друге. Тот умеет такое, о чем Иван и не подозревал. Получается, что проводить время с Ароном намного интереснее, чем со Спенсером.

Внезапно Иван поднимает глаза и видит стоящего в воротах Спенсера. Арон в тот момент объясняет ему, как делать сальто. Должно быть, Спенсеру стало лучше и его мама разрешила сыну пойти поиграть. Иван навсегда запомнит лицо старого друга. Постояв несколько мгновений, тот разворачивается и убегает прочь.

Вечером Ивану становится очень плохо. Он отказывается ужинать, а потом так и не может заснуть и ворочается в постели до самого утра. Из головы у него никак не идет отрешенный взгляд Спенсера, и он вспоминает, как они играли когда-то вместе, как делали уроки, ведь без помощи друга Иван никогда бы правильно не решил задачи. Потом он вспоминает о летающем попкорне и не может сдержать слез. На следующий день на перемене Иван отводит Арона в сторону. Он говорит, что тот очень ему нравится, что здорово катается на скейте, но у него уже есть лучший друг. Пусть он и не выделывает такие трюки, пусть иногда им скучно вместе, но так бывает с по-настоящему близким человеком. Иван говорит Арону, что ему лучше найти себе другого приятеля, потому что он больше не хочет страдать так, как вчера вечером. Но на этом история не заканчивается. Проходит несколько недель, и Арон знакомится с новым мальчиком, который становится его лучшим другом — самым лучшим. Они становятся неразлучны. А зовут этого мальчик Спенсер.

Тем вечером Иван чувствовал себя ужасно.

Лоренс благосклонно оценил ее произведение, но критически отозвался о концовке.

— Почему бы тебе не закончить на этом месте, — сказал он, указывая на абзац, в котором Иван посоветовал Арону найти нового друга. — Отбрось все лишнее, и выйдет простая, добротная история о верности, которая будет понятна любому ребенку.

— Мне не хочется, чтобы все было так просто, — воспротивилась Ирина.

— Но это же книга для детей!

— Самая большая ошибка детских писателей в том, что они пишут для определенной аудитории. Да, дети маленькие люди. Но это вовсе не значит, что они глупые.

— Твоя концовка все портит!

— Но такой поворот событий кажется мне более реалистичным.

— Послушай, до последнего абзаца твоя история вполне укладывается в классическую канву — не станем упоминать, что у человека может быть не только один друг.

— Любой школьник знает, что лучший друг должен быть один. Основная доля трагедий в детстве как раз и связана с тем, кто кого бросил первым.

— Тогда получается, что главный герой оказался болваном, потому что отказался от дружбы с новым товарищем. Мир, живущий по законам Дарвина, каждый сам за себя.

— Это один из вариантов прочтения, — прохладно заявила Ирина. — Однако также можно заметить, что Иван оказывается в плачевном положении в обоих случаях, и автор не сообщает читателю, в каком случае ему было хуже. На самом деле мораль такова — формулировка одинакова — у человека всегда есть выбор предать или быть преданным.

— Ни один ребенок никогда это не поймет, — уверенно сказал Лоренс.

— А я считаю, что ни один ребенок не сможет этого не понять.

Лоренс был обижен сопротивлением его редакторскому видению, но Ирина настояла на своей версии финала и приступила к иллюстрациям. Создавать рисунок мышкой было непривычно, но не менее интересно, чем творить карандашом и красками. Она с особым наслаждением рисовала хлопья попкорна, выводя ломаные линии, дающие ощущения взрыва. Впрочем, Ирине не хватало возможности работать с цветом, но в то же время черно-белый рисунок позволил больше внимания уделить фигурам — несколько изможденная стройность и большие глаза Арона, лицо Спенсера со следами страданий, в тот самый день, когда он понял, что его променяли на другого. Создание таких мелких деталей, как, например, глаза, было задачей технически сложной и кропотливой. Закончив иллюстрацию, Ирина обводила рисунок красным, создавая рамку, как у игрушки, и пририсовывала внизу две круглые ручки.

Работа шла полным ходом, когда однажды вечером Лоренс вернулся домой неестественно бледным. Он признался, что чувствует себя «немного странно» и с трудом дождался окончания рабочего дня. Когда он не притронулся к попкорну, Ирина поняла, что с ним действительно что-то произошло. Через несколько мгновений Лоренс сполз с дивана и бросился в туалет, откуда донеслись звуки сильной рвоты. На следующее утро, в субботу, он сел с утра к компьютеру, чтобы завершить работу о партизанской войне в Непале. Через некоторые промежутки времени он срывался с места и убегал в туалет, затем чистил зубы и спокойно возвращался к компьютеру.

Поведение больного Лоренса выводило ее из себя. Две недели он день за днем просыпался в семь утра, заставлял себя встать с постели, одевался, чтобы идти на работу, молча смотрел на чашку кофе, после чего его выворачивало в туалете. Затем Ирине приходилось убирать невыпитый кофе, наливать ему чай, готовить тост и заставлять вернуться в постель. Несмотря на то что он стремительно терял вес, он убеждал ее не отвлекаться от проекта и извинялся за подхваченный «пустяковый вирус». Когда он пошел на поправку, Ирина обнаружила у себя тревожные симптомы — начинающийся насморк и боли в горле, — и Лоренс, шатаясь, приносил ей горячий чай с лимоном и даже сходил в магазин на площади Слон и замок за леденцами от кашля и романами. Он был единственным человеком на свете, чувство сострадания к которому было сильнее жалости к себе.

Тот факт, что Ирина закончила работу в день рождения Рэмси — сорок девятый, она подсчитала, — был не совсем случайным. Боже упаси, она не собиралась предлагать Лоренсу возобновить старую традицию; последний раз они видели Рэмси в Борнмуте почти два года назад, из чего следует, что даже если вы прервали общение из чувства неловкости, то вы все равно его прервали. Кроме того, в прошлом году Рэмси сам избавил их от тяготящей обязанности. 6 июля было обведено в ее памяти красным маркером, ей доставляло определенное удовольствие обозначить эту дату как срок окончания работы, о тайном смысле которого Лоренс не догадывался.

— Это же чертовски здорово! — воскликнул Лоренс, когда она закончила показывать ему распечатанные иллюстрации, но, увы, не сдержался и добавил: — И все же я считаю, концовку лучше убрать. Но, как я понимаю, ты прислушаешься только к мнению редактора, который скажет тебе то же самое.

Несмотря на все замечания, Лоренс с таким вниманием следил за судьбой книги «Иван и его неприятности», что Ирина даже воздержалась от нескольких походов в «Теско». Он заключил, что пришло время ей расстаться со своим никчемным третьесортным агентом и подумать о презентации товара, а затем провел тщательное исследование в Интернете, изучая, какие британские агенты добились наиболее высоких продаж в США. Он «помог» ей и с презентацией — то есть взял на себя — профессионально подготовил продукт для представления: диск с книгой, фотографии рабочих набросков, безукоризненное резюме и сопроводительное письмо. Теперь в ее студии хранилось множество одинаковых конвертов с напечатанным на наклейках адресом и марками. Ирина несколько обеспокоилась такой активностью Лоренса, но все же была невероятно тронута участием.

Между тем прошло шесть месяцев с тех пор, как Ирина последний раз заезжала в клинику в Бермондси, чтобы забрать новые таблетки, и тем не менее менструации со всей тяжестью разочарования обрушивались на нее в установленные дни согласно лунному циклу. Осенью она убедила Лоренса сходить к терапевту и сама прошла полное обследование. Анализ крови подтвердил, что для ее возраста с гормонами у нее все великолепно, но, когда раздался звонок от врача Лоренса, он ответил так грубо, что даже для него было вопиющим.

— Вот, значит, в чем дело, — сказал он, повесив трубку, — низкое количество сперматозоидов.

Он опустился на диван и даже не взглянул на телевизор, хотя уже было время новостей.

Ирина села рядом и заправила прядь волос за ухо.

— Все так безнадежно?

— Похоже на то! Знаешь, я читал, что мужская потенция в западных странах может снижаться из-за использования оральных контрацептивов. Вы, девочки, глотаете таблетки, потом писаете, и эстрогены попадают в воду.

— Хочешь сказать, во всем виновата я? — улыбнулась Ирина.

— Ну, значит, никто не виноват, — вспылил Лоренс.

— Однако тебя это беспокоит, так ведь? И это при том, что ты не был уверен, хочешь ли иметь ребенка.

Лоренс поднялся с места:

— Ну, мне кажется, так будет лучше, не правда ли? Тебе сорок четыре. Беременность протекала бы непросто, и вероятность врожденных патологий у ребенка очень высока. Может, если бы мы знали об этом раньше… Боже, ведь к моменту поступления ребенка в колледж мы были бы уже на пенсии. Да и я теперь провожу иногда выходные в «Блю скай», поэтому все домашние дела были бы на тебе, а ведь у тебя еще работа.

Ирина сочувствовала Лоренсу, страдавшему из-за своей неполноценности, но одновременно ее одолевало разочарование, горькое и щемящее.

— Нет, я тебя знаю. В выходные или вечерами ты нашел бы возможность мне помогать. Посмотри, как ты нянчился со мной, когда я болела, как помог с Иваном. Ты хронически ответственный человек. Ты бы вставал в четыре утра, качал бы малыша и кормил бы грудным молоком из бутылочки, чтобы я еще немного поспала.

Лоренс засунул руки в карманы и уставился в пол.

— Ну, может быть. — Он поднял голову резко, будто что-то вспомнил. — А ты очень хотела, да?

— О, мы же уже все выяснили. У нас не получится. У меня такое чувство, словно что-то еще должно произойти. Будем жить дальше… — Ирина пожала плечами.

— В жизни многое может произойти, — тоном предсказателя заявил Лоренс.

— Знаешь, — неуверенно продолжала Ирина, — ведь существуют и другие варианты.

— Усыновление?

— Это слишком рискованный шаг, боюсь, я к нему не готова. Может, искусственное оплодотворение?

— Если мое семя не работает, то и в пробирке оно не заработает.

— Нет, разумеется, она должна быть чужой. — Она избегала слова сперма.

— Ты имеешь в виду банк? — Он тоже старался не использовать это слово. — Это тоже рискованно. Кто даст нам гарантию, что донор не серийный убийца?

— Я подумала, может, мы попросим человека, с которым знакомы…

— Кого, например?

Ирина отвела взгляд:

— Ну, сейчас мне ничего не приходит в голову…

Лоренс склонился так, чтобы его лицо было у нее перед глазами.

— Кого мы знаем; и ты собираешься пойти вовсе не на искусственное оплодотворение?

— Лоренс! Я бы так не поступила.

— Значит, ты хочешь взять эту штуку у другого парня? Ты серьезно рассчитываешь, что я соглашусь на это, чтобы потом постоянно встречаться с человеком, который будет отцом нашего ребенка, и мы с ним оба будем об этом знать? Как бы ты себя чувствовала, если бы нам пришлось растить дочь, которую родила от меня, не знаю, Бетси, например?

Ирина улыбнулась:

— Бетси не самый плохой вариант.

— Забудь об этом. Забудь обо всей этой ерунде. Если все не может произойти естественным путем, я против.

«Если ребенок не мой, он мне не нужен» — весьма распространенное явление.

Ирина обо всем забыла. У Лоренса были слишком строгие представления о том, что мужчина должен делать, а чего нет. Разумеется, это ведь не сахар попросить у соседей, в моральном смысле конечно. Ирина впервые в жизни была подавлена жестокостью партнера, его упорством, разрушающим ее жизнь. Женщина знает такое наверняка. Женщина уверена. Она своим нутром чувствовала, что первая кандидатура на роль донора, пришедшая ей на ум, была самой подходящей. У нее бы все получилось. Искусственным путем или естественным, но получилось бы — с самого первого раза.

Итак, они были в поисках достойной компенсации Ирине за бездетную жизнь, и вскоре три самых престижных агента изъявили желанье с ней работать. Те принципы, основываясь на которых она отобрала одного из трех кандидатов, удивили ее саму; такое было не в ее характере.

Ирина всегда жила очень скромно. Ее мать всегда была помешана на деньгах, и в детстве ей приходилось пользоваться мелками до тех пор, пока они не превращались в крошечный шарик. К счастью, у Лоренса сейчас было вполне достойное жалованье, но она никогда не относилась к его деньгам как к своим и ощущала неловкость, что на свои скромные гонорары иллюстратора не может оплатить половину аренды жилья. Она делала покупки в магазинах подержанных товаров, мебель подбирала в «Оксхаме», и только таким образом могла внести свой вклад в семейную казну.

Однако в этом нежелании растрачивать средства было нечто низкое. Скупость исключает жесты «живем один раз» и внушает трепет перед дорогими вещами, что само по себе безрассудство. Осознание этого давало Ирине возможность понимать, до какой степени бережливость влияет на ее решения, как в большом, так и в малом. Говорила ли она серьезно, когда предлагала самой оплатить поездку в Россию, или это был жест расточительства, который Лоренс наверняка бы не принял? По этой причине они всегда избегали полетов и даже коротких поездок на континент, Ирина никогда не позволяла Лоренсу проводить отпуск в Риме или Венеции, потому что это было слишком дорого. Когда последний раз она покупала себе новое платье? Не новое-поношенное, а новое-новое? Она не помнит. Сейчас у них был «форд-капри», но все же она ходит за покупками пешком, чтобы сэкономить на бензине. В магазине она всегда берет стручковый горох с желтым ценником, хотя больше любит французскую зеленую фасоль — она слишком дорогая. Если человек получает удовольствие оттого, что купил вещь на распродаже дешевле, разве он не может найти такое же удовольствие в экстравагантном поступке — например, потратив за один вечер двести фунтов?

Первый агент был хороший. Второй невероятно подходил ей по художественному восприятию. Третий агент пообещал, что Иван будет продан за кучу денег.

Ура.

Предложенная на рынках Британии и США, книга принесла Ирине сто двадцать пять тысяч долларов. Она пригласила Лоренса на ужин в клуб «Гасконь», где они умудрились все же потратить двести фунтов на ужин из пяти блюд и вина.

Когда настало время собираться на Рождество на Брайтон-Бич, оба были в прекрасном расположении духа. На этот раз не случилось скандалов из-за отопления, салфетки или мыла, а тем более из-за пьяного покушения на самовар, семейное торжество прошло на удивление гладко и весело, но по-прежнему казалось бессмысленным. В самолете Ирина размышляла, какую бурную ссору устроить с матерью, чтобы вновь войти в благословенную эпоху молчания. Тупик в отношениях во многом бы ей помог, не говоря уже об экономии на международных разговорах, повторявшихся с ежемесячной регулярностью. Впрочем, в этой поездке были и приятные моменты. Татьяна набросилась на нее, принялась обнимать и твердить, как она «обожает свою старшую сестру», за которую «невероятно горда», что ясно давало понять, какая огромная зависть поселилась в ее душе.

Книга «Иван и его неприятности» вышла в свет в сентябре 2000 года, к радости читателей по обе стороны Атлантики. Бюджет был огромен, и если рецензий оказалось немного, то их вполне компенсировали рекламные объявления в «Таймс» в Нью-Йорке и Лондоне. Тираж также был огромен, розничная цена постоянно снижалась, поэтому продажи шли прекрасно, в чем Ирина убедилась, заглянув в «Уотерстоун» и в «Дабл-Ю-Эйч-Смит». В слове «распродажа» нет ничего унизительного, этот ярлык Ирина воспринимала с радостью. Ведь никто не смог бы сказать, что эти книги в глянцевых обложках с красной рамкой, выставленные на прилавке в «Уотерстоуне», некрасивые.

10

Ирина убеждала себя пойти прогуляться, но желание топтать ногами Гроув-Роуд было таким же самообманом, как и посещение днем спальни под предлогом разложить носки, когда на самом деле пришла туда заняться мастурбацией.

Если она сейчас отправится пешком в Боро, велика вероятность того, что ее тайна будет раскрыта.

Теплое апрельское утро выдалось пасмурным и создавало ощущение нависшей за спиной тени. Ирина отвела достаточно времени на это маленькое приключение — она вернется домой на метро, а затем, во второй половине дня сядет в поезд на Кингс-Кросс и отправится в Шеффилд. Что же касается визы для проникновения на территорию, то ею могло служить полученное по электронной почте письмо от Лоренса, в котором он писал ей о командировке в Дубай. Таким образом, настроение у нее было приподнятое. Завтра она будет на финале чемпионата мира. Рэмси не оставляла надежда на победу, но если и на этот раз он не добьется успеха, то это будет восьмым финалом, в котором он играл, но не выиграл. Прошлым летом ему исполнилось пятьдесят, и если он не победит в 2001-м, то может уже никогда не получить возможности разыграть победный титул.

Впрочем, откровенно говоря, больший страх вызывало участие в очередном турнире — по-идиотски улыбаясь, стоять рядом с Рэмси, как и положено любящей жене. Вот если бы Рэмси тоже вел себя как любящий муж. Не считая презентации ее так и не ставшей популярной книги в «Фойлсе» в прошлом сентябре — на которую глава «Снейк хед» решил не тратить много денег, и Рэмси пришлось покупать вино, — он предпочитал на собственном опыте узнать, что значит быть невидимым.

Ее посещение турниров стало постоянным яблоком раздора. За первый сезон, что Ирина была всегда рядом, он выиграл больше титулов, чем за последние десять лет, кульминацией же стало участие в седьмом финале в Крусибле. Стоило ей пропустить несколько турниров, как рейтинг его резко упал. Понижение статуса Рэмси выразилось в исчезновении таких привилегий, как лимузин, и, хотя он никогда не придавал особого значения марке машины, прекрасно знал, какую это играет роль. Хуже всего, что, выбыв из числа шестнадцати лучших игроков, Рэмси должен был играть отборочные матчи за право участвовать в турнирах, главные призы которых украшали зал снукера в подвале, а это, по его словам, означало то же самое, что стучаться в дверь собственного дома.

Таким образом, Рэмси пришел к выводу, что присутствие Ирины кардинальным образом все меняет, и давил на нее, заставляя постоянно быть рядом. Она же настаивала, что она женщина, занимающаяся собственной карьерой, а не его заячья лапка на счастье. Она даже не старалась выражать заинтересованность снукером (это был тактический ход) и соглашалась лишь иногда посмотреть на его игру, когда у нее было настроение (читай, почти никогда). О, разумеется, он очень рассчитывал, и не без оснований, что она приедет завтра на матч, с ее стороны было верхом невеликодушия смотреть полуфинал вчера вечером, сидя на ковре перед телевизором, — «смотреть» было слишком громко сказано, поскольку одновременно она писала письмо Лоренсу в Дубай.

Перейдя через Лондонский мост и попав на Боро-Хай-стрит, она с горечью и радостью одновременно думала о том, как мало она сейчас готовит. Может, и правда все эти пироги лишь пустая трата времени? Она так и не смогла с уверенностью ответить на этот вопрос.

Повернув ключ в замке и проскользнув в квартиру, Ирина почувствовала, что в доме что-то изменилось. Ароматы стали более яркими. На вешалке она заметила модный черный берет.

Гостиная на первый взгляд не изменилась, но в следующее мгновение она увидела грязно-коричневую картину Лисицкого, заменившую Миро. Лоренс купил новую репродукцию? На столе лежала «Индепендент», которую Лоренс всегда критиковал. Боже правый, где же «Телеграф»? Пройдя по коридору, Ирина заглянула в свою бывшую студию, давно превратившуюся в кабинет Лоренса. Теперь рядом с его столом стоял второй, и не из «Оксфама», а совершенно новый. Дальнейшие поиски помогли ей обнаружить множество косметики на комоде — например, безвкусную помаду, сама Ирина избегала такого цвета, — а в ванной она увидела шампунь с манго и черешней.

Лоренс всегда пользовался «Хед энд Шолдерс».

Войдя в кухню, Ирина нахмурилась. К ее ужасу, количество баночек со специями было сокращено до стандартного набора из итальянской смеси и сухой петрушки. Остальные, для барбекю и «Олд бей», привезенные из Нью-Йорка, исчезли. В кладовой все тоже было по-другому, на месте ее темной пасты из кунжута, розовой воды, гранатовой патоки появились пакетики сухих супов, гранулированные соусы и «болоньезе» в банках. Банка с анчоусами в оливковом масле, припасенная Ириной на черный день, была открыта; ей ни в коем случае нельзя оставлять следы пребывания, и она с трудом сдержалась, чтобы не поставить открытую банку в холодильник.

Сердце неожиданно часто забилось. Сейчас в любую минуту может распахнуться дверь и появится, например, Лоренс, приехавший из Дубая. Самое время скорее убегать, но она ведь проделала такой путь из Ист-Энда, чтобы окунуться в свое прошлое, свет которого струится сквозь окна высотой восемь футов. Вместо этого она попыталась наскоро придумать правдоподобное алиби — «Мне страшно неловко, я бывшая подруга Лоренса, Ирина, зашла на минутку захватить — вот, туфли!» — и она опустилась в любимое кресло цвета ржавчины, чтобы проанализировать революционное положение дел.

Ревновать в сложившихся обстоятельствах было нелепо. Ирина сама ушла от Лоренса, и найти плечо, на которое можно опереться — три с половиной года спустя, — не только его право, но и обязанность. Предположительно, это поможет ей избавиться от вины, тяжким бременем наваливающейся на нее всякий раз, когда она думала об одиночестве Лоренса. Она чувствовала ответственность за него, ей всегда было трудно уходить отсюда, не приготовив брокколи. Все же она не настолько эгоистична, чтобы держать Лоренса при себе вечно для редких возможностей выпить кофе. Ей было немного обидно, что он не потрудился сообщить ей о появлении в его жизни женщины, хотя, разумеется, это не должно ее касаться. Тем не менее, блуждая по своей старой квартире, она ощущала себя медвежонком, который удивленно спрашивал: «Кто спал в моей постели?», «Кто ел мою кашу?».

После часового сидения в задумчивости Ирина встряхнулась и натянула куртку. Может, невозможность возвращаться в прошлое пойдет ей во благо. Решив до конца придерживаться составленного алиби, она бросилась к шкафу и взяла свои старые лодочки, обнаруженные за рядами вызывающих туфель на шпильках.

Сбежав по лестнице, она толкнула входную дверь, но вместо того, чтобы вздохнуть с облегчением, едва не задохнулась от ужаса.

У тротуара стоял переливающийся «ягуар» Рэмси, а он топтался рядом и курил. Перед глазами, как кадр на фотопленке, встал его образ на пороге ее квартиры в сорок седьмой день рождения. Щелчок затвора фотоаппарата, и вот он стоит у машины, прямой и напряженный, как прислоненный к дверце кий, — за исключением того дня, когда он пригласил ее тем летом на суши, его вид завораживал, но сейчас, пожалуй впервые, та же картинка вызывала желание все бросить и убежать.

— Что ты здесь делаешь? — срывающимся голосом спросила она.

— Смешно. Я хотел спросить тебя о том же. — В его жесте не было привычной грации, лишь резкое движение головой. — Садись.

Ирина отступила назад.

— Я понимаю, как странно все выглядит. Пойми, его там нет. Можешь сам убедиться.

— Когда я не у стола, игры мне не по душе. Он прячется в шкафу или уже смылся?

— Рэмси, прошу тебя! Пойдем наверх! Я покажу тебе, что в квартире никого нет!

— Для одного дня мне достаточно унижений, голубушка, и я не собираюсь скандалить, когда придется ехать по шоссе Квинс. Залезай. — Он бросил окурок на обочину, сел в машину и распахнул дверцу пассажирского сиденья.

Нахмурившись, Ирина подчинилась.

«Ягуар» отъехал от бордюра, Рэмси сосредоточенно смотрел вперед. Сейчас он казался ей мучительно привлекательным — из-под кожаных рукавов показались тонкие запястья, сильные пальцы сжимали руль, ярость сделала черты его лица еще более четкими. Так было всегда, когда между ними возникал конфликт, и она с трудом сдержалась, чтобы не положить ладонь на тугой бугорок, соприкасающийся с внутренней стороной бедер. Нервно косясь в сторону, Ирина думала с горестной обреченностью, что никогда не перестанет хотеть этого мужчину.

Внезапно ее посетила приведшая в замешательство мысль о разводе, как возможном следствии возросшего нежелания понять друг друга во время разговора сейчас, в машине, а потом о случайной встрече по прошествии времени с бывшим мужем в баре. Она совершенно точно знала, что даже после многолетнего отчуждения и разлуки с этим долговязым, болезненно худощавым игроком в снукер, его притворного равнодушия к ее появлению — он бы спокойно курил, перебрасываясь шутками с друзьями, — она не перестала бы мечтать о сексе с ним. Вжавшись в сиденье, Ирина вспоминала одну из самых ярких своих сексуальных фантазий, от которой Жермен Грир пришла бы в ужас: опуститься на колени перед высокой фигурой в черных джинсах и молить, молить позволить ей прикоснуться губами к его мужскому достоинству. Конечно, фантазии о самоунижении, будучи делом обычным, все же не были здоровыми, однако, придя в бар, Ирина жаждала бы именно этого. Она допускала, что в течение долгих лет может не обмениваться с ним открытками, не переписываться по электронной почте и даже не звонить, но, увидев, не сможет сдержаться, чтобы не умолять дать ей возможность еще раз прикоснуться к его пенису, целовать и ласкать его, заставить стать твердым в ее руках. Порой она с тревогой вспоминала предостережения Бетси о том, что сексуальные увлечения скоротечны, но никто не предупредил ее о возможности увязнуть в них, словно приклеиться пальцами к липкой смоле.

— Куда мы едем? — спросила Ирина, с трудом выдержав несколько минут тягостного молчания.

— В Шеффилд, — ответил Рэмси. — Если ты забыла, а ты, кажется, действительно забыла, у меня завтра финал.

— Но я не взяла вещи. — Она посмотрела на лежащий на коленях пакет, соображая, как объяснить, что у нее с собой старые туфли.

— Как поется в песне: «В море случаются вещи и похуже», — горько произнес Рэмси.

— Помнится, несколько лет назад я уже получила по шее за то, что не собрала сумку.

— Борнмут, голубушка. Тогда мы просто не сошлись во мнениях. Я потом покажу тебе, что такое получать по шее.

Ирина закрыла глаза.

— Откуда ты узнал, что я там?

— Следил за тобой.

Она повернулась к нему и посмотрела с возмущением:

— Ты ведь должен быть в Шеффилде. Ты приехал в Лондон для того, чтобы сидеть в засаде у собственного дома, а потом следить за женой? А если бы я пошла в «Сейфуэй»? Ты бы возмущался, что я до сих пор покупаю продукты с желтыми ценниками? Кошмар! Ты настолько мне не доверяешь?

— Похоже, я прав.

— На машине непросто следить за пешеходом. Ты такой ленивый или боялся разоблачения?

— Послушай, я везу тебя в Шеффилд, тебе не придется тащиться на поезде. Это был сюрприз. Просто, когда я подъехал к дому, увидел, что ты выходишь. Мне стало любопытно, куда ты собралась.

— Это не любопытство. Ты параноик.

— Паранойя, милая, — это когда страхи неоправданные. В данном случае это определение не подходит.

— Рэмси, я не встречаюсь с Лоренсом. — Слова были бесполезны, как и туфли, даже не подходившие к ее одежде.

— Если постоянно твердить одно и то же, оно не станет истиной.

— Я сказала всего лишь раз. Больше повторять не буду. — У нее возникло болезненное ощущение, что она действительно только об этом и говорит.

— Ясно. Что же тогда ты делала в той квартире? Пила чай?

Ирина обреченно посмотрела на пакет с туфлями; ей никогда не убедить Рэмси в правоте того, что она придумала для Златовласки. Кроме того, у нее возникло предположение, что это шанс для ее мужа понять ее лучше.

— Понимаешь… я заходила туда время от времени. Когда Лоренса не было дома. Мне нравилось… находиться в квартире. Я сидела в своем старом кресле. Иногда листала газету. Вот и все.

Правдивые объяснения были непонятны Рэмси. Он презрительно проворчал: «Угу», словно она сказала что-то из ряда вон выходящее.

— И зачем тебе это?

Ирина отвернулась и посмотрела в окно.

— Я люблю тебя, но я связана со своей прошлой жизнью. Она течет параллельно независимо от меня. Я не жалею, что ушла от Лоренса, но иногда задаюсь вопросом, что бы было, останься я с ним. У нас с тобой прекрасная жизнь, но ты должен признать, что она… неспокойная. Тебя неделями нет дома, а когда приезжаешь, мы часами ругаемся и много пьем… В той жизни с Лоренсом были вещи, по которым я скучаю. Порядок. Скромность. Спокойствие. Мне нравилось бывать там. Это помогало поддерживать связь с прошлым и оставаться самой собой.

— Должно быть, ты хочешь, чтобы он тебе вставил, тогда ты тоже будешь чувствовать себя самой собой.

Ирина прижала два пальца к его лбу:

— И вот еще один момент, которого мне очень не хватает, Лоренс никогда не говорил мне такие грубые слова, никогда.

— А должен был, не так ли? Когда ты путалась со мной.

— Получается, я шлюха? Потому что влюбилась в тебя?

— Ты не вполне уверена, что счастлива и что не зря ушла от этого Заумного фаната. — Рэмси принялся вымещать свой гнев на оказавшихся рядом водителях, и Ирина очень надеялась, что его мастерство игрока в снукер поможет ему и на дороге. Впрочем, между цветными шарами и двухтонными автомобилями мало общего.

— Послушай, — начала она, — я понимаю, мое объяснение кажется тебе странным, но подумай о завтрашнем финале. Ради того, чтобы сохранить настрой и концентрацию, ты должен выбросить эти мысли из головы.

— Какая ты заботливая. Ради себя самого я не должен обращать внимание на то, что ты встречаешься за моей спиной с другим парнем.

— Я забочусь о тебе, идиот! Разве ты не хочешь выиграть титул, к завоеванию которого шел с семи лет? Зачем тебе сейчас неприятности! Тебе нужна вкусная еда, приятный вечер в обществе жены и хороший сон.

Увы, идеалистический сценарий даже ей самой казался надуманным.

— А твой мужик ничего, — послышался шепот над ухом, едва она уселась на свое место в ложе для гостей, — сегодня в хорошей форме.

Ирина повернулась и увидела перед собой лицо Джека Лэнса.

— Он ведь сможет.

— Преимущество у него минимальное. Ты, полагаю, не думаешь, что парень с номером тридцать два легко справится с таким финалистом. Наша примадонна появилась в последние секунды и даже не потрудилась причесаться. Держит нас всех в напряжении.

— Комната Рэмси расположена далеко, — сухо произнесла Ирина и отвернулась.

— Судя по твоему виду, ночка у него выдалась сложная.

Горячее дыхание Джека обожгло затылок.

— Благодарю за заботу. — Она ненавидела Джека. Он в свою очередь тоже терпеть ее не мог и даже не старался быть любезным. Когда Рэмси выпал из числа шестнадцати лучших игроков, многие маленькие жесты внимания, такие как цветы, шампанское и суши в номер, исчезли без следа, равно как и улыбка с лица менеджера. Теперь, вопреки ожиданиям многих, Рэмси Эктон все же вышел в финал, Джек опять принялся лебезить перед ним, будто вовсе не он дал ему от ворот поворот два года назад. Впрочем, в существовании Джека был смысл, только благодаря ему тело Рэмси сейчас находится у стола, а не лежит поперек матраса в номере гостиницы.

Свет погас. Чтобы распалить публику, сначала представили Ронни О’Салливана: несомненного фаворита, объект зависти и отвращения. Хотя носить галстук-бабочку уже не считалось обязательным, О’Салливан неизменно появлялся именно в нем, как и в белоснежной сорочке и черном жилете, желая, вероятно, навсегда забыть о неблагочестивой юности, отдав предпочтение классическому покрою в одежде. После лечения в шикарных летних лагерях для взрослых он даже пару лет не нападал ни на кого из Всемирной ассоциации бильярда и снукера. Заняв свое место, Ронни обвел зал серьезным взглядом человека, в свои двадцать пять умудренного опытом, и скромно улыбнулся, давая понять зрителям, насколько изменился его характер.

Следом объявили его противника, Рэмси Эктона, который предстал перед публикой также несколько другим человеком. Следует заметить, что известный своей элегантностью и манерами игрок мог значительно измениться лишь в одну сторону: к худшему. Галстук-бабочка съехал набок, вызывая воспоминания о морской болезни, на белой накрахмаленной рубашке помимо идеально отутюженных мест появились еще и заломы. Щетина на лице бросалась в глаза под ярким светом софитов. Прежде чем сесть, Рэмси оглядел толпу зрителей с таким видом, словно удивлялся, что попал на турнир по снукеру, хотя шел в прачечную.

Ирина приложила руку к голове. Прошлым вечером Рэмси заказал бутылку «Реми» в номер и, вопреки ее увещеваниям, еще одну уже перед рассветом. Она содрогалась при мысли, что он будет играть в состоянии похмелья, но ей не пришел в голову еще худший вариант: он не успеет протрезветь.

В среде игроков в снукер много мифов о злоупотреблении спиртным, но в большинстве своем это лишь мифы. Даже Алекс Хиггинс, частенько выступавший пьяным, не выиграл оттого, что не мог четко разглядеть мяч. Истории об умении Урагана играть пьяным стали легендами уже в пересказе, а в то время заставляли зрителей смущенно ежиться. Рэмси никогда не считал правдоподобным утверждение, что выпивка способствует вдохновению, настаивая, что Хиггинс загубил свою карьеру только из-за этого пристрастия.

Ирина не могла понять, почему Рэмси неуверенно потоптался у стола и почему, вместо того чтобы начинать партию, поплелся совещаться с судьей. Еще более странным было заявление судьи: «Партия, Ронни О’Салливан», хотя ни один из игроков не выполнил ни одного удара.

Джек поспешно убежал и, вернувшись, громко зашептал ей на ухо:

— Твой мужик забыл мелок.

— И что? — прошептала она. — Ему никто не мог одолжить?

— Дело не в этом. Это штраф. Один проигранный фрейм. Целый чертов фрейм.

