Виктория Райхер

Один процент

Один процент Два, три, четыре, выдох, два, три, четыре, вдох. Два, три, четыре, выдох, два, три, четыре, вдох. Вдох-вдох-вдох-вдох, выдох-выдох-выдох-выдох. Тропа, малинник, забор, поворот. Километр до дома, скрипнет калитка, холодный душ, горячий чай. Лёля, творог, кроссворд, отдыхать. Юрий Алексеевич бежал равномерно, слегка покачиваясь, и мысли сами выстраивались в шеренги. Вдох-вдох-вдох-вдох, выдох-выдох-выдох-выдох. Вот и дома, калитку смазать вечером не забыть.

За калиткой стоял незнакомый мужик и не спеша ел малину. Малина у Лёли была отменная, сортовая, каждая ягода с китайское яблоко величиной. Соседка Клавдия ночей не спала. Леля ей предлагала отросток — спасибо, говорит, у меня своя. Ну, своя так своя, только такой малины, как у Лели, ни у кого в садоводстве нет.

Мужик ел малину с явным удовольствием, даже, кажется, улыбаясь. Вблизи стало видно, что он совсем еще молодой, тощий парень в потертых джинсах. На черной майке надпись — две буквы, Б и Г. Бог, что ли, какой?

Юрий Алексеевич вбежал в калитку и остановился, выравнивая дыхание. Достал из кармана чистый белый платок, вытер лоб и строго взглянул на пришельца.

— Слушаю вас, молодой человек.

Молодой человек дожевал очередную ягоду.

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич.

— Мы знакомы?

Парень вытер кисти рук об штаны и вылез из малинника на дорожку, выложенную красной кирпичной ёлочкой. Горстку ягод он прихватил с собой и теперь доедал их, по одной закидывая в рот. Юрий Алексеевич откашлялся и ухоженным пальцем пригладил усы.

— Пока еще нет, — сообщил пришелец, весело разглядывая Юрия Алексеевича. Будто решая: взять его в магазине подержанных мужчин в неплохом состоянии, или найти другого, без морщин под глазами и близорукости минус три?

Юрий Алексеевич напрягся и покраснел. Леля всегда говорила: «Раздражительность — единственный Юриков недостаток. Такое счастье! А то с его сплошными достоинствами невозможно было бы жить».

— Так в чем же дело? Говорите быстрее, пожалуйста. Мне нужно в душ.

«И прекратите истреблять мою малину, гнусный тип». Но не показывать же себя крохобором, малины он пожалел. Хотя вторгаться в частное пространство, ей-богу, нахальство. Выгнать к чертовой бабушке, но вдруг это племянник кого-нибудь из друзей? К Леле вечно приезжали чьи-то племянники в гости.

Парень будто услышал — во всяком случае, перестал жевать. В ладони у него оставалась последняя ягода, налитая румяным соком.

— Хотите? — он протянул раскрытую ладонь.

— Сразу после бега есть нельзя, — строго ответил Юрий Алексеевич и снова пригладил усы.

Парень пожал плечами и сам доел малину, со вкусом разжевав и проглотив.

— Зря вы так, Юрий Алексеевич. Бегать и осенью можно, а малина скоро пройдет.

Леля всегда говорила: «терпеть Юрик умеет, только когда хочет в туалет». Позвать ее, что ли, сюда.

— Да кто вы, черт побери?

Нахальный гость подошел поближе, зачем-то оглянулся в сторону дома и сообщил негромко:

— Я — ваш сын.

Юрий Алексеевич вытянул шею и отступил на шаг назад. Его голос сразу стал на октаву выше.

— Юноша, мой единственный сын Кирилл погиб четыре года и два месяца назад. Вам должно быть стыдно устраивать розыгрыши немолодому человеку. Уходите.

Он развернулся на дорожке и быстро направился к дому.

— А вы вспомните, Юрий Алексеевич, — сказал парень спокойно, будто собеседник по-прежнему стоял к нему лицом. — Давным-давно, задолго до Кирилла. Разве не было ничего?

В голове скользнула дикая мысль: «Лиза?», но он ее немедленно отогнал. Что за глупость.

Все-таки повернулся и посмотрел на парня.

— Как зовут вашу мать?

— Неужели вы сами не помните? — удивился парень. — Такие вещи обычно не забывают. Вы же видите, сколько мне лет.

— Я понятия не имею, сколько вам лет. Мне до этого нет никакого дела. Зачем вы вообще пришли?

Парень пожал плечами.

— Просто так. Познакомиться.

