Иван Андрощук

Смерть Родриго Нуньеса

Родриго Нуньес устроился в кресле и открыл книгу. Он любил фантастику двухсотлетней давности – может быть, его трогала вера в человека и человечность – вера, от которой мечтатели так и не излечились за тысячелетия, может, тогда и вправду ещё было не поздно, – так или иначе, но он любил фантастику двухсотлетней давности и долгие марсианские зимы проводил в библиотеке среди древних мечтателей, имена которым Шекли, Стругацкие, Лем, Саймак, Чапек, ваш покорный слуга. На обложке книги, которую открыл Нуньес, фамилия последнего. Родриго видит её впервые и не знает, чего ожидать от того, кто двести лет назад носил это имя, а теперь стал землёй и пожелтевшими страницами; стало быть, ничего не подозревая, он читает:

«Родриго Нуньес устроился в кресле и открыл книгу». Уже первая фраза веет чем-то тёмным и мрачным; потом становится светлее, – так, как будто он уже читал это, но забыл, и теперь слово за словом вспоминает и вот-вот вспомнит, после «фамилии последнего» Родриго вздрогнул, как будто его окликнули, и к началу второго абзаца понял, что читает о себе. Поднимает глаза к камину, в котором извиваются оранжевые саламандры, первая мысль – случайность, совпадение имен, совпадение мыслей, совпадение обстоятельств, фантасты того времени только и писали, что о марсианских зимах. Но по мере прочтения второго абзаца нижняя челюсть Родриго отходит от верхней, мысли его путаются и глаза перестают узнавать очертания букв.

Мало-помалу во мраке лабиринта, в котором заблудился Родриго, пробивается свет здравого смысла: старый трюк, психолог-шарлатан в литературе – типичное имя, типичная ситуация, типичная реакция (хоть Родриго и не считает себя типичным, но будь объективным, тебе ведь уже не двадцать лет), буквы снова выстраиваются в слова, слова – в строки, и на лицо возвращается усмешка облегчения.

Качая головой – «Ну и проходимец» – в мой адрес, дочитывает: «… и на лицо возвращается усмешка облегчения», кладёт книгу, идёт к бару, наливает бокал «Рудого Бровка» и возвращается в кресло. «Качая головой – «Ну и проходимец» – в мой адрес, дочитывает: «…и на лицо возвращается усмешка облегчения», кладёт книгу, идёт и бару, наливает бокал «Рудого Бровка. «…» – Родриго переводит взгляд на бокал, на книгу, снова на бокал, бокал дрожит, вернее, дрожит рука, «…бокал дрожит, вернее, дрожит рука, Родриго делает большой глоток…» Родриго делает большой глоток, поднимает голову, глаза пляшут на застывших в огне саламандрах. Нет необходимости заглядывать в книгу, чтобы убедиться в том, что там написано, что глаза пляшут на застывших в огне саламандрах и нет необходимости заглядывать в книгу, чтобы убедиться в этом.

Ревёт ветер, с писком проносятся мерзкие нетопыри, Родриго Нуньес сползает по отвесной скале, всё, за что он пытается ухватиться, грохочет – вниз, туда, где, задрав стозубые морды, его поджидают драконы безумия, кровь, кровь, кровь капает с оскаленных морд, длинные шеи грациозно покачиваются, в холодных зрачках отражается человек, распластанный на гладкой стене пропасти, – всё, за что цепляются его ноги, руки, пальцы, корпус, грохочет вниз, вниз, вниз, туда, где задрали истекающие чужой кровью пасти чудовища безумия; готовый помутиться рассудок нащупывает спасительную щель: «Ни о чём не думать. Только не смотреть вниз, только не думать», – и втискивается в неё.

Машинально вбирает глазами «Внизу бьют часы (внизу бьют часы), солнце, умирая, красит окна в кровавый цвет (на пожелтевшие страницы падает вишнёвый отблеск), из детской долетают звонкие голоса – Руй Диас уже пришёл из школы и привёл с собой Матео Сантильяну». Руй Диас – внук Родриго, единственный сын его единственного сына – у мальчика родителей не стало в последнюю войну. Перед глазами Родриго оживает скорбная картина – над городом плывёт челночный корабль селенитов, за ним по земле скользит кроваво-чёрная цунами, вездеход Мигеля и эсмеральды мчит перед страшной волной и на него падает крестообразная тень корабля. Руй Диасу тогда не было и года теперь ему уже семь и он ничего не помнит.