Не дав Ронни забить ни одного красного, Рэмси провел серию. Сделав невероятное усилие, чтобы привести себя в форму, он выполнил сильнейший удар («фол!»), но не смог заставить биток коснуться шара. Трибуны зашумели в негодовании, заставляя вмешаться судью: «Успокойтесь, пожалуйста!» Лежала ли ответственность за состояние Рэмси полностью на его жене? С момента их приезда в Шеффилд Ирина пыталась вбить в его голову, что с ее стороны было бы невероятной глупостью встречаться с мужчиной, которого она сама бросила ради Рэмси. После триатлона плача, криков и борьбы в туалете, когда в дверь постучали вызванные соседями работники отеля, он, кажется, ей поверил, но к тому времени уже наступило утро. На сборы оставалось достаточно времени, но они еще не преодолели весь путь от ссоры к примирению, поэтому опять оказались в кровати — отсюда и вызывающий внешний вид Рэмси. Она надеялась, что секс немного его взбодрит, но сейчас печальный результат могла наблюдать не только она, но и миллионы зрителей канала Би-би-си, которым представлено доказательство того, что полная страсти утренняя схватка окончательно лишила Рэмси сил. Но ведь в этом мире существует особенная вселенная, в которой не случается ошибок, в которой нет места обвинениям — там имеет значение лишь то, что происходит.

А происходящее было ужасно.

Для Ронни О’Салливана исходивший от соперника явственный запах сорокаградусного напитка, вероятно, стал напоминанием о неприятных моментах собственной жизни. Кроме того, невыполненные удары противника, которые тот с легкостью демонстрировал еще в семилетнем возрасте, заставили вспомнить о партиях, им самим проигранных когда-то в раздражении. Может быть, он был в ужасе от возможности увидеть, как в зеркале, себя самого в юности или предположить, каким имеет все шансы стать в пятьдесят. В любом случае чем небрежнее Свист отправлял шары в любые направления, кроме луз, тем тщательнее Ронни расчищал оставленное после этого месиво. Зрелище было вполне себе гастрономическое: неуклюжий владелец ресторана, сидя за накрытым к ужину столом, разбрасывает вокруг себя крошки, а ловкий официант проворно убирает за ним все маленькой щеточкой с совочком.

Знакомые ей по прошлым турнирам фанаты, чьи футболки представляли надпись «Д-А-В-А-Й, Р-Э-М-С-И», разместились в среднем ряду, но после перерыва В, Й, С, И, Э так и не вернулись, а оставшиеся Д-Р-А-М-А выглядели вместе трагично.

Когда первая сессия была проиграна Рэмси всухую восемь — ноль, Ирина поднялась со своего места, но ее остановил Джек.

— Ты уже достаточно на сегодня сделала, дорогуша, теперь позволь мне с ним поговорить.

Она долго ждала, пока, наконец, появился Джек и сообщил, что «их величество» отказывается открывать. Ее попытки достучаться до него также не увенчались успехом, по ту сторону двери слышался лишь звон бьющегося стекла. Ирине ничего не оставалось, как вернуться в их номер в отеле.

Перед началом второй сессии Ирина, ссутулившись, сидела на своем месте, Джек даже не сделал попытки с ней заговорить, что она сочла благословением свыше. Зал сверкал огнями, на лицах зрителей не было и намека на предвкушение захватывающей борьбы между двумя великими мастерами, не было и перешептывания и толкания локтями, как бывает в ожидании стриптиз-шоу.

Рэмси представил и песню, и танец. Поскольку он провел несколько часов запершись в комнате отдыха, волосы его были растрепаны, подбородок по-прежнему покрывала щетина, одежда имела такой вид, будто он мыл ею пол, в целом он походил на Алекса Хиггинса двадцатилетней давности, когда тот зарабатывал свою репутацию.

Ирина видела несколько видеозаписей и понимала, что он копирует самые вопиющие манеры Алекса. Рэмси сидел вытянув и широко раскинув ноги, на лице его при этом волны скуки и раздражения происходящим плавно сменяли друг друга. Каждый удар он выполнял демонстративно и напоказ, словно выступал в «Ути-клубе». Шар четыре-пять раз отскакивал от бортов, и зрелищность такого удара была несомненна, нужный шар падал в лузу, но было ясно, что Рэмси даже не задумывается, какова будет позиция на выходе. Вместо того чтобы постараться скрыть свое состояние, он красовался перед публикой. Демонстративно покачиваясь, проходил от стола к креслу и взахлеб выпивал «Хайленд спрингс», словно это не простая минеральная вода, а бодрящий напиток.

Если в первую сессию Рэмси не мог играть по объективным причинам, то вечером его поведение было просто оскорбительным, Ирина никогда не видела мужа в таком состоянии. Когда преимущество О’Салливана было десять фреймов против нуля, Рэмси проворчал что-то похожее на «Гребаный педик!». Но что бы это ни было, он не мог не получить предупреждение, а следующее замечание за «некорректное поведение» грозило отстранением от игры. О’Салливан завершил великолепную серию из ста тридцати трех очков, Рэмси не только не постучал по краю стола, что в снукере равносильно снятой в знак уважения шляпе, но и делано закатил глаза. О’Салливан ответил жестом бильярдного этикета, который произвел бы впечатление и на Эму Вандербильт, — оставил последний черный шар на сукне после завершения фрейма. Рэмси должен был понять, что не просто отдал сопернику финал, но и потерял душу. Хиггинс бросил вызов спорту из высокомерия; Рэмси же сделал это от ненависти к себе.

Из ребят в черных футболках остались лишь Д и А. После перерыва они решили, что да, действительно они правы, и ушли. Представление окончилось, и Ирина тихонько постучала в дверь комнаты отдыха Рэмси. На этот раз он открыл ей. Он был по-прежнему растрепан, пепельно-серое лицо выглядело мрачным и напряженным. Увлекшись театральным распитием минеральной воды, он точно не проглотил ничего другого.

Рэмси молчал. Он позволил ей обхватить руками его помятый жилет и положил безжизненные плети рук ей на спину. Она провела ладонью по его щеке и сказала, что вернется через минуту; Ирина сообщила ожидавшим за дверью журналистам, что мистер Эктон не здоров и не готов давать послематчевое интервью. Когда она вернулась, Рэмси так и стоял посреди комнаты. Она взяла с дивана и протянула ему пальто, он посмотрел на нее ничего не выражающими глазами и запихнул руки в рукава. По дороге к выходу ей приходилось отталкивать микрофоны, и в каждом ее жесте было нечто зловещее. Рэмси шел рядом, ни словом, ни взглядом не выразив протест, а ведь прикасаться к самому святому — к Дениз — было запрещено даже его жене. Однако, если бы Ирина не убрала кий в футляр и не несла его сейчас, Дениз так и осталась бы валяться на полу.

Увы, на этом все не закончилось. Финал чемпионата мира предполагает тридцать пять партий, разделенных на четыре сессии, проходящие в два дня. В тот вечер Рэмси позволил накормить себя ужином в номере. Он механически подносил вилку ко рту и был похож на могильщика, бросавшего землю в яму. Он не выпил ни глотка алкоголя, но бесчисленное количество стаканов воды. Он по-прежнему молчал. Затем он проспал десять часов, прижав к себе Ирину, как подушку, после чего встал, принял душ, побрился и съел питательный завтрак, вкус которого, кажется, даже не почувствовал. Он облачился в черные брюки, белую рубашку и жемчужного цвета жилет — все было приведено в порядок и недавно доставлено служащими отеля. Галстук повязан ровнее линии горизонта.

В человеке, шедшем к столу этим днем, не было ничего общего с его коллегой Алексом Хиггинсом, на которого он так походил вчера вечером. Он держался солидно и подчеркнуто вежливо. Дело в том, что он играл очень хорошо даже для самого себя и вскоре уже вел со счетом три — ноль.

Однако проблема состояла в том, что в предыдущий день Ронни О’Салливан уже выиграл шестнадцать фреймов и ему требовалось одержать победу лишь еще в двух из оставшихся девятнадцати, чтобы получить титул. Разумеется, теоретически у Рэмси еще оставался шанс стать чемпионом, но он уже отдал сопернику одну партию до перерыва. Даже во время легендарного финала 1985 года «темная лошадка» Денис Тейлор не отставал от непревзойденного Стива Дэвиса более чем на восемь очков.

Когда игроки вышли на вторую половину сессии, Ирина думала о комментариях ведущих Би-би-си: сдержанное восхищение Клайва Эвертона, оскорбленного, должно быть, незначительными достижениями Рэмси Эктона в предыдущий день и стремлением «лезть в бутылку».

Нельзя сказать, что Рэмси был спокоен. Однако движения его были изящными, серии продолжительными. Не случались с ним саморазрушительные приступы дерзости. Каждый удар был выверен, каждый снукер продуманный и жесткий. Рэмси выиграл еще три фрейма подряд. Наконец он предоставил возможность людям, заплатившим деньги, насладиться зрелищной игрой.

Но все же Рэмси пятьдесят. Он уже не в той форме, в какой был когда-то, а ведь он не сверхчеловек. В заключительном фрейме не смог забить желтый и позволил Ронни вернуться в игру. Разумеется, тот завершил партию. Рэмси мягко пожал руку О’Салливану, чуть дольше задержав на нем взгляд, и даже смог улыбнуться, затем произнес такие теплые слова поздравления с первым для Ронни О’Салливана титулом победителя чемпионата мира, что им мог позавидовать любой. Он был настоящим профессионалом, поэтому не продемонстрировал горя перед камерами, но сидевшая неподалеку жена была готова поклясться, что глаза его блестели.

Рэмси Эктон исправил счет, сделав его восемнадцать — шесть, но шанса исправить положение у него уже не было, поскольку не было и четвертой сессии; владельцы билетов на вечернюю игру могли рассчитывать на бесплатные пропуски в следующем году. Результат игры был настолько предсказуем, что Джек Лэнс даже не стал обременять себя необходимостью присутствовать в этот день в зале.

Великолепные новости, полученные Ириной через две недели после возвращения на Виктория-парк-Роуд, пришлись как нельзя кстати. К ее огромному удивлению, ликующий голос руководителя «Снейк хед» в трубке сообщил, что ее «Фрейм и матч» была номинирована на престижную премию Льюиса Кэрролла — международную награду в области детской литературы. Ирина не представляла, как ее скромная работа попала в поле зрения жюри, ведь половина невеликого тиража в две тысячи экземпляров к январю уже была возвращена. Впрочем, такая удача порадовала бы ее больше в обычных обстоятельствах.

Но сложившееся положение дел нельзя было назвать обычным. Рэмси почти перестал есть. Он много спал, даже по нескольку часов днем. Он зарылся в биографии игроков в снукер и прочитывал «Снукер сиин» от корки до корки, правда, постоянно при этом хмурился. Несколько часов в день он проводил у бильярдного стола в подвале, плотно закрыв за собой дверь, не потрудившись даже объяснить жене, что там делает. Так же он вел себя, запираясь в туалете. Когда она однажды рискнула ворваться в комнату под предлогом позвать его к телефону, то увидела лежащим на полу с совершенно ненормальным выражением лица, окруженным бортами стола и шурупами.

— Джек договорился о выставочном матче, если тебе это интересно.

— Я уже выставил себя, верно? — грустно усмехнувшись, пошутил Рэмси.

На ее вопрос, зачем он разобрал половину стола, он пробурчал:

— Шары слишком много раз отскакивают. На таком столе невозможно играть.

Происходящее напомнило ей сцену из фильма «Сияние», где показано, что герой Джека Николсона сотни раз напечатал на машинке фразу «От учебы без игры загрустил наш мальчик Джек».

Таким образом, вместо того, чтобы постоянно бегать вниз по лестнице и стучаться в дверь его логова с мольбой впустить ее, Ирина вернулась к серии черно-белых иллюстраций, которые рисовала рапидографом. Чтобы поздравить себя, она позволила лишь улыбнуться, сидя перед компьютером.

Ирина несколько недель подряд смотрела новости — момент, как всегда, был неудачным — и с трепетом и ужасом внимала тому, что слышала, и злилась на себя за это. Вся жизнь Рэмси прошла под пристальным вниманием публики. Даже заняв второе место в Крусибле, он получил сто пятьдесят тысяч фунтов, а его выступление, к сожалению, постоянно показывали по телевизору.

Тем временем организаторы премии с нетерпением выбирали подходящую дату для проведения ужина, на котором будет награжден победитель. Предполагалось, что будут присутствовать все номинанты, а церемония займет несколько дней в сентябре, таким образом, Ирине с супругом предстояло прилететь в Нью-Йорк и остановиться в гостинице. Она должна была срочно дать ответ, а также сообщить, будет она одна или с мужем. Во время скучного ужина в «Бест оф Индия» в конце мая (коричневый рис с овощами, что составляло их меню почти ежедневно) Ирина решила попытать удачу.

Притворившись, что новость пришла в тот день, она немного испортила впечатление легким налетом фальши в голосе. Она также слишком поспешно добавила, что совсем не надеется на победу — хотя, конечно, должна была и рассчитывала, — просто это может помочь улучшить продажи. Помолчав, Ирина добавила, что премия хоть и считается международной, но родом из Манхэттена; вероятность вручения награды книге о спорте, о котором американцы не имеют представления, весьма незначительна.

Рэмси наклонился через стол и поцеловал ее, затем убежал в соседний магазинчик за шампанским, поскольку в заведении не подавали спиртное, а вернувшись, предложил устроить как-нибудь грандиозный ужин, чтобы как следует отпраздновать. Рэмси согласился с ее доводом о причине, по которой «Фрейм и матч» никогда не получит первый приз, — однажды на Брайтон-Бич он уже столкнулся с отношением американцев к снукеру. Он заверил, что, безусловно, будет сопровождать ее на церемонию награждения в сентябре, но только если время не будет совпадать со «Скотиш оупен». Уже через пару минут они обсуждали, в каких турнирах Рэмси лучше принять участие в следующем году.

Неделя проходила и перетекала в следующую, они много раз ужинали в ресторанах, но ни один из вечеров не считался официальным празднованием ее успеха. Видимо, обещанному не всегда суждено сбыться.

Собираясь на прием в отеле «Пьер» на Пятой авеню, Ирина, разумеется, нервничала, хотя размеры ее беспокойства казались несколько раздутыми. Она снова и снова убеждала себя, что ей вполне достаточно быть номинированной на премию, но все же в душе сожалела, что «Фрейм и матч» никогда не получить награды Льюиса Кэрролла. Радоваться и веселиться по поводу торжества другого человека было тяжелым испытанием, но коротким и вполне переносимым. К тому же ее раздражение, вызванное борьбой с непослушными волосами, не имело никакого отношения к злости от невозможности победить.

По счастливой случайности или нет, но в эти же дни в Нью-Йорке был и Лоренс Трейнер, принимавший участие в скучной конференции под названием «Глобализация гражданского общества». Он давно был ее самым ярым сторонником и за те четыре года, что прошли с момента их расставания, изменил статус с брошенного любовника на верного товарища. Он был так искренне рад за нее, когда она отправила ему по электронной почте письмо с сообщением о том, что премия вручается в мае в Нью-Йорке (Рэмси провел все лето дома, и это помешало их встречам в кафе недалеко от «Блю скай»). Кроме того, это ведь ее праздник, и ее право решать. Ирина пригласила Лоренса на вечер, и он согласился.

Возможно, Ирина не волновалась бы по поводу принятого решения, сообщи она Рэмси заблаговременно, что Лоренс приглашен, или хотя бы сделай вид, что советуется с ним по этому вопросу, прежде чем принять решение. Увы, и нет. Каждый раз, когда в августе она находила в себе силы заговорить с Рэмси о своем «товарище», у него начинал болеть живот — надо заметить, что не так сильно, как болит сейчас у нее, — церемония должна начаться через полчаса, и Рэмси ждет в этот вечер большой сюрприз.

Впрочем, не один, так как на премию номинирована также работа бывшей жены Рэмси.

— Весьма откровенное платье, голубушка, — сказал Рэмси, стоя за ее спиной, пока она довольно оглядывала себя в зеркало. — Слава богу, хоть оно прикрывает твою попку.

— Будешь язвить — завяжу юбку на талии.

Рэмси просунул руку в ее декольте.

— И сверху ничего не наденешь?

— Непременно. — Она критически оглядела подводку на веках, рука у нее так тряслась, что теперь она похожа на Бориса Карлоффа. — Я именно для того потратила на это платье две сотни фунтов, чтобы потом накинуть сверху какую-нибудь тряпку.

— Если ты спустишься вниз полуголой, то все мужики будут думать только о том, как бы тебя трахнуть.

— Мне казалось, тебе нравится, когда я выгляжу сексуально. — Бог мой, неужели в этой жизни ничего не меняется. Сейчас он так напоминал ей Лоренса.

— Нравишься, очень, — но лучше запертой в шкафу на замок.

Ирина повернулась:

— Ого! — Она привыкла к безупречному образу Рэмси во время турниров, но в смокинге видела его редко. — Вот кого надо запереть в шкафу.

Потребуется еще немало комплиментов, чтобы успокоить ее мужа. За все время их проживания в гостиницах номер впервые был зарегистрирован на его жену. Рэмси ощетинился, когда портье обратился к нему «мистер Макговерн», его появление вчера в аэропорту осталось незамеченным, и это тоже раздражало и обижало. Открыв паспорт Рэмси Эктона, таможенник не вскинул брови, а его «Добро пожаловать в Соединенные Штаты» было произнесено так, как он сказал бы это любому другому человеку из очереди.

— Если ты не перестанешь ходить туда-сюда, нас оштрафуют за кучу вмятин на ковре, — усмехнулась Ирина. — Нервничаешь перед встречей с Джуд?

— Я бы не сказал. Хотя уверен, увидев тебя в этом платье, она станет ревновать.

— С какой стати? Она сама с тобой развелась.

— Женщины обычно не любят, когда кому-то нравится то, что они выбросили. Вот, например, если тебе понравится что-то из вещей, которые она приготовила выбросить, она немедленно выхватит вещицу у тебя из рук: «Ой, отдай! Она мне очень нужна!»

— Я беспокоюсь, что Джуд может решить, что мы встречались еще до вашего развода.

— И что? — Рэмси сцепил руки за спиной. — Пусть думает.

Ирина была настолько озабочена появлением Лоренса, что почти забыла о Джуд, хотя их дороги не пересекались с момента разрыва отношений пять лет назад. Поскольку они с Рэмси пользовались гостиничным лифтом, встреча была неизбежна. Большинство людей чувствовали бы себя неловко в подобной ситуации и постарались бы скорее ретироваться — поздравили бы с номинацией на премию, даже мельком не вспомнив о прошлом, когда они состояли в браке, который треснул по швам. Ирина всегда неловко чувствовала себя в обществе, сейчас же она переживала, что несдержанность могла бы подтолкнуть Рэмси к вспышкам ревности, желанию напиться и устроить скандал — многие женщины пожелали бы воспользоваться случаем и очернить Ирину в его глазах.

Взяв Рэмси под руку, Ирина вошла в зал и сразу же увидела Джуд у дальнего стола с напитками — хотя в восточном платье цвета слоновой кости в пол ее легко можно было принять за шатер. Джуд резко повернулась в их сторону, и, прежде чем смогла взять себя в руки, на лице на несколько секунд появилось выражение веселого удивления. Как Лоуренс Аравийский, бросившийся штурмовать Акабу, Джуд, раскинув руки на манер дервишей, понеслась им навстречу. Больше всего Ирина боялась, что сейчас не сможет скрыть охватившего ее ужаса.

— Дорогая! — Джуд заключила бывшую подругу в блестящий синтетический плен. — Выглядишь божественно!

Ирина пробормотала: «Ты тоже», но ее слова никто, кажется, не расслышал. Мгновенно стало ясно, что свободному наряду предназначалось скрывать располневшую фигуру Джуд. Однако ее истерически восторженный настрой остался прежним, как и разочарование в жизненном везении, которое, как комар, улетало от нее, прежде чем удавалось его поймать.

— О, Рэмси. Милый мой человек! — Джуд, словно благословляя, коснулась губами его лба.

— Джуд, — кивнул Рэмси с таким видом, словно сказал все, что хотел и должен был сказать.

На заднем плане показалась высокая квадратная фигура. По одному взгляду на мужчину становилось ясно, что он не задумывается о том впечатлении, которое производит на людей, что, как правило, соотносится с большими деньгами.

— Дункан Уиндервуд, — представила Джуд и добавила что-то похожее на «завладевший моими чувствами».

— Страшно рад с вами познакомиться, — произнес мужчина со знакомым акцентом. Использование стандартных фраз заставляет чувствовать не заинтересованность говорящего, а лишь дает возможность оценить уровень его воспитания. Ирине он сразу не понравился, и она была уверена, что мужчине это небезразлично.

Будучи британцем, Дункан оказался единственным человеком в зале, сразу узнавшим Рэмси Эктона, однако общение с ее мужем было кратким и несколько формальным.

— Какое странное совпадение, — произнесла Ирина. — Я имею в виду премию Льюиса Кэрролла.

— Ерунда! Честно говоря, это вовсе не совпадение! — воскликнула Джуд и весело рассмеялась. — Талант не утаишь, ты так не думаешь? — Казалось, она забыла, как называла работы Ирины «примитивными» и «безжизненными».

— Моей книге не суждено победить, — продолжала Ирина. — Боюсь, описываемый род занятий не будет понятен читателю. — Когда Рэмси слегка повернулся в ее сторону, она поспешила добавить: — Я хотела сказать, американскому читателю.

— Честно говоря, твои иллюстрации к истории о снукере кажутся мне слишком веселыми, — сказала Джуд. — Разве ты не считаешь, что эта игра страшно нудная?

— Так случилось — мне она очень интересна, — после паузы произнесла Ирина.

— Полагаю, у тебя не было выбора!

— Насколько я помню, выбор был у тебя, — грубо вмешался в их разговор Рэмси, — и ты использовала любую возможность наговорить гадостей о моей профессии.

— Полагаю, Рэмси хотел сказать, что нам всем пора выпить, — поспешила добавить Ирина.

Вооружившись бокалом вина, ставшим ярким пятном на парусиновом фоне, Джуд опять обратилась к Ирине:

— Я была просто шокирована, когда прочитала, что вы поженились!

— Это и для нас стало сюрпризом, — подхватила Ирина. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против.

— «Против»! Честно говоря, думаю, в былые времена нам стоило сразу поменяться местами, это спасло бы всех от множества проблем!

Речевой тик Джуд начинал раздражать, честно говоря, это было похоже на распространение генитального герпеса в среде британской буржуазии. Заразная, как чума, она с той же скоростью инфицирует всю молодежь — понимаете, о чем я? — глядя на которую возникает ощущение, что они постепенно теряют возможность говорить по-английски, и если в их речи не будет этого утверждения о честности, то можно решить, что они непременно лгут.

— Рэмси, старый пес, — продолжала Джуд, — а я-то волновалась, что пропустила сообщение в «Гардиан» о большом и веселом празднике. Конечно, ты не выглядишь старше сорока девяти, но, если не ошибаюсь, в прошлом году тебе стукнуло пятьдесят? Я представляла, что увижу тебя на фотографиях в отеле «Савой» в окружении светского общества.

— Мы не устраивали ничего шумного, — сдержанно ответил Рэмси, а Ирина вспомнила, как прошлым летом, приняв за чистую монету его высказывание о нежелании «устраивать шумиху», приготовила домашний ужин с суши, как сделала когда-то в 1995-м. Его глаза сверкали в пламени свечей, видимо, она никогда не умела верно истолковывать его намеки, за исключением сексуальных фантазий.

Зал постепенно заполнялся людьми, и организаторы мероприятия разбили две беседующие пары, чтобы представить номинанток директору фонда, журналистам и членам жюри. Взгляды судей казались ей извиняющимися («Простите, но мы голосовали не за вас»), однако они произнесли все полагающиеся слова похвалы в адрес ее книги, отметили впечатляющую яркость цветовой гаммы, свежесть материала…

Лишенная за все время своей карьеры возможности слышать восторженные отзывы, Ирина словно не слышала их и сейчас. Комплименты — это бесполезные калории и в этом похожи на попкорн.

Ирина объяснила, что яркий красный, лимонный желтый и густой зеленый — цвета шаров в снукере.

— На самом деле, — добавила она, — снукер приобрел бешеную популярность в Британии лишь с появлением цветного телевидения. Би-би-си делала ставку на зрелищные передачи. Так появился кубок «Пот блэк», игроки стали национальными героями, а игра, появившаяся случайно, как любительская, превратилась в увлекательный спорт с высокими ставками и международными турнирами.

Джуд смотрела на нее с жалостью.

— О, бедная моя, сколько же ты наслушалась сплетен.

— Рэмси, — Ирина подтолкнула мужа вперед, — каждый год принимает участие в «Пот блэк»! — Она уже потом поняла, что напрасно это сделала. Ему не довелось услышать ничего лучше, как: «А, так вы играете в снукер!» Рэмси же в свою очередь смог лишь пробормотать: «Да». Повисла тишина.

В самый разгар беседы в зале появился Лоренс. Такого же успеха Ирина могла добиться, пригласив боевика с западного берега реки Иордан или Маску Красной смерти. Однако стоило ей взглянуть в карие глаза Лоренса, как по телу разлилось тепло, от которого она забывала обо всем, в том числе о необходимости проанализировать размеры своей ошибки.

Серо-голубые глаза Рэмси по цвету напоминали океан, такие же глубокие, как его бескрайние воды, они странным образом иногда словно покрывались льдом. Несмотря на презрительные фразы, часто слетавшие с уст Лоренса, его амбровые глаза выражали ограниченную палитру эмоций: нежность, благодарность, боль, мольбу. Когда они жили вместе, она не раз критиковала его манеру одеваться, теперь же воспоминания о коричневых брюках-докерсах и клетчатых рубашках вызывали улыбку. Поразительно, но все, что раньше раздражало ее в нем, сейчас казалось милым. Ей нравилась его принципиальная сдержанность, сочетающаяся с самоуверенностью Эксперта. Ей нравилась его походка непритязательного человека. Ей нравилось, что в любой ситуации на него можно было положиться, он всегда был готов поддержать; Лоренса можно было бросить в водоем любой социальной среды, и он бы выплыл. Она любила его жесткость и дисциплинированность, являвшуюся всего лишь прикрытием страсти к обжорству, лености и несдержанности, которые, несомненно, проявятся в нем, если он сойдет с прямого и верного пути. Она ценила то, что Лоренс Трейнер по-настоящему мог «радоваться» за другого человека, как он открыто выражал, что счастлив за нее. В то время как она давно потеряла желание сорвать с него одежду, лицо все еще привлекало ее. Она любила его резко очерченное, всегда тревожное, красивое лицо.

Было неясно, что оскорбило Рэмси больше: сам факт приглашения Лоренса или выражение ее лица при его появлении в зале. Когда она посмотрела на Рэмси, его глаза уже стали ледяными.

Лоренс несмело поцеловал ее в щеку:

— Поздравляю!

— Спасибо, — сказала Ирина.

Рэмси положил левую руку ей на плечо, крепко прижал к себе и принялся тереть ладонью ее предплечье.

— Рэмси, — спохватилась Ирина, — Лоренс случайно оказался в городе, и я пригласила его прийти.

— Случайно оказался в городе. Разве это не везение?

— Привет, Рэмси! — Лоренс энергично пожал свободную руку ее мужа. — Без обид. Я действительно рад тебя видеть.

— Заумный фанат, — произнес Рэмси. Это выражение виделось ей едким пятном, символом нежелания обратиться к человеку по имени; Лоренсу же казалось, что рукопожатие возобновляет прежнюю связь и выражает им задуманное. Однако Рэмси не желал старой привязанности к Лоренсу. И еще меньше он хотел признавать, что Лоренс все же хороший человек.

— Да, поздравляю с выходом в финал в этом году в Шеффилде! — сказал Лоренс. — Это что получается, уже восьмой?

— Тебе лучше знать. — Рэмси с трудом произносил слова, он был в такой ярости, что вообще не желал говорить. — Ты же ученый.

Его движения вверх-вниз по ее руке стали раздражать Ирину.

— Лоренс, позволь пригласить тебя выпить бокал вина. — Она сделала шаг и разрушила крепкое сцепление. В научной фантастике при столкновении двух вселенных часто нарушается молекулярная целостность всего мира. Теперь она понимала почему.

— Послушай, — начал Лоренс, когда они подошли к стойке бара. Когда двое мужчин оказались на расстоянии двадцати футов, атомные частицы в комнате уравновесились. — Я посмотрел, каковы твои рейтинги на «Барнс энд Ноубл». Ты ведь бесспорный кандидат на победу! Все остальные пролетают! Я имею в виду ту дрянь, что написала Джуд, — теперь, когда я ее увидел, понимаю, что дело действительно дрянь. Прочитав название, чуть от смеха не лопнул!

В книге «Детский размер» коренастая, плотная девочка влюбляется в одноклассника и ради того, чтобы привлечь его внимание, сидит на всевозможных диетах. Все время голодная, она из веселой становится раздражительной. Вскоре оказывается, что предмет ее обожания тоже ей симпатизировал, но лишь до тех пор, пока она не стала вредной. Маленькая девочка понимает, что нужно питаться разумно и любить свое тело, даже если она никогда не будет худой, — счастливый конец.

— Знаешь, кажется, Рэмси не в восторге от моего появления, — сказал наконец Лоренс. — Пожалуй, я быстро выпью что-нибудь и уйду. Не хочу портить тебе настроение. Это же твой день.

— Давай говорить по-русски, ладно? — попросила Ирина и продолжала вполголоса уже по-русски: — Да, это мой день, а это значит, что я имею право пригласить тебя, если хочу здесь видеть. Ты должен быть здесь. Ты поддерживал меня и помогал в работе над иллюстрациями много трудных для меня лет. Прошу тебя, не уходи. Пожалуйста.

— Хорошо, я останусь, если ты так хочешь, — успокоил ее Лоренс. — Но почему он так обижается, ведь столько времени прошло? — Он на удивление свободно говорил по-русски.

— Может быть, потому, что он видит, что я еще тебя люблю.

Смутившись, Лоренс перешел на английский:

— Ты любишь меня лишь в определенном смысле. Может, тебе сказать ему, что я женюсь, ему станет легче.

Ирина вскинула голову:

— Но ведь это ложь.

— Нет, — спокойно ответил Лоренс.

Она посмотрела на мыски и опять подняла глаза.

— Поздравляю. Полагаю, это хорошая новость. — Она не должна была говорить «полагаю», но не смогла сдержаться.

— Да, на самом деле, — пылко продолжал он. — Очень хорошая. Надеюсь, ты не будешь расстраиваться, что мы с тобой так никогда и не… что мы так и не поженились. Может, нам и не надо было, но на этот раз я уверен, что все делаю правильно.

— Лоренс Трейнер! — Рядом появилось платье-палатка. — Какая пара, все как в былые времена! Прежняя четверка в сборе, просто роли немного изменились.

— Привет, Джуд, — нервно произнес Лоренс. Он всегда терпеть не мог Джуд Хартфорд.

Джуд представила ему Дункана, и тот в свою очередь произнес заученную фразу о том, как он рад видеть очередного человека, на которого ему абсолютно наплевать. Лоренс в свою очередь не упустил случая вставить в ответ:

— Очень, очень рад познакомиться с вами, дружище, — старательно имитируя его акцент.

Впервые с начала приема что-то мелькнуло в этих мутных глазах, кажется, Дункан проснулся.

— Издевается, да? — произнес Дункан.

— Вы все правильно поняли, — сухо парировал Лоренс и отвернулся.

— Обожаю тебя, — прошептала Ирина.

— Разумеется, — весело усмехнулся Лоренс. — А почему бы и нет? Меня можно обожать.

Тугие нити в его душе ослабли — ему уже не было больно ее видеть. Ирина поняла, что он наконец отпустил ее.

Ужин проходил в соседнем зале, участники и гости сидели за большим круглым столом. По счастливой случайности место Ирины было между Рэмси и Дунканом. Лоренс же, согласно карточке, устроился за соседним столом, и Ирина краем глаза следила за ним, отмечая, с какой готовностью он завел разговор с соседями. Несомненно, о политике — Непал, Чечня, тем предостаточно. Забавно, но раньше ее раздражала его манера общаться с людьми, теперь же она была ею очарована.

Ирина задала Дункану вопрос о роде его занятий, и он ответил, что попробовал себя в инвестициях, что, видимо, следовало понимать, что он и его величество королева поделили между собой Англию.

— Не могу сказать, что меня очень интересуют финансы, — отметила Ирина, на что Дункан снисходительно заметил:

— Это заставляет мир вращаться, дорогая.

— Но это не мое, — выпалила Ирина. От разговора двоих людей, покровительственно поглядывающих друг на друга, неизменно веет холодом, поэтому Ирина, имевшая большой опыт в умении избежать нежелательного разговора, поспешила сказать, что жизнь слишком коротка.

Однако Рэмси недалеко продвинулся по пути спасения. Его манера держаться напоминала о каменном изваянии. Бокал его был постоянно пуст, Ирина пожалела, что внимательный официант наполняет его с такой поспешностью. Она была замужем за человеком, ненавидящим светские беседы, он чувствовал себя не в своей тарелке в любом обществе, кроме игроков в снукер, но в этот вечер устроенное Рэмси шоу в стиле выброшенной на берег рыбы нарушало даже минимальные нормы приличий, на соблюдении которых она настаивала. Впрочем, и до совершения ею Великого греха, открывшегося с появлением одного мужчины, он вел себя так, что у окружающих могло возникнуть впечатление, что они общаются с комнатным растением.

— Ненавижу, когда подают закуски, плавающие в майонезе. — Рэмси покосился на нее с недоверием.

— Террин из лосося совсем неплох, если убрать излишки соуса.

Официант унес тарелку Рэмси, к блюду он так и не прикоснулся.

Когда он даже не попробовал горячее, она посмотрела на него с подозрением.

— Тебе не кажется, что стыдно совсем ничего не съесть? — прошептала Ирина.

— Это тебе за меня стыдно?

Разумеется, она не могла не задать вопрос, который непременно испортит ей вечер.

— Что случилось?

— Ты меня унизила.

К счастью, остальные присутствующие оживленно беседовали, разбившись на пары, и небольшая размолвка могла остаться незамеченной.

— Я полагала, ты будешь гордиться, что твоя жена номинирована на престижную премию. Жаль, что я ошиблась.