Он сорвал еще одну малину, сунул в рот и исчез из сада, скачком одолев невысокий забор.

* * *

— Рыжик, ты после обеда никого не видела в саду?

Гладко причесанный после душа, в чистой футболке и свежих домашних брюках, Юрий Алексеевич сидел за столом и ел домашний творог со смородиной. Перед ним лежала свернутая вечерняя газета.

— Да я не выходила особо, — Леля отняла от губ кружку с черным чаем. — Кого ты встретил?

— Какого-то парня. Нахала. Не знаю, как объяснить. Я сначала подумал, что это кто-то из твоих.

Леля легко улыбнулась, не отводя от мужа обеспокоенных глаз.

— Ясное дело. Раз нахал, значит, мой.

— Да нет, малыш, я не это хотел сказать, — он накрыл ухоженной ладонью ее веснушчатую руку. — Ты прости, я чего-то…

— Встретил нахала и растерялся, — понимающе кивнула Леля. — Что он тебе сказал?

— Что он — мой сын.

Лелины светлые брови взметнулись вверх.

— Боже мой. Он… знает? Про Кирюшу?

— Знает, — признался Юрий Алексеевич. — Я ему сказал.

Леля отвернулась к плите и какое-то время помешивала картошку.

— И что он ответил?

— Нес какую-то чушь. Предлагал вспомнить, как зовут его маму, угадывая, сколько ему лет.

— И сколько же ему лет? — мягко спросила Леля. Юрий Алексеевич вспыхнул. Леля дотянулась через стол и потрепала его по плечу. — Юрик, да не нервничай ты так. Мы же знаем, что никого у нас, к сожалению, нет.

На плите, коротко свистнув, зашелся паром чайник. Юрий Алексеевич ловил ложкой последнюю смородинку в творожной каше.

— Верно, — сказал он медленно, будто через силу. — Никого, к сожалению, нет.

* * *

На следующий день поехали к Кирюше. Леля взяла с собой тряпок, веник и мелочи для старух, а Юрий Алексеевич срезал свежие цветы. В четыре руки нарезали бутербродов, помыли фрукты. Леля предложила нарвать малины, но Юрий Алексеевич отказался наотрез, неожиданно резко, как редко говорил с женой. Потом отошел, извинился, Леля погладила его по щеке и отправила бриться. Чисто выбритый, с подправленными усами и пахнущий одеколоном, он почувствовал себя немного уверенней. Но, когда шел за Лелей к электричке, замедлял шаги и как-то странно оглядывался на кусты.

В электричке назойливо пахло куревом и пивом, а у Кирюши было тихо и зелено, как в лесу. Над его лицом, играя тенями, склонялся высокий клен, и Юрию Алексеевичу показалось, что сын печален.

— Что случилось, малыш? — спросил он негромко. — Что-то не так?

С Кирюшей часто бывало «не так». Он ничего не читал, еле-еле тянул английский, а к математичке на поклон Леля ходила раз в месяц, как на службу. Математичка уважала Лелю и Юрия Алексеевича, поэтому в четверти у Кирюши каждый раз появлялась тройка. Хотя, откровенно говоря, на тройку он не тянул. Но каждый раз обещал исправиться, не вдаваясь, что именно собирается исправлять.

Юрий Алексеевич злился, читал нотации и стихи «Не позволяй душе лениться», а Кирюша беззлобно отругивался и лез обниматься, балбес. С ним невозможно было поссориться, он совсем не умел сердиться. Любил валяться на крыше и смотреть на облака, любил носиться на велике и на коньках, любил помогать Леле и даже сам вызывался мыть посуду, если она ее вытирала и они болтали о чем-нибудь.

Он и погиб-то беззлобно, случайно, без умысла с чьей-либо стороны. Шел зимним вечером с катка, перебегал дорогу на повороте, там вроде есть переход, но в темноте не видно, машина даже успела затормозить, но ее занесло, Кирюшу бросило на обочину и приложило головой об камень. Если бы камень был не там, если бы машина проехала минутой позже, если бы он не пошел в тот вечер на каток…

Вымыли памятник, вымели мусор, протерли скамейку. Леля достала бутерброды, поставила на салфетку термос с чаем. Разрезала на три части яблоко — с той яблони, кривой и старой, на которой Кирюша любил сидеть. Дольку положили для Кирюши, дольку протянула мужу, третью взяла себе. Спиртного они не пили.

— Ну, давай, сынок, — Юрий Алексеевич неловко поднял яблочную дольку. — За тебя.

