Иван Андрощук

Третий дождь

Шасси «Посланца» коснулось земли, корабль подпрыгнул, ещё раз, ещё, тяжело пробежался по растрескавшимся плитам взлётной полосы и замер шагах в двухстах от здания космовокзала.

– Приехали, – прошептал пилот и уронил руки на подлокотники кресла. Их никто не встречал. Они уже поняли, что их не встретят, но всё же надеялись до последней минуты. Дальше надеяться было не на что. Вместо людей их встречали деревья – высокие, разлапистые, они то тут, то там росли по всей посадочной полосе, тесной рощицей толпились у ворот космовокзала. Координатор рассеянно – как будто искал подходящую музыку – вращал ручки настройки. Но музыки не было никакой, эфир был девственно чист, если не считать грозы, громыхавшей где-то над Карпатами, да ещё невнятного шёпота звёзд, такого привычного там, среди них, и такого необычного здесь, на Земле.

– Брось, Панас, – пилот шептал, чтобы не закричать. – Брось. Мы опоздали. Здесь никого нет.

– Вздор, – прохрипел координатор. – Они не могли погибнуть. Воздух… Прошло всего триста лет. Радиация не рассеивается так быстро. Воздух чист, как под кислородной маской…

– Не всё так просто. Они знали достаточно способов покончить с собой и без радиации.

– Не ной, Петров. Мы должны верить. Даже если произошло худшее, всё равно кто-то должен остаться. Двадцать четыре миллиарда – не горсть песка. Даже после потопа оставались люди, – Панас Турбин отстегнул ремни и начал расстёгивать скафандр.

– Не надо, Панас.

– Что? – не понял координатор.

– Снимать скафандр.

– Но ведь это Земля, Ермил! Наша Земля…

– Была когда-то нашей. Мало ли что могло произойти – бактериологическая война, например. Скафандры снимать не следует. И, мне кажется, нам не обойтись без планетохода.

– Никогда не думал, что на Земле понадобится планетоход, – проворчал Панас, застегивая скафандр. Ермил Петров защёлкнул на поясе кобуру лучемёта. – А это ещё зачем?

– Не будь наивен. Здесь была война, и мы не знаем, чем она кончилась. Если она кончилась.

«Вряд ли он прав, но так легче», – подумал координатор. Лучемёты, скафандры, планетоходы – это действительно легче. Перестаёшь чувствовать себя на Земле, возникает иллюзия, что перед тобой – ещё одна из бесчисленных планет, открытых экипажем РК «Посланец» в составе Панаса Турчина и Ермила Петрова. Ещё один шаг по пути домой. Но ведь они уже вернулись, и всего каких-то полсотни километров отделяют Панаса от города, в котором он родился и вырос…

Планетоход вынырнул из брюха РК, скатился по трапу, сделал крутой разворот и направился к вокзалу. Двигались медленно, осматривая по пути ржавые останки портовой техники – трапы, краны, автобусы, грузовики. Рядом с каждой такой кучей металлолома или прямо из них росли деревья. Деревья росли из камней и железа, хотя там, где кончалась бетонированная площадка, их не было. Там, как и много лет назад, простирались луга, которые тянулись до самого Чёрного леса. Лес был виден отсюда тёмно-зёленой чертой на самом краю земли.

– Странные деревья, – заметил Петров.

– Когда-то, давным-давно, здесь были сплошные леса. Природа возвращает себе отнятое человеком, – пожал плечами Турчин. – Однако что-то в них есть. Давай посмотрим поближе.

Остановив машину, разведчики выбрались наружу. Они стояли в тени раскидистого дерева, которое росло из-под искорёженного подъемника. Турчин подпрыгнул и сорвал ветку. Рассмотрел, затем подал Петрову.

– Это не клён, – растерянно сказал тот. – Ты не знаешь, что это за дерево?