— Ой, ты ошиблась, да. Ты на это и рассчитывала.

Чуть приподняв бровь, официант унес тарелку Рэмси, второй в это время наполнил его бокал.

— Следует ли понимать, что эта голодовка как-то связана с появлением Лоренса?

— А ты как думаешь?

Когда официанты принялись убирать со стола, Ирина случайно поймала взгляд Джуд. В мечтах о сегодняшнем вечере Ирина надеялась продемонстрировать, как идеально они с Рэмси подходят друг другу, как безмерно любят друг друга. Подразумевалось, что Рэмси Эктон наконец-то нашел подходящую ему женщину: он весел, галантен и находится в прекрасной физической форме. В этом смысле, только в этом, и никаком другом, Ирина хотела заставить Джуд ей завидовать. Но сейчас в ее глазах читалась жалость и сочувствие. Сегодня перед ней был не изменившийся Рэмси, успешный и уверенный, пусть и поздно, но познавший счастье, — перед ней сидел Рэмси, которого она отлично знала. Лицо Джуд приобрело то восторженно-счастливое выражение, будто в карточной игре ей удалось вовремя сбросить даму пик.

Церемония шла своим чередом. Поднявшись на трибуну, директор фонда Льюиса Кэрролла поочередно представлял авторов, кратко передавая их биографии. Когда о книге Ирины было все сказано, Рэмси с прежней яростью продолжил: «очень плохо», что она пригласила на ужин своего «ботаника», но хуже всего, что она продемонстрировала «все недостатки их брака» перед его бывшей женой. Склонившись к ее уху, Рэмси загородил ей представленные на экране иллюстрации из «Фрейм и матч».

— Лоренс всегда был движущей силой моей карьеры, — произнесла Ирина, понимая всю тщетность желания скрыть их ссору. — Вполне естественно, что он здесь.

— Естественно, — проворчал Рэмси, — приглашать на подобные мероприятия только мужа, и точка. А как он с ходу заговорил со мной о финале?

— Он ничего плохого и в мыслях не имел, просто поздравил тебя с тем, что ты смог дойти до самого финала!

Когда директор попросил вынести конверт, Рэмси забубнил ей в ухо громким шепотом:

— Он утер мне нос, а потом еще и пялился на твою задницу, а ты при этом вся…

— Прекрати! — Она старалась сдерживать Рэмси в течение последнего часа, но пытаться его успокоить все равно что заткнуть пальцем прорвавшуюся дамбу. Ирина не выдержала и заплакала.

— Я видел твое лицо, — не смущаясь ни на секунду, продолжал Рэмси. — Такое довольное, светящееся. Пыталась скрыть секреты русским. Ты еще любишь его! Ты еще любишь этого Заумного фаната, а наш брак лишь насмешка!

Публика взорвалась аплодисментами, переходящими в овацию. Ирина вытерла глаза и встала, потянув за собой Рэмси, хотя имя победителя она так и не расслышала. Ей было стыдно за себя, но она с удовлетворением поняла, что это не Джуд, поскольку та стояла и аплодировала вместе с остальными. Сама она с трудом шевелила руками. Ей казалось, что она не сможет радоваться за соперника, но сейчас была искренне рада, что этот кошмар подходит к концу. Овация странным образом затянулась. Ирина огляделась и поняла, что и остальные кандидаты не покидали своих мест. Наконец аплодисменты прекратились, и несколько пожилых гостей сели, остальные же остались стоять. «Ну и пусть», — подумала Ирина и опустилась в кресло.

— Миссис Макговерн, — произнес с трибуны директор, и по залу пробежал легкий смех, — мы уже поняли, что никто не уполномочен получить за вас премию.

Ирина вспыхнула, по телу от макушки до пят пробежала дрожь. Она в панике озиралась по сторонам, чтобы убедиться, что она все правильно поняла. Присутствующие улыбались ей и кивали. Она неуверенно прошла к сцене и поднялась по лестнице. Ей на шею надели сверкающий золотом огромный диск.

— С-спасибо, — произнесла Ирина, наклонившись слишком близко к микрофону, отчего тот загудел.

В голове образовалась пустота. Сейчас она хотела поблагодарить лишь одного человека, поддерживавшего ее все эти годы без надежды на какой-либо приз. Человека, заставлявшего ее верить в свой талант, который после трудного рабочего дня заходил в ее студию, чтобы похвалить рисунки. Среди всей этой толпы был лишь один человек, которого ей не стоило благодарить, если она желала себе добра. Но она совершенно точно не будет благодарить вместо него другого человека, который только что в одиночку едва все не испортил, вследствие чего сам лишил себя возможности услышать теплые слова.

Лоренс держался поодаль от толпы людей, набросившихся на нее с поздравлениями. Когда очередь наконец дошла и до него, он собрался лишь пожать ей руку, как и все прочие, но этого Ирина допустить не могла и крепко прижала его к себе. Она надеялась, что ее покрасневшие глаза можно объяснить слезами радости, но Лоренс пристально посмотрел ей в лицо; прожитые вместе десять лет не прошли даром. Рэмси стоял рядом с ней в позе прислоненного к стулу зонтика. Лоренс, конечно, не схватил его за лацканы, но весь вид его выражал желание это сделать.

— Если ты будешь плохо с ней обращаться, — процедил Лоренс сквозь зубы, — я дух из тебя вышибу. — Коснувшись губами виска Ирины, он вышел из зала.

Сцена в духе рыцарских романов будет дорого ей стоить.

— Ты пьян, — сказала Ирина, когда они вошли в лифт. — Не будем обсуждать это сегодня.

— И когда моя принцесса соизволит возобновить наш разговор?

— Если мы и должны вернуться к этой теме, то сделаем это не раньше возвращения в Лондон. До этих пор, что бы ты ни говорил, я не скажу тебе ни слова.

Ирина осталась верна своему обещанию. Она стойко выдержала несколько попыток Рэмси вывести ее на разговор, и в номере раздавались лишь скрип зубной нити и скрежет зубной же щетки. Затем она стянула с себя платье и чулки и легла в постель. Когда она потянулась, чтобы выключить свет, Рэмси жалобно спросил:

— Даже не пожелаешь мне спокойной ночи, голубушка?

Ответом ему был щелчок выключателя. Как правило, до полного выяснения всех наболевших вопросов сон не шел к ней, но сегодня она провалилась в него, словно упала с высоты небоскреба на тротуар.

На следующий день, в понедельник, Ирина договорилась встретиться с сестрой в кафе, поэтому ушла из номера, когда Рэмси еще спал и не имел возможности подумать о том, сколько бутылок вина было выпито за ужином с ростбифом.

Встреча вдвоем должна была стать компенсацией за то, что не только ее мать, но и Татьяна не явилась на ужин, ведь, как объяснила сестра, это могло быть расценено Раисой как принятие стороны старшей дочери.

К моменту их встречи в «Старбаксе» на Бродвее Ирина не раз поблагодарила судьбу, что та воспротивилась присутствию Татьяны на вчерашнем мероприятии. Сестра была ненадежным союзником и непременно бы рассказала о пьяной выходке Рэмси матери, а это бы еще раз подтвердило правоту составленного ей мнения о муже.

— Выглядишь не очень, — констатировала Татьяна после обычных медвежьих объятий. — Ты ведь победила, как я прочитала сегодня утром в «Таймс».

— Ну, как говорится, победа еще не все. — Ей необходимо подавить желание выговориться; сплетни неминуемо долетят до Брайтон-Бич. — Знаешь, когда получаешь все, о чем мечтала, ощущаешь себя подавленной.

— Разве ты не была бы более подавленной, если бы проиграла?

— Хм… возможно. Капучино? И кексы. Умираю от голода.

Когда Татьяна отправилась за пропитанием, Ирина задумалась о том, что единственным человеком, с которым она бы хотела сейчас поговорить, был Лоренс; для нее оказалось пыткой осознавать, что он в данный момент где-то рядом в городе.

— Хочешь посплетничать? — весело сказала она, когда сестра вернулась. — Лоренс женится.

— Не может быть! На ком?

Ирина нахмурилась:

— Черт. Я забыла спросить.

— Не такая уж и классная сплетня, сестренка. Ну и какие у тебя чувства?

Ирина сделала глубокий вдох.

— Рада за него. Очень рада.

— Уверена? Радостной ты не выглядишь.

— Ну… в этом есть и грустная сторона, — осторожно начала Ирина. Ее желание избежать темы превратит их встречу в фарс. — Теперь между нами все действительно кончено. Эпоха завершилась. Как бы то ни было, она была счастливой.

— Как ты узнала?

— Лоренс присутствовал вчера на вручении премии. Он был в Нью-Йорке, и я его пригласила.

— Представляю, как это выглядело.

— Ничего подобного, — с жаром запротестовала Ирина. — Рэмси адекватный человек, кроме того, мы все взрослые люди. Рэмси даже был рад видеть Лоренса, был благодарен мне, что я его позвала. Они всегда симпатизировали друг другу, болтали о снукере, как в старые времена.

— А как дела у вас с Рэмси?

— Прекрасно, — спокойно ответила Ирина — если уж она начала врать, надо делать это изящно. — Он был на седьмом небе, когда я вчера получила премию. Пел мне дифирамбы перед окружающими. Я даже смутилась. Пришлось сказать ему, что это немного déclassé — хвастаться собственной супругой, но он был так счастлив, что меня не слушал. Обещал, когда вернемся, устроить грандиозный пир.

Он так и сделал, в некотором смысле.

Когда они поднялись, чтобы уходить, разумеется поговорив о Дмитрии, Раисе и детях, Татьяна внимательно посмотрела на сестру:

— И все же я не понимаю. Ты любишь и любима, получила престижную премию, а выглядишь так, словно лежишь на смертном одре. Что у тебя с глазами?

— Это все из-за макияжа. Я вчера сделала подводку и забыла смыть перед сном. Поэтому остались круги под глазами.

— Надо было попробовать молочком!

— Обязательно все сделаю, — пробормотала Ирина, уверенная, что эти круги не удалит никакое молочко.

Когда Ирина вернулась в их номер в отеле «Пьер», Рэмси уже принял душ и упаковал вещи. Кажется, он смирился с ее условием, поэтому говорил не больше, чем она, — то есть молчал. Стоило их взглядам встретиться, как его глаза вспыхивали от гнева. Ирина совершенно не ощущала к нему влечения. Она принялась готовиться к отъезду, сжав челюсти так, что заболела голова. В такси по дороге в аэропорт Кеннеди, при прохождении регистрации в терминале и на борту самолета «Боинг-747» они, следуя новому протоколу, разговаривали только по необходимости с водителем, служащими и бортпроводниками, но друг другу не сказали ни слова. Садясь в десять часов утра по местному времени в «ягуар», оставленный в Хитроу, оба уже настолько смирились с молчанием, что немота стала казаться вполне естественной.

Просьба Ирины остановиться, чтобы купить молоко, еще раз это подтвердила.

Она закрыла за собой дверь дома на Виктория-парк-Роуд, чтобы не открывать ее еще два дня.

— Я все еще жду извинений, — объявила она, стоя в холле спиной к двери.

Рэмси швырнул сумки на пол с высоты своего роста с большим усилием, чем требовалось.

— Скорее ты поседеешь, чем дождешься. Кстати, я тоже хотел бы их услышать.

— Услышишь, когда в аду похолодает. — Она прошла в кухню, чтобы поставить молоко в холодильник. — Или когда свинки научатся летать.

Подобная перепалка могла превратиться в марафон, поскольку уже отошла от традиционной формы. Обычно Рэмси обвинял; Ирина защищалась; Рэмси обвинял. Однообразие внушало надежду, что даже Рэмси это когда-нибудь надоест.

На этот раз, отступив от правил, Ирина сама выступила с инициативой и дала первый залп.

— Кем ты себя возомнил? — Она подбоченилась и взяла самую низкую ноту в диапазоне, хотя голос у нее всегда был чуть хриплый. Когда Рэмси возник в дверном проеме во всю высоту своего роста в шесть футов и три дюйма, она порадовалась тому, что выглядела на два дюйма выше благодаря высоким каблукам. — Я часами выслушивала твое нытье о том, что ты не получил должного признания, что никто не ценит твой стиль «атакующей игры», а ведь его переняли все молодые спортсмены. О том, как несправедливо мало денег ты зарабатывал в молодые годы, когда призовые были копеечными, а сейчас зеленые юнцы не уходят меньше чем с сотней тысяч, просто выйдя в полуфинал. Как ужасно, что за все эти годы «Снукер сиин» ни разу не напечатал твою биографию. Я таскалась за тобой с турнира на турнир — а ты помнишь только то, что я пропустила несколько матчей. Мы хоть раз во время ужина говорили о том, какие чувства я испытываю? Нет! Я как лошадь работала, чтобы создать книгу, я получила за нее гроши, тиражи были мизерными, продажи еще хуже. Но ты хоть раз слышал, чтобы я плакалась, как ужасно, что меня не оценили? Разве я ныла, что вынуждена работать всю жизнь и прозябать в неизвестности? Ни разу! И вот, когда впервые в моей жизни происходит что-то хорошее, когда в меня поверили, надо мной взошло солнце, я прошу тебя пойти и разделить со мной радость, ты портишь мне весь вечер! Яд так и капает с твоего языка мне в ухо, ты ничего не ешь, зато сколько пьешь! Ты не можешь замолчать, даже когда объявляют имя победителя, и только из-за тебя я была вся в слезах в тот момент, когда должна была ликовать от счастья! Это был акт вандализма! Пользуешься силовым преимуществом: «Не переживай, сука, какой бы ты популярной ни стала, я всегда смогу превратить твою жизнь в ад!». Тебе не было дела до того, что я номинирована на премию, что победила! Все, что тебя волновало, — почему там был Лоренс, который имел полное право быть там и которого я имела полное право пригласить! А если тебя это и оскорбило, милый, скажу честно, мне плевать! Тот воскресный вечер был организован не для тебя. Там никто тебя не знал. А ведь все должно быть посвящено только тебе, устроено в твою честь, нарцисс проклятый! А получилось так, что воскресный вечер был днем моего торжества.

Выражаясь языком снукера, это была зрелищная победная серия, но, к сожалению, надо еще доказать свое мастерство на чемпионате мира, а она выиграла всего один фрейм. Как и в Шеффилде, этот матч растянулся на два вечера и две ночи, а у Ирины не было навыка так долго мастерски забивать красные. Не стоит забывать, что Рэмси был настоящим профессионалом в этой игре, умел сохранять хладнокровие, в то время как его соперник, выполнивший безупречно серию ударов, все же допустил промах, позволивший мастеру вернуться в игру. Когда Ирина решила перевести дыхание у холодильника, Рэмси взял кий.

— Все правильно, — сказал он. — Но почему, когда над твоей головой светит солнце, я обязательно должен быть в тени? Ты совершенно не обращала на меня внимания! А я, между прочим, на всех турнирах, которые моя жена соизволила посетить, со всеми тебя знакомил, приносил тебе выпить, обнимал, разве не так? Я никогда не отталкивал тебя: «Не прикасайся ко мне, животное!» — чтобы все видели.

— Ты сделал мне больно! И мне надо было поговорить и с другими людьми. Подумать только, всего один вечер ты не был центром моего мира, и даже этого ты не смог вынести!

— Разве я заигрывал с другими женщинами, хотя мне это всегда нравилось, честно говоря, и сейчас нравится. Не хихикал с ними в уголке, обсуждая, какая ты неудачница!

Если бы Ирина впоследствии постаралась восстановить в памяти все происходящее после этого момента, воспоминания ее были бы фрагментарными. Вероятно, Лоренс всегда присутствовал на заднем плане в ее жизни, оставался ее единственной серьезной привязанностью. Рэмси отказывался верить, что Лоренс «случайно» оказался в Нью-Йорке, он был уверен, что тот проделал весь путь из Лондона лишь для того, чтобы произвести впечатление на Ирину. «Ботаник», по его версии событий, много лет выжидал, чтобы пойти в атаку, когда отношения между супругами станут напряженными. И что она имела в виду, сказав Джуд: «Надеюсь, ты не возражаешь, что мы с Рэмси поженились?» Разве их брак нечто такое, за что стоит извиняться, чего надо стыдиться? В ее жесте благодарности Лоренсу он увидел, что она «бросилась к нему в объятия», а «предостережение» Лоренса перед уходом интерпретировал как «угрозу жизни». Он полагал, что нашел настоящую любовь, а оказался рядом с женщиной, которая хочет угодить «и нашим и вашим», впутался в то же «дерьмо», в котором барахтаются все остальные, тогда уж лучше ему жить самому по себе. Что же касается ситуации, когда Рэмси застукал ее выходящей из квартиры в Боро, Ирина решила не возвращаться к ней и не начинать все с самого начала, включая разговоры о Шеффилде, боясь, что это займет еще часа три-четыре или затянется на всю ночь. За прошедшие два дня Рэмси также успел красочными штрихами изобразить все ее огрехи в этом новом мире: «свидания с телевизором», чтобы полюбоваться на Лоренса, «провозглашение перед матерью» своей любви к Лоренсу, «унижение» его самого перед всеми игроками в Престоне — он и далее возвращался в прошлое, до самой фразы: «Ты должна была собрать сумку!»

И во всех ситуациях Ирина придерживала свой козырь: что бы там ни фантазировал себе Рэмси, Лоренс женится. Боль от осознания этого еще не прошла, но это было сугубо ее личное дело. Она не будет разбрасываться личным и размахивать им, как скалкой.

Тем временем дом на Виктория-парк-Роуд словно подхватило вихрем, как и домик Элли, и унесло, а за окнами проносились картины прежнего мира. Она не открывала «Дейли телеграф» и не включала телевизор, ведь в сложившейся ситуации это могло стать поводом для серьезного конфликта, который она вряд ли бы перенесла. Разумеется, о том, чтобы проверить электронную почту, не могло быть и речи, хотя в ее виртуальном ящике наверняка скопилось немало поздравлений. Телефон зазвонил часа в три дня во вторник, но Ирина не решилась ответить, перебив мужа на полуслове. Звонки раздавались еще не раз, но она уже была занята проливанием слез и не могла говорить. Вечером она решительно сняла трубку и положила ее рядом с аппаратом, чтобы заткнуть этот ненавистный агрегат.

Это стало началом и концом самых значимых событий, воспоминания Ирины о которых были вполне четкими и связными.

Она поднялась на рассвете в четверг. Если в этом неопределенном времени суток и было нечто тошнотворное, как, например, кофе с обезжиренным молоком, скучная серость, мелькавшая в щелях между занавесками, то сейчас казалось особенно отвратительным, поскольку намекало на завершение второй бессонной ночи в дополнение к еще одной проведенной в полудреме в самолете. Сказать, что у нее начались галлюцинации от усталости, было бы слишком, но она, бесспорно, уже теряла нить и цель всей словесной перепалки. Рэмси подошел к самым сентиментальным высказываниям. Он дал ей все, что мог, всего себя, ничего не утаив. Он даже пожертвовал ради нее самым дорогим — чемпионатом мира.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Ирина, отрывая взгляд от кухонного стола. — С чего ты взял?

— За день до финала я застукал тебя с твоим «ботаником» и не мог после этого играть. Странно, что я еще помнил, как держать кий.

— Действительно, странно, ведь ты был вдрызг пьян! — Ирина столько раз повторяла, что просто хотела «встретиться с самой собой», что ей стало казаться, что фраза режет слух даже ей, и она перестала ее произносить.

— Я был ослеплен горем, голубушка. Первые фреймы у меня перед глазами стояла картина, как ты с «ботаником» кувыркаешься в постели.

— После полутора бутылок «Реми» ты не разглядел бы свои пальцы прямо перед глазами! Скажи мне прямо, ты действительно считаешь меня виноватой в твоем провале в Шеффилде?

Рэмси смотрел на нее с непониманием.

— А из-за кого я напился? Ты действительно не считаешь себя виноватой в моем публичном позоре? Милая, да тебе просто повезло, что твой Рэмси Эктон умеет прощать!

Удивительно, что после всего пережитого у Ирины еще были силы ругаться, но адреналин в кровь при этом уже не поступал. Она сочла, что его поведение дает ей право сказать все то, о чем промолчала в мае.

— Ты сам себя опозорил! Кроме того, опозорил еще и меня! Думаешь, мне было приятно смотреть на мужа, который, шатаясь, крутится у стола и не может забить шар, стоящий в двух дюймах от лузы? Да и выглядел при этом как бродяга — одежда мятая, волосы взъерошены. А твои реплики в адрес О’Салливана — мне хотелось сквозь землю провалиться! Умеет прощать — в гробу я видела твое умение!

— Если бы в моей жизни не было жены, которая путается с другими парнями, я бы этого О’Салливана в порошок стер, не сомневайся!

— Если бы ты умел слушать свою жену и доверять ей, может, ты бы и выиграл финал. Но я не собираюсь нести ответственность за твое неумение доверять людям!

— Я тебе все на блюдечке преподнес. Имей в виду, лапочка, если бы не я, ты бы ни за что не получила эту медаль в Нью-Йорке.

У Ирины отвисла челюсть.

— Значит, ты проиграл из-за меня, а я получила медаль благодаря тебе? Интересно.

— Я открыл для тебя снукер! Я подарил его тебе! Не будь снукера, не было бы твоей книги, и медали бы не было. Никогда.

— Ты подарил мне снукер? Пожалуйста, позволь его вернуть! Потому что меня тошнит от снукера, мне до смерти надоел снукер, я даже слова снукер слышать не могу, и, если я смогу больше никогда в жизни не увидеть ни одного матча, я готова встать на колени лицом на восток и целовать землю!

Рэмси побелел. Он замер на мгновение и быстро скрылся за дверью, ведущей в подвал. Сначала она решила, что он сбежал в свое логово, чтобы подавить позывы к применению силы. Но у насилия столько же вкусов, сколько у мороженого. Через минуту появился Рэмси, держа в руках Дениз. С пугающей неторопливостью он подошел к столу, поставил ногу на стул и одним движением сломал хребет Дениз на тридцать третьем году ее жизни.

Убийство соперницы мгновенно сняло существовавшее в помещении напряжение. Воздух уже казался ей менее плотным, а тиканье часов над плитой не таким навязчивым. Солнце взошло, и его веселящий свет рвался сквозь шторы. Ирина встала из-за стола, чтобы налить кофе, и поморщилась от заунывных звуков кофемолки, похожих на стоны плакальщицы, убивающейся по усопшему. Открыв холодильник, она обнаружила, что закончилось молоко.

— Я не могу пить крепкий кофе на пустой желудок, — через силу произнесла она. — Пойду схожу за продуктами. Тебе что-нибудь купить?

Стоявший напротив нее Рэмси, с половинками кия в каждой руке, покачал головой.

Выйдя из дома, охваченная свежестью утреннего воздуха, Ирина с трудом верила, что оказалась на улице. И все же ощущение облегчения появилось не благодаря воздуху, а тому, что рядом не было Рэмси.

Когда она вошла в «Сейфуэй», знакомая кассирша поспешно отвела взгляд. Все закономерно, странно только, что потом она взяла себя в руки и все же подняла полные тоски глаза. Сдачу она вложила ей в руку с таким видом, каким подавали ребенку монетку в те времена, когда они еще радовались гривеннику.

— Бог мой, — сказала девушка, — мне так жаль. Даже не знаю, что и сказать.

Растерянная Ирина также не понимала, что должна ответить. Возможно, денег было недостаточно, но она поспешно сунула монеты в карман. Насколько девушка могла ее обмануть, если она дала ей всего фунт? Пробормотав «Ничего страшного», Ирина сочла тему закрытой, но все же взгляд девушки, прошенный ей в спину, был неожиданно пронзительным.

Рынок на Роман-Роуд был уже открыт. Ирина не спешила вернуться в кухню к Рэмси, сжимавшему в руках обломки своей жизни, поэтому направилась к прилавку, где всегда покупала овощи, чтобы приобрести зеленой фасоли. Улыбаясь продавцу, она боялась, что мышцы не выдержат непривычной нагрузки, ведь она не улыбалась уже несколько дней.

Когда Ирина впервые гуляла по Роман-Роуд, обнявшись с Рэмси, прохожие приветствовали их прохладно; жители Ист-Энда с неохотой передают свое национальное достояние американцам. Но она не боролась за свой статус, и постепенно они сменили гнев на милость. Тем не менее, когда она поставила корзину на прилавок, продавец посмотрел на нее испытующе, что страшно нервировало.

— Вот это да, — сказал он. — Жуть какая, верно?

Может быть, неподалеку произошел несчастный случай или пожар, но Ирина была так вымотана бессонными ночами и подавлена разломанными в щепки ценностями, что у нее просто не было сил думать о чужих несчастьях. Она пробормотала нейтральное: «М-м-м» — и принялась искать деньги.

— Вот, возьмите, — добавил продавец и положил в ее корзину три огромных, ярких апельсина.

— Не стоит… — запротестовала Ирина, но мужчина положил сверху авокадо.

Она, разумеется, поблагодарила щедрого торговца и была довольна приобретенной популярностью, но не смогла по достоинству оценить размеры собственных успехов, а ведь она добилась такого признания, как подарки в виде бесплатных овощей и фруктов. Растроганная вниманием, Ирина решила заглянуть в газетный киоск и купить «Телеграф».

Подняв глаза на витрину, без того бледная Ирина стала еще белее. Кажется, она даже пошатнулась и была готова упасть в обморок, но не от усталости.

Рэмси все еще стоял в оцепенении у кухонного стола, сжимая обломки кия. Не произнеся ни слова, она положила на стол стопку газет, отодвинув полную окурков пепельницу. На фотографии на первой странице искореженные железные балки напоминали изломанные в пепельнице окурки. Слезы — единственные пролитые не без повода за последние два дня — закапали на страницу.

— Никогда, — проговорила она, задыхаясь, — никогда… — Горло сдавило спазмом, но она попыталась снова. — Никогда мне не было так стыдно.

10

Это была инициатива Ирины — посмотреть с Лоренсом финальный матч 2001 года, в котором Рэмси играл против Ронни О’Салливана, — последнее время ей казалось, что очарование снукера ослабило на нее свое воздействие. Они не видели Рэмси три с половиной года, и, скорее всего, он изменился. Во время просмотра вечерней сессии Ирина задумалась, нашел ли Рэмси женщину, и надеялась, хоть мысль казалась абсурдной и недоброй, что еще нет. Она пребывала в легкой психической зависимости от Рэмси, и хотя ее существование никак не было с ним связано, неизвестно, к лучшему это или к худшему, но ей нравилось время от времени ненадолго погружаться в его жизнь, будто опускать руку в воды реки, сидя в каноэ.

Рэмси, как всегда, выглядел безупречно — чисто выбрит, волосы идеально уложены, одежда отутюжена, галстук-бабочка ни на градус не склонился вниз. Грубоватый О’Салливан, возможно, немного изменился в лучшую сторону, но все же смотрелся рядом с Рэмси неряхой. Движения Рэмси были уверенными, и, хотя оба придерживались высокого темпа игры, он выглядел задорным, в то время как Ронни нетерпеливым. Удары Рэмси были превосходны и точны, но никогда не в ущерб диспозиции, в то время как Ронни не мог сопротивляться желанию сыграть эффектно на публику. О’Салливан никогда не вел себя откровенно грубо, но все же изысканные манеры старшего коллеги — Рэмси лишь слегка постукивал по столу, наблюдая за безупречной серией соперника, — способствовали более бурному проявлению эмоций. Сидя в кресле, Ракета порой позволял выразить всем своим видом скуку и раздражение, а во время лучшей серии Рэмси закрыл лицо полотенцем — возможно, для сохранения концентрации, но, скорее всего, чтобы просто ничего этого не видеть. Несмотря на то что Клайв Эвертон отметил, что за последние три года рейтинг Рэмси Эктона значительно ухудшился, Ирина была уверена, что в жизни старого приятеля наконец настал солнечный день.

— Думаю, он сможет победить, — произнесла она, когда трансляция первого дня была окончена победой Рэмси десять против шести. Коммерческий успех «Ивана и его неприятностей» открыл в ее жизни новую эру, когда она всем желала добра и процветания.

— Никогда, — отозвался Лоренс, чьи прогнозы после Соглашения Страстной пятницы не были наполнены оптимизмом. — Бедняга проклят. Сколько ему сейчас лет? Кажется, уже перевалило за пятьдесят. Все, он свое отыграл.

Букмекеры были согласны с Лоренсом, и до последнего ставки на победу Рэмси были восемь к одному. Однако он сохранил свое лидерство и на следующий день и к началу четвертой сессии вел четырнадцать — десять. Ирина уговорила Лоренса обязательно посмотреть финал следующим вечером. На этот раз О’Салливан не вел себя как ребенок и, по выражению Эвертона, «упирался до последнего». К перерыву преимущество Рэмси было сокращено до пятнадцати — тринадцати. Непривычная к напряжению спортивного болельщика, Ирина так нервничала, что не могла усидеть в кресле, она постоянно вскакивала и принималась расхаживать по комнате с норовистостью дикого зверя. Когда счет стал шестнадцать — пятнадцать, а потом и по шестнадцати, она так разволновалась, что не могла смотреть на экран.

— Что с тобой? — спросил сидевший на диване Лоренс. — Это же всего лишь игра.

— Были времена, когда ты ни за что бы не сказал, что это просто игра, milyi. Кроме того, это же личная драма. Рэмси больше тридцати лет играет в снукер, он всю жизнь мечтал выиграть этот турнир. Теперь, когда он в двух фреймах от победы… В одном! Семнадцать — шестнадцать! Представляешь?

Ирина запрыгала от радости, как, впрочем, и все зрители в зале. Число болельщиков Рэмси с годами, несомненно, уменьшилось, но все присутствующие отлично знали историю Вечно Второго Рэмси. Большинство, как и Лоренс, считали, что он проклят и никогда не сможет победить. Надежда на то, что Рэмси Эктон сможет разрушить заклинание и проснуться, как Спящая красавица, вызвала ликование даже среди болельщиков в футболках с надписями: «Ротерем за Ракету!»

Вместе со всеми Ирина застонала и закрыла лицо руками, когда Рэмси не смог забить довольно легкий красный и позволил О’Салливану вернуться к столу. Это было именно оно, нечто неуловимое, что воздействовало на него во всех предыдущих финалах. О’Салливан не сделал ни одной ошибки и очистил стол от шаров.

Лоренс приободрился:

— Вот видишь! Рэмси никогда не сможет победить. Что-то внутри его противится этому. Смотри, сейчас он все испортит.

— Спорим? — повернулась к нему Ирина. — На тысячу.

— Да ну.

— Целая тысяча долларов. — Гонорары и предстоящий удачный контракт уже пьянили ее, побуждая к расточительству.

— Ладно, но ты пожалеешь.

Ирина знала, что в любом случае не пожалеет. Даже если Рэмси и отдаст решающую партию, в любом случае поддерживать старого друга было удивительно приятно, она надеялась, что это повлияет на кармическое положение.

— Вот это настоящее несчастье! — произнес Клайв Эвертон.

О’Салливан тоже ощущал давление, что заставило его сорвать удар и подставить красный в угловую лузу. Он устало опустился в кресло, а Рэмси тем временем, помимо выигрышного красного, отправил в лузы и остальные шары, словно опустошил кулек с виноградом в жаркий летний день.

Для зрителей существует два вида спортсменов: те, кому они доверяют, и те, кому нет. В любом случае наблюдать за игроком, который не заслужил вашей веры, волнительно приятно, в то время как следить за тем, кто доверие завоевал, тоже приятно, но не волнительно. Некоторые мастера порождают столь непоколебимую уверенность в своих болельщиках, что зрелище теряет необходимое напряжение, и вот вскоре их уже называют скучными. Ирина относила Рэмси к тем игрокам, которые всегда заставляют публику нервничать.

Поставив на него тысячу, она неотрывно следила за счетом: сорок, сорок один, сорок восемь. Немного расслабившись, она уселась в кресло. Цифры медленно приближались к магическому числу, но все же еще только шестьдесят четыре, шестьдесят пять, семьдесят два. Легкость в душе росла. При счете семьдесят три Рэмси требовалось забить всего один цветной, чтобы вырвать победу, и он его забил. Вот так просто. Она словно знала, что так и будет. Это самые легкие деньги, что ей удавалось заработать.

Публика взорвалась аплодисментами. Ирина безмятежно улыбалась Лоренсу. Судья потребовал тишины. Результат впечатляющий, но фрейм не окончен.

— У Рэмси Эктона хороший шанс дойти до ста сорока семи! — произнес Эвертон.

Святой Грааль в снукере, чрезвычайно редкая практика — труднодостижимые сто сорок семь очков, максимум, высший балл, который можно получить за одну серию. Действительно, до сего момента Рэмси играл из цветных лишь черный, а меж тем оставшиеся красные разметались на столе, как ноги развратной шлюхи. Рэмси Эктон обходил стол с торжественностью уже одержавшего победу, и, как только его результат превысил сто, болельщики взревели от восторга. Фанаты О’Салливана забыли о своем кумире. Судья, казалось, смирился с тем, что пытаться угомонить публику так же бессмысленно, как натягивать на питбуля платье. Сто сорок семь очков засверкали впереди, как глазурь на торте; они были сейчас необходимы.

Когда последний черный упал в лузу, завершая серию в сто сорок семь очков, болельщики вскочили со своих мест, свист и аплодисменты продолжались минуты три. Много месяцев в обществе говорили лишь об одном — о болезни, приводившей в ужас любителей барбекю, уничтожившей стада животных, заставившей фермеров из Йоркшира плакать, как младенцев, и совершать самоубийства, — как редко в такие времена увидишь что-то приятное по телевизору.

— Интересно, — произнесла Ирина, — не чувствуешь ли себя немного подавленным, когда получаешь все, о чем мечтал?

— Проигрыш заставляет ощущать себя еще более подавленным, — сказал Лоренс. — Спроси меня. Я только что потерял тысячу баксов.

— Ты пожертвовал ими по собственному выбору. Должно быть, существует какой-то фонд для игроков-неудачников… Посмотри! Как это трогательно. Он ведет себя очень достойно и сдержанно, хотя, готова поклясться, в глазах у него слезы.

