Александр Викторович Староверов

Баблия. Книга о бабле и Боге

...

Все совпадения с действительностью в этой книге абсолютно случайны. Автор складывал буквы в слова, а слова в предложения, как бог на душу положит, без всякой задней мысли и ненамеренно. Все смыслы, догадки и подозрения, возникающие в голове у читателя, возникают исключительно в голове у читателя. Автор за это ответственности не несет.

С уважениемАлександр Староверов

ВЗРОСЛАЯ СЧИТАЛКА

Ангелы в стакан налили

Небо полное ванили.

Ангелы меня убили

И спросили: или – или?

Или ты умрешь как грешник,

Или ты живешь как леший,

Или вовсе не родился,

Или сам себе приснился.

Я приснился сам себе;

Это лучше, чем нигде,

Это лучше, чем никак;

Лучше мрака лишь не мрак.

И с тех пор себе я снюсь,

Сам себя в себе боюсь;

Счастлив тоже я в себе.

И в ванильной полынье

Плаваю который год.

Сам себе ученый кот,

Сам себе моя семья,

Сам себе и полынья.

Вот такая вот считалка.

Не людей – себя мне жалко;

Мир закручен в бигуди,

Кто не понял – выходи.

Часть 1 Гоп!

1 Семья

Головная боль проснулась раньше Алика. Точнее, она и не засыпала вовсе. Это Алик сбежал от нее в спасительный, как он думал, сон. В спасительном сне, впрочем, ничего спасительного не было. Наоборот, всю ночь спасаться приходилось ему, причем от чего-то столь невообразимо гнусного и ужасного, что головная боль по сравнению с этим кошмаром казалась легким морским бризом. Не открывая глаз, Алик протяжно то ли замычал, то ли застонал и в конце этого стона довольно неожиданно вышел на ноту ля, так что получилось – ээмммммммммляяяя. «Мля», – более четко повторил он и открыл глаза. Не прошла… голова не прошла. Переход из таинственного зазеркалья сна в привычную мерзость ноябрьского утра дался ему непросто. Да и вправду сказать, наигрустнейшие это мгновения в жизни любого человека. Когда ночной кошмар, еще не до конца развеявшийся, лижет очумелый от сна мозг, а тебя уже, здрасьте пожалуйста, встречает новый, вполне реальный, дневной.

Алик был не то чтобы крепким парнем, но способы знал. Нужно срочно проснуться и покурить, вернее, покурить, а потом уж… Замысловатым, волнообразным движением своего сорокалетнего тела Алик швырнул себя с кровати, площадью похожей на кухню в хрущевке, прямо в тапочки, и тут же – к двери на лоджию. Все, что нужно для старта нового дня, уже было там: сигареты, дождь, холод и вид на Москву с высоты 32 этажа, который эту самую Москву очень красил. Влажный ноябрьский смог в сочетании с первой затяжкой привел Алика в чувство. Он посмотрел вниз и подумал, что на стареющих женщин и распухшие от денег города-нувориши лучше смотреть с высоты птичьего полета. Ах, если бы он стал птицей, тогда можно было бы никогда не спускаться на эту воистину грешную землю, а прыгать себе с пентхауса на пентхаус многочисленных элитно-розово-сиреневых башенок. Кормиться милостью их добрых, ну по крайней мере к птичкам добрых, обитателей и находить окружающий пейзаж прекрасным, а жизнь очаровательной. Но Алик не был птичкой. Трудно назвать птичкой стодвадцатикилограммового бугая под два метра ростом, с фигурой борца, который окончательно и бесповоротно нарушил спортивный режим лет этак двадцать назад. Лицо борец имел такое, что становилось ясно: он нарушал не только спортивный режим, но и как минимум административный, гражданский и налоговый кодексы.

В последнее время Алику перло. Поболтавшись в лихие девяностые в бушующем океане инвестиционно-обнального банковского бизнеса, отдышавшись в начале нулевых на скалистых девелоперско-телекоммуникационных островах, к концу десятилетия мощное гольфстрим-мейнстримовое течение московской деловой жизни выбросило его в одну небольшую, но очень уютную контору. Контора разрабатывала интересную тему частно-государственного партнерства, дружбы и любви. Любовь оказалась взаимной. И как всегда бывает при взаимной любви, оба объекта любви расцвели необычайно. Государство принуждало Грузию к миру, успешно боролось с последствиями мирового кризиса, в который раз уже штурмовало заветную высоту в $100 за баррель магической черной жижи, изобретало очередные каверзы для страдальца Ходорковского, поднимало пенсии и опускало зарвавшийся московский средний класс. Контора тоже не бедствовала. Она скупала подешевевшую московскую недвижимость, расширяла производство, открыла представительство на Кипре, весело гуляла на корпоративах в «Метрополе», кормила сотню маркетологов, пиарщиков и прочих обаятельных бездельников и, что самое удивительное, после всего этого праздника оставалась еще немалая куча бабла. Более того, в полный рост вставала проблема, куда эту кучу девать, да так, чтобы при смене направления гольфстрим-мейнстримового течения, что в российских широтах случается до обидного регулярно, тупо не сесть. Решением этой непростой задачи вот уже четвертый год и занимался в конторе Алик. Занимался настолько успешно, что к настоящему моменту забыл, какая у него зарплата. Зарплата по московским меркам была вполне ничего себе, но побочные доходы, возникающие в процессе головокружительных комбинаций, были столь огромны, что зарплата на их фоне бледнела, скукоживалась и практически исчезала.

Свой первый миллион он заработал к тридцати годам. Но это ничего не изменило. Разошелся миллион по квартирам, дачам, путешествиям, как будто и не было его вовсе. Тогда он заработал второй. Поменялось мало. Зарабатывая третий, он начал догадываться, что не в деньгах счастье. Правда, оставалась слабая надежда, что счастье в больших деньгах. Нет, конечно, как и у всякого нормального московского шустрилы, у него была Планка. Вот именно так: Планка с большой буквы. Но с годами Планка все больше стала напоминать линию и, что уж совсем обидно, – линию горизонта. Идти к ней можно: вот, казалось бы, она – рукой подать, но дойти… Впрочем, в последнее время, несмотря на то что контора, где он трудился, называлась совсем не «Газпромом», лично у него мечты начали сбываться. Появилась иллюзия, что Планка все-таки существует в природе и смелые, удачливые, крепкие духом парни вроде него, Алика, могут ее достигнуть. А после – послать к черту всю эту бессмысленную круговерть, непонятно почему называемую бизнесом, и весело сидеть на достигнутой Планке, беззаботно болтая ножками и поплевывая в сторону солнца, поэтично опускающегося непременно в Атлантический океан.

Стоя на лоджии и докуривая вторую подряд сигарету, он как раз думал о Планке. Мысли о ней помогали задушить и ночные кошмары, и утреннюю головную боль. В последнее время это превратилось в ритуал, в заутреннюю почти молитву. Он вставал, шел в трусах на лоджию, выкуривал две сигареты и думал о Планке. В голове весело танцевали цифры. Одна, довольно упитанная, – это то, что он наколбасил за прошлый месяц; другая, существенно больше первой, – это то, что, скорее всего, наколбасится за месяц текущий, третья, самая огромная, похожая на борца сумо, цифирища – это то, что было наколбашено за всю его нелегкую трудовую биографию. Цифры танцевали под музыку из кинофильма «Блеф» с Челентано в главной роли. Туру-ту, туру-ту, туру-ту, туру-ту… туру-ту… Пам! Пам!! Пам!!! Цифры кружились, сталкивались, набухали, умножались и складывались. И снова начинали танцевать: туру-ту, туру-ту, туру-ту, туру-ту, туру-ту… Пам! Пам!! Пам!!! Цифры становились выше ростом, они почти достигали Планки, а кое-где и перерастали ее. И тем не менее цифры танцевали. Туру-ту, туру-ту, туру-ту… И возникал в голове лихой вопрос: а не мала ли ему, Алику, Планка? Достойна ли она его? Может, стоит поднять Планочку-то? Пам!!! Пам!!!!! ПААААААМММ!!!!!!!!! И в этот момент приходил страх. Он понимал, что вечно фартить не может. И что за всякую удачу, за всякую пруху по закону вселенского равновесия потом обязательно получаешь соответствующую непруху. Он даже радовался мелким неприятностям: разбитая фара на «Мерседесе» жены, залетевшая некстати любовница, подхваченный неизвестно где грипп и тому подобные жизненные неурядицы приводили мир в равновесие. После них он считал себя в расчете с удачей и продолжал свое уверенное движение к заветной Планке. Но страх не уходил. А сейчас к нему примешивалась изрядная доля стыда. Алик считал себя рыночным человеком, homo marketus, голубая мечта Адама Смита буквально. Невидимая рука рынка в образе страха и жадности уверенно правила им. Но это для других она была невидимой. Он же видел эту холеную, стальную лапу слишком хорошо. И ему не нравилось, что он, весь такой свободный, образованный и тонко чувствующий человек, такой воздушный и одухотворенный, практически эльф, танцует по велению этой невидимой лапы позорную джигу, точно последний таджик, продающий помидоры за углом.
«Жадный ублюдок», – сказал он вслух, стряхивая пепел на Москву, и ощутимо ударил себя ладонью по щеке. Эта привычка появилась у него лет десять назад, одновременно с первым миллионом. В моменты наивысшего омерзения к себе, после трудных переговоров с малоприятными людьми, когда приходилось буквально насиловать себя, исполняя особо замысловатые па великой рыночной джиги, он сам себе отвешивал оплеухи. Боль в щеке помогала ощутить себя человеком, простить себя и позволить и дальше, еще проникновеннее, исполнять завораживающий market dance.
«К взлету готов», – подумал Алик. Утренний ритуал был почти закончен. День начался.

– Накурил-то, накурил, – послышался из-за закрытой двери голос жены. – Все куришь и куришь, куришь и куришь. Дети задыхаются, жить невозможно, куришь, и куришь, и куришь, о себе только думаешь и куришь, и куришь.

По мере произнесения этого спича голос жены становился все выше и выше. Последнее «куришь» было произнесено так высоко и с таким эмоциональным накалом, что Монтсеррат Кабалье застрелилась бы от зависти. Алику снова захотелось курить. Вместо этого он молча открыл дверь, отодвинул жену и пошел умываться. Навстречу ему выбежало нечто о четырех руках, ногах, нечто двухголовое, златовласо-голубоглазое, розовое, брызгающееся слюнями, радостью и оптимизмом. Это были долгожданные двухлетние сыновья-близнецы Ленька и Борька, они же – Лёлик и Болек.

– А папка, папка, папулечка, папулёшечка, а Лёлик, Лелька, Болька, Боляка, гуять, хочим, даться, аааа, ууу, пупссс, – затараторили они одновременно.

– Куришь, и куришь, и куришь, и куришь, и куришь, и куришь… – продолжала свою арию жена.

Алик сгреб близнецов, повалился на необъятное ложе и начал кувыркаться с ними, щекотать, покусывать, бороться. Он купался в их детском счастье.

– А Лёлька хуиган, а… а… а… Боляка бандит, мы бяки буки, гуять, папка, папулёшка!!! – Фонтан радости, бьющий из близнецов, смывал все страхи, деньги, планки и цифры, еще минуту назад терзавшие Алика. «Хорошо, – думал он, – просто и хорошо, и ничего больше не нужно».

– А Лёлик матос, а Болька генеал, а папка машал гуять, балаться, паф-паф, стеать паф.

– Крышь, крышь, крыши, крышь, кршь, ршшшь, дыыышшь.

Шипящие звуки возвращали в реальность, лишали воздуха, отнимали счастье.

– Куришь и куришь, куришь и куришь, а потом на детей дышишь, и куришь и дышишь, и дышишь и куришь. Наташа, заберите детей. Лелек, Болек, пойдемте, здесь фу, бяка. Вот ты куришь и не думаешь, дышишь и куришь, и дышишь и не думаешь. Наташа, быстрей, где вы там ходите!

– Фуууу, вонючааа, – забавно сморщили рожицы близнецы.

– Дети, а давайте прочитаем про Бармалея, – лицемерно промурлыкала вошедшая няня, ловко посадила мальчишек на руки и вынесла из спальни.

– Думаешь только о себе и куришь, насрать тебе на всех, и дышишь, и куришь на больных детей.

Жена явно не могла остановиться, назревал традиционный утренний скандальчик.

– Уйди, – прохрипел Алик и посмотрел на жену, как волк на останки только что растерзанного ягненка.

Взгляд подействовал, жена попятилась к двери и вышла. Но из коридора еще некоторое время доносилось затухающее: «Куришь и куришь… куришь… дышишь… кур… дыш… шиш…» Он подождал, пока звуки стихнут, и тоже вышел. Слева находилась комната дочки Сашки. Ей недавно исполнилось шестнадцать, и она мужественно боролась с переходным возрастом. «Зайти – не зайти?» – попробовал угадать Алик. В последнее время общение с Сашкой напоминало рулетку. То задушевные разговоры и ощущение друга рядом, какого и не было у него никогда, то такой высоковольтный провод, что не влезай – убьет, поджарит и снова убьет.

«У Сашки каникулы, она выспалась, настроение хорошее, – попробовал рассуждать он логически. – Зайду». Увидев дочку, сразу понял, что не угадал. Зеро, все ставки уходят в казино. Но отступать уже было поздно.

– Как чувство самия? – спросил он преувеличенно бодро.

– Нормально.

– Чем занимаешься?

– Живу.

– Как живешь-то?

– Нормально.

– Давай жить вместе.

– Отстань.

– А чего так грубо, Сань? Чего я тебе плохого сделал?

– Ничего, отстань.

– Что, моча в голову ударила, да?

– Да, моча, месячные, годовые, столетние, переходный возраст, плохая экология. Все, доволен? Я все перечислила? Отстань, уйди, и вообще, стучаться надо, когда входишь.

– Стучаться, говоришь? Ща я тебе постучу…

Алика трясло. День начинался не здорово. Близнецов отобрали. Жена достала. А тут еще дочка… Он догадывался, что лучше всего молча выйти, и тогда Сашка вечером сама прибежит, будет извиняться, ластиться, говорить умные слова про переходный возраст и всячески изображать умницу-красавицу, пай-девочку-гордость-отца, которой она, в сущности, и была. Понимал все это Алик хорошо, но… но сделать уже ничего не мог.

– Стучаться, значит?.. – повторил он.

Подошел к столу, за которым дочь обычно делала уроки. И постучался… Ну не то чтобы постучался, а так хрястнул по несчастной деревяшке, что столешница разломилась на две части.

– Так стучаться?

Хрясь!

– А может быть, так?

Хрясь!

– Нет, наверное, вот так!

Хрясь! Хрясь! Хрясь!!!

Очнулся он быстро. Если бы были у стола рожки, то остались бы от него рожки да ножки. А так только ножки и остались. Дочка, свернувшись калачиком, лежала на кровати, в ее глазах застыл ужас. В углу комнаты стояла неизвестно откуда взявшаяся жена. Она размахивала руками и широко открывала рот. Звука не было. Алик растерянно топтался около изуродованного стола.

«Что со мной? Это что со мной? Зачем это я?» – вопросов было много. Ответы отсутствовали.

– Ууууука… Уууууука…

«Откуда в Москве пароходы и почему они так противно гудят?» – подумал он.

– Суууукааа, твааааарь, сука, ты что делаешь? – Звук вернулся, и Алик понял, что сейчас начнется не просто скандал, а скандалище с большой буквы «С». Скандал месяца как минимум. Он сделал безнадежную попытку скрыться от надвигающегося торнадо, выскочил из комнаты, заперся в ванной, включил воду и замер.

– Открой, сука! Открой, тварь, кому сказала! Испугался, заперся, нагадил и испугался!!! Ты же трус, трус, только дома можешь кулаками махать. Открой, тварь! – Жена пинала ногами запертую дверь.

Алик яростно тер щеткой прокуренные зубы.

– Ты же добрый, только когда виски нажрешься. На работе-то, небось, жопу всем лижешь, а здесь, сука, издеваешься. Открой, скотина жирная!

«А вот это она зря сказала», – подумал Алик, полоская рот. Сил держаться больше не осталось. Он набрал воду в стакан, резко открыл дверь и тут же выплеснул воду в лицо жене.

– Охладись, дура!

– Ага, справился. Лей, бей. Ты же сильный, ты же крутой, ты справишься! А я тебя не боюсь, потому что ты охреневшее ничтожество! Отожрался, бухаешь, спишь до десяти, хорошо живешь, сука!

– А ты как живешь? – взорвался он. – Вот ты как живешь?! Няньки, мамки, бабки, гувернантки-уборщицы, массажи, блядь, СПА, на хуй? Коза неблагодарная. Ты думаешь, булки на деревьях растут? Закрой свое поганое хавело и не смей тявкать на меня!

– Ну да, деньги. Будешь попрекать меня деньгами. Совсем двинулся на своих деньгах. Ты же кормилец наш, благодетель!.. Спасибо тебе, отец родной! – Жена упала на колени и стала биться головой о паркет. – Спасибо тебе, сволочь, что детей голодными не оставил! За все тебе, сука, спасибо!!!

– Ты конченая, понимаешь? Ты просто конченая. Быдлота вонючая!

– Конечно, ну конечно, это вы у нас великие. Вы, сука, ученые, доценты с кандидатами, на Патриарших родились, спецшколы закончили, а мы так, рабы из рабочей слободки. Что же ты женился-то на таком быдле? Что же ты детей-то от быдла родил? Думать, сука, надо было!

– Надо было, вот как увидел твою хитрожопую маманю и папашу-алконавта, так и надо было думать!

«Зря я это сказал», – тут же спохватился Алик. Поздно. Жена с грацией очковой кобры вскочила с колен и вцепилась ему в лицо.

– ААААА!!!!!!! Убью на хер!!!!!!! Не трожь мою семью, сука!!!! Ууубьюююю!!! ААААА!!!!

Чувствительные удары сыпались со всех сторон. Жена у Алика отличалась огненным темпераментом, за что, собственно, и была возлюблена им в далекой уже молодости. Могла и покалечить. Выход оставался один, и Алик им воспользовался. Он оторвал от себя взбесившуюся бабу, перегнул ее через колено и отвесил несколько шлепков по заднице. Жена как-то сразу обмякла, уменьшилась в размерах и горько, по-детски, заплакала. Ему опять стало стыдно.

«Я же люблю ее – или любил? Нет, все-таки люблю. Почему же так все получается?» – подумал Алик. Он посмотрел на рыдающую жену и почувствовал жалость к ней, к себе, ко всему этому гребаному миру, который так по-дурацки устроен.

«А все из-за баб, потому что они дуры, и она дура, сама во всем виновата», – пришел он к неожиданному выводу и повернулся, чтобы уйти. Перед ним стояла дочь.

– Я тебе этого никогда не прощу, – сказала Сашка тихо.

– Но ты же видела, она сама…

– Не прощу. Никогда!
Скандал месяца был закончен.
Как он оказался на улице, Алик помнил смутно. Но все вроде бы было на месте: портфель, костюм, и даже хоть и криво, а все же повязанный, в тон рубашке, галстук.

«Корпоративные инстинкты, чтоб их… – грустно подумал он. – Вот так голову отрубят, а тушка в костюме еще час будет бегать, пожимать чьи-то руки и показывать очередную бессмысленную презентацию в Power Point». Привычный автосарказм облегчения не приносил. В голове что-то ритмично пульсировало.

«Черт, опять таблетки забыл выпить», – совсем расстроился Алик. Полгода назад врач строго предупредил, что нервы, сигареты, алкоголь, лишний вес и повышенное давление – это его промежуточные станции на пути к последнему приюту. А тормоз только один – маленькие белые таблеточки, регулярно проглатываемые по утрам. После того, что произошло, вернуться домой к спасительным пилюлям было немыслимо. Алик прикурил третью за утро сигарету и побрел к машине. Он любил деньги, а деньги любили тишину и одиночество. Автомобиль приходилось водить самому. Жена, партнеры, начальство – все настаивали, чтобы он нанял шофера. Резонно полагая, что забота их небескорыстна, Алик отбрехивался от навязываемого стукача под предлогом посконного демократизма своей натуры. Несмотря на демократизм, ездил на «БМВ Х6». Конечно, такую машину лучше ставить в гараж, что он и старался делать. Но когда недалеко от подъезда было место… Лень, как правило, побеждала, и машина оставалась ночевать на улице.

«Территория у нас огороженная, дом элитный, люди приличные, ничего не случится», – успокаивал себя Алик. Как раз вчера с одним таким приличным старичком из соседнего подъезда у него случился конфликт.

Он вернулся домой поздно и уже почти заехал в циклопических размеров подземный гараж, когда увидел неочевидное место для парковки совсем рядом с входом в дом. Неочевидным место делала его экстремально малая площадь. Но припарковаться удалось почти идеально. Только два колеса чуть-чуть заехали на невысокий бордюр, за которым начинался чахлый, желто-серого цвета, ноябрьский газон. На газоне выгуливал немецкую овчарку крепкий старик лет семидесяти в военном бушлате. По слухам, он был генералом, бывшим начальником чего-то там в центральном аппарате Минобороны. Осень и зиму вояка обычно проводил на своей вилле в Португалии. Но в этом году отчалить в теплые края ему не удалось из-за подписки о невыезде. Подписку взяли назойливые следователи по очередному совершенно секретному делу о пропаже чего-то совершенно секретного, в размере приблизительно двух миллиардов рублей.

– Здравствуйте, Петр Семенович, – вежливо поздоровался Алик.

– И тебе не хворать, урод.

– ???????????????????????

– Тебе в детстве говорили, что машины парковать на газонах нельзя?

От генерала несло перегаром.

– В детстве у меня машины не было. В детстве мне говорили, что по газонам ходить нельзя. А вы об этом слыхали, Петр Семенович?

– Ах ты, козел! – разъярился генерал. – Наворовали, суки, продали Россию, понакупили тачек, на газоны ставите, гады. Да я тебя…

«И вот это мне говорит старый тупой ворюга, – подумал Алик. – Это он мне говорит?»

– Слушай сюда, старый засранец, – сказал он возмущенно, – попутал ты сильно. Это ты, дерьмо совковое, родину нашу сначала просрал, а потом поимел три раза. А я в это время книжки читал да ума набирался. Был бы ты помоложе, я б тебе рыло начистил с огромным удовольствием. Но в книжках написано, что стариков бить нельзя, даже таких, как ты. Так что живи, бить не буду. Тебя жизнь без меня побьет.

Закончив говорить, он понял, что победил никчемного старикана безоговорочным моральным нокаутом, повернулся, вошел в подъезд и тут же забыл о неприятном инциденте.

Сейчас же, подойдя к машине, Алик понял, что зря он так быстро забыл вчерашнюю стычку. Нельзя, ой нельзя в нашей удивительной стране ничего забывать. Потому что это там где-то, у теплых морей, живут веселые, вспыльчивые, но быстро отходчивые люди. В нашем же северном климате такие не водятся. Другие у нас люди обитают, с тяжелым и недобрым взглядом, с длинной, мутной и обидчивой памятью, с камнем за пазухой и заточкой в голенище. «Никто не забыт, ничто не забыто» – это ведь не только про войну, это вообще про все. И горе тому, кто забудет, горе…

Ну горе не горе, а колеса у «БМВ» были изрезаны в клочья. Вот, казалось бы, ерунда какая, ну порезал старый дурак колеса. Ну и что? Сам виноват, у человека неприятности, человека посадить могут, нечего было нарываться. «Извините» надо было сказать и пройти мимо. А какой уж там человек: вор или не вор, совок или быдло – не его это, Алика, дело. В семьдесят лет не до воспитания уже… Вот так бы подумал он в любое другое утро, но не в это. В это утро удача играла не на его стороне. Головная боль, безобразная сцена с женой, подскочившее давление, все это можно пережить. Но колеса? Изрезанные старым уродом колеса?! Это уже слишком. От выброса адреналина закружилась голова. В горле шевельнулся колючий, ледяной ком. В глазах потемнело.

«Убью, – подумал он. – Избавлю свет божий от мрази, точно убью. Нет, убивать нельзя, сяду. Тогда посажу, дам денег ментам и посажу. Это даже лучше, сдохнет, падла, в Бутырке на шконке, много ли ему надо, через неделю сдохнет, кровью умываться будет…»

Вид воображаемого старикана, мучительно умирающего в переполненной камере, немного успокоил Алика. Он даже начал мыслить практически: «Лучше всего позвонить Валерке-безопаснику, он всех ментов в округе знает – дам десятку, он до жопы счастлив будет, а мерзкий старикашка уже завтра станет баланду хлебать. Никто за него не впишется, он конченый, и так под подпиской ходит. А мое дело правое, камеры на подъезде небось все записали, напишу заяву, простимулирую десяткой, и завтра же справедливость восторжествует… Нет, лучше пятерку дам, справедливость бесценна, конечно, но она не должна быть дорогой, она должна быть доступной широким слоям населения. В этом и есть высшая справедливость нашей великой русской справедливости. Пятерка, пожалуй, прокатит. Ну, Валерка будет счастлив не до жопы, а всего лишь по колено. Ну и что? Результат-то тот же. Сдохнет мерзкий старикан, и сдохнет правильно. По закону сдохнет. По государственному, солидно. В русле последних тенденций копыта откинет, падла».

Ледяной колючий комок в горле начал теплеть. Его края уже не были такими колючими, они таяли, оплывали. Комок превратился в горячий масленый шар. Он спустился из горла в желудок, а потом еще ниже, и еще… Вязкое горячее масло разлилось по телу, оно смазывало израненное нутро, заглушало обиды, давало силы. Стало хорошо.

И тут, как назло, включилась рефлексия. Вот имелась у Алика крайне дурная в наши непростые времена привычка оценивать себя как бы со стороны. Уж как он боролся с ней, душил, заливал виски, бил себя по щекам – ничего не помогало. Паскудная привычка вылезала в самый неподходящий момент.

«Это чего же, – подумал он. – Я человека грохнуть за колеса готов? Да еще пятерку сверху накинуть? Он же человек, хоть и тварь, а божья тварь. А я тогда кто? Да я хуже него в тысячу раз. Сбрендил я совсем. Болен я. Господи, помоги мне!»

Обычно он старался не упоминать имя Господа всуе, догадываясь, что соприкосновение с такими материями ничем хорошим ему не грозит. Но в этот раз не сдержался. Произошло невероятное. Показалось, что Бог ему ответил. Но как-то странно, вопросом на вопрос, что ли. В голове послышались голоса:

– Господи, помоги!

– Прости меня, Господи!

– Врааазууууумиииии!!!

Голоса были разные. Десятки, сотни, тысячи голосов:

– Господи, дай силы!

– Укрепи!

– Спаси!

– Сохрани, Господи!

Голоса были детские, старые, высокие, приятные, скрипучие: они сливались в какое-то однообразное мычание, и вместе с тем был слышен каждый, каждый голос:

– Денег дай, Господи!

– Господи, власти!..

– Любви хочуууу!..

Голоса были уникальными, как отпечатки пальцев. И Алику показалось, что миллионы рук, десятки миллионов пальцев на этих руках касаются его, лапают, тычат его прямо в мозг, в сердце, в печень, всюду.

– Господи, умоляю…

– Господи, сделай так…

– Господи!

– Гооспоооодии…

Он понял, что сходит с ума. Мир перестал существовать. Исчез двор, и люди, и машины, и он сам тоже исчез. Остались только темнота и гул в этой темноте. И в этом гуле был различим каждый голос. И каждый голос был этим гулом.

Кончилось все внезапно. Он стоял у своего «БМВ» и изумленно разглядывал себя в тонированные стекла машины.

«Совсем нервы ни к черту, – подумал расстроенно. – Вот что значит таблетки вовремя не выпить».
Самочувствие, как ни странно, улучшилось. Шок, который он только что пережил, вытряхнул из него все утренние неприятности, как пыль из старого, поеденного молью ковра. Он чувствовал себя посвежевшим. Мысленно послав к черту все утренние неприятности, Алик пошел на дорогу ловить машину. Пора было на работу. Деньги делать.

2 Работа

По старинной московской традиции на любом предприятии, мало-мальски занимавшемся производством, должны работать минимум 80 % таджико-молдаван, допускается также легкое вкрапление хохло-вьетнамцев. Вот этот пестрый пятый интернационал первым делом и увидел Алик, входя на территорию конторы. Несмотря на осеннюю прохладу, интернационал был одет в стиле трущоб Рио-де-Жанейро: вьетнамки, рваные майки и непонятного вида шорты, которые издалека можно было принять за набедренные повязки. По необъятному внутреннему двору конторы весело сновали автопогрузчики, тащились многотонные грузовики, копошились люди в шортах – повязках. Жизнь кипела. Алику на секунду показалось, что посреди двора идет строительство огромной желтой египетской пирамиды, а он сам – толстый и важный вельможа великого фараона, прибывший на строительство с инспекцией. Иллюзия рассеялась быстро. Тем более что пирамида в центре двора на самом деле стояла. Обветшалые, но еще крепкие четырехэтажные кирпичные цеха советской постройки скрывали в своем чреве огромную стеклянную башню, перенесенную сюда как будто из Манхэттена. Что делать с этой башней, было совершенно непонятно. Арендаторы селиться в ней не хотели по причине чрезмерной индустриальности окружающего пейзажа и риска попасть под колеса многочисленных грузовиков. Идея разместить цеха в помещениях, отделанных итальянским керамогранитом и венецианской штукатуркой, тоже отдавала безумием. В конце концов в башне расположился ресторан на четыреста посадочных мест, фитнес-клуб с сорокаметровым бассейном и «генеральский» этаж с шикарными кабинетами для руководства. Остальное пространство пришлось отдать под склад готовой продукции и общежитие для таджиков. Зато никакие таджики в мире не жили в столь шикарных итальянско-евроремонтных условиях. Этим можно было гордиться и даже рассматривать как проявление социальной ответственности бизнеса.

Удивительно, но Алик направился не к презентабельному шестизвездочному входу в небоскребик, а к неприметной двери, ведущей в обшарпанный цех. Кивнув охраннику, он поднялся на второй этаж и оказался в своем кабинете. Все руководство конторы обитало здесь же, на втором этаже цеха № 3. За стенами кабинетов приглушенно шумели машины. У любого, кто попадал в эти стены, первым делом возникал один и тот же вопрос: «Какого черта эти, видимо, не самые бедные люди делают в этой советской замшелости? Тем более когда у них под боком целая супербашня из стекла и бетона?» Обитатели кабинетов загадочно улыбались в ответ. А Алик иногда развлекался тем, что после переговоров в цеху вторую встречу назначал в своем роскошном кабинете на восемнадцатом этаже небоскребика. А если случалось третье свидание, то опять непременно в цеху. Посетители в результате этих передвижений впадали в состояние полнейшего дзен-буддизма и становились податливыми, как пластилин. Секрет был прост: именно с этого цеха когда-то, в начале девяностых, начиналась империя хозяина конторы, Леонида Михайловича Карповича. Ностальгия хозяина оборачивалась немалыми плюсами для бизнеса. Когда приходили проверяющие или кредиторы, их всегда встречали в цеху. Мол, мы производственники, что с нас взять, красные директора практически, не за себя радеем – за дело, сами видите. В обшарпанных советских стенах дурка гналась уместно и легко. Когда же надо было кинуть понты перед будущими партнерами, переговоры протекали в остромодных кабинетах башни, плавно перемещались в гигантский ресторан, а оттуда в бани и джакузи фитнес-клуба. Хуже, когда потенциальный партнер с течением времени превращался в осязаемого кредитора. Но и на это имелся отмаз. Бывшего партнера встречали на втором этаже цеха № 3 с похоронными минами на лицах: «Вот видите, до чего дожили, денег нет совсем, сидим в говне, башню сдали, еле-еле на коммуналку хватает». Большинство недоброжелателей, как ни странно, легко ловились на незамысловатый крючок.

Рабочий день начался традиционно: с чашки кофе и вялого сканирования просторов Интернета. Доллар упал, евро вырос, РТС в минусе, «Доу – Джонс» в плюсе. Кризис преодолен, но начинается новый. Медведев хочет на второй срок, а Путин хочет навечно. У Анны Семенович сдулись сиськи. Чтение новостей прервал телефонный звонок.

– Алексей Алексеевич, вы у себя? – спросила секретарша.

«Вот странный вопрос, – подумал Алик. – Если она звонит мне в кабинет, а я отвечаю, то где же я еще?»

Его подмывало ответить, что он не у себя, и посмотреть, что будет. Существовал риск, что секретарша зависнет, ее нейронные связи разрушатся, и она сгорит, как старый корейский пылесос. Секретарше было за пятьдесят, и ее было жалко. Поэтому пришлось ответить политкорректно:

– У себя.

– Леонид Михайлович просил вас зайти к нему.

– Спасибо, сейчас иду.

Кабинет шефа был выдержан в стиле ранних девяностых: зеленые кожаные диваны, турецкие серые обои под евро, полированная мебель, отсутствие компьютера на столе, тяжелые лиловые портьеры на окнах. Стены украшали фотографии хозяина кабинета с крупными чиновниками и богемой. Висели также многочисленные благодарности от ментов, попов, народных артистов и других высокопоставленных прохиндеев. Вид говорящего по телефону шефа завораживал. Леонид Михайлович размеренно качал головой, ритмично произнося междометия.

– Угу… угу… угу… – Голова шефа двигалась вправо.

– Угу… угу… угу… – Голова шефа двигалась влево.

– Да что ты говоришь! – Вправо.

– Вот суки. – Влево.

– Да, да, да, да. – Вправо.

– Угу… угу… угу… – Влево.

Руководитель компании напоминал медитирующего Будду. Волны тепла и спокойствия шли от него по всему кабинету.

«Поставщики звонят, денег просят, – догадался Алик. – Не даст, точно не даст».

– Угу… угу… угу… – Вправо.

– Ай-яй-яй. – Влево.

– Ну, ну, ну, ну. – Вправо.

– Так, так, так, так. – Влево.

Алик почувствовал, что еще немного – и он впадет в транс и будет загипнотизирован качающейся головой и выдаст под гипнозом все маленькие тайны, гешефты и заморочки своей нынешней, а может быть, даже и прошлой жизни. К счастью, разговор подходил к концу.

– Ну мы решим, решим, решим. – Голова двинулась вправо.

– Ты звони, звони, звони. – Влево.

– Пока, пока, пока, пока. – Вправо.

– Пока, – еще раз повторил шеф, и голова его застыла посередине. Он посмотрел на Алика.

Внешность шефа была благообразна и взрывоопасно-обаятельна, как у вождя мирового пролетариата товарища Ленина. Образ доброго дедушки Ильича позволял Леониду Михайловичу Карповичу творить чудеса, приватизировать заводы, участвовать в госпрограммах и очаровывать любого человека, родившегося в бывшем СССР. Леонид Михайлович был даже лучше Ленина. Несмотря на еврейское происхождение, у него не было ленинской картавости. А также отсутствовали суетливость и чрезмерная живость телодвижений. Иногда в шефе проступал другой Ильич – статный, красивый и солидный Л. И. Брежнев (в лучшие свои годы, конечно). Смесь получалась убойная. Ну а то, что шестидесятилетний дедушка Леонид Михайлович регулярно играл в теннис, качал бицепсы, красил волосы и трахал все, что движется в радиусе досягаемости, так это только привносило в образ необходимую толику современности и неизбежного прогресса.

– Здравствуйте, Леонид Михайлович, – после затянувшейся паузы наконец сказал Алик.

– Вот суки, звонят, денег просят, – не совсем по теме ответил шеф. – Деньги им нужны, всем деньги нужны, мне тоже нужны и тебе нужны. Всем… но нам они нужны больше, правда, Лешенька?

– Воистину так, Леонид Михайлович.

– Отдам я им деньги, но позже, как там Березовский говорил? Деньги были, деньги будут, сейчас денег нет.

Леонид Михайлович не был жадным человеком, скорее наоборот. Тем не менее ни с одной суммой, даже с самой микроскопической, он не мог расстаться сразу. Долги он отдавал всегда, но в два-три приема. Причем от физического наличия денег в карманах или на счетах ЛМ (так за глаза называли шефа сотрудники) это не зависело никак. Он как бы долго прощался с деньгами, смотрел им вслед печальными, все понимающими еврейскими глазами, проявлял уважение. Деньги отвечали Леониду Михайловичу взаимностью.

– Кстати, о деньгах… – продолжил шеф. – Тут такое дело… звонили эти придурки из Минсвязи, не рассчитали они там что-то, как всегда… осталось у них много на конец года… надо бы того… освоить… помочь дебилам.

– А много, это сколько?

– Ну не то чтобы много, но и не мало… два с половиной миллиарда.

Сердце у Алика забилось быстро-быстро. Конец года обещал быть трудным, но плодотворным. «Видимо, придется поднимать планочку-то», – подумал он, весело поглядел на шефа и, протяжно гнусавя, сказал:

– Ну-у-уууу, барин, тут помооощники нужны.

– Чего? – не понял Шеф.

– Это из «Формулы любви» Захарова. Когда у Калиостро сломалась карета, молодой барин спрашивает у кузнеца: «За день починишь?» – «Починю». – «А за два?» – «Починю». – «А за неделю?» – «Ну-у-уууу, барин, тут помооощники нужны».

ЛМ засмеялся, да так искренне громко и заразительно, что Алику на секунду показалось, что они с шефом и не они вовсе, а два веселых и отважных мушкетера, Арамис с Портосом, например. И друг за друга горой. И все они понимают про этот хитро выдуманный мир, и покоцают его тем не менее в клочья, потому что дружба превыше всего.

– Чур меня, чур меня, – испугался он видения. – Проклятое обаяние буржуазии, чур, чур. Не поддамся.

– Смешно, – отхохотав, печально произнес шеф, – а главное – жизненно.

– Если серьезно, Леонид Михайлович, задачка-то непростая. Мы же не резиновые, бюджеты уже все сверстаны, до конца года полтора месяца.

– Ты это, Леш, не прибедняйся, по глазам вижу, что уже все придумал. А что до помощников, тут вон полный офис придурков ходит. Запрягай кого хочешь, но чтобы завтра решение было.

– Денег будет стоить… за срочность.

– Кошмар, дожили, уже деньги денег стоят, а те деньги, которые стоят денег, тоже стоят денег, и так без конца… Да-а-а, доведет финансовый капитализм мир до цугундера, точно доведет. Ну а пока не довел, на накладные расходы не скупись, в пределах разумного, конечно.

– Хорошо, завтра, надеюсь, решение будет.

– Ну вот и отлично, иди, Лешенька, работай.

Алик встал и направился к двери. На пороге он замялся, обернулся к шефу и неожиданно спросил:

– Леонид Михайлович, давно хотел узнать, а почему у вас нет компьютера на столе?

– А зачем мне компьютер? – ответил шеф и хитро, с ленинским прищуром, посмотрел на него. – У меня есть калькулятор… для предварительных расчетов.

«Старая школа, – уважительно подумал Алик. – Класс!»
И вышел из кабинета.
Бизнес у Леонида Михайловича Карповича был такой же гениальный, как и он сам. Начиналось, впрочем, все довольно банально: с поставок компьютеров в начале девяностых. Время было лихое, и бизнес был такой же. Никакому наркобарону, никакому Пабло Эскобару в самом радужном сне не могла присниться рентабельность в десять, двадцать, тридцать тысяч процентов, которую ЛМ делал на тривиальных двухсотвосьмидесятишестых айбиэмках. Эх, не ту страну назвали Гондурасом, и Эквадором назвали не ту страну, и Колумбией не ту. И вообще на свете есть только одна, великая и ужасная, богатая и загадочная страна, страна далеко не равных, но зато охренительных возможностей, непобедимая и легендарная Раша. Только здесь и только тогда, в то лихое, но веселое время, за полгода легко сколачивался приличный первоначальный капиталец. И для этого не нужно было рубить оптом старух процентщиц или торговать по подворотням кокаином из собственного заднего прохода, достаточно было просто задвинуть наивным посткоммунистическим туземцам пару фур продвинутых арифмометров.

Халява, однако, быстро закончилась. За самыми шустрыми компьютеры начали завозить просто быстрые, а затем и не очень быстрые жулики. Через некоторое время любой тормоз с завалявшейся десяткой в кармане стал волочь на просторы постсоветского Рашаленда свои восемь компьютеров. Рентабельность падала катастрофически. Но ЛМ был не просто гением, он был очень упорным гением. Он додумался собирать компьютеры прямо в Раше. Это давало большую экономию на таможне и других издержках. Рентабельность снова выросла, но ненадолго. Повторилось все в точности до деталей. За шустрыми – быстрые, за быстрыми – небыстрые, потом – тормоза… Рентабельность упала. Пригорюнился тогда добрый молодец Леонид Михайлович и где-то даже разочаровался в идеалах свободного рынка.

«Это что же, – думал он, – так всю жизнь и бегать наперегонки? Ну, один раз первый, второй… а потом ведь все равно догонят, да еще и наваляют ненароком за то, что был чемпионом. Страна у нас такая, не любят здесь чемпионов. Можно, конечно, начать печатать платы для компьютеров, а потом собирать и продавать. Но ведь схема «шустрые – быстрые – небыстрые – тормоза – рентабельность упала» очевидна уже всем. И что тогда? Песок кварцевый добывать для транзисторов? Этак и до расщепления атома добраться можно. Нет… это не вариант».
Вариант, впрочем, подвернулся довольно быстро. Царство расейское, совершив очередную крутую загогулину, к началу двухтысячных стремительно возвращалось к своим традиционным, в стиле Салтыкова-Щедрина, духовным скрепам. ЛМ смекнул фишку одним из первых. Не денег он попросил у чиновников, а заказа государственного. За огромный заказ обещал не просто отгрузку продукции и откаты чиновникам, что по тем временам было делом обычным. Он обещал завод компьютерный построить, и не хуже, чем в Силиконовой долине. И долькой с государством поделиться. И все это без единой копейки государственного финансирования. Только заказ, заказ дайте! Дали. Невиданная инновация принесла невиданный же и успех. В общем, остались Леонид Михайлович и Россия крайне довольными друг другом. И стали они с тех пор жить-поживать да добра наживать. Царство расейское нажило 20 % в новом заводе, да налоги в казну государеву, да компьютер русский исконный, без единого гвоздя сколоченный, да чувство гордости национальное, которое в деньгах не меряется. А добрый молодец Леонид Михайлович нажил остальные 80 %. Пожизненный государев заказ, оборудование дорогущее, недвижимость московскую и заморскую, яхту океаническую, счета заграничные и гражданство басурманское на случай непредвиденный. Много воды утекло с времени того легендарного. И назвали потом книгочеи заумные историю эту сказочную частно-государственным партнерством с элементами инноваций, модернизации и боевого патриотизма.
Краткая история успеха шефа пронеслась у Алика в голове, пока он закрывал дверь начальственного кабинета. Восхищение ловким пройдохой и предчувствие большого куша распирали легкие.

«Все-таки ЛМ гений, – думал Алик, шагая по извилистым коридорам конторы. – Вытряхивает из этого гребаного государства деньги, как мелочь из свиньи-копилки. Два с половиной миллиарда, два с половиной! И они будут ему еще и благодарны. Потому что не тырит тупо, как другие, не рвет бабки государевы в офшор при первом же шухере. Дело делает. Показать есть что, да еще и долю малую откатывает. Спокойно с ним, безопасно, весело, а главное, надежно.

Тем не менее эти два с половиной миллиарда надо было еще освоить. Двести лет назад люди осваивали Америку и Сибирь, а на долю Алика выпало осваивать денежные потоки. Освоить два с половиной миллиарда за месяц до конца года – это тоже своего рода подвиг, по крайней мере интеллектуальный.

Алик зашел в кабинет, попросил у секретарши кофе, закурил сигарету и принялся размышлять: «Итак, что мы имеем? С одной стороны, два с половиной миллиарда, выделенных в виде субсидии на модернизацию, инновации и еще черт знает что. Это, безусловно, плюс. С другой стороны, за них надо отчитываться, и отчитываться быстро, через месяц почти. Это минус. Наклепать компьютеров, микросхем и т. п. – не успеем чисто физически. Да и кому они нужны, много на них не спилишь, а откаты в таких делах подразумеваются немаленькие. Не вариант… Купить оборудование? Лучше. Хрен его знает, сколько это оборудование стоит, цену можно завысить существенно. Одна беда – ну не нужно уже никакого оборудования, цеха уже скоро от него лопнут. Не вариант. А что, если учредить что-нибудь грандиозное, какую-нибудь фигню такую по поддержке инноваций, модернизации, научных разработок и т. д. – такой некоммерческий фондище, за все хорошее и против всего плохого. Да и запульнуть туда два с половиной миллиарда. Теплее… теплее… Но не пойдет. Уж больно липой пахнет, обосрутся чиновники под такую тему бабло выделять. Даже за долю обосрутся. Что же делать? Неужели нельзя ничего придумать? Да нет, это невозможно. Вот они, бабки, нагнись и возьми. Только надо голову включить. Ну же… ну же… Это же я, я, Алик всемогущий, интеллектуальный терминатор, крупнейший специалист по хитрожопым схемам, прогонам, отгонам и выгонам. Ну же… ну… давай. Если не придумаю, на помойку меня надо, в мелкие чиновники, в лизоблюды корпоративные, в «Единую Россию», нет, хуже, в «Справедливую». Оборудование – нет, фонд – нет, компьютеры – нет. Что? Что еще? Что?..»

Алик сидел, обхватив голову руками. Лицо его покраснело, в пепельнице дымились полузатушенные бычки. Во взгляде сквозило безумие. Неожиданно зазвонил мобильный. Погруженный в себя, Алик не сразу услышал звонок, а когда услышал, коротко взглянул на надрывающийся телефон. На экране всплыла странная аббревиатура, Андребан звонит. В голове у Алика мелькнула какая-то мысль. Мысль явно была связана с миллиардами и загадочным Андребаном. Поймать мысль он не успел и совсем уже было собрался выключить мешающий телефон, даже потянулся пальцем к красной кнопке… но в последний момент передумал и нажал на зеленую. Андребан означало: Андрей – банкир.

– Привет героям пилы и хай-тека. Как жизнь, Алик?

– А почему пилы?

– Потому что пилите.

– Не, мы не пилим, мы рубим.

– Капусту?

– Хорош подкалывать, банкиров мы рубим, которые работать мешают.

– Ну, тогда я коротко: деньги есть?

– А чего, совсем фигово, банкротиться собираетесь?

– Да ты что! Тьфу, тьфу, тьфу. Банкротство у нас по бизнес-плану через год после продажи иностранному инвестору, то есть года через три. А сейчас, сам понимаешь, конец года, физики кредиты гребут мешками, баланс красивый делать надо. Капитал уже на пределе, увеличивать собираемся. Короче, возьму дорого, отдам в феврале. Я знаю, вы же бюджетники практически, вам в декабре Дед Мороз столько мешков с баблом накидает, не будете знать, куда девать…

Андрей говорил еще какие-то слова, хохмил, уговаривал, источал непоколебимую уверенность в завтрашнем дне, но Алик его не слушал. Что-то он такое важное сказал. Очень важное. Что-то, связанное с освоением миллиардов. Что-то… И тут его осенило.

– Стоп, – приглушенным от волнения голосом сказал он. – Ты где сейчас?

– В лавке сижу, баблом жонглирую, где ж мне еще быть-то.

– Денег, значит, хочешь?

– Хочу, конечно.
– Тогда сиди на месте, жди. Буду минут через сорок. Поговорим.
Офис Магаданпромбанка находился, как ни странно, не в центре солнечного Магадана, а посреди серых арбатских переулков в Москве. С другой стороны, ничего удивительного, схема известная. Купят лихие московские банкиры мелкий региональный банчок, вся ценность которого и состоит лишь в лицензии, откроют представительство в Москве, соберут с зажравшихся столичных жителей миллиардов дцать рублей, запульнут их в какой-нибудь лучезарный офшор. Попутно обналичат и выгонят за кордон пяток-другой миллиардов долларов и тихо отойдут в мир иной: иногда в фигуральном (сладкая заграничная жизнь в теплых странах), а иногда и в буквальном (кладбище, крематорий, Бутырская тюрьма) смысле слова. Это смотря кому и сколько заносили, ну и от везения, конечно, зависит сильно.

Магаданпромбанк как будто бы укладывался в эту схему. И купили его лихие банкиры за три копейки, и денег со столичных жителей собрали немало. Но тут неожиданно в государстве случилась потребительская вакханалия на почве растущих нефтяных котировок. И стали людишки брать кредиты задорого и, что самое удивительное, отдавать их тоже стали. Короче, поперла фишка. И превратились бывшие лихие банкиры в просто банкиров, уважаемых и полезных членов общества, честно зашибающих свою ростовщическую копейку.

Главаря уважаемых банкиров звали Андрей Маратович Куличик. Рослый, чуть рыхловатый молодой человек лет 35, голубоглазый блондин, под два метра ростом, с лицом, в котором парадоксальным образом совмещались черты и древних викингов, и еще более древних евреев. Взгляд у него был пиратский, а улыбка детская. Женщины его любили, мужчины хотели с ним дружить. Андрей Маратович встретил Алика как дорогого гостя и уважаемого клиента в приемной, проводил в кабинет, организовал кофе и начал расспрашивать о жизни:

– Здравствуй, здравствуй, дорогой Алексей Алексеевич. Как жизнь молодая бюджетная? Все жируете на модернизации? Как вам новые веяния в Министерстве связи?

– Веяния новые, а связи старые, так что живем помаленьку. Вы тоже, я смотрю, не тужите.

– Мы не тужим, мы тужимся, из последних сил тужимся детишкам на молочишко копеечку заработать. Пашем с утра до ночи, света белого не видим. Ты же знаешь, мы банкиры рыночные, розничные, а розница – это тяжелый кусок хлеба. Это не…

– Ага, я прям ща расплачусь… – притворно всхлипнув, сказал Алик. – Любите ли вы розницу? Любите ли вы розницу так, как люблю ее я? Люди, львы, орлы, куропатки – все берут потребительские кредиты. Вы любите себя в рознице или розницу в себе? И вообще, любите ли вы в розницу или в розницу любят вас?

Он патетически продекламировал эту бредовую компиляцию из русско-советской классики, не выдержал и заржал. Смеялся и Андрей. Ритуальный танец банкира с клиентом подошел к концу. Пора было переходить к делу.

– Ты что-то говорил о деньгах? – отсмеявшись, как бы между прочим спросил банкир. Процесс торговли начался, уступать нельзя было даже в малом.

– Я? – удивился Алик. – Я – о деньгах? Да нет вроде бы. Это ты о деньгах говоришь постоянно, профессия у тебя такая. Ну, вспоминай, час назад ты мне позвонил, спросил, есть ли деньги, да вот у меня и на мобильнике твой звонок есть. Показать?

– Вот нудный ты, Алик. Ну хорошо, я говорил о деньгах. Чего к словам-то цепляться?

– Я не цепляюсь. Я за точность формулировок. Говорил и говорил. Говори.

– Чего говорить-то?

– Не знаю. Чего хотел.

– А, ну да. Так вот, о деньгах. Деньги нужны до февраля.

– Много?

– Чем больше, тем лучше, от миллиарда до трех.

– А зачем?

– Ну ты же видишь, как мы растем. ЦБ лютует, капитал опять наращивать надо, а бабки все в деле крутятся, и то надо объяснять, откуда они у нас взялись. Вот сейчас на заемные и нарастим до десятки, а в феврале кредиты вернутся, так своими и заменим.

– А чего инвестора не привлекаете? Продайте дольку процентов в двадцать, и будет вам счастье. Я слышал, к вам очередь из фондов стоит.

– Да потому и стоит, что хитрожопые они очень. Знают, что вырастем за год в два раза, вот и хотят деньжат по-легкому срубить. Ну их в задницу, жопокрутов.

«Если слово «жопа» стало так часто употребляться, значит, Андрей не на шутку возбудился, о деньгах переживает, бедолага, жадничает, – подумал Алик. – Клиент созрел, пора было наносить удар». Пора? Пора!

– А что, если наша контора станет вашим акционером, миллиарда на два с половиной?

– Алик, – банкир улыбнулся пушистой улыбкой Абрамовича и бросил на собеседника стальной взгляд викинга, – я же сказал, инвесторы не нужны. А кредиторы welcome! – Улыбка у Андрея стала совсем уж плюшевой, зато взгляд резал как бритва.

– Да ты не понял: как бы станем акционерами – до февраля или дольше, может, даже навсегда, но в любом случае – виртуальными. Вир-ту-аль-ны-ми. Understand? – по слогам, с издевкой, пародируя банкира, произнес Алик.

Все, немая сцена. «Ревизор». Гоголь нервно курит и грызет ноготочки. В голубых глазах предводителя уважаемых банкиров скакала чертиком вброшенная Аликом мыслишка. Там были деньги, строчки балансов, номера счетов, проводки. Там было главное – понимание. Жадность и уважение к Алику там тоже были.

– Понимаю, понимаю, а деньги, значит, в офшор хотите, чтобы мы вам отбросили, и долю в капитале нам же в управление отдадите навечно, так?

– Ну где-то так. Плюс, минус…

– Не-е, геморройно это как-то все. Сложно, неоднозначно, – с нарочитым равнодушием, растягивая слова, сказал Андрей.

«Все, поздняк метаться, дурашка, увидел я уже все в твоих глазах. Расслабься и получай удовольствие», – подумал Алик.

– Ну как хочешь, колхоз – дело добровольное, – вроде бы согласился он с банкиром и тут же пригрозил: – К Петьке пойду в Уренгойхэппибанк, у него такое же говно с капиталом. Давно жаловался.

– А впрочем… – как бы не слыша Алика, продолжил банкир, – можно и попробовать, за деньги отчего же не сделать? Вы же нам заплатите за услугу процентов несколько. Да?

Алик молчал.

– Да? – с нажимом повторил Андрей. – Да?

Молчание Алика становилось неприличным.

– Нет, – коротко сказал Алик и улыбнулся. – Ну ты же серьезный, Андрей, человек, в костюме вон дорогом ходишь, денег у тебя много. Какая, к черту, услуга, это мы вам услугу делаем, деньги обеляем, капитал наращиваем. И за услугу эту – вы нам заплатите.

– Ага, а вы как будто деньги бюджетные не пилите? Два с половиной миллиарда! В попе не слипнется?

Андрей поплыл. Куда-то делся лощеный уважаемый банкир, и наружу вылез нервный, на измене, меняла, который еще не так давно таскал клетчатые челночные баулы с наличностью от кукольных вьетнамцев к брутальным рыночным азерботам.

– Но-но, – строго сказал Алик. – Ты это… терминами не бросайся, разрешение на вхождение в капитал вашего банка подпишет лично товарищ министр с целью дальнейшего углубления, расширения и кредитования вашим банком, супер-пупер охренеть какой модернизационной отрасли народного хозяйства. А в попе у нас не слипнется, потому что жопа у нас в соответствии с последними постановлениями партии и правительства и не жопа вовсе, а свет в конце тоннеля. Это, конечно, если изнутри смотреть. А мы и смотрим, Андрюша, изнутри. Потому что…

– Заканчивай мораль читать, сам все знаю. Короче, сколько?

Банкир юмора не оценил. Предстояла ожесточенная торговля. Алик вздохнул и закинул пробный шар.

– В Америке за легализацию двадцать процентов берут…

– Ага, и двадцать лет дают. Обалдел? Мы что, в Америке? Где ты тут Америку увидал?.. Три процента.

– Согласен, – обаятельно улыбнулся Алик, сделал паузу и, увидев радость на лице контрагента, издевательски добавил: – Пятнадцать.

– Четыре, – уперся рогом банкир.

– Двенадцать, – проявил дружелюбие Алик.

– Пять. Учти, это максимум, – сделал шаг навстречу Андрей.

– Учел. Восемь, – бросился ему в объятия Алик.

– Пять с половиной, и договорились, – вяло уклонился от объятий банкир.

– Семь с половиной и отгон в офшор по себестоимости, – как пылкий любовник, надавил Алик.

– Шесть, и отгоню все в феврале.

Банкир почти сдался. В воздухе запахло консенсусом и любовью.

– Все то же самое, но в декабре. На подарки заинтересованным лицам. Сам понимаешь, Новый год скоро и все такое…

– И договорились?

– И договорились.

– По рукам?

– По ним, по лапам нашим загребущим.

– Ну, Алик, ты и жук. Чтобы так меня развести… да так талантливо.

– Тебе, Андрюша, только милостыню просить осталось. Попробуй, у тебя получится. Обул меня, как сироту казанскую. На четыре процента обул. Сам знаешь, что такая услуга десять стоит. Ладно, чего уж там о грустном, скажи своим, чтобы документы готовили. Через три дня юристов пришлю смотреть.

– Скажу обязательно, а кто кого обул, время покажет. Может, выпьем на дорожку за достигнутые договоренности?

– С удовольствием, но не могу, на службе я, при исполнении.

– И чего же ты исполняешь?
– Джигу, Андрюша, великую рыночную джигу.
Алик вел взятый на время в офисе «Мерседес» по улицам столицы, и ему казалось, что он король этого города.

«Да-а-а, мастерство-то не пропьешь, рановато еще на помойку, повоюем еще, всех сделаем, – думал он с довольным видом. – Варит еще котелок, да еще как варит! Такой навар ожидается – пальчики оближешь. Это же надо, получается увести два с половиной миллиарда бюджетных денег на офшорные счета стоит – внимание, барабанная дробь – плюс шесть процентов! Не минус, прошу заметить, а плюс. Да еще как увести! Вчистую, через взнос в капитал крупного банка. И соус какой замечательный: кредитование инновационной отрасли экономики. Подпишут чиновники разрешение, никуда не денутся, еще и счастливы будут, что деньги бюджетные так грамотно распихали под конец года. Круто! Гениально! Волшебно!»

Он буквально наслаждался такими моментами. Вот именно такими – когда деньги возникали буквально из ничего. Из одного только его умственного усилия. Из его фантазий, наглости расчета и еще чего-то такого, названия чему не подобрать. В такие моменты он ощущал себя творцом. Иногда вечерами, потягивая стаканчик «Macallan» и вспоминая эти чудесные мгновения, Алик приходил к выводу, что, возможно, и вся наша вселенная возникла похожим образом. Из фантазии, наглости и умственного усилия, какого-то лихого, похожего на него пацана. Big Bang Business – называл про себя такие сделки Алик. И если есть на свете счастье, то в такие моменты он был счастлив. За фазой острого эстетического удовольствия обычно приходила чуть менее, но все же приятная фаза подсчета материальной выгоды.
«Значит, так, – думал он, – на рынке смыть более-менее чисто бюджетные бабки стоит процентов пятнадцать. И вот именно более-менее… Здесь же чистота полнейшая, кристальная, можно сказать, чистота, могут и двадцать запросить, и двадцать пять. Но я же не сволочь, у меня же есть совесть, по крайней мере в современном корпоративном понимании этого слова. Я же честный московский фраер, а не какой-нибудь гопстопер из села Кукуева. Поэтому скажу шефу, что банк берет с нас десять. Шеф будет счастлив, еще, глядишь, и премию мне выпишет на радостях, тысяч сорок рублей… Ну да бог с ним. Он будет счастлив по-своему, а я по-своему, а чиновники по-своему. Все, короче, будут счастливы. Все будут веселиться, хлопать в ладоши, скакать зайчиками и покупать женам и любовницам бриллианты от Тиффани на Новый год. А жены и любовницы вообще будут писать кипятком и ласкать примутся своих мужиков с утроенной энергией. И мужики, глядишь, подобреют от их усилий, и мягче станут, и спокойнее, и мир, возможно, улучшится, и у кого-то наверняка родятся детки. А все потому что я, Алик Наихитрейший, добыл им это трудное счастье и не пожадничал, и поделился, и откатил кому сколько полагается. О себе, однако, забывать тоже не стоит. Итак, десять процентов, которые я скажу шефу, плюс шесть процентов, которые платит банк, итого шестнадцать процентов мне. С Андрюшей договорюсь без проблем, ему по фигу, куда платить. Да и договариваться не надо: просто дам ему два адреса для платежей, столько туда, а шестнадцать процентов сюда. И знать никто ничего не будет. И главное, и не захотят знать, потому что многие знания – многие печали. И от печалей же тяга к знаниям и происходит. А вокруг все будут счастливы и довольны. Кстати, а сколько это, шестнадцать процентов от двух с половиной миллиардов? Это будет… это будет… это же будет… Четыреста миллионов рублей! Около тринадцати миллионов долларов! Ни хрена себе поработал!.. С учетом того, что есть сейчас, получается выше Планки… и намного выше… Все, к черту, проворачиваю эту махинацию и ухожу на покой, в пампасы, на острова, встречать восходы, провожать закаты, душу чистить да деток воспитывать. Книжку, может, напишу, ну не напишу, так прочту хотя бы (не читал уже лет десять). Мир посмотрю, воздухом чистым подышу. Много ли мне надо? Хороший дом (на Багамах, семь спален, бассейн, кинозал, вид на океан, прислуга из местных, участок в полгектара, до Штатов недалеко, гольф-поле за забором). Хорошая семья (трое детей есть, еще двоих можно родить, жена любимая, родная, все еще красивая, пара любовниц-мулаток не старше двадцати трех и еще одна полька под тридцать, но горячая, как исландский вулкан, чтобы не обижать европейцев) – это все, что нужно человеку, чтобы спокойно встретить старость».
Алик ехал по московским улицам. И казалась ему, что весь мир стал нежно-розовым, как багамские закаты. А может быть, просто какой-то добрый друг незаметно поменял стекла в машине и он смотрит на серую ноябрьскую Москву сквозь розовую тонировку. Не хотелось ему сейчас в этом разбираться. Жизнь была прекрасна, а будущее кокосово-воздушным, как ветерок с океана на островах. От полноты ощущений и близости такой еще недавно далекой мечты Алик запел любимую песню «ДДТ».

«Это все, что останется после меня,

Эээтооо всееее, что возьму я с сссоообой…

Это все…»

Вдруг его лицо помрачнело.

«Нет, не все, – подумал он. – А вдруг Андрей кинет, вот возьмет бабки в капитал, а на офшор не отгонит. Тогда не на острова, тогда на Северный полюс бежать надо будет. И то не поможет. Разыщут. Да нет, зачем ему это нужно? – возразил он сам себе. – А репутация, а солидный бизнес, из-за каких-то двух с половиной миллиардов? Ни хрена себе каких-то! Да в этом славном городе сама мать Тереза за сумму на порядок меньшую зароет свою репутацию на ближайшей помойке. Да и репутация не пострадает, говорил я с ним один на один, доля в капитале в управлении у него навечно, скажет всем, что так и было задумано, а мне потом бегать всю жизнь. Не best. Нет, конечно, можно дробить суммы, брать расписки, заставлять клясться на коровьих черепах, только поможет все это мало. Хотя, с другой стороны, Париж стоит мессы, игра свечей, а Багамы – риска. Да и Андрюша вроде жулик правильный, с понятиями. Столько лет друг друга знаем, не один миллион вместе заработали. Ладно, на такие шансы надо играть, придумаю что-нибудь потом», – успокоился он.

Все было вроде по-прежнему, но город за окнами автомобиля вдруг перестал быть розовым. Серым и грязным вновь стал город, а потом и вовсе стал темнеть и темнеть, пока не исчез окончательно. В темноте послышались сначала неразличимые, а потом все более отчетливые голоса, похожие на те, что он слышал утром. Неожиданно посреди темноты появилась крохотная световая точка. Она резко стала расширяться. Свет заполнил все вокруг. И Алик увидел…

…Самолет, точнее салон бизнес-класса. Двигатели ревели, машина готовилась к взлету. Прямо перед ним в огромном кожаном кресле сидел человек лет сорока пяти. Человек был одет в темно-синий, явно не дешевый костюм. В ногах у него стоял портфель из крокодильей кожи. Человек молчал, потел и периодически откашливался. Было видно, что ему очень страшно. Он смотрел прямо сквозь Алика и молился.

«Господи! Господи, спаси, сохрани и помилуй. Сделай так, чтобы эта чертова алюминиевая труба взлетела, и полетела, и долетела куда надо, и не разбилась, и села плавно. Господи, сделай так, чтобы пилот был трезвым, а двигатель исправным. Не хочу умирать, Господи! Рано мне, рано. Потом, Господи, на обратном пути, если хочешь, но не сейчас. Не сейчас, Господи. Только бы долететь! Господи, я знаю, я грешен, тварь я последняя, Господи, я знаю, знаю. Но я же хороший, внутри, глубоко… Ну хорошо, ну очень глубоко, но ведь хороший? Это не я, это мир такой вокруг. Спаси, Господи, помоги. Только бы долететь, только бы долететь! Знаю, тварь я, знаю, прости меня, Господи. Я больше не буду. Жене изменяю с любовницей, любовнице с другой любовницей. Всем изменяю, себе изменяю. Никого не люблю. Прости меня. Спаси меня, Господи. Партнера кинул на бабки. Косорезю у друзей. Крыса я, Господи. Но ты же понимаешь – это не я, это мир такой. Это все ради детей, Господи. Кто о них подумает, кто их оденет, накормит, обогреет? Поэтому, Господи, спаси меня, ради них спаси. Только бы долететь! Нет, прости, вру я, ты же все знаешь, нельзя тебе врать. Не ради детей ужом вьюсь. Отмаз это дешевый. Нравится мне так жить, вкусно жрать, сладко пить. Ради этого все. Но я же не виноват, это ты нас всех такими сделал. Я исправлюсь. Честно, Господи. Я брошу пить, я откажусь от одной любовницы, я куплю жене шубу, я сыграю с сыном в футбол, я все сделаю, я храм построю. Только бы долететь! Верь мне, Господи. Спаси меня. Сволочь я мерзкая, гад, но я тоже жить хочу. У меня мама есть, она плакать будет, если я…»

Самолет взлетел, двигатели стали работать ровнее. Человек в кресле перестал молиться, вытер платком пот со лба и подозвал стюардессу.

– Принеси-ка мне односолодового виски грамм сто пятьдесят. Лед и колу отдельно. И смотри мне, не бодяжь там, я все равно почувствую. Знаю я вас.

– Что вы, что вы, не беспокойтесь, сделаем все в лучшем виде, – ответила стюардесса.

Человек довольно откинулся в кресле, хлопнул по тугой попке повернувшуюся девушку и стал насвистывать веселенькую мелодию. Самолет продолжал лететь. Двигатели гудели ровно.

Неожиданно Алик услышал стук. Видение самолета исчезло. Серая московская реальность стучалась в окно машины. Он открыл окошко. Реальность предстала в образе необъятных размеров гаишника с красной испитой мордой. Морда была такого густого рубинового цвета, что напоминала звезду на Спасской башне Кремля.

– Капитан седьмого отдельного батальона ДПС Николаев. Предъявите ваши документы.

– А? Что? – встрепенулся еще не очухавшийся от видения Алик.

– Не что, а нарушаем, товарищ водитель.

– Что? Где? Где нарушаем?

– Да вот же. Две сплошные, сами посмотрите.

Алик вышел из машины. Она стояла на перекрестке, наполовину действительно заехав на встречную полосу.

«Что это было? – подумал он. – С утра голоса, теперь вот молитва этого урода. Что это значит? Что-то мне это все напоминает. Я что, схожу с ума?.. Не может быть. Вспомнил. Фильм такой был. «Брюс Всемогущий» с Джимом Керри. Там Бог на время с одним лузером местами поменялся. Может, и я так же… Попробую?»

Алик подбоченился, принял какую-то немыслимо-трагическо-пафосную оперную позу, протянул вперед руку, грозно посмотрел на гаишника и сказал.

– Повелеваю, отъебись от меня, холоп смердящий!

Морда гаишника зажглась красным сигналом светофора.

«Не прокатило, – с ужасом понял Алик. – Ой, что сейчас будет!..»

– Ну, гондон, ну, товарищ водитель, тебе это дорого встанет. Будем протокол составлять. А с правами можешь попрощаться, – став совсем уж помидорным, прошипел гаишник.

На извинения перед капитаном Николаевым ушло минут пятнадцать. Покаяние проходило в бело-синем «Форде Фокусе» стража порядка. Капитан долго не хотел ничего слушать и, стиснув зубы, остервенело оформлял протокол. В конце концов Алику все это надоело. Он вытащил из кошелька купюру в сто евро, бросил ее под ноги капитану, нагнулся, поднял купюру, ласково посмотрел на гаишника и сказал:

– Товарищ капитан, что-то у вас грязно в машине, нехорошо бумажками разбрасываться.

Мент смягчился, взял купюру, хитро улыбнулся и ответил:

– Вот это спасибо, товарищ водитель, вот это правильно. Только посмотрите повнимательнее, там еще одна такая же бумажка валяться должна, ну вот точно такая же, один в один.

С Аликом случилась истерика, хохотал он минуты три без остановки. Смотрел на гаишника и снова хохотал. Немного успокоившись, он обнял капитана, дал ему еще стольник, забрал документы и вылез из машины.

– Ты все-таки того, поаккуратнее, – на прощание сказал гаишник, – а то странный ты какой-то. Может, тебе в больницу надо? Могу подвезти.

«Может, и надо», – весело подумал Алик. Он снова чувствовал себя прекрасно.

3 Примирение

В четверг Алик закончил работу пораньше и к семи часам стоял перед дверью в свои пятикомнатные покои, где покой уже дня три как отсутствовал. С момента Скандала месяца жена не проронила ни слова, дочка тоже не желала общаться. В первый день было еще ничего, выручали радостно щебетавшие близнецы и чувство огромного духовного подъема на фоне задуманной махинации с Магаданпромбанком. На второй стало хуже, Алик сделал вялую попытку помириться, приобнял жену, получил локтем под дых, выпил сто пятьдесят грамм виски и уснул. На третий день захотелось сбежать из дома.

…Тишина, жена молча подает ужин, мясо в соусе из обид и с приправой в виде чувства вины. Дочь на вопросы отвечает односложно.

– …

– Хорошо.

– …

– «Пять» по алгебре.

– …

– Не хочу.

В подтексте – «отвали, козел, навсегда». Даже няня близнецов смотрит со сдержанным осуждением. Даже кровать, в которую бежишь, чтобы забыть весь этот ужас, кажется, скрипит: «У-род». Начинаешь вертеться. Сон не идет. Кровать скрипит при каждом перевороте:

– У-род (переворот).

– Ко-зел (переворот).

– Все про-срал (переворот).

– Де-бил.

И засыпаешь в какой-то нелепой позе. И орешь во сне. И всю ночь снятся кошмары. А утром слезливый омлет с женскими иллюзиями о том, что ты настоящий мужик, защитник женщин и детей. И небрежно брошенный на стол бутерброд с сыром и презрением. И ненавистью. И обидой.

Невыносимо. Это невыносимо.

Встаешь. Она спиной к тебе, моет посуду. Подходишь, обнимаешь ее, гладишь, говоришь:

– Ну послушай, ну я не прав, я не хотел… Но и ты тоже… Ну пойми меня…

А в ответ тихий голос:

– Уйди, ты мне неинтересен.

И легкий, но обидный тычок локтем в середину брюха. И уходишь, потому что понимаешь – да, неинтересен.

Алик стоял перед дверью в квартиру и пытался придумать план великого семейного примирения. Если сейчас, в четверг вечером, не помириться, то пятница будет испорчена, а за выходные взаимное отчуждение напитается соками и перельется на следующую неделю. Все станет сложнее. Это скажется и на работе. Сорвется сделка с Магаданпромбанком. И тогда прощай, Багамы, три любовницы и океанские закаты. От расстройства он начнет пить, спустит все деньги. Потом инсульт, частичная парализация. Жена с детьми уйдет к маме. Нет, уйдет он, оставив им последние деньги и квартиру. Дети не должны нуждаться. А сам станет бомжевать… И вот наконец смерть, где-нибудь на помойке в районе Киевского вокзала. Все закончится тоскливым февральским утром, приедет труповозка, пьяные санитары брезгливо бросят туда его немытое тело. А в свидетельстве о смерти напишут: смерть от голода, холода и огромного разочарования в жизни.

«Нет, – в ужасе подумал Алик, – помириться нужно обязательно сегодня, иначе, как у Брэдбери, эффект бабочки и вся жизнь наперекосяк».

Как всегда от страха и выброса адреналина, мозг стал работать в режиме форсажа. Через несколько секунд в голове возник план.

1. Помириться с дочкой. Как Сашка говорит: «Это мамка тебе чужая тетка, а я самый родной человек». И она, безусловно, права. Время – 15 минут.

2. Совместный ужин – я, дочка, жена. Я общаюсь с дочкой, дочка общается с женой, жена со мной не общается. Уже какие-то ниточки натягиваются, жена перестает чувствовать поддержку дочери. Она в меньшинстве. Я делаю попытку с ней заговорить. Она, конечно же, меня посылает (сразу только кошки родятся). Я без скандала отступаю. Жене немного стыдно перед дочерью. Время – полчаса.

3. Обязательно напроситься на вечернюю прогулку с близнецами и Сашку с собой взять. Я играю с близнецами и Сашкой. Дети счастливы (не так уж и часто я хожу с ними гулять). Они смеются, щечки их раскраснелись от легкого морозца и подвижных игр. Жена стоит в сторонке и понимает, понимает, дура, что мужик-то я хороший, отец замечательный, а закидоны… ну у кого их не бывает. Жена мягчеет, тает жена. Дополнительный бонус. От игр и общения с детьми я тоже успокаиваюсь. Мне хорошо. А это важно, потому что впереди самый главный четвертый пункт. Время – 1 час.

4. Разговор с женой. Близнецов уложили спать, Сашка тоже заснула. Жена возится на кухне. Вхожу я и… не знаю, что «и»… Тут всегда по-разному. Точно одно – разговор будет тяжелым. Даже не хочу думать. Понадеюсь на два И, которые меня никогда не подводили, – Импровизацию и Интуицию. Время – один час.

5. И секс… для закрепления достигнутых результатов. Великий замирительный секс, после которого стираются обиды, рушатся стены, все встает на свои места, и даже иногда рождаются дети. Время… Хм, да это как пойдет, хоть до утра!

Алик позвонил в звонок видеодомофона. В кармане лежали ключи, но он позвонил.

«Хорошо бы дочка открыла», – загадал он про себя наудачу.

Дочка и открыла. Скользнула по нему обиженным взглядом, повернулась и молча пошла в свою комнату. Не раздеваясь, Алик пошел за ней. Перед дверью он плюхнулся на колени, широко раскинул руки в стороны и так ввалился в комнату дочери.

– Ладно, ладно, Сань, я согласен. Заслужил, согласен я…

– Ты чего, совсем офигел? На что ты согласен? – Дочь ответила грубо, но явно заинтересовалась его словами.

– В принципе, на все согласен. Заслужил, как говорится. А конкретно согласен на полстакана.

– Какие полстакана, совсем сбрендил?

– Ну как же, Сань, нехорошо забивки забывать. Мы же договаривались с тобой, когда я стану стареньким и силы покинут меня, ты поднесешь мне стакан воды. Нет, я, конечно, не ангел, да и веду себя безобразно, вон стол тебе сломал и вообще… Но ведь и не окончательное говно, правда? Люблю тебя, забочусь и все такое… Поэтому полстакана. Я согласен.

Момент был ключевым. Алик знал, что Сашка девочка добрая, отходчивая, любит его, а самое главное – очень смешливая. Расколоть ее ничего не стоило. Но и обидел он ее сильно. Дочка несколько секунд старалась сохранить серьезное, сердитое выражение лица, но не смогла. Она закрыла лицо руками, стала мелко трястись, а потом ритмично всхлипывать. Смеялась она, как молодая ослица, через равные промежутки времени выдавая заходящееся на вдохе «Иа».

– Иа… Иа… Иа… Иа… – Из ее глаз текли слезы.

«Дурында малолетняя, – с нежностью думал Алик, – сиськи вон уже третьего размера, а смеется, как первоклашка».

– Да ну тебя, – попыталась снова обидеться дочка и даже махнула рукой куда-то в сторону, но по всему было видно, что обиды уже нет. Растворилась обида в смехе, в любви и еще в чем-то, чему современные люди давно не придают значения, а люди менее современные, близкие к природе, называют кровным родством.

«Прощен», – понял Алик и обнял дочку. И стал гладить ее по голове и шептать какие-то слова, что-то вроде «прости, извини, не прав». И смех сквозь слезы сразу превратился просто в слезы. И он сам чуть не заплакал – от любви и раскаяния. Что вот он, здоровый сорокалетний мужик, а обидел, напугал свою самую любимую родную девочку. И тварь он после этого последняя.

А потом они лежали обнявшись на диване. Дочка рассказывала ему о том, какая математичка идиотка, и как историк к ней придирается, и как Илюшка Мясоедов, дурак и известный в школе хулиган, шлет ей любовные послания ВКонтакте. А он ей сказал, что, может быть, скоро заработает много денег и они уедут жить на прекрасный остров в Карибском море. И учиться она будет непременно в Гарварде. И даже если денег не удастся заработать быстро, то Гарвард все равно ее с потрохами, потому что она – главное в его жизни, а деньги на Гарвард уже давно есть.

Перед тем как выйти из комнаты дочки, Алик услышал брошенное в спину:

– Перед матерью-то извинись.

– Ну вот, Сань, как ты такое говоришь, сама же все видела. Она меня оскорбляла, била… А ей, по-твоему, не следует передо мной извиниться?

– Следует, конечно, оба вы хороши, но извиняться будешь ты.

– Почему?

– Потому что ты мужчина и ты виноват.

В голосе дочери послышался металл.

«Нда-а-а, – подумал Алик, – а муж-то у нее будет подкаблучник. Ну и пусть». Он еще раз внимательно посмотрел на Сашку и спросил:

– Помириться-то поможешь?

– Помогу, – ответила дочь.

Второй и третий пункты плана исполнились в точности, как задумывались. За ужином он мило беседовал с Сашкой о всяких пустяках. Добрая девочка старалась втянуть в разговор мать. И мать даже втягивалась, но с Аликом принципиально не говорила. Попытка обратиться к жене напрямую ответом удостоена не была. Однако стало заметно, что жена временами начинала уставать от ссоры. В такие моменты лицо ее прояснялось. Правда, длилось это недолго, как будто бы иголкой кто-то тыкал, жена все вспоминала и снова ныряла в мутный и теплый океан обиды. За время ужина Алик заметил эти перемены четыре раза. Тенденция радовала.

На прогулке с детьми они играли в снежки, первый снег падал огромными белыми комьями, покрывал ноябрьскую грязь, налипал на ресницы. Дети визжали от радости, жена тоже смеялась, и стало понятно, что Новый год близко. Она даже один раз случайно, а скорее и не случайно, кинула в него снежком. Близнецы вошли в раж и стали изображать уток в полузамерзшей луже.

– Алик, вытащи их немедленно, – закричала жена, – а то домой сосульки принесем вместо мальчиков.

Это была почти победа.

Дети улеглись к двенадцати. В доме стало тихо, он зашел на кухню, жена в коротком домашнем платьице колдовала над кастрюлями. Над плитой поднимался пар. Плиту заслоняла рельефная, в форме сердца, попа жены. От этой картины веяло таким уютом, что Алик даже подумал отложить разговор. Не хотелось портить момент.

…Ночь, месяц светит в окошко, дети сопят в кроватях, не юная, но все еще молодая и красивая женщина склонилась над очагом. Она готовит еду. Сзади мужчина. Это ее мужчина. Он пришел с мороза, он устал и голоден. Он рад, что в доме тепло и есть еда, и дети, его продолжение, спят сытые и здоровые. И женщина есть в доме, и она рада ему, и она накормит его, согреет, приласкает. Он осторожно подходит к своей женщине сзади и…

«Вот так вот, наверное, все и было лет двести назад, – подумал Алик. – А сейчас не так, за цивилизацию, теплые туалеты и Ipad c мобильным Интернетом приходится платить. Попробуй сейчас подкрадись сзади, получишь по морде. И это еще не худший вариант. Можно и развод получить с полной обдираловкой до последней рваной рубахи. И поэтому разговор откладывать нельзя, какие бы идиллические картины ни пригрезились. Приходится быть хитрым».

Алик вздохнул и совсем уже собрался начать разговор, но вдруг понял, что не знает, о чем будет говорить. Два незаменимых И – Импровизация и Интуиция – пока молчали. То ли от напряжения, то ли от пара, валящего от плиты, сильно заболела голова. Он закашлялся, жена обернулась, посмотрела на него в упор. И тут… И тут наступила темнота, а потом появилась крохотная точка в темноте, которая через мгновение стала расширяться…

…Светлый длинный коридор, много дверей по бокам, стены бледно-зеленого цвета, белые двери. На бежевом диване у стены сидит женщина. На ногах у женщины синие бахилы. Больница. Она привезла сюда ребенка. Мальчик. Пять лет. Проглотил детальку от конструктора. Деталька застряла в горле. Он задыхается. Только что его увезли в операционную. Резать. Резать горло. Женщина плачет. Прядь черных волос приклеилась слезами к щеке. Она красива, наверно. Сейчас нет. Сейчас горе. Настоящее. Она молится.

…Господи! Господи! Я знаю, ты все можешь, все во власти твоей. Спаси его, сделай так, чтобы он жил. Я плохая мать, плохая жена и человек плохой. Но он, он же ангелочек, он ни в чем не виноват. Господи! Меня покарай, убей, накажи, но не его. Пускай уйдет муж, пускай усохнет грудь, пропадет красота, черт с ней, с красотой. Но пусть он живет. Сделай так, Господи! Он маленький, он такой маленький, пусть живет. Господи! Я грешница, я великая грешница. Меня есть за что наказывать. Вот и накажи меня, не его. Нельзя через ребенка, страшно это. Господи! Помоги ему, он такой добрый, смешной. У него мои волосы и глаза, а нос… Я сама не знаю, от кого он, от мужа или… или… А с массажистом было только один раз. Честно, Господи, я сама не знаю. Запуталась я… А муж его так любит. И мне стыдно, стыдно, каждый раз так стыдно, когда они играют. Но он-то ни в чем не виноват, это я шлюха, меня карай, но только не через него. Это жестоко, Господи! Убей меня лучше, Господи! Я не достойна жить. Мразь я, шлюха грязная. Да, шлюха. Я твоя шлюха, Господи. Я тебе все сделаю. Я умею делать приятно. Меня по-всякому можно. Только его пощади! Боже мой, боже мой, что я несу! Прости меня, Господи! Прости меня дуру. Но я не могу… я не вынесу, если… я с ума сойду. Он же ребеночек мой, плоть моя, дыхание мое, жизнь… Господи! Я обещаю, я клянусь, больше никогда, ни с кем… Я ведь и вправду люблю мужа, только его, а массажист, солдат, другие… Это так… так… Прости меня, Господи, пощади ребенка моего, меня возьми, его оставь. Он читать только научился, он такой талантливый, он так рисует! Он красивый очень. А хочешь, он будет священником? Да, я клянусь, он будет священником, он будет служить тебе, Господи! Только пожалей его, пожалуйста, я умоляю. Я расскажу все мужу, все: и про солдата, и про друга его, про всех… Пускай убьет, пускай на улицу вышвырнет, пускай сына отсудит, пускай… Пускай я не увижу его никогда, сыночка моего. Я готова, Господи! Только бы он жил, дышал… жил…

Женщина молилась. К ней приближался мужчина в белом халате. Он только что прооперировал ее сына. Женщина заметила врача. Его лицо ничего не выражало. Женщина смотрела. Врач приближался… Вдруг картина застыла. Не то чтобы стала фотографией, а скорее стоп-кадром, как на видеомагнитофоне «Электроника» в детстве Алика. Картинка слегка дрожала. Контуры людей и предметов были смазаны. «Что за хрень?» – подумал Алик, но не успел додумать мысль до конца, как на него обрушились другие видения. В одну секунду он понял про женщину все.

…Вышла замуж в девятнадцать. Почти подросток. По любви. Муж не бедный, ее обожает. Сидит дома. Прислуга. Путешествия. Скучно. Ебливая, но мужа любит. Начала трахаться со всеми подряд. Забеременела. Родила. Мать сумасшедшая. В ребенке души не чает. Заботится. Мальчуган классный. Может стать великим художником. Не от мужа. Она продолжает трахаться с прислугой, друзьями мужа, мужьями подруг. Гормональный сбой, наверное, нимфомания или что-то в этом роде. И любит мужа тем не менее. Муж не знает. Над ним все смеются. Если узнает, скорее всего, умрет. Инфаркт в лучшем случае. В плохом – суицид.

«Вот сука, – подумал Алик. – Стрелять таких надо. И мужик у нее хороший, и сын замечательный, и все у нее есть, а она… Пусть помучается, умрет ребенок и тогда поймет, что она дыркой своей грязной натворила. Хотя, с другой стороны, мальчишка-то замечательный. И мать она хорошая. И мужа все-таки любит. Но и мужа жалко. Он вообще ни в чем не виноват. Никто ни в чем не виноват, как всегда. А делать что-то надо… А хрен с ними, пускай живут как жили – ребенок растет, она трахается, а муж ничего не знает». Дрожащий стоп-кадр ожил. Врач наконец подошел к женщине.

– Ну что, мамаша, пляшите, спасли мы вашего мальчика. Хотя дело было серьезное. Вы уж следите за ребенком внимательнее.

– Доктор, миленький, спасибо вам, родной, – женщина бросилась к врачу, обняла его и стала целовать куда-то в шею, в халат, куда придется.

– Ну что вы, ну будет, будет. Все бывает.

Врач приобнял женщину и стал успокаивающе гладить ее по волосам и спине. Женщина почувствовала возбуждение и как бы нечаянно поцеловала доктора в губы. Доктор осторожно погладил женщину по попе…

Все исчезло. Алик снова сидел на кухне. От плиты валил пар. Жена смотрела на него в упор.

– Что с тобой, тебе плохо? – спросила она.

«Плохо ли мне? – ошалело стал размышлять Алик. – Да уж, не хорошо, это точно. Вот так, наверное, и сходят с ума. Живешь, работаешь, бабки заколачиваешь, с женой поругиваешься… и тут бац – вторая смена. Welcome to Kaschenko, дорогой Алексей Алексеевич. Зачем мне это? И какого черта я вообще об этой дуре блудливой распереживался? Делать что-то надо, ля-ля, ля-ля. Не бог я, не б-о-г. Гаишник наглядно это доказал за мои кровные двести евриков. Что-то я больно рассудительный для сумасшедшего. Так, еще раз тогда. Зачем мне все это?»

– Алик, что с тобой, ты весь серый, ты меня слышишь? Может быть, «Скорую» вызвать? – снова забеспокоилась жена.

«А вот зачем, – догадался он. – Как же я мог забыть. Спасибо, Господи, спасибо интуиция, подсознание или чего там. Шантаж здоровьем – это же так просто, и действовало всегда».

Теперь он знал, как построить разговор с женой.

Он сел на стул, прижал руку к сердцу, опустил голову и шумно выдохнул через нос.

– Нет, нет, Лен, все в порядке, все хорошо.

– Алик! Алик! Я звоню в «Скорую», сейчас же! – Жена потихоньку начала скатываться в истерику.

– Все хорошо, хорошо, не кричи, налей лучше валокординчику, капель пятьдесят… нет, шестьдесят лучше.

Рюмка и пузырек с лекарством исполняли зажигательный танец в руках жены. Дзинь, дзинь. Ритм напоминал джазовый. Ленку колотила дрожь. Алик выпил капли залпом, как водку. Откинул голову, прислонился к стене и закрыл глаза. Жена сжала его руку своей ледяной ладошкой. Наступила мхатовская пауза. «Какой артист погибает», – мысленно повторил он изречение императора Нерона. Однако пережимать тоже не стоило. Мнимый больной открыл глаза, поднял голову и снова шумно выдохнул, на этот раз через рот.

– Ну вот и все, отпустило, кажется.

– Правда отпустило?

– Честно, нормально уже все.

Жена в нерешительности застыла на месте. Было буквально видно, как ее рвет на части. С одной стороны, они в ссоре и разборка еще далеко не закончена, поэтому прочь из кухни. С другой – муж только что чуть коньки не отбросил, поэтому немедленно упасть на колени и греть, греть теплым дыханием похолодевшие ступни супруга. Не в силах определиться, Ленка начала перепрыгивать с ножки на ножку. Это было действительно смешно. На Алика накатило; пытаясь удержать ржач, он прикусил щеки, сморщил лицо, глаза его увлажнились.

– Что? Что, опять? Опять?! – в глазах жены заплескался ужас.

Сидящий Алик, притянул Ленку к себе и уткнулся башкой в ее животик.

– Я вот подумал, – дрожащим то ли от смеха, то ли от подступивших слез голосом глухо проговорил он в пупок жены, – я подумал, мы же любим друг друга, зачем же мы так, для чего? Ты прости меня, Лен.

Получилось натурально. Кающийся грешник перед лицом смерти замаливает грехи. Жена погладила его по голове.

– Алик, давай не сейчас, завтра поговорим.

«Умная, – с уважением подумал он, – научилась за восемнадцать лет совместной жизни. Но учитель-то кто? Я. Я – прожженная скотина, манипулятор и аферист. Поэтому фигушки, не пройдет».

– Лен, не уходи, – слабым голосом произнес Алик. – Плохо мне без тебя, не могу я так.

Он задрал голову и снизу посмотрел на жену. Как всегда не вовремя включилась проклятая рефлексия.

«А я ведь и вправду скотина, – сказал он сам себе. – Рассчитал все, распланировал. Как государство наебываю, так и Ленку. Только она не государство, она любовь моя единственная, мать детей моих. Честная она. А я? Где я? Ау-у-у-у!.. Потерялся по пути к большим бабкам. Нет меня. Сожрали бесы мелкие, за три копейки сожрали».

От осознания собственной мерзости Алику нестерпимо захотелось отхлестать себя по щекам. Зато взгляд, обращенный на жену, получился кинжально искренним и полным раскаяния. Сопротивляться такому взгляду даже не стоило пытаться. Ленка рухнула к нему на колени, обняла и начала рыдать.

– Что ты, т-ты, ты де-ла-ла-лаеееешь. Ты, т-ты же, же у-у-биива-ваешь-шь-шь все. Я же-же не м-м-огууу без т-т-тебя. И с с с с т-т-тобой-й-й не-не могу. Ты, ты другим бы-ы-ыллл. Аллииччка, роддненннький, в-в-вер-нннисьсь. Я же-же-же лююю-б-б-б-лю-ю-ю т-т-т-бяяяя!

Она уткнулась ему в грудь, продолжая что-то неразборчиво бормотать и всхлипывать. Алик гладил ее по спине, крепкой попе и ляжкам.

«Может, прямо сейчас, – думал он, – прямо здесь, на столе, поставить точку? Перейти к пятому, самому приятному пункту плана. И все… И баиньки… Нет, рано. Пошло, грубо и некрасиво. Не в формате. Законы жанра нарушать нельзя. Отомстит жанр потом за это крепко».

– Леночка, Ленусик, Ленточка моя любимая, ну прости меня, пожалуйста, – голосом, соответствующим канонам жанра, взмолился он. – И пойми. Да, невыдержанный, раздражительный. Срываюсь на тебя. Ну пойми же. Это ты тут за мной в тылу как за каменной стеной. А я на передовой рублюсь. Сволочи все кругом. Куски друг у друга из глотки рвут. И я такой же. Ну я же ради тебя, ради Сашки, ради близнецов. Чтобы вы хорошо жили, ни в чем не нуждались. Это война, Ленка. На войне я. Сейчас день за пять идет, а неделя год кормит. Потерпи чуть-чуть. Уже скоро. Три месяца. Максимум полгода. И все, будет достаточно. Уедем на хрен на острова и звонко встретим старость. Детей еще нарожаем. Я успокоюсь, все станет как раньше. Я обещаю, я смогу. Только потерпи чуть-чуть.

Он сам не знал, правду говорит или врет. Не до рефлексий ему было сейчас. Жалко ему вдруг себя стало очень, и Ленку стало жалко, и детей, и вообще всех жителей этого психованного города. Бегают они, суетятся, пытаются поймать удачу за хвост. А когда отловят наконец, оказывается, что и не удача это вовсе, а чертик вертлявый с рожками. И кирдык тут им наступает. Жалко.

Заплакал Алик, как давно не плакал. От души так заплакал, навзрыд, как в детстве. И Ленка, умница, все поняла и тоже заплакала.

А потом успокоились постепенно. Полегчало им. А после говорили долго. А потом устали.

– Ну, я пойду, помоюсь? – спросил он у жены.

– Может, лучше завтра? – неуверенно ответила Ленка.

Было между ними такое иносказание, эвфемизм по-научному. «Пойду, помоюсь» означало «давай трахнемся».

– Надо, Лен, – весомо сказал он и пошел в ванную.
В кровати лежали долго, не решаясь приступить. Не очень-то и хотелось. Опустошены были. Но оба знали: нужно. Пьесу нужно доиграть до конца. Что за пьеса без финала? И вот наконец касание, еще касание, пас, удар – Го-о-о-о-л! Завелись. И забыли обо всем. И понеслось. А потом лежали рядом. Дышали шумно. Остывали. Замирительный секс оказался офигительным, как всегда. Смыло все, как дерьмо из унитаза. Как будто и не было ее никогда. Ссоры.

4 Совещание

Впервые за долгое время Алик проснулся без головной боли. Утро пятницы начиналось отлично. Настроение зашкаливало, мысли о деньгах не мучили проникотиненный мозг, мир в семье был восстановлен. Ленка приготовила какой-то изысканно-затейливый завтрак в средиземноморском стиле, мурлыкала что-то под нос весело, сочилась любовью и лаской. Даже близнецы буйствовали вполне умеренно.

Алик выкурил сигарету под чашечку эспрессо, быстро собрался, поцеловал жену, потрепал кудрявые головки мальчишек и отправился на работу. На одиннадцать часов было назначено совещание по поводу махинации с Магаданпромбанком. Совещание – это громко сказано. Шеф повелел прийти Доверенному Юристу, Доверенному Человеку и Алику. ЛМ доверял немногим, а точнее, только этим троим, но и им он устраивал периодически перекрестные проверки, натравливая их друг на друга. Доверенным юристом был толковый парнишка Дима примерно тридцати лет. Умный, прогрессивный, хорошо воспитанный, не лезущий на первые роли и получающий за все эти достоинства вполне приличную, но не чрезмерную зарплату. Жил, однако, юрист совсем не по зарплате, катался на «Ягуаре», имел большую трешку в элитном доме и небольшую, но уютную дачку с бассейном недалеко от Москвы. Объяснял он это несоответствие наличием подработок на стороне и огромными бонусами жены, скромной труженицы бухгалтерии ОАО «Роснефть». Как ни странно, ему верили.

Доверенный человек был личностью гораздо более интересной. Когда-то он сильно помог ЛМ с аферой по строительству завода на государевы бабки и с тех пор считался совестью компании, а также ее честностью и неподкупностью. По совместительству ему же была доверена черная касса. Все знали, что он крайне честный человек и денег у ЛМ не ворует. Но деньги у него почему-то все равно водились. И так много, что в свободное от работы время он строил в Калужской области собственный «свечной» заводик площадью 20 000 кв. м по производству 3D мониторов. Звали его нетривиально: Михай Эльдгардович Руссковец. Национальность его трудно определялась и сильно зависела от контекста. С ЛМ – безусловный еврей, для этого имелись длинные вьющиеся черные волосы, коротко подстриженная борода, благородная седина, большие антрацитовые глаза на бледном лице и ненавязчиво педалируемый хохляцкий акцент, издалека принимаемый за еврейский. Для большинства остальных случаев под застегнутой рубашкой висел огромный золотой православный крест, усыпанный рубинами. Для азиатов имелось увлечение буддизмом и йогой. Для чего или кого на правой руке Михай носил перстень с двухкаратным бриллиантом, Алик даже боялся представить: совместная с цыганами кража коней казалась все же маловероятной версией. Внешне Михай больше всего походил на разбитного сербского братушку-партизана, склонного к широким жестам и веселой балканской истерике, а внутри… Макиавелли работал бы у него референтом. Ни одно назначение на мало-мальски хлебную должность, ни один даже самый крохотный гешефт в компании не могли пройти мимо него. Впрочем, несмотря на тщательно культивируемый имидж отмороженного честняги и цепного хозяйского пса, мужиком он был вполне адекватным, быстро думающим и живущим в рамках строгой экономической логики.

Трижды был прав мудрейший ЛМ, с такими доверенными людьми ухо надо держать востро. И проверять их постоянно, и стравливать друг с другом. Одного он не учел – слишком узок их круг. А когда круг узок, он имеет тенденцию дружески смыкаться на почве общих интересов и любви к материальным благам.

Первым, еще в четверг, к Алику прибежал юрист.

– Привет, Алик, не занят?

– Как я для тебя могу быть занят? Я для тебя всегда свободен.

– Тут такое дело. Вызывает меня ЛМ, говорит, завтра в одиннадцать совещание, типа мы Магаданпромбанк покупаем, вроде ты в курсе. Что за тема-то?

За юриста Алик особенно не волновался. Ведь именно он сделал этого мальчика если не богатым, то уж точно состоятельным человеком. И «Ягуар», и элитная трешка, и дача под Москвой были куплены юристом на деньги, полученные прямо из добрых и ласковых Аликовых рук. Он рассказал юристу задуманную комбинацию. В глазах юриста зашипел коктейль из алчности и восхищения.

– Круто, хитро, здорово. Вот скажи, как у тебя это получается? Вроде бы все просто, а хрен додумаешься. А осуществить еще сложнее. А ты раз, два и готово.

– Давно живу, многих знаю…

– Нет, ну правда, скажи. Научи. Я тоже хочу.

– Отстань. Есть такая профессия – Родину воровать, сынок.

К жадности и восхищению во взгляде юриста примешалась легкая нотка обиды. Коктейль получался изумительным.

– Ну, не хочешь – не говори, но ведь и риски тоже есть. Например…

– Риски всегда есть, – строго сказал Алик. – Это же аксиома. Без рисков денег не бывает.

Замолчали. Алик рассматривал юриста. Лицо в общем симпатичное, правильное. Умное лицо молодого яппи и карьериста. Чем-то похож на Дмитрия Анатольевича Медведева, тоже юриста, кстати. Вот только нос… Кончик носа почему-то был загнут влево. Видимо, сломали в детстве. И в глазах алчность и обида, а восхищение куда-то испарилось. Впрочем, нет, не испарилось оно никуда, просто в результате сложных химическо-финансовых процессов преобразовалось в зависть.

«А ведь он похож на крысу, – догадался Алик. – Точно крыса, одно лицо, точнее морда».

– Ну, это понятно, – робко, слегка заикаясь, произнес юрист. – Про риски. А вот там будет чего-нибудь?..

– Чего – чего-нибудь? – Алик сделал вид, что не понял.

– Ну это… деньги, – выдохнул юрист.

Алик ликовал. Вот и вылупилась из яппи крыса. В последнее время он не очень понимал, за что отстегивает юристу бабки. Острые углы юрист обходил вполне грамотно, жопу не подставлял, ничего не подписывал. Да еще на совещаниях щедро рассыпал вокруг себя всяческие «но», чтобы потом можно было сказать: «А я же предупреждал, говорил…» Страховался, короче, по полной. А денег хотел тоже по полной, сука.

– Деньги, говоришь… Какие деньги?

– Ну хорош издеваться, – взорвался наконец юрист. – Ну ты же заложил там чего-нибудь наверняка.

– Деньги, значит, – растягивая слова, повторил Алик, – деньги. Ну да, будут там деньги. Прав ты. Будут риски, будут и деньги. Только интересно у нас получается с тобой, как в сказке про вершки и корешки. Риски мои, а деньги наши. Так? Ты на совещании головой покиваешь, да еще и с оговорками – с одной стороны, с другой стороны, при условии «если» – а меня, чуть что не так пойдет, за яйца подвесят. Так?

– Да ты не понял, Алик, – растерянно промямлил юрист. – Я не об этом, я же помочь хотел, схему проработать, риски снять. Ну, деньги – это вторично. Дашь, сколько захочешь, а можешь и ничего не давать. Это же моя работа.

«Вот так, – удовлетворенно подумал Алик. – Тень, знай свое место. Слабоват ты еще против меня, мальчик. Ишь ты, вымогателем заделаться вздумал, гаденыш… Ладно пускай дышит пока…»

– Все я правильно понял… не переживай, будут тебе деньги. «Ягуар» новый купишь, а то в старом пепельница небось уже полная.

– Алик, ну зачем ты… Я же как лучше хотел. Я же помочь…

– Все, проехали, чего не скажешь в шутейном разговоре. Ты пошутил – я тоже посмеялся. А за помощь спасибо. Вот завтра ЛМ акцептует схему, и тут же вместе за работу. А про «Ягуар», кстати, не шутка. Это чтобы ты понимал.

– Спасибо, спасибо тебе. Но ты не обиделся, правда не обиделся?

– Да как же я могу на тебя обидеться, дурачок? Ты же мой ученик, мое альтер эго, так сказать.

Алик встал, подошел к юристу и приобнял его за плечи.

– Просто ты молодой еще очень, не все понимаешь. Но я тебя научу. Вот закроем сделку с банком и все расскажу. Сам схемы клепать будешь, а мне, старику, процентик на пенсию достойную засылать. Договорились?

– Спасибо, спасибо тебе. Правда спасибо. Если бы не ты, я… Да я без тебя…

– Ну все, все, иди работай, не до сантиментов сейчас. Завтра увидимся.

Алик еще раз посмотрел на юриста. В его глазах и правда стояли вполне себе искренние слезы благодарности.

«Какая же все-таки тварь двуличная человек», – грустно подумал он, еще раз похлопал по плечам юриста и выпроводил его из кабинета.

С доверенным человеком было не то чтобы сложнее, но интереснее точно. Изощренный ум опытного интригана не позволял Михаю Руссковцу задавать тупые вопросы типа «А деньги будут?», хитрый паук давно и прочно сидел в самом пыльном и теплом углу конторы. Ни одна добыча не могла миновать этот темный угол. Алик зашел в паучиное логово за полчаса до совещания. В приемной толпились люди, большинство с непрозрачными пакетами. У кого полные, у кого пустые, самые скромные вертели в руках конверты разной степени пухлости. Алик выразительно посмотрел на секретаршу, растолкал начавшую было собираться очередь из пакетоносцев и вошел в кабинет. Жизнь в кабинете кипела. Михай разговаривал по мобильному, второй мобильник вертел в руках, два стационарных телефона на тумбочке выводили заунывные трели. Одновременно он вытаскивал из открытого сейфа пачки пятитысячных купюр и складывал их на стол. Со стола купюры смахивал в пакет небритый молдаванин в грязных джинсах и поеденном молью свитере. Вонь от молдаванина разъедала глаза. Увидев Алика, молдаванин вздрогнул.

– Свои, – быстро сказал Михай. – У нас интим?

Алик кивнул.

– Да не у нас, – прошептал Михай в мобильник. – У нас с вами не интим, у нас с вами дрим тим. Команда мечты по волшебным превращениям материи из безналичного в наличное состояние и обратно. Короче, обо всем договорились, высылаю курьера. Все, целую.

Михай перестал выкладывать пачки из сейфа.

– Все, здесь все, – сказал он молдаванину.

– Ну как же, а еще пятьсот, обещали еще пятьсот, как же так, еще пятьсот обещали, как же, обещали же еще, а еще пятьсот как же, обещали же… – быстро, на одной ноте затараторил молдаванин.

Фраза походила на молитву древнего молдаванина грозному молдавскому богу виноделия и шабашки, какому-нибудь Фетяске Ликострашному.

– Все, иди, иди, иди. Завтра, послезавтра, нет, в среду позвони. Все решим. Все, не видишь, я занят.

Молдаванин со скорбным видом удалился.

– Привет, Михай, – наконец смог поздороваться Алик. – Не помешал?

– Да ты что, дорогой, это они вот все мешают, а ты только помогаешь. Достали все, и ЛМ достал тоже. Представляешь, звонит вчера в полвторого ночи, говорит, придет строитель, который баню мне делает, дашь ему три с половиной. А во сколько, спрашиваю, придет? В десять утра, говорит. А я говорю: ну пусть после обеда хоть придет, где я за ночь-то столько достану. А он: в десять, и все – и положил трубку. Пришлось свои отдавать. А мне ЛМ и так уже десятку должен с прошлого года. И возвращать не торопится. Достали… Этому дай, тому отдай. А как на решение вопросов с ментами, так денег никогда нет. Выкручивайся, Михай, как хочешь. А ведь мне ЛМ и так должен. Теперь тринадцать почти…

Перед важными, особенно денежными, разговорами Михай встречал Алика одним и тем же монологом о том, как его все задолбали, а больше всех ЛМ с его прихотями, семьей, любовницами, фаворитками, стройками и т. д. О том, что он взрослый, состоятельный, почти старый человек, а работает на побегушках у шефа непонятно кем и непонятно за что. А ему уже полтинник скоро.

«Если не остановить, будет плакаться до совещания, – подумал Алик. – Надо подыграть».

– Ну и вот зачем тебе это все нужно? Отстраивать надо всех. И ЛМ тоже, а то на шею сядет и ножки свесит. Послал бы ты его, ничего бы не случилось. Получил бы строитель бабки завтра, ну и что, мир бы рухнул?

– Легко тебе, Алик, говорить, вот ты пришел четыре года назад, весь такой красивый, с образованием и связями. Для тебя ЛМ просто еще один шеф, сегодня вместе – завтра разбежались. А я с ним с самого начала почти, семнадцать лет скоро будет. Врос я в него корнями, а он в меня, сука, врос. Вот говорит херню какую-нибудь, и знаю, что херня точно. А у меня рефлекс – исполнить. Умереть, в лепешку расшибиться, а исполнить. Как у собаки Павлова. Плохо это для меня, а поделать ничего не могу.

Алик в очередной раз восхитился Михаем. «Молодец какой, – подумал он. – Как изящно расставил акценты перед важным разговором. Тонко показал, кто в берлоге главный. Мол, ты деляга бессердечный, а я волкодав верный, эмоционально к шефу привязанный. И про то, что вросли они с ЛМ друг в друга, здорово. Типа без его позволения здесь ни одна мышь не проскочит. А про то, что плохо это все для него, вообще шедевр, приглашение на тур финансового вальса. Мол, давай, друг, попробуй, предложи мне, а я послушаю, только много предложи, чтобы слушать интересней было. Придется ему за талант полпроцентика накинуть. Заслужил».

Дележ добычи между Аликом и Михаем происходил по-честному. В стиле правильных русских пацанов. Схема называлась «В пополаме штрих». Добыча делилась пополам, но вес добычи определял тот, кто непосредственно завалил медведя, а не тот, кто помогал или, как чаще всего случалось, не мешал, соглашался с предложением главного охотника, что медведь нынче весит, допустим, сто кило, а не триста, как давеча. Или не соглашался. В конечном итоге договаривались всегда. Несколько лет назад, когда Алик только пришел в контору, говорили они с Михаем за жизнь, что-то о судьбах России и принципах русского делового оборота. Высказал тогда Михай мысль, поразившую Алика своей исчерпывающей всеохватностью:

– Понимаешь, у нас в России все в точности как в коза ностре. А структура эта хоть и жесткая, но, в принципе, сетевая. То есть заносить наверх надо ровно столько, чтобы не грохнули. Занесешь больше, в следующий раз захотят еще больше, потом все захотят, потом грохнут. Занесешь меньше – грохнут сразу. Поэтому искусство русского бизнесмена и состоит в точном определении этой границы. Знать ее невозможно, можно только чувствовать. Граница эта меняется под воздействием тысячи обстоятельств. Ни один компьютер не рассчитает. Поэтому только чувствовать. Она меняется, а ты чувствуешь, снова меняется – снова чувствуешь. Или не чувствуешь… Тогда кранты.

Крепко тогда запомнил он эти слова. С тех пор так и жили.

– Эх, Михай, собакой быть плохо, – печально произнес Алик. – Даже Павлова. Сидишь под столом, ждешь, пока косточку бросят. А ведь могут и не бросить. Могут на старости лет на улицу выгнать. Когда трюки перестанешь исполнять, добычу таскать хозяину.

Он давил на самую больную мозоль Михая. Ритуальный танец воинов древнего племени среднерусских пильщиков достиг кульминации.

– А что делать? Как жить? Помоги, научи, вразуми? Ты же умный, Алик.

– Какой я умный, хватит подкалывать. Сам все понимаешь лучше меня в сто раз. А помочь, конечно, помогу, когда я тебе отказывал. Вот, кстати, тему с Магаданпромбанком знаешь?

– Да говорил чего-то ЛМ вчера. Я и внимания не обратил. Чушь какая-то очередная его. Интересно, кто ему идейку подкинул?

«Нет, ну какой же все-таки умница, – опять восхитился им Алик. – Как все правильно делает. Опускает, прям как по методичке «Введение в распальцовку и основы понтокидания» на курсах юного олигарха».

– Нет, Михай, ошибся ты, не его это чушь – моя. И подкинул ее я.

– Тогда точно ошибся, – легко согласился доверенный человек. – Извини, и на старуху бывает порнуха. Так в чем там дело?

Алик рассказал.

– Интересно, – задумчиво произнес Михай, – интересно как. И красиво, и недорого вроде.

Он вопросительно посмотрел на Алика. Тот молчал, как рыба в плену у фашистов. Уж что-что, а паузу он держать умел.

– Интересно и недорого. – Снова вопросительный взгляд. – И красиво… но… но… – Вопросительный взгляд. – Но я не знаю. Вот не знаю, как сформулировать. Что-то мне не нравится. Интуиция, или черт его знает что. Нет, ты пойми правильно, очень красиво придумано, ты молодец, претензий по сути нет. Все вроде хорошо… Но вот что-то… что-то смущает.

Михая обычно смущала комбинация трех обстоятельств – большие трудозатраты с его стороны, большой риск для его задницы и маленькая прибыль. В данном случае делал все Алик. Значит, только деньги. Пришло время бросить на стол козырного туза. Алик был немного разочарован. «Все хорошо сделал, – подумал он. – И цену себе набил, и опустил меня грамотно, а в конце поторопился. Что это значит: «не могу сформулировать, что-то не нравится, интуиция…» По-детски это как-то, тривиально, без фантазии. Поэтому 1 % за статус, полпроцента за талант и минус четверть процента штрафа за торопливость. Итого 1,25 % Михаю. Миллион долларов, между прочим. Нехило. А поскольку все у нас пополам, то вес медведя на сегодня составляет 2,5 %. Два с половиной процента от двух с половиной миллиардов. Красиво звучит и правильно…» Алик верил в магию цифр и не верил в совпадения. Цифра ему понравилась. Он внимательно посмотрел на Михая и, как бы спохватившись, сказал:

– Да, совсем забыл, уболтал я банкира на 7,5 %. Два с половиной нам с тобой за труды, чтобы поводок у собаки Павлова был длиннее.

– Дело не в этом, – быстро сказал Михай.

Его задумчивое выражение лица никак не изменилось. Алик даже испугался, что дело действительно не в этом. «Наверное, я зря про поводок сказал, понтярщик хренов. Передавил».

– Не в этом дело, – продолжил Михай. – Просто что-то смущает. Честно. Не могу только сказать что. Как-то гладко слишком.

Алик уже совсем собрался предложить больше денег, увеличив вес медведя до 3,5, но Михай быстро продолжил:

– Хотя что я, как маленький. Не могу сформулировать, значит, и нет ничего. Померещилось. Но вот скажи мне, а ты ничего такого не чувствуешь?

«Уф-ф, слава богу, – у Алика отлегло от сердца. – А я еще себя считал хорошим актером. Учиться, учиться и еще раз учиться у старших товарищей».

– Ты знаешь, ничего я не чувствую. Знаю только, что будет польза конторе, ЛМ и нам с тобой.

– Ну тогда давай попробуем убедить шефа. Докладчик ты. Я повозражаю для вида, чтобы подозрений не было, а потом соглашусь. Как всегда, короче. Но ты точно уверен?

«И этот страхуется, – расстроился Алик. – Хотя, с другой стороны, я и денег получаю больше на порядок. Все справедливо». Что-то было не так в их разговоре, неправильно. Он засомневался. «А вдруг Михай искренне, правда что-то чувствует? Интуиция-то у него ого-го, иначе не продержался бы здесь столько лет…»

Внезапно захотелось отменить сделку, послать банкира, сказать Михаю «не уверен» и уехать в отпуск на Карибы. Карибы… Багамы, счастливая беззаботная старость, гольф, любовницы и солнце… Он вспомнил мечту. Мечта лежала близко, руку протяни. И из-за глупых сомнений все бросить? И торчать в этой серой психованной Москве, пока не посадят? И терпеть эту власть? Этих людей вокруг? Эту вечно гнетущую думу о завтрашнем дне? И ловить крошки с высоких барских столов? И сдохнуть от перенапряжения в пятьдесят? И все это потому, что у Михая что-то там шевельнулось, а может, просто показалось или вообще ничего нет, кроме торговли и желания прикрыть свой зад.

Он поднял голову, посмотрел прямо в глаза Михаю, улыбнулся и сказал:

– Точно, уверен, зуб даю… коренной.

Обычно совещания проходили в помпезной круглой переговорной. Если вопрос был интимный – в кабинете ЛМ. Если степень интимности приближалась к предельной – в комнате отдыха при кабинете, на желтых диванчиках. Когда воровали деньги, собирались в личной туалетной комнате шефа и включали воду. Допущенный в тубзик шефа – это была высшая ступень социальной иерархии в конторе. Как и любая традиция, эта содержала в себе немало мудрости.

«Ну правильно, – часто думал Алик, – позанимался грязными делами, тут же и подмыться можно, не отходя от кассы, так сказать».

Для одного шефа туалетная комната была более чем просторной. Четырех человек вмещала с трудом. ЛМ закрыл крышку унитаза и, как глава компании, расположился на самом козырном месте. Справа от него, на бортике джакузи уселись Михай и Алик. Юрист, как самый молодой член коллектива, стоял. ЛМ посмотрел на юриста, тот все понял без слов и включил воду. Шеф удовлетворенно хмыкнул.

– Ну что ж, начнем, пожалуй, – сказал он и развел руками. – Вот видите, в каких условиях приходится работать. Молоко бы за вредность давали. Ладно… Береженого бог бережет, а не береженого государство охраняет. Лучше уж бог, он хоть и строгий, но справедливый, а государство у нас совсем уж поганое.

Все дружно засмеялись. И не из лести. Чувство юмора у шефа было хоть своеобразным, но было. Насладившись эффектом от шутки, ЛМ продолжил:

– Тут у нас одна проблема возникла. Да и не проблема в общем, наоборот скорее. Задача, так это назовем. У Минсвязи осталось на конец года два с половинной миллиарда неосвоенных денег. Предложили помочь освоить. Что делать будем?

Михай откашлялся, скромно посмотрел на шефа, чуть ли руку не поднял, как школьник, и елейным голосом, на два тона выше, чем обычно, сказал:

– Леонид Михайлович, тут мы предварительно с Аликом обсуждали. У него есть предложения. Давайте послушаем.

– Да, да, пусть Алик скажет, пусть он скажет, пусть, – в манере шакала из Маугли (а мы пойдем на север, а мы пойдем на север) добавил юрист.

Шеф благосклонно кивнул.

– Говори, Алик, ты мне рассказывал, но давайте вместе послушаем.

– Спасибо, Леонид Михайлович, спасибо, коллеги, – поблагодарил всех Алик и начал речь.

Речь строилась по классическим канонам офисно-бюрократического искусства. Сам товарищ Путин частенько не брезговал пользоваться этим каноном. Точнее, почти все его речи писались по этому принципу. Вкратце схема выглядела так: сначала показать, как все плохо, ужасно и беспросветно. Это чтобы слушатели поняли сложность и почти невыполнимость стоящих перед страной, компанией, человеком (нужное подчеркнуть) задач. Потом аккуратно, где-то вдалеке показать надежду. Потому что делать что-то надо, и никто, кроме нас, ЭТО (удвоить ВВП, снизить инфляцию, повысить прибыль, стырить денег – нужное подчеркнуть) не сделает. Дальше показать решение проблем, не забыв изящно выпятить свою скромную роль. Мол, работал, как раб на галерах, не спал, не ел, не срал, мозги кипели, жопа дымилась, уходил с работы за полночь, приходил затемно, ночевал на скамейке у офиса. Далее неплохо бы найти объект для сравнения. Типа, в то время как в других странах, компаниях, преступных группировках (нужное подчеркнуть) безработица, ВВП, инфляция, норма прибыли, обнал (нужное подчеркнуть) составляет… (нужное вписать), у нас все то же самое в разы – выше, ниже, крепче, сильнее и глубже (нужное подчеркнуть). И в конце, конечно, проявить скромность, поблагодарить товарищей за поддержку и сказать, что без помощи «Единой России», команды единомышленников, российского народа, всех сотрудников компании, братвы из Ростова (нужное подчеркнуть) ничего бы не удалось сделать.

Алик строго выдержал классический канон презентации: то, что нужно, подчеркнул, где надо – усугубил, где положено – закошмарил. Особенно удалось сравнение. Он заметил, что тупой тривиальный обнал нынче стоит 6 %, а он вот так лихо обошелся с государевыми бабками, и всего за 10 %, включая отгон в офшор. Закончил он тем, что если бы не громадная инфраструктура в виде высокоэффективного производства, созданного лично многоуважаемым, да что там, великим Леонидом Михайловичем, с небольшой, но существенной помощью коллег, то никому они не были бы интересны: ни банку, ни Минсвязи. И предложенной схемы бы тоже не было. И появление млекопитающих на земле, возможно, было бы под большим вопросом, твою мать! Последняя фраза была произнесена оглушительным криком, но благоразумно – про себя. Речь тянула на пятерку с минусом. Минус он поставил себе на всякий случай, чтобы не сглазить.

– Что скажешь? – спросил ЛМ у юриста.

– Отличная идея, Леонид Михайлович. Мне все очень нравится. И недорого, и безопасно, и не придерешься. Но объективности ради должен отметить некоторые узкие моменты. Во-первых, мы отдаем купленный пакет акций в управление, а зачем мы его тогда покупали? Чтобы в управление отдать? Где экономический смысл? И главное, а где гарантия, что деньги за купленные акции они нам вернут? Впрочем, я, конечно, уверен, что Алик давно знает этих людей и не допустит такой ситуации.

«Падла, тварь, крыса, сука хитрожопая, гондон упитанный, яппи штопаный! – ругался мысленно Алик, при этом снисходительно улыбался и ласково смотрел на юриста. – Ладно, обосрыш юркий, сам напросился…»

– Что касается экономического смысла, даже странно слышать слова такие обидные. Экономический смысл, он ведь в чем? – Алик вопросительно посмотрел на юриста. Тот молчал. – Вот ответь мне, в чем экономический смысл?

– Да, действительно, в чем? – заинтересовался ЛМ.

– Вообще или в данном случае? В данном случае я его не совсем вижу.

– Да бог с ним, с данным случаем, – отмахнулся Алик, – ты в принципе скажи. В чем экономический смысл всего?

Юрист молчал.

– Ну чего ты, Дим, не тушуйся, скажи, – вставил свои пять копеек в анальное отверстие юриста Михай.

– Ну, не знаю, – растерялся юрист. – Чтобы выгодно все было, чтобы хорошо…

– Хорошо – это когда гондон на шалаве лопнул, а трипак она вылечила за неделю до этого несчастного случая. Вот это хорошо, Дима. А экономический смысл это немножко другое… – сказал Алик.

Первым заржал ЛМ. С армейских времен он высоко ценил солдатский юмор и глумеж над черпаками. Михай ценил все то, что ценил ЛМ, особенно в его присутствии. Смеялись хором. Бедный юрист выглядел полным дебилом. Причем даже непонятно почему, вещи-то он говорил более-менее дельные. Вот она, волшебная сила харизмы. У Алика харизма была, а у юриста не было. Зато у него была обида. Не дав доржать до конца, он дрожащим голосом спросил:

– Ну так а в чем же все-таки экономический смысл всего?

– Да не обижайся, Дим, ты и не должен этого знать. Экономисты понимают экономический смысл, а юристы, видимо, юридический, – пнул несчастного напоследок Алик.

– Нет, а ты все же скажи. В чем он, экономический смысл всего? – не унимался юрист.

– Экономический смысл всего…

Алик сделал паузу, интерес слушателей достиг апогея. Из крана лилась вода, холодный цвет люминесцентных ламп отражался в кафеле. И показалось всем на секунду, что вот сейчас, вот здесь, в этом продвинутом нужнике и раскроется самая главная тайна Мироздания.

– Экономический смысл всего… в деньгах.

Все облегченно выдохнули, а ЛМ даже пробурчал:

– Это ты, Алик, верно подметил. Не поспоришь.

– Я не шучу, Леонид Михайлович – в деньгах. А деньги мы так любим, что не только купили крупный пакет перспективного банка в расчете на многократный рост его стоимости в среднесрочной перспективе, мы еще настолько жадные, что отдали этот пакет в управление. И получаем три копейки в год по пути к этой радостной перспективе. Да еще и кредиты халявные как акционеры рассчитываем брать. С банкирами я договорился, зашлем им три копейки сбоку и тут же обратно получим, как дивиденды с управления, им нетрудно.

– А че, по-моему, прав Алик, все логично. Ты как думаешь, Дим? – спросил ЛМ.

– Ну я же не знал, что Алик уже договорился, – стал оправдываться юрист. – Так-то, конечно, нормально.

– Ну а если нормально, может, примем схему за основу? – попытался закончить совещание шеф.

Юрист был раздавлен предыдущим шоу с его участием. ЛМ улыбался. Михай молчал. Алик очень надеялся, что на этом все закончится.

– А как насчет второго Диминого вопроса, по поводу гарантий возврата денег? – спросил в тишине Михай.

– Да, кстати, как? – оживился ЛМ.

Алик ожидал такого вопроса. Но он предполагал, что вопрос задаст юрист. На фоне всеобщего веселья и опущенного Димы проканал бы любой ответ. Но эта яппистая рохля расклеилась так, что забыла все на свете. И вопрос задал Михай. Это было плохо. Очень плохо.

– Вот в этом Дима прав. Проблема действительно есть. Да, я знаю этих людей давно, и, кстати, работаем мы с ними уже три года по разным темам, и сбоев, слава богу, не было. Но мне кажется, что это проблема как раз юридическая. Надо составить с ними понятийное соглашение. Я это обговаривал. Вот Дима, я уверен, блестяще справится, а я помогу, если что.

ЛМ выслушал ответ вполне благосклонно. Зато лицо юриста стало цвета люминесцентной лампы с легким синим оттенком. Понял, гад, что вся ответственность легла на него. И не отвертеться. Михай сосредоточенно рассматривал свой маникюр. На секунду показалось, что обойдется. Михай оторвал взгляд от ногтей и тихо сказал:

– Ты чего, Алик. Давай по-взрослому. Деньги-то большие, правда. И все эти понятийки можно засунуть в одно место. Вот в то, на котором Леонид Михайлович сидит. Скажи прямо, можешь за людей поручиться?

– Ну если по-взрослому… Поручиться-то я могу, говна вопрос. Только что с моего поручительства? У меня что, деньги такие есть? Два с половиной ярда. Все, что у меня есть, – это репутация да голова светлая. И та чего-то стоит, пока ее не оторвали. Так что и мочить меня в хреновом случае бессмысленно. Я, конечно, сделаю все, что от меня зависит. Обложусь бумажками, разобью сумму на транши. И уверен я в банкире почти на сто процентов. Но гарантии дать не могу. Просто потому, что не будут они исполнимы в любом случае. Так что вам решать, Леонид Михайлович.

Знал Алик, что не любит ЛМ, когда вопрос ставят ребром. А любит, когда все происходит плавно, весело и непринужденно, со смешочками и перемигиванием. Но по-другому сейчас было нельзя. Никак.

– Да-а-а, дилемма, – протяжно выдохнул ЛМ, прикусил губу и стал быстро качать головой, как болванчик на присоске в дешевых корейских автомобилях.

Алик вдруг представил, какая сумма стоит на кону. И не сумма – сама жизнь. Его будущее и будущее его детей зависело от решения этого человека. Либо сладкое безделье на райских островах, мулатки, багамский загар, гольф с инвестиционными банкирами и лучшие университеты для детей. Либо бесконечная серая мутота, головная боль по утрам и тяжелые мысли о поддержании пресловутого уровня жизни, будь он проклят. Сердце стучало, как УБЭП в железную дверь обнальной конторы. В голове будто туго натянули струну. Во рту пересохло. «Помолиться?» – тоскливо подумал он. Помолиться не удалось, свет в комнате померк, в темноте снова появилась яркая точка, она стала расширяться, и Алик увидел…

Маленькая, обшарпанная комнатка, перегороженная шкафом. За столом у электрической плитки сидит мужчина его, Алика, возраста, выгоревшие глаза, желтая сухая кожа, треснувшие мозоли на руках. Напротив него – женщина лет тридцати пяти. Она похожа на половую тряпку. Тряпка когда-то была красивым платьем, а теперь вот… За шкафом играются дети. Погодки. Девочке восемь, мальчику семь. Мальчик спрашивает:

– А сколько у тебя час стоит?

– Сто монет… и коробочку конфет.

– Это, это… с этим… с ка… с каналом?
– Все что хочешь, дорогой, – кокетливо отвечает девочка.
– Тогда на, – мальчик протягивает ей осыпавшийся фантик от карамельки. Девочка берет бумажку и радостно хлопает в ладоши.

– Ура! Здорово! Теперь куплю куколку, поесть и шоколадку. И будет у нас с куколкой Новый год.

Мальчик несколько секунд смотрит на сестру, потом бросается к ней и пытается вырвать фантик.

– Отдай, отдай, я тоже хочу шоколадку, я тоже хочу Новый год, отдай…

Дети начинают драться. Женщина смотрит на мужа, в ее глазах слезы.

– Ты слышал? Ты это слышал? Зачем мы приехали в эту страну? За какой такой хорошей жизнью? Это – хорошая жизнь? Ну чего молчишь?

– А что, дома было лучше? Там вообще стреляли.

– Ну и что, пускай стреляли, пускай убили бы. Но там моя девочка не играла в проститутку. Ну что ты молчишь? Что ты все время молчишь? Другие мужики как мужики, а ты только молчишь. Вон соседи наши и квартиру приличную сняли, и дочке шубку купили, а ты… молчишь.

Мужчина опускает голову, обхватывает ее руками и смотрит в стол.

– Скажи что-нибудь, сделай что-нибудь, я не могу больше так, – женщина срывается на крик. – Сделай! Ну хорошо, если так… если я мужик в нашей семье… Хорошо, я не допущу, чтобы дети играли в такие игры. Я сама на панель пойду, сейчас оденусь и пойду!

– Да кому ты нужна, – устало произносит мужчина. – В зеркало на себя посмотри.

Женщина на секунду замирает. Потом и вправду мельком глядит в зеркало. Лицо ее кривится, из глаз текут слезы.

– Мама, мамочка… все прошло, все сломалось. Почему? За что? Ма-ма-ч-к-а-ааа!

Мужчина зажимает уши ладонями, закрывает глаза и начинает молиться.

– Господи! Послушай меня. Я никогда тебе не молился, я в тебя даже не верил. А теперь молюсь, поэтому послушай меня, Господи. Я стараюсь, я очень стараюсь, Господи. Я работаю по шестнадцать часов… На стройке… и еще на одной стройке. Но они мне не платят, Господи. Господи, они обманывают все время, суки. Я учу этот гребаный птичий язык. Я выучил уже восемьсот слов. А это нелегко – учить слова, когда так хочется спать. Господи, дай мне поспать, пожалуйста… Нет, спать потом. Послушай, Господи, дай мне немного денег, я даже не у тебя прошу. Тебе не придется тратиться, Господи. Сделай так, чтоб эти суки выплатили мне долги. Они плохие люди, а я это заработал. Сделай так, Господи. И тогда я куплю жене платьице, дочке куклу, а сыну шоколадку, и все будет как раньше… Как раньше. Ну если я плохой – меня накажи, а детей-то за что и ее, дурочку несчастную. Не надо, Господи. Только не понимаю я, чем уж так плох. Я же врач от бога, от тебя, Господи. Так на родине говорили. Я же людям помогать хотел. Ни с кого копейки не взял. Всех лечил… потому что помогать… А жена говорит, что я дурак… поэтому мы нищие. А вокруг все такие хорошие. Господи, демократия у них, машины красивые и дома. Только не поможет никто, сам, говорят, виноват, и бьют еще иногда… молодые, и обманывают. Помоги мне, Господи! Дай немного денег, чуть-чуть, чтобы полегче… А то она правда на панель пойдет, и ее там тоже обманут, как меня. Здесь всех обманывают. Что ты молчишь, Господи! Если молчишь, то мы к тебе… мы сами к тебе придем. Уж лучше к тебе, чем жизнь такая. Это быстро, деткам будет не больно. Я им помогу, а потом сам, сам… Жди нас, Господи!