Листья и в самом деле напоминали клён – но только очень отдалённо. Значительно ближе по форме к ним был контур человеческой кисти – удлинённые, пятипалые, эти листья были покрыты сетью прожилок, напоминающей рисунок ладони. Координатор вдруг вспомнил, где он видел такие листья.

– Нет, Ермил. Это не клён. Это – эвелан…

– Эве… – Петров бросил на товарища встревоженный взгляд. – Но ведь на Земле не растут эвеланы!

– Не росли. Но зато эвеланы растут на Адонисе – на единственной из открытых нами планет, о которой мы с уверенностью могли сказать, что она погибла, а не была брошена. Помнишь? Полуразрушенные дома, ржавые машины, разбитые дороги – и везде эвеланы, эвеланы, эвеланы…

– То же, что и здесь.

– Боюсь, что да. На Земле было достаточно и своих проблем, но гибель, как и на Адонис, пришла из космоса.

– Абсурд! Как ты представляешь себе дерево в роли космического агрессора?

– Вспомни шагающие деревья на Нут.

– На Нут было другое. Рощи стервятников, кочующих по кладбищам. Бьюнги на Нут состояли в симбиозе с племенами людей: во многих селениях их приход отмечался пышными празднествами. Нутийцы верят, что бьюнги переносят души погребённых в рай. Петров остановил планетоход у вокзала. Здание вокзала не перестраивалось и не ремонтировалось с тех пор, как «Посланец» ушёл к звёздам. Камень, металл, стеклобетон – на всём лежала печать разрушения.

– Именно это я и имел в виду. Нутийские кочевники, снимаясь с места, всегда берут с собой семена бьюнгов. И если в пути кто-то умрёт, зерно бьюнга хоронят вместе с ним. Ведь бьюнг уносит душу человека в рай. Этот обычай могли сохранить и более цивилизованные существа. Ведь смерть настигает и в межзвёздном пространстве, и на чужих планетах. Не пропадать же душе.

– Не верится, что нашедшие дорогу к звёздам могли сохранить в себе столь примитивные суеверия.

– В несущих смерть и разрушения всегда остается место для самых диких суеверий. Оставайся здесь, я посмотрю вокзал.

У входа в здание эвеланы стояли сплошной стеной, так что пришлось воспользоваться лучемётом. В самом здании не было следов ни панического беспорядка, ни насильственных разрушений: всё, что было разрушено, разрушило время. В залах первого этажа стояли гнилые лужи, под изъеденными ржавчиной балками дебаркадера носились птицы. Воробьи, узнал координатор. Даже они остались. Даже воробьи. Исчез всего-навсего один вид из сотен тысяч видов живых существ, населявших Землю.

– Есть что-нибудь? – встретил его Петров.

– Газеты, – Турчин подал в люк несколько листов пластпергамента. На некоторых из них сохранились не только названия, но и полусмытые обрывки текстов. – Газеты датированы тринадцатым августа две тысячи шестьдесят шестого года. Должно быть, именно в этот день всё и произошло.

– Прошло двести восемьдесят два года. Когда мы садились на Партенон, всё уже было кончено. Все эти двести восемьдесят два года у нас не было родины, – голос Петрова дрогнул. Турчин судорожно вздохнул:

– И всё же не стоит отчаиваться. Ядерной войны не было. А раз так – должны остаться люди. Надо только искать, – он принялся изучать газеты. Оказалось, что передовые статьи во всех газетах об одном и очень похожи. Турчин, как смог, отреставрировал этот текст:

...

ЧИСТЫЙ ДОЖДЬ

Погоде, кажется, надоело испытывать… Синоптики… сегодня… дожди по всей планете… Более того… экологически абсолютно чистые… кошмары сорок… и пятьдесят… не повторятся.

– Странно, – прокомментировал Турчин.

– Я бы не сказал. Уже в наше время на Земле шли дожди, от которых расползались зонты. Атмосфера до такой степени была насыщена всякой дрянью, что люди теряли сознание прямо на улице. Очевидно, сообщению предшествовала продолжительная засуха – вот почему такое внимание дождю.