Она интуитивно ощущала, как необходимо сейчас Рэмси быть рядом с женщиной, которая могла бы разделить с ним его триумф, но в душе была рада, что броситься к нему в объятия и обхватить руками его худую шею после торжественного награждения предстоит не ей.

Достижение мечты всей жизни неминуемо дает ощущение пустоты — что же дальше? — чувство довольно неприятное, способное вызвать ностальгию по прошедшим временам, когда вы к чему-то стремились. И все же Рэмси мог бы поспорить с утверждением, что серебряный кубок, который он держал в руках тем вечером в Крусибле, просто бесполезный кусок металла, и еще меньше он желал, чтобы тот принадлежал кому-то другому. Даже если приз не сулит ничего большего, чем сувенир в упаковке «Кэптан кранч», Ирина все равно мечтала бы его получить. Это казалось ребячеством. Это было ребячеством. Но, надо сказать, желание затягивает, как это было со Спенсером, мечтавшим получить голубую ленту за первое место в беге в мешках.

Когда одним майским днем раздался звонок от редактора «Транулда», сообщившего, что «Иван и его неприятности» номинирована на премию Льюиса Кэрролла, Ирина вела себя как десятилетняя девочка. Она кричала: «Ура!» Ура-а-а! Ура-а-а!» — и не задумывалась о том, слышат ли ее соседи. Она не знала, что нужно делать, подобного опыта у нее не было. Она будет до конца счастлива лишь тогда, когда сообщит новость Лоренсу.

Звонок по телефону показался ей расточительством, поэтому она схватила куртку и выбежала из квартиры. На улице ей стало так легко, что она бросилась бежать.

В фойе Черчилль-Хаус она уговорила администратора не сообщать ее «мужу» о том, что она пришла, — все были уверены, что они женаты, — потому что очень хотела сделать сюрприз.

И ей это удалось. Дверь в кабинет Лоренса оказалась закрытой, но она ведь жена и не колеблясь вошла.

Что-то было во всем этом странное. Конечно, этим двоим полагалось сидеть по разные стороны стола или перед экраном компьютера. Но даже если они обсуждали деловые вопросы на диване, разве перед ними не должны лежать документы? Когда она распахнула тяжелую дверь, они уже сидели довольно далеко друг от друга, но что-то в их позах было по-домашнему уютное.

— Что ты здесь делаешь? — сдавленно спросил Лоренс.

— Интересно, — весело ответила Ирина, — а я хотела спросить то же самое у Бетани.

— Разумеется, я здесь по работе, — живо отозвалась та, вставая и приглаживая юбку. — Тебе это неинтересно. Да, Яша! — Улыбнувшись Ирине, нахалка выскочила из кабинета.

Ирина примчалась сюда с потрясающей новостью и хотела, чтобы все прошло так же прекрасно, как она задумала. Поэтому она вычеркнула последние шестьдесят секунд из своей памяти черным маркером, как редактируют рассекреченные с учетом свободы информации документы. Она вычеркнула даже тот факт, что у Бетани есть собственное имя для Лоренса — уменьшительный русский вариант его второго имени, которое ей знать совсем не положено. Бетани и Лоренс коллеги, ничего страшного в том, что они постоянно заходят друг к другу.

Не забывая о приятной миссии, Ирина все же заметила, что подаренная ею Лоренсу на Рождество картина с иллюстрацией из книги «Увидеть Красный мир» все еще стоит прислоненной к стене — впрочем, она сама ее туда поставила. В «Блю скай» следили за тем, чтобы в стенах не сверлили много отверстий, и Лоренс не смог бы попросить мастера сделать для него исключение.

Итак, Ирина все ему рассказала. Лоренс обнял ее и предложил устроить вечером роскошный ужин в дорогом ресторане. Он также заверил, что не сомневается в ее победе. Только рядом с ним она чувствовала, что так и будет.

Собираясь на прием в отеле «Пьер» на Пятой авеню, Ирина, разумеется, нервничала, хотя размеры ее беспокойства казались несоразмерными ситуации. Она старалась унять неоправданные надежды, но нутром чувствовала, что «Иван и его неприятности» может получить приз. Таким образом, источником ее беспокойства были скорее непослушные волосы, не желающие укладываться в прическу, нежели страх перед поражением.

Неприятным совпадением стало то, что Джуд Хартфорд также была номинирована на премию Льюиса Кэрролла. С того момента, как Ирина прочла в «Телеграф» статью о предстоящем награждении, она старалась разработать модель поведения, которое помогло бы ей противостоять этой женщине. Удивительно, но она не могла вспомнить, к распаду какого еще романтического союза испытывала столь сильные и противоречивые чувства — от радости до сострадания. Однако разрыв дружеских отношений заставил отколоться кусочек ее сердца, оставив болезненно острый край, прикосновение к которому причиняло беспокойство даже много лет спустя, как касание языком поврежденного зуба. А ведь дружба не должна принимать формы любви; так настоящие воины могут прекратить воевать, но не перестанут существовать. Разводы, похожие на те, что Ирина наблюдала на примере Джуд, изобилующие проклятиями, бросали вызов всеобщей гармонии. В ссорах между друзьями часто заметна жестокая беспричинность; расставания людей, некогда любящих друг друга, носят умиротворяющий оттенок неизбежности. Даже по прошествии пяти лет воспоминания были еще слишком свежи для Ирины.

— Ого, стильное платье, — сказал Лоренс.

Ирина прикусила губу.

— Тебе не кажется оно слишком откровенным?

— Нет! Оно ведь на целых два дюйма ниже линии чулок.

— Понимаешь, в магазине оно не показалось мне таким коротким. Может, надеть сверху черный пиджак?

— Не надо. Ты выглядишь очень сексуально.

Новое слово в лексиконе удивило Ирину; обычно он говорил, что она выглядит мило.

— Мне казалось, ты не любишь, когда я выгляжу сексуально.

— Что за ерунда. Откуда у тебя такие мысли?

— Ты не любишь, когда я нарядно одеваюсь.

— Я не люблю, когда мне приходится это делать.

— Кстати говоря… — Она оглядела его знакомые темные брюки и рубашку. Каким бы он мог стать привлекательным мужчиной, если бы чуть-чуть постарался! — Не хочу тебя расстраивать, но, думаю, большинство мужчин будет в смокингах.

— И я буду очень им сочувствовать. Нервничаешь перед встречей с Джуд?

— Немного, — призналась Ирина. — Представления не имею, что ей скажу.

— Пошли ее к черту. Ты, несомненно, талантливее ее, а еще умнее, поэтому не будешь слушать гадости, которые она говорит. Скажи ей, что уверена в своей победе, а ее «Любовная диета» просто чушь собачья. Человек должен любить себя, дети не обязаны морить себя голодом только потому, что она не может дня прожить без пачки печенья «Туинкиз». В лишнем весе нет ничего страшного.

— Книга Джуд буквально пособие по диете Аткинса для восьмилеток. Спасибо за хороший совет. — Лоренс умел вызвать в ней желание противостоять противнику.

На самом деле Лоренс недостаточно внимательно прочитал произведения, представленные на конкурс. Книга Джуд была о маленькой девочке, потерявшей из-за любви к однокласснику аппетит. Мальчик оказался недостойным объектом, поскольку оставался холоден к ее чувствам. Тем временем влюбленная главная героиня худеет и становится красавицей, на которую заглядывается каждый второй мальчик в школе, — счастливый конец.

Ирина боязливо проследовала за Лоренсом в зал и сразу заметила в дальнем конце у стола с напитками Джуд — на ней было облегающее вечернее платье, и она выглядела удивительно стройной. Следовало признать, что от вида бывшей подруги она не отшатнулась, как от направленного хука.

История из книги Джуд навеяла воспоминания о том, как, сняв пластины с зубов, она часами сидела в кафетерии и не сводила глаз с председателя школьного совета, в которого была безответно влюблена на протяжении трех лет. Не осмелившись сесть за один с ним стол, она выбирала соседний и внимательно вслушивалась в разговор. Ирина была настолько застенчивой, что не решалась заговорить о нем даже с подругой. Тогда у нее был повод нервничать, ведь сложно привлечь внимание к себе, не привлекая внимания. Но сейчас, в сорок шесть, она не понимала, почему, стоило ей переступить порог отеля «Пьер», к горлу подступила тошнота. Ей кажется или этот высокий мужчина в смокинге рядом с Джуд не кто иной, как Рэмси Эктон?

Их с Лоренсом появления не заметил никто из их старых друзей, такой тесной была их связь и существование в едином приглушенном ритме. Рука Джуд лежала на руке Рэмси, подтверждая факт, что они снова вместе. Всего на мгновение, но Ирине стало не по себе. В следующую минуту к ней повернулась Джуд и посмотрела рассеянным взглядом.

— О, привет! — Ее манера говорить была по-прежнему нервно-восторженной, но глаза казались пустыми, ничего не выражающими.

После обычных для подобной ситуации поцелуев — Ирина едва коснулась щеки Рэмси — она выдохнула и произнесла:

— Как в старые добрые времена! — В голосе появилась нервная веселость. — Вся четверка в сборе.

— Да, бывает же такое, — сказала Джуд.

— Возможно, это не случайно, — продолжала Ирина, стараясь быть вежливой. — Все дело в таланте — мы обе оказались талантливы. Знаешь, взбитые сливки высоко поднимаются. — Она ненавидела себя за то, что не могла забыть о произошедшем между ними скандале. Но выражение лица Джуд говорило о том, что она действительно не помнит прошлого, а гораздо больше поглощена настоящим.

— Можете упрекнуть меня в предвзятости, — вмешался Лоренс, — но, на мой взгляд, «Иван и его неприятности» фантастическая книга. — Он положил руку Ирине на талию.

В свою очередь Рэмси положил ладонь на плечо Джуд и принялся потирать его с таким видом, словно месил крутое тесто для пасты. Джуд не относилась к женщинам чувственным — она всегда была слишком напряженной и нервной, — ей претило подобного рода внимание. «А у него красивые руки, — подумала Ирина. — Как жаль».

— А вы решили дать друг другу еще один шанс?

Джуд растянула губы в слабой улыбке:

— Авторы любят писать продолжения.

— Не лучшее сравнение, лапочка, — укорил Рэмси. — Ведь продолжения никогда никому не удавались.

— Честно говоря, — сказала Джуд, нервно рассмеявшись, и постаралась поменять позу, чтобы вырваться из объятий Рэмси, — идти к успеху и сразу начинать с успеха совершенно разные вещи.

Ирина сочла тему не вполне подходящей и постаралась перейти к более нейтральной.

— Я скучала по нашим ужинам по поводу твоего дня рождения, — обратилась она к Рэмси.

— И я тоже, — произнес он с чувством. — В прошлом году мы классно повеселились.

— Я устроила для Рэмси настоящий праздник, — сказала Джуд. — Сняла номер в «Савое». Пригласила всех его коллег и кое-кого из высшего общества. Честно говоря, пришлось постараться, но об этом вечере говорили как о лучшей тусовке за весь год.

— Я не очень люблю шумиху, — пробормотал Рэмси.

— Конечно, милый, — сказала Джуд, сладко улыбаясь. — Я уже поняла, что не стоило тратить такие сумасшедшие деньги.

— Да, Рэмси, — вступил в разговор Лоренс и похлопал его по плечу. — Поздравляю с победой в финале!

— Ура! — улыбнулся Рэмси, поднимая бокал.

— Мы с Лоренсом смотрели матч по Би-би-си, — добавила Ирина, опуская тот факт, что Лоренс настаивал на сериале «Место преступления Лас-Вегас». — Великолепная игра! Ты смог сделать сто сорок семь очков!

— Да, такое не каждый день случается. Жаль, что Джуд не смогла прийти.

— У меня были веские обстоятельства, — с раздражением заявила та.

— Ты пропустила финал? — ошарашенно спросила Ирина.

— Как я могла быть там, где не могла быть? Хотя, честно говоря, я никогда не питала страсть к снукеру.

— А я все больше им увлекаюсь, — восторженно сказала Ирина. — Впрочем, когда у тебя нет выбора, это совсем другое.

Став настоящим фанатом, Ирина не представляла, как Джуд может жить с игроком в снукер и ненавидеть этот спорт. Будь она женой Рэмси Эктона, не пропускала бы ни одного матча! Но она же решила вести себя тактично.

— Кстати, Джуд, я и тебя поздравляю.

— С чем? — Кажется, Джуд забыла, куда пришла.

— С тем, что тебя номинировали на премию, разумеется.

— Ах, ты об этом, — равнодушно произнесла она. — Ну, моя книга вряд ли победит.

— Почему нет?

— Предчувствие. — Джуд выглядела уставшей. Румянец на щеках смотрелся слишком неестественно, чтобы быть не искусственным. — А у тебя есть шанс. И иллюстрации выполнены умело.

Умело вовсе не означает хорошо. Сдержанная, прохладная оценка воскресила атмосферу конфликта пятилетней давности.

— Вижу, ты занялась компьютерной графикой, — продолжала Джуд.

— Верно, — без тени улыбки кивнула Ирина. — Книга продается на удивление хорошо.

— Я в этом не сомневаюсь. — От каждого слова Джуд веяло прохладой.

— Думаю, нам лучше выпить, — предложила Ирина.

Когда они направились к столу с напитками, она задержала Рэмси.

— Удивлена видеть вас вместе, — тихо сказала она, — особенно после того, что ты сказал мне в «Омене».

— В моем возрасте люди уже слишком утомлены жизнью, чтобы совершать новые ошибки. Лучше остановиться на уже сделанной.

— Но у вас сейчас все в порядке? — Это было похоже на сговор, как и в Борнмуте четыре года назад. — Она выглядит обеспокоенной.

— Ты о том, как она себя ведет? Понимаешь, успех не всегда благотворно сказывается на человеке.

— Тебе лучше знать. Но ты-то сейчас доволен? Ты ведь наконец выиграл титул.

— Помнишь, что я сказал тебе в тот вечер? — Рэмси залпом осушил бокал. — Я никогда не бываю полностью удовлетворен. Стоит получить то, чего долго желал, как оказывается, что появилось и еще что-то, чего тебе не хватает.

Их взгляды встретились.

— И что же это?

Рэмси отвернулся и не ответил.

— Знаешь, — произнес он через некоторое время, — интуиция подсказывает мне, что ты сегодня победишь.

Ему не стоило так говорить.

— Интуиция подсказывает мне, что ты сказал это каждому претенденту, хитрец.

Рэмси не улыбнулся.

— Я же не дамский угодник, тебе ли не знать.

Их взгляды опять встретились, и она, струсив, отвела взгляд.

— Ты читал «Ивана?»

— Я читал.

— И понял?

— И понял.

И, словно желая продемонстрировать, как многое, произнес следующее предложение, которое со стороны могло показаться нелогичным продолжением:

— Ирина, мы с Джуд решили опять пожениться.

Она посмотрела на мыски своих туфель и вновь подняла глаза на Рэмси.

— Полагаю, это очень хорошая новость. — Ей следовало обойтись без этого «полагаю», но она ничего не могла с собой поделать.

— По крайней мере, получу дом в Испании обратно. — У него не хватило сил улыбнуться. — Ты тоже замужем, более или менее. Что еще бедному парню делать. Ты жадничаешь, голубушка. Хочешь попробовать пирог и оставить его нетронутым.

Впервые с вечера его сорок седьмого дня рождения они были так близки к постигшему их тогда искушению. Момент был настолько неловкий, что она с облегчением повернулась, когда услышала за спиной:

— Ирина Галина!

На свете лишь один человек мог произносить это имя без иронии в голосе. Ирина обняла мать с особенной радостью.

— Поздравляю тебя! — сказала по-русски Раиса, хотя ее нарядное малинового цвета платье вносило некоторую путаницу, становилось непонятно, кого в этой семье стоит поздравлять. — А это что за красавец?

— Этот красавец — Рэмси Эктон, мой старый друг. Помнишь, мы с Лоренсом недавно тебе рассказывали. Игрок в снукер.

Ирине пришлось прервать беседу и отойти для представления жюри и прессе, оставив Рэмси знакомиться с буйным русским темпераментом. Раиса так махала руками, что могла бы разметать все блюда с канапе. Она разыграла целое представление о любви к снукеру, не скупясь на льстивые фразы, произносимые с неизменным сильным акцентом. Перед глазами Ирины представало ее возможное будущее, и она внезапно порадовалась тому, что Рэмси принял решение жениться.

Ирина неожиданно разговорилась с мужчиной аристократического вида, чей растерянный взгляд человека, ощущавшего себя не в своей тарелке, вызвал в ней чувство сострадания.

— Я случайно оказался в Нью-Йорке на заседании коллегии, и Джуд Хартфорд пригласила меня присутствовать, — объяснил он с ярким британским акцентом. — Но мадам не удостоила меня и парой слов, а сопровождавший ее парень, что играет в снукер, был непозволительно груб!

— Рэмси был груб? — удивилась Ирина. — Возможно, вы неверно его поняли.

— Мне жаль, мадам, но я понял его даже слишком хорошо. Хорошего вечера, господа. Желаю вам удачи.

Какой приятный мужчина, но что-то здесь не складывается, ведь Рэмси самый вежливый человек на свете. И вот сейчас он направляется к ней.

— Я познакомился с твоей сестрой, — сказал Рэмси. — Эта птичка болтала…

— Нет-нет, птички не могут болтать.

— Ты зануда. Ладно, ворковала без умолку — так лучше? — о том, что «она всего лишь мать и жена», совсем не похожа на свою «знаменитую» сестру. Никогда не встречал такой скромной и одновременно надоедливой женщины. Ой, и потом она ни с того ни с сего начала болтать о том, почему ты не хочешь тоже стать матерью, ворчала, что тебя интересует только работа и поездки по разным странам. Потом она решила, что хорошо, что у тебя нет ребенка, потому что ты точно оставила бы его играть со спичками, а сама бы ушла рисовать очередную ромашку. Она мне так надоела своим трепом.

— А ты что сказал?

— А как ты думаешь? Сказал, что ты милая, добрая, умная и можешь стать прекрасной матерью. Она сразу заткнулась.

Ирина рассмеялась и выпалила, даже забыв подумать:

— Я тебя обожаю!

В следующий момент всех пригласили к столу.

Места для номинантов были за большим центральным столом, но Рэмси и Джуд сидели довольно далеко напротив Ирины и Лоренса. Она не представляла, как Лоренсу это удается; нормальные люди пытаются завести разговор, произнеся что-нибудь безобидное, например: «Ненавижу, когда закуски готовят с таким количеством майонеза!» Он же непонятным образом втянул всех сидящих за столом в дискуссию об администрации Буша. Рэмси политика не интересовала, поэтому Ирине не показалось странным, что он сидит как каменное изваяние. Но удивило то, что Джуд Хартфорд, штудирующая «Телеграф» и ярый сторонник Лейбористской партии, не произнесла ни слова.

Редко подаваемый в отелях ростбиф был восхитительным, жаль, что Рэмси, должно быть, плохо себя чувствовал, ведь он к нему даже не прикоснулся. Поскольку разговор не был поддержан сидящей вдалеке парой, все чувствовали себя немного неловко, но у Рэмси было оправдание. Вполне естественно, что в компании литераторов игрок в снукер чувствовал себя не в своей тарелке и смущался.

Однако Джуд находилась в своей стихии, отчего же она молчит? Какой все же непростой характер! «Бедный Рэмси, — подумала Ирина, — хочется верить, он понимал, что делает, когда решил с ней сойтись».

После того как официанты убрали со столов, директор фонда перешел к представлению участников. Джуд склонилась к Рэмси и что-то тихо зашептала ему на ухо.

Боже правый! Эта женщина просидела весь ужин, словно набрав в рот воды, а теперь начинает говорить, когда самое время замолчать! У Рэмси не было другого выхода, как отвечать ей, хотя было видно, как ему неудобно разговаривать во время выступления главы фонда. Если бы они были на матче по снукеру, судья попросил бы Джуд покинуть зал.

Когда на экране замелькали иллюстрации «Ивана и его неприятностей», Ирина заерзала от раздражения. Она столько месяцев ждала этого момента, а теперь Джуд портит своей болтовней все впечатление. Посмотрев на высвечивающийся на экране рисунок в красной рамке, Ирина и Лоренс переглянулись и покачали головой. Невероятно, но из всех возможных вариантов Джуд выбрала скандал. Несложно предположить, как чувствует себя сейчас Рэмси! Он что-то шептал в ответ, судя по выражению лица, предлагал перенести обсуждение этого вопроса на другое время — хотя любые его попытки оказались тщетными. Поразительнее всего было то, что Джуд не обратила внимания на экран даже тогда, когда на нем появились рисунки из ее книги, кажется, она даже не прислушивалась к звучавшим хвалебным отзывам.

Директор попросил вынести конверт, и Лоренс сжал руку Ирины с таким видом, словно она была ребенком на приеме у стоматолога. Неподдельная тревога на лице — на красивом, строгом, обеспокоенном лице — настолько ее впечатлила, что Ирина молилась, ожидая вердикта, пытливо вглядываясь в глаза Лоренса.

Она был настолько уверена в своей победе, что сначала решила, что слух сыграл с ней злую шутку, ведь она была готова поклясться, что слышала свое имя, искаженное треском микрофона.

По выражению лица Лоренса она внезапно поняла, кто будет победителем, и действительность обрушилась на нее, накрыв сверху мокрым полотенцем.

Она оказалась настолько глупа, что позволила себе надеяться, и тем самым поставила себя под удар. Ирина блаженно улыбнулась и посмотрела на Лоренса. Как Иисус, взявший на себя все грехи человечества, Лоренс полностью принял на себя тяжесть ее разочарования. Сейчас больше всего она была обеспокоена не собственным настроением. Ирина взяла руку Лоренса, прежде чем он поднял ладони для оваций. Оваций победителю? В любом случае завтра газеты вполне могут напечатать, что Ирина Макговерн в этот вечер все же одержала победу. Она поднялась сейчас для поздравлений, ясно осознавая, что свой главный приз в жизни получила тринадцать лет назад на Западной Сто четвертой улице.

Джуд с трудом поднялась и принялась вместе с остальными хлопать в ладоши. Видимо, вскоре она поняла, что не очень вежливо аплодировать самой себе, но почему-то опустилась в кресло. Прошептав одними губами: «Поздравляю!» и «Иди же!», Ирина с удивлением смотрела в покрасневшие глаза Джуд. Странное чувство жалости к человеку, единственному из всех только что получившему пятьдесят тысяч долларов, не говоря уже о ста тысячах дополнительно проданных благодаря этому вечеру изданий.

Джуд наконец прошла на сцену, но с таким видом, будто хотела спрятаться за спиной директора. Речь ее получилась скомканной. Она выразила признательность Рэмси, который даже не был ее мужем, но забыла поблагодарить иллюстратора и жюри. Джуд выглядела оцепеневшей от удивления, что оказалась в этом зале, хотя шла за бельем в прачечную. Закончив свою сумбурную речь, она поспешила спуститься в зал, словно мечтала, чтобы все скорее закончилось. Если так проходит один из самых счастливых дней в жизни Джуд, Ирина не хотела бы стать свидетелем неудачных.

Когда официальная часть была завершена, Лоренс повернулся к ней и крепко обнял.

— Мне очень жаль, — сказал он. — У тебя получилась замечательная книга, именно она должна была стать лучшей.

Ирина, в отличие от победительницы, была весела и глаза ее не припухли и не покраснели.

— Спасибо. Я знаю, что ты в меня веришь, и мне этого достаточно.

Лоренс отстранился и с удивлением оглядел Ирину:

— Ты действительно не выглядишь удрученной.

— Абсолютно. Меня радует, что я была в числе номинантов, кроме того, я очень тебя люблю.

Как редко такое бывает. Неужели надо дождаться голубой луны, чтобы высказать все прямо?

— Бедная моя! — Татьяна обняла ее так, что стало трудно дышать. — Как же тебе, наверное, сейчас плохо!

— Не сомневаюсь, жюри пожалеет о своем выборе. — Следом царственной походкой подошла Раиса. — Эта речь твоей подруги очень плоха. Ты бы точно справилась лучше.

К ним подошла одна из членов жюри — женщина средних лет, напоминающая миссис Беннингтон, преподававшую Ирине рисование в десятом классе.

— К сожалению, — заговорила она, — мы не вручаем серебряной медали, но вы должны знать, моя дорогая, что она непременно досталась бы вам.

— Благодарю вас, — улыбнулась Ирина. — Мне кажется, надо было последовать совету моего друга и не делать концовку такой сложной. — Она повернулась к Лоренсу: — Просто следовать законам жанра. Но я упорно хотела сделать по-своему. У меня нет опыта писательской работы, ведь я всего лишь иллюстратор.

— Нет, нет! — запротестовала дама. — Ваша концовка была чудесной, неожиданной и очень правдивой. Боюсь, проблема возникла именно с иллюстрациями.

— О! Дело в игрушке «Волшебный экран»?..

— Идея нас восхитила. Но вот техническое исполнение… Нам не очень по душе компьютерная графика, рисунки получились ненатуральными. Понимаете, разница такая же, как между старыми пластинками и современными дисками. Если бы ваши иллюстрации были выполнены на «Волшебном экране», вы, несомненно, победили бы.

— Это я во всем виноват, — сказал Лоренс, когда женщина попрощалась и ушла. — Ведь это я заставил тебя работать с компьютером.

— Не говори ерунду. Мне и в голову не приходила мысль работать на «Волшебном экране». Странно, правда? Я очень красиво рисовала на нем, когда мне было восемь.

Потом они стояли в очереди, чтобы поздравить Джуд, которая по-прежнему выглядела не как человек, выигравший престижную премию, а как игрок в карты, не успевший сбросить даму пик.

У номере у них случился утешительный секс, который, хоть Ирина и лежала лицом к стене, все же был не так плох. Она даже убедила Лоренса не выключать свет. Для проигравшего она держалась очень достойно и провалилась в сон, словно упала на тротуар с высоты небоскреба.

В то время как Лоренс собирал вещи для переезда в отель попроще в Верхнем Вест-Сайде, где остановились участники конференции «Глобальное гражданское общество», Ирина встретилась с Татьяной в кафе «Старбакс» на Бродвее.

— Выглядишь вполне жизнерадостной, — сказала сестра после нежных объятий. — Учитывая, что ты проиграла.

— Как правильно вчера сказали, победа еще не самое главное! — весло парировала Ирина.

Татьяна отправилась за кофе, а Ирина поймала себя на мысли, что хотела бы сейчас разговаривать только с Лоренсом, странно, ведь они расстались всего час назад. Когда-то желание постоянно его видеть захватывало ее со скоростью эпидемии, он уходил на работу, а Ирина начинала скучать. Последние несколько лет расставания давались все легче, но события вчерашнего вечера возродили чувства прошлой эпохи в их отношениях, когда при звуке открываемой двери сердце заходилось от счастья.

— Давай посплетничаем, — предложила Ирина вернувшейся сестре. — Кстати, можешь рассказать об этом маме, стоит ее предостеречь. Этот высокий худой мужчина, которого она пыталась очаровать своим блеском, женится.

— О, она будет убита горем! — рассмеялась Татьяна. — Мама, конечно, со всеми флиртует, но я давно не видела ее в таком ударе. По дороге домой я только и слышала, какой он элегантный, красивый и какой у него милый акцент. Знаешь, этот парень напоминает мне папу. Да, и еще она постоянно говорила об этом, как его, снукерсе?..

— Снукер. Но ты обязана сказать ей, что он занят, — сурово сказала Ирина. Ей даже думать было больно о том, что мама увлечется Рэмси Эктоном, а еще хуже, если наоборот.

После того как Татьяна быстро поведала сестре о всех семейных новостях, они опять вернулись к прошлому вечеру.

— Представляю, как ты подавлена. Проделать такой путь до Нью-Йорка, чтобы аплодировать другой. Она твоя подруга, верно? Или бывшая? Думаю, от этого тебе еще хуже.

Ирина пожала плечом:

— Джуд заслужила приз. Впрочем, награда не сделала ее счастливой. Знаешь, когда Лоренс сказал, что на ее месте должна быть я, мне казалось, что я уже победила, так была счастлива. Он даже другим рассказывал, какая я талантливая. Я пыталась остановить его, говорила, что déclassé хвастаться любимой женщиной, но он так увлекся, что не слушал. Вчера меня осенило, что у меня есть все, что мне нужно: умный, веселый, добрый и красивый мужчина.

Перед тем как расстаться, Татьяна внимательно посмотрела на сестру:

— И все же я не понимаю. Ты ведь только что потерпела поражение, а вся светишься от счастья!

Кажется, ее это раздражало.

Пребывание Ирины в приподнятом настроении, связанное с тем, что было для нее так важно, продолжалось печально недолго. Архитектурный проект собственной жизни она принимала как должное, даже с планом родного города была готова мириться в меньшей степени. Случившееся подводило ее к выводу, что пауза, как всякая передышка, хороша лишь тогда, когда она краткая, что природа жизни непостоянна, поэтому всегда лучше быть готовой к возможной катастрофе, которая может нагрянуть неожиданно любым, даже самым прекрасным утром.

Единственным сюрпризом в жизни должно быть то начало дня, которое обходится без сюрпризов. Вопреки всем нашим теоретическим знаниям, существует мнение о том, что все в мире будет путано развиваться, как и было прежде; Галилей знал, что земной шар крутится, несмотря на то что мы стоим на месте. Таким образом, то, о чем Ирина размышляла за чашкой плохого кофе, доставленного в номер отеля «Эспланад», было естественным течением жизни.

В прошлом мы не ощущали, что это прошлое. Ирина поднялась сорок пять минут назад, еще не понимая, насколько ценным было сопутствующее этому времени спокойствие. 11 сентября 2001 года начиналось как очередной день в календаре.

Находясь в неведении, она растрачивала минуты на чувства раздражения на Лоренса, настаивающего, что надо вставать рано, когда ей так хотелось еще поспать. Возбужденное состояние воскресного вечера сменилось отчаянием, что она не получила премии имени Льюиса Кэрролла. Теперь никто не будет стремиться покупать ее книгу в «Барнс энд Ноубл», и на обложках не появится тисненая золотая медаль с надписью «Премия Льюиса Кэрролла». Внезапно Ирина осознала, что ей вряд ли выпадет в жизни еще один подобный шанс и на сколь малое ей, в сущности, приходится рассчитывать. Неудивительно, что Рэмси так переживал из-за того, что вечно был вторым. Американцы четко разделяют понятия «победа» и «поражение», то, что вы были близки к выигрышу, ничего не меняет — ведь женщина из жюри сказала, что она была на волосок от победы, — второе место очень далеко от первого.

Лоренс уже не ждал от нее многого, и отношение его не изменится. За ужином в «Фиорелло» прошлым вечером он язвительно шутил по поводу паршивой книги Джуд (обезжиренная, она может стать Библией для страдающих анорексией). Говорил о том, какой она все же неприятный человек, сколь отвратительна была ее речь (он комично изображал ее манеры) и каким безумцем надо быть, чтобы попытать второй шанс в браке с ней. Однако сегодня с утра Лоренс не отрывался от экрана ноутбука, вероятно занятый докладом о Чечне, который должен представить завтра на конференции.

Ирину пугала мысль о том, что Раиса воспримет новость о женитьбе Рэмси лишь как руководство к действию. Перед глазами возникали страшные картины ее приезда в Боро и настоятельного требования пригласить «красивого игрока в снукер» на ужин. Ее собственная встреча с Рэмси вызывала гул в голове, похожий на дребезжание лопнувшей гитарной струны. Несмотря на уверенность в том, что Лоренс дал ей все, что можно желать в жизни, сердце ныло при мысли, что Человек, Которого Она Едва не Поцеловала, женится. «Эспланад» по сравнению с «Пьером» был настоящей дырой, в номере не было даже щетки для обуви и пены для ванны, которыми Ирина не пользовалась, но аккуратно складывала в чемодан. Здесь она себя ощущала идиоткой, заплатившей пять долларов за крошечную бутылку воды.

— Послушай, — сказал Лоренс, указывая на экран. Ирина смотрела в окно на Вест-Энд-авеню и продолжала жалеть себя. — Тут все пишут о том, что самолет врезался в здание Всемирного торгового центра.

— Ерунда какая-то, — раздраженно фыркнула Ирина. — Пилоты частных самолетов, конечно, часто сбиваются с курса, но ведь Торговый центр не коробок спичек. Можно подумать, такое здание можно не заметить. Да и небо кристально чистое!

Несмотря на протесты Ирины — она терпеть не могла слушать по утрам заунывный голос из телевизора, ей казалось, что на нее вывалили ушат грязи, — мистер Любитель сенсаций включил его на свой страх и риск. Лоренс бормотал что-то о местном канале, но в это время на экране появилось изображение дымящегося здания, передаваемое Си-эн-эн.

— О боже! Какая огромная дыра! — воскликнула Ирина и, взяв кофе, подошла ближе. — Лоренс, ее же за несколько лет не заделать. Какая трагедия! Тут предстоит такой ремонт, что над головами прохожих много лет будут висеть «леса»…

— Что-то не похоже на частный самолет. Полагаю, пассажирский. Даже представить сложно, что пилот может оказаться таким идиотом…

— Какой страшный пожар. Если люди уже пришли на работу…

— Тихо. Я хочу послушать.

Но именно в этот момент комментатор замолчал. Камера повернулась и показала другую башню, и, хотя эти кадры повторяли весь день и всю неделю, а потом еще много раз в течение последующих лет, первое впечатление было ни с чем не сравнимо.

— Лоренс, что происходит? — вскрикнула Ирина. — Две одинаковые аварии за одно утро? Это не может быть совпадением!

— Это не совпадение, — ровным голосом ответил тот. — Это сделали террористы.

При слове «террористы» она вспоминала людей ИРА, которые бегали по Лондону в черных масках и выглядели глупо. Ирина никогда не говорила об этом, поскольку боялась обидеть, но до настоящего времени считала профессиональную деятельность Лоренса чем-то сродни детской забаве.

— Кто мог на такое пойти? — закричала она, срываясь на визг. — Это же безумие! Какой в этом смысл?

Комментатор Си-эн-эн и эксперты в студии выдвигали предположения относительно связи исполнителей с Саддамом Хусейном, но Лоренс не колеблясь произнес уверенным голосом:

— Это Усама бен Ладен.

— Кто он такой? — Ирина была в ярости.

