Вадим Фёдорович Мужчинкин

Морские львы и котики

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

Ответственный редактор

академик В. Е. СОКОЛОВ

Рецензенты: доктор биологических наук Д. С. ПАВЛОВ,

кандидат биологических наук В. М. ГАВРИЛОВ

Чем интересен ушастый тюлень

Вынося в заголовок название немногочисленной группы не самых популярных и не самых казистых зверей, рискуешь оттолкнуть читателей двух противоположных категорий. Для зоолога, специализирующегося по другой группе животных, обилие проблем с собственными объектами оставляет мало времени на выходы за пределы одной частицы животного мира. Для незоолога семейство ушастых тюленей, о которых идет речь, просто теряется среди миллионов форм животных, растений и микроорганизмов, доживших и не доживших до нашего времени.

Однако довольно легко показать, что то, что выявляется исследованиями этой группы организмов (как и любой другой), затрагивает многочисленными связями и специалистов, и неспециалистов, независимо от круга интересов. Вот эту значимость конкретного зверя и степени его сегодняшней изученности полезно рассмотреть, и семейство морских львов и котов (или ушастых тюленей, или, пользуясь интернациональной зоологической номенклатурой, отариид[1]) для этого вполне подходит.

Как складывалось знакомство с ушастыми тюленями

Хотя стадам ушастых тюленей (и морских львов, и морских котов) приходится туго и то одно, то другое из них оказывается на грани полного уничтожения, другие их стада все еще позволяют вести регулярный промысел. Их поселения есть у берегов всех континентов, кроме Европы. Громадные освоенные акватории и способность приноравливаться к присутствию человека как будто гарантируют ушастым тюленям место под солнцем. Например, один из морских львов — сивуч, не слишком опекаемый человеком в своей Северной Пацифике, стал в последние годы регулярно появляться в оживленных морских портах и вблизи морских буровых установок. Но и при таком относительно благополучном раскладе из дюжины форм, образующих семейство, треть балансирует на грани исчезновения (сейчас Международная Красная книга числит вымершим японского морского льва и подошедшими к этому пределу гваделупских, галапагосских и хуан-фернандесских морских котов), треть — недалеко от этого предела (сейчас насчитывают по нескольку тысяч новозеландских и австралийских морских львов и по 50–75 тыс. новозеландских и антарктических морских котов, что не гарантирует ни одному из этих видов длительной безопасности) и треть семейства еще дает промысловую продукцию. В последней группе статус отдельных форм неодинаков: численность северных морских котов довольно давно держится на уровне полутора миллионов особей, южноафриканских котов — полумиллиона, а южноамериканских котов около ста тысяч, южноамериканских же морских львов, хотя и насчитывают полмиллиона, но отмечают резкое снижение числа за последние десятилетия. Особняком стоит не очень промышляемый и не слишком малочисленный (четверть миллиона особей) сивуч, но ведь это для всей Северной Пацифики не так уж и много.

Если говорить о семействе в целом, то заключенные в нем звери (и промысловые, и широко распространенные, и не очень редкие) и должны соответственно постоянно попадаться на глаза большому количеству людей, число которых можно довольно легко прикинуть. Несколько десятков зоологов занимаются сейчас этой группой в разных странах, несколько сотен инспекторов наблюдают океанские берега в местах обитания ушастых тюленей, несколько тысяч людей связаны с немногочисленными промыслами морских львов и котов и обработкой добытых шкур и другого сырья (плюс несколько сотен тысяч потребителей готовой продукции). Да еще несколько сотен тысяч рыбаков, которым эти звери, съедающие по ведру рыбы в день каждый и рвущие снасти, портят много крови, т. е. число людей, имеющих дело с ушастыми тюленями или полученной от них продукцией, сейчас вряд ли достигает миллиона. Для большей же части остальных нескольких миллиардов людей эти звери просто не существуют, а для меньшей — их ненадолго выводят из небытия зверинцы, телефильмы и печать. Сейчас житель новых городских кварталов, занявших место полей и перелесков, с трудом представляет жизнь зайца, еще недавно скакавшего по этим полям, но зато наслышан об экзотических зверях — героях последней телепередачи. Растет и число людей, знающих что-нибудь о морских котах и львах. Калифорнийский морской лев плещется в бассейне зоопарка, жонглирует мячами на арене цирка и смотрит на нас с рекламы мороженого. Морские коты и южноамериканские или австралийские морские львы регулярно появляются на экранах телевизоров. Примерно так же мы знакомы с носорогами, тиграми и кенгуру. Но острова с лежбищами морского зверя еще дальше от нас, представить их образ жизни и проблемы труднее, да и размеры скоплений успокаивают. Это не стоящие на грани уничтожения орангутан или бамбуковый медведь. Ушастые тюлени не слишком трогают нас, проплывая по экрану, даже если автор, как Ю. Я. Ледин в фильме о командорских морских котах, стремится показать картину не вполне безмятежной. Глядя на цирковых или телевизионных зверей, трудно представить страсти, кипевшие вокруг них еще век назад.

«Я сразу же понял, что попал на подветренный берег. Здесь лежбище — как раз то, что я ищу уже много лет… Это же клад! Каковы координаты острова?» Герой повести Джека Лондона «Морской волк», говорящий эти слова в конце прошлого века, пришел к шапочному разбору, неизвестных промышленникам котовых лежбищ уже не оставалось. Сохранилось письмо не литературного, а реального моряка с подробной инструкцией новичку, включающемуся в промысел, как взять всех зверей с лежбища, не упустив ни одного, и как, повторив операцию на другой год, добрать тех, что не вышли прошлым годом на берег или ускользнули от побоища. О размахе промысла можно судить по свидетельствам того, что по крайней мере в трех районах (беринговоморские Прибыловские острова, южноамериканские острова Хуан-Фернандес и субантарктическая Южная Георгия) в первые десятилетия прошлого века брали больше ста тысяч котовых шкур ежегодно в каждом из районов. Не меньше 10 млн. шкур дала акватория обоих полушарий за первую четверть XIX в. Не избежали своего и морские львы, их неподсчитанные стада пошли на ворвань вместе с морскими слонами и китами. Многие острова были очищены так надежно, что за следующий век изгладилась даже память о прежних лежбищах. Так стало в наши дни сенсацией обнаружение ожившего котового лежбища у калифорнийских берегов на острове Сан-Мигель, опустошенном в начале прошлого века.

Шкурки котов ценились не очень высоко. Например, Русско-Американская компания платила за котовую шкурку столько же, сколько за широко доступного белого песца (в несколько раз меньше, чем за голубого песца, и в несколько десятков раз меньше, чем за морского бобра), но уже вывоз в Сибирь поднимал ее цену в 25–30 раз, а дойдя до кантонского рынка, где встречались отарииды, разделенные экватором, она обменивалась на шелк и чай, делая выгодной посылку зверобойных шхун в любую точку Земного шара. Так, уже в 1820 г. в не очень гостеприимной Антарктике у Южных Шетландских островов работало 30 судов (18 американских, 10 английских и 2 русских).

Отголоски этого промыслового бума доносит до нас язык и в английском названии морских котов «fur seal» (тюлень с ценным мехом) и в нашем «котике», что, впрочем, не сразу бросается в глаза. В своем словаре В. И. Даль объяснял читателям: «Котик — умалительное от кот; морской кот, особенно мех его, лучший из выпоротков, также приготовляемый подрезкой мездры, отчего волос выпадает и остается один пух, подшерсток, из этого меха делаются котиковые шапки (сурочьи и другие меха идут на опушку тулупов под названием котика)». Но и в этом разъяснении уже смешалась память о трех технологических этапах. Выпоротков (из утробы готовой родить котихи) полагали лучшим мехом в середине XVIII в. В начале нового века предпочитали шкурки осенних, вылинявших щенков (4 месяцев от роду), которые и заполнили рынок под естественным для щенков морского кота именем «котик». Подрезка мездры через несколько десятилетий позволила использовать неходовые прежде шкуры взрослых зверей, большие, но по старой памяти именовавшиеся «котиковыми». Еще через несколько десятилетий название мехового сырья распространяется и на зверя, и морские коты исчезают не только с лежбищ, но и со страниц книг.

Размах меховой торговли прошлого века поддается оценке, но как оценить количество зверей, пошедших на ворвань, когда владелец жиротопки брал без разбора и птиц, и тюленей, и китов. Китобоец в поисках своего Моби Дика вряд ли оставлял без внимания береговое лежбище отариид, а китобойцев во времена Г. Мелвилла[2] было немало (в 1842 г. работало 824 судна). Если прикинуть число людей, в конце позапрошлого — начале прошлого веков в условиях промыслового бума имевших дело с ушастыми тюленями, то выпадут исследователи, сосредоточившиеся только на этой группе, и люди, регулярно инспектирующие океанские берега. Останется несколько тысяч промышленников на судах и побережьях, постоянно занятых морскими котами, и несколько десятков тысяч рыбаков и китобоев, берущих шкуры и жир отариид от случая к случаю. И, наконец, торговцы мехом и ворванью, скорняки и потребители продукции, а одного меха, прочного и долговечного, находилось одновременно в обороте чуть не 10 млн шкурок (при тогдашнем населении Земли меньше чем в миллиард против сегодняшних почти пяти миллиардов), что одно вовлекает во взаимодействие с этими зверями каждого тысячного жителя планеты.