Мужчина открывает глаза и кладет руки на стол. Жена катается по ободранному линолеуму в истерике. Дети дерутся за шкафом. Мужчина видит на столе нож… робко трогает его, потом ласково гладит лезвие, потом берет в руки.

– Стой, стой, дурак! – закричал Алик и… вывалился в реальность туалетной комнаты шефа.

ЛМ все так же болванчиком быстро качал головой. Михай и юрист застыли в позе почтительного ожидания. Алику стало страшно.

«Это ведь есть, – подумал он. – Это ведь точно есть, я где-то слышал, читал или видел. Такое бывает. Может быть, даже сейчас, в эту секунду. А я? Багамы, мулатки, инвестиционные банкиры… Сердце стучит, жизнь решается. Как же так? Как жить-то дальше? Кто я? Кто все мы?»

Незаметно для себя Алик начал молиться.

«Господи, за что мне это? Я же просто хотел жить хорошо. Это разве преступление? Все хотят жить хорошо. И ЛМ, и Михай, все. Почему же я один это вижу? Зачем ты меня так, мордой в грязь. Я же живой, мне больно. Я просто человек. Я, когда маленький был, всех жалел. А мне говорили: «Ну а в Африке негры от голода умирают». А я и негров жалел. Не понимал я, почему их жалеть не нужно. А потом понял. А потом стало не жалко. Убили кого: «Ну а в Африке негры от голода умирают». Посадили: «Ну а в Африке негры от голода умирают». Самолет упал: «Ну а в Африке негры от голода умирают». А сейчас я сам это говорю дочке. Она мне: пап, дай денег, у подружки мать тяжело болеет. А я ей: «Ну а в Африке негры от голода умирают». Она не понимает пока, но скоро поймет. И будет говорить своим детям. А знаешь почему, Господи? Знаешь? Потому что тот, кто не понимает этой истины, тот не может жить в созданном тобой, да, тобой, Господи, мире. По крайней мере, не может жить хорошо. Умирают такие быстро и потомства не оставляют, как правило. Хотя бабушка мне говорила, что бог возле себя говна не держит. Не держишь ты говна возле себя? Понимаю, кому же захочется. Вот только кто мы здесь? Говно? Да, наверное, наверное – говно».

Внезапно ему стало так стыдно, как никогда до этого не бывало. И не отхлестать себя по щекам захотелось, а сгореть, исчезнуть, а лучше не рождаться вообще никогда.

«Да пошло оно все!» – решил Алик, набрал в легкие побольше воздуху и быстро, чтобы не передумать, выдал:

– Леонид Михайлович, а может, коллеги правы? Деньги огромные, давайте откажемся от греха подальше.

Михай и юрист одновременно поперхнулись. ЛМ перестал раскачиваться и удивленно посмотрел на него. Алик вдруг понял, что на эмоциях совершил страшную ошибку. Так бы ЛМ еще, может быть, и подумал, поколебался бы пару дней, а потом, накрутив себя, действительно послал на хер стремную сделку. Но когда инициатор схемы включает заднего, значит, надо делать. Значит, косорезит инициатор весьма умеренно. Значит, не сговорились доверенные люди и грызутся вполне прогнозируемо. И работать будут аккуратно, пылинки сдувая с острых углов. За страх и за совесть работать будут. И все под контролем, значит. Логика старого разводилы была очевидной.

«Что я наделал?! – в ужасе подумал Алик. И тут же без перехода навалилось другое чувство: – Какой я молодец, умница, гений. Я его сделал, я всех их сделал. Пошли они в жопу, эти моральные метания. Что я, в самом деле, как голубой воришка. Что же до мужика с ножом… «Ну а в Африке негры от голода умирают». Может, и нет никакого мужика… Пригрезилось».

– Ты что, с дуба рухнул? – немедленно подтвердил его правоту ЛМ. – От денег отказываться. Не поймут нас там, – ЛМ показал указательным пальцем вверх. – А не поймут – значит, не простят. А не простят – значит, закопают. А я жить хочу. От таких предложений не отказываются. Короче, схема, конечно, не идеальная, но другой-то все равно нет. Или есть?

Все скромно промолчали.

– Тогда делаем. Но хочу предупредить, всех хочу предупредить, а особенно тебя, Алик. Гарантии мне твои не нужны, конечно, что с тебя взять. Но только и не я, если что, брать буду. Люди там, – ЛМ опять тыкнул пальцем в зеркальный потолок, – непростые. И действуют они по своей государственной логике. Если что не так пойдет, могут и посадить лет на десять. И даже я вряд ли смогу вас прикрыть. Так что работайте аккуратно.

– А если все как надо будет, тогда что? – спросил Алик и внутренне восхитился грамотному нематериальному стимулированию шефом сотрудников.

– Ну тогда будем премировать.

Все, включая Леонида Михайловича, беззлобно рассмеялись. Фраза «будем премировать» давно уже превратилась в шутку. Шеф никогда никого не премировал, зато позволял доверенным людям умеренно, с его точки зрения, обогащаться. Таким образом, доверенные люди работали под тройным гнетом. За деньги, потому что обогащаться, естественно, хотели. За страх, потому что, если облажаешься по-крупному, сразу вором станешь с волчьим билетом. Ну и за совесть, потому что стыдно, конечно, воровать у такого во всех отношениях приятного и нежадного человека.

– Ладно, посмеялись и хватит. Совещание закончено. За работу, – объявил ЛМ, встал с унитаза и, открыв дверь тубзика, выпустил всех на волю.

5 Релакс?

«А ведь это не шутки, – думал Алик, сидя в своем кабинете после совещания. – Вот эти все видения, переходы от испепеляющего стыда к ликованию и жадности, отказ от сделок, сулящих миллионы, – это все далеко не шутки. Происходит со мной что-то странное. Необычное происходит. Так и с катушек слететь недолго. Если уже не слетел. Может, к психологу сходить, таблеток сожрать успокоительных на всякий случай? Нельзя мне сейчас с катушек, никак нельзя. Вот закончу сделку с банком, тогда хоть в монастырь, грехи замаливать. А сейчас – нет».

От печальных мыслей отвлек звонок. Звонила секретарь.

– Алексей Алексеевич, к вам Наталья рвется, начальник отдела рекламы. Пустить? В расписании на сегодня встречи нет.

– Пустите, раз рвется.

В кабинет вошла Наташа, ладно скроенная девушка двадцати восьми лет с выдающимися работоспособностью и грудью. Алик ценил ее и за то, и за другое. За другое даже больше. Потому что трудолюбия в этом мире полно, а грудь такую еще и поискать надо. Плюс ко всему Наташа была девушкой гордой и пробивной. Приехав в Москву из Саратова, она в восемнадцать лет без протекции поступила на филфак МГУ, окончила университет с красным дипломом и устроилась на работу в крупное международное рекламное агентство. С престижной работы ее сдернул шеф, в надежде получить радости не столько бизнесового, сколько интимного характера. История о том, как Наташа ему не дала, вошла в анналы мифов и легенд конторы. При этом она умудрилась остаться с ЛМ в отличных отношениях, что говорило не только о ее выдающихся сиськах, но и о недюжинном уме. Он симпатизировал гордой и хваткой девушке и даже позволял ей иногда красть с рекламных бюджетов сотню-другую тысяч. Рублей, разумеется. Наташе тоже Алик нравился. На многочисленных корпоративах она тянула его танцевать, шептала всякую ерунду на ухо и всячески показывала, что если Алик не прочь, то и она не против. А Алик был совсем не прочь, он был за, двумя руками и еще одним своим веселым органом за, но… Но главный корпоративный принцип «не живи там, где живешь» настолько крепко втемяшился ему в башку, что ни одни сиськи, даже такие прекрасные, выковырять его оттуда не могли. Приходилось любоваться издалека.

Наташа вошла в кабинет. На ней было простое синее платье чуть ниже колен, синие же колготки и стильные красные туфельки на каблуках. Платье вроде строгое, офисное, но облипало Наташины формы так, что стриптизерши по сравнению с ней казались Валентиной Матвиенко. На груди имелся небольшой, однако завлекательный вырез. Синие, цвета платья, глаза широко распахнуты. Веселый орган Алика нервно заерзал в штанах, сердце забилось быстрее.

«Вот глупая штука эта женская красота, – подумал он. – Все эти сиськи, попки, губки, ножки. А ведь лечит, еще как лечит. Если инстинкты в порядке, значит, не все потеряно, может, еще и выздоровлю».

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич, извините, что так неожиданно, без записи. Знаю, что вы этого не любите, но дело очень срочное.

– И что же вас, Наталья, могло так взволновать? Забеременели? Выходите замуж? Влюбились? Подцепили олигарха из списка «Форбс»? Говорите, Наташенька, мне можно. Я за вас по-стариковски порадуюсь.

– Какой же вы старик, Алексей Алексеевич, не кокетничайте. Вы мужчина в самом расцвете сил, звезда, можно сказать, нашей конторы, тайная мечта всех девчонок из моего отдела.

– Ах, Наташа, если бы я не разучился краснеть, то работать бы мне сейчас светофором на Рублевке. А так… Я вас внимательно слушаю. Что вас волнует?

– Дело в том, что с нового года меняются прайсы на радио и в журналах. А бюджеты у нас уже утверждены. И мы не влезаем…

– Так вас волнуют бюджеты?

– Да, очень волнуют.

– Господи, куда катится мир! Что происходит на этой планете. Прекрасную девушку волнуют не мужчины, не любовь, не бриллианты наконец. Ее волнуют бюджеты! Я правильно вас понял?

– Ну, почти… – Наташа засмеялась и лукаво стрельнула глазками на Алика.

– Ладно, флешку с собой принесли? Давайте сюда, я посмотрю.

Он взял флешку и начал загружать файл. Наташа стояла рядом с ним, слегка нагнувшись к экрану.

– Я вам сейчас все объясню, – сказала она интимно.

Провоцировала она его почти всегда. А он не велся. Это было нечто вроде игры, в сущности вполне невинной. Но в этот раз с ним случился такой стояк, сопротивляться которому он не смог бы при всем желании. Алик буквально впился, почти укусил ее за оголенную грудь.

– Алексей Алексеевич, вы что, с ума сошли, вы что. Алексей Алекс…

Он опрокинул Наташу к себе на колени и не поцеловал даже, а просто закрыл ее рот своим. Просунув руку под платье, Алик с удивлением обнаружил, что не колготки на ней, а чулки. Это существенно облегчало дело. Пошуровав некоторое время в ее промежности, он понял, что девушка, как пела Земфира, созрела. Каким-то немыслимым, но очень красивым и точным движением он встал, одновременно поднял Наташу, развернул ее к себе спиной, уложил грудью на стол и задрал платье. Следующим движением он сдернул с Наташи трусы, расстегнул ширинку на брюках и освободил орган, который несколько последних минут ему очень мешал.

– Нет, не так, по-другому, не здесь. Пожалуйстаааааа! – завопила девушка, но было уже поздно.

Трахал он ее жестко, если не жестоко. Периодически шлепал по большой белой заднице. Наташа уткнулась лицом в важные бумаги на столе и тихонечко выла, как будто собиралась эти бумаги сожрать. Обо всем забыл в эти минуты Алик, о совещании, видениях, о Багамах и миллионах. Весь мир для него сузился до вот этой молодой девки и ее такой красивой, слабой и манящей задницы. Только где-то на самом краю угасающего сознания еле пульсировала гнусная, портившая кайф мыслишка. Что вот трахает он человека, со своими горестями, заботами и переживаниями, что разговаривал он с ней недавно, и шутил, и интеллект проявлял, и ее шутки слушал, и файлы экселевские смотрел. А сейчас ему насрать на все это, на ее горести и радости, и на экселевские файлы насрать, и не любит он ее, и любить никогда не будет, и не человек сейчас она для него, а нужна ему только ее большая белая жопа и щель между ног. Чтобы избавиться от гнусной мыслишки, Алик решил сменить позу. Он перевернул Наташу на спину, задрал платье до самого подбородка, а получилось – натянул на голову, и освободил из лифчика шикарные сиськи. Помогло. Сиськи плавно тряслись в такт его движениям. Туда-сюда, туда-сюда, как волны на море. Из-под натянутого на лицо Наташи платья доносились странные звуки. Она то ли плакала, то ли стонала, то ли кончала, то ли все сразу. Алик завороженно смотрел на это зрелище. Мозг отключился, мысли исчезли.

– Суууууууууукаааа, – протяжно застонал он и кончил.

А потом, тяжело дыша, отвалился от нее. Наташа осталась лежать с широко разведенными ногами. Красивые красные туфельки валялись на полу, на них из самого центра девушки капала сперма. Наташа медленно стянула платье с лица. Лицо было в слезах и слюнях, потекшая тушь размазалась по щекам. Девчонка посмотрела на него широко открытыми синими глазами, закусила губу, отвернулась, рухнула животом на стол и громко, не сдерживая себя, по-бабьи, по-деревенски почти, заплакала. Огромные сиськи выглядывали из-под худой спины, руки обхватили растрепанную голову, ягодицы с красными следами от шлепков мелко тряслись. Алику стало не то что стыдно, бывал он и большим негодяем с девками, но неловко как-то. Удовольствие прошло быстро, а в сухом остатке имелся один, но зато огромный вопрос: зачем? Надо было выправлять ситуацию.

– Ты от счастья плачешь или из меня такой хреновый любовник?

Алик подумал, что это смешно, типа пошутил. Но по реакции Наташи сразу догадался, что ошибся. Рыдания усилились.

– Почемуууу тыыы эттооо сде-сделал? Я же-же не-не шал-шаллавва. Я бы-бы тебббе самммаа да-да-дала. Нра-нра-вился ты-ты м-ммне. Я-я-я не-не-не так-так-такааааяяя!!!

– Конечно, не такая – это я такой. Свинья я, ну, правда, прости меня. День сегодня дурацкий, совещание тяжелое, бури магнитные. А хочешь, все забудем? Как будто и не было ничего.

Наташа взметнулась, как салют на Девятое мая, а глаза ее загорелись намного ярче салюта. Она метко плюнула Алику между глаз и для верности отвесила мощную пощечину.

– Дерьмо, козел, тварь, значит, поимел – и все забудем, ублюдок волосатый. Да что ты о себе возомнил, урод престарелый. На себя посмотри внимательно, дебил!

«И это все за то, что она хотела мне дать сама, а я взял не тем способом? – удивился Алик. – И что теперь делать? Забыть все – плохо, не забывать – еще хуже. Хрен разберешься в этих бабах».

Утираясь от плевка и массируя избитую щеку, он пробормотал:

– Вот это правильно, Наталья Владимировна, вот это хорошо, вот это по-нашему, по-бразильски, так мне и надо козлу старому…

– Сволочь, еще издеваешься, мразь самовлюбленная. И не прикасайся ко мне, – с ненавистью прошипела Наташа, начиная одеваться.

Он и не думал прикасаться. Прикоснулся уже, куда уж больше. Наташа приводила себя в порядок долго и трудно. Алик вообще сомневался, что ей это удастся. Он вытащил сигарету, прикурил ее фильтром, выбросил, закурил другую. Надо было издавать какие-то звуки, а не хотелось.

– Наташ, серьезно, ты мне очень нравилась всегда. Прости меня, правда, не хотел тебя обидеть. Ты же знаешь мои принципы – на работе ни с кем. А вот с тобой не удержался. Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила?

– Сдохни.

Разговор не клеился. Алику стало обидно. Чего он, собственно, такого сделал? Она с ним заигрывала, сиськами трясла перед носом и удовольствия получила наверняка не меньше, чем он. А он во всем оказался виноват. А в чем это во всем?

«Вот как выкручивать надо, Евина школа, древняя, стиль бешеной телки. А я еще себя манипулятором считаю. Да пошла она…» Словно почувствовав его мысли, Наташа снова зарыдала.

– Я же думала, ты не такой, как все, я же почти любила тебя, у меня фотография твоя есть с корпоратива, а ты, а ты…

«Влюбилась, – обалдел Алик, – похоже, правда влюбилась дура. Вот только этого не хватало. Ко всем моим проблемам, видениям, заморочкам и махинациям не хватало только этого – большой и чистой любви красивой саратовской дуры. Бинго. Десятка. Яблочко. Вот я попал…»

Ситуацию усугубил мобильник. Поставленный еще на совещании в режим виброзвонка, он противно, как бормашина в советском детстве Алика, гудел и подпрыгивал на столе. На дисплее высветилось совсем неуместное сейчас, короткое и емкое слово «жена». Наташа тоже увидела это слово, всхлипнула, из ее носа вывалилась большая зеленая сопля.

«Резать, – подумал Алик. – Резать, не дожидаясь перитонита. Рубить концы на хрен. Сейчас, или потом будет поздно». Он посмотрел на Наташу, неторопливо взял телефон и нажал на зеленую кнопку.

– Здравствуй, любимая.

Жена испугалась, Алик никогда так ее не называл, тем более по телефону.

– Ты что, заболел? Что случилось, у тебя УБЭП в кабинете?

– Да нет, все нормально, просто соскучился. Виноват я перед тобой, но ты все равно знай: я очень тебя люблю.

Он в упор смотрел на Наташу, лицо ее покрылось красными пятнами, на скулах заплясали желваки. Механически, как робот на конвейере, она водила помадой по губам. Не попадала. Рот стал как у вампирши, напившейся свежей крови.

– Правда не УБЭП? – продолжила взволнованно жена. – Если обыск, ты прямо не говори, ты намекни только.

– Да все у меня хорошо. А знаешь, почему хорошо?

– Говори, говори почему, я все пойму, намекай.

Версия с УБЭПом крепко застряла у Ленки в голове.

– Потому что ты у меня есть, глупенькая. Я вот сейчас сидел, вспоминал вчерашнюю ночь, как мы с тобой… и захотелось мне тебя очень сильно.

Этих слов Наташа вынести не смогла. Она яростно стерла помаду с губ, вскочила и побежала к выходу.

«Беги, беги, дорогая, – подумал Алик, – лучше так, больно и быстро, чем…»

У самой двери Наташа вспомнила, что она босая. Красные туфельки валялись под столом у Алика. Она развернулась и пошла обратно.

– А как ты меня хочешь? – наконец отбросила версию с УБЭПом жена.

– Я хочу тебя долго, нежно. Хочу видеть твои глаза и целовать их…

Наташа подошла к сидящему на кресле Алику и наклонилась за туфлями.

– Я хочу трахать тебя и знать, что не просто какая-то девка раздвигает ноги, а моя самая любимая, родная женщина, мать моих детей. Я хочу, чтобы ты мне еще родила… девочку, как Сашку, маленькую и красивую, похожую на тебя.

Алик почувствовал какую-то возню вокруг своей ширинки. Он опустил голову и увидел, как Наташа берет в рот его член. Это было слишком даже для него. Впервые в жизни он целиком понял смысл слова «кощунство». Так, наверно, чувствовали себя религиозные крестьяне, когда под револьверами революционной чрезвычайки плевали в икону Божьей Матери. Что-то лопнуло у него в груди, дышать стало нечем, пальцы закололо. Он резко поднял руку, собираясь ударить, оттолкнуть эту бесстыжую стерву. Наташа смотрела на него своими огромными синими глазами. Сосала и смотрела. Ее голова равномерно двигалась, размазанная помада раз в секунду пачкала брюки, но взгляд от Алика не отрывался. И было в этом взгляде столько покорности, столько понимания своей незавидной горько-сладкой бабьей доли, что он опустил руку.

– Ну чего молчишь, – игриво поинтересовалась в телефоне жена, – раз в сто лет говоришь слова такие приятные и молчишь.

И тут Алик понял значение другого слова. Всю жизнь он думал, что знает, что это такое, а оказалось, нет. Его накрыла такая похоть, которую и похотью-то уже назвать было нельзя. Черная, с красными огненными прожилками лавина обрушилась на него. Там было все: и стыд, и страх, и осознание собственной подлости, и возбуждение, и преступление, и святотатство, и жизнь, и слезы, и любовь. Он положил руку на затылок Наташи и стал тянуть ее на себя, прижимая, не отпуская, не давая вздохнуть. А потом все же отпускал, а потом снова тянул. Наташа тихонечко, чтобы не было слышно в телефоне, покашливала, из уголков накрашенных вампирских губ сочилась слюна.

– А еще я люблю только тебя, и любить буду только тебя, и трахать буду только тебя, всегда, всюду: и в рот, и везде… – прерывисто говорил Алик жене.

На этих словах он особенно сильно притянул голову Наташи к ширинке. У нее начались рвотные позывы. Она терпела сколько могла, а потом отстранилась, метнулась под стол, закрыла рот руками, чтобы приглушить звук, и стала надрывно кашлять. Когда приступ прошел, Наташа снова начала насаживать свою голову на его член. Девочка пыталась задержаться подольше у ширинки. Девочка старалась…

– Хочу, чтобы ты в рот брала, – продолжил он, – глубоко, прямо в горло, хочу кончить туда…

– Ну, чего-то ты разошелся сегодня, как будто из армии вернулся.

– Нет, просто мне очень нравится, как ты сосешь, просто…

Он сам не знал, кому это все говорит. Наташе, жене, или черной лавине, которая уже почти сбила его с ног, или всему этому миру с его аферами, несправедливостью, радостями и подлостями. Только показалось ему на миг, что взял он этот мир за его глупые, отвислые теплые уши и заставил отсасывать у себя, и кончит он сейчас в самую глубину ненасытного, вечно жрущего горла этого мира. И навечно станет его хозяином, властелином, богом. Сдерживаться больше было нельзя. Огромным усилием воли ему удалось сказать жене: «Ладно, Лен, ко мне люди зашли, потом…» – и положить трубку.

Наташа почувствовала приближение финала и так вжалась лицом в ширинку, что ему стало больно. «Как у нее все только там помещается, – напоследок удивился он. – Ничего, потерпит, должна терпеть, будет…»

Черная, с красными огненными прожилками лавина окончательно сбила его с ног, закружила, завертела, что-то внутри порвалось. Он увидел вжатый в ширинку сморщенный носик Наташи и ее огромные синие глазищи, из которых текли слезы. Глазищи приближались, становились больше и больше, потом заполнили все вокруг. И оказалось, что не глаза это, а море. И Алик понял, что спасение там, в море, и нырнул туда. И черная, с огненными прожилками лавина отступила.

Кто-то пытался наблевать Алику в ухо. Он находился в абсолютно темном помещении, прямо над ухом раздавались страшные звуки: уаааа, уаааа, уааааааау. Потом стали бить по щекам. Потом он открыл глаза.

– Алик, Алик, что с тобой? Просыпайся, давай же…

Наташа стояла над ним и пыталась привести его в чувство. Периодически ее сотрясали рвотные позывы, лицо было измазано в сперме пополам с поплывшей косметикой. Смотреть на нее было и стыдно, и страшно. «О господи, – подумал Алик, – лучше бы я сдох». Вспомнилось все, а особенно разговор с женой под Наташин минет. «Какая же я тварь, я даже не подозревал, что я такая тварь. Теперь придется с этим жить. И знать это про себя…»

Он поднялся с кресла, подошел к Наташе, обхватил руками ее голову и закричал.

– Что, довольна? Отомстила старому козлику? Отомстила, да? Выебала, подлецом сделала, да?

– Прости меня, я не хотела, я не доставлю тебе хлопот, честно.

Алик недоверчиво посмотрел на Наташу. Вроде бы искренне говорит.

– Честно, мне ничего не нужно, я знаю свое место. Хочешь, забудем все, а хочешь, приходить к тебе буду сюда, когда позовешь.

– А как же «уйди, козел… на себя посмотри, урод»? И зачем ты полезла, когда я с женой разговаривал. Унизить хотела? Власть свою показать? В грязь втоптать?

– Прости меня. Дура я, все мы, бабы, дуры. Я ни на что не претендую, прости. Тебе удобно со мной будет.

– А зачем я тебе нужен, скажи, зачем? Ты же права: я похотливая старая скотина. Я на деньгах помешался, я не люблю никого. Я женат, у меня дети, я из семьи не уйду никогда. Бесперспективен я для тебя. Ты шефу не дала, об этом все знают, но у него хоть денег куры не клюют, квартиру тебе мог бы купить и вообще помочь. А я даже этого не сделаю, потому что тварь я, людей использую на халяву. Ну зачем тебе я такой?

– Честно ответить или наплести что-нибудь?

– Честно, честно давай.

– Потому что ты умный, потому что ты честный, потому что у тебя совесть есть, немного, но есть, потому что другие еще хуже. Потому что я мазохистка, наверное. Потому что я люблю тебя.

– Уууу, вот этого точно не надо, вот не надо меня любить.

– Да не бойся ты, я же все поняла. И почему с женой так ласково говорил, поняла, отвадить меня хотел, любви боишься?

– Боюсь.

– Не бойся. Моя любовь – мои проблемы. Тебе не помешает. Не совсем уж я идиотка. Как встречу мужика подходящего – только ты меня и видел тогда. А пока не встретила, лучше уж с тобой, лучше так… сосать сюда приходить да на столе перепихиваться. Чем с этими, которые думают, что все купить могут. Лопаются они от собственного величия, а людей брызгами их вонючими обдает. Спасибо, пробовали уже. Так что не бойся. Подумай…
Закончив говорить, Наташа несколько секунд смотрела на Алика, потом надела туфли, прикрыла объемной сумкой лицо и выбежала из кабинета.

6 Такая вот пятница

Жизнь шла вразнос. Моральные устои трещали, стальные балки принципов со звоном лопались, в тщательно запечатанные казематы совести просачивались потусторонние миры. Впереди маячили призрачные миллионы, кокосовые Багамы, а может – казенные дома или даже жирный кладбищенский суглинок. После сумасшедшего утра пятницы Алик нуждался в отдыхе. Неторопливый мужской разговор за бутылочкой виски в обществе приятных уму и сердцу джентльменов по эффекту равен курсу лечения у модного психоаналитика. У всех свои проблемы, свои заморочки, свои бабы (в количестве от двух до бесконечности), все ребята непростые, со своими отъевшимися тараканами в холеных, тщательно ухоженных головах. Слет Василис по обмену премудростями, групповая терапия, точнее. В нынешней Москве подобных соратников по групповой терапии принято называть друзьями. У Алика таких друзей-соратников было немного: четыре-пять максимум. Встретиться сегодня могли двое: Сема Гарин и Федя Ваганов. Им он и позвонил. Собраться решили в модном ресторане на Кутузовском, а там как пойдет.

– Только без баб, – попросил обоих Алик, и просьба была принята с пониманием.

Федя и Сема отличались многим, но многое их и объединяло: Федя выродок из хорошей московской семьи потомственных дипломатов и шпионов, с прекрасным воспитанием, английским языком и образцовой внешностью русского Джеймса Бонда. Выродком он считался, потому что не служил государству в тяжелых условиях латиноамериканских прерий, как его отец генерал, а тупо зарабатывал бабки. Федя не был в этом виноват. Не повезло ему – родился на сломе исторических эпох. Сначала Перестройка и компания полуевреев-полуфарцовщиков, где его быстро научили, как блестящее знание английского конвертировать в англо-американскую же валюту. Потом девяносто первый год и первые, уже почти легальные, валютообменные операции всё с той же веселой компанией в общежитии МГУ. Потом нал, обнал и кто кого обогнал с бандитскими крышами середины девяностых. После – конфликт с ФСБ по поводу якобы отмытых чеченских денег, улаженный с помощью родственных связей и любви рыцарей плаща и кинжала к вражеской валюте. Тогда Феде показалось, что они так сильно любят доллары, потому что очень уж люто ненавидят Америку. Хотят как бы собрать все баксы мира в одну большую кучу, спалить ее на Красной площади и радостно бегать вокруг кострища, потрясая грозными ксивами. Поскольку огня в Кремле не наблюдалось со времен нашествия Наполеона, а плащи у рыцарей кинжала становились все больше от Brioni и Valentino, Федя отбросил версию как ошибочную. Под воздействием новых фээсбэшных друганов в начале двухтысячных пришлось закрыть старую лавочку и пойти наемником в новую, при солидном государственном банке, опекаемом рыцарями в гламурных плащиках. Нынче Федя гордо именовался инвестиционным банкиром, но занимался все тем же любимым делом – высокотехнологичным отгоном денежных знаков за кордон. И правильно, потому что лучший совет, который может дать честный банкир в России, – это закопать деньги в землю. В швейцарскую землю, например.

Сема был полной Фединой противоположностью. Родился он на окраине старинного русского города Тамбова. В крепкой и дружной семье. Отец – алкоголик, мать – коня на скаку остановит. А уж в горящую избу приходилось входить частенько. Семин батя, когда нажирался, имел привычку слегка подпаливать родовое гнездо. Здоровое провинциальное детство обучило Сему грамоте и основам древнего боевого искусства под названием «мочилово жестокое». Потом армия дала недостающие знания об окружающем мире. И быть бы ему честным работягой на местном заводе или, при удачном стечении обстоятельств, мог бы по партийной линии пойти (голова-то у него была всегда светлая, а темперамент бешеный). Но тут что-то хрустнуло в Российском царстве, и Семина жизнь съехала с колеи. В отличие от других своих сверстников, тихо спивавшихся в разваливающихся избах, он участвовал в жизни страны по полной. Сначала наперстки и три листа на привокзальной площади, потом работа проктолога для первых кооператоров (основным инструментом являлся паяльник), потом перегон и легализация ворованных немецких тачек, угоны эшелонов с алюминием и мазутом, гастроли в сопредельные регионы, Москву и Питер. Потом знаменитое ледовое побоище с псами-рыцарями Бичи Батумского (закончилось боевой ничьей и объединением в одну дружную интернациональную банду). Далее кровавые крестовые походы за акциями предприятий атомной промышленности. Вынужденная эмиграция в Англию, пока все не устаканится. Получение от скуки МВА в Кембридже, увлечение современной французской философией. Как бы случайное знакомство c неприметным полковником ФСБ на пляже в Ницце. Отказ от идей Сартра и Камю под напором железного аргумента фээсбэшника: «Ну мы же русские люди, братан». (Вместе с французской заумью из жизни Семы ушла и половина акций, добытых в крестовых походах на заводы.) Возвращение на родину и превращение в уважаемого бизнесмена, руководителя и совладельца неслабого холдинга по сервисному обслуживанию энергоблоков на АЭС.

Федя и Сема вошли в ресторан одновременно. При всей разности обстоятельств жизни и судьбы выглядели они как братья-близнецы. Оба без галстуков, в джинсах и пиджаках по случаю пятницы. Оба с лакированным загаром, то ли еще морским, то ли уже горным. Уверенные, холеные мужики, кое-чего добившиеся в этой жизни.

Это люди только думают, что они разные. Может, рождаются они и разными, а потом жизнь обтачивает, как вода камешки, и раскладывает их по полочкам. И стоят они на этих полочках ровнехонько, и на другую полочку не перескочить. Потому что камни не скачут.

– Рок-н-ролл, – вскинул два пальца вверх Сема.

– Hi, френдище, – поздоровался Федя.

– Шалом, уроды, – вежливо кивнул Алик.

Приветствия происходили родом из юности и символизировали суть каждого. У Семы лихое криминальное прошлое и погоняло Сема Рок-н-Ролл, когда-то гремевшее на все Нечерноземье. У Феди изысканный жаргон фарцы конца восьмидесятых. Алик в юности был панком, слушал «Аукцыон» и зачитывался Хармсом. К пятому десятку у всех троих увлечения юности остались позади, и сердце успокоилось на выдержанном односолодовом виски. Его и заказали. Выпили по первой, как полагается, за встречу. Закурили. Помолчали.

– Что-то ты неважно выглядишь, – заметил Федя.

– Правда, хреново, – поддержал его Сема. – Мужчина должен быть пьян, весел и беспечен, особенно в наши годы. А ты трезв, печален и загружен. Ты чего, у нас же молодость, третья по счету уже и еще двадцать молодостей впереди. Рок-н-ролл, твою мать.

Алик рассказал им все: и про сделку с банком, и про видения, и даже про Наташу-рекламщицу.

– Ну офигенно! – обрадовался Сема. – Бабки на горизонте, телка на вертеле, жизнь бьет ключом.

– А как же видения? – спросил Алик.

– А видения – это побочные эффекты, – успокоил Федя. – Все имеет свои побочные эффекты. Вот выпили, к примеру, мы, хорошо нам – весело, спокойно. А завтра что будет? Сами знаете что. Голова трещит, жена ворчит, во рту насрали. Побочные эффекты.

– Ты за всех не говори. У меня похмелья не бывает. У меня рок-н-ролл вечный. Врубишь «Рамштайн», и никакого похмелья, жить хочется. Убить кого-нибудь. Изнасиловать. Уммм, сказка, – сказал Сема.

– Хорошо, не похмелье, – согласился Федя. – Допустим, телку ты снял в клубе. Хорошую такую, в платье блестящем, с сиськами, и зажигаешь всю ночь с ней. А потом в гостиницу везешь и там тоже все получается славно, несмотря на литр выпитого. А утром просыпаешься.

– Похмелья у меня нет, я предупреждал, – повторил Сема.

– Нет, нет, у тебя похмелья, понял я… Так вот, просыпаешься, а рядом с тобой такое идолище поганое лежит, что мать моя женщина! А потом еще и трипак…

– Это да, это бывает, – кивнул Сема.

– А я что говорил. Побочные эффекты.

– Точно, Федь, прав ты. Вот я помню, когда заводы у чуреков отбивали, весело так было, драйвово. Из чуреков чебуреки сделали. Все так удачно прошло. И чувство у меня такое появилось, как у Чингисхана на лошади Пржевальского в степи. Всех порвать мог. А потом налоговая, менты, прокуратура, казни египетские. И три года в Лондоне откисать пришлось. Побочные эффекты. Вот как это называлось? Надо кентам рассказать, пусть поржут, – сказал Сема.

– Да что вы заладили об эффектах?.. Что я, эффект от реального геморроя отличить не могу? Я этих молящихся не в 3D вижу. А как вас сейчас. Живые они для меня. Я вам серьезно говорю. Проблема это, а вы стебаетесь! – воскликнул Алик.

– Эл, дружище, что я тебе лекцию читать буду? – мягко улыбнулся Федя. – Перенапрягся ты. Куш впереди замаячил приличный. А ты же у нас романтик: Багамы, закаты, соскочить хочешь из нашего вертепа. Накрутил ты себя, расслабься. Съезди в Париж на выходные или в Амстердам травки покурить. Возьми телку с собой и зажги там как следует. Отпустит тут же.

– Тем более, – поддержал Федю Семен, – соскочить навсегда – не вариант. Нет, на уик-энд с телкой в Париж поезжай, конечно. Милое дело. А насовсем – не получится.

– Это почему же? – спросил Алик.

– Уж поверь мне, я там три года мучился. От тоски чуть не сдох, – ответил Сема.

– А я потоскую, что-то мне весело слишком стало в вертепе нашем зажигательном, – пожал плечами Алик.

– А там точно такой же вертеп, только представление длится подольше. И достало это шоу уже всех: и актеров, и зрителей, и режиссера. И скучно им там всем смертельно. А пукают в нос там точно так же, только через тряпочку и sorry при этом говорят. И улыбаются оптимистично. Но и это не главное. Зачахнешь ты там, потому что все мы здесь наркоманы адреналиновые. А там любая дурь есть – удолбись, пожалуйста, а вот с адреналином напряженка. Так что расслабься, отпусти ситуацию. Все равно жизнь кардинально изменить не получится. Сколько бы бабла ни украл.

– Гад ты, Сема. Последней мечты лишаешь.

В словах друзей имелся смысл. Алик бы и сам говорил нечто подобное, если бы услышал свою историю со стороны. Но это со стороны, а он внутри этой истории, в самой ее середине. И поэтому умные слова не канали.

– Давайте выпьем, – после паузы предложил он. – Чтобы все понятно было, как в школе, на политинформации перед классным часом.

– За понимание! – поднял стакан Федя.

– За понятия! – присоединился Семен.

Выпили каждый за свое, подумали каждый о своем и погрустнели. Алик в очередной раз понял, что человек рождается один, живет один и помирает один. И никто никому помочь не может. Ничем. В принципе. Не желая мириться с такими мыслями, а наоборот, наперекор им, он спросил:

– Хорошо, вы все правы. Жизнь не изменить, деньги не помогут. Побочные эффекты. Нужно расслабиться. Ладно, все так, а с Наташей как быть?

– А в чем проблема? – удивился Сема.

– Как в чем? Я не люблю ее, я ударить ее хотел, когда она… а я с женой разговаривал в это время. А потом понравилось… грязненько так понравилось, по-свинячьи, зато сильно.

– Подумаешь, проблема, девка дала с первого раза, да еще зажигательно как. Вот мне вторая жена год не давала, я чуть стены грызть не стал. Я, может, и женился на ней поэтому. Из спортивного интереса практически. Развелись потом быстро. Вот это проблема. А это… – Сема презрительно махнул рукой.

– Не скажи, – возразил Федя. – Была у меня на работе одна такая зажигалка. Пиарщица. Похоже все. Сначала весело. Где мы только с ней не упражнялись! В кабинете само собой, в туалетах при кабаках тоже. Даже на колесе обозрения в парке культуры. До групповухи дело доходило в разных комбинациях. Одна беда: не любил я ее, потому как точно понимал: сука она похотливая и ничего больше. Вы же знаете, я человек семейный, жену люблю, с остальными только сношаюсь. Любить-то я жену люблю, а трахать ее не мог тогда. Только зажигалку. Пресная жена показалась после нее. Засосало меня.

– Меня засосало красивое хлебало, и жизнь моя жестокая игра, – начал глумиться Сема.

– И чего дальше? – прервал его Алик.

– Да ничего. Месяц с женой не трахаемся, полтора. Напряглась она, по телефону лазить начала. Эсэмэски прочла. А там такие эсэмэски – маркиз Де Сад отдыхает. Короче, решили пожить отдельно некоторое время. Снял я квартиру через две улицы. А детям сказали, в командировку папа уехал надолго, бизнес налаживать в филиале, – сказал Федя.

– А дальше? – спросил Алик.

– А дальше все плохо. Живу один. Детей вижу раз в две недели по выходным. Скучаю, страдаю. На зажигалку смотреть противно. Жена нос воротит. Комплекс вины жрет постоянно. И главное, обвинять некого, только себя и пипиську свою неразумную. Полгода так жил. Жене ноги лизать хотел, лишь бы назад пустила. Еле помирились.

– А с женой-то смог после всего этого? Ну, в интимном плане… – поинтересовался Сема.

– Да я после этих шести месяцев в интимном плане и с белым медведем бы смог. Наказание я себе придумал такое тогда. Пока не помирюсь – ни одной бабы. Только дрочил иногда…

После такого финала истории не заржать было невозможно. И заржали.

– С белым… медведем… с белым… – ухохатывался Сема.

– Дрочил… редко… – почти плакал Алик.

Вместе получилось: с белым медведем дрочил иногда. Компания пидерообразных метросексуалов за соседним столиком оживилась, стала перешептываться и тыкать в них пальцами. Сема заметил это, повернулся и бросил на мальчиков взгляд из арсенала боевой криминальной юности. В девяностых после таких взглядов обычно стреляли. А сейчас ничего не произошло. Мальчики все поняли и с утроенным усердием сосредоточенно и молча стали ковыряться в крабовых клешнях.

– Спасибо, Федя, повеселил, спасибо тебе, дорогой, – поблагодарил товарища Сема.

– Да ну вас, я вам тут душу, можно сказать, открываю, опытом делюсь, а вы…

– Правда, спасибо, – успокоил Федю Алик. – Я все понял. Главное не дрочить с белыми медведями. Остальное переживаемо.

Федя, не успев обидеться, рассмеялся. На компанию накатила вторая волна веселья. Метросексуалы за соседним столиком, наученные горьким опытом, даже не шелохнулись.

– Я вот вам что скажу, – подвел итог, отсмеявшись, Сема. – Бабы – существа такие летучие…

– Какие? Сучьи? – скаламбурил Федя.

– И это тоже, но и летучие, как газ или вода, чтобы понятнее было. А газ и вода, они какие?

– Какие? – попытался вникнуть Алик.

– Физику помните за шестой класс? Вода принимает форму сосуда, в котором находится. А если сосуда нет, то вода растекается во все стороны, а газ вообще улетучивается и стремится занять все доступное пространство. Так же и с бабами. Не поставишь рамки, и заполнят они собой всю твою жизнь, и захватят тебя, и беду принесут. Поэтому строгий контроль и дисциплина. Сможешь поставить рамки для Наташи, так и развлекайся на здоровье, хоть по-свинячьи, хоть по-крокодильи. А не сможешь – как у Феди получится.

– Прав ты, Сема, как всегда, – согласился погрустневший Алик. – Но как же тогда любовь? Какие сосуды для любви, какие рамки?

– Ну, во-первых, Наташу ты не любишь, сам сказал.

– А во-вторых?

– А во-вторых, любовь – это когда бьются все сосуды, рамки и объемы. И голый ты, и заполняет девка всю твою жизнь, а если взаимно, то и ты ее. Редко, но бывает. Получается, тогда у вас один общий объем на двоих. Вырастает он в тысячу раз. Но все равно есть. Потому что люди существа конечные. Беспределен только Бог. Это как Большой взрыв. Сначала горячо очень, Вселенная расширяется, и кажется, всегда так будет… А потом остывает и сжиматься начинает. Значит, пределов объема достигла. Хорошо, если сдохнешь до этого. Тогда любовь у тебя, считай, бессмертная.

Алик задумался. То, что говорил Сема, походило на правду. На печальную правду жизни. С годами он заметил, что правда бывает только печальной. Это ложь всегда радостна и оптимистична, обещает заманчивые перспективы, зовет за собой.

– Хорош, парни, – решительно прервал раздумья Федя. – Хватит, куда-то вас не туда понесло. Знаю, чем это все закончится.

– Чем? – в один голос спросили Сема с Аликом.

– У меня последний раз путь был такой. Перечисляю со всеми промежуточными остановками: философия, грусть, текила, трава, потом не помню, снова текила, коктейль «Оргазм в прериях», девка какая-то чужая в туалете, драка, опять текила, потом не помню, очнулся через два дня дома и заблеванная комната дочери.

– А при чем здесь комната? – поинтересовался Сема.

– С туалетом перепутал.

– А, помню, – повеселел Алик. – Жена твоя рассказывала. «Вхожу, говорит, в комнату Аленки, а у нее все учебники заблеваны и Федя стоит вдребадан». Я ему: «Что ж ты, тварь, делаешь?», а он мне: «А ты, сука, кто такая?»

– А вот этого уже не помню. Хотя возможно. Поэтому, парни, философию на этом заканчиваем и переходим к более нейтральным темам. О бабах уже поговорили, футбол пропускаем по случаю наступившей зимы. Предлагаю поговорить о работе и бабках. Ну у Алика все о’кей, на Багамы нас скоро позовет, я надеюсь. А вот у тебя, Сема, как дела? – спросил Федя.

– Все офигенно, по Салтыкову-Щедрину.

– Это как? – уточнил Федя.

– Воруем… а у тебя как?

– Да так же в общем…

– Ну чего, поговорили о работе? Много новостей узнали? У всех одно и то же. Только скажите мне, почему мы, три здоровых неглупых мужика, занимаемся тупым, ну хорошо, даже не тупым, высокоинтеллектуальным пускай, но все равно воровством? Мы для этого родились на белый свет? Я вот, например, писателем в детстве хотел стать, – сказал Алик.

– А я разведчиком, как Штирлиц, – мечтательно произнес Федя.

– А я на Марс хотел полететь.

Все опять погрустнели. Контраст между детскими мечтами и действительностью вышел какой-то пошлый. «И это еще повезло, – подумал Алик, – а мог бы и офисным рабом стать, пресмыкаться за ипотеку в Балашихе».

Не сговариваясь, все приложились к стаканам и уже после того как выпили, смутившись, чокнулись. Молча. Без тоста. Лицо Семы перекосилось. Он грохнул стакан об стол и закричал.

– Вы меня извините, конечно, а можете и не извинять, но достали эти мудовые рыдания. Вот вы, мальчики московские, мажорные, спецшколы, книжки, родители на «Жигулях» любящие. А в моем Мухосранске за чекушку черепа кроили. Детей, как козликов, на чужие огороды пастись отправляли. А любовь… да там и слова-то такого не знали. Для меня воровство – это огромный шаг в эволюции, как выход рыб на сушу. Не знаете вы народа нашего. Темный он, завистливый и тупой. С ним если по-честному – разнесет он все на хер. А потом нажрется водяры и заснет с чувством выполненного долга. А наутро проснется и с похмелюги будет тихий такой, смирный, виноватый, так что драть его можно будет во все щели еще лет пятьдесят, пока очередные наивные дурачки вроде вас опять по-честному не захотят. Поэтому воровал, ворую и буду воровать, и другие пускай воруют; не убивают – уже спасибо. А народу – крошечки, постепенно, чтобы заворот кишок не случился. Сначала кредиты на телик, потом ипотеку, чтобы рыпнуться в сторону не мог, а потом и деньжат можно подкинуть немного, лет через двадцать. А потом и свободы, чуток.

– Вы прослушали четвертый сон Веры Павловны, ой, простите, пятый сон Владимира Владимировича из цикла «Сны о чем-то большем», – попытался обратить все в шутку Федя.

Почему-то смешно не было. Даже никто не улыбнулся.

– Сем, – тихо спросил Алик, – а на Марс ты полетел?

– Какой, на хрен, Марс, я завтра в Куршавель лечу с певичкой, с этой… как ее… сисястая такая…

– Но ведь Куршавель не Марс, а певичка – не инопланетянка.

Сема помрачнел, налил полный стакан виски, выпил его в два глотка, оплыл, сдулся и прошептал почти:

– Не инопланетянка… куда ей…

– Сем, вот ты мне тут сказочку страшную рассказал, про народ наш; может, и правда это. А давай я тебе свою расскажу.

– Давай.

– В одной далекой холодной стране жили-были люди. Нормальные такие, тихие, спокойные, даже добрые люди. Охотились, рыбу ловили, выращивали там что-то – в общем, жили не тужили. Но на их беду, место, где они жили, было очень удобно расположено в плане логистики. Буквально на перекрестке всех путей. И шли через это место караваны богатые с товаром всяким. Сначала добрые люди даже обрадовались, кормить начали караванщиков, услуги всякие оказывать, разбогатели слегка и зажили еще лучше. А потом с севера пришли злые бандосы, отморозки конченые, поделили дорогу на участки и сказали: «Теперь это наша поляна, и за проезд надо платить». Ну, ты помнишь, у нас так в девяностые Минку от Бреста до Москвы поделили. У бандосов старший был Рюрик Балтийский, и бригадиров с десяток, и пехота. Все как полагается. Сначала стригли караванщиков, а потом, как водится, и на добрых людей переключились. Люди сначала повозмущались, но они же добрые. А бандосы им быстро объяснили, что возмущаться – не по понятиям. Зато по понятиям порядку больше. Согласились люди. И стали бригадиры называть себя князьями, а старший – князем всех князей, великим князем то есть. Понты отросли, сам понимаешь. Так и образовалось государство русское. Людей стали стричь нещадно, тяжело им стало. А где тогда было легко? Средние века все-таки, лихие Средние века. И все бы ничего, но потом с юга черные поперли, ну звери прям, похлеще северных оказались. Ты ведь понимаешь, Сем, сам с чуреками воевал. Только эти монголами назывались. Ну и разборки, конечно. По результатам огребли северные от южных по полной программе. И тут самое страшное случилось. Ты же знаешь чуреков, ленивые они до ужаса, работать не хотят, им бы глотки только резать. Сказали они бандосам: ладно, дыхайте пока, стригите кого можете, но под нами ходить будете и доляну львиную засылать регулярно. А чего бандосам было делать? Так и повелось. Только вот людей добрых в четыре раза больше стричь стали. Ничего не попишешь, нагрузка-то двойная. И стали люди добрые сначала не такими добрыми, а потом и вовсе злыми. А кто бы не стал? Любой скурвился бы от житухи такой. Зато сильными и закаленными стали люди. Выхода ведь не осталось. Тут либо сильный и терпеливый, либо копыта сразу отбрасывай. Некоторые все же бежать пытались на восток, в болота да леса дремучие. Некоторым удавалось, но все равно потом догоняли, а они дальше бежали, почти до самой Японии добежали, но в море уперлись. Триста лет чуреки мазу держали, а потом люди стали настолько злые, что в злости самих чуреков обогнали. И наваляли им. Не мне тебе, Сем, рассказывать, это ты специалист по укрощению черных. И, казалось, тут бы и зажить, но привыкли за три века северные к порядкам южным и схему «подстриг – отстегнул» выучили четко. А бывшие добрые люди стали такими терпилами, что не четыре, но три шкуры с них драть можно было спокойно. И поэтому вот тебе, боярин, воеводство на кормление, но чтобы все по-тихому, и доляну не забудь занести. Прям как сейчас губеры, один в один, согласись, Сем. Короче, не изменилось ничего с тех пор. Нет, пробовали, конечно, и свободу людишкам давать. Постепенно пытались, рабство позже всех в мире отменили, реформы всякие Столыпинские. Пробовали и сразу, одним махом, как в семнадцатом или девяносто первом. Только не получалось ничего. Говнище сразу переть из народа начинало струей тугой. Но оно и понятно, тысячу лет дерьмо копилось. Прав ты, Сема, кнут наш народ понимает лучше, чем пряник. Взнуздаешь его покрепче, он тебе и книжки напишет, и поле вспашет, и споет, и спляшет, и человека в космос запустит, и войну выиграет. Одна беда: раз в сто лет говнище из народа переть начинает. Но тут ничего не поделаешь, только утираться. Работа у элит такая. И еще проблема: людей, которые летать могут, все меньше с каждым веком становится, а которые могут и хотят, тех вообще почти не осталось. Вот и мы с тобой, Сема, не полетели.

Алик замолчал, его стакан был пуст, на донышке литровой бутылки оставалось грамм сто жидкости. Он взял бутылку и прямо из горла прикончил остатки.

– Не полетели, не по-ле-те-ли, – обхватив голову руками, по слогам сказал Сема.

– А мне, лета-а-ать, а мне лета-а-а-ть, а мне лета-а-а-а-а-ть охота, – гнусавя, пьяненьким голосом запел Федя, посмотрел на Алика и, нарочито усугубив свою якобы нетрезвость, спросил: – Ну ты же летишь, на Багамы, кажется? Ребята, кто-то из нас сегодня летит на Багамы, с баблом… Только вот кто?

– Не полетели, не по-ле-те-ли, – не обращая внимания на Федино шутовство, причитал Сема.

– Спокойно. Будем рассуждать логически. Я лечу? Я не лечу. Нет, хочу, конечно, но не лечу. Бабла у меня столько нет.

– Не по-ле-те-ли.

– А вот у Семы есть. Он, конечно, может.

– Не по-ле-те-ли.

– Но не хочет, сам видишь, Алик, не хочет Сема на Багамы. Так что поздравляю, летишь ты. Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море бабла-а-а-а, – интимным шепотом запел Федя. – Давайте вместе: главное, ребята, денег напереть, сесть в огромный «Боинг», взять и улететь…

– Не ерничай. Алик прав. И не полетели мы, и не полетим, и выхода нет.

– Предупреждал я вас, что философия до добра не доведет. А выход всегда есть. Вон, смотри, выход из ресторана. А вон пожарный выход. А на самый пожарный паспорта у всех в кармане вторые. Это тоже выход. Да гори она синим пламенем, страна эта огромная. Хрен с ней. Не переделать нам ее. Полетели, не полетели – какая разница, – сказал Федя.

– А как же мы, как же люди?

– Вот о себе подумай, о детях, о родителях. А люди? Ну, знаешь, в Африке тоже негры от голода умирают. И что? Мы здесь хоть сытые и пьяные в данный момент.

«Я же не рассказывал им о неграх. Точно не говорил, – подумал Алик. – Что же это делается? Откуда он знает? Кто-то смеется надо мной? Страшноватенько. Надо прекращать». Он потряс головой, фыркнул, как будто выныривая из ледяной проруби, и преувеличенно бодро сказал:

– Так, господа, приношу свои глубочайшие извинения за то, что засрал вам мозг на ровном месте. Обязуюсь в следующую встречу молчать как рыба и послушно впитывать любое дерьмо из ваших уст. А сейчас в лучших традициях народных сказок предлагаю три варианта продолжения банкета. Налево пойдешь – к шалавам попадешь, направо пойдешь – в клуб попадешь, прямо пойдешь – в караоке придешь. Деньги теряются во всех трех случаях. Голова, надеюсь, останется на месте.

– Нет, подожди, подожди, Алик. Выход-то где? Не шути сейчас. Рванет же все…

– Я тебя умоляю, Сем, как друга прошу. Давай не сегодня…

– Нет, ну ты-то знаешь? Начал, так договаривай. А то после твоей сказки у меня виски в горло не льется, на баб не встает и песни не поются.

– Хорошо, я скажу. Только давай забьемся. Я говорю, и тема на сегодня закрыта.

– Забились, – кивнул Сема.

– Америки я, конечно, не открою, но думаю так: пора уже с народа не три шкуры драть, а хотя бы две. Я не против воровства, сам такой. Пускай стригут – караванщиков, трубу, бюджет, что угодно. Россия богатая, выдержит, а без крови прекратить это не удастся. Но людей в покое оставить надо. Пускай себе копошатся, как та лягушка. Лапками из сметаны масло взбивают. Вспомни, Сем, когда бизнес лучше всего развивался? После девяносто восьмого, когда государство обосралось по полной программе, не до людей ему стало. А если поглубже копнуть, то и НЭП вспомнить можно. После Гражданской войны за три года страну подняли. Народ у нас сильный и ушлый, выдюжит. А если еще и в тех, кто летать пытается, из рогаток перестанут пулять… Вообще сказка. Увидят людишки птичек невиданных, глядишь и сами начнут головы в небеса почаще задирать, а там и полетят, может. Ну не они, так детки их. Главное – реально все, как ни странно. Верхние, при трубе, с баблом да Рублевкой остаются. А нижние сами все сделают. Средних только, типа мент – пожарник – домуправ, приструнить надо будет. Так, кстати, во всем мире устроено. Даже в Штатах.

– А чего же у нас не делают?

– Да боятся. Не верят в тонкие методы настройки. Ссут, что людишки взлетевшие срать на них будут, аки птички божьи. И будут, потому что тупые они, все эти комсомольцы да гэбэшники бывшие. Вот они – самое большое быдло и есть. А были бы поумнее… И вообще мы же забились, Сем. Сворачиваем тему. Или пацан слово не держит?

– Пацан сказал – пацан сделал, молчу.

– Базара нет, командир. Короче, добры молодцы, какой дорогой вечер продолжим? – спросил Алик у друзей.

Федя поморщился и, изображая бурный мыслительный процесс, задумчиво произнес:

– Ну, шлюхи – пошло, караоке – громко, может в «GQ» или еще куда-нибудь?

– А чего, в GQ шлюх нет? Давайте уж сразу к шалавам, там и попоем, – возразил Сема.

– Предлагаю компромисс, – помирил их Алик. – Едем в караоке. Там и шлюхи, и песни, а громкость звука снижается с каждыми выпитыми ста граммами. К утру, Федь, гарантирую – никого слышать не будешь. Зато тебя слышать будут все.

– Эх, опять Аленке учебники новые покупать.

– Почему так?
– Заблюю, – грустно вздохнул Федя и засмеялся.
В караоке приехали к одиннадцати. По пути всех развезло. Нетвердой походкой вошли в бордельного вида зал и плюхнулись на красные плюшевые диваны. Федя сразу прилепился к компании симпатичных девок. То ли первокурсниц, то ли многостаночниц, поди их разбери сейчас. Сема, пробормотав «ща все будет», активно эсэмэсился со знакомыми женского пола. Алик затянул древнюю балладу Принца Purple Rain. Вечер развивался как обычно. К часу ночи народ забил зал до отказа. Приехал отряд накачанных Семкиных девок.

«Морские котики, блядь, – зло подумал Алик, – спецназ по отсосам и боевому массажу простаты».

К отряду присоединилось свежее пополнение Фединых подружек. Подружки стали петь «ВИА Гра», эротично покачивая бедрами. Испытанные бойцы из Семиной армии трясли сиськами и отвечали им бронебойной Успенской:

– «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь…»

«Уезжай, уезжай уже, – с ненавистью думал Алик, – достала».
Девок хотелось прикончить с особой жестокостью. Алик не любил быдло-песни, быдло-девок, а в быдло-шлюх готов был стрелять из гранатомета. Чтобы успокоиться, приходилось много пить. Мысли начали путаться, а потом и вовсе исчезли. К трем часам ночи Алик достиг того состояния, ради которого он и ходил в подобные заведения. Не мешало уже ничего: ни девки, ни громкая музыка, ни бронебойная Успенская. Мир стал призрачным и цветным, и Алик был весь в этих смазанных красках, бликах от хрустальных шаров и сливающихся звуках. А внутри его не было – только пустота. И когда одинокий, хорошо поющий мужик за соседним столиком запел «Конфисса» Челентано, у него потекли слезы. Слезы вопреки законам физики текли не из глаз, а внутрь – в глаза, и дальше, в одурманенный алкоголем мозг, в усталое сердце, до самых кончиков пальцев на ногах. Отпускало его медленно, но неотвратимо. А потом совсем отпустило. И в этот момент свет в зале погас. Посреди сцены вспыхнула светящаяся точка и сразу превратилась в небольшой шар.
– Нет, только не это, не надо сейчас, – успел ужаснуться Алик, ожидая увидеть очередного молящегося.

Все было намного хуже. Шар еще увеличился, приблизился к Алику и засосал его в себя. Оказавшись внутри шара, Алик все понял. Вообще все. И про всех. И стал всем. Стал каждым человеком в отдельности и всеми людьми сразу. В одну секунду он переживал тысячи смертей, оргазмов, удуший, радостей, влюбленностей, печалей, сотни самоубийств, десятки озарений и много, очень много боли. Все это складывалось в один мощный, хрустальный аккорд. И он звучал: минорный и мажорный одновременно. Алик пульсировал. Миллионы раз за миг он то растворялся, умирал, исчезал в слепящем белом свете, то возникал вновь. Смерть была ужасна, но воскресение было невыносимо. Темнота – вспышка, темнота – вспышка, темнота – вспышка. И во время вспышки только две мысли: «Я только что умер» и «Я сейчас умру». Время исчезло, да его и не существовало никогда. Это люди придумали. Все правила, концепции, морали, формулы, законы – все придумали люди, и все оказалось ложью. Один только закон существовал. «НИЧТО НЕ ИСЧЕЗАЕТ В НИКУДА, НО ВСЕ БЕРЕТСЯ ИЗ НИОТКУДА». И не слово вначале было, а воля. И это была его, Алика, воля. В момент, когда он это понял, пульсация прекратилась. Темнота ушла, свет перестал быть слепящим, и Алик начал жить. Он снова состоял на 80 % из воды, кровь снова стала соленой, на теле снова росли волосы, а в голове жила неутолимая жажда денег и красивой жизни. Одно изменилось – теперь Алик ЗНАЛ. И знание это было столь невероятным, невозможным и пугающим, что он предпочел сойти с ума. И сошел. И ему стало легче.

Когда – он не помнил когда. Зачем – он не знал зачем. Как – не имел понятия как. Во всем еще предстояло разобраться. Но он, Алик, создал Вселенную. Не ту вселенную, где он жил, хитрил и крутился как уж на сковородке в холодной и дурной Москве. Другую, очень похожую, но все же другую Вселенную он создал. И была там планета, а на планете люди. И был он для людей этих богом. Это их молитвы он видел в последнее время. При этом Алик на сто процентов знал, что на земле он самый обычный человек. Ну, может, чуть похитрожопей большинства. А там – бог, и ему все подвластно.

«Бог, – мысленно хихикнул он. – Масштабно. О Наполеонах слыхал, Путиных в Кащенко вообще завались, а я бог. Ну-ну, посмотрим…»

Сквозь шар стали слышны чьи-то вопли. А потом и видно стало: человек стоял на коленях, закрывал лицо руками и пронзительно визжал.

– Прости, прости, хватит, пощади, хватит, прости меня!

Перед человеком вздымалась огромная стена, вроде иконостаса. Стена исчезала где-то в темной вышине и состояла из икон в тяжелых серебряных окладах. В центре каждой иконы мерцали выпуклые полусферы разных размеров. Все они излучали свет разной интенсивности. А в огромном зале было темно. Свет почему-то не хотел уходить от источников полусфер. Как будто звездное небо встало на дыбы перед маленьким и испуганным человечком. Красиво, но страшно было в этом зале.

– Чего он орет, мрачновато, конечно, но не настолько же, – озадачился Алик.

Ответ пришел мгновенно. Мужчина двадцати восьми лет. Зовут Антуан. Пришел в храм Великого Нечто. Чтобы помолиться всеблагому ЧТО-ТО-ТАМ ЕСТЬ о смерти ближнего своего. Антуан не был плохим парнем. Любил родителей, свою девушку, собирался жениться. Но жизнь поставила его в тяжелое положение. Работал он кем-то вроде главы департамента урегулирования убытков в крупной страховой компании. Зарабатывал, кстати, неплохо. А хотелось больше. Потому что женитьба на носу, ипотека впереди и родители старые. И вообще по местным понятиям хотеть больше – это не грех, а наоборот совсем, двигатель прогресса. Антуан решил заставить работать этот двигатель в режиме форсажа. И стал химичить что-то там с убытками и их урегулированием. А это по местным понятиям великое богохульство и нарушение святой заповеди свободной конкуренции: «НЕ УВЕРЕН В СВОЕЙ БЕЗНАКАЗАННОСТИ – НЕ ОБГОНЯЙ». Тех, кто нарушал эту заповедь, жестоко карала другая заповедь о правовом государстве: «КТО ПОЙМАН – ТОТ И ВОР». Кары небесные пришли в департамент Антуана в виде внутренней проверки и кислого въедливого старикана из центрального офиса. Старикан быстро раскопал немудреный шухер-махер и объявил несчастному молодому человеку, что завтра все доложит начальству. Оставив пребывать Антуана в состоянии ступора, старикан надел свой серый немодный плащ, вышел из офиса на оживленную улицу, где и попал благополучно под машину. В данный момент он завис между жизнью и смертью в реанимационном отделении больницы. А Антуан пришел в самый пафосный храм города, чтобы склонить сложившееся хрупкое равновесие в свою пользу. За смерть старого пердуна он обещал богу никогда больше не воровать, бросить курить, усыновить ребенка-инвалида и десять, максимум пятнадцать, процентов всех своих заработков отдавать на нужды храма.

Алик из любопытства решил посмотреть, что за человек этот старикан. О чем речь-то вообще идет? Старый пердун и вправду оказался вредным властолюбивым гадом.

«А чё, – задумался Алик, – столько всего доброго за жизнь никчемного ублюдка, нормальная тема, только пускай двадцать процентов отдает на храм».

И тут он окончательно понял, что сошел с ума. Причем изысканно так, сразу в двух измерениях. Во-первых, какой он, на хрен, бог, разве боги так рассуждают? А во-вторых, убивать человека за лишние пять процентов на храм, это ж как на деньгах подвинуться надо? Бред в бреду и бредом погоняет. Белая горячка в лучшем случае. Алик стал бить себя по щекам, жмурить глаза, кусать до крови губы. Не помогало ничего.

– Прости, Господи, грешен я. Не убивай. Пощади! – орал благим матом скорчившийся Антуан.

Алик понял, что орет он отнюдь не от раскаяния. Просто в его понимании одна из полусфер отделилась от иконы и бог сошел на землю, чтобы покарать грешника. И слепит его бог, и жжет, и выжжет скоро дотла. И по ветру развеет.

Алик вылез из светящегося шара, погасил его и подошел к валяющемуся парню. Надо было что-то говорить. Что-то величественное желательно, подобающее случаю и высокому статусу.

– Чего орешь, дебил, уши скоро лопнут, – раздраженно сказал он.

– АААААА, Господи, это ты, слава тебе, Господи, прости меня, раба твоего, пощади, Всемилостивый…

– Чего орешь, я сказал! Тише говори. Не бог я, понимаешь. Я это… как его… инопланетянин. Understand? Параллельные миры, гиперпереход, звездные войны, Star Trek и все такое. Понимаешь?

– Нет, – пришибленно ответил Антуан. – Не понимаю. Неисповедимы пути Господни. Непонятны простому смертному. Зачем ты меня испытываешь? Я, конечно, виноват, грешник я большой. Но пощади меня, прости, аааааа, пощаааади, Госсспоооди!

Парень опять впал в истерику и закричал еще громче.

– Да заткнись ты, истеричка чертова, тюфяк. Ладно, я сейчас тебе докажу… – Алик выпрямился, принял для контраста торжественную позу, развел руки в стороны и грозно изрек: – Да будет свет!

Зал осветился ровным неярким светом.

– Да будет дождь!

С потолка обрушился ливень.

– Да будет снег, – ошеломленно пробормотал он.

Завыла метель, и на полу выросли искрящиеся сугробы.

– Да будет, да будет… да не будет уже.

Все вернулось к исходному состоянию полумрака. «Так вот, значит, какие здесь правила. Не отвертишься… Ладно, посмотрим, кто кого».

– Господи, Господи, спасибо тебе, я знал, я верил, поэтому и пришел сюда. Прости меня. Ведь ты простишь. Ты же добрый?

– Я не добрый, Антуан, я справедливый. Но первое испытание ты прошел. Так что надежда есть.

– А что, будет и второе?

– Будет. Вот скажи мне, как ты узнал меня? Как понял, что я бог твой?

– Ну как же, Боже. Все как в книжках написано, огненный слепящий шар, жарко стало…

– Хорошо, а когда я вышел из шара? Я же как обычный человек выгляжу.

– Выглядишь, да, как обычный, но сразу понятно, что Бог, даже без чудес понятно.

– А сейчас понятно? – спросил Алик и одновременно про себя несколько раз повторил: «Я просто человек, я просто человек, я человек».

– Сейчас непонятно, но я все равно знаю. Это ты специально сделал, чтобы не видно было.

– Молодец, Антуан, умный. Говори, чего хочешь.

Антуан совсем собрался что-то сказать, но в последний момент остановился, часто задышал и расплакался:

– Гад я, Господи, сволочь. Не достоин я жить. И прощения не достоин. Убийца я корыстный. Если бы не ты… Поэтому об одном прошу: покарай меня, Господи. Убей, уничтожь, сожги. Молю тебя…

Антуан стал на колени, склонил голову и замолчал.

– Прощен, – хрипло сказал Алик, подошел к парню поднял его с колен и обнял. Глупый мальчишка прижался к нему, как к мамке, и, горько всхлипывая, заплакал. У Алика подкатил ком к горлу.

– Ладно, хватит, хватит уже, расплакался, как маленький, возьми себя в руки. Слушай меня внимательно. Воровать больше не будешь, ребенка усыновишь, как обещал, а деньги… отдавай сколько можешь, только не на храм, а детям больным. Медицина у вас, небось, платная?

– Плат-на-я, – шмыгая носом, ответил Антуан.

– Ну вот видишь. И не бойся ничего, я тебе помогу. И старик жив останется, не волнуйся.

– Господи, спасибо тебе, недостоин я милости твоей, но я отслужу, я изменюсь, я уже изменился, понял я все. Спасибо, Господи. – Парень опять бухнулся на колени, нагнулся и стал целовать дизайнерские ботинки Алика из страусиной кожи.

Ботинки отличные, спору нет, но не до такой же степени. Это было уже слишком.

– Ты это, хорош, друг, хватит. И вообще, услуга за услугу. Встань, послушай, что скажу.

Антуан тут же вскочил и уставился на Алика.

– Давай договоримся, мы просто друзья. Не надо всего этого – Господи, Боже Всемилостивый и так далее. Называй меня просто… ну, к примеру, Алик. Давай посидим, выпьем, поболтаем, расскажешь мне о том, как вы тут живете, а то я давненько к вам не заглядывал, отстал чуток от трендов последних. Дела были в соседней галактике.

– Хорошо, Господи, как скажешь.

– Какой, на хрен, Господи, мы о чем договорились?

– Хорошо… – Антуан запнулся и с трудом произнес: – Алик.

– Вот и отлично. Есть у вас приличные места в городишке, где посидеть можно спокойно, выпить, расслабиться?..

– Самое лучшее – это бар «Ванильные небеса». Я там не был, там только богатенькие тусят. Да и попасть трудно. Фейс-контроль жесткий.

– Фейс-контроль, говоришь? – усмехнулся Алик. – Ну, я же все-таки бог, как-никак. Фейс-контроль, конечно, дело серьезное. Но сладим как нибудь…

Антуан не выдержал и засмеялся. Досмеивался он за лучшим столиком бара «Ванильные небеса», на сто сороковом этаже самого высокого в городе небоскреба. Обычно подобные пафосно гламурные места не признают полутонов. То есть бывают либо черными, либо белыми. В этом, видимо, очень толерантном мире бар походил на шахматы. Белые столы стояли на черном полу, сверху над ними нависали монструозные люстры из черного хрусталя. Стены, естественно, были стеклянными, а вид – захватывающим. Почти фиолетовое, с легкой рыжиной, солнце опускалось в зеленоватое, с проседью волн, море. И солнце и море преломлялись в стеклянных призмах небоскребов. Лучи отскакивали от темных зеркальных стен и падали вниз, на изумрудные лужайки. Между лужайками петляли узкие, почти средневековые улочки, сливающиеся в просторные площади с дворцами из желтого камня. Коктейль «Антанта»: треть Нью-Йорка, треть Праги, четверть Кембриджа и совсем немного Багамских островов.

– И они еще о чем-то переживают, – удивился Алик, – воруют, суетятся. Жили бы, дураки, спокойно. Наслаждались бы all inclusive пейзажем.

Антуан наслаждаться пейзажем явно не мог. Молился шепотом неразборчиво, кусал ногти, трепетал.

– Хватит трястись, раздражаешь! – прикрикнул Алик и одарил его взглядом гневливого еврейского бога с картин итальянских мастеров. Мама Алика так на него в детстве смотрела, когда он шалил. Не помогло. Тогда попробовал лаской. Улыбнулся нежно. Сказал:

– Парень, расслабься, тебе нужно выпить. Закажи чего-нибудь. И на мою долю возьми.

– Да-да, конечно. Официант!

Подошел официант в черно-белом костюме. Правая сторона черная, левая белая, лицо раскрашено наоборот.

– Принесите нам, пожалуйста, виски беспохмельного, самого лучшего.

– Другого не держим, господа, – презрительно сказал официант. – Это вам не забегаловка для миниумов.

Антуан покраснел. У Алика появилось много новых вопросов. Но сначала надо было разобраться с хамоватым халдеем.

– Пошел вон, урод, а то в жабу превращу, черно-белую.

Официант приготовился возмутиться, даже открыл рот, но неожиданно сказал: «Ква-а-а-а», встал на четвереньки и запрыгал в сторону барной стойки.

– Беспохмельное виски – это то, о чем я подумал?

– Ну да, виски, от которого не бывает похмелья.

– Я создал рай, – обалдел Алик. – Лучше, чем мусульманский. Семьдесят гурий – на фиг нужно, хлопотно слишком. А беспохмельное виски – это реально круто. Может, я и в правду умер и попал в свой собственный персональный Эдем? А чё, мне здесь все нравится, я здесь бог. И виски беспохмельное опять же. Надо проверить.

– А скажи мне, Антуан, будь добр. Кто такие миниумы?

– Это такие люди, такие… – замялся Антуан, – с менее чем одной десятой голоса.

– Какого голоса?

– Ну, на выборах. Муниципальных там, парламентских.

– А почему у них так мало голоса?

– Как это объяснить-то, Господи, – совсем растерялся Антуан. – Ой, прости, Алик. Это люди такие… экзамен они завалили на интеллект. Образование у них слабое, воспитание… Денег поэтому немного.

– Быдло?

– Что ты, нельзя так у нас говорить, – испугался парень. – В смысле, тебе можно, конечно, а нам нельзя, штрафы большие, до года нерукожата дать могут.

На рай это было непохоже. Какие штрафы в раю? И еще нерукожат… Неизвестные термины множились быстро. Алик за ними не поспевал. Очень кстати, на цыпочках, стараясь быть незаметным, подошел черно-белый офицант и поставил на стол большие стаканы с виски.

– Выпьем, Антуан, за человека. Может, и не стоит, но все равно выпьем. Это я тебе как бог говорю.

– Спасибо тебе, Го… Алик. Спасибо, что ты есть.

Виски потрясало и душу, и тело. Лучше Алик в жизни ничего не пил. Или при жизни? На этот вопрос стоило найти ответ. Или умер, или сошел с ума, третьего варианта не просматривалось.

– А теперь, Антуан, спокойно и подробно расскажи мне, как у вас здесь все устроено. Я, конечно, и так знаю, но мне интересна твоя версия. Так что говори.

И Антуан заговорил…

Страна, в которой он жил, называлась Либеркиберия. По сути, это была единственная страна на планете. Только на севере и на юге оставались еще разрозненные племена и квазигосударства Сырьесранцев. Они вели между собой непрекращающиеся, умеренно кровавые АИБ войны. АИБ, потому что главный вопрос войны заключался в том, кто же все-таки будет сидеть на трубе А, И или Б. Сырьесранцы поставляли Либеркиберии природные ресурсы, на что и бухали, и жили, и воевали. Идеологией их было Право Срания в различных вариациях. Южные сырьесранцы отстаивали свое право срать на северных, а северные, соответственно, наоборот. Обе ветви Права Срания сходились только в одном – святом праве и почетной обязанности поднасрать ненавистной Либеркиберии. Парадоксально, но при этом главной мечтой сырьесранцев было свалить в тысячи раз обосранную страну. Богатые отправляли туда своих детей учиться, а бедные пытались проникнуть в качестве гастарбайтеров. Из-за иммиграции, войн и антисанитарных условий жизни поголовье сырьесранцев катастрофически сокращалось, и дело шло к тому, что лет через сто они должны были исчезнуть окончательно.

Ученые-обществоведы определяли политический строй Либеркиберии как постиндустриальную киберлиберкратуру, основанную на интеллектуальной баблодиктократии. Население делилось на три категории: миниумы, среднеклассики и пробабленная элита. Антуан, например, был типичным среднеклассиком, но в будущем мог стать и пробабленным. Для этого было необходимо много и тяжело трудиться, повышать свой интеллектуальный и культурный уровень или просто украсть кучу денег и не попасться. Можно выиграть в лотерею или удачно жениться. В общем, способов имелась куча. Современная либеркиберийская мечта состояла в том, чтобы родиться в семье миниумов, а лучше сиротой. Хлебнуть в детстве изрядно дерьма, проявить блестящие способности в школе, поступить в хороший университет, придумать или украсть какую-нибудь супер-кибер-приблуду, развести под этим соусом окружающих среднеклассиков и пробабленных на деньги, выйти на IPO и остаться там навсегда.

Даже правосудие для всех было разным. Исследования местных ученых позволили выяснить, что на миниумов действуют только физические наказания. Поэтому их пороли. За мелкие нарушения, типа две сплошные или неуплата налогов, полагалось от двух до сорока ударов палкой по жопе. За убийство – публичное отрывание яиц с последующим расстрелом. В промежутке – различные сроки каторги. Местное быдло крепко держали в ежовых рукавицах. Среднеклассиков не били. Основными видами принуждения являлись штрафы, различные сроки нерукожата, конфискация имущества и низвержение в миниумы. Нерукожат хоть и давали за мелкие преступления, но наказанием это было страшным. Работу не найдешь, соседи не разговаривают, друзья отворачиваются. Остается только пахать на нескольких черных работах, чтобы окончательно не рухнуть в миниумы. Пробабленную элиту наказывали исключительно штрафами. Либеркиберийские социоматематики блестяще доказали теорему Сингулярности Правосудия. Теорема звучала так: «ПРИ ПРЕВЫШЕНИИ ПОРОГОВОГО ЗНАЧЕНИЯ БАБЛА У ИНДИВИДУУМА ПРАВОСУДИЕ СЖИМАЕТСЯ В ТОЧКУ СИНГУЛЯРНОСТИ И СТАНОВИТСЯ НЕВОЗМОЖНЫМ В ПРИНЦИПЕ. ВОЗМОЖЕН ТОЛЬКО ОТКУП». За доказанное убийство без отягчающих элита наказывалась на полбабла. Если оставшееся количество денег превышало пороговое значение, пробабленные продолжали жить своей обычной сладкой жизнью. Зато, если денег не хватало, они тут же опускались в среднеклассики. Там им сразу впендюривали пару лет нерукожата и громадный штраф. Было несколько случаев, когда бывшие пробабленные скатывались аж до самых миниумов и их пороли на центральной площади города. Такие перфомансы очень любило транслировать в прямом эфире местное телевидение. Низшие классы это зрелище вдохновляло и доказывало, что справедливость существует, а пробабленных заставляло задуматься о том, что зарываться все же не стоит. Как ни странно, система работала. Все чего-то боялись, все к чему-то стремились. Поэтому вели себя более-менее прилично. Намного приличнее, чем в известных Алику земных условиях.

Главным событием в жизни либеркиберийцев был выпускной экзамен в школе. Он же экзамен на аттестат гражданской зрелости. Сдавать приходилось Литературу, Историю, Математику, нечто вроде IQ-теста и практическую Толерантность. Последний экзамен был самый экстремальный. Типичный билет содержал задания вроде: поцеловать пидораса в губы, искупаться в бассейне с явно ссущими туда неграми, приласкать инвалида и так далее. По результатам экзаменов либеркибериец получал право голосовать, поступал или не поступал в университет и определялся либо в миниумы, либо в среднеклассики. В элиту сразу после школы не попадал никто. Если баллов до среднеклассиков не хватало, родители выпускника могли заплатить огромную сумму налога на тупость, и чадо все-таки включали в заветную категорию. Этим как бы подчеркивалась архиважная роль денег в общественной жизни. Понятно, что дети пробабленных миниумами почти не становились, а в среде среднеклассиков со временем укоренилась устойчивая идиома – отложить деньги на тупость. Избирательное право после экзамена обретали все. Но у каждого имелся свой поправочный коэффициент. У миниумов не могло быть больше одной десятой голоса. Среднеклассики имели на каждого примерно по одному полноценному голосу (до трех голосов максимум). Потолок голосов пробабленной элиты ограничивался сотней на человека. Антуан, например, имел 0,8 голоса. Если бы он владел недвижимостью и был женат, стало бы 0,9. Каждый несовершеннолетний ребенок прибавлял по одной десятой голоса. А каждая сотня тысяч баблайков на счету – по полторы десятых. Баблайками местные деньги назывались благодаря круто развившимся интернет-технологиям и становому закону местной жизни: НРАВИТСЯ – ПЛАТИ. Так что когда в здешнем Facebook ставили лайк, это означало не просто знак симпатии, это означало реальные бабки. Голосовали, кстати, тоже баблайками. Лозунг всех без исключения избирательных кампаний звучал так: «Думай головой, решай сердцем, голосуй баблайком». Это снова подчеркивало важнейшее место баблайков в жизни людей. Демократия в Либеркиберии процветала. Раз в три года выбирался Верховный Манагер и сто формуляторов в странное подобие парламента. Формуляторы не голосовали за законы, а формулировали их. Голосовали избиратели по Интернету, и, конечно же, баблайками. Коррупция в высших эшелонах власти не наблюдалась. И Верховный Манагер и формуляторы были очень богатыми людьми. Причем на совершенно законных основаниях. Избиратели голосовали баблайками прямо на счета виртуальных кошельков кандидатов. Победитель кампании в качестве бонуса забирал все баблайки поверженных соперников. Таким же образом выбирались власти провинций, судьи и шерифы. Чем больше голосов имел гражданин, тем больше баблайков тратил на различные выборы и голосования. А чтобы гражданин имел много голосов, ему снова нужны были баблайки. Колесо крутилось исправно, белки старались бежать быстро.

Статус человека пересматривался ежегодно в соответствии с вновь открывшимися обстоятельствами (количество детей, собственности, баблайков и т. д.). Раз в десять лет экзамены повторялись. Даже статус миниума не являлся приговором. Тупой, но честный и неагрессивный трудяга лет за десять безупречного поведения и самоотверженной работы говночистом вполне мог заслужить звание старшего говночиста и звание среднеклассика в придачу. Хотя тяжелее всего как раз среднеклассикам и жилось. Давило их с двух сторон. С одной стороны, очень страшно опуститься в миниумы и получать по жопе палкой даже за самые невинные шалости. С другой – очень завистно смотреть на беззаботную жизнь пробабленной элиты. Среднеклассиков подкашивал подпольный алкоголизм, скрытые депрессии и необходимость откладывать деньги на гипотетическую тупость отпрысков, старость и болезни. Многие не выдерживали и почти добровольно уходили в миниумы. Таких называли минидауны и палкой били не сильно. Жалели. У пробабленных имелись свои проблемы. Чтобы элита не застаивалась, существовал закон о росте капитала. Согласно ему, капитал должен расти темпами, значительно превышающими рост экономики. Если не получалось, то в ход шли огромные штрафы. Три-четыре неудачных года – и баблайков на счетах становилось меньше порога пробабленности, тогда добро пожаловать в среднеклассики снова. Ротация в элите была, конечно, меньше, чем в других категориях, но все-таки была. В целом общество выглядело достаточно гармоничным. Никто не голодал, все жили достаточно неплохо. Даже миниумы. Кто хотел работал, кто не хотел, получал палкой по заднице и имел низкий социальный статус. Интеллект ценился, движуха была бодрой. Коррупция низкой, законопослушание высоким, но не чрезмерным, чтобы не убить инициативу. В итоге выходил циничный такой хардкор Рай, умело спекулирующий на несовершенствах человека во имя всеобщего достатка и прогресса.

Алик на секунду закрыл глаза и отчетливо понял, что так оно все здесь и есть. Оставалось выяснить лишь один вопрос.

– Хорошо говоришь, друг, – задумчиво произнес он. – Может пророка из тебя сделать? Будешь глаголом жечь сердца людей.

– Я не хочу… жечь, – заволновался Антуан.

– Да ладно, не ссы, глаголом – не паяльником. За это не сажают. Не напрягайся, пошутил я. Юмор у меня такой… божественный. Скажи-ка мне лучше, как вы меня тут почитаете. Все ли верят? А если не все, то во что верят остальные? Есть ли у вас свобода совести? Про совесть, заметь, не спрашиваю, и так все ясно.

– Я не знаю, Господи… В смысле, Алик. С теологией у меня всегда проблемы были. Не все помню.

– Ты давай не менжуйся. Рассказывай. Если что, я вдохновлю.

– Странно мне тебе рассказывать о том, как все было.

– Неисповедимы пути мои, сын мой. Повелеваю, говори.

Антуан преобразился, лицо его побледнело, глаза зажглись, уста разверзлись.

– Ну чистый пророк, – удивился Алик. – А впрочем, я же сам приказал. Ничего, так слушать даже веселее.

– Слушай меня, Господи, ибо твоими словами говорю, твоими глазами вижу и духом твоим живу, – начал высокопарно Антуан. – Когда-то, очень давно не знали люди Бога. И были они все сырьесранцами. И жили согласно Праву Срания. И срали они друг на друга. И был человек человеку жопою. Кто сильнее был, тот и прав. А мозги ценились только обезьяньи и то лишь в охлажденном виде, засахаренные. Но сжалилось Великое Нечто над тварями неразумными и явило себя вождю сырьесранцев Аларму Великому. Аларм, как и все сырьесранцы, был жестокой и тупой скотиной. А поскольку он был вождь, то самой жестокой и тупой. От остальных вождей он отличался тем, что очень любил спорт, а конкретно нечто вроде футбола. Только играл он не мячом, а головами неудачливых претендентов на власть. Однажды, отрубив очередную башку конкурента, он собрал вокруг себя самых преданных головорезов и устроил соревнование: кто больше всех прочеканит башку левой ногой. Начал Аларм первым, девяносто девять раз подкинул он башку, не давая упасть ей на землю, а на сотой башка запылала белым пламенем и заговорила человеческим голосом.

– Что же ты, придурок, делаешь? – укоризненно спросила башка и зависла перед Алармом, не желая опускаться.

– Ты чего, опухла, падаль? – попробовал наехать на башку немного обалдевший вождь. – Я сейчас пацанам скажу, говно свое жрать будешь.

– Борзый ты, – отвечала башка. – И тупой к тому же. Как же я говно свое жрать буду? Я же башка, а не задница… Как ты. А что касается пацанов… гляди сам.

Башка запылала ярче и превратилась в большой огненный шар. У пацанов неизвестно откуда появились в руках палки, и они начали колотить ими друг друга. Отсюда потом и пошло основное наказание для миниумов. Начал тогда Аларм догадываться, с кем имеет дело. И уже более миролюбиво, даже испуганно спросил:

– Ты кто вообще такой, уважаемый?

– За уважаемого спасибо, конечно. А кто я такой, не твоего собачьего ума дело. Даже не думай об этом, и дети твои пусть не думают, и внуки, и правнуки, и дальше. Называйте меня просто – Великое Нечто.

– Хорошо, о Великое Нечто.

– Умница, другое дело, – похвалил вождя светящийся шар и поведал ему истины высокие. Сказал шар Аларму, что они все не сами по себе тут с горы спустились, а он их создал, по своему образу и подобию, хотя, наверное, и не в самую лучшую минуту своего существования. Что вышли они все из него и в него вернутся.

– А зачем ты нас создал? – спросил у шара вождь.

– Хороший вопрос ты задал, хотя и придурок, – изрек шар. – Разочаровался я в вас, свинтусах, в шредер уже хотел выкинуть, но за этот вопрос прощаю. И помогу даже. Законы дам. Жизни научу. Но на вопрос не отвечу. Сами догадаться должны. А если тупыми окажетесь, явлюсь еще раз, может, и расскажу тогда.

Понял после этих слов Аларм, что бог перед ним, и пал на колени, и затрепетала душа его. Испугался он шредера огненного, рубящего грешников на куски мелкие в вечности холодной, и зажил жизнью праведной. А бог еще много раз приходил к Аларму. И передал он ему заповедей множество. А именно 333. 166 запретительных, 166 повелевающих и еще одну заключительную. И звучит заключительная заповедь так: «КТО НЕ СПРЯТАЛСЯ, Я НЕ ВИНОВАТ». А первой заповедью была заповедь «НЕ УБИЙ». А второй…

Антуан стал перечислять заповеди по порядку. Большинство из них были вполне традиционные, но попадались и необычные. Восьмой заповедью шла заповедь «НЕ ТУПИ». Четырнадцатой – «НЕ ПОПАДАЙСЯ». Дальше – уже известная Алику «НЕ УВЕРЕН В СВОЕЙ БЕЗНАКАЗАННОСТИ – НЕ ОБГОНЯЙ». Была даже заповедь «НЕ БЗДИ, КАПУСТИН ПОДЕРЖИТ И ОТПУСТИТ» (из-за этого треть мальчиков в Либеркиберии носила имя Капустин). Под номером тридцать один значилась заповедь «НЕ КАНЮЧЬ». И сразу за ней – «НЕ ПЕЙ ОДИН. НЕ ЧАВКАЙ. НЕ ШМЫГАЙ НОСОМ» и «НЕ СУЕТИСЬ ПОД КЛИЕНТОМ». Из повелевающих заповедей новыми были идущие подряд – «ДУМАЙ. ПЫТАЙСЯ. РАБОТАЙ. СТАРАЙСЯ. УЧИСЬ. СОМНЕВАЙСЯ» и последняя на сакральном, но разгаданном местными теологами языке заповедь – «JUST DO IT»  [1] . Алику снова стало страшно. Весь этот разговор бога с отмороженным царьком. Все эти дурацкие заповеди. Все было в его обычном придурковатом стебном стиле. Он узнавал руку мастера в каждом слове. Свою руку. Если это и был бред, то очень логичный и правильный.

«А бред обычно таким и бывает, – попытался успокоить себя он. – Посылка изначальная неверна, а все остальное не придерешься. Тем более мужик я тертый, отмазы за долгие годы научился лепить грамотно. Так что не доказывает это ничего. Сбрендил я, с катушек съехал, крышняк уплыл. И слава богу, что так. Потому что если не так, то…»

Додумывать мысль не хотелось. Вместо этого Алик щелкнул пальцами перед носом не на шутку разошедшегося пророка и громко сказал:

– Понял я все. Понял. Подробности не нужны. Скажи мне лучше, есть ли у вас атеисты или верующие в другого бога?

– Всех хватает, только дураков мало.

– А при чем здесь дураки?

– А при том, что только полный идиот согласится добровольно платить тринадцать процентов налога на ересь. Большинство и без налога верит, что там наверху что-то есть. А это и является основным постулатом нашей, ой, прости, твоей, конечно, церкви. К тому же обряды соблюдать или в храм ходить никто не заставляет. Как сказано в одиннадцатой заповеди – «ТАМ, ГДЕ ЧЕЛОВЕК, ТАМ И ХРАМ. ИБО ЧЕЛОВЕК И ЕСТЬ САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ХРАМ БОЖИЙ».

«Хитро, – уважительно подумал Алик. – Я всегда знал, что смесь экономики и идеологии творит чудеса, но чтобы настолько…»

– Алик, разреши обратиться к тебе не как к другу, а как к Господу моему. Потому что вопрос, который хочу задать, самый важный для нас.

– Ну если важный – валяй.

– Господи Великий, Всеблагой и Справедливый, скажи мне, сыну твоему недостойному, а зачем ты нас все-таки создал?

– Неужто не догадались?

– Версий много было. Типа для любви, для радости, для созидания. Но я так разумею – это все ДЛЯ чего. А Аларм спросил ЗАЧЕМ. В смысле на кой мы все тебе сдались?

– Правильно разумеешь. Но я разочарован. Чтобы за пять тысяч лет не найти ответ на такой простой вопрос… Видать, я с похмелюги вас делал. Мозги забыл вложить в головы ваши пустые. Ладно, чего уж теперь, мой косяк. Слушай…
Не успев договорить, Алик почувствовал, как все органы внутри него неловко подпрыгнули, услышал громкий хлопок, глаза ослепил яркий свет, и он снова оказался на красном плюшевом диване в полумраке караоке-клуба.
Обстановка вокруг не изменилась. Зеркальные шары, ровные и блестящие, как гламурные силиконовые сиськи, распыляли искусственные солнечные зайчики. Одинокий мужик хриплым голосом допевал Челентано. Семины бабцы и Федины многостаночницы перемешались между собой до состояния полной неотличимости друг от друга. Они облипали тела друзей словно мокрые, чуть желтоватые банные простыни. Одна девка сидела у Алика на коленках. Другая – скребла коготками его волосатую грудь. От обоих пахло такой тяжелой и пряной гадостью, что Алик никак не мог собрать мечущиеся в голове мысли хоть в какое-то подобие последовательности.

– Что же это?.. Я не… Бред явный… Происходит… Да нет… Странный мир… А если нет?.. Теперь как же?.. Вот это да!.. А разумно ли?.. Бог не человек… Храм… Здесь-то как?.. Нет, не может?.. Если только… Не бог… С ума… Смерть – это… Зачем?.. Сделка теперь… Дети как?.. А там они… Что же…

Мысли распадались, закольцовывались, и Алик почувствовал, что еще секунда – и он сойдет с ума. Причем свихнется он не тем обаятельным и логичным бредом, существовавшим в мире, который он якобы создал, а самым отвратительным и мерзким способом, когда изо рта течет слюна, из носа выдуваются пузыри и не можешь сформулировать ни одной мысли, но все время думаешь, думаешь, о чем – и сам не поймешь, и мычишь что-то невнятное. И тогда одно спасение – лежать, привязанным к койке, обколотым убойными транквилизаторами, и ждать избавительной смерти.

– Спасибо большое, – бодро затараторил диджей, – бурные аплодисменты нашему одинокому гостю за прекрасное исполнение бессмертного хита Челентано. А мы продолжаем наш вечер, и право песни переходит к следующему столу.

Микрофон взяла девка, до этого висевшая на Феде. Томно посмотрев на своего, как, видимо, считала, мужика и глупо хихикнув, она объявила диджею:

– «Ты мой транзитный пассажир»… Аллегровой.

Невероятным усилием Алик стряхнул с колен сидящую бабцу, ломаным жестом вырвал у несостоявшейся певицы микрофон и, как немой, только что научившийся говорить, простонал:

– «Ма-а-а ме-е-е». Па-а-а ве-е-е-ел Во-о-о-ля-я-я-я.

Зазвучал незатейливый бит. На экране плазмы зажегся текст песни. Читать – не думать. Читать он еще мог.

«Ненавижу поезда, если сразу зашел, уснул – да.

А если не хочется, и что-то типа одиночества?

И вроде много лавэ, купил СВ.

Ну, сигареты, тамбур… и мысли в твоей голове.

И мысли… мысли… мысли в твоей… голове».

С каждой строчкой голос Алика креп. Он приходил в себя, он понимал, о чем поет. И его накрывало чувство огромной несправедливости, произошедшей с ним, а, может, и со всем миром.

«…А бывает иначе, пытается стать богаче.

Жена вечерами плачет,

Младшую Оленьку на заднем сиденье

старой «шестерки» укачивает,

Сын студент считает сдачу, получает получку,

выпивает с соседом по даче, по случаю…»

Алик как будто спорил с кем-то, протестовал, вытаскивал фигу из кармана и кидал ее в чью-то равнодушную, тупую морду. Голоса в зале смолкли, даже пьяненькие девки заткнулись и замерли, приоткрыв накачанные губищи.

«…А есть непьющие, некурящие,

Вообще ничего не употребляющие.

По крайней мере, они так думают.

Молодцы, если че, от души респектую…

…Главное, чтобы эта песня нравилась моей маме,

Моей… маме… маме… нравится моей… маме…»

Алик выкрикивал «маме» на выдохе. И это был его личный бунт против несправедливости, пошлости и хитрожопости мира. И этого, и того, который он якобы выдумал. Против себя самого. Тишина в зале установилась звенящая. У мужика за столиком напротив толстая сигара обжигала пшеничного цвета усы. У одной из девок кусок суши упал из раскрытого рта в надутые сиськи. Алик в абсолютной тишине продолжал выплевывать простые слова:

«Маме… маме… Нравится моей…

Эта песня нравится моей маме… маме…»

Немудреные философствования зажравшейся звезды, едущей в вагоне СВ на очередной чес, постепенно превращались в революционную песню протеста, в «Марсельезу» почти что.

«Нравится моей маме, моей маме… маме

Маме… нравятся моей…»

Вдруг Алик почувствовал, что кто-то хлопает его по спине. И не хлопает даже, а почти бьет.

– Слышь, братан, заткни фонтан. Не нравится эта песня никому. Не пацанская она…

Алик обернулся и увидел такой фейс, что срочно захотелось найти ближайший тейбл и больно стукнуть этим фейсом о найденную мебель. Глаза на фейсе были цвета грязного талого снега с пятнами коричневой ржавчины, бесформенный нос нелепо пришлепнут к круглому смазанному лицу, волосы цвета не имели и липли к узкому бараньему лбу. Мужик был среднего роста, с огромными перекачанными руками, небольшим пузцом и короткими кривыми ножками. На лице отпечаталась экстремальная убежденность в собственной правоте. Раздувшаяся грудная клетка выталкивала мутные облака перегара. Алик видел это лицо тысячи раз. Он встречая его у мужчин, женщин, даже детей. Русских и не русских, красивых и уродов, оно было разным и вместе с тем все время одним и тем же.

– Это пидорская песня, понял, петушок? Понял, чё я сказал?

Первый раз Алик повстречал эту рожу в детском саду. Ее обладателя звали Миша Дмитриев. Здоровый пятилетний битюг, отпрыск местного участкового и продавщицы винного магазина. Он держал в страхе всю группу, отнимал игрушки, сдергивал с девочек трусы и каждое свое действие заканчивал присказкой: «Поняли, ёпать?» А когда бил мальчишек, говорил: «Хуякс». Сначала говорил «хуякс» и тут же бил. Его боялись, уважали и хотели с ним дружить. И Алик хотел. А Миша ни с кем просто так не дружил. Только за подарки. Вся группа таскала ему нехитрое детское богатство – солдатиков, фломастеры, ластики, ленточки, цветные хрусталики, а когда переставали таскать, Миша говорил: «Хуякс» и бил. А потом спрашивал: «Поняли, ёпать?» И Алик понял. Он попросил отца научить его драться. Вечерами он колотил своими кулачками огромную папину ладонь и учился бить крюка. Снизу, от пояса и в подбородок. Проблема была только одна. Ладонь Алик научился колотить хорошо, а вот как ударить живого человека, да еще по лицу, он не представлял. Человек же живой, ему больно будет, как же можно? Метания длились несколько месяцев, пока Дмитриев не надел тарелку с кашей на голову дружка Алика, хорошего еврейского мальчика Глеба Меламеда, ходившего постоянно с зеленой соплей в носу и извиняющейся, растерянной улыбкой на губах. Алик совсем не разозлился, просто в этот момент он наконец все для себя решил. Без эмоций, даже сердце не застучало, он подошел к Дмитриеву, с любопытством посмотрел на него, как на диковинное насекомое, и дал ему крюка. Дмитриев упал, захныкал, изо рта у него пошла кровь и вывалилась пара молочных зубов. Больше он никого не обижал. Зато на следующий день некоторые дети принесли Алику подарки. Он с благодарностью подарки принял, но в ответ тоже подарил каждому какую-то детскую чушь. Так в его группе кончалась традиция феодальной дани и начались вполне себе капиталистические менялки. История имела продолжение во взрослой жизни. Через четверть века младшего брата Алика посреди Ленинградского проспекта остановил разожравшийся, в лопающейся на животе форме гаишник, поглядел на права и задал только один вопрос.

– У вас, случайно, нет брата тридцати двух лет по имени Алик?

– Конечно, есть, – обрадовался младший, решив, что встретил знакомого брата и за превышение скорости ему ничего не будет…

– Ну, тогда передай ему привет от Миши Дмитриева, – сказал гаишник и изъял права.

Выкупали права по большим связям и за немаленькие деньги. «Вот гад, – думал Алик. – Мало я ему тогда дал, а впрочем, быдло неисправимо».

И вот сейчас такая же рожа дышала своей зловонной пастью прямо на Алика и что-то говорила, говорила… В песне был проигрыш. Алик попытался отойти от быдлотного мужика подальше, но тот догнал его, выхватил микрофон и замычал в него на весь зал.

– Хуюшки, петушок, хуюшки. Михайлова давай, Стасика…

После эпизода с Дмитриевым к следующей встрече с быдлом Алик был готов намного лучше. Произошла она снова в детском саду. Тогда ему было уже почти шесть. К ним в группу пришла новая воспитательница. Тамара Федоровна – рыхлая пергидрольная блондинка, ненавидевшая детей лютой ненавистью бесплодной сорокалетней бабы. Алика она иначе как «мешок с говном» не называла. Щедро раздавала детишкам подзатыльники. А орала постоянно, с маленьким перерывом на тихий час.

«Ударить ее, как Дмитриева, нельзя, – думал перед сном Алик, – она вон какая большая и жирная, а я вон какой маленький, не дотянусь. Да даже если и ударю, больно ей все равно не будет, толстокожая она. А меня изобьет, наверно, до смерти. Родители плакать будут. Жалко».

Проблема казалась неразрешимой. Алик засыпал, но и во сне видел исполинскую Тамару Федоровну, и она орала ему: «Эй ты, мешок с говном, пошевеливайся, уродец малолетний». Очень хотелось покарать противную воспитательницу. Отстоять свое право быть хорошим мальчишкой Алькой – любимцем родителей, бабушек, дедушек, дружков, таких же хороших ребят, а не каким-то безымянным мешком с говном. Когда очень хочешь – все получается. Особенно если мозги от природы заточены на всякого рода мошенничества и комбинаторику. Через несколько недель напряженных размышлений он придумал. Однажды зимой их группа вышла на прогулку во дворик детского сада. Они катались с ледяной горки, лепили снежную бабу и строили крепость маленькими железными лопатками с деревянными ручками. Алик вел себя примерно. В конце прогулки он с виноватым видом подошел к воспитательнице и ангельским голосочком проблеял:

– Тамара Федоровна, а Тамара Федоровна, нагнитесь, пожалуйста. Мне нужно что-то сказать вам на ушко.

– Что, мешок с говном, опять в штаны наделал?

– Нет, Тамара Федоровна, это тайное. Я хочу вам кое-что про Глеба Меламеда рассказать…

И когда тупая сволочь, привечавшая стукачей, нагнулась и подставила ухо, Алик со всей дури, от всей своей детской, но широкой души врезал ей железной лопаткой по подставленному уху и чуть не перерубил его. Кровищи, по крайней мере, было много. Он продумал все, даже пути отхода. Пока сволочная баба очухивалась, он быстро взобрался на крышу веранды, где они обычно прятались от дождя и стал смотреть, как Тамара Федоровна выла в бессильной злобе, ругалась матом и прикладывала к раздувшемуся уху белый холодный снег, который быстро становился красным. Алик смеялся, показывал ей язык, первый раз в жизни тогда он испытал настоящее, взрослое, осознанное и выстраданное счастье.

А потом было много всего.

И первая учительница, дорогая Нина Павловна. Он попросил ее на перемене застегнуть ширинку его форменных брюк после туалета. Брюки были на пуговицах, а до этого все его штанишки имели молнию. Добрая женщина выставила Алика перед всем классом и сказала:

– Смотрите, какой интелехентный мальчик. Читать умеет, считать умеет, а ширинку застегивать – нет.

И дети краснопресненских рабочих заливисто заржали над этой веселой шуткой, а после стали называть его однояйцевым интелехентом. Алик дрался с веселыми детишками каждый день в течение года, пока те не поняли: с этим психованным лучше не связываться.

И первая институтская девушка Ира. Ласковая блондинка с голубыми глазами из Домодедово. Она жила в большой четырехкомнатной квартире, в новом панельном доме вместе с родителями и древней, перманентно умирающей бабушкой. Когда он ее навещал, ее родители тактично уходили гулять, мечтая, что наконец сбагрят свою созревшую досю хорошему мальчику из интеллигентной семьи с квартирой на Патриарших. А дося гостеприимно распахивала свои упругие ляжки перед Аликом. И он любил ее. Любил до тех пор, пока однажды, во время постельных игр, не услышал из комнаты бабки страшный хрип и не почувствовал нехорошую холодную волну, несущуюся по квартире. Он долго уговаривал Иру пойти посмотреть, а она отказывалась. «Давай закончим сначала», – говорила. А потом пошла. Вернулась повеселевшая, увлекла его в свою девичью постельку и продолжила прерванное. Где-то перед самым финалом, между «сильнее… быстрее… ох… ах… люблю…» она мутными от подступившего оргазма глазами посмотрела на Алика и, достигнув финала, заорала:

– А бабка-то сдохла. Сууууукааа!

Алик по инерции сделал еще несколько движений, а потом соскочил с распалившейся девки и, похватав вещи, почти голым выбежал из квартиры. На железнодорожной станции его чуть не загребли в милицию. Блевал он на перроне так, как человек блевать не может. Никогда больше Алик не возвращался в этот город. Только в аэропорт Домодедово иногда приезжал. Да и то старался большей частью летать из Шереметьево.

А еще были первые большие деньги, заработанные вместе с председателем фонда инвалидов-доминошников в девяносто четвертом. Председатель, козлобородый хромой старик, сидел на Старой площади и отмывал через фонд охренительные бабки для генералов из администрации президента. А Алик с партнерами консультировал его по разным вопросам, помогал с инфраструктурой и обналом. Старик любил выпить и поговорить, поэтому приходилось периодически с ним бухать в «Метрополе». Небольшой геморрой за хорошие бабки, которые получал Алик с ребятами. Только очень скоро он с партнерами стал разыгрывать в кости, кто пойдет на очередную пьянку. И счастье, если идти выпадало не ему, потому что любимой темой козлобородого инвалида был рассказ о том, как работал он в советские времена руководителем станции юннатов (юных натуралистов) в Ботаническом саду. И приезжали к нему пионеры, а особенно пионерки со всех концов необъятного Советского Союза. Сочные такие пионерки 11–12–13 лет, с грудками, как недозревший плод лайма. А дальше инвалид-доминошник во всех подробностях, смакуя детали, описывал, что он вытворял с юными натуралистками. И нужно было сидеть, кивать и цокать языком в особо патетических местах. Хорошие деньги они зарабатывали тогда, даже очень хорошие. Год работы с инвалидом – и он мог бы достигнуть Планки, еще тогда, в девяносто пятом. Но было настолько противно слушать о том, как он ебал детей и так и сяк, и друзьям своим ебать давал, и членам ЦК, и зарабатывал на этом нехило, что Алик вежливо поблагодарил инвалида за сотрудничество и соскочил с темы через три месяца.

Много всего было. Алик вспомнил всех. Сотни, тысячи рож, все на одно лицо. С изумлением он понял, что если в детстве он всегда давал быдлу отпор, то с годами незаметно перестал это делать. Сначала сторонился, потом убегал, потом стал вести дела с быдлом, бухать, деньги давать, откупаться. И вот сейчас очередная скотина отобрала у него по-хамски микрофон и истерически орет.

– А, бля, зассали, петушки сладкожопые. Стасика слушать будете, Стасика Михайлова. Настоящего мужика, а не этого Волю, бля, педрильного. Стасика хочу, Стасика, на хуй, включай… «Без тебя, без тебя»…

«А я отхожу в сторону и охраны жду, – ужаснулся Алик. – И это после песни, которую я пел, после гимна практически в защиту человека и человечности. Я же бог, ну не бог пусть, пусть даже сшедший. Но у меня есть свой мир, свой. Не идеальный, да, хитровыкрученный – да. Но человечный. Не такой, как у этого. Там такие палкой по заднице получают и сидят смирно. А здесь? А здесь я в сторонку отхожу. Да я малышом был в сто раз смелее и правильнее. Что со мной стало? Кем я стал? Я такой, как этот? Это почему так стало, из-за денег? Из-за страха? Неееееет!»

Все события предыдущей недели, весь стресс, в котором он жил, в одно мгновение переплавились в ослепительно-белый, раскаленный гнев. Он поднимался снизу от уставших, со вздувшимися венами стоп, и стопы становились крепкой звенящей сталью, он растекался по рукам, и кулаки сжимались, превращаясь в чугунные кувалды. Он заливал белым расплавленным металлом мозг, и Алику казалось, что он – атомная бомба и сейчас взорвется. И взорвался… Перехватив левой рукой микрофон, правой он вмазал в самый центр ненавистной быдлотной хари. Мужик отлетел к противоположной стене и рухнул на завизжавших девок. Краем глаза Алик успел заметить мчавшегося к нему от дальнего столика мужика с такой же, как и у первого, хамской рожей. Отойдя чуть в сторону, он встретил его заученным в детстве крюком справа. Мужик подлетел на полметра верх, звонко ударился башкой о зеркальный шар и рухнул на пол. Сема и Федя вскочили, готовясь встретить многочисленных товарищей уделанного быдла. Разборка длилась не более двадцати секунд. Почему-то Алику было очень важно допеть песню до конца. Проигрыш закончился, и на плазме зажглись слова последнего куплета. Он запел, сначала с надрывом, а в конце тихо и задумчиво.

«Ненавижу поезда, если сразу зашел, уснул – то да.

А если не хочется и что-то типа одиночества?

И вроде много лавэ, купил СВ.

Ну сигарета, тамбур, и мысли… в твоей голове.

И мысли… мысли… мысли… в твоей голове».

Несколько секунд стояла тишина. Замерли Федя с Семой. Застыла на полушаге бегущая охрана. Онемели с перекошенными ртами визжавшие девки. Даже поверженное быдло перестало стонать, как будто проглотило свои стоны. А потом раздались аплодисменты. Сначала одиночные хлопки, потом больше, потом весь зал захлопал, и кто-то даже закричал «браво». Картинка ожила. Охрана клуба наконец добежала до места происшествия и столкнулась там с подоспевшей группой поддержки быдла. Два побитых мужика пытались отскрестись от пола. Девки повизгивали и делали вид, что сейчас хлопнутся в обморок. Гнев Алика улетучился. Ему даже стало жалко несчастных пьяных идиотов. А еще появился страх за последствия. Вдруг он им чего-нибудь сломал или убил, не дай бог. Из-за этих дебилов жизнь себе калечить?

«А потому что сам дебил, руки распускать вздумал, с ветряными мельницами повоевать захотелось. Тоже мне, Дон Кихот выискался», – презрительно подумал о себе Алик и увидел спешащих к нему Федю и Сему.

– Молодец, друг, молодчага, – обнимая Алика, восторженно сказал Сема. – Я бы тебя в девяностые бригадиром взял. Достоин. Вот это я и называю адреналином. Где ты в Лондоне столько счастья найдешь сразу. Где, а?

– Эл, дружище, что это было? Прям какая-то Марсельеза пополам с геноцидом русского народа. Не лучшие, конечно, его представители, но от тебя не ожидал.

– Да я сам от себя, Федь, не ожидал. Не дрался уже лет десять. Накатило вдруг. Достало все. И потом, вы видели, они сами…

– Да, да, Алексей Алексеевич, мы все видели, – успокоительно защебетала подошедшая хостес. – Приносим вам свои извинения, что вовремя не удалили перебравших гостей. Ваш счет оплатит заведение. Правда, эти дураки пьяные грозятся ментов вызвать, но вы не волнуйтесь, я все улажу…

Сема рванулся к окружившему раненых бойцов быдлу.

– Это кто там о ментах вспомнил? Вы, уёбки обосравшиеся? Как быковать, так герои, а как по соплям получили, мусарню кличете?

Кто-то из быдловой компании, прикрываясь охранниками, решился ответить.

– Вы понимаете, что мы вас посадим? Он сломал нашему другу челюсть, а другой до сих пор в себя прийти не может. Вы за это ответите.

– Ты смотри, Федь, как Алик их вежливости быстро научил. На «вы» разговаривают, правовое государство вспомнили, сучата. Да-а-а, видно, мама вас в детстве мало била. Но я сейчас это исправлю. Я тебя сейчас, блядь тупая, перевоспитаю, на хуй, окончательно!..

Сема рванул к говорившему смельчаку. На его пути сразу же вырос частокол из спин охранников.

– Алексей Алексеевич, – взволнованно зашептала на ухо Алику хостес. – Зачем вам это все нужно? Давайте я вас через кухню выведу. А с этими я сама все улажу. Без ментов, честное слово.

– Отличная мысль, – согласился Федя.

Мысль и в правду была неплохая. Алик подошел к Семе, взял его за руку и устало сказал:

– Все, Сем, все. Адреналина на сегодня хватит. Я тебя прошу, пойдем.

Сема обиженно, как ребенок, у которого отняли сладкое, посмотрел на притихшую гопоту и уныло последовал за хостес.

На улице полминуты стояли молча. Дышали морозным трезвящим воздухом. На Алика, как всегда после таких случаев, навалился отходняк. Материализовались архетипические страхи московского шустрилы, которому есть что терять.

«А если бы это оказались чеченцы? Вот те самые, отмороженные, с ксивами ФСБ и ментов и «стечкиным», небрежно заткнутым за пояс черных брюк от «Армани». Те самые, о которых все говорят, но которых никто не видел нигде, кроме ютуба. Те, которые превратились в почти пионерскую страшилку типа «К вам приближается черный гроб на колесиках». Вдруг они действительно существуют? Тогда что? Пуля в лоб и дети сироты? Или еще хуже, могли быть и охреневшие детишки высочайших прокуроров. Или кого повыше, не дай бог… Какой же я все-таки мудак».

Словно подтверждая его мысли, Федя укоризненно произнес вслух:

– Ты совсем с ума сошел? Ты же из другой темы, Аличка. Ты с кем воевать вздумал? Ты что, Робин Гуд, Че Гевара, князь Кропоткин, блядь?! Ну бери тогда гранатомет, поезжай к любому центровому клубу и шмаляй. Там, куда гранату ни кинь, на семьдесят процентов целевая аудитория. Ты – вор. Тихий, циничный, высокоинтеллектуальный вор. Как я или Сема, хоть он в себе и пестует тамбовского волка. А у нас другие понятия. Проблемы с быдлом решает Служба безопасности, проблемы покрупнее – крышующие генералы. Мы кулаками не машем, максимум ручкой с золотым пером. Но это пострашнее будет. Ты же понимаешь. Зато мы все про всех знаем. И иллюзий у нас нет, только цифры. Многозначные и многозначительные цифры на кодированных счетах. Ты что, народ переделать хочешь? Не получится. Он тебя переделает, пережует, выплюнет, сотрет в лагерную пыль, а ты его – нет. Все, пиздец. Рим рушится. Предпоследний день Помпеи. Обречены они. Пеплом все завалит. А наша задача настричь здесь золотого руна как можно больше и отвалить вовремя на крепком паруснике.

– Но ведь хочется… Федь, как иногда хочется въебать в эти ублюдочные рожи, – мечтательно промурлыкал Сема. – Я так Алика понимаю. Не кричи на него. Он голоса слышит. У него еще душа осталась, а не только цифры. Это пройдет. Между десяткой грина и полтинником это всегда проходит. У всех. А сейчас не кричи. Дай душе поболеть напоследок.

– Да пошли вы на хуй со своей достоевщиной. У меня что, души нет? Не болит, думаете? Думаете, я не понимаю? Идите к черту! Все, домой еду. Завтра созвонимся.

Федя развернулся и, поскрипывая подошвами, затопал по выпавшему снегу к ожидающей его машине. Алик остался с Семой. Некоторое время оба переваривали услышанное. Потом Сема неуверенно сказал:

– Ну я звоню девкам? Поехали в «Мариот», отдохнешь после драки.

– Не, Сем, извини, не хочется что-то сегодня.

– Это ты меня извини, а я поеду все же. Расслабиться мне надо. Давай до дома подкину.

– Спасибо, Сем, я пройдусь, а потом тачку поймаю. Мне недалеко здесь.

– Позвони, как домой приедешь, а то я волноваться буду.

– Конечно, позвоню.

– Ну давай.

– Давай, Сем.

…Одинокий человек стоит на пересечении Никитской и Садового кольца. Полчетвертого утра или ночи. В этом городе, да что там городе – мире – и не разберешь. День похож на ночь, быдло на людей, люди на планшетники типа Ipad, а планшетники на иконы. Полчетвертого утра или ночи. На Садовом собирается пробка. Раздолбанные хачмобили гудят в зад тонированным «Мерседесам». «Мерседесы» тоже гудят. И грузовики, и «Бентли». Все торопятся. Одни заработать деньги, другие их потратить. Полчетвертого утра или ночи. А светло как днем. Темнота сочится желтым медом горящих огней. Только мед этот не сладок. Яд в этом меде и обломанные пчелиные жала. Слезы провинциальных молодых дурочек. Кровь кавказских джигитов. Пот гастарбайтеров. Дух засаленных ворованных денег. Горьковато-сладкий, отдающий больницей и овощным супом запах нищей старости. Но и вкус кубинских сигар, тончайших французских парфюмов, ароматнейших коньяков. Все есть в медовом свете. Полчетвертого утра или ночи. Мужчина стоит на пересечении Садового кольца и Никитской. На его непокрытую голову падают крупные хлопья снега. Снег тает на волосах и ручейками стекает на бледное лицо. А может быть, это не ручейки подтаявшего снега, а слезы? А может, и нет. Человека зовут Алик. Он то ли бог, то ли фраер, то ли сумасшедший, то ли хитрец. Вероятно, все сразу. Ему одиноко и страшно стоять на этом перекрестке, возле истерично гудящих автомобилей, под ядовитым светом вывесок и фонарей. Он не понимает, что происходит с ним и с его жизнью. Друзья разъехались. Семья спит дома. Человек достает из кармана мобильный телефон и смотрит на цифры. Три тридцать. Полчетвертого утра или ночи.

Часть 2 Бог

7 Отжиг

Свет резал глаза, как абрек барашка. Алик опустил веки. Помогло мало. Перед лицом вертелись рыже-синие горячие круги. Носоглотку обжигал сухой воздух. Язык распух до состояния шершавого лопатника удачливого игрока в рулетку. Голова напоминала противотанковую гранату за секунду до взрыва. Алик попытался встать. Получилось не сразу, но получилось. Он попробовал сфокусироваться на окружающем пространстве. Пространство было свое, родное. Вот огромное ложе, вот черная плазма на стене, вот вид на Москву с высоты тридцать второго этажа. А почему тогда такая жуткая похмелюга? Воспоминания прибывали медленно и тяжело, как забитый до отказа товарняк, прибывший на разгрузку.

«Пятница вчера была… Совещание, Наташа, а потом бухали с Семой и Федькой в кабаке на Кутузовском… Но бухали не то чтобы зверски. Так себе бухали, для аппетита и поддержания разговора. В караоке, кажется, после поехали… Драка там еще началась. Быдло какое-то пристало. Потом сбежали. Стоп. А вот перед дракой? Что-то важное случилось перед дракой… Куда-то я исчез…»

Он вспомнил. Навалилась такая тоска, что захотелось завыть на черную плазму за неимением луны под боком. Тоска происходила не от того, что он сошел с ума, хотя и была как-то с этим связана. Но не впрямую. Ужасное произошло потом. Не драка, другое. Алик точно знал, что с быдлом все в порядке, отплевались и пошли домой. Возникло чувство, что прошлой ночью он предал кого-то близкого и родного, чуть ли не детей. Но не детей. И кто-то умер из-за него. И простить этого себе он не сможет никогда.

«А откуда все-таки похмелюга такая жуткая? Разошлись вроде бы в полчетвертого. Точно в три тридцать. Я еще на часы тогда посмотрел. Вспомнил. Все, конечно, разошлись, а я только начал расходиться, мало мне показалось. Бухал почему-то в «Кофе Хаусе» круглосуточном. Заказал бутылку «Блэк Лэйбла» и выжрал ее в одиночестве. Наташе еще звонил. Плел какую-то чушь. Вроде как будто я бог, а она моя богиня секса и плодородия. И родится у нас божок в виде золотого тельца. Повелитель денег. И назовем мы его Баблайком, мальчиком Баблайчиком. И наступит на земле тогда мир, спокойствие и процветание. Приезжай, говорил, в «Кофе Хаус». Вот прямо сейчас и заделаем. Стыдно, конечно. Ох как стыдно за херню такую. Но на убийство с предательством никак не тянет. Зато похмелюгу объясняет железобетонно. Домой приехал к семи, встретил дочку, собирающуюся в школу. Помню, еще больно ударился о мраморную колонну в холле. Ну, ругнулся грязно при ребенке. Тоже совсем не убийство. Спать завалился быстро. А потом только спал и предать никого не мог.

Алик еще несколько минут восстанавливал картину вчерашней ночи. А когда восстановил полностью, пришел к выводу, что мучившая его тоска не имеет отношения ни к одной из двух реальностей, где он теперь обитал. Просто обыкновенный похмельный синдром. Состояние, называемое в народе «подсесть на измену». Приободрившись, он решил во что бы то ни стало дойти до кухни и выпить всю жидкость из холодильника, а потом прильнуть к крану с водой. На кухне он наткнулся на спину стоявшей у плиты жены. Может ли спина обвинять? Может ли спина бросать упреки, работать прокурором, выступать с речью на Нюрнбергском процессе? Глядя на спину жены, Алик отчетливо понял – может.

«Какого черта, – выругался он про себя. – Я же ей вчера позвонил, сказал, что иду бухать с друзьями. Она против ничего не имела. Так какого черта происходит вообще?..»

– Доброе утро, Лен, – сказал Алик ласково, обнимая укоризненную спину. – Чё-то я перебрал вчера.

– Уммм, – обиженно промычала Ленка.

– А знаешь, я вчера подрался, впервые за хрен знает сколько времени. Представляешь, какие-то ублюдки микрофон стали у меня отнимать, когда я «Маме» Павла Воли исполнял.

– Уммм. – Жена, не оборачиваясь, продолжала помешивать в кастрюле.

– А я им от души так по роже врезал, и одному, и второму. Кровищи много было. А потом взял микрофон и песню допел. Аплодисменты сорвал.

– Уммм.

– Лен, твою мать, чего случилось, в чем я на этот раз провинился?!

– Ни в чем. Все хорошо.

Алик выпустил жену из объятий. Ленка обернулась. Вид у нее был такой, что сразу вспомнилась песенка короля из «Бременских музыкантов»:

«Состоянье у тебя истерическое.

Скушай доченька яйцо диетическое,

Или, может, обратимся к врачу?»

– Я же вижу, ты опять недовольна. Это из-за того, что я нажрался? Ну ты же знаешь, работа у меня нервная, стресс снимать как-то надо…

– Кто такая Наташа?

Опаньки, а вот это был нокдаун. Бесстрастный рефери металлическим голосом начал отсчет. Один, два…

– Какая Наташа?

Три, четыре…

– Та, которая эсэмэску тебе прислала: «Алик, тебе нужна помощь, давай встретимся сегодня».

«Ду-у-у-раааа, – мысленно завыл Алик. – Какая же она дура. Место она свое знает… Кто ее просил эсэмэски мне на телефон в выходные присылать? И эта тоже дура, неймется ей, по телефону шарить начала. Живи, радуйся. Муж любящий, дети здоровые, денег достаточно. Что еще надо для их бабского счастья? Нет, остренького захотелось. Нервишки себе пощекотать, а мужу любящему кровушки попить. Какие же они все дуры, господи. И я не лучше, зачем ей звонил ночью, зачем вообще с ней связался? Лучше бы я был импотентом, кастратом, кем угодно… Импотенты отличные ребята, хорошие друзья, великолепные работники. Ничто не отвлекает их от борьбы за существование. А я, а я… Что делать-то, господи? Еще это похмелье. Голова совсем не соображает…»

Он лихорадочно пытался придумать план спасения. А страшный голос инфернального рефери продолжал неумолимый счет. Пять, шесть, семь…

– Значит, по телефону моему шаришь. Дожили. Молодец.

Поверженный на ринге семейной разборки, Алик неловко встал на одно колено.

Восемь, девять…

– Значит, все как у людей у нас стало? Как в лучших домах нашей рабоче-крестьянской Родины. Муж ворует, а жена по телефону его шарит да заначки ищет. Так? Совсем сбрендила. Окстись, дорогая. Я тебя не за это полюбил.

Счет прекратился. Алик почувствовал себя легендарным Рокки Бальбоа, в очередной раз восставшим практически из пепла.

– Я не хотела, – ушла в глухую защиту жена. – Это случайно получилось. Ты оставил телефон на кухне. Пришла эсэмэска, а я подумала, что это мой телефон. Случайно прочла, на автомате.

– Не хотела она… врешь ты все. Не верю я тебе больше. Небось всегда читаешь, при первой же возможности. Ну чего, много прочла? Много нарыла?

– Нет, нет, нет. – Жена в ужасе закрыла лицо руками и заплакала. – Ты все неправильно понял. Я в первый раз, я случайно…

– Как ты могла, как ты смела подумать обо мне такое! Как ты додумалась только телефон мой в руки взять. И это после почти двадцати лет совместной жизни? Наташа, чтоб ты понимала – это наш начальник отдела рекламы. И я попросил ее за выходные переделать рекламный бюджет на следующий год. Потому что копают под меня все. Совещание в понедельник, и надо, чтобы комар носа не подточил. Я пашу днями и ночами без выходных и праздников, чтобы у тебя все было. Да, да, у тебя, и не надо мне тут говорить про детей. Устал я уже это слышать. Откажись тогда от нянь, уборщиц, массажисток, личных тренеров, от лета во Франции. Не говори мне только, что детям нужно море. И в Болгарии люди живут. В трехзвездочных гостиницах. А не на съемной вилле этого, как его, барона… Де Пре… Штре… Да черт с ним, вспоминать противно. И ты вот после всего этого в телефоне моем роешься? Лена, Леночка, что с тобой? Ты не такая была. Не было в тебе этого бабства бабского. Я и полюбил тебя за это. Я же с этими кокетливо-хитрожопенькими стервочками не то что в одной постели, на одном поле…

Жена съеживалась на глазах. Воскресший, истекающий кровью Рокки, сжав зубы, прижал противника к канатам и проводил свою фирменную серию ударов. Прямой правой, левой боковой в корпус, нырок и снизу в челюсть. Секунды отделяли опытного бойца от заслуженной победы.

– А зачем ты звонил вчера Наташе в четыре пятнадцать утра и разговаривал с ней пятьдесят восемь минут сорок две секунды? Рекламные бюджеты обсуждал, да?

Ба-бах! Увлекшись нападением, чемпион пропустил контратаку противника. У Рокки рассечена бровь, безвольным мешком он валится на ринг. Он не может продолжать бой… Инфернальный рефери снова начал отсчет. Причем сразу с пяти.

Пять, шесть, семь, восемь…

«И звонки посмотрела. Твою мать, там же звонки отмечаются в телефоне! Как я мог забыть? За что мне все это? Все эти драки, другие миры, сердобольные шлюхи с их эсэмэсками, разборки с охреневшей от безделья женой. Мама, мамочка, спаси меня. Роди меня обратно…»

На Алика снова накатила тягучая тоска. Вот жена с ним устроила разборку из-за какой-то Наташи. А не знает дурочка, что, может, сошел он с ума. Лопнуло у него в голове что-то от перенапряжения, и запутался он. И всему их благополучию, где самые большие проблемы – простуды детей и его глупый левак, может скоро прийти конец. А она тут разоряется. Нервы портит и себе, и ему.

– Да, звонил, – с вызовом ответил он жене. – Звонил и разговаривал до пяти утра. Потому что крыша у меня поехала. Расслабиться не могу. Пью, пью, а не могу. Вот стукнуло меня в четыре ночи, сколько можно еще украсть на рекламе, и позвонил рекламщице. А она вместо того, чтобы послать меня, слушала внимательно. Потому что баба одинокая и жрать что-то надо. А мужа, как у тебя, который напоит, накормит и еще извиняться за все это будет, нет. Поэтому и слушала за долю малую и эсэмэску еще прислала с предложением помощи. И работать в выходные готова. Да что я говорю, ты все равно не поймешь.

– А ты брось меня, брось. Я же чувствую, тебе давно хочется. С другими бабами меня сравниваешь. Плохая я у тебя всегда. Хуже всех. Хуже не бывает. А вот я сейчас, раз плохая, возьму и позвоню этой Наташе. И спрошу, о каких бюджетах вы там разговаривали. А? А? Позвонить?

«Десять», – загробным голосом произнес инфернальный рефери, и Алика, как ни странно, отпустило. Все равно стало.

«Да пусть делает чего хочет, – устало подумал он. – Звонит, выясняет, истерики закатывает. Не объясню я ей ничего, даже если наизнанку вывернусь. Не поймет она. И вообще пошли все на хер. Я сошел с ума. Никого нет дома. Ушел править миром – буду не скоро. Надоели все…»

Алик закрыл глаза. А когда открыл, перед ним был город на берегу зеленоватого моря. Средневековые улочки отражались в темных зеркальных небоскребах. Лучи заходящего рыжего солнца освещали дворцы на просторных площадях. Вроде бы ничего не изменилось. Не хватало только одной детали. На месте стосорокаэтажного небоскреба с баром «Ванильные небеса» на вершине дымились руины.

– Господи, и здесь все не слава богу, – расстроился он. – А какой Господи? Я и есть здесь Господи. К кому я вообще обращаюсь? Опять я во всем виноват, и стрелки не на кого перевести.

Внезапно закололо сердце, и от чувства вины встал ком в горле. Он увидел кабину огромного пассажирского самолета. Кабина разрывала носом стеклянную стену бара. За штурвалом безумный сырьесранец читал молитву. И эта молитва была обращена к нему – к Алику. В салоне самолета сидела пара сотен испуганных людей. Даже совсем маленькие детки были. И все они тоже молились ему – Алику.

– Помоги! Спаси! Не дай погибнуть!

Посетители бара сначала услышали звук. Дальний, почти обычный звук летящего самолета. Много их здесь летало. Но звук превратился в рев, и они увидели самолет, летящий прямо на них. И некоторые успели воскликнуть:

– Господи, Боже!

И кричали они ему – Алику! А потом был взрыв. Тела людей испарились мгновенно. Но души их, не заметив потери тел, еще некоторое время продолжали кричать:

– Спаси! Помоги! Помилуй!