— Он был причастен к первому взрыву в ВТЦ, нападению на эсминец «Ю-эс-эс Коул» и взрывам наших посольств в Восточной Африке. Я говорил, но ты не обратила внимания.

При обычных обстоятельствах она могла бы обидеться, но сейчас решила сдержаться. Лоренс прав. Она действительно не обратила внимания.

Она даже не обиделась, когда он попросил ее помолчать, и затихла. Лоренс сделал звук громче. Сообщили о захвате еще двух самолетов. Один из них врезался в здание Пентагона, второй разбился в Пенсильвании. Впервые в истории США ни одному самолету не было разрешено подняться в воздух. Ирина и Лоренс стояли перед телевизором. Все слова и междометия, которые могли сейчас прозвучать, были известны каждому — происходящее ужасало, и было понятно, что любая фраза покажется глупой. События этого утра затмевали все — их слова, поступки и само существование переставало иметь значение. Таким образом, у Ирины просто не осталось времени на переживания по поводу какой-то пустяковой медали. На землю стали падать люди, и перед этим меркли все ее проблемы, связанные с неспособностью конкурировать в обаянии с матерью, неудачно сложившейся карьерой, сексуальной привлекательностью Рэмси Эктона. Они просто в один миг исчезли.

Как в годы Второй мировой войны никто не мог ответить на вопрос, победит ли Гитлер, так и в те часы 11 сентября никто из американцев не знал, будут ли направлены еще самолеты на Эмпайр-Стейт-Билдинг или Белый дом, будет ли свергнуто правительство, а остров Манхэттен повергнут в океан. На земном шаре, который, как известно, не стоит на месте, может произойти даже самое ужасное. И происходит.

Глядя на башню, складывающуюся, как поставленный на бок аккордеон, Ирина впервые в жизни поняла, что такое настоящий страх. Через несколько секунд самое высокое здание, расположенное на краю Манхэттена со времен ее юности и не очень-то привлекавшее ее внимание, перестало существовать. Казалось, башня не рухнула, как бывает с домами, а просто испарилась в воздухе. Происходящее противоречило закону физики, по которому энергия не появляется и не исчезает. Возведение башни в сто семь этажей требовало колоссального количества энергии, и вся она исчезла.

Близнецы часто похожи на пары, долго живущие вместе, — после смерти одного умирает и второй. Не прошло и часа, как разрушилась и вторая башня, словно долго крепилась, но не выдержала горя от разлуки с сестрой.

Когда-то после сообщений о гибели принцессы Дианы в тоннеле в Париже Ирина проклинала себя за употребление в ее адрес при жизни таких прилагательных, как «пресный» и «скучный». Так и сейчас она жалела обо всех недобрых эпитетах, которыми выражала свое отношение к зданию ВТЦ, к безвкусно оформленным вестибюлям, корила себя, что бескрайние размеры коммерческих площадей когда-то сравнивала с предложением двух тюбиков зубной пасты «Колгейт» по цене одного. Ей казалось, будто ее подслушали и неверно поняли, нет-нет, она не хотела сказать, что лучше бы ничего этого не было. Может, здание не имело в ее глазах особенной ценности, но она никогда не хотела, чтобы оно исчезло.

Ирина заплакала. Лоренс подошел и положил руку ей на плечо. По ее лицу текли слезы, но они были не похожи на те слезы, которые она проливала в детстве из-за неудач в балете, «лошадиного лица» в юности, из-за ссоры с Джуд и одиночества, когда Лоренса не было рядом. Оглядываясь назад, Ирина недоумевала, как могла плакать по таким ничтожным поводам, когда ужасающие катастрофы — трагические события мировой истории — происходят буквально за окном ее дома. Один за другим комментаторы и репортеры Си-эн-эн говорили, что ничто и никогда уже не будет по-прежнему. Но будет. В мире произошло множество катастроф, но после них жизнь опять становилась прежней. Не первый раз люди совершили нечто отвратительное, и, к сожалению, не в последний.

Сегодня был один из тех немногих дней, когда можно плакать до вечера. Ирина вспомнила, как в юности прорыдала весь день из-за гибели своего парня, а сейчас, в час такого горя, успокоилась через несколько минут. Это был еще один отвратительный факт, с которым ей придется жить.

Высморкавшись, она набрала номер матери. Никто не ответил.

— Мир катится в пропасть, — произнесла Ирина в трубку. — Готова поспорить, мама пребывает в восторге.

Ей показалось сумасшествием наблюдать по телевизору развитие событий, происходивших в восьми милях к югу.

— Я должна все увидеть своими глазами, Лоренс. Чтобы осознать и прочувствовать.

— Туда не ходит транспорт. Район должен быть оцеплен. Ты просто не сможешь туда попасть.

— Прошу тебя. — Ирина взяла его за руку. — Пойдем пешком. Вместе.

Поход превратился в паломничество, в хадж — через Риверсайд-парк по дорожкам, скрывающим неровный ландшафт острова, к дымящемуся краю на берегу Гудзона. Подойдя к концу Семьдесят второй улицы, они увидели разрастающееся белое облако, далекое, но видимое как на ладони. Теперь для Ирины беда была связана с тишиной, до нее не доносилось ни одного громкого звука, парк был погружен в сверхъестественное безмолвие, позволяющее услышать шаги других жителей города, спешащих той же дорогой. Люди почти не разговаривали, лишь изредка слышался приглушенный шепот. Все были вежливы и предупредительны, толчеи не было даже на велосипедных дорожках, в обычные дни переполненных и шумных. В нарушение конвенции городских жителей люди смотрели друг другу в глаза. Впервые в жизни Ирина ощутила, что город является единым целым, так редко люди чувствовали себя сплоченными одними переживаниями и эмоциями.

— Думаю, мне надо перед тобой извиниться, — сказала Ирина на Пятидесятой улице. На главном шоссе Вест-Сайда машины обычно подпирали друг друга бамперами, сейчас же дорога и ее окрестности напоминали пустыню из фильма «Безумный Макс». — Понимаешь, твоя работа — я никогда не считала ее важной и значимой.

— Понимаю, — кивнул Лоренс, не выпуская ее руки. — Иногда я и сам начинаю считать ее такой.

Они шли до самой Вест-Хадсон-стрит, где были установлены полицейские кордоны. Огромная толпа замерла в почтительном молчании. Воздух пронзил резкий запах жженой резины и оплавившегося никеля, металлические ограждения медленно покрывались священным пеплом. Вытянув руки по швам, все, как один, смотрели на полыхавший вдалеке погребальный костер. Ирина и Лоренс постояли минут пять, затем развернулись и отошли, чтобы уступить место другим.

На обратном пути они шли по верхней части города и даже не сделали попытки спуститься в открывшееся в пять часов вечера метро. Они шли словно пилигримы, миновали пустынную Таймс-сквер и вышли на Седьмую авеню. Экраны пестрели надписями: «НАПАДЕНИЕ НА США… УГНАННЫЕ САМОЛЕТЫ РАЗРУШИЛИ БАШНИ-БЛИЗНЕЦЫ И ПЕНТАГОН…» Ветер гонял по пустынным улицам мусор, картина напоминала день после встречи Нового года, когда праздник закончен и весь город страдает от похмелья. Открылись некоторые рестораны, хотя заведения, даже немного похожие на восточные, лишь плотнее закрыли железные ставни.

— Может, это звучит глупо, — сказала Ирина на Коламбас-Серкл, — но я рада, что мы сейчас в Нью-Йорке. Если бы мы успели вернуться в Британию, я бы чувствовала себя предательницей.

— Ты права, — кивнул Лоренс. — Звучит глупо. Но что сейчас не глупо.

— А я знаю. — Она остановилась и заставила его развернуться к ней лицом. Они встали у самого входа в Центральный парк, но пешеходы сегодня были почтительны друг к другу и молча обходили их. Ирина обхватила его лицо руками и крепко поцеловала. По щекам вновь полились слезы, но они не вызывали у нее чувства стыда.

11

Несмотря на то что за скандалами они не заметили сигналы, говорящие о катастрофе в жизни, для Ирины было в этом и положительное: она взяла с Рэмси клятву, что они больше никогда не будут ругаться. Даже Рэмси, для которого газета начиналась и заканчивалась на странице спорта, протрезвел и обещал, кажется искренне, постараться измениться.

Самым тяжелым наказанием для Ирины было чувствовать себя в изгнании. Из частых разговоров с Татьяной Ирина знала, что трагедия коснулась почти каждого жителя города: у некоторых погибли родные или близкие, кто-то успел в последнюю минуту выбежать из здания, многие были в то утро в этом районе и видели крушение башен не по телевизору, другие, одолеваемые приступами удушья, спасались в районах Верхнего Ист-Сайда. Сама Татьяна покупала в это время продукты на авеню и пропустила не только первые новости, но и кадры крушения башен, по своей осведомленности она мало отличалась от жителей Айдахо. Однако она с удовольствием рассказывала старшей сестре об остановленном движении метро, описывала жуткую оккупационную атмосферу на Манхэттене, кричала, что полиция и войска заполонили город, как в Африканской Республике после военного переворота. Татьяну можно было считать находящейся в гуще событий только по сравнению с Ириной, которую с Нью-Йорком разделял океан.

Однако Ирина никогда не сможет ощущать себя частью трагедии. Ни на йоту. Ее права на мнение, что должно быть построено на месте Всемирного торгового центра или по поводу вторжения в Афганистан, не существует, и, если эти темы поднимались в разговоре, она чувствовала себя подавленной. Катаклизм превратился в личный позор и напомнил Ирине Галине Макговерн, как просто может жизнь сойти с рельсов, стоит тебе не минуту отвлечься. Произошедшее напомнило ей и о существовании внешнего мира, теперь оно неразрывно связано с ее личным самым страшным позором. Она старалась побороть в себе угрызения совести, ведь если бы она не скандалила в тот момент в запертом доме, то непременно бы купила газеты и знала о взлетевших на воздух башнях-близнецах.

Когда Ирина обвиняла Рэмси в «саботаже» в номере отеля «Пьер», они оба были виноваты в том, что портили друг другу жизнь. Они оба смиренно согласились с тем, что тратить двадцать или тридцать последующих лет совместной жизни на то, чтобы вгрызаться друг другу в горло, слишком экстремально и бессмысленно. После 11 сентября 2001 года внимания, тепла и заботы, даруемых близким, не должно казаться слишком много.

Рэмси отнес Дениз к мастеру-кудеснику в Сити, способному якобы творить чудеса. Однако, заплатив за его работу две тысячи пятьсот фунтов, он сказал, что с таким же успехом мог бы играть сорванной в саду веткой. Он долго искал по всему городу подходящий кий, истратил несколько тысяч фунтов, но понял, что ему всегда будет дорога единственная истинная любовь, которую не заменить и пятью суррогатными. Ему было проще найти замену Ирине, чем Дениз. Он отказался от участия в «Эл-Джи кап», затем в чемпионате Великобритании и впервые стал задумываться об уходе из спорта.

Ирину одолевали смешанные чувства. Она была рада, что ей не придется ездить с ним на турниры или ждать по девять месяцев, страдая от одиночества и ощущая себя соломенной вдовой Ист-Энда. Однако она считала невозможным уйти после позорного выступления в Крусибле. Ей самой только сорок шесть, она получила премию Льюиса Кэрролла и не собиралась уходить в отставку, она нервничала, что скука и безделье подтолкнет Рэмси к желанию конфликтовать. Он уже постоянно ей мешал.

— Где мой черный джемпер? — спрашивал он, когда она лихорадочно дописывала последние главы, стараясь успеть к сроку. Ирина волновалась, что без снукера он будет чувствовать себя потерянным, и это заставит угаснуть в ее сердце нечто очень для нее значимое. Она влюбилась в Рэмси Эктона, в звезду, но, становясь бывшей, знаменитость теряет свою привлекательность.

Они провели много вечеров, размышляя, кем может стать Рэмси, повесив кий на крючок, — комментировать матчи на Би-би-си, участвовать в рекламе спонсоров, организовать школу снукера для бедных, писать мемуары. Впрочем, в глубине души Ирина была уверена, что Рэмси не займется ни школой, ни чем другим. Она полагала, что он будет читать только «Снукер сиин», смотреть матчи снукера по телевизору или, того хуже, программу «Насколько чист ваш дом».

Однако были и положительные моменты. Вспомнив об «Ути-клубе» — ведь Рэмси любил путешествовать по местам, так или иначе связанным со снукером, — она решила, что они могли бы получить выгоду от путешествий по разным странам и заодно посмотреть мир. Если Рэмси не будет принимать участие в турнирах, они смогут наконец наслаждаться прелестями обычной жизни — милые радости от совместного завтрака и обсуждения прочитанного в «Дейли телеграф», созерцание сквозь чистые окна клумбы с нарциссами, бокал каберне и вечерние новости.

Однако приближалась зима, когда найти занятие по душе все же сложнее. Изучение фьючерсов и бизнес-предложений было непростым для мужчины пятидесяти одного года. Кроме того, Рэмси прекрасно знал, что не собирается покупать органическую ферму в Южной Америке. Невроз похож на газ, он быстро заполняет все отведенное ему пространство, и вскоре Рэмси превратился в законченного ипохондрика. В последнее время он стал с беспокойством отмечать, как давно последний раз писал, вставал два-три раза за ночь, чтобы опорожнить мочевой пузырь, и постоянно ныл, что его мучают боли в спине, отдающие в бедро. Не проходило и дня, чтобы он не заявил, что находится «не в форме», но стоило попросить его описать свои ощущения или объяснить, что с ним происходит, он поджимал губы и начинал вести себя как упрямый трехлетний ребенок.

Ну, у всех свои причуды, тем более к жалобам Рэмси Ирина уже привыкла. Она давно поняла, что у него трепетное отношение ко всему, что происходит с его телом, — ведь смертельные болезни поджидают буквально за углом, — и, откровенно говоря, ей было сложно понять его отношение к себе, по крайней мере до тех пор, пока он продолжал курить. Фантомные недуги Рэмси иногда менялись, как и реакция Ирины. Раньше она с юмором относилась к его стонам, теперь же все чаще их игнорировала.

Однако все зависело от обстоятельств. Ирина милостиво относилась к тому, что он отрывает ее от работы над новыми иллюстрациями; жаждавший деятельности, Рэмси с удовольствием выполнял все ее просьбы. Проводить время ничего не делая тоже огромный талант, похоже, ее муж наделен им в полной мере. Казалось, впереди их ждет безмятежное будущее, омраченное лишь одним темным пятном в прошлом. После 11.09 они оба ощущали, словно их контузило в тот день, как следствие сексуальная жизнь стала менее активной. Но приблизительно к октябрю прежний регулярный график возобновился. В конце концов, несмотря на все перипетии, сексуальная жизнь у них складывалась лучше всего.

Впрочем, последнее время Рэмси редко делал больше, чем просто обнимал ее сзади и прижимался к спине. Разумеется, она, как всегда, получала удовольствие, но существующие альтернативы привлекали Рэмси все меньше. Однажды ночью в ноябре, когда они были близки, его член, словно испугавшись темноты, съежился и осторожно выбрался наружу. В другой раз они безуспешно пытались заняться любовью около получаса, процесс напоминал Ирине неудачный опыт, когда она, еще учась в школе, попыталась воспользоваться тампоном «тампакс», не понимая, что картонную оболочку не стоит снимать заранее. Несколько вечеров спустя она попыталась взять дело в свои руки и провела ладонью по его плоскому животу, чтобы найти всего лишь… ну, ей показалось, что она погрузила пальцы в банку с маринованными огурцами, которые долго хранились не в холодильнике.

— Что-то не получается, лапочка, — бормотал Рэмси, и она, отчаявшись, оставляла попытки.

Возможно, они, как две палочки, которыми высекают огонь, стали зависимы от трения, и нахождение в состоянии покоя не способствовало воспламенению. Ностальгические воспоминания о бурных схватках казались ей бессмысленными, но мысль о ребенке она не могла так просто выбросить из головы. Несмотря на заверения, что временное приостановление карьеры стало для него «благоприятным» поворотом судьбы, Рэмси, несомненно, пребывал в депрессии. Импотенция — этого слова она старалась избегать — была первым классическим симптомом.

Ирина все больше склонялась к тому, что Бетси права. Ничто не вечно. Их желание постоянно прикасаться друг к другу, не ослабевавшее в течение четырех лет, делало их счастливыми, но будущее закономерно: секс становится привычным и обыденным, хорошо знакомым, частые соития начинают надоедать. Разочарование разрывало душу. В чем был смысл расставания с Лоренсом, если она пришла к тому, от чего ушла?

В этом аспекте пропала и синхронность желаний. Она все еще хотела Рэмси с интенсивностью, ставшей навязчивой. Когда Рэмси уходил в «Сейфуэй», она поднималась к себе в студию и мастурбировала. Ее фантазии были яркими и разнообразными, но имели одну общую черту: в них всегда присутствовал ее муж.

Возможно, она рисковала показаться надоедливой, поднимая тему за ужином, но Ирину волновал вопрос обновления, она стремилась любым способом освежить чувства. На День святого Валентина она сочла удачной уловку с пикантным бельем. Новый образ мог взбодрить Рэмси или, по крайней мере, развеселить.

Кажется, все жители Лондона устремились в тот день в магазин белья «Агент Провокатор». Ирина рассмотрела множество вариантов от колючего красного кружева и моделей, больше подходящих для магазинов для взрослых на Кристофер-стрит. Некоторые комплекты были выполнены со вкусом, но оказались неудобными. Впрочем, Ирина прекрасно провела время. На кассе ей представили счет в 312,6 фунта. К черту деньги, ведь Рэмси богат.

— Простите, мадам, но ваша карточка заблокирована.

Ирина была в панике и едва не выкрикнула, что она не нищая, ее муж знаменитый спортсмен с мировым именем, заработавший миллионы. Продавщица все равно бы не стала ее слушать, ей не было до этого дела.

— Да? — произнесла Ирина. — Видимо, муж забыл… Или произошел сбой в компьютере. Попробуйте эту.

К удивлению Ирины, еще две карточки также были заблокированы, за ней уже образовалась очередь из женщин, готовящихся ко Дню святого Валентина. Последней оставшейся в ее распоряжении карточкой была их общая с Лоренсом «Мастер-кард», срок действия которой истекал в следующем месяце. Покупать эротическое белье за счет Лоренса казалось ей за гранью приличий.

— Не могли бы вы отложить его на некоторое время? — смущенно пробормотала Ирина. — Я схожу за наличными.

Продавщица убрала коробку под прилавок, вскинула голову и посмотрела на Ирину многозначительным взглядом, уверенная, что покупательница никогда не вернется за комплектом. И она была права.

Не приобретя ничего, что можно было представить в качестве подарка, Ирина вернулась на Виктория-парк-Роуд в потерянном состоянии. Следовало найти объяснение этой финансовой путанице. Она застала Рэмси на кухне. Он был занят наклейкой на один из новых киев, каждый из которых стоил не меньше тысячи фунтов. Сейчас, как никогда, она желала, чтобы он объявил о завершении карьеры, а не отказывался от одного турнира за другим и не занимался этими киями, которые больше подходят для того, чтобы стать древком для флага.

— Где ты была, любовь моя? — спросил Рэмси, и она ответила:

— В магазине.

— А где же пакеты?

— Их нет.

Рэмси удалился в туалет, а вернувшись, продолжил:

— Готовилась к Дню святого Валентина, верно? Полагаю, нам надо наведаться в то заведение на Смитфилд, которое ты любишь, чтобы очистить его от духа Заумного фаната.

— Зная твои вкусы, вечер в клубе «Гасконь» будет стоить нам не меньше трех сотен. Думаю, нам лучше поесть дома.

— Ой, что ты придумала. Живем один раз.

— Если просмотреть ресторанные счета, создастся впечатление, что мы жили уже не один раз. — Впрочем, Ирина знала, что большинство чеков просто никто не проверял. — Рэмси, ты не знаешь, по какой причине твоя кредитная карта может быть заблокирована?

Рэмси окинул ее взглядом острым, как лезвие бритвы:

— Вероятно, осталось не так много денег.

— Почему это произошло? — спокойно поинтересовалась она, хотя внутри ее начинало трясти. — Может, надо перевести какие-то средства?

— Да, пожалуй. С карточки какого-нибудь мерзавца.

Ноги ослабли, и она опустилась на стул.

— Что это значит?

Рэмси критически оглядел кончик кия.

— Знаешь, я не очень люблю этим заниматься — бабки не слишком меня заботят, но, если честно, кажется, я без гроша в кармане.

— Ты разорен?

— Так говорят скорее американцы.

Странно, Ирина впервые в жизни начала задыхаться, сидя на стуле без движения.

— Похоже, настало время вникнуть во все детали. Рэмси, ты можешь отложить кий и поговорить со мной?

Он опустил кий и посмотрел на нее. По этому взгляду Ирина поняла, что он имеет большее представление о финансовых делах, чем говорит.

— Если верить твоей страничке в Интернете, заработанные призовые составляют четыре миллиона фунтов. Где эти деньги?

Рэмси пожал плечами:

— Джуд забрала свою долю. Голубушка, ты представляешь, что значит потратить четыре миллиона фунтов?

— Не называй меня голубушкой! Ты обещал. Ты не будешь так меня называть, и точка!

Они сидели друг напротив друга и тяжело дышали.

— Ты получил сто пятьдесят тысяч за финал в Шеффилде. — Она не собирается ругаться, они не будут ссориться. Грудь сжало от боли. — Ты купил кии, починил Дениз — вернее, бальзамировал, потому что ее осталось только похоронить. Мы бывали в ресторанах. Но мы не могли же потратить сто пятьдесят тысяч за девять месяцев.

— Я поставил деньги на финал.

— Ты ведь сам играл? Разве это законно?

— Если за вас ставит другой человек, то вполне. Я поставил на себя, решил: это заставит меня победить. Восемь к одному. Я мог бы получить приличный куш.

— Сколько ты поставил?

— Сто.

Ирина поняла, что он имел в виду не сто фунтов, а сто тысяч фунтов. Щеки запылали, лицо вспыхнуло. Если бы она сунула сейчас голову в духовку в кукольном домике, который был у нее в детстве, точно сожгла бы пирог.

— Я никогда не знала, что ты играешь.

— Теперь знаешь.

— Клайв Эвертон сказал бы: «Как неудачно».

— Когда Эвертон говорит «Как неудачно», он подразумевает «Как глупо». — Это была уже не случайность, а осознанный выпад, но Ирина не собиралась его принимать. — Прости. Это случайно. Я не хотел ссориться.

Уровень адреналина в крови достиг максимума, и теперь она обмякла, понуро опустив голову.

— Почему ты не рассказал мне о финансовых проблемах?

— Не хотел тебя волновать. Мне так нравилось тратить на тебя деньги, лапочка.

Настало время повести себя как взрослый человек. До настоящего момента Ирина вела себя скорее как ребенок. Она ничего не знала о его финансовых проблемах, потому что никогда об этом не спрашивала. Она поступала как маленькая девочка. Она с уверенностью нуворишей полагала, что много денег означает безбедное существование до конца дней.

— Тебе не кажется, что для завершения карьеры время не подходящее? В этом сезоне ты не выступил ни на одном турнире.

— Я отказывался от участия только из-за отсутствия денег, лапочка. Еда, жилье, транспорт — все это не бесплатно. А это новые кии не лучше лодочных весел. С ними я не дойду даже до четверти финала, а если затевать все это ради первых раундов, то еще глубже провалимся в яму.

— Почему ты мне не рассказал?.. Ладно, не стоит паниковать. Этот дом стоит сейчас кучу денег. Получим деньги и вступим в ипотеку.

Рэмси нахмурился:

— Это и есть ипотека.

— Я думала, дом принадлежит тебе! — Ирина с трудом отдышалась. — Ладно. — Вдох, выдох. — Значит, ты не просто банкрот. И кредитные карты заблокированы… Ты весь в долгах!

— Ну, можно и так сказать.

— А как еще?

— По-разному.

— Куда ты?

— В туалет.

— Ты был там несколько минут назад.

— Чая много выпил, — пробормотал Рэмси, хотя на столе стояла бутылка коньяку.

Обратно он шел так, словно ему девяносто.

— Что-то я не в форме, — пробормотал он, хватаясь за поясницу.

Если увеличить давление в резервуаре работающего агрегата, то он может дать течь в любом месте.

— Ты не хочешь обратиться к врачу? — с раздражением спросила Ирина. — Или лечись, или заткнись!

— Справедливо. — Рэмси поднял брови.

— Надеюсь, у тебя есть страховка?

— М-м-м. Сдается, страховка — это первое, от чего я отказался.

— Боже, но ведь есть еще и государственные клиники. Ты знаешь, кто твой врач?

Рэмси пожал плечами.

— Ты настоящий ипохондрик и не ходишь к врачу? — Ирина впервые бросила это слово ему в лицо.

Рэмси побледнел.

— У меня не с головой проблемы, а ниже. Кроме того, я не люблю докторов.

— Когда последний раз ты проходил полное обследование?

— Не помню я! — нервно выкрикнул Рэмси.

— Тебе уже за пятьдесят. Давно пора сделать колоноскопию и всякое такое. Я оформлю все документы и завтра отведу тебя к терапевту. Ты потратил на налоги целое состояние, должна быть от этого польза.

Таким образом Ирина получила неофициальное право и принялась действовать.

Первым делом она встретилась с бухгалтером, который вел дела Рэмси, и узнала все о состоянии его финансов, а также что он сделал ряд инвестиций, которые еще не принесли доход, и приняла решение пожертвовать прибылью ради покрытия долгов по кредитным картам. Что же касается ипотеки и расходов на жизнь, им приходилось рассчитывать только на доходы Ирины, какие бы они ни были.

Сумма на счете Ирины была вполне значительной для накоплений на черный день, но несущественной, если рассматривать ее с точки зрения средств на проживание. У Рэмси было столько долгов, что премия пятьдесят тысяч долларов показалась ей ничтожно маленькой. Что же касается ожидаемых гонораров, то новый издатель в США внезапно разочаровался в «Фрейм и матч». Видимо, даже золотая наклейка на обложке не могла заставить американцев покупать книгу о снукере. Половину суммы авансом она сможет получить, лишь когда предоставит свое новое творение.

Рэмси обеспечивал ей вольготную «Жизнь Рейли» на протяжении почти пяти лет, теперь настала ее очередь думать о хлебе насущном. Было бы неплохо, если бы кто-то предупредил ее тогда, в ресторанах, что в итоге последствия за съеденные суши и выпитое шампанское станут ее проблемой. Они впустую промотали кучу денег!

Лишенный, помимо покупательской способности, еще и любимого дела, Рэмси чувствовал себя потерянным. Он с трудом терпел, что его жена отплачивает все счета, но выбора не было; поэтому он капитулировал и смирился с детской зависимостью от Ирины. Если раньше она вела себя как принцесса, то теперь ей приходилось делать все самой. Она уволила прислугу и сама наводила порядок в доме. Она объявила, что они прекращают походы в рестораны и начинают жизнь как в ашраме, — Рэмси не сопротивлялся. Новый образ жизни не требовал от нее частого присутствия на кухне, поскольку к выбору продуктов также пришлось подходить с учетом экономии, поэтому Ирина бросила все силы на работу над новыми иллюстрациями, ведь это осталось единственным источником дохода. Рэмси стал таким беспомощным, что сам вряд ли бы пошел на встречу с врачом, хотя ему предстояло лишь рядовое обследование. От терапевта требовалось только подтвердить, что Рэмси совершенно здоров, и она смогла бы убедить его перестать постоянно жаловаться на боли в животе и начать действовать, поскольку сейчас у них достаточно куда более серьезных проблем, чем его выдуманные болячки.

Сидя в комнате ожидания поликлиники в Ист-Энде, Ирина разглядывала пациентов — жители Бангладеш с одной стороны, белые — с другой, среди последних либо слишком худые, либо неимоверно полные. Коренные жители района толкали друг друга в бок и кивали в сторону знаменитого игрока в снукер. Ирина никогда не была снобом, но в данной ситуации было сложно не разделить удивление окружающих оттого, что человек, много лет мелькавший на экране, пользуется услугами врача государственной поликлиники наряду с простыми гражданами.

Подошла очередь Рэмси, и она напутствовала его, словно мамочка, уговаривая быть сильным и держаться. Рэмси терпеть не мог сдавать анализ крови; впрочем, кому это нравится? Махнув рукой, он пошел вдоль стены, окрашенной в гороховый цвет, Ирине на мгновение показалось, что он прощается, но не с ней, а с чем-то прекрасным, что навсегда останется в прошлом, чем-то простым и эфемерным, что уже никогда не вернется. Разглядывая плакаты на стенах, Ирина ругала себя, что не взяла книгу. Рэмси не было очень долго. Наконец он вернулся. Рукава рубашки были закатаны, сжатый в руке кожаный пиджак волочился по полу. На лице появилось выражение предельной собранности и серьезности, которое она видела впервые. Иногда любовь поныть добавляет проблем. Глядя в его глаза, она вспомнила граффити 60-х годов. Настоящие враги есть даже у параноиков. Как следствие, болеют даже ипохондрики.

— Мне казалось, ты потерял ко мне интерес, — сказала Ирина.

Они спускались по лестнице в подвал, где в окружении атрибутов снукера Рэмси чувствовал себя по-настоящему дома. Они сели на диван, словно беженцы, ищущие убежище в собственном доме. Под светом конических ламп зеленое сукно стола становилось похожим на поляну для пикника, трава на которой была зеленее с одной стороны. Это поле было сейчас перед ними, но излучаемое им спокойствие относилось к прошлому.

— А ты просто не мог. Почему ты мне не признался? — На этот раз она обвиняла Рэмси в том, что он не пожаловался.

— Думал, вдруг пройдет. И еще боялся.

— Самоотречение — не река в Египте. Это целый океан. — Избитые фразы уже не казались интересными; шутки произносились с трудом. Даже сетования Рэмси «Это все моя простата» — он не был дикарем и понимал, что к чему, — не вызывали эмоций.

— Как несправедливо, — вздохнула Ирина. — У тебя могла болеть, например, лопатка. Словно кто-то пытается нам посильнее навредить. Удар ниже пояса.

— Я всегда был убежден, что судьба отбирает прежде всего то, от чего человек получает удовольствие.

— Но это же не окончательный вердикт. Надо пройти еще обследования.

— Да, — безнадежно кивнул Рэмси. — Когда этот черномазый пакистанец засунул мне палец в задницу, он, кажется, даже сам удивился. По крайней мере, парень не выглядел счастливым.

— Думаю, не стоит называть его «черномазым», — сурово произнесла Ирина. Чрезвычайно неприятно, но большинство врачей из стран третьего мира, которых было много в государственных клиниках, вызывали недоверие, видимо, их считали неучами. — Когда будут готовы результаты анализов?

— Не знаю.

— И все же, как мы будем жить? Не представляю, как я буду спокойно готовить ужин, и не только сегодня, а вообще. Будем умирать с голоду? Я уже не говорю о рисунках. Как другие люди умудряются нормально жить в таких условиях? Где гарантия, что в один прекрасный день ты не упадешь прямо на тротуар перед сотнями прохожих? Гели это действительно рак простаты.

В это мгновение внезапно распахнулась дверь, приглашая увидеть, каким этот дом был на самом деле. Ирина поняла, что до сего времени в ее жизни были только радости. Впрочем, сложно было это не понять.

Она смогла побороть в себе нежелание готовить — она сделала это ради Рэмси, хотя он и сопротивлялся, утверждая, что из-за нее он поправится, — но тем не менее почти все последующие дни были заняты изучением медицинской литературы в Интернете. Положительным моментом этих исследований стало то, что ей было чем себя занять, отрицательным же то, что прочитанное доставляло боль. Почти на каждом сайте она находила строки о том, что с раком предстательной железы сталкивается рано или поздно огромное количество мужчин, но не стоит считать болезнь несерьезной лишь из-за широкой распространенности. Перечислялись способы лечения, список которых был огромен, впрочем, как и побочных эффектов. У болезни существовали свои особенности и степени тяжести, но симптомы были схожи: боль в паху, частые позывы к мочеиспусканию, опухание мошонки, нарушение эрекции. Впоследствии нагноение шва, послеоперационное кровотечение, недержание мочи, импотенция. Диарея, кровотечение, импотенция.

Ей следовало жалеть не себя, но она не считала предосудительным переживать за будущее пары Ирина — Рэмси. В некоторые дни она страшно жалела, что рассталась с Лоренсом, все чаще думала о сексе, размышляла, действительно ли он так важен в жизни. Выбрав Рэмси, она рассудила, что секс чрезвычайно важен. Сейчас ей предстояло пересмотреть свои взгляды и ради себя и своего мужа научиться обходиться без того, что ценила больше всего на свете.

Разумеется, они смогли бы прожить и без этого. Несмотря на трепетное отношение к этому вопросу, это не занимало много времени, откровенно говоря; они не занимались сексом целыми днями. Это было недолгое наслаждение. Женщина может погружать в себя и другой предмет и испытывать при этом такое же удовлетворение. Что же касается эмоциональной составляющей, то было бы хуже, если бы что-то вроде рака горла Алекса Хиггинса мешало им целоваться. У нее все еще есть возможность прикасаться к его губам, и ничто не помешает их телам сплетаться в причудливых позах на журнальном столике утром. Они смогут вместе обедать (пусть и не в ресторанах…) и, держась за руки, ходить в кино. Рэмси остался по-прежнему красивым, и она не перестает млеть, глядя на него поверх края чашки с кофе. Шведский стол жизненных удовольствий все еще остается разнообразным, и не стоит зацикливаться на том, что закончилось одно вкусное блюдо.

Будь что будет… если секс не занимает много времени, зачем тратить на сожаления остальную часть дня. Ирина имела опыт в имитации удовольствия, но сейчас ей это не нужно. Когда ночью Рэмси потянулся к ней, она деликатно отклонила его предложение: думать об удовольствии, когда твой муж находится в таком положении, — все равно что уехать одной отдыхать на экзотические острова и слать оттуда открытки. Даже их поцелуи стали теперь другими. О, сколько раз в день она непроизвольно тянулась к нему губами и сдерживала себя. Поцелуи напоминали об ограничениях, не о том, что они могли бы сделать, а о том, что не могли. Она даже объявила мораторий на получение наслаждения наедине с собой. Тайное получение удовольствия в студии, когда Рэмси уходил за покупками, стало казаться ей предательством, как поедание шоколада украдкой, когда супруг сидит на диете. Если Рэмси мог обойтись без секса, то и она обойдется. В принципе не такая уж большая жертва — верно? Скорее всего, так и должно быть. Увы, должно быть не означает было.