При такой вовлеченности трудно представить противоположный процесс — выпадение шумных лежбищ из поля зрения вроде бы внимательных и заинтересованных людей. Тем не менее котовые лежбища средних Курил не были замечены Русско-Американской компанией и Японией, что отсрочило их разгром до последней четверти прошлого века; а читая очерк романтика и китобоя Германа Мелвилла о Галапагосах, трудно догадаться, видел ли он лежбища морских львов и котов на этих островах.

Отступив еще на два века назад, ко времени, когда несколько поколений землепроходцев сделали доступными для европейцев океанские берега и острова практически всего глобуса, можно представить их впечатления, сходные, вероятно, с тем, что увидел современный поэт Фазиль Искандер:

«Я видел мир в его первичной сути,

Из космоса, из допотопной мути,

Из прорвы вод на командорский мыс

Чудовища, подтягивая туши,

Карабкались, вползали неуклюже,

Отряхивались, фыркали, скреблись…»

Впечатления от невиданной флоры и фауны представить можно с большой долей вероятности, но саму фауну и характер ее использования представить гораздо труднее, приходится вычислять.

Трудности начинаются с названий зверей, которые и спустя несколько веков после знакомства носителей языка с называемыми зверями могут переходить с одного на другого, не деля не только разные зоологические виды, но и разные семейства. Имена давались чаще по простой схеме: морской тот-то. И набор сухопутных тезок для дюжины форм ушастых тюленей был, по-видимому, ограничен для романских и германских языков псами, львами и медведями, среди которых иногда вклинивалась корова. При этом испанский морской пес (lobo marine) — это до сих пор и тюлень монах из настоящих тюленей, и все морские коты — из ушастых тюленей, а во времена конкисты — и пресноводные выдры. У немцев отарииды поделились на два четких сорта: морские медведи (морские коты русского языка) и морские львы, морские же псы стали однозначно связываться только с нерпами. Англичане еще в позапрошлом веке называли морскими львами (Sea lion) и теперешних владельцев имени, и морских слонов, и даже моржей, что для сегодняшнего зоолога все равно, что путать волка, гиену и леопарда (и там и тут — три разных семейства). Называть тюленей морскими коровами давно вышло из моды, но языковое прошлое живет, однако, на котовых промыслах, где секач — «бык» (bull), а взрослая самка — «корова» (cow). Но еще в начале XIX в. били каких-то «морских коров», выходивших на берега острова Св. Елены. Для русских, вышедших в XVII в. на охотское, камчатское и чукотское побережья, морские звери выглядели иначе, чем для шедших навстречу русским западноевропейцев. Крупный морской лев оказался просто сивым зверем «сивучем» (модель довольно редкая из-за явной ненужности добавки «морской»), а его более мелкие собратья — «морскими котами». Слово «кот» связывает зверя не только с домашней кошкой, но и с не сразу приходящими в голову приспособлениями для ловли морской рыбы и теплой обувью. Если верить словарю В. И. Даля, то в его время сивучами называли и старых самцов морского кота. Пришедший на смену морскому коту «котик» вытеснил его даже из официальных документов лишь в начале нашего века: в 1908 г. издается «Инструкция о котовом промысле», а через три года — уже «Конвенция о международной охране котиков». Если к европейским названиям отариид добавить японские и предположить отсутствие в них европейских (португальских или голландских) заимствований, то окажется, что названия знакомых японцам морских котов уходят в предшествующий языковый пласт — к айнам, а из двух морских львов этих вод один — «волосатая рыба», или «морской конь» (у европейцев той эпохи морским конем был морж), а второй — «олень побережий», в латинской транскрипции (azika), почти не отличимый от своего собрата с противоположного берега Пацифики инкского (azuka). Впрочем, согласно современному толковому японскому словарю «морской конь» — это тропическая тихоокеанская морская корова дюгонь, т. е. название и здесь переходит со зверя на зверя. В качестве контраста ко всем трем моделям называния океанского зверя (романо-германской, русской и японской) можно привести специализированную культуру охотников на морского зверя: в каждом из трех локальных диалектов азиатских эскимосов (науканского, чаплинского и сиреникского) есть специальный термин для обозначения морского льва — сивуча.

Помимо чистого интереса к формированию языка, попытки понять ход наименования невиданных прежде океанских зверей разными группами землепроходцев, обживавших земной шар, имеют два практических выхода. Для сегодняшнего хозяйствования надо знать, какой была фауна и флора данного места несколько веков назад, а следы этого, сохранившиеся в архивах или языковой памяти местных жителей (например, в названии мыса, бухты или острова), трудны для истолкования. Других же следов, к сожалению, почти нет. Для того же сегодняшнего хозяйствования надо знать, что и по каким причинам произошло с данной фауной за последние века, т. е. надо знать, как именно хозяйствовали землепроходцы. А способ хозяйствования, очевидно, неодинаков у группы, именующей всех морских зверей одним словом, и у группы, различающей мелкие подразделения. Также небезразлично, видят ли в звере только шкуру или еще что-нибудь. Как вычислить те перемены, которые произвело появление нескольких тысяч конкистадоров XV–XVI вв. в Африке, Америках и на островах трех океанов, притом что население Земли для того времени оценивается в полмиллиарда человек. Грузы тюленьих шкур и жира упоминаются в описаниях испанских и португальских плаваний по Атлантике XIV в., те же грузы берет Колумб. Испанский хронист XVII в. пишет о том, что тюленями кишат необитаемые острова у перуанских берегов и что жир их, идущий на освещение у испанцев, так же как прежде у индейцев, продается в Кальяо по 4 песо за бутылку. Тот же хронист приводит неизменные на протяжении веков рыбацкие обвинения: тюлени сжирают всю рыбу вокруг (один зверь за 15 минут съел 6 арроб рыбы, т. е. около 70 кг!) и рвут сети. О тюленях атлантических Канарских и Азорских островов сейчас напоминают лишь названия мелких островков и скал, а южноамериканских ластоногих можно увидеть и сейчас, но сколько (и где) их было во времена экспедиции Магеллана, мог бы написать его хроникер Пигафетта[3], но в его записках этого нет. Так же мало мы знаем о тех громадных стадах ушастых тюленей, которые должны были быть перед глазами Александра Селкирка[4] во время его робинзонады на островах Хуан-Фернандес (прошло чуть больше полувека после его освобождения, и котов стали бить там сотнями тысяч).

За пять веков европейской экспансии происходило включение неизвестных прежде отариид (Европа — единственный из континентов, где на берегах не было в это время никаких ушастых тюленей) не только в европейскую экономику и европейские языки, но и в европейскую науку. И здесь неожиданным оказывается, как мало дали миллионы забитых во время промыслового бума зверей просвещенным XVIII и XIX вв. Если взять наиболее изученных беринговоморских морских котов, то первые описания их жизни появляются в середине позапрошлого века (записки штатных натуралистов Великой северной экспедиции С. П. Крашенинникова и Г. Стеллера). Затем исчезают упоминания об этих зверях на целый век, вплоть до опубликования обстоятельных записок епископа Иннокентия (И. Е. Вениаминова)[5]. Только в конце прошлого века публикуются первые описания анатомии и первые карты лежбищ, тогда же выходит в свет четырехтомная сводка «Морские коты и котовые острова Северной Пацифики» под редакцией известного ихтиолога Д. Джордана с собранным под общей обложкой широким набором материалов и рекомендаций (от объявления вредным недопромысла до пожеланий сохранить русские названия местностей на отошедших к США Прибыловых островах). Публикации следующего полувека можно перечесть по пальцам. А потом приходит третья волна: публикации охватывают все более широкий круг тем, территорий и форм ушастых тюленей (включая небольшое число найденных ископаемых).

