Андрей Бычков

Билет в N

А стены в той гостинице были исписаны неприлично все как-то, черным по белому. И повар, сосед, чистил по утрам ботинки куском оленьего мяса. А Он… Он попал в это дело, ибо искал молнию, да, именно молнию – изломанный и моментальный вспых света и ярости, что опережая двиганья тяжелых грозовых масс, обрушивается, соединяя на мгновение небо и землю.

Он.

– Будем? – спросил повар.

– Иди лучше пописай.

– Я-то пописаю. А потом будем?

– «Абу-Симбел»?

– «Абу-Симбел», а что же еще? – сказал удивленно повар.

– «Абу-Симбел» не буду, – ответил Он, с тоской глядя в форточку на безоблачное небо.

– Будешь, – засмеялся повар. – Хочешь, пойдем в ресторан ко мне? Мы в котле еще не пили.

– Да пили мы в котле, ты забыл.

– Нет, не пили.

– Да пили. Ты совсем без памяти? С летчиками еще, забыл?

– «Абу-Симбел»?

– «Абу-Симбел».

– В котле?

– В котле.

– Послушай, как твоя фамилия? – захохотал вдруг повар. – Моя фамилия Он.

– Да, моя фамилия действительно Он, – сказал Он. – Но молния должна ударить сегодня, и я хочу быть трезвым, когда в меня ударит молния. Нельзя мешать удовольствия. Да и что может быть выше удовольствия, когда в тебя ударит молния?

– Ну ладно, черт с тобой, – сказал повар.

… неделю назад с бутылкой портвейна на первый ряд, а с двух сторон – буряты в кожаных пиджаках, они пили что-то из термосов. «Что пьем?» – спросил еще Он, едва фильм начался. «Чай», – ответили, усмехаясь. «Ну-ну», – разорвал в темноте пальцем пробку со своей, палец еще что надо. «Нет повести печальнее на свете…» А когда запрокинул только, всего-то четыре глотка, сзади вдруг за плечо:

– Посмотри, сильно там у меня?

Да-да, и Он оглянулся и увидел человека, наклоняющего в полутьме к нему свою голову. Свет, отраженный с экрана, выхватил застывшие, обледенелые космы и разъятую черную рану. Человек медленно поднял голову и посмотрел Ону в глаза. Песочное землистое лицо, покрытое корнями морщин и кровь, в которой блестели титры с экрана.

– Пойдем же со мной.

– А как же кино? – грустно засмеялся Он. – Ведь там про любовь.

– Пойдем, – сказал раненый и поднялся.

И тогда Он почему-то подумал о молнии, внезапной и ослепительной, яростной и прекрасной, что пронизывает и возносит, что отнимает и дает. Ведь когда-то должно же вдруг все встать на свои места, внезапно и навсегда… И тогда Он поднялся, сам не зная почему, поднялся и пошел вслед за тем человеком, пригнувшись, под пшиканья бурятов, так, чтобы конус несущего иллюзию кинолуча не коснулся его волос, волос Она.

– Я знаю, ты врач, – сказал окровавленный человек в фойе, и лицо его стало такого цвета, словно было выкопано лопатой из-под земли. – Прошу же тебя, закрой мне это… Ты должен зашить! – закричал он внезапно. – Должен, ты врач!

– Я никому ничего не должен, – сказал Он. – И менее всего тебе. И потом, с чего ты взял, что я врач?

– Но ты же хочешь любви, – сказал человек с подземным лицом, заглядывая Ону в глаза и пряча усмешку.

Но Он спокойно достал из кармана свою бутылку и отпил, и лишь потом жестоко рассмеялся:

– С чего же ты взял, что я врач?

– Ну, прости, – ласково сказал тогда человек с разбитой головой. – Но все же, если ты зашьешь мне рану, то и я тебе помогу. Вот.

И он достал из кармана какую-то неряшливо сложенную бумажку.

– Что это? – спросил Он.

– Это билеты, – сказал человек, осторожно разлепляя бумажку.

– Куда?

– В N.

– Куда-куда?

– В N., туда и обратно. Слетаешь, найдешь то, что тебе нужно, и, если захочешь, вернешься… Только надо зашить хорошо.

– Я зашью хорошо, – сказал Он. – Обратный не нужен.