– Но что значит – «дожди по всей планете»? Разве возможно, чтобы на всей планете стояла одинаковая погода? И что это за кошмары, которые «не повторятся»?

– Скорее всего, произошла экологическая катастрофа. Экосистема агонизировала – отсюда «кошмары», которые, по всей видимости, были предварительными этапами всемирной катастрофы. Это могло быть что угодно – землетрясения, вулканы, те же кислотные дожди. Поэтому и засуха могла охватить всю планету – агония биосферы не ограничивается отдельными регионами. Вот только дождь оказался не столь чистым, как обещали газеты. И был началом последнего акта трагедии.

– Погоди, погоди. Если бы катастрофа была экологической, погибли бы не только люди. Пострадали бы фауна, флора, изменился бы рельеф, состав атмосферы. Но ведь всё осталось как прежде – не стало только людей. Мне всё же кажется, что имело место нашествие. Всё небо над Землей в одну ночь оказалось затянутым тучами – и люди, изнывающие от засухи, поверили в дождь. Обрати внимание: ждали дождей экологически чистых, а это на тогдашней Земле было вряд ли возможно. Значит, облака пришли на Землю из космоса. И несли в себе они не дождь, а неисчислимые полчища пришельцев. Ведь облака – прекрасная маскировка для космического флота.

– Твоя версия не выдерживает критики. Какой нужен флот, чтобы заполнить всё околоземное пространство? Да и зачем завоёвывать, а потом сразу бросать планету? Чтобы сделать её плантацией эвеланов? Но ведь не похоже, что деревья посажены – в их расположении нет никакого порядка. Семена неземных растений в окрестности космопорта могли попасть с экипажами возвращающихся кораблей, – после катастрофы было уже не до карантина. Ещё вариант – если деревья растут не только в порту, но и в городе. Возможно, эвеланы – своеобразный сорняк, произрастающий на руинах человеческих цивилизаций. Вот почему мы видели их на Адонисе.

Эвеланы росли не только в порту. Они стояли и на шоссе, ведущем в город, – причем не на обочинах, а прямо на проезжей части. Чаще всего под ними покоились прогнившие остовы автомобилей, мотоциклов, автобусов. Росли небольшими группами по четыре-пять, реже по два-три, ещё реже – по одному. В одном месте, обступив опрокинутый автобус, стояла целая рощица эвеланов – так, что невозможно было проехать. Панасу пришлось расчищать дорогу бортовым лучемётом.

– Стервятники, – глухо сказал Петров. – Они растут только там, где были люди.

– Вряд ли. Разве может стервятник триста лет не менять добычи? – большой эвелан рухнул на планетоход, целяясь множеством ладошек за смотровые окна. Петрова передёрнуло.

– Прекрати палить, – сказал он Турчину.

Выехали на пригорок. Впереди открылась панорама города – для Панаса он был родным. Турчин узнавал его: стремительные каменные строки улиц, нацеленный в небо шпиль телецентра, как будто вросшие в холмы – или, скорее, выросшие из них – соборы и замки цитадели. Даже уродливые каменные изваяния, фаллически торчащие на крутых берегах, теперь не раздражали, как обычно, а согревали душу приятным теплом узнавания.

– В городе эвеланы, – сказал Петров. Он был прав: город был буквально затоплен зеленью, и деревья, заполнившие улицы, даже отдалённо не напоминали привычные здесь каштаны и липы. Зато очень напоминали деревья на улицах мёртвых городов Адониса.

– Они растут даже на балконах.

– Но их нет на крышах. И на Адонисе не было. Странно: обычно в заброшенных домах растения захватывают сперва крыши, а уже потом – карнизы и балконы. Тем более, если они упали с неба.

– Но ведь это стервятники. Они растут только там, где были люди.