Наши сегодняшние знания об этом семействе оформились всего за два века трудами нескольких десятков исследователей. Получившаяся постройка, несмотря на многочисленные прорехи (нехватка палеонтологических звеньев, незнание событий в центральных районах океанов и т. д.), достаточно целостна, чтобы определять, какие из новых приобретений легко войдут в уже существующее здание, а какие будут надолго отброшены. При этом прочно включенными в систему знаний оказались и пришедшие из фольклора рассказы о китах косатках, съедающих по нескольку десятков дельфинов и морских котов зараз, или об излишних взрослых самцах-секачах, вредящих на лежбищах, и априорные утверждения (чем больше истребить ихтиофагов, тем больше будет рыбы в море), и эмоциональные накладки на наблюдаемое, убеждавшие современников С. П. Крашенинникова в том, что секачи вмешиваются в чужую драку, чтобы восстановить справедливость, а наблюдателей нашего времени — в том, что там (такая же драка на лежбище) «каждый одинок и равнодушен, покамест сам внезапно не укушен» (Ф. Искандер). Но эта же целостность постройки позволяет видеть факты сопряженными друг с другом и прогнозировать еще неизвестное. А среди многого неизвестного постепенно формировался основной вопрос: для чего могут пригодиться ушастые тюлени на все плотнее заселяемом земном шаре, где все быстрее осваиваются не только земли, но и дно океанов, и околоземное пространство.

Знакомство человека с отариидами длится столько же, сколько знакомство с океанскими берегами, т. е. уходит глубоко в палеолит. Каждая новая волна оседавших на краю океана переселенцев встречала неизвестных прежде зверей, находила им применение, осваивала ресурсы, сталкивалась с их истощением и находила им замену, утрачивая прежний интерес.

Восстановить детали событий мешает почти полное отсутствие археологических свидетельств о давних временах и не слишком хорошая осведомленность о хозяйстве инков, японцев или маорийцев до их контакта с европейцами. Но отчетлива сложившаяся к эпохе европейских географических открытий приуроченность лежбищ морских львов и котов к необитаемым островам и островкам. Первые три-четыре века новые землепроходцы тратят на ознакомление со ставшими доступными угодьями без сколько-нибудь серьезной инвентаризации, следующие полтора — на интенсивную разработку ресурсов без особой заботы об их сохранности, и лишь последние полвека у наследников угодий появляется потребность осмыслить совершенное. Сместились эмоциональные акценты. Встречавший промышленника оскалом заманчивый и труднодоступный морской кот превратился в безобидного и не слишком нужного котика, а затем отодвинулся за телеэкран. К этому времени одни лежбища исчезли без следа, другие, с трудом оправившись после череды набегов, лишь в самое последнее время дождались запоздавшей охраны остатков прежнего обилия. Третьи еще в прошлом веке стали объектом регулярного промысла (лежбища Командорских и Прибыловых островов в Беринговом море), который, после ряда неудач все еще не решив множества стоящих перед ним проблем, продолжает и сегодня давать ежегодную продукцию.

Использование запасов теперь регламентируется многочисленными национальными и межнациональными соглашениями (такими, как американо-канадо-советско-японская конвенция о регулировании промысла котов северной Пацифики или как предложения Международного союза сохранения[6] природы по сбережению морских львов и котов). Но остаются противоречия и между странами, и между промышленным освоением все новых и новых областей, увеличивающимся выловом рыбы и попытками сохранить рыбоядных зверей.

Пока что по обе стороны экватора живут около двух миллионов морских котов, причем на все южное полушарие приходится меньше половины общего поголовья и многие из тамошних стад находятся на грани существования. Ежегодно забивается около ста тысяч, т. е. каждый двадцатый. Морских львов на свете в несколько раз меньше, чем котов (общим числом не больше половины или двух третей миллиона), и регулярно промышляют их лишь у южноамериканских берегов. А как быть дальше?

Сейчас как будто стало прописной истиной, что природу или ее части надо сохранять. Если взять для примера красивого и редкого тигра, то сохранить его можно по-разному. Можно сохранить немногих особей для обеспечения заинтересованных зверинцев, но при малом числе особей будет постоянной опасность потерять все из-за случайного мора. Можно создать сеть звероферм, обеспечивающих не только потребность в живых тиграх, но и снабжающих желающих тигриными шкурами. Это, как и любое производство, поставит множество дополнительных проблем. Наконец, можно постараться вернуть тигра в те места, где он жил прежде. Соответственно, тигр будет кого-то есть, пикник на лужайке станет рискованным делом, но сохранение вида будет гарантировано и, главное, вид будет вновь выполнять свою, только ему присущую работу как одна из нескольких миллионов деталей единой, построенной из отдельных видов животных, растений и микроорганизмов биосферы.

Какую стратегию ни выбрать, надо знать, в чем специфика устройства зверя и какие условия для него необходимы и достаточны, как из отдельных особей строится самовоспроизводящаяся система — вид и что ограничивает занятое им на Земле место, как данный вид взаимодействует с другими, т. е. наш выбор дальнейшей стратегии зависит от наших же представлений о месте и связях ушастых тюленей в системе родственных (близких и далеких) зверей, в системе сопряженных особей и их групп, в системе, объединяющей дискретные виды в целостную биосферу.

Строение тела ушастого тюленя и освоение океана

Современные систематики в своем большинстве считают, что сейчас живут два рода морских котов (северный с одним видом и южный с восемью) и пять родов, каждый с одним видом, морских львов (сивуч, калифорниец, южноамериканец, австралиец и новозеландец). Все они образуют единую компактную группу (семейство) ушастых тюленей, или отариид, хорошо обособленную и от семейства моржей, и от семейства настоящих тюленей, и тем более от каждого из восьми семейств наземных хищных млекопитающих. Они действительно заметно ушасты по сравнению с нерпой или моржом, но это не главное отличие. Взрослые самцы-секачи у всех отариид много крупнее самок. Самые крупные — сивучи, у которых секач весит около тонны, а взрослая сивучиха — 350 кг. Самые мелкие — южноамериканские морские коты (секач — 150 кг, котиха — 40 кг). Для каждого вида хорошо выдерживается простое соотношение длин тела новорожденного щенка, взрослой самки и секача — 1:2:3.

Разнообразие среди отариид невелико (рис. 1), примерно как у семи членов современного семейства медведей, и гораздо меньше, чем, например, в семействе кошек. Показать это можно простым способом, наложив предварительно выравненные по длине профили черепов членов семейства. Стандартные проекции (вид сбоку, сверху, снизу, спереди и сзади) четко показывают узость рамок, заключающих все семь родов, неодинаковую изменчивость разных частей черепа и строгую локальность тех отличий, которые отделяют череп одного рода ушастых тюленей от другого (рис. 2).

Рис. 1. Взрослые самцы-секачи пяти родов ушастых тюленей представляют основные варианты, которыми располагает семейство сегодня

А — сивуч, Б — новозеландский морской лев, В — калифорнийский морской лев, Г — кергеленский морской кот, Д — северный морской кот. Представители четырех родов (кроме новозеландца) могут сегодня встретиться друг с другом у калифорнийских берегов

Рис. 2. Составные портреты, показывающие по двум выборкам изменчивость пропорций черепов секачей (вид сбоку и снизу) внутри одного вида и внутри всего семейства ушастых тюленей

Между двумя пунктирными контурами — десять выравненных по длине черепов секачей северных морских котов. Между двумя сплошными контурами — черепа семи секачей, по одному из каждого сегодняшнего рода семейства

Попытки группировать зверей внутри семейства дают разные результаты, в зависимости от применяемых мерок. Посмотрев на распространение, легко обнаружить три группы, свободно перекрывающиеся в расселении: морские коты (где кончаются владения южного, начинаются земли северного), морские львы (сивуча за экватором заменяет южноамериканец) и оставшийся особняком калифорниец. Новозеландец и австралиец из-за их сегодняшней изоляции оказываются непристроенными и могут оказаться принадлежащими и к группе калифорнийца, и к группе двух других морских львов. В то же время сходство белков сыворотки крови отчетливо объединяет сивуча с калифориийцем. Сравнение же черепов расставляет всех членов семейства на примерно равные расстояния друг от друга. При таком разнобое нужны проверки сходства и различия по большему числу критериев. Например, сходство наружных паразитов объединяет сивуча и калифорнийца, противопоставляя их объединенным южноамериканцу, австралийцу и новозеландцу, и отставляя далеко от обеих групп морских львов и друг от друга северного и южных морских котов. Напротив, получение в зоопарке гибрида между южным морским котом и калифорнийцем говорит о незначительности дистанции между этими родами. К несчастью, эксперименты по гибридизации крайне затруднены, хотя океанариумов становится все больше. В вольере Утришской биостанции южноафриканский морской кот Джонни вполне готов признать за свою сидящую вместе с ним самку северного морского кота. В этих условиях очень бы хотелось иметь характеристику белкового сходства для каждого из немногочисленных членов семейства. Но к сожалению, биохимикам и иммунологам степень и характер разнообразия живой природы (а одно компактное и обособленное семейство млекопитающих было бы хорошей моделью) еще мало интересны. С одними же анатомическими и географическими мерками сегодня степень родства не определить (какая география, если зверь остался в одной точке; какая анатомия, если об ее изменчивости судить по одному-двум доступным экземплярам). А не зная степени родства, не понять ни истории группы, ни современных проблем взаимоотношений человека с ней. Оставив пока рассмотрение разнообразия, посмотрим на общее для всех ушастых тюленей.