Чужая жена и ее малышка. Да нет, ее муж здесь ни при чем. Просто Он думал, что, может быть, с ней… Ведь с кем-то должно же быть хорошо. Ее глаза: «Ведь в этом нет ничего плохого, правда?» Как девочка. Она изменяла тогда в первый раз. «Правда», – сказал Он, целуя ее в легкость ресниц. Она бросила мужа и жила у него со своей маленькой дочкой. А потом Он понял однажды, что не любит ее. Нет, он не лгал, он хотел полюбить ее, но так и не смог… Чужая жена и ее малышка. Да нет, ее муж здесь ни при чем. Она работала на кружевной фабрике, он как-то пришел к ней с ее дочкой, и они нарядили девочку в чужие кружева, а когда раздевали опять, малышка заплакала… В тот вечер, когда Он купил портвейн и понял, что больше не вернется, она держала девочку на руках, покачиваясь в такт музыке. Женщина не знала, что Он стоит в дверях и смотрит на их танец. А девочка положила голову ей на плечо и смотрела на него, не отрываясь. Она сосала соску и смотрела на него, а женщина танцевала спиной к Ону и смотрела на шторы. А когда повернулась, то не сказала ничего, потому что все поняла, и даже не отвернулась опять, а просто отвела взгляд. Спина девочки. Маленькие обнаженные икры. Галоши. Они забыли тапочки в квартире ее бывшего мужа, и девочка ходила в галошах. Он слушал, как девочка подсасывает и молчит, а потом подсасывает опять. «Я сейчас вернусь», – сказал Он. Билет в кино было купить легко.

– Я знал, что ты придешь, – сказал, отвалившись от пара плиты, повар. – Ты не мог не прийти.

Плоские замороженные туши быков, их сбрасывали в люк, словно дощатые щиты. Блеск огромного начищенного котла.

– С чего ты взял, что я не мог не прийти?

– У тебя были такие глаза, – засмеялся повар.

– Какие «такие»?

– У всех у вас такие глаза, – сказала, наклоняясь над котлом, посудомойка, – Пидарасы.

– Баба Маша, не шуми, – прикрикнул на нее повар. – А то чаем обварю.

– Во-во, – сказала посудомойка, перегибаясь обратно в котел, так, что на ее белых блестящих ляжках стали видны низкие мужские сатиновые трусы. – Себя лучше и обвари.

– Вот мы тебя, баба Маша, – сказал, гогоча, повар. – Твой дед и ахнуть не успеет.

– Вот я тебя самого, – сказала, доставая из котла оранжевое ведро, посудомойка.

Повар бросил что-то в низкий пар на огромную квадратную сковороду и быстро отклонился, пропуская мимо лица облако черного чада. Из мойной гремели вилками и ножами. Было видно, как кто-то в бесцветном халате сталкивает их с подноса в жестяной короб.

– Ну, что, будем? – повернулся повар к Ону.

– Ни облачка, – печально ответил Он.

– Коньяк завезли, – доверительно сказал повар. – Ты иди в зал. Мне нельзя пока, смена еще. Я через сорок минут закончу и выйду.

– По котлам чтоб не лазили больше, пидарасы! – крикнула, выходя в мойную, баба Маша.

– Чтоб вы все сдохли, – мрачно сказал Он.

– Заказывай, – заулыбался повар. – Я расплачусь. Баба Маша, а баба Маша, вот я тебя.

Они сидели уже часа полтора.

– Не будь дураком, – сказал повар, вернувшись из буфета и разливая еще. – Когда надо, она тебя сама найдет, твоя молния. Что ты, как в опере, тучи что ли непременно тебе нужны, дождь, гром? Пей – и будет тебе твоя молния.

Сквозь сигаретный дым Он посмотрел в его ясные, двоящиеся, алкогольные глаза и спросил:

– А кто ты?

– Я?

– Да, ты?

– Я, может, и есть твоя молния, – сказал повар, прищурясь.

– А-аа, – сказал Он и посмотрел в рюмку. – Ну тогда надо за тебя выпить.

– Будем, – бодро сказал повар.

Они чокнулись и выпили и разлили еще.

– Она была хорошая женщина, добрая, но я ее не любил, – сказал Он.

– Если не любил, забудь, – сказал повар. – И если любил, забудь.

– Забудь, – повторил Он, вспоминая.

И опустил голову. И тогда повар вскрикнул.

– Забудь! – вскрикнул повар.

Он вздрогнул и посмотрел повару в глаза.

– Я не повар, – сказал повар, и глаза его были чисты, как лед.

«… где-то ворона… закаркала… Далеко, а потом близко… Над ухом… А теперь опять далеко. Была близко, а стала далеко… Покачать головой… То справа, а то слева… Как стерео… Открыть же глаза… Надо, надо разлепить глаза, если глаза… Где? Же я где?… В голове, от тела отдельно… Шкаф. Стол. Другая никелированная кровать. А-аа… Свешивающийся повар. Окно… Но кто же в комнате?… Кто это окно?… Я… Все это я… Я есть я.