Солнце зашло, быстро темнеет, и Родриго вынужден встать и включить свет, потому что так уже не разберёт, что «Солнце зашло, быстро темнеет и Родриго вынужден встать и включить свет». Книга с шелестом летит в камин, перепуганные саламандры бросаются врассыпную, – но ты уже овладел собой, потому что ты – человек, а человеку свойственно не останавливаться на полдороге, и не бесись, как бабуин перед зеркалом. Этот невольно пришедший на ум образ ещё немного подержит тебя над пропастью: ведь книга и в самом деле своеобразное зеркало, и каждый, читая узнаёт в ней самого себя. Полнота отражения зависит от автора – чем выше его талант, тем глубже и отчетливей проступают в зеркале книги черты того, кто её читает. Стало быть, книга, которую ты держишь в руках – не просто талантливая вещь, это – некое художественное и психологическое открытие, позволяющее делать отражение полным. Стало быть, книга – зеркало, и если Родриго читает в ней о Родриго, то для Руй Диаса это будет книга о Руй Диасе, а для Матео Сантильяны – книга о Матео. Опасаясь, что Руй Диасу книга может напомнить грустную историю гибели родителей, Родриго решает попросить дочитать Матео. «Родриго Нуньес устроился в кресле и открыл книгу. Он любил фантастику двухсотлетней давности, – Матео читает, тщательно выговаривая каждый слог, – Может быть, его трогала вера в человека и человечность, – боевые трубы властно ревут в ушах. – Вера, от которой мечтатели так и не излечились за тысячелетия, может, тогда и вправду было ещё не поздно, – гремят латы, оружие и сбруя, под Нуньесом играет боевой конь, имя ему Росинант. Извиваются драконы пушечного дыма, огонь, кровь и смерть, пикируют змеептицы и змеелюди на везделётах, скрежещут моторы, пронзительно хрипят кони, благородный идальго упивается боем, жадно вдыхает дым, огонь и кровь. Благородный идальго Родриго Нуньес дон Кихот Марсиянский принимает неравный бой. Остро, остро ржёт под ним росинант, имя ему: Смерть.

– Хватит, Матео, спасибо, – тихо говорит Родриго, лицо его белое, белее, чем Деймос в морозную ночь. Мальчикам неловко и страшно – словно чужой в комнате, они ещё не могут сообразить, что этот страх исходит от самого Родриго – и быстро убегают в детскую. А Родриго уже спокоен – как спокоен человек, отрекшийся от себя и доверивший свою судьбу воле волн. Долго смотрит в окно на зеленоватые огни Пуарто-Бланко: в глазах прощанье. Пуэрто-Бланко, Новая Кастилия, Марс, 2188 год; время и место могли называться иначе, могло не быть Родриго Нуньеса, всё равно был бы кто-то другой, была бы земля, с которой он сросся сердцем, и часы, отсчитывающие удары этого сердца. Так было и так будет всегда, и не моя вина в том, что сочится с Родриго, когда он снова откроет книгу. Я пишу её – но писать или нет зависит не от меня. Я не знаю, никогда не видел и не слышал того, кто стоит за мной и водит моим пером. Я даже не знаю, один он или их много и можно ли употребить по отношению к нему определение числа. Сам ОН чтобы отделить его от всего, что нас окружает, я назову его ОН – не может читать, писать, видеть, думать, чувствовать – ОН не может ничего из того, что могут человек, зверь, дерево, огонь, воздух, камень. Он не обладает свойствами ни одного из существ, ни одной из вещей, ни одного из явлений. Его существование не есть форма существования материи или духа, но когда ОН появляется, я чувствую страшную чужеродную силу. ЕМУ безразличны мои чувства, ЕГО не занимают мои мысли – я интересую ЕГО не больше, чем меня интересует перо, которым я пишу. Эта аналогия точнее всего передаёт моё положение – представьте себе перо, которое пошло бы против воли своего владельца. Перо не знает, о чём оно пишет – оно не умеет ни читать, ни думать. И если я – всего лишь перо в руке его, то что может ОН сам?!