А после, когда всё поняли, обреченно зашелестели:

– За что, за что, за что? Что, что, что?..

И понеслись в небо, к фиолетово-рыжей звезде и дальше, через ледяную черноту, и вернулись в него – в Алика. А он ничего не заметил. Он дрался с быдлом в караоке, он напивался в одиночестве в кабаке. Он ругался с женой из-за Наташиной эсэмэски и ничего, совсем ничего не чувствовал. Бог-скотина, бог-тупица, бог – самовлюбленный эгоист. Бог-предатель, ничего не сделавший, даже не заметивший гибели своих детей, – вот кто он.

«Антуан, он же был там, – вдруг вспомнил Алик. – Этот глупый мальчишка, который так верил в меня. Который так хотел измениться, он тоже там был и тоже горел и кричал: «Помоги! Спаси!» А ведь это я привел его в этот бар и бросил там на смерть. Я, я сам…»

Внезапно стало все ясно. Как будто носом в дерьмо тыкнули. Не случайно безумный сырьесранец захватил самолет. И в бар «Ванильные небеса» направил его не случайно. Это он, Алик, так все устроил. Не хотел, а устроил. Когда в караоке ублюдочный мужик отнял у него микрофон, когда родился внутри него праведный, ослепительно-белый гнев, все не закончилось двумя ударами в рожу охреневшему быдлу. Гнев прилетел сюда. Гнев вселился в сырьесранца. Гнев взорвал самолет. Гнев убил людей и Антуана. Его, Алика, гнев. Если в дурной холодной Москве Алик злился, то здесь, в прекрасном городе его мечты, начиналась война. Если боялся и нервничал – депрессия и волна самоубийств, если предавался животной похоти, как с Наташей, – разврат, распад семей и эпидемии венерических болезней. Все было связано. Понимание этой связи буквально парализовало Алика. Его безумие на глазах переставало быть забавным и обаятельным. Бог, оказывается, имел не только права, но и обязанности.

«Что же делать, они же люди, я же их создал. Как детей своих. Как Сашку, как близнецов. Отец я им. Люблю я их, наверное. Да нет, точно люблю. Забавные они. Хитрожопые, но забавные. Как я почти. Не могу я их убивать. Наказывать могу, а убивать нет. Но жить в Москве и не злиться? Не нервничать, не бухать, не воровать, не трахаться? Нет, это невозможно. Не живут в Москве святые. Климат не тот. Так чего теперь, в монастырь уходить, в Тибет отправляться для духовного просветления? Можно. Здесь тогда все хорошо будет. Тишь да гладь да божья благодать. Вот только как с женой быть, с Сашкой, с близнецами, с родителями? Сдохнут ведь с голоду. Реально сдохнут. А ведь я их люблю сильно. Что я детям скажу? Папа ушел духовно просветляться, поскольку богом работает, а вы тут пока щи постные похлебайте. Бред. Но ведь если продолжать жить прежней жизнью, здесь вообще все погибнет. А я их тоже уже люблю. Тупик какой-то получается. Безнадега точка ру».

Алик попытался успокоиться. Закурил и стал думать о сложившейся ситуации как об обычном рабочем геморрое.

«Нет, врешь, не возьмешь. Я же Алик Всемогущий, бог в натуре. Я два с половиной миллиарда бюджетных денег за месяц до конца года могу освоить с прибылью. Я чемпион Москвы по схематозу, в конце концов. Не может быть, чтобы выхода не было. Это просто кейс, обычный кейс из хитровыкрученной русской бизнес-практики. И он имеет решение. И не из таких передряг выбирались. С одной стороны, куда ни кинь, везде клин. Тут хорошо – там плохо. Там хорошо – здесь хреново. Где-то надо что-то менять. Вот только где? Ну, допустим, в Москве. Может, и правда в монастырь уйти? А какие у меня конкурентные преимущества в Москве? Да никаких. Подумаешь, чемпион по схематозу. Во-первых, это я только так думаю. Настоящие чемпионы в списке «Форбс», в Кремле да в правительстве околачиваются. А я так, шустрила среднего пошиба, второй взрослый разряд по жульничеству максимум. Так что преимуществ никаких. А здесь? А здесь я бог. Это уже кое-что. И не кое-что даже, а реально круто. Здесь я вообще все могу: лечить, по воде ходить, из мертвых воскрешать… Стоп. Как же я сразу не догадался? Я ведь вправду бог. Б-О-Г. Я накосячил, я и исправлю. Воскрешу для начала Антуана, пожалуй. А там посмотрим, как пойдет.

Алик сосредоточился, представил во всех подробностях глупого, но доброго мальчишку. И пожелал, чтобы тот перед ним появился немедленно. Воздух задрожал, повеяло холодом, потом гарью, через полсекунды он увидел Антуана. Выглядел тот страшно. Волосы дымились, одежда кое-где тлела, в широко открытых глазах ледяным торосом замерз ужас. Антуан не шевелился, только из приоткрытых посиневших губ вырывался тихий, на одной ноте, то ли стон, то ли вой.

– У-у-у-у…

– Антуан, что с тобой, очнись.

– У-у-у-у…

– Мальчик мой, бедный мальчик… Все, все уже кончилось. Очнись, пожалуйста.

– У-у-у-у…

– Ну прости меня, не хотел я, не знал. Так само получилось. – Он приобнял Антуана и начал, как ребенка, гладить его по голове.

– У-у-у-у…

– Да очнись же ты. Повелеваю, в конце концов, мать твою.

Энергичные слова подействовали. Антуан перестал выть, ужас в его глазах почти растаял. Он увидел Алика, бухнулся на колени, явно захотел что-то сказать, но не смог и внезапно мощной струей наблевал Алику на ботинки.

– Это вместо спасибо, как я понимаю?

– Г-г-г-гос-с-с-п-п-по-д-д-и-и за за за зачем-м-м-м? – простонал Антуан.

– Что «зачем»?

– За-за-зачем все э-т-т-о? Зачем ты меня вос-вос-воскресил?

– А зачем убил, тебе неинтересно?

– Нет, нет, не в этом дело, Господи, – слегка заикаясь, ответил Антуан. – Убил и убил, право имеешь, все мы смерти заслуживаем. Я это четко там наверху понял. А вот зачем ты меня воскресил? Как же я теперь жить здесь смогу после всего, что я увидел там, после того, что понял… Я не смогу, Господи, нет я не… у-у-у-у…

Антуан снова завыл. Глаза его в буквальном смысле начали отгораживаться, они выцветали и стали покрываться прозрачной пленкой, вроде бы как ледяной. Алик испугался, но сразу же, вспомнив, что он бог как-никак, разозлился и заорал:

– Это кто здесь со мной шутки вздумал шутить?! Я здесь бог, поняли вы все?! Сказал воскреснуть – значит, воскреснуть! И точка. Повелеваю, Антуан, восстань из мертвых и стань нормальным человеком, живым, как до смерти. И чтобы без фокусов мне.

Пленка с глаз Антуана тут же исчезла. Выглядеть он стал почти нормально, если не считать дымящихся волос и одежды.

– Ну и что ж ты понял? – спросил Алик. – Повелеваю, отвечай.

И он ответил, не хотелось ему говорить, а ответил:
– Все понял, Господи. Все и сразу. Бегал, суетился, жадничал, хитрил, выгадывал, а зачем, для чего? Вся жизнь моя оказалось не о том. Одни упущенные возможности и потраченное на ерунду время. Все не так. И главное, это же я сам в унитаз себя спустил по кусочкам. И обвинить некого и исправить нельзя. Подвел я себя и еще кого-то, кто так на меня надеялся. А я не смог. И так мне больно стало и обидно, что не могу словами сказать как. Нет таких слов. Чистая боль, без примесей, тоска и безнадежность. Ничтожеством я себя почувствовал, потому что понял, проживи я еще хоть тысячу жизней, все равно не смог бы справиться. Захлестнуло бы меня опять. Слабак я. И захотелось мне забыть все, исчезнуть, раствориться. Только бы не знать этого про себя. Но исчезнуть не получалось. Так и летел я через космос – бесплотный луч боли и стыда. И казалось, никогда эта мука не закончится. Миллионы лет прошли, казалось. Но спасибо тебе, Господи, помиловал ты меня. И врезался я во что-то большое. И путь мой закончился. Не исчез я, нет. Просто перемешался с чем-то. Влился куда-то и забыл себя навсегда. Напоследок мысль мелькнула, что польза от меня все же была и что я прощен. И я успокоился. И все забыл. А потом ты меня воскресил, и я все вспомнил. И снова мне стало жутко и тоскливо. Это как помилование после пожизненного срока получить, выйти за ворота тюрьмы, вдохнуть пару раз воздух свободы и снова в тюрьме оказаться, уже без права помилования, навсегда.
Антуан замолчал. Алику стало стыдно. Ведь хороший же парень, а он его вот так страдать заставил. Сам создал и сам заставил. Из-за своей несдержанности, из-за какого-то тупого быдла в караоке. Принять эту мысль Алик не мог и поэтому разозлился: «Твою мать, ну кто это все выдумал, какая свинья гадская?! Я бог, у меня чувство вины. Он не бог – у него тоже чувство вины. Я в Москве неизвестно кто, но и там у меня чувство вины. Перед женой, перед детьми, перед бабами, пред всеми. Если окажусь на необитаемом острове, то и там будет это чувство, уверен. Найдется перед кем. У всех нормальных людей оно есть. И это отличает их от ненормальных. А может, ну ее к черту нормальность такую? Может, лучше ненормальным быть?»

Взбесившись, что просто разобраться с проблемами не получилось, Алик сердито посмотрел на Антуана и утрированно грубо прорычал:

– А ты на жалость-то не дави. Трудно меня разжалобить. Многие тут до тебя пытались. Не вышло только ни у кого. Что ты вообще можешь обо мне понимать? Я сам до конца себя не понимаю. Непостижим я, понял? Повторяю для дебилов по слогам: не-по-сти-жим.

– Прости меня, Господи. Ты спросил – я ответил. Хочешь – убей, хочешь – жить оставь, мне уже все равно.

«Чего я на парня наезжаю, – снова устыдившись, подумал Алик. – Ему и так, бедняге, досталось. По моей, между прочим, вине. Правильно жена говорит, люблю я злость на слабых срывать. Ну не прокатила одна идея, прокатит другая. Я вообще сюда отдыхать прибыл от проблем своих. Да и парень явно нуждается в реанимационной терапии. Зажечь мне надо. Так зажечь, как никогда не зажигал. С божественным размахом. И Антуана с собой возьму для реабилитации.

– Ладно, не дуйся. Планы у меня на тебя большие. Подумай головой, зачем я тебя воскресил?

– Не знаю, Господи.

– Узнаешь, всему свое время. Жизнь ты видел, смерть тоже. А вот грешил ли ты?

– Грешен я, Господи, перед тобой, перед собой и перед людьми грешен.

– Дружище, если ты имеешь в виду мелкий шухер-махер у себя в страховой и жесткий петинг в жопу с пьяной бухгалтершей на корпоративе, то это не грехи, а так, грешочки, грехотулечки, можно сказать.

– Я у тебя смерти просил для человека, для аудитора. Помнишь?

– Да, на склероз пока не жалуюсь. Но ведь это же не действия, это мысль. Были и другие наверняка мыслишки. Были, а? Давай, колись быстро.

Антуан покраснел, потупил глаза и как подросток, пойманный за нехорошим, но естественным занятием, обиженно засопел.

– Азохен  [2] вей, да знаю я все. – сказал Алик. – Не надо сопеть так смущенно. Чего там у тебя? Cекс с лесбиянками, ЛСД закинуться, латентная гомосексуальность, старшеклассницу в гольфиках, с чупа-чупсом трахнуть? Стандартный набор интеллигентного мальчика. Я ничего не упустил?

– Еще девственницы у меня никогда не было, – еле слышно прошептал Антуан.

– Как же я мог забыть! Конечно, девственница, символ чистоты и непорочности, фетиш, можно сказать. Хотя постой, старшеклассницы у вас разве не…

– …

– Понял. Хотя и не ожидал. Быстро у вас прогресс происходит. Мне, старику, и не поспеть. Ну что… осталась не раскрыта тема инцеста и жесткой педофилии. Ты как сам-то, детей любишь?

– Нет, нет! – возмущенно замотал головой обалдевший парень.

– Значит, по инцесту. Мамочку обожаешь, значит.

Антуан аж задохнулся, слов ему явно не хватало.

– Ладно, ладно, верю, – успокоил его Алик. – Сам тебя делал. Ты же среднеклассик все-таки, а не сырьесранец какой-нибудь. Только вот смотри, что получается. Смерти для человека ты у меня просил? Просил. О гомосеках думал? Думал. Школьниц трахать хотел? Хотел. О наркотиках мечтал? Мечтал. И при этом тебе еще символ чистоты и непорочности подавай, и его опоганить хочешь? К тому же ты не любишь детей и маму.

– Что?

– Хорошо, последнее, положим, шутка, но все остальное-то – правда. И ты еще смеешь спрашивать, зачем я тебя воскресил, о тюрьме и воздухе свободы что-то лепечешь, упреки бросаешь?

– Прости, Господи, грешен я перед тобой. Убей меня, смерти я заслуживаю, – совсем расклеился Антуан.

«Зачем я его чморю? – удивился сам себе Алик. – На автопилоте? Ведь это же я хотел зажечь. Это я такой. А он всего лишь мое отражение. Тогда зачем? А из-за понтов. Не по статусу богу растлением своих детей заниматься. Смешно. Я думаю: как выгляжу в его глазах? Очень смешно. А еще привык я всем чувство вины внушать, поскольку самому стыдно. Пусть ему тоже стыдно будет. И мне, глядишь, полегче станет…»

– Это хорошо, Антуан, что ты все понял. Но убивать я тебя не буду. По-другому я решил с тобой обойтись.

– Я ко всему готов, все приму от тебя, Господи.

– Вот и отлично, значит, будем осуществлять.

– Я не понимаю, что осуществлять?

– Да мечты твои идиотские. Школьницы, наркотики, пидорасы, девственницы и тому подобную лабудень твою.

– Зачем, Господи?! – глаза Антуана округлились, Алику даже почудилось, что он слышит хруст в его голове.

– Опять? Опять сомнения? – театрально разъярился он. – Верить не можешь, силенок не хватает? Я же говорил, что у меня на тебя особые планы. Жизнь ты видел, смерть тоже. Пришло время греха. Воспринимай это как курс молодого бойца. Спецподготовка к особому заданию. Вопросы еще есть?

– Последний, Господи. А что такое «азохенвэй»?

Вопрос поставил Алика в тупик. Объяснить старинное еврейское выражение было сложно. Слишком многое тогда пришлось бы объяснять.
– Вот в конце спецподготовки и узнаешь. Когда экзамены сдашь. А сейчас… Крибле, крабле, бомс! Мечты сбываются! Запретный плод уже на столе. Кушать подано…
Оттянуться, как было задумано, не удалось. По крайней мере Алику. Ну, бабы… Одна, две, восемьсот пятьдесят четыре. Баб, между прочим, и в Москве Алику хватало. С избытком даже. Школьницы с чупа-чупсом вообще бесили. Особенно чупа-чупс раздражал. Он чувствовал себя старым дебилом, впавшим в маразм. Наркотики не вштыривали. Он и без наркотиков мог представить себе такой глюк, что наркотики, увидев этот глюк, испугались бы и убежали. Статус бога отравлял все удовольствия. Только соберешься устроить какое-нибудь грязное запретное свинство, представишь его, обсмакуешь, возрадуешься, как сразу же становится скучно. Типа уже все испытал – и свинство, и чувство гадливости после свинства. Приход, отходняк и покаяние. Многия знания – многия печали. А знания у Алика в этом мире были все.

Антуану повезло больше. Он наслаждался запретными плодами, как голодающий негр гуманитарной помощью. Искренне и неподдельно. Школьницы вызывали у него трепет, чупа-чупсы восхищение. Алик даже и не предполагал, что такие удивительные вещи можно с чупа-чупсом творить. Когда Антуан расправился с первой девственницей, он бухнулся в ноги Алику. Опять стал целовать его ботинки и со слезами счастья на глазах бормотать:

– Слава тебе, Господи, я был там. Я был там первый. Там не было никого раньше. Только я, первый… О! Господи…

– Ну, переселяйся туда жить, если так понравилось. Могу устроить, ты меня знаешь…

– Шутишь, Господи? – с надеждой спросил Антуан.

– Нет, Колумб ты мой отважный. Первооткрыватель. Америку он открыл, видите ли. А ну, быстро начал раскаиваться!

Антуан сразу зарыдал, на этот раз от горя, и завел свою обычную тоскливую шарманку: убей, уничтожь, развей по ветру. Гад он, мол, сволочь и жить не достоин. Через два дня он снова попросил девственницу.

Осознав, что больше невинной плоти бог ему не пошлет, Антуан возжелал стать миллиардером. Стали. Такого почета и уважухи Алик не испытывал к себе, даже будучи богом. Они были эксцентричными богатеями а-ля Цукерберг или Чичваркин. На светские приемы ходили в пляжных шлепанцах и латексных красных штанах. А иногда и без штанов. Стараясь понять, где предел трепета человека перед денежными знаками, Алик специально стал гнать пургу. Предела не было.

– Скажите, пожалуйста, как современному государству победить бедность?

– Тужьтесь.

На следующий день серьезные уважаемые издания вышли с огромными аналитическими статьями на первых полосах.

«Известный миллиардер заявил: чтобы победить бедность, надо тужиться. И в этом есть большой смысл. Как всегда в аллегорической форме, гений бизнеса сказал нам, что только сверхусилиями общество может решить стоящие перед ним проблемы…»

Однажды на самом популярном вечернем шоу, когда ведущий спросил, что он думает о простых людях, не достигших в жизни таких высот, как он и его партнер, Алик в прямом эфире вскочил на стол, снял штаны и навалил огромную кучу. На следующий день курс акций их с Антуаном компании взлетел на небывалую высоту.

«Известный миллиардер в присущей ему бескомпромиссной манере ответил на вопрос, что он думает о миниумах и некоторых социально близких им среднеклассиках. Кого-то его ответ мог шокировать. Но такая честность безусловно заслуживает уважения. Это достойная позиция достойного человека. Думать по-другому – несомненное ханжество. Это означает, что где-то глубоко в вас сидит маленький завистливый миниумчик, будь вы хоть трижды пробабленный индивидуум».

Стать завистливым миниумом никому не хотелось. Предела не было…

«Это что же я за мир создал? – думал Алик. – Значит, это и во мне все есть? Это вот суперпочтение к бабкам и их обладателям? Есть, конечно, есть. Это я, а не они, каждое утро о Планке думаю. Ну я и тварь… Что я наделал…»

Быть миллиардером быстро наскучило даже Антуану, и они решили сделаться рок-звездами. Рок-н-ролл оказался намного веселее бизнеса. Опять же секс и наркотики шли как бесплатное приложение к музыке и славе. Обиженный на местное человечество, Алик решил назвать группу вызывающе: «Корм Скоту». Несмотря на грозное название, песни пели хорошие. «Битлз», Элвис, «Роллинги» и тому подобное. Он принципиально не стал влиять на мнение местных меломанов, только чуть-чуть помог группе с раскруткой на радио. Популярными они стали неимоверно. Собирали стадионы. Фанатки вполне искренне прыгали к ним в постель, бросали во время выступления на сцену нижнее белье и бились в экстазе. Фанаты на них молились. Возникло даже целое движение Скотников. Молодые люди носили белые простые одежды из льна. Плели венки из полевых цветов, проповедовали мир и любовь, а на досуге распевали «Let it be».

«Слава богу, – думал Алик. – Хоть вкус у них (а значит, и у меня) есть. Оказывается, так просто изменить мир к лучшему. Хорошие, добрые песни, и все. Процесс пошел».
Радовался он недолго, но бурно. На одном из концертов под воздействием начавшего вставлять на волне всеобщей любви кокаина, Алик решил приколоться. Пошутить, как ему тогда казалось. После обожаемого, исполняемого хором, всей стотысячной стадионной толпой хита «All you need is love», он спел «Владимирский централ». Стадион на минуту недоуменно замер, но уже на втором куплете многие стали подвывать припев:
Владимирский централ – ветер северный,

Этапом из Твери, зла немерено.

Лежит на сердце тяжкий груз.

Владимирский централ – ветер северный,

Но не очко обычно губит, а к одиннадцати туз.

Алик решил, что ему послышалось, и списал все на действие кокаина. А на следующий день в местном Билборде появилась статья. Статья называлась «Новый бриллиант в короне королей рока». «…Новый мегахит группы «Корм Скоту» обладает не только несомненными музыкальными достоинствами. Фронтмену и автору большинства песен группы Алику удалось создать еще и поэтический шедевр, полный неизъяснимой красоты и глубокого философского смысла. Поколения критиков будут биться над расшифровкой послания, оставленного нам гением. Попробуем и мы в первом приближении дать свою трактовку шедевра. Владимирский централ – это, несомненно, обитель зла, не случайно там дует северный ветер. Но есть и большее зло. Зло абсолютное. Так называемая Тверь (обратите внимание на созвучие со словом «тварь»). Именно оттуда этапом устало бредут захваченные злом люди. А привели их туда завышенные амбиции. Ведь «не очко обычно губит, а к одиннадцати туз». Но добро в конечном итоге победит, потому что «весна опять пришла, и лучики тепла доверчиво глядят в мое окно».

Алик обалдел. «Владимирский централ» побил все их предыдущие хиты, даже «Yesterday». В конце каждого концерта обезумевшие толпы скандировали «Владимирский централ» и требовали его как минимум троекратного исполнения. Долго Алик выдержать этого не смог и принял решение распустить группу. По этому поводу даже случился небольшой конфликт с Антуаном.

– Господи, ну что ты привязался к этому «Владимирскому централу»? Песня как песня, не хуже «Love me tender», между прочим.

– И чем же она не хуже?

– Да всем, тоже медляк, такая пронзительная, душещипательная.

– Душещипательная, значит?.. Вот я сейчас тебя за душонку твою мелкую и ущипну, так ущипну!..

– Ты только не горячись, Господи, ведь хорошо же живем, лучше, чем миллиардеры, бабы сами в постель прыгают, по доброй воле, баблайков куча. Дури завались, и мир лучше становится, любовь торжествует. Ну переделай слова, если хочешь, я вот тут набросал вариантик даже, послушай: «Harassment sexual – south and hot wind strong…»  [3] .

«Гады, сволочи, – мысленно застонал Алик. – Что же они делают: «Битлз» и это – им все едино… Твари. Самое обидное, что я их создал по своему образу и подобию, а значит… Холуи, и я холуй, получается. Так и есть. Помню, стою в Лувре, на «Мону Лизу» смотрю. Ну баба и баба. Губы только неправильно нарисованы, вовнутрь, и глаза лисьи, страшная даже. Ничего не чувствую. А в Москву приехал, стал орать на всех углах: «Ах, Мона Лиза, ух, Мона Лиза… Трепет… мурашки… волосы на яйцах шевелятся». Стыдно-то как. Интересно, а бог может покончить жизнь самоубийством? И что с ними тогда будет? Тоже сдохнут? Тогда стоит попробовать. Хотя нет, там же в Москве Сашка, близнецы, родители. Нельзя…»

– Ты это, Антуан, грань-то не переходи, раскаивайся немедленно.

– В чем, Господи? – удивился Антуан.

– Во всем.

Это, конечно, он не подумал, когда сказал «во всем». Раскаяние Антуана оказалось затяжным и нудным. Видать, много у него накопилось. Семь дней он просил развеять его по ветру, вырвать его гнилое семя с корнем, каялся в грехах, нервно курил и посыпал голову пеплом от шмали. Алику даже стало его жалко. На восьмой день Антуан успокоился и робко напомнил своему господу о латентной гомосексуальности. Мол, еще и гомосексуальность в программе была… Педиками Алик стать не позволил. Ни себе, ни ему. Логика была железная. Зачем им становиться педиками, со всей этой антисанитарией, сопутствующей туалетной тематикой и неприятными запахами, когда сразу можно превратиться в женщин. В красивых таких сисястых телочек, от которых сходят с ума все мужики поголовно. На том и порешили.

Быть сисястыми телочками оказалось действительно забавно. Все вокруг стали такие милые. Все стремились помочь, проявляли заботу и внимание, пытались разобраться в нюансах души, смешили, развлекали и кормили.

«Наконец-то меня оценили как личность, – радовался Алик. – Ведь раньше, когда я была мужчиной, меня всегда любили за что-то. За деньги, за талант, за статус, в конце концов. И только сейчас меня любят за то, что я – это я. Личность огромной внутренней духовной красоты, недюжинного ума и вкуса. Наверное, я ошибка природы, нужно было родиться женщиной. Вот оно, счастье. Наконец-то».

За короткое время Алик в образе сисястой телочки получил столько предложений о работе, сколько не получал за всю жизнь. Седеющий плейбой уговаривал сделать дизайн-проект его пентхауса. Накачанный деловепер был в восторге от концепции инновационного коттеджнего поселка, где все дома стояли на курьих ножках. Толстый инвестиционный банкир звал работать вице-президентом банка, проникнувшись теорией движения фондового рынка на основе женского менструального цикла. Любое слово Алика было в кассу. Любое движение ресниц означало многое. Попадались, конечно, и хамы, они нагло смотрели на Алику (такое женское имя он себе выбрал), предлагали деньги за секс и пытались ущипнуть за разные выпуклые места. Но даже их поведение доставляло удовольствие. Алика чувствовала себя центром мира, все ее хотели, просто некоторые волосатые двуногие особи (низшие существа практически) не всегда могли выразить свои желания адекватным образом и поэтому хамили. Тем более всегда находился какой-нибудь благородный рыцарь или группа рыцарей, которые отбривали зарвавшихся мужланов и защищали честь прекрасной дамы. Некоторым из этих благородных мужей Алика давала. Первый раз это получилось почти случайно. Они сидели с Антуанеттой (Антуан тоже не стал заморачиваться насчет имени) в модном клубе и вяло отбивались от предложений познакомиться многочисленных соискателей их внимания. Вдруг один из соискателей грубо схватил Алику за руку и потащил к выходу. Все бы могло кончиться плохо (для соискателя, разумеется), если бы не двухметровый благородный рыцарь из VIP-зоны, самоотверженно отбивший Алику у негодяя. А потом они сидели за столиком рыцаря. Он восхищался ее умом, красотой, вкусом, а также сочетанием всех трех этих качеств вместе. Они пили шампанское и шли кокаиновыми дорогами добра куда-то в ослепительную даль. Даль в конце концов оказалась уютным трехспальным замком рыцаря, недалеко от центра города. Приглушенно горели электрические свечи, тихо шептала глупости ненавязчивая музыка. Они танцевали, и рыцарь говорил, говорил, говорил… О душе, о глазах, об одиночестве, чистоте и еще о чем то… А потом Алика увидела мощную спину рыцаря в зеркальном потолке одной из спален. Из-под могучей спины сиротливо выглядывала ее маленькая растрепанная головка. Над Аликой нависала рыцарская башка. Лицо воина покраснело и перекосилось, зубы скрипели. В целом картина была достаточно отвратительной. И тут Алику проняло. Она почувствовала себя маленькой беззащитной овечкой, попавшей в лапы свирепого волка. Только волк был дураком, а точнее дурашкой, и его было отчего-то жалко. Волк тыкался в нее, иногда не попадал, снова тыкался, хрипел, стонал, и не существовало для волка задачи более важной, чем забраться в нее поглубже. А она все понимала, она стала очень мудрой тогда. Но сделать ничего не могла, да и не хотела. Потому что с помощью этого глупого самонадеянного животного, думающего, что он царь, властелин природы и ее, Алики, властелин, она могла создать новую жизнь. И эта жизнь начала бы разрастаться и там, в темном будущем, создавать новые жизни. Единственным ответом неизбежной смерти было то, что делал с ней сейчас обезумевший рыцарь. От понимания этой истины, от беззащитности своей и неожиданной мудрости Алике стало горько и тут же сладко, и снова горько, а потом сладко, сладко, сладко, сладко-о-о-о-о…

«Вот это да, люди так не кончают», – успела подумать она и потеряла сознание.

Проснулась Алика очень рано, от первых лучей солнца, пробивавшихся сквозь неплотно прикрытые занавески. Сразу увидела волосатую подмышку лежащего рыцаря. Оказывается, она спала, почти уткнувшись в нее лицом. Противно почему-то не было. После того, что вчера произошло, стал ей этот глупый и сильный дурашка родным. Роднее всех на свете. Уютно с ним вот так вместе лежать, спокойно и тепло. Захотелось прижаться к нему, погладить, поцеловать в небритый подбородок. Алика оперлась на локоть, приподнялась и потянулась к колючей щеке, но внезапно, словно подстреленная перепелка, рухнула на подушку. С другой стороны благородного героя лежала голая Антуанетта.

– Сууууукааа, – почти ультразвуком заверещала она, запрыгнула на мощную грудь рыцаря и, нагнувшись, вцепилась в волосы подлой соперницы.

– Шалава, шалашовка дешевая, шлюха подзаборная, убью!

Не до конца проснувшаяся Антуанетта инстинктивно двинула пяткой Алике в живот.

– Ты чего, свихнулась? Совсем дура стала, ты чего творишь, колес объелась? Курица драная, да отвали ты от меня.

Антуанетта сопротивлялась как могла. Царапала лицо, больно щипала за сиськи.

Благородный рыцарь проснулся и тут же охренел. Не самое лучшее пробуждение в его жизни получилось. Две разъяренные бабы мутузили друг друга, страшно при этом ругаясь и противно визжа. Причем полем битвы был он сам. На нем все и происходило.

– Девочки, ну не ссорьтесь, – попытался помирить он баб. – Вы обе хорошие. Нам же хорошо было вместе. Лучше любовь, чем война. Давайте продолжим наши игры.

Бывшие подруги на секунду замерли, посмотрели друг на друга и синхронно, как будто долго репетировали вместе эту сцену, набросились на рыцаря. Алика вцепилась ногтями ему в грудь. Антуанетта вырвала клок волос с лобка. Алика укусила за ухо. Антуанетта драла длинными пальцами ноздри.

– Тварь…

– Кобель…

– Поиграть захотел…

– Ща поиграем…

– Больше ни с кем играть не сможешь…

– Игралку оторвем…

– Сука…

– Ничтожество…

Благородство рыцаря имело свои пределы. Он схватил девок за узкие талии, забросил их себе на плечи и понес через гостиную к выходу. Двери открылись, мир вокруг Алики быстро завертелся, через секунду она обнаружила себя сидящей голой задницей на холодном и грязном асфальте. Из разодранной коленки сочилась кровь. Еще через секунду на нее шлепнулась вопящая Антуанетта. Потом из двери прощальным салютом грустно полетели их еще вчера такие красивые, а сейчас скомканные и жалкие тряпочки. А потом дверь захлопнулась. Тряпочки еще кружились в воздухе, а подружки уже, обнявшись, рыдали друг у друга на грудях четвертого размера и жаловались на жизнь.

– Гад он.

– Сволочь.

– Как он мог?

– Как ты могла?

– А ты?

– Все равно он гад.

– И сволочь…

Унизительно было очень. Вот так сидеть голыми задницами на асфальте и плакать. Трахнули их и выбросили, как использованные презервативы. И это их, королев мира практически. Как он мог, как посмел?! Да кто он вообще такой? В глазах Антуанетты вспыхнул огонь мести.

– Слушай, подруга, я вспомнила, ты же бог у нас. А давай он раскаиваться будет неделю… нет, месяц… нет, вообще всю жизнь. Или лучше развей его по ветру. Или в жабу преврати, как официанта. Помнишь?

Алик вспомнил, все вспомнил. Удивительное дело, за время их существования в образе девочек он начал забывать, что он бог. Не важным казался этот факт, гораздо важнее было; кто как на него (на нее?) посмотрит, что скажет вон тот красивый парниша и правильно ли облегает грудь лиф вечернего платья. Даже гогот и восхищенное цоканье миниумов в ее сторону казались важнее. Как будто пелена глаза застилала. Вуаль. Он не поглупел, нет. Внутри он оставался все тем же циничным, усталым делягой из Москвы, неожиданно сошедшим с ума и ставшим богом. А снаружи… Мир искажался. Вуаль причудливо преломляла окружающую действительность. Перед Аликом раскрылась тысячелетняя тайна загадочной женской логики.

– Так, значит, они не дуры, как я раньше думал. Значит, все эти немотивированные истерики, глупые эсэмэски, идиотская самоотверженность, умопомрачительная подлость и прочая чушь – не следствие врожденной тупости. Просто вуаль искажает. Способ жизни у них такой. Сверхзадача неосознанная, родить, жизнь продолжить. Отсюда все. И между прочим, в этом есть правда, большая правда. Чуждая мужикам, но правда. Правдивее нашей будет. Вернусь в Москву, надо для жены что-то хорошее сделать. Показать ей, что понял ее. Куплю что-нибудь дорогое. В театр сходим. И перед Наташей извинюсь. И тоже куда-нибудь сходим.

– Ну так чего, будем козла в жабу превращать? – прервала размышления Антуанетта.

– Козла в жабу? Будем. Всех будем. А ты пока раскаивайся давай.

– За что, Алика?

– Сама знаешь за что. Видела вчера, что я не в адеквате, и подсуетилась сразу. И не Алика я тебе, а Господь Всемогущий. Поняла?

– Поняла, – обреченно вздохнула Антуанетта и начала покаяние.

Алик товарища (подругу?) не слушал. Он размышлял, не стоит ли закончить эксперимент с девичеством. Вроде бы испытал уже все. Решил, что не стоит, уж больно приятно было быть бабой. А еще очень хотелось влюбиться и родить от любимого. Почувствовать, что это такое вообще…

Антуан оказался шлюхой. После случая с благородным рыцарем он (она?) стал давать всем подряд. Правда, с богом в постельных делах предпочитал не пересекаться. С ним была другая проблема. Алик замучился делать ему (ей?) безоперационные аборты. Контрацептивов Антуанетта не признавала. Таблетки, видите ли, портят фигуру, а презервативы убивают ощущения. Конечно, хорошо ей, когда господь личным гинекологом работает. Даже наказать ее как следует не получалось. Ведь теперь Алик понимал женщин. Просто бесится девка. Ищет оптимальный путь для продолжения жизни. Глупо, но ищет. Не виноватая она, он сам пришел, гормон этот проклятый. Может, и найдет. Хотя шансов, конечно, мало.

Алику после прозрения стало намного хуже. В вуали появились дырки. Нет, он еще флиртовал с мужиками и даже спал с ними. Но все было не то. Только удавалось забыться, почувствовать себя беззаботной, неотразимой Аликой, даже влюбиться почти, как сразу неприглядная картина реальности лезла сквозь прорехи в вуали. Романтика разрушалась. Искренность пропадала, и все начинало походить на флирт молодящегося педика с ничего не подозревающими натуралами. Фу, отвратительно. Он снова стал чувствовать себя мужчиной и сделать с этим ничего не мог.

Кончилось все достаточно неожиданно. Однажды, после многодневной оргии, измученная Антуанетта притащилась с несчастным видом к ним домой и, смущаясь, рассказала, что она, наверное, заразилась всеми нехорошими болезнями сразу. Но было так клево, что оно того стоило. Алик взбесился. Ничего не говоря, он превратил Антуанетту снова в Антуана. Посмотрел на него и грустно сказал:

– Не достоин. – Потом посмотрел на него еще раз. Потом на себя в зеркало. Тяжело вздохнул прошептал: – Да и я не достоин тоже.

И снова стал собой. Антуан рыдал, просил вернуть женский облик. Нес какой-то бред о толерантности, о том, что он транссексуал, о том, что он, Алик, именно таким его и создал. И виноват он в этом сильно. Ему и исправлять. И лучше бы он его убил. Или не воскрешал…

Алик слушал его монолог, и на него наваливалась тоска.

«Тоже мне бог, – думал он. – Одного человека нормальным сделать не могу. А туда же, бог… Лузер я какой-то. И мир не улучшил. И зажечь, как следует не удалось. И удовольствия не получил никакого. Ничего не получил. Не сумел…»

К тоске подмешивалась тревога. Она росла. Потом заполнила все вокруг. Потом все задрожало. И внутри, и снаружи. И он оказался у себя дома на кухне перед разъяренной женой.

8 Сашка

– А? А? Позвонить? – истошно орала Ленка. – Я сейчас позвоню, я узнаю. Посмотрим, как тогда ты запоешь. Что, испугался?

Алик смотрел на жену слегка отстраненно. Не успел еще отойти от своей бурной жизни в Либеркиберии. Отстраненность помогла. Прочел он в Ленкиных глазах страх и вопрос прочел: «Ты мой? Я твоя? У нас же дети, их растить надо, на ноги ставить. Так ты мой все еще?»

Жена кричала от страха. Что вот, появилась какая-то чужая самка в их жизни. Молодая и красивая, наверное. И он, Алик, может соскочить к ней, и мир тогда разрушится. И снова станет холодным и опасным. И никто не защитит. И придется устраиваться самой в этом страшном и холодном мире. А на ней три комочка, три кровинушки родненьких. И одна она им будет опорой. Потому что самец, он что? Кого трахает, с кем живет – того и любит. И детей от той только любит, с кем живет. И защищает только ее…

Ленка вопила от ужаса, хотя и не ее это мысли были, не логическим путем она к ним пришла. Глубоко все сидело, намного глубже, чем в голове. В ДНК, в спинном мозге, в гормонах, в самой сути ее. Действительно, животным был этот страх.

«Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой, – пожалел себя Алик. – Тут проблемы, там разборки. Да еще понимание это дурацкое. Вот уж воистину многие знания – многие печали. Ведь не превратись я в женщину, послал бы я Ленку далеко с ее придурью. А теперь… Делать что-то придется».

Он подошел к жене, обнял ее, прижал голову к груди, стал гладить волосы.

– Лен, Леночка, успокойся, пожалуйста. Не было ничего. Придумала ты все себе.

– Точно не было? – Жена с надеждой, задрав голову, посмотрела на него. – Точно? Ты не врешь? Только работа? Детьми поклянись!

Детьми они договорились не клясться. Хотя…

– Лен, ну мы же договаривались…

– Нет поклянись. Клянись, тогда поверю.

– Хорошо. В последний раз. Даешь слово, что в последний раз?

– Даю. Клянись.

– Ну, клянусь.

– Чем клянешься?

– Лен, может, не надо?

– А! Я все поняла. Я звоню Наташе. Прямо сейчас…

Жена потянулась к телефону.

– Хорошо, хорошо. Клянусь… здоровьем клянусь.

– Чьим здоровьем?

– Ну чьим? Детей, конечно.

Повисла пауза. Он подумал, что дети могут быть чьими угодно. Африканских негров, например. Они там и так от голода дохнут. Все равно им. Ленка тоже о чем-то думала. Молчание затягивалось.

– Чьих детей? – подозрительно спросила она.

«Вот сволочь, – огорчился Алик. – Знает меня как облупленного. И натуру мою хитрожопую понимает до донышка. Главное, ей-то это зачем нужно? Ее же дети, такие же как и мои – ее. Чего она ими рискует? Ну да, ну да – женщина она все-таки. Как я мог забыть. Не виновата она, не специально тупит. По велению природы».

– Знаешь что, я уже все сказал. Вот достала, ей-богу. Хочешь, бери телефон и звони Наташе. Пускай надо мной в понедельник весь офис ржать будет. Я согласен. Бери, на, чего задумалась, звони…

Алик протянул жене телефон и замер. Момент был ключевым. Он шел ва-банк, пер на танки с голой грудью и красным знаменем. Осуществлял психическую атаку… Усиливая драматичность момента, зазвонил протянутый телефон.

«Если это Наташа, я повешусь», – мысленно решил он.

Звонила Сашка. Жена увидела ее имя на телефоне и шумно выдохнула. Алик поднес трубку к уху.

– Привет, пап. Мать рядом?

– Напротив стоит.

– Вы только не волнуйтесь. И с матерью поаккуратней. Короче, живот у меня на уроке заболел, пошла к медсестре, а она, аппендицит, говорит. «Скорую» вызвала. «Скорая» приехала, тоже говорят, аппендицит. В общем, из школы меня не ждите. Я в больницу поехала.

– В какую больницу?

– Пап, не тупи. В обыкновенную городскую. Пятьдесят седьмую, по-моему.

– Никуда не уезжай, я буду через пятнадцать минут.

Ленка догадалась. Лицо ее стало цвета белья из рекламы «Тайда».

– Что? Что? Что случилось?

– У Сашки аппендицит, похоже.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а, – жена рухнула на пол и, сидя, широко раскинув ноги, начала раскачиваться, дергать себя за волосы, выть. – А-а-а-а-а-а-а-а-а. Это ты виноват, ты поклялся… А-а-а-а-а-а-а-а-а-а.

– Я не поклялся.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а. Поклялся.

– Не поклялся, не успел, хотя ты очень просила.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

– Да даже если и поклялся. При чем здесь это? Не врал я тебе.

– Сашка, Сашенька, прости меня. Что же бу-у-у-у-д-е-е-е-т?! – Ленка неумолимо впадала в истерику. Он позволить этого не мог. Время поджимало.

– Хорош выть, коза тупая, – крикнул Алик нарочито грубо, – ребенку там плохо, а она воет. А ну быстро взяла себя в руки и пошла вещи собирать. Быстро, кому я сказал, дебилка отмороженная.

Он хорошо знал жену. Не хуже, чем она его. Прекратить истерику могло только жесткое хамство, металл в голосе и апелляция к материнским чувствам.

– Да, да, ты прав. Прав, прости меня, ты прав да, конечно.

Ленка вскочила с пола и начала хаотично метаться по квартире. Она хватала вещи, отбрасывала их, хватала новые и снова роняла на пол. Иногда она останавливалась, ловила ртом воздух и опять начинала метаться по комнатам. Близнецы, почуяв неладное, проснулись и устроили синхронный припадок невменяемости. Няня справиться с ними не смогла. Они выбежали в холл, встретили там ошалевшую мать, испугались и заорали еще отчаянней. Ленка шумно, как марафонская бегунья на финише, два раза хватанула побелевшими губами воздух, увидела растерянно стоявшую около близнецов няню и, срываясь на фальцет, пролаяла почти:

– Какого черта ты здесь встала, дура. За детьми следи, овца рязанская!

У няни, как по команде, из глаз хлынули слезы. Ленка, осознав, что не права, и будучи не в силах извиниться, снова уселась на пол и завыла. Близнецы с криками «Сука! Матька сука» начали бить ее по голове в четыре руки. Дом Алика стал неотличим от сумасшедшего. Пора было брать ситуацию в свои руки.

– Так, заткнулись все быстро! – голосом сержанта американской армии гаркнул он. Энергетический посыл оказался настолько силен, что все действительно заткнулись. Даже близнецы перестали колотить мать и испуганно обняли ее за шею.

– Ты, – Алик показал пальцем на няню, – взяла детей и отвела в детскую.

Няня беспрекословно выполнила приказ.

– Ты, – он показал пальцем на жену, – встала, вытерла сопли, позвонила моим родителям, сказала, чтобы приехали, и спокойно, ты слышишь, спокойно начала собирать вещи. Когда приедут родители, подвезешь вещи в больницу. За руль не садись. Мой отец тебя довезет. Я, – Алик показал большим пальцем на себя, – еду к Сашке, договариваюсь по пути о хорошей больнице и звоню тебе.

Усмирив домашних, он сбавил обороты. Мир в очередной раз был жестко отструктурирован суровой мужской рукой. С Ленки слетела всякая ответственность, и она тут же успокоилась. Очень доверчиво и по-детски она посмотрела на него влажными глазами и, немного заикаясь, все еще сидя на полу, спросила:

– Аличка, все же будет хорошо? Правда, хорошо?

Одним рывком он поднял ее на ноги, сжал ее руки своими лапами, ответил:

– Я обещаю, все будет отлично. Ты меня знаешь. Я тебя не обманывал никогда.

Несколько секунд они стояли, держась за руки, а потом он поцеловал ее в лоб, развернулся и вышел из квартиры.

Обычно до школы ехать двадцать минут. Алик доехал за десять. По пути звонил всем, кому можно и нельзя. Когда входил уже в школу, от кого-то пришла эсэмэска с телефоном врача из рошалевского центра на Полянке. Он набрал номер, и врач сказал, что их ждут не дождутся. Оркестр, цветы, отдельная палата и лучший хирург прилагаются в ассортименте, раз сам Арсен Автандилович просил. Кто такой Арсен Автандилович, Алик не знал. Мелькнуло совсем неуместное в этой ситуации чувство гордости за себя. Не последний он, значит, человек в этом городе, раз сам Арсен Автандилович… Особо сильно он не переживал, не до того было. Ухнуло, конечно, сердце, когда Сашка позвонила. А потом истерика жены, хлопоты по устройству в больницу, гонка по забитым (хорошо еще суббота) московским улицам. Не до чувств. Но когда увидел Сашку, сиротливо сидевшую на краю банкетки в кабинете медсестры, сердце ухнуло снова.

– Привет, пап, вот и похудею, хотела похудеть и похудею наконец, отрежут лишнее.

Сашка хорохорилась, но было видно, что боится.

«А ведь ее будут резать, – вдруг понял он, – ножом Сашку будут резать, и черт его знает, как оно все повернется. Есть ли в этой стране еще медицина? Даже на Полянке, у Кремля, даже от самого Арсена Автандиловича…»

Во рту стало кисло. Сердце застучало где-то в горле, захотелось блевануть. «Держаться», – сам себе приказал Алик. С ироничной полуухмылкой сказал:

– Это, Сань, подростковый радикализм так худеть. А жрать меньше не пробовала?

– Хы-хы-хы, – засмеялась дочка и схватилась за живот. Расслабилась тем не менее, потому что вот он, папка приехал. Большой, уверенный, издевается, как всегда. А значит, как всегда, все и будет. Хорошо.

– Папаша, мы вас и так долго ждали, а у девочки острый аппендицит, температура тридцать семь и восемь. В больницу надо быстро. Нам как раз пятьдесят седьмая место подтвердила. Полис привезли? – Седая докторица заметно нервничала.

– Полис подвезут в больницу, а едем на Полянку, к Рошалю.

– Так там же мест нет.

– Появилось неожиданно одно, вот телефон врача, нас там ждут. А вот оплата за билет до больницы, – он протянул три тысячи рублей. – И давайте без формальностей.

– Что вы, я не могу, зачем вы так…

– Берите, берите и поехали уже. Время дорого.

Она взяла, конечно. Бумажной волокитой голову морочить не стала. С больницей созванивалась уже из машины. Лежать Сашка категорически отказалась. Сидела в кресле, он сел на скамейку напротив. Кузов «Скорой помощи» нещадно громыхал. Скрипел, стонал и грозил развалиться на ходу.

«Здесь и здоровый помрет, – подумал Алик. – И тут крадут, сволочи».

Сашка сникла, опустила голову, только огромные черешневые глаза блестели в темноте. Алик взял ее за руку. Рука была холодной.

– Боишься?

– Нет, чего бояться? Операция ерундовая, врачи хорошие, ты обо всем договорился. Чего бояться?

Дочка говорила преувеличенно бодро. Очевидно, врала, а на самом деле умирала от страха.

– Ладно, Сань, кому ты втираешь. Говори правду. Мне можно. И вообще бояться – это нормально в такой ситуации.

– Ну, боюсь. – Ее глаза заблестели еще ярче.

– Чего боишься, говори, легче станет.

– Так, боюсь, и все…

В ярко блестевших глазах появились первые слезинки. Алик обнял дочку, она не выдержала и разрыдалась. Мощно, со всхлипами и переходящими на крик вздохами.

– Вот так вот, вот так и помру-у-у-у, не влюби-и-и-и-вш-ш-ш-и-и-сь-сь-сь!

У него сбилось дыхание. Это было так трогательно, так не пошло. Как будто вынырнул из мутного заиленного пруда и схватил глоток лесного воздуха. А уже и не чаял вынырнуть. Мир стал ярче и четче. Словно резкость кто-то подкрутил. Вот она, его дочка, его продолжение. Очень красивая, очень родная, очень светлая, и он любит, любит, любит ее, и ничего, кроме любви, в нем нет. Как будто по ржавым канализационным трубам пустили молоко и мед. И уходит ржавчина, и растворяется грязь. А дерьмо сном кажется муторным. Потому что нет на свете никакого дерьма и не было никогда. Сон дурной…

Захотелось плакать. И не от страха за Сашку, а от счастья. Ведь он знал, догадывался, верил, что это в нем есть. Когда в сигаретном дыму придумывал хитрые схемы – знал. И когда девок трахал без намека не то что на любовь, а на хоть какие-нибудь чувства даже – знал. И когда о Планке думал каждое утро – знал. И когда с Антуаном зажигал – догадывался. Знал, догадывался, а сомнения все же были. А сейчас не осталось сомнений, только любовь. Очистился он, легким вдруг стал…

– Так и помру-у-у-у, не не влюби-и-и-и-вш-ш-ш-и-и-сь-сь-сь, – продолжала рыдать дочка.

«Надо ее успокоить, – подумал Алик. – Слова какие-то сказать, любовью поделиться. Но что тут скажешь? Когда искренность такая и правда. Все будет пошло и глупо, чего бы ни придумал».

Решение пришло неожиданно легко. Он вспомнил финальную сцену «Утомленных солнцем-2» Михалкова. Когда обожженный, умирающий мальчик-танкист на руинах церкви просит молоденькую медсестру о первом эротическом приключении в своей короткой жизни. Они еще с Сашкой изрядно поглумились над слезливой, почти из индийского кино, задумкой автора. Слишком там все было. А сейчас в самый раз.

– …Помру-у-у-у-у, не… не… – дочка никак не могла успокоиться.

Алик выпустил ее из объятий, отодвинулся и, жалобно глядя в глаза, голосом умирающего контуженого танкиста по слогам произнес:

– По-ка-жи мне сись-ки.

– Что?! – Сашка от удивления перестала рыдать.

– По-ка-жи мне сись-ки.

– Хы, – выскочил одинокий смешок из дочки и после долгой паузы еще один: – Хы.

А потом согнулась пополам и не засмеялась даже, а заржала. Хохотала так же, как и плакала – взахлеб. Хваталась за больной живот и все равно смеялась.

– Сиськи. Хы-хы-хы. Ой не могу, сиськи. Хы-хы. Ну ты и отморозок. Покажи мне сиськи. Хы-хы-хы-ы-ы-ы-ы-ы-ы.
Из глаз у нее катились слезы. На этот раз от смеха. Он тоже засмеялся. Обрадовался, что вот так, таким странным способом, но помог дочке. Успокоил. Они ехали в скрипящей, разваливающейся карете «Скорой помощи». Ехали в больницу на операцию и смеялись. Вокруг шумела суетная Тверская. Люди торопились, боролись за существование, пили, ходили в рестораны, воровали деньги. Вот «Скорую», например, обокрали, осталось только колеса снять. Все делали люди, чтобы быть счастливыми. Но у них не выходило. А у этих двух – у Сашки и Алика – вышло вдруг. Счастье поселилось в раздолбанной, обворованной «Скорой». Обыкновенное человеческое счастье.
Так, смеясь, и доехали до больницы. Похохатывая, вошли в приемное отделение. Врачи смотрели на них испуганно. Даже спросили у Сашки, не употребляла ли она наркотиков или алкоголя. Дочка попыталась сдержать смех и от этого рассмеялась еще сильнее. Корчась в припадке веселья, еле ответила: «Нет». Осматривающий ее врач уже совсем собрался вызвать психиатра из неврологии, но к нему подошел другой доктор и прошептал на ухо волшебную фразу:

– Она от Арсена Автандиловича.

Это, конечно, многое объясняло. Врач успокоился и продолжил осмотр. Они уже собирались идти в палату, когда приехала Ленка. Бросилась к Сашке, стала осыпать ее поцелуями, плакать. В воздухе снова запахло истерикой. Алик договорился с врачами, что ночь после операции проведет в палате с дочкой. Благо палата, спасибо неведомому Арсену Автандиловичу, была действительно отдельной. Жена, конечно же, захотела остаться с дочкой вместо него. Но Сашка вдруг проявила неожиданную твердость.

– Мам, я тебя люблю и все такое… Но не надо со мной оставаться сейчас.

– Почему, доченька?

– Не надо, и все. Отец спокойный, а ты будешь охать, ахать, я разнервничаюсь. Не надо. Завтра лучше приезжай, утром.

Ленка, надо отдать ей должное, поняла. Перекрестила Сашку мелким незаметным движением и пошла к выходу.

– И не звони каждые пять минут, – вдогонку ей крикнула дочка. – Только каждые десять.

Жена вскинула вверх руки и показала десять пальцев. Поворачиваться не стала. Плакала.

– Пап, я правильно ей сказала? Ну правда, довела бы она меня.

– Конечно, правильно.

– Но я все равно ее люблю, сильно. Так же, как и тебя. Я вас одинаково люблю. Ты не думай.

– Я и не думаю. Пошли давай.

И они пошли.

Подготовка к операции заняла несколько часов. Сначала делали анализы, потом ждали седого профессора, пока приедет из дома. Доктор приехал злой, недовольно пробурчал, что вот опять Арсен подкинул ему работки в выходные, но, увидев Сашку, разулыбался, стал подшучивать и вгонять в краску юную девицу. Явно получал от этого удовольствие. А когда Алик протянул деньги, он совсем успокоился, сказал: «После, потом» – и назначил операцию на десять вечера. Профессор был опытным, вменяемым и евреем. Все три фактора внушали Алику оптимизм.
В ожидании операции говорили ни о чем. О ерунде всякой. Шутили много, похохатывали. Издевались над звонившей каждые десять минут Ленкой. Он предложил принимать ставки на звонки жены: когда она позвонит через 10 минут, а может быть, через 9.54. Не угадали ни разу, но каждый звонок встречали оглушительным смехом. Время прошло незаметно. Только когда Алика попросили выйти из палаты, чтобы дочка смогла привести себя в порядок перед операцией, у него снова что-то ухнуло внутри. Две санитарки вывезли каталку из палаты. На каталке лежала Сашка. Голенькая, бледненькая, накрытая больничной простынкой, в уголке которой чернел расплывшийся штампик. Каталку повезли к лифту. Алик старался идти рядом с ее головой. Не успевал, сбивался с шага, суетился, пытался догонять. Говорил, что все будет хорошо, дотрагивался до ее руки, поправлял простыню. Дочка от страха тараторила:
– Да нормально, пап, все будет нормально. Нормально. Доктор хороший. Еврей. Нормально. Я не волнуюсь. Все хорошо. Нормально все будет… Хорошо, нормально…

Каталку завезли в лифт. Двери начали закрываться, Сашка успела вскинуть два пальца вверх, Алик поднял кулак… И все, сомкнулись двери. Тишина наступила.

«Даже поцеловать не успел на прощание, – подумал он. – …На прощание? На про…»

Мысли кончились. Была одна, но додумать ее до конца Алик не мог. Он пошел в палату. Коридор, покрашенный в веселенький желтый цвет, украшали детские рисунки, забавные рожицы, яркая белиберда, травка, цветочки.

– На прощание?..

В палате было темно. Санитарки выключили свет перед уходом. Только в окне вдалеке светились жилые многоэтажки. Алик прислонился к холодному стеклу. Внизу, в темноте, угадывались очертания церкви. Близко очень. Церковь выглядела странно, без куполов, но с колокольней. Красиво. Он попытался рассмотреть, опустил голову. Неожиданно ударили колокола. Бууум, бооом, бууум…

– На прощание?!

Алик отпрянул от стекла, выбежал из палаты и понесся вниз на первый этаж мимо поста охраны на улицу. Выскочил на крыльцо как был, в легкой рубашке, закурил. Полегчало. Он стоял один на крыльце больницы. Ни прохожих, ни автомобилей. Слева от него, аритмично мигая, трещал закоротивший уличный фонарь. Ветер гнал по пустой дороге поземку. Снежные ленты выделывали замысловатые пируэты, бились в светящуюся витрину итальянского ресторана напротив, звенели, как хрустальные подвески на люстре, и снова осыпались на землю. Одна из ленточек оторвалась от сплетенного белого клубка и хлестнула его по лицу.

«На прощание? Как же так, на прощание? Этого не может быть. Это невозможно. Я жить тогда не смогу. Дышать не сумею. Н-е-е-е-е-т!»

Алик поднес горящую сигарету к губам, сделал мощную затяжку, пальцы обожгло. Он выбросил окурок и тут же прикурил еще одну.

«Это же Сашка, дочь моя. Счастье мое. Любовь моя. Она же такая чистая, светлая, юная. Меня, меня возьмите! Это я мразь, я все заслужил. Ее оставьте. Господи, кто бы ты ни был. Даже если ты такой же, как я. Я понимаю тебя, сам бог как бы… Знаю, тебе насрать на все. У тебя свои заботы, проблемы. Не до меня тебе. Но послушай, послушай, если ты такой же задроченный жизнью парень, как я, если ты такая же мразь… Послушай, сволочь! У тебя ведь тоже есть дети. Ты же их тоже любишь. Услышь меня, пожалуйста! Пойми меня, умоляю! Ради деток своих пойми. Пусть у нее все будет хорошо. Пусть она живет только. Знаю, что сложно. Сложно услышать. Но ты попробуй, тебе стыдно будет потом, если… Мне вот стыдно было. И знай, если ты такой же, как и я, знай. Там еще один есть над тобой, такой же!.. Наверняка есть. И придет время, попросишь, и он тебя не услышит. Поэтому услышь, услышь меня, ради себя хотя бы услышь… А если я ошибаюсь и ты другой… Мудрый, великий, всеблагой, на меня ни разу не похожий. То прости меня, но все равно помоги ей. Мне не помогай, только ей. Я не буду спрашивать, за что мне это. Я знаю. Я согласен. Пусть сумасшедший. Пусть в Кащенко. Пусть что угодно. Но она. Она… Господи, помоги ей!»

Снежные ленты за оградой больницы совсем взбесились. Сплетенный клубок соскочил с дороги, подкатился к крыльцу и навалился на Алика. Колючий снег бил по лицу, заползал под рубашку, под джинсы. Жалил тело. Из глаз покатились слезы. Ноги подкосились. Он упал на колении и, стараясь переорать свистящие и воющие ленты, закричал:

– Да!.. Давай меня! Меня давай!!! Правильно!!! Меня!!! А она пусть живет!!! Меня, только меня!!!

Вдруг все стихло. Белый клубок отстал от него и покатился по Полянке к Кремлю. Алик стоял на коленях, на ресницы и волосы налип снег. Руки и лицо покраснели от холода. Он попытался подняться. Не смог. Ударило, будто током.

«А ведь это же улица с двусторонним движением, – с ужасом понял он, – я здесь в грязи купаюсь, там небоскребы взрываются. А там я что делал с Антуаном? Много чего делал. Зажигал. И вот Сашка в операционной, под ножом… Точно, так и есть. Все объясняется тогда. Все логично».

Он зачерпнул пригоршню снега с крыльца и стал растирать себе лицо. Потом бросил, замер, уставился невидящими глазами в одну точку.

«Получается, я во всем виноват. Это я Сашку… Сам… Я сам… Нет, нет, я не допущу. Я исправлю. Прямо сейчас, окажусь там и все исправлю. Сейчас, сейчас…

Алик закрыл глаза и представил прекрасный город во всех подробностях. С желтыми дворцами, стеклянными небоскребами, зеленоватым морем, гламурными клубами и людьми в этих клубах. И Антуана представил…»

Когда открыл глаза, перед ним была все та же улица Полянка с мигающей вывеской модного итальянского ресторана. Он попробовал еще раз, снова зажмурился… Ничего не получилось. С большим трудом он встал с колен. Ноги не держали. Он сел на ступеньку больничного крыльца, достал сигареты, закурил и заплакал. Сил молиться и просить больше не осталось. Только курить и плакать мог. А потом только курить.

Сколько времени так просидел, он и сам не знал. Пачку сигарет, по крайней мере, выкурил. Час, наверное, а может, больше. Сзади подошел охранник, похлопал по плечу.

– Мужчина, это вы отец девочки, которую с аппендицитом привезли?

– Да.

– Вас по телефону спрашивают из хирургии, срочно.

Алик поднялся и, не чувствуя онемевшего то ли от холода, то ли от ужаса тела, на ватных ногах пошел к телефону. Он знал, что сейчас услышит. И так не хотелось идти. Но шел. Как на казнь шел. На эшафот поднимался. Взял потертую, грязного серого цвета трубку. Не удержал. Уронил. Снова взял. И снова уронил. Схватил двумя руками, прижал к уху.

– Алексей Алексеевич?

– Да.

– Это профессор Апельбаум говорит.

– Да.

– Ну что, голубчик, все не очень хорошо пошло с вашей девицей.

– Да.

– Неудобно так все там было расположено, даже думал в какой то момент, полостную придется делать. Но обошлось, лапароскопией отстрелялись. Так что жениху будущему даже шрама на память не оставили.

– Да.

– Встречайте свою доченьку через двадцать минут в палате. Все хорошо в целом. Не волнуйтесь.

– Да.
Профессор помолчал еще несколько секунд, видимо, ожидая традиционных в таких случаях благодарностей. Не дождался и положил трубку.
Сашку привезли через полчаса. Бледную, всю в синих прожилках, еще не отошедшую от наркоза. Алик бросился к ней.

– Сашка, ты как? Что с тобой?

Она подняла руку с оттопыренным большим пальцем, не удержала ее и уронила на каталку. Санитарки переложили Сашку на кровать, подключили к аппарату, следящему за сердечным ритмом. Алик расположился на раскладушке рядом. Он попытался поговорить с дочерью. Она отвечала невпопад.

– Пап, я так тебя люблю… Прости меня, что выходные испортила… Поспать не дала… Доктор хороший, еврей… А мамка достала… Я тебя люблю больше… И мамку больше… Всех больше, всех… Нормально было… Не больно… Хорошо мне… Приятно…

Позвонила жена. Алик поднес трубку к дочке. Она пробормотала несколько фраз. Ленка успокоилась и стала говорить Алику, какой он хороший отец, муж и вообще человек. История с Наташей была забыта. Почему-то это не обрадовало ничуть. Мелким показался повод для радости. Несущественным. А потом Сашка заснула. Алик лежал на раскладушке, слушал ее дыхание. Смотрел на равномерно пикающий аппарат. Несколько раз ритм аппарата сбивался. Он хотел бежать за врачами. Но пульс восстанавливался, и Алик продолжал лежать, прислушиваясь к Сашкиному дыханию. Под утро стал горячо благодарить Бога за помощь. Просил прощения за излишнюю резкость. Ну, типа мразь, сволочь. Не в себе, мол, был, за дочку волновался сильно. Давал обещания жить теперь по-другому, и в этом, и в том мире. Каялся. Переживал.

В девять приехала жена. Дочка еще спала. Алик осторожно поцеловал ее в лоб и поехал домой. По пути, в пойманных на дороге старых «Жигулях», размышлял о последних событиях. Пришел к выводу, что неспроста все это. Все это имеет непонятную ему внутреннюю логику. Показать ему что-то хотят. Подтолкнуть к чему-то. Только вот что? К чему? Думать дальше он был не в состоянии. Сильно тянуло в сон. Алик решил, что потом подумает, позже.
Приехав домой, он быстро позавтракал и завалился спать. И проспал почти сутки. До утра понедельника.

9 Проблема

В понедельник он проснулся непривычно рано, без двадцати шесть. Минут десять лежал в постели, пытаясь отделить сон от яви. Вдруг показалось, что Сашкин аппендицит, отжиг в Либеркиберии и даже сделка с Магаданпромбанком – сон. Яркий, интересный, логичный, но сон. Он видел такие сны пару раз раньше. Спросить было не у кого.

«Фигня все, – подумал Алик. – Скоро проснется Сашка, скажет: «Привет, пап», начнет собираться в школу, и я расскажу ей о забавном сновидении, посмеемся вместе».

Он пошел на кухню, выпить водички да покурить, но вместо дочки встретил жену. Ленка, рыдая, бросилась ему на грудь.

– Алик, Аличка, спасибо тебе, ты столько пережил за ту ночь. А с Сашкой все в порядке уже. Кушает, сидит, даже ходить пробует.

«Не сон. Не сон, а жаль. Правда все. И Либеркиберия, и Антуан, и даже, что я бог, правда. И Сашка… Распутывать все придется. А как?»

Свет в конце тоннеля не просматривался. Складывалось впечатление, что и конца у тоннеля нет. Кольцевая линия Московского метрополитена в хорошем раскладе. И ездить по ней можно всю жизнь. А в плохом… Подземный ход в могилу.

Грустные мысли лишали воли. Хотелось сидеть, курить, жалеть себя и тупо смотреть в окошко на кухне. Алик передернул плечами, резко выдохнул, как перед броском в холодную воду, и подпрыгнул. Жена посмотрела на него с недоумением.

– Ничего, ничего, Ленка. Прорвемся. Все будет хорошо. Жизнь – это действие. Бездействие – это не жизнь. Отдохнем на том свете. А сейчас… Вперед и только вперед. Кривая вывезет.

– Ты чего?

– Не обращай внимания. Аутотренинг у меня такой. Зарядка для нервишек. Во сколько к Сашке начинают пускать?

– C восьми.

– Вот и отлично. Я сейчас к ней. Потом на работу. Собери, что передать надо.

В больницу подъехал к половине восьмого. Уговорил охранника пустить. У Сашки просидел час. Половину времени она просила никому не говорить про «так и помру, не влюбившись». А он не соглашался, дразнил ее. Дочка заводилась, размахивала руками и выглядела почти здоровой.

«Хоть с ней все в порядке, – глядя на нее, думал Алик, – и это самое главное. Остальное все решить можно. И решу. От меня остальное зависит. Не знаю как, но решу. А это… Спасибо тебе, Господи!»

По пути на работу размышлял: как вести себя дальше. Решил быть предельно аккуратным. Не нервничать, не возбуждаться, не злиться ни на кого. Сумасшедший он или нет, непонятно, но люди в Либеркиберии гибнут вполне реально. По крайней мере, в его восприятии. И гибнут они из-за него. Поэтому железная выдержка и дисциплина. Пусть хоть весь мир рушится. Он, конечно, будет его спасать, но только как гибрид Феликса Эдмундовича с терминатором. С холодной головой, чистыми руками и при полном отсутствии сердца в стальной груди. Ощутив себя супергероем и даже слегка загордившись собой, Алик въехал в ворота конторы, припарковал машину и бодро забежал в обшарпанный офис. Когда вошел в кабинет, зазвонил мобильный. День начинался резво. На экране телефона замигала надпись: Андребан звонит.

– Здравствуй, Алик, гордые рыцари КЭШа, идущие к баблу, приветствуют тебя.

– И тебе не хворать, Андрей. Откуда такой пафос с утра у скромного банкира? Перепил вчера?

– Да ты чего, я ж не пью совсем. Только кровь трудового народа. И то в весьма умеренных количествах, к сожалению. Жажда меня мучит, вечная вампирская жажда, кровушки хочу народной, людской, теплой и денюшек их мятых. А людишки, гады такие, не даются, брыкаются. То кредит вовремя не вернут, то вообще мошенничать начинают. Ой, нелегок хлеб розничного кровососа…

– Опять завел свою шарманку. Хватит жуть гнать, и без тебя тошно. Понедельник все-таки, утро. Пожалей старого жулика, а то кол осиновый получишь в калькулятор или что там у тебя вместо сердца. Ты чего звонишь? Проблемы какие со сделкой или просто лясы поточить?

– Вот так всегда, никто не понимает трепетную душу вампира. Только Брэм Стокер, да и тот не до конца. А ведь банки – кровеносная система экономики. И мы, розничные вампиры, играем очень важную роль в нашей экосистеме. У одного отсосем, другому вольем. Ну, себе немножко оставим за труды, конечно. А как ты хотел? Вампиры тоже люди, у них тоже детки есть. Их кормить надо.

Алик испугался. Напомнили слова банкира его молитву в больнице. Андрей, конечно, шутил, ерничал в своей обычной манере, но… Но как-то все рифмовалось подозрительно. Он и раньше не верил в совпадения, а сейчас… Какие, к черту, совпадения в его ситуации!

– Послушай, Андрюш, правда, времени не очень много. Есть чего конкретное – говори. А нет, давай вечером созвонимся, поболтаем.

– Ничего конкретного нет. Да и проблем тоже нет, так, небольшие шероховатости. А встретиться все же надо. Перетереть по мелочи. Давай кофейку попьем, заодно и побеседуем.

– Хорошо, подъезжай в кафешку около офиса. Ты знаешь, где обычно встречаемся.

– О’кей, ща пристегну крылья и через полчасика буду. Между прочим, интересный факт напоследок. Бэтмен это человек – летучая мышь. А летучие мыши самые известные кровососущие в природе. Так что делай выводы.

– То-то мне всегда хотелось раздавить перепончатую гадину. Мерзкий он, скользкий какой-то, мрачный. Одно слово – Темный рыцарь.

– Тогда я к тебе по-простому сегодня, без спецэффектов. В образе тишайшего русского банкира Андрея Маратовича Куличика. Можно? Договорились?

– Насчет русского могу поспорить. А так – договорились.

– До встречи.

– Пока.

Последнее слово осталось за Аликом. В отношениях с банкиром это играло роль. Мелочь, а приятно. Только приятно почему-то не было. И не из-за возможных геморроев с мегасделкой. То, что геморрои – неотъемлемая часть всего сущего, он усвоил давно. Беспокоило другое. Андрюшина фраза «Вампиры тоже люди, у них тоже детки есть» крепко засела в голове. Связи между его поступками во всех мирах крепли не по дням, а по часам. Казалось бы, где Сашкин аппендицит, а где мегасделка и Либеркиберия? Оказывалось, близко. Все рифмовалось. Цеплялось друг за друга, опутывало Алика плотным коконом. Свободы оставалось мало. Обложили его со всех сторон и подталкивают к выходу. А он даже не понимает к какому.

Стало душно. Захотелось сорвать галстук, расстегнуть рубашку и разбить окно. А потом крушить все вокруг, переворачивать столы, кидать телефоны в стены и орать, выть, изрыгать проклятия.

– Я спокоен, я спокоен, я спокоен, – зашептал он, – я спокоен, как удав, как километр удавов. Я вежлив и благожелателен, добр и корректен. Я – само спокойствие, я – полный штиль и безветрие, благостность и равновесие. Середина всего я. Медиана мирная.

Аутотренинг помог, дыхание восстановилось. Алик встал, взял портфель и направился на встречу с банкиром.

Когда он вошел в кафе, Андрей уже сидел за столиком и отхлебывал кофе из большой чашки.

«Быстро он, – удивился Алик. – Может, и вправду вампир с крылышками? По московским-то пробкам за двадцать минут. Без крылышек не обойдешься».

Банкир, увидев его, встал и улыбнулся. Клыков не наблюдалось. Наоборот, улыбка получилась экстремально обворожительной. Захотелось вытащить кошелек и отдать его столь милому парню. За многие годы у Алика выработался устойчивый иммунитет к подобным милягам. Поэтому ограничились крепким рукопожатием.

– Резво ты примчался, Андрей Маратович. Видать, шероховатости не такие уж мелкие, раз так резво.

– Волка ноги кормят. У меня еще пять встреч сегодня.

– Вранье это все.

– Честно, могу расписание показать.

– Не про встречи вранье, про волка. Не ноги его кормят. А овечки глупые, которые бочка сочные ему подставляют.

– Но и ноги, – после паузы сказал банкир. Разведка боем началась.

– Ноги, руки… Чего мы вокруг да около ходим. Говори, что стряслось.

– У меня две новости. Одна хорошая, а другая так себе. С какой начать?

– С денежной.

– В ЦБ согласовали нашу сделку. Ничего они против вас как наших акционеров не имеют. Можно договора подписывать и деньги перечислять.

– И в чем проблема? Мы хоть завтра готовы первый транш отправить.

– В этом и проблема. Не хотят они траншами. Хотят всю сумму сразу.

Перечисление всей суммы сразу увеличивало риски в геометрической прогрессии. Алик это понимал очень хорошо. А Андрей понимал, что Алик понимает. Взгляды двух переговорщиков схлестнулись. Смотрели не мигая. Старая пионерская игра в гляделки. Только на кону не щелбанчики, а миллиарды. Он смотрел в честные голубые глаза банкира и ничего не мог в них прочитать. Просто два глаза: правый и левый. Чуть красноватые от недосыпа. Визин, наверное, по утрам капает. В левом глазу у зрачка на радужке несколько черных точек. В правом упала ресничка и прилипла к щеке. Алик молчал, интуиция тоже молчала. Обычно в подобных мутных ситуациях он становился агрессивным и пытался взять противника на понт.

– Ты чего мне тут гонишь? – с легкой ноткой блатной истерики сказал он. – Херню плетешь всякую. Изучили мои юристы инструкции ЦБ. Не могут они против траншей возражать. Незаконно это.

– Блядь, а где ты тут видел закон? – заорал на всю кафешку банкир. – Где ты тут, на хуй, закон видел, в этой гребаной эрэфии? Здесь не по закону живут, а по веками натоптанным понятиям. Как там в новом гимне поется? Предками данная мудрость народная? Нас к торжеству чего-то или кого-то ведет? Вот и ведет. И приведет, на хрен, скоро. К жопе полной… Мне с ЦБ жить еще. Долго, я надеюсь, и счастливо. Не могу я их хотелки игнорировать.

Из эмоциональной речи банкира Алик понял, что попал в десятку. Нет такого закона акционеров добросовестных в правах ограничивать. А хотелки это или разводка, еще посмотреть надо. Хотя, с другой стороны, реакция Андрея выглядела естественной. Легко было представить охреневшего от денег и полномочий чинушу в ЦБ, которому просто не нравилась проплата траншами. Не с той ноги встал. Или бабло вымогает на ровном месте. Тогда, конечно, и психануть можно, и разораться на всю кафешку.

– Ты звук-то убавь, тоже мне, нашелся борец за свободу и справедливость. Ты свои бабки заработал по закону? Или по предками данной мудрости народной?

– По мудрости, к сожалению. Как по закону, если нет его здесь и не было никогда.

– То-то и оно. И я по мудрости. И мне эта мудрость данная всегда говорила: читай, Алик, бумажки, целее будешь и богаче. А в бумажках написано, что траншами можно. А теперь поставь, Андрей, себя на мое место. Имею я право плохое подумать про тебя? В бумажках одно написано, а ты мне другое говоришь. Имею право засомневаться?

– Да ты чего, мы ж с тобой не первый день знакомы. Такие дела вместе проворачивали. Ты чего, хочешь сказать, что это я тебя развожу? – Банкир возмущенно засопел и шмыгнул носом.

– Вот самому не смешно? – усмехнулся Алик. – Я же не жена твоя, чтобы меня на эмоции брать. Какая разница, что я думаю. Ты понимаешь, какие это деньги? Да меня за эти бабки, если что не так пойдет, за яйца подвесят и не задумаются. Да и тебя тоже.

Банкир откинулся на спинку кресла, положил руки на стол и стал барабанить пальцами по холщовой скатерти. Перестав барабанить, он нагнулся к Алику и попросил:

– Слышь, дай сигарету, пожалуйста.

– Ты же не куришь.

– Закуришь тут с тобой. Еще немного и колоться начну.

Андрей закурил сигарету, закашлялся с непривычки, смахнул рукой дым от глаз и, посмотрев слезящимися от дыма глазами на Алика, тихо заговорил:

– Понимаешь, приперло меня. Ты думаешь, у меня совести нет, чести? Крысой меня называешь. Все у меня есть. В одной песочнице росли и книжки одни читали про пионеров-героев. Не стал бы я с тобой разговаривать, если бы не приперло. В репу бы тебе дал за слова твои. А сейчас не могу. Край уже. Ты же знаешь, мы банк региональный, в магаданском филиале ЦБ обслуживаемся. Самые крупные мы там. И есть там одна скотина в руководстве. Хочет старость себе обеспечить за наш счет. Я все, конечно, понимаю и заносил ему ежемесячно. А потом надоело мне ни за что бабки отстегивать. Договорился я с московскими цебэшниками у них перерегистрироваться. Этим все до лампочки, заноси регулярно сообразно шалостям и хоть деньги «Аль-Каиды» мой. Да и мелкие мы для них. А этот гад магаданский совсем охренел напоследок. Дольку требует, чтобы в Москву отпустить. Предписание написал, что, мол, капитал недостаточен. Ему из Москвы, конечно, по рукам дали. И против вас, как акционера, он выступить не может. Вы ребята на рынке известные, белые, пушистые, как бы со связями. Но вопрос с траншами, он двузначный такой, не могут на него из Москвы сильно наехать по этому поводу. Боятся, хай поднимет старикашка вонючий, в залупу полезет. Все согласовано в принципе, только вот транши эти… Да, не имеет права запретить, а промурыжить может до Нового года. А там – предписание не выполнено, отзыв лицензии и привет бабушке. Если бы ты знал, как меня все это достало! И все из-за старикашки этого проклятого.

На банкира было тяжко смотреть. Сильный, всегда уверенный в себе человек показывал свою слабость. Вынужденно показывал. Слабость обезоруживала. Слабостью можно добиться много. Но у сильных людей этот аргумент последний. И используют они его нечасто. Монолог звучал вполне искренне. Андрей говорил медленно, запинаясь, с большими паузами между словами. Если только… Если только не разводка все-таки. Чтобы сделать окончательные выводы, требовалась небольшая провокация. Стыдно бить обнаженного человека под дых. Алик даже на секунду засомневался. А потом, решившись все же, хладнокровно и как можно более издевательски произнес:

– Ошибаешься ты, Андрюша, не из-за старикана твои проблемы.

– А из-за чего же?

– Да из-за жадности твоей. Жлобизма врожденного. Жаба тебя задушила старичку отстегивать по чуть-чуть на молочишко. Дергаться ты стал, в Москву сбежать захотел, чтобы копеечку не платить. Вот и получай по полной программе.

Банкир резко встал и сжал кулаки.

«Точно сейчас в морду даст», – подумал Алик.

Не дал, медленно опустился обратно. Покраснел только сильно.

– А ты знаешь, что такое всем давать? Ты знаешь, сколько их? Ты во сколько на работу приходишь обычно?

– В десять, пол-одиннадцатого.

– А я в полвосьмого. А уходишь когда?

– В шесть, семь, восемь иногда.

– А я раньше десяти не освобождаюсь. И так каждый день, даже в субботу до пяти работаю. В отпуске не был три года. Дети уже забыли, как я выгляжу. Язва у меня и давление, а мне тридцать шесть всего. Ты вот на дядю работаешь и не рискуешь ничем. Бюджеты вы с дядей пилите государственные. Весело вам и ненапряжно. Знаю, знаю, сам таким был, обналом баловался и так далее. А я пашу как лошадь. И главное, ничего плохого, кроме хорошего, не делаю. Людям кредиты даю, внутренний спрос поднимаю. Банк вот федеральный за три года сделал, четыреста отделений по всей стране, три тысячи рабочих мест создал… За что мне им отстегивать? А они ходят. От мелкого суки-пожарника до большезвездного, блядь, генерала. Все ходят. Дай, говорят, а то дышать не дадим. Кислород перекроем. И ладно бы деньги, деньги я им еще, может, и дал бы. Но я им себя отдаю по кусочкам. Свой труд, свои нервы, свою кровь по капелькам. Этому десять капель, а этому двадцать, а этот крутой, ему целую рюмку нацедить положено. А их сотни, тысячи. И получается, что мои дети меня не видят, чтобы эти гады со своими отпрысками пузо на теплых морях жарили? А вот хрен им в грызло! Не дам ничего… Да что я тебе говорю! Не поймешь ты. Я бы и сам лет пять назад ничего не понял.

Андрей встал, бросил на стол деньги и пошел к выходу.

«А вот сейчас верю, – подумал Алик, – если сейчас не поверить, совсем тварью надо быть. А я не совсем, хотя и близко. Если он играет, то я не знаю… Или я дебил, или он гений. А мы скорее всего с ним и не тот, и не другой. Просто повезло нам родиться в этой богом благословенной или проклятой, неизвестно это никому, стране. С ее великими пространствами, великим русским языком и великой литературой. И впитали мы это в себя. И живем, хаем все вокруг, но и гордимся втайне. А не догадываемся, дураки, что великими бывают только трагедии. И хреново здесь все закончится и заканчивалось всегда. Поэтому и великое здесь все такое.

Ему захотелось догнать банкира, обнять его, сказать: «Да ладно, не ссы, Андрюха. Я с тобой. Я такой же, как и ты. Я все понимаю. Мы с тобой одной крови. Ты и я. И не дадим мы им ничего. Просто своруем у них немного, а лучше и много денег. А потом не пропьем их, не вбухаем в уродливые казематы на Рублевке, не отгоним в тихую Швейцарию, а завертим здесь такие дела, такой бизнес, что у Билла Гейтса слюнки потекут от зависти. И вышвырнем всяких тварей из нашей великой страны или работать их заставим на худой конец. Потому что мы – умные, хваткие, полные сил мужики, а они – дуболомы конченые. И поставят нам благодарные потомки красивые памятники из белого мрамора, на красивых площадях красивых городов, которые мы, ты слышишь, Андрюха, мы с тобой, построим…»

Алик ошеломленно затряс головой. Эка куда его занесло… Совсем мягкий стал, поплыл, как наивный юноша чукотский. Херня такая в голову полезла! Верить банкиру, скорее всего, можно. Похоже, правда не разводит. А вот благородные порывы давить надо в зародыше ввиду полной их неадекватности окружающей действительности. Да и подстраховаться не мешало бы на случай, если все же разводка. И дивиденды попытаться выжать из сложившейся ситуации.

Он нагнал банкира на выходе из кафешки. Взял его за руку, похлопал по плечу. В меру, но не чересчур, проникновенно сказал:

– Не обижайся, Андрей, не хотел тебя обидеть. Извини, если что не так. Верю я тебе. Давай обсудим ситуацию спокойно, как взрослые люди, без эмоций. Чтобы два таких умных парня не придумали, как задницы свои прикрыть, да быть такого не может! Пойдем, договорить надо.

Банкир замер на несколько секунд, потом энергично сжал протянутую руку, и они вдвоем, так и не разжав сцепленных рук, вернулись за свой столик. Официант принес еще кофе. Посидели, отдышались, успокоились. Алик ласково посмотрел на Андрея, иронично, с небольшой подковыркой сказал:

– Лирическо-патриотическую часть дискуссии на этом предлагаю считать законченной. Переходим к водно-гигиеническим процедурам. Как жопу прикрывать будем? Ваши предложения, коллега.

– Не знаю. Хочешь, полетели со мной в Магадан. Сам поговоришь со стариканом ублюдочным. Поймешь, что не вру.

– Браво, Андрей, бурные, долго не смолкающие аплодисменты. Нет, за приглашение в Магадан спасибо, конечно. Но как-нибудь в другой раз. Успею еще в Магадан. Я ему про бумаги толкую, риски снимающие. А он мне беседу со старым дебилом предлагает. Красавец!

– Какие бумаги? Договорились вроде бы обо всем. Договор между нашими офшорами будет о перечислении денег под удобным вам соусом и поручительство нашего банка по этому договору. Поручительство потом порвем, когда все закончится. Какие бумаги-то еще?

– Это, Андрюш, канало, когда мы деньги частями перечисляли. Была надежда, что за несколько миллионов мараться вы не будете. А сейчас этих миллионов восемьдесят сразу. И не надо на меня так смотреть. Это не я сейчас с тобой разговариваю. Это люди, на которых я работаю, с тобой беседуют моими устами. Вот приду я к ним, скажу: «Траншами не получается, сразу все платить надо». И даже бумажки, почему так, показать не смогу. Хотелки это ЦБ, скажу. Историю твою слезливую поведаю про старикана противного. И предположим, они даже поверят. Не подумают, что мы с тобой на пару кинуть их хотим. Предположим. Я скажу им, что за Андрюшу – честного парня, ручаюсь как за себя. И опять они поверят. Но они же мне скажут, ты зачем честного парня в искушение вводишь? А потом, Андрюша же там не один, у него партнеры есть. Ты их знаешь? Нет. Вот видишь. Иди, скажут, Алик, и прочитай молитву «Отче Наш» раз пятьсот. Потому что слова там есть замечательные: «…И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого…» А ты, Алик, получается, и есть тот лукавый, который в искушение порядочных людей вводит. Поэтому молись, сука, скажут. А дальше…

– Хорошо, хорошо, не надо дальше. Понял я все. Что ты предлагаешь конкретно?

– Договор обратного выкупа акций, где ты обязуешься в течение года выкупить акции у нас по цене на двадцать процентов больше, чем продал. Подпишешь? Порвем его после сделки, безусловно. У себя хранить буду. Никому не отдам.

– Кто, я?

– Да, ты, ты – Андрей Маратович Куличик, собственной персоной.

Банкир задумался. Бумажка, которую предлагал подписать Алик, вовлекала в процесс лично его. Переводила, если что, возможные разборки из области спора хозяйствующих субъектов в сферу уголовного права.

– А этот договор будет для твоего дяди хитрожопого аргументом?

– Думаю, будет.

– Не хочется, конечно, но подпишу, что делать, если вы там все такие непростые ребята.

– И у нотариуса договор заверишь?

– А вот это уволь, – энергично замотал головой Андрей, – ни за что на свете. Ты меня совсем за дурака считаешь? Чтобы я сам себе срок подписал и у нотариуса копию оставил. Никогда. И потом, ты там у себя в конторе тоже не все решаешь. А ну как босса твоего жаба душить начнет? Впендюрит он мне тогда акции обратно. Двадцать процентов заработает. Поди фигово. Договор подпишу, а у нотариуса заверять не буду. Хочешь, от руки весь договор напишу. Хочешь, при свидетелях. А нотариус – нет.

– Андрюш, так ведь и так подпишешь. Все то же самое будет. Все твои риски при тебе, с нотариусом или без. Где логика?

– Так еще доказать надо. Судиться долго и муторно. Зачем вам это нужно? А с нотариусом – в одно касание. Раз и квас…

– Ладно, убедил. Обойдемся без нотариуса.

– Так чего, договорились? – облегченно выдохнул банкир.

– Почти.

Алик закурил сигарету. То, что он собирался сделать, выглядело некрасиво. Мерзко, если честно, выглядело, не по-божески. Но если ты играешь в такие игры, если не работаешь токарем на заводе, не хиппуешь с травкой на Гоа, не проводишь жизнь в молитве и труде, как монах, то будь готов. Иначе… Не стоит даже соваться в этот жестокий спорт под названием «невольная борьба за бабки». Съедят тебя там тогда, пережуют и выплюнут косточки белые на землю русскую.

Банкир начал проявлять нетерпение. Алик качал его в разные стороны. Качал по науке, по неписаным правилам борцов за денежные знаки. Банкир был сегодня в партере. Ситуация так сложилась. И он бы Алика качал, если был бы на его месте. Стыдно стало Алику. Сильно стыдно. А все равно качал. Ничего не поделаешь, правила такие…

– Какого черта, почему почти, что тебя опять не устраивает?

– Все устраивает, вот только цена…

– Что цена?

– Цена изменилась, было шесть процентов, а станет девять.

– Да ты чего, совсем охренел, договаривались же на шесть!

– Ситуация изменилась, сделай траншами и будет шесть, а так – девять.

– Скотина ты жадная. Я тебе как другу… о проблемах своих рассказал, а ты пользуешься. Это же два с половиной миллиона долларов лишних. Такой же ты, как и все эти твари. В чиновники тебе надо, в менты, к своим поближе.

– А ты не оскорбляй меня, Андрей. Не стоит. Ты лучше головой подумай. Ты ведь банкир у нас, а значит, мыслишь в категории риск – доходность. Риск у нас по сделке увеличился? Увеличился. По частям оно спокойней было бы. А значит, и доходность должна вырасти. Вот и я так же мыслю. Я же не спрашиваю тебя, как ты спишь по ночам, когда лохам нищим кредиты задвигаешь по пятьдесят процентов годовых со всеми наебками. И не осуждаю нисколько. Это жизнь, это рынок. А ведь бывает, люди от безнадеги руки на себя накладывают и детишек на тот свет с собой берут, когда расплатиться не могут. Сам себя кровососом называл утром.

– Так я же прикалывался, шутил.

– А я не шучу. Ограбили, видите ли, миллиардера на пару миллионов. Окстись, Андрюша.

– Да грабеж! Ты цену повысил в полтора раза. Риски выросли, допустим, но не настолько же.

– Настолько. Больше выросли. В десять раз выросли. И ты сам прекрасно это знаешь. Так что цени мою порядочность и скотиной больше не обзывайся.

– Ладно, черт с тобой.

– Я так понимаю, договорились?

– Договорились.

– А чтобы ты не переживал сильно и понял, что не все в деньги упирается: цена для тебя будет не девять, а восемь. Я ведь, правда, к тебе хорошо отношусь.

Он качал. Качал по всем правилам. Положив противника на лопатки, сломав ему пару ребер и руку, он нежно поцеловал его в лоб и утешающе погладил по голове. Глаза противника вспыхнули искренней, человеческой благодарностью. Едва не прослезились.

– Спасибо, друг. Я тебе этого никогда не забуду.

Сквозила в этой фразе некая двусмысленность. Алик улыбнулся и погрозил банкиру пальцем. Оба весело рассмеялись. Обиды друг на друга не держали. Какие обиды между вампирами? Свои люди, сочтутся со временем.

10 Наташа

Вернувшись на работу, Алик попытался проанализировать встречу с Андреем. В целом получилось неплохо. Где надо, подстелил соломки, где надо, отжал, где необходимо, спровоцировал. Опять же, лишние два миллиона баксов. Если такие деньги язык повернется назвать лишними. Радоваться надо, что все так удачно сложилось. Но чего-то не радовалось. Во-первых, ощущался легкий жим-жим по поводу единовременного перечисления огромной суммы в Магаданпромбанк. Несмотря на все страхующие бумажки с банкиром ощущался. А во-вторых, совесть мучила за выкручивание рук Андрею. Воспользовался, что называется, ситуацией, не упустил своего. Только его ли оно? Большой вопрос. Обычно после боев за бабло Алик испытывал похожие чувства. Страх и стыд. Не хватало только жадности. Без жадности бой терял остроту. Драйв пропадал.

«Куда же она подевалась, жаба моя алчная? – подумал Алик. – Ау, отзовись, плохо мне без тебя. Скучно и пресно».

Сделал он, конечно, банкира, сделал во всех смыслах. Но сделал, как тяжелую, неприятную работу. Нехотя и с отвращением, без огня в глазах, на автопилоте. Покопавшись в себе еще несколько минут, он все-таки нашел повод для гордости.

«Зато я был спокоен, не нервничал, не злился, близко к сердцу проблему не подпустил. Обещал и выполнил. Реальный пацан, в натуре. Хоть в Либеркиберии хуже не станет. Антуана воскрешать не придется в очередной раз. И то хлеб».

Течение успокоительных мыслей прервало появление Наташи. Она вошла с шиком, спиной почти выбив дверь в кабинет. Уцепившаяся за руки секретарша тащила ее назад.

– Алексей Алексеевич. Я ей говорила, объясняла, что вы заняты. А она и слушать ничего не хочет. Совсем обалдела.

– Если вас слушать не хочет, то меня сейчас послушает. Наталья Владимировна, я надеюсь, что повод вашего феерического визита действительно серьезный. И изложите вы мне его быстро.

– Да, да, я быстро… несколько минут буквально, – утомленная борьбой Наташа дышала шумно и тяжело. Слова произносила с трудом.

– Спасибо вам большое, – сказал Алик помощнице. – В следующий раз вызывайте охрану, а сейчас оставьте нас, пожалуйста.

Секретарша, счастливая от своей полезности, пошла в приемную. Они остались одни. Выглядела Наташа круто. Видно было, что подготовилась. Ненавязчивый, но тщательно продуманный макияж, обтягивающая грудь бежевая блузка и юбка-карандаш, облегающая филейные части плотнее, чем ножны саблю. Алик представил, как она встает на час раньше, чем обычно, в своем Бескудникове. В съемной, унылой однокомнатной хате. Идет в обшарпанную ванную, принимает душ и проводит полчаса у зеркала. Подмазывает, подкрашивает, втирает и пудрит. Строго осматривает в зеркале лицо. Вроде бы ничего, получилось. Потом еще полчаса уходит на выбор одежды. За окном темно, ночь практически, а она роется в тряпках и не может определиться. Наконец останавливается на бежевой блузке и юбке. Не фривольно, но с намеком. Сегодня день особенный. Надо быть во всеоружии, потому что в пятницу случилось все наконец с этим Аликом. О чем мечтала, чего хотела давно. Но случилось не то и не так, как грезилось. А потом он позвонил в ночь на субботу. Значит, помнит. И плел дурацкую чушь. Значит, пьяный. Но звонил же. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Непонятно ничего, сложно. В субботу утром послала ему эсэмэску. Надо же было как-то реагировать на ночной разговор. Пожалела сразу. Вдруг жена прочтет? Дура, дура, дура. А он не ответил. Не мог? Не хотел? Жена прочла? В выходные маялась, металась. Сходила в кино со старым ухажером, а потом в ресторан. Не отпустило. Плакала ночью. Нужно все выяснить. Немедленно, сейчас. Что у них? Любовь? Секс? Интрижка? Ничего? Лучше любая определенность, чем жить так, мучиться.

Утро Наташи рельефно маячило перед глазами Алика. Наблюдаемая картинка уверенности не прибавляла.

«И вот что мне с ней делать? – подумал он. – То, что гад, сволочь, не достоин – это понятно. Это уже вообще стало фоном моей жизни. За скобки можно вынести. Но с ней-то что? Хорошая она, теплая, аппетитная. Все, как я люблю. Да и обижать не хочется отказом. Но ведь есть жена и, еще хуже, – Либеркиберия и люди там. Отразится все на них сразу. Ситуация, твою мать…»

– Ты зачем пришла? – спросил он раздраженно. – С секретаршей чуть не подралась. Позвонить сложно? Телефон набрать в падлу?

– В глаза тебе хотела посмотреть.

– Бесполезно. Если ты насчет «глаза – зеркало души» и прочей хрени, то бесполезно. Нет у меня души. А если и есть, не добраться тебе до нее. Я сам добраться не могу. Ищу и не нахожу. Была когда-то, да вся вышла. Обычный я, среднестатистический. Не выдумывай меня, пожалуйста.

– А я смогу, я сумею добраться.

– Чёй-то ты сможешь? Никто не смог, а ты сможешь. Гордыня это. Самый страшный грех.

– Самый страшный грех не любить никого. А ты не любишь. Одно чувство долга у тебя осталось. На нем и живешь. Надо обеспечивать семью. Надо растить детей. Надо помогать родителям. Надо зарабатывать деньги. Живешь, обеспечиваешь, растишь, помогаешь, зарабатываешь. И не любишь. А без любви плохо. Дергается внутри глубоко ежик колючий. Шевелится, ерзает, царапает все кругом. Неуютно ему без любви. И этот ежик и есть твоя душа, которую ты ищешь.

– А ты, значит, нашла?

– Нашла. Потому что я люблю тебя.

– Круто. Прям красавица и чудовище получается. Поцелуешь меня, и превращусь я в прекрасного принца. Только сказочка это все для девочек пубертатного периода. От одиннадцати до шестнадцати. Неправда. Рассказать тебе, что на самом деле случается с девочками, которые чудовищ целуют?

– Расскажи.

– Ни в каких принцев чудовища не превращаются никогда. Как родились уродами, так и помирают. Еще чудовищнее с годами только становятся. А вот девочкам приходится туго. Рвет их обычно чудовище на мелкие кусочки. Жизнь ломает. Калечит. И когда девочка к сорока поближе понимает, что с ней сделали, в кого превратили, поздняк метаться тогда. Не девочка она уже давно, а куча никому не нужных ошметков. Ты о себе, Наташ, подумай. Нужен тебе такой расклад или нет. Тебе сколько до сорока осталось? Двенадцать? Пролетят, и не заметишь. Чудовище оно, конечно, сексуально. Дух захватывает. Сексуальнее, чем серенький обычный мальчик рядом. Но последствия… Ой не завидую.

– Да какое же ты чудовище, Алешенька? Чудовища рвут девочек глупеньких, по твоим словам. А ты меня гонишь, пальцем тронуть боишься. Ты не бойся, ты тронь. Тронь, легче станет.

Наташа начала расстегивать блузку. Слова на нее не действовали. Из расстегиваемой блузки показались шикарные сиськи, запряженные в кружевную сбрую. Алик встал, подошел к Наташе очень близко, одним пальцем прикоснулся к бюстгальтеру, посмотрел девушке прямо в глаза, а другой рукой несильно, но и неслабо ударил ее по щеке. Девушка подавилась вздохом, издала утробно удушливый стон и бухнулась на колени.

– Да, бей меня, чудовище, бей, мне нравится…

У нее покраснела даже грудь. Торопливо, путаясь в пуговицах, она пыталась расстегнуть ему ширинку. Руки ее дрожали. Она продолжала говорить шепотом. Шепот тоже дрожал, вибрировал и прерывался.

– Умный ты… Догадался. Я, я такая. Мы все такие… Бабы… Любим, когда жестко… Когда чудовище… Хозяина чувствовать любим… Дураки цветочки дарят… Кнут надо. Бей. Рви. Жестко. Хорошо, когда жестко, когда хозяин…

«Вот и вся любовь, – глядя сверху на копающуюся в его ширинке Наташу, думал Алик. – Вот и вся любовь, а также ерзающие ежики, погребенные под слоем дерьма души и иные высокие истины. Этим всегда все и заканчивается. Мазохистка она просто. Все бабы мазохистки. А она конкретная, не удивлюсь, если дело и до порки дойдет».

Он представил Наташу в ошейнике, на металлическом поводке. И свое расплывшееся, волосатое тело, затянутое в черный латекс. И фуражку эсэсовскую на седой башке. Смешно стало, а потом противно. Причем больше всего противно было от себя самого.

«Эти сучки покладистые садюгу бессердечного за версту чуют, – подумал он, – по запаху узнают, по малейшим нюансам поведения. Чуйка у них животная на таких персонажей. Выходит, и это во мне есть? И не рисовался я перед ней, что чудовище бездушное. Правду сболтнул нечаянно. Ведь понравилось мне, когда она сосала, а я с женой разговаривал в прошлый раз. Похоть меня захлестнула невиданная. Так что теперь фашистскую каску на голову и плетку в руки? И понеслось. Разрешить себе быть свиньей, раз уж хряком уродился? Не хочу, не могу и не буду. И не потому что в Либеркиберии плохо станет. А потому что противно. И еще – потому что права она, как ни странно. Пошло жить без любви. А извращаться без любви втройне пошло. Если бы любил, тогда еще куда ни шло. А так… Такой, да не такой. Человек же я еще все-таки. По крайней мере, хочу им быть…»

Наташа почти справилась с ширинкой и теперь пыталась вытащить его хозяйство на волю. Алик плавно отстранился, поднял ее с колен, прижал к себе, погладил по голове и сказал:

– Наташа, бедная моя девочка. Хорошая, теплая, красивая девочка. Сломал тебя этот мир уродский, перемолол, развеял по ветру северному, холодному, со снегом и дождем. Нежная моя девочка. Ты вспомни себя. Какой была. Ты такой была? Когда кукол наряжала, о принце прекрасном мечтала. Такой? Мы все такими не были. И я не был. А потом стали. Я ради любви. Когда понял, что любовь кушать хочет. А ты от отсутствия любви. Неважно. Мир блядский скушал нас. И мы блядьми стали. Но ты вспомни. Я помню еще. Пока помним, надежда есть.

– Я помню, я помню, Алька, я помню. Я… Я… Я…

Наташа задыхалась, не могла выговаривать слова. С каждым «я», глаза ее расширялись, а когда показалось, что некуда им больше расти, из глаз хлынули слезы. Зарыдала с воем и всхлипами, обмякла сразу.

– Плачь, Наташ, и я с тобой поплачу. Это вранье, что мужики не плачут. Все плачут, потому что мы люди и больно нам. Били тебя много. Мир блядский бил. Приехала в Москву девочка-конфеточка, розовая ленточка. Дома мухи сонные на полосках липких, скука, тупость. Плачь. А Москва большая, красивая, интересная. И люди такие же – живые, веселые, энергичные. Плачь, не стесняйся. А потом эти веселые энергичные и живые так больно делать стали, что хоть волком вой. Всё попользоваться норовили да выбросить побыстрее. Плачь, можно сейчас. А дальше, чтобы с ума не сойти, плюсы стала искать. И нашла. И понравилось. Плачь. Стокгольмский синдром у тебя. В заложники тебя взял этот мир отмороженный. Мы все у него в заложниках. Бьет он нас, а мы крепчаем. Крутимся, кредиты берем, воруем. Ценности его принимаем. Детей заводим с девайсами хитрыми, мэйд ин Чайна. Под плеточками да с фаллоимитаторами. А ты подумай, какими эти дети получатся? Они же нас потом этими плеточками китайскими сечь будут. И правильно. Заслужили. Поэтому плачь, Наташ. О себе плачь, обо мне и о мире этом заблудившемся…

Наташа вдруг перестала рыдать. Задрала вверх голову, он увидел ее мокрое от слез лицо и поплывшую косметику.

– Откуда ты знаешь, я же… я не говорила никому, – всхлипывая и заикаясь, спросила она.

– А я сам такой. Меня тоже били. Посильнее тебя били. И я бил. Сперва думал, сдачи даю. А потом понравилось. Решил с волками жить – по-волчьи выть. А если уж выть, так лучше всех. О, ты не знаешь, как я художественно вою. Высокохудожественно. Многого достиг, поднялся. Только волки кругом позорные. И я в стае не последнее место занимаю. А потом расхотелось мне с волками бегать, и я вспомнил, что другим родился. И для другого. Но жизнь, сука, она заставляет бегать. Поэтому то помню, то забываю. Вот сейчас вспомнил почему-то.

Наташа встала на цыпочки и потянулась к Алику. Начала целовать его в шею, в подбородок, гладить. И он сгреб ее и тоже стал целовать. Вытащил из кружевного лифчика груди, прильнул к ним, задрал юбку, завалил на стол.

– Да, да, Аличка, давай, трахни меня. Ты умный, сильный, ты мой авторитет. Трахни, пожалуйста.

Слова Наташи сначала резанули слух, потом отрезвили и заставили задуматься. Он застыл, так и не сняв до конца трусы с девушки. Трахни? Авторитет? Какой он, на хрен, авторитет? Она что, не поняла ничего? А он? Тоже хорош. Слова пафосные говорил, душевный стриптиз устраивал, и все для того, чтобы отыметь ее на столе. Так она и так была готова. Для нее все еще лучше сложилось. Не по щекам пухлым он ее отхлестал, не по попе белой, а прямо в мозг ударил. Сладостнее это и извращеннее. Авторитет?! Дешевка он слабовольная, а не авторитет. Душу на дырку чуть не поменял.

– Наташ, извини меня, что-то я увлекся. Неправильно ты меня поняла. Да я и сам неправильно себя понял. Прости.

– А? Но… Я… Так…

Произнеся несколько междометий, девушка на секунду замерла, потом слезла со стола и начала абсолютно спокойно, даже с достоинством приводить себя в порядок. Надела трусы, подтянула чулочки. Заправила пышную грудь в кружевную сбрую. Без истерик, без слез, равнодушно, как будто на работу собиралась. Потом открыла сумку, вытащила что-то похожее на ком ваты, вытерла им лицо, стала накладывать косметику. Все действия производила точными экономными движениями, в абсолютной тишине. Ее спокойствие поразило Алика и испугало. Он чувствовал, что вот-вот должен произойти взрыв. И произошел. Закончив дела с макияжем, Наташа протянула ему руку и холодно произнесла:

– До свидания, Алексей Алексеевич, извините, что отняла у вас много времени.

Он на автомате пожал ладонь и в этот момент получил такой мощный удар коленом по яйцам, что был вынужден сесть на корточки, упереться руками в пол и хватать перекошенным ртом воздух, не желающий идти в легкие.

– Слабак ты, Алик. Все вы крутые, когда языком треплете. А как до дела доходит, сопли жуете. Не волк ты, а песик ласковый. И сожрут тебя. И правильно сделают. Туда тебе и дорога. Тоже мне чудовище. «Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк». К жене иди, пусть она тебе слезки вытирает да письку короткую облизывает. Да, короткую, а ты думал, у тебя золото партии в штанах спрятано? Все вы так думаете. «Мир злой, ветер холодный, синдром Стокгольмский». Чушь. Мир справедлив, и каждый в нем получает по заслугам. Достойных только мало, одни маменькины сыночки да дуры романтические, долготерпеливые. Вот и живут хреново. Я думала, ты мужик настоящий. Влюбилась почти. Решительно ты меня в прошлый раз взял, дерзко. Как право имеющий. Без денег, без букетиков и всей этой лапши развесистой на глупенькие ушки. А ты обосрался сразу. «Вспомни, какой была, какой стала». Всегда я такой была. Всегда хлюпиков ненавидела. Недостоин ты меня.

Алик стоял, скорчившись, на коленях и старался заглотнуть побольше воздуха. Видел только Наташины бежевые туфельки на шпильках. Слова доносились сверху. Он смутно понимал их смысл. Но то, что понимал, ужасало. Казалось, сама Вселенная с ним разговаривает. Холодная, жестокая и справедливая. И он маленький такой перед ней, беззащитный и действительно с короткой писькой. Куда ему письками меряться, со Вселенной-то?

– Чего мычишь, яички у мальчика заболели перепелиные? Больно мальчику стало, да?

Он попытался ответить, но не смог. Захрипел что-то нечленораздельное.

– Не переживай, не понадобятся тебе яички больше. Ни к чему они тебе. Ублюдков слабохарактерных плодить. Адью, размазня. До новых встреч в эфире.

Алик увидел быстро удаляющиеся бежевые лодочки. Услышал звук хлопнувшей двери. Еще раз попробовал ухватить неподатливый воздух. Зарычал от натуги. И получилось. На четвереньках с трудом дополз до кресла. Кое-как забрался на него. Яйца болели нереально сильно. Фантастически сильно болели яйца.

11 Разборки

Как всегда, без доклада секретарши, даже не постучавшись, в кабинет вошел Михай. Заведено так было между ними. Какие стуки и доклады между друзьями-братьями могучего ордена среднерусских пильщиков. Стучат братья обычно в другие места, да и докладывают туда же. Алик, позеленевший от боли, сидел в кресле, руки его были скрещены ниже пояса, как у футболиста, стоящего в стенке. Хитроумный Михай, встретив злобно выбегающую из кабинета Наташу, сразу все понял. Из-за привычки видеть только самые темные стороны мироздания, понял все в точности до наоборот.

– Не дала? – ехидно поинтересовался он.

– Дала… По яйцам, больно, – восстанавливая дыхание ответил Алик.

«Завтра вся контора будет знать, что гордая девушка Наташа отказала зажравшемуся начальнику, – подумал он. – Отстояла девичью честь метким хуком по начальственным шарам. Растреплет он всем, конечно. Вот так и рождаются легенды. Может, она и шефу не дала так же, как мне? Вполне вероятно. Ну и хрен с ней. Мне хуже уже не будет. К моему светлому образу жестоковыйной скотины, хитрожопого афериста и вора не хватает одного мелкого штриха. Добавят похотливость фавна, и образ приобретет завершенность. Исчадие ада собственной персоной. Прошу любить и жаловать. И будут и любить, и жаловать, и уважать. Еще больше будут. В почете у русского человека исчадия ада испокон веков. Пусть болтает, не жалко.

– Да, Алексей Алексеевич, не ожидал я от вас такого. Не похоже это на вас. Ты зачем к бедной девушке приставал? Да еще на рабочем месте. Совсем обленился. Ты в театр бы ее пригласил, в кино. Цветочки подарил, в щечку поцеловал. Туда-сюда. Глядишь, и сладилось у вас. Ты мужчина видный.

– За то, что не ожидал, – спасибо огромное. Один ты понимаешь мою израненную душу. Остальные сволочью считают. Но не приставал я. Честное слово. Показалось ей. Дура она. Может, у нее критические дни или ПМС. Откуда я знаю. Не увольнять же ее теперь за ПМС. Не политкорректно это. И работает вроде неплохо.

– Заливай, заливай. Так я тебе и поверил.

– Обидеть художника может каждый. И вы только что это сделали. Стыдно вам потом будет. Вы вообще зачем меня побеспокоили, чтобы мораль читать или по служебным вопросам?

– Да бог с ней, с этой Наташей. Не кипятись. А побеспокоил я вас по денежным вопросам. Канал обнала у меня накрылся. У тебя ведь пол-Москвы банковской в корешах ходит. Может, сосватаешь что-нибудь недорогое и надежное. Не бесплатно, конечно.

– Канал обнала, звучит-то как поэтично. Бродский отдыхает. Канал обнала, обнал канала, анал обняла и проканало. Сосватаю, конечно. Бесплатно, не бесплатно, потом разберемся. Хорошо на самом деле, что зашел. Поговорить надо. Проблемы у нас со сделкой века.

– А я говорил, я предупреждал. Помнишь, помнишь? – обрадовался Михай.

«Странно очень, – подумал Алик. – Чувак на сделке миллион зарабатывает и проблемам радуется. Миллиона ему не жалко. Счастье оттого, что умный и прозорливый самый, все затмевает. А не глупый ведь вроде мужик. И все равно… Эх, если бы миром правила математика, превратился бы мир в чудное место. Но миром, как сказал поэт, правят страсти. Поэтому имеем то, что имеем. И с тем, что имеем, работать можно. Весело, зато и интересно».

– А чего ты радуешься? – подковырнул он коллегу. – Что денег не заработаем радуешься? Или что задачу, поставленную шефом, не выполним? Нечему, по-моему, здесь радоваться.

– Да я не радуюсь, – немного смутился Михай. – Просто не послушал ты мой внутренний голос. Я и сам не послушал. Вины с себя не снимаю. А его слушать надо. Внутренний голос плохого не скажет.

– Хорошо, внутренний голос это хорошо. А пока послушай, что мне внешний голос сказал. А точнее, голос нашего контрагента по сделке, уважаемого банкира Андрея Маратовича Куличика.

Алик коротко изложил суть проблемы. О страхующем договоре выкупа акций с Андреем умолчал. Козыри беречь надо. На реакцию Михая хотел посмотреть сначала.

– Разводка! Типичная разводка. Банкир тебя совсем за лоха держит.

Он оценил это «тебя», не «нас», а «тебя». Молодец – дистанцируется. И сделка уже вроде не общая, не компанейская, а лично его, Алика. И лох, безусловно, только он.

– А мне показалось, банкир правду говорил. Действительно у них трения с Центральным банком. Я об этом и раньше знал. Мог чиновник упереться и захотеть проплату одной суммой. Вполне мог. Банкир даже предлагал вместе с ним к чиновнику прокатиться. Самому спросить.

– Ну что ты как маленький. Да этот чинуша за бутылку подтвердит, что он инициатор убийства Кеннеди. Хорошо, не за бутылку, а за долю малую. От восьмидесяти-то миллионов! Я бы тоже подтвердил чего угодно. Ля-ля это все, слова пустые.

– Допустим, но есть еще поручительство банка по договору с нашим офшором. Не заплатят, так мы же им предъявим.

– Да брось ты, откажутся они от него и глазом не моргнут. Скажут, подпись поддельная. И судись с ними в Лондоне потом до посинения. И судиться там, кстати, никто не станет, потому что дело щекотливое больно. Сам понимаешь.

– Так что делать будем?

– Ничего не делай. Пошли ты этого банкира на хер. Жулик он. Нельзя ему такие деньжищи доверять. Плохо только, что ты шефа подвел. Он в тему вписался, серьезным людям пообещал деньги до конца года освоить. А теперь… Но ничего… Отмажешься от шефа как-нибудь. Я тебе помогу. Прикрыть постараюсь, если что.

«Ай, браво, – мысленно восхитился Алик. – В цирке можешь выступать. Со смертельным акробатическим номером – отскок с рвущейся проволоки на безопасное расстояние, тройное сальто прилагается. И главное опять «ты», а не «мы». Как будто и не договаривались ни о чем. И миллиона он с этой махинации не поднимает. И конечно же я, только я шефа подвел, а он тут не при делах. Наоборот, само благородство. Слово перед начальником обещает замолвить. Сидит, небось, ликует про себя. Финансовые потоки в уме перераспределяет. В свою, конечно, пользу. А чего такого? Обосрался Алик, по полной обосрался. Грех не воспользоваться… C другой стороны, что я от него хочу? Качает он меня, как я банкира утром качал. Думает, что я в партере стою на карачках. Ошибается только. Истинные мастера невольной борьбы за бабки на карачках не стоят. Максимум делают обманные финты, как сейчас. Герои всегда сверху, улыбаются по-голливудски и методично делают возвратно-поступательные движения бронированным задом».

Он решил продлить сладкий миг торжества подольше. Насладиться ситуацией в полной мере. Сделать интригана Михая на его поле – это что-то значило. Даже боль в отбитых Наташей яйцах поутихла. Подрагивающим от мнимой благодарности к потенциальному спасителю голосом, чуть ли не плача, спросил:

– А ты не шутишь? Правда от шефа отмажешь? Он же разозлится страшно. Уволить может сгоряча. А у меня кредит за дом в Италии не до конца выплачен и дочку через год в Гарвард отправлять надо. Правда поможешь?

– Конечно, Алик, мы же друзья. Кому еще помогать, если не друзьям. С кем я здесь останусь, если ты уйдешь. С дебилами тупыми? Этого я допустить не могу. Придется, конечно, на время уйти с авансцены. Передашь некоторые темы мне, чтобы шефу глаза не мозолить. А потом он отойдет и все вернется. Он мужик-то, в общем, нормальный, отходчивый. Три месяца, полгода максимум, и успокоится. Простит. Ну и я ему на уши капать буду регулярно. Быстро мы тебя в строй введем. А пока со мной поработаешь. За моей широкой спиной, так сказать.

– Спасибо тебе, Михай. Действительно спасибо. Даже не знаю, что бы я без тебя делал.

Михай раскрылся полностью. Во всей своей красе. Чувак даже не особо старался спрятать наивное желание подмять под себя Алика, отнять у него деньги и нещадно эксплуатировать его интеллектуальный ресурс. А потом ходить гоголем перед шефом, загребать с помощью нового раба огромные деньжищи и бросать рабу небольшие обглоданные косточки со своего полубарского стола. В холуя он его хотел превратить, каким сам для шефа являлся. Только для себя.

«Отсасывать у отсасывающего – это круто, – подумал Алик. – Это уже постмодернизм какой-то. Художественный акт почти. Точнее, хуйдожественный. Вот что значит комплексы. Ведь, согласно его логике, мог все себе заграбастать. Сказать: «Знаешь, друг, хреновая ситуация. Все, что могу сделать, это обеспечить беспроблемное увольнение. Чтобы шеф с миром отпустил на волю. Не наезжал потом». Нет, не сказал, захотел поиметь личного пидорка, каким сам является. Как там Фрейд писал? Компенсаторное замещение. Точно. Дурак он, зря комплексует. Я, в сущности, такой же и не комплексую. Тут главное четко границу провести. Мухи отдельно, котлеты отдельно. И амбиции поумерить. Да, продаю, продаю свой мозг. Но, во-первых, только мозг, а во-вторых, за большие деньги. Сердце, чувства при мне остаются. А если что не так, до свидания. Хотя он с шефом семнадцать лет уже. С женами столько не живут. Тут уже волей-неволей сексуальный подтекст появится и комплексы нарастут. Ладно, пора заканчивать эту комедию.

– Спасибо тебе, – проникновенно поблагодарил он Михая. – Конечно, поработаем. Спасибо, что прикрыть меня согласился. Только я вот тут один нюанс вспомнил. Забыл тебе рассказать. Договорился я с банкиром, что он договор обратного выкупа акций подпишет по цене на двадцать процентов выше, чем мы покупаем. При свидетелях подпишет, даже от руки согласился договор написать. Так что любая экспертиза подтвердит, без вопросов. Представляешь, лично он, сам, согласился жопу подставить. Как ты думаешь, поможет? Шефа такой аргумент убедит? Может, и не нужно мне с авансцены уходить, за твоей широкой спиной прятаться?

Михай был жуликом старой школы. Удар держать умел. Однако в этот раз поплыл. Всплеснул руками, дернул цыганской бородой, судорожно сглотнул. Понял, гад, что Алик над ним издевается. Растерянность продолжалась пару секунд. Он задышал ровнее, сделал равнодушное сонное лицо, только взгляд метнул на Алика. Заметил? Не заметил?

– Ну, может, и убедит, а может, не убедит. Не знаю. Вопрос сложный. Давай юриста позовем, посоветуемся.

Позвали юриста. Молодой человек вошел в кабинет, излучая радость и оптимизм, как и положено современному продвинутому яппи.

«Радуется. Сделку грядущую ожидает с нетерпением. На «Ягуар» обещанный надрачивает, – догадался Алик. – Ничего, сейчас расстроится. Сейчас его обиженный Михай качать будет. Попал зайчишка-дурашка промеж двух волчар хищных. Интересно, как выворачиваться будет».

Михай рассказал юристу о проблеме. Рассказал вроде бы объективно. Но акценты расставил так, что стало понятно: все равно банкир жулик и вор. Несмотря на все обещанные им договоры и бумажки. Не педалировал, не пережимал, просто вслух рассуждал, как бы сам с собой. Закончил тем, что он человек старой формации, не чета молодым да шустрым, в юридических тонкостях не силен, но жизнь знает. Впрочем, юристу виднее. Как юрист скажет, так и будет.

«Ну, – подумал Алик, – «Ягуар» или страх божий? Что победит – жадность или трусость?»

Юрист задумался. Алик представил, какая битва разыгрывается в самых темных закоулках его души.

…Ярко освещенный прожекторами ринг. В центр выходит ослепляющий белозубой улыбкой фарфоровых зубов ведущий в бархатном смокинге с красной бабочкой на загорелой шее. Сверху на длинном проводе спускается микрофон.

– Дамы и господа! Финальный бой за звание категорического императива души юриста по версии Иммануила Канта и современного общества потребления объявляется от-кррррыыыыы-тым! В красном углу ринга – неоднократный победитель в боях по понтам без правил Ягууууааааарррр Grate Britan Крутько по прозвищу Фетешисткий звеееееееррррюююгаааа!!!

На середину ринга, сверкая хромом, мигая фарами и ревя двигателем, выезжает «Ягуар».

– В синем углу – великолепный, неотразимый пугающий и непобедимый Страх жим-жим Ууууужаассс по прозвищу Сыыыыыыкоооооотныый Мееееееееедвееедь!!!

К «Ягуару» подходит голенький малыш со злым взрослым лицом. Трогает детскими руками маленькую письку и ссыт, ссыт, ссыт на «Ягуар», ринг и блистательного ведущего.

Видение исчезло.

«А вот даже если «Ягуар» победит, все равно хреново, – подумал Алик. – Хреново на обоссанном «Ягуаре» ездить. А ведь будет. И не только он. Все наши тачки, дома и пиджаки от Valentino мочой пропахли. Потому что у каждого есть свой Сыкотный Медведь. Оттого и бухают все по-черному».

Юрист отвлек Алика от нахлынувшей меланхолии. Вежливо откашлявшись и поглядев поочередно на издерганных начальников, он начал говорить:

– Михай Эльдгардович, конечно, прав. На любые бумажки забить можно, если злая воля есть. И вы, Алексей Алексеевич, правы, не поздоровится ему, если забьет он на эти бумажки. Себя подставит сильно. Но восемьдесят миллионов – это сумма. Страшно очень. Вопрос: есть ли у банкира злая воля. Хочет ли он нас кинуть? Я думаю, все здесь присутствующие понимают, что это совсем не юридический вопрос.

«Победила дружба, – решил Алик. – Сыкотный Медведь уселся в пропахший мочой «Ягуар» и умчался в неведомые дали. Так обычно и бывает у современных прохиндеев. Какая смена растет! Молодец юрист. Молодчага».

Словно прочтя мысли, юрист решительно обрубил поводы для радости.

– Есть и плюсы в сложившейся ситуации. Зная Алика, я уверен, что он опустил банкира на пару миллионов за дополнительные риски. Так ведь?

«Гад, гад, гад, гад, гааааааааад! – завопил про себя Алик. – Умный гад, алчная скотина, и цифру угадал. Хрен ему в зубы, и Михаю хрен. Не дам ничего. Были бы нормальными людьми – поделился. А так – хрен!»

– Это хорошо, что не сомневаешься. Спасибо за высокую оценку моих способностей. Только банкир этот сам кого угодно опустит. Ему вообще все пофиг. В его понимании он нам услугу делает не задорого. Деньги бюджетные отмывает. Хотите делайте, хотите лесом идите.

Михай с юристом сразу погрустнели. Задумались каждый о своем. Михай о миллионе, юрист о «Ягуаре». Приободрились. Окончательно ссориться никому не хотелось.

– А чего мы тут копья ломаем? – примирительно сказал Михай. – Пойдем к шефу да все расскажем. Его деньги – пусть он и решает. И для тебя это, Алик, хорошо. Ты доложишь, мы все «за» и «против» расскажем. Риски с себя снимешь.

– А почему это только для меня? Почему я? Вас разве риски не касаются? Он нам вместе сделку вести поручил. Да и деньги вы за это получаете нормальные. Давайте наоборот, вы докладываете, а я о рисках песни петь буду. А?

– Ну ты же инициатор сделки, – встрял юрист. – И шеф об этом знает. Тебе сподручней. Ты пойми, мы о рисках говорим не чтобы задницу прикрыть. Мы о тебе заботимся, как друзья. Чтобы у тебя проблем не было.

Пока юрист говорил, Михай улыбался и благосклонно кивал. Особенно Алика возмутило это «мы». Он вдруг понял, что всю жизнь его это «мы» преследует. Есть он, и есть «Мы». Он все время чего-то придумывает, комбинирует, из воздуха деньги делает, а «Мы» о нем заботятся, добра желают за дольку немалую. Он рискует, по лезвию ходит, а «Мы», устроившись в уютных креслах, милостиво позволяют ему это делать. Постоянно вокруг эти «Мы», облепили его, как мухи какашку, и живут за его счет. А чуть кипеж какой, нет их, только он один.

«Суки заботливые, – возмутился Алик, – добра они мне желают, суки. Все… это уже too mach. Должен быть на свете предел свинства, и я его им обозначу. Совсем обнаглели. Пора ставить на место. Вот сейчас как обижусь не по-детски. Пускай тогда сидят, думают, за бонусы свои переживают».

– Спасибо вам за заботу, – тихо и зло сказал Алик. – Вы прекрасно знаете, что шеф сам решать ничего не любит. С консолидированной позицией к нему выходить надо. Подталкивать, подводить к решению. Но не хотите, как хотите. Не нужны вы мне. Сам к нему пойду, без вас. Сам доложу, сам о рисках расскажу. Сам все сделаю. Вы только о бонусах своих не переживайте. Я человек честный, с забивок не съезжаю. И не злопамятный. Я просто злой, и память у меня хорошая. Валите отсюда, я к шефу пошел.

– Не горячись, – успокоительно сказал Михай.

– Я не в этом смысле, – заблеял юрист.

– Валите, валите. И не ссыте, все, что обещал, – заплачу.

– Ты не понял, остынь, вместе пойдем с общей позицией.

– Все я понял, Михай, не волнуйся, свою долю получишь полностью.

Алик встал и пошел по направлению к двери. Подельники бросились к нему и стали уговаривать наперебой:

– Подожди, сейчас договорим и пойдем, слаженно сработаем, как всегда.

– Я не то имел в виду. Страхует нас договор с банкиром, правда страхует, подожди…

– Все заплачу, все. Как обещал. Отстаньте, отвалите от меня, – не оборачиваясь, прошипел Алик и вышел в коридор.

Он специально несколько раз повторил коллегам про бонусы. Знал, что чем чаще повторит, тем больше не поверят. Ему нужно, чтобы они закипели от страха. Испугались потерять бабки и хорошие отношения с главным финансистом компании. Если этими слюнтяями правит страх, он будет давить на страх. Все равно, на что давить, без разницы. На взводе он зашел в приемную шефа, спросил, у себя ли сам, и вошел в кабинет.

– Здравствуйте, Леонид Михайлович, – преувеличенно бодро поздоровался Алик.

ЛМ сосредоточенно писал что-то перьевой ручкой в неказистой школьной тетрадке. Продолжая писать, не взглянув на него, молча кивнул.

«В правительство письмо пишет, – решил Алик. – Раз перьевой ручкой и в тетрадке, точно в правительство. Черт, придется ждать».

Написание писем, начиная с уровня замминистра, шеф не доверял никому. Сам пыхтел. Как прилежный ученик, писал сначала черновик. Бывало, что и не один, а штук пятнадцать-двадцать. Каждое слово выверял, каждую букву взвешивал. Читал текст десятки раз вслух. Гипнотизировал. Колдовал.

– Как, думаешь, лучше написать, – оторвался, наконец, от бумаг ЛМ. – «Несмотря на резкий курс доллара» или «ввиду резкого роста курса доллара»?

– Нельзя «несмотря», смотрим мы на доллар постоянно. Все смотрят. «Ввиду», конечно. А контекст какой?

– Цены прошу поднять закупочные на компьютеры. Думаю процентов десять попросить.

Алик сосредоточился. Если получится сейчас придумать гениально безумную бюрократическую формулировку и она понравится шефу, полдела, считай, в кармане. Набрав в легкие побольше воздуха, чтобы хватило на все канцелярские навороты, он выпалил:

– Ввиду резкого роста курса доллара вследствие мирового финансового кризиса более чем на тридцать процентов за последний год, прошу компенсировать возросшую себестоимость закупаемой техники увеличением цены закупки не менее чем на пятнадцать процентов.

– Еще раз повтори. – Шеф явно сделал стойку, как борзая при виде добычи.

Алик повторил.

– Охуительно. – ЛМ ругался матом только в моменты наивысшего возбуждения. – Это пиздец, Алик. Молодец. Только не на пятнадцать, а на двадцать процентов. Тогда пятнадцать дадут. Что мы скромничаем, в самом деле?

Шеф имел привычку вносить косметические изменения даже в сильно понравившиеся чужие формулировки. Тогда они становились как бы окончательно его. Надо было лизнуть начальственный зад, но Алик решил поступить хитрее. Для усиления эффекта он сначала изобразил наивного дебила.

– Леонид Михайлович, но у нас импортные комплектующие составляют не больше четверти в готовой продукции. И те китайские, между прочим. Так что, если по-честному, максимум на семь с половиной процентов цену поднять можно.

– Эх, дружок, – ЛМ снисходительно посмотрел на него, – хорошая у тебя голова, только дураку дана. Не понимаешь ты многого. Да какая разница, сколько и где? Ты вслушайся в музыку фразы: курс вырос более чем на тридцать, а мы просим увеличить не менее чем на двадцать. Более, менее, тридцать, двадцать. Сразу понятно, что выгодно государству. И что скромные мы ребята. Понятно? Кто там считать будет? Не умеют они. Только взятки и то с трудом. Специальных ребят, таких как ты, зовут бабло в конвертах пересчитывать да за кордон отправлять.

– Ой, – придурковато воскликнул Алик. – Не догнал. Простите, Леонид Михайлович. Опыта маловато. Масштаба вашего не хватает.

– А, ладно, не оправдывайся. Ты парень талантливый все же. Другие совсем идиоты. Ничего понять не могут. Хоть тысячу раз повтори.

Шеф выглядел как кот, объевшийся сметаны. Мурлыкал почти.

«Сто из ста, – удовлетворенно подумал Алик. – И не полдела я сделал, а три четверти. Подогрел я его до нужной температуры. Надо брать, пока тепленький».

– Ты чего вообще зашел? Если вопрос какой, говори. А то мне на теннис скоро ехать надо.

– Да не вопрос даже, так – нюансы мелкие. Посоветоваться хотел.

Он рассказал все. Что вот, мол, есть небольшая проблема. Платеж раздробить не выходит. Сразу надо восемьдесят миллионов переводить. Но зато банкир для страховки готов подписать договор выкупа акций на 20 % выше цены продажи. Алик, например, такой договор никогда бы не подписал, потому что не верит никому, кроме Леонида Михайловича. А банкир подпишет. Убедил он его. С трудом, но убедил. И верит банкир ему, получается.

Шефу было сейчас море по колено. Поднятие цен на 15 % сулило миллионов сорок долларов дополнительной прибыли в год. Тем не менее остатки разумной трусости попытались прорваться наружу.

– Ну не обманет же он, в самом деле? – пристально посмотрев на Алика, спросил он.