«А ведь мы уже смирились, – подумал Турчин. – И говорим о погибшей родине как о чём-то, не имеющем к нам отношения. Должно быть, это потому, что столько раз натыкались на брошенные и погибшие миры. Местная группа, Танатос, Адонис, Нефертити… Там, как бы ни было тяжело видеть запустенье и смерть, нас спасало ощущение родины. Нас спасало то, что нам было куда возвращаться. Теперь мы уже вернулись и больше возвращаться некуда. Почему же мы так быстро успокоились теперь, когда погибло всё, чем мы жили и ради чего стоило жить? Или где-то в глубинах душ мы уже знали о катастрофе – ещё там, на Партеноне?»

Они уже подъезжали к городу – во дворе крайнего дома, у самых ворот, рос исполинский эвелан.

– Минутку, Ермил, – Петров остановил машину. Турчин опустил лучемёт и у самой земли перерезал ствол исполина. Дерево рухнуло и замерло на руках нескольких собратьев, стоящих поодаль, в глубине двора. Панас выбрался наружу и некоторое время колдовал у свежего пня. Затем вернулся в машину, явно озадаченный.

– Поехали, – сказал он.

Дорога превратилась в улицу предместья, по обе стороны которой тянулись когда-то расписные одноэтажные дома с признаками естественной смерти на фасадах. То тут, то там во дворах росли эвеланы.

– Странная история получается, Петров. Обычно растение взрывает асфальт изнутри. Здесь же покрытие как бы продавлено сверху. Выходит так, что деревья всё-таки сами пришли. Этому дереву триста семьдесят лет. То есть в год нашего отлёта ему уже было больше шестидесяти, а к моменту катастрофы – все восемьдесят. Ты можешь себе представить восьмидесятилетнее дерево путешествующим в космическом аппарате?

– Эвеланы могли сохраниться и на Земле. Сибирь, Индонезия, Бразилия… Мало ли у нас мест, где они могли укрыться от глаз ботаников? Когда же пришло их время, эвеланы вышли из леса…

– Нет, – пошли двух-, затем трех– и пятиэтажные дома. Деревьев становилось всё больше и больше. Они загромождали дворы, высыпали на тротуар, выбегали на проезжую часть. – В земной палеоботанике нет и намёка на эволюционную ветвь, которая могла бы вести к эвеланам. Нашей биосфере шагающие деревья чужды совершенно.

– Как и шагающие приматы. Но тем не менее человек не только оказался возможен – он состоялся и привёл мир к экологической катастрофе. Быть может, эвелан – противоядие, некий последний аргумент природы в её борьбе с человеком.

– Абсурд. Иначе бы нам пришлось признать разумность природы, что равносильно признанию Бога. Однако я прочёл по годичным кольцам эвелана ещё одну вещь. Если ты помнишь, в благодатные, дождливые периоды расстояние между годичными кольцами дерева большое. В засушливые годы – наоборот, промежуток узенький. Так вот: за те двадцать лет, которые люди прожили без нас, было три жесточайших засухи. Настолько жестоких, что кольца почти сливаются. Первая длилась год, вторая – три года, третья продолжалась шесть лет и закончилась в две тысячи шестьдесят шестом году.

– То есть в год катастрофы.

– Да. Значит, катастрофа всё же связана с дождём. Газеты также упоминают о каких-то кошмарах, имевших место в сороковых и пятидесятых годах. Надо полагать, эти кошмары связаны с засухами. Вернее, с дождями после засух.

– Похоже, так оно и было. Ядовитых веществ в атмосфере было достаточно, чтобы любой дождь превратился в кошмар. Тем более – дождь, которого долго ждали. – Петров вздрогнул: к западу от города послышался отдалённый грохот. – Взрыв?!

Турчин щёлкнул приемником – и кабину планетохода тотчас заполнили раскаты приближающейся грозы.

– Нет, всего лишь гроза. Вишь, как парит, – кивнул в иллюминатор. Отдалённые крыши кипели, как расплавленное серебро, полоса асфальта между эвеланами, стоявшими сплошной стеной по обе стороны улицы, казалась плесом: если бы не верхние этажи над вершинами эвеланов, можно было бы подумать, что они плывут по тропической реке где-нибудь в дебрях Бразилии.