Они жевали яблоко, запивая чаем. Леля поправила цветы.

— Помнишь, когда он пошел в первый класс, там тоже были георгины. У меня в тот год не было своих, мне Клавдия дала. Красивый, пышный такой букет, Кирюшка назвал его «лохматый».

Юрий Алексеевич оживился:

— А помнишь, что было потом? Учительница на него за что-то накричала, Кирюшка к ней после этого подошел и говорит так серьезно: «Раз ты меня не любишь, отдай мой букет!».

Учительница ему попалась неплохая. Она засмеялась: «Ну что ты, я очень тебя люблю». И он ей ответил, как отпуская грехи: «Тогда оставь цветы себе на память».

— Оставь цветы себе на память, — Леля допила свой чай и сидела, прямая, глядя на памятник. Ей Кирюша светло улыбался из-под теней.

Ночью Юрию Алексеевичу не спалось. Он дважды вставал пить воду, шуршал газетой, включил было лампу и тут же выключил, когда заворочалась Леля. Но она все равно проснулась. Приподнялась на кровати, сонная и смешная в просторной ночной рубашке.

— Юрик… Ты чего?

— Лелька, — сказал он вдруг свистящим шепотом. — Мы с тобой думаем, что никого у нас больше нету. А вдруг… Есть?

— Господи, Юрик, — Леля села, накинув халат. — Я и сама была бы рада. Но откуда есть-то, а?

Она сдвинула брови и вдруг тихонько охнула, схватив мужа за руки.

— Ты думаешь… Лиза? Может такое быть?

Юрий Алексеевич поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Нет, Леличка. Такого быть не может. Ты права, родная, давай-ка спать.

Он снял с жены халат и аккуратно повесил на спинку кресла, расправив рукава. Выключил лампу, завернулся в свой край одеяла и затих.

* * *

В первый раз Юрик увидел Лизу возле цирка. Он шел с семинара по плановой экономике и тащил черный кожаный портфель, как и подобает молодому перспективному экономисту. И тут ему под ноги упала девушка в длинной полосатой юбке.

Молодой перспективный экономист обалдело подал ей руку, она вскочила, не опираясь на нее, и спросила:

— Инка, почему мы упали? Чего случилось вдруг?

Только тут он заметил еще и длинную угловатую Инку.

— Я споткнулась, — ответила она, отряхивая ладони. — Меня вот он напугал.

Юрик смутился и от этого занервничал.

— А нечего валяться где попало, — наставительно сказал он Инке. — Я же мог на нее наступить!

Тут девушка в полосатой юбке, казалось, впервые увидела его и улыбнулась.

— Красивый портфель.

Это звучало как приглашение рассмотреть ее получше.

— Красивая юбка.

Хозяйка юбки оказалась маленькой и крепкой, как каучуковая куколка, с густой каштановой челкой. Инка дернула ее за руку.

— Лиза, еще раз будем залезать?

Юрик покрутил головой. Ему ужасно не хотелось уходить.

— А куда вы, собственно, залезали?

— А вон туда, в окно, — охотно показала Лиза и деловито уточнила, — второго этажа.

— Второго этажа? — ужаснулся Юрик. — Вы что, хотите ограбить цирк?

Девушки быстро переглянулись, и Инка сказала:

— Ну вот что, молодой человек. Вам пора, вас, наверное, дома заждались. А мы тут будем продолжать… грабить цирк.

— Не надо продолжать грабить цирк, — жалобно сказал Юрик. И неожиданно добавил: — Во всяком случае, без меня.

Он взглядом измерил Инку и уже почти без стеснения добавил:

— Я же все равно немного выше. Давайте, помогу?

— Не надо, — сказала Инка.

— Давайте, — сказала Лиза.

Юрик поставил портфель на землю и засучил рукава.

— Значит, так. Я ставлю ногу вон туда, вы, — он показал на Лизу, — забираетесь мне на спину, затем я подсаживаю вас на карниз, а она, — тут кивок подбородком достался Инке, — страхует снизу. Потом я подтянусь до карниза на руках, и оттуда мы…

Тут он остановился. Уж больно странно смотрели на него девушки.

— Погодите, — восхищенным шепотом спросила Лиза. — Вы что, на самом деле решили, что мы хотим ограбить цирк?..

* * *

Им тогда дали задание в театральной студии: наблюдать за спонтанными реакциями людей. Другие студийцы ходили в кино и в театр, стояли в длинных очередях или часами ездили на метро. А Лиза подговорила Инку одеться поярче, залезла ей на плечи (благо, разница в росте позволяла) и в таком виде они прохаживались по центру.