Все же, несмотря не естественность одолевавших ее мыслей, частота, с которой жена обдумывала перспективу воздержания, вызывала подозрения. Возможно, она ухватилась за импотенцию мужа, чтобы уберечь себя от мыслей о более важном глобальном бессилии.

— Я понимаю, твое воображение уносит тебя в темные дебри, — говорила Ирина по дороге в поликлинику, куда их наконец вызвали. — Но я прочитала в Интернете многое, что меня утешило. Несмотря ни на что, выявление и лечение на ранних стадиях гарантирует полное выздоровление. Врачи не первый раз сталкиваются с этой болезнью, в их арсенале множество методов лечения. Конечно, это связано с определенным дискомфортом, но большинство из этих проблем временны.

— Большинство, — повторил Рэмси, который ни разу не подошел к компьютеру. — А какие не временные?

О некоторых — ох! — побочных эффектах Ирина предпочла бы промолчать.

— Нет никакого смысла говорить об этом, пока мы точно не знаем, что с тобой.

— Но ты ведь только что говорила.

— Я очень нервничаю. Болтовня помогает мне успокоиться. Извини.

Вишневые деревья все в цвету — парк Виктория был сказочно красив.

Ирина всплеснула руками и сжала ладонь Рэмси. Обычно пергаментно-сухая от мела, на этот раз она была влажной от пота.

— Ирина, — мягко произнес он, — по всей вероятности, мне отрежут член, так ведь? Я прав?

— Прекрати.

Сидя перед дверью кабинета, Ирина задумалась, отчего она никогда так не нервничала раньше. Она не переживала, выиграет ли Рэмси турнир, в ночь перед вручением премии Льюиса Кэрролла волнение не украло у нее и десяти минут сна. Невероятно, ее неоднократно начинало трясти, когда она слушала мнение редактора об ее рисунке, она потирала руки от нетерпения, рассматривая, как играют краски на новой иллюстрации, но ни одно из этих чувств нельзя назвать тревогой. Возможно, выбор неправильного синего цвета для фона, потерявшийся чек, случайно оторванная пуговица на любимой рубашке были лишь видами развлечений.

Когда они в конце концов оказались перед столом врача-азиата — который оказался не пакистанцем, а индусом, — Ирине сразу не понравилось его молчание и долгое изучение истории болезни Рэмси. Ей чертовски это не понравилось.

— Мистер Эктон, — заговорил маленький человек, поднимая голову. — Я направляю вас к онкологу в Гайс-энд-Сент-Томас.

— Простите, — вмешалась Ирина, вспыхнув от негодования. — Вы таким образом сообщаете моему мужу, что у него рак? Вот просто «направляю к онкологу»?

— Это один из вариантов, — осторожно сказал доктор Салех.

— Рэмси игрок в снукер. Сомневаюсь, что он знаком с медицинскими терминами!

— Миссис Эктон, — тихо добавил врач, — я вам не враг.

— Извините. — Ирине хотелось продолжать сердиться. Она знала, стоит отступить гневу, и она расплачется.

Рэмси стойко выдержал вердикт врача и погладил ее по голове. Банкротство заставило его впасть в детство, но тяжелая болезнь оказала обратное действие. После получения результатов обследования он стал мрачным, серьезным и взрослым.

— Вы не можете рассказать подробнее? — У него получилось «рассазать» — недуг сделал болезненным даже произношение. — Нельзя же просто так отправить нас к другому парню и ничего не объяснить.

— Ваш анализ указывает на повышенное содержание ПСА в крови. Онколог проведет дополнительные исследования, чтобы выявить, в какой степени. Анализ мочи не предоставляет нам возможность рассматривать другие варианты. Скорее всего, возникли метастазы… Вам знакомо это слово?

— Вы имеете в виду — в лимфатических узлах? — перебила его Ирина. — Или даже в костях. Хотите сказать, что у него уже третья стадия? Или даже четвертая. Уже.

— Не стоит спешить с выводами до проведения дополнительных анализов. Но вероятность такая есть, да. — Он спохватился и добавил: — Мне очень жаль.

— А биопсия? — Ирина уже привыкла во всем разбираться самостоятельно. — Какова оценка по шкале Глисона?

Доктор склонил голову набок:

— Еде вы читали об этом, мадам?

— В Интернете…

Она не знала, считают ли врачи экспертов в Интернете шарлатанами, уверенными, что знают больше докторов в клиниках, или благодарны им за то, что не надо начинать объяснять пациентам все с самого начала. Одно было очевидно: врачи любят конкретные факты, поэтому Салех ответил:

— По шкале Глисона пять.

Ирина ощутила, как она проваливается в яму.

— Что это значит, голубушка?

Она поспешила встряхнуть себя. Она не должна выкладывать Рэмси все, что знает. Не стоит пугать его раньше времени. Кроме того, она не желала верить, что все это правда.

— Это значит, — произнесла она, проводя пальцами по его виску, — что болезнь развивается быстро.

— Шкала ведь десятибалльная, так? Значит, пять не совсем уж хреново?

— Нет, милый, — ответила она, выдавив улыбку. — Шкала пятибалльная.

— Теперь вы понимаете, как необходимо начать действовать немедленно, — произнес мистер Салех.

— Скажите, доктор, — продолжала Ирина, — я понимаю, это не ваша работа, но не могли бы вы вкратце рассказать нам о лечении подобных онкологических заболеваний?

— Криотерапия…

— Мы уже пробовали. Это не помогло.

Тишина. Иностранец. Не понял.

— Криотерапия и брахитерапия применяются в случаях, если опухоль не распространилась за пределы предстательной железы. Если результаты биопсии лимфатического узла будут положительными, простатэктомия также не будет рекомендована.

Ирина почувствовала эгоистичное облегчение. Шансы на полную импотенцию после простатэктомии были восемьдесят процентов.

— Гормонотерапия, облучение, химиотерапия — возможны разные варианты. Их определит ваш врач.

Кто-то должен был задать этот вопрос, и она восхищалась смелостью Рэмси.

— Все это понятно, — сказал он. — А как насчет секса?

— Вам никто не сможет запретить, — осторожно произнес мистер Салех, — если вы будете способны.

— Сейчас это не имеет значения, — вмешалась Ирина. — Но в чем причина? Что Рэмси делал не так? Он же еще молодой мужчина. Какова статистика?

Ирина спохватилась, но слишком поздно. Если проводить аналогию с курением, то сейчас придется во всем обвинить самого Рэмси.

— Статистика дает общее представление. Медицина считает, что солнце может стать причиной многих заболеваний. Но в данном случае скорее из-за отсутствия пребывания на солнце. Это еще не доказанный факт, но ученые обнаружили связь между онкологическими заболеваниями и дефицитом витамина D.

Ирина улыбнулась и чмокнула мужа в белую как бумага щеку.

— Итак, слишком много снукера, милый.

— Этого не может быть, лапочка.

Они поднялись и покинули кабинет.

Ирина в принципе верила в Британскую национальную службу здравоохранения. Прекрасно, когда человек может получить медицинскую помощь и ничего не платить, однако противники спешили указать на среднюю зарплату и низкий налог, говоря, что у бесплатного здравоохранения одно достоинство — оно бесплатное. На практике эта сфера была хронически стеснена в средствах. Очереди на операции занимали порой смертельно много времени. Периодически газеты пестрели заголовками, как больным раком пациентам отрезали не ту грудь, не ту почку, не ту ногу.

Не редкостью в государственных больницах была и «зараза» под названием метициллин-резистентный золотистый стафилококк, убивавший по результатам 2002 года тысячу двести человек в год. Добрая треть бюджета государственных учреждений уходила на оплату исков о халатности и профессиональной небрежности. Звучит ужасно, но, выйдя из кабинета доктора Салеха, Ирина уже не боялась ни услышать ничего ужасного, ни сказать: «Пусть бесплатными услугами врачей пользуются другие».

Таким образом, Ирина настояла, чтобы определяющие дальнейшую судьбу Рэмси обследования они проходили в частных клиниках. Там, по крайней мере, не надо ждать приема. Она также убедила его еще раз сдать ПСА и биопсию, чтобы исключить возможность того, что результаты были перепутаны глупцами из бесплатных поликлиник или просто неверно записаны. После того как результаты анализов независимой лаборатории упорно показали те же результаты, частный онколог потребовал сделать компьютерную томографию, радионуклидное сканирование костей, биопсию лимфатических узлов и МРТ. Решив не поддаваться типичному для американцев желанию получить все лучшее, Ирина отказалась от действий, опустошивших счета многих ее соотечественников. Она не хотела платить за лучшие обследования. Она была готова платить лишь за лучший результат.

В противном случае деньги будут потрачены впустую — огромные деньги. Лишившись большей части своих сбережений, она была вынуждена признать, что им, поджав хвост, придется вернуться в бесплатную клинику. Поскольку большинство врачей из этих клиник занимались частной практикой, по иронии судьбы они попали к тому же доктору, которому платили деньги, и он был — о боже, видимо, болезнь обнажает не лучшие черты в человеке — белым.

— Значит, назад к пролетариям, — констатировал Рэмси.

Как и предсказывал доктор Салех, доктор Димблеби назначил гормональную терапию, а затем и химиотерапию, и облучение, когда стало ясно, что первое не приносит положительных результатов. Осведомленная о побочных эффектах такого лечения, Ирина старалась успокоить себя в кабинете доктора Димблеби фразами: «Мы будем бороться» и «Я знаю, ты справишься», которые она почерпнула из фильмов и сериалов. Они казались ей больше подходящими для предвыборной кампании, чем для разговора с больным человеком. Рэмси тихо поинтересовался, не может ли он просто пойти домой и пусть все идет своим чередом, ведь, если болезнь до сих пор его не убила, может, она отступит.

Он сомневался, что гормональная терапия окажется так же сильна против болезни, как в прошлом году тори против лейбористского большинства. Кроме того, ему было трудно смириться и с тем, что, помимо многочисленных инъекций, анализов, обследований, потери возможности общаться с женой и перспективы значительного ухудшения состояния, ему еще предлагают собрать последние силы в кулак и маршировать под транспарантами.

Когда Ирина выразила разочарование, что он не поддерживает ее лозунг о необходимости бороться, ее перебил противный онколог.

— Чтобы разрушить общепринятое мнение, — сказал он, — были проведены сравнительные исследования развития болезни у оптимистично настроенных пациентов и у тех, которые «сдались». Удивительно, но у них не наблюдалось статистически значимых различий по уровню выживаемости или скорости выздоровления.

Таким образом, решать, размахивать мечом и дальше или бросить его в Темзу, можно было, руководствуясь лишь желанием.

После череды тестов и восстановления в самом конце очереди в государственном учреждении Рэмси предстояло начать лечение в дни ближайшие ко дню его рождения. Понимая, что небольшое промедление ничего не изменит, Ирина лично обратилась к Димблеби с просьбой провести первый сеанс лучевой терапии и андрогенной блокады после 6 июля.

Учитывая их финансовое положение, один вечер в «Омене» или ужин с домашними суши не слишком изменил бы ситуацию. Однако Ирина не любила повторяться.

В тот вечер она установила на кухонном столе две зажженных свечи, все равно теперь им ненужные. В июле темнеет так поздно, что пришлось ждать до одиннадцати вечера. Она поставила перед Рэмси серебряный поднос, на котором лежала одна-единственная ярко-синяя таблетка.

Оглядев странный ужин, как из мультфильма «Джетсоны», Рэмси повернулся к жене:

— Это то, что я думаю?

— Димблеби сказал, что от одной вреда не будет, а попробовать стоит. Он также просил тебе передать, что, начиная такое лечение, надо «сконцентрироваться на выздоровлении».

— Значит, мне будет чертовски хреново, — заключил Рэмси.

— Ну, ты знаешь врачей.

— Они все лжецы.

— Их можно понять. Итак! Ты готов?

— Я готов, леди, даже если придется использовать деревянные палочки для мороженого.

Ирина налила в его бокал совиньон блан — тридцать фунтов бутылка и последняя из их запасов.

— У тебя в глазах чертики, — сказал Рэмси и проглотил таблетку.

Они пили вино и ждали. Ирина рассказала ему историю о том, как в школе добыли у какого-то сомнительного парня галлюциногенных грибов. Они с подругой Терри уселись за кухонный стол в ее доме, когда родители ушли. Потом положили сморщенные коричневые кусочки в чашки и залили горячей водой, а через несколько минут пили горький противный напиток. А потом они сидели, как сейчас с Рэмси, и ждали эффекта. Смотрели на желтые стены и картины, в ожидании того, что краски начнут меняться на глазах, что полки начнут плясать, а холодильник петь, как участник музыкального шоу. Ирина пожалела, что начала рассказывать историю, которая ничем не закончилась. С ними ничего не произошло. Но Ирина добавила, что после отвратительного привкуса во рту она не покупала никаких грибов, кроме шиитаки в китайском квартале. Впрочем, тогда ей показалось, что краски стали немного меняться, а изображение на картинах подрагивало. Грибы оказались сушеным пудингом, но после этого каждый раз, входя в кухню Терри, она вспоминала о неудачном опыте употребления наркотиков. Ей показалось, что на лице Рэмси отразилась радость. Она наклонилась и поцеловала его.

— Не страшно, если не подействует.

— Я понимаю, — кивнул Рэмси, допивая вино. — Но, кажется, все же действует.

Они поспешили в подвал. Рэмси включил свет над столом; зеленая поляна снова пригласила их на пикник. Психоделический разброс шаров, зеленого, желтого, треугольник поблескивал, словно попал сюда с кухни Терри; весь мир заиграл в новом, псилоцибиновом ритме. Застекленные и вставленные в рамки постеры с турниров в Малайзии, Гонконге, Бингене-на-Рейне подтверждали, что Рэмси прожил отличную жизнь. Нехорошо думать о его жизни как о чем-то прошедшем и завершенном, но лучше любоваться прекрасно выполненной работой, чем вновь впадать в тоску по несбыточному, как делали его фанаты на матчах чемпионата мира, который ему ни разу не довелось выиграть.

Рэмси принялся медленно расстегивать рубашку. Вот оно? Прошедшие пять лет вернулись? Странно, она, как каждый раз, с нетерпением ждет возвращения к жизни, как в кухне Терри она ждала возможности увидеть нечто прекрасное, хотя оно уже было рядом.

Невозможно постоянно ждать того, что у вас уже было, и барабанить пальцами в ожидании курьера «Федерал экспресс», в то время как он терпеливо ждет за закрытой дверью.

Они принялись поспешно раздевать друг друга. Наконец показался обнаженный живот Рэмси и его член, как сочла Ирина, своего обычного размера.

— Знаешь, мы знакомы много месяцев, — произнесла она, пробегая пальцами по старому другу. — Он все такой же. Мне снилось, как ты идешь по улице с этим — с бейсбольной битой.

— Да. В те недели, что мы не виделись, лежа на кровати в отеле, я много раз представлял, какие ужасные вещи с тобой сделаю.

— …Ты хорошо себя чувствуешь?

— Мне лучше, — ответил Рэмси, прижимаясь к ней, — чем просто хорошо.

Не желая его утомлять, Ирина сделала попытку занять положение сверху, но Рэмси удержал ее:

— Нет уж, лапочка, сегодня я сделаю это, как настоящий мужчина.

Ирина была счастлива. Она наслаждалась видом его лица у нее над головой. Это было достаточно долго, чтобы не позволить затеряться в уголках памяти, поскольку человек обычно не скучает по тому, чего не помнит. От его следующей фразы глаза ее удивленно распахнулись.

— Ирина.

Рэмси так редко называл ее по имени, словно считал, что это все было частью ее прошлой жизни с Лоренсом или принадлежало самому Лоренсу.

— Прости меня за все скандалы. Я всегда так любил тебя, но…

Ах.

— …не всегда знал, как с этим жить.

— И в большом, и в малом, — прошептала она, — особенно в большом, у тебя очень неплохо получалось. — Если ей и должна была прийти в голову мысль о том, что секс с Рэмси всегда был таким прекрасным, то она пришла, ведь он таким и был.

— Ты такая славная, а я вел себя как подонок. Теперь я мечтаю лишь о том, что ты найдешь в себе душевные силы, чтобы меня простить.

Не стоило так прямо подчеркивать то, что они оба знали, — это происходит между ними в последний раз. Впрочем, в жизни каждого человека есть то, что он делает в последний раз. Завязывает шнурки на ботинках. Смотрит на часы.

Простудившись, Рэмси вел себя как ребенок, но в этой ситуации проявил настоящую мужскую стойкость — словно отпущенное ему желание постоянно ныть закончилось и судьба принялась готовить его к настоящим испытаниям. Следствиями облучения пять раз в неделю в течение двух месяцев стали болезненные высыпания в промежности, диарея и слабость, заставлявшая сразу по возвращении из больницы ложиться в постель. Его постоянно мучила тошнота, еда, которую Ирина ему приносила, часто оставалась нетронутой. Если бы не андрогенная блокада, сделавшая его тело одутловатым, он непременно потерял бы в весе. Тестостерон помогает раковой опухоли, но у него есть и другие свойства; под воздействием лекарств, душивших гормон, Рэмси перестал даже класть руку ей на бедро. Его тело стало более рыхлым, мышцы на руках перестали быть рельефными. Торс стал похож на крошечную женскую грудь. Некогда четкие контуры тела стали расползаться. Так бывает, если поставить в горячую духовку печенье. Единственным плюсом того, что Рэмси много времени проводил в полусне наверху, было то, что она могла беспрепятственно видеться с Лоренсом. Она бы с радостью отказалась от такой свободы, но ей было необходимо с ним поговорить. Тот факт, что они все еще общались, говорил о полном восстановлении после травмы.

Они встретились в конце августа в кафе «Старбакс» на Странд, недалеко от его офиса. Рэмси недавно вернулся после очередной процедуры лучевой терапии и еще несколько часов не будет ничего вокруг замечать. Ирина и Лоренс постоянно переписывались по электронной почте, но с их последней встречи в отеле «Пьер» прошел уже год. Ей было даже немного не по себе, она забыла, как Лоренс выглядит.

Возможно, Лоренс испытал более сильное чувство, он даже не пытался скрыть, насколько шокирован.

— Ирина Галина! Ты чертовски хреново выглядишь.

Ирина посмотрела на свои руки с обгрызенными ногтями:

— Рэмси выглядит еще хуже.

— Ты вообще что-нибудь ешь?

Она и сама заметила, когда последний раз принимала душ, что ключицы стали выпирать сильнее, а кожа на животе повисла. В конце концов, она уже в таком возрасте, что этого не избежать.

— Я кое-что подъедаю за Рэмси. Он слишком слаб и мало ест. Но у меня нет аппетита доедать все подчистую.

— Ты такая тощая! Как ты будешь заботиться о нем, если не можешь позаботиться о себе?

Вечные проповеди.

— Я тебя уверяю, жалеть в этой ситуации надо не меня.

— Как он относится к болезни? Потому что если человек полон желания преодолеть…

— Его онколог говорит совсем другое. На результат не влияет, пессимист ли вы или оптимист.

Лоренс нахмурился. Он верил в силу воли, в значимость собственного бытия.

— Я ничего такого не слышал и не стал бы принимать мнение одного врача…

— Это все потому, что тебе просто не нравится эта мысль, — перебила его Ирина. — Но это не означает, что она неправильная. Пойми, сложно ожидать от человека, который находится почти в агонии, что он станет оживленно размахивать флагами, стараясь развеселить публику, как девушка из группы поддержки. Но все же Рэмси держится. Правда, он много спит.

— Каковы прогнозы?

Ирина пожала плечами:

— На этот вопрос нельзя дать четкий ответ. Не стоит верить всему, что говорят врачи; надо доверять лишь тому, что видишь. Видимо, всю зиму ему будут делать химиотерапию.

— Выпадение волос… боли, тошнота и все такое, верно?

— Верно.

— Полагаю, в снукер он играет нечасто.

— Представляешь, когда ему становится легче, он действительно играет. Говорит, что его это успокаивает. Пожалуй, впервые в жизни он играет для удовольствия — ради того, чтобы смотреть, как катятся шары и с треском сталкиваются друг с другом. И поскольку от его игры ничего не зависит, он больше не корит себя, когда находится не в форме.

Положение Рэмси было настолько сложным, что Ирина решила касаться в разговоре лишь своих собственных проблем.

— Скажи, как твой брак? — Во время переписки она исправила оплошность и поинтересовалась именем его избранницы.

— Все совсем по-другому. Не так, как было у нас с тобой. Более… бурно, если ты понимаешь, о чем я.

Она улыбнулась:

— Очень хорошо понимаю. Тебе это нравится? Или ты бы предпочел ту спокойную жизнь, как была у нас с тобой? Тихая. Размеренная. Невыраженная, сдерживаемая страсть. Это было не так уж плохо.

— Но совсем по-другому.

— Верно, но каждый человек должен сам для себя решить, что ему нравится.

Лоренс скривился:

— Я предпочитаю не оглядываться в прошлое.

— А я порой думаю о том, как все могло бы сложиться.

— Пустая трата времени.

— Возможно, — согласилась Ирина.

— Знаешь, по крайней мере… если произойдет самое страшное, ты будешь хорошо обеспечена.

В их переписке Ирина ловко избегала темы их с Рэмси финансового положения.

— Не совсем, — решилась признаться она. — Рэмси банкрот.

— Это же невозможно!

— Помнишь суммы счетов в ресторанах, которые он оплачивал, когда мы еще ужинали вчетвером? А теперь умножь их на несколько тысяч.

— Как же ты справляешься?

— С трудом. Большую часть сбережений я потратила на частных врачей. В последние шесть месяцев мне пришлось приостановить работу.

Лоренс не мог слышать о несчастьях, если не имел возможности помочь — он всегда был хорошим исполнителем, — и глаза его загорелись прежде, чем Ирина успела его остановить.

— Так давай я вам помогу! Я могу себе позволить выделить тебе тысяч десять, может, даже двадцать! Их не надо будет отдавать.

Она положила руку ему на плечо:

— Нет, я не могу их принять. Это очень трогательно, но Рэмси мне не позволит, да я и сама не смогу. Не беспокойся. Мне есть к кому обратиться.

Расставаясь, Ирина сказала:

— Может, этого не следует говорить, но иногда я по тебе скучаю. По твоей уверенности и стойкости. Это ведь не очень плохо, правда?

— Нет. — Он ответил слишком поспешно и легко. — Знаешь, я тоже иногда скучаю по тебе! По пирогу с ревенем и чили.

— Ты скучаешь по моей стряпне?

— Это же лучше, чем радоваться, что наконец избавился, верно? Конечно, мне не только этого не хватает, но, да, я скучаю по тому, как ты готовила. Тебя это не обижает? Ты из тех редких женщин, которые думают о людях. Я понял это совсем недавно, не все женщины такие, поверь.

Ирина шла вниз по Странд, переполняемая чувствами. Она-то все годы жила с уверенностью, что это Лоренс о ней заботится.

Говоря о том, что ей есть к кому обратиться, Ирина имела в виду человека, звонок которому откладывала и по сей день, хотя срок очередной выплаты за дом неумолимо приближался. Ирина медленно набирала номер — 7… 1… — звонок сорвался, и ей пришлось набирать снова.

— Мама? — Голос ее дрожал. — Это Ирина… Послушай, я знаю, последнее время у нас были разногласия, но Рэмси тяжело болен… Да, я предполагала, что она тебе рассказала. Но она не все знает, дело в том… что у нас серьезные материальные трудности… Мама, прошу, только не начинай твердить, что ты мне говорила, предупреждала и все такое, сейчас не время, мама!.. Дом все еще наш, но я не могу так поступить с Рэмси, только не сейчас, когда он так болен. Он очень любит свой дом. Я хотела спросить — машина все еще у тебя?.. Прости, мама, но я вынуждена попросить тебя ее продать.

К февралю все только и говорили о войне в Ираке, но Ирина боролась с другим вторжением, с оружием массового уничтожения более явным, чем арсенал Саддама Хусейна. Глядя на прикованного к постели Рэмси после сеанса химиотерапии, ей требовалось привлечь все свое мастерство художника, а также выдержку, чтобы угадывать в этом одутловатом лице черты, в которые она когда-то влюбилась. На его подбородке больше не росла щетина, как в те дни, когда она ушла к нему от Лоренса; кожа приобрела коричнево-желтый оттенок, и даже руки и ноги теперь не были покрыты волосами. Однако несколько белых клочков на голове помогали представить полную картину, которую она могла бы дорисовать по памяти несколькими штрихами карандаша. По прошествии месяцев она смотрела на него как на раскопанный археологами палеонтологический артефакт, например наскальный отпечаток птеродактиля. Когда он ослаб настолько, что не мог подняться, она научилась ловко управляться с судном, напоминая себе, что все мы состоим из крови, дерьма и мочи, но до поры можем скрывать этот факт за дверями ванной комнаты.

Возможно, самая страшная утрата, которую ей пришлось пережить, была на первый взгляд незначительной: тонкий аромат крем-брюле, который она с удовольствием вдыхала, уткнувшись ему в шею, облако запаха выпечки и заварного крема. Теперь казалось, что торт был помещен в духовку слишком высоко и сгорел. Лекарства въелись в кожу и источали зловоние, хотя, целуя его, она еще ощущала сладкий аромат, но он был уже не приятный, а отвратительный.

Одурманенный медикаментами, он все же помнил ее, но память подводила его, искажая многие вещи. Однажды на прошлой неделе он неожиданно вскочил с кровати, уверенный, что сможет за полчаса добраться в Уэмбли, потому что должен играть в турнире серии «Мастерс», иначе будет дисквалифицирован. (Несмотря на бредовые идеи, он удивительным образом угадывал настоящие события: в то время на северо-западе Лондона действительно проходил этот турнир. Ирина сделала вывод, что расписание матчей на год навсегда останется в мозгу Рэмси.) Этот день выбивался из чреды похожих один на другой. Глаза его не были подернуты белой пеленой, а вновь стали чистыми и прозрачными. Он был слаб, но сознание его было ясным, они могли говорить, а это было для нее невероятно ценно.

— Любовь моя, — произнес он, когда она присела на край его кровати. Рука была на ощупь как пергамент и покрыта пигментными пятнами. — Пока я еще могу говорить, я должен тебе кое-что сказать.

Она так любила его манеру говорить.

— Хорошо, но не переутомляйся.

Вопреки ее предостережениям Рэмси попытался сесть, и она стала поправлять подушки.

— Я ведь должен попросить у тебя прощения, лапочка.

— Ты имеешь в виду наши ссоры?

— Нет, на этот раз я не о ссорах. Я вел себя как страшный эгоист. В тот день, когда на мой день рождения я пригласил тебя в «Омен», мне надо было оплатить счет и отвезти тебя домой.

— И не целовать меня у бильярдного стола? Но это же одно из лучших воспоминаний в моей жизни!

— Я ревновал тебя к этому Заумному фанату, — продолжал Рэмси. — Ты не вела себя как шлюха, ты была очень хорошей женой. Я понимал, что ты мне с ним не изменяешь, но все равно ревновал. Я постоянно ощущал во рту этот металлический привкус, словно сосал монетку в пятьдесят пенсов.

— Но я ведь ради тебя бросила Лоренса. Разве этого было недостаточно?

— Тебе не надо было этого делать. Это была твоя ошибка. С ним тебе было бы лучше, тут не может быть других вариантов.

— Ерунда! Тебе лекарства совсем задурманили ум.

— Не перечь мне, женщина. Я не мог сказать тебе раньше, как эта мысль меня достала. Но тут есть и еще одна сторона…

Ирина пыталась протестовать, но Рэмси поднял руку. Сил у него становится все меньше, она должна его выслушать.

— Я скажу тебе правду. Я неудачник, лапочка. Я мог предложить тебе только свой член, хотя сам не понимаю, что ты в нем нашла. Сейчас он не привлекательнее разваренной сосиски на горке из картофельного пюре. Но хуже того, что я промотал все бабки. Мне нечего оставить тебе, кроме счетов и невыкупленного дома. Я не могу даже оставить тебе свои кубки за чемпионат мира. Ты была права, я опозорил тебя в Крусибле. 11.09 ты все говорила правильно, ты всегда была права. Но дело не только в выпивке, лапочка. Виноват не только «Реми». Просто я слишком сильно тебя любил, слишком сильно, поэтому и натворил столько ужасных вещей. То, что я увел тебя у «ботаника», было самым страшным грехом в моей никчемной жизни. А я ведь видел, что вы подходите друг другу, просто он зануда, но от него было больше пользы, чем от меня. Он помогал тебе с работой, а я ни черта не понимаю в детских книжках. И он умнее, милая, умнее меня во сто крат. Он всегда рассказывал анекдоты на политические темы, которых я не понимал. Он всегда хорошо ко мне относился, хвалил мою игру, всегда следил за статистикой, моими «сенчури» и все такое. И в благодарность я увел его женщину — женщину, которую он любил больше всего в жизни, даже если и не показывал этого. Нет, ты нужна была мне, и я получил тебя, потому что я эгоист. Если там, наверху, у ворот, меня ждет какой-то святой, первое, что он спросит: «Зачем ты соблазнил Ирину? Зачем ты увел ее, пьяница? Как ты мог разрушить жизнь такой прекрасной женщины?»

Силы покинули его, и он упал на подушки. Ирина вытерла пот с его лба и ложкой влила в рот немного воды.

— Послушай, тебе не кажется, что от меня тоже кое-что зависело?

— Нет, — уверенно ответил Рэмси. — Ни одна женщина не знает, что для нее лучше.

— Ах вот как? Теперь послушай меня, ладно?

Рэмси усмехнулся.

— Во-первых, забудь об этих воротах и святых, пока ты еще здесь. Но в одном ты прав: сейчас мы можем поговорить о том, о чем раньше было бы тяжело. Так вот, я заявляю тебе: от Лоренса не было больше пользы. Я никогда не отрицала, что Лоренс великолепно ко мне относился, я знаю, это тебя тяготило. Мне было бы намного легче, если бы он бил меня и оскорблял, тогда у меня был бы повод сбежать от него. Признаюсь, я не была благодарна ему в полной мере. Ты говоришь, что самым тяжким твоим грехом было то, что ты увел меня у Лоренса? Так вот, моим самым тяжким грехом было то, что я от него ушла. После нашего расставания я уже никогда не была прежней. Я больше не могла быть о себе хорошего мнения. Я любила Лоренса. Прости, тебе непросто это слушать, но я и сейчас люблю его, хотя тебе совсем не стоит ревновать. С другой стороны, если бы я не поцеловала тебя тогда у бильярдного стола, то моя жизнь лишилась бы самых счастливых моментов. Я сейчас говорю не о том одном поцелуе, а обо всех. В том, чтобы целоваться с тобой и заниматься сексом, было такое… Если ты думаешь, что меня привлекает в тебе лишь член, вспомни, как ты шел ко мне в Пурбек-Холле, в черном кожаном пиджаке… Видя, как ты отправляешь красный в лузу, слышать, как Клайв Эвертон говорит, что этот удар был просто поразительным… А как вы с Кеном Доэрти пели о снукере? А то выражение лица, что появилось на лице мамы, когда ты подарил ей машину? Ваши танцы с Чарли Паркером в «Плазе»… Это все стоило бы всего комплекта, как ты говоришь. Ссоры, одинокие ночи, внезапное осознание того, что у нас нет денег. Не уверена, что ради этого стоило ранить чувства Лоренса, но я скажу так: теперь я могу думать о себе не как о святой, а как об обычной женщине со своими недостатками. Это стоило даже того, что происходит со мной сейчас. Я не перестаю надеяться, что ты все выдержишь, любимый, даже если тебе предстоит еще более сложное лечение. Но даже если нет, я бы все равно поцеловала тебя в твой сорок седьмой день рождения. Даже если бы я знала все, что знаю сейчас, я бы прижалась к тебе и поцеловала тебя у бильярдного стола и охотно приняла бы все последствия, как хорошие, так и плохие.

Кажется, уже в середине ее монолога Рэмси провалился в сон.

11

В свете 11.09 все казалось глупым. Ужинать казалось глупым, покупать бумажные полотенца — глупым. Иллюстрации казались глупыми. Помнить, что по понедельникам сериал начинается в десять, казалось глупым, но они все равно помнили. Особенно тяжело было уделять время мелочам; чем незначительнее дело, тем сложнее его выполнить. Только одно не оставалось забыто, чему не позволено было засохнуть, как кусочкам еды под плитой, которые даже мыши не грызут, — это работа Лоренса. Раньше она казалась Ирине бесполезной и глупой, но не сейчас. Лоренсу было немного стыдно, что несколько лет назад он заявил в интервью, что «некоторым удается получить выгоду из свершившегося». Он в течение многих лет выбирал одну и ту же комбинацию и наконец выиграл. Терроризм уже не был надуманной побочной темой. Специализация Лоренса стала одной из главных в тот момент, когда рухнули башни-близнецы.

Их участие в событиях 11.09 было скромным, как и миллионов ньюйоркцев. Они просто были в тот день в городе; они не потеряли друзей и родных. Однако Лоренс присвоил себе право собственности на эту тему. В то время как большинство его коллег считали разговоры о терроризме скучными и бесполезными, он сделал ставку именно на это и, как ни чудовищно это звучит, был вознагражден.

Лоренс был востребован. Он стал опять появляться в тех же программах, в которые его приглашали после заключения Соглашения Страстной пятницы, только сейчас он рассуждал о новой проблеме планетарного масштаба, а не о событии, значимом лишь для маленькой части этого мира. Его статьи напечатали «Уолл-стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс». «Саймон энд Шустер» заключило с ним договор на книгу о «новой» версии «старого» терроризма и выплатило вперед шестизначную сумму. Он получил повышение в «Блю скай», где внезапно обеспокоились возможностью его потерять.