Я.

И даже облупленный стол, и кеды, и стул…»

Он все же приподнялся. Повар храпел. Он закинул голову и бессмысленно посмотрел на потолок. «Солнце, воздух и вода – это, братцы, ерунда, – обгорелой спичкой было написано около лампочки. – Только спирт и онанизм укрепляют организм».

Он посмотрел на распластавшегося поверх одеяла повара:

«Вот повар. И повар тоже я… А повар молния… Значит, и я, и я… И тот подземный с разрубленной башкой, которого зашивал над тазом… Все это молния… Она уже началась… И значит, скоро, очень скоро любовь».

– Прости, – сказал вдруг человек с песочным поземным лицом, покрытым корнями морщин. Это был именно тот, кому Он только что зашил голову черной ниткой. – Что-то не очень получается.

– Что? Что? – испуганно закричал, оглядываясь, Он.

Никакого шкафа, никакой кровати и никакого повара, а только этот «подземный» все в той же кухне, над тазом, в который сливалась, дребезжа, марганцовка, и где размокали, расползаясь, розовые ватные тампоны.

– Что ты делаешь, дерьмо?! – закричал Он. – Да я сейчас башку твою подлую вот этими ногтями опять разорву!

– Погоди, погоди, – забормотал человек. – Сейчас, сейчас, еще раз. Ты только не волнуйся, все будет хорошо.

– Гнусный колдун!

– Да тихо! – властно сказал вдруг этот странный человек, поднимаясь с табурета и нависая над Оном.

– Я… – начал было Он.

…в той гостинице были исписаны неприлично все как-то, черным по белому. И повар, сосед, чистил по утрам ботинки куском оленьего мяса. А Он… Он попал в это дело, ибо искал молнию, да, именно молнию – изломанный и моментальный вспых света и ярости, что опережая двиганья тяжелых грозовых масс, обрушивается, соединяя на мгновение небо и землю.

Он.

– Будем? – спросил повар.

– Надо сначала пописать.

– Пописать-то пописаем. А потом будем?

– «Абу-Симбел»?

– «Абу-Симбел», а что же еще?

– Ну черт с тобой, давай по чуть-чуть! – закричал Он, взглядывая в полураскрытое окно.

Вдалеке, над домами было темно. Вырастало поднимаясь над N., черное небо. Невидимые, едва фосфоресцирующие струи перемешивали грозовые массы, готовя петардные разряды. Подбирались свинцовые клубы, заворачивались темные зигзаги. Гулы громов были не слышны почти. Чернела чернота. Блики молний, далекие еще и неясные, были легки и зловещи. Черная скатерть грозы накрывала тихо, небыстро. Но вскоре уже стала отчетливо видна ее серебристая бахрома. Словно косые седины свесились на пустые бессмысленные лики, непроницаемые и безответные… Внезапно фронт встал. Вся огромная, в полнеба, тяжелая глухая черно-стеклянная масса, начиненная осколками молний, быстрыми сильными брызгами, плотными и слепыми потопами воды, каркающими, злорадными грохотами громов, – застыла, непонятно как и чем еще удерживаемая от низвержения. Стало тихо совсем. Легкий дуй-бриз осторожно приподнял на цыпочки занавеску и, как после долгого прощального поцелуя, также медленно отпустил. Впереди, как над черной прорубью замершей в своей неподвижности грозы, стремилось светлое белое облако. Оно было подобно призрачному фрегату, гонцу, несущему неземную весть.

– Смотри! – засмеялся и заплакал Он. – Смотри…

– Закрой окно, – сказал повар. – Ты еще не знаешь, что здесь бывает. В прошлом году посшибало опоры. Пятнадцатиметровые опоры валялись перекрученные, как проволока.

– Нет, – сказал Он. – Это идет моя надежда.

Он поднял стакан, наполненный вязким и желтым алкоголем.

– Выпьем, повар, за мою любовь!

– Ты что, дурак? Еще никак не вырастешь из оперных трусов? – продудел в нос повар, наливая и себе. – А я тут такого нанюхался…

– Молчать! – сказал тогда громко Он и ударил кулаком в стену.

Повар молча поставил пузатую бутылку на край стола.