– Обманет – сядет. Мы все суды выиграем. Гарантирую. Уголовка ему светит, мошенничество.

– А если гарантируешь, чего пришел? И так все понятно.

– Суды судами, но сумма огромная. Вдруг банкир с катушек съедет. Все в жизни случается. Коллеги еще меня накрутили. Михай с юристом. Боятся они форс-мажоров. И я чего-то засомневался.

– Ухажеры не боятся форс-мажоров. Кто бюджет танцует, тот его и ужинает. Не будешь танцевать, так и поужинает другой, более смелый.

На волне радостного предвкушения дополнительной прибыли шеф решил продемонстрировать свою альфасамцовость. Мол, есть еще порох в пороховницах у опытного ковбоя. Не вам, сопливым щенкам, чета. Алик засмеялся. Умело подначенный ЛМ продолжил еще решительнее:

– Не слушай ты их, дураков бзделоватых. И сам не трусь. А то как маленькие: чуть что – Леонид Михайлович. Сами учитесь решения принимать. Я не вечный. Дело не на кого оставить. С другой стороны, хорошо, что зашел. На мысль дельную меня натолкнул. Но в следующий раз по пустякам не беспокой. Иди, работай.

Алик встал и медленно пошел к выходу. Не торопился. Считал про себя: «Раз, два, три, четыре…»

У двери, когда досчитал до восьми, притормозил.

«Неужели пережал? – удивился он и начал возиться с замком. – Девять, десять, одиннадцать, двенадцать».

Стоять у двери дальше было неприлично, он открыл дверь и вышел наполовину из кабинета.

– Эй, постой, – раздался сзади голос шефа. – Давай все-таки вызовем этих придурков. Послушаем, что скажут.

«Слава богу! – мысленно выдохнул Алик. – Не пережал».

Придурки появились почти мгновенно. Как будто в засаде ждали в приемной за ксероксом. Михай вошел, нарочито позевывая. Юрист излучал деловитость и исполнительность. Изо всех сил они старались понять, по какому поводу их позвали. Нужно мочить Алика или, наоборот, срочно встраиваться в фарватер хитрющего финансиста. Шеф знал своих подчиненных как облупленных. И тоже был не прочь поиграть.

– Ну что же вы? – укоризненно спросил он и горестно вздохнул.

– Да мы как всегда, – ответил находчивый Михай.

– Что как всегда?

– На страже.

– И какое ваше мнение? Вот ты что думаешь, например? – обратился ЛМ к юристу.

– Я думаю, в целом все хорошо. На концептуальном уровне, так сказать. Но есть, конечно, и вопросы. Большие вопросы, философские скорее. Во всяком случае, не юридические.

– А какие?

– Не юридические. Я компетентно могу судить о юридическом аспекте сделки. А тут… Но концептуально мне нравится. Если бы еще не эти вопросы…

– Да какие вопросы, твою мать. Ты вообще о чем говоришь! – Шеф не выдержал и повысил голос.

Обосравшийся юрист от испуга продолжал стоять на своем.

– О вопросах…

– Каких, на хрен, вопросах? Ответь уже наконец!

– О не юридических…

На столе у Леонида Михайловича стояла увесистая статуэтка Будды из нежно-зеленого нефрита. Он схватил статуэтку за голову, и на миг показалось, что Будда сейчас полетит прямо в крепкий лоб юриста. Бедняга даже дернулся слегка. Шеф подержал пару секунд статуэтку в руках, но, видимо, передумав убивать молодого яппи, аккуратно поставил Будду на место.

– Ладно, с тобой все ясно. Точнее, ничего не ясно, но разговаривать с тобой не хочу. А ты чего, Михай, думаешь? Только без этого всего, пожалуйста. – ЛМ кивнул на несчастного юриста.

Михай отвечать не торопился. Молчал секунд двадцать. В это время нос его исполнял замысловатые танцы. Что-то вроде твиста. Туда-сюда, туда-сюда. Алику стало скучно. Опытный интриган, конечно, прочитал шефа. По реакции на юриста догадался. Сейчас поддерживать его будет, двумя руками. Михай перестал отплясывать носом и наконец ответил:

– Леонид Михайлович, вопрос действительно не юридический. Как всегда, вопрос веры. Но я целиком и полностью за сделку. Плохо, что платить все сразу придется. Но раз банкир сам лично себя подставляет, договор обратного выкупа готов от своего имени подписать, можно попробовать. Свою жопу обычно берегут сильно. Да и Алик знает, что делает, наверняка. Ему виднее. Я вообще не хотел к вам идти. И Алика отговаривал. Просто наш молодой коллега, – Михай печально посмотрел на юриста, – переживать стал сильно. Ну и Алексея Алексеевича накрутил.

– Я не накрутил, я одобрил, я «за», «за». Я же сказал, что концептуально одобряю. Я как лучше хотел. Ведь страшно же. Деньги огромные. А так я «за». Не мой это вопрос, не юридический, но я «за»…

Юрист чуть не плакал. Страшно ему было и обидно. Что вот Михай слил его так хладнокровно шефу. Алик в очередной раз восхитился старшим товарищем.

«Какой все-таки ловкий мерзавец! – подумал он. – Поддерживает как бы сделку, а стрелы все равно на меня переводит. Типа, мне виднее. Вспомнит потом, если что. А на данном этапе во всем виноват юрист. И я немножко, потому что из-за слабой нервной системы повелся на истерику и отвлек великого шефа по такому пустяку, как восемьдесят миллионов баксов. Короче, все, получается, жидко обкакались, а он весь в белом. Настоящий самурай, единственная опора ЛМ в этом страшном мире наживы и чистогана».

Юрист начал буквально шмыгать носом. И что-то говорил при этом, доказывал Леониду Михайловичу, оправдывался. Шефу явно надоел весь этот балаган. Ему хотелось думать о сверхплановой прибыли и играть в теннис. А тут какой-то молокосос настроение портил.

– Хватит сопли жевать. Страшно ему, восьмидесяти миллионов долларов испугался. Иди тогда улицы подметай, если страшно. Ты лучше скажи мне внятно. Страхует нас договор с банкиром или нет? Сможем мы засудить его, если что. Личное имущество отобрать? Долю в банке, например?

– Сможем, Леонид Михайлович, засудим, я лично договор составлю – не отвертится. Я всегда говорил, что договор страхует, и Алику, и Михаю. Просто…

– Молчи уже. И бери пример со старших коллег. Еще раз кипеж не по делу поднимешь, уволю на хрен. Пора научиться вам на себя ответственность брать. Большие дела делаем, а ведете себя как маленькие. Сделку проводим спокойно и без истерики. Ты, Михай, как самый уравновешенный, приглядывай за всем. Алик, надеюсь на твою золотую голову, и держи себя в руках. Ты, – ЛМ презрительно посмотрел на юриста, – тебе я уже все сказал. Идите, работайте и держите меня в курсе.

Из кабинета вышли вместе. Юрист был бледен, Михай задумчив, Алик улыбался.

«Попал наш Макиавелли, – радостно думал он, – сам себя в задницу трахнул, уж очень хотелось самым несгибаемым быть в глазах шефа. Вот и получай, присматривай за всем, старшим тебя назначили и сделку делать велели. Теперь не отвертишься, дурачок амбициозный. И блядство свое обычное включить не получится».

Михай жестом пригласил всех зайти к нему. Зашли, расселись. Молчали около минуты. Юрист смотрел на хозяина кабинета взглядом побитой собаки. Преданно и обиженно одновременно.

– Так надо было, – ответил на молчаливый укор Михай. – Ничего личного. Надо так.

Юрист робко улыбнулся. Алику показалось, что сейчас Михай почешет юриста за ухом и тот благодарно оближет ему пальцы влажным и шершавым языком. От представленной картины его замутило.

«Господи боже мой! – подумал он. – В каком говне я барахтаюсь. И еще радуюсь чему-то. Сам козни плету, и все это ради денег? Пару лет пройдет максимум, и стану таким же, как они. Простым парнем со здоровыми инстинктами и полным отсутствием достоинства. И жить останется только ради денег. Даже если будут деньги, все равно ради них. Потому что другие смыслы исчезнут».

Тошнота не отступала. Сильно закружилась голова. Мир вокруг слился в желто-красные линии. Под ногами открылась черная воронка. И Алика засосало в нее.

«Опять», – успел обреченно подумать он и оказался в Либеркиберии.

12 Катастрофа

Зеленое море вышло из берегов. Не вышло, а выпрыгнуло. Алик стоял на набережной, спиной к стеклянным стенам небоскребов. Перед ним была тоже стена. Сначала почудилось, что стеклянная, как сзади. Потом понял – вода. Стена шевелилась, дышала, но казалась удивительно прочной… Задрожал асфальт и лопнул. Город начал медленно сползать в трещину. В глубине провала выло и металось оранжевое пламя. Низко и траурно загудев, водяная стена двинулась к ползущим небоскребам. Они встретились там, где стоял Алик. Как будто он был границей. Ад начался…

Сначала подбросило высоко в небо. Только вместо неба оторванный кусок зеркальной башни. Кто на кого падал, понять было невозможно. Верх и низ перестали существовать. Алик увидел себя в зеркальной стене. Он летел, широко раскинув ноги, быстро вращаясь вокруг своей оси. А за ним неслось закипевшее море. Пытался найти небо. Не находил. Чудовищные массы воды позади, и впереди они же. На секунду все замерло: воды, небесные и земные, и человек, похожий на морскую звезду между ними. А потом зеркальная стена небоскреба лопнула и, звеня, рассыпалась на тысячи осколков. Зато стало видно небо. Небо в алмазах. Алик завис на миг и начал падать во вставшее на дыбы море. Небо в алмазах неслось туда же, пытаясь его обогнать. Когда алмазы небесные оказались в метре от его глаз, он понял, что природные катаклизмы только издалека кажутся величественными, как фуга Баха. Вблизи страшно очень. И не алмазы это вовсе, а просто куски стекла. И перережут они ему горло через секунду. И вопьются острыми и неровными краями в ноздри и губы…

Спасло море. Белый пенный протуберанец оторвался от бунтующей воды, нежно обвил шею и потащил в глубину. Низ и верх опять перемешались. Белые пузыри. Мутный зеленый свет, а иногда красный от огня в трещине. Деревья, вырванные с корнем. Автомобили, угадывающиеся в них мужчины и женщины, куски домов. Призрачные, почти невидимые в воде, осколки стекла. И люди, некоторые целые и, может быть, живые даже. А за другими – тоненькие зигзагообразные красные ниточки. Как куклы. Мертвые как куклы. Он увидел рядом женщину, вцепившуюся в коляску. Внутри грудной ребенок. Женщина пыталась застегнуть прозрачный чехол от дождя, чтобы вода не попала. А вода попала. Потому что кругом вода. Но она старалась. Над коляской мелькнул призрачный стеклянный осколок и разрубил ее пополам. Женщина стала соединять половинки. А потом увидела две невесомые красные ниточки, возникшие на месте разрыва. Ниточки расплывались и опутывали женщину со всех сторон. Она поняла, отпустила половинки коляски и беззвучно закричала. Захлебнулась сразу. Но прежде чем умереть, посмотрела лицом на Алика. Он раньше думал, что человек не может смотреть лицом. Но она посмотрела именно лицом. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только ужас один. Ужас один. Ужас. Ужас. И упрек.

Словно разбудили его. Вспомнил Алик, кто он такой. Зачем он здесь. Понял, что происходит. И из-за кого происходит, тоже понял. В голове замелькали образы. Как будто кино показывали. С титрами внизу экрана.

Банкир. Сидит в кафе, пьет кофе из огромной кружки. Хороший дорогой костюм. На полу стоит солидный портфель из тонкой телячьей кожи. Напротив сидит он, Алик. В джинсах и твидовом пиджаке. Ворот рубашки расстегнут на две пуговицы. Вальяжный, без галстука. Сука… Банкир не в своей тарелке. Зависит он сейчас от этой твари зажравшейся. Объясняет чего-то вальяжному Алику. А тот рожу кривит, издевается. Слова обидные говорит. Гад. Не работал никогда. Только деньги пилить умеет. И все у него в жизни хорошо. Не рискует ничем, а бабло имеет нехилое. Миллионов десять минимум имеет только с его, банкира, трудностей. Банкир размахивает руками, краснеет, что-то пытается доказать. Алик в ответ снисходительно и высокомерно улыбается. Говорит тихо и недобро. Сука, руки выкручивает, опускает. Еще денег себе отжал. Поимел его, банкира, скотина, во все щели. Тварь, пожалеет еще. Нельзя с ним так по-хамски. Банкир выдавливает из себя улыбку, смеется даже весело. А внутри… Распирает. Унизили, растоптали, сделали. Его, гордого парня, который всю жизнь сам пробивался. С самого низа. Своим трудом, своими мозгами. Сколько ночей бессонных, сколько страха! Сколько жоп пришлось вылизать по дороге. И вот сейчас, казалось бы, все позади. И опять… Внизу экрана медленно проявляются сначала бледно-розовые, а потом кроваво-красные титры. Они растут, увеличиваются, пока не заполняют собой весь экран.

БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ. СУКА. БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ НАВЕЧНО.

Неожиданно кино из плоского превращается в объемное. Круче, чем в любом 3D. Буквы отрываются от экрана. Летят на Алика, но по пути теряют структуру, разматываются, становятся тонкими красными зигзагообразными нитями. Нити пролетают мимо. Покидают кинозал, земную атмосферу, Солнечную систему, бесконечно долго пробиваются через холодную черноту и падают в зеленое спокойное море. Здесь, в Либеркиберии. Море остается спокойным. Только темнеет чуть-чуть. Совсем немного. Незаметно для глаз. Алик видит следующую картину.

Офисный кабинет. Он сидит за столом, перед ним Наташа. Они разговаривают. Она его хочет, а он нет. Хорошим решил стать, правильным. Учит ее корректно, как ему кажется. Она не слышит, не понимает, не хочет понять. Тогда бьет по щеке, не сильно, но обидно, чтобы отвалила. Ее никто не бил раньше, а этот так спокойно, так уверенно… Она в шоке, дух захватывает. Ком в горле. И раньше любила, а сейчас точно поняла – это он, он. Нашла его наконец-то. И всю жизнь она будет его. Говорит какую-то чушь, ширинку ему расстегивает, угодить хочет и всю жизнь угождать. Возбуждается сильно. А он отстраняется, обнимает ее, гладит по голове. Жалеет. Говорит такие слова. Такую правду, какую не то что другим, и себе не говорила. Понимает он ее и жалеет. Ей плакать хочется. И плачет. От счастья. Потому что вот он. Ее половинка, ее бог, ее хозяин. Нет таких больше, не делают. А она сумела. Нашла. Хочется отблагодарить его. Показать, как любит. Умереть даже за него хочется. Наташа обнимает его. Целует, согревает своим дыханием. И он ее целует, начинает раздевать. Сейчас, сейчас все произойдет. Не так, как в прошлый раз, а по любви. Действительно, по любви. По любви. По любви. Она не может молчать. Нельзя молчать в такую секунду. Самую счастливую в жизни. Сказать надо, выразить, как счастлива, как любит, безмерно, неохватно. Язык не слушается. Слова получаются дурацкими, но хоть что-то.

«Да, да, Аличка, давай, трахни меня. Ты умный, сильный, ты мой авторитет. Трахни, пожалуйста».

Алик слышит слова. Он понимает их. Становится противно. Что слышит, то и понимает. Он мужик. Он не видит, что стоит за словами. Все буквально. Все точно и логично. Он отталкивает Наташу, застегивает ширинку, говорит, что она не так его поняла. Она одевается. Она раздавлена. Это крах. Как больно. Как стыдно. Унизительно. Нет любви и не будет уже больше никогда. Если этот умный и хваткий не понял, то никто не поймет. Дура она, не сумела выразить, не смогла. Жить незачем. Наташа злится. Сначала на себя, а потом на него. Это он во всем виноват. Это из-за него нет любви. Все они такие скоты бесчувственные. Она бьет Алика по яйцам и говорит злые, дурные слова. И сама верит в них. И станет, наверно, такой, какой говорит. Злой и дурной. И бесчувственной станет. Но это он виноват в этом. Только он… Внизу экрана снова появляются титры, наливаются красным, багровеют, растут.

БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ. СУКА. БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ НАВЕЧНО.

Опять буквы становятся объемными. Опять разматываются в тонкие красные нити и летят через безжизненный холод. Опять падают в зеленое море. Волны перестают быть зелеными. Темнеют еще больше. Волны растут. Алик видит следующую картину.

Они с Михаем. Алик заискивает, совсем расклеился, чуть ли не позу покорности принял. Покровительства просит. Ликование. Михай счастлив. Такой большой, холеный, вальяжный и правда талантливый парень. А под ним. А сломал он его. Хрустит под ногами. Хорошая опора будет, если правильно пользовать. А это значит, что стал Михай выше. Еще выше. Никакие бабки такого счастья не принесут. Как этот хруст. Упоительный хруст сильного мужика под подошвами ботинок не совсем мужского 39 размера. И вдруг…

– …Шефа такой аргумент убедит? Может, и не нужно мне с авансцены уходить, за твоей широкой спиной прятаться?

Сказал и улыбнулся так гаденько. Покровительственно. Как взрослый дядя, объясняющий несмышленому юнцу правила обращения с девками. Унизил. Надругался. Изнасиловал почти. Указал на место у параши в пищевой цепочке. Суууууууука. Господи! Ну почему с ним, с Михаем, всегда так? Мало ему шефа, еще и этот мордой в дерьмо окунает. Почему все вокруг такие большие, а он такой маленький? Нет в нем лихости, размаха, стати удалой молодецкой. Ну и что? Зато есть другое. Чего у больших не хватает. Ум, изворотливость, терпение, воля. Понимание момента и природы людской гнилостной. И не позер он, как они. И ведь работает. Тихой сапой, постепенно. Там увернулся, тут отщипнул, этого сделал, того подмял. И уже большой, почти большой. Как эти. Даже больше… И все равно найдется падла, место укажет. Рост истинный обозначит.

Сволочь, сидит, лыбится, самолюбие свое безразмерное надрачивает. Пользует его, Михая, а сам ничтожество. Не способен больше ни на что. Все они, большие, не способны. Терпения у них не хватает. А он может. Он созидатель. Он все вытерпит, все говно мира выхлебает, но сделает. Всех сделает. И этого статного, на две головы выше его, ублюдка сделает. Будет еще в ногах ползать и пятки лизать. Будет, будет, будет…

Экран меркнет. Появляются уже знакомые буквы. Они сразу большие, густого темно-бордового цвета. По краям букв пылает белое пламя.

БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ. СУКА. БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ НАВЕЧНО.
Надпись тяжело и нехотя отрывается от экрана. На этот раз буквы разматываются не в нити, а в толстые кровяные канаты. Они никуда не летят. Неторопливо группируются вокруг Алика и начинают его душить. Обвиваются вокруг головы и сжимают мозг. Туго. Туже. Совсем туго. Он задыхается, умирает. Мутная зеленая вода перед глазами превращается в черную непроглядную жижу. Последнее, что он видит сквозь темнеющую, спрессованную воду, – это знакомая фигура Антуана. Он корчится в конвульсиях и смешно дрыгает ножками. Глаза его наливаются кровью, становятся красными, как бордельные фонари, а потом лопаются. Мир окончательно темнеет и исчезает. Нет ничего…
Темнота. Зацепиться не за что. Алик сходит с ума. Распадается на куски. Превращается в ничто. Вдруг появляются огоньки. Один, второй, третий. Десятки, тысячи огоньков. Они разгораются, и Алик понимает, что находится в огромном темном зале. Стен и потолка не видно. Тысячи людей. В руках они держат свечи. Их лица безобразны. Их тела покрыты язвами. На них страшно смотреть. Не зомби, не вампиры, не калеки. Искалеченные, так их про себя называет Алик. Искалеченные. Люди кажутся смутно знакомыми. Он начинает узнавать. Он узнает всех. Вот во втором ряду стоит жена. Волосы выдраны, из носа капает кровь, на щеке гематома. Рядом Сашка, родители, позади друзья, сослуживцы. Вдалеке он замечает пожилого таджика – сторожа на парковке. Прямо перед ним Михай, Банкир и Наташа. Искалеченные. Он стоит перед ними на небольшом возвышении. Видит. Узнает. Удивляется, откуда они все взялись здесь, в Либеркиберии? Понимает, что не Либеркиберия это. И не Москва. Другое, третье страшное место. Может, ад, а может, чистилище, а может, душа его треснула от землетрясения и провалился он в черный бездонный омут. И не выбраться ему никогда. Огоньки свечей в руках у людей соединяются в горящую дорогу и уходят за горизонт. Страшно.

– Вы чего, вы зачем, кто вас так? – сдавленно шепчет Алик.

– Ты, – отвечает Наташа.

– Ты, – говорит Михай.

– Ты! – кричит Банкир.

И дальше: ты, ты, ты, ты, ты, ты, ты, ты, ты. По всей огненной дороге, вдаль и за горизонт, катится это «ты», сливается в вой, в стон – ыыыыыыыыыыыыыыыы.

– Я не мог, – ошеломленно бормочет Алик. – Я не мог один. Я просто человек. Я не мог один. Честно. Не мог один.

– Мог, мог, мог, мог, мог один. Бог, бог, бог, бог, бог один.

Алик соскакивает с возвышения, спотыкается, падает на колени. Кричит.

– Простите меня! Простите меня, пожалуйста, люди добрые. Я не знал. Я не буду.

– Буду, буду, будду, будду, будду, уууууууу, – отвечают ему тысячи огоньков.

Он встает с колен, бежит к Наташе, хватает ее за руки, целует пальцы.

– Прости меня, я не хотел. Я не понял тебя. Прости, ради бога.

– Убого, – эхом отвечает девушка. – Убого выглядишь, Алик. У бога прощения проси. Может, и простит за то, что любовь убил. А я не могу, не человек я уже. Искалечил ты меня.

Алик перебегает к Банкиру. Обнимает его, жмет руку.

– Ну хоть ты меня прости, ты же понимаешь меня. Просто правила такие. Сегодня я тебя, завтра ты. Прости. Я тебя ценил всегда. Просто правила…

– Правила всегда одинаковые. Забыл ты это, Алик. Сукой не надо быть и падлой. Людей нормальных уважать надо. И себя уважать. Злой ты, отмороженный. Убогий действительно. А простить я тебя не могу. Искалечил ты меня окончательно. Прощалку сломал.

Алик, пошатываясь, отходит от Банкира. Трогает Михая за плечо.

– Прости, Михай. Ты же нормальный мужик. Умный, талантливый. Я правда так думаю. Просто комплексы у тебя. Но я не знал, что такие большие. Если бы знал… Никогда. Прости меня. Ты же нормальный…

– Ошибаешься, Алик. Не нормальный я уже. Искалечил ты меня. Точку поставил. Был когда-то нормальным. Комплексовал немного из-за роста. А так нормальным был. У кого комплексов нет? А потом такие, как ты, сволочи, понемногу, по чуть-чуть, срать в душу стали, издевались, унижали, самоутверждались за мой счет. Ты просто последним оказался. И самым главным поэтому. Доволен? Рад? Ты же любишь быть самым главным. Самым умным, самым ярким. Кушай, родной, на здоровье теперь.

Алик опять падает на колени, обнимает Михая за ноги, рыдает.

– Прости меня, гад я, тварь, сука. Простите меня все. Мразь я тупая. Дебил я конченый. Подонок. Урод. Простите!

Михай гладит его по голове, треплет волосы, ухмыляется и беззаботно говорит:

– Да ладно, Алик. Расслабься, не унижайся. Не нужно тебе у нас прощения просить. Нет никакой необходимости. Ты же в этих категориях живешь по необходимости? Жизнь заставит – сделаешь. А нет – мимо пройдешь. И сердечко не ёкнет. Так вот не нужно. В мире, друг, полное равновесие. Око за око, так сказать. Ты, дурачок, думал, что если злиться сам не будешь, мир твой целее будет. Преувеличил свою значимость, как всегда. Ты, дурашка, – это один процент зла. А вот то, что ты другим, мне, им вот сделал – это остальные девяносто девять. Так что не унижайся попусту. Ты искалечил нас. А мы искалечили твой мир.

– Квиты, дружище, квиты, – добавляет Банкир. – Как ты сказал? Сегодня я, а завтра ты. Завтра уже наступило. Квиты.

И зашелестело по рядам огоньков:
– Квиты, квиты, виты, виты, и ты, и ты, и ты, ты, ты, ты…
Алик на четвереньках отполз от Михая, встал на ноги, снова взошел на возвышение, оглядел скопище огоньков и искалеченных лиц над ними. Не поверил в реальность происходящего, замотал головой и прошептал:

– Не я, не мог я. Не мог.

– Могмогмогмогмог богбогбогбогбогбог могбогмогбогмогбог…

Люди со свечами повторяли два слова вразнобой. Звуки ускорялись, сливались в один непрерывный звук. Как вода в кастрюле закипала. Сначала один пузырик, потом другой, потом непрерывное бульканье. Бульканье…

Алик увидел белые пузыри, сквозь них мутную зеленую воду и мертвого Антуана с лопнувшими глазами. Он открыл рот, выдохнул остатки воздуха. Заметил выпрыгнувший изо рта огромный пузырь и заорал, захлебываясь соленой водой:

– Стоп! Стоооооооооп!!!

Он стоял на мокрой разрушенной набережной. Стремительно уходившая вода уносила в море остатки искалеченного города. Прямо перед ним образовалась плотина из переломанных трупов. Тела скопились перед парапетом набережной и не желали уплывать в убившее их море. Вода перехлестывала через мертвую запруду, окрашивалась в розовый цвет. Часть воды отливала обратно. Алик посмотрел вниз и увидел, что по щиколотки стоит в розовой луже. Побежал. Розовая лужа никак не кончалась. Бежал долго. Наконец взобрался на холм и пошел быстрым шагом по относительно сухим дорожкам парка над набережной. Увидел целые и чистые скамейки. Сел на одну из них. Прямо перед ним пролетел вертолет, потом еще один и еще. Алик обернулся. Слава богу, город погиб не весь. За разрушенными небоскребами на набережной угадывалась жизнь. Порыв ветра донес вой сирен и неразборчивый бубнеж громкоговорителей. Отпустило чуть-чуть, Алик перестал вглядываться в город и повернулся к морю.

Солнце медленно опускалось в утихающую воду. Только вода была странного цвета. Алик присмотрелся. Море стало розовым, как лужа у трупной плотины. Он закрыл глаза, однако и сквозь опущенные веки пробивался невыносимый, с кислым запахом парной телятины, розовый цвет. Желудок как будто скомкали стальной лапищей. Алик проблевался и заплакал.

– Сука, сука, сука, сука, – проорал он, захлебываясь слезами. – Кто я? Зачем я? Почему я? Сука! Убейте меня! Не хочу, не могу, не буду. Жить не буду. Сука, не хочу жить. Не могу больше.

Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел вниз на собственную блевоту. Голову поднять боялся. Не мог видеть море цвета еще теплого парного мяса. А все равно видел: и море, и женщину с коляской в паутине красных нитей, и черный зал, полный искалеченных им людей, и лопнувшие глаза Антуана, умирающего, смешно дергающего ножками…

«Антуан, опять Антуан, – подумал Алик, и зацепился за знакомый образ. – Снова он. Не случайно. Не мог случайно рядом оказаться. Может, он ключ? Может, в нем все дело? Его я могу, по крайней мере, воскресить. Воскрешал уже. Хуже не будет».

Алик перестал плакать, высморкался, вытер лицо и даже отошел от заблеванной скамейки на несколько метров. Стараясь не глядеть в сторону моря, он простер руку вперед и громко сказал.

– Повелеваю! Воскресни, Антуан, из мертвых и появись передо мной живым, как до смерти!

Ничего не произошло. Не появился Антуан. Зато звук появился. За спиной кто-то надрывно кашлял. Он обернулся и увидел скрюченного парня, трущего ладонями лицо. Парень лежал на земле в позе эмбриона и, содрогаясь от приступа кашля, ожесточенно тер кулаками глаза. Потом утих, отнял руки от лица, с трудом поднялся и посмотрел на Алика.

– Ну здравствуй, Господи, – хрипло сказал он, откашлялся и уже нормальным голосом добавил: – В смысле, чтоб ты сдох, сволочь.

Алик не знал, как реагировать. Страх божий у Антуана явно испарился.

– Чего зенки вылупил? Удивлен? Не боюсь я тебя больше. Что ты со мной сделаешь? Убьешь? Убивал уже. Воскресишь? И это проходили. Каяться заставишь? И так знаю, что мразь. Понял, еще в первый раз понял. Только ты от меня ничем не отличаешься. Такой же ты, как и я – слабый. Никакой между нами разницы. Пословица у нас есть. Сам частенько говорил. Бог не фраер. А вот фраер! До меня только сейчас доперло, что фраер. Знаешь, как это больно, когда не то что выхода, даже надежды на выход нет? Когда Бог и тот …

– И из чего ты сделал столь смелые выводы?

– А я был там.

– Где там?

– На сборище вашем уродском, где ты перед ангелами своими каялся. Не заметил ты меня. А я все видел. Жалкое зрелище.

Алик почувствовал, что жизнь его изменилась. Ушло что-то навсегда. А новое началось. Как будто вагон отцепили от поезда, сомкнули с грохочущим страшным локомотивом и помчали в другую, непонятно какую, но совсем другую сторону. Лязганье, скрежет, чугунная необратимость была в этой сцепке и в этих словах: «А я был там, а я был там. Был там».

– Ладно я, – продолжил Антуан. – Да, мелкий, да, похотливый, слабый, какой угодно. Но я же просто человек. Обычный человек. У меня мечта была, надежда. Что пусть не я, пусть дети, пусть в другой жизни, но достигнем чего-то. Приблизимся. Что не просто так, а задумка есть. Движение. Смысл. А нет никакого смысла. Наверху урод сидит. И создал нас урод. Уродами создал. Такими же, как он. Чтобы в себе разобраться. Психотерапия, ничего больше. Мы все всего лишь инструмент психотерапии. «Здравствуйте, пациент, проходите, ложитесь на кушетку. Расслабьтесь, закройте глаза. А теперь создайте вселенную и миллиарды людишек в ней. Таких же, как вы, психованных. Не стесняйтесь, можете делать с ними что угодно, они не настоящие. Не жалейте их. Нам надо с комплексами вашими разобраться. Убивайте, мучайте, насилуйте. Что хотите. Понарошку это». А мы не понарошку. Ты слышишь, сука! Мы настоящие. Нам больно. Нам страшно. Мы по правде дохнем. Ты меня слышишь, урод?»

Не хотелось отвечать, но ответил.

– Слышу.

– Лучше бы тебя не было. Лучше никакого смысла, чем такой. Черви пускай лучше сожрут и небытие. Скажи, а ты можешь сдохнуть? Взять и умереть. Если можешь – сдохни. Сделай единственное доброе дело в своем поганом существовании. Закончи весь этот бред. А если мы с тобой закончимся, еще лучше. Нет никого, ни тебя, ни нас.

Очень важно показалось переубедить Антуана. Доказать ему. Объяснить. Смысл нарисовать. Жизнь от этого зависела, показалось.

– Есть мы, Антуан, – грустно сказал Алик. – Я есть, и ты есть. И все вокруг есть.

– Есть, – ответил Антуан и заплакал.

Неожиданно они потянулись друг к другу. Обнялись. Они стояли на холме над разрушенным городом. Не любили друг друга. А все же живая душа рядом. Страдающая. На кусочки порванная, однако живая. И легче стало немного обоим. Антуан плакал. Из глаз Алика струился песок. Сухой и невесомый, как сахарная пудра. Желтый, как желчь. Не понимал он, что с ним происходит. Но легче становилось. Отпускало. Живое что-то внутри прорастало. Нежное, зеленое, человеческое…

«Грязь пошла, – подумал он вдруг. – Как много грязи во мне. Из праха земного создан и в прах обращусь. Уже обращаюсь…»

Он приготовился умереть. Превратиться в вихревое облачко едко-желтой пыли. Рассеяться. Прекратиться. Исчезнуть. Рад даже был. Настрадался много. Избавлением смерть показалась. Свободой.

Проклятая рефлексия не покинула его. Дурацкая привычка оценивать ситуацию как бы со стороны была с ним до конца. Алик представил, как произойдет его такая романтичная и желанная смерть. Вот стоит Антуан. Плачет. Смысла ищет. Обнимает нелюбимого, но все же всемогущего и живого бога. И бог его обнимает. И вдруг фьюююють. И нет бога. Ушел сквозь пальцы. Песочком просыпался. Парень и так в дауне. Сомневается во всем. А тут еще бог на прощание приветик подкинул. Тщету и бренность всеобщую показал как бы. Не дело… В голове закрутилась идиотически бодрая песенка: «А помирать нам рановато. Есть у нас еще дома дела». Песок перестал струиться из глаз. Все живое и зеленое внутри на время исчезло. Зато вновь ожил неунывающий вертлявый аферист с маленькими симпатичными рожками на выпуклом лбу.

«Смысл, говоришь? – усмехнулся про себя Алик. – Дам я тебе смысл».

– А вот сейчас ты готов, – сказал он и отстранился от Антуана, отступил на шаг, окинув оценивающим взглядом, как художник, любующийся законченной картиной. – Точно готов. Сдал ты экзамен. На троечку с минусом, но сдал. Поздравляю. Зачет.

– К чему готов? Какой экзамен? – Антуан от удивления перестал плакать.

– Ну как же ты забыл? Я же говорил, что не просто так с тобой валандаюсь. Планы у меня на тебя большие. А ты думал, шутки это? Думал, богу заняться больше нечем? Воскрешать тебя, убивать, снова воскрешать. Рок-звезду из тебя делать. Зажигать с тобой в образе сисястых телочек. Города ради тебя рушить. Спектакли любительские с ангелами разыгрывать. Думаешь, времени у меня много?

– Это проверка была? – догадался Антуан.

– Можно и так назвать.

– Зачем, Господи?

– Понимаешь, дружище, – Алик подхватил его под руку и начал прогуливаться, как Сталин с больным Лениным в Горках. – Бог один ведь. Один, един и так далее. Согласен? Один, короче. А вас много. И поверь мне, не только здесь и не только вас. Вселенная большая, за всем не уследишь. Нет, я конечно, всемогущ. Буквально все могу. Смотри.

Он щелкнул пальцами, и Аликов стало много. Около трехсот Аликов стояло вокруг обалдевшего Антуана.

– Если бы ты знал, как мы одиноки, – хором сказали Алики. – То есть не мы, а я.

Антуан не выдержал и рухнул на колени. Стал шепотом молиться.

«Это хорошо, – подумал Алик. – Вот и страх божий к парнишке вернулся. Пригодится это ему в жизни».

Алики синхронно подняли ладони и одновременно щелкнули пальцами. Не успел еще звук от щелчков утихнуть, а Алик уже вновь оказался в единственном экземпляре. Поднимал упавшего Антуана с колен. Подхватывал его под руки.

– Понял, дружище? Как ни мультиплицируйся, а бог все равно один. И рук буквально не хватает. Вот и приходится в каждом мире заместителя подбирать. Уполномоченного, так сказать, по правам человека.

– Так ты из меня заместителя сделать хочешь?

– Из тебя. Достоин ты. Долго присматривался, проверял и понял – достоин. Только не заместителя, а круче. Больше, чем пророка, больше, чем святого. Мессию. Сына своего почти. Усыновляю я тебя.

– Господи! Я не смогу, не сумею. Я просто человек обычный. Это такая ответственность. Так трудно. Неужели других нет, достойных. Есть же, Господи, умнее, добрее, лучше…

– Во-первых, мне виднее. А во-вторых – не дрейфь. Все получится. Я тебе все полномочия дам. Силой наделю. Чудеса делать будешь. На первых порах помогать обещаю. Подскажу, если что. А потом уж сам научишься. Ну что, готов?

Антуан стал на колени, склонил голову. Тихо и печально сказал:

– На все воля твоя, Господи.

Алик положил руку на склоненную голову парня. Приподнял ее, посмотрел пристально в грустные глаза и торжественным, подобающим случаю голосом изрек:

– Раб божий Антуан. Нарекаю тебя сыном своим. Плоть от плоти моей и кровь от крови моей. Даю силу тебе чудеса творить именем моим. И человеков судить славой моей. И делаю тебя равным себе.

Он помолчал пару секунд, а потом все же добавил: «Почти».

Что-то знакомое было в том, что сейчас произошло. Очень знакомое. Архетипическое даже. Алик никак не мог вспомнить. Догадался и испугался сразу.

«Он же мессия теперь, – подумал, – а мессии, как правило, плохо заканчивают. На кресте чаще всего, в муках нечеловеческих… Не допущу», – твердо решил он и немного успокоился.

Антуан не торопился вставать с колен, задумчиво смотрел на краешек заходящего за горизонт солнца. Переменился сильно. Повзрослел, казалось.

– Это все? – подняв голову, спросил он.

– Все. Теперь ты всемогущ почти. Я тебе не нужен. Сам можешь любую мечту осуществить. Давай, попробуй для разминки. Есть же мечта?

– Есть. Всегда хотел уметь летать. Как птицы. С детства во сне летаю.

– Вперед, друг, лети. Почувствуй, каково это.

Антуан встал, развернулся к отблескам окончательно утонувшего в море солнца и побежал. Руки он раскинул в стороны, встречный ветер откидывал и полоскал каштановые волосы, на лице медленно проявлялось счастье. Одной ногой он легко оттолкнулся от пружинящей травы. И полетел…

Пролетел он недолго и невысоко. Упал на землю. Больно ударился о некстати подвернувшийся камень. Быстро встал, подбежал к Алику. Он смотрел на него недоуменно, обиженно, но с надеждой.

– Попробуй еще раз, дело-то непростое. Пообвыкнуться надо, пообтереться. Давай тренируйся.

Голос Алика звучал уверенно. А у самого уверенности не было. Боялся он вопрос себе задать, потому что ответа боялся. Не то чтобы знал ответ, так – смутные подозрения. Но даже неясные догадки заставляли горло сжиматься, а сердце выскакивать из груди.

Антуан еще раз разбежался и прыгнул. Счастья на лице уже не было. Зубы стиснуты. В глазах решимость и злость. Прыгнул выше, летел дольше. Приземлился удачнее.

– Вот видишь, уже лучше. Давай еще раз.

Антуан снова побежал. Снова упал. Поднялся. Побежал. Упал. Снова поднялся. Побежал. Упал. Раз двадцать разбегался и падал. Алик пробовал его остановить. Не смог. Он вырывался, бежал и снова падал. Устал наконец. Из сил выбился. Попытался подняться. Не получилось. Только на колени встал. Задрал голову. Посмотрел тоскливыми, больными глазами на Алика и завыл. К его вою присоединился еще один. Потом несколько. Выли бродячие собаки на набережной. Обгладывали выброшенные на берег трупы и выли. Страшно им было. Хоть и сытно, а страшно. Жрали мертвых людей и боялись. У собак тоже есть свои табу. Антуан выл, глядя в лицо своему богу. Иногда рычал, показывая ровные белые зубы. Вой его от собачьего ничем не отличался. Жуткий хор вышел. Непереносимый. Невозможный…

Алик решился. Все, что угодно, только не эта пытка. Спросил. Получил ответ. Понял. Ответ был такой, что захотелось упасть на колени рядом с Антуаном и завыть. Протяжно, безнадежно, страшно. Он так и сделал. Несколько минут выли вместе. Потом собаки стали постепенно смолкать. Устали, наверно. Потом замолчал Антуан. Алик остановиться не мог. Плакать хотелось. Слез не было. Ни соленых, ни песчаных, никаких. Плакать хотелось, а говорить – нет. И думать – нет. Выл. И жить – нет. Выл. Выл. Выыыыыыл…

Сильно и страшно ударил Антуан. Метился в висок. Попал в глаз. Алик рухнул на мокрую траву. Отполз. Застонал. Трава противно щекотала лицо. Кровь капала из рассеченной брови. И тоже щекотала. Антуан сосредоточенно рассматривал свой кулак. Трогал костяшки. Нюхал. Не верил.

Алик встал. Размазал текущую по лицу кровь. Медленно и трудно заговорил:

– Не знаю, что сказать. Виноват я перед тобой, перед всеми вами. Но я не виноват… Виноват, но не виноват… Так бывает. Прощения просить не буду. Не заслужил. И врать больше не буду. И грозного властелина-громовержца строить из себя не буду. Какой из меня громовержец? Такой же, как из тебя. Прав ты. Я ничем не лучше вас. Даже хуже. Вы себя рушите. Ну, еще пару сотен людей вокруг калечите. А я… я дрянь масштабная. Не стремился я к масштабу. Поверь. Получилось так…

Я самый обычный человек. Живу только в другом мире. Чуть похуже вашего. Но, в принципе, похожем. У меня куча проблем. Дома, на работе, везде. Как и у вас. Живу, выживаю, кручусь, как могу. Но я, правда, вас создал. Когда – не помню. Зачем – не знаю. Может, для психотерапии, как ты сказал. Может, нет. Может, с ума сошел. А может, и шутит кто-то с нами. Я и узнал-то о вашем существовании неделю назад. По нашему времени, конечно. Сначала обрадовался. Круто, как же. Бог. Отрываться начал. Помнишь, как мы с тобой отрывались? Весело же было? Скажи? А вот этого всего, – Алик обвел рукой разрушенный город, – я не хотел. И тебя убивать не хотел. Просто проблемы у меня в моем мире. Ничего особенного, обычные проблемы. Легче, чем у тебя с аудитором в страховой. Но отражается все здесь. Усиливается и отражается вот так. Теперь ты знаешь все. Скажи чего-нибудь. Не молчи, пожалуйста.

Антуан закрыл ладонями лицо. Пару минут он стоял, шумно дыша в ладони, потом стал массировать пальцами виски. Еще раз шумно выдохнул и вымученно как-то спросил:

– А если ты Бог. В самом деле Бог. Почему ты меня мессией сделать не можешь? Это во мне причина, да? Не подхожу я, да?
– Что ты, Антуан. Даже не думай. Не в тебе дело. Это я тварь. Ты лучше меня, чище, человечнее. Просто, – Алик на секунду запнулся, трудно ему было выговорить эти слова. Выдохнул, словно водки выпить собрался и сказал: – Просто я не люблю тебя. Понимаешь, чтобы мессией человека сделать, любить надо. Вот такое садистское правило. Любишь – на смерть отправляй, на муки. А я не люблю. Умерло все во мне, наверное. Не только тебя не люблю. Всех. Шваль я. Шлаки. Мусор. Но я решил. Я решил, Антуан. Мессией тебя сделать не могу. А судьей сделаю. Суди меня, Антуан. От тебя все приму. Нет мне прощения. За отмороженность мою. За нелюбовь…
Алик сделал шаг вперед и протянул Антуану руку. Тот попятился. Он смотрел на него с ненавистью и мотал головой. От его огненного взгляда можно было прикуривать.

– Нет, нет, не прикасайся ко мне. Не прикасайся ко мне, урод, – Антуан говорил и продолжал пятиться.

– Ну что ты, суди меня, я от тебя все приму. Давай, суди… – Алик сделал еще один шаг.

Антуан отошел.

– Сам себя суди, скотина. Ты Бог, ты и суди. Предатель. Я все про тебя понял. Предатель, обманщик. Ты играл со мной. Просто так, ради забавы, потому что скучно было. Ты со всеми нами играешь. Будь ты проклят, сука!

– Но я не хотел, Антуан, я не специально. Я найду в себе Любовь, обещаю. Суди меня, пожалуйста. Ну пожалуйста! – Алик встал на колени, однако и на коленях продолжал ползти к бывшему другу.

Антуан снова отступил назад.

– Не верю я тебе. Ни тебе не верю, ни в тебя. Будь ты проклят! Чтоб ты подавился своей божьей милостью. В ад хочу, к дьяволу, к черту, в геенну огненную. Сырьесранцы говорят, что есть ад. К ним, туда, лишь бы не с тобой. Живи, падла, радуйся, правь, но без меня. Без ме-ня-я-я-я-я-я-я-я!!! – Антуан развернулся, побежал по направлению к отвесному обрыву, оттолкнулся и с криком бросился вниз. Через пару секунд Алик услышал приглушенный хруст разрываемой прибрежными скалами человеческой плоти. Жизнь это его хрустнула. Не Антуана, а его, Алика жизнь.

– Это как же, это что же?.. – забормотал он растерянно, стоя на коленях. – Ты зачем? Почему? Я же к тебе хорошо относился. Не любил, но относился хорошо, а ты…

В нем вскипела обида на дерзкого мальчишку. Захотелось наказать наглеца, проучить как следует, чтобы неповадно было.

– Воскресни, тварь! – воскликнул Алик. – Воскресни, гаденыш маленький. Воскресни, кому сказал!

Антуан мгновенно появился перед ним и сразу попытался развернуться в сторону обрыва. Двигался он странно, как неумелый танцор брейк-данса. В глазах медленно бултыхалась мука адская. Жуткое и завораживающее зрелище. Обида на глупого мальчишку улетучилась в одну секунду. Жалко стало его, несмышленыша, и еще немного стыдно. А потом много.

– Антуан, ну ты это, ну прости меня, – виновато сказал Алик. – Не хотел я. Ну не зависит это от меня, кого любить, а кого нет. Ну чего, у тебя так не бывало? Видишь бабу – и красивая, и умная, и добрая, и поговорить приятно, но не лежит сердце, не лежит, и все… Виноват я. Ну, казни меня.

Движения Антуана ускорились, но не перестали быть ломаными. Он походил на зомби-спринтера, спешащего к финишу. Край обрыва приближался.

– Стой! – заорал Алик. – Замри!

Антуан замер. Руки его пытались уцепиться за ускользающий воздух, подтянуть его к себе, а ноги двигаться не могли. Он подергался несколько секунд, а потом успокоился. Повернул голову к стоявшему сбоку от него Алику.

– Господи, господи, – выдохнул Антуан презрительно, – какой же ты придурок! Баба я, значит, для тебя добрая, красивая, но не любимая. Придурок! Тебе знакомо вообще понятие такое – ответственность? Ты Бог. Ты понимаешь это, болван самовлюбленный? А впрочем, кого я спрашиваю? Не поймешь ты никогда, что такое жить в мире без надежды и любви. Слепой от рождения цветов не различает. Ты мне скажи только на прощание, зачем ты нам мечту эту дал, о любви и понимании? Издевался, что ли? Специально? Глумился, чувство юмора у тебя такое своеобразное?

– Антуан, – примирительно произнес Алик, – я понимаю твои чувства и твою обиду, но все не совсем так, как ты себе представляешь. Есть на свете любовь.

– Где она есть? Скажи, раз в жизни правду скажи! Кого ты любишь?

Алик задумался. Вопрос был страшный. Настолько страшный, что впору самому было с обрыва прыгать. Он вспомнил свою жизнь. Кого он действительно любит? Родителей? Любил, наверное, когда-то, а сейчас… Не факт. Ленку? Неладно что-то у них в последнее время. Хочется, чтобы ладно было, а не получается. Не факт. Баб многочисленных? Вот это уж точно нет. Деньги? Деньги, да. Деньги он любит. Но деньги не считается. Может быть, жителей Либеркиберии, им созданных? Как выясняется на примере Антуана, не любит он их. Кого же он любит тогда? Неужели правда скотина бесчувственная? Такой, как все, стал. Как все кругом. Секс, утробу набить чем-нибудь вкусным да эго расчесать до крови аксессуарами дорогими. Это и есть смысл его жизни? Тогда правда лучше с обрыва вниз головой нырнуть, чем жить так. «Понимаю я тебя, Антуан, ох как понимаю, – подумал он. – Вместе сдохнем, раз такое дело».

Алик даже отошел от застывшего товарища, чтобы разбежаться получше и прыгнуть со скалы, но в последний момент вспомнил холодную, скрипящую карету «Скорой помощи» и Сашку в ней. Сашку… Ее смех, ее глаза черешневые, ее слезы горькие и слова пронзительные: «Вот так и помру не влюбивши-и-и-и-сь…»

– Я дочку люблю, – сказал он, уверенно глядя в глаза другу.

– Любишь? – недоверчиво переспросил Антуан.

– Сто процентов люблю, даже не обсуждается.

– Точно?

– Точнее не бывает.

– А ты попробуй из нее мессию сделать.

– Но я же тебе объяснял. На земле я не бог, а обычный человек. Я не могу.

– А ты попробуй. Ты думал, что и меня любишь, а видишь, как вышло. Попробуй, не бойся. Что, страшно, ничтожество? Обосрался? Понял, сука, я вижу, что понял.

Антуан хрипло и злорадно рассмеялся. А Алик действительно понял. Обжигающе холодный червячок сомнения заполз в него и принялся выгрызать все внутри, хлестать своим ледяным тельцем остатки гордости и самоуважения, выпарывать малую толику человека.

«А вдруг я и Сашку не люблю? – ужаснулся он. – А вдруг, вдруг?»

Возникший вопрос, оказался чудовищно непереносимым. Алик не выдержал, зарычал, как зверь, и бросился с кулаками на Антуана.

– Нет! Нет! Ты врешь. Я люблю ее, люблю! Люблю, люблю, люблю…

С каждым «люблю», он бил Антуана по голове. А тот не падал, ноги его будто вросли в землю. Отклонялся только назад и тут же возвращался в прежнее положение. Как груша, как болванчик боксерский резиновый. С каждым ударом Антуан смеялся все громче, на его разбитых губах выдувались и лопались кровавые пузыри. И сквозь них плевками, все время, усиливаясь, вылетал злой и страшный полусмех, полустон.

– Люблю, люблю, люблю! – орал Алик, впечатывая кулаки в красно-белое пятно перед собой.

Лицо Антуана превратилось в кровавую кашу. В какую-то секунду Алик осознал, что он голыми руками убивает парня и остановился.

– Во-о-о-т, – сквозь кровавые пузыри пробулькал Антуан, – что и требовалось доказать. Давай, добей. Не хочу я с тобой жить таким. И не буду. Сколько раз воскресишь, столько раз и сдохну. Пока тебе не надоест. Ты, мразь, божественная, живи сам в своей блевоте и тоске. Без меня. Я пас. Навсегда пас. Навечно.

– Прости меня, – прошептал Алик, и из глаз его хлынули слезы.

– Бог простит. Ха-ха-ха! – забулькал Антуан, сплевывая на землю сгустки крови. – Бог простит. Ха-ха-ха! Каламбур, твою мать. Игра, мать твою, слов! Ха-ха-ха… – Внезапно он перестал смеяться. Неожиданно ясным взором посмотрел на Алика и удивительно спокойно, равнодушно даже, сказал: – Смотри, сейчас фокус покажу. Смотри и помни.

Антуан каким-то мелким беличьим движением поднес запястья к окровавленному разбитому рту с обломанными крошащимися зубами и принялся грызть вены. Он грыз и смотрел на Алика. Спокойно смотрел, без эмоций. Грыз и смотрел… Когда из вен фонтаном забила кровь, он показал Алику два средних пальца, помахал ими у него перед носом, победно улыбнулся и… И воткнул пальцы себе в глаза. И утопил их там. И скрючил. И начал выковыривать мозг. Молча. Без единого стона. Только когда его руки выпали из пустых глазниц, увлекая за собой длинные сопли вытекающих глаз, сгустки крови и частички мозга, Алику показалось, что он услышал едва уловимый сквозь лопнувший красный пузырь на губах выдох Антуана.

– Будь ты проклят, отец.

А может, это ему показалось? Все равно ничего страшнее он в жизни не видел. Антуан не упал – просто обмяк. Склонив голову на грудь, он ронял кровавые сгустки на землю и покачивался, точно дерево на ветру. Правильно, он же сам велел ему замереть, и приказ никто не отменил. И некому отменять. Он здесь бог. Он, он…

Медленно, очень медленно, сквозь голливудскую трэшевую нереальность случившегося, до Алика стало доходить, что произошло и кто всему виной. Он подполз к Антуану, обнял его ноги и заплакал. А потом он катался по песчаным дорожкам парка, жрал сырую влажную землю, царапал лицо черными от грязи руками и снова плакал. А после, когда сил уже не осталось, он лежал на траве и смотрел в сиреневое ночное небо. Слушал вой сирен вдалеке и стрекот вертолетов. Он не мог пошевелиться, и думать он не мог, а мог только лежать и смотреть в небо. Небо становилось темнее и ниже, пока не превратилось в абсолютную черноту и не рухнуло на него.

И Алик стал болью. Всей болью, какая только была на Земле и выше, и в Либеркиберии, и везде. Вообще всей болью.

«Хорошо, что я боль, а не человек, – подумал он. – Человек бы этого не выдержал. А смысл боли в том, чтобы больно было. Вот мне и больно. Как хорошо. Как больно…»
Счастье захлестнуло его, и он с наслаждением потерял сознание.

Часть 3 Любовь

13 Один

Алик очнулся в кабинете у Михая. Кожа горела, голова никак не могла найти место на шее. Голову хотелось уронить на пол, словно надоевший сдувшийся мяч. Не до конца понимая, где он, Алик осмотрел сидевших перед ним людей. Говорил Михай. Юрист с благоговением слушал.

– …И не надо мотать головой, уважаемый Алексей Алексеевич. Подставили вы нас. Гонор решили проявить не по делу. А мы вам зла не желали. Как лучше хотели. Не по-человечески это. Я из-за тебя коллегу нашего, – Михай оттопыренным мизинчиком показал на юриста, – обидел незаслуженно.

«А чего юриста? – вяло подумал Алик. – Мог бы и себя обидеть для разнообразия».

Захотелось сказать гадость. Припечатать оборзевшего интригана, чтобы не разводил больше беспонтовые рыдания. Вспомнил огромный черный зал. Искалеченных людей со свечами. Промолчал.

Михай подождал несколько секунд, ожидая реакции на аккуратно заброшенную гранату. Не дождался. Продолжил более нахраписто.

– Ты что о себе возомнил? Нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Думаешь, ты старшой здесь? Ни хрена. Старшой у нас бог. А после бога – шеф. А потом…

Михай скромно умолк. И без слов было понятно, кого имеет в виду.

«Бог, шеф, Михай, а дальше твари дрожащие. Иерархия, твою мать, – уныло думал Алик. – И не изменить ничего. Так все и устроено. Вот они, престолы небесные и земные. А попробуешь переиграть, еще хуже станет. Михай совсем в монстра превратится, шеф поплохеет, а где-то на далекой планете погибнет еще пара сотен тысяч ни в чем не повинных людей. Иерархия как иерархия. Ничем не хуже президента – премьер-министра – гаишника в кустах. Молчать буду».

– Коллективный разум всем правит, – изящно вырулил после паузы Михай. – Ноосфера. А кто не в ноосфере, тот против нее. Против разума. Вот ты против?

– Я – за.

– А ведешь себя, как будто против.

– Вы чего, ребята, да я за ноосферу пасть порву кому угодно! Моргалы выколю. Мне за ноосферу и жизнь не жалко положить. Скажете тоже, против.

Попытка сгладить ситуацию шуткой не удалась. Юрист возмущенно засопел. Михай покрылся красными пятнами. Зашипел зловеще.

– А ты не ерничай. Шеф нас все-таки вызвал. Не получилось у тебя одного вопрос решить. И не получится никогда. Слаб ты против общества. Думаешь, я тебя поддержал в соседнем кабинете, потому что ты шефа перед этим накрутил? Ошибаешься. Я и до этого был за сделку. Я всегда «за», если шеф не против. А он может быть и против. Хочешь, устрою? В пять секунд. Два звонка – и он против. Показать тебе, как это делается?

Юрист помрачнел. Уезжал от него обещанный «Ягуар» в туманные дали. В глазах его виднелся прощальный отблеск красных фонарей статусной тачки.

– Михай Эльдгардович, ну зачем вы так? Алексей Алексеевич все понял. Пошутил он просто. Ты же понял, Алик?

Алик задумался. Понял он, конечно, все давно. И поэтому Михаю верил. Мог он устроить бяку со сделкой. Легко мог. Сначала бы позвонил монументальной жене шефа. Почтенной, но патологически жадной сорокалетней матроне. Матери последних трех из примерно девяти детей ЛМ. Сказал бы, что подкладывает Алик шефу любовниц и, пользуясь завоеванным через их прелести доверием, грабит ненаглядного на фантастические суммы. Жена блюла шефа строго, а еще строже блюла его деньги. Потому что ЛМ рано или поздно умрет, а деньги – субстанция вечная. То есть у кого-то они закончиться могут, а в принципе нет. Под принципом она подразумевала, естественно, себя. Работала над собой. Копила скрупулезно. Деньги откладывала, как большая галапагосская черепаха яйца, на блистательно белые (no money laundry, ни в коем случае, ни-ни) швейцарские счета у лазурных горных озер.

Второй звонок, очевидно, следовал премьер-любовнице ЛМ – двадцатилетней Машке. Любовниц шеф имел великое множество. Все, что передвигалось на двух ногах, было о двух грудях, весом не более, ростом не менее, рассматривалось им в этом качестве. И не только рассматривалось… Но Машка воистину была королевой любовниц. Ее корыстолюбие спорило лишь с ее глупостью, ну и размером необъятного бюста, возможно. Ей Михай скажет, что не видать бедной овечке Машульке очередного «Шопарда» и шиншилловой шубейки на мерзнущее тельце к Новому году. Потому что злой и противный дядя Алик украл у несчастной сиротки Новый год. Увел на время, а может, и навсегда, волшебство с чудесной волшебной карточки ее покровителя. За моря неведомые, за леса дремучие, в офшоры дальние. Под пригляд жены шефской, ведьмы потомственной.

Алик знал теток ЛМ издалека. Сознательно не приближался. В своей бы личной жизни разобраться. Михай же просто купался в роскоши человеческого общения с многочисленными вторыми половинками шефа. По долгу службы, конечно. Финансовые вопросы он разруливал между ними. Но и использовал, в крайнем случае, как последний аргумент во внутриконторской борьбе за денежные потоки. Два звонка – и вечером шефа порвут на мелкие кусочки. Взбесившиеся бабы и не такое могут устроить. Несчастный ЛМ не то что сделки не захочет, он жить не захочет. Сбежит, бедняга, из дома в ближайший бордель. Нажрется там. А утром с похмелюги виновато потупит глаза и прикроет сделку.

Михаю это, конечно, тоже не очень нужно. Миллион опять-таки упущенный жалко. Да и шефские тетки как атомное оружие. Для сдерживания в основном. Используются один раз и приводят, скорее всего, к взаимному уничтожению. Потому что Алик тоже молчать не будет. Хрясь, бабах – и ядерная зима в конторе. Ни Алика, ни Михая. Скучно. Холодно.

Знал бы Михай, что Алик будет молчать, использовал последний козырь, наверное. А так… Так тоже может. На нервяке, на оскорбленном самолюбии может. Мужик он уязвленный, со странностями большими.

Как выруливать из сложившейся ситуации, Алик представлял смутно. Не очень и хотелось выруливать. Не отошел он еще от Либеркиберии. Зарыться мечтал в теплые одеяла и подушки. Хлобыстнуть полбутылки виски. И чтобы не трогал никто. Лежать, не думать ни о чем, не вспоминать и в сон проваливаться медленно.

Внутренне отвесив себе традиционную в таких случаях пощечину, на последнем, непонятно откуда взявшемся ресурсе Алик пытался решить проблему. Вариантов, как всегда, имелось два. Первый – резко поднять ставки, побряцать своими козырями, открыть хайло и задавить противника харизмой. Хороший вариант, проходной. В том, что получится, сомнений не было. Сильнее он Михая, отмороженнее, злее. Хуже, в конечном итоге. Значит, победит. Только не вариант это совсем. Нельзя. После черного зала, после Антуана – невозможно. Второй вариант совсем простой и короткий – прогнуться. Приятного мало, конечно, но… Подумав еще несколько секунд, Алик выбрал третий, очень странный, безумный почти способ.

– Простите меня, ребята, – по-гагарински стеснительно улыбнувшись, произнес он. – Правда, простите. Вы же знаете меня. Долбанутый я на всю голову. Увлекающийся. Короче, хотите верьте, хотите нет. Принес мне неделю назад кореш один книжонку интересную. Пособие из голливудской киношколы о режиссерском методе тамошних грандов. Скорсезе, Стоун, Спилберг и так далее. Оказывается, когда эти сволочи особенной правды добиться хотят, доводят они актеров до белого каления, издеваются практически. А когда актер в истерике бьется, камеру незаметно включают. И вот она, правда правдивая во всей красе. Зрители плачут, касса звенит. Я и подумал, а что, если… Зритель у нас один, зато какой. Шеф. Второй после бога, как Михай верно заметил. Фальшь за версту чует. Должны мы ему качественное шоу показать. Гиперреализм, так сказать. Вот и решил использовать метод. Простите ради бога, что втемную. Но по-другому не работает. Зато получилось как? Шедевр натуральный. Ты, братуха, – Алик обнял офигевшего от лихой зауми юриста, – вообще молодец. Сам Станиславский бы поверил. Кошелек бы отдал за игру такую. Сукой буду, отдал бы. А ты, Михай… слов не нахожу. Мастер. Большой мастер. Мне даже показалось, что раскусил ты меня в один момент. Между прочим, это я намекнул шефу, чтоб он вас вызвал. Накрутил, конечно, перед этим, но и намекнул. Не злитесь на меня, пожалуйста. Сделали же, что хотели. Шеф сам умолял сделку провести. Ответственность с себя сняли. А остальное… эмоции.

Алик говорил практически правду. Исказил действительность самую малость. Выглядел чрезвычайно убедительным. Юрист с Михаем ошалело застыли посреди кабинета. Немая сцена длилась секунд двадцать. Первым ожил Михай.

– Ну ты и сука, – сказал он, не выдержал и рассмеялся. – Ах ты, шельма, провел. Ей-богу провел.

Алик подскочил к оттаявшему Макиавелли, обнял его и душным интимным шепотом пробубнил на ухо:

– Прости, дорогой. Но я знал, что ты поймешь. Ты же не юрист, не эти все… Кому понять, как не тебе.

Михай расплылся в довольной улыбке. Лестно ему стало. Уходили обиды. Сейчас он почти любил Алика. Друга в нем видел. Единомышленника. Юрист радостно прыгал вокруг них.

– А я знал, знал. А я догадался. Не верил никогда, что ты такой, потому что знал. Я говорил, что ты все понял. И я понял, что ты понял. Давно понял, еще перед разговором с ЛМ. Поэтому и говорил.

В глазах юриста ослепительно светились фары приближающегося «Ягуара».

– Простите меня, ребята. Простите, пожалуйста. Больше не буду. Ящик «Хенесси» с меня, когда сделку проведем. Каждому.

Поржали еще минут пять. Похлопали друг друга по плечам. Руки посжимали. Успокоились. Михай, стерев улыбку с лица, строго, слегка подражая ЛМ, сказал:

– Ладно, инцидент считаем исчерпанным. Работаем по плану. Не обессудь, Алик, но придется тебе обо всех нюансах мне каждый день докладывать. Шеф все же просил присмотреть. И очень тебя прошу. Без неожиданностей, пожалуйста. Весело, конечно, получилось в этот раз. Но больше не надо.

– Клянусь, не буду больше. И потом хохма, повторенная дважды, уже не хохма, а бородатый анекдот. Не подействует.

Хихикнули еще разок на прощание и разошлись. Устаканилось вроде все.

Как только Алик вышел из кабинета, у него сползло лицо. Словно оползень на размытом дождем косогоре съехало в расстегнутый ворот рубашки. Постарел сразу лет на двадцать. Несложное, в общем-то, примирение с коллегами далось колоссальным напряжением воли. Он чувствовал себя Паганини, исполняющим сложнейшие партии на одной струне. Остальные струны полопались. Нельзя было злиться самому. Нельзя было злить других. А как жить в этом безумном мире, если самые естественные вещи делать нельзя? Как? Как?!

Алик еле добрел до своего кабинета, рухнул в кресло, выпил четыре чашки кофе и выкурил полпачки сигарет. Во рту появился привкус горечи и пошел гулять по телу. Заломило руки и ноги. Сдавило голову. Забухало сердце.

«А вот бы правда сдохнуть, – тоскливо подумал Алик. – Сдохнуть это хорошо. Это выход. Зачем мне жить такому? Любить разучился, а страдать нет. Издевательство это какое-то изощренное. Жить так. Сам мучаюсь, других мучаю. Целый мир мучаю. И Михая, и Наташу, и жену, и детей…»

При мысли о детях шевельнулось что-то. Разомкнулось пересохшее горло. Задышалось легче.

«Я обещал Антуану любовь найти. Вытащить из себя на радость людям. Так вот же она. Близнецы, Сашка, люблю я их. Сто пудов люблю. А сомнения все от лукавого».

Внезапно нестерпимо захотелось увидеть детей. Вжаться в них, почувствовать их запах. Не брать, а отдавать. Дыхание, силы, весь мир, всего себя. Раствориться в них до донышка. Любить.
– Домой, к детям, – решил Алик и, забыв надеть пальто, побежал к машине.
Дверь открыл своим ключом. Звонить не стал. Сюрприз хотел сделать. Услышал сразу визг близнецов и строго отчитывающий их голос жены. Рванулся на голоса сквозь темный коридор, но споткнулся об огромный самсонайтовский чемодан, стоявший посреди холла. Упал на блестящий паркет. Чемодан завалился рядом и раскрылся. На пол посыпались вещи. Его, Алика, вещи. Трусы, рубашки, костюмы, весь гардероб почти. Рядом стоял полусобранный чемодан с обувью.

– Я не еду никуда сегодня вроде, – удивился он. – И зачем столько шмоток?

Он начал подниматься и увидел нависающую над ним жену. Лицо у Ленки было каменным. Не как у статуй Микеланджело, а как у прямоугольных идолов древних людей. Губы плотно сжаты, глаза злые.

– Привет, – предчувствуя проблемы, поздоровался Алик. – А чемоданы зачем?

– Для тебя, – металлическим голосом ответила Ленка.

– Мне не нужно. Я не еду никуда сегодня.

– Нужно. Едешь.

– Не еду.

– Едешь.

Разговор невкусно запах абсурдом. Так не хотелось копаться в очередных Ленкиных тараканах. Выяснять, разборки устраивать. К детям он ехал, воздуха глоток чистого сделать хотел. А тут…

– Что случилось Лен? – ласково, словно доктор у буйной пациентки, спросил он.

– Ничего… Сейчас ничего не случилось.

– А когда? Раньше случилось?

– Раньше. Давно. Очень давно.

– Когда, Лен?

– Когда ты разлюбил меня. Когда жить стали только ради детей. Когда отморозился ты окончательно. Бесчувственным стал, обыкновенным. Вот тогда все и случилось. А сейчас ничего не случилось. Просто констатация факта.

– Какого факта, Лен? Какого? У меня в жизни этих фактов, как у дурака махорки. Зачем ты меня мучаешь? Мне и так плохо. Неприятности у меня, проблемы. Я домой отдышаться прибежал. От дерьма очиститься. А ты…

– Не очиститься тебе от дерьма никогда. Потому что ты сам дерьмо и есть. Нечего отчищать.

– Да что случилось? Скажи наконец!

– Мне звонила Наташа.

Алик впал в ступор. И раньше был в ступоре. А сейчас свалился в совсем неизведанное состояние полного обезволивания и прострации. В голове кувыркалась одна мысль, и то не своя, а Станислава Ежи Леца: «И когда я подумал, что достиг дна, снизу постучали».

– Оправдываться не стоит, – после тщательно отмеренной паузы продолжила жена. – Чушь свою обычную плести. Ты же мастер по плетению чуши. Великий мастер. Рекордсмен мира по болтовне. Удивительно. Ладно я, дурочка из переулочка, тебе верила. Но как люди тебя серьезно воспринимают? Ты же ничтожество. Раздувшееся от самомнения ничто. Иди к зеркалу, посмотри. Посмотри на себя. Иди, иди…

Она схватила его за руку и потащила к огромному, от пола до потолка, зеркалу в холле. Из зеркала на него глядел неприятный мужик с красными воспаленными глазами, фиолетово-желтой пожухлой мордой и съехавшей набок челюстью. Не ничто, конечно, но что-то близкое к этому.

«Эка меня жизнь потрепала, – подумал Алик. – И продолжает трепать, сволочь. Ни на секунду, сука, в покое не оставляет».

Зрелище собственного убожества помогло выйти из прострации, как ни странно. Он не то чтобы разозлился. А вроде как запротестовал. Организм не хотел смиряться с незавидным положением в окружающем мире. На уровне инстинктов не хотел.

– А может, ты неправильно все поняла, как всегда? Я же у тебя всегда виноват. Хуже всех на свете. Сталин с Гитлером отдыхают. Но, может, мою версию выслушаешь, а потом выводы делать станешь?

– Выворачиваться будешь, – сквозь набухшие слезы улыбнулась Ленка. – Не надо выворачиваться. Рассказала она мне все. И как сосала тебе, когда ты мне по телефону в любви признавался. И какие слова при этом говорил. И трусы твои, мною стиранные, подробно описала.

Жена начала всхлипывать. Старалась не заплакать, а слезы все равно потекли. Крупные капли скатывались по щекам и падали на пол.

– Ну давай, выкручивайся. Какие версии? Подслушала разговор по параллельной линии и случайно увидела трусы в незастегнутой ширинке? Гадит по бизнесу? Микрофон враги в кабинет подложили? Инопланетяне за тобой следят с альфа Центавра? Давай, говори, чего молчишь? Мне дурочке, все сказать можно. Ленка глупая, всему поверит.

Жалко стало ее сильно. А от себя тошнило. Ведь всему бы поверила действительно. Перечисляла невероятные версии, а сама ждала. Может, и вправду что-то скажет, во что поверить можно. Любила она его. А он? Кого он любил? Вопрос… Врать ей – как у ребенка беззащитного конфеты воровать. Стыдно очень. Правду сказать? Что, мол, богом стал, властелином Либеркиберии. Что не очень у него получается быть хорошим богом. Что связано все и люди гибнут по-настоящему. Что трахнул он сдуру Наташу, но потом отшил, застыдившись. И поэтому-то она и звонит. От обиды…

Дурацкая правда получается. Неправдоподобная совсем. Типа инопланетян с альфы Центавра. В них, кстати, поверить намного легче, чем в правду такую.

Выхода не оставалось. Правду говорить нельзя. Наплести ей фигню – значит искалечить еще сильнее. Не наплести – тоже искалечить.

– Я… я детей люблю, – неожиданно для самого себя сказал Алик.

– А меня? – глядя через увеличивающую глаза линзу слез, спросила Ленка.

– И тебя…

Он ответил неуверенно. Но подошел к жене все-таки, обнял ее осторожно. И она его обняла. Зарыдала у него на груди, зашлась в крике. Потом, заикаясь, спросила:

– А у тебя, у тебя с ней точно все? Это несерьезно, да?

– Да… Да. Все.

Несколько секунд она смотрела на него, задрав голову и уткнув острый подбородок в расстегнутый ворот рубашки. А потом вырвалась. Закричала остервенело:

– Врешь ты все. Ты всегда врешь. Врешь, врешь, врешь!

Он пытался ее успокоить. Снова поймать в объятия. Прижать к себе. Она вырывалась, убегала и орала как резаная:

– Врешь, врешь, врееееешь!

Алик прекратил бегать. Стоял растерянно посреди коридора. Ленка еще некоторое время носилась вокруг него, застегивала чемоданы, визжала нечленораздельно, шипела в конце. Плакала.

– Врешь. Решь. Ёшшшь…

Потом угомонилась, встала напротив Алика. Лицо ее вновь окаменело. На посмертную маску стало похоже. Неживое, белое совсем.

– Уйди. Сейчас уйди, – сказала.

– Лен, но я… дай хоть близнецов повидать.

– Потом все, потом. Уйди…

Он вгляделся в мертвое, бледное лицо жены. Понял как будто что-то. Подошел к чемоданам, взял их. Пошел к выходу. Двигался четко и размеренно. На луноход был похож, управляемый из неведомого ЦУПа. Открыл дверь. Застыл перед проемом. Решился. Начал выходить. Пластиковые чемоданы с грохотом цеплялись за дверные косяки. Не хотели покидать квартиру. Протиснулись все же. Выскочили. Шум от чемоданов смолк. Тихо очень стало. В тишине раздался сухой хлопок. Ленка закрыла дверь в квартиру.

Десятое утро встречал Алик в гостинице. Четыре звезды, пять этажей, двери открываются электронными ключами, мраморный пол у ресепшен. Номер был просторным, кровать удобной, белье приятным и чистым. Все окружающее раздражало неимоверно. Наводило на мысль о террористическом акте. Нет в гостиничных номерах души. Все стандартно. Стандартный ковролин или ламинат, стандартные покрывала и полотенца. Декорации жилья, а не жилье. Пытаются для оживляжа вешать на стены веселенькие картинки. Только не оживляют они ничего. Наоборот, подчеркивают бездушность якобы комфортабельного пространства. Полбеды, если человек приезжает на отдых или в командировку. Новые впечатления, смена обстановки не дают совсем закиснуть. А когда за окошком знакомый и порядком надоевший тусклый московский пейзаж. Тогда беда…

Девять ночей Алик провел здесь, а казалось, год прошел. Десятое утро наступило. Он с трудом отскребся от мятых простыней, встал и схватился за сигарету. Прикурил, затянулся. Порция никотина лихо пришпорила не до конца проснувшийся организм. Вспомнил сразу, кто он и где он, вспомнил и почему. Все десять проклятых суток с момента ухода из дома вспомнил.

…Днем было еще ничего, работа отвлекала. А ночью, вечером, тоска – нержавеющая, металлическая, кислая. Без трехсот «Чиваса» не уснуть. Пил, курил, думал. Засыпал в пропахшем никотином номере. Утром вставал с тяжелой головой, глотал горсть таблеток от давления, шел в стандартную ванную, пытался привести себя в порядок. На третий день, чистя зубы, придумал слоган для отеля, где проживал. «Бездушные номера для бездушных людей. Вместо душа джакузи с парогенератором и пузыриками».

Приободрился. Слоган ему понравился. А вопрос, неожиданно возникший после слогана, нет.

«А вместо души что? Тоже джакузи? Хорошо бы. Увлажняет, массирует, расслабляет и бодрит. В зависимости от выбранного режима эксплуатации. И никаких тебе других миров и прочей, засоряющей волшебные форсунки, рефлексии».

Не получалось у него так. Жрал себя постоянно. Вспоминал. То разрушенную Либеркиберию, то черный зал со свечами, то Антуана, то Ленку рыдающую.

В первые два дня как-то держался. Ездил по вечерам в больницу к Сашке. Шутил с ней, подкалывал. Радовался выздоровлению. Потом ее выписали домой. Жена постаралась, и дочка перестала с ним разговаривать. Раз сто звонил Ленке. Трубку подняла только один раз. Сказала, чтобы не звонил… Совсем тяжко стало. На пятый день пригласил бабу. Старую боевую подругу. Типа влюбленную в него давно и безнадежно. Пожалел на четвертой минуте, когда она спросила:

– Чего это ты такой грустный, Алик?

«Действительно, чей-то он такой грустный? Рассказать бы ей все, для поднятия настроения», – помечтал он про себя и с издевкой спросил:

– А где поводы для веселья?

– Ну, я пришла, – кокетливо ответила подруга.

– Ха-ха-ха.

Она обиделась и ушла. Всем был нужен бодрый Алик, веселый и энергичный. Тихо депрессующих шизофреников и так полстраны. Драйвовых ребят не хватает. На работе придерживались такого же мнения. Коллеги начали замечать непривычную пришибленность ранее взрывного начальника. Подписание бумаг с Магаданпромбанком прошло совершенно не празднично, без обычных взаимных подколов с банкиром. Андрей даже повторил взбесивший вопрос боевой подруги:

– Чего это ты такой грустный, Алик?

– Гриппую, – коротко ответил он.

Михай, конечно, ни в какой грипп не поверил. Когда Алик буднично, как о дождичке за окном, сообщил ему о перечислении миллионов в банк, он не на шутку испугался.

– Дрейфишь? – спросил почти шепотом.

– Гриппую, – театрально сипя и кашляя ответил Алик.

Михай испугался окончательно. Осторожно погладил его по руке, глянул подозрительно в глаза и убежал по якобы только что возникшим срочным делам.

Устоявшийся имидж афериста и сволочи пока еще спасал. Вообразили все, что задумал Алексей Алексеевич комбинацию. Вот и затаился. Притих. Из конторских недр возник слух, что он Михая сожрать собирается. Это было не здо́рово. Мог старый интриган начать действовать по детской почти логике вроде «Волки от испуга скушали друг друга».

«Ну и черт с ним, – равнодушно думал Алик. – Пускай делает что хочет. Кушает, боится, интригует. Не возбуждает он меня. Ничего не возбуждает».

Эмоции притупились. Жизнь устаканилась. Съехала в какую-то грязную, но прочную колею, больше похожую на сточную канаву. Утром тяжелая голова, таблетки от давления, провонявший табаком гостиничный номер. Днем работа на автопилоте, копящееся в конторском воздухе напряжение, испуганные сотрудники. Вечером триста виски, полторы выкуренные пачки сигарет, страшные картины недавнего прошлого перед глазами и мутный тяжелый сон. На следующий день все заново. Иногда устоявшийся порядок путался. Сильно хотелось выпить на работе. Воспоминания приходили во сне. Собственный, привычный кабинет казался опостылевшей гостиницей. Муть. Серая, непроглядная, мягкая.

Особенно трудно пришлось в выходные. Заехал к родителям, больше часа выслушивал охи, ахи по поводу ухода из семьи. Не выдержал. Сбежал. Караулил у дома жену с детьми. До вечера стоял во дворе. Не дождался, замерз сильно. Как пес бездомный, уныло смотрел на весело горящие окошки квартиры. Голову задирал. Снежинки падающие хватал пересохшим ртом. Потом сидел в пустой кофейне, отпаивал себя обжигающим эспрессо, курил. Вечером поехал на день рождения к приятелю. В очень модное и пафосное место. Крыша, купол, пьедестал, царь горы или что-то в этом роде. Вручил подарок сияющему имениннику, встретил пол-Москвы знакомых. Не лучшую половину. Все были нарядно одеты, веселы и беззаботны. А он не был. Перло всех от чувства собственного превосходства. Что вот они на крыше, под куполом, цари гор, короли бюджета, властелины офисов класса А, ну В+ минимум. А его не перло. Каждый второй считал своим долгом подойти и поинтересоваться:

– Чего ты такой грустный, Алик, сегодня?

Сначала отвечал, что не грустный. Услышав надоевший вопрос в двадцатый раз, грубо сказал:

– Месячные у меня.

И покинул жизнерадостное, пышущее оптимизмом собрание.

«Не мой формат сегодня», – подумал.

Метнулся в караоке. Отчаянно орал песни до утра. Именно орал. Надеялся, что выплеснет вместе с криком и алкогольными парами дерьмо из души. Не выплеснул. Наоборот, насосался еще больше из окружающего пространства. Впитал Стаса Михайлова, Любочку Успенскую, лысых дядечек с длинноногими шалавами и небритых царей с гор, зверски танцующих дикие горские танцы. Пил много. Не пьянел. Ушел трезвым и злым. Приехал в гостиницу потный, со слипшимися волосами и свинцовой башкой. В душ не пошел. Рухнул на просторную кровать. Забылся.

Все воскресенье страдал похмельем. Корил себя, боялся, что с его миром опять плохое случится из-за загула вчерашнего. Тварью себя называл. Отморозком. Плакал горько. Вечером отошел немного, включил телевизор и два часа смотрел грандиозное шоу Первого канала. Что-то там со звездами очередное. Ни одной мысли за два часа не промелькнуло. Как анестезия подействовало. Родилось огромное чувство благодарности к работникам телевидения.

«Спасибо тебе, Константин Львович, – думал, – хороший ты все же человек. Кто бы что ни говорил. Ничего не помогает, а ты помог. Стараешься ты для нас, бедолаг. Душ потерянных. Заплутавших в этой жизни страшной. Судя по рейтингам, нас таких три четверти здесь живет. Только ты для нас свет в окошке. Только ты боль уводишь на время. Мысли прожорливые глушишь гипнозом волшебным. Яркие цветные пятна, музыка, дорогая, красивая картинка. И нирвана настает. Безмыслие».

Захотелось письмо Эрнсту написать. Спасибо сказать. И не просто от Вани Пупкина из Чебоксар, а от интеллигентного, небедного парня из Москвы. Небось не часто ему интеллигентные люди письма пишут. Брезгуют. Обрадуется он. Алик даже потянулся за бумагой и ручкой. Но писать так и не начал. Закончилось шоу, и лечебный эффект стал ослабевать. Еще тоскливее стало.

«Вот… докатился, – презрительно подумал он. – Письма на телевидение пишу. Шоу дебильные смотрю. Смысл большой в них нахожу. Экзистенциальный».

Он отбросил бумагу. Замер на несколько секунд. Потом, воровато оглянувшись, достал IPad, зашел на You Tube и стал смотреть предыдущие выпуски шоу. Так и заснул постепенно, осеняемый волшебным светом кудесников с Первого канала. Уронил концептуальный прямоугольник Стива Джобса на грудь и заснул.

В понедельник шел на работу с радостью почти. А дошел, радоваться перестал. Жизнь опять нырнула в серую колею. Подзадоренная испуганным Михаем Наташа попыталась сотворить очередную гадость. Не унималась обиженная девушка. Успокоиться не могла. Пошла к шефу и наплела ему чушь несусветную о рекламных бюджетах. Мол, если Алик ей, бедняжке, разрешал воровать по сто тысяч рублей, то сколько же сам, злыдень алчный, тырил. Обиды он на девушку не держал. Сам во всем виноват. Понял все в черном зале. Оправдываться не хотелось. Да и не в чем было. Не воровал он денег с рекламных бюджетов. Остатки уважения к себе не позволяли. Сказал почти правду.

– Леонид Михайлович, недопонимание у нас с Натальей Владимировной вышло. Конфликт личный небольшой случился. Вот и приняла она неформализованную премию за воровство. Работник она хороший, я и решил простимулировать дополнительно в обход бухгалтерии. На налогах сэкономил заодно.

– Что за конфликт? – оживился шеф, предвкушая пикантную клубничку.

– Да так, Леонид Михайлович, пустяки. Философский спор на буддисткую тематику о сущности бытия и тщете всего сущего. Пользуясь случаем, приношу вам, Наталья, свои извинения. Не прав я. Погорячился.

– Было дело? – спросил ЛМ у Наташи и подмигнул Алику. – Обидел тебя Алексей Алексеевич, вот ты и психанула по-женски?

– Не понимаю, о чем он говорит, – холодно ответила Наташа.

– Леонид Михайлович, отпустили бы вы меня. Работы много. Завтра платеж большой пойдет из известного вам банка. Подготовиться надо. Давайте потом разберемся. Если хотите, аудит закажем независимый. Там ни одной копейки налево не ушло, кроме премии для нее. Я уверен. Но аудит не помешает, наверное.

– Что ты, Лешенька, – замахал руками шеф. – Какой аудит? Деньги еще на аудит тратить. Раз ты говоришь, значит, так и есть. Иди работай, конечно. Сумма крупная. Так что подготовь там все как следует.

Алик вышел из кабинета, провожаемый ненавидящим взглядом Наташи. Шел к себе по коридору и не чувствовал ничего. Ни радости, ни злости. Совсем пусто внутри было. Ему сказали, он ответил. Еще скажут, еще ответит. Как марафонец шел на последних метрах дистанции. Круги перед глазами, не видно ничего, а ноги перебирают, перебирают, отталкивают от тянущей с огромной силой земли. И бежишь… Финиша скорого ждешь. Только вот беда, финиша впереди не предвидится.

«А ведь завтра банкир должен платить бабки, – вдруг вспомнил он. – Перекидывать восемьдесят семь миллионов на офшор, а точнее, на офшоры. Семьдесят два шефу и пятнадцать мне за страдания нечеловеческие».

Не сумма его обрадовала, а мелькнувшая впереди свобода. И не обрадовала даже, а надежду дала. Деньги ничего не значили сейчас. Надежда означала многое.

«Уеду, – подумал он. – В Тибет уеду, на полгода. Буду с душой порванной разбираться, в себя приходить. Либеркиберию восстановлю. А потом с Ленкой помирюсь. И заживу снова».
Шаги по бесконечному коридору стали даваться легче. Воздух впервые за долгое время глубоко проник в легкие. Финиш впереди замаячил…
Алик сидел на мятых после сна простынях, покрывающих монументальную белую кровать. Кровать выглядела как надгробие цыганского барона. Особенно на фоне темно-синего с белыми прожилками коврового покрытия пола. Дизайн, твою мать. С ума сойти можно.

Алик сидел, курил, стряхивал пепел в пепельницу, стоявшую рядом на подушке. Куда угодно пепел летел, только не в пепельницу. Оседал на белейшей наволочке, скатывался на простыни. Затушив сигарету, Алик раздраженно смахнул пепел с кровати. Не получилось. На белье остались смазанные черные следы.

«Как и моя жизнь, – подумал он, глядя на кровать. – Чистая вроде, а присмотришься, скатерть юзаная в кабаке задрипанном».
Воспоминания о последних десяти днях оптимизма не прибавляли. А тут еще эти черные следы от пепла. Совсем мерзко стало. Понятно, что уберутся днем, белье поменяют, а все равно мерзко. И вечером, когда придет, будет мерзко. Глянет на стандартную, выверенную чистоту, и как будто не жил здесь никогда. Только что родился. День сурка нескончаемый. Он разозлился, вскочил с кровати и побежал в ванную. Включил хитроумное устройство в режим тропического водопада. Только воду сделал арктическую, ледяную почти. Пришел в себя быстро. Сначала вышел из себя от воспоминаний и дурацких черных следов на кровати, а потом пришел. В себе, оно по-любому лучше.
«Ничего, – думал, дрожа от холода. – Кончится все скоро. День сегодня великий. Бабки должны прийти на офшоры. Столько ради этого дня перетерпел. Столько вынес. Кончается полярная проститутская ночь. Час расплаты настает. Солнце восходит».

До красноты растираясь полотенцем, для сугреву, для бодрости пущей и чтобы не упустить мелькнувший лучик надежды, он запел:

«Ночь пройдет, наступит утро ясное.

Знаю, счастье нас с тобой ждет.

Ночь пройдет, пройдет пора ненастная,

Солнце взойдет ла-ла-ла-лалалала,

Солнце взойдет ла-ла-ла-лалалала,

Солнце взойдет…»

Помогла песня. Неуловимый в последние дни драйв зацепился за отчаянно заброшенный крючок. Затрепыхался на нем и пошел разгонять тягучую кровь по жилам. Боясь вспугнуть почти забытое ощущение, он отбросил полотенце и голый, мокрый еще рванулся в комнату к ноутбуку. Включил его, зашел в Скайп.

«Только бы не завис, – думал. – Вот не надо сейчас зависать».

Скайп не подвел. Швейцарский банкир был в Сети. Светился зеленой галочкой, как светофор веселый. Мол, разрешаю, проезжай. Алик кликнул на галочку, раздались гудки. Потом на экране появилась надпись: «Соединение установлено».

– Привет, Ричард. Слышишь меня? – Алик говорил громче обычного. Скайп же, непонятно, какая связь сегодня. Ну и возбужден был немного.

– Добра утром. Как дела? Как погода? Мороз, водка, да? – Ричард говорил по-русски с жестким немецким акцентом. Слышно было хорошо.

– Мороз – да, водка – нет. А как дела, ты мне скажи? Пришла сумма, о которой я предупреждал? Семьдесят два миллиона. Пришла? Нет?

– О, мистер Аликс, I am sorry, нет.

– Ричард, ты хорошо смотрел, может, еще нам не зачислили, а у вас в банке уже светится?

– Я смотреть хорошо. Пять минут ago смотреть. Не светится, no light, нет. May be завтрак, оr после завтрак. О’кей?

– Да, да, – расстроенно ответил Алик. – Завтра, после завтрака позвоню. А если раньше дойдет, ты мне сам позвони.

– О’кей, мистер Аликс. Don’t worry. До свиданки.

– До свиданки, – попрощался он и подумал грустно: «Если деньги завтра-послезавтра не придут, до свиданки недолго останется. Пару месяцев максимум. В темнице сырой сидеть буду, свиданки ждать».

В задержке денег на день-два ничего трагичного не было. Мало ли что могло случиться. Заплутать могли деньги. Бывало такое не раз. Но ёкнуло сердечко. Нехорошо ёкнуло. Многообещающе. Он схватил телефон и набрал банкира. Долго, около минуты, слушал длинные гудки. Потом Андрей все-таки взял трубку.

– О, мой победоносный друг звонит. Здравствуй, дружище. Как самочувствие, как дела. Случилось что?

– Случилось. Деньги где?

– Какие деньги? – нарочито удивился банкир. Алик успокоился даже. «Придуривается, – подумал, – в своей обычной манере».

– Деньги, такие денежные, – сказал он. – Семьдесят два миллиона весьма условных, но вместе с тем вполне конкретных единиц. И еще пятнадцать миллионов таких же.

– Ах, эти. Так бы сразу и сказал. Это разве деньги.

– А что это?

– Это абстракция, друг. Миллионы абстрактных и весьма условных, как ты выразился, единиц. Вот когда на счету – это деньги. А когда в пути – абстракция. Есть у тебя на счету деньги?

– Нет.

– Ну вот видишь.

– Ладно, Андрей, хорош прикалываться. Пришли свифтовку, а то мои швейцарские друзья ничего найти не могут.

– А я не прикалываюсь, – холодно отрезал банкир, и стало понятно – не шутит.

– Да ты чего, охренел? – заорал Алик.

– Сам ты охренел. Нервничать не надо. Пришлю я тебе все, но не сегодня. Временные трудности у нас. Дней через десять все отдам. Не переживай.

– Так! Я сейчас еду к тебе. У тебя и побеседуем. Выясним все.

– А не надо ничего выяснять. Я все сказал уже. Да и времени у меня на тебя нет сегодня. Приезжай лучше завтра, нет, послезавтра. Вечерком, часиков в семь. Договорились? Ну вот и ладненько. Пока, дорогой.

Банкир положил трубку. Голый Алик ошарашенно стоял посреди гостиничного номера. По спине, противно щекоча кожу, катились капли. То ли воды, то ли пота холодного. Побелевший кулак грел горячий еще от разговора телефон. Телефон хрустнул, Алик очнулся и резким движением метнул трубку в стену. Апатии как не бывало. Ясно все стало кристально и страшно. Если бы Андрей сказал: «Приезжай, кофейку попьем, разберемся», оставалась бы еще надежда, что издевается, мстит за то, что раком его поставил, денег отжал. А так… это была катастрофа. Еще хуже, не катастрофа, а пиздец. Жирный такой пиздец, из блестящего чернозема. Пиздец с большой буквы «П». Всем пиздецам пиздец. Окончательный. Финальный.

Алик глубоко вздохнул. Потом еще глубже. Увидел в зеркале свою неправдоподобно раздувшуюся грудную клетку. Снова втянул через ноздри уплотнившийся воздух. Понял, что не воздух это, а пустота. Откачали кислород из опостылевшего номера. Вакуум остался. Нечто стерильное. Закружилась голова, ослабли ноги, и он полетел. Сквозь бетонные этажи ненавистной гостиницы. И дальше, сквозь мерзлую московскую землю. Вниз, в темень, в ад, в пропасть крученую…

14 Встреча

– Мужчина, вам нужна помощь?

От задавшего вопрос военного пахло дымом. Лицо его было перепачкано копотью, камуфляж в нескольких местах тлел.

– Мне? – задумался мужчина. Удивился сильно. – Мне? Наверное, нужна. Не знаю…

– Восьмой, это четырнадцатый, – закричал военный в рацию. – Тут еще один. Присылай вертушку. Прием.

– Живой? – хрипло полюбопытствовала рация. – Прием.

– Живой, но дурной какой-то. В шоке. Могут быть травмы. Прием.

– Ждите, скоро будем, – сказала рация и перестала трещать. Отключилась.

«В шоке. Могут быть травмы – это про меня. Точнее и не скажешь», – подумал Алик.

Он огляделся по сторонам. Остатки столицы Либеркиберии красочно, как в аляпистом голливудском блокбастере, погибали в огне. Ночное низкое небо живописно окрасилось в оранжевый цвет от пожарищ. Сверху накрапывал мелкий противный дождичек. Однако тучи пыли от рухнувших зданий он к земле не прибивал. Смешивался с пылью. Висел цементным туманом над руинами. Сквозь серую водяную взвесь пробивались размытые лучи прожекторов. Слышался рокот вертолетов. Летали, судя по звуку, невысоко, хотелось пригнуть голову. В сорока метрах стояло нечто вроде танка с мощным светильником на башне. Силуэты солдат на фоне этой громадины проступали четко, словно в китайском театре теней. Сплющенные каски, длинные хищные автоматы. Бравые ребята самозабвенно спасают цивилизацию. Картинка была до того нереальной и киношной, что Алик, пошарив перед собой руками, попытался найти колу с попкорном.

– Потерпи, браток, – заметил его движение военный. – Потерпи немного. Сейчас вертушка прилетит – и в больничку. Госпиталь мы развернули за городом. Врачи там хорошие. Электричество. Помогут тебе.

Он взял Алика под руки и усадил на влажную бетонную плиту. Слова и действия солдата тоже отдавали Голливудом. Невзаправду как будто все. Аттракцион в Диснейленде.

«Может, я в самом деле того? – засомневался Алик. – Перенервничал? В шоке нахожусь от кидка банкира. Может, грезится мне все это?»

Вдруг он почувствовал людей. Много. Несколько тысяч точно. Люди лежали под руинами, в темноте и ужасе. Задыхались от едкого дыма, умирали. Кто-то сошел с ума. Кто-то молился. Многие плакали и кричали. Прямо под ним, метров десять вниз, были дети. Брат с сестрой держались за руки, зажатые со всех сторон острыми кусками бетона. Девочке лет 15–16, девушка почти, а мальчик маленький, не больше восьми. Сестра царапала разноцветными, по местной моде, ногтями нависающие камни. Плакала. Кричала.

– Я не хочу умирать! Не хочу! Я маленькая еще. Я целовалась всего один раз, и то не по-настоящему. Я любить хочу. Замуж хочу, деток. Выпустите меня отсюда. Пожалуйста.

Брат гладил ее по руке. Успокаивал.

– Не бойся, нас спасут, обязательно спасут. Я мультик смотрел про Cупермена. Он прилетит и спасет. Правда, правда. Там по правде все в мультике было. Честно. Клянусь сердцем матери.

Девочка перестала кричать. Крепко сжала руку брата. Сказала, пытаясь усмирить дрожащий голосок:

– Конечно, прилетит. Я верю тебе. В мультиках не врут. Это же по телевизору. А пока Cупермен не прилетел, нам надо выспаться. Давай колыбельную споем, мамину любимую. И заснем.

– А мама придет?

– Придет. – Девочка до крови закусила щеки, чтобы не расплакаться и запела:

«Скрипнул сверчок за печкою,

Месяц встает над речкою,

Там-тара-тата-тата,

Уммммм-уууу-ммммм…»

Алик видел испуганных деток. Больше, чем видел. Был ими. Чувствовал. Всех чувствовал. Старых, молодых. Хороших и не очень. Тысячи похороненных заживо людей бились в нем, молились, проявляли чудеса благородства, мочились под себя от страха. Умирали. Унеслась куда-то заснеженная Москва. Нереальной показалась со всеми своими проблемами, миллионами и кидками. Смешной, как мультик про Cупермена. Одна реальность существовала на свете – эта. И сотворил он ее сам. Душонкой своей крошечной. Из-за химер московских, яйца выеденного не стоящих. Не из-за чего.

Алик упал на колкие камни. Расцарапал ладони, разбил колени, не замечая боли, стал колотиться головой о бетонную плиту.

– Блядь, блядь, блядь, падла, блядь, тварь, сука, блядь…

Произносил бранные слова и с силой опускал лицо на бетон. Разбить хотел башку свою тупую, сотворившую весь этот ужас. Уничтожить себя побыстрее. Когда подбежали солдаты, он был весь в крови. Полголовы – фарш сочащийся. Другая половина еще страшнее. Солдаты пытались его скрутить, но не могли.

– Уйдите, отпустите, – кричал, вырываясь. – Это я, я, я, я, я…

Он царапал им лица, кусал пальцы. Пристрелили бы они его, как собаку бешеную, в конце концов. Если бы не мысль, с трудом, сквозь охватившее Алика безумие, скакнувшая к нему в голову. Он на секунду закрыл залитые кровью глаза. А когда разлепил веки, мир изменился. Солдаты впали в ступор и отпустили его. Он тоже перестал кричать. Завороженно смотрел перед собой.

Обломки разрушенного города медленно поднимались вверх. Бетонные плиты, куски стекла и покореженной арматуры зависли в воздухе, а потом неторопливо двинулись к черно-оранжевому ночному небу. Тихо стало очень, вертолеты куда-то подевались, только шуршание камней было слышно да сломанные железяки позвякивали колокольчиками ангельскими. Динь-дон, динь-дон. К переливам примешивался звук шлепающихся капель. Мелкий дождик усилился, в ливень превратился, в водопад. Полминуты всего потоп продолжался. Прекратился внезапно, как будто вентиль перекрыли. Пожарища потухли. Висящие обломки окутал пар. Нереально красиво. Прах величественных небоскребов парил в белой дымке недалеко от земли. И продолжал подниматься выше. Словно почести последние отдавали городу. Хоронили по неведомому, но древнему и значительному ритуалу. Солдаты вокруг Алика шепотом читали молитвы, некоторые молча плакали. Другие просто стояли с изумленными лицами, не в силах поверить в происходящее. Из провалов, возникших на месте улетающих в небо руин, начали появляться люди. Всплывали, как подбитые субмарины, и зависали над землей. Покачивались. Вели себя тихо-тихо. Смотрели на удивительную картину расширившимися круглыми глазами. Молчали, вздыхали судорожно. Около минуты ничего не происходило. Застыли все, как мухи в янтаре. На фотографию стали похожи. Чудо парализовало людей. И Алика парализовало, хоть он его и сотворил. На все у людей припасены в загашнике ответочки. Бьют – беги, дают – бери, больно – кричи, нужно – проси. А тут чудо… то, чего быть не может по определению. Что делать? Куда бежать? И просить что?

В тишине раздался неожиданно звонкий мальчишеский голос:

– А я же говорил. Я говорил тебе. Прилетит Супермен и нас спасет. А ты не верила. Видишь теперь, видишь, видишь?

Мальчишка громко и счастливо рассмеялся. Расколдовал как будто людей. Отомри, сказал. Забегали спасатели, застонали раненые. Жизнь, почтительно поприветствовав Чудо минутой молчания, двинулась дальше.

Алик бегал вместе со всеми, подкладывал руки под висящих в воздухе людей. Снимал их, как ценные книги с библиотечных полок. Осторожно. Бережно. Всем говорил одни и те же слова:

– Простите. Терпите.

Многие пугались его окровавленной морды. Старушка, божий одуванчик, ткнула сухеньким кулачком в нос.

– Уйди, вампир проклятый, – сказала, дребезжа и покашливая.

Благообразный джентльмен в дорогой шелковой пижаме визжал и размахивал руками.

– Уберите от меня этого придурка! Он меня всего кровью забрызгал! Уберите его немедленно!

Солдаты попытались уложить Алика на носилки, оттащить в сторонку. Он не давался. Кричал.

– Я в порядке, в порядке. Хорошо мне, отлично.

Солдаты сильно-то и не старались. И без него забот было полно. Прилетели вертушки. Сесть не смогли из-за парящих над землей камней. Зависали десятками над скоплениями носилок. Сбрасывали тросы и втягивали в себя обалдевших, измученных людей. Будто коктейль обжигающий через трубочку сосали. Насосавшись, пьяно покачиваясь, отваливали в сторону. Другим место уступали. Запах Чуда почти выветрился из разрушенного города. Камни все еще висели в воздухе. И люди парили, покачиваясь. Но уже стал проскальзывать в переговорах спасателей матерок. Возникли первые склоки в очередях к тросам. Истекающие кровью раненые посылали проклятия везунчикам, вперед них поднятым в вертолеты. Алик испугался возникшего презрения к несчастным. Что вот он им Чудо, а они, гады, не поняли, не оценили. Быстро подавил накатившую волну обиды.

«Ну и что? Они люди, – подумал. – Им это свойственно. Они ни в чем не виноваты. Я хуже их в сто раз. Это я им конец света устроил. За что им быть благодарными?»

Чтобы избавиться от стыдного чувства, он стал носиться по руинам еще яростней. Хватал, тащил, снова хватал висящих людей. Складывал их недалеко от болтающихся тросов. Говорил:

– Простите, терпите.

И тут же бежал за следующим. Несколько часов так бегал. Устал сильно. О своих чудесных способностях почему-то забыл. Ноги ныли и гудели. Спина с трудом разгибалась. Руки невозможно было поднять. Вспомнил о том, что он всемогущ, только когда его стали поднимать в последний, жужжащий над руинами вертолет.

«Зачем мне это?» – подумал он и растворился в темноте.

Улетели вертушки. Уползли огромные гусеничные машины спасателей. Опустел разрушенный город. Алик остался один. Сидел на холодной согнутой балке под все еще плавающими в воздухе обломками. Смотрел на дело рук своих, осознать произошедшее пытался. Кровь с лица он убрал, а усталость не до конца. Правильная эта была усталость, человеческая. Небо развиднелось. Появились звезды. Осветили дискотечным, призрачным светом фантастический пейзаж.

«Тиха украинская ночь, – почему-то вспомнился ему Пушкин. – Хотя какая, к черту, украинская. Да и ночь ли?»

Прямо под балкой, на которой он сидел, раздался шорох. Осыпалась цементная пыль. Из небольшой щели под ногами показалась голова. Голова чихнула и с любопытством посмотрела на Алика.

– А вы кто? – спросила голова.

– В пальто, – грубо ответил он.

– Врете. Нехорошо врать. Особенно девушкам невинным.

– Так уж и невинным?

– Так уж, – ответила голова, склонилась набок и странно, жалостливо как-то, взглянула на него.

Внутри что-то зазвенело. Струнка какая-то, о которой Алик даже не подозревал. Не должно в нем быть этой струнки. Лопнула давно. А вот поди ж ты, звенит…

«Бред какой-то, – подумал Алик. – Мир рухнул. Люди погибли. Камни вон в небе висят, против всяких законов гравитации, а у меня звенит там что-то. Сижу, кокетничаю с девкой, как болван престарелый, на «Виагре» торчащий…»

Пока он размышлял, девушка полностью вылезла из ямы. Отряхиваться начала. Вертелась в разные стороны, смахивая цементную пыль. Он рассмотрел ее повнимательнее. Девка как девка. Не модель, но и не уродина. Лет 25–26, стройная, телосложение спортивное. Крепкие налитые ляжки, выпуклая подкачанная попа, грудь умеренная, но имеется в наличии. Рост чуть выше среднего. Самая обычная вроде бы девчонка. Разве что лицо… Красотой особенной оно не поражало, но что-то в нем было. Может, чуть дальше, чем обычно, расставленные глаза. Большие, оленьи и вместе с тем раскосые немного, как у азиатов. А может, нелепый, курносый и расплющенный, почти негритянский нос. Или рот, выдвинутый слегка вперед, с маленькими и пухлыми губками.

«Золотая рыбка, – подумал он. – Я так в детстве золотую рыбку представлял».

Струна внутри все еще звенела. Непонятно, почему звенела. Не из-за сходства же со сказочной героиней, в самом деле. Видел он в жизни многое. И царевен, и лягушек, и Василис Прекрасных. Пару раз судьба сводила даже со Змеями Горынычами в юбках. И ничего. Не звенело ничего. А тут…

– Вас как зовут? – набычившись, спросил он и сразу же подумал: «Чего это я набычился? Как школьник робкий, ей-богу».

– Это смотря кто, – как бы не замечая его угрюмости, задорно ответила девчонка. – И куда. Если друзья тусоватся зовут, то говорят: «Аечка, рыбонька, поплыли в город, покружим у ярких коралловых лагун ночных клубов, покрутим перламутровыми хвостиками в свете волшебных зеркальных шариков». А если враги зовут, то говорят: «Такая Ая, сякая Ая, плохая Ая, никакая Ая». А я им грожу пальчиком и говорю: «Врете, Ая крутая, золотая Ая, хорошая вся такая».

Девушка говорила не только ртом. Показывала руками, как шевелит хвостиком в ночных клубах, грозно морщила лицо, изображая врагов, качала головой и вытягивала маленькие губки, расхваливая себя. Дура? Сумасшедшая? Крыша у нее поехала от пережитого? Нелепо она выглядела в антураже конца света. И вместе с тем органично. Как будто по-другому и нельзя. Стоять на развалинах под висящими обломками и фиглярствовать. Шоу отжигать в сюрреалистических декорациях.

– Самопрезентация, я смотрю, отработана до совершенства. Долго текст учили?

– Само… что?

– Ну, реклама самого себя.

– Круууутоо! – ошеломленно протянула девушка, села на камешек даже от удивления. – Как круууутооо. Вы такой глубокий, такой умный. Вы глаза мне открыли на суть отношений между людьми. Самореклама, круто! Все мы ходячие билборды. А тело – это рекламные площади. Нос, губы, глаза, волосы, сиськи и мускулатура, все кричит: «Я хороший, я полезный, я незаменимый. Возьми меня, купи меня, попробуй. Просто добавь воды… Крууутоо!»

Непонятно было, издевается Ая или нет. А что не дура и не сумасшедшая, понятно было.

«Да кто она, в конце концов? – запаниковал Алик. – Что происходит вообще?»

Ответы, как всегда в этом мире, пришли быстро. Зовут действительно Ая, 26 лет. Родилась в семье потомственных миниумов. Папа алкаш, мама забитое тупое существо. Восемь братьев и сестер. Двое умерли уже. Но училась хорошо. Экзамен на аттестат гражданской зрелости сдала блестяще. Пошла учиться на мультипликатора. Получила грант от местного правительства. Талантливый художник. Пробилась в среднеклассики. Встречалась с тремя парнями одновременно. Выбрала одного. В 23 года вышла замуж за симпатичного и положительного молодого человека, единственного наследника влиятельной пробабленной семьи. Через два года развелась. Скучно ей с ним стало до ломоты зубной. Добровольно ушла в миниумы. Деньги на жизнь зарабатывает в качестве уличного карикатуриста. Для себя рисует странные, но близкие к гениальности картины. Не выставляется нигде. Любовные связи случайны и редки. При этом в физиологическом смысле невинна…

«Разве такое бывает, – офигел Алик. – У нее же муж был, три парня, связи случайные. Как же так?»

Ответ на посланный запрос пришел мгновенно и звучал следующим образом:

– А ВОТ ТАК!
Полученная информация ясности не прибавляла. Вспомнилось в юности читанное четверостишие:
«В бреду таился новый бред.

Он был помят, небрит и сед.

И в нем, с намеком на беду,

Жил новый бред, в другом бреду».

Девушка сидела на камне, уперев локти в коленки и положив на ладошки лицо. Раскачивалась слегка, бормотала.

– Реклама, круто. Теперь все понятно. Я думала… а оказывается, реклама…

– Слушай, а как ты вообще здесь оказалась? – удивленно спросил Алик. – Все взлетели, камни, люди, железки. Только ты внизу осталась. Как так вышло?

Ко всем загадкам Аи прибавилась еще и эта. Он же повелел людям взлететь из-под завалов, а она не взлетела. Единственная.

– А мы разве с вами на «ты»?

– Да какие, к черту, церемонии. Посмотри, что вокруг творится.

– Вокруг творится жизнь. Она все время творится, каждую секунду. Ничего необычного. А вот церемонии, это одна из немногих вещей, делающих человека человеком. Нельзя недооценивать церемонии. Опасно.

– Чего ты воду мутишь? Выражаешься мудрено. Я парень простой. Хочешь – поговорим, а не хочешь, разойдемся в разные стороны.

– Ой, вы не простой, совсем не простой. И даже, я думаю, не парень. Не надо на себя наговаривать.

– Ну да, конечно. Забылся я сегодня. Дедушка я, наверно, для тебя. Извини.

– Нет, не дедушка. Вы для меня… а как вас зовут, кстати?

– Алик меня зовут.

– Алик, Алик, Алик. – Ая произносила его имя бережно и осторожно, как бы пробуя на вкус своим крошечным ртом. – Алик, А Лик, А Лик, Лик А. Лик буквы А, первой буквы. Начало. Будем знакомы А-Лик.

Девушка присела в комичном реверансе, склонила голову и посмотрела на него из-под опущенных ресниц. Ух, какой это был взгляд! За такие взгляды древние мужики шли в одиночку на мамонта. А современные московские мужчины разворовывали бюджет и садились в тюрьму. Никакого кокетства. Беззащитность, покорность, мудрость и понимание были в этом взгляде. Сражало наповал. Дышать не давало. Не струна внутри зазвенела, а тысяча струн. Словно на арфе заиграли невероятно красивую мелодию. А арфой он сам был.

«Что же это? Что же это такое творится? – в панике думал Алик. – Как последний лошок, на трюки дешевые… В угол, на нос, на предмет… И я попался. Как же так?»

Разозлившись на самого себя, он ломано отвесил злой шутовской поклон и голосом гестаповца спросил:

– Все? Формальности можно считать законченными? Говори, почему вместе со всеми не взлетела!

– Дело в том, что я трусиха страшная и консерватор при этом. – Ая предпочла не заметить истерики собеседника. – Трусиха и консерватор. Вот представь себе, зашел ты в супермаркет прокладок, к примеру, купить. Понимаю, сложно тебе представить, но ты же мужчина с фантазией. Сможешь. Так вот, ходишь ты между рядами, прокладки выбираешь. Тихо так все, мирно, обыденно. Как всегда. Что может быть проще и безопаснее, прокладки купить? И вдруг – трах-бабах-тарарах. Землетрясение, взрыв, конец света, темнота. И летишь ты куда-то, в дыму и пламени. И мысль только одна: «А прокладки я так и не купила. Как же теперь помирать без прокладок-то?» Но выжила вроде. И вот ты лежишь, то есть я лежу в склепе тесном, и камни со всех сторон давят. И еще нога болит очень сильно. И кровь течет, а откуда – непонятно. А понятно только, что вместо легкой смерти будет тяжелая. Лежу, готовлюсь. Прощения у всех прошу мысленно. Грехи свои припоминаю. Радуюсь, что немного у меня их оказывается. И уже совсем было успокоилась, смирилась почти с неизбежным. Как вдруг опять. Зашевелились камни, расступаться начали и вверх поплыли. И меня вслед за ними потащило. А вот меня спросили? Сначала вниз, потом вверх. Умри, живи, потом опять умри. «Фиг вам, – думаю. – Я вам не какая-нибудь игрушка в руках природы. Я маленькая, но гордая личность. Решила умереть, значит, умру, не полечу на свет божий». Я упрямая вообще-то. И консерватор, хоть и трусиха. Короче, уцепилась я за трубу и не взлетела. После, конечно, успокоилась снова. С жизнью будущей согласилась. Ну и вылезать начала потихоньку. А тут ты стоишь, на поверхности.

Пока Ая говорила, Алик неторопливо сходил с ума. Из огня да в полымя. Кто она такая? Невинная дева с кучей любовников? Неизвестный философ? Сумасшедшая? Гениальный художник? Отчаянный хохмач? Упрямая и отважная частичка жизни, бросившая вызов законам природы?

«Пропадаю. Пропадаю же», – тоскливо думал он.

Так просто сдаваться не хотелось. Много раз и из разных калибров стрелянный он был воробей. Чтобы вот так, в первой попавшейся девке, захлебнуться.

– Чего веселишься? – как будто уличив ее в чем-то, спросил он. – Посмотри вокруг. Город разрушен, люди погибли, а ты вся радостная такая. У тебя мама-папа есть, братья или сестры наверняка. Может, погибли они. А ты рассказываешь забавные истории про прокладки. В своем уме, дура?

– Хамство человека разумного – это естественная реакция на первозданный ужас бытия. Поэтому прощаю.

– Ты – меня? – обалдел Алик от наглости девчонки.

– Я – тебя.

– И в чем же ужас? – не найдя что возразить, растерянно спросил он.

– Ужас в противоречии. Изначально в человеке заложена аксиома о бесконечности всего. Мира, Вселенной, себя самого, наконец. А окружающая реальность буквально вопиёт о своей конечности. Опадают желтые листья. Рушатся незыблемые замки. Умирают друзья и родственники. Заканчиваются деньги и любимые сериалы. Из этого конфликта и появляется первозданный ужас. А из ужаса – хамство и протест. Но есть и хорошие новости. Из ужаса иногда еще и любовь рождается. Поверь мне, любовь исключительно от ужаса и происходит.

«Все так и есть, – прозрел Алик. – От страха великого. Жмутся люди друг к дружке. Вставляет мужчина в женщину, а женщина в него вжимается. Не получается у них соединиться. Размыкаются, снова пытаются. А потом им хорошо становится. И не страшно. И жизнь, зацепившись за них, успокоенных, вьется дальше…»

– И еще одна хорошая новость, – объявила Ая. – Город не весь погиб. Только прибрежная часть. Процентов десять, не больше. Раз в сто лет такое происходит, так что ничего необычного. За год все заново отстроят. Родственнички у меня бедные, из миниумов мы. А на набережной только богатенькие живут. Вид им подавай из окошка. Дурачки, на себя бы в зеркало посмотрели, целее бы были. И лучше. Так что, думаю, жива моя дружная семейка. Чего им, дебилам, сделается? Современное общество – это очень сложная система. И когда ломается что-то, первым делом умирают сложные организмы, участники сложных взаимодействий. А простейшие выживают. Все как в природе. Динозавры умерли, млекопитающие остались. А в конце, когда все умрут, бактерии еще несколько миллионов лет жить будут.

– Откуда ты это знаешь?

– О бактериях? Так я книжку недавно прочитала интересную о…

– Да нет, о том, что город не весь погиб, о том, что родственники живы.

– Ой, прокололась. Агент я вражеских спецслужб. По их заданию все это и устроила. Шторм, цунами, землетрясение. Бойся меня, А-Лик. Уууууууууу!

– То, что придуриваться хорошо умеешь, это я уже понял. А если правду попробовать сказать?

– А если правду, то знаю, и все. Чувство у меня такое. А чувствам я своим доверяю. Не подводили они меня никогда. Колдунья я немного. Знаешь, как это у миниумов бывает. «Моя бабушка была почетной порчеметальщицей маленького горного селения. Прабабушка варила из жабьих яиц приворотное зелье. А я великая Ая, волшебница охренеть какая, решу все ваши проблемы за недорого. Телефон шесть, шесть, шесть, тринадцать, тринадцать. Звонок по всей Либеркиберии бесплатный». Бойся меня, А-Лик, бойся. Ууууууууууууу!

Девушка начала скакать вокруг него, корчить страшные рожицы, тыкать в него маленькими острыми ладошками. Периодически заразительно смеялась, обаятельно и беззаботно валяла дурака. Переход от высоких философских истин к жесткому стебу был у нее почти незаметен. Точнее, его вовсе не было. Вот такое вот существо, цельное, как скала. Фиг разобьешь. Но скала состояла из камня, нежнейшей губки, воды, воздуха, огня и еще черт знает чего. И тем не менее была цельной.

Внезапно Ая перестала скакать. Остановилась, испуганно посмотрела на Алика. Тихо произнесла:

– Что-то я разошлась некстати. У меня-то все живы. Даже друзья. А у тебя? Может, ты кого потерял? Поэтому и грустный такой. Потерял? Скажи, потерял?

– Потерял, – задумчиво, после паузы, выдавил из себя Алик. Горло пересохло, он закашлялся. Сильно. Слезы из глаз покатились. Девушка подошла к нему, стала гладить по волосам.

– Бедный, бедный, – сказала. Снова погладила. Приятно стало очень, как будто легкий ветерок волосы трепал. По спине побежали мурашки. – Бедный мальчик. Прости меня. Скажи мне, мне можно сказать, я помогу. Можно мне. Кого ты потерял?

– Себя, – ответил он и заплакал.

Слезы были сладкими и горячими, как глинтвейн. Стекали в уголки губ. Попадали на язык. Он сидел на холодной балке. Ая стояла, нависая над ним. Прижала его к себе. Уперла лбом в пружинящие груди. Пряный винный запах слез смешался с ее ромашковым, немного горьковатым запахом. Хорошо стало, и от этого «хорошо» заплакал еще сильнее.

– Уйди, – крикнул и оттолкнул девушку. – Уйди, пожалуйста. Уйди, прошу!

– Что, что, что случилось? Что, скажи?

– Стыдно мне при тебе плакать. Я же, я же муж-чи-на все-таки.

– Дурак ты, а не мужчина. Стыдно не плакать, когда плакать хочется. Больно тебе. Радуйся, что больно – значит, живой. Человек еще. Не оскотинился до конца. Слезы бывают. Случаются с людьми. Только с людьми и случаются. Нелюди не плачут. Со мной тоже такое было. Жила я тут с одним пару лет. Хороший вроде, заботливый. Хорошо жила. Беспроблемно, богато. Встала однажды утром. В ванную пошла. Пописала. Зубы чистить начала. Гляжу в зеркало, а меня там нет. И нигде нет. Потеряла я себя. Страшно так стало. Жутко даже. И больно. Все как у тебя, только слез не было. Слезы потом появились, когда находить себя начала. А знаешь, как нашла? Есть способ верный. Подошла к мольберту, взяла карандаш, закрыла глаза и рисовать начала. Сколько рисовала, не помню, и чего рисовала, не знаю. Но когда открыла глаза, увидела себя на рисунке, выходящей из огромной дубовой, обитой ржавым железом двери. На свет, на воздух. Выскочила я из дому в чем была. Голая то есть. И только на улице, за дверью расплакалась. Как дура расплакалась. Но себя нашла… нашла. Слушай, а давай попробуем! Пошли ко мне в мастерскую. Давай, чем черт не шутит? Возьмешь карандаш и…

– Я рисовать не умею, – печально сказал переставший рыдать Алик.

– Да не проблема. Я ведь правда колдунья, ну не колдунья, что-то вроде медиума. Я возьму карандаш, а ты мою руку с карандашом. Может, получится. Ну, попытка не пытка. Давай, а?

Алик за ней сейчас не то что в мастерскую рисовать, он бы и в ад за ней пошел. В котлы кипящие, не задумываясь.

– Давай, – ответил.
И они пошли.
Перебираться через развалины было непросто. Он несколько раз падал. Обдирал и так обильно кровоточащие ладони. У Аи получалось лучше. Как кошка большая, прыгала с камешка на камешек. Не ушиблась ни разу. Любовался ею Алик. Сильными ногами любовался. Узкой спиной, длинными хрустальными пальцами. И едва заметной грудью, мелькавшей из-под длинных медных волос. Просто так любовался, без всякого сексуального подтекста. Как на шедевр гениального мастера смотрел в музее. И радостно становилось на душе. Светло. Будто направил кто-то в душу яркий солнечный зайчик. И заметался он внутри, дурашка, защекотал нутро ласково…

На более-менее целую дорогу вышли минут через двадцать. Большая часть города действительно не пострадала. Людей только не было, и фонари не горели. Брошенные посреди улицы машины, многие с открытыми дверьми, делали пейзаж жутковатым. Улица напоминала свежий, еще не остывший труп. Вот только что пару минут назад все жило, дышало, двигалось, шумело. А сейчас умерло, и лишь ветер скрипел и хлопал полуоторванными рекламными щитами.

Ая испугалась храбро. Отважно испугалась, как пионер-герой фашиста. Ойкнула сначала, конечно, а потом, сердито топнув ножкой, с видимым усилием переборов себя, пробормотала:

– Ну и что! Все вернется, все должно вернуться.

Гордо и с вызовом посмотрела по сторонам. Увидела висящие в воздухе обломки небоскребов позади себя. Расстроилась.

– Вот только руины эти идиотские летают. Всю картину, гады, портят, – сказала.

Руины тут же с грохотом осыпались на землю.

– Другое дело, – ничуть не удивилась перемене Ая.

Зато очень удивился Алик.

«Это кто приказал им рухнуть? – подумал. – Я или она?» Ответил себе сразу: «Приказала она, а я выполнил».

Стало немного не по себе. Вроде как подкаблучник получается. Еще ничего не было, а уже подкаблучник. Приказы через миллисекунду исполняет. А что дальше? Тапочки в зубах носить и хвостиком вилять? Чтобы подтвердить свою самцовую идентичность, он намеренно грубо спросил:

– И чего? Долго нам еще до твоей каморки топать?

– Час примерно, но оно того стоит.

– Чего того? – спросил он ее, а про себя подумал: «Кокетничает так пошло, что ли?»

– Час ходьбы стоит моей каморки. Я – стою целого мира. А мир не стоит ломаного гроша. Сам видишь. – Она махнула рукой в сторону руин. – Девальвация. Инфляция ценностей. Все ценности относительны. И только бесценности абсолютны. Но бесценности бесценны. То есть не имеют цены. И не стоят ничего.

Мало что понял Алик из ее слов. Но насчет пошлости и кокетства успокоился. Продолжил гнуть свою суровую мужскую линию.

– Не знаю, как изменится цена твоей каморки, но час топать мы до нее не будем.

Он подошел к ближайшей машине. Сел за руль, сделал вид, что ковыряется с проводками, а на самом деле просто приказал тачке завестись. Гордо, как бабуин, притащивший добычу самке, посмотрел на девушку.

– Здорово, – оценила она. – Ты герой прям. Как в боевиках. А я блондинка. Точно. Будем играть в героя и блондинку сегодня.

Виртуальная добыча выпала из его зубов. Стыдно как-то стало. Ехали молча. Лишь иногда Ая односложно цедила: «Прямо… направо… налево». Добрались быстро. Минут семь всего дорога заняла. Фары автомобиля осветили каморку девушки. Больше всего домик походил на стеклянную оранжерею. Хотя и каменные стены тоже имелись, и крыша черепичная. Внутри за стеклом угадывалось много растений и цветов. Алик не успел толком ничего рассмотреть. Ая схватила его за руку и потащила из машины. Сказала почему-то шепотом:

– Пошли. Выключи свет.

– Как же мы без света? Может, оставить?

– Выключи. Не нужен тебе свет сейчас.

Он выключил. После галогенных фар темнота показалась абсолютной. Мир словно пропал, и только рука Аи – надежда единственная на спасение. Скрипнула дверь. Запах свежескошенной травы окутал, и горький полынный еще, и цветочный сладковатый. Ая тащила его в глубь дома. По лицу хлестали ветки неизвестных растений. Царапали щеки колючки. Словно сквозь джунгли продирался. Рождался на свет божий, протискиваясь по тесным родовым путям матери. На свет… к свету…

Свет не появился. Но дышать стало легче. Запахи потеряли свою резкость. И ветки больше не били по лицу. Они вошли в зал. Алик догадался по едва заметному эху от их шагов о пустоте и немаленьких размерах помещения.

– Приготовься, – шепнула ему на ухо Ая. – Держи мою руку крепко. Закрой глаза. Сейчас начнется…

Он закрыл глаза. Все исчезло. И он исчез. И началось…

Он стоял босиком на траве. Над головой блистало, переливалось огромное жаркое солнце. От земли к ногам шло тепло. Наполняло все тело до кончиков волос. Зелень травы разбавляли фиолетовые шишечки клевера. Кое-где попадались белые ромашки. Он лег на землю. Вдохнул одуряющий луговой запах. Посмотрел на голубое, подрагивающее в белой дымке небо. Услышал жужжание шмеля недалеко. Почувствовал приятное щекотание ползающих по коже насекомых. Слился со всем окружающим. Стал и небом, и лугом, и травинкой, и даже упорным муравьишкой, карабкающимся по его щеке. Понял всех Алик. И его поняли. Счастьем наступившее состояние назвать было нельзя. Больше, чем счастье. Свобода, покой, понимание, радость звенящая. Шмель жужжал, трава колыхалась, муравей полз по щеке. Всегда так было и будет всегда. Уверенность полная, окончательная, нерастворимая. И в этот момент, когда уверенность и покой достигли своего пика, земля вздрогнула и стала осыпаться вниз. Алик падал в некое подобие штольни или колодца. Свет, такой теплый, родной и естественный, удалялся от него. Превращался в маленькую, почти невидимую точку. Но блистал в вышине звездочкой манящей. Уж лучше бы не блистал. Невыносимо было осознавать, что свет существует, а он, Алик, лишен его. И, видимо, навсегда. И вся жизнь его отныне – это падение в бездонный колодец с жирными, узкими и склизкими стенками.

«Ерунда, – подумал он. – Большинство так и живет, в пропасть рушась. И в колодцах люди устраиваются хорошо. С комфортом падают, вискарь односолодовый попивая».

Мысль не утешила совсем. Не мог он хорошо устроиться в этом колодце. Потому что другие и не подозревают о существовании света. А он не то что подозревал, знал. Видел его даже сейчас, падая. Он попытался упереться в стенки, остановить падение. Не получилось. Стены колодца на ощупь напоминали чешую протухающей рыбы. Вонючая слизь забилась под ногти. В нос ударил помойный запах. Алика стошнило. Рвотные массы никуда не делись, не остались на скользких стенках, не упали вниз. Летели на одном уровне с его лицом, иногда загораживая уменьшавшуюся светящуюся звездочку. Он понял, что так теперь будет всегда. Его испражнения, кал, моча, рвота останутся с ним навечно. Не спустить в унитаз, не выкинуть в выгребную яму. Копиться только станут, прибавляться, окружать его плотным кольцом. И не разобьется он в этой пропасти бездонной, а захлебнется в собственном дерьме. Умирать будет мучительно, в грязи и удушье, напряженно вглядываясь сквозь последние просветы разлагающихся отбросов в крошечную светлую точку наверху. И тогда он возненавидел свет.

– Зачем ты есть? – заорал сорванным голосом. – Чтобы мучить меня? Издеваться? Без тебя лучше, спокойнее. Поматросил, сука, и бросил. На лужке дал поваляться минутку, чтобы контраст лучше прочувствовал. И светишь, падла, забыть о себе не даешь. Не свети! Погасни! В пизду тебя. В тьму. На хуй!

Он летел, изрыгал проклятия вперемешку с блевотой. Пытался закрыть глаза, чтобы не видеть невыносимо далекой звездочки. И все равно видел. Жгла она его, жалила и манила одновременно.

…Луг, муравей, ползущий по щеке, небо в белой дрожащей дымке. А он… а он… навсегда… безвозвратно… недоступно. Толька рыбья кишка колодца и дерьмо вокруг. Сил кричать не осталось. Ненависть испарилась. Уступила место ужасу и тоске. Связки сомкнулись, похолодели руки, сердце заколотилось, как доведенный до отчаяния урка – о шершавые стены тюрьмы. Умереть захотелось. Не сбылось, к сожалению. Жить он будет так. Долго. Нормальное это состояние теперь для него. Жить и знать, что где-то существует свет. И даже видеть его маленький осколок. Жить.

Алик застонал, вяло попытался еще раз упереться в стенки колодца. Обшкрябал только склизкую поверхность, разбередил и усилил невыносимый запах. Безвольно расслабил тело и полетел вниз. Плакал беззвучно, смотрел на удаляющийся свет. Летел. Вдруг показалось, что пятнышко света увеличилось. Маленький, тонюсенький лучик коснулся его глаз, скользнул по лицу, пробежался по шее и зацепился за руку. Точка появилась на руке, крохотная и теплая, спокойная. С острие иголки. Но появилась. Алик сосредоточился, попробовал уйти в эту точку целиком. Думать только о ней. Стать точкой этой. И получилось почти. Тонюсенький лучик расширился, потеплел, превратился в мягкую, но безоговорочно сильную руку.

«Ая, это ее рука, – подумал он. – Ая, спаситель, надежда. А-а-а…»

Рука с невероятной силой рванула его вверх и вышвырнула наружу. На землю, к свету.