Таким образом к началу 2003 года Ирина и Лоренс стали людьми вполне обеспеченными, и в трехкомнатной квартире им стало тесно. Несмотря на рост цен на рынке недвижимости — за пять лет цены на недвижимость в Лондоне удвоились, — Ирина выступила с предложением купить дом. Она выяснила, что недалеко от дома Рэмси в Хакни или Майл-Энде еще можно найти достойные внимания предложения.

Ответ Лоренса напомнил ей о том, как шесть лет назад он отреагировал на ее предложение пожениться. Он произнес ту же самую фразу: «Ну, если только ты настаиваешь, в противном случае я не вижу смысла». Ирине не показалось это случайным. В наши дни каждый вправе уклоняться от вступления в брак, когда лачуга в восемь квадратных метров в Саффолке без туалета и ванной стоит двести пятьдесят тысяч фунтов — четыреста тысяч долларов. Таким образом, в современной городской жизни инвестиции в недвижимость возможны лишь в браке — настоящем браке, не допускающем побега. Неудивительно, что Лоренс пытался на этот раз увильнуть. Но ведь они вместе почти пятнадцать лет, пора ему уже приобрести уверенность.

Настало утро Дня святого Валентина. По сложившейся традиции они обычно говорили друг другу: «С Днем святого Валентина!» — и целовались. Отвратительная традиция, и в этом году Ирина решила все изменить к лучшему.

Лоренс взял пиджак и направился к двери, но она его остановила.

— Не надевай этот пиджак. Забыл, у него на лацкане жирное пятно? — Он пытался протестовать, но она была настойчива. — Если я отнесу его сегодня в чистку, то он будет готов к интервью в твоей любимой программе «Диспетчер». Кроме того, ты стал большим человеком в «Блю скай» и должен выглядеть соответственно, а не как бродяга.

— Нет! — закричал Лоренс, и Ирина отпрянула от неожиданности. — Я спешу, забыла? На интервью я надену что-то другое.

— Лоренс! — подбоченилась Ирина. Как же с ним непросто. — Я делаю тебе одолжение, предлагаю отнести пиджак в чистку. Кроме того, пятно большое и заметное. Надень синий пиджак, он подходит к этой рубашке.

Лоренс остался стоять с таким лицом, словно был загнанным в угол зверем. Ей было не понять, почему предложение надеть другой пиджак воспринимается им как травля. Траурно-медленно он снял пиджак, при этом у него были глаза человека, неудачно решившего перебежать улицу и угодившего под машину. Она попыталась забрать его, Лоренс удерживал, не желая расставаться, они едва не порвали пиджак по швам.

Ирина уступила своей прихоти и приняла решение отправиться прямо утром в магазин «Эн Саммерс». Возникшая идея была похожа скорее на шутку (как выяснилось, дорогую шутку), нежели на серьезное желание разнообразить их сексуальную жизнь, все же еще не превратившуюся в рутину настолько, чтобы новый штрих был революционным, как строительство второго Ватикана. Разумеется, она не думала об откровенном эротическом белье, Лоренс называл бы его «рискованным», как в фильме «Шоу ужасов Рокки Хоррора», но надеялась, что кружевные черные трусики возбудят его интерес. До настоящего времени Ирина так и не поняла, что может его завести, но одно она знала точно: если откровенное белье и возбуждает Лоренса, он никогда в этом не признается.

Размышляя над тем, оставить ли вещь в коробке или поразить Лоренса, сразу надев, она стала проверять карманы его пиджака, чтобы достать завалявшиеся визитки и бумажки. Внезапно она наткнулась на что-то более весомое, лежащее во внутреннем кармане.

Мобильный телефон.

Ничего удивительного в этой находке нет, за исключением того, что она понятия не имела, что Лоренс пользуется мобильным. По крайней мере, номер он ей никогда не давал. Они уже обсуждали этот вопрос. Они, конечно, могли себе позволить такие траты, но Ирина считала это делом добровольным, как голосование, кроме того, ее возмущали непомерные тарифы британских компаний; дети стали тратить большую часть карманных денег на мобильные, отчего даже упали продажи шоколадок.

Они привыкли разговаривать по стационарному телефону, Лоренса это устраивало. В первый момент Ирина даже решила, что он случайно забрал чужой телефон на какой-нибудь встрече и положил в пиджак, чтобы позже вернуть.

В поиске подтверждения своих мыслей Ирина просмотрела записную книжку.

Бетани.

Отсутствие фамилии давало возможность предположить, что имя просто расположено согласно алфавиту. Следом шли: Ирина, клуб «Гасконь», Национал-либеральный клуб, «Омен», «Риц», «Роял Хосгардс».

Сердце дрогнуло, когда она нажала набор номера абонента на букву «Б».

— Яша? Но почему ты…

ОТБОЙ.

Остаток дня она пребывала в подвешенном состоянии. Конечно, можно найти объяснения этому факту, например внезапная острая профессиональная необходимость связаться, возможно, телефон выдан ему «Блю скай». Странно, зачем Лоренсу телефон ресторана «Омен», ведь он ненавидит японскую еду. В голове возникла лишь одна идея: последнее время эта кухня очень популярна и любима женщинами за низкую калорийность.

Лоренс вернулся домой раньше обычного и был чрезвычайно возбужден.

— Эй, прости, сегодня утром совершенно забыл — с Днем святого Валентина! — Его поцелуй в губы был похож на бейсбольный мяч, ударившийся о стенку и тут же отскочивший назад. Так вел себя отец, словно постоянно боялся, что в любой момент могут ворваться полицейские и арестовать его за инцест. — Я подумал, может, позвоним в клуб «Гасконь», вдруг кто отменил бронирование.

Когда Ирина заметила, что такие вещи лучше планировать заранее, он ответил, что мысль пришла в голову внезапно.

— Ужин будет стоить нам фунтов сто пятьдесят, — произнесла Ирина без видимого энтузиазма.

— Ну, один раз живем! Думаю, мы можем позволить себе немного покутить.

Да, они вполне могли. Возражения из меркантильных интересов не принимались. Но поскольку номер был обнаружен в записной книжке телефона, клуб «Гасконь» стал для Ирины камнем криптонита, излучавшим недобрый свет, это место уже нельзя назвать их любимым рестораном для празднеств.

— Я уже разморозила курицу, — сказала Ирина.

Лоренс не стал возражать. В любом случае бронирование столика в ресторане в такой день могло быть отменено, только если еще какая-нибудь женщина нашла в кармане пиджака своего мужчины мобильный телефон. Лоренс занялся просмотром почты, краем глаза обращая внимание на телевизионные анонсы, а потом протер пыль с обеденного стола, хотя это была ее обязанность. Он часто приходил домой задумчивый, тихий и немногословный. Тем не менее, приступив к мытью посуды, он принялся рассуждать о действиях Буща и союзников в Ираке, вторжения в который он опасался и, казалось, очень ждал. Прервавшись, Лоренс бросил, словно невзначай:

— Ты почистила мой пиджак?

Ирина ответила.

— Спасибо! Не стоило утруждаться, я и сам мог это сделать.

— В этом не было необходимости, — сказала она, перехватив его взгляд, и долго смотрела на него, пока лилась вода. — Не возражаешь, если сегодня я не буду готовить попкорн? — перевала она долгую паузу. — Что-то нет настроения.

В глазах Лоренса мелькнуло беспокойство. Они ели попкорн каждый день. С разными приправами — семь тайских специй или американское барбекю, — но миска стояла перед ними во время вечерних новостей вне зависимости от ее настроения.

Во время ужина Ирина размышляла над планом действий, она понимала, чем дольше она воздерживается от разговора о телефоне, тем в большую проблему это грозит перерасти. Но страх есть великое препятствие, после еды Ирина даже позволила Лоренсу включить турнир «Мастерс».

Последнее время она сама стала заядлым фанатом, но имя Рэмси на протяжении вот уже нескольких турниров загадочным образом отсутствовало в сетке, и ее увлечение игрой утихло. Показавшихся на экране игроков она не знала, ей было безразлично, кто из них победит. Ирина не представляла, зачем они это смотрят, вернее, зачем это ей.

Однако Лоренс, видимо, решил на весь вечер прилипнуть к экрану. Когда Ирина осмелилась прокомментировать немного девичью прическу Пола Хантера, он резко повернулся к ней:

— Не могла бы ты, пожалуйста?

— Пожалуйста — что!

— Говорить тише, ты мешаешь мне следить за игрой!

— Несколько лет назад ты сказал, что завязал со снукером. С каких это пор ты опять увлекся этой игрой?

— Американцы говорят коротко: «снукер»! Меня достала твоя манера растягивать слова на британский манер! Мы янки, американцы не смотрят снууууууууууууукер!

Протяжный гул прокатился по комнате. Ирину охватила обида, злость и растерянность одновременно. Она встала с кресла и выключила телевизор.

— Ладно, прости, что повысил голос. — Лоренс решил отступить. — У меня был тяжелый день, вот и все.

Теперь она стояла к нему спиной, положив руку на гладкую поверхность.

— У меня тоже был непростой день.

— Да ладно тебе! — воскликнул Лоренс с тем неистовством, с которым ворвался в квартиру. — Включи, пожалуйста. Обещаю, подобного больше не повторится.

Ирина резко повернулась, закрывая собой экран, словно заставляя его смотреть на женщину, а не в телевизор, как было много лет назад.

— Лоренс, почему ты не сказал, что у тебя есть мобильный телефон, и не дал мне номер?

На лице отразилось множество эмоций. Было ясно, что он больно ее ранил. Движение каждой мышцы выдавало колебания, открыть ли правду. Когда Лоренс все же заговорил, стало ясно, что он выбрал путь правды, хотя это и не искупало того, что у него были варианты. В отличие от альтернативных дорог эта была хорошо проторенной.

— Полагаю, — сказал Лоренс, — настало время поговорить.

Проклиная себя, Ирина опустилась в кресло. Почему она не промолчала? Тогда ведь можно было выгадать еще пару дней нормальной жизни. Разумеется, теперь понятно, что та нормальная жизнь и не была такой уж нормальной, и уже достаточно продолжительный период времени, но если лгать мужчине — преступление, то лгать себе — блаженство.

— Ты хочешь поговорить о Бетани? — Впрочем, это не честно, что произнести эту фразу пришлось ей.

— Да, — кивнул Лоренс.

Она всегда мысленно выделяла ее имя курсивом. Раньше ее отношение к этой женщине было шутливо-саркастическим. Это была шутка, игра. Ревность была игрой.

Она играла в ревность, чтобы дать возможность Лоренсу чувствовать себя привлекательным, это было несерьезно. Поскольку поведение Бетани — вернее, Бетани — было таким ОТКРОВЕННЫМ, разве не так? Почему исламские бунтари, желая объявить войну Западу, не напали на «Ротари-клуб» в Небраске? Почему выбрали Всемирный торговый центр? Почему африканский политик-маньяк не проводит честные выборы, а фальсифицирует результаты голосования и объявляет себя президентом до конца жизни? Все это сделало мир таким скучным и предсказуемым. Естественно, если ваш мужчина работает с женщиной, которая ходит в коротких юбках и беззастенчиво с ним флиртует, то у них, скорее всего, завяжется роман, даже если вы будете закрывать на это глаза на свой страх и риск.

Тягостность этих сцен была еще и в том, что вам предстоит задавать вопросы, ответы на которые вы не хотите знать.

— Как долго это продолжается? — сдавленно спросила Ирина.

На лице его вновь отразился ужас от необходимости принять решение и ответить.

— Всего несколько недель, — быстро ответил он, но потом, вероятно, понял, что глупо, признав вину, начинать хитрить в деталях. — Это все сложно объяснить…

— Я понимаю, это трудно произнести, — продолжала Ирина, — но очень просто вычислить.

Он перевел взгляд на правый край кресла.

— Пять лет. Или немного меньше.

Ирина смотрела на него ничего не видящими глазами. Ей казалось, что перед ней сидит незнакомый человек. Несколько минут они молчали, хотя зарождавшийся внутри гул, похожий на рев приближающегося поезда, напоминал грохот, от которого бежали люди в момент крушения башен-близнецов. Ирина была смущена возникшей аналогией, хотя национальная трагедия имела много общего с ее личной бедой.

В то сентябрьское утро, не отрываясь от новостей на Си-эн-эн, она так же размышляла, как вершина инженерной мысли, в которую вложено столько любви и труда, может за несколько минут превратиться в груду обломков. Союз людей в этой гостиной тоже требовал много любви и так же легко был разрушен. Если считать ее жизнь городом, то Лоренс был небоскребом на самом его краю. Когда Лоренса не стало — или мифа о Лоренсе, как она поняла несколько минут назад, — линия горизонта вдруг показалась более четкой и хорошо видимой.

Конечно, очень глупо сидеть в этом кресле, заваленной обломками своего личного апокалипсиса, вспоминая, что после 11.09 ей все казалось глупым, а ведь даже в тот сентябрьский день одно, очень важное одно, не казалось глупым. Но теперь и это кажется пустяком.

— Зачем? — Еще вопрос. Ответ был связан с тем, что происходило в душе этого незнакомого человека, поэтому совершенно ее не интересовал.

— Ну, я бы сказан…

— Поступки опровергают принципы, — перебила его Ирина.

Лоренс нахмурился и промолчал.

— Ты должен был обо всем подумать заранее. — Как ни странно, она была спокойна, мертвецки спокойна, полный штиль, паруса сдулись.

— Иногда. Не во всех случаях. Я разделяю — вещи и понятия. Ты же знаешь, я…

— О боже, ты же не собираешься сказать, что любишь разложить все по полочкам?

— Э нет. Понимаешь, я старался жить по всем правилам, никогда не забывать о том, что я зануда и работаю в «мозговом центре»… старался быть твердым, непоколебимым… верным солдатом… Но меня постоянно тянуло сделать что-то плохое.

— Мне было бы легче, если ты стащил у меня несколько сигарет, — сдержанно произнесла Ирина. В свете последних событий ее секрет казался совсем маленьким и незначительным.

Лоренс вскинул брови:

— Я ведь знал, ты же понимаешь. От тебя пахло…

— Знаешь, я выкуривала две сигареты в неделю, и это не одно и то же, что иметь любовницу в течение пяти лет. Ты выставил меня полной идиоткой.

— Нет, мне приходилось быть осторожным, чтобы не оставить никаких улик. Я страшно боялся тебя расстроить. И мне довольно долго это удавалось.

— Я должна быть тебе благодарна? За то, что тебе удалось меня обмануть? А ты не подумал, что меня можно не обидеть, если вообще не спать с другой женщиной? — Для утверждения этого высокоморального принципа сейчас было неподходящим все: напряженная атмосфера, мрачный пейзаж, несоответствующая компания. Ее глас прозвучал одиноко в этой пустыне. Возможно, она бы предпочла оказаться со всеми в грязном месиве в низине.

— Ну, это понятно, — сказал он, разглядывая свои руки.

Ей не следовало заставлять его чувствовать еще большую вину. Она и не заметила, как объединилась с Лоренсом против него.

— И это все? — осторожно спросила она. — Тебе надоело быть пай-мальчиком?

— Я ощущал себя зажатым в тиски. Самим собой, другими людьми. Даже тобой. Я понимал: это все не мое. Я с ума сходил и захотел сделать нечто такое, что было бы моим, что бы вернуло меня к самому себе. Мне хотелось совершить нечто вопиющее.

— Но то, что ты сделал — и делаешь, — вовсе не вопиющее. Это вполне обыденное дело.

— Для меня это не было обыденным.

В голове Ирины замелькали картины, и она вздрогнула.

— Полагаю, мне нужно иметь то, что я мог бы назвать своим.

— А целой России тебе было не достаточно? Она была твоей.

— Я говорю о личном.

— Тебе была нужна тайна?

— Верно. Тайна. Я и сам до конца ничего не понимаю. — Лоренс выглядел удивленным. — Я люблю тебя.

— А Бетани? — Теперь она заслуживала достаточно внимания, чтобы писать ее имя не курсивом.

— Не знаю.

— Ты признавался ей в любви?

— Иногда, — процедил Лоренс. — Но только… в определенных обстоятельствах.

— А со мной в этих определенных обстоятельствах тебе было так плохо?

— Нет, все было хорошо!

— Не самое ярко окрашенное слово, чтобы выразить чувства к женщине, некогда бывшей любовью всей твоей жизни.

— Послушай, у меня не было желания утереть тебе нос. Ты отлично выглядишь, прекрасно готовишь, ты талантливая художница…

— Замолчи. Не знаю почему, но чем больше моих положительных качеств ты перечисляешь, тем больше твои слова становятся похожи на оскорбление.

— Понимаешь, дело в том, что эти отношения совсем другие.

— Более страстные.

— Ну, это один вариант объяснения.

— А у тебя есть другой?

— Пожалуй, нет.

Ирина не могла понять, почему готовилась задать следующий вопрос? Чтобы понять или сильнее себя ранить? Впрочем, она не была уверена, хотела ли разбередить рану или наказать себя.

— Ты ее целовал? — прошептала она.

— Что это за вопрос?

— Вопрос, на который я хочу получить ответ.

Лоренс покраснел и спросил:

— Ну а ты как думаешь?

— Меня ведь ты не целовал.

— Ну как же, целовал! — запротестовал Лоренс.

— Чмокнуть в щеку — не значит целовать. Ты много лет не целовал меня по-настоящему. Значит, вместо меня ты целовал ее. Знаешь, я смогла бы простить тебе секс с ней, даже если бы это случалось тысячи раз, но поцелуй я не смогу простить даже один.

Она могла поступить по-другому — просто положить мобильный обратно в карман, когда принесла пиджак из чистки.

Теперь же, видимо, им предстоит что-то решать. Но не было ли это пустым расточительством. Ведь дело только в сексе, правда? В целом это можно считать несерьезным преступлением, верно? По крайней мере, так должно быть. Действительно, так и должно быть. Увы, так должно быть не означает, что так было.

— Жаль, я не могу тебе сказать, что она неудачница, — продолжала Ирина упавшим голосом; то, что она собиралась сказать, было вовсе не в ее интересах. — Какая она бесполезная, необразованная, необщительная. Что у вас двоих нет ничего общего, ты привык общаться с людьми, которые читают газеты и разбираются в проблемах мировой политики, а с этой пустоголовой одноклеточной амебой тебе скоро станет скучно. Не могу сказать, что это влечение не продлится и пяти минут, когда знаю, что этой связи уже пять лет. Ведь все это не правда, верно? Она умна. Владеет шестью языками. Имеет докторскую степень. Поскольку она, как и ты, занимается проблемой терроризма, полагаю, и ее карьера пошла вверх. Вы подходите друг другу — даже больше, чем мы с тобой. Я благодарна тебе за то, что ты попытался объяснить мне причины и сделал вид, что тебе не безразлично, что я чувствую. Но не будем устраивать диспут на эту тему. Я иллюстратор книг. А она, слава богу, горячая штучка. Вы отлично подходите друг другу.

Меж тем Лоренс слушал ее, опустив голову, и по его щеке даже скатилось две слезинки — одна за нее, одна за него.

— Прости меня, — пробормотал он. — У меня было все, о чем только можно мечтать в этой жизни, а я сам все испортил.

Ирина оглядела его изучающим взглядом. Она вспоминала день, когда Лоренс вернулся из командировки в Сараево. Ее предыдущая ночь, посвященная размышлениям, теперь казалась пустой, а ее стремление к истинной близости разрушительным. Осознание, что другие люди не такие, как ты, лишь продемонстрировало, как мало она знала человека, находящегося рядом. И все же, могла ли она воспротивиться тем ограничениям, из-за которых Лоренс ощущал себя «зажатым в тиски». Он всегда был добрым, уверенным, любил порядок и контроль, но одно его самое главное качество Ирина не замечала, как то было должно: Лоренс Джеймс Трейнер был очень верным. В определенном смысле они сейчас были близки, как никогда, потому что процесс познания друг друга был окончательно завершен.

Со стороны это могло показаться странным, но в ту ночь они спали в одной постели. Лечь в одежде означало бы придать странной ситуации еще больше странности, поэтому они разделись — черные кружевные трусики казались ей сейчас неуместными. Ирина прижала голову Лоренса, Незнакомого Лоренса, к груди и взъерошила волосы. По сценарию она должна была кипеть от злости. Но в душе не было гнева, хотя она долго прислушивалась к себе, чтобы обнаружить его пусть и в малом количестве. Ирине было жаль его. Своеобразный случайный выбор. Как оказалось, сочувствие Лоренсу давало ей мнимое преимущество, все это время ей следовало жалеть себя.

Проснувшись утром, она задумалась, не ожидал ли гнев в засаде и не вырвется ли наружу, чтобы обрушиться на лежащего на кровати Лоренса, заставляя ее визжать, как одержимую бесами. Но злость так и не дала о себе знать. Ирина не стала кричать, возмущаясь, как долго ей пришлось жить во лжи, и не принялась с мазохистской педантичностью разбирать его методы утаивания правды. Ощущая себя ненужной, испуганной и побежденной, она медленно пошла варить кофе. Подавленная чувством жалости, она все меньше понимала свою вину. Раз Лоренс решил, что он один повинен во всем, значит, в квартире должны звучать лишь извинения — взаимные, трепетные. От тоста Лоренс отказался.

Поддавшись внезапному порыву, она спустилась вниз, чтобы проводить его на работу, и дошла до самого тротуара. Они обнялись. Глядя на его сгорбленную фигуру, удаляющуюся в сторону Боро-Хай-стрит, она задумалась о том, что с того момента, как обнаружила телефон, не пролила ни слезинки. Но сейчас, когда Лоренс повернулся, дойдя до светофора, и помахал ей рукой, она вспомнила тот дождливый день, когда выбежала за ним в одних носках, чтобы отдать бутерброд, — редкий трогательный момент нормальной обыденной жизни, которой она наслаждалась, как куском вкусного пирога. Поэтому она смогла поднять руку лишь до талии, хотя требовалось поднять хотя бы до груди и пошевелить пальцами, чтобы помахать в ответ. Пальцы не слушались ее, а черты лица расползлись, как рисунок чернилами под дождем. Этим утром не шел дождь, а должен был. Потому что Лоренс больше никогда не вернется.

Ирина вскочила в вагон поезда и чудесным образом нашла свободное место. Было лишь шесть тридцать вечера, и до встречи в восемь тридцать у нее еще очень много времени. Впрочем, ей предстояло ехать по Северной ветке, которая была способна выкачать, словно насосом, припасенные на всякий случай минуты. Voilà, между станциями «Лондон-Бридж» и «Монумент» поезд остановился, удивив тем самым пассажиров не больше, чем зашедшее на ночь солнце.

Поступок ее можно было бы счесть опрометчивым, но люди, лишившиеся всего, уже проигравшие, потеряли все, включая способность совершать опрометчивые поступки. Конечно, она могла подождать того дня, когда хорошо выспится, но сложно было предположить, когда это случится, теперь нерациональность ее поведения помогала ей действовать.

Предыдущим вечером она делала все как обычно, поскольку не знала, чем еще себя занять. Они приготовила ужин. Приближалось, а затем и прошло время, в которое Лоренс обычно возвращался с работы. В девять часов она поставила куриные грудки, фаршированные рикоттой, и панчетту в холодильник. Затем проверила автоответчик, на случай если пропустила звонок от Лоренса, когда выносила мусор. Наконец, решив проверить почту, она открыла его короткое послание: «Я не могу выразить словами то, как мне стыдно, так, чтобы ты меня поняла. Ты имеешь право ненавидеть и злиться. Думаю, домой я больше не вернусь. Может, нам обоим нужно время, чтобы все переосмыслить».

Учитывая, к кому он, несомненно, переехал, Лоренс вряд ли над чем-то думает.

Ирина уселась в рыжее кресло. Она не пила. Ничего не ела. Не включала Шон Колвин. Она просто сидела.

Всю ночь она лихорадочно копалась в себе в поисках гнева. Пять лет Лоренс трахался со своей развязной коллегой-всезнайкой за ее спиной, так что у нее действительно есть право «ненавидеть и злиться». Гнев является защитной реакцией, он сдерживает более тягостные эмоции. Но отчаяние и уныние были обязаны уничтожить созревшие плоды ярости, как хулиганы в «Док Мартенс» затаптывают кусты ежевики вокруг незапертого дома.

Заметив один маленький воспламенившийся фитилек, она смотрела на него как завороженная, словно он был единственной свечкой на торте.

Сорок седьмой день рождения Рэмси. Гефсиманский сад на бильярдном столе. Она ведь отказалась тогда, верно? Она развернулась и убежала в туалет, где долго смотрела на себя в зеркало. Почему же Лоренс не поступил так же? Почему же Лоренс, оказавшись на развилке, не понял всю опасность левого пути и не выбрал правый? И что теперь? Она обманулась. Она старалась забыть о пробежавшем в тот вечер между ней и Рэмси разряде электрического тока, как и о последующих легких толчках в Борнмуте, в отеле «Пьер». Она запрещала себе думать об этом. И ради чего?

За пару часов до рассвета она задремала. Она проснулась в кресле с уже созревшей решимостью действовать; времени на раскачку не было. Может, те двое тоже решили дать друг другу время подумать? Кроме того, Джуд была человеком масштабных проектов, и даже во второй раз подготовка могла занять много месяцев. Может, она все же не опоздала? Она лихорадочно набирала номер и думала о том, что напоминает себе героя Дастина Хоффмана в фильме «Выпускник». Только когда раздались гудки, Ирина подумала, что Рэмси, должно быть, принимает участие в турнире «Мастерс» в Лондоне и отсыпается после тяжелого дня.

— Это Ирина, — сказала она и уточнила: — Ирина Макговерн. — Это пояснение лишь еще раз подтверждало, как мало они знают друг друга. До нее только сейчас дошло, какой глупой может показаться ее выходка, но, кроме всего многого прочего, ее не волновало и это. — Ты не женился?

Возникла пауза; она определенно его разбудила.

— Ой, когда ты это так сказала, я подумал, стоит ли возвращаться к этому вопросу.

Она с облегчением выдохнула и села.

— Мне бы хотелось тебя увидеть. — Выслушав: «Согласен, дай-ка возьму ежедневник», она выпалила: — Может, сегодня вечером?

Рэмси предложил место, удобное всем, — «Бест оф Индия», Роман-Роуд, — чем очень ее разочаровал. К тому же он считал рестораны, которые «наконец» получили лицензию на алкоголь, помойкой. Ирина надеялась на вечер в «Омене», надеялась получить возможность вернуться к развилке на своем жизненном пути и повернуть налево. Когда он предложил встретиться в ресторане, ее сердце упало. Она больше не достойна права прибыть в его «ягуаре».

— Я бы с удовольствием за тобой заехал, но я продал тачку.

Ирина была в ужасе. Продал «ягуар» 1965 года? Разумеется, это его собственность и ее разрешение требовалось ему, как и позволение соседа в случае решения спилить растущее рядом с забором дерево, несмотря на то что его крона возвышалась над обоими владениями.

Ирина не была настроена ехать на машине и думать о проблемах с парковкой, поэтому теперь сидела в вагоне метро в той же темно-синей юбке, в которой была в «Омене» много лет назад, проклиная себя за то, что выбросила белую блузку. Была зима, а не лето, и, когда она вышла на станции «Майл-Энд», на нее набросились порывы ледяного ветра. Небо было не таким ярким и светлым, как в июле 1997-го, на часах восемь, солнце зашло почти три часа назад. Волшебный день рождения — Оксо-Тауэр слева, справа Тауэрский мост и впереди купол Святого Павла, — наблюдая тогда из окна «ягуара» картины, похожие на открытки, она думала о том, как ей повезло жить в одном из самых ярких и волнующих городов мира.

Территория рядом со станцией метро была плохо убрана, из мрачных, тускло освещенных палаток доносился угрожающий запах с жареной курицы. Движение на главной улице было напряженным, сигнал светофора для пешеходов переключался быстро; агрессивно настроенные водители проносились по переходу в дюймах от нее. Через пару кварталов вверх по Гроув-Роуд руки в перчатках стали замерзать.

В зале ресторана дуло со всех сторон, на карнизах болталась оставшаяся с Рождества мишура. Ирина опоздала на несколько минут, но обычно пунктуального Рэмси еще не было. Она села за столик, потерла ладони и заказала бокал разливного красного вина, уверенная, что оно быстро ударит в затуманенную из-за бессонной ночи голову. Так и произошло: стоило ей сделать последний глоток, и в этот момент звякнул колокольчик на двери. В зал вошел Рэмси, опоздав на полчаса.

Она сразу обратила внимание, что с лица его почти исчезли краски, кожа была желтоватой, волосы на голове поредели. Она-то предполагала, что мужчины теряют всю шевелюру разом. Странно было и то, что он поправился. Нет, у него не выросло брюшко, просто он выглядел одутловатым, черты лица были нечеткими, словно размытыми. Блики света мешали рассмотреть его лучше, но ей показалось, что за складками рубашки прячется похожая на женскую грудь. Он так много пьет? Исчезла и его манера двигаться быстро и с изяществом, сейчас Рэмси шел, кажется, поскрипывая, грация движений еще сохранилась, но ее скрывала медлительность.

— Извини, я опоздал, — сказал он и поцеловал ее в щеку. Сухие, потрескавшиеся губы и отталкивающе сладкое дыхание. — Задержался на встрече.

Вино помогло ей сразу перейти к главному.

— По телефону ты сказал, что не женился. По крайней мере, пока. Готовитесь к свадьбе?

— Нет. Джуд очень старалась, но я рад, что она сдалась на полпути. Я знаю, на что у какой птички хватит сил.

— Похоже, чтобы жениться на тебе, нужно пройти настоящее испытание, — улыбнулась Ирина. — Все так серьезно?

— А то. Будь уверена. — Он лукаво улыбнулся.

— Мне жаль, что у вас ничего не вышло, — сказала Ирина и проглотила последние капли отвратительного вина. — Впрочем, беру свои слова обратно. Знаешь, мне совсем не жаль. — Она оттолкнула бокал, таким жестом бросают перчатку, и посмотрела Рэмси в глаза.

Серо-голубые ирисы затянуло плотным туманом, взгляд казался отстраненным. Рэмси выглядел умудренным жизнью человеком, но это производило неприятное впечатление. Например, мудрый человек не сочтет обязательным подбирать перчатку лишь потому, что кто-то швырнул ее на стол. Рэмси молчал. Ирина просматривала скудный перечень вин. Он позволил ей сделать заказ, и она выбрала мерло.

— Ну, как дела у «ботаника»?

— Понятия не имею. Лоренс вчера ушел на работу и до сих пор не вернулся.

— На него не похоже! — Казалось, всплеск эмоций утомил его, и он сник.

— Да уж. Последнее время Лоренс делает все, что ему не свойственно.

— Ты очень волновалась? Звонила в полицию?

— Нет смысла подавать в розыск. Я прекрасно знаю, где он.

От вина исходил аромат, подсказывающий, что такое продается за три фунта на Хай-стрит, и у Ирины внезапно пропал аппетит.

— Два дня назад он признался, что у него почти пять лет роман с коллегой. Поэтому и улизнул тайком, ему стыдно за свое поведение. Возможно, его чувство любви к ней сильнее, чем он готов признать. Или похоти, хотя при ближайшем рассмотрении разница небольшая.

— Мне так жаль, дорогая. — Сочувствие Рэмси, в отличие от ее, было неподдельным и искренним. — Представляю, как тебе тяжело.

Ей действительно было тяжело. Несмотря на то что она сама решительно организовала эту встречу, образ переходящего Хай-стрит Лоренса едва заметной тенью мелькал перед глазами. Но за ней четко вырисовывалось лицо с все еще привлекательными чертами, которое она мечтала целовать. На рубашке не хватало пуговицы, ремень отсутствовал, а восхитительный черный кожаный пиджак сменила невзрачная синяя куртка с капюшоном. Надеясь уловить те электрические волны, что пронзали их обоих в «Омене», она понимала, что вместо этого неловко тычет в темноте британской вилкой с тремя штырями, тщетно стараясь попасть в розетку.

Еда мало волновала, похоже, обоих, но Ирина была благодарна за то, что они не отказались от ритуала выбора блюд. Она привычно заказала «виндалу», а Рэмси курицу «тикка», и зачем-то некстати начала рассказывать о том, что это блюдо не имеет отношения к индийской кухне, а было придумано специально для британцев и что оно слишком пресное для этой кухни.

— Оно единственное, что я могу здесь есть. Не понимаю такого самоистязания.

— Ты не любишь чили? — удивленно воскликнула Ирина и затем, даже не задумавшись над своими словами: — Мы с тобой никогда бы не смогли жить вместе.

— Ты так думаешь? — спросил Рэмси и впился в нее дававшим надежду разуверяющим взглядом.

Наконец принесли еду, которая была им совершенно не нужна. Вино Рэмси чуть пригубил; возможно, понял, что пора остановиться. Количество клиентов уменьшалось, а вместе с этим падала температура в зале. Ирина принялась тереть ладони, отчего со стороны казалось, что она нервничает больше, чем на самом деле. Они оторвались от дымящихся блюд и посмотрели друг на друга. Кажется, им в голову пришла одна и та же мысль: впервые с момента их знакомства они встретились, будучи оба свободными.

— Что у тебя с руками? — спросил Рэмси.

Из бормотания Ирины по поводу определенных «условий» он все же понял, что ей холодно. Отодвинув тарелку, он потянулся к ней и обхватил ее руки своими сухими, горячими пальцами. И вот произошло то, чего Ирина так ждала: штыри вилки наконец нашли отверстия и утонули в них, позволяя вспыхнуть электрическому свету.

— В бильярде это называют отскок, голубушка, — пробормотал он.

Пальцы продолжали разминать ее окоченевшие руки, скользили по ладоням и запястьям. Если приглядеться к его движениям с фантазией, то они скорее напоминали танец.

— Хотя ведь прошел день, скорее это рикошет.

— Не один день. — Руки ее согрелись и стали плавно двигаться, защищенные навесами, скользя, как по гладкой поверхности океана. — Помнишь, как мы с тобой ужинали в «Омене» в день твоего рождения, а потом поехали к тебе? Тогда у бильярдного стола ты учил меня держать кий. Я до сих пор не знаю, понял ли ты. Мне так хотелось тебя поцеловать. Но я боялась показаться распущенной. Не хотела причинять боль Лоренсу и вносить неразбериху в свою жизнь. Поэтому сбежала в ванную. Сейчас, мысленно возвращаясь в тот вечер, я думаю, что совершила ошибку.