– Медленней. Где-то здесь моя улица, – поднял руку Панас. Петров убавил скорость, и как раз вовремя: они едва не проскочили узенький асфальтовый ручеёк, вливавшийся в магистраль справа. – Сюда.

– Далеко? – спросил Петров, поворачивая.

– Двадцать первый номер, – голос начал изменять Панасу. – Одиннадцатый дом с левой стороны.

Своды сомкнулись над головами: теперь планетоход шёл в сплошном зелёном тоннеле. Лишь кое-где в сплетении крон мелькали окна, в которые можно было увидеть то клочок неба, то фрагмент дома. Под одним из таких окон Петров резко затормозил.

– Дальше. Я живу дальше, – с трудом выдавил Турчин.

– Флаг на балконе, – кивнул Ермил в просвет кроны. Панас проследил за его взглядом: в просвете был виден участок стены с двумя окнами и балконом. Над перилами балкона развевался выцветший флаг SОS.

– Быть может, там кто-то есть?

– Был, – возразил Турчин. Его голос опять приобрёл координаторскую твёрдость. – Прошло почти триста лет, все давно умерли. Но здесь кто-то оставался после катастрофы. И, возможно, он что-то оставил для нас, – Панас вычислил месторасположение подъезда, навёл лучемёт и долгим лучом провёл по основаниям стволов. Но тщетно: деревья стояли так густо, их кроны так переплелись, что уцелевшие эвеланы не давали упасть срезанным собратьям. Турчин, не убирая луча, провёл стволом вверх до самых верхушек, затем сделал разрез с обратной стороны предполагаемого подъезда, после чего ещё долго жёг образовавшийся завал. Наконец просека была готова. – Жди меня здесь. Я скоро, – Панас перебросил через плечо ремень лучемёта и нырнул в люк. Дверь была незаперта. Полированная деревянная мебель, диван – обшивка расползлась, обнажив ржавые пружины, в выцветших обоях ещё угадывался романтический стиль. Стены от пола до потолка заставлены книгами. Аккуратно убранный письменный стол. На столе – развёрнутый свиток. Панас вышел на балкон: у самых его ног плескалось зелёное море, эвеланы затопили город по окна шестых этажей, дома торчали из зелени, точно скалистые острова. Стремительной чёрной стеной приближались грозовые облака, в толще которых перекатывался глухой грохот. Стремительный ветер предгрозья усиливал иллюзию моря. Внизу, на краю безобразной просеки, блестел зеркальный купол планетохода, рядом с машиной стоял пилот. Он помахал Панасу. Турчин ответил успокоительным жестом. Вернулся к столу, взял в руки развёрнутый свиток – это был пергамент, не пласт, а настоящий, из телячьей кожи; это была книга – книга в том виде, какими они были задолго до изобретения печати. Текст был написан от руки, старинными литерами, без промежутков между словами и знаков препинания. Сбоку по полю – желая подчеркнуть написанное, но не смея вторгаться в письмена древних, – кто-то провёл черту красными чернилами. Турчин прочёл отчёркнутое:

...

«Отрекутся от Меня люди, и будут служить Сатане и слугам его.

Нет Бога, скажут они, и никто нам не судья.

Распространится тогда всякое беззаконие, сохранивших веру будут побивать камнями.

Возведут печи геенские, и освободят из ада Огненного Дьявола, и будут покоряться образу его.

Принесут ему в жертву детей своих, и умастят пасть его кровью неповинных.

Отравит его дыхание воздух и воду, погубит всякое дерево и всякую тварь.

Постигнет землю в те дни гнев Мой: и страшной будет месть Моя предавшим Меня;

Пошлю Я на них великую сушь: и не будет дождя ни в одном месте земли триста дней.

Выгорит третья часть посевов, и пересохнет пятая часть источников, и случатся многие пожары, и многие умрут от голода, жажды и огня.