…Он стоял босиком на траве. Над головой блистало, переливалось огромное жаркое солнце. От земли к ногам шло тепло. Наполняло все тело до кончиков волос. Зелень травы разбавляли фиолетовые шишечки клевера. Кое-где попадались белые ромашки. Он лег на землю. Вдохнул одуряющий луговой запах. Посмотрел на голубое, подрагивающее в белой дымке небо. Услышал жужжание шмеля недалеко. Почувствовал приятное щекотание ползающих по коже насекомых.
Счастье, невообразимое, всеохватное. Простое и гениальное в своей простоте счастье захлестнуло Алика. Девятьсот девяносто девятой пробы счастье. А слияния, а покоя и радости не было. И уверенности не было никакой. Знал он точно, что может быть и так, и этак. И зависело все сейчас только от него…
Сначала запах. Уютный запах кофе в темноте. Он и темноту делал уютной, не черной, а коричневой. Теплой, как ни странно. Потом звук. Птички надрывали крошечные горлышки, выводили затейливые трели. После – прикосновение прохладной руки к плечу. Прохладное, а обжигало. И уже в конце – яркий солнечный свет, падающий сквозь стеклянную крышу на глаза. Алик проснулся. Как ракета многоступенчатая стартовал в новый день из мути окончившейся ночи. Только ступени не отпадали, как у ракеты, а присоединялись к нему прочно. Умножались, росли. Словно чувств стало не шесть, а шестьсот как минимум. Мир, оказывается, такой сложный и прекрасный. А он и не замечал раньше. Удивительное, первое в его жизни, настолько удивительное утро чуть не разорвало его изнутри. Маловат он оказался для утра, тесен… Алик резко сел, с подвыванием судорожно вздохнул и огляделся. Оранжерея. Причудливые деревья высотой метров шесть, между ними лианы, ниже фиолетовые, красные и желтые тропические цветы. Птички над головой летают разноцветные, бьются о стеклянные квадратики крыши. Вместо пола – бурая земля, травка и дорожки из белой гальки.

– Рай? – озадаченно пробурчал он. – А почему тогда кофе пахнет?

– Думаешь, в раю кофе не пьют? – послышался голос между деревьями. – Я вот думаю, пьют. Какой же рай без кофе? Там еще и курят, потому что кофе без сигареты, это уже вообще ад.

Из окружающей зелени материализовалась Ая. В руках она держала поднос с двумя чашками кофе. Из крошечного рта торчала тонкая сигарилла. Одета была фантастически. Кожаные ботфорты выше колен заканчивались на ступнях плюшевыми тапочками. Розовые помпончики смешно подрагивали на носках. Попу обтягивали джинсовые шортики с бахромой. Наверху – телесного цвета кофта. Рисунок на ней повторял внутренние органы человека. Судя по наличию матки – женщины. Феерический ансамбль венчала лихо сидящая на голове ковбойская шляпа, из-под которой на плечи падали пряди медных волос. Ая была похожа не на девицу, а на невиданную зверушку в райских кущах. Соответствовала им очень, как вчера руинам соответствовала. Она, похоже, вообще всему на свете соответствовала.

Алик взял чашку с подноса, отхлебнул кофе, затянулся протянутой сигариллой.

– Ну вот, другое дело, – окинув его взглядом, обрадовалась Ая. – На человека стал похож.

– А вчера на кого был похож?

– На кого угодно, только не на человека. Ты что, не помнишь ничего?

– Почему, помню. На руинах тебя встретил, когда спасатели улетели. Потом поехали в мастерскую рисовать. Темно, помню, было… Ты взяла карандаш, а я держал тебя за руку. А потом не помню ничего…

Алик запнулся, засомневавшись, как получше сформулировать вопрос, не дававший ему покоя. Решился. Получилось на удивление банально и пошло:

– Скажи, а между нами что-то было?

Ая скорчила недоуменную гримасу. Маленький рот удивленно съехал вбок. Брови поднялись. И без того огромные глаза превратились в блюдца. Благоговейный ужас отпечатался на лице и недоверчивая радость.

– Было, – тихо ответила она. – Такое было, чего быть не может. А было… Пойдем, сейчас сам все увидишь.

Она взяла его за руку и потащила к выходу из оранжереи. Через несколько секунд они очутились в большом овальном зале. Посередине зала стоял мольберт с черно-белым, метр на полтора рисунком. Очень страшно было подойти к рисунку. Невозможно почти. Зажмурив глаза, Алик сделал несколько шагов. Постоял немного, держась за Аю. А потом, как штангу двухсоткилограммовую, с невероятным усилием поднял веки. Увидел…

Огромное чудовище, похожее сразу и на тираннозавра, и на персонажа фильма «Чужой», стояло, оперевшись на могучий, загнувшийся крючком хвост. Непропорционально маленькие, почти младенческие лапки острыми когтями разрывали собственное чрево. Из разорванной плоти страшной твари, весь в липкой слизи, пытался вырваться человек. Вырвался по пояс, но внутри еще оставался наполовину. Лицо человека показалось Алику знакомым. Он был похож на него. Только глаза чужие. Чудовищные глаза, нечеловеческие. А у чудовища, наоборот, глаза были людские, страдающие даже. Присмотревшись, он понял, что это его, Алика, глаза.

Боль. Единственное возможное название картины – боль. И непонятно, кому больнее, чудищу с его глазами или человеку с его лицом. И кто из них больше человек, тоже непонятно.

Он подошел ближе к рисунку. Стал изучать детали. На секунду показалось, что из вырывающегося человека сейчас выскочит другое, третье существо. Лопнет плоть, как у страдающей зверюги, и оттуда… Это и будет разгадкой и финалом всего. Алик стоял, ждал. Ничего не происходило. Неотвратимость будущего действия была очевидна. А само действие осталось за пределами картины. В будущем. Мастерство художника. Иллюзия.

– Ая, это ты… это я нарисовал?

– Это ты… ты.

– Я, – застонал Алик. – Я… я. И вот это я. И вот этот я. Тварь, сука. Это же я, все я!

Он вмазал кулаком по мольберту. Повалил его на пол. Стал топтать рисунок ногами. Танцевал на нем чертову джигу. Рвал в клочья, уничтожал. Потом рухнул на белые смятые клочки, распластался, прижался щекой к холодному каменному полу. Сказал обессиленно:

– Господи, какой ужас. Страшно-то как. Беспросветно…

Ая легла перед ним. Голова к голове, взъерошила хрустальными пальцами слипшиеся волосы. Сказала:

– Правда страшно. Там бездна такая. Ужас такой. Я думала, с ума сойду, не выдержу. Сошла почти. А потом свет увидела. Мощь. Там надежда есть. Маленькая, но надежда. Ты понял? Надежда. Слышишь меня? Слушай, она есть, надежда…

Девушка гладила его, легонько царапала ноготками лоб и щеки. Согревала дыханием своим. Как будто от упряжи освобождала, от ярма тяжелого. Струны внутри зазвенели и слились в невероятный, за пределами человеческого слуха и понимания аккорд. Свобода снизошла.
– Ты моя надежда, – прошептал он и коснулся ее маленьких губ своими сухими и горячими губами.
Человек может жить без воздуха три минуты. А что, если вся жизнь его три минуты? Не восемьдесят лет, а три минуты всего. Тогда без воздуха всю жизнь прожить можно. Умер человек, и даже не знал бы от чего. А если к исходу третьей минуты дать ему подышать? И тут же перекрыть краник. Что почувствовал бы? Именно это и чувствовал Алик, в первый раз отстранившись от Аи. Удушье натуральное. Испугался, снова прильнул к девушке. Задышал. Зажил опять. Сколько раз так повторялось, не помнил. Много, очень много.

День пролетел на сверхзвуке. Хлопком перехода оказался их первый поцелуй. Дальнейшее происходило в молчании и абсолютной тишине. Ночь наступила. Темень. Но им и не нужен был свет. Как два камешка гранитных стукались друг о друга, высекая фонтан белых искр. И поджигали искры что-то сухое и мягкое в них обоих. И огонь разгорался. На продавленном диване в оранжерее танцевали сложные, с акробатическими трюками танцы. Вот только сложно им не было. Все сложности, условности, запахи, звуки, понятия о приличиях, чистоте и грязи, все мысли, вся логика, все расчеты и просчеты остались где-то далеко. В другой, нереальной почти жизни. А здесь, на продавленном диване, любовь была. Любовь…

Каждый взрослый и ответственный человек знает, что нет никакой любви. А есть вечно болеющие дети, оплата множащихся, как тараканы, счетов, нехватка денег, сколько бы их ни было, заботы о стареющих родителях, постоянные геморрои на работе. Есть и приятные моменты, конечно. Шопинг, отдых, святая пятничная пьянка, легкий и ласковый опохмел с друзьями в субботу, неторопливый супружеский секс воскресным утром, когда дети сплавлены бабушкам. Левак, в конце концов, есть на стороне, который, как известно, не только укрепляет брак, но и дает отдохновение уставшей душе и измученному телу. Все есть в жизни взрослого и ответственного человека. И хорошее, и плохое… А любви нет и быть не может. Сказки глупые для легкомысленных маргиналов, незрелых и закомплексованных. И Алик, конечно, тоже знал это. Да вот забыл. Точнее, и не вспомнил даже почему-то. Ближе к утру отвалился в очередной раз от Аи и понял, что дышать сумеет какое-то время, в нее не впиваясь. Но руку девичью держал крепко. Боялся отпустить. Трогал иногда ее волосы и лицо. Убеждался в существовании чуда невозможного.

– Спасибо тебе, Господи! – вознес благодарственную молитву, когда думать смог хоть о чем-то. – Велик ты воистину. И верую я в тебя безоговорочно. И не важно, что это было. Бред, реальность, выдумка или на самом деле. Не важно, кто я, кто она. Ничего не важно. Важно, что было. Могло ведь и не быть. А ты дал мне это. Значит, не зря все. Смысл есть, значит.

Защипало в носу. Слезы на глаза навернулись. Ая почувствовала, наклонилась к нему, слизнула слезы с глаз. А на него ее слезы упали. Обнялись, заплакали от счастья. От понимания такого. Так и заснули, обнявшись.

Проснулись одновременно, задыхаясь, будто из бездны глубокой вынырнули. Набросились друг на друга. Алик жадно впитывал девушку в себя. До боли в легких, до сердца разрыва впитывал. И она его так же. И еще раз. И еще… Только ближе к вечеру отдышались, надышались друг дружкой. Успокоились немного. Услышали пение птичек райских, зелень оранжереи увидели. Алик заметил пятна крови на обивке дивана. Вспомнил факт удивительный, значения, которому поначалу и не придал совсем. Он мимо проскочил ракетой межконтинентальной…

– Так ты девственница? – дрожащим от нежности голосом произнес Алик первые, больше чем за сутки, слова.

– Угу. Была вчера.

– Но как? У тебя муж был. Это невозможно.

– Какой муж?

– Ну, ты вчера сама рассказывала. Жила ты с ним два года, пока себя не потеряла.

– Ах этот… Да, что-то припоминаю, плечи у него еще здоровые и шея короткая. А вот лицо вспомнить не могу.

– Бог с ним, с лицом. Как это возможно, жить два года с мужчиной и девственницей остаться?

– Да что ты заладил: девственница, не девственница. Какая разница? Условности все это. Что отличает женщину от мужчины? Женщине ты, например, в рот дашь, а мужчине нет. А почему? Рты ведь ничем не отличаются. Рот, он и есть рот. А потому что это женский рот, а не мужской. Символизм сплошной, условности. Думаю, если дырку в заборе просверлить и объявить ее женщиной, да еще и королевой красоты в придачу, очередь из желающих выстроится.

– Значит, так ты мужиков и обманывала.

– Почему обманывала? Я понимаю еще животные. Они раз в год спариваются для продолжения рода исключительно. Там цель есть. Там, если самка не то отверстие подставит, действительно обман получается. А людям не все ли равно? Замороченнее у людей все намного, чтобы на пустяки такие внимание обращать. Потому что не в животе все происходит, а в голове. А если глубоко вдуматься, то вообще неизвестно где. Ну ты сам подумай.

Помимо всех прочих достоинств Ая обладала удивительным талантом объяснять невероятно сложные вещи невероятно просто. Так просто, что Алик начинал себя чувствовать идиотом. Сам-то как не додумался? Несмотря на безразмерную любовь к девушке, дураком себя Алик не считал. Поэтому, с трудом наскребя остатки гонора и гордости, возразил:

– Допустим. С мужиками все понятно. Но тебе-то это зачем нужно было? Это же не просто годами изворачиваться. Шаблон мышления, даже у таких примитивных существ, как мужчины, рвать непросто. Можно ведь, как все люди. Обыкновенно. Без дополнительных сложностей.

Ая уселась Алику на грудь, победоносно простерла руку с указующим перстом к лицу поверженного противника и, лихо загибая пальцы на другой руке, стала перечислять аргументы:

– Во-первых, без дополнительных сложностей даже таким простейшим созданиям, как вы, мужчины, неинтересно. Во-вторых, баба всегда должна быть с придурью. Почему бы и не потрафить глупому мужскому стереотипу. И в-третьих, должна быть в женщине какая-то загадка, в конце концов. А?

Неубиваемые аргументы получились, безумные, но забавные. Обаятельные очень. Захотелось обнять Аю, сграбастать ее в охапку, притянуть к себе поближе. И пусть говорит что угодно, чушь всякую плетет. Главное, вот она, рядом. Чудо расчудесное. Проклятые мозги не дали насладиться Алику моментом.

– А как же я? – серьезно и тихо спросил он. – Чем я заслужил? Почему со мной так обыкновенно?

Девушка, не слезая с его груди, вытянула ноги, распласталась на нем, прижалась плотно. Нависла и закрыла от мира разметавшимися по сторонам медными волосами. В наступившем полумраке светились только ее ореховые с зелеными искорками глаза. Сказала шепотом:

– Не знаю. Не обыкновенно с тобой как раз. Так надо, я почувствовала – так надо. И не сомневалась ни секунды. Может, потому, что не загадка, а разгадка я твоя? Хотелось бы так думать. А может, потому, что с тобой не нужно всех этих глупых игр, загадок и отгадок? Не знаю…
Она замолчала. Алик чувствовал, как бьется ее сердце, мягко толкая его под ребра. И свое, заколотившееся быстро-быстро, чувствовал. А потом перестал чувствовать. Тишина наступила, полная, все поглотившая. И стало у них одно общее сердце на двоих…
Еще несколько часов прошло. Еще несколько странных танцев станцевали на впитавшем их запахи старом диване в оранжерее. Еще раз заснули и проснулись еще раз, одновременно друг к другу потянувшись. Новое утро наступило. После долгой любовной то ли битвы, то ли марафона голод обуял волчий. Ая приготовила завтрак. Ели за маленьким столиком в овальном зале, недалеко от разбитого мольберта. Обычная еда вроде – яйца, хлеб, масло, фрукты, кофе непременный. Но завтрак походил на торжественное венчание. Закреплял и узаконивал то, что между ними произошло. Не акробатические трюки на диване, не слова, не взгляды, а обыкновенный завтрак за маленьким столиком в овальном зале окончательно соединил их.

…Приготовила женщина что-то на скорую руку, а мужчина в это время умывался неторопливо. И вот сидят напротив друг друга, едят, голод утоляют. И все между ними уже было. Никаких недоговоренностей, стеснения, масок, витиевато разрисованных. И даже есть вдвоем им радостно, даже от этого удовольствие получают огромное оба. Тихо, интимно, светло, покойно, как в детстве, когда мама и папа рядом. Но не свойственно природе людской состояние счастья безмятежного. Порадовались минуток восемь, и хватит. Заползет юркий червь любопытства в какой-нибудь плод, с виду прекрасный, и потянется к нему обворожительная, непременно женская, ручка. И все, конец счастью.

– Расскажи мне о себе, – попросила, допивая остатки кофе, Ая. – Я же о тебе ничего не знаю. Ты вообще кто?

– В пальто, я тебе уже говорил в самом начале.

Алик попытался отшутиться, но Ая посмотрела на него так, что стало понятно – не до шуток совсем. Невозможно ей было врать. Врать единственному чуду в своей жизни – как самого себя обманывать, умышленно и цинично. Он решился. Набрав в легкие побольше воздуха, выдохнул печально:

– Бог я.

– Нечто подобное я и предполагала. И чего же ты бог? Ну, то, что любви, это понятно, сама убедилась. А еще чего? Юриспруденции, архитектуры, Интернета, баблайков?

– Да всего. Вот всего, что ты перечислила, и вообще всего.

Взгляд Аи стал строгим. Не верила она ему. Придуривается, думала.

– Не веришь? Понимаю, трудно поверить. Но я доказать могу. Серьезно. Вот чего ты сейчас хочешь? Скажи, и я все исполню.

– Так нечестно, – театрально обиделась Ая. – Ты знаешь, чего я хочу. И исполнить это тебе ничего не стоит. Двое суток уже исполняешь. А вот фиг тебе! Другое попрошу. Выведу тебя на чистую воду, проходимца. Чего же я хочу?

Ая явно наслаждалась предложенной, как она думала, игрой.

– Чего же, чего же? Этого не хочу. Это уже есть. Это и так будет. Это вредно для фигуры. Это аморально. Это незаконно. За это в древности вообще четвертовали. Господи! Какая я, оказывается, ужасная. О! Придумала. Хочу малины лукошко и еще черешни немножко, тушь заморскую для глаз и огромный ананас. Последнее не для себя, а для нас.

Алик улыбался криво и грустно, одной половиной лица. Ая смотрела на него задорно, смеялась почти. Мол, что, получил? Как выкручиваться теперь будешь? Переглядывались так несколько секунд. А потом она опустила глаза и увидела… На столе стояло огромное блюдо с черешней, берестяное лукошко с малиной и невероятных размеров ананас. Рядом лежала маленькая черная коробочка с надписью Lancome на крышке. Ну не знал он больше никаких заморских брендов по туши.

Более всего девушку тушь как раз и поразила. Взяла коробочку недоверчиво, понюхала, намазала щеточкой ресницы. Только после этого убедилась в реальности происходящего.

– Ни хрена себе, – прошептала ошеломленно. – Это чего, правда все? А что такое Lancome?

– Бренд такой заморский, как просила.

– Почему не знаю? Я вроде в курсе трендов последних.

– А это самый последний, еще не наступивший. В следующем году модным будет…

– А, ну да, ну да…

Алик видел, что она находится в прострации. Пытается уцепиться за что-то знакомое в творящемся беспредельном абсурде. Вот за тушь ухватилась.

«Какая же я все-таки сволочь, – подумал он. – Нашел девушку, единственную, любимую. И сразу же огорошил. Больно ей сделал. Мозг вынес, извилины ей заплел узлом тройным. Я всем больно делаю. И чем ближе ко мне люди, тем больнее…»

Ая молчала несколько минут. Осознать пыталась произошедшее. Иногда стонала, как от боли. Иногда уходила в себя, выглядела мертвой почти. Больше всего Алик боялся, что бухнется она к нему в ноги, молиться начнет, каяться и благодарить за милость проявленную. И разрушится тогда чудо немыслимое. И любовь его новорожденная поломается. Или наоборот, возрадуется девица, что с богом закорешилась, и станет просить банальностей всяких, типа шмоток, тачек, славы, признания и высокого статуса в местном обществе. И опять любовь погибнет. Многое мог предположить и многого боялся Алик. Но того, что сказала после затянувшейся паузы Ая, представить не мог. Трудно шокировать бога. Но у нее получилось.

– Я так и знала, – расстроенно, чуть не плача, произнесла она. – А чего я, собственно, хотела? Я же долбанутая. И вся жизнь у меня долбанутая. Вечно ищу на свою задницу приключений. И вот нашла. И мужики у меня странные. А ты самый странный из всех. Влюбилась… в бога. Надо же. А с другой стороны, понятно все было сразу. Руины эти висящие. Рисунок твой чудовищный. Где глаза только мои были? Знала, что нечисто тут, и шла. Шла, шла и нашла… Дура! Пропала я. Пропала и попала…

– Да ты чего? – обалдел Алик. – Не веришь? Так я могу, я могу еще. Что хочешь, любое чудо, любое желание. Ты поверь, я правда бог. Я создал всех вас и тебя… Поверь…

– Да какой ты бог, – отмахнулась Ая. – Нет, бог, конечно, но и не бог. Не знаю, как объяснить. Верю, что любое чудо сделать сможешь. И в то, что создал ты нас, верю. Но не может бог так страдать, больным таким быть, как ты. И теперь твоя боль – моя боль. Как будто мне своей мало. Но ничего не сделаешь, теперь так. А ты еще и бог. Хотя и не бог. Офигеть можно. Короче, запуталась я совсем. Давай, рассказывай все немедленно.
Алик задохнулся от любви и удивления. Покусал распухшие губы несколько секунд и рассказал ей все.
– …Влюбиться в женатого бога. Нет, это только со мной могло произойти. В женатого! В бога! С тремя детьми. С кучей любовниц. Жулика и афериста к тому же. Круто! Это вот я удачно оказалась в нужное время в нужном месте. Ая – чемпионка Вселенной по везению. Ой, господи, что же делать, за что мне это все, господи, за что?

– Это ты ко мне обращаешься? – осторожно поинтересовался Алик.

Причитания Аи продолжались уже минут пять. Реакция на его рассказ у нее получилась, с одной стороны, вполне традиционная, бабья в кубе. А с другой стороны, невероятная совсем. Никакого почтения к его божественному статусу. Как будто он мужик самый обычный. Обидно даже немного стало.

«А я и есть самый обычный, – с неохотой, но все же согласился Алик. – Самый что ни на есть обыкновенный человек. Обстоятельства просто необыкновенные кругом».

– Ты меня о чем-то спросил? – отвлеклась наконец от жалоб на судьбу Ая.

– Я спросил, ко мне ли ты обращаешься, когда к Господу вопиешь?

Она задумалась. Посмотрела на него жалостливо, как на убогого. С недоверием. Типа – и этот хлюпик дистрофичный вес рекордный поднял?!

– Выходит, что к тебе, – сказала. – А вообще фигура речи это. Господи, скажи, господи, прости, господи то, господи се…

Она запнулась на мгновение, еще раз с сомнением взглянула на него, положила руки на стол и продолжила:

– Прости меня, конечно, но не ассоциируешься ты у меня с фигурой речи этой. Не складывается у меня в голове ничего. Ты – и бог… Как это быть-то может? Хотя, если подумать, если подумать…

Ая начала грызть ногти, по-детски совсем. Мило. Иногда украдкой бросала короткие взгляды на него. Шептала что-то неразборчиво под нос. Вдруг ойкнула и закрыла ладошкой рот.
– Поняла, – прошептала. – Я все поняла. Ты и правда бог. Меня всегда удивлял мир. Нелогичный он. Всего в нем намешано. Говна много, но и хорошее есть. И вперемешку все так. Что и отделить одно от другого не получается. Даже в самой себе отделить не могу. Тут вроде святая, а вот тут уже сволочь конченая. А убери сволочь, и святость пропадет. Вросло все друг в друга, не оторвать. И заповеди еще эти странные. Не убей, не укради, не возжелай жену ближнего своего. Что значит ближнего? Дальнего, значит, можно? Не вари козленка в молоке матери его, в носу не ковыряйся. Как будто стебется кто-то над нами. Постмодернизм как будто. А ведь древние заповеди. Тогда не то что пост-, тогда и модернизма не было. Или герои литературные. Самые любимые у людей – жулики и аферисты веселые. А как же тогда «Не укради»? Почему любить можно одного, а спать с другим? И удовольствие получать, и прощать себе это удовольствие. Почему убийца и маньяк вдруг спасает ребенка тонущего? Режет кишки женщинам, а после идет по набережной и спасает ребенка. Как это может быть вместе, в одном человеке?
Ты – ответ. Ты – бог наш. Ты – мошенник, сволочь, святой, похотливый, грязный, добрый, жадный, подлый, чистый, хитрый и наивный. Это все ты. А мы по подобию, по образу твоему. Что теперь сделаешь, если образ такой… И знаешь, я люблю тебя. Люблю и прощаю. Господи, как я тебя люблю! Иди ко мне, господь мой жалкий, господи мой слабый. Иди, я успокою тебя, я дам тебе силы…

Ая уселась на каменный пол, привлекла к себе Алика, положила его голову себе на колени, стала гладить его, целовать волосы, шептать ласково:

– Я знаю, я все знаю. Мы – как ты, поэтому знаю. Рвет нас на части, а тебя рвет в миллиард раз больше. Знаю. У тебя свой мир, жена, дети, за деньгами гонка. Ты как мы, но еще и за нас отвечаешь. А ты всего лишь человек, у тебя тоже душа есть. Больно ей. Я знаю. Ты человек и бог одновременно. Это тяжело очень. Невыносимо. Я знаю. Потерпи, милый. Потерпи немножко. Теперь у тебя я есть. Теперь легче будет. Я знаю, знаю…

Алик лежал на холодном полу и чувствовал затылком тепло ее ног. И руки мягкие чувствовал, и дыхание. Разогревалось что-то внутри, размораживалось. Словно снял неудобную, сковывающую движения одежду, и задышало тело. Только не тело дышало. Нечто более важное, чем тело… Мягким стал он, расслабился. Как будто был он солдат, домой с войны вернувшийся. Вот его дом. Эта девушка странная – его дом. Отечество его, за которое и жизнь отдать не жалко. Только здесь понимают и любят, только здесь. И не страшно быть мягким, и теплым быть можно, и добрым, и… Он задышал часто, и что-то горячее, бывшее еще совсем недавно ледышкой колкой, вытекло из его глаз.

– Да-а-а, – выдохнул он сквозь слезы. – Ая я, я, я люблю те…

Договорить не смог. Разрыдался. Очень легким стал внезапно. Как перышко. Невесомым почти. Хлопнуло открытое окошко. Ворвался в комнату ветерок нежданный и закружил, завертел его. Оторвал от любви случившейся и понес к облакам серым, а потом еще выше и еще, в сгусток тьмы, в ничто обжигающее.

Часть 4 Бег

15 Опять

Капли пота холодного скатывались по спине, застревали в волосяной косичке на позвоночнике, снова наворачивались и катились вниз. Бело-серая хмарь – и метелью-то назвать нельзя, хмарь именно – кружила за окошком. В гостиничном номере установился сумрак. Не закат, не рассвет, обыкновенный зимний московский сумрак.

«Сумрак – это сокращение, наверно, – неизвестно с чего догадался Алик. – Су, точка, мрак. Сумма мрака каждого из московских жителей. А в результате получается один большой, с октября по апрель, СУМРАК. Сами создали, сами живем, за грехи свои расплачиваемся. И не потому в Испании солнечно, что широта другая. Люди там другие, вот солнышко и блестит. И в Либеркиберии блестит…

Упомянув мысленно Либеркиберию, он осознал, откуда вывалился в тоску казенного гостиничного утра. Аю вспомнил, пальцы ее хрустальные, оранжерею, среди деревьев продавленный диван. Воспоминания цепляли друг друга, словно падающие доминошки. Банкир – работа – сделка – кидок банкирский – жена – дети – Наташа – друзья – шеф – Михай – Планка недостижимая. Алик сидел, голый и мокрый после душа, в себя приходил, личность свою структуировал. Вот он, не бедный вроде чувак, сорока примерно лет… И есть у него все: семья, работа, дети, деньги. Проблемы тоже, конечно, есть. Счастья только нет. Но это ничего. Не он первый, не он последний. Подумаешь, счастье, и так много всего есть. Складывалась почти картинка, еще чуть-чуть, казалось, и сложится.

– А куда Аю девать? – задал он себе вопрос. – Либеркиберию куда? И сущность мою, якобы божественную?

Структурировал, структурировал, да не выструктурировал. Смешались доминошки, сгрудились в кучу хаотичную. В голове замелькал одуряющий сюрреалистический клип.

…Руины висящие. Вздыбленное море. Совещание с шефом в туалете. Жена, упрекающая в каких-то грехах. Антуан окровавленный. Зал черный с искалеченными им людьми. Женщина в воде, коляска, разрубленная куском стекла. Драка в караоке. Разводки и интриги на работе. Бешенство, когда банкир его кинул. Люди, висящие между обломками небоскребов. Мечта о веселой багамской старости. Жажда денег. Похоть черно-красная. Наташа в слезах и сперме, тушь ее, потекшая на лице, и Ая – рыбка золотая, без которой дышать невозможно…

Клип не кончался, по кругу шел, на пытку становился похожим. Эпизоды сменяли друг друга со все более возрастающей скоростью, а время самих эпизодов сокращалось, сжималось в мгновения трудноразличимые, в пятна цветные. Пляска пятен окончательно добила Алика. У него закружилась голова, он потерял равновесие и упал на темно-синий с белыми прожилками ковер.

Не получилось у него сложить себя по кусочкам, и даже подумать, почему не получилось, не получилось. На прикроватной тумбочке, противно вибрируя и заливаясь бодрыми технотрелями, запрыгал секретный мобильник. С трудом приподнявшись, задевая задом острые углы кровати, он пополз на карачках к надрывающейся трубке.

«Душевные метания – это, конечно, хорошо, – подумал. – Но надо решать, как из дерьма случившегося выруливать. Труба зовет».

Труба звала подозрительно ласковым голосом Михая.

– Здравствуй, дорогой, – промурлыкал телефон. – Как самочувствие, как настроение? В пробке небось стоишь?

– Стою.

– А почему на общедоступный мобильник к тебе не прозвониться?

– Батарейка села.

– А, ну да, бывает. Я чего, собственно, беспокою. Шеф волнуется. Ричарду в Женеву звонил. Не пришли деньги, Ричард сказал. Так шефа бедного чуть кондратий не хватил. Тебя разыскивает. Я ему шепнул, конечно, что все у тебя под контролем. Но волнуется все равно. Пожалей пожилого человека, вредно ему волноваться. Ты сам когда на работе появишься?

– Минут через сорок буду, наверное.

– Вот и ладненько, а чего там с банкиром, проблемы или так, пустяки технические?

– Технические скорее.

– Вот и отличненько. Но ты все же, когда приедешь, заскочи ко мне на секундочку перед шефом. Хорошо?

– Хорошо.

– Вот и славненько. Ну, пока?

– Пока, – ответил Алик, не удержался и подковырнул напоследок коллегу: – До свиданьица…

Он положил трубку на тумбочку. Постоял еще некоторое время на четвереньках с опущенной головой.

«Началось», – подумал обреченно.

Достал из комода трусы и начал надевать их. Труба звала.

– …А я говорил, я предупреждал. Жулик он, твой банкир, обыкновенный. Но ты же великий у нас, самый умный, слушать никого не хотел.

Михай счастливым не выглядел, как ни странно. Алик удивился. Предполагал он, что счастлив будет коллега от последних известий.

– Подставил ты всех. Шефа подставил, меня. И ловко так. Типа психанул, а сам побежал к ЛМ вопросы решать. Знал же, что Леонид Михайлович меня позовет, приглядывать за тобой велит, старшим назначит. Знал? Скажи, знал?

Ясно все стало. Переживал за свою шкуру хитроумный Михай, поэтому и загрустил. Как деньги брать, не за помощь даже, а так, за бездействие, за то, что палки в колеса не вставляет, это завсегда пожалуйста. Никакой рефлексии, полная уверенность в будущем и оптимизм. А как тучки на горизонте появились, сразу преобразился. Губешки подрагивают, бледность благородная на лице появилась откуда ни возьмись, глубина и страдание иконописное во взоре.

Алик любовался Михаем.

«Вот он, – подумал. – Человек, царь природы. Венец творения, можно сказать. Интересно, если венец такой, то творец намного ли лучше? Руки оторвать надо творцу такому, найти и оторвать».

Не часто себя ловил Алик на фальши. Сейчас поймал. Если чуть подумать, себе надо было руки отрывать. Не лучше его он. Такой же, хуже еще. Не просто человек обыкновенный, но и творец для несчастных из Либеркиберии. Безответственный и глупый. А там ведь Ая, любовь его неземная живет. И страдает из-за него, и мучается.

– Чего молчишь? Знал или не знал? – Михай кричал почти.

Алик с трудом вынырнул из грустных размышлений в окружающую истерику.

«Нельзя ему перечить и злить нельзя, – подумал он испуганно. – Вдруг с Аечкой что-то случится? Одно дело, люди мне незнакомые, Антуан даже. Другое дело – она. Не смогу я пережить, если ей плохо будет. Я и Антуана с трудом пережил, и женщину с коляской, и остальных. А тут… Терпеть надо, стиснуть зубы и терпеть».

– Не знал, не хотел, – ответил Алик тихо. – Я решу все. Не волнуйся.

– А я и не волнуюсь. Это тебе волноваться нужно. Сильно волноваться. А то, как дела великие делать, все самостоятельные больно, а когда обосрутся жидко, сразу к Михаю бегут. Помоги, дядя Михай, выручи.

«Он же сам просил перед шефом к нему заскочить!» – внутренне задохнулся от возмущения Алик.

«Терпеть! – приказал сам себе. – Терпи, сука, заслужил. Всей жизнью своей поганой заслужил».

– Не волнуйся, – сказал вслух. – Прав ты. Я буду за всех волноваться. Прав ты, как всегда. Подставил я всех, получается. Зря тебя не послушал. Но я накосячил, я и выпрямлю. Думаю, некритично пока, можно выпрямить. А о банкире… Жулик-то он жулик, но не дурак же. Попробую его в чувство привести завтра. Не волнуйся. Я во всем виноват, мне и отвечать. Шефу скажу, что ты не при делах. Что предупреждал меня, да я не послушался. В общем, тебя это коснется несильно.

Михай расслабился, обмяк. Как будто «вольно» ему скомандовали. Посмотрел на Алика с грустью, по-человечески почти. Сказал:

– Хороший ты парень, Алик. Я бы сына хотел такого иметь или брата. Но не дал мне бог. Хороший ты… – Он споткнулся, казалось, обо что-то. Не смог дальше говорить. Помолчал несколько секунд. Напрягся вдруг, глаза его сузились, губы растянулись, задрожали, как натянутые гитарные струны. Из губ дрожащих крик вырвался электрический: – Хороший, но сука! Сука ты тупая! Ты чего здесь из себя героя корчишь? Все дерьмо, а он, типа, весь в белом. Думаешь, мне стыдно будет? А вот не стыдно мне. Потому что голову на плечах иметь надо. На совесть он давить вздумал. Чтобы на совесть давить, ее самому иметь неплохо бы для начала. Понял?

– Понял, – ответил Алик и стал про себя молиться лихорадочно. «Господи, боже мой, помоги мне. Не ради меня помоги. Ради Аи, чуда единственного в жизни моей беспросветной. Ты же мне ее дал не для того, чтобы отнять сразу? Не для того, чтобы больно ей сделать? Жестоко это. Даже самый большой грешник, даже я, не заслужил жестокости такой. Как мне быть? Помоги, вразуми, пожалуйста! Завидует мне Михай и себя ненавидит за то, что человеком стал на мгновение. И меня ненавидит. Думает, что я человек ошибочно. Страдает. Тяжко ему из человека в нелюдя превращаться и обратно. Болезненный процесс, по себе знаю. Но Господи! Я же не хотел эффекта такого. Я успокаивал его просто, чтобы мир мой он ненароком не разрушил. Чтобы Ае плохо не стало. Господи! Я не знаю, что делать, как вести себя с ними. Чтобы утихомирились они, отстали от меня. Что еще надо вытворить? На голову встать, на уши? Унизиться? Наизнанку вывернуться? Я все сделаю, я готов. Ты только подскажи мне, пожалуйста, Господи!»

Помогла молитва. Алик посмотрел на Михая удивленно, извиняясь как бы за неточность формулировок, сказал виновато:

– Вообще, я не то имел в виду: если друг на друга валить будем, все потонем. Кто тогда отмазывать нас станет, удар смягчать? А если ты не при делах, то в худшем случае сможешь демпфировать все. Подушкой безопасности для меня поработаешь. Извини, конечно, за прямоту. Спасибо, что обо мне так хорошо подумал. Но не такой я хороший, к сожалению. Или к счастью.

Губы Михая перестали дрожать, лицо разгладилось. Мир в его понимании снова стал логичным и предсказуемым. Нет в нем никаких высоких и благородных порывов. И чудес нет. А холодный и трезвый расчет – есть. Один прохиндей просчитал сложившуюся ситуацию и предложил другому жулику игру. Это нормально, это правильно. Жить в таком мире, может, и не так приятно, как хотелось бы, зато безопаснее точно. Потому что мозг главным становится. Именно он рождает интриги. В мозге своем Михай был уверен, а безопасность ценил высоко. Ответил Алику спокойно, ласково даже:

– К счастью, дорогой, к счастью. Ты такой, какой есть, к счастью, безусловно. Потому что головы не теряешь. А значит, выплывешь, и все мы выплывем. Ты прости меня за то, что я сорвался. Сам понимаешь. Нервы. Денежки никогда легко не достаются. Плюнь тому в рожу, кто скажет, что бывают на свете легкие деньги. Да что я говорю, ты и сам знаешь. А задумка твоя, одного из нас из-под удара вывести, мне нравится. Отличная мысль. Я и сам хотел нечто подобное предложить. Только я думал роль подушки безопасности тебе отдать. На себя весь удар взять хотел…

Сказал и посмотрел на Алика изучающе. Эквилибр коллеги поразил Алика своей безыскусностью.

– Глупо, – с укоризной ответил Михаю. – Шеф в курсе, что я всю кашу заварил. Да и ближе ты к шефу.

– Чего-то я сегодня не в форме, – быстро и легко согласился старый интриган. – Прав ты на этот раз. Ладно, пойдем к шефу. Докладывать будем.

А вот этот ход Алик оценил. Включился Михай в игру. Почувствовал себя уверенно. Лично захотел проконтролировать вывод своей задницы из-под потенциальных, но пока еще очень вероятных ударов. Молодец! Умница! Не злится – значит, и не в обиде на него. И с Аей ничего плохого в ближайшее время не случится. И с Либеркиберией…

Алик мысленно поблагодарил Господа за помощь.

«Вывернулся, слава богу, ловко так выкрутился из положения, безнадежного почти. Спасибо!»

Пока шли к кабинету Леонида Михайловича, радость улетучилась. Догадывался, что ему сейчас предстоит… Отвратительная процедура. Точнее, исполнение гнуснейшей, сложнейшей и пренеприятнейшей фигуры высшего корпоративного пилотажа. «Вертящаяся половая тряпка» – фигура называлась. Исполнялась по правилам на экстремально низкой высоте – ниже плинтуса. Нечто вроде тройного сальто сильно прогнувшись, только об тебя еще во время исполнения и ноги вытирают все кому не лень.

Уверенности в своих силах не было никакой. Алик шумно выдохнул и тут же снова глубоко вздохнул. Вспомнил Аю, глаза ее ореховые с зелеными искорками. Волосы медные…
«Я смогу, я вытерплю, я сделаю», – подбодрил сам себя и вошел в кабинет шефа.
Леонид Михайлович разговаривал по телефону. Кивнул на кожаные кресла перед столом. Мол, располагайтесь, не обращайте внимания, пустой разговор. Несколько минут он, приложив к уху трубку, слушал неведомого собеседника. Не очень-то, казалось, внимательно и слушал. Алику в глаза смотрел пронзительно. Потом, не отключая связь, положил трубку на стол и буквально стал прожигать его взглядом. Трубка на столе что-то пищала об обещанной поставке на Кавказ тысячи компьютеров для детей геройски павших шахидов, или ментов, или и тех и других вместе. Когда лоб у Алика слегка задымился от жгучих начальственных взоров, ЛМ отключил телефон и тоном, резко контрастирующим со своим грозным видом, интимно спросил:

– Алешенька, мальчик мой, деньги где? Чего молчишь, Лешенька? Ты не молчи, пожалуйста. Ты скажи, где деньги, денюжки где? – спросил ЛМ.

– В Буркина-Фасо, Леонид Михайлович, – решил немного разрядить обстановку Алик. – Шучу, конечно. Хотя, какие шутки? Последняя фишка сезона. Деньги за кордон гонять через Африку. Черные царьки демпинг устроили на рынке, аж латыши стонут. Так что, может, и там денюжки, реально. Вы, главное, не волнуйтесь. Я все решу. В пути деньги.

– Ты мне зубы не заговаривай, ты прямо скажи, есть проблемы или нет?

– Ну, Леонид Михайлович, как жизнь может быть без проблем? Не бывает такого. Позвонил банкир, сказал, что не срастается у него там что-то быстро. Обещал в течение десяти дней максимум все решить.

– Ага, десять дней, – встрял Михай. – До нового года двадцать осталось. Десять и еще десять. А потом ищи-свищи, загорает банкир с нашим баблом на Мальдивах, а мы с чиновниками объясняемся.

«Хорошо демпфирует, – подумал Алик. – Смягчает, лучше не придумаешь. Пуховая такая подушка безопасности, набитая кольями заточенными».

– Не мы, а я, – тихо и страшно сказал ЛМ. – Мне с чиновниками объясняться придется. – Помолчал немного и добавил с укоризной: – Что ж ты меня, Алик, в блудняк такой втянул?

Если бы заорал, ногами затопал, матюгнулся, легче стало бы. Можно тогда было по праву вспомнить и шефскую жадность, и хитрожопость. И то, что именно он с чинушами, а не Алик, деньги тырит. А его он крайним сделать хочет. И рыбку съесть, и…

Умный Леонид Михайлович был человек. И психолог тонкий. Знал, на что давить и у кого. Надгробием гранитным Алика придавила ответственность. Доверил ему шеф бабки огромные, понадеялся на него, а он, а он…

– Лео-нид Михай-ло-вич, я, я сде-лаю все. Все, что можно и нельзя, но я решу. Обещаю вам, решу. Верьте мне. Обещаю.

Он выглядел жалко. Заикался. Не играл ничуть, дышать не мог. Вертящаяся половая тряпка в действии. На самом краешке сознания мелькнула странная мыслишка: «Это я, на самом деле? Или по системе Станиславского в роль вжился с перепугу?»

Ответа он не нашел. Да и некогда было в себе копаться. И незачем.

– Я-то тебе верю, – скорбно сказал ЛМ. – А вот что мне людям говорить?

– Да, ситуация… – экстремально-горестно вздохнул Михай.

Кабинет шефа стал напоминать зал траурных церемоний крематория. Кого-то явно собирались проводить в последний путь.

– А вот какого хрена ты вздыхаешь? – взорвался шеф. – Раньше вздыхать надо было. Я тебе что велел? Приглядывать за всем. А ты что делаешь? Ни хрена не делаешь. Вздыхаешь только.

Наезд на Михая имел несколько целей. Показать Алику, не нарушив его тонкую душевную организацию, что все непросто в этом мире, – это во-первых. Стимулировать серого кардинала компании к активным действиям. К разрыванию пятой точки на сине-красный символ британской империи, если понадобится, – это во-вторых. Ну и в-третьих, прощупать взаимоотношения между доверенными лицами. Послушать, как они стрелы друг на друга будут переводить. А там, чем черт не шутит, может, и информация важная всплывет.

Совещание входило в привычную колею. Три «Р», про себя называл такие сборища Алик. Разборки, разводки, рамсы. Оценив филигранную точность выстрела шефа и испугавшись потерять звенящую искренность интонации, он поспешил выполнить слово, данное Михаю.

– Леонид Михайлович, – ловко продолжая заикаться, сказал Алик. – Мне, конечно, очень хочется ответственность с кем-нибудь разделить. С Михаем, например, но если честно, не могу. Предупреждал он меня, от сделки отговаривал. На уровне интуиции что-то его смущало. Вы помните, наверное, я к вам приходил, своими, а точнее его сомнениями делиться. Не нашел я тогда разумных аргументов от дела отказываться. Себя уговорил, а потом вас и его. Так что получается, я один во всем виноват.

– Ты в благородство не играй, не до благородства сейчас, как ты понимаешь. А разговор тот я отлично помню. Не знаю, какие сомнения были у Михая, но при мне он тебя поддерживал.

– Вот я и говорю, я во всем виноват. Вы же меня знаете, увлекающийся я, безбашенный. Сам поверил, вас убедил. А Михай Эльдгардович так сильно вас уважает, вы такой авторитет для него, что не смог он вам перечить.

Шеф, смягчившись, посмотрел на Михая. Вот умный мужик ЛМ, конечно, хитрый даже, а на лесть ведется, как абреки на блондинок.

– Правда уважаешь так сильно? – спросил он благосклонно.

Ничего не ответил Михай. Только руки развел в стороны, улыбнулся робко, по-детски, и глаз правый увлажнил. Очень похож стал на первого министра из пьесы Шварца «Голый король». Монолог произносил как бы пантомимой своей: «Я вам, ваше величество, скажу прямо, без обиняков, невзирая на лица. И делайте со мной что хотите. Вот уважаю вас сильно, и все, и можете казнить меня. Но даже на плахе уважать буду. И после смерти буду уважать. И родственникам скажу, чтобы на памятнике моем написали, как я вас уважаю».

Шеф поплыл совсем. Встал из-за стола, обошел их сзади, обнял. Сказал, растрогавшись:

– Дураки вы оба, но свои дураки, родные.

Михай интеллигентно всхлипнул. Алик от нахлынувшего омерзения к самому себе до крови прикусил губу. Не нужны были шефу деньги. И так полно. Жаждал он почета и уважухи. Что и предоставил ему Алик в ассортименте. Цинично так предоставил, как шалава потрепанная в недорогом, но с претензией на рекспектабельность борделе.

От самоедства ЛМ его же и спас. Разомкнул объятия, суровым стал опять, за стол вернулся. Видать, вспомнил о восьмидесяти миллионах. Жадность свою разбудил. А чего? Получил свою порцию признания, теперь и о деньгах можно подумать. Без денег ведь и с признанием обычно хреноватенько получается.

– Это, конечно, все здорово, и люблю я вас, сволочей. А вы знаете это и пользуетесь. Но ситуация действительно поганая. Наши друзья из министерства подарков ждут на Новый год. А не получат если, то не друзья они нам станут. Наоборот совсем даже. Мало никому не покажется. И вам, уж извините, в первую очередь. Да и мне тоже. Что делать собираетесь? И вообще, в чем проблема? Я так и не понял до конца.

– Неизвестно, Леонид Михайлович. Завтра поеду к банкиру и все узнаю.

– Почему завтра, давай сегодня езжай.

– Разговаривал я сегодня с банкиром. Невменяемый он сегодня. Чего дергать? Не стыкуются у него проводки. Он сказал послезавтра подъехать. Но я завтра у него с утра в приемной буду. В принципе, я думаю, ничего страшного. Сумма большая, могут быть накладки. Разрулим.

– А чего кипеж поднял, если ничего страшного?

– Ничего страшного, Леонид Михайлович, кроме суммы. Поэтому и волнуются все. На нервах больших. Да и как я могу от вас утаить хоть что-то?

Шефа снова отпустило немного. Два первых министра одновременно, этого ни один голый король не выдержит. Расслабится непременно от умелого раздражения слизистых оболочек души королевской.

– Ладно, значит, ждем до завтра. Идите, ребята, работайте, текучки много, конец года все-таки. А мне одному побыть надо, подумать.

Михай с Аликом поднялись и пошли к выходу. Выдохнули облегченно оба. Могло быть и хуже. Они уже выходили из двери, когда шеф их окликнул.

– Постойте. Мне тут мысль одна в голову пришла. Есть у меня дружок один, полковник из центрального аппарата МВД. Хороший мужик, хваткий. Может, пригласить его вечером, для усиления позиции? Если банкир, этот жулик, дурить начнет. Дашь ему, Алик, показания, расскажешь все как было. С ним можно откровенно, свой он в доску. Чего время терять? Давайте встретимся на всякий случай, для подстраховки.

«Вот и до показаний уже дошли, – с грустью подумал Алик. – Быстро».

Не хотел он встречаться ни с какими полковниками и тем более показания давать. С другой стороны, отказываться было тоже нельзя. Он уже совсем собрался согласиться на неприятную встречу, но неожиданно выручил Михай:

– Леонид Михайлович, – сказал он. – Свой полковник – это хорошо. Но какой бы свой ни был, все они одним миром мазаны. Узнает подробности и запомнит. Сегодня он свой, а завтра, кто его знает… Да и рано, по-моему, силовой ресурс включать. Банкир, конечно, жулик. Все банкиры сволочи, сам их ненавижу. Жулик-то он жулик, но не дурак же. Документами он обложен плотно. Деньги украсть вздумает – и без полковника сядет. А может, там правда технические проблемы. Давайте потерпим до завтра.

Михай повторил его слова о жулике. Обрадовался Алик такому плагиату.

«Смягчает, – подумал благодарно. – Демпфирует. Молодец. Работает схема, смотри-ка, работает, а ведь случайно придумана, по наитию, чтобы Аю спасти только».

ЛМ задумался, шумно пошкрябал пальцами подбородок. Сказал решительно:

– Логично, в принципе. Не будем пороть горячку. Но знайте, если что, полковник на низком старте. Идите, работайте.

Фраза про низкий старт полковника звучала двусмысленно. Пугающе даже.
«Рано я выдохнул, – расстроился Алик. – Далеко мне, пожалуй, еще до дыхания свободного. Во всех смыслах далеко».
Виски уже не помогало. Как компотик горьковатый хлебал он виски. Вторую бутылку хлебал, и не брало ни хрена. Окна гостиничного номера были распахнуты настежь, внутрь из темноты засасывало невероятных размеров и красоты редкие снежинки. А наружу, в офонаревший с расплавленными огнями московский вечер выбрасывало клубы синего табачного тумана. Обмен субстанциями не приносил в комнату ни свежести, ни тепла, ни холода – ничего. И виски не приносило ничего. Только тошнота подкатывала неумолимо и боль головная.

«Блевать буду, – подумал Алик. – И этот обмен ничего не принесет. Круговорот ничего в природе. Выпил ничего. Выблевал ничто. И сам никто».

Страшно стало. Знал он, что такое страх. Всю жизнь в страхе прожил. Сначала маму боялся, потом быдла всякого, потом в институт не поступить, бедности боялся сильно, что не сможет любовь свою накормить, детей обеспечить. Потом боялся тюрьмы и ментов. Но всегда боялся только за себя. Была в нем непоколебимая уверенность, что если с ним будет все хорошо, то и с близкими ничего не случится. Главное самому быть здоровым, богатым и на свободе. А остальное он решит, купит и разрулит. И решал, покупал, разруливал. Заболеет кто – вылечит. В депрессию впадет – развеселит. Читать не умеет – научит. Учиться не хочет – заставит. Жена однажды разлюбила, так влюбил он ее в себя заново. Немного фантазии, голова на плечах и деньги чудеса творили. За кого же еще бояться? За себя, только за себя, и никак иначе. А сейчас – иначе. Не так сейчас… За себя, конечно, тоже боялся. Все как обычно. Посадят, деньги отнимут. Семью из дома выгонят, и пойдут его детки по свету белому, милостью станут жить людской. А ведь нет на свете никакой милости. Он это точно знал. Не сомневался ни секунды. И будет он с этим знанием метаться по грязной камере в тюряге, и выть от беспомощности, и винить во всем только себя, себя, себя…

Стандартная картинка. До дыр засмотренная уже, сотни раз виденная при появлении на горизонте крупных неприятностей. И лекарства от нее тоже стандартные. Все та же фантазия, голова на плечах, бабла наличие. Виски на худой конец, если совсем припрет. Только на этот раз еще один страх прибавился. Не за себя, а за мир свой искрящийся, за Аю, любовь его нежданную. Знал он точно, что может из проблем выбраться. А как выбраться, чтобы мир свой не разрушить и Аю вместе с ним, не знал. И страшно становилось. Очень страшно. Два страха вместо одного. Это слишком много для него. Непереносимо.

Алик посмотрел на распахнутое окно. На мгновение окно показалось выходом.

«Подойти и выйти просто, – подумал. – И кончится все. Покой вечный…»
Встал даже, подошел, вдохнул морозную смесь выхлопных газов и кислорода, через подоконник перегнулся… Не страх обуял, а ужас. Понял сразу: еще секунда – и поправить ничего нельзя будет. Он умрет, и Либеркиберия вместе с ним, и Ая, а семья все равно по миру пойдет, милостью жить станет, которой нет. Отпрянул. Постоял чуть-чуть на подкашивающихся ногах, а потом пол комнаты перевернулся, и ленты, длинные, узкие, черные на черном ленты стали заклеивать белый свет.

16 Банкир

… Птички щебетали, сладкий запах тропических растений нежно разглаживал сведенный судорогой мозг. Ая стояла спиной к нему и поливала из большой лейки вызывающе желтый мясистый цветок. На ее волосы сквозь стеклянную крышу оранжереи падали последние оранжево-розовые лучи заходящего солнца. Медь волос горела, казалось, но не злым, тревожным светом, а добрым, мультяшно-диснеевским огоньком. И птички щебетали, и зелень зеленела, и тепло было не от раскаленных батарей, пожирающих воздух и влагу, а просто потому, что тепло. И морем пахло. Контраст с московским серозимьем, как бич из вымоченной в соли буйволиной кожи, хлестнул Алика. Плакать захотелось, выть, кусаться и царапаться.

«Что меня там держит? – подумал он. – Дети? Родители? Деньги? Вот и все, пожалуй. А здесь? Здесь Ая. Здесь тепло. Здесь лучше всем будет. Перевезу всех, даже Ленку перевезу. Договорюсь я с ней. Она добрая, поймет. Поселю их неподалеку от себя. А сам с Аей заживу. И счастье настанет».

Долго барахтаться в сладких мечтах не получилось. С изумлением он вдруг понял, что рассуждает о Либеркиберии, как о благословенных Багамах. То есть не только реальность он потерял в Москве, с катушек там съехал, но и выдуманную нереальность, бред свой больной, но родной уже такой, терять начинает. Шизофрения, как и было сказано в одном непростом, на грани сумасшествия и гениальности, романчике. Второй раз и с другой стороны ударил его бич буйволиный. Вздрогнул он от удара, дернулся от мысли чудовищной, застонал. Продавленный диван, родственником ставший уже почти, братом надежным и сестренкой ласковой, не выдержал, скрипнул под ним жалобно. Ая обернулась, и все исчезло. Лишь глаза ее ореховые с изумрудными крапинками смотрели на него, и губы рыбки золотой, сказочной шептали что-то, и пальцы хрустальные к нему тянулись. Он вскочил, коснулся ладонью волос ее, захлебнулся ромашковым, горьким ее запахом, и тоже исчез.

Когда очнулся, вспотевший, дышащий шумно, Ая лежала рядом. В руку его вцепилась крепко, целовала ее мелкими, как пулеметная очередь, поцелуями, шептала быстро в промежутках:

– Ты, ты, ты, ты, ты…

И снова целовала.

Не любил он нежностей этих телячьих. Особенно после секса, а сейчас сам нежностью стал. Ответить ему Ае захотелось. Сделать что-то такое, что никогда не делал. А чего, он и сам не знал. Дернул только рукой неопределенно и завис. Ая истолковала его движение по-своему. Метнулась в глубину оранжереи, вернулась тут же с сигаретой зажженной. Вставила ему в рот сигарету. Увидела капельки пота на лбу, лизнула их и дуть на него начала тихонечко.

«Господи, за что мне это? – подумал он. – Не заслужил я. Мегеру сисястую заслужил максимум, деньги и энергию сосущую, причмокивая. А тут чудо такое, невероятное…»

И погладил ее все-таки. Нежно. И потянулся башкой лохматой к животику. Вот только сигарету забыл изо рта вынуть, обжег ее нечаянно. Она ойкнула, а потом засмеялась звонко. Сказала через смех:

– Да ладно. Не напрягайся. Все равно на принца из девичьих грез не тянешь. Будь уже таким, какой есть. Не нужен мне принц. Ты мне нужен, ты, ты…

Целовать его опять начала, и он ее. И получилось на этот раз. Нежно и медленно. Осознанно. Так получилось, как никогда не получалось. На равных, напополам. И не унижен был никто, а возвышенны были оба. И понял Алик, что не мужчина он, а она не женщина, но люди они. Люди.

А после он сказал:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя так, как никого не любил. Я полжизни этих слов не говорил. Я забыл, когда их говорил. Слова эти. И говорил ли вообще. Мне многие нравились. Я даже думал, что любил. Только вот выговорить слова эти не мог. Мешало что-то. А сейчас мне говорить легче, чем молчать. Я люблю тебя, Ая. Я не знаю, может быть, ты мой бред. Может, я твой бред. Мне плевать. Я тебя люблю. И если есть на свете что-нибудь настоящее, то вот это. Это. Ты понимаешь?

И она ответила:

– Я понимаю.

А потом он стал ей рассказывать свою жизнь. И она смеялась, и плакала, и целовала его, и жалела. Советы ему давала, дельные весьма, на удивление. Как шефа успокоить, банкира на место поставить. Из ситуации сложной вывернуться. А он говорил, что все это не важно. Ведь жить он будет только с ней, и ну ее к черту, Москву эту поганую. Ая возмущалась, ругалась на него. Кричала, что у него дети, что так нельзя. Надо проблемы решить, а уж потом, потом… Как сложится. Он психанул, заорал, что не любовница она ему, а любовь. Любовь!

– Ты понимаешь? – спросил.

И она ответила:

– Я понимаю. Но детей все же бросать нельзя ни в коем случае.

И он согласился. Сказал, что да, конечно, нельзя. Но все равно жить он будет только с ней. Потому что Любовь. Любовь! Дышать он не сможет воздухом, которым она не дышит. Задохнется, умрет. А она сказала, что утро вечера мудренее. И стала целовать его, и гладить по голове, и плакать. И шептала все время, что детей бросать нельзя, нельзя…

А потом они уснули. Впервые за долгое время снилось ему что-то легкое и счастливое. Чувствовал он во сне ее дыхание, и тепло ее чувствовал. И она его чувствовала. Не сон, а купание в облачках освежающих. И показалось ему во сне, что будущее у него появилось. Хорошее, правильное будущее.

Проснулся он в огромной, отвратительно удобной кровати в гостиничном номере. В Москве.

Алик сидел в приемной банкира. Больше часа сидел уже. Третью чашку кофе допивал. В банк пустили, не спросив документов. Сверкнул грозно фейсом засвеченным на знакомых охранников, и пропустили. «Здравствуйте, Алексей Алексеевич», – сказали вежливо. Длинноногая секретарша тоже поначалу встретила ласково. Вышла из-за укрытия ресепшен, выставила вперед длинную ножку, ресничками наклеенными хлопнула радостно.

– Вы к Андрею Маратовичу, как всегда? – спросила. – Я сейчас доложу. Может, вам кофе пока сделать?

На кофе везение и закончилось. Секретарша вернулась из кабинета Андрея поскучневшая. Только что лапочка была обворожительная, кокетливая, с намеком на ужины после работы и даже, чего там, и на завтраки, возможно. И вдруг как подменили. Гугл Андроид и тот человечнее выглядит. Казалось, даже мини-юбка удлинилась и ресницы короче стали.

– Не может Андрей Маратович вас принять, – продекламировала она голосом автоответчика налоговой инспекции. – Совещание у него.

– Ничего страшного, я подожду.

– Долго ждать придется, у вас же дела, наверное, есть.

– Эх, дорогая, какие у меня дела? Так, делишки. Это вот у Андрея Маратовича дела. Поэтому подожду.

Алик вольготно устроился в кресле, кофе стал пить. Всем видом показывал, что не уйдет никуда, жить здесь будет. Вроде как дом родной ему приемная эта теперь.

Секретарша вновь скрылась в кабинете начальника. Вернулась немного подобревшая.

– Андрей Маратович велел передать, что не знает, когда освободится. Вы же не договаривались с ним сегодня. Так что, если хотите, ждите, а лучше завтра подъезжайте. Я могу вас записать.

– Не надо меня записывать. А Андрею передайте, что очень правильный его вопрос волнует, очень своевременный, насчет освобождения. Я подожду, конечно, а если не дождусь, то на ближайшие лет десять вопрос освобождения для Андрюши станет главным в жизни. Так и передайте.

– Что вы сказали, что передать? – переспросила секретарша испуганно.

Алик пожалел неповинное в грехах начальника украшение приемной. Буркнул угрюмо:

– Ничего, ничего передавать не нужно.

– А может, вам кофе еще? – обрадовалась девушка.

– Можно и еще, – согласился он, вытянул ноги и почти лег в мягком кресле.

Удобная поза релакса не принесла. Не было в этом мире релакса. Одни проблемы, и чувство вины исполинское. Только рядом с Аей он мог расслабиться. Только с ней человеком себя чувствовал. А здесь – лошадка загнанная, везущая хвороста воз. И главное, хворост этот не нужен никому по большому счету. Но заведено здесь так. Лошадки хворост возят. Алику внезапно захотелось плюнуть на все, исчезнуть из опостылевшей приемной и оказаться в Либеркиберии, в оранжерее волшебной. Аю увидеть, хоть одним глазочком, хоть через щелочку в двери, хоть как. Но и перед ней стыдно было. Наврал он своей любви единственной. Смог он дышать московским отравленным воздухом. Тем, которым она (и слава богу) не дышала. Не умер, не задохнулся. С трудом, но дышал. Проблемы решать пытался, как она и велела. А как решать проблемы, когда, куда ни кинь, везде клин? Наедет он, допустим, на банкира в своем излюбленном стиле, весело, без тормозов, с молодецким гиканьем и посвистом шашек блистающих, дрогнет тогда, конечно, банкир, отдаст деньги. Благо аргументов для разговора достаточно. Но и Либеркиберии не поздоровится. Раньше Антуан погибал, покуда он в Москве свои делишки обделывал. А сейчас… Даже подумать страшно. Связано все. Опутали его канатами прочными. Пошевелиться не дают. Сиди, смотри, страдай и не рыпайся.

– Алексей Алексеевич, освободился Андрей Маратович, готов он вас принять. Алексей Алексеевич, вы меня слышите?

Слышал ее Алик, но слышал издалека будто. В себя ушел глубоко, в мысли проклятые. Очнулся не сразу. Посмотрел безумным взором на девушку, поднялся и, шатаясь слегка, зашел в кабинет банкира.
Когда дверь кабинета захлопнулась, секретарша в нерешительности замерла у телефона. Единственная мысль вертелась в ее хорошенькой головке. Вызывать охрану прямо сейчас или все-таки немного погодить? Уволить ее могут за ложный вызов. А если банкира грохнет этот странный и страшный мужик, тогда точно уволят. Без вариантов. Поколебавшись немного, она все же набрала короткий номер.
Андрей сидел за столом, уткнувшись в компьютер. Глаз на вошедшего Алика не поднял. Лицо его было напряжено и выражало предельную степень заинтересованности монитором. Однажды Алик случайно застукал своего сотрудника за просмотром порнухи в офисе. Вот такое лицо у Андрея и было сейчас, один в один. Дешевый трюк. Типа великий и всемогущий босс транснациональной корпорации в проекты погружен масштабные. За сделками миллиардными присматривает. На графики фондовые надрачивает. А тут ходят лошки всякие, от дел грандиозных отвлекают. Можно, конечно, психануть, стукнуть кулаком по столу, разораться. Можно, да нельзя. И поможет мало чем, скорее всего.

«А не довести ли ситуацию до абсурда? – подумал Алик. – Раз она и так абсурдна дальше некуда. Буду жить сегодня по законам любимого Хармса. Авось поможет».

Он вытащил из портфеля валяющийся там уже месяц «Форбс», закинул ногу на ногу и стал небрежно листать журнальчик. Банкир не реагировал. Только лицо еще напряженнее стало. Как будто фондовые графики внезапно взвились до небес или огромный лоснящийся негр кончил в визжащую от счастья блондинку. Что одно и то же, в принципе.

Несколько минут занимались каждый своим делом. Андрей стекленел медленно и медитировал на светящейся экран, Алик листал журнальчик.

«Маловато абсурда, – решил он. – Не хватает, Хармс бы меня не одобрил. Что ж, придется форсаж включать».

Медленно и аккуратно он взобрался на огромный стол для совещаний. Лег ногами к плоскому монитору банкира, портфельчик под голову положил и зашелестел страницами журнала. Абсурда стало достаточно. Андрей вышел из оцепенения, защелкал яростно мышкой. Но молчал все равно, игнорировал клиентскую тушу у себя под носом.

«Ну, это уже не смешно, – нервно подумал Алик. – Что мне еще сделать? Трусы снять? Кучу ему навалить на стол дорогущий?» В голове мелькнула страшная догадка. «А вдруг банкир ко всему привык? И не абсурдная эта ситуация для него вовсе. Ведь жрут же здесь клиентов, наверняка жрут. За этим столом и хавают. Сколько сожрали, и не сосчитать».

Замелькали ужасные видения. Вот входят в кабинет партнеры Андрея, члены кредитного комитета, топ-менеджеры. Рассаживаются за большим столом, на котором он лежит. Достают из карманов ножи и вилки серебряные с монограммой банка. И в пузо ему ножи! И в ляжки ему вилки! Жрать его начинают, спорят, ругаются за куски самые сочные. И рожи у всех в крови. В его, Алика, кровушке…

Подтверждая худшие опасения, дверь в кабинет приоткрылась, и из нее показалась злая полументовская-полубандитская морда. Увидев лежащего Алика, морда вспыхнула зловещим вампирско-овчарочным пламенем, исторгла из своих глубин утробный рык и рванулась к столу. За ней еще пяток морд вбежало. Все были одеты в черные, ритуальные скорее всего, одежды, со стальными, похожими на эсэсовские, нашивками на рукавах.

Алик обосрался. Не реально, слава богу, но тем не менее… На миг видение явью обернулось. Типа хотел абсурда – получай по полной. Это уже потом, лежа лицом в пол, с заломанными руками, рассмотрел он чудом молодцов-архаровцев и понял, что охранники это банковские. Хорошего, конечно, тоже мало, но люди все-таки, не упыри. Да и ножей с вилками у них не было.

«Неужели Андрюша так на выходку мою отреагировал? – подумал он. – Охрану вызвал. Плохо тогда все. Очень плохо. Катастрофично».

– Вы чего, совсем опухли? – не своим голосом и используя не свою лексику, заорал банкир. – Вы в своем уме, уроды! Вы что творите! Уволю всех на хрен!

– Андрей Маратович, – стали оправдываться охранники. – Это не мы, это Татьяна, секретарша, нас вызвала. Сказала, что клиент у вас проблемный. Мы вошли, а тут такое, мы и подумали…

– Что «такое»?! Кто вам думать вообще разрешал?! Нечем вам, дебилам, думать. Я тут за всех думаю. А постучаться сначала – рука отсохнет?

– Извините, мы не подумали…

– Ну, это я уже понял, – сказал, начиная успокаиваться, банкир, помолчал немного и вызвал по селектору облажавшуюся секретаршу.

«Чудненько, – думал все еще лежавший на полу Алик. – Во всем есть свои плюсы. Разворошил я банкира, в неудобное положение поставил. Не я, конечно, разворошил, а экстремально высокая концентрация абсурда. Спасибо, Хармс, спасибо, обэриуты. Не зря я вами в юности зачитывался».

Вошла трясущаяся Татьяна. Пропала у нее вся сексуальность. Реально воняла кисло-горьким запахом страха, как антилопа, львами загнанная. Никакие духи не помогали.

– Ты какого черта охрану вызвала? – недобро поинтересовался у нее банкир.

– Но, Андрей Маратович, у него лицо такое было странное. Я испугалась, правда. За вас испугалась.

– Заботливая ты моя, ты на свое лицо посмотри, корова тупая. Сиськи и жопу отрастила, а мозг в зачаточном состоянии остался. Да? Позвонить тяжело? Спросить, все ли в порядке, а уж потом… Испугалась она, видите ли. За себя теперь бойся, дура.

Секретарша зарыдала в голос. Противный запах загнанной антилопы заполнил помещение. Нос зажать захотелось. Даже отмороженным охранникам стало неловко.

– Вы, ребят, отпустите меня все же, – попросил Алик молодцов, прижимающих его к полу.

Опомнившиеся архаровцы отскочили в сторону как ошпаренные. Алик встал неторопливо, размял затекшие члены, потянулся и сказал с небольшой укоризной, но весело:

– Ну что же вы, господа, облажались так? Господа, вы звери. Вы звери, господа. У нас тут с вашим руководителем медитация была в самом разгаре. Духовная практика, так сказать. А вы на самом интересном месте… Для вас же, дураков, старались. Медитировали. Усилием воли пытались деньги в банк затащить. Чтобы вам же и зарплату было чем платить. Только настроились. На нужную волну попали. Только процесс пошел, трансакции закрутились. Переводы из потустороннего мира начались. И тут вы… Ой, чует мое сердце, не видать вам тринадцатой зарплаты. Ни премии по итогам года, ни зарплаты. А с другой стороны, Андрей Маратович, с кем не бывает, а? Они же не специально, а? Они как лучше хотели. И ничего страшного не произошло. Ну, попытаемся еще раз… Ой, Андрей, извини. Может, я чего не то говорю? Не знают они, наверное, тайны самой главной буржуинской о притягивании бабла на субментальном уровне. Но они же хорошие, порядочные. Они молчать будут.

– Будете ведь молчать, правда? – спросил он совсем ошалевших от эзотерики охранников и секретаршу.

– Будем, будем, будем, будем, – забубнили охранники.

– Честное слово! – всхлипнула секретарша.

– Вот и отлично. Видишь, какие они хорошие у тебя, Андрюша. Может, отпустим их с богом?

Банкир, глядя на сотрудников, без эмоций произнес:

– Пошли вон.

Подавленные произошедшим, невнятно бормоча извинения и заверения о вечном молчании и любви к боссу, горе-работнички удалились из кабинета.

Андрей с сожалением посмотрел на монитор. Возвратиться к трюку с медитацией было уже невозможно. Не абсурд бы получился, а дурость голимая. Тяжело вздохнув, он спросил:

– Ты зачем, Алик, весь этот цирк устроил?

– Это еще надо посмотреть, кто устроил. Не я точно.

– И не я.

– Тогда не повезло нам с тобой. Слушай, а давай найдем эту падлу, кто устроил, и наваляем ей хорошенько?

– Легко найти, нашел я уже.

– И где этот человек нехороший?

– В зеркало на себя посмотри внимательно.

Алик встал, подошел к зеркалу, висящему в углу кабинета, вертеться стал перед ним в разные стороны. Сказал озадаченно:

– И где? И чего? Не вижу.

– А что там видишь?

– А вижу я там, Андрюша, парня облапошенного, которого товарищ хороший кинул. На большие, Андрюша, бабки, на огромные. Вижу я там человека замученного, ночей не спящего, отца семейства с тремя детьми и родителями старыми. Вижу зэка будущего, вижу его жену и деток нищих. Много плохого я в этом зеркале вижу, а все потому, что банкир один шустрый сволочью оказался неразумной. Жадной и неразумной.

– Иди к офтальмологу, проверься.

– Зачем?

– Со зрением у тебя что-то. Искаженное у тебя зрение, однобокое. Плюс двенадцать минимум, и все время в твою сторону плюс и астигматизм на почве жажды наживы. Я вот, например, другое в зеркале вижу.

– Интересно, расскажи.

– Чего рассказывать, и так все ясно. Но если ты настаиваешь… Хорошо, слушай. Вижу я в зеркале психа. Самого обыкновенного шизика, на деньгах подвинувшегося. Отжимает он всех и радуется. Уже и деньги сильно не нужны. Уже от процесса отжима кайф у него основной происходит. При случае и маму родную на две копейки отожмет и счастлив будет. А еще у парня в зеркале самомнение невероятное. Типа самый умный он, самый ловкий, самый-самый, в общем. А еще он истерик. Чуть что не по его пойдет, в припадке биться начинает. Себя и других до белого каления доводит. Ленивый он при этом, как Иван-дурак, а баблос любит, как Абрашка Умница. Вот такой парадокс получается. Как-то так…

В другой раз дал бы Алик в морду за слова обидные. Или такую ответочку бы нашел, такие фразы изощренные, что хуже любого удара. Но сейчас было нельзя. Сейчас он был в партере. Не догадывается даже банкир, до какой степени в партере. Поменялись они с ним местами. Но ничего, и в партере бороться можно. Жаль только, что прав банкир во многом. Особенно насчет психа и шизика. Сам не подозревает, насколько прав. А его, Алика, задача и не дать ему заподозрить. По лезвию ножичка пройтись аккуратненько.

– Допустим, – сказал он как можно более спокойно. – Допустим, ты прав. И я действительно отвратительный жадный тип, который других людей в грош не ставит. Но, Андрюша, оглянись вокруг, это же не исключение. Это правило. Девяносто процентов, а может, и сто. Другие твари в наших джунглях не водятся. Сожрали давно других. И ты, раз живешь здесь, сам из этой породы отчасти. Да и я тоже. И что, вот этот факт, что мы с тобой далеко не ангелы оба, дает тебе право кидать меня?

– Да кто тебя кидает?

– Ты, Андрюша, ты и кидаешь. Пойми, пожалуйста, даже закон джунглей – это закон. Даже в джунглях закон есть, и нарушать его нельзя.

– Ну вот, опять истерить начинаешь. Показалось тебе, что права твои святые, богом лично по блату данные, ущемили. Визжишь, как будто яйца тебе отпиливают. А в сущности ничего не произошло. Никто никого не кидает, маленькая техническая заминка. Попросили нас в ЦБ, чтобы мы для красоты два с половиной миллиарда, на которые капитал увеличиваем, недельку лишнюю у них на счете подержали без движения. Вот и все. А потом они нам увеличение зарегистрируют, и нет проблем, получите вы баблосы сразу.

– А если не зарегистрируют?

– Зарегистрируют, никуда не денутся.

– А если нет?

– Да точно зарегистрируют.

– А если…

– Отвали, достал уже. Ведь истеришь же, на ровном месте истеришь! Сам знаешь ответы на все вопросы. Ну не зарегистрируют, чего быть не может в принципе, ну вернем мы тогда вам деньги официально на счет. Проценты ты из меня, конечно, вытрясешь за время, что они у нас крутились. И я тебе их заплачу, со скрипом, но заплачу. Вероятность такого исхода одна тысячная. И ты опять об этом знаешь. Знаешь, и нудишь. Нудишь, нудишь. Нервы себе и мне мотаешь.

Версия банкира имела право на существование. Могло все быть так, а могло и не быть. И как правду из него вытаскивать, непонятно. А необходимо было не просто вытащить, но еще и боли при этом не причинить. Но не вытаскивается правда без боли. Противоречит это всем законам физики, лирики и вообще всем законам противоречит. Мозги у Алика неэстетично встали раком. Нагреваться начали, как перегруженный процессор ноутбука. Захотелось лед к башке приложить или пивка холодного дерябнуть.

– Хорошо, – медленно произнес он – горло пересохло в момент. – Допустим. У меня только три вопроса. Всего три. Ответь мне на них, и недоразумение будет исчерпано. Только три маленьких вопросика. Три всего. Раз, два, три. Три вопроса, и нет вопросов. Три…

Он повторял мантру с культовым числом несколько раз. Переиначивал фразу и так, и сяк, и наперекосяк тоже переиначивал. Не знал он, какие три вопроса задавать банкиру. Не придумал еще. Понимал, что вопросов должно быть три. Как в сказке: три загадки, три желания, три вопроса. Это было очевидно. Все остальное терялось в тумане. Первый вопрос еще как-то просматривался. Насчет двух других идеи отсутствовали.

– Да какие три вопроса, – не выдержал банкир. – Говори наконец. Тоже мне сфинкс выискался. Суперблиц мне тут устраиваешь. Здесь не «Что? Где? Когда?».

– Ну да, здесь – «Как? Почем? Ни при чем»? – потянул еще немного время Алик.

Подумал про себя, что вот да, угадал он с числом вопросов, всколыхнул нужные культурные слои у Андрея. Теперь бы еще и с вопросами угадать…

– Хорошо, – выдохнул он решительно. – Вопрос первый. Предположим, правду ты мне говоришь и действительно ЦБ залупнулся в очередной раз и ничего больше, никаких задних мыслей и кидков через колено. Верю. Все в жизни случается. Но чего же ты мне вчера об этом не сказал? На хер меня послал практически. Да еще встречаться не хотел. Время тянул явно. Почему не объяснил сразу проблему?

– А вот потому и не объяснил, что знаю тебя давно, истерика чертового. И реакцию твою неадекватную представлял во всех подробностях. Думаешь, мне приятно твои истерики выслушивать? Думаешь, других забот нет? Приходишь, весь в белом, весь правый такой, и мордой в дерьмо тычешь. Не один ты, Алик, на свете существуешь. Запомни, кроме тебя еще на свете люди есть. Их тоже бог создал. Все имеют право на существование. Хотя не понять тебе. Прешь, как баран на новые ворота, ничего кругом не замечаешь. Достал ты меня, всех ты достал. И еще хочешь, чтобы с тобой нормально общались, объясняли что-то как человеку? Выше это сил человеческих, с тобой по-человечески разговаривать. И потом, имелась у меня крошечная надежда с ЦБ договориться об ускорении процедуры. Если бы получилось, завтра бы деньги вам отправили. Поэтому и время тянул. Тут чего угодно сделаешь, за любую соломинку уцепишься, лишь бы тебя не видеть и не слышать.

Алик сделал вид, что не заметил неприкрытой ненависти, прущей из Андрея. Улыбнулся только иронично и нарочито светским тоном сказал:

– Я смотрю, Андрей Маратович, у нас сегодня вечер откровений, утро точнее. Что же, спорить не буду. Прав ты во многом. Принимаю критику, хоть и неконструктивная она. Извиняюсь даже. Правда, прости, если обидел. Не хотел. Ничего личного, как говорится, только бизнес. А вообще – это все лирика. Ты мне скажи лучше, надежда еще остается процедуру в ЦБ ускорить?

– Остается еще пока, маленькая, – пробормотал банкир. Удивился про себя недоверчиво: «Чтобы этот индюк самовлюбленный и на наезд не ответил? Задумал, видно, падла, что-то особенно гадостное. Или мир перевернулся с ног на голову внезапно. Нет, скорее всего, все-таки задумал…»

– Ладно, оставим надежду в покое, – сказал Алик неожиданно бодро. – Пускай сдохнет, как и полагается, последней. Еще раз прошу прощения, но задам я тебе второй вопрос. Не могу не задать. Извини. С ЦБ, допустим, гипотеза принимается, тем более проверить ее труда не составляет. Но вот чего я не понимаю искренне, как это все с отправкой бабла связано? Неужели банк с многомиллиардным долларовым оборотом не может найти вшивых двух с половиной миллиардов рублей, чтобы нам, несчастным, вовремя заплатить?

– Да ты чего такое говоришь? – возмутился банкир. – Каких вшивых миллиардов? Это для тебя они, может, вшивые, а для банка это сумма огромная. Алё, гараж, проснитесь! Конец года наступает, сегодня тринадцатое декабря, балансы закрываются скоро. Каждая копейка на счету. Где я тебе столько денег сейчас нарою? Смеешься?

– Ага, хохочу, вот ща обоссусь от смеха. Особенно смешно вчера было, когда я перед шефом стоял и разговор наш с тобой ржачный ему пересказывал, о том, что деньги через десять дней будут. Если повезет… Ты знаешь, шефу понравилось, он даже другу своему, генералу ментовскому, позвонить хотел, анекдотом поделиться, чисто чтобы тот тоже поржал. Я еле уговорил его погодить немного, юмор из избы не выносить. Так что ржем пока во внутреннем кругу. Пока.

– А ты меня не пугай, – набычился банкир, услыхав про мента.

– Андрюша, окстись, кто же так пугает? Видел ты где нибудь, чтобы пугальщики на столы дурацкие забирались, цирк устраивали, по твоему меткому замечанию? А потом еще и сеанс психоанализа проводили с покаянием, слезами и душевным стриптизом в придачу? Не пугаю я тебя. Но ситуация серьезная, не смешная ни разу. Я пока ее еще контролирую, сдерживаю шефа из последних сил, а что завтра будет, не знаю. В дерьме мы с тобой, Андрюша, оба оказались. Ты заметь, я тебе о документах, тобою подписанных, о штрафах возможных ни слова не говорю. Не важно сейчас. А важно, как выбираться из дерьма будем. А ты – «пугаешь». Не пугаю я тебя, а правду правдивую рассказываю.

– Ладно, проехали. Извиняюсь даже, как ты недавно выразился. Но слова выбирай тщательней.

– Буду выбирать, обещаю. Но и ты выбери, выбери, пожалуйста, такие слова, чтобы людей мне успокоить, и не слова, а действия. Жест нужен. Что-нибудь успокоительное, нервяк у всех снимающее. А то взорвется, на хрен, ситуация. Сделай, пожалуйста. И это Андрюша третий мой к тебе вопрос. И последний на сегодня.

Банкир задумался. Помотал головой из стороны в сторону, несколько раз цокнул языком, забарабанил пальцами по столу. Потом расслабился. Сказал устало:

– Ну что я могу сделать? Какой жест? По головке их погладить? Я не знаю… Ну хочешь, поеду я к твоему шефу, сам объясню проблему, чтобы не думал он, что ты воду мутишь, косорезишь там чего-то…

Предложение банкира не катило. И даже не потому, что Алик как раз и косорезил, и воду мутил в меру сил и способностей. Кто в нашем болоте воду не мутит? Не родник, поди, в Альпах швейцарских. Сколько ни мути, грязнее не станет. Глубже причина лежала, намного глубже. Он попытался растолковать это Андрею.

– Заманчиво, друг, звучит, благородно, умно как бы, но не поможет. Я шефа знаю давно и хорошо, а ты нет. Кончится ваш разговор на восьмой минуте или девятой. И поверь мне, плохо кончится. Шеф, как те дикари из песенки – «на лицо ужасные, добрые внутри». Только наоборот он. Особенно когда о деньгах больших речь идет. Интуиция у него звериная и чувство опасности обостренное. Когда увидит, что ты к нему пришел, вывод сделает, что дело совсем швах. Истерить так он начнет, что тебе мои истерики милой девичьей придурью покажутся. И не на словах будет истерить, а на деле. Меня дрючить не перестанет, но еще и за тебя возьмется параллельно. Оно тебе нужно?

– Оно нет, – быстро согласился банкир.

– Вот именно. И вообще это все бла-бла-бла. Все эти разговоры, оправдания, форс-мажоры и прочее жевание соплей. Люди денег ждут. Серьезные люди ждут серьезных денег. Ты понимаешь?

– Я понимаю, но помочь ничем не могу. Я же тебе объяснял, денег нет. И не предвидится.

– Не гони, Андрюша. Я и не предлагаю все восемьдесят миллионов немедленно из воздуха материализовать. Ты заплати сегодня единичку, завтра трешничек, послезавтра пятерочку и так далее. Плати каждый день, и с каждым днем больше плати. В нашем мире факт ничего не значит, а тренд значит многое. Увидят люди, что не жулик ты. Расплачиваешься. Ну да, попал в трудную ситуацию. С кем не бывает? Но мужик-то нормальный. Расслабятся люди, успокоятся, а там, глядишь, и ЦБ увеличение капитала вам зарегистрирует.

Банкир опять задумался. Пауза повисла. Алик прямо видел эту паузу. Как висит она, наливается темной душной энергией. Растет… Если согласится на его предложение банкир, значит, нет никаких проблем. Действительно, мелкие технические шероховатости и ничего больше. А если не согласится…

– Знаешь, Алик, – растягивая слова, сказал Андрей. Словно не решил еще ничего, но вот сейчас, именно в эту секунду, решает. – А я вот что подумал: пускай истерят. Пускай процессы какие угодно запускают. Все равно развернуться не успеют. Отдам я вам через десять дней деньги. Точно отдам. Что они успеют сделать за десять дней? Бюрократия у нас. Даже дела уголовного завести не успеют. А когда отдам бабло, уймутся сразу. Чего им за бесплатно задницу драть? И вот какой мне смысл сейчас деньги искать, да еще и переплачивать за них проценты огромные? Да пошли они на хер. Не буду!

– А ты подумал, как мы дальше работать с тобой будем, после того как ты крутизну свою покажешь? А обо мне ты подумал? Что со мной сделают за эти десять дней и как я дальше работать буду, даже если хорошо все закончится?

Глаза банкира вспыхнули счастьем неподдельным. Давно он мечтал ему слова эти сказать. Улыбнулся улыбкой героев тарантиновских фильмов и сказал:

– А о себе, Алик, ты сам думай. – Помолчал немного, насладился триумфом и добавил: – Ты обо мне много думал, когда цену на два миллиона повысил, трудностями моими пользуясь?

Что делать? Кто виноват? И бежать куда? Промелькнули три главных русских вопроса в голове у Алика. Но это в первое мгновение, а потом… Волна нехорошая прокатилась по телу. От мизинца с вросшим ногтем до глаз красных воспаленных. Честность беспощадная захлестнула. И не умолить ее, не подкупить и не разжалобить.
«Заслужил, – отчетливо понял он. – Заслужил. Служил, служил и заслужил. А кому служил, зачем и где мои тридцать сребреников? Сам себе ответить не могу. Говорят, один раз не пидорас. А если не один? Если – эх, раз, еще раз, еще много, много раз? Тогда этот самый и есть. Не заметил, как превратился. Был ведь юношей бледным со взором горящим. Мир хотел перевернуть. Не получилось, меня мир перевернул, поставил в удобную для себя позу и… Опущенные опускают опущенного, и от этого лучше им. Вот в таком мире живу. Да что там живу, сам творю мир такой. Передовик производства, ударник, твою мать… Будь оно все проклято».
Говорить больше не имело смысла. Он поднялся со стула и пошел к выходу. В дверях развернулся все же, решил сказать несколько слов на прощание. Жалко ему стало себя и банкира жалко. Сказал грустно и тихо:

– Дурак ты, Андрюша, и я дурак. Оба мы с тобой идиоты. Жизнь свою погубили давно. А сейчас последнее губим, что осталось.

– А что осталось?

– Надежда, Андрюша, оставалась. Надежда. Чудо могло произойти. Инопланетяне на землю могли спуститься или бог. Вразумить бы они нас могли. К самим себе вернуть.

– А теперь, типа, не спустятся? Как наши терки им спуститься-то помешают?

– Никак. Просто не доживем мы теперь до их прихода, точно.

– И кто ж нас грохнет, шеф твой, генерал его престарелый? Люди, как ты выражаешься, которые процессы страшные разворачивать будут? Так ты не ссы, Алик, не успеют они ничего развернуть, я тебе уже объяснял. Повоняют и перестанут. Деньгами мы им пасть заткнем. Деньги любые запахи, даже самые неприятные, облагораживают.

– Дурак ты, Андрей, трижды. Есть, Андрюш, такие процессы, которые развернуть легко, а остановить невозможно почти. Подумай об этом на досуге.

Банкир резко выдохнул, зарычал, изобразил что-то похожее на удар кулака по столу, вскочил и с криком «Как ты меня достал, истерик чертов!» подбежал к Алику. Он схватил его за руки, потащил обратно в кабинет, заговорил быстро и отрывисто:

– Спокойно, спокойно, спокойно. Сядь, успокойся, отдышись. Давай поговорим спокойно. Спокойно. Ну что, довел себя? Да? И меня довел. Успокойся. Дышим ровно, до десяти считаем.

Скорее себя он успокаивал, чем Алика. Закрыл глаза, считать про себя начал. Когда вернулся в нормальное состояние, сказал нарочито медленно:

– Смотри, никто тебя кидать не собирается. Ситуация так сложилась. Не в твою пользу – это да. Деньги ты уже перечислил и от тебя ничего не зависит. Мне деньги сейчас занимать, чтобы тебе отдать на несколько дней раньше, нет никакого резону. Потерпи и людей своих уговори потерпеть. Объясни им, что я бумаги все подписал страхующие и в тюрьму мне не охота. Не дети же они малые, пускай не капризничают.

– Нагибаешь ты меня, Андрей, меня-то нагнуть можно, а их не нагнешь, силенок не хватит.

– Да, нагибаю. Нагибаю! Карта так легла, в мою сторону. Когда у тебя козыри были, ты меня нагибал. А сейчас я. Имею право?

– Имеешь, наверное.

– А раз так, может, вернемся к шести процентам? Давай восстановим первоначальные договоренности.

«Господи боже мой, – подумал Алик. – И все это шоу, чтобы отжать меня обратно? Из-за двух с половиной процентов? Какая несоразмерность усилий и результата. Сколько нервной энергии затрачено, а в итоге два миллиона долларов. Чтоб они провалились, эти два миллиона, если в них столько боли и страха заложено. Однако соглашаться надо, как ни противно. Соглашаться, но с условиями».

– Может, и вернемся, – сказал он, как бы вслух рассуждая. – Если деньги в течение недели будут. И если платить ты каждый день станешь, как я тебя просил.

– Ну нет денег, правда. Расписаны все платежи. Вот валяются сто пятьдесят тысяч долларов неучтенки в кассе, и все. Спасут тебя сто пятьдесят тысяч?

– Спасут, меня сейчас любая малость спасет. Не могу я в контору с пустыми руками вернуться. Давай так, даешь мне сейчас, чего в кассе наскребешь, завтра платишь миллион, послезавтра три, потом пять, потом десять, потом остальное. И шесть процентов тогда, как раньше.

Торговались долго и ожесточенно. В конце концов подписал банкир новый график платежей. Не на неделю, а на десять дней, с запасом, и первые платежи уменьшили значительно. На завтра банкир обещал перегнать пятьсот тысяч, потом миллион, два и так далее. За это Алик возвращался к первоначальной цене в 6 %.

Андрей позвонил в кассу и приказал поднять, не принести, а именно поднять, так он выразился, сто пятьдесят штук к нему в кабинет. Пока ждали восхождения денег, банкир много шутил, рассказывал смешные истории о клиентах и вообще был чрезвычайно весел и доволен собой. Секретарша принесла кофе, вновь стала мила и кокетлива. Вину заглаживала старательно. Андрей жестко пошутил, что может он сатисфакцию получить, употребив ее по назначению. Прямо при ней и пошутил. Она захихикала радостно. Не против была явно.

Жизнь продолжалась. Затосковал Алик, заметалось сердечко в груди. Вырваться захотелось из вошкотни этой, зовущейся обыденной жизнью. Где победы огромные через месяц и не вспомнишь уже, а горе великое через час анекдотом бородатым шлифуется до полной незаметности. Опять он Аю вспомнил, оранжерею, небоскребы, море зеленое. Захотелось в мир свой попасть нестерпимо. Не получилось. Еще больше загрустил, губу прикусил даже, чтобы не расплакаться. А потом принесли непрозрачный черный пакет с долларами. Осторожно водрузили на стол. Как украшение самое главное. Вазу красивую с деликатесами заморскими. Банкир сделал приглашающий жест рукой, и Алик забрал пакет.

«Тяжеленький, – подумал. – Приятная тяжесть. Солидная, уверенность придающая».

От пакета будто тепло исходило успокаивающее. Грустные мысли начали рассасываться и исчезли вовсе. Мир уже не казался таким дурацким, и в Либеркиберию попасть хотелось не так сильно. Алик кивнул банкиру и вышел из кабинета. На миг почудилось ему, что непрозрачный пакет прозрачным стал. И все видят, что внутри там куча баксов. Его, в данный момент, персональная куча. Видение рассеялось быстро, но от него осталось приятное очень послевкусие. Сладко-соленое, першащее в горле и ласково щекочущее гортань послевкусие. И черный непрозрачный пакет с баксами тоже остался.

17 Колея

Кайф от вырванных ста пятидесяти штук был ярким, но недолгим. Анестезия местная, на полчаса всего и хватило. Что такое 150 000 по сравнению с сотней почти миллионов? Пустяк, а может, и издевательство даже. Наркоз стремительно уходил, послевкусие улетучивалось, внутри у Алика нехорошо заныло. В голове заметались странные мысли.

«…Деньги, мани, бабки, лавондосы… Не труд из обезьяны человека сделал, а деньги. Они же людей и обратно в зверюг превращают. А труд, что труд? Побочный эффект при добыче денег. Не интересует труд никого. Зато деньги всех интересуют. Не случайно банкиры стоят на самом верху социальной лестницы. Люди – менялы по природе своей, а деньги универсальное средство обмена. Выходит, банкиры самые человечные люди на земле. А чего? Тихие, хорошо одетые, образованные, не агрессивные ничуть. Идеал человека, пик эволюции. Человек Меняющий. И неправда, что деньги портят. Деньги любят, кормят, греют, развлекают, деньги омывают водами самых бархатных океанов, услаждают плоть, нежно массируют душу, сильно помогают размножаться и самовыражаться. Вот идет по улице мужичонка плюгавенький. Потрескавшаяся китайская кожаная курточка, башмаки стоптанные, плешь на полголовы. Взгляд мутный и зашуганный. Тьфу, смотреть не на что. А появится у него немного денег, глядишь, и на человека стал похож. Вылезает из маленького джипчика уверенно, в «Ашан» заходит. И баба с ним рядом ладная, крепенькая заведется. А еще больше денег станет у мужичка, xoленость некая на лице проявляться начнет. То ли хипстер, то ли випстер, не русский, в общем, совсем. Как будто и не из нашего говна вылупился. Пиджачок «Бриони», джинсики «Босс», небритость гламурная и тачка с подвывертом. Не «Мерседес» обыкновенный, а «АМG»  [4] . Хрен его знает, что такое «АМG». Но «АМG» же! Запросы духовные у мужичонки появляются. Сначала, как водится, сауна с блядьми. Но зато потом… Сохо, Рай, Весна, Зима, Лето, Калина, Малина, Купол, Крыша. И любовь возникает нежданно, не за деньги грубо, а извращенно, куртуазно, за щедрость мужскую, через прокладки в виде шмоток, «Тиффани» и «Шопарда». «Шопард» – слово-то какое сладкое. На «пиздец» похоже. А дальше тоска во взгляде проскальзывает благородная и тут уж до выставки современного исскуства в «Гараже» недалеко. И до Кирилла Серебрянникова рукой подать. И тюрьма впереди маячит. Нет, все-таки что-то было, наверное, в мужичонке изначально. А деньги этому чему-то раскрыться и помогли. Чайльд Гарольд. Красавец. Умница. Герой. Молчалив и задумчив идет он по жизни, походя обогревая своим мужским теплом обворожительных мимолетных спутниц. Ведь лучше стал, явно лучше! Сморкается в платок, читает Пелевина и Умберто Эко, о судьбах мира на досуге размышляет, биде освоил, в конце концов. Но не в биде беда. Путаться мужичонка начинает. Твердят, конечно, все кругом, что это он такой замечательный парниша, всего добился умом своим недюжинным, а деньги тут совсем ни при чем. Следствие они его талантов врожденных. Но помнит, помнит себя мужичок в куртчонке копеечной китайской, зашуганного и плешивого. Помнит! И как-то одной несчастливой ночью, после выжратого литра элитного алкоголя, прозрение на него снисходит. «В деньгах все дело, – догадывается он. – Кем я был без них и кем с ними стал?»

Никому не говорит он страшную тайну. Но и жизнь свою не меняет, не уходит в монастырь разочарованно. Наоборот, потреблять начинает ценности духовные и материальные с утроенной энергией. Не «АМG», а вертолет, не вертолет, а «Боинг», яхта летающая, подводная лодка с приводом четыре на четыре. Не Пелевин, а Джойс, и чтобы под Джойса Пласидо Доминго подвывал на его бездэй. И Джордж Клуни в друганах. И баба чтобы из топ-моделей бывших, черная желательно или француженка.

Не дай бог кто-нибудь допрет, что в бабках все дело. Любая мишура, любые блестки, лишь бы не догадались… Все, пропал мужичок. Сожрали его деньги. Он сам деньгами стал. Течет себе не задумываясь туда, где инвестиционный климат лучше. А лучше всего ему там, где люди нормальные жить не могут в принципе. Воняет там сильно, серой в основном, и земля под ногами пламенеет. Сгорает он в плотных слоях атмосферы роскоши и благополучия, а чаще всего на подступах к этим чрезвычайно плотным слоям. Потому что желающих полна жопа огурцов. Тесно там очень, не протолкнуться. Уж лучше бы оставался мужичонка плешивым и в башмаках стоптанных…»

Машина Алика стояла на перекрестке, ожидая зеленый сигнал светофора. Прямо перед ней по зебре шел подшаркивая невзрачный мужик в облупившейся кожаной куртке с нелепой, советской еще, авоськой в руках. Внутри авоськи обреченно телепалась мороженая рыба неопределенного вида… Алик очнулся.

«Что за фигня в голову лезет, – подумал. – Мало мне Либеркиберии, еще и здесь видения начались. И вообще, о ком это я? О себе, о банкире, о мужике задрипанном, о нас всех? Но ведь правда так живем. Глупо, смешно и нелогично. По-дурацки совсем».

Он покосился на пакет с долларами. После привидевшегося бабки не утешали ни капельки. Не значили они ничего в принципе. А в его частном случае означали еще меньше. Мог банкир по-честному с ним разговаривать, а мог и хитрить. Откупился малой кровью от навязчивого лошка, а сам в ускоренном темпе бабки стыренные по офшорам распихивать принялся. И звонок в ЦБ ничего не даст. Ну, подтвердят они, что лежат у них на счету два с половиной миллиарда. Так ведь на них не написано, что они конторе Алика принадлежат. Казначейский билет банка России на них написано. У кого в руках билет, тот и на тройке с бубенцами катается со свистом. Зарегистрируют банку капитал или нет, есть деньги на счету в ЦБ или пусто там, не важно совершенно. Что действительно важно, так это добрая воля банкира и его дальнейшие планы на жизнь. А ну как достало его все и он тоже на Багамы собрался? «Кто-то из нас сегодня летит на Багамы» – вспомнилась фраза дружка Феди.

«Точно, – подумал он. – Кто-то обязательно полетит. Кто-то на юг, а кто-то на север. Кто-то теряет, а кто-то находит».
Изводить себя дальше было бессмысленно и опасно для остатков душевного здоровья. Решив, что время расставит всё и всех по своим местам, Алик резко и зло нажал на педаль газа. В конторе на грани нервного срыва ждал шеф. Он очень нуждался в терапии наличными и целебных примочках из зеленых американских денег.
Жизнь опять съехала в болотистую беспросветную колею. Обрадовался ЛМ тугим зеленым пачкам, конечно. Приободрился. А когда на следующий день банкир перечислил пятьсот тысяч на офшор, Алик и вовсе героем стал. Не просто везучий парень, которому прет по жизни, а боец мужественный, лихо оседлавший судьбу-злодейку. Не мальчик, но муж благородный. На третий день Андрей миллиона не прислал, тридцать тысяч всего на счет капнуло. По телефону банкир мямлил что-то невразумительное, а потом перестал отвечать на звонки. Деньги то совсем не приходили, то приходили в каких-то странных, глумливых количествах. Особенно его поразила одна сумма – 14 764 доллара.

«Почему 764?» – испуганно думал Алик и не находил ответа.

Снова превратился он из мужа благородного в беспомощного мальца. Шеф слушал его оправдания вполуха, раздраженно и шумно шкрябал пальцем подбородок. Михай смягчать пытался поначалу, но, увидев палец, скребущий подбородок, утих. «Керосином дело пахнет», – подумал. Дистанцироваться начал, в сторонку отползать потихонечку. Алика встречал приветливо, но все время мимолетом. Не получалось никак у них поговорить. То входил кто-то в кабинет, то деньги приносили, то бумаги, и звонки непрекращающиеся на мобильный. Если возникала случайно свободная минутка, Михай начинал жаловаться. На шефа, на здоровье, на жизнь неудавшуюся. Жаловался, слово не давал вставить. Алик все понял и перестал беспокоить чуткого к переменам коллегу. Зато с хватким полковником МВД познакомиться пришлось. Нормальный дядька оказался, пах вкусно французским парфюмом, одет был стильно, улыбался обаятельно в импозантные, черные с проседью усы. Никита Михалков вылитый. Только один раз, ближе к концу разговора, посмотрел он кинжально на Алика и спросил:

– А почему ты именно к этому банкиру обратился? У тебя же много банкиров знакомых. Наверное, знаешь его хорошо, денег много вместе заработали. Небось, обували терпил на пару. Да?

Зрачки у полковника стали даже не серые, а белые почти. Грязного такого оттенка, как халаты застиранные у мясников на рынке. И точки черные посередке, маленькие, но чернее не видел Алик в жизни ничего.

«Эдмундович, – подумал он. – Феликс который. Страшно-то как, господи! Усраться можно».

Захотелось немедленно написать чистосердечное признание. О том, что договорился он с банкиром кинуть кристальнейшего социально ответственного бизнесмена Леонида Михайловича Карповича на 80 миллионов долларов. А потом прорыть тоннель через Берингов пролив и скрыться с уворованным баблом в США, на Аляске. И зажигать там со знойными алеутами не по-детски. И Родину им продать за недорого, и…

Во всем признаться был готов под нечеловеческим взглядом. Спасибо полковнику, не стал он ответа ждать. Улыбнулся лучисто и сказал:

– Да ладно, расслабься. Шучу я, шучу. Нормальный ты парень. И банкир твой честный фраер вроде. Пробивал я его. Только хитрожопый больно. Ну ничего, мы его жопу наизнанку вывернем. Станет он у нас простым русским парнем с вывернутой жопой. Хоть и еврей по рождению. А не хера выдрючиваться. В России ведь живем. Здесь все русские.

На том и расстались. Вечерами после работы возвращался Алик в ненавистную гостиницу. Курил много, виски пил из горла, включал телевизор и под оптимистический бубнеж Первого канала проваливался в вожделенную нирвану отупения.

«Рай – это когда не болит, – вяло размышлял он. – Когда ада нет, тогда и рай. А люди чего-то выдумывают, усложняют, всего им мало. И я выдумывал, дурак. Какие, к черту, Багамы, гольф-поля и инвестиционные банкиры? Вот он, рай. Здесь. Сейчас».

Если хватало сил выпить еще грамм двести виски, он проваливался в Либеркиберию, к Ае. Прибывал к ней трезвый как стеклышко, в оранжерею всегда и всегда на закате. Видел чудо свое медноволосое, пугался, что исчезнет оно, хватался за чудо, как за спасательный круг, сжимал Аю в объятиях и забывал обо всем. Не секс у них получался, а прощание перед вечной разлукой. Она ни о чем не спрашивала. Укладывала его голову на колени, гладила волосы, шептала:

– Терпи, потерпи немножко, я с тобой, я здесь, скоро все кончится…

И верил ей почему-то Алик. Успокаивался, закрывал глаза, засыпал убаюканный… Просыпался в Москве. Глотал горсть таблеток от похмелья и давления, выпивал сердечные капли, на работу шел обреченно. А там по новой все, колея серая болотная, чавкающая… В другой раз, когда к Ае попал, решил не спать совсем. Они бродили по ночному городу, заходили в круглосуточные кафешки, слушали джаз в маленьких андеграундных подвальчиках, а потом к морю пошли, смотрели на дрожащую лунную дорожку, плеск волн впитывали. Молчали. Он прямо там и заснул. На берегу, под шелест волн. Проснулся опять в гостинице, открыл глаза и завыл от тоски накатившей. Чего он только не делал, как он только не пытался. Однажды даже солнце остановил заходящее. Подумал, раз день, значит, не заснет, не проснется в Москве опостылевшей. Ничего не помогало. Засыпал, просыпался, выл. Колея… и не выбраться из нее.

На работе образовался вакуум. Телефоны в кабинете молчали. Подчиненные старались не попадаться на глаза. Коллеги забывали здороваться. Призраком бесплотным он себя ощущал. Заходил к юристам или в бухгалтерию, стоял в сторонке, жизнью офисной любовался. Никто внимания на него не обращал, как будто и не было его.

«Интересно, – думал Алик. – А если в туалет женский зайти, тоже никто не заметит?»

Проверять не стал, и так проблем в жизни хватало. Шеф его к себе не вызывал. Звонил только раз в день. Спрашивал брезгливым голосом:

– Пришли?

Услышав, отрицательный ответ, вешал трубку, не попрощавшись. Дни проходили в бесплодных попытках дозвониться до банкира. Абонент был недоступен, как рай для закоренелого грешника. В один из дней, пытаясь прорваться к недоступному Андрею Маратовичу, Алик нагрянул в банк. Не получилось. Поумневшие, вздрюченные начальством охранники не пустили дальше порога.
– Не велено, – сказали грозно. Хорошо еще не отмудохали.
Накануне католического Рождества случилось чудо. На офшор пришли полтора миллиона долларов.

«А может, все-таки существует Санта-Клаус? – подумал Алик. – Вот все фигня, Магомет, Будда, Христос, а Санта существует».

На что угодно он был готов. Сказали бы ему, что целибат принять нужно ради возвращения денег, и целый блат принял бы. И полблата тоже. Ум за разум заходил, мозги скрючивались, мир терял точку опоры и хаотично кувыркался вокруг. Утром позвонил шеф. Спросил, как всегда, брезгливо:

– Пришли?

– Пришли, – ответил Алик. – Полтора миллиона.

Леонид Михайлович замолчал. А чего тут скажешь? Ты либо кидай, либо плати. Так у нормальных людей в Москве принято. А тут хрень какая-то извращенная. Кафка напополам с Беккетом. Абсурд голимый.

– Ты зайди ко мне, – после долгой паузы процедил шеф.

И Алик зашел. ЛМ пил красное вино из красивого серебряного бокала. Выпив, осмотрел пустой сосуд недоверчиво, понюхал оставшиеся на донышке капли. Выглядел он сильно удивленным, как будто не вино в бокале было, а водичка подкрашенная.

– И что все это значит? – спросил, продолжая нюхать остатки вина.

– Не знаю, – честно признался Алик.

– Он зачем нам полтора миллиона прислал?

– Денег он нам должен, Леонид Михайлович, как бы.

– Как бы я знаю, как бы мне он должен, – подковырнул ЛМ. – А чего раньше не присылал?

– Не знаю, не было, наверное.

– Ты вообще понимаешь чего-нибудь?

– Раньше думал, что понимаю, а сегодня сомневаться начал.

– Лучше бы ты раньше сомневаться начал. Когда деньги отправлял. Нет, ну ты скажи мне. Ну решил он, допустим, нас кинуть, с трудом, но понимаю. Ну бери тогда бабки и беги быстро, чтобы не догнали. Или, допустим, зря мы на него думаем, в трудную ситуацию попал парень. Тоже понимаю. Но тогда трубки бери, сам приезжай, объясняй кредиторам взвинченным проблемы, успокаивай. А вот это – что? Вот это вот – что?! Пропасть на неделю, а потом полтора миллиона заплатить. Молча. Или у вас, у молодых, так принято сейчас? Это чего, постмодернизм такой? Рококо, на хрен, с барокко? Нет, ты мне объясни…

Алик совсем уж было собрался объяснять. Начать хотел издалека, с разницы между барокко и рококо, потом постмодернизм, а там и до банкира рукой подать с его поведением странным. Но в кармане зазвонил телефон. Он даже испугался, нечасто у него мобильный звонил в последнее время. А когда увидел мигающую надпись Андребан на экране, сердечко его ёкнуло.

«Сейчас, сейчас все решится», – подумал.

Показал пальцем на телефон. Прошептал почему-то одними губами, беззвучно: «Банкир».

Шеф также беззвучно ответил:

– Спикер включи. – И для надежности тыкнул в нужную кнопку на своем Vertu.

Алик включил, в кабинете раздался бодрый голос Андрея:

– Привет, дружище. Деньги получил?

– Не все.

– Ну, Москва не сразу строилась. Полтора миллиона получил?

– Получил.

– Пересрал небось, думал, жуликом Андрюша оказался? Не ссы. Жулик, конечно, Андрюша, но жулик правильный, честный жулик. Ты меня извини, что трубку не брал. В командировке был, в Магадане. Последние формальности утрясал с увеличением капитала в ЦБ. Утряс вроде. Так что танцуй, подписывают завтра. А сегодня я пятерочку тебе отправлю, если наши договоренности в силе еще. Как там старпер твой поживает, не сдох, случаем, от инфаркта на нервной почве? За наследством не пора очередь занимать?

Бедный ЛМ стал розовым, потом красным, после побагровел и наконец в коричневого человека превратился, в негра почти. На секунду показалось, напророчил банкир Андрюша ужасное и хватит сейчас шефа удар. Но шеф крепким оказался человеком. Богатырь, теперь таких не делают. Он прополоскал пересохшие горло минералкой, зло сплюнул остатки водички прямо на ковер, откашлялся и громко, чтобы банкир услышал, сказал:

– Не сдох, не волнуйся. Он еще на твоих похоронах брейк-данс сбацает. И вдовушку твою безутешную утешит.

– Ты чего на громкую связь включил? – расстроился Андрей. – Разрешения спрашивать надо. Некрасиво, ай-яй-яй, Алик. И чего это за хрен с горы там бормочет?

– А вот я тебе этим хреном по лбу-то и настучу, – сказал ЛМ и стукнул от полноты чувств кулаком по столу. – Так настучу, что башка твоя тупая расколется вдребезги. А разговаривает с тобой, обмылок, старпер тот самый, который от инфаркта окочуриться, по твоему мнению, должен. Ишь ты, молодой да шустрый. Людей кидаешь и издеваешься еще?! Так я тебе ножки твои быстрые укорочу, по ручкам твоим шаловливым надаю, чтобы неповадно было уважаемых людей оскорблять. Ты у меня на брюхе ползать будешь, а не на ножках скакать. Ты даже не представляешь, с кем ты связался, молокосос. И чтобы деньги завтра были. Все. А не то уничтожу. Ты понял меня? Услышал?!

– Понял. Услышал. А теперь меня послушайте, – голос банкира дрожал. То ли связь была плохая, то ли… – Извиняюсь, конечно, за шутку неуместную. Не для ваших ушей она предназначена была. Извините, в общем. Но денег я вам не отдам. Ни завтра, ни послезавтра, ни до Нового года. А может, и совсем не отдам. И в тоне таком я с вами разговаривать не буду. Знаю я все про вас. Всю жизнь под такими говнюками ходить приходилось. А сейчас хватит. Достало. Я неделю в Магадане этом сраном перед такими же козлами, как вы, унижался, чтобы деньги ваши спизженные выцарапать. А вы еще хайло свое поганое открываете?! Судиться будем, до посинения. А я смеяться буду. На коленях прощения просить станете. А я подумаю еще. Адью, старпер. Не забудь выпить валерьянку перед сном, а то и правда копыта откинешь. Ты у меня долго жить будешь, жить и мучиться. Адью, привет бабушке передавай.

Банкир отключился. Короткие гудки звучали, как удары взбесившихся курантов. Алик спохватился и выключил телефон. Шеф из коричневого зеленым стал, глаза его начали закатываться, голова запрокинулась, из открытого рта вырвался стон. Алик рванулся к нему, схватил стакан, налил воду, к губам поднес. Причитал взволнованно:

– Леонид Михайлович, что с вами. Может, врача вызвать? Я сейчас, я быстро. Вы только воды выпейте. Не умирайте, Леонид Михайлович. Пожалуйста!

Шеф промычал в ответ что-то нечленораздельное и руками стал водить нескоординированно. Нехорошо так стал водить, не по-живому как-то. А потом…

– Пошел на хуй! – крикнул и рукой резко стакан у Алика выбил. – На хуй пошел, я сказал! Вон! Вооооонн!!!!!!

Вода выплеснулась Алику в лицо, осколки стекла залетели в расстегнутый ворот рубашки. Он дернулся инстинктивно, отпрянул назад. Лепетать стал:

– Леонид Михайлович, но я не хотел. Он тоже не хотел. Он в целом парень нормальный. Извините. Простите. Ну, погорячился. Все можно исправить…

– Вон! Вооооонн отсюда!!!!!!! И чтобы я не видел тебя больше никогда!!!!!!!!

Шеф вскочил с кресла, начал подпрыгивать и колотить руками по полированной столешнице. Многочисленные письменные приборы, статуэтки, осколки стекла и ручки, противно дребезжа, подскакивали в такт ударам. Некоторые падали на пол. А он все прыгал, стучал кулаками и орал:

– Вооонн, на хуй! Видеть не хочу! Уходи! Воооон!!!!!!
Лицо его вновь стало багровым. Из открытого рта с ровными фарфоровыми зубами вылетали ошметки слюны. Не видел его Алик таким никогда. Испугался сильно. И за шефа, и за себя, и за Аю с Либеркиберией. Он осторожно развернулся и тихо, на цыпочках, вышел из кабинета.
В один день, в одну секунду может измениться человеческая жизнь. Вот только что, пару мгновений назад, был человек топ-менеджером крупного предприятия, уважаемым членом общества. Все хотели с ним дружить, все были ему рады, и было у него все: деньги, статус, положение в обществе. А сейчас, спустя время ничтожное, сидит человек тупо за столом не в своем уже кабинете, и непонятно, кто он. И будущее его туманно, и прошлое темнотой окутано.

«Что это было? – думал Алик, в шоке похрустывая пальцами. – Ведь почти наладилось уже. День, два и перечислил бы банкир деньги. И из-за какой-то фразы дурацкой все прахом пошло? Из-за глупости, в сущности, случайной. Почему? Зачем? Что я тебе сделал, Господи?»

Он вставал, ходил по темной, с потушенным светом комнате, прислонялся ладонями и лбом к холодным шершавым стенам, бормотал без перерыва:

– Что это было, что, что, что?

И вдруг понял. Догадка простая и ослепительная, как апокалипсис, осветила тьму. Догадка учила смирению и стреноживала непомерную его гордыню. Рок. Судьба. Вот что это было. От судьбы не уйдешь и от рока не спрячешься в Лондоне. Можно какие угодно схемы строить. Можно быть самым хитромудрым парнем во Вселенной. Догонит рок, настигнет судьба, растопчет, в пыль сотрет мелкую и дальше покатится. И бесполезно спрашивать, за что и почему. За что дети гибнут? Почему самолеты падают? За что одним все? Почему другим ничего? Вечные вопросы и бессмысленные самые из вечных. За то. Потому.

Он снова садился за стол, потом опять вставал, курил пятую сигарету подряд, вяло пытался анализировать произошедшее. Не очень получалось. Мысли сбивались, соскальзывали в испуганное заклинание.

– Что теперь будет? Будет-то что?

Но и страх вялым был, ненастоящим, ритуальным вроде как. Вата внутри, легкость горькая и отупение. Естественное постшоковое состояние для человека. Длится, как правило, до трех суток. И длилось бы, если бы через час в кабинет не пожаловала делегация. Лучшие люди местного Голливуда зашли к нему в гости. Михай, конечно, возглавлял колонну. За ним шел юрист, Валерка-безопасник и, как обычно, ароматно пахнущий, усатый полковник МВД. В роли приглашенной звезды, так сказать. Массовка состояла из пяти охранников.

«Сейчас будет вынос тела», – догадался Алик.

Ему стало все равно. До фонаря, до лампочки, до звезды самой дальней. Сколько раз он представлял эту картину в самых страшных видениях, а сейчас, когда наяву сбывалось, не чувствовал ничего. Опустошенность полная и спокойствие.

«В страхе человека может держать только будущее, – подумал он философски. – Настоящее, каким бы ужасным ни было, не пугает. Хочешь успокоить человека, поставь его перед фактом. А если возбудить нужно, неопределенность дай».

Многочисленной делегации было не до философских размышлений. Ситуация все же щекотливая. Еще вчера бухали они с ним, клялись в вечной дружбе, козни совместные строили, бабки пилили, наконец, а сегодня… Первым, как самый бесхитростный, отличающийся придурковатой солдатской прямотой, начал Валерка-безопасник. Хотя не такой уж он и придурок был. Воровал нехило на всяких околобезопасных делишках, но воровал элегантно, с печатью верноподданнического идиотизма на лице. Мол, если и украл чего, то не корысти ради, а исключительно по дурости, присущей всем силовикам от природы.

– Мы к вам по грустному поводу, Алексей Алексеевич, – сказал Валерка, горестно вздохнув.

– А чего, помер кто? – решив оторваться напоследок, спросил Алик.

– Нет, но…

– Да какие «но», слава богу, живы все. Радоваться надо, а ты по-грустному…

– Ты, Алик, ваньку-то не валяй, – веско выступил полковник. – Радоваться нечему. Уволен ты с сегодняшнего дня. Сдавай все – и на выход.

– Чего все? Чего сдавать, я не понял? Кровь, мочу, кал? Кал я завсегда готов. Знаете, сколько кала у меня накопилось за годы работы в этом славном заведении? Ведра несите. Ща сдам.

– Вот и Леонид Михайлович сказал, что ты говнистый парень. Поэтому и поприсутствовать просил. А я не верил еще. Прав он, как всегда, оказался.

– Кто говнистый? Я говнистый?! Да, я говнистый. А знаете почему? Исключительно от ответственного отношения к работе. Захватила меня работа полностью. Вот с чем работал, тем и наполнен до краев. Несли бы мы людям амброзию, например, я бы вам сейчас пять ведер амброзии сдал. А так, извините, что есть.

После таких слов усы у полковника затопорщились, как у пойманного кота. Он дернулся резко, но был остановлен женственной ручкой Михая.

– Алик, дорогой, давай поговорим серьезно, как взрослые люди, – примирительно промурлыкал он.

– Давай, – согласился Алик и, косясь на полковника, опасливо подумал: «Осторожнее надо быть, за мной мир мой, Аечка, а полковник этот, по всему видать, страшный человек».

– Понимаешь, – задушевно продолжил Михай. – В жизни все бывает. Так сложилась ситуация, что Леонид Михайлович на данном этапе счел нецелесообразным продолжение совместной работы с тобой. И он имеет на это право, согласись. Как руководитель нашей организации, как хозяин…

– Хозяин нашей организации кипрский офшор Sweet Sheet International и лично его директор господин Какос Попандупуло. Вот пусть мне он лично об этом и скажет.

– Ну, Алик, мы же договорились серьезно.
– Вот и давай серьезно. А то, ситуация, жизнь, на данном этапе… Я пять лет на нашего шефа уважаемого пахал и на хер был послан без объяснения причин. Давай, хоть ты мне объясни.
– Ты же сам все знаешь. Деньги от банкира не пришли. Нервничает он.

– А пусть меньше нервничает. Сегодня пришли полтора миллиона. А завтра все остальное ждали. Он говорил с банкиром и испортил все. Сам испортил. Потому что нервничает, видите ли. Я-то тут при чем?

Михай испуганно посмотрел по сторонам, наклонился к уху Алика и зашептал жарко, так что в ухе щекотно стало.

– Он решил, что в сговоре вы. Что ты специально подговорил звонить банкира, когда в кабинете у него был. Чтобы из себя его вывести и деньги под этим соусом не платить. Псих он полный. Совсем из ума выжил. Я его умолял, ничего слушать не хочет. Одно удалось, заявление об уходе у меня пока будет. Поезжай к банкиру, уговори его заплатить до Нового года, а потом в отпуск поезжай. Я тебе гарантирую, после каникул уломаю я его. Вернешься, заявление порвем, все по-прежнему будет.

То ли от щекотного шепота Михая, то ли от стрессовой ситуации, но заржал Алик во всю мощь натренированного в караоке голоса. Не засмеялся, а заржал именно.

«Земля выжженная, – подумал. – Какой на хрен ЛМ приличный человек? Орех грецкий, сгнивший, трухлявый внутри. Это же надо такое придумать. И ведь верит. Искренне верит. Нормально это все в его системе координат. А с Михаем это они ловко придумали. Вышвырнуть меня, как гондон штопаный, но щелочку оставить. Надежду неубиенную. Чтобы и на хер посланный, вертелся, как уж на сковородке. К банкиру бегал, унижался, если ошиблись они насчет сговора. Ловко. Шахматисты чертовы. Комбинаторы. Бежать, бежать отсюда немедленно, а то еще немного, и сам таким стану. А они пускай разбираются с банкиром. Понтами с ним меряются. Да пусть хоть загрызут друг друга. Не жалко мне их. Мне себя жалко. И ведь загрызут, точно загрызут. Понты дороже денег. Правда, и меня могут пришибить попутно… Ладно, потом разберусь. Не их я поля ягода. Я с ними вообще на одном поле… Не хочу. И банкир, кстати, такой же. Мог и пургу гнать о перечислении денег в скором. Вот и пускай танцуют они с ним танцы свои грязные. А я нет. Я сдохну лучше. Все как-то правильнее будет».

Он смеялся, как укуренный в хлам подросток. До слюней свисающих. До икоты истерической. Члены делегации с ужасом смотрели на него, а на Михая с интересом. Что же такое он ему сказал?

– Извините, – размазывая слюни, сквозь икоту простонал Алик. – Это у меня нервное. Сейчас пройдет, не обращайте внимания.

– Алексей Алексеевич, – нарочито официально перешел на «вы» Михай. – Надеюсь после сообщенной мной, секретной, извините коллеги, – он сделал легкий полупоклон в сторону остальных членов делегации, – секретной, я еще раз повторяю, информации, вы поняли, что Леонид Михайлович принял единственно верное решение. Вы поняли?

– Я понял, понял, – с трудом подавляя приступы смеха, ответил Алик.

– А если поняли, давайте расстанемся цивилизованно и быстро.

– Давайте, – всхлипнул Алик.

Подошел юрист, виновато потупил глаза и протянул листок с напечатанным текстом.

– Простите, – сказал, – но это моя работа. Подпишите, пожалуйста.

Алик представил его в роли эсэсовца, расстреливающего пленных в концлагере. Хорошо он смотрелся в этой роли. Только немного великоватая фуражка смешно висела на оттопыренных ушах. Алик снова засмеялся и подписал бумажку.

– И число не забудьте поставить.

Он поставил число. Юрист выхватил у него листок и, победно потрясая им над головой, передал заявление об уходе Михаю. Дальше интересного было мало. Алик передавал папки с документами юристу, тот по описи принимал их. За документы и компьютер он не волновался. Кабинет был тщательно зачищен при первых признаках грядущих неприятностей. Да и не имел он обыкновения чернуху в офисе держать. Наконец дело дошло до сборов коробки с личными вещами. Уже заканчивая набивать коробку, он увидел шевеление в рядах делегации. Михай, юрист и полковник сбились в тесную кучку, о чем-то подозрительно шептались. Через минуту от кучки отделился полковник и, подойдя к нему, строго спросил:

– А документы по банку где?

– Так я отдал все юристу.

– Я имею в виду понятийные документы.

– Дома у меня, я не сумасшедший такие бумаги в офисе хранить.

– Молодец, настоящий Штирлиц. Сейчас прокатимся к тебе домой. Отдашь соглашения и свободен.

Сначала Алик подумал о жене, которую месяц уже почти не видел. Как он объяснит ей свое появление в сопровождении усатого полковника? Как в глаза ей посмотрит? Да и не откроет она ему, и права будет. Нереально, совсем нереально. И только потом, после осознания ужаса семейных разборок, до него доперло главное: соглашение об обратном выкупе акций банка и личное поручительство банкира – единственное, что отделяет его если не от могилы, то от тюрьмы точно. Пока бумаги у него, все его любят. Ну, не любят, так уважают хотя бы. Банкир боится, что отдаст он бумаги шефу, а шеф ссыт, что бумаги банкиру достанутся. Тогда вообще никаких аргументов у ЛМ не будет в споре лихо хозяйствующих субъектов. И прощай 80 миллионов. А отдаст он бумаги – сразу станет никому не интересен. Разве что в роли козла отпущения. Поссорил двух уважаемых людей. Стравил их, войну начал. Да еще нажиться хотел неслабо. Уважаемые люди ведь у нас непогрешимые. Сама святость. Их только такие упыри, как Алик, спровоцировать могут на неблаговидные поступки. В тюрьму негодяя, в Колымский край, на рудники урановые!

– Завтра завезу, – небрежно сказал он. – Когда за трудовой заеду.

Номер не прокатил. Полковник нахмурился и с нажимом сказал:

– Не тупи. Сейчас поедем.

– А то что?

– А то сидеть здесь вечно будешь, пока жена документы не привезет.

Алик посмотрел в окно. Третий этаж, невысоко вроде. Можно сигануть в сугроб, а там деру, и свобода нас встретит радостно у входа, и братья чего-то там нам отдадут.

«Но я же не Сергей Бубка, – подумал он. – Я не ногами работаю, а головой. Задачка из учебника для начинающего жулика. Дано: мент обыкновенный, на сто процентов уверенный в своем могуществе, и охранников пяток. Вопрос: найдите выход за тридцать секунд».

…Минута уже прошла, а решение не находилось. Затянувшаяся пауза грозила перейти в меры физического воздействия. Ситуацию попытался сгладить юрист. Мнил он себя великим схемщиком. И сейчас к нему в голову пришла блестящая, как он думал, идея. Не поделиться он ею не мог:

– Послушайте, у Алексея Алексеевича машина стоит на нашей территории. Давайте он бумаги завтра принесет, а машина здесь побудет. В залог, так сказать. Естественно, придется дать доверенность на продажу. И оставить техпаспорт.

Алик уцепился за шикарную мысль юриста. Только не с того конца, о котором все подумали.

– Угу, и я вот с этой коробкой домой пешком попрусь? Совсем унизить хотите? – обиженно спросил он у бывших коллег. – Работы лишили. Машину отбираете. Может, последнее это у меня, что дорогого в жизни осталось. Что человеком мне себя чувствовать позволяет. Нет уж, я лучше вам документы сегодня отдам, а машину не трожьте.

– Ну вот и отлично, – обрадовался полковник. – Одевайся, поехали.

– Только я на своей машине поеду, а то кто вас знает… Не доверяю я вам.

– Хорошо, я с тобой. И охранников двух сзади посадим. Не возражаешь?

– Не возражаю. Пятьсот рублей за подвоз. И поехали. Деньги мне сейчас очень нужны. Безработный я нынче.

– Сочтемся позже, – ответил полковник и улыбнулся. Обаятельно, но с намеком на грядущие неприятности.

Когда вышли из стеклянных дверей офиса, Алик попросил разрешения закурить.

– Машина у меня хорошая «БМВ Х6», – пояснил он. – Не курю я в ней. А то провоняет.

Ему разрешили. Полковник, не выносящий табачного дыма, отошел на пару метров ближе к входу. Охранники смолили рядом. «БМВ» стояла метрах в двадцати от Алика, за углом немного. Только передняя часть виднелась с номером. Он незаметно нажал кнопку на брелке с ключами в кармане.

«Только бы батарейки не разрядились, – попросил неизвестно кого. – Только бы завелась. Заведись, пожалуйста, ну что тебе стоит?»

Он в очередной раз глубоко затянулся сигаретой и вдруг удивленно посмотрел на вход в контору. Лицо его осветилось радостью и надеждой.

– А вот и Леонид Михайлович идет! – завопил он на весь двор. – Я сейчас все объясню. Все улажу!

Крикнул и дернулся в сторону двери. Полковник обернулся и побежал к гипотетически выходящему шефу. И охранники побежали за ним. Оградить хотели хозяина от домогательств уволенного сотрудника. Собою пожертвовать были готовы. Не подкачала Алика природа ментовская, холуйская. Он мгновенно, как учили в борцовской молодости, переложил вес на другую ногу и дунул что есть мочи к машине. Завелся танк немецкий, оправдал тысячи немыслимые, в него вложенные. Даже таможенные платежи оправдал. Алик влетел в салон, утопил педаль газа до упора и понесся к выезду. В зеркало заднего вида он видел бегущих за ним охранников во главе с полковником. Мент грозно махал руками и кричал, чтобы не открывали шлагбаум. Но что двухтонному немецкому тигру хлипкий шлагбаум? Разбил его тигр в щепки, даже бампер не поцарапал. Алик вылетел на дорогу, пересек две сплошные и нырнул во двор на противоположной стороне улицы. Потом в переулок, проскочил светофор на красный, снова свернул, вырулил на оживленную трассу и затерялся в потоке машин. Сердце разрывало грудь. В голове стучало. Погони позади не было.

18 Дно

Полчаса он кружил по городу, пока адреналин из крови испарялся. А когда улетучились последние остатки, остановил машину. С удивлением обнаружил, что припарковался на Патриарших, напротив пруда почти. Нечто вроде утробы материнской было для Алика это место. Вырос он здесь, родители за углом жили, каждый поворот в крови отпечатался. Инстинкт собачий притащил его сюда, как заблудившегося щенка. В нору, домой, в убежище. Он вышел из машины и через минуту оказался у воды, нашел скамейку, не сильно припорошенную снегом. Сел, закурил. Мимо проходили родные с детства, полусумасшедшие патриаршии чудики. Бабка Пульхерия ковыляла, ругаясь. Удивительно, но она и двадцать лет назад была бабкой. Сколько он себя помнил, ходила вокруг пруда, зимой и летом в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами, кормила наглых голубей белым мякишем, бормотала под нос: «Бим бомы, кондомы, донкихоты гребаные. Все загадили, загладили, Сталина на вас нет. Суки, и тянут, тянут руки облезлые. Христа ради не боятся, руки суют. Много вас, тьма, тьма тыщ. А ну, кыш, кыш, кыш, хулиганы…»

И сейчас шла бабка, погрузившись в свое безумие, не замечая ничего кругом. Дежавю. Все прежним осталось, только он, Алик, вырос. Неизвестно во что… Бабка замерла напротив и уставилась на него неожиданно осмысленным взглядом. Обрадовался он ей почему-то. Спросил нежно:

– Здравствуйте, бабушка Пульхерия. Вы меня помните?