— Некоторые крутят пальцами у виска, — восторженно рассказывала Лиза, быстро перебирая ногами рядом с высоким Юриком, — некоторые свистят, кто-то сердито кричит, кто-то хлопает, парни знакомиться предлагают, только мы не за этим, вы понимаете, да? Мы хотели привлечь внимание, а дальше наблюдать.

Юрик понимал. Он собирался потратить в кафе последний рубль, он не успел позвонить домой и мама, наверное, волновалась, он одной рукой держал свой портфель и пеструю Лизину сумку, а другую подставил так, чтобы Лиза могла опираться при ходьбе. Только она не опиралась, а размахивала руками, поддерживая разговор и задевая прохожих. Ей, чтобы привлечь внимание, необязательно было лезть на чужие плечи.

Он начал встречать Лизу из института и носить за ней стопки библиотечных книг. Было странно представлять её будущим педагогом (педагоги, кажется, серьезные взрослые люди, а не легкомысленные девчонки, падающие вам под ноги), но очень быстро Юрик перестал что-либо представлять. Просто, как приклеенный, везде ходил за Лизой.

Маму она насторожила. Когда он как-то в дождь зазвал её домой, мама позвала его в комнату и прикрыла дверь.

— Юрий, — строго спросила она. — Ты уверен?

— Да, — ответил он. — А что?

— Ты же видишь, — сказала мама, — она совсем без головы. Может сделать все, что угодно. Придумать, устроить, соврать.

То, что Лиза может соврать, Юрик знал. Лиза врала, как дышала: про все. Могла сказать, что только что встретила лошадь, и в доказательство привести синяк, который у нее остался, когда она от удивления лбом ударилась о столб. Через два дня выяснялось, что синяк ей поставил отчим, пытаясь поздней ночью не впустить домой, еще через день синяк являлся свидетельством драки с незнакомой девушкой, ревновавшей Лизу к актеру Тихонову, последнюю открытку с которым обе пытались купить в киоске. Юрик никогда не знал, что у нее на самом деле на уме.

— Мама, это неправда! Лиза ни с кем не гуляет, я бы знал!

— Да какое «гуляет», — мама устало махнула рукой, — я не про эту вашу ерунду. Она же может с кем попало связаться, ты что, не понимаешь ничего?

С кем может связаться Лиза? У нее всегда была куча приятелей — из театральной студии, из института, даже из-за границы кое-кто, она рассказывала, как знакомилась с иностранцами возле гостиниц (в тот раз, слава богу, не залезая никому на плечи) — чтобы попрактиковаться в языке. Но причем тут он?

В тот вечер мама ничего больше не объяснила, и он долго ехал с Лизой до ее станции метро, а потом обратно до своей. Попытался еще раз объясниться с мамой, но у мамы болела голова и она легла.

А через неделю его вызвали в институтский партком, где с ним почему-то захотели поговорить сразу двое товарищей, странно похожих между собой. Первый представился Иваном Борисовичем, второй — Иваном Ивановичем.

— Вы же знаете, Юрий Алексеевич, — доверительно сказал Иван Иванович, — какая в наше время сложная политическая обстановка. Американские шпионы не дремлют, ищут наши слабые места! И нам, Юрий Алексеевич, нужна ваша помощь.

Юрик смотрел, не моргая. Какие американские шпионы?

Тут вступил Иван Борисович.

— Нам известно, что вы в последнее время много общаетесь с Елизаветой Николаевной Нечаевой.

Он даже не сразу понял, о ком это. Не знал, что Лиза — Николаевна. Но кивнул.

— Елизавета Николаевна — хорошая девушка, активная комсомолка. Но она неразборчива в людях. Среди ее знакомых есть не очень активные комсомольцы, даже вообще не комсомольцы! — Иван Борисович сокрушенно покачал головой.

«Вообще не комсомольцем» был, конечно, дворник-физик Безручко — бывший студент физмата, выгнанный из института за какие-то «голоса». Безручко уже пару лет подметал асфальт и у него в подсобке вечно торчали студийцы. Юрик туда не ходил.

— Мы вам даем партийное задание, Юрий Алексеевич, — снова вступил Иван Иванович неожиданно мягким тоном. — Побудьте, пожалуйста, Лизиным настоящим другом.

— Да я и так… — растерялся Юрик. — Конечно, я ее друг!