Рис. 3. Правая передняя и правая задняя конечности морского кота (А), моржа (Б), нерпы (В), человеческого эмбриона длиной 15 мм (Г) и взрослого человека (Д)

Все пятеро выравнены по длине тела, что позволяет сравнить соотношение отделов. Видны тюленьи пропорции человеческой руки и ноги на втором месяце утробной жизни, а также разное положение когтей (а соответственно и когтевых фаланг) в трех разных семействах сегодняшних ластоногих

Не только у отариид, но и моржей и настоящих тюленей плечо и бедро короче голени и предплечья, ступни и кисти; место крепления грудной мышцы сползло с плеча на предплечье, а несколько мышц бедра крепятся не в верхней части голени, как, скажем, У медведя, а одни — по всей длине голени, другие — только в ее нижней части, т. е. плечо оказалось прижатым к грудной клетке, а голень закреплена параллельно позвоночнику, так что пятки оказались у основания хвоста. Получилось, что рука убрана в корпус по локоть, а нога — по голеностопный сустав (рис. 3 и 4). Происходит как бы попытка избавиться от пары задних конечностей, сделав унаследованную от предков и пронесенную через несколько сотен миллионов лет четвероногую модель двурукой, но безногой (у динозавров и нелетающих птиц — та же модель двунога, но безрука).

При таких попытках можно ожидать глубоких перестроек не только в строении костяка и топографии мускулатуры, но и в размещении основных кровеносных стволов, подающих кровь в конечности. Оказывается, что при схожести результатов каждое из трех семейств ластоногих пошло своим путем. Универсальный для млекопитающих вариант состоит в том, что основной ствол, несущий кровь от сердца телу, аорта, дойдя до области таза, делится на левую и правую ветви, каждая из которых отдает сначала так называемый наружный подвздошный ствол, затем так называемый внутренний подвздошный ствол, а сама (под названием пупочной артерии) у плода выводит кровь из тела к плаценте, а у взрослого остается не у дел. Обычно наружный подвздошный ствол идет в бедро, голень и ступню, а внутренний — снабжает область крестца (рис. 5). Так у наземных млекопитающих, включая взрослого человека, так и у настоящих тюленей, несмотря на события с задними конечностями. У ушастых же тюленей бедро и верхняя часть голени снабжаются из наружного ствола, кровоснабжение же нижней части голени и ступни переключено на внутренний ствол, т. е. использовано сближение крестца и голеностопного сустава. У третьего семейства — моржей — третий вариант, когда нижние отделы задней конечности снабжаются обоими подвздошными стволами. Все три варианта могут сменять друг друга на протяжений жизни одной особи: в начале эмбриональной жизни человека его будущая нога получает отариидный вариант, позднее анастомозы ветвей дают моржовый вариант и лишь затем новые разрывы связей оформляют окончательный вариант. Киевский анатом прошлого века М. А. Тихомиров нашел у взрослого человека сохранившийся и, по-видимому, достаточно надежно работавший отариидный вариант.

Рис. 4. Мышцы поясов конечностей взрослого ушастого тюленя (А) (слева — вид половины тела со спины, справа — с живота) и восьминедельного эмбриона человека (Б) (слева — вид туловища сбоку, справа — вид половины туловища с живота)

Одноименные мышцы обозначены одинаковыми цифрами. В — вид сбоку более раннего человеческого эмбриона (конец первого месяца утробной жизни), на котором видно начало наползания поперечных мышечных закладок — миомеров на растущие почки передней (на рисунке слева) и задней (на рисунке справа) конечностей. Видно, что ранние мышечные закладки могут быть трансформированы как в человеческую, так и в отариидную модели, а на пути к человеческой возможна тюленеобразная фаза

Рис. 5. Схема соотношения наружного и внутреннего подвздошного ствола в правой задней конечности

А — человеческий эмбрион в начале второго месяца утробной жизни, Б — то же, неделей старше, В — человеческий эмбрион в конце второго месяца утробной жизни с вполне взрослой моделью (все из сводки Б. Пэттена, 1959). Нижний ряд — поздние эмбрионы, приобретшие уже соответствующие взрослые модели трех групп ластоногих (Г — морской кот, Д — морж, Е — каспийская нерпа). Интересно не только сходство тюленьих взрослых моделей с возрастными фазами человеческой, но и закрепление за каждой из групп ластоногих разных вариантов

Любопытен выбор каждой из групп ластоногих своего варианта, а всеми вместе опробование всех возможных вариантов, а также то, что независимо от места и способа подключения к магистрали топография нижних ветвей дерева не меняется, т. е. для переключения нужны перестройки не во всей конструкции, а лишь в ее маленьком участке. Впрочем, не менее удивительным может показаться и то, что все эти легко наблюдаемые анатомические детали были опубликованы лишь лет десять-пятнадцать назад.

Ступни и кисти всех ластоногих сильно увеличены по сравнению, например, с медведем той же величины и преобразованы в ласты, но отарииды среди них самые ластоногие. Каждый палец ушастого тюленя за ногтевой (последней) костной фалангой надставлен ее хрящевым продолжением, т. е. когти отодвинуты далеко от края ступни и кисти. Сами когтевые фаланги окостеневают лишь на последних месяцах эмбриональной жизни, сильно отставая от хода окостенений при обычном маммальном[7] типе кисти и ступни (у человека окостенения в ногтевых фалангах появляются на первых месяцах эмбриональной жизни). Т. е., как и при переключении подвздошных стволов, в строго ограниченной краевой зоне кисти и ступни отариид можно видеть сохраненными черты эмбриональные для наземных зверей. Отариидный вариант передних и задних ластов отличен не только от кистей и ступней неластоногих наземных и «ласторуких» водных (морских коров и китообразных), но и от скелета ластов других ластоногих. Хрящевые надставки у моржей короче при сохранении общего с ушастыми тюленями плана. У настоящих же тюленей надставлены хрящом лишь большие пальцы и мизинцы задних ластов. Напротив, голеностопный сустав сильнее изменен у настоящих тюленей, для которых нормально то положение ступни, которое она занимает при полностью выпрямленном положении (недостижимом даже у пальцеходящих зверей) и которое полностью исключает стопохождение. У отариид и моржей сохранен вполне обычный для стопоходящих вариант (рис. 6).

Стопохождение получается при этом похожим на бег в мешках или на корточках со связанными лодыжками. Тем не менее громадные морские львы и крупные коты, несмотря на некоторую скованность, подвижны на суше, при бросках достигают скоростей бегущего человека, легко вылезают из воды на скользкие и почти отвесные скалы. Четырехмесячные щенки северного морского кота перелезали через двухметровую сетку, ограждавшую вольеру, распираясь ластами в месте схождения двух стенок, т. е. используя известный альпинистский прием. Без особого принуждения отарииды осваивают в неволе хождение на руках, т. е. на передних ластах (я видел щенка, делавшего это по своей инициативе и по непонятным соображениям). Получаются эффектные цирковые трюки, когда калифорнийские морские львы поднимаются вверх по ступенькам, а трехсоткилограммовая сивучиха держит стойку на одном переднем ласте. Это зрелище еще меньше вяжется с анатомическими особенностями зверя, чем стоящий на одной ноге индийский слон, и еще раз показывает, насколько потенциальные возможности конструкции шире реализуемых.

Рис. 6. Различные способы передвижения ушастых тюленей на суше и в воде

Внизу справа видна вполне четвероногая походка северного морского кота (молодой самец); слева — громадная туша сивуча, спрыгнувшего со скалы, куда он перед этим благополучно влез на своих ластах, почти без всплеска входит в воду. Вверху слева — секачи северного морского кота в территориальной схватке. Три рисунка плывущих некрупных северных морских котов: высоко выставленная из воды голова, спокойно спящий на плаву зверь и уходящий от погони на максимальной скорости, позволяющей подобно дельфину высоко выпрыгивать из воды

В воде ушастые тюлени достигают скоростей до 25 км в час, что сравнимо со скоростями китообразных и превосходит возможности не только моржей, но и настоящих тюленей. При этом способ плавания ушастых и настоящих тюленей оказывается диаметрально противоположным. У одних — совокупная работа гибкого позвоночного столба (длинная шея вытянута вперед) с выведенными максимально назад задними ластами и больших гребущих передних ластов. При этом длинный и гибкий хребет дает добавочный импульс на работающую как аналог хвостового плавника пару задних ластов, а передние ласты дают добавочный гребок и компенсируют вихляния из стороны в сторону. У других — такой же аналог хвостового плавника (вынесенные назад и увеличенные ступни) работает при уменьшении подвижности хребта, втянутой в плечи шее и прижатых к бокам передних ластах. Получается монолитная торпеда с единственным движителем сзади. Первые (ушастые тюлени) выигрывают в скорости и маневренности, вторые (настоящие тюлени), вероятно, в экономичности, позволяющей нырять глубоко и надолго. Во всяком случае, их рекорд — нырок тюленя Уэдделла на шестисотметровую глубину и сорокатрехминутное пребывание под водой — не идет в сравнение с возможностями отариидного рекордсмена — сивуча, достигшего двухсотметровой глубины.