– Я помню, помню, я как домна помню огонь. И не дома помню. Вонь, вонь, вонь повсюду, нет житья московскому люду от хачиков. Я помню, помню, чистых мальчиков помню, хороших мальчиков. Выросли мальчики в зверей, вот и думай теперь. Тока опасайся кусачего, ток бьет мальчика. Злой ток. Ничего не осталось. Только ток-бог, гоп-бог, бог-ток. Жалость-то какая, жалость, жалость. Жалость жалица терпи, не нравится – терпи, впереди кыш хулиганы, наганы, Сталин на коне, кышь, мышь, молоко во мне, коконы, кышь…

Бабка окончательно сбилась на бред, глаза ее погасли, она развернулась и побрела дальше, бормоча околесицу.

«Господи! – взмолился Алик. – Куда ведешь ты меня? Что показать хочешь? Я тупой, я не понимаю. Устал я. Покоя дай мне, оставь меня в покое, хоть на месяц. Не соображаю я ничего. Ну зачем я тебе сдался? Посмотри, сколько людей вокруг. Им помоги или накажи. Но меня зачем мучаешь? Убей, если хочешь. Только отстань. Я на все согласен. Лишь бы покой. Недостоин я твоих усилий. Другими займись. Дай дожить спокойно. Пожалуйста!»

Защипало в носу, жалко ему себя стало до судорог, до спазмов мышечных.

…Сорок лет. Семья разрушилась, с работы выгнали. Деньги то ли есть, то ли нет. Непонятно. Профессия то ли есть, то ли нет. Непонятно. Любовь и та под сомнением. То ли существует, то ли… Пользы он никому не приносит. Делом настоящим не занимается. Смысла в жизни и крупинки не нашел. В тюрьму могут посадить. Убить могут. А еще он с ума сходит. Или не сходит. Опять непонятно. Помочь он никому не в силах, а навредить легко. И не просто людям, а самым близким. Семье, детям, Ае, миру своему. Неутешительный итог получается. Выходит по всему, что лучше бы его и не было на свете. Для всех было бы лучше… а он есть, к сожалению. Он есть, а выхода нет».

«Ну что мне утопиться? – подумал Алик. – Вот разбежаться и прыгнуть в любимый с детства водоем. Так не получится. Глубина здесь маленькая. Сам в детстве проверял. И это у меня не получится…»

Зазвонил телефон в кармане. Кому-то он еще нужен был в этом мире. Конкретно, старому другану Семе нужен был.

– Это ты или не ты? – серьезно и даже с пафосом спросил Семка.

– Сам не знаю. Ты не представляешь, как в кассу вопрос. Важнее всего он для меня сейчас.

– Ты. Узнаю законченного пессимиста, самоеда и гробокопателя души своей огромной. А я уж испугался. Еду мимо Патриарших, смотрю – башка знакомая торчит из-за скамейки. Алик, думаю. Но что делает в будний день всемирно известный жулик в столь культовом месте. Воланда ждешь? С нечистой силой бизнес замутить собираешься?

– Это идея. Нечистая сила forever, а то чистые силы помогать мне не торопятся в последнее время.

– Так. Что-то ты мне не нравишься сегодня. Встал, развернулся и в машину. Я как раз отобедать собираюсь здесь недалеко. С нашим общим корешем Федькой Вагановым, между прочим. На тему размещения бондов моей конторы. Но это не важно. Чище нас с Федькой в этом Содом-сити тебе все равно не найти. Короче, встал, кругом, марш.

«А почему бы и нет? – подумал Алик. – Судьба это. Точнее, и это судьба».

Обедали в знаменитом итальянском ресторане на пересечении Никитской с бульварами. Друзья быстро и нисколько не стесняясь Алика попилили комиссию за размещение облигаций Семиной конторы. Сумма получилась столь внушительная, что можно было купить пафосный ресторан с потрохами. Настроение у обоих резко подскочило. На контрасте с их сияющими рожами Алик выглядел особенно убого. Они вопросительно посмотрели на него, потом друг на друга. Удивились как бы, что в их прекрасном, почти идеальном мире еще могут у кого-то быть проблемы.

– Что случилось? – поинтересовался Сема. – Опять девка дала не так, как мечталось в снах романтических? Или голоса нашептали страшное? Или съел что-то не то?

– С работы я ушел, а точнее уехал, а еще точнее – выгнали меня.

Федя поперхнулся сибасом. Сема отодвинулся от Алика, высморкался в салфетку, подумал немного и придвинул стул обратно. Рубанул решительно:

– Рассказывай.

Алик рассказал им все. О своей потусторонней жизни умолчал только. А так все выложил. И о банкире, и о шефе, и о жене, которая из дома его выгнала.

– Да, не повезло, – интеллигентно посочувствовал Федя. – Непруха прям какая-то.

– Непруха-то непруха, но не в непрухе дело, – догадался проницательный Семен. – Не узнаю я тебя, Алик. Что значит жена послала? Послала, а ты пошел? Что значит банкир денег не отдает? Не отдает, а ты утерся? Давай, колись, где собака порылась.

Не хотелось Алику отвечать, а пришлось.

– Во мне она порылась, в мозгах моих, в душе или чего там у меня осталось. Только не думайте, что я с ума сошел. А впрочем, думайте, что хотите. Но не сходят так с ума, по-моему. Сложно слишком с катушек так съезжать. Дело в том… – он запнулся на секунду, а потом договорил: – Дело в том, что я бог.

У Феди очередной кусок сибаса изо рта выпал. Сема опять отодвинул стул. Мало чего могло испугать тертых жизнью мужиков. Появление Алика испугало. Товарищ их хороший, с которым виски выжрато несчетное количество, девок снят батальон, жизнь обсуждена в мельчайших подробностях, человек их круга и возраста вдруг поломал башку свою неглупую на тысячи осколков. Вычеркнул себя из жизни. Сам вычеркнул. Сема, как парень с закаленной бандитским прошлым нервной системой, оклемался первым.

– Хорошо еще не Наполеон, – сказал, закуривая.

– Да вы не поняли! – попытался разъяснить Алик. – Не здесь я бог, а там.

– Там – это другое дело, – издевательски успокоился Сема. – А то меня инфаркт чуть не хватил. Там – оно, конечно, не здесь. Нормально, там.

Тошно Алику стало. Не объяснить друзьям ситуацию запутанную. И никому не объяснить. Слишком бредово все выглядело со стороны. И слов никаких не хватит. И сил…

– Подожди, Сем, – массируя пальцами виски, сказал Федя. – Подожди глумиться. Это же Алик все-таки, друг наш. Не верю я, что он шизофреник. Не хочу верить. А ты, друг, спокойно, я тебя умоляю, спокойно только, объясни, в чем дело.

Алик выпил залпом стакан минералки. Несколько раз вздохнул глубоко и начал говорить…

Говорил минут двадцать без остановки. Друзья по первости слушали настороженно. А потом увлеклись, оттаяли. Улыбались иногда. Сема даже не удержался и заржал пару раз на весь ресторан. В других местах замирали они. Дышали шумно. А когда об Ае рассказывал, об оранжерее волшебной и любви больной, он заметил в глазах у Федьки навернувшуюся скупую слезу. Семка и то подозрительно шмыгнул носом.

– …Вот и все, что я хотел вам сказать. Допускаю, конечно, что бред это. Игры разума моего, жизнью задроченного. Честно допускаю. Сам об этом думал неоднократно. А потом перестал думать. Не легче от этого совершенно. Игры или правда, нет никакой разницы. По-настоящему все для меня. Так по-настоящему, как никогда и ничто. Живу, мучаюсь, сделать ничего не могу. Проблемы не решаются и не решатся. В пропасть качусь я, ребята, в слив. Может, и сам себя я сливаю. Сегодня вот с работы выгнали. Что будет завтра, не знаю. Такие дела…

Сема с Федей молчали. С одной стороны, бежать им хотелось от долбанутого шизика. Бежать без оглядки, вычеркнуть его из своей жизни, чтобы не подцепить болезнь, не дай бог, дурную, неизлечимую. А с другой… Полный разрыв шаблона у них случился. Как будто остановил их гаишник мордатый за две сплошные и вместо «предъявите документы» проповедь начал читать о божественном свете, да еще в стихах и тенором ангельским. Жутко, но притягательно. Первым опять Сема очухался.

– Хреновые дела, – сказал. – Совсем плохие.

– А может, тебе книгу написать? – предложил Федя. – Я серьезно, сюжет обалденный, Голливуд отдыхает.
– Какой сюжет? Что здесь обалденного? Просто все и грустно. Как в стишке:
Некий Ваня Иванов

Вдруг остался без штанов.

Срать, что стырили штаны,

Лишь бы не было войны.

На каждом шагу такое встречается. Не снимают об этом фильмов. И книг не пишут.

– Вот теперь молодец, узнаю прежнего Алика, – обрадовался Сема. – Не все еще потеряно. Ты же циник, аферюга прожженный. Какой бог, какая, на хрен, любовь? Выбрось ты эту ерунду из головы. Банкира на вилы и потрясти хорошенько. Можно из него вытрясти, жопой чую, можно. Хочешь, людей тебе дам из органов. Доляну, конечно, придется им откатить серьезную. Но тут не до жадности, раз вкривь все пошло.

– Не могу.

– Чего не можешь? На вилы банкира поднять? Так люди сами все сделают.

– Из головы выбросить не могу. Пробовал. Не могу.

Сема мотнул башкой, хлопнул ладонью об стол, повернулся к Феде и раздраженно сказал:

– Твою мать, он реально свихнулся. Ну что тут сделаешь?

– Правда, Алик, ты от нас чего хочешь? – поддержал его Федя. – Мы не психиатары, мозги не лечим. Что ты хочешь-то?

– Ничего не хочу. Я сидел на Патриарших. О жизни думал. Сема мимо проезжал. Давай, говорит, вместе пообедаем. Я говорю, давай. Дальше ты помнишь. Вы спросили, что случилось. Я рассказал. Вы разозлились. Ну, извините. Без обид, ребята. Я уйти могу. Я же правила знаю. Каждый со своим дерьмом сам разбирается. Бухаем только вместе. Надо же как-то время проводить в приятной компании по возможности. Без обид. Это не вы такие и не я такой. Это правила такие. Мир такой. Куда нам против мира переть? Я ничем от вас не отличаюсь, а вы от меня. Без обид. Поэтому пойду я лучше. Извините, что пищеварение вам испоганил. Не буду больше.

Когда вставать со стула начал, жалел уже об излишне пафосных словах.

«Идиот, – думал. – Кому это интересно? Как ребенок себя веду обиженный. Обиженный… Так опущенных в зоне называют. В нашей зоне Московской, Садовым кольцом огороженной…»

– Сидеть, сука! – рявкнул Сема, бросаясь ему на плечи. – Сидеть, сука, я сказал! Хули ты тут из себя принца датского строишь? Думаешь, животные вокруг? Ни фига. Все мы тут принцы. У всех злой дядя папу замочил и мамочку не стесняясь дрючит на глазах у почтенной публики. Но мы живем. Мы не уходим от ответа в рефлексию сладкую. Мы те, которые быть. Быть, ты понимаешь?! Быть – это сложно. Невозможно часто, но быть! Вопреки всему – быть. Мир – бардак, бабы – суки. Но быть все равно. Ведь зачем-то нас сюда послали? Не для того, чтобы мы соскочили из дерьма в мечты розовые. А для того, чтобы нюхали. Жили и нюхали. Вдох – дерьмо, выдох – одеколон фиалковый. Абсорбируем мы реальность, фильтрами работаем. Побарахтался в говне, домой пришел, а там хорошо, чисто. Жена ласковая, проблем не знающая, детки начитанные с мыслями высокими, старики ухоженные. Снаружи говно, а внутри благодать. И это ты, жулик, вор, фильтр загаженный, реальность поменял. И в этом твое призвание и оправдание твое в этом. Тебя проклянут потом. Не дети, так внуки проклянут. Но другими они будут благодаря тебе. Не ворами, не фильтрами…

– Не будут, – жестко оборвал его Алик.

– Почему это не будут?

– Потому что ты фильтр, и говна на тебе налипло порядочно. И принесешь ты эту субстанцию, дурно пахнущую, в мир свой благодатный. И нюхать близкие станут. И думать, что так и надо. Что одеколон это фиалковый. Не удивляйся потом, когда дети уродами вырастут. Ты сам им понятия перепутал. У тебя сколько жен, сколько детей? Со сколькими из них ты вместе живешь? Ты их последний раз когда вообще видел?

Сема ударил его. Кулаком в лицо. Кровь пошла из носа, и губа лопнула. Он не ответил. Утерся рукавом дорогого пиджака. Сказал, сплевывая розовую слюну в салфетку:

– Правильно меня бьешь. Здоров, значит. Можешь и дальше дерьмо всасывать. Фильтры выдержат.

Семен не опустился, а рухнул на стул. Закрыл ладонью глаза, стал тереть их. Потом уперся лбом в ладонь. Застонал. Выглядел жальче избитого Алика.

– Прости, прости меня, – сказал еле слышно. – До чего мы дошли? Ты, я, мир весь этот сраный. Что он с нами сделал? За что? Почему? Мы же неплохие, в сущности, люди. А вот так… живем. Ты пойми меня, пожалуйста. Я не от злобы тебе в морду дал. На мозоль ты наступил больную. Меня же не любил никто. Батя бухал, мать выживала. Я сам по себе. Я всю жизнь сам по себе. Когда шестнадцать исполнилось, когда понимать что-то начал, я слово дал: сдохну, поклялся, а по-другому жить буду. По-человечески. В любви. И я старался, честное слово, старался. Но херня какая-то вечно выходила. Чтобы жить хорошо, надо жить нехорошо. Другим пакостить. И пакостил. Надо так надо. Поклялся же. Бабы вроде любили, и я их. Они меня за борзость и лихость, а я… Не знаю, в программу это входило. Но я старался. Как мог. Дети рождались, их тоже любил, и люблю. Все для них, школы, гувернантки, виллы в Альпах. Только они в Альпах, а я здесь в говне барахтаюсь. Приезжаю иногда, а они носы воротят. Пахнет от меня неприятно, видимо. И бабы воротят. Ради денег терпят, сучки. Но я же старался. Ломается все рано или поздно. Три раза уже ломалось. И дальше будет. Не умею я. А вы умеете. Одна семья, одна жена, родители любящие. Дети. Я же слышу, как вы о детях своих говорите, гордитесь, случаи смешные рассказываете. А мне чего говорить? Как сын стесняется меня со своими одноклассниками швейцарскими знакомить? Или как дочка ненавидит за то, что мамку ее бросил? Так я ее не в Чебоксарах бросил, откуда она родом. Я ее на озере Гарда бросил в доме пятисотметровом. Не худшее место на земле, правда? Все равно ненавидит. Вам хорошо, вы в любви выросли и любовь дальше несете. Ты, Алик, от любви даже с ума съехал. Но это пройдет. Это потому, что человек ты. А я так не могу. Даже так не могу. Жру дерьмо без всяких иллюзий, сам в дерьмо превращаюсь постепенно. Про тебя, Федя, и не говорю. В шоколаде ты полном. Живешь правильно, по-человечески, занимаешься хотя и грязными делами, как все здесь, но в белых перчатках. Культурно, интеллигентно. И воняет от тебя не так сильно. И душевных метаний у тебя меньше.

Алик на Сему за разбитый нос не обижался. Чем больше Сема говорил, тем больше и не обижался. Все они зэки искалеченные в зоне очень строгого и бездушного режима, миром зовущегося. Зэки помогать друг другу должны, сочувствовать. Суками быть не должны. Режим отрицать силенок не хватает, так хотя бы не суками. А он как сука себя повел. Ткнул такого же бедолагу, как сам, носом в грязь. Как будто своей грязи не хватает. За что и по морде получил закономерно. Мало получил еще…

Алик не обижался, а вот с Федей неладное творилось. Жуткое что-то. Холеное лицо русского Джеймса Бонда стремительно меняло цвета, превращалось в рожу юродивую, гримасничало и покрывалось бурыми пятнами. Побелевшие пальцы сцепились в клинче, на виске размашистой подписью надулась синяя жилка.

– Что с тобой? – испуганно спросил Алик. – Ты успокойся, не переживай. Все нормально. И я нормально, и Сема. Он извинился, да и я не прав тоже. Инцидент исчерпан.

Федя шумно задышал, расслабился вроде, взял вилку, подцепил кусок сибаса, ко рту поднес, жевать стал сосредоточенно. Но неожиданно выплюнул кусок на скатерть.

– Ни хрена не исчерпан, – сказал, вытирая блестящие жирные губы салфеткой. – Послушайте меня теперь. Накипело. Вы, конечно, люди широкие, русские, с огромными и завораживающими душевными загогулинами. Вон Алик вообще бог, а ты, Сема, – Раскольников как минимум. И только Федя всегда корректен и выдержан. Федя скучный. Федя родился с золотой ложкой во рту, посреди колумбийских прерий в советском посольстве. Текила, мучачос, валютка, мажоры, джинсы первые в три года. Все хорошо у Феди. И дорога его прямая, как путь к коммунизму. Элитные родители, элитный вуз, мерзавцы элитные вокруг, твари окультуренные в трех поколениях, английский раньше, чем русский, выучили. И деньги, деньги, большие деньги рядом, плавающие на поверхности нашего говенного водоема. Нырять глубоко не приходилось, пинцетом подбирал аккуратненько, сильно не мараясь. Не жизнь, а малина. Относительная, конечно, малина. В толстом слое коричневой субстанции, дураки думают, что шоколада. Но вы-то умные, вы так не думаете. А все-таки максимум, согласитесь, который можно выжать из предлагаемых нам всем обстоятельств. Здорово, правда? А знаете ли вы, друзья мои, что я, например, алкоголик?

Алик прикусил разбитую губу и не почувствовал боли. Сема не поверил. Спросил простодушно:

– Так ты же на тусовках пьешь меньше всех. Зачем гонишь?

– Потому и пью мало, чтобы не заметили. Я тихий алкоголик. Смирный. Домашний, можно сказать. Незаметно все произошло. Сначала бокальчик вина хорошего за ужином. Потом два. Потом бутылка. Каждый день. Потом вискарика стакан. А сейчас без пятисот «Чиваса» спать не ложусь. Оптом закупаю в дьюти-фри. Ящик в месяц минимум, а то и два. Отцу спасибо, снабжает он меня таблеточками гэбэшными. По старой памяти ему привозят, за выслугу лет. Вечером примешь, наутро – никаких следов. Он у меня, кстати, тоже алкоголик со стажем. Ну, ему по работе положено было. А я… по велению души. Потомственный, получается, алкаш. В третьем поколении. Дед водяру жрал. Отец джин. Я виски. Прогресс налицо, чуете? А ведь я тоже себе слово давал, как ты, Сем, в детстве. Насмотрелся на отца вечно бухого, на мать плачущую и дал слово. Мол, ни за что, никогда, умру, а пить не буду. Умру, это, пожалуй, сбудется, цирроз у меня в предпоследней стадии. А насчет остального не получилось… Теперь моя жена плачет. И сын десятилетний слово себе дает. А сдержит ли? Как подумаю, тошно становится. И пью опять… А хотите, расскажу, как я до жизни дошел такой? Послушайте, вам полезно будет. Я же вас слушал. Вот и вы послушайте.
Началось все, как водится, с детства. Хорошее у меня детство было, правильное, сытое. Родину меня учили любить. Сколько себя помню, фильм «Офицеры» смотрел и плакал. «Комсомольцы», «Добровольцы», «Они сражались за Родину» и так далее. Правда, рос я в посольстве в Боготе и родины до шести лет не видел. Но это ничего, это даже к лучшему. Грезилась мне Родина волшебной страной героев, мужественных и благородных людей, духа титанов. Представляете, что со мной было, когда я в Москву первый раз приехал? Грязь, убожество, и люди не герои совсем, серые и незаметные. Забитые ниже плинтуса. На пятый день мечтал уже в Колумбию вернуться. Расцеловать был готов латиносов веселых в их рожи чумазые. На героев они, конечно, меньше похожи, а на людей больше. Намного больше… Кстати, жизнь в посольстве тоже не сахар. Все боятся, что домой отправят раньше времени. Экономят, консервы собачьи жрут, валютку копят и стучат, стучат, стучат. Лицемерие сплошное. Поэтому, как говорить я научился, учили меня помалкивать. Эмоции не проявлять. Не дай бог кто-нибудь узнает, что отец по бутылке джина в день засаживает. Или «Голос Америки» по ночам слушает. Или что у нас четыре тысячи долларов в самоваре под хохлому припрятаны. Молчи, Федя. Молчи, за умного сойдешь. Молчи, и все у нас будет хорошо. И я молчал. Мы все молчали. Не принято у нас было в семье друг с другом разговаривать. Дни проходили в молчании. Доброе утро, приятного аппетита, спокойной ночи – десять, пятнадцать слов за день максимум. И так годами. Когда подрос, открытие за открытием на меня посыпалось. Сначала в родительской спальне коробку с видеокассетами нашел. А там между «Офицерами» и «Они сражались за Родину» кассета без обложки, крестиком отмеченная. «Анальная битва» называлась. Поставил – охренел. Ни фига себе, подумал, битва. Что ж это за родина такая, если за нее так биться нужно. Ну и «Рэмбо» рядом лежал, где солдатиков советских в Афгане резали. И это у резидента в Колумбии, подполковника и орденоносца! Выбирать пришлось, либо Родину любить, либо папу. Папу выбрал. Дальше само покатилось. Приезжаем в Москву на побывку и к «Березке» на третий день топаем. Чеки Внешпосылторга у жучков менять, по курсу один к двум с половиной. Это уже я нормально воспринимал. Как само собой разумеющееся. А когда папа в воспитательных целях в армию меня отправил служить, на таможню в порт Ленинградский, совсем глаза открылись. Единственным я там был солдатиком с хорошим английским, так что весь мелкий офицерский бизнес через меня шел. Морячкам иностранным солдатские ушанки и ремни с железными бляхами, от них в нашу сторону сигареты, алкоголь, журнальчики с порнушкой. Не поверите, я из армии в девяностом году восемь тысяч долларов привез. Безумные деньги по тем временам. Но дороже всего не деньги были, а понимание, пришедшее про Родину мою великую. Тут как раз Родина и накрылась медным тазом в девяносто первом. Ну и хрен с ней, подумал я тогда. Не нужна мне такая Родина. Я сейчас другую построю быстренько. Более человечную. Я молодой, у меня сил хватит.
Дальше вы представляете примерно. Сейчас прогрессивная молодежь по клубам шарится. А в мое время у гостиниц с иностранцами фарцевали. Потом движуха первая с валютой в общежитии МГУ. И понеслось. Казалось, еще чуть-чуть и получится. Всей страной в Америку эмигрируем, никуда не уезжая. Свобода, рок-н-ролл, Бродвей на Тверской. Дикий Запад ведь пришел уже, значит, и остальное придет. И Гарвард, и «Битлз», и Рокфеллеровский центр с елкой новогодней. Ага, разбежались наивные. После Дикого Запада Дикий Восток нагрянул. Фальш, ложь, совок двурушный. А вместо Бродвея на Тверской Night Flyght стоит, как символ покорности и гибкости России. Чему угодно покорности и гибкости. В начале двухтысячных смотрю, рожи знакомые замелькали вокруг. Родом из колумбийского детства. Серые, плоские, испитые слегка. И говорят, как говно жуют. Но правильные слова говорят, заученные. А дружки, с кем начинал движуху веселую в МГУ, наоборот, исчезать стали. Кто уехал, кто сторчался, кого шлепнули, а кто и переродился полностью. Был у меня один такой, в олигархи выбился. На каком-то съезде заявил, что стыдно ему перед народом и готов он все раздать людям русским обездоленным. Сказал и отчалил в Ниццу на яхте своей, шлюх малолетних пялить…

Вернулся совок, короче. А я им еще в детстве переболел. Аллергия у меня на него сильная. Вот как услышу гимн советский, блевать тянет. А я его теперь часто слышу. Первым делом гимн вернули. Сигнал послали людям понимающим. Валите, мол, пока целы. Вот тогда забухать мне и захотелось сильно. Но сдержался. Детишки маленькие, жена любимая. Ради них жить буду, решил. Пошли они в жопу со своим гимном. И когда бизнес мой прихлопнули, я тоже сдержался, не запил. Тем более устроился после бизнеса неплохо. Папе спасибо, воткнул меня в госбанк замечательный, с советских времен еще конторский до последней уборщицы. Зашел я туда, твою мать, думаю – это же посольство наше в Боготе. Один в один. Постукивают все, подворовывают да за местечко теплое свое трясутся. Порядки мне знакомые, всосанные с молоком матери, можно сказать. Сделал я там карьеру, конечно. Еще бы мне ее не сделать. Ого-го, какую карьеру сделал. Я там главный человек практически. Второй после бога. А с виду и не скажешь, правда? Слушайте меня, ребята, внимательно слушайте. Тайну я вам сейчас раскрою страшную, государственную, охренеть какую тайну. Посмотрите на меня, пожалуйста. Кого перед собой видите? Думаете, я банкир? Ошибаетесь. Обознатушки, перепрятушки. Я не банкир, я кассир. Но самый главный кассир в стране. Я на выдаче сижу. На узаконенной выдаче. Сколько мне пережить пришлось ради места этого! Сколько интриг наплести! Если бы сети плел, всю селедку в Атлантике выловить можно. Но прорвался, получил место заветное. На самом верху меня утверждали. Все учитывали. И происхождение, и воспитание, и отсутствие связей порочащих. И их присутствие в нужной пропорции. Русский до седьмого колена, из хорошей конторской семьи с традициями, английский на уровне, жулик в меру, если рыпнусь не в ту сторону, посадить легко. Идеальный кандидат. And Oscar goes to… Федя…

И потянулась ко мне вереница человекообразных. Тех, которые в законе. В буквальном смысле в законе. Одни пишут законы, другие следят за их исполнением, третьи утверждают. И все поголовно гнусавят правильные слова о народе бедном, о коррупции запредельной, о врагах зарубежных. Вы их каждый день в программе «Время» видите. Вся наша верхушка ко мне заходит. И тащат, тащат, мешками, «газелями», самосвалами тащат. А бабок сколько за кордон вывели? Представить трудно. Еще одну Россию купить можно, а Бельгию с Голландией на одну комиссию за конвертацию. Поймите меня правильно, я не ханжа. Ну, воруют и воруют. Когда здесь не воровали? Со времен царя Гороха так было. Но они, гады, не просто ко мне ходят. Всем же надо покрасоваться, душу свою раскрыть перед мальчиком обходительным, а там такая мелочность и цинизм, что оторопь берет. Вот Сема сегодня про фильтры говорил. Я самый большой фильтр на нашей помойке. Я не справляюсь уже. Я их видеть не могу, воздухом одним с ними дышать. А приходится, с такой должности добровольно не уходят. И думаю, все время думаю: кому я служу? Они же черти, бесы мелкие. Ничего из себя не представляют, просто тупое и нахрапистое хамье. В нормальной стране улицы бы подметали. А заполонили собой все вокруг. Гадят, а мы дышим продуктами их жизнедеятельности. И дети наши дышать будут, если не уедут. И внуки. А я прислуживаю этим бесам, и гореть мне за это в аду вечно.

Как вам история моя? Забавно, да? Обхохочешься. Может, мне тоже книжку написать, я и название придумал – «История одного алкоголизма». Ничего, а? Молчите? Правильно молчите. Что на это сказать можно? Алик вон с ума сошел от конфликта шестнадцати миллионов долларов профита с высокими моральными принципами. Сема кулаками размахивает из-за неудавшейся семейной жизни. А Федя… Федя просто пьет. Обыкновенный тихий алкаш Федя. Зато он всегда вежлив, корректен и уравновешен. В шоколаде всегда…

Федя замолчал, установилась звенящая тишина. Звенящая тишина – это не когда тишина звенит. Это когда звенит то, что до тишины сказано было. Звенит, разрывает уши и мозг, в голове не помещается. Федя – дэнди, супермен ироничный московский – и алкоголик?! Поверить невозможно. А еще труднее поверить, что люди все… Что не у одного Алика болит внутри, кусается и царапает нутро душа изрезанная. У других тоже болит.

…Пришли в ресторан пафосный двое уверенных в себе мужчин сорока примерно лет. Пришли дела обсудить, деньги попилить немыслимые. Третьего с собой притащили, менее уверенного, с проблемами, чтобы реанимировать его чуть-чуть, настроение поднять, жизненный тонус повысить. Пришли, заказали жратву самую дорогую, напитки затейливые. На деньги, за обед заплаченные, деревенька в Нечерноземье месяц бы жить смогла. А на попиленные ими за обедом деньги вечно жила бы деревенька. Разве может быть у таких людей совесть? Разве есть она у них? Небожители, полубоги, развращенные и циничные, устраивающие на Олимпе оргии беспредельные. Разве люди они? Люди оказались. Час всего прошел, и следов не осталось от возвышенности олимпийской. Просто три усталых, потрепанных жизнью мужика сидят за столом. Тоска у них в глазах одинаковая, снежная, боль внутри похожая. И как они оказались в столь пафосном месте, непонятно. Для других существ это место. Не для них…

– Федя, Алик… Алик, Федя. – Сема очень старался сказать, но не получалось у него. Не выговаривались слова, голос исчезал, он откашливался и снова пытался: – Федя, Алик… Алик, Федя… – Наконец он справился с собой и заговорил более-менее связно. – Друзья мои, я только сейчас понял, что могу вас так называть. Только сейчас. Из одной мы лодки и плывем по одному водоему загаженному. Федя, Алик… я не знаю, что говорить и как. Люди вы. Это радость такая. Огромная радость и редкая. Я, наверно, тоже человек. Напомнили вы мне, а то уж думал – все. Простите меня, друзья. Ты, Федя, прости, я тебя за мажора держал отмороженного. Обаятельного, но отмороженного. А ты человек, тебе трудно, труднее, чем нам всем. И ты, Алик, прости. Глумился я над твоей болью, не понимал… С жира, думал, бесишься. Сам себя расчесываешь до крови. В декадента играешься извращенного, для забавы. Прости, дурак я сельский. Будь снисходителен. Ты правильнее нас, ты делаешь что-то, к выходу тебя ведут, близок ты к выходу. И пусть даже психушка или тюрьма, все лучше, чем мы живем. А может, еще и не психушка…

– О, понял наконец, – сказал Федя. Он полностью овладел собой. Снова превратился в известного всей Москве красавчика Фреда-банкира. – Алику лучше всех. За него беспокоиться не стоит. Он же бог. В случае чего смотается в свою Либеркиберию и будет править там. Это нам с тобой здесь бюджеты пилить, прозой жизни заниматься. А он в астрале уже…

– Не надо, друг, – попросил Сема. – Не надо, пожалуйста. Видел я тебя настоящего и не забуду никогда. Ты не бойся, со мной можно, с нами можно. С кем, если не с нами? Ты же человек, тебе самому легче станет.

Лицо Феди опять покрылось бурыми пятнами. На этот раз пальцы в клинче он не сцепил. Погрустнел резко, но и расслабился. Протянул задумчиво:

– Н-да, это я палку перегнул. Простите и вы меня, ребята. С детства меня дрессировали удар держать и не раскрываться. Условные рефлексы в безусловные превратили почти. Прилипла маска проклятая к лицу. С мясом не отодрать. А может, и не маска это теперь, а я. В любом случае, спасибо. Правда легче стало. Надежда появилась. Хотя откуда ей взяться, казалось бы?.. Хорошо, что у нас разговор такой случился. Для всех хорошо, а для меня особенно. Не мог я уже, колбасило меня. Неделя, другая – и взорвался бы. Спасибо вам…

Федя еще что-то говорил, но Алик его не слушал. Решение в нем вызревало. Всё, мучившее его последние пару месяцев, сплеталось в один тугой пучок, в стрелы наконечник, и готовилось прорваться наружу. Какое будет решение, он еще и сам не знал. Но что будет оно единственно верным, понимал неотвратимо. Жалость его затопила. И не к себе, как обычно, а ко всем, вообще ко всем. И к Феде, и к Семе, и даже к старику, медленно идущему по Тверскому бульвару за окошком ресторана. Он чувствовал, как в труху осыпается наносное и внешнее в нем. Гордыня, самоуверенность, к себе любовь, все, что броню составляло непробиваемую, выручавшую столько раз в жизни, листиками оказалось пожухлыми. Тихо шурша, опадали листики на пол. В прах рассыпались, в пыль незаметную. И голеньким он оставался, как новорожденный. И свежим таким же, и легким. Что-то важное понял Алик. Что-то самое, самое важное…

– …Впервые так, – сквозь вихрь, бушующий в голове, услышал он Федю. – Чтобы поняли меня. Не надсмеялись, не прервали, а поняли. Спасибо вам. Трудно говорить, но скажу. Если бы не ты, Алик, то и не было бы ничего. Не зародилось бы. А без Семы, без души его огромной, наружу не вышло. Уникальное везение, невероятное, один шанс из миллиарда. И спасибо вам за это…

– А я в монастырь уйду, – неожиданно для самого себя перебил его Алик. – Я молиться за вас буду.

Сема протестующе дернулся, и он заговорил быстрее:

– Не прерывайте, не надо. Я только что решил. Окончательно. Вы хорошие люди. Несчастные, но хорошие. И я буду за вас молиться. И за всех. Это единственный выход для меня. У вас другие выходы, ищите. А у меня такой. Я люблю вас, ребята. Правда люблю. Вы найдете, с божьей помощью, найдете. Я самое главное сейчас скажу. Минуту назад я самое главное понял. Это важно. Послушайте. Людей на земле много. Все на земле люди. Просто большинство не догадываются об этом. Не могут в себе человека открыть. Кому денег нехватка мешает. Кому детство тяжелое. Но это ложные помехи. Не значат они ничего. Просто все на самом деле. Проще, чем дважды два, и тяжело одновременно очень. Мне сорок лет понадобилось, чтобы понять. И поэтому я буду молиться – за вас, за людей, за себя. Это все, что я могу сделать. Не то что могу – должен, обязан. А вы сделаете что-нибудь другое. И лучше станет. Я уверен, ребята, я знаю, я…

Телефон в кармане неуместно и весело запел голосом Элвиса Пресли Cоmon baby, I tired of talking. Мелодия была настроена на звонки с единственного номера. С номера жены. Алик, боясь, что Ленка передумает и прервет звонок, путаясь в кармане пиджака, моля бога, чтобы не передумала, вытащил телефон и ответил.

– Лена, Леночка! – закричал радостно. – Как хорошо, что ты сейчас позвонила. Именно сейчас. Как я ждал твоего звонка. Теперь все наладится. Верь мне, пожалуйста…
– Подожди, – не своим, глухим и мертвым голосом ответила жена. – Приезжай домой немедленно. У нас обыск.
В глазах не потемнело, наоборот, побелело, выцвело. Исчез в серой мутной гуще ресторан. И все исчезло. Тени мелькали размытые, голоса доносились приглушенные, неразборчивые. Только он, Алик, остался в гуще, набухал, разрастался, лопнуть был готов. Подевалось все куда-то, и понимание людей несчастных, и решение в монастырь уйти, и доброта, внезапно нахлынувшая. Ненависть изнутри распирала и страх.

«Суки, суки, суки, суки…» – пульсировало в висках и ниже опускалось, в скулы, в челюсть сведенную, оставалось там, окисляло рот горечью и злобой.

А еще ниже, в горле, в груди, в середине оторвался и заметался по животу, круша кишки и ребра, ледяной осколок.

– Дети, дети, дети, дом, Ленка, дети…

Очнулся Алик перед дверью квартиры. Он стоял, давил кулаком в черный квадрат звонка, как будто сломать его хотел, выковырять, выжечь вместе с ним нечисть, в дом пробравшуюся. Дверь открыл усатый полковник.

– О, вот и наш Шумахер пожаловал, – сказал, ухмыляясь. – Джеймс Бонд доморощенный. Добро пожаловать в ад, Джеймс.

Не слова ошеломили, а сам мент, стоящий в его прихожей перед зеркальным шкафом с отколовшимся кусочком стекла в левом нижнем углу. Немыслимо. Невозможно. Глаза отказывались верить. Это как в спальню свою зайти после душа, разомлевшим, сонным, и увидеть вдруг парочку бомжей, возящихся на кровати, сопящих и блюющих от избытка чувств. Все, что строил так долго, все, что оберегал и хранил, испоганенным оказалось в один миг, разрушенным полностью. Не из-за обыска. А просто потому, что здесь был мент. Стоял рядом со шкафом зеркальным и улыбался гаденько. Убить захотелось мента. Рвать его плоть зубами, кромсать его пальцами отяжелевшими, в месиво превратить, в фарш кровавый. Растоптать, расчленить, вычеркнуть гада из жизни и выкинуть на корм псам бродячим. Алик сжал кулаки и двинулся к полковнику. И убил бы, наверное… Бог отвел от греха… Проскочил бог между широко, по-хозяйски расставленными ногами мента и бросился к Алику на шею, стал обнимать его за штанины, тыкаться мокрым носом в щеки, в уши целовать.

– Папа, папулечка, папулешечка, – щебетал бог голосами ненаглядных, месяц уже не виденных, не целованных и не тисканных близнецов Леньки и Борьки. – Папулечка, мы пакали, мы дложали. Стлашно без тебя. И мамка пакала. А дядьки похие. Иглушки бьют, ломают. А мы смелые…

– Похой дядя, – сказал, грозя менту кулаком Борька.

– Сука, – подтвердил Ленька.

– Бяка.

– Змей голыныч…

– Путин, уходи, – почему-то добавил Борька и ударил полковника по ноге крохотным кулачком.

Ком к горлу подкатил, умереть захотелось за этих двух мужичков маленьких. Страшно за них стало очень. Сколько им еще предстоит хлебнуть в жизни, и не защитишь от всего, не убережешь. Страшно и радостно одновременно. Гордость Алика обуяла. Его порода, не раскисли, не испугались, не заплакали. Сопротивляются…

– Смышленые ребята, – представил он их менту. – Все на лету схватывают. Отличаются умом, сообразительностью и быстрым анализом ситуации. Все в отца, правда?

– Давить надо ваше семя гадское, – прошипел в усы полковник. – До седьмого колена давить.

– Согласен, – обнимая прижавшихся к нему близнецов, ответил Алик. – Есть между нами некоторые классовые противоречия. И давили нас, и будут давить. Только не додавят никогда. Запомни, дружок. Мои дети всегда хорошо жить будут, что бы ни случилось. И людьми нормальными вырастут. А твои… сомневаюсь. Все равно в канаве сточной валяться станут. Сколько бы ты денег ни натырил.

Он стоял рядом со своими сыновьями, и хоть маленькие они детки совсем были, а чувствовал в них он и опору, и поддержку, и продолжение свое будущее. Либеркиберия, любовь, все блажью показалось. Вот оно, настоящее, единственное и реальное чудо в его жизни. Словно подтверждая его правоту, обратился к ним полковник во множественном числе.

– А чего это вы разошлись, обрадовались. Ты с соседями своими поздоровайся лучше, с понятыми то есть. По комнатам пройдись, на жену погляди в истерике, нашатырь уже два раза давали. К дочке загляни. А потом радуйся… если сможешь.

Алик рванулся в гостиную, увидел в дверях комнаты дочки соседей, пробормотал скороговоркой:

– Извините, простите, пожалуйста. Это недоразумение, скоро они уйдут.

Дальше побежал и столкнулся с выскочившей навстречу женой.

– А-лич-ка, А-лич-ка, – закричала она, всхлипывая, и вжалась, впечаталась мокрым от слез лицом ему в грудь. Вцепилась в него хваткой железной, как будто заслониться хотела, спрятаться.

– Они, они… игрушки близнецам поломали. Они, они… из шкафов все вытряхнули… Они, они… в белье моем рылись. Они, они… матом при детях ругались. Они, они, они, они…

Жена жалобно заплакала, щебеча что-то совсем бессвязное ему в рубашку. Он гладил ее по волосам, успокаивал, как ребенка, которому сон плохой приснился:

– Ну хватит, хватит. Все кончилось уже. Все, все, все. Подумаешь, матом. Матом и мы умеем, еще лучше их умеем. Так умеем, как никто. Все, все, все. Все прошло, все…

Ленка оторвалась от него, посмотрела снизу вверх зареванными глазами. Спросила с надеждой и незамутненной детской верой:

– Правда, все? Ты их прогонишь? Ты же можешь, я знаю. Правда?

Ее слова походили на удар под дых. И эффект имели такой же. Алик попытался ответить, но не смог. Не шел воздух в легкие. Он открыл рот, захрипел судорожно и согнулся, уперев руки в колени.

Двадцать лет почти он защищал эту женщину от ужасов жестокого мира. Строил замок воздушный на песке зыбучем. Не знала Ленка горя. Просто не представляла, как оно выглядит. Он был самым большим ее горем, когда посылал ее подальше, раздраженный и усталый после работы. И дети его горя не знали. Росли счастливые в любви и понимании. Взрослели, плавно входя в мир, в другой мир, где и горя поменьше, и иное оно совсем. Облегченное. Двадцать лет… Да, Ленка ворчала. Да, воспринимала все как должное. Понять просто не могла, как на самом деле мир устроен. Но она верила в него, безоговорочно, ни секунды не сомневаясь. Всегда верила, даже когда он был никем и ничем. Может, глупая потому что, а может, любовью это называется. Не важно. Не только на песке стоял его воздушный замок, но и на вере ее. И получилось все поэтому. Дело не в деньгах и не в миллионах. Он себя нашел благодаря вере ее. Детей растит хороших. Дом построил. Уважать себя может хоть за что-то. Он за веру эту что угодно ей простит. В лепешку расшибется, наизнанку вывернется, чудо совершит, если нужно.

А сейчас? Что он может сейчас? Ничего. Не подводил он Ленку никогда, а сейчас подвел. Беспомощность полнейшая и унижение. Как в него после случившегося верить можно? Вдруг Алик понял, что без веры этой немолодой уже и, возможно, не самой умной в мире женщины рухнет жизнь мгновенно. Выходит, Ленка избалованная, дом, семья и есть то, что он так долго искал, душу до крови обдирая? Видимо, так. Только вот теряет он сейчас найденное и сделать ничего не может. И воздуха поэтому не хватает. И пятна темные перед глазами кружатся…

– Суки, козлы, уроды, – донесся через стены крик дочери. – Не убивайте, отстаньте, не убивайте!

Страшный крик протолкнул застрявший в глотке воздух. Алик выпрямился и бросился в Сашкину комнату. Две спины в одинаковых серых пиджаках склонились над любимой мягкой игрушкой дочери. Слоник Элефант с хоботом смешным и огромными ушами. Он ей сам его в годик подарил. До сих пор, когда Сашка болела, она засыпала с Эликом. Любила его очень. Что делали спины с игрушкой, видно не было, но Алик догадался. Летели из-под спин куски серой плюшевой кожи, и поролоновые потроха валялись на полу. Увидев отца, дочка осмелела, вскочила с дивана, ловко миновала трех омоновцев в масках, подбежала к серым спинам и стала колотить по ним ладонями.

– Сволочи, гады, ему же больно! Оставьте его. Он ведь живой, живой!!!

Долго кричать ей не дали. Схватил ее омоновец за шиворот и кинул в сторону. А двое других к Алику метнулись, руки ему скрутили, чтобы не рыпался. Сашка отлетела в другой конец комнаты и ударилась о кровать. Но пошевелилась, сразу поднялась. Без крови вроде обошлось. Сзади душераздирающе завизжала жена. Перед Аликом чертиком из табакерки выскочил усатый полковник. И тоже завизжал:

– Смотри, смотри, сука. Внимательно смотри. Ты думал, шутки с тобой шутить будут? Все, пиздец, кончились шутки! Где документы? Отвечай, падла! Где документы, я спрашиваю!

Алик впал в ступор. Не чувствовал ничего. Мозг отказывался обрабатывать поступающую информацию.

«Надо что-то ответить, – думал он. – Что-то хочет он от меня сильно. Нужно ему что-то. Но что? Я понять не могу. Неладное вокруг, плохое происходит. Ужасное, страшное. Нужно сосредоточиться, разобраться во всем… Нет, не могу…»

Из ступора вывел нереально спокойный голос дочери.

– Пап, – спросила она негромко, и тишина сразу установилась в комнате, даже полковник заткнулся. – Пап, а почему от них так воняет? Они что, не моются?

Не ожидал никто от девочки, еще минуту назад в истерике бившейся, слов таких. Даже у омоновцев челюсти сквозь маски отвисли. Алик в ужасе посмотрел на дочку. И ужас его померк, сразу. Пионерской страшилкой показался, смешной. Все еще хуже было. На него смотрели абсолютно взрослые глаза. Его, Алика глаза. Жесткие, с прозрачной броней из уверенности в себе и презрения.

«Она сильная стала, – подумал он. – Она выкарабкается. Но не хотел я, чтобы она сильной была. Она сильная, потому что я слабый. Проиграл я, по всем статьям проиграл. Всухую. Это же девочка моя любимая, самая дорогая. Нежная, трепетная… Все. Нет той девочки больше. Не скажет никогда: «Так и помру, не влюбившись». Не заплачет. И не засмеется смехом молодой глупой ослицы. Остро жить будет, как я. И в говне таком же бултыхаться. Прости меня, дочка, прости меня за то, что не сумел тебя защитить. Лузер твой папка, и жить ему больше незачем».

Ощущение проигрыша смяло Алика, как одноразовую салфетку. И полетел он куда-то. В мусорное ведро, наверное. Мысль напоследок только мелькнуть успела: «Интересно, а умирает хоть кто-нибудь счастливым? Или все как я, как…»
Додумать он не успел. Приняла его в себя и растворила в себе окончательно великая пустота.

Часть 5 Побег

19 Смысл

Дрожь. Первое, что почувствовал, дрожь была. Прокатилась волна возмущения по темноте. Задрожала темнота, изогнулась, рябью мелкой покрылась. На экран телевизора похожа стала. Сыпь черно-белая. А потом картинка начала проявляться. Сперва смутно, расплывчато, но с каждой секундой все резче и четче. Как будто программу настраивали.

…Раннее утро, солнце только показалось из-за горизонта. Небо сиреневое, еще хранящее последний отпечаток ночи. Небо и солнце парят над ажурной оранжереей. Внутри Ая, голая почему-то. Красивая невероятной, нежной, чуть смазанной красотой. В утреннем рассеянном свете она поливает яркие цветочки. Она ярче, чем цветочки, тоньше и изысканней рассвета. В ней весь мир заключен. Впитала она в себя мир, преломила его, переработала непонятным образом и выпустила наружу. Улучшенным, красивым без скидок. Благородным почти. Ая не видит Алика, не замечает его. Он и сам не уверен, что существует в ее ослепительном мире. Странное ощущение – не быть до конца уверенным в собственном существовании. Зыбко все очень. Дрожь. Колебание…

Внезапно он понимает, что умер. То есть если решит, то умрет. По-настоящему. И останется жить навсегда в этом чудесном месте. С Аей, с людьми, им созданными. А если по-другому решит, то в Москву загаженную вернется. Здесь только гостить будет. Иногда, редко. А может, и никогда не увидит мира своего. И Аю… Он не может решить. Сквозь стекла оранжереи смотрят на него взрослые глаза дочери, лицо Ленки заплаканное, близнецы родные смотрят. И всегда смотреть будут. Хуже пытки самой изощренной жизнь его станет. Но если вернется к ним, рухнет мир его прекрасный, погибнет. Не может он без бога существовать. А если останется – в Москве все рухнет. Жена умрет, Сашка жизнь жестокую проживет и сама зачерствеет, а близнецы… перемелет их жизнь в пыльцу серую, как его перемолола. И это еще лучший вариант, а есть и худшие… Кого-то придется предать. Или любовь… Или тоже любовь…

Точка невозврата стремительно приближается. Ревут двигатели, самолет катится по полосе… Только, в отличие от самолета, в любом случае катастрофа случится. Если взлететь и если не взлетать. Выживет лишь половина пассажиров. Взлетишь – одна половина. Не взлетишь – другая. Пилот при всех раскладах остается инвалидом и будет мучиться всю жизнь.

Он не может, не хочет выбирать. «Выбор есть всегда» – так он часто говорил слабакам, ноющим о безысходности судьбы. И прав был. Есть выбор. Только лучше его не было бы сейчас.

Мысли скачут, как взбесившиеся зайчики на затопленном островке. Вода кругом, смерть, и нет спасения. Сашка, Ая, жена, Либеркиберия… Перемешалось все, проникло друг в друга. И вот уже Ая рыдает у него на груди при обыске. А жена поливает голая цветы в оранжерее. Антуан колотит серые ментовские спины, пытаясь отнять у них – нет, не слоника – близнецов, которых хотят убить. И воскрешенная, кашляющая Сашка кидает ему в лицо:

– Ты не бог. И не отец. Не боюсь я тебя больше. И не люблю. Сдохни, пожалуйста!

И смотрит на него взрослыми уверенными глазами, с презрением и ненавистью. Алик сходит с ума. Распадается на части. Отказывается существовать…

Вспышка. В сиреневом утреннем небе вспышка возникает яркая. Ярче солнца полуденного. Свет на мгновение пронзает пространство. Глазам смотреть больно. Но он смотрит. Свет постепенно меркнет. Ая стоит, задрав голову. Из лейки ей на ступни льется вода. Вдруг Алик слышит гул. Звук усиливается, в вой превращается, в лавину неумолимую. Стекла оранжереи гнутся. Линзами становятся. Дрожат… Он понимает, еще секунда – и лопнут стекла, изрежут прекрасное тело его возлюбленной. Взрыв в небе. Метеорит или что-то в этом роде. Он хочет крикнуть ей, предупредить, но не может. Нет его в мире реальном, не принял он еще решения. Линзы лопаются, и миллионы осколков летят на Аю. Он видит сквозь стеклянный ливень строгие глаза дочери и любовь свою беззащитную рядом. Любовь… Глаза…

– Аааааааааяяяяяяяяя!!! – кричит он.

Слышит свой крик и вываливается из колеблющегося Ничто в неотвратимую определенность материального мира. В последний момент он успевает раскрыть над Аей щит. Стеклянные осколки, не причиняя вреда, как вода в душе, огибают ее силуэт. Алик стоит на колене, уперевшись рукой в пол. Смотрит на стеклянный поток, омывающий молодое женское тело. Поднимает голову выше, видит огромные осуждающие глаза дочери. И плачет бессильно.

Последние осколки со звоном осыпаются на пол. Ая трясет длинными волосами, пытается убрать с них несуществующее стекло. Нет там стекла. Удивляется, оглядывается и замечает Алика. Бросается к нему, обнимает и начинает успокаивать. Теми же почти словами, которыми он жену недавно утешал.

– Ну что ты, не надо. Кончилось все уже. Не переживай, со мной все в порядке. Смотри, ни царапинки. Все, все, все… кончилось.

Впервые она его не понимает. Точнее, не совсем понимает. Испугался он, конечно, за Аю. Поэтому и в этот мир вывалился, а не в Москве постылой остался. Но не только от испуга он плачет. Предательство свое оплакивает. Детей своих несчастных, жену беспомощную…

– Все, все, все, – продолжает успокаивать Ая. – Я не испугалась ничуть. Не волнуйся. Меня бог любит. Чего мне бояться? Ты же все можешь, все умеешь. Все, все, все…

Ее твердые груди с маленькими бордовыми сосками упираются ему в лицо. Щекочут ласково ноздри. Приятно.

«Злая все-таки ирония у судьбы, – думает он. – Глумливая».

И трогает ее грудь осторожно. Забывается. Валит Аю на усыпанный осколками диван, пропадает. Тонет в омуте сладком, где отныне родина души его поломанной. И тела…

Несколько минут он плавает в медленно тягучей Ае. Зародышем так барахтался в околоплодных водах матери. Хорошо там было, в утробе материнской. Безопасно. Любой зародыш знает, что мир теплый и уютный. И не предаст его мир никогда, потому что любит. Заботится. Это потом уже, когда выталкивает младенца в холодную сухость роддома и перерезает острый нож пуповину, он кричать начинает. От ужаса в основном. И всю жизнь после тоскует младенец, депрессиями мучается, рай потерянный ищет. Даже когда на одре смертном лежит младенец стариком глубоким. Повезло Алику, нашел он свой потерянный рай. Плещется в нем, как детишки малые в лягушатнике, радуется, резвится, о печалях своих забывает постепенно.

И вдруг… посреди безмятежности медовой глаза близнецов мелькают. А рядом жена с верой ее абсолютной в него, всемогущего. И Сашка презрительная, но с надеждой робкой. Мелькнули и исчезли. И вроде не изменилось ничего. Но ушла нежность, улетучилось блаженство, а омут сладкий обернулся продавленным диваном, усыпанным осколками. И не гавань вечная под ним оказалась, а баба просто. Красивая, любимая, в общем, но… Она во всем виновата, из-за нее все. Мир он свой предать смог бы, а ее нет. Поэтому семью предать пришлось. Виновата! Виновата! Виновата! Из-за нее…

Ненависть поднимается к бабе красивой. Но не отлипает он от нее. Наказывает по-мужски. Жестко, сурово. Больно делает намеренно. Она терпит. Постанывает только, может, даже и от удовольствия.

«Все они, бабы, такие, – думает он, вколачиваясь в нее. – Суки, мазохистки, прошмандовки. Суки! Суки! Суки!»

Вдруг он замечает слезинку у нее на щеке. И струйку крови, медленно ползущую от прикушенной губы.

«Господи, – думает. – Что я делаю? Это же Ая, Ая – любовь моя единственная. Что я творю? Мразь я конченая».

Он высушивает горячим дыханием слезинку. Он впитывает сухой кожей струйку крови, ранку зализывает на губе, как зверек набедокуривший.

– Прости, прости меня, – шепчет нежно.

И вновь они проваливаются в безмятежность тягучую. Радуются, резвятся в водах любви. А потом качаются на них медленно и плавно. Наслаждаются уверенностью и спокойствием немыслимым. Но опять мелькают лица жены и детей, и опять закипает в нем злоба. И снова он унижает Аю, больно делает. И раскаивается потом. И в нежность вновь проваливается…

Круг за кругом одно и то же. Любовь – ненависть. Взлет – падение. Он измучил себя и ее. Конца не видно мучению. Не получается кончить. Не хватает чуть-чуть. И любви не хватает, и ненависти. Так и мечется он между двумя чувствами, не в силах остановиться. Выбор сделать. А когда решает все же выйти из нее, признать поражение, вспыхивает, ослепляя, прозрение: «Это же и есть жизнь, – думает он. – В ней все заключено. Любовь, ненависть, страх, благородство, самопожертвование, подлость, радость и горе. Жизнь не спирт чистый, а коктейль затейливый. Из миллионов ингредиентов состоит. Поэтому и вкусная такая. Не оторваться. Боги чистые продукты употребляют. А люди смертные только коктейли. Сгорают они от чистых продуктов быстро. Слишком крепко для них. И любви чистой не бывает, всегда подмешано что-то. От примесей любовь только лучше становится. Полнее, объемнее. Не бог я, не способен на любовь божественную. Ну и что? Человек зато. Немало это уже само по себе. Много даже».

Он смотрит на Аю. Читает в ее глазах мыслей своих отражение. Попали они в такт сейчас. Почувствовали друг друга. В резонанс вошли, вразнос, в ширь беспредельную… А потом взорвались, перемешались друг с другом и каждым миллиметром кожи своей, каждой клеткой и атомом ощутили они нелогичное, противоречивое, но такое притягательное и сладкое бытие. Исчезла безмятежность, ушла чистота, страх и беспокойство вернулись. Но так хорошо им еще никогда не было.

Когда отдышались, погрустнели оба. Бледным им мир показался, выцветшим и скукожившимся после пережитого. Лежали, молчали, в небо смотрели сквозь разбитые рамы. Солнышко за тучи скрылось. Посерел мир, на фотографию похож стал, черно-белую. Дождь пошел. Сначала медленно и неуверенно. На вкус как бы землю пробуя. А потом зашумел, заныл на одной яростной ноте и в ливень превратился. Алик повелел разбитому стеклу вновь стать целым. Осколки взлетели с пола, закружились в вихре, группироваться начали. Навстречу осколкам падал дождь. Капли сталкивались с кусочками стекла, взрывались, разбрызгивались, сами на стекло становились похожи. Красиво невероятно.

– Рядом все, – прошептала Ая. – Насколько же все рядом. Радость и грусть, любовь и ненависть. Все рядом.

– Ты что, мысли умеешь читать?

– Угу. А еще я умею писать, считать и вышивать крестиком. Дурачина ты. Я люблю тебя. Ты – это я. Я все про тебя знаю. Сказать не все могу, а знаю все.

– И что же ты знаешь? Говори. Я сам не все знаю. Не молчи, пожалуйста…

– Плохо тебе.

– Вот это открытие. Вот это прям чудеса проницательности ты проявила. Ая Острый Глаз. Молодец. Умница.

– Случилось что-то, да? С семьей, с детьми, да?

– Случилось. Я, наверное, к тебе навсегда.

Последовавшую реакцию предположить было трудно. Взвилась его любовь, как синяя пионерская ночь кострами пылающими. Прыгнула на пол. Над ним нависла.

– Не сметь! – закричала. – Не сметь говорить это страшное и глупое слово – «навсегда»! Нет никакого навсегда. Навсегда – это смерть. А я отрицаю смерть. Не признаю. И поэтому нет смерти. И «навсегда» нет!

Гнев Аю очень красил. Блестели изумрудным огнем огромные глаза, развевались пожарищем медные волосы. Амазонка. Воительница. Он любовался ею, переживал приступ острого эстетического удовольствия. На мгновение почудились два пятнышка светлых в горящих волосах. Ленька? Борька? Близнецы? Исчезли пятнышки быстро. И приступ прошел. И удовольствие тоже исчезло.

– Ладно, ладно, – вяло согласился он. – Не буду больше. Но в мир свой, похоже, я не вернусь.

– Расскажи мне, – потребовала Ая.

И он рассказал. Она слушала молча, только слезы из глаз катились, оставляя на побелевшей коже темные следы. Он закончил. Пару минут Ая не могла говорить. Кусала маленькие губки золотой рыбки, морщилась, чтобы не разрыдаться окончательно. Потом сказала тихо и жалостливо:

– Бедный, бедный мой мальчик. Как ты выдержал? Как ты настрадался! Но ты не думай. Это не потому, что ты плохой человек. Я знаю, ты сомневаешься. Ты думаешь, Бог тебя не любит. Не думай. Он любит. Он нам встретиться дал. Он тебя богом сделал. Просто, кому много дано, с того много спрашивается. Так мне мама говорила. Вот он и спрашивает. Но только потому, что дано много. Я знаю, все не просто так, все к лучшему. Ты выдержишь, ты лучше станешь, сильнее. Не бойся, не решено еще ничего. Я чувствую, я знаю. Отдохни, успокойся. Я сделаю, чтобы хорошо тебе было. Чтобы душа зажила раненая. А потом ты сделаешь выбор. Правильный выбор. Выбор всегда есть, и ты его сделаешь.

– А я не хочу, не буду, – возмутился Алик. – Я сделал уже, когда тебя спас, когда сюда вернулся. И хватит с меня. Как ты думаешь, заслужил я покой? Могу я пожить с любимой женщиной в мире, мной созданном? Могу? Могу?

– Бог покоя не заслуживает, – ответила Ая и взглянула на него странно. Как на неизлечимо больного. – Бог его другим дает. И то через боль и страдание. Люди глупы и эгоистичны. Ой, мне больно! Ой, за что он меня наказывает! О себе лишь думают. А о Боге кто-нибудь подумал? Ему каково? Я тоже раньше не думала. Теперь знаю. И ты знаешь. Все через боль в мире происходит. Или ты считаешь, рождается младенец на свет в муках, а человеком кайфуя становится? Не получится. Через боль только. Другая у тебя судьба, необычная. Большая. Много больше, чем у других. И боль много больше. Не думай о покое. Не твое это. Не беги от судьбы. Все равно не убежишь.

– А я попробую. Я попытаюсь. Надоело мне все. Буду жить здесь с тобой. И счастлив буду. Вот только… только…

…Серые спины склонились над мягкой игрушкой и потрошат ее, кромсают ножичком острым. Дочка кричит, закрыв лицо бледными ладошками. Кричит и плачет:

– Он ведь живой, живой! Оставьте его, ему больно!

Не вспомнил эту сцену Алик, а увидел. Прямо посреди оранжереи увидел. Реальнее цветов тропических сцена показалась. Он застонал, сжал голову руками и упал на диван. Ая села рядом. Положила его больную голову на колени, баюкать его начала.

– Тссссссссс, прости, спи, отдыхай, любимый. А-а-а. Пройдет все. И это пройдет. Тсссссссс. Отдохнуть тебе надо. Я тебе песенку спою колыбельную, и ты заснешь. А-а-а. Мне ее мама пела…

Жил да был один сверчок.

Он был глупый дурачок.

По полям хотел летать,

Не хотел он стрекотать.

А-а-а!

Но сказала ему мать:

Всем сверчкам полезно знать,

Если хочешь ты летать,

Значит, надо стрекотать.

А-а-а!

Так устроен этот свет:

Есть в нем «да», но есть и «нет»,

Есть в нем радость, есть и боль,

Есть слуга и есть король.

А-а-а!

Понял глупенький сверчок,

Повернулся на бочок.

Начал очень сладко спать

И во сне стал стрекотать.

А-а-а!..

Алик слушал колыбельную, и почудился ему скрытый смысл в песенке. Он попытался понять, расшифровать этот смысл, но не смог. Мелодичный голос Аи ловко сливал звуки в слова, а потом снова в звуки, пока не слил песенку в один очень приятный и успокоительный перезвон. Веки его отяжелели, и он уснул.

Следующие несколько дней как во сне и прошли. Ел, пил, сексом занимался с Аей, но именно занимался, как ел, пил или в туалет по нужде заглядывал. Мысли не то чтобы исчезли, наоборот, много их очень стало. Роились назойливой мошкарой в голове, гудели противно. Разобрать ничего было невозможно. Один гул несмолкаемый – уууууууууууууууу. Привык. Научился не замечать. Вьюгу ведь или дождь не замечал в Москве. Гудит – и хрен с ним. Заткнется когда-нибудь, наверное.

Ая готовила ему еду, хлопотала по хозяйству, иногда исчезала из дома ненадолго. Он не замечал ее отсутствия, валялся весь день на диване в оранжерее, в небо смотрел тупо, слушал пение птичек, потом засыпал. Периодически Ая подходила к дивану, приносила еду, кофе и сигареты. Иногда она гладила его по голове и целовала в лоб. Несколько раз Алик задерживал ее руку в своей и… После секса она снова целовала его в лоб и уходила в глубину дома. Мать заботливая ребенку перед сном подгузники меняет – вот на что секс их похож был.

К исходу недели гул в голове начал утихать, распадаться на звуки разной тональности. Сумбур, конечно, вместо музыки, но не гул. Попытка вырваться из хаоса. А потом мысли появились. Как на параде перед Аликом вышагивали. Только войска в дупель пьяные были. Не ряды стройные, а сброд шатающийся. Смешались полки, пали на карачки. Вставали, снова падали.
«…а, метеорит упал, потому что я накосячил в Москве… Сашку жалко и близнецов… Ая, счастье… любит она меня… мента унизил, вот и метеорит… Ленка пропадет… и что дальше?.. или не мента, а Сему?.. а если умер, будут в конторе жалеть?.. на самом деле любит, я бы такого терпеть не стал… дальше что?.. не сможет Ленка одна, даже с деньгами не сможет… Сашка, как же она без слоника?.. бумаги искать будут, не отстанут… Федька расстроится, и Сема… делать-то что?.. а, близнецы молодцы, моя порода… банкир, вот кому подфартило… рыбка золотая… маленькие совсем, трудно им выжить… вечность впереди… волосы медные и глаза… и что мне здесь делать? Что? Что? Что? Что?!»
Выпрыгнул вопрос из хаоса невнятного, занял место сначала скромное, а потом расти начал. Заслонил собой все. Вопросом вопросов стал. Что ему делать здесь? Это что, все кончилось? Заслужил он свой рай персональный? Ценой предательства невероятного заслужил? А дальше? Типа отдыхать, жизнью загробной наслаждаться? Права Ая, не для него покой. Он не ради покоя детей своих предал. Он Аю хотел спасти, любовь свою. Спас. А дальше? Любовь? От любви умирать хорошо. Умер, и все. И никаких проблем. Жить в любви сложно. Точнее, одной любовью сложно жить… Жили они долго и счастливо и умерли в один день… А до этого дня что было? Ну, наверное, дом построили, детей родили, поругивались иногда. Ипотеку, может, взяли. Мир посмотрели, внуков понянчили. Так ведь было у него все. За исключением внуков и ипотеки. Выходит, он детей своих предал, чтобы новых завести, таких же? Не пойдет, не получится. Смысл нужен. Срочно нужен смысл. Уйти от Аи, вернуться в Москву проблемную нереально. Решено уже. И от любви оторваться невозможно. Поэтому придется искать смысл. Даже здесь, даже в загробной жизни, если уж в настоящей не нашел.

Он встал с дивана, увидел мелькающую среди деревьев Аю, подошел к ней, улыбнулся и сказал, обозначая бодрым голосом окончание долгого своего сна:
– Давай пойдем погуляем. Воздуха хочется свежего, солнца хочется, моря. И тебя рядом. Черта подведена, начинаем жить…
Они сидели в открытом кафе под белым, колышущимся на морском ветерочке тентом и пили удивительно вкусный, беспохмельный, как здесь водится, коктейль. Набережная бурно отстраивалась после недавней катастрофы. Блестела новенькая плитка под лучами солнца, зеленела свежо постеленная травка, и люди, казалось, тоже сияли. Поражали Алика своим спокойствием и безмятежностью. Не Москва, не менты, не зима серая. Сиди, вроде бы, радуйся, на море зеленое любуйся… Не получалось у него. Только расслабился, на волосы Аи медные, ветерком перебираемые, залюбовался. Только вдохнул полной грудью солено-сладкий морской бриз, как тоска накатила кирпичная и стыд. Он здесь, на море, коктейли попивает с девкой любимой, а они там… одни, в зиме, в проблемах, и защитить их некому. Смысл необходим дополнительный. Искупительный смысл, оправдывающий предательство невероятное и подлость.

– Я так рада, – промурлыкала, жмурясь на солнышке, Ая. – Я так счастлива, что ожил ты. Я знала, я верила, и ты ожил. Посмотри, какой прекрасный мир вокруг. Это ты его создал. Спасибо тебе от имени всего человечества. Прекрасен ты, любимый, как мир этот. Мы верим в тебя, и ты в себя поверь, пожалуйста.

– В меня много кто верил, – ответил он угрюмо. – Не принесло это никому счастья. Детей даже своих защитить не сумел. И вам от меня одни неприятности.

– Мне, положим, от тебя приятность одна. Во всех смыслах…

– Тебе да. И то…

– Не, одна приятность. А если ты о людях погибших, не переживай. Люди дохнут по поводу и без. Они вообще смертные. Тебе ли не знать. Это же ты основной закон бытия выдумал.

– Какой закон?

– Как какой? Закон сохранения энергии и жизни. «НИЧТО НЕ ИСЧЕЗАЕТ В НИКУДА, НО ВСЕ БЕРЕТСЯ ИЗ НИОТКУДА». Меня еще в школе заставляли его зубрить, на уроках философии. А что касается твоих детей… я думаю, их этот закон тоже касается.

– Что?! – Алик задохнулся от возмущения. – Да как ты смеешь о детях так говорить! Что ты понимаешь? Ты их мизинца не стоишь. Сука! Прошмандовка долбанутая!

– Ну, вернись к ним тогда. Кто тебе мешает? Я тебя не держу.

Он захотел ее ударить. Сидит тут, о детях его рассуждает спокойно. Как будто кролики они подопытные. О его, Алика, детях! Вскочив с пластмассового стульчика, он поднял легкий пластиковый стол и собрался опустить его на тупую башку Аи. Она даже не шелохнулась. Смотрела на него благожелательно, полностью уверенная в своей правоте. Улыбалась, как мать дитю расшалившемуся. И красивая была очень. И любимая…

– Ты, ты мешаешь, – осторожно опуская стул, выдохнул он. – Ты жизнь моя. Ты дети мои и родители. И решено, и хватит. Я тебя очень прошу, хватит. Больно мне. Не надо детей трогать. Я же человек все-таки…

– Вот уж нет, дорогой. – Ая нахмурила брови и стукнула кулачком по столу. – Вот уж нет! Не будет у нас с тобой мещанства и приличий всяческих. Я острые углы обходить не привыкла. Пускай другие обходят. Я с ним как с богом, а он человек, видите ли. Больно ему… Хорошо. Хочешь по-человечески? Давай по-человечески. Ты пойми, я против твоих детей ничего не имею. Я тебя люблю, а значит, и их тоже. Но они же люди. Как и все. И законы непреложные их, как и всех, касаются. Пойми, никто никому ничем не обязан. Я не обязана тебе, ты не обязан мне. Дети родителям ничем не обязаны. Почитай отца и мать своих, люби детей, возлюби ближнего. Это же не законы, а констатация факта. Это так естественно для человека, что даже не обсуждается. Люди для себя все исключительно делают. Любят, почитают. Им самим так лучше. Ненавижу, когда матери говорят подросшим детишкам: «Я на тебя всю жизнь положила, а ты…» Вранье и лицемерие. На себя она жизнь положила. Ей так нужно было, а не детям несмышленым. Самое страшное преступление, которое может совершить человек, это преступление перед собой. Перед тем, что бог в него вложил. А дети, жены, друзья, обстоятельства, предательства – чушь собачья. Самооправдания дешевые, чтобы замысел творца не выполнять. А потому что трудно, тяжело, через боль, как мы с тобой выясняли. Зачем, думаешь, большинство на семьях зациклены? Просто творец милостив, щадит он человеков слабых. Большинству не по силам смысл иной, чем дети – родители. Хорошо, вот, пожалуйста, пользуйтесь. Но ты другой. Тебе по силам. Иначе не разговаривали бы мы здесь с тобой. Ты сам творец вообще-то. Очнись. Не совершай грех единственный смертный. Не предавай себя, пожалуйста!

Странно, но после гневной отповеди Аи Алик приободрился. Нет, боль никуда не делась. И ощущение собственного предательства никуда не испарилось. Но жить стало чуточку легче. Чувство направления верного возникло. Вот только бы еще смысл найти в мире, им созданном. Смысл… будь он неладен трижды.

– А где он, смысл, Ая? – сросил Алик с надеждой. – Где он? Большой и великий, который оправдает все, боль мою искупит и свинство. Не вижу я его. Подскажи, помоги. Научи, что делать. В мире своем, откуда сюда явился, я знал. Там проблемы были, неприятности. Я решал их как мог. Не всегда получалось, но я пытался. Занят был по горло. А здесь чего? Какие проблемы могут быть у бога? Какие неприятности? Что мне здесь делать вообще?

– Ни фига себе! – изумилась Ая. – Вот это номер! Слыхала я о разных богах. О добрых, о злых, о кровожадных. Но чтобы бог – лентяй, бог – идиот? Это впервые. Ты все-таки уникальный, любимый. Посмотри по сторонам, пожалуйста. Что видишь?

– Что? – озираясь, спросил он и сам ответил: – Море, солнце, город. Ну, кафе еще. Коктейль вкусный на столе стоит, тебя вижу.

– Да-а-а, мужики все же дебилы, – снова поразилась Ая. – Даже боги. Мир это твой, который ты создал! Думаешь, он совершенен? Думаешь, в нем проблем нет? Дворники нужны, чтобы улицы убирать. А бог для чего? Догадайся с трех раз.

Алик догадался с первого раза.

«Черт подери, – подумал. – Я действительно дебил. Бог – это ведь работа на всю жизнь. Контракт бессрочный. Вот и смысл нашелся».

– Слушай, – деловито спросил он. – А ты не знаешь, где тут ближайшее компактное скопление миниумов?

– Любимый, ты не совсем безнадежен. IQ на границе нормы, конечно… – Ая замолчала, а потом, залихватски улыбнувшись, продолжила: – Но все же чуть выше границы, наверное…
Они встали и направились по новенькой плитке набережной в сторону городских окраин. Тащиться по жаре было лень. Алик взял Аю за руку. Крепко сжал ее. Через мгновение они оказались в квартале миниумов.
Больше всего район компактного проживания местных низов напоминал Крылатское, как ни странно. Нарядные панельные многоэтажки, раскрашенные в веселенькие цвета, стояли по обе стороны широкого зеленого бульвара. Пестрые вывески магазинчиков на первых этажах домов радовали глаз и создавали ощущение жизни вполне сносной. Разве что сами жители района смущали. На московские рожи их лица походили сильно. Потухшие такие же, серенькие. Идет мужик навстречу, издалека видно – устал. Пивка ему бы сейчас, диван да телевизор с диагональю побольше. Проходящие мимо женщины удручали еще сильнее. Все как на подбор коротенькие, прямоугольные, с мощным низом и плохо прокрашенными волосами. Идут, смотрят в землю, ничего вокруг замечать не желают. Безнадегой от баб веяло и смирением. Прямо на Алика шла подобная среднестатистическая тетка. Полными руками она толкала перед собой коляску с грудным младенцем. Рядом с ней семенили два подростка: мальчик и девочка. Мальчик высокий, но нескладный, дрищ, что называется. Девочка по местному стандарту красоты коротенькая, с кривыми кавалерийскими ножками, обтянутыми лосинами безумного канареечного цвета. Прыщавые оба, страшненькие, на мать забитую похожие. Не испытывал к ним Алик жалости ничуть, наоборот, бесили они его. Раздражали своим уродством, обреченностью и покорностью судьбе. Захотелось подбежать к женщине, взять ее за грудки, тряхануть хорошенечко. Крикнуть:

– Харэ, тетка, завязывай, кончай рожать. Ты что, не видишь, какие дети у тебя получаются? На стерилизацию давай срочно!

Идущая рядом Ая, как всегда, чутко уловила его настроение.

– Да, да, такие, – шепнула в ухо. – Неприятные, мягко сказать.

– Мне тоже так показалось. Видеть их противно. Даже стыдно немного.

– А чего ты стыдишься?

– Ну как, бедные вроде, несчастные. У нас таким помогать принято. То есть, конечно, не помогают, но в литературе жалеют неимоверно. Тонны книг написали о том, какие они хорошие внутри. Мол, в них вся правда жизни и сосредоточена.

– Да брось ты, я здесь родилась, неподалеку. До восемнадцати в этом районе жила. Уроды конченые. Не комплексуй.

– Ты? Здесь? Но как? Ты же такая… а они такие…

– Не бери в голову, флуктуация я случайная. Стечение обстоятельств, ошибка природы. У меня семья один в один этот выводок. Страшные, прыщавые ублюдки. Быдло, одним словом.

– А ты… ты их любишь? – Он задал вопрос и тут же спохватился. Обидно, поди, ей такой вопрос слышать. – Не обижайся, – добавил быстро. – Глупость я сморозил. Не отвечай. Не надо.

– Да ладно, – беззаботно отмахнулась она. – Чего ты переживаешь? Никаких проблем. Конечно, я их люблю. Они же моя семья.

– А они тебя любят?

– Не знаю… Любят, наверное. Как могут, так и любят. По-своему. Завидуют, гаденыши, не без этого, но зависть у миниумов в крови.

Она погрузилась в себя. В мысли невеселые. На ее подвижном лице мгновенно отразилась грусть. Долго печалиться не стала. Тряхнула головой, отгоняя черные думы. Сказала уверенно:

– Да нет, любят, любят точно. Они как зверьки привязчивые. За своих горло перегрызут. А теперь ты мне про них расскажи, пожалуйста. Какие они, сам видишь. Я вот, например, считаю, что лучше бы их не было. Хотя и сама из этой шайки-лейки. Но все равно, лучше бы им не рождаться. Для них прежде всего лучше. А вот ты? Ты зачем их такими создал?

Вопрос поставил Алика в тупик. Не знал он, как на него ответить. Отшутиться решил.

– Все просто, – сказал бодро. – Если из миллиарда миниумов одна ты получишься, и то смысл имеется. Стоишь ты одна их всех. Из нормальных людей чудо такое не выскакивает. Только из глубин. Из-под глыб, так сказать.

– Это понятно. А если серьезно?

– Если серьезно, не знаю. Я тебе рассказывал, не помню я, как вас создал. Я о вашем существовании пару месяцев назад узнал всего. Может, не в настроении был, может, с похмелья. Не знаю… хотя одна гипотеза есть. В полиграфии термин есть специальный. Приладка называется. Это когда печатают тираж чего-нибудь, календарей – к примеру, то пять-десять процентов от тиража заранее на брак списывают. Цвета поймать нужно, резкость, контрастность. На каждый тираж своя приладка. Может, и здесь также?

– Приладка, говоришь? Может быть, вполне может быть… – Ая опять ушла в себя, но вдруг засмеялась озорно, округлила и так не маленькие глазищи. Сказала торопясь: – Слушай, а сегодня ведь воскресенье! Полдень скоро. Побежали, я тебе такое покажу. Умора, обхохочешься.
Она схватила его за руку и потащила за собой в обратную сторону. Впереди них тяжко брела тетка с двумя уродливыми детишками и третьим, неизвестно каким, лежащим в коляске, толкаемой ее полными некрасивыми руками.
Протискиваться сквозь толпу было неприятно. Не то чтобы сложно, а неприятно именно. Большинство собравшихся на небольшой площади людей едва доставали до носа Алика. Растолкать не проблема. Но запахи… По полной он впитал в себя запахи их. Пища, пиво, застиранная старая одежда, волосы плохо промытые. И пот. Бедность так пахнет. Бедность и безнадега. Подъемы в 6.30 утра, долгая дорога на работу, тяжелый физический труд. Сон короткий и скандалы пьяные пахнут так. Убежать захотелось на набержную, к морю поближе. Но Ая зачем-то тащила его сквозь унылую толпу. В глубину, в самый центр, к небольшому возвышению вроде сцены или лобного места. Там вокруг странной, похожей на столярный верстак конструкции стояло несколько человек. Четверо из них напоминали любимую группу «Битлз» – хипповские волосы, стоячие воротники, сюртуки длинные и расклешенные брюки. Гитар не хватало, а так вылитые рок-идолы. Один даже на Элвиса смахивал, и сюртук у него был расшит стразами. И микрофон в руке золотой. Зато пятый был абсолютно голый. Его срам прикрывал подвешенный на тощей шее черный прямоугольник. Цензура вроде как.

«Могли и не стараться», – подумал Алик.
Удивительно стыдно выглядел голый мужик на фоне разодетой четверки. Костлявый и понурый, он пытался ни с кем не встречаться взглядом. Рассматривал свое синюшное, покрытое мурашками тело, инстинктивно скрещивал руки в районе черной таблички. Символ срама, позор оживший. Невозможно смотреть на взрослого мужика в таком виде. Алик отвернулся и встретился глазами с Аей.
– Ты что, любимый, загрустил? – спросила она. – Смотри, весело же. Вон как народ радуется.

То ли издевалась, то ли… Народ на площади действительно был в радостном предвкушении. Пробегали по толпе смешки, кое-где свист раздавался. Рок-концерт в «Олимпийском» за пять минут до начала. Один в один. Когда напряжение достигло предела, Элвис поднес золотой микрофон к губам, щелкнул по нему пальцами и сказал:

– Раз… раз… раз, два, три, раз.

Толпа взревела.

– Здравствуйте, друзья, здравствуйте, братья. Мужчины и женщины. Здравствуйте, дети – наше будущее. Здравствуйте все!

– А-а-а-а-а-а-а!!! – завопила толпа, засвистела, заулюлюкала, руки вверх вскинула.

– Мы собрались здесь, – продолжил он, – в этот прекрасный воскресный полдень ради очень важной вещи. Для чего мы здесь собрались?

– Для справедливости! – нестройно ответила площадь.

– Для чего, я не слышу?

– Для спра-вед-ли-вос-ти! – проскандировала толпа оглушительно.

– Да. Хвала Великому Нечто. Да! Для справедливости. Справедливость – это очень важное понятие. А для вас, миниумов, – самое важное. Чем меньше ум, тем больше он жаждет справедливости. И я вам дам ее. Вы хотите справедливости?

– Да-а-а-а!

– Я не слышу. Вы хотите справедливости?

– Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!

– Теперь слышу. И вы правы. Справедливость – это круто. Но что такое справедливость? Когда-то давно люди думали, что все равны. Что, когда поровну, тогда и справедливость. Хвала Великому Нечто, те времена прошли. Братья, посмотрите друг на друга. Посмотрите внимательно. Вы похожи, но вы не одинаковы. Один выше, другой ниже, один старый, другой молодой, один сильный, а другой немощный. Даже вы не одинаковы. Посмотрите и на меня, братья. Я не похож на вас. Я умный, успешный, здоровый. Я среднеклассик, в конце концов, и имею все шансы стать пробабленным. А вы… вы сами знаете, кто вы… Вы знаете, кто вы?

– Да-а-а!

– Скажите мне, кто вы?

– Ми-ни-у-мы!

– Я не слышу, кто?

– Ми-ни-у-мы, мы ми-ни-у-мы, ми-ни-у-мы, ни-у-мы-ни-у-мы мы-ы-ы-ы!!!!!!!!!!

Толпа зашлась в припадке коллективного оргазма. Лица людей покраснели от натуги. У некоторых из глаз хлынули слезы. Элвис опустил золотой микрофон, выждал полминуты, пока люди не выдохлись, и продолжил:

– Да, вы миниумы. Так распрядилась судьба и Великое Нечто. Любой может стать миниумом. Даже пробабленный. И вы знаете такие случаи. Быть миниумом это неприятно. Согласен. Это трудно. Это не почетно. Я согласен, я не спорю. Но в этом нет ничего зазорного. Быть травой или деревом – тоже не сахар. Но деревья не ропщут, трава не шумит и не требует справедливости. А мы требуем! Потому что мы – люди. Даже вы люди, и у вас есть… у вас есть… Что у вас есть?

– Шансы, – выдохнула толпа.

– Я не слышу, что?

– Шансы!!!

– Правильно. Я люблю вас! Я так люблю вас, братья! Вы молодцы. Вы понимаете. Это круто. Хвала Великому Нечто. Это нереально! Это божественно… Равны не люди, равны шансы. Это и есть самая справедливая справедливость на свете. Единственная, одинокая и поэтому истинная. Вы можете много и тяжело работать. Вам будет трудно. Но вы сможете. Вы преодолеете, вы прорветесь. И тогда… Кем вы станете тогда?

– Сре-дне-клас-си-ка-ми, сре-дне-клас-си-ка-ми!!!

– Да, вы ими станете, я верю, я знаю. У вас плохой старт, но вы станете! Я твердо это знаю. Хвала Великому Нечто. Это божественно, черт меня подери! Вы станете?

– Да-а-а-а-а-а!!!

– Вот теперь слышу с первого раза. Молодцы, братья. Вы молодцы. Но есть среди вас одна паршивая овца. И не одна есть, а много. Есть те, кто не хочет трудиться. Есть те, кто сдались. Кто опустил руки. Кто не хочет бороться. Я не против. Я не кину им упрека. Я им сочувствую и жалею их. Потому что и они братья наши. Заблудшие, но братья. Мой, наш долг помочь им. У нас свободная страна, слава богу. Не хочешь бороться, не борись. Опустил руки, поднимать насильно никто не будет. Но не мешай другим биться за их трудное счастье. Не гадь, не искушай малых сих альтернативой ложной. Ибо только в битве побеждает человек. Даже если проигрывает, все равно побеждает…

Парень с золотым микрофоном вошел в раж. На проповедника телевизионного стал похож. Казалось, еще чуть-чуть и деньги собирать начнет. Обычно этим все у проповедников и заканчивается. На этот раз случилось по-другому. Красавчик Элвис побалансировал минутку на самой высокой ноте пафоса, насладился гробовым молчанием тысячной толпы и резко съехал в пронзительную задушевность:

– Посмотрите на это существо, – сказал он тихо. – Правда, он похож на человека? Смотрите, у него есть руки. – Элвис подошел к несчастному мужику и поднял его безвольно висящую руку. – Смотрите, у него есть ноги, – он похлопал мужика по тощим ляжкам. – У него даже голова есть. – Элвис схватил мужика за волосы и оттянул голову назад. Только острый подбородок виднелся и еще кадык дрожащий на шее… – Человек вроде бы. Да? Точно, братья, похож на человека. У него все есть. Даже жена и дети. Они, кстати, сегодня среди нас. Поприветствуем их и по старой доброй традиции попросим подняться на сцену.

– Же-на, же-на, же-на, же-на!!! – проскандировала несколько раз толпа и захлопала, засвистела, засмеялась счастливо.

На помост по крутой деревянной лесенке тяжело поднялась женщина, а за ней двое подростков. Мальчик и девочка. Следом втащили коляску с грудным младенцем. Алик узнал семейство. Те самые, которые так взбесили его на бульваре. Женщина стояла на сцене, низко опустив голову. Небольшая плешь блестела на голове, и корни волос непрокрашенные чернели. Девочка с кривыми кавалерийскими ножками судорожно всхлипывала. Анемичный парень покусывал тонкие губы и сжимал игрушечные кулачки. Увидев семью, голый мужик дернулся, склонил голову набок и попытался грохнуться в обморок. Его успели поймать два молодца в битловских сюртуках, а третий сунул ему под нос маленький коричневый пузырек. Мужик снова дернулся, устоял на ногах, сморщил блеклое лицо и расплакался. Толпа взревела. Элвис подошел к мужику, приподнял его за волосы и обратился к людям на площади:

– Это человек?

– Нет!

– Я не слышу вас. Это человек?

– Неееееееееееет!!!

Девочка на сцене испуганно прижалась к брату. Женщина с полными руками рухнула на колени и начала молиться. Алик услышал ее молитву.

– Господи! Он, конечно, тварь, скотина пьяная. Но он добрый, я знаю, он добрый, просто слабый очень. Как мне стыдно, Господи. Столько людей вокруг. И детки бедные стоят, видят это. Они же любят его, и он их. Меня бьет, а их любит. Как стыдно, Господи. Мы же люди. Пускай глупые, кривые, неудачные. Но люди. Пожалей нас, Господи. Перестань, смилуйся…

Толпа корчилась в экстазе. Ревела, пускала слюни и топала ногами. Алик обалдело смотрел то на сцену, то на беснующихся людей.

«Боже мой, – думал он. – Как я мог сделать их такими? Уроды, правда. Но зачем я им оставил стыд и достоинства щепотку? И любви крупицу?.. Сволочь я и садист. Невыносимо так жить. Невозможно. Все во мне, все из меня. А я их еще презираю. Сноб зажравшийся. Вот кто я».

Лились из Алика на асфальт стыд пылающий и жалость горячая. И показалось ему на секунду, что прожгут стыд и жалость землю и провалится он в тартарары. Он всплеснул руками, как будто падал уже. В последний момент руки поймала Ая.

– Подожди, – сказала. – Не горячись, не делай поспешных выводов. До конца досмотри. Сейчас самое интересное начнется.

Он успокоился послушно. Поцеловал ее благодарно в щеку и повернулся к сцене. Там продолжалось фантасмагорическое действо. Персонажи на возвышении замерли, а площадь на грани взрыва балансировала от восторга. Ведущий резко вскинул руку вверх. Все мгновенно заткнулись. Тишина наступила.

– Да, братья, – сказал Элвис. – Он не человек. Был когда-то человеком, а сейчас перестал. У нас свободная страна, братья. Мы добрые люди. Добрые и терпимые. Мы молчали, когда он плохо учился. Мы молчали, когда он плохо работал. Мы не сказали ни слова, когда он бил свою жену. Мы не проронили ни звука, когда он стал алкоголиком. Мы дали ему баблайков, когда он не пожелал трудиться. Свобода, братья, это наша высшая ценность. Он просрал свои шансы. Он волен был так поступить. Это его шансы, и жизнь его. Но когда он стал спускать в унитаз шансы окружающих, наши с вами, братья, шансы… Можем мы с вами промолчать?

– Неееееет!

– Будем мы с вами молчать?

– Нееееееет!!!

– Не можем. Никак не можем. – Элвис достал из расшитого стразами кармана сюртука бумажку и начал быстро читать: – На прошлой неделе этот, с позволения сказать, человек в нетрезвом виде приставал к прохожим на набережной и клянчил у них деньги на выпивку. Получив отказ от гражданки N (сословная принадлежность среднеклассик, тридцать два года, работает аудитором в банке), он стал угрожать женщине убийством, незаконным половым сношением и схватил ее за руку. В процессе завязавшийся борьбы он сломал потерпевшей нарощенный ноготь стоимостью в четыре с половиной баблайка и порвал блузку на рукаве. После чего он был схвачен подоспевшим нарядом полиции.

Простите меня, братья, за эти сухие строчки протокола. Но представьте, пожалуйста, что за ними стоит… Конец долгого рабочего дня. Усталая женщина идет на набережную, чтобы немного отдохнуть. Она достойный член общества. Она работает, борется за свое счастье и счастье своих детей. Завтра снова тяжелый день. Но она выдержит, она сможет. И вдруг выскакивает это пьяное ничтожество и… Я не хочу, я не могу говорить. – Ведущий опустил микрофон и повернулся спиной к мрачно молчавшей толпе. Элвис замер на полминуты, снова повернулся к людям и сказал проникновенно, как бы глотая комок в горле: – Он покусился на самое дорогое, что есть у человека. На шансы. У этой женщины был шанс на спокойный отдых, на крепкий сон. Он лишил ее шанса. И, может быть, на следующий день ее выгнали с работы. Я не знаю. Может быть, она переживала сильно и не смогла сосредоточиться. Может, она стоит сейчас здесь, среди вас. Я ничего не знаю. Но я знаю одно. Я знаю, чего заслужил этот человек. И я спрашиваю вас. Чего он заслужил?

– Пор-ки, пор-ки, пор-ки… – несколько раз единодушно прокричала толпа, а потом в тишине одинокий голос выкрикнул: – Яйца ему надо оторвать!

– И оторвем, – поддержал голос Элвис. – В следующий раз оторвем, если не поймет. А пока будем соблюдать формальности. У нас здесь суд все-таки. Подсудимый, что вы можете сказать в свое оправдание?

– Я в первый раз, я не привлекался, – залепетал голый мужик. – Я ее только чуть-чуть тронул, совсем чуть-чуть.

– Спасибо, подсудимый. Мне лично все ясно. Ну что, миниумы, сколько этот ублюдок заслужил ударов? Пять? Десять? Двадцать?

Площадь зашумела. В толпе послышались разрозненные крики.

– Всыпь ему горяченьких.

– Пятьдесят! Давай пятьдесят.

– Много пятьдесят. Двадцать пять давай.

– Сто. Пускай гаду неповадно будет.

– Яйца оторвать. Даешь яйца!

На последнем крике площадь беззлобно рассмеялась. Все понимали, что яйца все-таки чересчур. Элвис снова резко вскинул руку и объявил в установившейся тишине наказание:

– Дюжина ударов палкой по жопе.

– Ууууууу… – разочарованно загудела площадь. – Мало… недостаточно… пожалели сволочь.

Помощники судьи скрутили мужика и начали прилаживать его на деревянную конструкцию. Мужик брыкался и истошно вопил.

– Произвол, несправедливость. Пробабленным убивать можно безнаказанно, а меня за ерунду палкой…

Элвис подскочил к нему, распятому уже на верстаке, склонился к зажатой ремнями голове и быстро сказал в золотой микрофон.

– Во-первых, не безнаказанно, а за полбабла. А во-вторых… двадцать ударов!

Площадь взорвалась аплодисментами и свистом. Судья поднес микрофон к лицу мужика.

– Все равно несправедливо, – заорал он. – То бабло, а то жизнь человеческая. А меня, меня… за безделицу и по жопе.

– А ты заработай это бабло сначала, урод! – повысил голос Элвис. – А потом пасть разевай. Может, в процессе зарабатывания человеком наконец станешь. Пробабленная элита совершает одну тысячную процента от всех убийств. А вы, миниумы, больше восьмидесяти. Вам это ни о чем не говорит? – Площадь понуро молчала. – Я вас спрашиваю, говорит вам это о чем-то или нет?

– Говорит, говорит, говорит… – нестройно ответила толпа.

– Вот и отлично. И… и двадцать пять ударов.

Опять возликовала площадь. Скандировать начала радостно.

– Двадцать пять, двадцать пять, двадцать пять!

Мужик пытался перекричать толпу, но у него не вышло. Добрый Элвис сунул ему в зубы микрофон. Он, задыхаясь, словно мокроту выплевывая, проорал:

– Вы рабы. Так вам и надо. Правильно вас по жопе палкой бьют!

– Уууууу, – растворились его слова в угрожающем вое.

– Глупый ты человек, – прокомментировал Элвис. – Даже для миниума глупый. Не их сегодня бьют, а тебя. Короче, тридцать ударов и… Начали!

Деревянный верстак подняли в вертикальное положение. Людям стала видна отвисшая, желтоватого цвета, в мелких красных прыщах и пупырышках задница мужика. Вой толпы достиг пика. Словно реактивный аэробус садился на площадь. Женщина с полными руками завизжала и повисла на руках одного из помощников судьи, а двое других вытащили откуда-то длинные тонкие палки и встали по бокам от верстака.

– Дорогие друзья, – объявил ведущий. – Братья. Именем Великого Нечто. Именем Свободы, Равенства и Справедливости. Во славу Разума… Давай!

…Один из помощников поднимает палку, а потом неуловимым движением кисти, не изменяя положения руки и плеча, хлестко бьет мужика по заднице. Мужик дергается, как препарированная лягушка под действием электрического тока. Площадь единодушно и протяжно выдыхает.

– Ррааааааазз!

На пятой точке мужика вспыхивает малиновая полоска. Она багровеет на глазах, в черту красную превращается. Второй помощник резко замахивается. В тишине раздается щелчок. Толпа завороженно отсчитывает.

– Дваааааа!

– Смотрите, смотрите, миниумы, – вкрадчиво шепчет Элвис. – Так будет с каждым, кто посягнет на самое святое, что есть у человека. На шансы. Смотрите внимательно…

Снова палка свистит в воздухе. Вышибает на этот раз рык утробный из мужика. Площадь гудит низко.

– Трррииии!

– Люди добрые, – визжит упавшая на колени женщина с полными, некрасивыми руками. – Помогите, пожалейте, смилуйтесь…

А люди добрые не обращают на нее внимания. Счет продолжают вести.

– Чееетыырееее!

– Не надо! – орет потерявший самообладание мужик. – Я все понял. Я не буду, больше не буду. Отпустите, развяжите…

– Пяяяяяять! – воет толпа, начиная заводиться.

Громче свистят палки, короче, но злее становятся щелчки. Мужик орет не переставая. Женщина ничего не просит у людей. Бьется головой об эшафот и при каждом ударе о доски мычит. Натурально мычит, как корова. Площадь уже не растягивает слова, вскрикивает отрывисто, с каждым разом все оглушительнее. Похотливо, как баба перезрелая, до члена дорвавшаяся.

– Шесть… семь… восемь… девять!!!!!!!!!!!

Маленькая кривоногая девочка подбегает к палачу в битловском сюртуке. Виснет у него на локте, бьет его в живот ножками в смешных канареечных лосинах. Орет в истерике.

– Отпустите, развяжите, он же живой, ему больно, больно!

Ей на помощь бросается мальчик-дрищ. Тычет игрушечными кулачками в палача. Кричит тонким ломающимся голосом:

– Суки, гады, отстаньте, не убивайте. Не убивайте его!

Алик давится воздухом. Точкой себя ощущает из плоскости, в объем выпрыгнувшей. Ужас, пережитый на обыске, Сашкины слова страшные давят его. А с другой стороны, давит ужас нынешний. Другие, но очень похожие детские слова. Нельзя точке с плоскости соскакивать. Вреден объем для точек. Непереносим.

«Это я все устроил, – думает он. – Это мой мир. И то мой мир. Невозможно вертухаям тюремным миры создавать. Все равно тюрьма получается, даже если сад эдемский в проекте был. Но я же не такой? Такой, оказывается. Точно такой».

Понимает он про себя все. До донышка понимает. Не отличается он ничем от миниумов несчастных. И достоинства в нем щепотка. И любви в нем крупица. А злости, садизма, сладострастия черного – миллиарды тонн. Гнев душит. Ненависть к себе разрывает на кусочки, прорывается в окружающий мир и затапливает его.

«Я ладно, со мной кончено, – думает Алик. – Но они… они! Они тоже жить недостойны. Сейчас они узнают, что значит гнев божий. Сейчас, сейчас…»

Он видит невменяемую толпу. Лица покрасневшие, глаза обезумевшие и рты с гниющими зубами, кричащие по-бабьи сладко и жалобно.

– Одинадцать… двенадцать… тринадцать… чеееетыыыырррнааадцаттть!!!!!!!!!!!

Дети ошалело ползают на четвереньках по полу. Их вяло пинает Элвис с золотым микрофоном в руках. У мальчика из носа капает кровь. Алик простирает руки к небу и втягивает в легкие, кажется, весь воздух планеты.

– Остановись, не надо, – слышит он знакомый голос. – Хватит. Ты не понял ничего. Не разобрался. Хватит, любимый, пошли домой.

Он видит Аю. Удивительно нормальную на фоне полулюдей, стоящих рядом. Она не просто красива в эту секунду. Она единственная, кто имеет право существовать. Одним взмахом ресниц она дает искупление этому миру. Алик выдыхает воздух. И прощает всех ради нее. И себя тоже прощает. Через миг они оказываются в щебечущей птичьими голосами оранжерее…

…Как святой водой омывается он Аей. Никогда бы раньше не поверил, что возможно с женщиной такое. С детства секс чем-то страшным казался, постыдным и запретным. Когда вырос, смирился, понравилось даже. Но все равно, неудобно слегка, как всем совестливым мальчикам на свете неудобно. На стейк сочный похоже. Ешь его, вроде вкусно, горячо. И вдруг мысль уколет: «Живая коровка была совсем недавно. Бегала, травку щипала, солнышку радовалась. А я ее…» Но успокаивал себя тут же. Ну и что? Все же едят. Нет в этом ничего такого. И дальше ел…

По-другому все с Аей было. И каждый раз по-новому. Сейчас хотелось Алику тереться щекой о ее шею, зарыться в волосы медные, дыхание ее в себя впитать…

«Если она со мной, значит, не все потеряно, – думал он. – Значит, не конченый я совсем. И надежда есть, значит».

Отпускало постепенно. Страшная толпа миниумов уплывала вдаль, в нереальность дурную, в кошмар полуночный. Он почти пришел в себя. Успокоился, дышать стал ровнее, но вдруг увидел смотрящие на него строго Сашкины глаза. Дочь была повсюду, пряталась среди тропических цветов, стояла между деревьями, лежала, распластавшись на стеклянной крыше. Он зажмурился и мысленно попытался вымолить у дочки прощение.

«Прости меня, Сашка. Прости, но я не могу. Я без нее не выживу. Зачем тебе мертвый папка? Нет на земле женщины, на которую бы я вас сменял. А здесь нашлась. Я сам ее создал или выдумал. Не знаю. Но ты пойми. Ты же всегда меня понимала. Я себя за волосы тащу, как барон смешной, любимый тобою с детства. Может, и не вытащу. Но иначе точно кранты. Не мог я больше так жить. Запутался. Слабым оказался. Я плохой, Сашка, очень плохой. Не нужен тебе такой плохой отец. Но пойми, это моя последняя попытка. Отпусти меня, пожалуйста.

Алик открыл газа. Дочка исчезла. Он обрадовался подленько. И сам понял, что подленько обрадовался. Злиться на себя не стал. Сил не было. Прижался к Ае крепче.

– Мама, – прошептал.

И утонул в ней окончательно.

После сеанса очистительной терапии полегчало. Он сел по-турецки на диван и с огромным удовольствием затянулся сигаретой.

«Надо же, – удивленно подумал. – Еще и удовольствие могу испытывать от такой малости».

Кайф длился недолго. Выплыла из табачного дыма желтая с багровыми полосками задница мужика, баба мычащая показалась. И мальчик с капающей из носа кровью. И озверевшая от садистского зрелища толпа миниумов. Алик опустил ноги на пол. Обхватил ладонями виски и простонал:

– Это чудовищно, чудовищно…

– Спасибо тебе, дорогой, – потягиваясь на диване, промурлыкала голая Ая. – Спасибо за высокую оценку моих талантов. Это чего? Прошла любовь, завяли помидоры, так получается?

– Дура, – раздраженно буркнул он. – Да я из-за тебя весь этот мир ублюдочный помиловал.

– Ты логичен, как никогда, Господь мой парадоксальный. Как можно из-за дуры целый мир помиловать?

– Из-за такой можно. Из-за такой – все можно. И помиловать. И уничтожить.

– Аллилуйя! – воскликнула Ая и от избытка чувств, прямо на диване, сделала березку.

Он не удержался, обнял вытянутые длиннющие ноги, поцеловал щиколотки и… Проклятая порка не давала покоя. Свистящие палки мелькали перед глазами. И счет толпы обезумевшей в ушах слышался: «Пять… шесть… сеееемммь!»

– Нет, не могу, – сказал он и отстранился от Аи. – Это невыносимо. Зачем? Для чего? Неужели я…

Она рухнула на диван. Без паузы сделала кувырок назад, очутилась на полу, поклонилась церемонно и беззаботно спросила:

– А чего ты, собственно, так распереживался?

– Ты прикидываешься? Это же я их создал. Кривыми, некрасивыми уродами. Но это не все. Я в них крупицу человечности оставил. Малюсенькую частичку. Но хватает, чтобы они ничтожество свое осознавали. И порка эта… при детях. Ты понимаешь, что он любит своих детей и они его. Понимаешь? Кто я? Как я мог?

– Обыкновенно, запросто мог. Ты самый обычный среднестатистический господь. Приладка они, сам говорил.

– Приладка… Приладку выбрасывают после тиража. А с ними что делать?

– Ну, я не знаю, как все там у тебя устроено. Может, в следующей жизни они уродятся вполне достойными крокодилами.

Алик задумался и понял вдруг. Нет никаких следующих жизней, да и настоящих по большому счету нет. А есть бесчисленное множество попыток. На 99 % неудачных. Пуляет он во вселенную триллионы сущностей, с одной простой целью пуляет. Раскрыться, развиться, преобразовать потенциальную энергию в кинетическую. Потому что греет, отапливает мир энергия. И его греет тоже. Смысл зерна колоском стать. В сто зерен превратиться. Смысл сперматозоида – яйцеклетку оплодотворить. Одно зерно из десятка прорастет. Один живчик из тысяч до цели доберется. Один из миллиона человеком станет. А остальные? Приладка. Только человеку хуже всех. Он единственный неудачу осознать может. Страдающая вершина эволюции. А осознает он для того, чтобы, чтобы… Занавес черный в голове у Алика рухнул. Закрыл блистающий свет прозрения. Поглотил его, в себя впитал без остатка. Темень наступила. В последний миг, перед тем как свет исчез, показалось ему, что он увидел огромные белые буквы, начертанные на занавесе. Буквы сложились в короткое, но емкое слово. РАНО.

«Я зерно, и я сеятель, – подумал он. – Как же так? С ума сойти можно. Змея, кусающая себя за хвост. Лента Мебиуса крученая. Господи, за что? Сделай меня простым, Господи! Тупым сделай. Не по силам мне все это. Я не смогу, я не знаю…»

Решение появилось из ниоткуда. Показалось таким простым и очевидным, что он чуть не закричал: «Эврика!»

– А мне их жалко, – неожиданно выпалил он. – Вот тупо жалко! Со следующей жизнью потом разберемся. А сейчас я в этой. И я буду им помогать. Я не позволю…

– Миниума выпоротого помнишь? – глядя мимо него, спросила Ая.

– Помню, и что? Несчастный он, детей любит. Жизнь у него не сложилась.

– А ты посмотри, за что этого несчастного пороли.

И Алик посмотрел.

…Красивая, ухоженная, но уставшая женщина стоит на набережной, облокотившись на гранитный парапет. Фиолетово-оранжевое солнце почти зашло в море. Она смотрит на краешек солнца, слышит плеск волн и чувствует, как постепенно выходит из нее усталость. Женщина улыбается. Вспоминает пятилетнего сынишку, который ждет ее дома. Представляет, как бросится он к ней, обнимет за шею крепко, залепечет, захлебываясь, свои грандиозные детские новости. Женщине немного грустно, что не встретит ее дома мужчина. Ушел он от нее за месяц до родов. Испугался. А на других мужчин у нее не хватает ни времени, ни сил.

«Ну и ладно, – думает она. – Зато сын есть. Он такой маленький, такой забавный и смешной…»

– Какая цыпочка, с такой попочкой, – слышит она сзади хрипловатый голос. – С такой попочкой и одна. Вот это удача.

Женщина делает вид, что гадостные слова к ней не относятся. Стоит, не поворачивается, в море смотрит сосредоточенно.

– Что, сучка, от счастья ошалела? – продолжает скрипеть голос. – Кипятком, небось, писаешь от радости?

Женщина еще пристальней вглядывается в линию горизонта. И вдруг чувствует шлепок по заду. Не реагировать больше нельзя. Она оборачивается. Видит перед собой плюгавого серого мужичонку, от которого сильно несет перегаром.

– Да как вы смеете?! – возмущенно говорит она. – Что вы себе позволяете?

– Ы! – радуется мужик. – И буфера зачетные. Дойная коровка. Не кобенься, пойдем в кусты, я тебя за вымя подергаю. Ы, ы, ы!

Женщина, цокая каблучками, торопясь и нелепо спотыкаясь, пытается отойти от мужика подальше.

– Куда ты торопишься, дурочка? От счастья своего бежишь, – кричит он ей вслед. – Одна ведь небось живешь, без мужика. Истосковалась, глупая, по херу крепкому. Вот бабы тупые. Всему учить приходится.

Слова миниума бьют по больному. Женщина разворачивается. Кричит, срываясь на визг:

– Да, одна! Одна живу, без мужика. Потому что уроды кругом. И это дает вам право оскорблять меня? Вы поэтому решили, что ко мне пристать можно?

– Ну чего ты ерепенишься? Злая такая. От недоеба? Успокойся, не понимаешь своего счастья и хрен с тобой. Дай тогда баблайков на опохмел. Трубы горят…

Слова про недоеб и то, как легко мужик съехал с сексуальной темы, буквально вспарывают женщину. Потому что правда, не было мужчины пару лет уже. А хочется, особенно ночами сразу после месячных. Даже с ним, наверное, смогла бы, если бы нормально подошел и не воняло бы от него так сильно. От обиды и презрения к себе она мстит миниуму как умеет, по-женски:

– Ты на себя, урод, посмотри, – кричит она. – Я тебе даже на необитаемом острове не дала бы. Ты же дебил конченый. Тебе ни одна нормальная баба не даст. Миниумки и то не дадут. Иди вон в парк и дрочи свой писюн вялый на белочек. Это все, что тебе остается.

Мужик свирепеет. Разворошила женщина его комплексы. Дышать аж трудно стало.

– Ах ты, сука! – орет он, хватая женщину за руку. – Блядь престарелая. Ща ты мне все дашь. Ща ты меня накормишь, напоишь, обогреешь и спать уложишь! Ща ты у меня сосать будешь и причмокивать. На колени, шалава. На колени, я сказал!
Завязывается борьба. Мужик хватает женщину за грудь, потом за волосы, тянет ее вниз, пытается сумочку выхватить. Она отбивается, царапается, ломает ноготь, но все же постепенно опускается на колени. Из темнеющего парка выбегают двое полицейских. Скручивают мужика, надевают наручники и укладывают мордой на асфальт. У женщины порван рукав блузки. Из сломанного ногтя сочится кровь. Она садится на землю и плачет…
– …Увидел?

– Что? Что ты сказала?

– Я говорю, рассмотрел ты во всех подробностях этого миниума? Жалко тебе его еще или уже нет?

В словах Аи было откровенное издевательство. В глазах прыгали нахальные веселые чертики. Алик не знал, что ответить. С одной стороны, сам бы с удовольствием надавал хаму по заднице. А с другой… унижение такое, и дети все видели…

– Сложно все, неоднозначно, – пробормотал он.

– Да уж, господь мой задумчивый. Это тебе не бабло с жуликами пилить в мире твоем фантастическом. Это, господи, жизнь, во всех ее чудесных проявлениях.

– И что делать?

– Ты у меня спрашиваешь?! Браво, господи. Браво. Я девушка слабая, нежная. Мне вон картинки рисовать да щи варить. А тут целый бог моим мнением интересуется. Браво, Алик, бурные, долго не смолкающие аплодисменты.

– Почему ты так меня ненавидишь? – жалобно спросил он. – Я понимаю, я во всем виноват, я вообще всегда виноват, я привык. Создал вас такими и все такое. Но ты же знаешь, ты единственная знаешь…

– Дурак, – резко оборвала его Ая. – Вот ей-богу дурак. – Она села к нему на колени, опустила голову, уткнулась в него и зашептала быстро: – Я люблю тебя. Бог, не бог, не важно. Ты странный, ты глупый, ты умный, ты единственный. Я с тобой до конца буду. Чем бы ни кончилось. Не бойся. Пойми, тебе самому надо. Самому решить. Я не могу за тебя. Не поможет. Твой путь. Надо идти. Самому. Я рядом буду. А идти самому. Много тебе дано, я знаю. Но и спросят много. Так что сам, сам, любимый. Сам, сам, сам…

«Права, права, как всегда, – решил он. – А я дурак».

С налету не получилось разобраться в хитро созданном мире. Простые решения не канали. Так они нигде не канают. Остались простые решения в далеком пионерском детстве. Где фашисты и русские. Герои и подлецы. Наши и не наши. Жизнь и в Москве сложная. А почему она здесь проще должна быть? Тем более он, по всей видимости, и создал здесь жизнь, по образу, по подобию… А он ведь тоже парень непростой, со своими огромными отъевшимися тараканами. Ломаный он парень, крученый, верченый. Всякой твари в пару может стать. А иногда, редко очень, и ангелам небесным.

– Спасибо тебе, – сказал тихо. – Я понял все. Жалость хорошее чувство. Почти любовь, но только почти. Я жалости у тебя просил. А ты мне любовь дала. Любовь не знает жалости. Не видит ее просто. Потому что выше намного. Спасибо. Ты права. Ты во всем права. Я решил уже, сам решил.

Ая соскользнула с него. Встала, наклонилась близко-близко. Так, что стали видны точки медовые в изумрудных глазах. Она побледнела, прикусила губу, а потом спросила испуганно, но и с надеждой:

– Что? Что ты решил? Что ты будешь делать?

– Я? То, что и всегда… Работать.
Ее лицо расслабилось, покрылось румянами радости, она выдохнула с облегчением и поцеловала Алика в губы.

20 Управленец

Началась работа. Утром его будили птицы, орущие в оранжерее. Он вставал, чистил зубы, съедал завтрак, приготовленный Аей, и отправлялся в созданный им мир. Бродил по стеклянным офисам, где в огромных залах щелкали по клавиатурам тысячи среднеклассиков. Шлялся по строительным площадкам среди миниумов в грязных майках. Откисал на яхтах пробабленной элиты. Ходил, заглядывал в глаза людям, забирался к ним в души. Слушал. Впитывал. Люди как люди, и даже квартирный вопрос их не испортил. Решен он был здесь с помощью ипотеки. Хотя это еще посмотреть надо, что портит людей больше: сам квартирный вопрос или его решение.

В целом мир Алику нравился. Насилие умеренное. Никто никого ни к чему не принуждал. За исключением миниумов, конечно. Люди сами себя насиловали. И отнюдь не ради высоких сияющих целей. Из-за простых вещей наизнанку выворачивались. Из-за жилья того же самого, машин, гаджетов навороченных. А больше всего из-за уверенности в завтрашнем дне. При этом никто точно не знал, будет ли у него этот завтрашний день в принципе. Но все хотели быть в нем уверенными. Среднеклассики начинали копить на пенсию чуть ли не с двадцати лет. Миниумы откладывали деньги на достойные похороны (ничего себе светлое завтра!). Пробабленные метались как угорелые и делали инвестиции. Алик сильно удивился, когда, отдыхая на очередной яхте пробабленных, вдруг понял, что предметом их особенной гордости являлись совсем не деньги. Не ради денег они лезли на самый верх общественной пирамиды. А ради права безнаказанно, пусть и за половину бабла, грохнуть человека. Интересно, что люди-то они были совсем не злые. Образованные, культурные, как правило. И в реальности почти никогда не реализовали свое право на убийство. Но гордились им неимоверно. Как побочный эффект, элиту в обществе побаивались и от этого уважали еще сильнее.

Вечерами он возвращался домой и за ужином делился с Аей своими грустными открытиями.

– Понимаешь, – сказал он ей однажды за ужином. – Я раньше думал, что к прогрессу ведут разум, любопытство и доброта. Ошибался. Только сейчас понял, как ошибался. Ничего плохого про мир ваш, то есть мой, сказать не могу. Разумен он достаточно и не зол. И к прогрессу идет уверенно. Но ведут его к прогрессу совсем другие проводники: страх, жадность, глупость и эгоизм. И ничего больше. И что делать с этим – непонятно.

– Дорогой, а по-другому, по-моему, и не бывает. Вот ты часто говоришь – зло, добро. А что такое зло и добро?

– Ну ты и вопросики задаешь, любимая. Как в книжке детской. «Кроха сын к отцу пришел, и спросила кроха: «Что такое хорошо, а что такое плохо?»

– Ты бог, как-никак. Попробуй ответить.

Алик задумался. Без всякой надежды задумался, для галочки почти. Неожиданно в голове рухнул очередной занавес, и яркий свет чуть не разорвал мозг. Он заговорил сначала медленно и неуверенно, а потом…

– Зло – это… зло – как будто… зло – оно как… Как путь короткий. Как вообще не путь. Зло – это разрушение. Только рушить ничего не надо. Само все разрушится. Хаос сам нарастает. Без усилий. Ничего не делаешь, и хаос. Не чистишь зубы, они гниют. Не убираешь комнату – через месяц жить в ней невозможно. Не учишься – тупой становишься. А добро – это усилие. Чистить, убираться, учиться. Усилие.

– Молодец. Я половины не поняла. Но все равно молодец. Сделай, пожалуйста, еще одно усилие. Совсем крохотное. Попытайся, прошу.

Алик сделал. Все уже было в принципе понятно. Оставалось только сформулировать почти пойманную мысль. И он сформулировал.

– Зло должно победить. Ведь для него ничего делать не нужно. А для добра напрягаться необходимо. Не любит все живое напрягаться. Покоя жаждет и расслабления. Скользит все живое по пути наименьшего сопротивления прямо в энтропию, в хаос, в распад скользит. Это так естественно. Но зло почему-то не побеждает. А не побеждает оно потому, что побеждает само себя. Не хочешь напрягаться, вот тебе страх. Из страха напрягаться будешь. Не любишь заботиться о себе, вот тебе эгоизм и жадность. Они тебе на себя забить не дадут. Крутись, вертись, изворачивайся, усилие делай. И все из самых худших, в кавычках, побуждений. А потом люди привыкают. Усложняются. И разум начинает работать, и любопытство появляется, и доброта возникает местами.

Алик замолчал. Силы покинули его. По телу лился горячий пот. Выдохшимися обесцвеченными глазами он посмотрел на Аю и спросил шепотом:

– А ты знала?

– Не-а, – ответила она весело. – Ты знал.

И обняла его и приласкала как могла. И легче ему стало. И он заснул…

Утром проснулся на удивление бодрым. Хотелось немедленно что-нибудь сделать. Драйв появился и вера в собственные силы. Однако что именно делать, понятно не было. За завтраком он поделился своими сомнениями с Аей.

– Ну вот, допустим, перестанут пороть миниумов. Так они охамеют сразу. Расслабятся, в энтропию впадут и других нормальных за собой потащат. Страх ведь уменьшится. Или, к примеру, пробабленным запретить убивать за полбабла. Можно, конечно, но это для них главный фетиш. Зачем становиться пробабленным, если из толпы не выделяешься? Тоже расслабятся, крутиться медленнее станут. А от этого хуже всем только будет. Получается, и сделать ничего нельзя. И я незачем, получается.

– Ну-ну-ну, любимый, зачем скромничать. Нас выдумал, придумаешь и как помочь нам. У тебя с фантазией полный порядок. А вообще… я думаю, для полноты картины тебе стоит посетить сырьесранцев.

– А чего сырьесранцы? Их мало, их вообще скоро не останется. Не влияют они ни на что.

– А того, что это прошлое – наше недавнее. Ты думаешь, мы такими сразу стали? Ни фига. Все когда-то сырьесранцами были. И сравнительно недавно, между прочим. Загляни к ним. Сравни. Почувствуй тренд, так сказать. Может, и мысли какие новые в голову придут.

«А почему бы и нет? – подумал Алик. – В любом случае лишним не будет».

Он подошел к Ае, поцеловал ее в щеку и сказал:

– Дорогая, к ужину не жди. Я сегодня поздно. По делам еду за город, к сырьесранцам.

Слышал он схожую фразу в красивой голливудской байде. Повторил ее как мантру успокоительную, подмигнул Ае и исчез.

Официально государство северных сырьесранцев называлось длинно и торжественно – Независимая Демократическая Империя Непобедимых и Легендарных Сырьесранцев. Для краткости местные жители называли свою родину попроще – Срань Господня. Алик направился прямо в сердце родины, столицу Сырсрань-матушку. Ничего себе город оказался. Он думал, хуже будет. Даже небоскребы присутствовали в умеренном количестве, и развязки многоуровневые, и реклама, и подсветка зданий по ночам. Вполне современный мегаполис. На Либеркиберию похож. Но все же что-то нелепое было в окружающем пейзаже. Алик долго не мог понять, в чем дело. Осенило его, когда он решил подняться на смотровую площадку самой высокой башни города. Не на площадке осенило, а внизу, у лифта. На весь огромный 120-этажный небоскреб имелся один лифт. Очередь к нему тянулась неимоверная, и она почти не двигалась. Иногда вне очереди в лифт загружались солидные дяди в сопровождении охраны с закрепленными дискотечными мигалками на фуражках. Дяди с чувством глубокого удовлетворения поглядывали на очередь и уносились ввысь.

«Совсем как наши пробабленные, – подумал Алик. – Грубее, конечно, намного, но принцип тот же».

Окончательно стало все ясно на смотровой площадке. Сходство с Либеркиберией рассеялось. Отсутствовала главная составляющая естественного городского пейзажа – функциональность. Проще говоря, в нагромождении разнообразных построек не было никакого смысла. Многоуровневые развязки вели в кривые узенькие переулки. Стеклянные башенки одиноко возвышались в панельных трущобах. В небоскребах отсутствовали лифты. Создавалось впечатление, что город построил пятилетний ребенок. Он честно старался воспроизвести красивую картинку из детской книжки. Потратил много времени и труда. И получилось даже похоже. Но откуда ему знать о таких мелочах, как лифты в небоскребах. Он же ребенок… Этот же принцип распространялся на все сферы жизни сырьесранцев. Все почти как настоящее, только близко подходить не рекомендуется. Почти бизнес в Сране Господней процветал. Из обильных недр закупленное в Либеркиберии оборудование исправно извлекало разнообразные богатства и отправляло их обратно в Либеркиберию. На малую часть вырученных баблайков закупалось все необходимое для жизни. Остальное бизнесмены и местная элита оставляли в либеркебирийских банках. Потому что какой сумасшедший будет хранить в этой Срани Господней настоящие деньги? Сранью правил избираемый каждые десять лет на почти выборах царь. У выбранного царя со своей должности имелось только два выхода. Либо в тюрьму, либо в могилу. Последний случай разветвлялся еще на два подвыхода. Сдохнуть тихой естественной смертью или с помощью преданных соратников и благодарного народа. Понятно, что смысл политики любого сырьесранского руководителя заключался только в одном. Умереть естественной смертью в своей постели и желательно на свободе. О том, зачем лезть на самый верх ради исполнения такого простого, доступного почти любому желания, сырьесранские цари не задумывались. Основная беда сырьесранцев, тем не менее, заключалась не в царях, а в том, что подавляющее большинство (около 70 %) из них составляли миниумы. Заняться им по большому счету было нечем. В почти бизнесе они почти не задействовались. Мест мелких чиновников на всех не хватало. Хуже миниума может быть только ничем не занятый миниум. Поэтому мудрая местная власть придумала им три занятия. Ну, бухать и дохнуть в упорной борьбе за существование – это само собой. Ненавидеть проклятых либеркиберастов, которые сволочным образом мешают бухать и дохнуть, точнее, из-за которых и приходится дохнуть и бухать, – без этого тоже обойтись нельзя. Кажущееся противоречие в том, что вроде бы нельзя одновременно и мешать бухать, и помогать, и еще денег при этом давать, никого не смущало. На то они и есть хитрожопые заокеанские либеркиберасты. И ум их дьявольский честному сырьесранцу не понять никогда. Но основным ноу-хау элиты являлось третье, заботливо приготовленное для миниумов, занятие. Занятие называлось – ДУХОВНОСТЬ. Вкратце концепция выгледела так. «Да, – говорили местные идеологи. – В Либеркиберии люди живут лучше. Но на чем основано их мнимое благополучие? На лжи, обмане, эгоизме и себялюбии. Ну и нас они, конечно, угнетают. Мы же, свободные и гордые сырьесранцы, отрицаем хорошую жизнь, основанную на таком мерзком фундаменте. Поэтому мы готовы и будем жить в дерьме, бесправные. Мы готовы и будем умирать в нищете и убожестве. Зато честными, свободными, гордыми и избранными богом людьми. И именно на наших плечах держится этот искалеченный грехами мир».

Алик подивился мастерству местных мастеров пропаганды. Молодцы. Ведь озвучили же половину правды. Насчет фундамента, на котором все держится. Половина правды – это много. А уж миниумам за глаза. Живут они себе счастливые. Думают, что функцию самую главную во вселенной выполняют. Мир на плечах своих немытых держат. А то, что их дерут во все щели, это ничего. Побочный эффект духовности. Молодцы.

В целом дела в Срани Господней развивались вполне естественным образом. И к власти Алик особенных претензий не имел. В самом деле, ну как еще можно вести дела, если 70 % населения миниумы? Но все же вопросы существовали. За последние сто лет элитная верхушка, наблюдая стремительный распад своих владений, не на шутку обосралась и прилагала усилия для того, чтобы сохранить существующий статус-кво всеми доступными способами. Исходя из этой парадигмы, элита чрезмерно рьяно принялась гнобить немногих оставшихся в стране нормальных людей, и главное, полностью перекрыла возможность миниумам превращаться в нормальных людей. Образование сознательно разрушалось. По телику круглосуточно промывали мозги. Еще чуть-чуть, и любого умеющего читать, писать и считать до ста начнут объявлять агентом Либеркиберии. На взгляд Алика, это был явный перегиб. Власть должна аккуратно тянуть темный народ за ушки вверх, к свету. А не пихать тяжелым сапожищем обратно в грязь и убожество. Об этом стоило поговорить с сырьесранским царем. И Алик отправился к нему в гости.

Вид главы Сырьесрани поразил Алика до глубины души. Внешне он походил на всех известных диктаторов прошлого и настоящего разом: наполеоновского роста, с пухлыми, как у Ким Чен Ира, щеками и азиатским разрезом глаз; как Ленин, лысый, с капризными губами императора Нерона и пышными усами Сталина. Родной кремлевский Путин, на которого по привычке брюзжали образованные и богатые москвичи, по сравнению с этим чудом казался милашкой, обаяшкой и образцом улыбчивого конгрессмена-демократа из какой-нибудь Оклахомы.

«Это нам еще повезло, дуракам, с Владимиром Владимировичем, – глядя на царя, искренне порадовался Алик. – Вот оно как, оказывается, бывает».

Царь, противно фыркая и по-звериному урча, усердно плавал в бассейне. По периметру бассейна, скрестив руки ниже пояса, стояло человек пятнадцать охраны и челяди. «Страшный, видимо, человек, – подумал Алик. – Раз холуи рефлекторно яйца защищают, даже когда хозяин купается. С таким надо сразу быка за рога».

Он встал на воду посередине бассейна и дождался подплывшего кролем властелина земли Сырьесранской. Властелин стукнулся лбом о туфли Алика и ошарашенно поднял голову.

– Буль, – издевательски сказал Алик, посмотрев на него сверху вниз.

Царь в шоке ушел под воду. Потом вынырнул и попытался что-то крикнуть охране.

– Не ори, – строго предупредил Алик. – Все равно не услышат.

Царь еще раз окунул лысую башку в бассейн и снова всплыл на поверхность. Взглянул на стоящего в центре бассейна человека. Убедился в его несомненном существовании и, стараясь сохранять достоинство, спросил:

– Ты агент Либеркиберии?

«О, как голову себе засрал, бедняга», – подумал Алик и изрек грозным голосом:

– Есть сила в мире, друг Горацио, что и не снилась вашим мудрецам. И я ее агент и повелитель!

– А! Ты мне чудишься, – облегченно выдохнул царь. – Инсульт у меня просто. – Он помолчал и добавил: – Микро.

– Не чудюсь я тебе, дурачок. Потом сам запись камер видеонаблюдения посмотришь.

– А кто ты тогда? Все-таки агент, да? – царь опять забеспокоился и даже хлопнул ладошками о воду. Брызги намочили Алику брюки.

– Бог я, бог. Понял? – раздраженно сказал он.

– Ну, если бог, то сделай, пожалуйста, финансовый кризис в Либеркиберии, только чтобы цена на нефть высокая осталась обязательно.

Царь начинал ему нравиться. Крепкий дядя, выдержанный, и чувство юмора у него присутствует.

– А давай наоборот. В Либеркиберии все зашибись, а цена на нефть ниже плинтуса, а?

Царек побледнел, не на шутку испугался, наполовину, вроде дельфина, выпрыгнул из воды и страстно взмолился:

– Не надо, Господи!

– Ну вот, узнал наконец. А то все агент, агент… Поговорить мне с тобой нужно.

– Да-да, конечно, я готов. В любое время, для вас в любое время, без записи.

– Ну ты и наглец, бога на встречу записывать собираешься.

– Ой, это я выразился неудачно. Я готов, прямо сейчас готов поговорить, прямо здесь.

– Здесь не надо, – брезгливо поморщился Алик. – Сыро здесь, да и на телеса твои престарелые неохота смотреть. Где ты обычно гостей высоких принимаешь?

– В бирюзовом кабинете, у камина. Я сейчас переоденусь только.

– У камина – это хорошо. Люблю я на огонь смотреть. Да и тебе, кстати, на него стоит почаще любоваться. Привыкать, так сказать, к высоким температурам. Пригодится тебе после смерти, вот увидишь, пригодится. А переодеваться – это лишнее…

Переговоры с царьком заняли больше трех часов и проходили в хорошо знакомой Алику атмосфере страха, жадности и всевозможных подстав. Местный вождь, конечно, обосрался, не без этого. В его раскосых глазах металась опасливая мыслишка: «Бог или черт, не знаю, но чел крутой – из сфер повыше либеркиберийских будет. Надо с ним поаккуратнее». Много раз видел Алик такое же выражение лица у своего шефа, когда к ним в контору забредали непонятные люди с грозными ксивами и вели мутные, длинные разговоры, в подтексте которых всегда было только одно: пощупать упитанную коровку за вымя да денег отжать побольше. Леонид Михайлович виртуозно умел уходить от опасных тем: включать дурака, выключать сознание и вдохновенно гнать пургу о социальной значимости и крайней малодоходности своего бизнеса. Царек намного превосходил шефа в этом искусстве. Первые пятнадцать минут он рассказывал, какой он богобоязненный руководитель, как соблюдает все посты, сколько много сделал для церкви, как укрепляет в обществе мораль и нравственность, ненавидит разврат, педофилов, пидорасов, педагогов. Нет, педагогов он, конечно, любит – оговорка это просто, да и пидорасов терпит из человеколюбия, люди все-таки, хотя и с натертыми неестественным образом задницами, но все-таки люди. Вот он лично знает одного инженера-нефтяника, хороший инженер, хотя и пидорас… Следующие пятнадцать минут царь говорил о пидорасах. Не то чтобы его сильно интересовала эта тема, просто занесло в эту сторону, вот и говорил. Технология давно известная на таких терках. О чем угодно можно говорить – хоть о пидорасах, хоть о полтергейстах, лишь бы не выйти на главную тему, не дать себя ухватить за скользкое вымя. С пидорасов царь неожиданно перескочил на национальную идею северных и южных сырьесранцев – Право Срания. Царская трактовка идеи Алику очень понравилась. Такой смеси экзистенциализма и пофигизма он еще не встречал. Оказывается, основной цементирующей силой местного общества и являлось это святое, богом (то есть им, Аликом) данное каждому сырьесранцу право срать на все с высокой колокольни. Власть срала на народ, народ срал на власть, северные сырьесранцы на южных, все вместе друг на друга и, конечно же, на ненавистную Либеркиберию. «В этом и есть истинная свобода, – вдохновенно объяснял Алику царек, – именно в этом, а не в завирально-либеральных теориях, якобы уважающих права человека». Типа в Либеркиберии все то же самое, такая же мерзость, только срать друг на друга нельзя. Сиди тихо, паши на трех работах и не выдрючивайся. В крайнем случае сходи к психоаналитику за бабло немереное и снова паши. Ведь не в бабках же, в самом деле, сила – сила в правде. А поскольку правда у каждого своя, то кто сильнее, тот и прав. Отсюда и возникло в сырьесранском обществе презрительное отношение к закону. «И правильно, и правильно, и правильно», – три раза настойчиво повторил царь. Отсюда же и крайне уважительное отношение к силе и понятиям. А по понятиям опять выходило, что кто сильнее, тот и прав.