— Вы будете с ней общаться, как обычно, — опять вступил Иван Борисович. — А раз в две недели — по вторникам вам удобно? — встречаться с нами и рассказывать, как она живет. С кем встречается, кто к ней ходит, что говорит. Нам нужна полная картины жизни вашей Лизы, Юрий Алексеевич. Все ее идеологические ошибки. Тогда мы, все вместе, сумеем ее спасти.

Только тут Юрик понял. Они хотят, чтобы он доносил им на Лизу! Гулял по городу, слушал ее болтовню, провожал домой — и бежал к этим одинаковым Иванам, выдавать им все ее тайны. Чтобы потом они посадили ее в тюрьму.

От возмущения у него на секунду, кажется, остановилось сердце. А следом, сразу, от ужаса. Дед был расстрелян в сорок седьмом, бабушка с теткой только пять лет спустя вернулись из ссылки, мама редко рассказывала об этом, но всегда говорила: против власти идти смертельно, это власть убийц. Не вздумай, Юрик, вмешиваться в такие вещи.

Если он откажется доносить на Лизу, его могут исключить из института и он станет дворником, как Безручко. Мама этого точно не переживет. Его могут даже посадить в тюрьму! А следом маму. Как посадили когда-то бабушку, из-за деда. Теперь времена, конечно, другие, но как говорила мама, «волк даже в овечьей шкуре ест овец».

Внутри у Юрика будто столкнулись два товарных вагона. Он мимоходом успел удивиться, что устоял на ногах. А в следующую секунду услышал собственный голос:

— Я бы рад помочь, Иван Иванович… и Борисович, то есть Иван Борисович и Иван Иванович. Честное слово. Но дело в том, что мы с Елизаветой Николаевной больше не встречаемся. Мы расстались.

— Ай-ай-ай, — сокрушенно покачал головой Иван Иванович (или Иван Борисович? Юрик почти перестал их различать). — Как же так? Вроде были такими друзьями… Что же вас разлучило?

В голове метались обрывки дурацких мыслей. Сказать «она ушла к другому»? Нельзя пятнать Лизино имя. Сказать «я ушел к другой?» — спросят, к кому. В голове у Юрика будто сверкнула молния, и он отчеканил, как на школьной линейке:

— Непримиримые идеологические противоречия.

Рывком встал со стула, дернул рукой, чуть было не отдав честь, обозвал себя идиотом, сделал шаг назад и больше ничего не запомнил с этой встречи.

* * *

Лизе после того разговора он ни разу не позвонил. Запретил себе об этом думать, выбросил записную книжку (а толку, все равно телефон ее знал наизусть). Во сне ночь за ночью слышал голос и слово «предатель», просыпался в слезах. И как-то раз, устав проклинать себя, пошел к Леле.

Леля была его двоюродной сестрой. В семье ее считали самой умной — с ней, на год старшей Юрика, изредка советовалась даже мама. Леля выслушала все очень спокойно, куда спокойней, чем он боялся. И сказала:

— Перестань считать, что предал Лизу. Ты спас маму. Твоего исключения она бы не пережила. А Лиза жива и здорова. Вот и все.

Потом она его неожиданно отвлекла, заговорив про что-то другое (а он было настроился на длинный разговор), потом позвала пройтись, и вечером того же дня Юрик впервые за последний месяц почувствовал вкус еды. Едой было мороженое, которое они купили пополам и по очереди откусывали от тающего брикета. Леля кусала очень аккуратно, не пачкая щек, но у Юрика все еще ходуном ходили руки и он нечаянно задел ее мороженым сам. Испачкал белым кончик носа. Протянул носовой платок (у Лизы не бывало носового платка, поэтому Юрик носил в карманах два), но Леля, улыбнувшись, достала из сумочки свой.

Через полгода они поженились. Ни мама, ни тетя не были в восторге от родственного брака, но, посовещавшись, решили не возражать.

— Бог знает, кого он еще приведет, с его темпераментом, — хмуро сказала мама. — А так — хотя бы обойдется… без них.

«Без них», действительно, обошлось. Больше коллеги Ивана Борисовича и Ивана Ивановича не трогали Юрика никогда. И мама с тетей про это, конечно, знали.

А вот чего они не знали, так это того, что Леля стала его первой женщиной. Лизу он, «с его темпераментом», не осмелился даже поцеловать.

Поэтому тощий нахал в футболке «БГ» никак не мог быть сыном Лизы.