Для отариид остается поверхностный слой океана и возможность частых погружений на глубины в несколько десятков метров на несколько минут, не намного превышающих и по длительности, и по глубине возможности тренированных людей — ныряльщиков (сегодняшний человеческий рекорд — глубина сто метров и пять минут под водой на одном дыхании). Высокое содержание мышечного гемоглобина, окрашивающего мясо китов и тюленей в характерный темный цвет, и особенности крови, вероятно, обеспечивают морским львам и котам большую работоспособность мускулатуры при погружении и более быстрое восстановление запасов кислорода после выныривания, чем у рекордсмена Жака Майоля, у которого активная работа мышц сокращает время задержки дыхания наполовину (с почти 5 до 2 минут) и соответственно ограничивает глубину погружения по сравнению с экономным погружением за счет 5–6 кг груза. Но доступные глубины для специализированного ластоногого и обобщенного наземного млекопитающих (если говорить только об отариидном варианте) оказываются теми же. А раз так, то в наших попытках освоить и обжить океан нам полезнее знать о достижениях мало перестроенного наземного зверя — морского льва, чем о столь непохожем на нас кашалоте (хотя и знания о ныряющем на километровую глубину кашалоте явно не помешают).

Человеку под силу нырнуть почти как морской кот, но никакому рекордсмену не просидеть в воде, не вылезая, и нескольких суток (достаточно вспомнить меры против переохлаждения участников марафонских заплывов). Четырехмесячный же командорский котик уходит со своего родного лежбища в открытый океан не меньше чем на год. Переохлаждения в воде успешно избегают и покрытые густым непромокаемым мехом морские коты, и промокающие до кожи редкошерстые морские львы. Слой подкожного сала увеличен и у тех и у других. Уже тридцатикилограммовый зверь имеет 5 кг сала, но до нерпы и морского слона отариидам далеко, а в придачу они должны избавляться от потерь тепла в воде с увеличенных голых и без подкожного сала ластов, что не осложняет жизнь настоящих тюленей.

Проблема с ластами отчасти снимается простым усовершенствованием теплообменника: венозные сосуды, несущие кровь из конечностей, плотно охватывают артериальные стволы, подающие кровь в конечности. В результате охлажденная в ластах кровь по пути в глубь тела остужает подаваемую на ее место и нагревается сама, тепло, уже, было, вынесенное наружу, возвращается внутрь. Ласты переохлаждаются, но остальное тело избегает переохлаждения. Этот простой теплообменник на противотоках, описанный четверть века назад П. Шоландером, широко распространен у птиц (голая лапа гуся на снегу) и зверей (голый хвост бобра), показывая еще один способ расчленения единой конструкции на отчасти независимые куски (один переохлажден, а соседний с ним — нет).

Но кроме ситуации с ластами, хорошо бы понять, как морским львам удается сидеть между двумя стульями: утратив мех-теплоизолятор и не получив нерпичьего панциря из сала. Каким образом оказываются одинаково уверенными в холодной воде Берингова моря сходные по размерам морской кот-секач и самка сивуча? Сходны они и по количеству сала, но первый носит непромокаемую меховую шубу, а вторая вполне обходится без нее.

Найдя способы не переохлаждаться в теплопроводной и безграничной по теплоемкости воде Мирового океана, оставаясь в ней безвылазно месяцами, подвергаются ли ушастые тюлени опасности перегрева в достаточно прогретых поверхностных слоях тропических областей? Можно представить перегрев тяжело работающего зверя в воде, температура которой близка к таковой тела. Хотя угроза эта проблематична, сбрасывать ее со счета не стоит. Но максимальные океанские температуры в +32° редки и в экваториальной зоне, а чуть меньшие в прогретых летних садках Черноморских биостанций оказались вполне приемлемыми и для северных, и для южных ушастых тюленей.

В воде главное — не растерять необходимое тепло, но на лежбище под воздушным одеялом теплоизолирующие механизмы в организме зверя оборачиваются риском перегрева и теплового шока. Существование этой постоянной угрозы подтверждает легкость, с которой можно довести морского кота до шока, заставив его идти чуть быстрее и чуть дольше, чем он это делает обычно. А секачи всех ушастых тюленей летом неделями сидят на берегу, да и самки со щенками должны подолгу оставаться на летнем переполненном пляже. При необходимости зверь должен быстро сбросить излишки тепла, а для этого, кроме учащения легочной вентиляции, остаются те же оголенные и хорошо снабжаемые кровью участки открытой кожи на увеличенных ластах. Насколько успешно решается эта задача, показывает благополучное пребывание морских львов и котов на берегу Галапагосских островов под экваториальным солнцем. При кажущейся простоте терморегуляционных проблем остается непонятным быстрое разбегание зверей с лежбища не только в жаркий, но и в дождливый день, а также явное избегание ушастыми тюленями льдов, с которыми настоящие тюлени прекрасно освоились. Впрочем также непонятно, есть ли что-нибудь, кроме поведенческих запретов, препятствующее проникновению ушастых тюленей в пресноводные озера, где настоящие тюлени опять же хорошо прижились.

Рассматривая способы передвижения отариид на суше и в воде и способы борьбы с двойной опасностью: перегрев — переохлаждение, быстро находишь их переплетение в единый узел, который решается небольшим преобразованием — увеличением относительной величины ступней и кистей, делающим их одновременно и совершенным движителем и регулируемым в широких пределах теплообменником.

В такой же тесный узел сплетаются добыча пищи, расход воды в организме, обеспечение щенка материнским молоком и та же терморегуляция. Достаточно посмотреть на мелкие с простыми коронками щечные (расположенные кзади от клыков) зубы любого ушастого тюленя, чтобы увидеть, что с такими зубами придется глотать пищу неразжеванной, а стало быть, кусок должен быть соразмерен глотке. Простота зубов ставит ушастых тюленей в один ряд с неполнозубыми и китообразными (зубатыми) и противопоставляет большинству современных и ископаемых групп млекопитающих. Несмотря на трудности с жеванием, набор кормов оказывается очень широк и включает практически любой плавающий и соразмерный глотке объект от криля до мелких пингвинов, но основная добыча — стайные некрупные рыбы и головоногие. Заодно с добычей проглатывается и крупная галька, давая повод к поискам пользы от ее присутствия в желудках зверей. Взрослый морской кот съедает в день 5—10 кг рыбы, при избытке корма может съесть и больше, но ведра хватает секачу и на активную жизнь в океане, и на накопление жировых запасов. У крупных морских львов ежедневный паек, вероятно, удваивается, не превышая тех же 3–5 % веса зверя.

Вопреки ожиданиям оказывается, что вода попадает в кишечник ушастого тюленя в минимальном количестве. Вместо избытка воды получается ее недостаток, и зверь посреди океана оказывается в положении А. Бомбара, пересекшего на спасательной лодке Атлантический океан, довольствуясь водой, содержавшейся в пойманной им рыбе. Рыба и головоногие содержат около 80 % воды, и этого достаточно, чтобы обеспечить домашней кошке (не морской!) сносную жизнь без питья чистой воды. Но выкормить котят такая кошка уже не может. На выработку молока надо тратить добавочную воду. Таким же невосполнимым за счет одной рыбной диеты будет добавочный расход воды при перегреве организма. Следовательно, обычная почка наземного зверя может обеспечить жизнь в океане при достаточном количестве доступного корма и охлаждении тела за счет окружающей воды. Добавочный расход воды на производство молока у кормящих самок сокращается замещением воды жиром, содержание которого в молоке разных видов ушастых тюленей и по сезонам колеблется от 20 до 60 %, т. е. концентрированное молоко обеспечивает экономную трату воды и наоборот. Достаточные жировые запасы могут покрыть и расход воды на повышенное испарение при перегреве на суше. Наиболее активные и упорные секачи северных морских котов проводят на берегу без еды и почти постоянно на грани перегрева больше месяца, теряя за это время больше трети весеннего веса (немного больше центнера из трех с лишним). Так что подкожная клетчатка оказывается не только энергетическим запасником и теплоизолятором, но и необходимым резервуаром связанной воды, расходуемой в критические периоды.