По прошествии сего срока пошлю Я на землю дождь, и будет он лить три дня и три ночи. Однако горе тем, на кого упадёт капля от сего дождя: они заболеют и умрут в муках. И так Я погублю четвёртую часть людей.

Но не раскаются люди в прегрешениях своих, не отвратят от Дьявола помыслы свои, и не приидут ко Мне,

Но умножат капища Огненного Дьявола, и смрадное дыхание его окутает землю, и будет она как в дыму, и во многих местах будет трудно дышать.

Возрастёт несправедливость между людьми, умножатся притеснения слабых и гонения на праведников, и мало останется живущих на земле по правде.

Тогда пошлю Я на землю вторую сушь: и не будет дождя ни в одном месте земли три года.

Выгорит вторая часть посевов, иссякнет третья часть источников и колодцев, и сгорит пятая часть городов и селений.

Когда же выйдет срок, пошлю Я второй дождь, будет он лить шесть дней и шесть ночей.

Однако горе тому, на кого упадет капля от сего дождя: тело его покроется язвами, плоть распадётся и будет сползать клочьями, и он умрёт в страшных муках. И так Я погублю вторую часть из оставшихся после засухи.

Но несть предела безумию погрязших в грехе, и люди будут во всём винить друг друга, и восстанет брат на брата, и сын на отца, и будут они что волки, ослеплённые злобой.

И растерзают взывающих к благоразумию, и больных, и слабых.

И не останется на земле ни одного праведника.

Посему пошлю Я третью сушь, какой ещё не ведал мир.

Шесть лет не будет дождя, и пересохнет восемь из десяти источников и колодцев, а в оставшихся вода будет горькой, и будут от неё всякие болезни.

И на полях человека не взойдет ни один колос, и ни один плод не взрастёт в садах его.

Переживут эту сушь только двое из десяти, оставшихся после второго дождя.

И когда выйдет срок, пошлю Я на землю третий дождь.

И будет он лить девять дней и девять ночей, и не уйдет совсем, и будет бродить по земле, пока не погубит последнего из людей».

…Совсем рядом загремело, по шлему скафандра застучали первые капли – крупные, точно прозрачные вишни. Дождь, подумал Ермил Петров. Настоящий земной дождь. Ему вдруг пронзительно захотелось промокнуть под дождём, под настоящим земным дождём, которого они были лишены все эти долгие годы; он понял, что только дождь может воссоединить его с землей, что только ощутив своей кожей животворящую небесную влагу, он почувствует себя вернувшимся домой. Бросил быстрый взгляд на шкалу индикатора, вмонтированного в нарукавник. Никаких вредных примесей, дождь намного чище, чем те, которые шли на Земле во времена его детства и юности. Ещё бы – столько лет без гари, без заводских дымов, автомобильных выхлопов. Живи и дыши. Жаль только, что дышать некому. Он сомневался только минуту – затем снял шлем, задрал голову и подставил лицо под дождь.

– Ермил, не смей!!! – завопил координатор не своим голосом, но поздно: по телу пилота пробежала судорога, он рванулся – но уже не смог шагнуть: ноги его одеревенели, покрылись корой и пустили корни, корни пробили подошвы сапог, продавили асфальт и намертво вросли в землю. Одновременно поднятые вверх – то ли к дождю, то ли к Турчину, – руки натянули рукава и взорвали перчатки, и это тоже уже были не руки, это были коричневые ветви, из которых стремительно пошли в рост более тонкие побеги. Туловище разбухло, прорвало сверхпрочную ткань скафандра и, покрытое чешуйчатой корой эвелана, пошло вверх; только лицо Ермила ещё какой-то миг смотрело удивлённо, точно из дупла, но в следующее мгновение дупло затянулось, не оставив следа.