* * *

В последние годы Юрий Алексеевич все время старался что-нибудь делать. Раньше они с сыном были большие охотники днем подремать, или посидеть вдвоем с кроссвордом (он разгадывал, а Кирюша восхищенно кивал), или съездить на речку — валяться на полотенце в желтых кустах и считать облака. Но теперь это сделалось полностью невозможным, будто старые занятия умерли вместе с Кирюшей. Юрий Алексеевич полностью отремонтировал дачу, привел в порядок сад (хотя в саду у Лели и без него был порядок), снес поливальную установку («неэкономно») и сам теперь поливал. Начал бегать трусцой, хотя всю жизнь ненавидел спорт.

Попытался и Лелю уговорить, но она, напротив, как-то замедлилась, остановилась. Продолжала работать, вела идеальный дом, читала книги по вечерам, варила свое знаменитое яблочное варенье — и все-таки Юрий Алексеевич чувствовал в жене что-то ускользающее, не поддающееся определению, тонкое, как хрусткий осенний ледок.

Хотя она по-прежнему привечала гостей. Настаивала, чтобы они оставались ночевать, слала телеграммы друзьям — присылайте детей! Друзья присылали. При гостях Леля оживлялась, смеялась, шутила. А без гостей оставалась спокойной, любящей и капельку неживой.

Сейчас в голове у Юрия Алексеевича крутилась мысль. Неотвязная, как поливальный шланг, который тащился за ним по саду. Конечно, чудес не бывает. А если бы и бывали, он бы давно про это знал. Но, возможно, чудо случилось давно, просто забыло о себе предупредить?

Через два года после свадьбы у Юрия Алексеевича открылся туберкулез. И его срочным порядком отправили в Среднюю Азию, «на кумыс». Он жил в чем-то вроде профилактория, пил отвратительное целебное питье и страшно скучал по дому. Ходил на центральный телеграф, звонил Леле, маялся, считал оставшиеся дни. И как-то раз, между делом, почти не отдавая себе в этом отчета, сошелся на ночь с веселой курортницей лет сорока, которую все называли Дашкой.

Дашка тогда заболтала серьезного молоденького экономиста, угощая сладковатым самодельным напитком и убеждая, что в нем алкоголя — «один процент, один процент». А потом ненароком, со смехом, затащила в постель. Остальное Юрик запомнил плохо, с утра ему было невыносимо стыдно, он в тот же день съехал куда-то в частный сектор, с великим трудом дотерпел оставшиеся дни и поклялся никогда больше не ездить в отпуск без Лели.

Шансов, что Дашка тогда забеременела (и ничего ему не сказала), если подумать, не было никаких. Она была ушлой, опытной бабой, и вряд ли планировала уводить смешного женатика двадцатью годами младше себя. Не нужен был ей прижитый курортный живот.

А если она как раз этого и хотела? Ребенка от неведомого отца. На это Юрик, если подумать, был идеальным кандидатом: он не искал Дашку и не думал о ней, его меньше всего интересовало, что с ней сталось. И, если у нее тогда получилось…

Тысячу раз ерунда. Не вязался такой коварный план с веселой Дашкой. Да и потом, она со всеми гуляла, причем тут он? «Один процент, один процент». А раньше не было ни одного процента.

Непонятно было, что делать с этим процентом. Парень в черной майке совсем не понравился Юрию Алексеевичу. Но, если он ему и правда сын, его, наверное, можно перевоспитать? И как его, кстати, зовут?

«Старый дурень, — Юрий Алексеевич направил шланг на дальние кусты, — тебе просто хочется сделать вид, что это Кирюша. Но это не он все равно! А раз так — какая, к черту, разница?».

Один процент.

* * *

Леля прищурилась в поисках номера дома, не нашла, зато уткнулась взглядом в табличку на калитке: «Белосеев, Константин Сергеевич». По заросшей дорожке добралась до невыразительного крыльца, поправила собранные волосы, мельком взглянула на часы и постучала в дверь.

Ей открыл парень в черной майке с надписью «БГ».

Соседка Клавдия сразу его узнала: Костик-младший, Белосеевых сын. Клавдия вечно торчала у окна, и когда Леля пришла к ней — выяснять про пришельца, не стала долго думать. Слава богу, для ее возраста она неплохо видит, сына Костика Белосеева узнает в любом саду. А что малину ел, так это все они без закона, и старший тоже был таким. Представляешь, Леля, влез ко мне как-то среди дня, сидит орлом на грядке и жрет мои огурцы. Я ему — по нужде, что ли, явился? А он кивает: ужасная, говорит, тетя Клава, нужда! Наследственная у них, что ли, нужда такая. Вот жена у него толковая, доктор, к ней все за лекарствами ходят. А мужики там так… орлом на грядке.