Третий узел связывает события, происходящие в черепной коробке, изменения в органах чувств и подвижность зверя. Мозговая коробка и глазницы любого ушастого тюленя заметно крупнее, чем у медведя такой же величины. Сходные по размерам белый медведь и сивуч будут иметь: первый — полукилограммовый мозг и глазное яблоко поперечником в 4 см, второй — шестисотграммовый мозг и глаз в 6 см. У гораздо меньшего секача северного кота мозг — около 400 г, а поперечник глаза — 5 см. Глаза и мозг настоящего тюленя так же крупны, как у ушастого, а у моржей мозг еще крупнее и достигает по весу нижнего предела нормального человеческого мозга (около килограмма), глаза же меньше (около 4 см диаметром), не крупнее медвежьих. В то время как наземный хищник преследует свою добычу на плоскости, ушастые тюлени должны это делать в трехмерном пространстве, решая задачи, подобные птичьим. Так что увеличенный мозг очень кстати. Все было бы просто, если б не сходные по размерам копытные со столь же крупным мозгом.

С глазами все складно тоже только на первый взгляд. Сочетание круглого хрусталика и компенсирующей кривизны роговицы позволяет видеть и в подводном полумраке (искажения, даваемые роговицей, снимаются водной средой), и на ярко освещенном берегу (искажения, даваемые хрусталиком, компенсируются действием роговицы). Но оказывается, что утрата зрения не исключает возможности успешно охотиться в безбрежном океане, чему доказательства — встречаемые время от времени среди ушастых тюленей упитанные слепцы. Хорошо бы заодно понять, как удается зрячим зверям безошибочно находить дорогу в многомесячных скитаниях по океану без отчетливых ориентиров и под обычно закрытым облаками небом.

Несмотря на неясности, несомненна зависимость механизмов ориентации в пространстве и во времени, возможностей мозга и энергетических проблем, стоящих перед организмом, друг от друга. Тогда активные океанские ловцы подвижной добычи — ушастые тюлени — объединяются общим классом решаемых задач с птицами и летучими мышами, хотя у одних энергетические нагрузки определяются невесомостью в теплопроводной среде, а у других — весомостью в теплоизолирующей среде. В эту же компанию попадут и мелкие, освоившие кроны деревьев (еще один вариант трехмерного лабиринта) приматы.

Представив в общих чертах устройство и возможности «морских псов, львов, медведей и котов», попытаемся мысленно переделать ушастого тюленя в наземного хищного зверя (или наоборот, наземного в океанского). Уберем армированные хрящевыми надставками пальцев добавки к кистям и ступням. Тогда придется сбрасывать лишнее тепло с других частей тела. Можно для этого разредить мех, можно усилить вентиляцию легких, можно выделить специальные богатые сосудами участки кожи, переложив на них основную работу. Хорошо бы также увеличить подвижность верхних отделов конечностей, чтобы сделать походку на земле не такой неуклюжей. Надо найти достаточно обильный и доступный корм. Если он будет содержать воды меньше, чем рыба и кальмары, придется добавочно пользоваться пресной водой. Сам корм должен быть пригоден для проглатывания целиком, т. е. состоять из некрупных животных без твердого панциря и избытка неперевариваемого материала (шерсти, перьев). В противном случае надо преобразовывать зубы для расчленения крупной добычи. Повторяя операции в обратном порядке, можно столь же легко превратить наземного зверя, вроде медведя, в ушастого тюленя. Поразительна та малость, немногочисленность и четкая локализованность изменений в универсальном для млекопитающих плане строения. Как если бы, заменив несколько кирпичей или блоков в стоящем на берегу доме, получили вполне надежный океанский корабль. При этом очевидно, что отличий от наземного варианта в дельфиньем варианте больше, чем в отариидном, а степень полученной в результате его приобретения доступности океана (сроки пребывания в воде, доступные глубины, скорость и доступные корма) у рыбообразных дельфинов и четвероногих ушастых тюленей вполне сравнима, т. е. в отариидной модели работает принцип минимального обеспечения. Мысленные манипуляции с конструкцией млекопитающего позволяют достаточно свободно преобразовывать одну группу зверей в другую, беря удобную для этого стадию эмбриональной или послеэмбриональной жизни одного реального зверя и с помощью серии мелких перестроек получая все новые и новые производные формы, соответствующие другим реально существующим зверям. Можно продолжить игру дальше, просто придумав исходное, и построить либо любопытную модель, либо хорошую пародию на зоологические построения. Так, двадцать лет назад была опубликована история носоходок (изобретенных укрывшимся под псевдонимом автором), ходивших вначале на носу, но давших с течением времени эволюционно продвинутые формы, освоившие воду, воздух (летали, махая ушами) и подземелья. Возвращаясь к ушастым тюленям и к неизбежному вопросу, когда и как появился этот вариант зверя, прикинем, какие ограничения накладывают наблюдаемые события на построение моделей истории группы. А сначала посмотрим, насколько изменчиво устройство ушастого тюленя.

Составные портреты Фрэнсиса Гальтона и возможность увидеть размах изменчивости

Если присмотреться к самцам, самкам и детенышам любого вида морских львов или котов на береговом лежбище, то через некоторое время каждый из них обнаружит свое неповторимое, частью унаследованное, частью нажитое лицо. Эта неповторимость, загнанная в иерархическую систему рамок, принадлежностью особи к определенной возрастной и половой группе определенного вида, рода, семейства и т. д. будет прорываться то мелкими деталями, то ярким штрихом. Вдруг обнаружится щенок со светло-желтым мехом вместо обычного темного или с серой радужиной вместо обычной, опять же темной, или особь с необычным расположением и ветвлением крупных магистральных сосудов (как, например, у жившего в прошлом веке человека с «отариидным» расположением подвздошных артерий), или с необычными отклонениями в местах прикрепления отдельных мышц, или с аномалиями в скелете и зубной системе. Вероятность обнаружения необычного в разных структурах неодинакова, и соответственно знаний об изменчивости окраски шкуры и веса тела больше, чем об изменчивости внутренних органов, знаний о которых практически нет. В несколько привилегированном положении традиционно оказываются череп с зубами, любимый и систематиками как основной критерий сходства — различия его владельцев, и палеонтологами, которым он позволяет соотносить ископаемого зверя с еще живущими, и коллекционерами — поставщиками материала для исследователей, из-за его сувенирной ценности и относительной легкости собирания и хранения.

Насколько же двухвековое собирание черепов продвинуло знания об их изменчивости? Черепов ушастых тюленей в музейных коллекциях непропорционально мало, если вспомнить о миллионах забитых морских котов и львов. Но даже их оказывается достаточно, чтобы засомневаться в общепринятом. Так, про зубную систему млекопитающих уже почти век всем известно, что набор зубов и их форма очень стабильны в пределах вида и служат хорошим маркером видовой принадлежности. Также благодаря хорошей разработанности одной из моделей исторических преобразований формы коренных (несменяемых) зубов в пределах класса млекопитающих (модель Копа — Осборна)[8] хорошо известно, что тюленьи зубы, как и китовые, — пример вторичного упрощения первоначально сложного набора их наземных хищных предков.

А как раз постоянство набора зубов ушастых тюленей отчетливо только для всего семейства в целом. С каждой стороны — три резца сверху и два резца снизу, верхний и нижний клыки, пять или шесть щечных зубов сверху и пять снизу. Все щечные мало отличимы друг от друга и имеют простые конические коронки. Но в пределах каждого вида обращение с набором зубов вольное. Например, среди северных морских котов каждый седьмой самец и каждая девятая самка — с утратой или недоразвитием одного или обоих щечных зубов в какой-либо из последних верхних пар, т. е. дают варианты с диастемой или укорочением зубного ряда, считающиеся нормальными для других видов семейства. Кроме того, каждый двадцатый самец и каждая сотая самка несут либо добавочный резец в нижней челюсти (или в одной, или в каждой), либо добавочной щечный зуб в одной или обеих половинах верхней челюсти. Причем вставка везде вклинена таким образом, что не меняет длины зубного ряда. Сходный же высокий процент некомплектных зубных наборов найден и у двух морских львов, калифорнийского и сивуча. Другие виды просто не обследованы даже по этому признаку. Большее число и разнообразие отклонений в зубной формуле самцов по сравнению с самками — по-видимому, достаточно общее правило, соблюдаемое млекопитающими и с гораздо меньшим половым диморфизмом, чем отарииды (то же у волка, то же и у человека). Получается, что зубная формула ушастых тюленей не только стабильна, но и разнообразна. А у одной формы можно найти варианты, обычные для другой близкой (северный кот с набором зубов, как у калифорнийца) или далекой (человек с отариидной моделью подвздошных артерий), и варианты, как будто ни за кем не закрепленные (седьмая пара щечных зубов северного кота).

В самом черепе нетрудно увидеть различные варианты смыкания костей твердого неба (левых и правых межчелюстных, верхнечелюстных и небных), от полного продольного расщепления всей крыши ротовой полости до небольшой щели, разделяющей только небные кости.