Его пальцы перестали разминать ее руки и замерли в траурной неподвижности. Когда она попыталась обхватить его ладони, он прижал их к столу; она оказалась в ловушке, будто зажатая щупальцами. Рэмси молчал.

— У вас с Джуд действительно все кончено? — продолжала Ирина, ощущая себя взлетающим в воздух с обрыва Хитрым койотом. Как правило, герои мультфильмов падают, стоит им только посмотреть вниз, поэтому она этого не сделала. — Я бы хотела сегодня опять поехать к тебе.

Последний раз сжав ее ладони, Рэмси убрал руки.

Ирине казалось, она сейчас заплачет. Вилку выдернули из розетки так неожиданно, что ей показалось, что зал ресторана должен погрузиться во тьму. Пережитое поражение напомнило о сказанном Лоренсом прошлым вечером; она не в состоянии пережить две трагедии за столь короткий срок.

— Я тебе ни к чему, дорогая, — сдавленным голосом произнес Рэмси. — Ты красивая. Найдешь себе получше.

— Тебе не кажется, что я сама имею право сделать выбор?

— Нет. Я никогда не встречал женщин, которым известно, что для них лучше.

Ирина посмотрела на свое блюдо, затянувшееся застывшим жиром.

— Я все себе придумала, да? А мне казалось, это было взаимно, что ты тоже хотел меня поцеловать.

Чтобы спасти ее гордость, он просто обязан был согласиться, даже если это значило солгать.

Вместо этого Рэмси произнес:

— Ты о том случае у меня дома? Ты тогда не сделала никакой ошибки. Это я поступил неправильно. Надо было оплатить счет и отвезти тебя домой.

— Нет. Воспоминания о том вечере лучшие во всей моей жизни.

— Послушай, лапочка. — Было видно, что слова даются ему с болью. Ирине было стыдно за свое неверное понимание ситуации и за то, что она поставила Рэмси в неловкое положение. Слишком мало сна и много тоски, от этого ее мысли путались. — Тебе надо опять сойтись с этим Заумным фанатом, двух мнений тут быть не может.

— Отлично. Только Заумный фанат не собирается со мной сходиться.

— Мой тебе совет — поскорее наладить с ним отношения. Столько лет я наблюдал, как вам хорошо вместе. Я считаю, тебе это сложно понять, потому что он зануда. Но он помогал тебе в работе, а я, например, ни черта не смыслю в детских книжках. Он умнее меня, лапочка, умнее во сто крат. Он знает анекдоты на политические темы, а я нет. Он всегда хвалил мою игру, всегда следил за статистикой, моими «сенчури» и все такое. Я точно тебе говорю, он любил тебя больше всего на свете, даже если и не умел это выразить.

— Да уж, последние пять лет у него точно не получалось это выразить, — нервно сказала Ирина. — Очень мило, что ты толкаешь меня в объятия Лоренса, эдакий факт благородного самопожертвования. Однако я бы предпочла, чтобы ты просто принял подарок. — Ступив на путь унижения, она решила пройти его до конца. — Мне кажется, я могла бы в тебя влюбиться. Наверное, я почти это и сделала в день твоего рождения. Это ведь здорово, даже если тебе это не нужно, правда? По крайней мере, можешь чувствовать себя польщенным.

Рэмси выдержал паузу, достал из пачки сигарету и прикурил.

— Чертовски здорово. — Его тон был таким же неясным, как и выражение его лица. — Я польщен, правда. Но я никчемный человек, лапочка. И в сексуальном смысле не могу дать тебе больше, чем переваренная сосиска на кучке картофельного пюре.

— Ну, откуда мне знать.

— Я знаю. — Он выпустил струю дыма. — Я в этом разбираюсь.

— Мне кажется, ты высокого мнения о Лоренсе, — сказала она, стараясь сдерживать дрожь в голосе. Из-за нее Рэмси оказался в таком странном и неприятном положении, и от этого хотелось плакать. — Я, конечно, не знаю тебя так хорошо, но уверена, что ты не предал бы меня, как Лоренс. Ты никогда бы меня не бросил.

— Считаешь? — скептически скривился Рэмси и стряхнул пепел в курицу «тикка». — Держу пари, о своем «ботанике» ты бы сказала то же самое дня три назад.

— Ну, может быть, — пожала она плечами.

— Кроме того, солнце мое, — добавил он, проведя пальцем по ее лбу, — предательства бывают разными. Милая, дезертировать можно разными способами.

Подошедший официант осведомился, почему им не понравились блюда, но они уверили его, что просто не были голодны, и попросили счет. Обычно Рэмси хватал его, едва папка ложилась на стол, но тут остался сидеть неподвижно.

— Позволь на этот раз мне, — сказала Ирина. — Ты столько раз платил.

— Не смею возражать. — Рэмси застенчиво склонил голову.

Напряжение исчезло. Пусть она выставила себя идиоткой, но они ведь могут еще посидеть и выпить вина, как старые друзья, коими они, несомненно, оставались. Она попросила у него сигарету.

— Когда я утром набирала номер, подумала, что ты можешь участвовать в турнире «Мастерс», хотя на Би-би-си я тебя не видела. Я что-то не заметила в программе?

— Ты не заметила, что я ушел из спорта. Это была идея Джуд, хотя я понимал, что она права. Уйти на взлете с трофеем из Крусибла. Она хотела, чтобы я стал комментатором или рекламировал товары спонсоров. Не могу сказать, что последнее время я отлично себя чувствую… но гонорары мне не помешают. Дело в том, что я в некотором смысле без гроша в кармане.

— Ты? Без гроша?

Рэмси вздохнул:

— Как говорится, деньги у меня не задерживались. Ты знаешь, Джуд дама с запросами, и тех пятидесяти тысяч баксов, что она получила в Нью-Йорке, ненадолго хватило. Ну, после поездки в Испанию и всякое такое мои призовые за финал в Крусибле исчезли, как осенняя листва к концу года.

Впрочем, это странно, — задумчиво произнес он. — К слову о том, что ты до сих пор помнишь о таких судьбоносных моментах, как, например, случай у меня в подвале. Понимаешь, я обычно делал ставки на свои матчи. Я был вот настолько от того, — он показал большим и указательным пальцами расстояние в полдюйма, — чтобы поставить последние сто штук на финал 2001-го. Но мы с Джуд к тому времени опять сошлись, а ты знаешь, как эта женщина относилась к снукеру. Она постоянно вбивала мне в голову, короче говоря, я не был уверен, что выиграю. Я брал телефон, потом опять клал трубку. Господи Иисусе! Я бы мог выиграть восемь к одному. Имея восемьсот тысяч, я бы отвел тебя сегодня в самое шикарное место в городе.

Они молча шли по Роман-Роуд, в конце Ирине надо было повернуть налево к станции метро. Они встретились довольно рано, и ей не надо было спешить на последний поезд. Зажегся желтый сигнал светофора, Рэмси положил обе руки ей на плечи и повернул к себе.

— Ирина, в тот вечер на мой день рождения… ты ничего себе не придумала. Но все решает время.

Уже поздно. Девятый час или даже девять. Нет необходимости кого-то ждать, колдовать вечером над попкорном, готовить розовые шницели из свинины и брокколи с апельсиновым соусом, можно не спешить и не прерывать бесцельную прогулку. Она бродит по городу, как лунатик. За последние два месяца маршруты стали длиннее — Грин-парк, Сент-Джеймс, Гайд-парк, Риджентс-парк или, как сегодня, Хэмпстед-Хит. Она проходит без передышки по пять часов и возвращается домой без сил. Смысл как раз и есть в том, чтобы вымотаться. В первые недели блуждание по городу стало необходимостью, чтобы удержать себя подальше от шкафа с крепким спиртным, вина и сигарет, которые больше не нужно прятать.

Она неизменно надевает полинявшую синюю футболку поло, после чего ей до сих пор везде мерещится вышитая золотом фигурка с левой стороны. Выбросить ее она не может. Лоренс минут десять стоял у раковины и пытался отстирать пятно от соуса карри. У нее есть все основания ненавидеть эти мысли. Ну, кто бы стал мучить себя воспоминаниями о некогда любимом мужчине, пытаться спасти вещь, которую он любил, и любить ее только потому, что ее любил он? Как когда-то любил и ее саму. Красный шарф, которым она обматывает шею, был куплен им во время командировки в Джакарту. Несомненно, он не раз надевал его, отправляясь в поездки, возможно не всегда деловые, но даже это не может заставить ее выкинуть шарф в мусорную корзину. Напротив, шарф, как и многие другие принадлежавшие ему вещи, стали ей еще дороже.

Она тащится из последних сил вдоль Темзы и смотрит на огни Шекспировского театра и театра Пинтера на противоположном берегу, на посещение которых Лоренс так и не нашел время. Теперь она, не обремененная обществом трудоголика, может посещать любые театры по своему желанию. Но желания нет. Поднимаясь помосту Блэкфрайарз, она ощущает в коленях напоминание о Хэмпстед-Хит. Что ж, сегодня она прошла миль пятнадцать, если не двадцать.

Пустая трата времени. Ей давно пора заняться работой над новыми иллюстрациями. Успех «Ивана» побуждал к новым проектам — но разве это выход? Совсем недавно никому не было дело до Ирины Макговерн и ее детской книги, а она готова была пожертвовать правой рукой, чтобы оказаться в ее теперешнем положении. Но сейчас у нее есть своя аудитория, а она мечтает, чтобы ее не было. Если взять за ориентир унизительную фразу Рэмси, его вежливый отказ, полученный в феврале, то можно вывести собственное правило: «Ладно, ты получишь то, что хочешь, но тогда, когда тебе это уже не будет нужно».

Обстоятельства изменились, Лоренс нашел спасение в работе — в ней была необходимая ему холодная размеренность, нудность, притупляющая эмоции. Однако она не в состоянии похоронить себя под грудой листов бумаги. Самое мрачное искусство все же основывается на жизнелюбии, требует сил, которых в ней больше нет.

Приближаясь к дому, она пробегает глазами современные постройки и жадно вглядывается в стены из красного кирпича. Ей необходимо вновь обрести то чувство причастности к миру, далекому от Брайтон-Бич, от постоянных уколов матери, дающих ощущения неуклюжести и никчемности. Однако она вновь ощущает себя иностранкой и невольно задается вопросом, почему она здесь. Они приехали в Британию из-за Лоренса и его места в «Блю скай». Зачем она смакует полюбившиеся выражения — поднять пыль, например, — британцы такие же люди, как все остальные, но она не часть этого народа. Конечно, сейчас в городе полно американцев, а по праздникам и «новых русских», говорящих на непонятном ей новом сленге. Она не чувствует себя особенной. Более того, она ощущает себя всеми покинутой, словно ее одну высадили во время остановки и самолет улетел без нее. Может, возвращение в США поможет избавиться от кошмара, преследующего ее каждый вечер: гнетущей необходимости вернуться «домой», хотя она и есть дома.

У дверей квартиры она долго возится с ключом. Лампочка не горит. Последнее время она совсем забросила хозяйственные дела; постоянно забывает позвонить в управляющую компанию в рабочие часы. Квартира также встречает ее темнотой. Теперь шторы на окнах постоянно задернуты. Она нащупывает выключатель. Убийственная тишина. Она поддерживала соседей, почти десять лет боровшихся за закрытие Тринити-стрит для движения транспорта. Ведущая на юг узкая улочка исторического центра в часы пик заполнялась машинами, поджимающими друг друга бамперами. В течение многих лет она наблюдала из окна за водителями, слушала их крики и сигналы клаксонов. Через несколько дней после ухода Лоренса власти района Саутуорк приняли решение, и она получила то, о чем мечтала, — депрессивную тишину. Теперь она скучает по реву моторов и раздражающим сигналам водителей, дававших оптимистическую уверенность в существовании рядом людей.

Она прежняя была бы удивлена тем, что сейчас включает телевизор. После многолетней борьбы с Лоренсом за сокращение проводимого перед телевизором времени она не выключает его весь вечер. Что ж, телевизор стал вполне сносной заменой движению машин под окном; не играть же ей в «Эрудит» одной.

На Би-би-си показывают анонс предстоящего чемпионата мира в Шеффилде. Она спешит переключить канал. Она не будет мучить себя. И дело не только в том, что Рэмси больше не играет.

Он позвонил вскоре после того, как отверг ее предложение в «Бест оф Индия», чтобы узнать, как у нее дела. Она неуверенно заметила, что они могли бы по-прежнему дружить. Взрослые люди, как правило, не предлагают дружбу открыто, она вела себя скорее как Иван в ее получившей награду книжке. Рэмси хмыкнул, но потом, видимо опасаясь вновь ранить ее чувства, выложил все начистоту.

Она извинилась, что ничего не заметила в ресторане, слишком была поглощена своей собственной опустошающей душу трагедией. Она несколько раз заходила в Хакни и видела, что у них с Рэмси схожие болезни и выздоровление может протекать одинаково — если она потакала тщеславию Рэмси, ему неизменно становилось лучше. Несколько раз она встречается с навещавшими его звездами снукера. Особенно внимательны Стивен Хендри и, что удивительно, Ронни О'Салливан, и ей становится стыдно за то, что она когда-то считала Стивена занудой, а Ронни неотесанным парнем. Хендри обладает тонким чувством юмора, О'Салливан великодушием. Она приносит Рэмси пастуший пирог и рисовый пудинг, хотя сомневалась, что он все это ест. Все же они не столь близки — пока, по крайней мере, — чтобы она могла помочь ему с тем, что ему действительно необходимо: принять ванну или вынести судно. К нему, конечно, ежедневно приходит медсестра из Государственной службы здравоохранения, удивительно располагающая к себе ирландка среднего возраста, несомненная поклонница снукера, всегда старающаяся поскорее выпроводить визитеров. Ирина не упускает случая подразнить Рэмси, что медсестра по уши в него влюблена. Ослабевший и постаревший, он смеется этой шутке с большим весельем, чем она рассчитывала. Несмотря на печаль всего происходящего, она радуется, что ее забота кому-то нужна. Когда он начинает убеждать ее не приходить и жить своей жизнью, она искренне отвечает, что это он делает ей одолжение. Она действительно так считает.

К счастью, электрический разряд не пронзает их вновь; штыри вилки даже не пытаются попасть в розетку. Все решает время. Она понимает, что ей давно пора перейти на полезные блюда из овощей, но продолжает грызть крекеры с сыром, не в силах заменить их брокколи на пару. (После сумасшедших прогулок она теряет не один фунт, но, говоря откровенно, добирает необходимые калории с алкоголем.) Она стоит перед разделочной доской и собирает крошки, взгляд падает на ряды баночек с приправами над плитой: ягоды можжевельника, чабрец, черный тмин. Теперь ей не для кого готовить, специи испортятся. Масло в банках с экзотическими блюдами станет прогорклым — маринованные баклажаны, тайский сатай.

Возможно, пройдет время, и она от всего этого избавится, квартира слишком большая для одного человека и дорогая. Второй месяц подряд арендная плата снимается со счета Лоренса, но она не может позволять ему оплачивать ее расходы, раз он здесь не живет. Ему следовало еще несколько недель назад отменить оплату по прямому дебету — за телевидение, муниципальный налог. Она постоянно думает, что должна отдать ему долг. Однако в одинокой жизни ее очень пугает один момент — деньги. Возможно, она ведет себя как ребенок. У нее более ста тысяч собственных сбережений. Но никакие накопления не смогут дать ей той уверенности, к какой она привыкла за пятнадцать лет, и давал ее не только счет в банке, но сильный, талантливый, находчивый мужчина, обеспечивающий ей защиту.

На горьком опыте она узнала, что полной безопасности быть не может. И ее никогда не было. Существовала лишь иллюзия, по которой она скучает, и ничего более. Печально, но она все чаще вспоминает свою первую попытку, апофеоз убежища — палатку, поставленную ею в Тилбот-парке в четырнадцать лет. Это был пример оказавшейся ложной защищенности от опасности, которую она тогда могла вообразить. Ей надо было обработать швы, потому что в три часа ночи вода по каплям стала проникать внутрь, и вскоре на них обрушился ливень. Потоки проникли под спальные мешки, и девочки простудились. Промокшие и дрожащие, они брели по тропинке к ближайшему телефону-автомату, который оказался сломан. Тогда они не выбрались и набрали номер мамы Сары и попросили забрать их домой, но сейчас ей некому звонить.

Она откупоривает «Монтепульчано», чтобы выпить его маленькими глотками, обманывая саму себя. Слава богу, у нее закончилась водка, и она запретила себе покупать новую бутылку. Она плюхается в свое кресло, даже по прошествии двух месяцев она не садится на его любимый зеленый диван. Зажигает сигарету, третью за день, — одна из сомнительных привилегий одиночества. Она вольна убивать себя и не опасаться быть подвергнутой преследованиям. Она скучает по его нотациям. Тоненький голосок в голове шепчет, что она «обязательно бросит», скоро, в «следующем месяце». В первые несколько недель она выкуривала пачку в день, и ей было на это наплевать. Она сократила ее до половины, и все же ковер стал источать предательский запах, выдавая тайного курильщика. Настоящего курильщика.

Сигарета помогает погрузиться в созерцание. Здесь очень уютно. Она отмечает, что все в этой квартире сделано в соответствии с ее вкусом, куплено ею самой. Его присутствие здесь едва уловимо. Вместо того чтобы мучить себя бесконечными воспоминаниями, она сможет скорее о нем забыть. Его кофейная чашка — даже ее купила она. Его одежда; ведь когда-то ей все равно придется открыть шкаф в поисках, например, сандалий. Было еще его белье, но все постирано и аккуратно сложено много недель назад, сейчас, если она поднесет к лицу его футболку, то почувствует лишь запах «Персия».

На прошлой неделе она наткнулась на электрические ножницы и вспомнила о том единственном разе, когда стригла его сама. В этом было нечто необъяснимо чувственное, интимное, животное, похоже на то, как самка шимпанзе очищает от мусора шкуру своего самца. Она так увлеклась тогда, что он не выдержал. Стрижка получилась слишком короткой спереди, и он заявил, что в следующий раз отправится к цирюльнику-алжирцу на Лонг-Лейн. Машинка для стрижки стала символом неудачного эксперимента и испорченного на вторую половину дня настроения. Немного смысла в том, чтобы включать сейчас этот прибор — он действовал на нее как скорая сексуальная помощь — лишь только для того, чтобы убедиться, что можно с ностальгией вспоминать и плохое. Она положила голову на большой дубовый стол — в этом тоже мало смысла, — в то утро он не забрал с собой компьютер, значит, не знал, что не вернется. Склоняясь лбом к столу, как делают мусульмане во время молитвы, она гладила его рукой, как любимую собаку. Но потом стало совсем поздно. Это было еще до того, как у нее закончилась водка.

Она удивлялась тому, что гнев так и не поселился в ее душе, но понимала, что он еще больше измотал бы ее. Кроме того, она ни на секунду не сомневалась, что Лоренс не получал удовольствия от своих уловок. Возможно, он мог бы переломить себя и заинтересоваться этим — заинтересоваться самим собой, — но Лоренсу была больше свойственна страсть к страданиям, чем к удовольствиям. Более того, необходимость принимать участие в ее судьбе была частью его самого. Несколько раз она предпринимала попытки продолжить начатое в постели. Раз или два предлагала заняться любовью лицом друг к другу, глядя в глаза. Она расспрашивала его о сексуальных фантазиях. И все же она недостаточно старалась. Боялась? Но чего? Она слишком ленива. Ей не справиться с той знойной красоткой из «Блю скай». Не будь это Бетани Эндерс, на ее месте оказалась бы другая, например пустоголовая секретарша, потому что, как выяснилось, Лоренсу нравилось заниматься сексом лицом к стене не больше, чем ей. Лоренс тоже скучал по поцелуям. Благодаря связи с Бетани он стал менее добродетельным, но зато более амбициозным.

Исчезнуть, не сказав ни слова, было жестоко, и это также давало ей повод злиться. Он даже не позвонил вскоре и не извинился. Она все понимает. Лоренс заигрался в «плохого мальчика». Но по сути своей он человек высоких моральных принципов. Следовательно, единственное, что он сейчас переносит с трудом, — собственную неправоту. Он смог бы посмотреть в глаза ей, но не может видеть себя. Он трусит.

Ирина пытается разобраться и в своих чувствах. К третьему бокалу и пятой сигарете ей становится понятно, что практичные поступки Лоренса говорят сами за себя. Вскоре ей предстоит задушить это чувство в зародыше и понять, как поступить.

Еще кусочек сыра «пор-салю». Несомненно, лучшим средством утоления голода в это время дня стал бы попкорн. Даже будучи слегка нетрезвой, она сможет приготовить это низкокалорийное блюдо с высоким содержанием клетчатки за пять минут. Десятки приправ манят с полки со специями. Однажды она уже пыталась побороть себя. Ароматы специй напоминали благоухание свадебного букета, вид пустой миски заставил ее расплакаться. В шкафу хранятся четыре мешка зерен, и в какой-то момент она их непременно выбросит. Слегка шатаясь, она проходит и выключает телевизор, запирает дверь на цепочку, чуть убавляет мощность отопления. Эти привычные действия, включая чистку зубов, уже не кажутся ей чем-то обыденным.

Проснувшись, она смотрит на немытые бокалы с недопитым виски и на нож в раковине и ощущает неприятный вкус во рту. Отопление работало всю ночь на полную мощность, и теперь в квартире жарко, как на раскаленной сковороде. Разум подсказывает ей вернуться в постель и приходить в себя, начав с нуля, как пережившему инсульт больному, которому надо учиться произносить слова «погода» и «ведро».

Под зимним одеялом становится жарко, она подумывает заняться мастурбацией, но отказывается от этой идеи. У нее больше не осталось фантазий. Эта странная, непостижимая, приносящая боль мысль превращает сексуальное удовлетворение в источник зла.

Не вникая в смысл, она перелистывает насколько страниц книги «Искупление» Пэна Макьюэна. Как следствие, продуктивность сегодняшнего дня равняется нулю. Прогулка в Хэмпстед-Хит оказывается бесполезной и омраченной нарушениями зрительного восприятия: она принимает экскременты за свернутый коричневый листок, а мусор за белые полевые цветы. В такой день она должна испытывать к себе отвращение, но она не может. Она довольна. Так или иначе, еще один день закончен.

12

— Представляешь, я только сегодня познакомилась с родителями Рэмси, — сказала Ирина и посмотрела на бокал вина, который держала в руке. — Очень приятные люди — настоящие британцы, хорошо воспитаны. Но знаешь, самое удивительное, что их манера говорить совсем не такая, как у Рэмси. Никакого акцента Южного Лондона, ничего похожего. Четкое произношение, как у ведущих на Би-би-си. Отец профессор истории в колледже Голдсмит. Думаю, он ничем не хуже Паксмана.

— Так у Рэмси приобретенный акцент?

— Ну, не думаю, что специально, скорее непроизвольно.

— Да, конечно, — кивнул Лоренс. — В снукере ему не помогли бы манеры и речь Джерими Паксмана.

— Знаешь, что больнее всего? Мне кажется, для Рэмси было бы важнее, чтобы они пришли на его финал на чемпионате мира, а похороны могли бы и пропустить.

Их любимый ресторан находился рядом с церковью, и после церемонии они с Лоренсом зашли в клуб «Гасконь» выпить по стаканчику. В противном случае Лоренс просто бы сбежал; он по-прежнему ненавидел массовые мероприятия. Значит, у нее есть шанс уговорить его присутствовать на поминках, которые пройдут ближе к вечеру.

— Ты уверен? — с нажимом спросила она. — Там будут все звезды снукера: Стивен Хендри, Ронни О’Салливан, Джон Пэррот.

— Нет, — покачал он головой. — Я не член семьи и не близкий друг; буду чувствовать себя неуютно.

Она была рада уже тому, что он пришел на похороны. Рэмси был бы тронут.

— Как ты считаешь, в чем здесь дело? — спросил Лоренс. — Родительское противостояние?

— Полагаю, они предупреждали Рэмси, что он сломает себе жизнь, если бросит школу и посвятит себя снукеру. Потом тридцать лет смотрели на него по телевизору. Некоторые люди не могут смириться с тем, что были не правы. Тебе, должно быть, это понятно. Ты ведь сам такой.

— Эй, а вспомни Джуд?

Ирина рассмеялась. Она ощутила непривычную легкость и вспомнила, что последнее время у нее не было поводов для смеха.

— Да уж! Просто прима драматического театра! Как она рыдала. Глядя на нее, можно было подумать, что она вдова, а не бывшая жена, бросившая его восемь лет назад.

— Стерва, — сказал Лоренс с той интонацией, которая раньше ее раздражала, а теперь ласкала слух. — Как это низко — использовать похороны для того, чтобы привлечь внимание к себе. Послушай, ты не хочешь перекусить?

— Мне еще предстоят поминки… Боюсь, у меня нет на это времени. Спасибо тебе.

— Ты очень похудела. — Он посмотрел на нее с прищуром.

— Сам понимаешь, столько всего навалилось… Последние несколько месяцев… номером один в списке дел было не испечь пирог с ревенем.

— Я понимаю, тебе было очень тяжело.

— Да. Очень.

Она была страшно измучена. Для живых смерть — это вор. Ирина страдала, у нее было такое чувство, будто неизвестные забрались к ней в дом и украли музыкальный центр. Но случались и передышки. В данный момент она была спокойна и задумчива. В смерти есть нечто странное. Из-за нее жизнь кажется грустной и непонятной. Забавно, как быстро человек забывает о том, что недавно был на похоронах. Последнее время ей приходилось напоминать себе, что все люди смертны. Похороны, кроме всего прочего, стали для нее возможностью посидеть на скамье и послушать музыку. И она была рада видеть Лоренса. Они очень давно не виделись. Отношения между ними стали на удивление ровными, и это успокаивало.

— Рэмси, — заговорил Лоренс, — был хорошим парнем.

— Рэмси, — отозвалась Ирина, — был прекрасным человеком. Очень красивым.

— Ну, я не знаю насчет красоты… — Лоренс отвел взгляд.

— Нет, ты не знаешь. Он был прекрасным человеком.

— А что больше нравится женщинам? Прекрасный мужчина или красивый?

— Все зависит от того, какой из них рядом с ней. Время от времени она будет задумываться, а как было бы с другим.

— Знаешь, я пару раз отзывался о Рэмси не очень хорошо и теперь об этом жалею.

— Не переживай. — Она похлопала его по плечу. — У тебя были на то причины.

Прикосновение к нему, хоть и краткое, не затронуло никаких струн в ее душе, а ведь многие годы у нее были интимные отношения с этим мужчиной. После расставания интимные процессы развиваются в обратном направлении. Она тысячи раз видела, как он писает, но сейчас бы непременно закрыла дверь в туалет.

— Не знаю, признавалась ли я тебе когда-то, — сказала Ирина, — но мне всегда хотелось, чтобы ты считал меня человеком целеустремленным — профессионалом и все такое. И еще я — думаю, это чувство ко мне вернется — всегда делала все с желанием и старалась делать это хорошо. Но на самом деле я всегда мечтала лишь об одном, и вовсе не добиться успеха в профессии. Без этого я смогла бы прожить. Но вот без мужчины — нет. Возможно, это тебя шокирует, но я сейчас говорю откровенно! Я не боюсь показаться глупой и повторю, что всегда мечтала о любви, которая бы длилась всю жизнь. Мне кажется, даже стареть не так страшно, когда рядом с тобой настоящий мужчина. Мне необходимо быть рядом с кем-то, общаться. Может, не до последнего вздоха, ведь кто-то должен уйти первым. Но по крайней мере лет до семидесяти. Мне казалось, это вполне реально, я думала, что раз запросы у меня не столь высоки, то реализовать их будет просто. Но получается, и этого не случится. Не пойми меня превратно, я вполне способна жить одна. Все нормально. Но разве я так о многом просила, Лоренс? Ведь я была готова заключить сделку с судьбой и отдать за это все — деньги, популярность; все ради сохранения жизни и волшебного лекарства против рака. Я чувствую себя обманутой. А я ведь просила лишь о возможности вместе встречать рассвет, держаться за руки, но мне было отказано даже в этом.

Лоренс смотрел на это со своей точки зрения, как на испытание огнем. Его версия обжигала.

— Может, это вовсе не скромная просьба. Может, ты просила подарить тебе луну?

Ирина улыбнулась. Он всегда ей нравился.

— Кроме того, — продолжал Лоренс, — раз отношения не вечны, какой смысл ждать до семидесяти или до того момента, пока ты не испустишь дух. Ничто не вечно и никто. Взять, например, нас. Думаю, нам было хорошо вместе. Мы общались лучше, чем многие.

Ирина отпила лишь глоток вина. Впереди еще весь день, и, если она хочет, чтобы все прошло хорошо, надо держать себя в руках.

— Знаешь, в последние несколько дней меня мучила одна мысль. В среднем женщины живут дольше мужчин на шесть-семь лет, верно? Разумеется, это последнее, о чем мы думаем, когда влюбляемся. Но когда женщины выбирают себе мужа, они прежде всего думают о том, кому они помогут умереть.

— В этом деле помощь не нужна, — усмехнулся Лоренс.

— О, еще как нужна. Надеюсь, ты меня правильно понял.

Она боролась с желанием закурить. Возможно, она с ностальгией вспоминала неодобрительную реакцию Лоренса, но все же сейчас решила не доставать сигарету.

— Я только что тебе сказала. Больше всего в жизни мне нужен мужчина. Считаешь, я веду себя как ребенок?

— Нет, — махнул он рукой. — Но мужчины точно в этом бы не признались.

— Спасибо. Я всегда считала это постыдной слабостью.

— Это хорошая слабость. — Если Лоренс назвал слабость «хорошей», значит, он здорово изменился. — Она твоя лучшая черта.

Откровенно говоря, она сама долгое время считала возвышенные романтические представления глупыми. Много лет она любила и Лоренса Трейнера, и Рэмси Эктона. Привязанность к ним обоим казалась странной. Но была уверена, что в таком случае ее страсть не делится пополам между ними обоими, а благословенно умножается на два, становясь сильнее. Она часто с тоской думала, что, если бы можно было соединить этих людей — дисциплинированность, собранность, интеллект Лоренса и эротизм, непосредственность и страстность Рэмси, — получился бы идеальный мужчина.

— Иногда я спрашиваю себя, неужели это так важно, с кем жить и за кого выходить замуж? — пробормотала Ирина. — В конце концов, у каждого человека есть недостатки, правда? Ведь все можно урегулировать.

— О, это очень важно! — воскликнул Лоренс.

— Надо было раньше с тобой поговорить. Как дела у вас с Бетани? — Курсив лишь в память о прошлом.

Лоренс на мгновение вскинул брови:

— Не лучшим образом.

— Жаль. — Ее искренность его поразила.

— Дело в том, что она вроде как съехала.

— «Вроде как».

— Она считает меня скучным.

— Ты и есть скучный. Это восхитительно. Со временем ты превратишься в сварливого, вспыльчивого старика.

— Я уже сварливый и вспыльчивый.

— Значит, процесс идет быстрее.

Она неохотно дала знак принести счет; надо идти. Поминальный ужин пройдет в Клапаме, в клубе снукера «Рейкерс», где играл Рэмси. Когда они уже были в дверях, Ирина спросила:

— Как дела с терроризмом?

— Ты же читаешь газеты. Процветает. Какие у тебя планы?

— Думаю вернуться в Штаты. Пусть призраки останутся в прошлом.

— Это не всегда получается, — живо произнес Лоренс. — Иногда призраки следуют за тобой. Я и сам думал переехать в Штаты.

Выйдя на свежий воздух Смитфилд-сквер, Ирина пригляделась к Лоренсу — во время разговора они старались не смотреть друг на друга — и прислушалась к своим ощущениям. Она любила его, но это не очень хорошо. Слово «любовь» вмещает в себя такой перечень эмоций, что почти ничего не значит. Любовь в каждом конкретном случае означает определенные чувства и эмоции, это может быть похоть, жалость, а иногда и толика неприязни. Пожалуй, необходимо иметь в своем арсенале столько слов, выражающих любовь, сколько в вашей жизни есть людей, на которых направлено это чувство.

Эта любовь была полная. Она любила в Лоренсе все — несдержанность и резкость по отношению к людям, его неправильную осанку, зависимость от телевизора и даже внутреннюю пустоту, которую так и не смогла заполнить за все эти годы. Внезапно она ощутила слабость. Романтическая привязанность — канат, и его хорошо чувствуешь в некоторые моменты боя, поскольку мы всегда боремся против если не любимого, то себя или возможности попасть в зависимость от кого-то еще. Создается впечатление, что каждый вид любви поджидает рядом и начинается своеобразное перетягивание каната — силы ослабли, и вот уже тихая, безопасная любовь слабеет и сменяется водкой с тоником и валит вас с ног изматывающими ночами. Впрочем, вполне возможно, что, поняв всю полноту личности Лоренса и не желая и дальше бороться с его недостатками, не испытывая злости из-за многочисленных ситуаций, когда он повел себя не идеальным образом, она сдалась и бросила его.

— Не знаю, почему у меня сейчас появилось желание рассказать тебе об этом, — наконец произнесла Ирина, — это было так давно. — Молчание его нервировало, если бы она его не опередила, он начал бы говорить об «Аль-Каиде». — Помнишь, ты уезжал на конференцию в Сараево? Ты тогда заставлял меня пойти на ужин с Рэмси в день его рождения, а я отказывалась?

— Смутно. И?..

— В тот вечер возникла такая странная ситуация, я боролась с желанием поцеловать его. Кажется, что это было простым искушением, но это не так. Я не собиралась целовать другого мужчину, я даже этого не хотела. В какое-то мгновение у меня возникло чувство, что я стою перед самым важным выбором в жизни. Думаешь, я сошла с ума? Я до сих пор не могу забыть об этом.

— Так ты сделала правильный выбор?

— Да, — уверенно сказала она, чуть нахмурившись. — Я думаю, да.

Content

Лайонел Шрайвер
Мир до и после дня рождения

1

2

2

3

3

4

4

5

5

6

6

7

7

8

8

9

9

10

10

11

11

12