Мысль о наследственной нужде была чем-то неправильной, неподходящей, и Леля тогда ее отогнала. А теперь, оказавшись перед высоким парнем, вспомнила и неожиданно улыбнулась, представив себе его отца, сидящего «орлом на грядке».

Парень поймал улыбку и улыбнулся в ответ.

— Здравствуйте! Вы к маме? А мамы нет, она в город уехала. Только завтра вернется, во второй половине дня.

— Добрый день, — поздоровалась Леля. — Вы, наверное, Костя?

— Я Костя, — легко согласился парень. — А вы?

— А меня зовут Елена Александровна Колосенко.

Парень на секунду задумался, а потом вдруг охнул и разом отпрянул назад.

— Ох ты ж… Зараза.

— Спасибо, — вежливо ответила Леля.

— Да я не вам, — махнул рукой Костик и отступил, открывая пошире дверь. — Ладно, чего мне прятаться. Вы ведь ко мне пришли, да?

* * *

Юрий Алексеевич накручивал телефон. «Не значится», «неизвестна», «не в списках», «не проживает». Те немногочисленные контакты, которые могли привести его к Дашке, оказались разорваны все. Он годами прятался от этих контактов, что же было ждать, что они отзовутся сейчас?

Дашке теперь за семьдесят. Кто сказал, что она вообще жива? Да она могла и тогда еще умереть… родами, например. От этой мысли Юрий Алексеевич по-настоящему на себя разозлился, ударил стол телефонной трубкой и поклялся выбросить «дурацкие идеи» из головы. Фамилия Даши была Белякова. Отчества он не знал. И даже приблизительно боялся себе представить, сколько Дарий Беляковых проживает — или проживало — на территории бывшего СССР. Сорокового года рожденья. Сорок первого. Сорок второго. Тридцать девятого. Тридцать восьмого.

Стоп. Дашка тогда говорила, что она — «ровесница войны». Росла в эвакуации, недоедала, и теперь все время хочет есть. Ела, действительно, знатно, все время что-нибудь жевала или совала в рот. Была округлой, как матрешка. Ей, впрочем, шло. «Ровесница войны» — значит, сорок первый? Или все-таки сороковой?

Хлопнула дверь. Юрий Алексеевич резко встал, повернувшись к входу, и заговорил одновременно с женой:

— Юрик…

— Леля!

— Подожди, — она остановила его усталым жестом. — Не надо мне ни в чем признаваться. Я его нашла.

* * *

— Да просто вот так получилось, — парень сидел перед Лелей, раскинув руки, и ей приходилось сдвигаться до края стола. — Он бежал такой, прилизанный, чистый, не запыхался, не растрепался, кроссовки, носочки, усы подстрижены, даже не вспотел! Я его знаю, мне отец рассказывал — на ревизионной комиссии ко всем придирался, те ему недостаточно чего-то записали, у этих с отчетностью нелады, зануда редкий. Я сначала малину увидел, у малины остановился, потом смотрю — на калитке написано «Колосенко», я и вспомнил. А тут бежит. Строгий такой, слушаю вас, молодой человек. Разозлился я, понимаете? Сказал бы «пошел вон», спросил что-нибудь нормальное, да хоть наорал бы за малину! А этот усы поправляет, «говорите быстрее, мне надо в душ». Ну я и брякнул про сына. Чтобы он… поперхнулся, что ли.

Увлекшись, Костик Белосеев не замечал Лелиного взгляда. А она смотрела в упор, не отрываясь, как дети смотрят страшное кино. В ее глазах читалось такое огромное, такое бескрайнее удивление, что заслоняло даже возмущенность перед тем, как этот парень смеет говорить про ее мужа.

— То есть вы, — Леля подбирала слова осторожно, сильно следя за собой, — ради шутки, от раздражения внешним видом, сказали незнакомому взрослому человеку, что у него есть сын?

— Ну да, — энергично кивнул Костик, довольный, что был наконец-то понят. — Такой весь правильный бегает. Я хотел его расшевелить.

Леля встала со стула, аккуратно придвинув его назад к столу. Сделала в сторону Кости какой-то непонятный жест, похожий одновременно на прощание и на нежелание прощаться, и направилась к двери, прямая, как всегда.

— Вы не думайте, — заторопился Костик, — я же не на всю жизнь хотел! Думал, он рассердится, испугается, начнет детали выяснять, ну я и признаюсь. А он даже меня ни о чем не спросил!