«Родриго Нуньес открывает книгу, до конца текста осталось чуть больше страницы, хочется заглянуть вперёд, узнать, чем всё это кончится, но он давно уже приучил себя не заглядывать вперёд. В комнате жарко, но Родриго морозит – с раскрытых страниц веет холодом, от которого оживают волосы на голове. Снова, на этот раз очень далеко, бьют часы. Потом близко-близко, над самой крышей, проносится рокот. Рокот, который Родриго не спутает ни с чем иным – так скрежещут боевые корабли селенитов на бреющем полёте. Две мысли одновременно: «Смерть» и «Жаль, что не успел дочитать». Но не свистят бомбы, не слышно взрывов, не рушатся стены – вместо этого тишина – такая, что кажется, будто остановилось время. Родриго читает, обводя взглядом каждую букву, где-то на краю сознания мелькнуло: «Десант». И сразу же скрип дверей – там, внизу. Родриго и не думает о защите – в нём нет никаких чувств, кроме неодолимого желания: успеть дочитать.

Открывается дверь: уже понимая, что не успеет, Родриго пожирает глазами строки. Рослый селенит в грязно-рыжем комбинезоне поднимает пулемёт на посеревшего старика, скорчившегося в кресле над книгой. Короткая очередь, которой Родриго уже не слышит».

Руй Диас тоже ничего не слышит и не может понять, почему дед дёрнулся и откинулся на спинку кресла. Ничего слышать не мог и десантник, потому что его здесь просто не было – это Руй Диас поднялся к деду, когда проводил Матео – гремело, собиралась гроза, а зимняя гроза в Новой Кастилии – не время для прогулок.

Всё, что происходит, обрастает пояснениями и толкованиями, и наиболее вероятные из них принимаются за истину. Медэксперты Пуэрто-Бланко найдут причину смерти Родриго Нуньеса. Объяснить, от чего умер семидесятилетний старик, не очень сложно. Тех, кого пощадили войны и болезни, добивает время. Никому в голову не придёт искать убийцу. Никакому фантазёру и в сне не привидится, что преступник умер более чем за сто лет до рождения своей жертвы.

Да, это я убил Родриго Нуньеса. Убил сам, против воли того, кто водит моим пером. Моя книга должна была стать мостом, по которому ОН перешёл бы в Родриго Нуньеса. Я не знаю, зачем это было нужно – хотел ОН завладеть душой Родриго или его телом – оба предположения приемлемы для человека, но ведь ОН – не человек, и я не знаю, с какими мерками подойти к его намерениям. Моя воля целиком зависела от его воли, я писал то, что ОН требовал от меня. «Требовал» – не то слово, это скорее лабораторный лабиринт, в котором я исполнял роль подопытной крысы: побежишь не по той дорожке, стукнет током – хочешь-не хочешь, а выбираешь пути, которые выбрал для тебя ОН. Но вот, где-то в том месте, когда Родриго смотрит из окна на вечерние огни города, я почувствовал, как ослабли оковы, которыми ОН сковал мою волю. Тогда я и решил убить Родриго. Другого выхода у меня не было – вступать с НИМ в поединок мне не под силу.

Рассказ о Родриго Нуньесе (теперь ты знаешь, кто его автор) был своего рода троянским конем, в котором ОН проник в душу Родриго Нуньеса. Но и сам ОН, не зная того, послужил троянским конем для меня. Мне помогло то, что свойственно лишь человеку – способность лгать. Тот, кто десять раз сказал правду, может один раз солгать – и ему поверят. Конечно, обман должен быть правдоподобным. Случай представился, когда загремело – гром и вправду очень напоминал грохот вражеского корабля.

Дальше пошло как по маслу – и ОН не смог остановить меня. ОН оказался бессильным.

Тот, кто ставил капканы и развешивал сети, остался ни с чем. Я знаю, где ОН промахнулся. ОН не учёл того, что мы с Родриго – люди. А человек человека никогда не отдаст чужому – кто бы тот ни был. Даже если он Бог. Особенно, если он Бог.

Content

Иван Андрощук
Смерть Родриго Нуньеса