Чудовищное превращение длилось всего несколько секунд, и вот уже на месте, которое только что занимал пилот разведывательного корабля «Посланец» Ермил Петров, рос эвелан, отличавшийся от тысяч других разве что обмотанными вокруг ствола клочьями скафандра. Панас ошеломлённо посмотрел вокруг и как будто прозрел: только теперь он заметил, что и на других стволах сохранились остатки одежды, обуви, украшений… То тут, то там в древесину вросли истлевшие кусочки ткани, обрывки кожаных ремешков, цепочек, ожерелий: один эвелан зажал между стволом и ветвью вылинявшую пластмассовую куклу. Судорожно всхлипнув, Панас попятился в комнату, затем побежал вниз. Гроза уже прошла, небо над просекой было глубоко синим, и ветви эвеланов сверкали бриллиантами дождевых капель. Протянул руку и прикоснулся к дереву, которое только что было его другом – чешуйчатая кора ещё сохраняла тепло человеческого тела. На какой-то миг Панасу почудилось, что Ермил остался там, внутри, что он просто заточен в узкой тюрьме из живой древесины, Панас вскинул лучемёт, но тут же опустил его. Отломал крохотную веточку, воткнул её в нагрудный карман; минуту постоял, обняв ствол, затем направился к планетоходу. Развернулся – на месте, опасаясь задеть растущих из земли – и поехал, сначала медленно, потом всё быстрее.

Тоннель превратился в коридор, Панас свернул на центральную улицу, и в этот момент машину догнала, накрыла и побежала перед ней тень. Не глядя вверх, он понял – гроза. Гроза возвращается. «А когда выйдет срок, пошлю Я третий дождь, и будет он лить девять дней и девять ночей, и не уйдет совсем, и будет бродить по земле, пока не погубит последнего из людей.» Долго же ему придётся ждать, подумал Турчин, наращивая скорость. Он уже почти вышел из тени, когда сзади ударила молния чудовищной силы. Вторая молния разворотила асфальт метрах в десяти перед машиной, и Панасу каким-то чудом удалось обогнуть образовавшуюся воронку. Третья молния откуда-то сбоку угодила по колесам, планетоход взмыл в воздух, перекувыркнулся, ещё раз, и упал на крышу. К счастью, он принадлежал к конструктивному типу «неваляшек», так что сразу же встал на ноги и Турчину не пришлось решать проблему жука, опрокинутого на спину. Но даром удар не прошёл – машина крутилась на месте, как пёс, пытающийся ухватить себя за хвост. «Колёса», – решил Турчин. Сам он не пострадал – скафандр надёжно оберегал от неожиданностей вроде этой. Убрал первую ось – планетоход продолжал юлить. Вернул первую, убрал вторую – тот же результат. Третья ось не убиралась, и Панас отбросил её. Машина прыгнула вперёд – едва успел направить её в русло дороги. А дорога уже и впрямь превратилась в русло: хлынул ливень такой силы, что в семи шагах ничего не было видно. Вода захлестывала иллюминаторы. Город кончался – деревья пошли реже, и ветер, вырвавшись на простор, сгибал их почти до земли. Ветер крепчал: в воздухе уже носились сломанные ветви, листы кровель, с невысоких окраинных зданий крыши сползали целиком. «Если бы ливень не прижимал машину к земле, как толща воды на дне океана, меня бы запросто подняло в воздух», – подумал Панас. Полыхнула вспышка такой яркости, что на несколько минут он ослеп, а когда вернулось зрение, обнаружил, что в воздухе вокруг машины плавает огромное количество светящихся шаров. Шары напоминали глубинные бомбы и были, по всей видимости, не менее опасны. Уменьшил скорость, передал управление автомату и сел за лучемёт. Луч вонзился в ливень, окутал планетоход клубами пара, окунул его в молочно-белый, непроницаемый туман. Шары превратились в неясные сгустки света, свет носился вокруг машины, создавая фееричесную игру. «Наверно, это должно быть красиво», – отстранённо подумал Панас, прицеливаясь в самое яркое из пятен. Он успел закрыть глаза, но вспышка пронзила их болью даже через сжатые веки. Машину резко швырнуло назад, хотя обтекаемая форма бамперной части сводила до минимума воздействие взрывной волны. Дождавшись, пока автомат выровняет ход, Панас прицелился ещё раз. Он стрелял только по тем из шаров, которые угрожали столкновением. Ещё несколько взрывов один за другим сотрясли планетоход, затем туман растаял. Дождь кончился, подумал Турчин и перевёл дыхание. Последний из шаров ещё некоторое время гнался за машиной, потом отстал. Турчин осмотрелся – он был уже далеко за городом, светило солнце. Чёрная стена туч остановилась на пригорке, в тяжело ворочавшихся клубах проносились бледные змеи молний. Выдохся, – подумал Панас, пересаживаясь за пульт управления и увеличивая скорость. Одряхлел немного за без малого триста лет. Впереди уже белели строения космопорта. Панас откинул шлем, вытер мокрое от пота лицо. Собрался было разгерметизировать отсек, но его остановил странный гул, донесшийся снаружи. Оглянулся – и вздрогнул, ощутив чёрное дыхание смерти. Соединив тучи с землей, от города двигался стремительно крутящийся столб диаметром в полсотни метров. Столб был чёрным, но в нём проносились, точно цветные полосы на детском волчке, вырванные с корнем деревья, сорванные крыши, большие, в несколько окон, фрагменты стен. Смерч стремительно приближался. Турчин бросил отчаянный взгляд на космопорт, приближавшийся значительно медленнее, на пульт управления, остановил его на клавише катапультирования. Н-нет. За бортом он станет легкой добычей. Стоп. А что если… На клавиатуре грузового отсека нажал кнопку «Р».