Его голос дрогнул неожиданной обидой.

— Мне-то это даром не надо, у меня свой отец есть. Кого хотите спросите, Белосеев Константин Сергеевич. Там на калитке написано… вот.

В голове у Лели вертелось по кругу: «Он не от Кирюши приходил. Он его не знал. Он не знал про Кирюшу, он тут ни при чем. Он его не знал».

Костик догнал ее в коридоре, распахнул входную дверь и шутливо стукнул пятками.

— Не сердитесь, ладно? И старику передайте, что я не со зла.

Потоптался и со вздохом добавил:

— Отцу не будем говорить? У него, знаете, сердце.

Леля рассеянно подняла на него глаза.

— Какому отцу? — озадачилась на секунду, зачем сюда попала вообще, и машинально кивнула, сообразив: — Не будем.

Она быстро прошла сквозь заросший садик, без стука затворила калитку, но пошла не в сторону дома, а к реке. Добралась до берега, свернула в желтые кусты, подстелила на землю косынку и села, почти упала, полностью скрытая от глаз. И разрыдалась там, в первый раз за четыре с половиной года.

Плакала и двумя руками сдирала с желтых веток мелкие цветки. «Оставь себе на память». Цветы засыпали ей юбку и падали с боков, она разрывала ногтями лепестки и впечатывала в ладони, и они оставляли ей на коже мягкие желтые следы.

* * *

Юрий Алексеевич сначала не мог поверить, после долго расспрашивал — что конкретно говорил долговязый парень, а потом со странным облегчением тряхнул головой.

— Мало ли, Леличка, разных людей на свете. Не наше дело — других судить. Нам, слава богу, своих забот хватает.

Ему было странно легко, как после войны. Но в душе вертелась какая-то незаконченность, свистело что-то незакрытое, как сквозняк.

Леля пригладила ему волосы на висках, пройдясь ладонью по заросшей с утра щеке. Сполоснула чашку, поставила чайник, заварила свежий чай. Вернулась к столу и вдруг сказала:

— Юрик. Позвони Лизе.

От неожиданности он смахнул со стола телефонную книгу.

— Зачем?

Резко встал, пожал плечами, поднял распахнутую книгу и снова сел. Закрыл.

Конечно, номер мог с тех пор измениться, Лиза могла переехать, да что угодно могло произойти.

Ответил тонкий девичий голос.

— Добрый вечер, — сказал Юрий Алексеевич как можно спокойней. — Попросите, пожалуйста, Елизавету Николаевну.

— Маму? А мама умерла, — растерянно ответили в трубке. — Два месяца назад…

Юрик летел, как с горы. Мимо него, казалось, проносились пейзажи, деревья, люди, а у него кружилась голова и не было времени ни на что.

— Господи… Я не знал. Что же такое… Почему?

— Болела… — на том конце вздохнули как-то совсем по-детски.

— А вы там что, одна остались? Как вас зовут?

— Наташа, — отозвался голос. — А это кто?

— Это Юрик…

— Юрик? — девочка в трубке, кажется, заулыбалась. — А я про вас знаю, мама рассказывала. Вы спасли ее от КГБ.

Он поперхнулся.

— Что?

— Ну как же, — с жаром откликнулась Наташа, — они же хотели через вас следить за мамой! У нее тогда были друзья-испанцы, вот из-за них. А вы им отказали, пожертвовали любовью к маме, чтобы ее спасти. Она говорила: «Юрик — очень порядочный человек. Самый порядочный из всех, кого я знала».

— А папа где? — невпопад спросил Юрик.

— Нету папы. Мы с мамой вдвоем жили. Теперь я одна.

Леля пыталась по фразам Юрика угадать разговор, и у нее получалось более-менее точно. «Лет, — беззвучно сказала она, — спроси, сколько ей лет!».

— Шестнадцать, — ответила Наташа. — Ко мне бабушка должна была из Питера приехать, но у дяди там грудной ребенок, и она…

Леля быстро подсунула ему ручку и лист бумаги. «Адрес! Адрес пиши!».

— Да знаю я адрес, — прикрыв трубку рукой, ответил Юрий Алексеевич, и вернулся к разговору. — Наташа, а можно, мы вас с моей женой навестим? Раз уж так получилось, — он сглотнул, — что я не успел навестить вашу маму.

— Конечно, можно! — обрадовалась Наташа. — В любой день приходите, только вечером. Днем я в школе еще.

Content

Виктория Райхер
Один процент