За пределами этого очевидного остаются мелкие индивидуальные различия в абсолютных и относительных размерах тела, его частей и деталей (в том числе частей и деталей черепа), которые принято измерять линейкой или штангенциркулем, а набрав некоторое количество промеренных особей, подвергать результаты промеров элементарной статистической обработке. При этом индивидуальный вариант теряет значение, а на групповые характеристики накладывается исходное, не обсуждаемое положение о нормальном распределении вариантов и заведомая замена рассмотрения целостной конструкции рассмотрением системы более или менее произвольно выбранных ее промеров. Пользуясь системой промеров, можно оценить степень изменчивости отдельных характеристик, найти ключи для разделения, например гваделупских и галапагосских морских котов, увидеть постепенное накопление возрастных и половых признаков. Так, в черепах северных морских котов при тридцати с лишним характеристиках каждого из сотни черепов уже к рождению треть промеров достоверно отличает самцов от самок, на пятом году жизни лишь размеры затылочного отверстия остаются общими у обоих полов, а после восьми лет как будто прекращается рост. Степень изменчивости разных признаков различна и меняется с возрастом. То есть уже при таком количестве рассматриваемых признаков выявляется неоднородность изменений в разных частях растущего черепа. Можно увеличить число промеров вдвое или втрое, но выбор каждого нового промера все труднее убедительно аргументировать, их совокупность будет все труднее упорядочить, и для работы даже с небольшой выборкой все нужнее будет компьютер.

Стремление увидеть закономерности, управляющие индивидуальными отличиями и позволяющие преобразовать одно человеческое лицо в другое, одну фигуру в другую, издавна жило у скульпторов и живописцев. Интерес к преобразованиям пропорций человеческого черепа захватил европейских анатомов в первой половине прошлого века и подогревался некоторое время представлениями о жесткой соотнесенности признаков черепа и признаков ментального (душевного) облика владельца черепа. Сами эти представления уже больше ста лет с легкой руки автора оперетты в трех действиях «Черепослов, сиречь френолог» П. Ф. Пруткова[9] вызывают улыбку русских читателей, но проблема скоррелированности морфологических и физиологических событий своей остроты не теряет.

Вместе с френологией к концу XIX в. потеряла популярность и позвоночная теория черепа, по которой он оказывался результатом слияния шести видоизмененных позвонков (т. е. череп построен из крупных блоков, а уж они из костей). Зато были опробованы оба способа сравнения пропорций тела, лица или черепа (при сохранении разницы в размерах сравниваемых объектов и при приведении объектов к единой мерке). Поместив изображение одного зверя в прямоугольную систему координат и деформируя затем координатную сетку, будем получать все новые и новые изображения (подобными преобразованиями интересовался еще А. Дюрер[10]). А взявши для сравнения другого реального зверя и найдя в его изображении необходимое количество тех же точек, что и в изображении первого зверя, увидим характер деформации первоначальной (в нашем опыте) координатной сетки. Можно найти таким путем очень красивые варианты допустимых преобразований и найти группы форм, объединяемых такой возможностью. Применивший эти построения к разнообразным зоологическим объектам Д’Арси Томпсон[11] показал в начале нашего века простоту и красоту перехода от черепа эоценового гиракотерия к черепу современной лошади или переходов между очень непохожими друг на друга по форме тела рыбами. Работы Томпсона способствовали оформлению взглядов одного из наиболее известных этнологов нашего времени Клода Леви-Строса, имеют некоторую популярность среди эмбриологов, но не затронули зоологии. И дело, вероятно, нельзя свести к приверженности традиционным промерам и индексам. Получение и сравнение координатных сеток даже для двух объемных объектов крайне трудоемко, а выбор одного предмета из ряда рассматриваемых за исходный автоматически отводит прочим роль производных от него и накладывает некоторые шоры на исследователя. Но зато при удачном преодолении трудностей вместо статичного ряда форм можно увидеть динамичную череду превращений, поддающихся математическому моделированию и допускающих предсказание несостоявшихся событий. Даже кустарные, сильно огрубленные рисунки координатных сеток для черепов северного морского кота (за точку отсчета взят новорожденный щенок) хорошо выявляют возрастные преобразования формы черепа, ведущие самцов дальше самок и больше деформирующие средние отделы черепа (по сравнению с передними, а особенно с задними). Эти же рисунки позволяют поставить в том же ряду изменений за секачом-морским котом секача-сивуча, т. е. сам метод сглаживает не только индивидуальные, возрастные и половые, но и межродовые границы.

За несколько десятилетий до попыток Томпсона моделировать преобразование формы тела и его частей у животных другой житель британских островов Ф. Гальтон (родственник и младший современник Ч. Дарвина) среди своих разнообразных антропологических и психологических занятий выделял время для, казалось бы, чистой забавы изготовления составных фотографических портретов. Под таким названием (composite portrait) и были опубликованы некоторые результаты. Снимая на одну и ту же фотографическую пластинку поочередно лицо за лицом, каждый раз с недодержкой (тем большей, чем больше число лиц), в одном и том же повороте и при совмещении зрачков каждого человека с одними и теми же фиксированными точками пластинки, он получил портреты не реальных людей, а сделанных по тому или иному принципу выборок. Детали лица, совпадающие у данных людей, рисуются на фотографии четко, несовпадающие (разнообразные в пределах группы) — расплывчато, и тем расплывчатее, чем они более изменчивы. Картина получается статичной, но очень наглядно характеризует всю группу в целом. Можно, например, выделить стойкие фамильные черты в пределах одной семьи. Можно ввести в рассмотрение портреты в нескольких ракурсах и увидеть объект (портрет выборки) объемным.

Рис. 7. Сравнение контуров выравненных по длине тела взрослой особи (пунктирная линия) и эмбриона за три месяца до рождения (сплошная линия) показывает степень достижения взрослых пропорции ушастым тюленем и человеком задолго до рождения

Сто лет спустя не очень серьезная вначале затея обернулась хорошим инструментом в этнографических исследованиях. Применительно к ушастым тюленям в рамках этой простой методики открываются разнообразные возможности. Можно выравнять рисунки разновозрастных особей северного морского кота по длине тела и совместить контуры позднего эмбриона и взрослого самца-секача и с некоторым удивлением обнаружить, что еще до рождения щенок достигает взрослых пропорций (исключая, конечно, непропорционально крупную младенческую голову) (рис. 7). При этом на протяжении конца плодной и всей постнатальной жизни не меняются не только относительные размеры ластов, как передних, так и задних, но и примерное соотношение отделов конечностей (кисть — предплечье— плечо и ступня — голень — бедро). Топография основных ветвей артериальных стволов переднего ласта меняется за то же время, вероятно, по другим правилам. В выравненных по размерам подлопаточных мышцах (удобных крупными размерами и уплощенностью) щенка и взрослого совпадают лишь места расхождения немногих ветвей. Так же немногочисленны совпадения и для стволов кисти. В ступне совпадений немного больше. То есть тот единичный материал, которым сейчас как-то не принято пользоваться, с помощью простого метода вековой давности легко вводится в рассмотрение и дает на первых же шагах заслуживающие внимания результаты.

С черепом и проще и сложнее: его легче мерить и рисовать, легче найти стандартную проекцию, но труднее представить события в объеме. Используя рисунки, полученные с помощью простейшего рисовального аппарата, пяти стандартных проекций каждого черепа (сбоку, сверху, снизу, спереди и сзади), после выравнивания их лишь по одному промеру — расстоянию между передним краем межчелюстных костей и задним краем затылочных мыщелков (кондилобазальная длина черепа) — можно как сравнивать двух особей простым наложением контуров, так и получать составные портреты выборок. При этом возникает опасность внесения множественных искажений в реальную картину за счет неточной взаимной ориентации черепа и рисовального аппарата, неточностей рисования и операций с рисунками. Но поскольку все эти помехи могут только увеличить несходство сравниваемых объектов, а никак не сходство, выявляемая рисунками малая изменчивость (а разброс между контурами черепов взрослых самок северного морского кота не превышает 10 % кондилобазальной длины) говорит о несущественности вносимых исследователем искажений. Те же соображения позволяют считать вполне сравнимыми рисунки стандартных проекций черепов, полученные разными авторами.

Другая проблема связана с оценкой наблюдаемых при наложении рисунков сходств и различий. Имеет ли смысл сравнивать одного секача с одним щенком того же вида или одного взрослого южноамериканского льва с одним взрослым новозеландским? В то же время мало кто сомневается, что из единичного по своей природе палеонтологического материала можно извлечь довольно много интересных сведений, а значительную долю отличий зайца от волка можно найти, имея в руках лишь по одному представителю каждой из этих систематических единиц (таксонов), т. е. дело не столько в количестве взятых в работу особей, сколько в четкой формулировке вопроса. Единственный представитель возрастной, половой или таксономической группы с неизбежностью несет, кроме индивидуальных, групповые особенности данного возраста, пола, таксона.

Соответственно, совпадение контуров черепа у единственного представителя группы А и у единственного представителя группы Б показывает отсутствие различий групп по этому признаку, а несовпадение — по величине равно или больше различий между групповыми характеристиками, и увеличение выборки может лишь сократить этот разрыв, а не увеличить его, т. е. и единичный материал годится для этого метода (рис. 8 и 9).