– Робот РУА-3 включен, – послышался металлический голос.

– Направление… северо-северо-восток. Скорость… тридцать километров в час. Быстрый шаг.

– Задание принял, – сказал робот. Турчин открыл люк грузового отсека и скомандовал:

– Старт!

РУА-3 был механическим двойником Панаса Турчина, его «вторым телом». Находясь в психоконтакте с координатором, он подчинялся непосредственно командам человеческого мозга и был предназначен для работ в экстремальных условиях. Однако сейчас Турчин не рискнул поддерживать психоконтакт – он опасался обратной связи. Механический человек вынырнул из-под мчащегося планетохода, встал на ноги и побежал через поле, в сторону от космопорта. Только бы клюнул, – думал Турчин, не отводя глаз от стремительно несущегося по шоссе чёрного исполина. Смерч замедлил движение, на секунду застыл на месте, затем свернул с дороги и, оставляя после себя глубокий чёрный след в зелёном покрове земли, пошёл наперерез убегающему. Турчин перевёл дыхание. Ему было нужно всего несколько минут – и он их, кажется, получил. Не снижая скорости, влетел в ворота космопорта, набрал код на пульте дистанционного управления кораблём, влетел по трапу в ангарный отсек трюма, захлопнул люк, вынырнул из планетохода и побежал в пилотскую кабину. Поднял «Посланец» в вертикальное положение, запустил двигатели, и только когда на контрольном экране замигали цифры, означающие последние секунды перед стартом, взглянул в иллюминатор.

Смерч уже покончил с роботом и шёл сюда. «Ещё полминуты, и он бы успел», – подумал Турчин. В чудовищном месиве земли, зелени, дерева, камней и ржавого металла яркой звёздочкой сверкнул искорёженный корпус РУА-3. «Посланец» вздрогнул и оторвался от земли. В клубящихся тучах полыхнула ослепительная молния, послышался грохот, поразительно похожий на раскаты смеха исполинского существа.

– Рано ржёшь, ты, тварь! – прохрипел Панас. – Я ещё доберусь до тебя, клянусь… – он вынул из нагрудного кармана зелёную веточку. – Клянусь этой веткой эвелана, который был моим другом!

Слова совершенно затерялись в грохоте грозы и рёве стартовых двигателей, но Панас был уверен: тот, кому они были предназначены, услышал его.

Content

Иван Андрощук
Третий дождь