– В данный момент в северной Сырьесрании я всех сильнее, – гордо заявил царек. – А значит, я и прав.

Алик царя не перебивал. По своему богатому бизнес-опыту знал, что дуркующему контрагенту надо дать выпустить всю накопившуюся в глубинах подсознания пургу, а когда иссякнет контрагент, вот тогда… Но царь не унимался. В его дремучей дикарской башке пурги, казалось, было целое море.

– А что касается всяких жестокостей, казней и угнетения народа… – после небольшой паузы продолжил он, – ну хрени этой всякой, о чем либеркиберасты постоянно вопят. Так сам посуди, Господи, истинная свобода имеет обратную сторону. Если все срут друг на друга, то рука сильная нужна, чтобы не перегрызлись окончательно. Точнее жопа, а не рука, чтобы так на всех насрала, чтобы и думать забыли о ерунде всякой: сепаратизме, либерализме и прочем равноправии. Сырьесрании нужна сильная жопа, и она у нее есть!

Царь снова замолчал, на этот раз надолго. Его распирало от гордости и величия. Он замер, забронзовел и стал похож на памятник самому себе. Долго так не выдержал, обмяк, расслабился, но тут же взбодрился и продолжил речь.

– Кстати, страх, страдание, это даже хорошо. Это ставит свободу безбрежную в рамки, оставляет человека наедине с ужасом бытия и небытия. Это глубину рождает и духовность. Посмотри, что у них есть, у этих либеркиберастов: Интернет, гаджеты всякие, машины хорошие да электрические зубные щетки. А у нас? Мы порох изобрели, чтобы убивать, мы бумагу сделали, чтобы мысли записывать великие, мы цифры придумали, даже в Либеркиберии их называют сырьесранскими. А какая у нас Литература? Весь мир знает великого Пасаженцева, ему руки в тюрьме отрубили, а он зубами ручку держал и романы писал. И какие романы! Каждый либеркибериец в школе проходит ужасы нашей жизни и содрогается. А поэт Ракетов? Его жену мой предшественник при нем прямо пялил, а когда поэт возбухнуть вздумал, он ему лично яйца и отстрелил. Но ведь любовные сонеты после этого стали только лучше. Все критики признают, лучше стали. А Лева Жирный? Его церковники обдолбанные за богохульство от церкви так полонием облучили, что он от жены озабоченной босиком по снегу сбежал, потому что не стояло уже ничего. Сбежал, простудился, долго мучился и умер. Но славил, Господи, так славил бога пронзительно, что до сих пор чувствительные барышни и интеллектуалы всякие кипятком писают. А музыка, а картины? Замученные художники кровью картины писали, музыканты на костях своих, вырванных с мясом, ритм отбивали. Только смесь бесконечного страдания и беспредельной свободы с неотъемлемым правом срания рождает главную ценность сырьесранцев – ДУХОВНОСТЬ. А для того чтобы эта ценность родилась, нужна нам большая, крепкая и сильная ЖОПА. Ничего не поделаешь, такими уж ты нас, Господи, создал. ЖОПА нам нужна.

Царь замолчал. «Выдохся, – решил про себя Алик. – Боже, какие они все одинаковые, все эти маоисты, полпотовцы, чучхе, лидеры ливийской джамахирии и прочие упыри, выросшие из крестьянско-люмпеновских низов с их якобы посконным здравым смыслом и народным кондовым понятием о чести и достоинстве. Самое противное, что я его создал, а значит, и сам частично такой. Но вот именно что частично, сырьесранцы все-таки занимают не более одной десятой планеты. Для человека, родители которого родились при Сталине, а деды и бабки при Ленине, уже успех. И как же хорошо, что живу я в начале XXI века и в России, а не при Иване Грозном или в Северной Корее, к примеру. Мир бы тогда у меня получился, закачаешься».

Алик еще немного порефлексировал, строго поглядывая на сырьесранского царя. Снова порадовался за русских людей и Россию, что вот, не такой у них руководитель, как здесь, а вполне приличный, европеизированный Владимир Владимирович Путин, не без недостатков, конечно, но не такой точно. Немецкий язык знает, а теперь и английский. Олимпиаду для страны выиграл, свободу ценит умеренно, на мир смотрит трезво, без пессимизма. Обама ему руку жмет, и он Обаме. Уважают его везде за мудрость и взвешенный подход к проблемам. Да нет, не такой. Свобода в России практически. Железного занавеса нет, писателям руки не рубят, доллары вон на улице свободно продаются. Точно не такой. Просто люди неблагодарные, глупые существа. Хочется им рая на земле, и немедленно. Посмотрели бы они на такое чудо, поняли бы тогда, что означает диктатор кровавый. Людям, чтобы жизнь принять, не рай нужен, а ад. Для сравнения.

Мысленно успокоившись насчет Путина, Алик вернулся к вождю сырьесранцев. С этой компиляцией всех известных ему властных уродов надо было срочно что-то делать. Вождь после патетической речи, как и рассчитывал Алик, сдулся и явно был готов воспринять божественную мудрость. «Эй, ты, – мысленно обратился к нему Алик, – кореец, ливиец, джамахириец, Наполеон недоделанный, чем же мне тебя припугнуть-то?» Мелькнувшие воспоминания о Муамаре Каддафи навели Алика на Мысль.

– Жопа, говоришь, нужна? – обратился он задумчиво к царьку.

– Ага.

– А не боишься?

– Чего? – не понял царь.

– Но есть и божий суд, наперсники разврата! есть божий суд: он ждет; он не доступен звону злата, – процитировал Алик Лермонтова.

– Чего? – совсем растерялся царек.

– Того. На каждую крепкую жопу найдется еще крепче, причем с винтом. Не боишься, что я на тебя насру по праву сильного, по праву срания? Ничего личного, не обижайся. Исключительно для духовности. Как ты на народ срешь, из благих побуждений. Так и я. Страдания – они ведь духовность рождают? Ну вот, может, и ты лучше станешь, зубами чего-нибудь напишешь или на костях своих сыграешь. Босиком по снегу пробежишься с хером не вставшим. А?

Царь в ужасе начал икать. Его глаза из дальневосточных медленно стали превращаться в ближневосточные. Алик удовлетворенно хмыкнул и спросил:

– Как царя южных сырьесранцев, коллегу твоего, свергали, помнишь? Неделю его оппозиция в жопу трубопроводом трахала, пока он отречение не подписал. Вижу, что помнишь. Думаешь, его Либеркиберия свергла? Ошибаешься! Это я на него насрал. Для духовности. Знаешь, каким он духовным стал? Все кричал: «Харам, харам, нельзя». Пророков вспоминал и Господа (меня то есть), плакал, молился. Таким духовным перед смертью стал, что кюшать не мог. Даже жалко, что сдох. А ведь при жизни совсем нехорошим человеком был. Сволочью конченой, если уж откровенно говорить. Но исправился, молодец. Я его исправил. Так хочешь? Исправить тебя?

– Нет, нет, – мелко дрожа, быстро замотал головой царек, – я все подпишу, я все сделаю, только не трубопроводом…

Несмотря на сильный испуг, торговался царь долго и ожесточенно. Приводил аргументы, плакал, молился, почти убедил Алика, что люди сволочи по природе своей и без сильной венценосной задницы им никак не обойтись. Да Алик и сам не первый день на свете жил, понимал он прекрасно, что искренние порывы романтических идиотов в неподготовленном обществе ужасом оборачиваются кровавым. Уж лучше терпеть привычную, милую и где-то даже смешную властную задницу над головой. Прогресс, однако, на свете тоже существовал. Другое дело, что он почти незаметен для живущих и только внуки, слушая рассказы убеленных сединами дедов о временах былинных, «когда срока огромные брели в этапы длинные», ужасались услышанному и понимали: «Да, существует прогресс».

План Алика был тривиален. Для начала подтянуть образование и его доступность для широких слоев местных миниумов, потом свободные экономические зоны, сборочные производства для огромного рынка Либеркиберии, создание местных силиконовых долин и миллионов высокотехнологических рабочих мест в экономике. Расчет строился на то, что, если местное быдло начнет заниматься делом, вместо так полюбившейся им ДУХОВНОСТИ, жизнь автоматически наладится. А с властной задницей они как-нибудь сами потом разберутся. Без него. Стандартный план для стран с переходной экономикой. Вон, Индия, Китай по нему уже сколько лет успешно шагают, а Южная Корея дошагала уже почти. Но царек не был бы самой могучей в Сырьесрани задницей, если бы не выторговал за выполнение столь нехитрых условий кучу бонусов. Во-первых, десять лет беспроблемного властвования, во-вторых, высокие цены на сырье в течение этих десяти лет, и в-третьих, возможность явления быдлу собственной крутизны, в виде редких казней и умеренного мучения немногочисленной оппозиции. Алик плюнул и согласился. Стабильность для успешной трансформации нужна? Нужна. А какая же стабильность без казней и мучений. Это уже не стабильность, а перестройка получается. Знаем, проходили.
– Не ссы, – успокоил он царька после достижения договоренностей. – Еще и реформатором великим прослывешь. Благодарные потомки памятники тебе поставят и города в твою честь назовут. Спасибо мне еще скажешь.
– Господи, а можно на прощание один вопрос? – спросил в конце разговора царь.

– Валяй.

– Скажи, Господи, а зачем ты нас такими создал? Несовершенными. И вечно ты нами недоволен. И наказываешь. Со мной одним только три часа провозился.

– Дело в том, что я вас не создал, а создаю. Постоянно, каждый день. Понимаешь? Творение – это не результат, а процесс. Понимаешь?

– Понимаю, – печально кивнул царь. – Хотелось бы еще узнать, чем этот процесс закончится. Но я обещал только один вопрос.

– Вот это молодец. Мужик сказал, мужик сделал. Уважаю. Не бзди, все будет нормально. Ладно, пойду я. Заболтались мы с тобой сегодня.

Произнеся последние слова, Алик начал медленно растворяться в воздухе. Но вдруг ему в голову пришла офигенная, как он подумал, идея. Он снова сгустился и материализовался около камина.

– И вот еще что: я тут подумал… не то чтобы я тебе не доверяю. Так, на всякий случай. Если тебе взбредет на ум херня какая. Вроде того, что наш разговор – это видение, полтергейст или еще чего. Короче, если ты жопой вильнуть вздумаешь, то знай, счет твой офшорный в Либеркиберийском банке, где ты миллиарды свои в трасте засекреченном хранишь, известен мне очень хорошо, и управлять я им могу без всяких паролей. Всосал?

– Всосал, – в ужасе прошептал царь.
– Ну вот, теперь точно все, – сказал Алик, улыбнулся ободряюще и окончательно исчез.
После разговора с царем сильно болела голова. Бывало так в Москве часто после терок с малоприятными людьми. Алик не удивился. Другое поражало. Работа бога мало чем отличалась от деятельности мелкого жулика в погоне за денежными знаками. Те же разводки, мухлеж и попытки вымутить себе условия получше. Путь решения местных проблем вырисовывался отчетливо. Это Алик знал, это он умел, в этом он был чемпионом.

«А чего я хочу? – думал он в одиночестве, сидя на любимом продавленном диване. – Если все самые гадостные чувства, типа жадности и страха, на службу добру поставлены. Может, по-другому и нельзя. Не понимают люди по-другому».

Полной гармонии с собой достичь, однако, не удавалось. Мешало что-то неуловимое, мелкое, но отравлявшее все стройные логические конструкции. Он вспоминал печальные глаза царя в конце их разговора. Вот гад он абсолютный, чудовище, а глаза у него человеческие. Может, надо к добру его призвать, просветлить как-нибудь? Ведь не пропащий он совсем, раз глаза человеческие?

«Ну хорошо, – спорил он сам с собой. – Просветлил, допустим, душу ему вернул. Ужаснулся бы он деяниям своим гадским. И тут лишь два выхода у него остается. Либо в монастырь уйти, либо жить начать по совести. Забавная картина получилась бы. Царь, живущий по совести. Забавная, но недолгая. Сожрали бы его быстренько, а на его место следующего поставили. А каждый следующий царь – хуже предыдущего. Особенно вначале. Это закон природы неумолимый. Приходится следующему власть свою утверждать ускоренно, а значит, фигню творить не меньшую, чем творил предшественник. Не меньшую, а большую, чтобы боялись. Нет, не вариант».
Он отбросил прицепившуюся рефлексию как не конструктивную и мешающую ему в благородном деле выведения местного человечества на путь разума и прогресса. Отбросить-то отбросил, но заноза осталась. Крошечная пока еще, но… Пока еще крошечная.
Недели проходили за неделями, складывались в месяцы, жизнь постепенно устаканивалась. Алик обрастал привычками, ритуалами, и они приносили спокойствие в его душу. Ибо что такое жизнь, как не набор ритуалов и привычек? С утра он целовал Аю в щеку и уходил на «работу». Именно таким эвфемизмом они называли его деятельность на посту бога. «Работы» было выше крыши. Он продавил через местный парламент закон о запрете публичной порки миниумов. Придуманная схема изящно оставляла волков сытыми, а овец целыми. Закон гласил, что при первом правонарушении миниум порется в специальном изолированном помещении. В процессе порки ведется видеозапись, которая хранится в опечатанном конверте. В случае второго нарушения, даже самого мельчайшего, запись выкладывается в Интернет на портале госуслуг, а жене и детям преступника демонстрируется в принудительном порядке. Преступность среди миниумов снизилась на 0,63 %. Это была победа!

Титаническими усилиями удалось среди пробабленных внедрить моду на отказ от права на убийство. Для этого пришлось придумать остроумную комбинацию. Алик подослал звезду местного Голливуда (номер один в списке самых сексуальных женщин планеты) к номеру первому в рейтинге местных богачей Сливу Попсбергу. Слив был улыбчивым тридцатилетним парнем со здоровыми инстинктами и контролировал основные социальные сети в Интернете, а также производство навороченных гаджетов. Не влюбиться во взбалмошную девицу он не мог. Девица – непроходимо тупое прелестное создание, отличалась строгими пацифистскими взглядами. Ей казалось, что это стильно. Звезда – и пацифистка вдруг. Прелесть какая, глупенькая девушка на полном серьезе отказалась давать миллиардеру, пока он не откажется от лицензии на убийство. Сливу нехотя пришлось уступить. Ничего не поделаешь, основной инстинкт, как-никак. Газеты растрезвонили о сенсации, и стая пробабленных послушно пошла за вожаком. И даже кайф начали получать от своего благородства. Мол, у меня есть право на убийство, я уже из толпы выделился, а когда откажусь, это вааще… супермен, сверхчеловек. Уже 4 % богачей официально отказались от дарованного им законом права. И процент этот постоянно рос, приблизительно на 0,1 % в месяц. Алик был счастлив.

Много времени отжирал хитроумный царь сырьесранцев. Как и предполагалось, он довольно быстро начал крутить задницей. Алчные советники вкупе с прикормленными врачами легко убедили его, что встреча с богом была плодом воображения переутомленного государственными делами мозга. А что касается записи камер видеонаблюдения, то такой титан мысли, как царь, безусловно, может менять реальность не только царскими указами, но и простым усилием мысли. Успокоенный руководитель не торопился выполнять данные обещания. То есть детей он либеркиберийцам усыновлять запретил и оппозиционеров стал сажать потихонечку, а остальные забивки напрочь игнорировал. Пришлось слегка опустить цены на нефть и почти грохнуть надежнейший банк, где хитрожопый вождь сырьесранцев хранил уворованное. Если цены на нефть он еще мог списать на рыночную конъюнктуру, то банковские проблемы сомнений в божественной воле не оставляли. Царь истово молился и взывал о милосердии. Алик сжалился. Явился к раскаявшемуся грешнику, пригрозил, что в следующий раз засунет все-таки трубопровод ему в анус, а пока прощает, при условии строгого соблюдения достигнутых договоренностей. Наутро мир облетела новость: либеркиберийский ЦБ решил спасти старейший банк страны и дать ему огромный стабилизационный кредит. Ну и цены на нефть выправились немного.

«На пару месяцев урока должно хватить, – полагал Алик. – А там посмотрим».

С Аей они вели жизнь типичных среднеклассиков. С понедельника по пятницу муж-менеджер среднего звена уходил на работу добывать хлеб насущный, а дома оставалась любящая жена-домохозяйка. Вечерами жена радостно встречала добытчика вкусным ужином, расспрашивала о делах и укладывала в теплую постельку. Если муж был не очень усталый, женушка дарила ему свои честные ласки. Но чаще всего муж был усталый. Спасение мира оказалось нелегкой задачей. Причем без малейших следов героизма. Не то чтобы Алик разочаровался в людях. Нельзя разочароваться в том, чем не был очарован. Однако по-другому он себе жизнь бога представлял. Романтичнее как-то, загадочнее. А тут… менеджер среднего звена. Интересно, конечно, но и выматывало нехило.

– Этот сырьесранский царек совсем охренел, – горячился он, лежа в постели. – Я, говорит, не так тебя понял, господи. Я думал, инновационные рабочие места не новые создавать надо, а старые можно апгрейдить. Типа поставил в лопату дворнику модуль спутниковой навигации – и готово. И деньги пилятся, и элиты счастливы… Не понял он меня, козел. Каков шельмец, а? Ты слышишь меня, Ая?

– Слышу, слышу, – отвечала она, легонько массируя ему спину. – Не волнуйся, все будет хорошо. Спи, отдыхай, завтра тяжелый день.

Дни действительно становились все тяжелее и тяжелее. Одна проблема тянула за собой другую, та следующую и так до бесконечности. Свободной минутки не оставалось.

– Как он жил, этот мир, раньше без моего вмешательства? – удивлялся Алик и все глубже погружался в административную рутину и интриги.

Он снова, как и в самом начале, стал слышать голоса страждущих. К стыду своему, большинству он помочь не мог. Не успевал просто. Много времени уходило на глобальные вопросы. С трудом он вспомнил отрывки из учебника по тайм-менеджменту. Попытался реорганизовать свой рабочий день. Бесполезно. Он даже подумывал увеличить количество часов в сутках до 36. Но это неумолимо влекло за собой 12-часовой сон и коренное переустройство основных законов вселенной. На столь радикальные реформы ради нескольких дополнительных рабочих часов он не решился. В конце концов полчетверга стал тратить на разбор молитв страдающих жителей планеты. С тех пор четверг именовался днем приема по личным вопросам.

В захлестнувшей суете было как минимум два плюса. Во-первых, он почти перестал видеть жену и детей в самые неподходящие моменты своего общения с Аей. Выматывался сильно. Не до рефлексии, выспаться бы перед работой. А во-вторых, постепенно начал проявляться смысл, которого он так жаждал. А чего? Он всем нужен. Много общается с людьми. Живет напряженной интеллектуальной жизнью. Как говорится, при деле. И не просто при деле, не фигней занимается, типа украсть денег на безбедную багамскую старость. А мир ведет к свету и прогрессу…

Иногда Алик думал, что достиг наконец ускользающего счастья. Любимая женщина рядом, работа интересная, возможности неограниченные почти, осмысленная насыщенная жизнь ради высокой цели. И пользу он людям приносит, несомненно… Правда, в другие моменты выскакивали неприятные, мешающие наслаждаться счастьем, вопросы:

«Что я здесь делаю? Развожу, интригую, схемы строю? А чем моя жизнь тогда от московской отличается? Цель повыше? Тут счастье для всех, а там для семьи только? Непринципиально. Не факт, что принципиально. Так что я все-таки тогда здесь делаю?»

Обилие дел и усталость не давали вопросам захватить его полностью. А к выходным вопросы обычно исчезали. Потому что жизнь еще можно прожить так, чтобы было больно и обидно за бесцельно прожитые годы. А выходные никак нельзя. В пятницу он возвращался к Ае пораньше радостный и возбужденный, принимал граммов сто пятьдесят удивительного беспохмельного виски, и они отправлялись в центр города тусоваться. Только в выходные он использовал свои божественные способности в корыстных целях. Специально под себя он создал клуб, где играли лучшие джазмены города. Там же находилось караоке мечты. Туда пускали не просто людей, умеющих петь, туда пускали только хороших людей, умеющих хорошо петь хорошие, с точки зрения Алика, песни. Часто он думал, что создание караоке-мечты это самое большое, самое невероятное чудо, которое ему удалось сотворить в жизни. А еще в выходные они с Аей путешествовали. Смотрели на удивительные места и их удивительных обитателей. Планета была дивно хороша. Переливающиеся на солнышке туши тюленей на скалистых побережьях заснеженных полюсов. Зелено-лазоревые тропические водопады в джунглях. Птицы безумного окраса и красоты, летающие над ними. Желто-оранжевые закаты в струящейся пустыне. Восход на вершине самой высокой горы, когда хоть и сам бог, а чудится, что песчинка ты малая, но близко к богу, очень близко…

– Смотри, какой ты прекрасный, любимый, – шептала ему Ая, глядя на невероятные красоты. – Это не мир чудесный. Это ты. Ты его создал. Тебе просто напрячься нужно немножко. Вспомнить себя. Я верю, я знаю, ты вспомнишь.

И Алик верил. Казалось, еще чуть-чуть, еще совсем малость микроскопическая – и важное что-то произойдет. Меняющее все. Расставляющее по своим местам. Не происходило. А он и не расстраивался. Был уверен на 100 %: в следующий раз произойдет.

Главное в выходные случалось, по ночам. И это вовсе не секс был. Хотя и секс тоже присутствовал. Разный, все время. И на секс непохожий. Транс, слияние ослепительное, любовь в ее крайнем, предельном, а точнее, запредельном проявлении. Но и секс мерк на фоне невероятного, невозможного нигде, кроме как в Либеркиберии, факта. По ночам они с Аей летали. Как в детстве, во сне, когда растешь.

Как-то раз, напевшись всласть в караоке мечты, они вышли возбужденные на улицу. Домой не хотелось. В клубы тоже не хотелось. А чего хотелось, они и сами не знали.

– Ну что, домой? – неуверенно спросил Алик.

– Можно и домой, – неопределенно ответила Ая. – Только давай прогуляемся… – Она помолчала, а потом неожиданно добавила: – А лучше давай полетаем! Я никогда не прилетала домой. Приезжала, приходила, приползала иногда, каюсь. А чтобы прилететь – никогда. Хочу, хочу, хочу…

– Как полетаем? – растерялся Алик. Он вспомнил мучительные попытки Антуана взлететь и внутренне содрогнулся. – И вообще, это пошло. Прям какие-то полеты во сне и наяву.

– Ну Алик, давай… – стала выпрашивать новый аттракцион Ая. – Ну ты же бог. Возьмешь меня на руки и полетели…

Он совсем собрался ей отказать, но она очень уж хотела. Так ждала… Не бриллианты ведь клянчила. Не славы, не богатства, не клип с ее участием на всех музыкальных каналах планеты. Полетать просто… Он нехотя подошел к ней, взял на руки и…

После, когда они вернулись домой, он в мастерской Аи, ее красками, прямо на белой стене быстро, словно под гипнозом, записал неизвестно откуда взявшиеся стихи:

Я трусь об тебя и об атмосферу.

Наверно, я трус, наверно, ты стерва,

Наверно, мы оба совсем недостойны,

Но мы летим и мы спокойны.

Проходят годы, люди и лица,

Проходит все и сквозь нас струится;

Проходит время, танцы и моды,

Проходят боли, уходят народы.

Погаснет солнце, умрут все люди,

Но мы летим, и лететь мы будем.

Покуда живы, летим отсюда,

Пускай мы лживы, пускай нам трудно,

Пускай все рухнет к чертям и глубже;

Лететь мы будем, лететь нам нужно.

Земля все дальше, и падать поздно.

Ни капли фальши, одни лишь звезды.

Они освещают нас, бледен их свет,

Они все прощают, но нас уже нет.

Мы стали ветром, ничем мы стали,

Но мы летали, да, мы летали…

Ая зашла в мастерскую, прочла намалеванные красным на белом кривые строчки, кинулась к нему, стала обнимать, шептать ласковые слова и увлекла его на пол, и любовь у них случилась на полу, красками измазанном. А перед любовью Ая сказала:

– Я знаю, ты вспомнишь себя. Уже скоро.

А после любви она произнесла:

– Да… мы летали.

21 Крах

Так и повелось с тех пор. Трудные, интересные, суетные будни и волшебный weekend между ними. Дела двигались медленно. Мир упорно не хотел улучшаться. По расчетам Алика видимые улучшения ожидались не ранее чем через сто лет. И то, если он будет пахать без устали. Интриговать, грамотно спекулировать на человеческих слабостях и ни разу при этом не ошибется. Любая ошибка удлиняла срок еще на десятилетия. Человек ко всему привыкает, и к хорошему, и к плохому. Алик тоже привык. Ощущения начали терять свою остроту. Даже невероятные полеты превратились в нечто вроде экстремального вида спорта. Адреналин еще исправно вырабатывался, но чувство, заставившее написать красной краской стих в мастерской, исчезло. Планета была засмотрена до дыр. Тюлени раздражали, тропические птицы бесили. На вершинах гор ощущалась нехватка кислорода. Караоке мечты перестало восхищать своим совершенством. Ну песни, ну люди, ну хорошие. Ну и что? Тупое это, в принципе, занятие – песни орать. Особенно когда тысячелетия впереди. Задушенные почти, неприятные вопросы вновь выбрались наружу.

«И чего? – с ужасом думал Алик. – Вот так вечность? Как Сизиф, толкать эту планету в гору. Метаться между этими царьками сырьесранскими, пробабленной элитой, охреневшей от собственного величия, миниумов тупых за уши к свету тащить да среднеклассикам сопли вытирать? И в этом весь смысл? Так ведь это же Планка получается. Хуже даже. В Москве хоть призрачная надежда существовала Планки достичь. Хапнуть денег и отвалить на Багамы, закатами морскими любоваться. А здесь и этого нет. Эта музыка будет вечной, пока не закончатся батарейки. А они не закончатся очень долго. Смешно, но методы достижения Планки что в Москве, что здесь одинаковые. Тогда в чем разница? И где выход? Что-то не так. Что-то явно идет не так…»

Со стороны казалось, ничего не изменилось. Ая встречала его после работы, кормила ужином. Поддерживала во всех начинаниях. Любила она его. По-настоящему любила. И он ее. Но Алик знал, что благополучие их эфемерно. Надвигается на них нечто страшное и неумолимое. Он уже слышал отдаленный шум и глухие раскаты. А потом вроде опять все нормально. И жизнь снова шла размеренно и счастливо по накатанной колее. Семья чудиться совсем перестала, зато в самые патетические моменты их с Аей близости он начал замечать странное выражение лица любимой. Алик долго не мог понять, что происходит, пока однажды не прочел в ее глазах отчетливо проступившую тоскливую мысль: «Уже скоро, скоро…»

Она понимала, она все понимала. Даже то, что он еще пока сам не понимал. Видения семьи исчезли. Но вместо них навалилась чудовищная, ничуть не мистическая, а вполне осознанная тоска по родным людям. И по Москве он заскучал сильно. И по конторе со всеми ее интригами и разводками. Даже усатого мента вспоминал с ностальгией. Никогда он не думал, что так получится. А вот подижь ты… получилось. Сам себе он напоминал героя классической сказки. Поймал герой рыбку золотую и эксплуатировать стал ее по полной. Не одно желание, не три – тысячи. Создал себе герой жизнь, о которой мечтал, и зажил припеваючи в сказке сбывшейся. Только сказка адом обернулась мгновенно. Почему? А потому что не о том мечтал, видимо…

В выходные он все чаще оставался дома. Ая тянула его в город, в клубы, в караоке. Хотела растормошить его. Он вяло врал, что очень много работы. Надо схему новую придумать или молитву неотложную удовлетворить. Иди, мол, дорогая, одна погуляй, а я дома поработаю. Она, слегка обидевшись, уходила рисовать морские пейзажи на набережную. А он усаживался на диван в оранжерее, закуривал сигарету и думал, думал, думал…

«…В Москве я на пороге чего-то нового стоял. Я людей полюбил почти, в монастырь хотел уйти, молиться, душу очищать. А здесь? Люблю я здесь людей? Ничего подобного. Жалею – да. Понимаю – да. Но не люблю. Как их можно таких полюбить, когда я знаю о них все? Тупик… полный тупик беспросветный. Не мой это путь. Меня здесь держат две вещи. Ая и ответственность за этих обормотов непутевых. Ая… Аечка… любовь настоящая, без компромиссов, девятьсот девяносто девятой пробы любовь. Я не смогу без нее, но и жить одной любовью не смогу. Гад я, наверное, сволочь, как и все мужики, но мало мне любви одной, мне смысл нужен. В Москве он есть, точнее, можно попробовать его найти. В семье, в детях, в работе, да в тех же Багамах наконец. А там… куда кривая вывезет. А здесь его точно нет. Какой я бог? Так, разводила среднего пошиба. Нужно возвращаться. Но Ая, но люди… не могу я их здесь одних бросить. Тупик…»

Задача, казалось, не имела решения. Можно, конечно, попытаться жить на два мира, как раньше. Но он был абсолютно убежден, что проституировать, как раньше, не получится. Как только его мир без присмотра останется, случится страшное. Ая умрет, это как минимум. А может, и весь мир погибнет. Почему он так думал, он и сам не знал. Но то, что будет именно так, знал точно. Прошло несколько недель. В свободное от улучшения мира время Алик перебрал несколько десятков вариантов. Ни один не подошел. Он отчаялся. Тоска по семье, по маленьким близнецам, по любимой Сашке и Ленке доверчивой не проходила. Он снова стал ощущать себя предателем. На этот раз предателем в кубе. Сначала семью предал, а сейчас собирается Аю и мир свой предать. В один из дней нестерпимо захотелось помолиться.

«А кому здесь молиться? – подумал он. – Себе? Глупо. Их я, может, и создал, а себя точно нет. Да и где молиться, у Аи? Увидит еще, объяснять придется, а я и так себя странно веду, с ее точки зрения».

Размышляя, он случайно увидел храм Великого Нечто, тот, в котором появился в этом мире в первый раз. Он понял, что это знак, и вошел в огромные, обитые бронзовыми листами двери.

Мрак и сияющие на иконостасе светильники в серебряных окладах по-прежнему напоминали вставшее на дыбы звездное небо. Охватившая Алика истерика мгновенно улетучилась, он успокоился. Печаль накатила и ностальгия. Светлая печаль, как по ушедшей глупой юности. Он вспомнил, как все забавно начиналось. Антуана вспомнил, упрашивающего бога о смерти, противного старика аудитора. Как обещал наивный мальчишка за это 10 % своих доходов отдавать на храм. Бар «Ванильные небеса» с нагловатым официантом, которого чуть не превратил в лягушку. Как зажигали они с Антуаном, вспомнил. Как в рок-звезд превратились и погорели на хулиганском исполнении «Владимирского централа». И как девками стали. Он культурной и интеллигентной Аликой, а Антуан – разбитной и веселой шлюшкой Антуанеттой. И как рыцарь их выкинул голыми из своего таунхауса. И как их помятые жалкие тряпочки медленно кружились в воздухе.

«Ведь хорошо же было, – чуть не плача, думал он. – Весело, смешно, глуповато, конечно, но весело. А потом, а сейчас… С чего же все вкривь пошло? С того, что город разрушился из-за моих шалостей московских? Или с того, что я Антуана в мессию решил превратить?»

Настроение Алика внезапно переменилось. Как будто звезданулся он о каменный пол башкой и выскочившие из глаз искры разогнали окружающий мрак.

– Вот же, вот оно! – завопил он на весь храм. – Как я раньше не догадался. Мессия – это решение. Мессия – это спасение. Аллилуйя!!!

К Алику неслышно подкралась старушка – божий одуванчик. Сказала дребезжащим скрипучим голоском:

– Молодой человек, я вас понимаю. Мы все здесь любим бога. Но нельзя ли делать это немного потише. Здесь храм все-таки, а не стадион.

Он подхватил бабульку на руки, закружил, расцеловал в морщинистые сухие щечки, поставил на место и сказал шепотом:

– Можно, бабушка. Конечно, можно. Только тссс!.. – Он приложил палец к губам. – Не говорите никому.

Оставив старушку, Алик быстро растаял в воздухе. Совершенно обалдевшая бабулька повернулась в сторону иконостаса и начала истово молиться.

Идея сделать Аю мессией решала все проблемы. Если получится, он сможет вернуться домой. Мир не останется без защиты и присмотра. Никто не умрет, ничего не разрушится. Были, конечно, и минусы. Не желал он любви своей судьбы такой, но другого выхода Алик не видел.

«И потом, я же смогу возвращаться, – утешал он сам себя. – Неделю в Москве, неделю здесь. Люди всю жизнь на две семьи живут, и ничего…»

Как ни уговаривал совесть, а идейка все равно отдавала подлостью. Но подлостью допустимой, уютной и житейской. Да чего там, все же люди. Все всё понимают…

Зная Аю, Алик догадывался, что в восторге она от его предложения не будет. Несколько дней он продумывал план разговоров, уговоров и придумал, как ему показалось, гениальную стратегию. Артподготовку начал за две недели до решающей битвы. Внезапно у него резко увеличилось количество работы. Сырьесранский царь в очередной раз вильнул задницей. Миниумы начали бузить. Пробабленные вместо права на убийство тихой сапой продавливали новое право – на изнасилование. Обалдев от всеобщего безумия, среднеклассики ударились в дауншифтинг. Рабочий день Алика удлинился до 16 часов. Пришлось отменить выходные. Он приходил домой вымотанный и жалкий. Ая старалась ему помочь, чем могла. Создавала уют, зажигала свечи, кормила вкусной едой. Он механически ел ужин, смотрел на Аю тоскливым взглядом и шел спать.

– Любимый, чем я тебе могу помочь? – спрашивала взволнованная Ая. – Ты скажи, я все сделаю. Ты только скажи.

– Ничем, – усталым, потухшим голосом отвечал он ей. Отворачивался к стенке и засыпал.

Так продолжалось две недели. В очередное воскресенье им удалось вырваться на полдня в город. Они сидели в любимом кафе на набережной под белыми, хлопающими на ветру парусиновыми тентами, дышали морским воздухом и пили коктейли. Глаза Алика были красными от недосыпа, под ними темнели лиловые синяки, небритые щеки обвисли и жалостливо трепыхались от прибрежного бриза.

– Дорогой, я давно хотела с тобой поговорить, – решительно начала Ая. – Так больше продолжаться не может.

– Как – так?

– Вот так. Ты убиваешь себя. Понимаешь?

– Люди убивают бога в себе. И бог умирает. Это естественно, любимая.

– Да пошли они на хрен, эти люди. Кому они вообще нужны?

– Мне нужны. Я бог их.

– Обойдутся. Жили как-то до твоего вмешательства и сейчас проживут.

– А ты зачем меня на порку миниума повела – чтобы они без моего вмешательства жили? Поздно, Ая. Слишком поздно…

Алик чувствовал себя законченным негодяем. Что-то их разговор ему напоминал. Что-то очень знакомое… С Ленкой он так в Москве разговаривал. Круг замкнулся. Его жизнь здесь в Либеркиберии полностью стала похожа на его прежнюю земную жизнь. Как ни странно, он не расстроился. Только еще больше укрепился в правильности своих действий. И негодяем перестал себя чувствовать.

– Ну, я не знаю, – просила его Ая. – Ну, в отпуск уйди на пару недель. Ничего за пару недель не случится.

– Случится, многое случится. Сотни погибнут, тысячи жизнь себе поломают, миллионы шансы свои упустят. Случится, Ая, еще как случится.

– Хорошо, себя не жалеешь, меня пожалей. Я так больше не могу. Я с ума сойду. Скажи тогда, чем я тебе могу помочь. Хоть это ты сказать можешь?

Момент настал. Годы жизни с Ленкой научили Алика чувствовать такие моменты…

– А ты знаешь, скажу, – произнес он, посмотрев несчастными больными глазами на Аю. – Я вот подумал сейчас, ты и вправду мне можешь помочь. Помнишь, я про Антуана тебе рассказывал. Как мессией хотел его сделать, да не смог, потому что не любил. А тебя я люблю. Так что, если хочешь… я могу. Если хочешь…

– Не хочу! – резко и даже зло ответила Ая.

Алик растерялся. Этого не должно было произойти. Ая, конечно, девушка с характером, но по всем расчетам должна была сломаться. Ведь она любит его. Точно любит. Сомнений нет.

– Ну ты же хотела помочь, – пробормотал он. – Ты хотела. Я зашиваюсь. В чем дело?

– Мы миллион раз говорили. Ты вроде не тупой. Вроде умный, а не понимаешь. Алик, любимый, это твой путь. И пройти ты его должен сам. Я все для тебя сделаю. Я люблю тебя. Я жизнь за тебя отдам, если нужно. Ты бог. Ты можешь в душу ко мне заглянуть. Понять, что не вру. Но путь я за тебя пройти не могу. А если попытаюсь, это как… это как… как нож в спину тебе воткнуть. Не могу я этого сделать. Все что угодно, но не это!

– Дорогая, но это всего лишь абстрактные построения. Я помощи у тебя прошу. Ты меня слышишь?

– Этого не могу. Не мо-гу!

Если Ая втемяшила себе в голову что-то, переубедить ее было невозможно.

«Вот такой у нее бабский каприз, – раздраженно подумал он. – Мало мне от Ленки бабских капризов. Теперь и от нее».

– Алик, ну взгляни на ситуацию с другой стороны. Я же просто баба, самая обыкновенная баба. Я детей хочу растить. Щи мужу варить. Ну какой из меня мессия? Сам подумай.

Он подумал. Первый раз в жизни она с ним пыталась играть. Это окончательно вывело его из равновесия. Еле сдерживая себя от крика, шумно дыша и раздувая ноздри, он прошипел:

– Я тебя последний раз спрашиваю, будешь мне помогать или нет?

– Помогать буду, а мессией – нет. – Она отрицательно замотала головой.

– А теперь послушай меня, любимая. Я бог этого гребаного мира, и мне виднее, что здесь правильно, а что нет. И мне кажется, что моя единственная, любимая женщина, ради которой я предал все и всех, не щи мне должна варить, а жить со мной одной жизнью, одними интересами. Мне не помощь твоя нужна, мне ты нужна целиком. И еще мне кажется, что ты не должна, не можешь, не имеешь права мне врать. А ты врешь!

Он не выдержал и все-таки повысил голос. Включилась у него старая, отработанная, потрепанная и задремавшая почти программа семейных разборок. Ая как будто ждала этого. Без всякого напряжения она ювелирно попала в нужный истеричный тон:

– И ты мне врешь! – крикнула. – Не в помощи дело.

– Так я и сказал, что не в помощи. В общности интересов.

– И не в общности. Ну что, скажешь или дальше будем в кошки-мышки играть?

У Алика внутри все похолодело. Неужели она его раскусила? Не может быть. Да нет, шары пробные закидывает. Обычные женские хитрости. На такие трюки он давно не велся.

– Я тебе не вру, – спокойно ответил он. – Я тебе иногда не всю правду говорю. И то очень редко. А чтобы ты поняла, проведем сейчас небольшой эксперимент. Ты знаешь, что бог мессией может сделать только того, кого по-настоящему любит. Вот и проверим сейчас, люблю я тебя или нет.

– Но…

– Никаких «но», сейчас и проверим.

Сердце Алика забилось быстрее. А вдруг он себя обманывает? Вдруг действительно не любит Аю? Жить тогда не стоит. Подонок он тогда конченый. Еще одного Антуана он не переживет. Тем более не Антуан это, а Ая… любовь его неземная, из-за которой он детей предал. Он с трудом справился с волнением и начал произносить слова посвящения.

– Ая, любовь моя единственная. Жена моя, и дочь моя, и мать, и друг мой, и сын, и вселенная. Я бог всемогущий, бог этого несчастного, но такого прекрасного мира. Именем силы моей нарекаю тебя мессией. Равной мне во всем. И даю тебе силу творить чудеса именем моим. Аминь.

Ничего не изменилось. Они так же сидели друг напротив друга, под белым, хлопающим на ветру тентом. Минуту сидели, вторую, третью… Алик не выдержал и заикаясь, спросил:

– Ты что-нибудь ощущаешь?

– Не-а.

Опять замолчали. Он не решался попросить ее о чуде. Потому что, если она не сумеет, если не сумеет…

– А попробуй сделать что-то необычное, – быстро, бросаясь в омут с головой, выпалил он. – Стакан к себе придвинь усилием воли.

Ая раскрыла ладонь, поморщилась, покраснела от натуги. Стакан не двигался.

– Не получается, – сказала она.

Это была катастрофа. Алик ненавидел себя. Ненавидел настолько сильно, что внутри него зажегся маленький, но очень яркий огонек.

«Мне незачем жить, я недостоин, недостоин. Незачем…» – завертелась в голове одна и та же невыносимая мысль.

Он вскочил. Огонек внутри стал разгораться и пожирать внутренности. Еще секунду, и вырвался бы огонек наружу. И испепелил бы его. В прах превратил, в пепел невесомый. В последний момент Алик заметил метнувшийся со стола в раскрытую ладонь Аи стакан.

Алик застыл на мгновение, пытаясь удержать разгорающийся огонек внутри, а потом, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух, медленно опустился на стул.

– Сволочь, какая же ты сволочь, – простонал он. – Ты зачем надо мной издеваешься?

– Дурак, я люблю тебя. Хотелось тебя подольше помучить, да любовь не дала. Вот жалостливые мы все-таки, бабы, существа. За что и страдаем.

– Страдает она… это я страдаю, а ты развлекаешься.

– Думай как хочешь, но прошу заметить, это меня только что без спросу мессией сделали. Мне до твоих шуток далеко, дорогой.

– Ладно, оставим это. Ты скажи, ты теперь хоть поняла, что я люблю тебя?

– А я и не сомневалась.

– Ну и?

– И ничего. Ты ждешь, чтобы я тебе спасибо сказала? Хорошо, спасибо. И за возможности новые спасибо. Я тут подумала, очень в быту пригодятся. Спасибо еще раз. А миром править я тебе помогать не буду. Я уже объясняла почему. Кстати, дорогой, ты не находишь, что сегодня в мохито положили мало льда?

Ая сжала стакан в ладошке, и коктейль покрылся ледяной коркой. Спустя секунду жидкость промерзла до самого дна, и стакан со звоном лопнул. Она порезала пальцы, но все равно крепко сжимала льдышку с вмерзшей в нее мятой и кусочками лайма. С пальцев на льдышку сочилась кровь и медленно стекала на белый пластиковый стол. Ая, улыбаясь, смотрела на Алика. А он не улыбался. Собрав остатки воли, он попробовал выдержать ее взгляд, но не смог. Сломался через полминуты и опустил глаза.

«Кто она такая? – подумал. – Женщина ли, человек ли, другое неведомое существо? Не знаю. Но то, что она сильней меня, это точно. А еще я ее люблю. И еще я проиграл».

Он взял свой мохито, чокнулся с окровавленной льдышкой.
– За тебя, любимая, – сказал печально и выпил коктейль залпом.
Он еще некоторое время пытался давить на жалость. Приходил домой поздно, уходил рано. Сетовал на обезумевшее население планеты. Не помогало никак. Ая сочувственно слушала его, устраивала ему волшебные трапезы и сеансы сексотерапии. И все. Полученные сверхспособности она использовала исключительно в быту. По дому летали швабры, тряпки сами смахивали пыль, а еда прыгала в висящие посреди кухни кастрюли. Даже летать в одиночестве она отказывалась. Требовала, чтобы он брал ее на руки, как и прежде. В конце концов Алику надоело изображать бурную деятельность без всякого результата. За пару дней он погасил им же самим раздутый кризис, и жизнь пошла по-старому. Будни сменялись выходными, он ловко научился пользоваться человеческими слабостями на благо мира и прогресса, ситуация медленно и неуклонно улучшалась. Одна беда, мучающие его вопросы никуда не делись. Наоборот, они выросли, окрепли и стали мучить еще сильнее. Тоска по семье приняла параноидальный характер. Он сотворил нечто вроде голограмм детей и жены и многие часы разговаривал с ними, что-то доказывал, оправдывался и даже плакал иногда. Делать это приходилось украдкой, на пустынном скалистом островке в море, чтобы не дай бог Ая не увидела. Он стал рассеянным, периодически забывал о делах в Либеркиберии. Думал постоянно, искал выход и не находил. Откровенного разговора с Аей он побаивался. Сказать ей, что их обоюдная великая любовь недостаточна ему для счастья и он хочет вернуться в Москву, казалось немыслимым. Один раз Алик все же заикнулся о проблемах. Очень витиевато и осторожно попросил ее совета. Мол, хотелось бы и детей повидать, и родителей, но на кого здесь все оставить во время краткосрочного, да-да, краткосрочного, конечно, отпуска, он не знает. Вот если…

– Если я решу за тебя, ты не выпутаешься, – ответила она. – Так и будешь метаться всю жизнь. А потом умрешь несчастным, а если бессмертный – жить несчастным будешь, что еще хуже. Поэтому не спрашивай меня ни о чем. Не рви душу ни себе, ни мне.

Больше скользких разговоров Алик не заводил. Понемногу он стал забивать на работу. Надоели ему гнилые разводки ради неведомого абстрактного прогресса. Физически не мог уже добро творить. Прогресс немедленно отомстил. Достигнутые с таким трудом количественные показатели почти вернулись к исходным значениям. Он, конечно, все исправил. Приложил титанические усилия, пару недель не поспал и исправил все. Но с тех пор возненавидел свою «работу» еще больше.

«Сизиф, вылитый Сизиф, – думал он по утрам, с неохотой отскребаясь от постели. – Добро пожаловать в средний класс. Скандалы с женой, нелюбимая работа ради денег и остальные прелести. Ну не ради денег, ради целей высоких. Все равно очень похоже».

Однажды на островке, разговаривая с голограммами жены и детей, он жаловался им на жизнь и неожиданно набрел на удивительную идею.

– Понимаете, – говорил он, расхаживая между фигур близнецов, Ленки и Сашки. – Я вас очень люблю. Я вернулся бы к вам давно, но не могу. Мир не на кого оставить и Аю. Погибнет все здесь без меня. А я их тоже люблю. Особенно Аю. Мне здесь самому все надоело. Ну потерпите немножко. Я придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю… Вот вы меня понимаете, а она не понимает. Сам… сам, говорит. Вот побыла бы в моей шкуре, тогда поняла бы, как сам. Бога все критиковать могут, а вот сами бы попробовали…

Алик прислушался к своим стенаниям и замер, пораженный мелькнувшей догадкой.

«А действительно, – подумал он. – Она меня не понимает, потому что не знает, каково это – богом быть. Но ведь я же всемогущ, я могу ее и в бога превратить. Могу? – Он задал сам себе вопрос и ответил уверенно: – Могу! Пускай создаст мир сама того не ведая, пускай голоса услышит, как я. Вот тогда поймет. Тогда все поймет. Тогда не только о своем мире заботиться будет, но и об этом беспокоиться начнет. Господи! Да если бы я на земле мессией был, я разве сбежал бы сюда? Пахал бы как миленький на двух работах, пахал бы и не жаловался».

Алик посмотрел на неподвижные фигуры жены и детей. Они, казалось, ждали от него решительных действий.

– Вы что, – сказал он им, – на самом деле подумали, что я так могу поступить? Я знаю, Ленка, ты меня сволочью считаешь, но я же не конченый совсем. Правда, Сашка, не конченый? Ты меня всегда понимала, в отличие от матери. Неужели ты веришь, что я на любовь единственную муки свои переложить смогу? Скажи, веришь? Молчишь… Все вы молчите. Сам… сам… Нет, я не такой. Н-е-е-е-е-т!!!

Он закричал, по островку загуляло эхо и еще долго над морем раздавалось: «Ет-ет-ет-ет-ет…»

Голограммы исчезли, Алик сел на камень, чиркнул зажигалкой и закурил. Подул ветер, сорвал пепел с сигареты. Огненные искры обожгли ему лицо. В шуме ветра он вдруг услышал знакомый голос жены:

– Все куришь и куришь, – причитала она. – Куришь и куришь, куришь и куришь, кршишь, ршишь, шишь, шшшшшшшшш…

Он впал в депрессию. Раздражало все. Миниумы, среднеклассики, необходимость утром вставать с постели. Весь мир раздражал. Даже секса с Аей не хотелось. Он с нетерпением ждал ее месячных. Радовался втихаря, когда они наступали. Больше всего он раздражал себя сам. Иезуитская мысль, пришедшая в голову на острове, не давала покоя. Он гнал ее, запрещал себе думать, но она возвращалась в самые неподходящие моменты. Вот они завтракают, она подает ему тарелку с омлетом. Он видит ее руку, и вдруг голос внутри: «Это так просто. Сделал ее богом, и все дела!»

Сырьесранский царь докладывает ему о выполнении программы по уменьшению популяции быдла. В конце доклада он просит об увеличении цен на нефть еще на 5 %. Потому что деньги в стране, безусловно, способствуют смягчению нравов. А значит, в конечном итоге и росту количества нормальных людей.

«Ага, – тоскливо думает Алик. – Росту количества нулей на твоем счете они способствуют, демагог хитрожопый».

Находиться рядом с царем невозможно. Алика тошнит от одного его вида.

«Богом, богом ее сделай, и свободен!»

В четверг он разбирает очередную молитву ракового больного отца пятерых детей, единственного кормильца в семье. «…Пощади, Господи! Я так не хочу умирать. Мне нельзя умирать, у меня детки. Я все что угодно сделаю, если выздоровлю. Я на все согласен. Хочешь, жена умрет? Она все равно старая и некрасивая. Я согласен. Или даже дети. Не все, конечно, но двоих можно. Один аутизмом болен, а другой – весь в мать. А можно и всех, Господи! Я согласен. Только поправиться дай…»

«Вот видишь, мужик мыслит рационально. Сделай ее богом – и сам спасешься!»

Суббота, они с Аей в кровати. Редкий день, когда настроение немного прояснилось. Может, потому что выходной? У них любовь. Да-да, она никуда не ушла. Просто период у него сейчас такой. А любовь здесь, вместе с ним, и это многое искупает. Они целуются. Они проваливаются в транс, в медитацию чудесную. Финал близок… «А трахается она уже как бог!»

Алик устал. Он измучился. Он перестал ходить на работу. Целыми днями лежал в оранжерее, курил, кусал до крови губы и уговаривал себя:

– Я не сделаю этого. Я никогда этого не сделаю. Я лучше сдохну, но не сделаю…

Ая видела, что с ним творится неладное. Она испробовала все тактики. Сначала она как бы не замечала его состояния. Все нормально, все как обычно, просто любимый немного утомился на работе. Потом, наоборот, стала проявлять чрезмерную активность. Таскала его по музеям, спектаклям, старалась чаще склонять к полетам и путешествиям. В последние дни она сидела у него в ногах и плакала.

Из дома теперь Алик отлучался только для того, чтобы поговорить с молчаливыми фантомами жены и детей на скалистом острове. Иногда он им доказывал, что он бог и они должны это учитывать. Что у настоящего бога на первом месте его призвание. Что они должны быть счастливы, раз их принесли в жертву ради мира и процветания Либеркиберии. Потому что большинство людей подыхают просто так, без смысла. А они со смыслом… Через пару дней он, наоборот, каялся в грехах, катался по острым камням, рвал волосы и кричал, что он виноват перед ними. Что он мразь и нет ему прощения. Сменил их, живых, родных, любимых, на бабу выдуманную и на выдуманный мир. Но пусть они не волнуются, он сейчас пойдет, превратит ее в бога и вернется к ним. Он ради них в кого угодно ее превратит, хоть в жабу, хоть в змею подколодную.

Достигнув апогея самокритики, он вдруг запинался на полуслове, становился злым и надменным и начинал обвинять во всех грехах Ленку, Сашку и близнецов. Это они во всем виноваты. Всю жизнь его эксплуатировали. Им от него только деньги нужны были и защита. А что он испытывал при добыче этих денег, их не интересовало никогда. Вот и доигрались, сошел он с ума. Но пускай не думают, не надеются, даже с ума сошедший, он подонком не станет. Не предаст любовь свою единственную, Аечку неземную, не переложит беду свою на ее хрупкие плечи…

Алик балансировал на грани потери разума. К чему это могло привести в этом мире, даже представить было страшно.

В очередной раз вернувшись со скалистого острова, он застал дома удивительную картину. В оранжерее горели ароматические свечи, играла приторная музыка с гриппозными всхлипами саксофона, замечательная травка была устлана шкурами неизвестных животных. На шкурах в отблесках свечей стояла полуголая Ая. Ее белье можно было бы назвать эротическим, но слово «порнографическое» к нему подходило гораздо больше. Она медленно извивалась в такт музыке. От всего натюрморта веяло такой пошлостью, что Алик чуть не проблевался.

– Ты что, совсем сбрендила? – сдерживая рвотные позывы, спросил он. – Журналов бабских начиталась? Так врут там все. Я специально бабам в утешение это фуфло выдумал. Мужик либо хочет, либо нет, и никакие девайсы тут не помогут.

Ая съежилась, стала выглядеть жалко и нелепо. Изо всех сил стараясь не заплакать, она пролепетала:

– Но милый, я тебе сюрприз хотела сделать. Развлечь немного. Я же вижу, ты страдаешь.

– Да, страдаю! Страдаю, потому что из-за такой дуры, как ты, семью свою предал. Жизнь свою поломал. И вообще у тебя сегодня месячные вроде?

– Правильно, сегодня месячные, но я ради тебя… чтобы тебе… я же мессия, я все могу, вот я и попробовала… перекрыла краник на два часа. И получилось. Ради тебя…

Алика переклинило. Мессия?! Краник перекрыла?! Ради него?! Он ей… дар такой, а она… краник?! Помогать она, значит, не может. Людей спасать и к свету вести не может. А краник может. Внутри злость смешалась с обидой, в ярость превратилась булькающую. В глазах потемнело и… Он оказался в своей квартире.

Сперва он обрадовался. Вот и разрешилось все само собой. Не надо подлость совершать, выбор делать. А потом понял, что рано радуется. Не может же он быть во всех комнатах одновременно. Дома, в Москве Алик присутствовал скорее как виртуальный персонаж, беспомощно наблюдающий за действием со стороны… Непонятные, чужие люди заполнили комнаты. Врачи, менты, понятые-соседи хаотично и растерянно перемещались по квартире. В детской не по-детски орали близнецы.

– К папке, хотим к папке, пусти, к папке хотим!

Они колотили в запертую дверь, а няня никак не могла их успокоить. В его кабинете врач со «Скорой» заполнял бумаги и звонил по телефону. На кухне медсестра вкалывала Ленке успокоительное. Над женой склонился усатый мент и ласково шептал ей на ухо:

– Вот видите, как удачно получилось. И милицию вызывать не надо. Мы сами все зафиксируем, что смерть по естественным причинам произошла. Вам мороки меньше будет.

– Да, удачно, – голосом робота отвечала Ленка. – Это очень удачно.

– А вы, случайно, не знаете, где покойный хранил бумаги? Может, тайник какой или ключи от банковской ячейки? – спрашивал мент.

– Покойный, покойный, по… – Ленкино лицо сморщилось, и из глаз хлынули слезы.

– Чщ-чщ-чщ. Все не волнуйтесь, никаких вопросов. Что ж мы, не люди? Вы, главное не волнуйтесь. Мы с вами до конца побудем.

– До конца-а-а-а-а-а-а…

– Успокойтесь, все, ухожу. А может, у родителей? Вы, случайно, не знаете телефон родителей? Я в смысле, что родителям сообщить надо.

– До конца-а-а-а-а-а-а…

В спальне на своем необъятном, два на два, ложе лежал он, Алик. Он был мертвый и некрасивый. Лицо расплылось и пожелтело. Рубашка расстегнута, на груди виднелся след от укола с застывшей серо-бурого цвета капелькой крови. Рядом с ним, уткнувшись ему в плечо, лежала, причитала и плакала Сашка.

– Папка, ты зачем, хватит, ну вставай, папка. Не надо так прикалываться. Я уже не маленькая. Это маленькая я верила, а сейчас нет. Не обманешь. Я тебя пощекочу, как в детстве, и ты оживешь. Правда ведь оживешь? Ты же не предатель, ты не бросишь меня? Вы с мамкой ругались часто. Я не говорила тебе, но я всю жизнь боялась, что ты уйдешь. Я сильно боялась. А ты вот как ушел… Дура я. Папка, прости меня, не уходи. Ты же не предатель? Ты меня не оставишь? Па-пу-леч-к-а-а-а-а-а!!!

…Алик снова стоял в оранжерее. Ароматические свечи противно воняли. Гриппозно всхлипывал саксофон, Ая в порнографическом белье переминалась с ноги на ногу на шкурах непонятных животных.

– Мне домой надо, – сказал он тихо. Помолчал и добавил: – Очень.

– Так иди. Я тебя не держу и никогда не держала.

– Держишь.

– Не держу. Ты сам себя держишь.

– Я тебя люблю. Правда. Но мне надо домой.

– Иди.

– Помоги мне.

– Как?

– Ты знаешь как.

– Так не могу. Извини.

– Значит, ты лучше меня знаешь, что мне нужно? Думаешь, ты мудрая? Думаешь, ты понимаешь, что такое боль? Ты так думаешь, да?

– Да, – просто ответила Ая.

Ярость закончилась, боль закончилась, Алик стал пустым, как звонкий пионерский барабан. Но из этой пустоты появилась вдруг такая решимость, такая воля, что…

– Я последний раз спрашиваю, ты будешь мне помогать? Ты будешь следить за этим проклятым миром, пока я не вернусь? Да или нет?

– Нет, любимый, не буду, – прошептала она, закрывая изумрудные глаза, полные травяных зеленых слез.

Он вскинул руки к небу, парящему над оранжереей, взглянул на нее, как совсем старый, смертельно больной человек, и сказал:

– Любовь моя единственная. Жизнь моя и дыхание мое. Лучшее, что было когда-либо у меня. Я бог и человек, проклинаю тебя и предаю. Будь ты проклята, как я проклят. И будут твои страдания, как мои страдания. И будет твоя боль, как моя боль. И будешь ты богом, как я. И никто не отменит этого приговора. Да будет так.

На секунду показалось, что Ая превратилась в фантом мертвый, как жена и дети на скалистом острове. Оболочка пустая, иллюзия, не человек. А потом она ожила, и Алик все понял. Он подбежал к ней, рухнул на шкуры у ее ног, уткнулся лицом ей в ступни и завыл:

– Что я наделал! Прости меня, Аечка. Прости, я не хотел, я не думал. Я люблю тебя. Прости. Я все исправлю. Сейчас, сейчас…

Он встал на ноги и начал поднимать дрожащие руки к небу.

– Поздно, любимый. Свершилось, и исправить ничего нельзя.

Алик поверил ей сразу. После его проклятия она сильно изменилась. На лбу появилась вертикальная морщина, изумрудные глаза потемнели и стали цвета лесного болота, исчезла детская округлость лица… Вместо Аи на него смотрел… Демон… Гордый, много страдавший демон… Вдруг она улыбнулась, и из демона наполовину проступила прежняя Ая – рыбка золотая. До Алика окончательно дошло, что он натворил. Он закрыл ладонями лицо и заплакал.

– Ну что ты, милый, не надо, – улыбаясь говорила Ая. – Не надо, у нас мало времени, я должна успеть. Ты знай, я тебя любила. Сильно, по-настоящему. И любить тебя всегда буду. Помни об этом, милый. А за мир свой не переживай. Я присмотрю, я все сделаю. Другой у тебя путь. Иди, я отпускаю тебя.

– Нет, неееееееееееет!!!

Он заорал и бросился к Ае. Прижался к ее огрубевшему, жесткому и сухому лицу, стал целовать ее, как будто мрамор стесывать, чтобы отошла, оттаяла. На мгновение ему показалось, что еще чуть-чуть, и получится, вернется прежняя Ая, умрет демон страдающий. Но она оттолкнула его, и силы в ее руках было так много, что он упал на мягкие шкуры.

– Нам нельзя, любимый. – Она опять улыбнулась, и, как солнышко из-за туч, появилась прежняя Аечка. – Очень хочется, но нельзя. Давай просто посмотрим, запомним друг друга. Ты себя не вини ни в чем, пожалуйста. Я только сейчас тебя поняла, когда сама… Страшно это, богом быть. Нет добра и зла, нет дьявола. Есть бог, и в нем все. Страшно. Но ты не виноват. Такая судьба. И у тебя, и у меня. Зато мы любили… Любовь стоит ужаса.

– Нет, нет, я никуда не уйду. Я передумал. Я не хочу. Все будет как раньше. Мы будем вместе. Мы будем летать, и караоке, и любить. Я обещаю, я клянусь. Прости меня. Ты слышишь, я клянусь…

– Не будет, любимый. Нам совсем немножко осталось. Не от нас это зависит. Я знаю. А откуда знаю, не спрашивай. Знаю, и все.

– Тогда я вернусь. Скоро. Мы же сможем видеться?

– …

– Ну хоть иногда?

– …

– Ну хоть когда нибудь?

– …

Ая молчала. Из ее потемневших глаз катились темные слезы. Алик физически ощущал, как между ними шариком от пинг-понга заметалось страшное и холодное слово: НИКОГДА. Шарик летал все быстрее и быстрее, а потом превратился в тонкую дрожащую нить. Только нить не связывала их, а наоборот, разъединяла.

– Никогда? – шепотом спросил он.

Она кивнула.

– Я тебя буду помнить, Ая. Каждую секунду, каждый миг, каждый вздох я буду тебя помнить. И любить.

– И я тебя.

Они стояли друг напротив друга, смотрели, впитывали, запоминали и плакали. Сиреневое закатное небо над стекленной крышей быстро чернело. Горели ароматические свечи, гриппозно всхлипывал саксофон. Они плакали. Тропические птички истошно орали о чем-то, и яркие желтые цветы закрывали свои бутоны на ночь. А они плакали. От слез мир перед глазами Алика стал расплываться, таять, как глупые пахучие свечки. Он напрягал зрение, старался удержать мутный, размытый контур Аи.

– Я вижу, вижу, – твердил он себе. – Вот губы рыбки золотой, а вот потемневшие от слез и страданий огромные глаза. А вот прядь медных волос. Я вижу…

Он продолжал заклинать себя, даже когда мир расплылся окончательно. Даже когда темнота наступила. И когда он провалился в эту темноту, он все равно повторял:
– Я вижу, вижу, вижу.

Часть 6 Свобода

22 Возвращение джедая

– …Смотри, сука. Внимательно смотри. Ты думал, шутки с тобой шутить будут? Все, пиздец, кончились шутки! Где документы? Отвечай, падла! Где документы, я спрашиваю!

Усатый полковник навис над Аликом, уткнувшись своей перекошенной мордой ему в его лицо. Слюна, брызжущая изо рта полковника, долетала до носа и щек Алика и оседала на них, противно жаля кожу. Руки выкручивали два дюжих омоновца в масках. Полковник перестал орать, выпрямился и отошел в сторону. Скрюченный омоновцами, Алик увидел поролоновые останки слоника Элика на красивом паркете из красного дерева. Потом он услышал волнообразно, на двух нотах, воющую жену:

– И-иии, И-иии, И-иии…

Сашку он не видел полностью, только руку, растирающую ушибленную, распухшую коленку. Какая-то часть Алика еще продолжала шептать: «Я вижу, вижу…» – и удерживать в себе расплывающийся образ Аи. А другая его половина не могла поверить в реальность полковника и омоновцев, обыскивающих его квартиру. Конкретный московский мир казался призрачным. Либеркиберия была реальнее в тысячу раз. И Ая… Резкий переход ошеломил его, разорвал напополам. Он никак не мог собраться в единое целое. Пытался судорожно сшить две свои половинки и не мог. Из ступора его вывел спокойный голос дочери:

– Пап, – спросила она негромко, и тишина сразу установилась в комнате. – Пап, а почему от них так воняет? Они что, не моются?

Не ожидал никто от девочки, еще минуту назад плачущей над растерзанным слоником, таких слов. Должна была девочка, которую омоновец лапищей своей толкнул на пол, тихо и испуганно скулить в уголочке. А она…

Алик, преодолевая боль, ухитрился повернуть голову и взглянуть на Сашку. На него смотрели абсолютно взрослые глаза. Его глаза.

«Она сильная стала, – подумал он. – Она выкарабкается. Остро жить будет, как я. И в говне таком же бултыхаться. Не хотел я ей такой судьбы. Это же девочка моя любимая, самая нежная, трепетная… Все. Нет той девочки больше. Не скажет никогда: «Так и помру, не…» Не заплачет и не засмеется смехом молодой глупой ослицы. Она сильная, потому что я слабый. Только…»

На миг он перестал дышать, сердце прекратило биться, и две половинки Алика стали единым целым. Взорванную гранату не склеишь, а склеилось. Взрыв мощный, в обратном направлении, но взрыв.

«Только не слабый я теперь, – неожиданно понял он. – Не держит меня ничто. Я теперь отмороженный. Прощай, Ая, я потерял тебя навсегда, но взамен я приобрел свободу. Свобода – это страшное оружие. Держитесь, суки. Я за дочку, за семью рвать вас буду, горло грызть и глаза выковыривать».

Его распирала сила. Забытое ощущение драйва. И злость невероятная. И легкость – как будто кандалы скинули. Проблемы с банкиром, шефом и ментами вдруг померкли. Драйв шнуром бикфордовым взорвал раскаленный мозг, и из ошметков мозга чудесным образом мгновенно сложился ПЛАН.

– Ой ёй ёй ё ё ё ёй, – жалобно застонал он. – Руки отпустите. Больно же, отпустите. Я все понял. Я все скажу. Отпустите, сломаете. Ой, больно…

Полковник незаметно кивнул, и омоновцы в масках ослабили захват. Жена резко оборвала монотонный вой. Дочка икнула от удивления. Алик разогнулся и принялся разминать покрасневшие кисти рук. Усатый мент, радуясь, что так быстро удалось расколоть клиента, вопросительно взглянул ему в глаза.

– Больно, – с укоризной сунув намятые ладони под нос полковнику, сказал Алик. – Садизм это, жестокость неоправданная. Вон даже часы слетели. А они дорогие, между прочим. Сломались, наверное. Сейчас, кстати, сколько времени?

– Половина шестого, – ответил на автомате мент.

– Ровно или с копейками?

– А какое это имеет значение?

– Огромное. Я сейчас все объясню. Только время скажи точно. Ну чего, жалко?

– Если ты юлить вздумал, – насторожился полковник, – я тебе быстро вторую серию устрою. Еще ужасней.

– Верю, верю, верю. Устроишь. Я просто время у тебя спросил, и все. Ну хочешь, у дочки спрошу, если тайна это государственная.

– Предположим, семнадцать тридцать две сейчас.

– Предположим или точно?

– И пятьдесят четыре секунды, пап, – крикнула из угла Сашка.

– Спасибо, дочка. Это прям хорошо, что пятьдесят четыре секунды. С запасом, значит. Значит, ушел уже.

– Кто ушел? – озадаченно спросил полковник.

– Поезд твой ушел. Шучу. Не поезд, а ролик. Но для тебя поезд, как для Анны Карениной.

– Какой поезд, чего ты пургу гонишь?

– Эх ты, господин полковник. Я всегда догадывался, что менты, фээсбэшники и прочая нечисть вырастают из людей, не читавших в детстве Толстого. Ведь не читал же, признайся? Да по глазам вижу, что не читал. Ладно, двоечник, наверх посмотри.

Усатый мент и вся его бригада синхронно подняли головы и уставились в потолок. А омоновцы в масках подняли не только головы, но и автоматы.

– Видишь?

– Чего там видеть, люстру твою? Нашел чем пугать.

– Вот был бы ты человеком с интуицией, увидел бы, как звезды у тебя с погон слетают. Хреновая у тебя, похоже, интуиция. А впрочем, зачем она тебе, раз корочки есть? Но глаза у тебя хотя бы существуют? Камеру ты на потолке видишь?

– Это ты скоро у меня камеру увидишь, – огрызнулся мент.

– Ага, скаламбурил, молодец, поручик Ржевский, заслуженный Петросян МВД. Тебе бы в «Аншлаге» колхозников своим юмором кошмарить. Для сведения: не знаю, как ты, а я живу в двадцать первом веке. Интернет, IPhone и другие незнакомые, видимо, тебе понятия. Это у тебя камера с парашей, а у меня с беспроводным выходом в Интернет, фирмы Panasonic. Видео она записывает и передает. Куда захочешь передает. Два раза в час передает. Ровно в семнадцать тридцать ролик с твоими и твоих архаровцев безобразиями ушел на электронную почту моего адвоката. Он, кстати, будет здесь уже минут через сорок. Вообще-то мы за няней так наблюдаем. Чтобы малышей не обижала. Не рассчитана камера на съемки ментовского беспредела. Но думаю, справилась. Фирма Panasonic, по крайней мере, божилась, что снимет все что угодно, при любой освещенности. Могу гарантию дать почитать. Она, кстати, еще не истекла.

Алик блефовал. Не было никакого адвоката. И камера подключена никуда не была. Так, бутафория, фактор, дисциплинирующий многочисленных нянек. Он намеренно выводил полковника из себя. И полковник вышел. Усы его встали торчком, рожа заалела, как красный стяг.

– Да я тебя, блядь, урою. – Он сжал кулаки. – Ты у меня, на хуй, не в «Панасонике» сидеть будешь, а в пресс-хате с опущенными. И языком своим длинным не пиздить будешь, а парашу вылизывать. Сгниешь, сука. Десятку получишь. Правильно мне Леонид Михайлович, шеф твой, говорил, что гондон ты хитрожопый. Думаешь, ты самый умный? Да я твою камеру на хер разобью! На каждую хитрую жопу найдется хуй с винтом. Я твой хуй, и я тебе резьбу нарежу. Я тебя не по заказу мочить буду, а от души. Ты мне все отдашь до копейки. Все, блядь, свои квартиры, дома и счета зарубежные. Ты на кого пасть раззявил, сявка? На боевого офицера?!

Алик быстро схватил с полки пульт от выключенного на зиму кондиционера и театрально, чтобы мент видел, нажал кнопку. Потом положил пульт на место, захлопал в ладоши и восхищенно воскликнул.

– Стоп, снято! Ну, ты, полковник, даешь. Марлон Брандо и Роберт Де Ниро вылитые. «Оскар» за лучшую мужскую роль обеспечен. Или миллион просмотров за январь в You Tube как минимум. «Оборотень в погонах, занимается вымогательством под камеру». Звучит, а?

– Да я…

– Тихо, тихо, тихо, остановись, выдохни, расслабься, снято уже. И даже послано на почту адвокату. Я, кстати, камеру в поминутный режим поставил. Так что все отсылается практически в онлайне. Итак, что мы имеем? Банда переродившихся силовиков во главе с технически отсталым полковником МВД врывается в дом к честному менеджеру по заказу его коррумпированного шефа и требует документы со следами своей преступной деятельности? Они угрожают жене и детям потерпевшего, более того, бьют детей. Сань, покажи коленку на камеру. Ближе подойди. На стол можешь встать. Молодец, слезай. После этого полковник чистосердечно, но в нецензурных выражениях на камеру признается в своих неблаговидных поступках, а также парадоксально утверждает, что он, полковник, является половым органом потерпевшего. Ты же сказал «я твой хуй»? Сказал? У нас все ходы записаны! Я еще забыл упомянуть, что банда ворвалась в дом менеджера по явно левому ордеру на обыск. Ну-ка, покажи ордер! Пристегнули к делу о наркотиках или все-таки об угонах автомобилей? Не хочешь показывать? Я так и знал. Не могли вы так быстро дело против меня возбудить. Да и не в ваших интересах. Фуфло пришлось гнать. Ты не волнуйся, левый ордер – это мелочь на фоне остального. Есть, правда, и смягчающие обстоятельства. В технически неразвитом полковнике умер великий актер, а все остальное – отягчающее. По совокупности главному герою фильма грозит…

– Пойдем покурим, – угрюмо перебил его мент.

– Сам хочу, – мгновенно согласился Алик, и они вышли на кухню.

Полковник долго не мог добыть огонь из зажигалки. Палец соскальзывал с колесика, он нервничал, не хотел показывать своего состояния и от этого нервничал еще больше. Наконец появилось пламя, он быстро затянулся, прикрыл глаза и более-менее спокойно спросил:

– Ты чего хочешь, урод?

– Я немногого хочу, – проигнорировав урода, ответил Алик. – Я жить хочу нормально, это прежде всего. Я хочу, чтобы в мой дом не врывались люди в масках. Чтобы детей моих не били, жену не пугали. Самые обыкновенные вещи я хочу. Ничего запредельного.

– Ну отдай бумаги и живи себе спокойно.

– Да я бы отдал, только спокойно не получится.

– Я тебе слово офицера даю…

– Слушай, перестань. Мы же взрослые люди. Какого, на хрен, офицера? Ты человек подневольный. Скажут – маму родную в тюрягу определишь.

– Да как ты смеешь!..

– Смею, офицеры детей не бьют и с бабами не воюют. Нет у нас ни офицеров, ни миллионеров, одни жадные ублюдки вокруг, и у каждого свой бизнес. Кто пилит, а кто и стрижет. Я, допустим, распиливаю, а ты меня подстригаешь. Только не в этот раз, дорогой. Ищи других клиентов. Вон, глянь в окошко, сколько непуганых идиотов бегают.

– Умный, типа? Прожженный циничный деляга, да? Тогда скажи мне, деляга хренов, чего ж ты ситуацию так запустил? Это не я виноват, что дети твои плачут и жена в истерике. Это ты сам, собственными руками им устроил. А?

– А ты меня не лечи, на мать Терезу все равно не похож, ни в каком ракурсе. Сам знаю, что виноват. Были на то причины. А теперь кончились. Ну отдам я вам документы, что, ситуация лучше станет? Хуже. Шеф подумает, что бога за бороду поймал, пальцы крючить начнет, банкира нагибать. А банкир тоже не агнец божий, ресурсы включит всякие. И что, война? Тебе оно, может, и неплохо, денег побольше отсосать можно. А мне, да и шефу, не очень. Особенно мне. Так что потерпи пока без документов.

– Если ты такой умный, то должен понимать, не могу я отсюда без документов уйти. Имидж пострадает. А имидж это все, это деньги и уважение, это…

– А ты даже если дурак совсем, должен понимать, что хана твоему имиджу. Через полчаса хана, как в Интернете клип с твоим участием выложат. Ты пойми, никто не будет разбираться, прав ты или виноват. У вас же там постоянно переаттестации, реформы, борьба за выживание и прочий социальный дарвинизм. Тебя уволить легче, чем разбираться, а то и козлом отпущения назначить показательно.

– Я тебя арестовать могу прямо сейчас, – полковник вытащил из кармана несколько непонятных листиков и помахал ими перед носом у Алика. – Вот ордера на арест. Пустые. Впишу твое имя, и все. В камере ты у меня по-другому запоешь. За ночь, сука, сломаешься, утром документы в зубах сломанных принесешь и будешь умолять меня, чтобы я их взял. Что на это скажешь?

– А чего сказать? Можешь, конечно, верю. Можете, это вы можете. Передача была такая в моем детстве про изобретателей. Только от меня сейчас ничего не зависит. У адвоката четкие инструкции. Меня закрывают – в Интернете появляется ролик. Наутро меня выпустят, а ты на мое место – в камеру.

– Ошибаешься, системы нашей не знаешь иезуитской. Меня, может, и посадят, хотя, скорее всего, просто уволят, а тебя закатают капитально. Мне даже просить не придется. Пожизненно тебя виноватым сделают, чтобы другим умничать неповадно было. Короче, сядешь в любом случае.

– Тоже верю. Наверное, прав ты. И чего? Боевая ничья? Ты на нарах, я на нарах, сидим, скучаем, ищем, где бы чифирю раздобыть? Оно тебе надо?

Мент погрустнел. На его лице проступила детская почти обида. Несовпадение ожиданий и реальности ввергло его тело и душу в неприятные диссонансные вибрации. Он-то думал, что участвует в приятном, освежающем и знакомом давно деле стрижки жирных пугливых коммерсантов, а тут блудняк непонятный получается. Заметив перемены в полковнике, Алик усилил нажим.

– Тем более и проблемы никакой нет. Ты банкира пробивал. Сам знаешь, он не кидала, готов деньги вернуть и вернул уже часть. Просто понты у них с шефом заискрили. Случайно достаточно, стечение обстоятельств глупое. Так это поправимо. Поеду завтра в банк и все решу. Вместе поедем, мне твоя группа бэтменов, кстати, понадобится. И все, послезавтра деньги у шефа. Ты герой, получаешь заслуженный гонорар от Леонида Михайловича. Я тоже не внакладе. Ну хочешь, я с тобой переночую, не подумай плохого, конечно. А лучше оставь за дверью пару шестерок, пускай сторожат. Никуда я до утра не денусь.

– Не, я таких вопросов не решаю, – замотал головой мент. – Это к ЛМ.

– А и не надо решать, ты просто шефу позвони и скажи, что Алик все осознал и есть у него разумное, на твой взгляд, предложение. Я бы сам позвонил, но мой звонок он сбросит, а незнакомые номера не берет принципиально. Ну чего ты боишься? Не получится у меня завтра, арестуешь прямо в банке. Одна ночь. Какая разница? Звони, а потом трубку мне передашь, и я ему все объясню.

Полковник задумался. Чтобы добить его окончательно, Алик привел последний аргумент.

– И сотка.

– Какая сотка?

– Сотка долларов, от меня в виде личной благодарности. Десять зеленых пачек по десять тысяч. Доллары, деньги такие американские.

– Лучше евро, – сломался с хрустом мент.

– Хорошо, евро, и ты извиняешься перед моей женой и дочкой.

– Договорились, но деньги сейчас.

– Деньги в банке получишь завтра. Звони.

– Тогда и извинюсь завтра.

– ОК, половину завтра в банке, половину, когда извинишься. Звони.

Мент вытащил из кармана дешевый, служебный, видимо, «самсунг», порассматривал его внимательно секунд двадцать. Потер пальцем многочисленные царапины на пластмассовом корпусе. Взглянул испытующе на Алика и начал набирать номер шефа. С ним происходили странные метаморфозы. Лицо разгладилось, усы уменьшились в размерах, а когда в трубке забулькал знакомый голос ЛМ, перед Аликом стоял праведный советский милиционер Пал Палыч Знаменский из фильма «Следствие ведут знатоки». Милиционер говорил с явно старшим по званию начальником. Возможно, с генералом.

– Доброго времени суток, Леонид Михайлович.

– …

– Да, нашелся, куда он денется с подводной лодки. Стоит передо мной, раскаивается.

– …

– Нет, документы не отдал, – полковник подмигнул Алику. – Говорит, в банке в сейфе хранятся, а банк закрылся уже.

– …

– Можно, теоретически, и сейчас съездить, но надо тогда кипеж большой поднимать.

– …

– Говорит, в Сбербанке, а к ним на хромой козе не подъедешь.

– …

– Да нет, нормально, он парень вообще-то не совсем пропащий. В бой рвется, грозится уладить все завтра. Помощи моей, правда, просит для визита к банкиру. Клянется, что деньги послезавтра будут.

– …

– Я думаю, можно попробовать, под моим контролем. Дать парню последний шанс.

– …

– Да куда он денется? Рыпнется не в ту сторону, я его закрою сразу. Вам, конечно, решать. Но на крайние меры надо идти в крайнем случае. Когда край уже. На мой взгляд, так. А с другой стороны, можно и сейчас его на Петровку отвезти переночевать. Пускай подумает.

– …

– Конечно, сейчас передам. Он сам тут умоляет дать ему трубку. Поговорите с ним. Как скажете, так и будет. Я выполню любое ваше указание. В морг, значит, в морг. В реанимацию, значит, в реанимацию. Ха– ха-ха, – мент льстиво и недобро засмеялся.

«Как это ему удается? – удивился Алик. – И льстиво и недобро одновременно. Типа шефу респект, а мне угроза и презрение. И все это в одном коротком смешке. Профессионал».

Пока полковник беседовал с шефом, он намеренно отвлекал себя малозначащими забавными рассуждениями. Хотел настроиться получше, не перегореть, не дай бог, перед важным, возможно самым важным, разговором в его жизни. Зато, когда телефон мента оказался у его уха, слова стали возникать как бы сами собой, без его, Алика, участия.

– Простите меня, Леонид Михайлович. Простите ради бога. Я виноват перед вами сильно. Вы столько для меня сдали. Столькому научили, а я, как последняя скотина. Да нет, я и есть последняя скотина. Свинья неблагодарная. Недостоин я с вами разговаривать…

– А если недостоин, чего разговариваешь?

– Исправить хочу. Вы не подумайте, я ни на что не надеюсь. Уволили и ладно. Но как мне жить, зная, что я вам за добро неблагодарностью черной ответил? Позвольте мне все исправить.

– Да уж, Алик, натворил ты делов, – пробурчал шеф. – Шлагбаум-то зачем сломал?

– Я не шлагбаум сломал, Леонид Михайлович. Я жизнь свою сломал. Затмение нашло. Наложилось все одно на другое. Я не говорил никому, но я дома уже месяц не живу. С женой проблемы, на грани развода мы. А еще эта сделка… Ответственность плющила. Затмение. Подвел я вас. Простите.

Алик знал, что с годами шеф, как и всякий пожилой человек, погружался в сентиментальность. Он давил на все его мыслимые и немыслимые слабости. Лесть, конечно, первым делом, но и жалость, и сентиментальность, и что угодно. Не до чистоплюйства сейчас было.

«Надо ему чувство вины снять за обыск, – подумал он. – И еще жадность потереть, и страх немножко. Совсем чуть-чуть».

– Вы даже не представляете себе, что вы для меня сделали. Даже сейчас. Мы с женой помирились. Из-за обыска. Представляете? Если бы не вы… Теперь все будет иначе. Я уверен, я знаю, как с банкиром говорить. Отдаст он деньги. Завтра отдаст. Еще и штраф заплатит. Извиняться будет. Вы поймите, я ни на что уже не надеюсь. Я не для вас это сделать хочу. А для себя, чтобы человеком себя чувствовать. Вы, конечно, справитесь с банкиром и без меня. Но у него тоже свои полковники есть, и даже генералы. А я знаю его как облупленного. Я улажу, я решу…

Алик выдохнул. Он сделал максимум. Нажал на все известные ему болевые точки. Оставалось только ждать.

– Ну не знаю, подвел ты меня сильно. Как тебе верить после этого. Не знаю… Шлагбаум сломал… документы не отдаешь. Не знаю…

Шеф колебался. Одно слово могло склонить чашу весов в ту или иную сторону. И Алик нашел такое слово.

– Понимаю, – грустно сказал он. – Я вас прекрасно понимаю. Нет мне веры после произошедшего. Я тут слышал ваш разговор с полковником. Вы знаете, а переночевать на Петровке, в изоляторе, это хорошая идея. Это самое малое, что я могу сделать… чем загладить. А завтра утром прямо с Петровки поедем к банкиру. Дайте мне шанс человеком остаться. Прошу вас…

– Эх, Алик, – вздохнул, эманируя святость, ЛМ. – Вот хороший я человек, и все этим пользуются. Ладно, дам тебе последнюю возможность исправиться. Верю я в людей и ничего с этим поделать не могу. Добрый я. Но учти, шанс действительно последний.

– Спасибо, спасибо вам огромное, вы не пожалеете! Я сейчас, только щетку зубную возьму – и на Петровку. Спасибо вам.

– Завтра поговорим, по итогам твоей встречи, а сейчас трубочку полковнику передай.

– Спасибо. До свидания. Вы не пожалеете! – орал Алик в пространство, передавая телефон менту.

Около минуты мент молча слушал шефа, потом отрапортовал: «Так точно» – и положил трубку в карман.

– Даже охрану велел не выставлять, – уважительно глядя на Алика, сказал он. – Но я оставлю на всякий случай в тамбуре пару ребят.

– Да без проблем, хоть всю дивизию Дзержинского.

– Молодец, хорошо рамсы разводишь. Далеко пойдешь… если полиция не остановит.

– Не ссы, полковник, не остановит. Помогать еще будет в продвижении. Мы еще подружимся с тобой, вот увидишь.

– Жизнь покажет, – прокомментировал мент и вышел из кухни.

В комнате Сашки все напряженно ждали их возвращения. Жена, уткнувшись в шею дочки, истово молилась о скором окончании обрушившегося на нее кошмара. Дочка гладила ее волосы, гордилась лихо объегорившим мента папой, жалела читающую молитвы мать и радовалась одновременно, что похожа она все-таки больше на отца по характеру. Хотя мать и добрее. Омоновцы под масками ехидно улыбались и тоже радовались, что униженный на их глазах большой чин из МВД не увидит их улыбок. Двое в штатском грустили, представляя во всех подробностях, как выспится на них полковник после пережитого.

Когда зашли в комнату, все дружно встали. Алику захотелось произнести торжественным голосом: «Встать, суд идет». Сдержался, не произнес. Вместо него заговорил мент:

– Концерт окончен, – голосом конферансье объявил он. – А точнее, первое отделение концерта. Антракт до завтра. Все уходим.

В дверях сразу образовалась небольшая пробка. Двое омоновцев зацепились автоматами и смешно позвякивая, попытались протиснуться в проем. Сзади напирали остальные.

– Клоуны, – презрительно прошипела им в след Сашка.

Полковник услышал. Повернулся резко, подошел к ней и тихо, чтобы коллеги не разобрали слов, сказал:

– Да, клоуны, только люди, глядя на них, писаются не от смеха, а от ужаса. Вот такие страшные русские клоуны. А папка у тебя в том же цирке эквилибристом трудится, на проволоке танцует без страховки. Ты за него лучше переживай. Ладно, девочка?

Дочка благоразумно промолчала. Мент постоял несколько секунд, как бы ожидая возражений. Не дождался, подошел к Ленке и громко произнес официальным, утрированно бюрократическим тоном:

– Возможно, произошло недоразумение. Завтра все выяснится. Если все пойдет, как мы с Алексеем Алексеевичем надеемся, вам будут принесены извинения. Честь имею.

Он четко, по-военному развернулся кругом и почти строевым шагом покинул квартиру.

Они остались втроем в комнате. Возбуждение от битвы с полковником спало. Алик видел перед собой свое разгромленное жилище. На диване, поджав ноги, испуганно прижавшись друг к другу, сидели жена и дочка.

«Как я мог подумать их бросить? – задал он сам себе вопрос. – Здесь, в этом мире зверином. Девочек моих беззащитных. Одних среди ублюдков злобных, им на поругание и забаву? Как?»

И тут же другой кто-то, видимо бывший бог либеркиберийский, ответил ему вопросом на вопрос:

«А как ты мог Аю, любовь свою, обречь на муки вечные? Не просто бросить, а предать, проклясть самым страшным в мире проклятием. Как ты мог?!»

Большей мразью Алик никогда еще себя не чувствовал. Он рухнул на колени и пополз к дивану. Пополз, потому что недостойным себя считал ходить по свету белому.

– Простите меня, – просипел он. – Простите, если сможете. Я виноват перед вами. Не отмолить мне свою вину никогда. Но простите все же. У меня, кроме вас, никого нет. И я вас предал. Я плохой муж, плохой отец. И человек плохой. Но простите меня. Обещаю, я клянусь, вы никогда…

Он не мог дальше говорить, хрипел что-то нечленораздельное. Понимал прекрасно, нет ему прощения. И вдруг… рука погладила его волосы, а потом четыре руки гладить его стали…

– Алька!

– Папка!

– Ты что…

– Ты зачем…

– Ты самый лучший…

– Самый умный.

– Я люблю тебя.

– И я…

Соскочила с дивана к нему Ленка, обняла его, к себе прижала. А сзади на спину кинулась Сашка и тоже обняла крепко.

– Да ты что, я не испугалась, я знала, что ты им покажешь.

– И я. Ты самый умный, самый крутой, самый сильный.

– Подумаешь, менты, что мы, ментов не видели?

– Нам не от ментов плохо было, нам без тебя было плохо.

– Папка.

– Алька.

– Мы любим тебя, любим, любим…

Услышав возню у сестры за стеной, в комнату ворвались притаившиеся до этого момента в детской близнецы. С криками «Папка, кутой, генеал, машал, Путин уходи, ула, впелед!» они кинулись в гущу тел и устроили безумную кучу-малу.

Жена, дети целовали Алика, тормошили и гладили, а он втягивал носом их родные знакомые запахи, терся о них лбом и щеками, шептал счастливо:

– Простите, простите меня.

И понимал, что вот он дома. Что есть у него дом. И ерунда, что разбросаны вещи и сломаны детские игрушки. Ерунда, что опоганен воздух и стены присутствием чужих, злых людей. Да хоть бы они сгорели, эти стены. Не важно. Потому что его дом не стены, а эти четверо, целующие и обнимающие его сейчас, шепчущие слова ласковые. Они простили его и будут, наверное, еще прощать. И все простят, наверное. И он им все. Ленка, Сашка, Борька, Ленька – вот его дом. А кроме дома, у него ничего и нет.

После, когда успокоились немного, сидели несколько часов на кухне, разговаривали. Он не стал им о Либеркиберии сообщать. Зачем? Страница перевернута, а волнений на их долю и так выпало немало. О проблемах на работе рассказал, но не пугая и в очень общих чертах.

– Понимаете, девчонки, это, конечно, позор на мою седую голову, что дерьмо с работы в дом я принес, но вы не переживайте сильно. Просто на кону чудовищные деньги. Психуют все. И ЛМ психует, и я. Уволил он меня сегодня типа. А я показал, как он сильно не прав. Вот результат в наш дом и выплеснулся.

Ленка собралась в очередной раз зарыдать. Он не дал ей этого сделать.

– Спокойно, – сказал, обняв ее за плечи. – Не надо истерик. Завтра все кончится. Мент придет извиняться. Шеф получит бабки и не будет знать, в какое место меня расцеловать. А мы… мы… выбирайте, где вам больше жить нравится – Нью-Йорк, Париж, Лондон, Ницца, а может, яхту такую небольшую купим, метров тридцать пять, и в кругосветку?

– Аличка, а тебя не посадят?

– Пап, это точно не опасно?

– Отвечаю по пунктам. Первое – не посадят; второе – опасно, конечно. Но, по-моему, ипотеку брать гораздо опасней. Ипотеку отдавать нужно каждый месяц, а тут пара неприятных разговоров, и все. Жить вообще опасно, но если голова на плечах есть, то можно жить, и даже неплохо совсем.

– Пап, а ты с камерой на месте придумал или это план такой хитрый был?

– На месте. Это я, дочка, от страха сообразил. Люди, как сказал мент, от страха в штаны ссутся, а я врать начинаю вдохновенно. Физиологическая особенность организма. У меня, случайно, нос не увеличился, как у Буратино? Ты не заметила? Да хоть бы и увеличился. Забодал бы тогда и носом мента. В самые погоны ранил бы смертельно.

Сашка засмеялась. Жена поддержала ее, но гораздо менее уверенно. Два-три хилых смешка всего. Он решил поднять градус всеобщего веселья и продолжил:

– Да что я, вот ты, дочь, дала жару: «Пап, а чего от них так воняет, они что, не моются?». А близнецы? «Дядька, похой, бяка, сука, Путин, уходи».

Сашка зашлась в своем фирменном смехе молодой ослицы – Иа, иа, иа…

«Вернулся, – подумал Алик. – Смех вернулся, а значит, и все остальное вернется тоже».

Глядя на дочку, жена тоже начала хохотать. Ржали, перебивая друг друга.

– А ты…

– А я…

– Воняет…

– Близнецы…

– Путин, уходи…

Фразы до конца не договаривали. Приступы смеха накатывали вновь и вновь. Ржали до слез, до пузырей изо рта и зеленых соплей из носа. Напряжение последних часов выходило через этот смех. На полу кухни валялись кастрюли и рассыпанные банки с крупами. Квартира напоминала еврейское местечко после погрома. А они ржали, потому что кончился кошмар, потому что вместе, потому что и это пережили. И все хорошо дальше будет.

Успокаивались долго. Вытирали выступившие слезы. Старались серьезными быть. Не выдерживали, прыскали снова, зажимали рот руками и опять смеялись. Потом втроем пошли укладывать близнецов. Улеглись все на одну из кроватей, миловались, целовали мальчишек и друг друга, держались за руки, расстаться не могли. Наконец, когда мальчишки начали засыпать, Алик пожелал Сашке спокойной ночи, а сам ушел с Ленкой в спальню.

– Лен, ты прости меня, еще раз, – промямлил он, краснея и запинаясь. – Ну, насчет Наташи…

– Это правда?

– Что?

– Что она мне рассказала, что она тебе… когда я с тобой по телефону говорила… а она тебе… делала…

– Правда, Лен. Сволочь я и скотина. Козел. Ты не представляешь, как мне стыдно. Мне сразу стыдно стало. Сразу после как она мне сделала, а я с тобой в это время… Я послал ее тут же. Она и рассказала тебе, оттого что послал. От обиды. Прости меня, дурака, пожалуйста.

Он глядел на жену, видел, как тяжело ей, но врать не мог. Если сейчас соврать, то и дальше врать придется. И не вырвется их жизнь из колеи чавкающей. И разъединятся они снова.

«Ленка, – упрашивал он ее про себя. – Ну смоги, ну пожалуйста. Ты же добрая. Вздорная, но добрая. У нас же дети, семья. Мы по отдельности ничто. Только вместе смысл появляется. Пожалуйста. Я знаю, ты меня любишь, и я тебя. Не губи все. Смоги. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!»

– Я прощаю, – просто сказала она. – И напоминать тебе не буду никогда. Но знай, если еще раз… я не сумею. Я действительно не сумею с тобой жить. Понимаешь?

– Клянусь, я обещаю, клянусь всем, что у меня есть дорогого, – больше никогда. Жизнью клянусь…

– Иди сюда, дурак, – прервала она его, повисла на нем и поцеловала его так, что он понял: «Простила».

Замирительный секс был, как всегда, офигительным. Чувство благодарности к Ленке распирало Алика. Он старался быть нежным и предупредительным. Не себе удовольствие доставить, а ей, ей. Святой почти что женщине, великодушно и безоговорочно простившей его. Принявшей его обратно в лоно семьи и в свое безгрешное, да, безгрешное лоно. Ленка почувствовала его настрой. Прервалась на секунду, посмотрела на него сочувственно и сказала:

– Глупенький, хватит извиняться. Уже хватит. Все прошло, кончилось. Все…

И он перестал извиняться, а начал просто любить ее, как давно уже не любил. Как в юности их, когда она для него всем была.

«Надо же, могу, – радовался он, приближаясь к финалу. – Живо еще, не ушло никуда. Забылось немного, но не ушло. Могу, люблю. Почти как с Аей, лучше, может, даже».

Вдруг он с ужасом понял, что сравнивает. Сопоставляет Аю и Ленку. И стоят они обе у него перед глазами. И у каждой свои плюсы. И любит он их обеих. Нельзя так, не бывает, а любит. Нельзя изменять любовнице с женой, а получалось, что изменяет. А потом получалось, что Ленке изменяет, а потом опять. Предатель, всегда предатель. Он снова начал сходить с ума. Погружаться в желтую муть, из которой недавно с таким трудом вынырнул. Невероятным, невозможным усилием Алик зачеркнул образ Аи. Сразу не вышло. Сначала вьющиеся медные волосы зачеркнул, дальше ореховые глаза с изумрудными искорками и губы рыбки золотой, и остальное. Как будто себя зачеркивал. Исчезла Ая, и любовь к ней исчезла, и Либеркиберия. Алика окружала разгромленная квартира, любимая жена и дети в ней. За окнами привычная хмурая и загазованная осенняя Москва. Обычный, знакомый с детства мир окружал его. Он победил. Он выздоровел. Он торжествовал…
После всего они лежали долго с Ленкой, остывали, отходили от любви возрожденной, а потом заснули. Во сне Алику привиделось, что он снова маленький мальчик и играет во дворе в футбол. Несколько дней подряд, без перерыва, игру за игрой, то за одну, то за другую команду. Хорошо играет, много финтит, забивает кучу голов, радуется. Только почему-то всегда проигрывает. Почему-то проигрывает всегда…
Полковник разбудил ни свет ни заря. В полседьмого утра Алика растолкала испуганная жена:

– Там этот, вчерашний, опять трезвонит. Открывать? – спросила дрожащим голосом.

Он открыл сам. Голый, в одних трусах, с перекошенной от гнева рожей, повернул замок и увидел свеженького, благоухающего французским парфюмом мента.

– Охренел совсем? Ты на часы смотрел? – Он говорил громким и злым шепотом, чтобы не разбудить детей.

– Кто рано встает, тому бог дает. Мне вот сегодня бог дал ордер на обыск квартиры банкира. Собирайся, поехали. Тепленьким его брать будем. Сонным, разомлевшим. С утреца таких розовеньких кабанчиков за вымя дергать одно удовольствие.

Мент мечтательно закатил глаза и плотоядно причмокнул губами. На котика стал похож, с полупридушенной мышкой играющего. Алику захотелось вмазать в эту урчащую от удовольствия физиономию. Нос сломать или зуб выбить, а потом еще и ногами потоптаться. Он на генетическом, самом глубинном уровне не переносил укоренелых садистов. Справедливо полагал, что этим тварям по хрену, кому служить: красным, белым, серо-буро-малиновым, лишь бы над людьми измываться разрешили.

«Сука, эсэсовец, тварь. Урою», – ругался он про себя. Вслух же угрюмо, но вежливо пробурчал:

– На кухню проходи.

Мент живчиком проследовал на кухню. Алик прямо при нем, чтобы не лопнуть от ярости, стал обливаться холодной водой из-под крана. Забрызгал мраморную столешницу и пол. Несколько капель упали на черный в полоску итальянский костюм полковника.

– Ты чего здесь баню устроил? Санузлов не хватает? – смахивая капли, раздраженно спросил мент.

– Я дома вообще-то у себя. Где хочу, там и моюсь. А потом, как я понимаю, время не ждет. Проснется Андрюша, и все насмарку. Фактор внезапности пропадет и план твой «Барбаросса» крахом закончится. Надо торопиться. Извини, друг, я еще ссать хочу. Ты не против?

Он вытащил из трусов член и помахал им перед носом у вольготно рассевшегося мента. Тот охренел. Налился темно-бордовым угрожающим цветом, затопорщил усы, зубы желтоватые оскалил.

«А вдруг откусит? – развеселил сам себя Алик. – Эта падла может. С другой стороны, много, конечно, мой братишка грешил. Но быть откушенным взбесившимся ментярой – это уже чересчур. Назад надо отъезжать».

Он был абсолютно спокоен. Помогла холодная вода. Голова работала в режиме форсажа. Провокация с членом удалась на славу. Пережимать, однако, тоже не стоило.

– Ладно, шучу, – сказал он, пряча член в трусы. – Шучу. Люблю, знаешь ли, день начинать с хорошей шутки. А если тебе моя шутка не очень хорошей показалась, то извини. У тебя свои шутки, у меня свои.

– Смотри, дошутишься. Я ведь и психануть могу.

– А вот этого не надо. Психовать сегодня должен только банкир. Его сегодня очередь психовать. Извини меня, погорячился. Ну, хочешь, покажи мне свой член. И квиты. Я крепкий, я выдержу. Хотя странно это. Голубизной отдает. Два взрослых мужика письки друг другу показывают. Посмотрел бы кто со стороны!..

– Ладно, юморист, после разберемся. А сейчас одевайся, к банкиру поехали.

– Не поеду.

– Это еще почему?

– А потому что туфта твой план. Не сработает. Ты думаешь, завалимся к Андрюше сонному, разбудим, он и поплывет. Типа страшно ему станет. Детки орут, жена в истерике. И все дело в шляпе. Так думаешь?

– Ну, примерно.

– Не обижайся, пожалуйста, но не блещешь ты разнообразием. Вчера моих детей пугал, сегодня Андрюшиных. Я, конечно, понимаю, план хороший, проверенный временем. Черный воронок на рассвете и сапогом в зубы. Но, ау, полковник, со сталинских времен многия лета минули. Хреново работает в современных условиях твой план. Тем более с банкиром. И, кстати, семья у Андрюши давно в Лондоне живет. Есть, конечно, любовница, но сам догадайся, как он за нее переживать будет.

– Мне говорили, с ними вместе он живет. Двое детей и жена. По базам пробивали. Прописаны они все вместе…

Алик посмотрел на мента как на дебила. Полковник понял свою оплошность, смутился и помямлил растерянно:

– А ты что предлагаешь?

– А я предлагаю бить банкира по самому больному месту… по кошельку.

– Это как?

– А вот как…

Он рассказал полковнику план осады Андрюши. Мент закурил, несколько минут дымил сигаретой и молчал. Потом затушил окурок, сказал задумчиво:

– Уж больно хитрожопо. Ты уверен, что сработает?

– На сто процентов, – заверил Алик.

– Да-а-а… откуда только берутся такие молодцы, как ты? Племя молодое, незнакомое. Борзые вы, как урки блатные, а изворотливые, как аферюги прожженные. Тот еще коктейльчик, даже страшно.

– А ты не бойся, – успокоил Алик.

– Не за себя страшно, за страну.

– Не ссы, все нормально будет со страной. Рухнет скоро. И поверь, я тут ни при чем. Без меня постарались. Ты мужик умный, сам все видишь. Короче, бум или не бум?

– Бум. Но ты должен понимать: если чего не так пойдет, тебе такой бум будет. Мало не покажется. На-ка вот, почитай, – сказал полковник.

Алик взял бумажку. Это был ордер на арест. И в нем стояла его фамилия. Он повертел казенный бланк в руках и небрежно кинул его назад полковнику.
– Ну вот ты мне и показал свою письку, – сказал, ухмыльнувшись. – В расчете.

23 Битва

В банк зашли лихо. Восемь ниндзя в масках с автоматами наперевес, еще семь блокировали входы-выходы на улице. Впереди Алик на горячем возбужденном полковнике центрального аппарата МВД. Ну не прямо на нем, чуть позади, но как будто бы конь буйный широкой грудью дорогу прорезал. Охрана была смята за несколько секунд. Через минуту стояли в приемной банкира перед совершенно обалдевшей от удалого чапаевского наскока длинноногой секретаршей.

– Андрей Маратович занят сейчас, – глупо проблеяла она.

– А мы сегодня совершенно свободны, – остроумно ответил мент и носком лакированного ботинка без видимых усилий вышиб солидную дубовую дверь в кабинет банкира.

Алик остался в приемной. По плану его появление на сцене боевых действий предполагалось несколько позже. И ниндзя, и даже полковник сегодня работали у него на разогреве. Звезда должна была появиться пред очами ссущего от страха клиента, когда тот будет уже тепленьким. И тогда звезда утешит, согреет, дорогу осветит в верном направлении. Выход подскажет…

Он стоял в приемной, слушал возню за стенкой. Крики, мат ментов, глухие удары морды банкира об его же стол. Он стоял, слушал… В голове навязчиво крутилась строчка из детского стишка: «Совершила книжка круг и сказала: «Здра-а-а-а-вствуй, друг!» Банкир наехал на шефа. Шеф наехал на него. А он, Алик, наехал на банкира. Все закономерно. Конечно, идеальный Алик не должен был умножать цепь зла. Идеальный Алик должен был разрубить эту некрасивую, покрытую бурой ржавчиной цепь. Но он не идеальный. Он встроился. Стал еще одним прочным звеном цепочки. И будет она виться долго. Бесконечно виться будет, поскольку вселенная конца не имеет.

«Но ведь я же пытался, – тоскливо думал он. – Я не хотел. Я старался решить дело миром. Я даже позвонил ему, пока полковник налет организовывал. А он трубку не взял. Эсэмэску прислал только: «Иди на хер со своим пердуном старым». Вот она, эсэмэска, записана надежно в память мобильника. Есть что предъявить, чем оправдаться перед высшими силами и самим собой».

Алик еще раз прислушался к возне за стенкой. Звуки стихали. Пора, скоро его выход. Перед тем как пересечь условную теперь, из-за выбитой двери, границу кабинета, в голове мелькнула еще одна, совсем уж неприятная мысль: «Оправдаться есть чем, но это если высшие силы примут мои аргументы и логику, если на меня они похожи. А если… а вдруг…»

Появляться на сцене с такими думами было решительно невозможно. Алик задавил в себе неприятные рассуждения, нацепил победную голливудскую улыбку и уверенно вошел в разгромленный кабинет.

Андрей сидел на полу, широко раздвинув ноги. Его туловище клонилось к ногам, а руки за спиной сковывали наручники. Один из ниндзя тянул наручники вверх. Банкир кланялся Алику, как марионетка в руках опытного кукловода. Человек в черной одежде и маске ловко управлял им. Почти полную иллюзию театрального представления нарушали только стоны, выпрыгивающие из большой сидящей куклы.

– Умх, умх, умх…

– Андрюша, боже мой, что они с тобой сделали? – горестно завопил Алик. – Тираны, сатрапы, деспоты. Гэбня кровавая, палачи… Как они смели, такой светильник разума – и в кандалы. Они хоть ордер тебе показали, права твои зачитали?

– Умх, умх, умх… – продолжал стонать и кланяться банкир. Сдавленная диафрагма мешала ему говорить, но он все-таки с трудом выдавил: – Показали, умх, бумажку, умх, непонятную, умх, умх, умх…

– А про звонок они тебе рассказали? Товарищ полковник, рассказали вы светильнику разума про положенный ему по закону телефонный звонок?

– Чего ему говорить? – удивился мент. – Он же не светофор, а разума светильник. Не маленький чай, сам догадается.

– А в общем-то правильно, Андрюш. Зачем тебе звонок другу? Когда друг уже здесь. Я – твой друг. На интуитивном уровне почувствовал, что проблемы у тебя, и примчался. Я, кстати, предупреждал тебя о проблемах. Помнишь?

– Умх, умх, помню… умх…

Ниндзя за спиной у банкира продолжал дергать его закованные руки вверх-вниз. Банкир кланялся и стонал.

– Товарищ полковник, а за что вы его так, бедолагу? – участливо спросил Алик.

– Использование нелицензионного программного обеспечения. Дело аж полгода назад возбуждено. А он на повестки не откликается, на допросы не приходит. Принудительный привод, все по закону. И выемка документов. Ордер мы ему показали, не волнуйтесь, Алексей Алексеевич…

Этим утром удача играла на стороне Алика. За полчаса полковник раскопал реальное уголовное дело, заведенное жадными до халявного бабла районными убэповцами против неустановленных руководителей Магаданпромбанка. Убэповцы свой полтинник уже получили, и дело медленно агонизировало в бездонных ментовских архивах. Реанимировать дело было делом техники, а установить неустановленных руководителей оказалось еще проще.

– Умх, умх… – запыхтел качающийся банкир. – Вранье, умх, дело приостановлено, умх, умх, повесток не было, умх, умх, умх…

– Вы его не слушайте, товарищ полковник. Он вообще-то парень хороший. Просто светильник разума у него подугас маленько. Но мы его сейчас быстренько опять зажжем. Зажжем, Андрюшенька, ведь правда зажжем?

– …Умх, правда, умх, умх, умх… зажжем.

– Ну вот видите, он согласен. Вы вот что, распакуйте на время светильничек наш. А то в скованном виде как-то несподручно огонь запаливать. Да, и оставьте нас минут на пятнадцать. Я думаю, все в порядке будет. Не понадобится жесткие меры принимать. Приводы эти, аресты, выемки. Андрюша у нас мальчик умненький, соображает быстро. Я попробую ему все объяснить. А если уж у меня не получится. Тогда уж… тогда уж… Но у меня получится.

– Хорошо, Алексей Алексеевич, как скажете.

С банкира моментально сняли наручники. Черные ниндзя бесшумно и незаметно испарились из помещения. И даже вышибленная дверь чудесным образом вновь оказалась на петлях и была осторожно прикрыта полковником, который вышел из кабинета последним. Алик остался с банкиром наедине. Андрей продолжал сидеть на полу, широко раскинув ноги. Разминал натертые наручниками запястья. Молчал. Через минуту он лег на спину, закинул руки за голову, потянулся и то ли промурлыкал, то ли простонал:

– С-у-у-у-у-у-к-а-а-а.

– Очень приятно познакомиться. А меня Алик зовут.

Банкир вскочил и бросился на него с явным намерением набить морду. Алик запрыгнул на длинный полированный стол для совещаний, дрыгнул предостерегающе ногой и быстро заговорил:

– Чуть позже, друг. Погоди. Сидеть банкиру за хулиганку – это уже совсем не комильфо. Сокамерники не поймут, а деловое московское сообщество вообще в шоке будет. Если захочешь потом, я тебе предоставлю полную сатисфакцию. На ринге в перчатках, как цивилизованные люди. А сейчас погоди, давай разберемся сначала.

– Сука, ты что творишь?! – Андрей прыгал вокруг стола, пытаясь дотянуться до противника. – Ты что делаешь? Да я тебя уничтожу. В пыль сотру. Ты мне ноги будешь вылизывать, умолять…

Алику надоел весь этот балаган. Он спрыгнул со стола. Встал прямо перед банкиром. Сказал зло:

– Давай, уничтожай, если уничтожалка выросла.

Несколько секунд тяжело смотрели в глаза друг другу, как боксеры перед финальным поединком. Потом банкир не выдержал и отвел взгляд.

– Если бы ты знал, Андрюша, как вы все мне надоели со своими понтами дешевыми, – устало сказал Алик. – Понтуетесь, понтуетесь. А перед кем? Зачем? Этот дурак старый пальцы крючит. Но он хоть старый, ему простительно. А ты? Зачем ты это делаешь? Тебе-то зачем это нужно? Достоинство пытаетесь сохранить таким образом? Так нет у вас никого достоинства. Обменяли вы его давно на деньги. По хорошему курсу, но обменяли. Вы же унижаетесь по сто раз на дню. Шеф мой перед министерскими, ты перед цебэшниками и клиентами. Пожалели друг друга бы лучше. Нет, понтуетесь.

– А ты не унижаешься? В другом мире живешь? – затравленно спросил банкир.

– Не получается у меня в другом. Унижаюсь, как и все. Но понты не кидаю, ума хватает.

– А потому что ты прилипала! – взорвался Андрей. – Там присосался. Здесь прижопился. Конечно, легко умным быть. А ты попробуй, создай что-нибудь. Потом унижаться не просто ради денег будешь, а ради творения своего. Потому что дорого оно тебе. Дороже денег. А суки вокруг это чувствуют и чморят тебя еще сильнее. Я на тебя посмотрю, как ты понты кидать не станешь, когда возможность появится такая. Не может человек все время униженным быть. Ему тоже расслабляться нужно. Тоже кого-нибудь унизить. Тогда выживет, дышать сможет, работать…

– Эх, Андрей, послушал бы ты себя внимательно, сам ужаснулся. И вот на хрена это все нужно?

– Что это?

– Да вот это. Самому унижаться. Других унижать, чтобы жить смочь. Это что, счастье? Такое вот бизнесовое русское счастье?

– Но я же создал, сумел… У меня тысячи людей работают. Банк в топ сто входит. Я создал.

– Дурак ты, Андрюша. Ты сначала счастье себе создать сумей, а потом за что-то другое берись. Логично?

Банкир молчал. Алик говорил с ним максимально искренне и тем не менее ни на йоту не отклоняясь от намеченного плана. Необходимо было вначале ослабить его обиду за вторжение. Показать тщету всего сущего. Подняться до высоких философских обобщений. Чтобы уже с этой высоты спокойно и без эмоций разрулить создавшуюся ситуацию. Взглянув на загрустившего банкира, Алик посчитал планируемый эффект достигнутым. Он стал прохаживаться по кабинету и уже другим, менее возвышенным тоном продолжил:

– Ладно, это все лирика. А физика процесса состоит в следующем. У нас были с тобой договоренности. Ты их не выполнил: возможно, по объективным причинам, но не выполнил. Ты денег, Андрюша, много должен. Очень много. Допускаю, что ты старался, хотел как лучше, почти решил все и так далее. Но факт есть факт. Мы терпели, долго терпели и могли бы еще потерпеть, кстати. Но по нелепому стечению обстоятельств мой шеф услышал твою дурацкую шутку про старого пердуна и, конечно, возмутился. А что ты хотел? Мало того что деньги не отдают, так еще и хамят в лицо практически. А ты, Андрюша, вместо того чтобы спокойно извиниться и закрыть тему, почему-то тоже полез в залупу. Ситуация зашла очень далеко и в очень нехорошую сторону. Сам видишь. – Алик кивнул на закрытую дверь, за которой стояли ниндзя во главе с полковником. – Надо срочно выруливать.

– И что ты предлагаешь?

– Я предлагаю прямо сейчас, при мне заплатить то, что ты должен. Потом позвонить шефу и извиниться. И еще небольшой штраф ему передать через меня. Миллион, полтора максимум. Денег не жалей, больше потом заработаем. Любит мой шеф раскаявшихся грешников.

– А если нет?

– «А если нет», Андрюша, за дверью стоит. Бьет копытами, «а если нет» землю роет и подрагивает от возбуждения. Если нет, поедешь ты на машинке казенной на допрос, а оттуда в камеру.

– По этому говенному делу – и в камеру? За нелицензионное программное обеспечение?! Не смеши меня. Завтра выйду, а может, и сегодня. А полковнику твоему по голове настучат за самоуправство.

– Возможно. Но ведь есть еще и договора, нами подписанные. О выкупе акций банка по высокой цене. Выкупишь ты, Андрюша, акции? Нет? Тогда это уже мошенничество. На десяточку тянет.

– Не боишься, что я в крайнем случае весь ваш шухер-махер с бюджетными деньгами сдам?

– Не-а. Для справки: у нас за легализацию больше, чем за казнокрадство, дают. А легализация у нас – это ты. Уж извини, профессия у тебя такая. Да и кто тебе поверит? Много вякать будешь, и казнокрадство на тебя повесят. Пятнашку получишь вместо десяточки, – сказал Алик.

– А все же неприятно вам будет.

– Будет. Но тебе неприятнее. Поэтому я тебе и предлагаю простой и приятный для всех выход.

– Не знаю, не знаю. Ты все сказал? Есть чего добавить?

– В принципе, нет, – пожал плечами Алик.

– Ну вот и молодец. Хорошо ты сказал, образно, понятно. Только одного не учел, наверх посмотри.

Алик задрал голову и увидел под потолком маленькую видеокамеру с мигающим красным огоньком. С ним случилась истерика. Он зажал рукой рот, посмотрел слезящимися хохочущими глазами на банкира, а потом не выдержал, рухнул на полированный стол и заржал. Ржал долго, пытался остановиться и не мог. Банкир испуганно глядел на него, даже пару раз похлопал по плечу, пытаясь привести в чувство. Он ржал. Наконец стал понемногу успокаиваться, поднялся, заговорил, утирая слезы и икая.

– Подожди, ха-ха, подожди, не говори ничего, ха-ха-ха. Я сам скажу. Камера типа все записывала и отсылала видео на сервер в Папуа – Новую Гвинею. Ха-ха-ха. И я… я… я теперь, выходит, раб лампы. То есть раб ка… ка… ка-ме-ры-ы-ы-ы… ха-ха-ха-ха-ха… так выходит?

– Так. Только я не понимаю, чего ты так веселишься. От страха?

– Да нет, просто смешно очень. Был у меня в жизни похожий случай совсем недавно. Смешно. – Алик успокоился. После пережитого приступа нахлынуло опустошение и печаль. Он вытер последние слезы на лице, высморкался и тихо сказал: – Как же мы все похожи. Думаем, что разные, уникальные, а похожи. Мы с тобой, Андрюша, типа умные. Бедные, но умные. Класс «Фигаро», отряд «Вертящиеся», семейство «Жулики, деньги сосущие». В одинаковых ситуациях поступаем одинаково, повинуясь инстинктам, заложенным матерью-природой и родиной-мачехой. А за дверью стоят волки – санитары леса. Класс «Силовики», отряд «Привластные», семейство «Прямодумающие». Они тоже очень предсказуемые. Есть еще прибюджетные, околотрубные, быдлотерпеливые. Всех можно по полочкам разместить, и все думают, что они в единственном экземпляре существуют. Ни хрена подобного. Ты мне только что это доказал. Спасибо, друг, за урок ценный. А насчет камеры… Даже если бы она работала, в чем я очень сомневаюсь (вырубили ниндзя за дверью серверную первым делом), не стал бы я ее рабом.

– Это еще почему? – вклинился в монолог Алика вконец охреневший банкир. Вклинился, чтобы показать, что он на коне, все понимает, контролирует ход переговоров. По правилам играть пытался, дурашка, в игре без правил.

– А потому, Андрюша, что не может раб стать рабом. Он ведь уже раб. Понимаешь? Мы все рабы, и я тоже. Думаешь, я по своей воле к тебе с этими man in black явился. Да будь моя воля, я бы с ними на одном поле даже бюджетные потоки делить не стал. В кармане у полковника ордер на мой арест. И если я отсюда выйду без денег… Вот так, Андрюша. Вот такая гребаная се ля ви. Не страшно мне уже ничего. Точнее, так страшно, что уже по барабану. Короче, друг, ситуацию я объяснил. Твое слово. Давай решайся.

Банкир погрузился в думы. Алик надеялся, что он отдаст деньги. Поторгуется, конечно, для вида, но отдаст. Очень уж не хотелось выкладывать на стол последние, действительно последние козыри.

– Знаешь, дружище, – сказал Андрей, тяжко вздохнув, – ты мне очень симпатичен. Несмотря ни на что, симпатичен. И похожи мы с тобой, правда. Когда закончится все, посылай ты к черту своего пердуна и давай ко мне. Мы с тобой таких дел наворочаем… Но при всем уважении, есть такие вещи, которые спускать невозможно. Одному спустишь, другому, слушок пойдет. А потом каждое чмо во все щели иметь будет. Ты же сам понятия наши волчьи знаешь. Чего я тебе объясняю? Я тоже раб, как ты верно заметил. Раб этой жизни уродской. Не поймут меня. Да и аргументы твои, если честно, слабенькие. Ну, отвезут на допрос, съезжу, поговорю, вернусь. Первый допрос? Каждый месяц куда-нибудь хожу, на вопросы отвечаю. Любопытные кругом все больно. Ерунда. А шеф твой конек бзделоватый. Только с виду грозный. Я справки наводил. И деньги все-таки у меня. Большие это для него деньги, не критичные, но большие. А он еще жадный очень. По совокупности факторов не будет вонь поднимать, я думаю. Сам придет ко мне, извиняться станет. Я ему, конечно, все отдам. Но это не я, а он мне штраф заплатит. Извини, ничего личного, просто бизнес.

– Ты хорошо подумал?

– Хорошо.

– Не боишься ошибиться?

– Не боюсь. Волков бояться – в лес не ходить.

Настало время переходить к последней части марлезонского балета. Переходить не хотелось. Отношения с банкиром после последней части будут испорчены навсегда. Прав банкир во многом. И анализ расклада провел верно. Только расклад такой не устраивал Алика. Лишним он оказывался в раскладе таком. Алик выдохнул и сделал последнею попытку.

– Андрюш, я тебя как человека прошу, – сказал, чуть не плача. – Успокойся, не лезь в залупу. На хрен он тебе сдался, козел старый. За деньги не переживай, я тебе все втройне компенсирую. Ласковая теля двух маток сосет. Больше заработаем. О себе не думаешь, о бизнесе подумай. Обо мне подумай. Если я от тебя без денег выйду, меня правда полковник арестует. А у меня жена, дети. Пожалей, помирись ты с этим стариканом чертовым. Прошу, пожалуйста…

Он сознательно унижался. Лучше самому унизиться, чем других унижать. Этому его последние несколько месяцев научили. Раньше он так не думал. А сейчас думал так. Унижать людей надо в самом крайнем случае, самом-самом, когда выхода другого не остается. Но держать такой вариант в голове надо всегда. И он держал. Унижался и держал…

– Пожалуйста, прошу тебя, умоляю. Сжалься…

– Нет, – отрезал банкир. – Не могу. Да не ссы ты, посидишь пару деньков в КПЗ и выйдешь.

– Так чего, мне ментов звать? – обреченно спросил он у бывшего товарища.

– Зови! – весело ответил Андрей и улыбнулся нахально.

Алик подумал, что вот теперь ему точно есть чем оправдаться перед высшими силами, какая бы логика у них ни была. Он вытащил телефон и позвонил.

– Заходите, – коротко сказал в трубку.

Банкир еще улыбался, когда в кабинет ввалилась шумная толпа. Увидев толпу, он нехорошо дернулся и улыбка начала медленно съезжать с его лица. В кабинет вошли не менты. Вольно и расхлябанно одетые осветители затаскивали аппаратуру. Оператор нес на плече тяжелую профессиональную камеру. За ним в кабинет вошло медийное лицо с зеленого в желтизну канала на три веселые буквы. На медийном лице крупным шрифтом светились слова: «скандалы, интриги, расследования». Цены божеские. Тариф «все включено».

– Алексей Алексеевич, – суетливо произнесло лицо. – Буквально несколько минут. Только мизансцену выстроим. Я предлагаю так: клиент в наручниках уткнулся мордой в стол. Сзади его держит пара бравых ребят в масках. На столе разложены по номерам пятитысячные купюры. Он как бы жрет деньги. А закон в виде бравых ребят нагибает его все ниже и ниже. Мол, на, жри, если не нажрался. Типа, в чем сила, брат? В деньгах? Нет, брат, в правде сила. У кого правда, у того и сила. Хе-хе-хе-хе. Чистый Тарантино получится, вы не сомневайтесь. Буквально несколько минут. Что вы говорите? Не будет пятитысячных купюр? А тысячных? Никаких не будет? Жалко. Тогда так. Бравые ребята в масках прижали голову клиента к столу. Его галстук за пятьсот евро смялся и прилип к щеке. Он в смятении жует кончик галстука. На столе стоит недопитая бутылка коньяка «Хеннесси ХО». Клиент жует галстук и печально смотрит на бутылку. Прощается как бы с красивой жизнью. А сзади над ним нависают парни в черных масках. Вроде как олицетворение закона и справедливости. И закадровый текст, который мы с вами согласовывали. Чистые братья Коэн – «Старикам здесь не место». Вечером в новостях в сжатом виде покажем. И в воскресенье развернуто, как эксклюзив. Хорошо, да? Одну минуточку. Буквально одну минуточку. Только мизансцену выстроим…

– Эт-т-т-о ч-ч-ч-то? – заикаясь, ошарашенно спросил банкир.

– Это? – Алик поглядел на суетящихся телевизионщиков. – Это, Андрюша, пиздец… Твой персональный и банка твоего пиздец. Пиздец с большой буквы Пи.

До банкира постепенно начал доходить весь ужас чудовищной подставы. Губы его затряслись, ноздрями он судорожно и шумно втянул воздух. Чтобы добить его окончательно, Алик продолжил нравоучение:

– А ты как думал? Думал, я тебя допросами сюда приехал пугать, масками черными страшными? В нашем славном городе греха черных масок только детки в детском саду боятся. И то в младшей группе. Старшие уже понимают, что фигня весь этот карнавал. Деньгами вопрос закрывается влегкую. Я тебя, Андрюш, уважаю и держу за умного парня. Поэтому приготовил тебе сюрприз с подвывертом. И не надо на меня так смотреть. Ты, друг, кругом не прав. Я тебя просил? Просил. Я тебя умолял? Умолял. Я тебя как человека просил, как товарища своего. А ты меня послал. Ну вот, получай теперь. Догадался ведь уже? По глазам вижу, что догадался. Умный. Да-да, все правильно. Привезут на допрос и завтра отпустят. Ну, может, послезавтра. И бучу по поводу сделки нам поднимать не с руки. Правильно ты все рассчитал. Хороший ты счетчик. Счетчик-налетчик. Только просчитался на этот раз. Жизнь Андрюша, это не математика. Жизнь это поэзия с элементами истерики и шизофрении. Ты слишком нормальный. Слишком нормальный для нашей жизни. Поэтому не играй со мной, параноиком хроническим, в игры. Шансов нет. Прав ты, отпустят тебя завтра и еще извинятся к тому же. Но сегодня вечером с подачи вот этой звезды голубого, нет желтого экрана… Не обижайся, – Алик обратился к медийному лицу, – я в хорошем смысле слова, типа желтый – цвет солнца и все такое… Так вот, с подачи этого замечательного во всех отношениях человека сегодня по всем каналам во всех новостях пройдет сюжет о том, как главу и совладельца Магаданпромбанка пакуют и увозят с собой в казенный дом доблестные правоохранители. Ты зла не держи, Андрюш, на телевизионщиков. Им тоже рейтинг поднимать надо. Ну что поделаешь, если любит наш народ смотреть, как банкиров – мироедов и кровососов – за яйца щупают. Тем более они ничего оскорбительного про тебя не скажут, так, легкие подозрения в легализации, обнале, коррупции и мошенничестве. Мне предлагали еще педофилию включить. Но я отказался. Мы же с тобой порядочные люди. Это уже слишком. Ты не думай, Андрюш, органы мудрые, они во всем разберутся. Так что не переживай, больших проблем у тебя не будет. Рассосется. Но одна проблема все-таки случится. Ты же у нас на деньгах физиков сидишь. Правильно, молодец, хороший бизнес. Взял у одних лохов по двенадцать процентов, другим лохам по шестьдесят отдал. На эти «два процента» и живешь. Молодец три раза. Только вот беда: пугливы лохи, как газели горные. Их тоже понять можно. Разводят их все кругом, потому что лохи они. И вот, Андрюша, завтра стадо этих пугливых лохов будет стоять у дверей твоего солидного заведения, входящего в топ сто других солидных заведений, и бить копытами о мраморное крыльцо. Не подумай, что они деньги принесут, тебя, бедолагу жалеючи. Любит наш народ, конечно, сидельцев и страдальцев всяческих, но деньги любит больше. Нет, Андрюша, не принесут они деньги, а унесут последние. А послезавтра их станет в пять раз больше. А через неделю твоя лавочка накроется медным тазом. А если ты, Андрюша, надеешься на братьев-банкиров, что выручат, помогут в трудную минуту, то вспомни Библию: «Разве я, сторож брату своему?» – ответил Каин о судьбе брата своего Авеля. Что в переводе на русский язык в одноименном фильме «Брат» – 1 или 2, не помню, – звучит так: «Не брат я тебе, тварь черножопая». И вообще братья-банкиры такие же лохи пугливые, как и все, только со слона размером. Первыми затопчут, векселя притащат к досрочному погашению, лимиты закроют и так далее. А если…

– Я все понял! – заорал банкир. – Я осознал. Я заплачу. Не надо дальше!

На него было жалко и страшно смотреть. От него страхом воняло, как от зверя загнанного. Алик почувствовал себя насильником, с рыком кончающим в трепещущую девичью плоть. Только плоть в последний момент обернулась телом упитанного тридцатипятилетнего неглупого и расчетливого мужика. Бррррр, противно. Он чуть не проблевался. Слабину нельзя было показывать ни в коем случае. Есть такие моменты в жизни, когда нужно стиснуть зубы, зажать нос и делать, делать, делать. Делать даже очень неприятные вещи. Потому что надо. Жизнь, сука, заставила.

– Я заплачу, все заплачу… Завтра заплачу!

– Сегодня, Андрюша, не завтра, а сегодня. Сейчас. При мне.

– Хорошо, сегодня, сегодня заплачу.