– Кто не хочет умереть от жажды, – тихо сказал Он, – тот должен уметь напиться и из грязного стакана. Так говорил Заратустра. И вот и я, пью с тобой, пью… И там, далеко, я тоже… Но мое время пришло. Я дождался своего священного времени. Не в первый, так во второй. Не во второй, так в тысячу сто второй… Я бросил все, что не любил. Я оставил все, за что еще когда-то держался. И теперь я могу то, что хочу. Тебе покажется, что я пьян или сошел с ума, но я трезв сейчас, как вот это стекло. Я трезв, мой повар, и я тебе не лгу. Я могу убить быка, вот этим кулаком, видишь? Я могу убить и тебя, и кого угодно, но мне нет в этом нужды. Фарс. Кто-то думает, что все это фарс. Гипноз и издевательство. Но это есть, повар. Есть! И ты тоже реален!

Удар грома сшиб божьих коровок и мух с оконного стекла и они зажужжали, падая и перевертываясь, перебирая муравьиными проволочными ножками и затихая. Свежий влажный порыв скользнул под занавеску, словно вынося ее на своей невидимой груди. Она изогнулась и задрожала, опускаясь.

– Один человек, – сказал Он. – Хотя он, наверное, хотел мне добра… Короче, один человек, неважно, как свела меня с ним судьба, он дал мне билет сюда, в этот ваш чертов N… Но у него что-то не совсем все получалось, и тогда он…

– Да тихо! – властно сказал вдруг этот человек, поднимаясь с табурета и опять нависая над Оном.

– Я… – начал было Он.

– Я, ты… Что ты опять в эти игрушки?!

«Подземный» заглянул в лицо Ону, и Он в ужасе отшатнулся, ибо это была грязная, в пятнах от слипшейся крови, морда медведя.

– Видишь, что я могу? Так что не надо брыкаться.

– Зачем ты все это делаешь со мной? – спросил Он.

– Я учу тебя, ведь ты хочешь любви, а не много, кто еще хочет в этом мире любви. Поэтому я и выбрал тебя.

Тогда Он вздохнул, помолчал и спросил:

– Так что это за история с N.? Я был там или нет?

– Нет, пока еще не был. У тебя, как оказалось, не слишком много силы, а для большой любви нужно много силы, – он засмеялся. – Ведь ты же, конечно, хочешь только большой любви? Не бабу же Машу?

«Подземный» откровенно захохотал и стал раскачиваться на табурете.

– Кто же это рассек тебе башку, если ты такой всемогущий? – спросил Он.

– Кто, кто… не ты же. Один мой враг. Сильный, как и я.

– Неплохо же он тебя.

«Подземный» долго и тяжело взглянул на Она и ответил:

– А ты – еще ничего, еще сгодишься.

И поднял ногу и наступил на край таза. Розовая жижа бросилась ему на носок и хищным плоским животным разбежалась по полу дальше.

– Ладно, – сказал «подземный». – Возьми этот билет. На самом деле он, как это ни странно, настоящий. И лети в свое N., – он помолчал. – Обратный тебе не нужен.

Блеск молнии выхватил из темноты стулья и стол и две сидящие напротив окна фигуры, оставляя лишь негативы теней по углам. Казалось, что молния внезапно вошла и взяла из их рук граненые стаканы… Словно бы разломившись надвое, натрое она жадно подобрала и посеребренные часы на поднятой руке Она, и никелированные дужки кроватей, и даже устремленный в окно и полный ужаса взгляд повара, она отразила даже то, что никогда не возвращало обратно ни грана света – даже коричнево-черное замызганное с прилизанным шерстяным начесом старое гостиничное одеяло словно подвспыхнуло и встрепенулось в том же порыве, что и обнаженная до последней ниточки занавеска. Пронзив, просчитав до мелочей содержимое комнаты, молния чуть дольше протрепетала в поверхности алкоголя, что был налит в стакан Она.

– А вот и невеста, – сказал тихо Он, закрывая глаза и выпивая залпом.

Последний в своей безмятежности миг тишины расколол страшный удар грома.

– Закро..! – закричал было в ужасе повар, выбрасывая пальцы к распахнутому окну.

Но Он его опередил, Он барсом вспрыгнул на подоконник. Второй удар, дробя вслед за первым все, что попало под этот уже низвергающийся ад, заставил его все же слегка присесть. Но в следующее мгновение молодой человек со странной фамилией уже хищно спрыгнул на притихший, жалостливо наклонившийся газон и побежал через площадь, хохоча и увертываясь от быстрых, тяжелых и редких, а потому не всегда еще точных копий дождя.

Content

Андрей Бычков
Билет в N