– И извинишься перед шефом за свое поведение глупое.

– И извинюсь, только журналюг убери.

– И штраф заплатишь полтора миллиона.

– А миллион можно? – плаксиво попросил Андрей.

– Миллион можно… но не в этот раз. В этот раз полтора.

– Ну пожалуйста, будь человеком, бога побойся. Не раздевай совсем. Человеком будь…

Алик находился на пределе. Блевать хотелось нестерпимо. Голова раскалывалась. Понимал он, что человеком все равно не станет никогда. Не становятся человеками люди при жизни такой. Не изменится ничего. Миллион или полтора. Какая разница?

– Хорошо, – сказал он устало и ласково. – В очередной раз добром на зло отвечаю. Читал я где-то, что рано или поздно люди понимают хорошее отношение. И ценить начинают. Хорошо, миллион. Но сегодня, сейчас. Наличными.

– Спасибо, друг, спасибо. Я не забуду.

– Подкалывать будешь, снова полтора станет, а то и два или три…

– Да нет, я честное слово, я искренне…

– Алексей Алексеевич, а нам что делать? – благоговейно кашлянув, вклинилось в разговор медийное лицо.

– Вы, ребята, сходите пока пообедайте. Мы за часик со всеми формальностями как раз и управимся. А то клиент у нас нервный, передумать может. Есть, Андрюша, тут у вас поблизости приличный ресторан?

– Да, конечно есть. Тут за углом очень приличное место. И недорого.

– Вот и отлично. Ты, Андрей, не жлобись, денег ребятам на обед-то дай. Они все-таки время на тебя потратили.

Банкир вытащил из кармана 10 000 рублей и протянул медийному лицу.

– Да ты чего, охренел? Это же работники умственного труда. Им хорошо питаться надо. Больше давай.

Банкир вытащил еще десятку.

– Издеваешься? Ребята на переднем крае идеологической борьбы за нашу и вашу стабильность. Больше надо.

– Ну а сколько? – начиная догадываться, что в очередной раз попал, грустно спросил банкир.

Договоренность с журналюгами была на двадцатку долларов. Из своего кармана Алик платить им не собирался. И правильно – во всем мире судебные издержки платит проигравшая сторона. На радостях от победы Алик решил стать добрым. Это было нетрудно, особенно за счет поверженного противника.

– Сумму ты, Андрюша, угадал верно. Двадцать тысяч. Но с валютой ошибся.

– Долларов? – с надеждой спросил банкир.

– Евро, Андрюша. Евро.

Банкир скрепя сердцем и дверцей небольшого сейфа вытащил пачку пятисотенных купюр и передал ее медийному лицу. Лицо вспыхнуло неподдельной радостью.

– Спасибо, спасибо большое. Если что, мы тут за углом. Спасибо, Алексей Алексеевич.

– Мне не за что. Вот его благодари.

– И вам спасибо, – смущенно сказало медийное лицо, пятясь из кабинета. За ним потянулись осветители и оператор. К Алику подошел тихо стоявший в сторонке полковник. Он уважительно пожал ему руку, приобнял, восхищенно присвистнул и прошептал на ухо:

– Класс. Ювелирная работа. Правильно мне шеф твой говорил, что золотая у тебя голова, хоть и гондон ты хитрожопый.

– Ну, значит, не в голове дело. Значит, я гондон золотой. Пуленепробиваемый.

– Слушай, Алик, – полковник перешел на еле различимый шепот. – А когда я свое получу? Ты говорил, в банке половину дашь. Может, сейчас?

– Подожди, командир, часик, – смеясь, ответил он. – Вот приму капитуляцию у Андрюши, и будем делить трофеи.

Полковник своей глупой жадностью поднял ему настроение. Голова немного поутихла и блевать хотелось сильно меньше.

– Да-да, конечно, я все понимаю. Я тоже пойду, пообедаю пока.

Опять они с банкиром остались одни. Алик плюхнулся в глубокое кожаное кресло и, зевая, промурлыкал:

– Ну что, Андрюшка, будем оформлять капитуляцию?..

Капитуляция безоговорочной не получилась. Вначале все шло как по маслу. Магаданпромбанк и швейцарские гномы Алика имели счета в одном и том же офшорном банке на далеком островке в Карибском море. Зачисление денег обещало быть мгновенным. Банкир даже предложил извиниться перед шефом до отправки денег. Алик сразу насторожился от его чрезмерной уступчивости.

– Маугли помнишь? – спросил он вкрадчиво.

– В смысле Акела промахнулся? – попытался догадаться Андрей.

– Нет, в смысле «А к своим словам я даю быка». Багира, когда человеческого детеныша у мартышек выкупала, так и сказала. В смысле без быка слова ничего не стоят. Ты давай плати побыстрее, потом каяться будешь. После быка.

– Хорошо, – обиделся банкир и стал подписывать многочисленные бумаги, проворно подготовленные местными юристами.

Закончив расписываться, он протянул толстую пачку документов. Сказал равнодушно:

– На, посмотри, чтобы потом претензий не было.

Алик посмотрел. Вроде все в порядке. Не к чему придраться. Не к чему… Однако в горле защекотало. Задрожал там тонюсенький, невидимый, несуществующий почти волосок. Волосок назывался интуицией. И дрожал обычно, когда Алику хотели сделать большую бяку. Очень большую. Громадную.

– Правильно все, без ошибок, – сказал он, вертя в руках бумаги. – Как будто правильно.

– Ну вот и хорошо. Давай покончим с этим поскорее.

– Правильно… Слушай, Андрюш, но ты на меня не в обиде? Скажи честно.

– Трахнул и трахнул. В следующий раз я тебя трахну. Это жизнь.

– Да-а, жизнь у нас такая. Задницей к ближним лучше не поворачиваться. Сковородку титановую лучше на заднице носить… Не поворачиваться…

Он перебрасывал документы из одной руки в другую. Банкиру не отдавал. Плел всякую чушь, жаловался на жизнь. А документы не отдавал. Андрей начал нервничать, и это стало заметно.

– Платить будем? – резко спросил он и потянулся за бумагами. – А то слушать уже невозможно. Хватит уже, поглумился сегодня. Хватит.

Алик молниеносно спрятал бумаги за спину. Лишь пальчик Андрюшин чиркнул по листочкам слегка. Он понял. Конечно, это так очевидно, так естественно. Зная банкира, иного и предположить было нельзя. А он, Алик, дурак. Лох почти, с самомнением раздутым.

– Будем, будем платить. На, плати, – сказал он и отдал половину бумаг. – Плати, сначала меньшую часть тринадцать миллионов, а потом, когда мне подтвердят зачисление, остальные семьдесят два миллиона заплатишь.

– Ну зачем так сложно? – засуетился банкир. – Давай сразу все заплатим. Не успеем сегодня двумя платежами. На завтра придется переносить. Тебе это надо?

– Надо, успеем. Плати, плати…

Андрей протянутых документов не брал. Повисли документы в воздухе, и пауза вместе с ними повисла нехорошая. Банкир глаз не поднимал, хрустел суставами на пальцах, головой мелко покачивал.

– Угадал? – задушевно спросил Алик. – Ну, ведь угадал же?

– Угадал, умный, сука.

– С первым, пожалуй, соглашусь, а второе спорно. Кто из нас большая сука, это еще поглядеть надо. Ты говори, говори давай. Не молчи. Озвучь свою идею хитрожопую. А я послушаю. Давай говори, не стесняйся.
– Чего говорить, все и так понятно. Тринадцать миллионов ты себе на карман берешь.
– И?..

Банкир замолчал в нерешительности, похрустел пальцами, губы покусал, а потом махнул рукой, типа раз пошла такая пьянка, пропивай последний рупь. Выпалил:

– И не хочу я тебе их платить!

– Кидаешь, значит, в очередной раз. Ну и правильно. Чего соскальзывать со скользкой дорожки, раз так хорошо скользится.

– Кто бы говорил, это не я к тебе с ментами в офис пожаловал, а ты.

– Да-да, компенсация за моральный ущерб. Так получается? Обидели мальчика, игрушку отобрали. Плачет мальчик, слезами горькими заливается. Только ведь игрушка чужая. Мальчик сам ручонками своими шаловливыми ее у дружка стырил.

– Ты, сука хитрожопая, заткнись немедленно! – Андрей окончательно вышел из себя. – Я никогда ничего не крал. Я работал много и тяжело всю жизнь. Впахивал как проклятый. А такие, как ты, посмеивались, по головке меня гладили снисходительно. Дольку норовили оторвать послаще от трудов моих. А я работал. И хрен тебе в зубы, а не тринадцать миллионов. Понял? Хрен!

Банкир сделал неприличный жест рукой и застыл. Лицо его пылало праведным гневом. Вылитая карикатура Кукрыниксов. Русский воин, дающий ответ фашисткой гадине.

«О, как самолюбие уязвленное с бабками людей заводят!» – внутренне поразился Алик. Полюбовался на банкира, сложил руки на груди, сказал восхищенно:

– Похож, похож. Прямо святой Георгий Победоносец с копьем. Одно лицо. Даже нимб вокруг головы проклюнулся. Если бы не знал тебя с веселых обнальных времен, когда ты пол-Москвы обул, поверил бы. Ты сколько банков перед Магаданпромом грохнул? Пять или шесть? Не суть важно. Но я-то думал, что ты так лишь с лохами поступаешь. А с правильными пацанами по-правильному. Я все понимаю, обидно, пришли, мордой в пол положили. Но ты кругом не прав, ты сам ситуацию до края довел. А теперь из-за жадности своей глупой и понтов болезненных за край уводишь.

– Да, воровал, обманывал. Чтобы выжить. Все тогда воровали, а я созидать всегда хотел. И получилось у меня. Не ворую, что-то большое создаю, настоящее. А ты как был жуликом мелким, так и остался.

– Да брось ты, Андрюш. Тошнит уже от твоих песен. Сам себя хоть не обманывай. Я – травоядное по сравнению с тобой. Я как большевик, граблю награбленное. Даже лучше, граблю награбленное у тех, кто награбил, у тех, кто народ ограбил. Вот как. Смотри, государство обувает всех, а бедных обувает больше всех. Шеф мой немножко обувает государство, а я совсем чуть-чуть шефа. И не обуваю вовсе, а так – процент беру заслуженный за работу. Получается, питаюсь продуктом третичной переработки из кровушки народной. Молочком пастеризованным. А ты, Андрюша, сыроедением увлекаешься. Прямо в горло народу вцепился и куски дымящиеся из него рвешь. Выйди в оперзал, послушай, народ стонет от боли, возмущается оговорочками хитрыми в договорах, три шкуры ты с него дерешь. А говоришь, не воруешь…

– Это рынок, это другое дело. Так все…

– О! Тогда как все и сейчас как все. И поверь мне, завтра тоже будешь как все. Да и черт с тобой. Каждый устраивается как может. А вот друзей старинных кидать нехорошо. Черт возьми, я не понимаю, зачем я с тобой разговариваю? Объясняю что-то. Ведь разговаривал уже сто раз. Не догоняешь ты, Андрюша. Все я, я. Я король, а остальные свинопасы. Все здесь, друг, свинопасы. Потому что в хлеву живем. Не бывает в хлеву королей. Устал я от тебя. Короче, идея была неплохая, но не прокатила. На документы, плати первую часть, потом остальное и расходимся.

– Почему это не прокатила? А если я сейчас твоему шефу позвоню? Расскажу о твоем проценте нехилом за труды адские. Я ему вместо тринадцати, пять лямов заплачу, он до жопы рад будет. А тебе кирдык тогда.

– Ну во-первых, шефу насрать, и не знаешь ты моих договоренностей с ним. Его то, что сверху, не волнует, лишь бы его интересы соблюдены были. Во-вторых, доказательств у тебя никаких. На моем офшоре разве написано, что он мой? Мало ли куда ты деньги отправляешь. А в-третьих, точнее, во-первых, как ты ему позвонишь?

– По телефону, как еще.

– А есть у тебя, Андрюша, телефон?

Телефон у банкира отобрали менты при захвате офиса. Те, что на столе стояли, работали только на внутреннюю сеть. Следуя заветам Ленина, при налетах правоохранители первым делом захватывали почту и телеграф. Андрей инстинктивно похлопал по карманам. Изменился в лице, сказал менее уверенно:

– Я менту твоему на допросе все расскажу, нет, не на допросе, прямо сейчас. Он шефа и наберет. Сто процентов наберет, выслужиться захочет.

– Попробуй. Мент в экономике разбирается плохо, а в тебе хорошо разобрался. Знает он твердо, что ты – жулик и кидала. Не думаю, чтобы он с тобой в дискуссии вступал. Попробуй, рискни всем, что имеешь.

– Но он тебя арестует, если я деньги сегодня не заплачу. Ты сам говорил.

– Говорил, а ты говорил, что посижу я два дня в КПЗ и выйду. И знаешь, я тебе верю. Ты за меня не беспокойся. Ты о себе подумай. Напоминаю последовательность: менты, арест, журналюги, новости, вот и сказочке конец, и банку твоему тоже.

Банкир молчал, взвешивал, прикидывал. Не понимал он, блефует Алик или нет. Алик и сам не понимал. Но он точно знал, что проигрывает всегда тот, кто больше может потерять. Он мог потерять 13 миллионов и свободу. А банкир терял все. Чтобы максимально эффективно донести до Андрея уязвимость его позиции, он запел. Подбоченился, сделал загадочное порочное лицо и хриплым голосом Бориса Моисеева запел:

– Я теряю все, но теряешь больше… И ушел в закат. Голубая луна, голубая. Голубая луна. Голубая…

Это он зря, конечно, сделал. Пересолил. Клялся же себе людей не унижать попусту, а унизил. Андрея перекосило, он схватил со стола тяжелую мраморную пепельницу и кинулся на Алика. Лицо у банкира было такое, что стало ясно – убьет. За секунду до удара Алик отчетливо увидел будущее…

…Вот банкир обрушивает на него первый удар. Кроит череп тяжелой пепельницей. Потом второй. Он падает на пол, из проломленной башки хлещет кровь. Андрей трясущимися руками вытаскивает из внутреннего кармана его пиджака телефон. Вытирает кровавые ладони о белоснежную рубашку и набирает шефа. Умирающий Алик слышит разговор:

– Он тринадцать миллионов долларов хотел у вас украсть. Давайте я вам лучше пять заплачу.

– …

– Ну вот и отлично. Только пускай ваш полковник о нем позаботится. Сердечный приступ или поскользнулся…

– …

– За пять миллионов, я думаю, можно позаботиться?

– …

– И я так думаю, труда не составит.

– …
– Договорились. Я люблю вас, Леонид Михайлович, и безмерно уважаю. Привет вашей очаровательной супруге.
Алик умирает. Последней угасающей мыслью почему-то оказывается цитата из Маркса: «За триста процентов прибыли капиталист убьет и родную мать». «А меня за тринадцать миллионов убили, – думает он. – Нет не за тринадцать, за восемь. Тринадцать минус пять восемь будет. Восемь…»

Пепельница остановилась в миллиметре от виска. Банкир тяжело дышал. Рука его дрожала. Алик кожей чувствовал холод мрамора.

– Т-т-т-т-т-т-т-т-т, – банкир повторил букву «т» раз двадцать. То ли зубы у него стучали, то ли сказать что-то пытался.

– Т-т-т-три, три миллиона. Не больше.

«Боже мой! – осознал весь ужас произошедшего Алик. – Он меня и вправду убить хотел. За восемь миллионов. Чудо произошло, чудом я спасся. Осталось в Андрюше немного человеческого. В последний момент остановился. Заигрались мы все. И он, и я. В дурацкие игры заигрались. В дьявольские. Я ему ментов привел, а он мне пепельницей по голове…»

– Т-три м-ми-л-ли-о-н-на. Н-не б-бо-ль-льше. Н-не б-бо-льше. Т-три…

Заикался банкир, дрожали его руки, в глазах догорало безумие натуральное. Тяжело человеку узнавать про себя новые и страшные вещи. Бунтует одна половина человека, не хочет смиряться со знанием навалившимся. А другая половина говорит: ну вот же, было. Сам видел, было. С ума сходит обычно человек тогда или в маньяка превращается бесповоротно.

Алик медленно и осторожно поднялся из кресла и вытащил из руки Андрея колеблющуюся пепельницу. На стол ее поставил аккуратно. Банкир позы не изменил, все так же стоял с вытянутой подрагивающей рукой, только рука была без пепельницы.

– Т-три, т-три, н-не б-б-больше… – Андрюша мотал головой из стороны в сторону, все глубже увязая в безумии.

Алик очень нежно, нежнее, чем девушку хрупкую, бережнее, чем младенца грудного, обнял банкира и погладил по голове.

– Ну что ты, что ты, – сказал. – Не надо. Не надо так. Ты прости меня, дурака старого. Заигрался я, суперменом себя почувствовал. А какой из меня супермен? Такой же, как из тебя. Жена, дети. Кушать они хотят, вот и все мое суперменство. Прости меня. Не надо…

– А? Что? – очнулся Андрей и недоуменно посмотрел по сторонам. – Что это было?

Он освободился из объятий и пошатываясь пошел к своему столу. Плюхнулся в кресло, обхватил голову руками, прошептал отмороженно:

– Я, я, я же тебя убить мог. Я тебя… Я готов был… Как же это, что же… Получается, я… Будь оно все проклято! Зачем? Почему? Кому это нужно все? Да пошла она на хер, жизнь эта сучья. Не хочу, не могу больше. Не буду.

Он закрыл лицо руками и начал трястись. Плечи его заходили ходуном, а потом послышался приглушенный вой. Андрей плакал. Они не были близкими друзьями. Да и близкие друзья при Алике не плакали. И он не плакал при них. А тут… Вид плачущего банкира разрывал душу. Много горя есть в жизни. Кто-то умирает в муках. Многие голодают, большинство унижены беспредельно. Ничего его не трогало. А банкир трогал. Рвал мозг, кромсал сердце, дышать не давал. Не его было жалко, себя. Точнее, и его и себя.

«Блядь, блядь, блядь, – матерился он мысленно. – Докатились, дожили. Финиш, сука. Он убийца, а я мент. Глухарь, твою мать, из убойного отдела или откуда там? Только деньги люблю очень. Некуда дальше падать. Вот она, сука, преисподняя при жизни. А ведь мы же нормальные ребята, были нормальными. Хорошими были, «Трех мушкетеров» читали. Песни замечательные слушали. «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день». Я же жил так. В молодости жил, верил. А сейчас? Какая, на хрен, пачка сигарет? Нам и целого мира мало. И вот, пожалуйста, я мент, а он убийца. Из-за денег проклятых все. Что они с нами сделали? Что? Что?!»

Плакать захотелось ему вместе с банкиром. Лить слезы горячие, чтобы хоть немного, хоть чуть-чуть вернуться к себе молодому, когда пачка сигарет… Не заплакал. Разозлился внезапно. Понял, что не может, просто не может жестко обуть Андрея. Знал, что пожалеет потом сто раз, что жаба по ночам его душить будет. И что семью свою обкрадывает, знал. Но не мог, не мог просто. Просто не мог…

«А вот хрен вам всем в грызло! – заорал он про себя. – Я человек! Человек еще! Срал я на ваши зеленые бумажки с высокого пригорка!»

– Слышь, Андрюха, – сказал хрипло. – Хорош рыдать. Не тринадцать ты мне должен, а восемь. Бесплатно тебе увеличение капитала обошлось. Восемьдесят миллионов у нас взял. Восемьдесят вернешь. Ни центом больше. Семьдесят два шефу отправишь, восемь мне.

– И миллион штрафа в восемь входит. Ладно?

Слезы на глазах банкира мгновенно высохли. Как будто и не плакал секунду назад.

«А может, он меня разводит? – подумал Алик. – Слезы, пепельница, руки дрожащие. Похоже. Это на него похоже».

Денег становилось стремительно жаль. Пять миллионов, даже шесть миллионов долларов вместе со штрафом. Не шутка. Планка снова отодвигалась. Багамы уплывали в закатную дымку. С другой стороны, семь миллионов профита тоже неплохо. И с банкиром удастся сохранить хорошие отношения. Не хотел бы он иметь Андрюшу во врагах. Даже на Багамах не хотел. А деньги? Что деньги? Новые заработает. Плевал он на них с высокого пригорка только что. Удовольствие, кстати, получил нехилое. Человеком себя почувствовал. Стоило оно того.

«Не он меня разводит, я сам себя развожу, – решил Алик. – А раз так, то надо разводиться».

– Входит, – ответил он банкиру. – И выходит. Шучу. Входит миллион штрафа в восемь. Но менту сотку евро за труды ты сверху дашь. Это не обсуждается.

– Договорились, – быстро, очень быстро ответил Андрей и протянул ему руку.

Он руку жать не торопился. Максимум захотел выжать из ситуации, раз уж так получилось.

– А все-таки ты меня развел, шельмец. Слезы эти, рыдания. Молодец. Великий актер в тебе умер. С голливудскими гонорарами.

– Да ты что? Я искренне, я по-настоящему…

Он знал, что искренне. Такое не сыграешь. И радость сэкономленным деньгам тоже настоящая. Сложные существа люди. А сложные люди еще сложнее. Все у них по-настоящему. Сам такой, понимал все. А еще он понимал, что для их будущих деловых отношений с Андреем лучше, если бы он думал, что он развел, а не его. Или хотя бы допускал такую мысль.

– Да ладно, развел и развел, – сказал Алик и пожал протянутую руку. – Один-один.
Они посмотрели друг на друга, и оба с облегчением поняли, что обиды ни у кого не осталось. Действительно не осталось. Несколько секунд они стояли, сцепив ладони, а потом синхронно рассмеялись и обнялись.
Финал битвы за светлое будущее прошел на удивление быстро, легко и неэмоционально.

Даже когда швейцарские гномы подтвердили Алику зачисление на его офшорный счет пяти миллионов долларов, он не почувствовал ничего. Два миллиона банкир все же зажал, но божился заплатить после подписания ЛМ бумаг об отсутствии претензий по сделке. Накатал расписку кривым почерком, сунул ему в карман, обволок его голосом ласковым и глазами добрыми. Упросил.

«Да хрен с ним, – подумал Алик. – Нет уже никаких моих сил за деньги воевать сегодня. Кончилось бы все поскорее. Не кинет он из-за двух миллионов. Из-за восьми чуть не убил, а из-за двух не кинет. Вот такая нелинейная алгебра получается. Да и расписка что-то значит. Отсудить можно на крайний случай…»

Согласился. Банкир повеселел и тут же отправил вторую основную часть долга. Пока ждали прибытия семидесяти двух миллионов на офшор шефа, в кабинет из кассы подняли сумку с миллионом долларов штрафа и маленький пакетик с соткой евро для мента. И опять ноль эмоций. Ну миллион, ну и что? Смешно только стало. Не от суммы, а от сумки. Сумка была родом из девяностых, необъятный клеенчатый в синюю с красным клетку баул. Челноки из Турции в девяносто третьем шмотки в таких таскали.

– Ты чего, их с тех времен хранишь? – спросил, улыбнувшись, Алик. – Не изящно как-то. Не по-голливудски. В фильмах герой кейс обычно из крокодильей кожи в теплые края утаскивает, а ты баул. И потом, зачем баул? В него пять миллионов влезает, а тут один.

– У нас не Голливуд, у нас Россия, – грустно не пошутил, а сказал правду банкир. – А сумочки я правда храню с тех пор, как вьетнамцев на рынке окучивал. Поднялся я на их кэше сильно. В знак уважения к ним суммы от миллиона выдаю только в баулах. Ну, типа память о бурной молодости. А помнишь девяносто пятый? Миллион тогда – безумные деньги были. Мечта. Если миллион есть, значит, жизнь удалась. А сейчас? Никакого уважения. Любой стажер из ментовки, лейтенантик безусый, если в банк заходит, миллион требует.

Полчаса они по-стариковски обсуждали инфляцию и цен, и ценностей. Вот раньше за миллион мавзолей можно было купить вместе с Лениным. Просто цели такой никто не ставил. С эксцентриками в стране напряженка была в начале девяностых. А сейчас на двушку в приличном доме еле хватит. Уважали люди миллион, трепет священный испытывали, а нынче умирает блистательный фетиш детства. На последнем издыхании уже. Обидно… Философские размышления прервал звонок на мобильный. Звонил радостный швейцарский гном Ричард. Сообщил, что только что на счет упали семьдесят два миллиона, которые Алик с шефом так долго ждали. И опять ничего Алик не почувствовал, в голове только заметалась, забарабанила с грохотом о черепную коробку фраза: «Вот все и кончилось. Кончилось все, все, все, сё, ё, ё, ё…»

Фраза пометалась и погасла. Тишина наступила. Опустошение.

– Рад? – спросил банкир.

– Нет. А ты рад?

– И я нет.

– А тогда зачем мы этим занимаемся, если радости никакой?

– А деньги?

– А при чем здесь деньги? Деньги есть, а радости нет. Тогда зачем?

Глядели они друг на друга печально. Чем больше глядели, тем больше Алик понимал, что зря он так вопрос поставил. Нехороший вопрос вышел. Опасный. Уводящий в дали неведомые. В безумие, в Либеркиберию обратно. Несмотря на пережитый недавно стресс, психика у банкира имела, как оказалось, неисчерпаемые резервы. Он первый стряхнул тащившее в болотистую топь оцепенение и бодро сказал:

– Не ссы. Ща рад будешь. Телефон давай.

Он протянул ему телефон. Чего уж, теперь можно. Пускай звонит куда хочет. Андрей набрал номер, включил спикер, Алик услышал длинные гудки, а потом знакомый голос шефа брезгливо, с ленцой протянул:

– Але-е-е.

– Леонид Михайлович, ради бога не бросайте трубку, – затараторил банкир. – Не бросайте ради бога. Это Андрей, председатель правления Магаданпромбанка. Не бросайте, пожалуйста.

– Слушаю, – холодно произнес шеф.

– Леонид Михайлович, во-первых, только что ваш швейцарский партнер подтвердил зачисление на счет вашей компании оговоренной суммы. – Андрей сделал грамотную паузу, ожидая всплеска счастья от собеседника. Матерый шеф ему такого удовольствия не доставил. Молчал. Банкир не расстроился, подмигнул Алику и продолжил: – А во-вторых, хотел бы принести вам свои искренние и глубокие извинения за свою идиотскую шутку. Я был полностью не прав. Мою вину немного смягчают сложности со сделкой. Я реально нервничал, вот и сорвался. Прошу меня простить. Понимаю, что это трудно, и поэтому через Алексея Алексеевича, вот тут он рядом стоит, передаю вам в качестве компенсации маленький презент. Он, конечно, полностью не загладит мой поступок, но все-таки…

– Насколько маленький? – помолчав, спросил шеф.

– Единичка. Не рублей.

– Ладно, Андрей, – голос шефа потеплел. – Дурак не тот, кто не ошибается, дурак тот, кто не исправляет ошибки. Я ценю твое мужество. Не пропащий ты, значит, совсем. Может из тебя толк получиться. Будем работать дальше. Я тоже погорячился в чем-то где-то. Так что зла не держи.

– Да вы что, Леонид Михайлович, как можно. Какое зло? Это вам спасибо. Огромное спасибо. И еще раз меня простите.

– Хорошо, Андрюш, – голос шефа сочился теплотой. – Инцидент исчерпан. Все нормально. Алик там далеко от тебя стоит? Дай ему трубочку на пару слов.

– Конечно, Леонид Михайлович. Кстати, об Алексей Алексеевиче. Завидую я вам. Такой у вас заместитель. Я его грешным делом коррумпировать хотел. Большие деньги предлагал, уж простите меня, чтобы остроту ситуации он снял, объяснил вам, что потерпеть нужно. Кремень. Послал меня куда подальше, даже морду набить пытался. Редкость в наше время. Может, уступите его мне, если вам больше не нужен. За него и еще одной единички не жалко.

– А вот это хрен, Андрюша. Такая скотинка нужна самому. Мой воспитанник. Учись кадры сам выращивать. Приезжай, я расскажу тебе пару секретов. Или поссориться опять хочешь?

– Нет, Леонид Михайлович. Конечно, нет. Это я на всякий случай спросил.

– Ну вот и хорошо, а сейчас трубку ему передай.

– Передаю, Леонид Михайлович. А вашим приглашением обязательно воспользуюсь. Надеюсь, вы со мной поделитесь секретами мастерства. До свидания, Леонид Михайлович. Еще раз простите. Всех благ.

Банкир снова подмигнул Алику и отдал телефон.

– Правда пришли? – не здороваясь, спросил шеф.

– Правда. Можете сами проверить.

– Ну зачем проверять. Я тебе верю. И единичку дает?

– Да.

– В натуральном виде?

– Натуральнее не бывает, Леонид Михайлович.

– Молодец, Алешенька. Ты просто молодец. Приезжай скорее. Я тебя жду. Приезжай, будем премировать.

Алик после слов о премии по традиции вежливо хмыкнул. Шеф заливисто рассмеялся и положил трубку.

– А теперь рад? – пытливо заглядывая в глаза, спросил Андрей.

– Теперь лучше, – решил не расстраивать его Алик. – Спасибо тебе за слова хорошие. Правда спасибо.

– А ты говорил зачем. Радости нет, говорил. Вот за этим, Алик. Вот она, радость огромная. Когда козлов сделать получается.

– Это да. Только вопрос у меня имеется. А что, если бы шеф согласился? Сказал бы, гони миллион и забирай себе замечательного сотрудника?

– Ты так ничего и не понял, друг. Не согласился бы он никогда.

– Почему?

– Потому что понты дороже денег.

Алик погрустнел. Банкир заметил и быстро добавил:

– Но я готов. Действительно готов. Забирай миллион подъемных и вали от своего старого пердуна. Считай это официальным офером.

– Спасибо, но нет.

– Почему?

– Понты дороже денег. Я быстро все схватываю.

Андрей засмеялся. От души засмеялся, искренно. Подошел к Алику, стал хлопать по плечам, заразил его своим смехом. Так, смеясь, и вышли в приемную. Охренели все. И ниндзя в масках, и полковник, и длинноногая секретарша. После всего случившегося, и смеются. Выходят из кабинета, обнимаясь, как друзья лучшие. Все-таки странные люди эти финансисты. Не от мира сего. Долбанутые на всю голову. Не понять их людям простым русским никогда. Алик сквозь смех шепнул полковнику:

– Бабки возьми на столе.
Продолжая похохатывать, в обнимку с Андреем пошел к выходу. За ними потянулась длинная процессия из отряда ниндзя и полковника, перевшего сумку. Так, смеясь, и расстались. Битва с банкиром за светлое будущее закончилась дружеской ничьей. Каждый из них думал, что обманул, победил другого. Настоящая ничья получилась. Боевая.

24 Победа

Обратно ехали в одной машине с ментом. Алик блаженно улыбался. В голове не было ни одной мысли. Пустота невесомая и спокойствие. Нирвана. Вдруг машина попала в яму, его тряхануло, неприятно хрустнула поясница, и сбилось дыхание.

«Счастье – это НЕ, – подумал он. – Не болит, не беспокоит, не волнует, не жмет, не раздражает, не касается. Выходит, смерть – это счастье, а жизнь – муки адовы».

Как подумал, сразу счастье и кончилось. Увидел он лицо мента, вспомнил о шефе. Навалились на него десятки проблем и сотни обязательств. Денег, подаренных банкиру, снова жалко стало. Кончилось счастье. А жизнь началась.

– Ты пакетик из сумки возьми, – сказал он полковнику. – Там все, как договаривались. Не половина, а все.

Мент достал пакет, коротко заглянул внутрь. Как будто лучик розовый ударил ему в лицо. На дедушку доброго стал похож, внучков увидавшего. Он захлопнул пакет и быстро запихнул его в недра пиджака. Доброта на лице потухла.

– Когда извиняться будем и в какой форме? – спросил деловито.

– Не будем, а будешь. Я свою работу уже сделал. Хватит с меня. Сейчас перед офисом ко мне заедем и извинишься. Как раз по пути. А по поводу формы… Не знаю. Хлыстом бить себя, конечно, не нужно, но близкие мои понять должны, что глава их семейства уважаемый человек, могущественный даже. Что способен он обеспечить им защиту от ужаса и идиотизма этого страшного мира. Испуг у них пройти должен после твоих извинений. Понимаешь?

– Как не понять? Понимаю. Не впервой.

– Тебе что, и раньше каяться приходилось? – оживился Алик. – И деньги тебе за это платили?

– Приходилось. Чего мне только за деньги делать не приходилось. Как и тебе…

Дальше ехали молча. Алик размышлял о том, можно ли его поставить на одну доску с ментом. Сначала расстроился, но потом путем нехитрых логических построений убедил себя, что нельзя. После действий мента горя на земле прибавлялось. Плакали жены, таская мужьям передачи в казематы, дети без отцов росли. А он, Алик, поскольку поумней, всех довольными оставлять старался. Если не счастливыми, то довольными. Вот сегодня с банкиром получилось же. Не ровня ему мент. Правильнее Алик живет. Аккуратнее. Полковник тоже размышлял. Радовался, что так ловко поставил барыгу коммерсанта на место перед неприятной процедурой покаяния. И бакшишу полученному радовался. Представлял, как купит бабе своей на свалившееся бабло давно выпрашиваемую шубу из шиншиллы. Может, тогда она хоть ненадолго перестанет пилить его, что вот уже полтинник, а он не генерал еще. И живут они на Новой Риге, а не на Рублевке, как все нормальные люди. Подъезжая к дому, оба пришли в хорошее расположение духа. Разговаривать снова начали. Шутили, смеялись, вспоминая лихую осаду банкира. Только перед самой дверью в квартиру полковник перестал вальяжно улыбаться. Нацепил торжественно-печальное выражение лица и скорбно нажал кнопку звонка. Дверь открыла жена. В ее глазах заплескался испуг.

– Опять, опять?! – спросила она у стоявшего позади Алика мента.

Он не успел ответить, из-за спины Ленки выскочили близнецы, стали угрожающе махать кулачками. Закричали:

– Уходи!

– Бяка!

– Сука!

– Уходи!

– Уходи, бядь!

Мент растерялся от недетского напора малышей. Алику пришлось отвечать за него.

– Да это не то, что ты подумала. Наоборот совсем. Все хорошо. Сейчас господин полковник сам скажет.

Он выразительно посмотрел на мента. Тот очухался под жестким взглядом и виновато произнес:

– Да, Елена Анатольевна, Алексей Алексеевич совершенно прав. Это совсем не то, что вы подумали. Я пришел извиниться. Разрешите войти?

– Конечно, входите, конечно, – засуетилась жена, отошла в сторону, передала разбушевавшихся близнецов няне. Застыла посреди коридора, не зная куда девать руки, потом спросила нервно: – Может быть, чаю?

– Спасибо, я ненадолго, – отказался мент. – Я только хотел искренне извиниться за недоразумение, случившееся вчера по моей, прежде всего по моей, вине.

– Что вы, не надо. Я все понимаю. Работа у вас такая. Вы же нас всех защищаете от преступников, от жуликов всяких. Бывают и ошибки, конечно. А у кого их не бывает?

– Нет, я хотел бы объяснить…

– Не нужно, давайте лучше чаю?

Ленка очень боялась ментов. Простой русский человек всегда боится опричников царских. На генетическом уровне. Пороли простого русского человека много. Вот страх и всосался в кровь накрепко. И никакие Римы, Парижы, Нью-Йорки, Майами страха этого вытравить не могут. Хоть сумка у тебя стоит годовую пенсию матери-старушки, а босоножки – две годовые пенсии. Ничего не поможет. Сорок лет пройти должно. Поколение новое должно народиться, не поротое, а лучше два. Новое поколение не замедлило подать голос. Из своей комнаты выскочила разъяренная Сашка.

– Мать, чего ты унижаешься? Чего ты унижаешься перед этим быдлом. Он, когда вчера Элика потрошил и в трусах наших ковырялся, не комплексовал. Работа у него такая. У эсэсовцев в Освенциме тоже работа была. Людей жечь. Приказы они, суки, выполняли, а потом отмазывались, что приказали им. А, товарищ полковник? Исполнил бы ты такие приказы?

– Не знаю… – промямлил обалдевший от Сашкиной энергетики мент.

Лучше бы он промолчал. Глаза дочки потемнели, на тучу с молниями похожи стали. Лицо побледнело, руки пошли красными пятнами. От нее перла такая ненависть, что Алика чуть не сдуло, а полковника, матерого пожившего мужика, швырнуло к стенке.

– На колени, падла, – тихо и жутко сказала Сашка. А после крикнула резко: – На колени тварь, я сказала!

Мент растерянно посмотрел на нее, погладил пиджак по месту, где видимо таилась заработанная сотка евро, глянул на Алика с надеждой, понял, что поблажек не будет, и медленно опустился на колени. На секунду все замерли. У Ленки брови отъехали в район лба, челюсть, наоборот, опускалась все ниже и ниже. Дочка, казалось, готовилась бить полковника ногами.

– Сколько раз я тебя просил, – с напускной строгостью посетовал Алик. – Взрослых людей называть только на «вы».

– Извини, папочка, – лицемерно ответила дочка, но расслабилась, выдохнула шумно. – Я больше так не буду. И вы, товарищ полковник, извините. Я не думала вас обидеть, хотя вы и гад конченый.

– Да как ты смеешь, хамка! – ожила наконец жена и бросилась к менту. – Вы ее не слушайте, она еще маленькая, не ведает, что творит. Переходный возраст, сами понимаете. Вставайте же. Простите нас. Вставайте!

– Нет, Елена Анатольевна, – решительно остановил ее мент. – Это вы меня простите. Права ваша дочка. Во многом права. Гад я, и работа у меня гадская. Алексей Алексеевич такой человек. Честнейший, ум великий. Я имел случай сегодня в этом убедиться. А я, не разобравшись, столько горя и ему, и вам принес. Простите меня, ради бога. И вы, юная леди, простите. Надеюсь, со временем вы поймете, что и гадскую работу делать кто-то должен. Но это меня не оправдывает, безусловно. Простите меня еще раз. У отца вашего я прощения уже попросил. И он, благородный человек, простил. И даже доказал свое доброе отношение ко мне. Надеюсь и на ваше снисхождение и доброту. Простите ради Христа…

Мент оправился от шока и хладнокровно играл каявшегося грешника. Особенно Алика позабавили слова полковника о доказательствах доброго к нему отношения. Доказательства смешно топорщились во внутреннем кармане пиджака в полоску. Он даже проникся к менту некоторым уважением. С юмором мужик. Не теряется. Но это все было не важно. Глаза… Глаза жены и дочки. Ради таких глаз и сотку евро менту отдать не жалко, и миллион. Все отдать можно. Потому что если смотрят на него так жена и дети, значит, есть семья, и он глава ее непререкаемый. И пойдут они за ним и в огонь, и в воду, и в Сибирь, на рудники урановые. А он ради них и в ад спустится, и до Рая докарабкается, наизнанку вывернется.

– Ну зачем вы так? – опять засуетилась жена. – Мы, конечно, прощаем. Да и прощать не за что. Это ваша работа. У всех бывают ошибки. Встаньте, пожалуйста.

– Нет, не встану, – замотал головой мент. – Пока не простите, не встану.

– Прощаем, прощаем. Саш, скажи господину полковнику.

– Ладно, – нехотя промолвила дочка, – если ради Христа… Ладно.

Полковник проворно поднялся с колен, поклонился с достоинством, отдал честь и светски попрощался.

– А сейчас разрешите откланяться, у нас с Алексеем Алексеевичем остались еще небольшие дела. Приятные хлопоты, но хлопоты все же.

Алик сгреб в охапку жену и дочку. Залюбовался, перед тем как расстаться, на их глаза замечательные, шепнул им ласково:

– Я ненадолго, девчонки. Часа два максимум. И нарядитесь к моему приходу, лучшие платья наденьте. Праздновать будем.

Отрываться от семьи очень не хотелось. Но его вместе с миллионом ждал в офисе шеф. Завершавшийся бурный день нуждался в большой и жирной точке. Алик с неохотой выпустил из объятий Ленку с Сашкой и вслед за ментом вышел из квартиры.

Леонид Михайлович назначил аудиенцию не в будничном кабинете на третьем этаже обшарпанного цеха, а в парадном кабинетище на вершине нелепого стеклянного небоскреба. Торжественность момента несколько портило то, что вошел Алик в небоскреб с черного хода и поднялся в пентхаус на маленьком неприметном лифте. О существовании лифта любви в конторе знали немногие. Алик знал. Разнообразные наложницы шефа, ловко избегая купленной шефской женой охраны, проникали на лифте в покои ЛМ для услаждения его стареющей плоти и по-юношески задорной души.

«Вот и я так же, – думал Алик, возносясь в пентхаус. – Ласки друг другу сейчас дарить будем. Я ему миллион долларов в клетчатом челночном бауле, а он мне взгляды нежные и сдержанную благодарность. Только кто из нас шлюха? Обычно мужики девкам за нежность платят».

По всему выходило, что шлюха шеф. Мысль эта настолько позабавила и взбодрила его, что пришлось постоять с полминуты перед дверью в кабинет, стирая экстремально ехидное выражение лица. Когда на лице осталась просто радость и счастье от встречи с любимым руководителем, Алик вошел.

– Здравствуйте, Леонид Михайлович, это вам.

Он плюхнул клетчатый баул на ультрамодный хрустальный стол, но намеренно не рассчитал, и несколько зеленых пухлых пачек художественно просыпалась на столешницу. Пара пачек соскользнула на черный пол из редкого африканского дерева.

«Так оно лучше будет, – подумал. – Разговор на фоне миллиона не может закончиться плохо. Да и товар лицом надо предъявлять сразу».

Он еще раз оглядел получившийся натюрморт и вдруг понял, что картинка получилась один в один из голливудских фильмов о жизни колумбийских наркобаронов. Обстановка кабинета совпадала до деталей, и жгучий брюнет Леонид Михайлович со своими еврейскими корнями также напоминал Пабло Эскобара. Усов только не хватало. Артистическая, тонко улавливающая нюансы натура шефа не могла пройти мимо таких совпадений. С латиноамериканским темпераментом он бросился к Алику и практически облобызал его.

– Алешенька, сынок, родной, как я рад тебя видеть. Ты не представляешь, как рад. Достали уже все эти уроды кругом тупые. Глазу не на ком отдохнуть. Ни одной умной рожи в пределах досягаемости. Дай я тебя поцелую.

Шеф юрко схватил Алика за уши, притянул его голову к себе и поцеловал почти взасос. Не сказать чтоб это было приятно.

«О господи! – испугался Алик. – Не зря на лифте любви везли, а вдруг сейчас трахать будет? Да нет, – успокоил сам себя. – По бабам он, в голубизне не замечен. Просто человек старой формации. Помнит еще знойные поцелуи товарища Брежнева с товарищем Рашидовым. Высшая степень благосклонности так, по его мнению, выглядит».

– Ну, Алешенька, рассказывай, – повелел, отцепившись, ЛМ.

Алик вытер рукавом губы. Спросил растерянно:

– Что рассказывать, Леонид Михайлович?

– Ну, как там все прошло. Давай, сынок, говори, не стесняйся.

Не Пабло Эскобара сегодня изображал шеф, догадался Алик. Вот же он, знакомый с детства образ отца-командира из военных фильмов. Послал седой подполковник лейтенанта необстрелянного в разведку. Пустил уже по нему скупую мужскую слезу. Помучился умеренно, похоронил мысленно. А лейтенантик возьми да и вернись. Еще и языка припер на плечах своих полудетских. В клетчатой сумке на столе хрустальном язык лежит, душу своим зеленоватым оттенком радует. И плачет опытный командир, но уже от радости. И к награде героя представляет.

«Ах ты, жулик старый, – умилился он шефу. – Все лицедействуешь. Крутишься, как вошь на причинном месте. Некомфортно тебе, что героя сынка под зад коленом вышиб из штабной землянки, под пули на смерть верную. А вот хрен тебе! Не буду я тебе сегодня помогать. Сам изворачивайся».

– Что говорить, Леонид Михайлович? Что вас интересует? Я не совсем понимаю.

– Ну, про банкира говори, как ты его сделал. Давай, я хочу знать во всех подробностях.

– Ах, про банкира… – протянул Алик. – Про банкира. Это который Андрей Маратович, председатель правления Магаданпромбанка. Да?

– Да, да, да. Ты чего, издеваешься надо мной?

Хотелось ответить – издеваюсь. Но не ответил, промолчал. Шеф мужик умный, и так все поймет. Сказал на голубом глазу:

– Да вы что, Леонид Михайлович, как можно. Просто устал сегодня очень. Голова не варит. Сейчас все расскажу.

Для шефа была приготовлена лайт-версия битвы с банкиром. Алик в ней выглядел помесью Рэмбо и хитроумного Ходжи Насреддина. Банкир Андрюша представал в образе избалованного ребенка с чудовищным финансовым и административным ресурсом. Имелся также тончайший намек на самого Леонида Михайловича. Он выступал в роли наимудрейшего падишаха, но с легкой ноткой самодурства и волюнтаризма. Типа великий правитель с высоты своего поднебесного положения ненароком довел до истерики капризного дитятю-ростовщика, но верный слуга его Алик Рэмбо ибн Насреддин уладил недоразумение, к удовольствию, славе и выгоде своего повелителя. Уловив некую восточную цветистость слога в сказе о великой битве за бабло, шеф в очередной раз подстроился и сменил маску. Царем восточным стал. Хитрым, богатым, но умеющим быть благодарным слугам верным.

– Порадовал ты меня, сынок, – сказал он, выслушав рассказ до конца. – Ох как порадовал, давно так старика не радовали. Знаешь что? А бери-ка ты эту сумку себе. Заслужил. Бери давай, не стесняйся.

Алик предполагал, чем кончится щедрое предложение шефа, но отказываться было нельзя. Если сотрудник от миллионой премии отказывается, значит, спер десять как минимум, а то и всю контору из-под носа у хозяина увел. Он неуверенно и робко двинулся в сторону клетчатого баула.

– Иди, иди, – подбодрил шеф. – Не менжуйся, сколько хочешь из сумки бери… Сколько правильным считаешь…

ЛМ замолчал, Алик осторожно продвигался к хрустальному столу.

– Не стесняйся, – снова крикнул ему в спину Леонид Михайлович. – Заслужил. Бери. Хоть сто тысяч бери, я не обижусь, хоть пятьдесят. Заслужил. Честно!

Алик остановился. Понял, что если сделает еще пару шагов, сумма уменьшится до трехсот долларов. А если дойдет все-таки до сумки, еще и должным останется.

– Нет, Леонид Михайлович. Не заслужил я, не возьму.

– Заслужил, заслужил, я говорю, – облегченно выдохнул обуреваемый жадностью шеф. – Бери сколько хочешь, бери. Можешь тридцать тысяч взять, а хочешь двадцать.

– Не возьму. Во-первых, сделка проведена нечисто. Сколько я нервов ваших потратил, а во-вторых… Помните, как Атос ответил кардиналу Ришелье, когда он ему патент лейтенанта королевских мушкетеров предложил?

– Напомни, – заинтересовался ЛМ.

– Спасибо, ваше высокопреосвященство, но для Атоса это слишком много, а для графа де Ла Фер слишком мало.

– Ты чего, обиделся на меня? За увольнение, за полковника, за обыск? Зря обиделся. Я тебе сейчас объясню.

– Нет, Леонид Михайлович, я не в этом смысле.

– А в каком?

– А в таком, что для менеджера, сделку грязно осуществившего, и сто долларов премии много, а для ученика, соратника вашего, и миллиона мало.

– Так тебе два нужно? – всполошился шеф.

– Деньги тут вообще ни при чем. Мне доверие и уважение ваше нужно.

ЛМ снова упокоился. Главное было сказано. Не премию у него просил Алик, а полномочий, возможностей эту премию себе в карман положить самостоятельно. Дополнительных возможностей, сверхполномочий. Такая постановка вопроса вполне укладывалась в привычную картину мира шефа. Оставалось обсудить некоторые технические детали и проговорить всякие неприятные недоговоренности.

– Нет, Алешенька, я вижу, ты все же на меня обижен. Говори по-честному. Не хочу, чтобы между нами обиды оставались. Говори, а потом я тебе все объясню.

Следовало немедленно придумать какую-нибудь несущественную обиду. Что-нибудь мелкое, но с оттенком человечинки. И Алик придумал.

– Не то чтобы обида, Леонид Михайлович. А можно сказать, что и обида. Да вам доложили уже, наверное. Эти михаи, юристы, безопасники доложили уже. Сами знаете…

– Говори, говори. От тебя хочу услышать. Эти дебилы постоянно на мозги капают. И перевирают половину, как правило. Так что говори.

– Я все понимаю, Леонид Михайлович. И что уволили, понимаю. Деньги большие, сколько можно было терпеть? И то, что мента с обыском прислали, понимаю. Без документов деньги не вытащить. Я одного не понимаю, почему вы мне сами о своем решении не сказали. Документы у меня не попросили. Я бы вам, конечно, отдал. Я бы понял. А вы делегацию эту дурацкую прислали ко мне в кабинет. Мол, сдавай бумажки и выметайся немедленно. Мне кажется, я не заслужил. Не по-человечески это. Унизительно очень…

Он почти пустил слезу. Стоял, губы закусив, чтобы не расплакаться. Свой среди чужих, чужой среди своих. Шеф тоже, видимо, вспомнил культовый фильм. Подыграл идеально.

– Алешенька, сынок, дурачок ты. Ничегошеньки ты не понимаешь, – он обнял его и прижал голову к своему галстуку. Чтобы принять нужную позу, Алику пришлось нагнуться и неэстетично выпятить зад. – Ничегошеньки ты не понимаешь, – повторил шеф и погладил ему волосы. – Совсем ничего.

Как ни странно, стоя в неудобной позе, Алик не испытывал обычного отвращения к грязным офисным играм. Наоборот, кайф ловил, благодарен был шефу за филигранно исполненную партию. Умный он все-таки мужик. И он, Алик, умный. А два умных мужика всегда найдут способ выбраться из любой щекотливой ситуации без истерик, сохраняя некоторую долю достоинства и благородства даже. И спасибо ЛМ за это.

– Не понимаешь ты ничего, – еще раз повторил шеф и выпустил его наконец из объятий. – Бывают в жизни такие ситуации, когда поступать следует жестко. Для твоей же пользы все делал. Хорошо, для общей, если честно, но и для твоей тоже. Я в душу никому не лезу. Но я видел, что ты потерялся. Не Алика, ловкого, умного, заводного парня я перед собой видел, а размазню амебную. Ты мне объяснил потом, личные проблемы и так далее. Дурак три раза. Пришел бы, рассказал раньше, тогда бы и жестких мер не понадобилось. О доверии говоришь. А сам? Гордый. Надо гордость свою иногда в задницу прятать. Лучше так получается. Ну ладно, на ошибках учатся. Ты парень смышленый. Ты пойми, я терпел, сколько мог, терпел, но когда на меня чинуши наседать начали, терпеть стало невозможно. И тут у меня два выхода было. Либо по-тихому с тобой расстаться навсегда. Либо жестко тебя взбодрить. Не хотел я тебя терять. Верил всегда в тебя, Алешенька. С другим бы возиться не стал. А с тобой стал. Каюсь, разыграл я истерику, когда банкир в кабинете у меня позвонил. К словам прицепился. И делегацию этих дебилов к тебе об увольнении объявлять специально послал, и обыск… Но ведь барышню, когда в обморок падает, по щекам бьют. Больно. Не целуют в щечки, не гладят, а бьют. И ведь помогло. Сам видишь, помогло. Подумай, ты умный мужик, разве дал бы я тебе второй шанс, отправил бы тебя в сопровождении мента и роты омоновцев к банкиру, если бы не верил в тебя, не уважал? Думаешь, мне легко жестким быть, особенно с теми, кого любишь? Думаешь, сердце у меня не болело?

На этот раз слезу пустил шеф. Да так натурально, что Алик восхитился.

«Нет, не перещеголять мне его в лицедействе, – подумал. – Еще лет двадцать надо лгать и изворачиваться, тогда может быть. И то вряд ли».

Было совершенно очевидно, что проникновенный отмаз экспромтом не являлся. Шеф имел обыкновение придумывать подобные речи сильно загодя. Репетировал их даже перед зеркалом, а иногда и перед Аликом, как перед родственной, не чуждой артистизму натурой. Жизнь заставляла соответствовать великому партнеру. И он выступил на уровне.

– Правда, Леонид Михайлович правда? – в полуулыбке, полугримасе, дрожа лицом, спросил он. – Правда сердце болело?

– Правда, сынок. Действительно, правда, – сказал шеф и резко отвернулся от него, как бы сдерживая эмоции.

– Леонид Михайлович! – заголосил Алик. – Простите меня, дурак я, тварь последняя, тупица. Простите меня, пожалуйста, что плохо о вас подумал. Недостоин я с вами одним воздухом дышать. Скотина я неблагодарная. Вы столько для меня сделали. А я… а я… Простите ради бога.

Дальше последовали крепкие мужские объятия. Их скупые слезы перемешались, и поверили они оба почти, что не жулики они прожженные, а люди благородные, с высокими моральными принципами и огромной душой. Еще чуть-чуть, и мушкетеры беззаветные. И хорошо им обоим стало. Надо же и жуликам иногда людьми себя чувствовать.

Счастье, как обычно, оказалось недолгим. Разомкнулись объятия, высохли слезы, настало время и о делах поговорить.

– Ладно, Алешенька, я надеюсь, мы поняли друг друга и простили, – сказал, вздыхая, шеф. – Все мы правильно с тобой сделали. И доказательство тому вон та клетчатая сумка на столе. Может, возьмешь хоть десяточку?

Алик даже говорить ничего не стал. Лишь рукой махнул возмущенно.

– Единственная проблема в том, что эти дебилы черт-те что могут себе возомнить.

– Какие дебилы, Леонид Михайлович?

– Ну, эти, Михай, юрист, безопасник. Вся эта свора тупых бездельников. Знаю я их, любого могут сожрать с потрохами. И главное, не объяснишь им ничего. Это мы с тобой тонкие материи понимаем. А они не для тонких материй. Коровники ими только укрывать от дождя. Надо как-нибудь лихо тебя обратно вернуть, под фанфары. Чтобы сомнений ни у кого не осталось, а наоборот, чтобы место они свое заслуженное почувствовали у параши. О! Идея. У нас же послезавтра корпоратив новогодний в «Мариотте». Там и огорошим всех. Послушай, что я придумал…
Предложение шефа превзошло самые смелые ожидания Алика. Нарисованные перспективы пахли миллионами, а может быть, и десятками миллионов. Точка в конце трудного дня оказалась намного больше и жирнее, чем он думал. Возвращение блудного сына в контору обещало быть феерическим.
До Нового года оставалась пара дней. Москва неотвратимо пьянела и погружалась в праздничную вакханалию. Переливалась Москва огнями, пахла мандаринами вперемешку с алкоголем. Подванивала потом от взопревших голов в меховых шапках и еще духами французскими от дамских тел разгоряченных, нарядных цариц бухгалтерий и логистических отделов Людочек и Ниночек. «Нажраться и забыться» – читалось в узких глазах дворника киргиза, «забыться и нажраться» – угадывалось под цигейковой ушанкой мерзнущего гаишника, а через пару суток все население стосорокамиллионной страны увидит под бой курантов и узнает радостно то же выражение лица у поздравляющего их президента. Нажраться и забыться. Потому что кончается год. И славно. Много в нем было плохого, и стыдного, и унизительного. Но живы же. На столе шампанское и водка, и салат оливье с колбаской, и соленые огурчики. Живы… Поэтому забыться и нажраться. Следующий год обязательно лучше будет. А пока не забили еще куранты и рабочие дни не закончились официально, вырываются из душных офисов люди, мечутся, обезумевшие, по залитым огнями улицам, покупают дребедень всякую, стекаются в шикарные мраморно-золотые залы, пьют вольно, едят сладко. И несть ни эллина, ни иудея. Корпоратив новогодний. Водяное перемирие в джунглях заснеженных московских наступает, а точнее алкогольное.

Появление Алика в богато украшенном зале отеля «Мариотт» в традиции новогоднего алкогольного перемирия не укладывалось. Даже налоговая перед Новым годом проверок не начинает, даже менты маски-шоу стараются на 14 января перенести. Люди ведь тоже понимают. А Алик приперся. Бога он не боится, этот Алик, скандал устроить хочет, праздник испортить намеренно. Лица бывших коллег выражали одну и ту же мысль. Призрак на праздник явился, тень отца Гамлета. Ошибались они. Не привидением Алик себя чувствовал, а ужасом непроглядным, летящим на крыльях ночи. Шарахались все от него, по стеночкам жались, в глаза старались не смотреть. Он присел за круглый стол на двенадцать человек в центре зала. Стол тут же опустел. Сидел один перед горой деликатесов, виски потягивал. Как будто на елку в детском саду в костюме какашечки пришел. Типа, а Баба-яга против. Однако долго просидеть в одиночестве не удалось. Подскочил деловой и бодрый, как всегда юрист:

– Какими судьбами, Алик? Как дела? Как сам? Как сделка?

– Сделка делается, сам – как видишь, дела идут, а судьба, злодейка, играет мной как хочет.

– А-а-а-а, – озадаченно протянул юрист. – А-а-а-а… тебя ЛМ пригласил?

– А-а-а-а, крокодилы, бегемоты, – издевательски запел Алик. – А-а-а-а, обезьяны, кашалоты. А-а-а-а, и зеленый попугай.

Юрист понял, что разговора у них не получится, развернулся и побежал с докладом к Михаю.

– И зеленый попугай меня пригласил, – закричал ему вслед Алик. – Ты слышишь? Попугай зеленый!

– Какой попугай? – заподозрив тонкую аллегорию, остановился юрист. – Из КРУ Минфина, начальник департамента? Пуганов его фамилия, кажется?

Алик наклонил голову набок, сотворил безумное лицо полушута, полу-Гамлета и вновь запел:

– А-а-а-а, а тебя послал Михай. А-а-а-а, ты его не убивай. П-а-а-а потому что он весь мой. А-а-а-а то расправлюсь я с тобой. – Он закончил петь, помолчал немного и авторитетно добавил: – Понял, бля, в натуре!

– Понял, – шепотом ответил юрист и медленно, не делая резких движений, стал пятиться от стола. Читал он где-то, что, если попался на глаза хищнику, резких движений делать не надо. Через десять метров он все-таки не выдержал, развернулся и что есть мочи припустил в сторону Михая. Реакция юриста Алику понравилась. Оставалось не больше десяти минут до прибытия шефа и начала торжества. События развивались точно по плану.

Следующим после короткого совещания верхушки конторы к нему подвалил Валерка-безопасник.

– Здравствуй, Алик, ты зачем пришел? – недобро спросил он. – Скандал хочешь устроить? На грубость нарываешься, да?

– Я не нарываюсь, я жить не могу без родного коллектива. Праздник для меня – не праздник без него. Вернуться хочу.

– Куда?

– В лоно, Валера, в исторгнувшее меня лоно коллектива. К вам. Туда, где тепло и сухо и мухи не кусают. А то закусали меня в последнее время мухи. Пустите обратно?

– Это ты шефа спроси, если он разговаривать с тобой захочет после всего. А сейчас уйди, как человека прошу, уйди. Пожалей и себя, и нас.

– Нас не надо жалеть, – возразил ему мрачно Алик. – Ведь и мы никого не жалели. Мы пред Господом Богом и нашим комбатом чисты.

– Не хочешь, значит. Ваньку валяешь. Ну, пеняй на себя…

Он махнул рукой, и к столу подошли трое охранников вместе с гостиничным дежурным ментом.

– Товарищи, – неожиданно перешел на советскую лексику безопасник. – Товарищи, товарищ пьян, надо проводить, товарищи, товарища до выхода.
Алик демонически засмеялся, встал на стул, принял позу революционного поэта В. В. Маяковского и в его же стиле громогласно на весь зал продекламировал забавный, как ему показалось, экспромт:
– Товарищи товарища тащили на кладбище,

Товарищ вдруг обиделся и дрищет в товарищей.

Не привыкать товарищам, от вони не ослепнут,

Ведь знают все товарищи, в какашках дружба крепнет.

Экспромт показался забавным только ему. Остальные замерли в шоке. Тишина установилась в зале, слышно стало, как подвески хрустальные на люстре позвякивают. Он отсчитал несколько секунд, ожидая аплодисментов. Не дождался и снова сел на стул. Как будто сигнал прозвучал. Ожили все. Повисли у него на спине трое охранников, а Валерка за шею уцепился. Мент суетливо нагнулся к свободному от Валеркиных объятий глазу и произнес волшебное заклинание:

– Пройдемте, товарищ.

Заклинание не подействовало.

– Не пойду! – заорал Алик. – Я с мужчинами гулять не хожу. Долой голубизну. Караул, помогите, пидорасы чести мужской лишают. Пидорасы! Кругом пидорасы!

Со всех сторон на помощь охранникам бросились многочисленные его доброжелатели. И юрист, и Михай, и отвергнутая им начальница рекламного отдела Наташа, и еще человек двадцать менеджеров среднего и высшего звена. Любили его в конторе все-таки. Чего не отнять, того не отнять. Любили…

– Да он пьян, он просто пьян. Посмотрите на него, он пьян! – кричал фальцетом юрист.

– Аккуратнее, аккуратнее, а то он побои снимет. Знаю я его. Я его знаю. Он может, тварь хитрожопая, – предостерегал Михай группу захвата.

– За лодыжку его держите и по яйцам, по яйцам, – рекомендовала свой фирменный прием Наташа.

Справились. На руки буквально подняли его немаленькую тушу и понесли к выходу. Издалека за траурную процессию их принять можно было. Только покойник неугомонный попался. Разговорчивый.

– Пидорасы! – кричал, извиваясь, Алик. – Кругом пидорасы! Отстань, козел, за жопу не щипай. Не щипай, кому я сказал! Извращенцы! «По тундре, по железной дороге, где ходит поезд Воркута – Ленинград!..» Сталина на вас нет, ироды! А еще интеллигентные люди. С высшим образованием. Мозг нации. Не мозг вы, а говно нации. Говно! Пидорасы! Пидорасы и говно! Караул, люди добрые, пидорасы в говне топят! Помогите!

На подступах к дверям процессия столкнулась с входящим в зал шефом. Замерла процессия, похвалы ожидая, готовясь кинуть труп врага к ногам своего вождя и повелителя.

– Здравствуйте, Леонид Михайлович, – совершенно буднично, как будто его в коридоре встретил, поздоровался с шефом Алик. – Я вот поздравить вас зашел, а тут…

– Отпустите его, – бесстрастно приказал ЛМ.

Алика поставили на ноги, сзади кто-то отвесил ощутимого пинка. Алик полетел вперед, но уцепился за руку Леонида Михайловича. Получилось нечто вроде неявного рукопожатия.

– Пришел, хорошо, – сухо отреагировал шеф. – Вопросов к тебе много. Посиди пока. Потом разберемся. – Он помолчал немного, окинул грустным взглядом недавнюю траурную процессию, потом хлопнул в ладоши резко и сказал: – Чего встали, праздник сегодня. Рассаживайтесь. Начинаем.
Несколько минут ушло на устройство сотрудников согласно местам, занимаемым во внутриконторской пищевой цепочке. Ближе к выходу и по стеночкам огромного зала ютились за длинными столами рабочие лошадки – менеджеры самого низменного звена, для них приглашение на корпоротив было огромным скачком в карьере. Посередине стояли столы поменьше. Бухгалтерия, производственный отдел, юристы, маркетологи и иной офисный средний класс. В начале зала у камина стоял крошечный, на пять человек всего, столик руководства. По правую руку от ЛМ был Михай, по левую – Валерка-безопасник. Алик в одиночестве расположился там, где и сидел раньше. Прозвучали фанфары, на сцену выбежал модный ведущий и спел песенку про пять минут. Особенно злободневно прозвучали слова про «помиритесь те, кто в ссоре».
– А сейчас наш вечер откроет замечательный человек, семьянин и бизнесмен. В каком-то смысле отец всем присутствующим в этом зале. Доктор технических наук. Член совета по советам, науке и технологиям при правительстве России. Основатель нашего славного ОАО Леонид Михайлович Карпович.

Ведущий объявил шефа как чемпиона мира в тяжелом весе по боям без правил. Аплодисменты раздались не хуже, чем в Лас-Вегасе. ЛМ встал, взял протянутый микрофон, кашлянул пару раз и начал говорить:

– Дорогие друзья! Вот и подходит к концу еще один год. Год был непростой, но продуктивный. Прибыль нашей компании увеличилась еще на пятнадцать процентов. Мы освоили новые рынки, расширили линейку продукции. И в этом есть большая доля вашей вины. В смысле, заслуги. Заслуги, конечно. Я надеюсь, никто не остался обиженным и все получили по заслугам. Извините за тавтологию. Но особенно мне хотелось бы отметить одного человека, который присутствует в этом зале. Не буду называть его имени пока. Надеюсь, вы сами догадаетесь. Жизнь – сложная штука. Простите за банальность. А бизнес еще сложнее. Бизнес состоит из нюансов, полутонов, ошибок восприятия и других малоуловимых вещей. Зыбко все очень. То, что сегодня кажется прочным, как скала, завтра может рассеяться, как предрассветный туман. И наоборот, соответственно. Мало кто знает, но минувшей осенью наша компания попала в очень неприятную ситуацию. Речь шла о выживании холдинга в целом. Если вы думаете, что все вокруг радуются нашим победам, то ошибаетесь. Мир жесток, и чужим победам мало кто радуется. Нашлись недоброжелатели и у нас. Не буду останавливаться подробно. Что прошло, то прошло. Скажу лишь одно. Есть хорошая русская пословица. Друзья познаются в беде. И добавлю от себя, сотрудники тоже. Когда я вошел в этот зал, я испытал острый приступ счастья. Вы никогда не догадаетесь почему. Давайте, попробуйте, не стесняйтесь, кто угадает, тому премия в размере месячного оклада.

– Завтра новогодние каникулы, и вы от нас отдохнете две недели! – выдвинул льстивую версию Михай. Зал подобострастно рассмеялся.

– Не угадал, – равнодушно ответил шеф. – Хотя от тебя я месяцок отдохнул бы с удовольствием.

Михай подавился смехом, но все же натужно продолжил смеяться. Из последних сил стонал, всхлипывая, показывал, что шутка, шутка это. Пошутил шеф смешно. После жесткого комментария ЛМ желающих получить месячную зарплату не осталось. Только одна наивная рабочая лошадка с окраин зала пискнула:

– Ну, так Новый год же, праздник завтра…

– Не угадал, но десять процентов от оклада заслужил. За оптимизм. Счастлив я был, дорогие друзья, оттого, что большинство из вас людьми оказались, в самом простом и великом смысле этого слова. Людьми, а не стаей волков. Когда я вошел, то увидел, как пара десятков человек тащат своего товарища, бывшего коллегу, к дверям. Выкинуть его хотят с праздника нашего. Мне, наверное, сделать приятное пытались. Старались очень. Я посмотрел на их лица и расстроился. Мягко говоря, расстроился. А потом я перевел взгляд на другие лица. Их было больше, намного больше. В разы, в десятки раз. И я стал счастлив.

Шеф замолчал, обвел печальным и мудрым взором внимающую аудиторию. Вздохнул тяжело. Чего-чего, а паузу держать он умел. На Михая, юриста и остальных участников траурной процессии глядеть стало больно. Съежились они, скукожились. Кое-кто нагнулся и стал завязывать якобы развязавшиеся шнурки. Некоторые сползали медленно под столы. Наташа залпом хлопнула фужер с водкой. Насладившись произведенным эффектом, ЛМ продолжил:

– Великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин сказал:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в наш жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Милость к падшим, друзья. Это важно. Я уже говорил, что в бизнесе все зыбко, неоднозначно. Сегодня падший, а завтра победитель. Да и не в этом дело. Милость к падшим само по себе чувство хорошее. Человеческое. А вы… Эх вы. Да, я понимаю, все знают, что уволил я Алексея Алексеевича неделю назад. Со скандалом уволил.

В зале поднялся ропот, шеф вскинул руку, сказал, отметая возможные возражения.

– Знаю, что знаете. Слухи в нашей конторе быстро распространяются, да и шлагбаум, выбитый Алексеем, все видели. Но милость, друзья! Где ваша милость? Как говорили в одном хорошем советском фильме: «Господа, вы звери. Вы звери, господа…» Не все, конечно, в нашем коллективе звери, но некоторые господа нюх явно потеряли.

ЛМ выразительно посмотрел на Михая, потом на безопасника. Они медленно исчезали под его взглядом. Леонид Михайлович буквально купался в психологических экзерсисах. Изысканное мучение ближайших сподвижников доставляло ему огромное, на грани с сексуальным, удовольствие. Алику же вид агонизирующих противников кайфа не прибавлял почему-то. Чувствовал он в воздухе пафосного зала запах страха и дерьма. Сегодня в говно окунали не его. Но запах все равно приходилось нюхать. Среда обитания такая у него, и никуда от этого не деться. Он вспомнил вдруг оранжерею с птичками щебечущими, море зеленое, Аю с медными волосами и ртом маленьким вытянутым. Давал себе слово не вспоминать никогда, а вспомнил. С большим трудом подавил воспоминание. В реальность вернулся. Только запах неприятный после этого стал еще резче. Шеф, исчерпав до донышка отмеренную себе дозу наслаждения, улыбнулся сладко и продолжил:

– Официально заявляю. Увольнение Алексея Алексеевича было инсценировкой. Военной хитростью необходимой. Мы вместе с ним разработали этот план. Внедрили его, так сказать, в тыл противника. И он справился с заданием. Он, как Штирлиц среди врагов, проявил удивительное мужество, хладнокровие и даже, не побоюсь этого слова, героизм. Спасибо тебе, Алексей, от меня лично, и от всего коллектива спасибо. Я, к сожалению, не могу наградить тебя звездой героя и присвоить внеочередное звание. Но и я кое-что могу. Для начала с сегодняшнего дня ты назначаешься на должность моего первого, я подчеркиваю, первого заместителя. Все остальные заместители подчиняются тебе и координируют свои действия с тобой. На время моего отсутствия обязанности генерального директора компании исполняешь ты. Чтобы не было никаких сомнений, приказ о твоем назначении подписываю сейчас при всем честном народе, так сказать.

ЛМ демонстративно вытащил из папки заготовленный приказ и помахал им перед зрителями. Он не смог отказать себе в удовольствии и подписал бумагу, положив ее на согбенную спину Валерки-безопасника.

– Готово, – сказал он, пряча бумажку в папку. – А во-вторых, как говаривал первый президент России Борис Николаевич Ельцин… – Он внимательно посмотрел на Михая. – Как он говорил?.. Что же он говорил?.. Мне так нравилось всегда… А, вспомнил… Не так сидим! Первый заместитель должен сидеть по правую руку от генерального директора. Михай Эльдгардович, поменяйтесь, пожалуйста, с Алексеем Алексеевичем местами.

– Да-да конечно. Я сейчас, сейчас… конечно, Леонид Михайлович.

Михай встал со стула, пошатнулся, рухнул обратно, снова встал. Побрел, подшаркивая, к двенадцатиместному пустому столу Алика. Он постарел лет на десять, в маленького сгорбленного старичка превратился с растрепанной бороденкой. Шел, шатаясь, подволакивал ножку, но шел. Алик шел ему навстречу. Жалко Михая не было, а неловко было. Жутко неловко, больно физически идти и видеть лихого цыганистого сербского братушку-партизана раздавленным, размазанным тонким слоем по поверхности жестокой, ох какой жестокой жизни. Когда они поравнялись, Михай споткнулся, и Алик инстинктивно, как спичечный коробок, неожиданно брошенный, поймал его. А отпустить уже не смог, так и тащил, поддерживая, до своего пустого круглого стола. Воздух в зале затвердел. Дышать трудно стало. Казалось, и не дышал никто. А он тащил Михая, повисшего на плечах. И на весь зал раздавалось беспомощное кряхтение бывшего серого кардинала компании.

– Поздравляю, Алексей Алексеевич. Кхе, кхе… Простите, поздравляю… Кхе, кхе, кхе…

Алик усадил его на стул, обнял на прощание и в абсолютной тишине пошел к столу шефа. Тридцать шагов до стола стали самыми трудными в его жизни.

Первый.

– Я подонок.

Второй.

– Почему я подонок?

Третий.

– Жизнь такая.

Четвертый.

– Но я не такой?

Пятый.

– Такой.

Шестой.

– Как больно!

Седьмой.

– Надо.

Восьмой.

– Я не смогу.

Девятый.

– Сгорю от стыда.

Десятый.

– Больно. Сбежать.

Одиннадцатый.

– Сможешь. Иди.

Двенадцатый.

– Отпустите меня ради бога. Не смогу я! Не смогу! Больно!!!

Тринадцатый, четырнадцатый, пятнадцатый… восемнадцатый… двадцать третий… двадцать восьмой… тридцатый.

Когда к шефу подошел, расплывалось все перед глазами. Видел его плохо, мутило. Зато слышал хорошо.

– Вот это я понимаю, – весело говорил в микрофон ЛМ. – Вот это благородство. Причем с обеих сторон. Большой души ты человек, Алик. Ты нас лучше делаешь душой своей большой. Так выпьем же за тебя! Есть в жизни надежда. Друзья, первый тост сегодняшнего вечера за Алексея Алексеевича. Ура!

Грянули аплодисменты. Кто-то подхватил ура. Кто-то подходил и жал руки. Кто-то хлопал по плечам и целовал. Алик почти потерял сознание. Круги страшные, синие и желтые, вертелись перед глазами. Ад, наверное, так видится. Или слышится. Или ощущается. Или нет никакого ада, а есть жизнь просто. Просто она вот такая жизнь у всех, всегда, навсегда…

«Нажраться и забыться, – сквозь вертящиеся круги и какофонию звуков подумал Алик. – Забыться и нажраться. Нажраться, нажраться, забыться…»

Он повторял про себя два слова, как мантру защитную. Много раз, десятки сотни… А после рука сама потянулась к открытой бутылке «Чиваса», он поднес ее ко рту и залпом, не отрываясь, ополовинил. Внутри что-то ослабло, Алик сел на стул, выдохнул и, блаженно улыбаясь, прошептал:

– Нажраться и забыться…

Happylog

«Смысл жизни в том, чтобы никогда не задавать себе вопрос «В чем смысл жизни… – как сытый кот, жмурясь на солнышке, лениво думал Алик. – Задашь, и все, кирдык, конец счастливой жизни. Вкривь, значит, жизнь пошла, в закоулки темные».

Он сидел на любимой скамейке у Патриарших прудов со стороны Малой Бронной, вдыхал одуряющий сладкий запах цветущих лип и улыбался первому по-настоящему летнему московскому солнышку. По случаю хорошей погоды народу на Патрики вылезла тьма. Большинство в майках и рубашках с короткими рукавами. Попадались и по пояс голые парни в шортах. Майами, острова Карибские. А градусов было всего 22. Уходило солнце за тучку, и холодом ощутимо тянуло. Но плевать московскому люду на объективную реальность. Истосковался люд по лету после затяжной холодной полуосени-полувесны. Решили – жарко, решили – хорошо, и стало жарко и хорошо. Сладкий липовый запах обволакивал бледную кожу москвичей не хуже подсоленного бриза на далеких экзотических островах. Расслабились москвичи, подобрели, гулять стали неспешно вокруг заболоченного квадратика в самом центре своего недоброго города. И Алик вместе со всеми расслабился. Он глубоко втянул в себя медовый липовый воздух с легкой ноткой неизбежных выхлопных газов, выдохнул с наслаждением и открыл небольшой коричневый чемоданчик, лежащий на коленях. Запах из чемоданчика был не менее приятным, чем липовый. Пахло свежей типографской краской с оттенком метала и пряностей. На дне лежало почти полтора десятка перетянутых резинками толстых розовых пачек. Миллион долларов в евровом эквиваленте. Пятисотенные купюры, международный символ криминальных удовольствий. Разменная монета наркобаронов, королей проституции и чуваков из следственного комитета. Запах цветущих патриарших лип смешивался с ароматом утонченных розовых европейских денег, образовывал чудесный, пьянящий и бодрящий коктейль. Коктейль назывался «Жизнь, черт возьми, удалась!», а может быть «Через тернии – к звездам!», а может, счастье безмятежное так пахнет. Миллион в коричневом чемоданчике не сам по себе взялся. Деньги не тараканы – сами по себе не заводятся. Пришлось долго и нудно вытряхивать миллион из банкира Андрея. Не доплатил он Алику перед Новым годом двушку, а после платить не торопился. Сначала длинные рождественские каникулы, потом День святого Валентина, 23 февраля, 8 Марта. Не до того. А там и апрель наступил. Нет, банкир откровенно не хамил, переводил сотню-другую тысяч долларов в месяц. А сам смотрел, удастся ли Алику восстановить свои прежние позиции в конторе. Потому что, если не удастся, чего платить? Он банкир, а не Санта-Клаус. Алику удалось. Первый заместитель самого Леонида Михайловича Карповича, правая рука, центровая извилина, русло широкое, по которому текут бурные финансовые потоки. Правда, совсем добить конкурентов не получилось. Да он особенно и не пытался. Знал, что ЛМ никогда не откажется от любимой системы сдержек и противовесов. Публично униженный на корпоративе, Михай остался на своем месте. Только место его значительно уменьшилось. То же произошло и с остальными. Высочайшей волей шефа в конторе сдвинулось равновесие. В его, Алика, сторону сдвинулось, но все равно осталось, не делось никуда. Он даже поделился добычей с Михаем. Не миллион, конечно, дал, а триста тысяч, но это полностью соответствовало новым реалиям и даже превосходило их. Бывший серый кардинал оценил широкий жест, долго тряс одарившую деньгами руку, клялся в вечной дружбе и каялся в прошлых грехах. Юрист вместо «Ягуара» получил тривиальный «Мерседес» Е-класса. Целоваться полез от полноты чувств. На следующий день шелковый после Нового года Валерка-безопасник доложил Алику о зреющем против него заговоре. Главными действующими лицами, естественно, являлись юрист и Михай. Они снова робко заползали бочком в кабинет шефа и аккуратно разъедали ему мозг проклюнувшимися, но еще не отросшими до конца зубками. Жизнь текла своим чередом. Только денег больше стало. Алик не обольщался. Сегодня шеф опустил зажравшуюся старую гвардию, его на первый план двинул. А завтра все наоборот может быть. И будет наверняка. Это жизнь, и ее надо принимать такой, какая она есть. И она тогда тебя примет. Живи, наслаждайся сегодняшнем днем, погодой хорошей, липовым цветом, миллионном в коричневом чемоданчике. А завтра… завтра будет завтра. Банкир Андрюша жил по сходной логике. Увидев, что Алик вырулил из дерьма, он заплатил остатки долга. Да еще и с процентами за задержку. Любому банкиру известно, уважаемым людям проценты за задержку платить надо. А неуважаемым в банки лучше не соваться. Обманут.

Алик умиротворенно сидел на скамейке, поглаживая чемоданчик и улыбаясь проходящим мимо мамашкам с колясками. Сегодня сделка закрылась окончательно. Пора перевернуть страницу и подвести итоги. Семь миллионов долларов поднял он на сделке. Меньше, чем планировалось, но все же сумма. В актив можно также записать укрепление положения в конторе и гармонизацию мятущейся души. Помирился он с собой, а точнее, примирился. Принял правила игры, и игра его немедленно вознаградила. Одна беда, Планка так и оставалась недостижимой. Распылились деньги неизвестно куда, протекли между пальцев, лишь ладони чуть влажными остались. Три с половиной миллиона ушли на покупку поместья под Москвой. Зачем ему дом на Рублевке, он и сам не понимал до конца. Есть же дача на Новой Риге. Вполне приличный коттедж 300 метров, все удобства, охрана, газ, супермаркет рядом. Но помирившись с миром, он почувствовал – Надо! Иначе мир не поймет и обидится. Жалко, что семья категорически отказалась переселяться в шикарный дворец. Пробки и взрослеющая дочь перечеркивали все преимущества лесной жизни. Пробки оставляли маленькую щель для проникновения в Москву между часом и тремя дня. Возвращение же в сосновый рай оказывалось более-менее вероятным лишь после двенадцати ночи. В такой иезуитский режим Алик втиснуться не мог. Подросшая дочь вообще прокляла все поместье в целом и каждую сосну в отдельности. Активный период подростковой социализации вступал в непримиримые противоречия с экологическими ценностями. Белочки, чистый воздух и зеленая травка против прогулки по Тверской в компании друзей-одноклассников. Силы были слишком неравны. В результате достигнутого компромисса дворец посещали, как все нормальные советские люди дачу – по выходным. Приезжали, жарили шашлыки, купались в пятнадцатиметровом бассейне и уезжали в воскресенье до обеда, чтобы не попасть в пробки. Разве что грядки не вскапывали. Следующей крупной тратой оказалась невообразимо дорогая предоплата за учебу Сашки в наикрутейшей английской частной школе. Судя по ценнику, путь со школьной скамьи оттуда был только один – прямиком в королевские покои на Трафальгарской площади. Впрочем, имелись и плюсы, половина проблем с рублевским поместьем при отъезде дочери отпадала. Забрезжила надежда на переезд в сосновую идиллию. Особенно если разрешат (о чем ходили упорные слухи) полеты вертолетов над Москвой. Покупка небольшого вертолета казалось сущей безделицей по сравнению с уже затраченными деньгами. К сожалению, на вертолет могло и не хватить, поскольку будущая учеба дочки повлекла приобретение скромной пятикомнатной квартиры в Лондоне за полтора миллиона фунтов. Должен же быть у девочки дом в чужой стране. Не сирота чай, кровинушка родная.

Остальные деньги со сделки испарились неизъяснимым образом. Ну, съездил несколько раз отдохнуть, купил шмоток жене, день рождения громко отпраздновал в модном месте. Ну не мог же миллион почти на такую дребедень ухнуться. Не мог, а ухнулся. Миллион, лежащий в коричневом чемоданчике, был последним. Нет, имелись, конечно, еще несколько, заныканных по тихим зарубежным счетам на черный день. Но от сделки последний миллион остался. Его он решил отдать родителям. Собственно, поэтому и сидел сейчас около их дома на скамейке у Патриарших. Это очень правильно, отдать последний миллион папе с мамой. Пускай у них будет безбедная старость. Им миллиона за глаза хватит. Алик расслабленно улыбнулся. Не совсем он еще все-таки, раз последний миллион отдает родителям. И не жалко ему миллиона ничуть. Честное слово, не жалко. Человеком он все-таки остается, хоть и помирился с миром. А ведь мучился, боялся, что не сумеет. Сумел…

«А почему им миллиона за глаза хватит? – гордясь собой, вдруг подумал он. – Мне ни на что не хватит, например. Как же так? Я же сын их и парень вроде скромный, как они. Все говорят, на отца похожим становлюсь сильно. Как же так? В чем ошибка и где конец этой гонки?»

Сердце неприятно ткнулось в ребра. Он вцепился в коричневый чемоданчик и медленно досчитал до десяти. Подобные вопросы иногда ему еще досаждали. Редко, но бывало. Слава богу, он научился быстро гасить эти приступы рефлексии. Помогали, как ни странно, банальности. Недооценивал он раньше банальности, а зря. Работали безотказно. И сейчас помогли. То, что дети должны жить лучше, чем родители, давно всем известно. Это нормально, это естественно. Это прогрессом называется. Ну а Планка?.. Идеал потому и идеал, что недостижим. Но стремиться к нему нужно.

Алик снова почувствовал сладость липового воздуха.

«Смысл жизни в том, чтобы никогда не задавать себе вопрос «В чем смысл жизни».

Он повторил про себя удачно найденную формулу несколько раз, совершенно успокоился и неторопливо, с удовольствием продолжил подведение итогов.

Отношения в семье стали значительно лучше. Мир в доме поважнее любых денег, пожалуй. Сразу после Нового года он повез жену в Рим. Впервые с рождения близнецов полетели вдвоем, без детей. Хотелось Алику приятное ей сделать. Делал, как мог. Водил по дорогим магазинам, скупал их практически оптом. Она отбивалась уже, а он заставлял ласково.

– Купи, купи, пожалуйста, пускай один раз наденешь. Пускай ни одного, все равно купи. Тебе так идет!

Ну и секс, конечно. Первый за последние два года секс без третьего в спальне. А точнее, без третьей. В Москве в их половой жизни всегда присутствовала няня. Радионяня. Ленка была сумасшедшей матерью и без радионяни супружеский долг исполнять отказывалась. Всхлипнут во сне близнецы, а кто-то из них раз в три минуты обязательно всхлипывал, и возмещение супружеских долгов резко прерывалось. При всем старании Алик в три минуты уложиться не мог. Паузы страшно бесили. Он начинал тихо ненавидеть жену, чувствовал себя ужасным отцом и от этого ненавидел ее еще больше. Она тоже любовью не сочилась. Материнский-то инстинкт поглавнее основного будет. Основной и нужен в основном только для реализации материнского. Однажды, когда Ленка в очередной раз убежала посреди процесса в детскую, Алик пожалел, что он не богомол. Убивает богомола самка после полового акта. И правильно: лучше бы убила его Ленка, чем жить так, мучиться…

Секс без радионяни оказался волшебным. Они вспоминали друг друга в Вечном городе Риме. В дизайнерском номере гостиницы, у испанской лестницы, и в кривых переулках у фонтана де Треви, и во вкуснейших римских ресторанчиках, каждую секунду вспоминали. Вспомнили. Нечто вроде второго медового месяца у них получилось. Но жизнь брала свое. Вернулись в Москву, опять начались поздние возвращения с работы, снова секс с радионяней, потом дети заболели по очереди. Не до секса, не до любви. Жизнь свое возьмет всегда, сколько бы денег на счетах ни лежало. Возьмет свое, а взамен даст усталость, протест глухой и недовольство. Раздражение иногда прорывалось. Раз голос повысил, два гавкнул усталый после работы, и понеслось… Он старался, честно, старался. Считал до десяти, занимался дыхательной гимнастикой. Помогало, но не всегда. Нескольких скандалов избежать не удалось. По крайне мере, они не молчали неделями, как раньше. Извинялись друг перед другом сразу, разговаривали о наболевшем. Секрет счастливой семейной жизни, в сущности, прост. Никогда не ложиться спать поссорившись. И все. Но чтобы разгадать этот секрет, Алику понадобилось почти двадцать лет, месяц жизни в гостинице, обыск в доме и временное помутнение рассудка. Не даются простые секреты просто. Сложные вещи выучить можно, а простые только вынести. На своей собственной шкуре вынести. Иначе никак. Не без трудностей и оговорок наладившийся мир в семье Алик записал в плюс. Дети радовали и уважали его, с женой – взаимопонимание. А что еще нужно нормальному взрослому человеку от семейной жизни? Если и нужно больше, то значит, человек не вполне нормальный и уж точно не взрослый. Романтик в розовых очках как минимум. Индивидуум, находящийся в ссоре с миром, балансирующий на грани безумия. Не он. Он, Алик, выздоровел, помирился с Вселенной и болеть больше не собирался.

Подтверждая правильность принятого решения, мимо скамейки проковыляла вечная бабка Пульхерия. Невзирая на наступившее лето, она была в толстом вязаном жилете и шерстяных перчатках с обрезанными пальцами.

– Лето балалайка, бля, лето, – пробубнила она вместо «здрасьте». – Лето, солнце есть, а света нету, темно в лужах, а в душах темнее, ходят, балдея, халдеи обалдуи. А вот хуй им, а не тепло, утекло лето туда, где их нету.

Бабка ехидно засмеялась и радостно протянула к Алику свои страшные руки. Повинуясь странному порыву, он вытащил пятьсот евро.

– Возьмите, бабушка, на голубей.

– На голубей? – удивилась старуха, но деньги взяла. – На голубей?! Дурачок, ты не их, ты себя пожалей. Они птички божьи, а ты ложью весь пропитан. Хоть и красив, хоть и упитан. А ложь. Ты деньги не трожь, они для кож вредны. Брось их, брось на землю, а то экзема. Да ты сам зема экзема. Сидишь, жужжишь, считаешь. И так полагаешь, и этак полагаешь. Не знаешь ни хуя, а туда же, в бурьян, искать бриллиантовых блох. А там ток, а там бог, ток бог, гоп бог, топ топ. Не лезь, чтоб ты сдох, лох. Сдох, сдох, сдох…

Алику надоели причитания безумной старухи. Он дернулся к ней, пытаясь вырвать отданную купюру. Она увернулась и неожиданно резво побежала в сторону Малой Бронной.

«Вот что бывает с людьми, которые с миром в ссоре, – глядя ей вслед, подумал он. – Гордыня все проклятая. Не надо себя самым умным считать. Достаточно просто уметь считать хорошо. Этого вполне достаточно для удачной жизни. Долой алгебру, да здравствует арифметика!»

По арифметике выходило, что все у него отлично. Дом, дети, деньги, жена не противная, положение в обществе, но…

– И никаких, «но»! – оборвал он сам себя. – Нет на свете никаких но. Не существует в природе, и точка!

Он счастливый человек, он понял многое. И многое у него есть. Даже друзья присутствуют, а это в современном мире редкость. Вспомнив о друзьях, Алик улыбнулся. С Семкой и Федей он теперь виделся часто. Первый раз после памятного разговора в ресторане они пересеклись случайно. Но каком-то форуме или чтениях, короче в хлеву, где власть регулярно устраивала сбор подшефных ей дойных коровок. Столкнулись нос к носу в перерыве, стоя в очереди за стаканом шотландской односолодовой анестезии. Без обезболивающего выдержать ощупывание вымени жесткими властными пальцами не представлялось возможным. Столкнувшись, они посмотрели друг на друга смущенно и неуверенно протянули руки для рукопожатия. Тайна их объединяла. Страшная и стыдная тайна… После долгого молчания ситуацию разрядил Сема.

– А знаете, кого мы сейчас напоминаем? – спросил загадочно.

– Не знаем, – хором ответили Федя с Аликом.

– Вы только не обижайтесь ради бога. Как бы это помягче сказать… ну это… этих… Пидорасов! – решительно выпалил он и, увидев недоуменно вскинутые брови приятелей, поторопился расшифровать свою мысль: – Ну не этих пидорасов, которые пидорасы – пидорасы. А новеньких. Только что друг с другом переспавших по пьяни. Ну, типа нажрались два полярника на льдине и от тоски по бабам и солнечному свету присунули друг другу. Наутро проснулись, осознали, и головы им поднять стыдно. Или ковбои в палатке. Горбатая гора, все такое. Или космонавты там на орбите…

Семкина аллегория попала в десяточку. Точно, космонавты… Заржали они на все фойе и бросились обниматься. После встречались часто. Объяснились, как сумели, списали всеобщее помутнение рассудка на магнитные бури и тяжелый конец года. Нет, они, конечно, люди. И сомнения у них бывают, и метания. Но люди они особого рода. Сверхчеловеки. Не их жизнь имеет, а они ее.

– Я не алкоголик, я только учусь, – допивая очередную бутылку виски, заплетающимся языком бормотал Федя на регулярных пятничных сборищах.

– А меня никто не любил, – отвечал ему Сема. – Я сам всех любил до смерти. Как полюблю, так и дохнут все, сволочи.

– А я не гад, я super Good. Я создал вас, непутевых. Поняли? – резюмировал Алик.

Их троица стала неразлучной. По аналогии с Трусом, Балбесом и Бывалым называли себя Синяк, Любовник и Боженька. Приятно знать чужие слабости. А когда и твои знают, доверие рождается. Почти без иронии Алик окрестил их компанию «Обществом Анонимных Сверхчеловеков». Зажигали весело. Говорили свободно. Расслаблялись абсолютно.

Ежепятничные пьянки с друганами не могли не привести к грехопадению. Виски – хорошо. Разговоры – хорошо. Приколы и караоке – совсем хорошо. Но без баб?! А где тогда смысл?! Тем более на работе Алика каждый день эротически пытала начальница рекламного отдела Наташа. Она каялась, принимала томные позы и пыталась расстегнуть ему ширинку.

– Я ошиблась, ошиблась, – причитала девушка. – Я думала, ты песик ласковый, а ты волк, право имеющий. Прости меня. Мне ничего не нужно. Я искуплю, я заглажу. Ты не пожалеешь, – уговаривала Наташа, прорываясь к его гульфику.

Разбираться в запутанной женской душе совсем не хотелось. Настроение Алика колебалось от «уволить надоедливую девицу, что было бы естественно и правильно» до «дать ей в рот, чего настойчиво требовал организм». Эротическое напряжение росло. Радионяня дома не способствовала его снятию. Он любил жену, но… Но всему есть предел. Предел наступил на четвертой или пятой пятничной встрече. Нажравшись для самооправдания намного больше обычного, Алик по-гусарски, почти в полном неадеквате подцепил компанию мутных девок, вроде красивых и молодых, и очнулся наутро в гостинице, окруженный потрепанными тридцатипятилетними шалавами. На полу валялись Сема и Федя. Угрызения совести отсутствовали. Наоборот, он почувствовал себя веселым и бодрым. Ощутил, так сказать, всю полноту жизни. В понедельник он уволил из конторы Наташу…

Алик отвлекся от воспоминаний и огляделся по сторонам. Полнота жизни окружала его во всем многообразии. По пруду плавали откормленные добрыми москвичами лебеди. Вокруг пруда ходили сами добрые москвичи. Кто их кормил – неизвестно, но голодными они не выглядели. Всякой твари есть место на свете: и солидному господину в льняном костюме с престижным Macbook Air на коленях, и киргизам в оранжевых жилетах, подметающим асфальт, и группе лоховатой молодежи, сосущей дешевые коктейли из алюминиевых банок, и ему, Алику, на свете место есть. «Жизнь – это способ существования белковых тел», – вспомнилась фраза из школьного учебника биологии. Мнит каждое белковое тело, что его способ существования уникальный. А ни хрена. Один только способ и существует. Один на всех, универсальный. Живи, приспосабливайся к обстоятельствам, чутко реагируй на изменения, повышай шансы своего потомства на выживание и свои шансы повышай. А если думать начнешь, отвлекаться на посторонние вещи, в себе рыться, к нулю устремятся твои шансы. Исчезнет тогда белковое тело. И способы любые станут излишними. Закончится жизнь. Вот он, Алик, например, думать сдуру стал. И что? Чуть с ума не сошел. А может, и сошел даже. Главное, от его безумия пользы никакой. Все несчастными кругом становились. Ну, жена, дети, понятно. С его смертью, духовной или физической, их шансы на выживание стремительно уменьшались. Завали он сделку, проблемы бы в конторе начались. В худшем случае – тысячи людей могли лишиться работы, остаться без куска хлеба. Шефа инфаркт хватанул бы наверняка. А ведь его белковое тело немолодое уже. Могло и не выдержать. Да что там шеф… Как будто он в мир свой выдуманный счастье принес. Антуан умер. Город мечты полуразрушен. Ая, любовь невозможная, покинута с чудовищной ношей на красивых и нежных плечиках. А если не выдуман его мир, то еще хуже. Не стоило в нем появляться. А коли появился, то бежать со всех ног нужно было. Он, собственно, так и поступил. Припозднился немного, но лучше поздно, чем никогда. Слава богу. Оттащил инстинкт самосохранения от края, глупостей наделать не дал. Слава богу. Зато теперь жизнь наладилась. Поместье на Рублевке, квартира в Лондоне, семья в шоколаде. Контора процветает, шеф пышет здоровьем и наслаждается двадцать первой уже по счету молодостью. Миллион опять же лежит в коричневом чемоданчике. И погода хорошая. А что до мира его… Нет никакого мира. Вот он, лучший и единственный из возможных миров, перед ним. И другого не будет. Но если допустить даже, на одну триллионную долю секунды допустить существование Либеркиберии, то и тогда все правильно сделал. Мир под присмотром, Ая рулит. Может, у нее лучше получится. Слава богу…

Алик сидел на скамейке, втягивал с наслаждением сырой и сладкий после небольшого дождичка липовый воздух. Счастье его переполняло. Удалось. Справился. Не других победил. Себя. Спасибо маме с папой и светлой головушке. Варила его голова. Даже когда безумен был, варила. Мозг его спас, привычка в любом безумии логику находить. Изворачиваться, выкручиваться, просачиваться между пальцев. На ноги вставать, как неваляшка, когда не ждет уже никто. Неандертальцы бегали быстро, копье далеко метали. А сейчас вот так. Без мозгов, без ловкости сознания и пластичности души, без упертости и нравственных шпагатов не проживешь. В лучшем случае оранжевый жилет на плечи и метла в мозолистые руки. Живи с краю, в лучшем случае мети улицы, по которым истинные герои ходят. Слава богу, есть у него все необходимые качества для выживания и не метла в руках, а чемоданчик с миллионом зарубежных денег. А еще есть то, что оценить невозможно, но без чего обойтись никак нельзя. Удача. Фарт. Благоволение судьбы. Некоторые называют это неуловимое НЕЧТО богом. Может, и так… Слабы люди, и он, Алик, слаб, а мир велик и сложен. И если везет тебе, если прет карта, сыплются с небес денежные знаки, то не будь гордым. Не думай, что это ты сам всего добился, потому что клевый такой и неотразимый. Скажи спасибо высшим силам, скажи и иди дальше к новым победам. Не заморачивайся сильно, но спасибо скажи. От тебя не убудет. А силам приятно станет. Даже если нет никаких сил, все равно скажи. А вдруг? А если?.. Закончив подведение итогов, Алик по давно сложившейся традиции закрыл глаза и приготовился вознести Господу благодарственную молитву. В этом деле была важна максимальная искренность. Не на совещании ведь выступает, не лоха очередного разводит. С богом говорит. Он расслабился, несколько раз шумно выдохнул, заглянул в себя, так глубоко, как только мог, и начал молиться:

«Господи, боже мой, спасибо тебе. Не за деньги спасибо, не за удачу и везение, хотя и за них тоже. Главное спасибо за то, что принял я себя. До конца, до донышка принял. Провел ты меня за руку, как дитя малое, сквозь леса дремучие, ужасы показал, соблазны великие и к свету вывел, к людям в мир. Я принимаю этот мир таким, каким ты его создал. Я склоняю голову перед тобой и миром. Дураки называют его несовершенным, а я поумнел, Господи. Он велик, он блистателен. Он развивается, твой мир, Господи. И нельзя отставать от него, и опережать его тоже нельзя. В ногу, нужно шагать в ногу. Раз, два, три… раз, два… Я, кажется, поймал этот ритм, Господи. Он очень сложен и прост одновременно, он тих и оглушителен, этот ритм. Но я поймал, кажется, поймал… И я счастлив, Господи. Спасибо тебе, я счастлив. Ты дал мне все необходимое, даже лишнее дал, а я в гордыне безумной чуть не отринул твой дар. Я здоров, умен и вынослив. Я не могу сделать счастливыми всех, но близких мне людей, себя самого – могу. А значит, и должен. Чуть не выкинул на помойку я дары твои и себя вместе с ними. Но чуть-чуть не считается. И за это тебе спасибо. Я поумнел. Я не буду делать подлостей… специально. Я не буду думать, что один на свете жить достоин. Девяносто процентов людей так думают, а я не буду. Но и миндальничать, мучиться ненужной рефлексией я не буду тоже. Потому что мне кажется, я понял, как называется твой божественный ритм. Кажется, понял… Вы-жи-ва-е-мость. Не-об-хо-ди-мость. Ты дал мне слух услышать этот ритм, ты дал мне мозг осознать его, ты дал мне здоровье, руки и ноги отбивать его. И спасибо тебе за это. Спасибо. Спасибо. Спасибо…»

Алик открыл глаза. На щеках было мокро. То ли дождик капнул, то ли… Мир после молитвы выглядел очищенным и посвежевшим. В голове еще эхом затухало последнее спасибо Господу, когда позади него послышался странный звук. Пролетело как будто около затылка что-то и воздухом влажным обдало. А потом он услышал произнесенную знакомым, очень знакомым голосом фразу:

– Да нет проблем, Алик. Не стоит благодарностей. Совершенно не стоит.

Он резко обернулся и увидел. В центре Москвы, недалеко от метро «Маяковская», в самом начале улицы Малая Бронная, за скамейкой на Патриарших прудах стояла Ая.

Он не поверил, невозможно было поверить. Не помещалась Ая в Москву. Слишком огромная, слишком невероятная. Поблек город. Потемнели вылизанные окрестные дома, а она блистала. Нет, не блистала. По-другому. Алик внезапно понял, что это она нормальная, а он, дома, люди вокруг серые и блеклые и всегда такими были. Просто не замечал раньше, пока она не появилась. А теперь заметил.

– Ты, ты, ты, ты… – бормотал он, задыхаясь. Больше ничего сказать не мог. Хватал ее за руки, касался волос. Все настоящее. Ая. Она. Любовь, им преданная. Здесь в Москве. Она. В голове зашевелился маленький колючий шарик.

«Мозг, – догадался Алик. – Да ну его, зачем он теперь, если Ая…»

Шарик не успокаивался. Жужжал что-то, пищал. Неуютно шарику было.

«А вдруг ты снова сходишь с ума? – расслышал он писк внутри себя. – Проверь, проверь, проверь».

«Пошел к черту, – ответил он писку. – Это она, я знаю, я уверен. К черту пошел, хватит. И потом, если я безумен, то как проверю?»

«Проверь, проверь, – заметался внутри головы злой шарик. – Вспомни молитву. Проверь. Ты знаешь. Ты все знаешь. Не поддавайся, держись. Ритм держи. Проверь, не пожалеешь…»

Не хотелось подчиняться злому шарику. Но он все еще управлял Аликом. Диктовал свою холодную арифметическую волю. Шарик считал. Мячик внутри скакал все быстрее. Быстрее… Алик не выдержал. Будто вышвырнул его кто-то на середину дорожки перед скамейкой. Он схватил за плечо первого попавшегося парня, гуляющего с девушкой вдоль пруда.

– Потрогай ее, – еле слышно, сказал осипшим голосом. Откашлялся и повторил. – Потрогай ее.

– Да ты охренел! – возмутился парень.

– Фу, маньяк, маньяк. Прогони его, фу! – взвизгнула девушка.

– Обалдел, урод? Невесту мою предлагаешь трогать. Да я тебе сейчас язык твой поганый в задницу засуну.

– Не ее, дурак. Вон ту девушку потрогай. Я денег тебе дам. – Он вытащил из кармана брюк пятьсот евро. – Ты же видишь ее, видишь? Ну скажи, что видишь, а? Скажи. Если мало, я еще дам. Не молчи, скажи…

Комок к горлу подкатил. Больше всего на свете боялся, что ответит парень: «Не вижу». И как жить дальше? Не сможет он снова себя уговорить нормальным стать. Выть на луну начнет, на прохожих кидаться. Нельзя, увидев ее, нормальным оставаться. Не получится…

– Дорогой, он псих, пошли отсюда, он с ума сошел. Я знаю, у моей подруги брат шизофреник.

Девушка тянула парня за собой. Он упирался, но сделал пару шагов в ее сторону. А потом остановился.

– Подожди, не спеши. Псих не псих, а пятьсот евро вроде настоящие.

Парень выхватил у Алика купюру и повертел ее перед собой.

– Точно настоящие. Ладно, я попробую. Но если девушка против будет, я не виноват. А деньги себе оставлю. Договорились?

Алик кивнул, и парень пошел к Ае. Чем ближе подходил, тем больше терял цвет. Выцветал буквально. А когда подошел, в мультик черно-белый превратился.

– Девушка, вы извините меня, пожалуйста, – сказал он остановившись. – Если вы против, только скажите, и я уйду. Я же не знаю, может, вы жена его. Игры у вас такие. Романтика, тра-ля-ля-ля. Я не знаю, все в жизни бывает. Вы против, девушка?

Ая отрицательно покачала головой. Парень осторожно, одним пальцем коснулся ее руки. И тут же отдернул палец, как будто обжегся. Стремительно побледнев, он побежал прочь. Его девушка бросилась за ним.

– Она настоящая?! – заорал ему в след Алик. – Скажи, она настоящая?! Я еще столько же дам, только скажи!

Парень остановился метрах в пятидесяти, поглядел на него испуганно и проорал в ответ:

– Она настоящая! – помолчал немного и добавил уже тише: – А я нет…

Он кинул пятьсот евро на землю, развернулся и медленно побрел к Садовому кольцу. Его догнала отставшая девушка. Она подняла деньги, сунула ему в руку, а он снова их выкинул. Несколько раз так повторилось. Она нагибалась, поднимала, а он выкидывал.

Алик почувствовал, как в голове надулся и лопнул злой шарик. Сомнений не осталось. Перед ним была Ая. Он стоял в трех метрах от любви своей и не мог пошевелиться. Им никто не управлял. Сорок лет злой шарик дергал его за конечности, растягивал губы в улыбке, сжимал сфинктер, заставлял беспокоиться о смысле жизни и курсе доллара. Он даже не подозревал, что его заставляют. Все люди двигаются и беспокоятся о чем-то. Это нормально. Неправда… Не нормально. Лопнул его злой шарик, а он остался. Вот сейчас действительно ОН остался. А что делать с собой, он не знал. Как жить без шарика в голове. Как ногой пошевелить, воздух липовый в легкие втянуть…

– Ты смешной, – сказала Ая грустно. – Ты очень смешной. До слез. Бедный, бедный Алик.

Сказала, словно ключ в замке ржавом повернула. Открылось что-то внутри со скрипом, и из этого чего-то хлынула, затопила его полностью и стала им Любовь. Он вспомнил, как люди дышат, и задышал. Он вспомнил, как люди ходят, и пошел. Он вспомнил звуки и заговорил.

– Аечка, слова ложь, но я не могу, я не умею по-другому. Ты прости меня, пожалуйста, я скажу. Я скажу, что люблю тебя. Я скажу, что недостоин тебя любить. Но люблю. Аечка, я сорок лет прожил и все время думал, думал… Думал, как денег заработать побольше, о сексе думал постоянно. Думал, что я великий, думал о теоремах и диетах. О последних моделях «БМВ» думал, о политической ситуации на Ближнем Востоке и ее влиянии на бюджет России. Думал о реконструкции Новорижского шоссе. О пробках, о шмотках, о процентных ставках. Я о миллионе вещей думал. И все они не имели ко мне никакого отношения. А я думал, это и есть моя жизнь. Пробки, ставки, ситуации, деньги, секс и мысли, непрерывные мысли о выдуманных вещах. Сорок лет я так жил, а потом тебя встретил. Испугался. Подумал: ты тоже выдуманная. Выдуманных денег и ставок не боялся. Хоть и догадывался, давно догадывался, что они выдуманные. А выдуманной тебя испугался. Проклял я тебя, предал. А знаешь почему, знаешь? Табу это в нашем мире. Человек должен жить в окружении придуманных неизвестно кем понятий и законов. Если сам придумывать начинает, нельзя, табу. Ты настоящая, Ая. Это мы выдуманные. Ты и есть реальность. А это все… Так, фикция. Видимость жизни. Не жизнь. Прости меня, Аечка. Мне стыдно. Прости меня, Любовь моя. Я так мелок. Меня почти нет. Но прости, если сможешь…

Алик обнял ее и заплакал. Ая пахла морем и солнцем, тропической оранжереей и райскими птичками. Жизнью она пахла. Липовый сладкий воздух скисал вокруг нее, превращаясь в смердящую гадость. Невозможно было от нее оторваться. Отпустишь, и смерть от удушья наступит тут же.

– Бедный, бедный Алик, – погладив его по голове, снова сказала Ая. – Боевой и радикальный, как всегда. Бедный. То существует, это не существует… Все существует. Мир целиком принять не пробовал? Слабо, а? Со смыслом и бессмыслицей. С пробками, курсом доллара и любовью. Попробуй. Попытайся хотя бы.

– Значит, земля, Москва, пруды, контора, все вокруг существует?

Он ждал ответа. Ая высилась над ним безбрежная, как небо недосягаемое. А он путник, заплутавший в пустыне, вопрошающий небеса, умоляющий осветить, показать дорогу.

– Конечно, – просто ответила она. – Существует.

– И я существую?

– И ты.

– И Либеркиберия?

– Существует.

– И ты?

– А я-то уж как существую! Словами описать невозможно. Я прям существо. Всем существам существо.

Алик догадался. Любовь внутри застыла, в лед превратилась на мгновение, а потом закипела, лавой стала и паром. А потом он взорвался. Жить не перестал, но распался на миллионы кусочков, кружил вокруг Патриарших прудов и не мог дотянуться сам до себя.

«Все, что со мной произошло… С самого начала… Она сама или я… Она меня… Я ее… Как это… Что в начале… Кто…».

Ая слегка надавила ему на виски, и он собрался. Снова собой стал. Осторожно, очень осторожно прикоснулся рукой к ее губам. Отдернул руку и быстро спросил:

– Ты бог?

– Конечно. Сам сделал меня богом. Не помнишь?

– Ты бог земли? Наш бог?

– Ваш, так получилось.

– Это я тебя сделал или ты всегда была?

– Ты такой сделал и была всегда в общем, сложно все, неоднозначно. Давай присядем, долгий разговор, похоже, у нас будет. И не простой.

Они сели на скамейку. Она достала из портсигара сигариллу и закурила.

– Дурацкая привычка, – сказала, затянувшись. – Не могу отказаться и вас травлю заодно.

Алик хлопал глазами и слушал. Ая умела нагнать абсурда. Бог, спокойно курящий сигариллы на скамейке у Патриарших прудов. Либеркиберия по сравнению с этим фактом казалась вершиной социалистического реализма. Что делать? Плакать, хохотать, молиться? Ориентиры потерялись, верх и низ постоянно менялись местами. Она правда бог? И он ее создал? А если создал, то кто создал его самого. Она? Урборос. Змея, кусающая свой хвост. Упражнение для начинающего дзен-буддиста. А еще он любил ее, это непонятное существо. Но если он ее сотворил, то кого он любил? А если она его создала, то мать, значит, а он сын. Если так, то инцест выходит, а если нет, то… Если, если, если…

– Сам-то как думаешь, – хитро улыбаясь, спросила Ая. – Что вначале, яйцо или курица?

– Я думаю, яйцо, только его не курица снесла, а другая птичка. Или не птичка. Птеродактиль, например. А яйцо мутировало, и курица получилась.

– Логично. Но нас двое. Ты и я. И нет никакого птеродактиля.

– Тогда не знаю.

– И я не знаю. Я помню Вселенную с начала времен. Я помню, как подумала о ней и она появилась. О, это была яркая вспышка. Вы называете ее Большим взрывом. Агрессивные вы очень. Нет, это был большой салют. Яркий, красивый, цветной. Посмотри на фотографии глубокого космоса, поймешь, какой я Вселенную задумала. Но случайные флюктуации, мелкие неточности – и вышло то, что вышло. Я задумала Вселенную, а она, негодяйка, меня думать начала. Так и живем, выдумываем друг друга. Я вот, видишь, на нервной почве курить даже стала… Но интересно, чего не отнять, того не отнять, интересно. Впрочем, это ничего не доказывает. Ты, если напряжешься, тоже вспомнишь, как Вселенную создавал.

– Так я правда создал Либеркиберию?

– Правда. Будь уверен. Либеркиберию создал ты. Такой смешной и замороченный мир мог создать только ты. Это я тебе как бог богу говорю.

Алик увидел удивительный город на берегу зеленого моря. Стеклянные небоскребы, в которых отражаются желтые дворцы, набережную, мощенную плиткой, и слегка запущенные парки с дорожками из белого песчаника. Очень захотелось снова очутиться там. Родным стало место, как Патриаршие пруды. Еще роднее.

– А как там, без меня? – спросил он, втайне надеясь, что Ая ответит: «Плохо, зачах город без хозяйского глаза, возвращайся, тебя ждут», но она надежд не оправдала.

– Да нормально, – сказала спокойно. – Без эксцессов. Лучше даже стало. По крайней мере, катастрофы перестали происходить каждый месяц.

– А миниумы как?

– Тоже хорошо. Порют их снова на улице. Ты не волнуйся, я справляюсь. Рулю в меру сил. Только стиль управления у меня пожестче. Ну, ты по истории Земли знаешь. В Библии подробно изложено. Кары небесные. Трепет божий и все такое. Это ты у нас либерал. Разводки, рычаги влияния и материальное стимулирование. А я так не могу. На мне два мира висят по твоей милости. Бросил бедную девушку с двумя мирами на руках. Одну, без поддержки, без плеча мужского крепкого. Тут не до игр в демократию. Накосячил – получи гнев божий. Хорошо себя ведешь – вот тебе благословение. И ты знаешь, работает. Простые схемы всегда работают надежно.

– А царь, царь сырьесранский, что с ним? Небось хитрит по-прежнему, изворачивается…

– Не хитрит и не изворачивается. Даже сопли не вытирает. И, честно говоря, вообще не дышит. Сняла я его. Жестко сняла. Так жестко, что новый от страху божьего либералом заделался резко. Диссидентов из тюрем повыпускал. Людей нормальных почти не гнобит. Ты не волнуйся, все в порядке. Живет и процветает великая Либеркиберия.

Алик за царя сырьесранского особенно не переживал. Другие поводы для волнений имелись, более существенные.

– Господи, – попросил он тихо и жалостливо. – Скажи мне правду. Мне знать надо. Я жить не смогу, если не узнаю. Ведь не просто так все. Не просто…

– Понимаю, самой интересно. Ну давай разбираться. Только вместе давай. Договорились?

Алик кивнул. В горле у него пересохло. Сейчас, сейчас узнает. Сейчас все смысл приобретет. Сейчас…

– На мой взгляд, существует три варианта объяснения, произошедшего с нами. Начинай, я продолжу…

– Я сошел с ума. Ты и Либеркиберия бред моего больного сознания.

– Это раз, – сказала Ая и разогнула палец на руке.

– Я не сомневался, что так и есть. До сегодняшнего дня не сомневался.

– А сегодня что стряслось?

– Сегодня я тебя встретил. Здесь, в Москве, на Патриарших. Это невероятно, невозможно. Но это факт. Мы сидим и разговариваем.

– Не факт, галлюцинации причудливы. Подумаешь, пруды. Могли бы и на Луне болтать, если галлюцинация.

– Но парень тебя трогал. Сказал, что ты настоящая…

– Тоже показалось.

– Ну, не знаю…

– Ладно, не буду тебя мучить. В своем существовании я уверена на сто процентов. Значит, вариант с шизофренией отпадает. Остается еще два. Есть идеи?

В горло как будто песок сухой набился. Язык не желал слушаться Алика. То, что предстояло произнести, то, о чем он думал с тех пор, как увидел Аю за скамейкой на Патриарших… Этого не могло быть. Не могло. Никогда. Он сделал усилие, язык отлип от нёба. Выговорил.

– Есть. Идеи есть.

– Давай, – подбодрила его Ая.

– Ты бог. Истинный. Единый и единственный. Ты играла со мной с самого начала. Голоса, Либеркиберия, наша встреча, проблемы в конторе и с семьей. Все задумано тобою. Показать ты мне что-то хотела. Вывести куда-то. Но я, тупой, не понял. Прости меня, пожалуйста, Господи.

На глазах снова выступили слезы. «Неужели, – думал. – Неужели это он… она. Чем я заслужил? Кто я такой? Не счесть людей на земле. Есть святые, есть грешники. А я самый обычный, среднестатистический. Верчусь в меру сил. Добываю пропитание, как могу. За что? Если, правда, если…»

– Это два, – спокойно сказала Ая и разогнула второй палец.

– Как это два? – прошептал, пораженный ее будничным тоном Алик. – Просто два? И все?! Умоляю, не мучай меня. Скажи. Умоляю, Господи!

– Не торопись. Чего ты кипятишься? Мы просто рассуждаем. Да, просто два. Есть такой вариант. Признаю. Но есть еще один как минимум. Например, истинный бог не я, а ты. И это ты мне показать что-то хотел.

– Но я не бог! – закричал он. – Не бог я. Я обычный парень. Самый обычный!

– Ну, во-первых, не ври. Не обычный, раз я тебя полюбила. Во-вторых, а мне откуда знать, бог ты или не бог? Может, ты сумасшедший бог? Устал от ответственности, сошел с ума. Себя забыл. На меня решил все свалить. Чем не вариант?

– Господи, пожалей, – простонал Алик.

– Ну точно, шизофреник. Я с ним как с разумным существом, а он в припадке бьется. Хорошо. Давай серьезно. Ты не бог, верю тебе. Но кто тебе сказал, что бог я? Не буду утверждать, что я самая обыкновенная. Скромностью излишней, в отличие от тебя, не страдаю. Ая уникальная, единственная, красивая, хорошая вся такая. Но чтобы бог? Вряд ли.

– А кто же тогда бог? – глуповато спросил Алик.

– Вот, ключевой вопрос. В самую точку. Детективы любишь?

– Не очень.

– А я люблю. Если в закрытой комнате труп и два живых человека, но никто из живых не убивал, тогда что?

– Самоубийство? – догадался он. – Но я все равно не понимаю…

– А говоришь обыкновенный. Мне даже мысль такая в голову не пришла. Если самоубийство, зачем детектив писать? Нет, не самоубийство. Тогда третьего надо искать, – сказала Ая.

– Но как третий пробрался к ним? Комната ведь заперта.

– А он и есть комната. Понимаешь? – пояснила Ая.

Алик ничего не ответил. Лицо скривил, застонал, руки царапать начал. Ая, не давая ему скатиться в очередной приступ, продолжила:

– Нам обоим показать что-то хотели, обоих куда-то вывести. Бог экономит силы. Дуплетом, как в бильярде. Одним махом семерых убивахом. Да не переживай ты так. Я же люблю тебя. Не рви душу. Это гормоны, всего лишь гормоны. Обыкновенные гендерные различия. Вот я не переживаю ничуть. Потому что баба. Сложилось – значит, судьба такая. Сколько раз видела, останется женщина одна с тремя детьми на руках. И ничего, пашет, как лошадь, на пяти работах. Детей на ноги поднимает и не жалуется. А мужик, малейшая неприятность – и сразу: за что? почему? в чем смысл? Мне без разницы, кто на меня эту ношу повесил – ты, бог, я сама. Не имеет значения. На мне два мира, и я буду их тянуть, раз так уж вышло.

Алик перестал корчиться. Смирился почти. Выше головы не прыгнешь, и так высоко поднялся. Вот перед ним существо, которое рулит на Земле всем. Действительно всем, он по себе знает, как это происходит. Он видит ее, он ее любит. А кто ее создал, главный она бог или не главный. Так ли это важно? Он почти смирился, но заорал вдруг истерично:

– Ты врешь! Врешь! Ты знаешь, что ты бог. Не ври мне. Не смей мне врать!

Он схватил ее за плечи и начал трясти. Голова болталась туда-сюда, медные волосы растрепались и обдавали его ветром. Она улыбалась, прикрыла свои удивительные изумрудные глаза и улыбалась маленьким вытянутым ртом золотой рыбки.

– Скажи! Скажи, сука! Ты мне должна сказать! Ты скажешь! Не молчи, скажи!!!

Ая замерла, он попытался ее толкнуть, но не смог. Как будто дом многоэтажный толкал. Не сдвинулась ни на миллиметр. Перестав улыбаться, но так и не открыв глаз, она холодно произнесла:

– Пятьдесят на пятьдесят. Или я, или не я. Миром правит вероятность. Кинь монетку.

– Монетку? – ошеломленно повторил Алик. – Монетку кинуть?!

Он задохнулся и уткнулся лицом в ее колени.

– Мооонеееткууу, – завыл. – Я не хо-чу мооонеееткууу. Я лю-блю те-бя. Не хооочууу!!!

– Ну хватит, любимый. – Ая открыла глаза, и две теплые зеленые искры упали ему на голову. Согрели, высушили слезы. – Прекрати, пожалуйста. Я сама не знаю. Честно. Да даже если бы знала, не сказала никогда.

– Почему, Аечка? – спросил он, целуя его руки. – Нет, не говори, не надо. Я понял. Я все понял.

– Ничего ты не понял, дурачок. Если бы понял, другой вопрос бы задал. Бедный, глупый Алик. Я тебе тысячи раз говорила: сам, сам. Ты должен дойти до всего сам. А ты? Глупый гений, самоуверенный трус. Все бежишь, прячешься. От себя не спрячешься, любимый. Даже я не смогу тебе в этом помочь.

Он поднял голову с ее таких родных, родней чем у мамы, коленей. Он хотел сказать ей, что любит, что жить без нее не может, поцеловать ее хотел. Но в последний момент он заметил на ее лице ожидание. И ждала она явно не поцелуев.

– Я понял, я правда понял, – прошептал он.

– Тогда скажи.

Он несколько раз открывал рот, набирал воздух в легкие, сказать хотел, но постоянно передумывал, менял вертящиеся на языке фразы. Закрывал рот, снова открывал. Выдыхал набранный воздух. Наконец он решился и, медленно произнося слова, спросил:

– Зачем ты здесь появилась, Ая?

– Вот! Вот, любимый! – Она подпрыгнула даже от радости. – Я верила, я знала. Ты не мог не понять. Ты – любовь моя. Я не могла в тебе ошибиться. Молодец, умница. Ура! Я не дура, я не дура! Аллилуйя!

Она скакала вокруг него, кидалась ему на шею, трепала за щеки, снова скакала. А он стоял обалдевший, любовался ею, такой красивой, настоящей: и не понимал, чем вызвано ее счастье. А потом понял. Сказал тихо:

– Я запутался, да?

– Да уж, запутался. Я думала, не распутаешься. Поэтому и появилась. Свои собственные законы нарушила. Трудно мне свои законы нарушать. Энергии много уходит. Ну там голос, куст неопалимый, еще куда ни шло. Но ты же у нас практик, материалист почти что. Пришлось. Пошло, конечно, прозвучит, но я раньше только одному человеку вот так являлась. Миша его звали, а может, Маша, а может, и Моша. Не помню, много времени прошло. Тоже чудак вроде тебя был, все метался между внутренним зовом и славой мирской. Так что ты у меня второй от сотворения мира. – Ая помолчала немного, а потом вдруг запела противным хриплым голосом: – «Все мы, бабы, стервы, милый, бог с тобой. Каждый, кто не первый, тот у нас второй!» Фу, гадость! – Ее передернуло от отвращения. – Но это тебе за молитву твою. Я как услышала, так чуть с седьмого неба не грохнулась. Ты что, реально думал, что все твои приключения, мир, тобою сотворенный, наша встреча – все только для того, чтобы ты дом на Рублевке купил и квартиру в Лондоне? Чтобы семь миллионов смешных зеленых бумажек заграбастать? Ты так думал, да?

– Да, я так думал, – еле слышно, дымясь от стыда, как потухшая головешка, сказал Алик.

Ая согнулась пополам, схватилась за живот и захохотала.

– Ой, не могу. Ха-ха… Прости, не могу. Какой же ты все-таки забавный. Ха-ха-ха… Первый заместитель самого Леонида Михайловича Карповича! – сквозь слезы стонала она. – Самого! Ха-ха-ха… Куда там бог? К чему Вселенная? Когда первый заместитель самого Леонида Михайловича. Держите меня, сейчас лопну от смеха вместе с Землей и Либеркиберией. Ха-ха… Прости, любимый, не могу…

Она повалилась на скамейку, задрыгала ножками, смеялась и плакала, подхрюкивала даже иногда. Через пару минут успокаиваться начала постепенно. Не сразу, прыскала еще смехом, вытирала слезы на зеленых глазах. Успокоилась наконец.

– О господи, – сказала на выдохе обессиленно. – Есть все-таки в моей работе приятные моменты. Никогда так не смеялась. Прости, любимый, я не хотела тебя обидеть. Но ведь правда смешно. Тебе показывали, тебя толкали, а ты на такую дешевку попался. И ведь умный, а попался.

Алик умножился на ноль. Вопреки законам математики не нолем стал, а в отрицательную область провалился. В минус бесконечность. Лучше бы он не существовал, тогда ноль, круглая уютная баранка, а так…

– Эй, эй, хватит, любимый, – затормошила его Ая. – Хорош самобичеванием заниматься. Это тоже гордыня. Я сама такая, не расстраивайся. Вспомни краник для месячных. Эта глупость похлеще твоей будет. Я такая, поэтому и ты такой. Или наоборот. Это как тебе больше нравится. Просто со стороны чужой тупизм четче виден. Сила в тебе есть. Не прячь ее, выпусти. Не будь как все. Помни, ты любовь моя. Помни об этом.

– И что мне теперь делать? – спросил он растерянно.

– Сам, Алик, сам. Я не могу тебе помочь. Только сам. Я люблю тебя, но сам…

– Мы еще увидимся?

– Не знаю… кинь монетку.

– Побудь еще немного со мной, пожалуйста.

– Хорошо, любимый. Ты знаешь, сколько у меня дел. Ну хорошо, я побуду…

Они сидели на скамейке у Патриарших прудов среди цветущих лип, молчали и держались за руки. Пока он чувствовал ее руку в своей, все имело смысл. И пруд, и липы, и город вокруг с радующимися теплой погоде москвичами, и даже жизнь его непутевая смысл имела. Но страшно, страшно было выпустить руку. Один он тогда останется. Мир-то добрый, его можно понять и приспособиться. А вот себя понять, к себе приспособиться без руки ее хрупкой сложно. Невозможно, наверное.

Сколько так сидели, он не знал. Время летело быстро. Оно вообще исчезло. Время. Только когда она сказала: «Иди… иди, Алик», он заметил, что зажглись фонари и уже стемнело. Он посмотрел на нее, впитал в мозг и сердце, в каждую каплю крови своей, развернулся и пошел прочь.

– Стой, подожди, – услышал ее голос через секунду. Обернулся.

– Телефон с собой есть?

– Да.

– Давай.

Он подошел к ней и отдал телефон. Ая одной рукой притянула Алика к себе. Поцеловала, не нежно, не страстно, а пронзительно как-то. До жилки крохотной, до сосудов мельчайших внутри поцеловала. Другую руку, с телефоном, она вытянутой держала и щелкала, щелкала быстро. Свет от вспышки проникал сквозь прикрытые веки и отпечатывал на сетчатке глаз ее лицо. Навсегда отпечатывал. Отныне весь мир он через нее видеть будет. Поцелуй закончился. Ая протянула ему телефон. Сказала:

– На, держи. Мой последний подарок. Чтобы не сомневался. Сомневаться – это хорошо. Это правильно, но во мне не надо. Я люблю тебя. Иди. Живи.

Она подтолкнула его в спину. И он пошел. Как загипнотизированный смотрел на экран телефона, где они целовались, и шел неизвестно куда…

– Что, забрался в малинник? – услышал он позади себя бабку Пульхерию. – Сорвал ягодку, на губах сладко. Думаешь, всегда так будет? Думаешь, люди простят? Автомат себе купи, обороняйся, хоронись. А то раскаешься, просрешься, отыкаешься. Пригнись, убьют. Пьют, едят друг друга люди. И у тебя будет хрен на блюде пожаренный. Уйдет подарок даренный, уйдет и тебя с собой унесет. Потому как ток тебя ударил. Варил, жарил ток. Гоп бог. Давай скачи, других научи. Гоп бог. Але гоп!

Бабка кружилась вокруг него, мешала ему рассматривать чудесную фотографию на телефоне. Причитала все время:

– Гоп! Але гоп! Гоп бог. Давай прыгай, ногой дрыгай. Гоп!
Он не слушал. Шел в никуда. Никуда не смотрел. Только на фотографию, где поцелуй. И Ая. И он…
Через неделю близнецы без спросу игрались с его телефоном, рассматривали фотки и случайно нажали на «delete».

Примечания

1

Просто сделай это ( англ. ).

2

Азохен вей – на идиш ироническое восклицание, означающее нечто среднее между «Боже мой!», «Подумаешь!», «Ах какое горе!»

3

Сексуальные домогательства – горячий южный сильный ветер ( англ. )

4

AMG – подразделение «Мерседес-Бенц» по производству более мощных и спортивных серийных моделей.

Content

Александр Викторович Староверов
Баблия. Книга о бабле и Боге

Часть 1 Гоп!

1 Семья

2 Работа

3 Примирение

4 Совещание

5 Релакс?

6 Такая вот пятница

Часть 2 Бог

7 Отжиг

8 Сашка

9 Проблема

10 Наташа

11 Разборки

12 Катастрофа

Часть 3 Любовь

13 Один

14 Встреча

Часть 4 Бег

15 Опять

16 Банкир

17 Колея

18 Дно

Часть 5 Побег

19 Смысл

20 Управленец

21 Крах

Часть 6 Свобода

22 Возвращение джедая

23 Битва

24 Победа

Happylog