И еще одна проблема графического представления материала — противоречие между необходимостью обеспечить наиболее полное сопоставление увеличением числа совмещаемых на одном листе контуров и необходимостью облегчить читателю восприятие уменьшением, упрощением и фрагментацией совмещаемого на одном листе материала. Фантазируя, можно представить себе нечто вроде детского конструктора, где материал для составных портретов дан на прозрачных многочисленных листах и читатель сам комбинирует их, проверяя, опровергая или дополняя авторские выводы.

Посмотрим теперь на разные варианты составных портретов звериных черепов, начиная с тех, которые дает индивидуальная изменчивость, и постепенно расширяя круг рассматриваемого материала.

Сложив десяток взрослых самок, мы, помимо изображений десяти отдельных черепов, выравненных по длине, получаем изображения двух суммарных поверхностей (внутренней и внешней), за пределы которых не выходит ни один из реальных черепов этого десятка и которые строятся из кусков реальных особей, как образ идеального жениха в мечтах гоголевской Агафьи Тихоновны. Наружный из этих пределов дает не реализуемый никем из выборки максимально огрубленный, робустный, вариант черепа, внутренний — максимально изящный (грацильный) и тоже нереализуемый. Расстояние между ними, заключающее десяток новорожденных щенков северного морского кота, колеблется в пределах 5—10 % кондилобазальной[12] длины, а для десятка взрослых самок и десятка секачей того же вида оно еще уже — 5–7 % (рис. 10). Если вспомнить о помехах, вносимых несовершенствами метода, то жесткость рамок, в которых заключена изменчивость пропорций черепа для разных возрастных и половых групп (по крайней мере, этого вида ушастых тюленей), оказывается удивительно высокой.

Рис. 8. Выравненные по длине черепа северного морского кота (сплошная линия), моржа (прерывистая линия) и нерпы (пунктир) позволяют легко увидеть локализацию сходств и отличий в пропорциях этих трех форм

Сверху — вид сбоку, внизу — вид снизу (отмечено положение клыков, последней пары щечных зубов, заднего края твердого неба и слуховых барабанов)

Естествен вопрос о том, насколько полно десять особей представляют несколько сотен тысяч членов своей возрастно-половой группы. Простейшая проба — определение разброса одной высотной (высота орбиты), одной широтной (скуловая ширина черепа) и одной долготной (длина зубного ряда) характеристик по их относительным величинам (ведь все черепа выравнены по кондилобазальной длине). У десяти щенков и десяти секачей она показывает одинаковые в обеих группах коэффициенты изменчивости, чуть большие для высоты орбиты (8 %) и чуть меньшие для двух других промеров (5 %). И этот тест выявляет большую кучность в распределении вариантов и соответственно малую вероятность существенного расширения лимитов при увеличении выборки, т. е. десяток вполне представителен для своей группы.

Рис. 9. Еще три выравненных по длине черепа (сплошная линия — морской кот, прерывистая линия — молодой ленивец, пунктир — медведь)

Сходство непохожих друг на друга тюленя и ленивца, было бы еще больше, если бы удалось достать для сравнения череп взрослого ленивца, но это сходство касается только пропорций, а не деталей строения

Хорошо бы, конечно, смоделировать поведение всего контура, но без сложного математического аппарата не обойтись. А пока известно, что каждая особь из трех десятков разного пола и возраста контуром своего черепа обязательно касается обоих пределов выборки — грацильного и робустного, участвуя в их построении. Это позволяет, имея двойной контур — ограничитель, вычленить простым наложением на него каждого из объектов те части реального черепа данной особи, которые идут в грацильную и те, что идут в робустную модель. В результате проявляется мозаичность обеих ограничительных поверхностей (сзади видны четыре участка, спереди — еще четыре, сбоку — тринадцать, снизу — тоже тринадцать, а сверху — четырнадцать участков) (рис. 11). В первом приближении эту мозаичность можно рассматривать как результат расчленения единой конструкции черепа пятью плоскостями, перпендикулярными продольной оси. Вычлененные таким образом шесть крупных двусторонне симметричных блоков дробятся и дальше по высоте черепа, особенно легко это заметить у самого переднего блока, но удобнее остановиться для начала только на расчленении вдоль продольной оси.

Рис. 10. Совмещение составных портретов трех однородных выборок для одного вида ушастых тюленей — Callorhinus ursinus

Толстые линии без штриховки между ними ограничивают 10 черепов месячных щенков, тонкие линии со штриховкой влево — 10 черепов взрослых самок, тонкие линии со штриховкой вправо ограничивают 10 черепов секачей. В местах, где отличия полов отсутствуют, получается крестообразная штриховка. Череп показан во всех пяти проекциях: вид сбоку — с указанием положения орбиты, вид спереди — с указанием положения носового отверстия и клыков; вид снизу — с указанием последней пары щечных зубов, края неба и положения слуховых барабанов; вид сзади — с указанием положения затылочного отверстия и верхнего края затылочных мыщелков; вид сверху — с указанием положения заднего края носовых костей. Во всех проекциях зигзагообразными линиями показаны ориентировочные границы отдельностей — блоков, локализующих индивидуальные и межгрупповые отличия в пропорциях

При таком раскладе в рамках изучения индивидуальной изменчивости (речь идет только о графическом изучении) намечаются три направления.

Поблочная характеристика показывает соотношение сил, действующих по каждой из трех осей, давая в итоге сжатие, растяжение или смещение. На смещение указывают изменения относительного положения таких маркеров, как край орбиты, последний щечный зуб, слуховая капсула, задний край носовых костей или край общего контура данной проекции. Хотя события в соседних блоках несомненно сопряжены, у каждой особи обычно чередуются робустные и грацильные блоки. Как уже говорилось, сразу все шесть не могут выйти ни на один из пределов.

Выделение особей в пределах выборки сходных по пропорциям черепа, что легко достигается наложением изображений, показывает объединение в пары шести из десятка щенков, то же и для сводной группы взрослых самок и молодых самцов, в то время как индивидуальный вариант каждого из десятка взрослых самцов-секачей уникален.

Попытки оценить степень изменчивости относительного местоположения одних и тех же маркеров у разных особей выявляют локальные зоны повышенной изменчивости: у щенков — задняя часть свода мозговой полости, у самок — местоположение переднего края глазницы и заднего края твердого неба, у секачей, как у щенков, — задняя часть свода мозговой полости, но уже с участием затылочных гребней черепа.

Другие члены семейства как будто не противоречат полученному на одном из видов. Секачи калифорнийского морского льва показывают единообразие, вполне сравнимое с таковым у морского кота, при наибольшем размахе изменчивости пропорций в тех же областях черепа (затылочные гребни и местоположение слуховых капсул).

Рис. 11. Три формы проявлении метамерности в строении черепа млекопитающих

A — четыре проекции схематизированного черепа ушастого тюленя (слева — вид сбоку, посредине — вид спереди, справа — половина вида сверху и половина вида снизу) с указанием (зигзагообразными линиями) мест пересечения индивидуальных контуров друг с другом при наложении, что обозначает границы блоков независимых изменений. Б — три проекции черепа молодого морского кота с еще не заросшими межкостными швами, что позволяет соотнести топографию межкостных швов (сплошные линии) с топографией полученных первым способом границ блоков независимой изменчивости (зигзагообразные линии). В — эмбриональная метамерия головы млекопитающего (из работы Б. С. Матвеева, 1923) с указанием положения глазного бокала (г. б.), мозгового пузыря (м. п.), слухового пузырька (с. п.) и пронумерованных метамеров, позволяющих соотнести детали эмбриональных и взрослых конструкций

У южноамериканских морских львов довольно легко вычленяются такие же шесть блоков со сходными границами, но без намеков на закономерное чередование грацильных и робустных блоков. Среди взрослых самок есть неотличимые друг от друга по пропорциям; разнообразие среди секачей больше. При этом локальные зоны повышенной изменчивости у самок те же, что у морских котих, а у секачей — несколько неожиданны. У них снизу — привычная картина жестких рамок с несколько более высокой изменчивостью местоположения слуховых капсул (7 % кондилобазальной длины). Вид сбоку обнаруживает подвижность местоположения переднего края глазницы (15 %), размеров лежащих сзади и книзу от слухового прохода сосцевидных отростков черепа и размеров задней половины нижней челюсти. Вид сверху еще больше размазывает картину жестких рамок — в широких пределах смещается положение носового отверстия вдоль продольной оси черепа (15 % кондилобазальной длины), варьируют относительные размеры предглазничных, надглазничных и заглазничных выростов, так же как и профиль затылочных гребней. Однако и у взрослых самцов этой группы можно предполагать наличие жестких рамок, сковывающих пропорции черепа. Рамки лишь маскируются слабо нормированным ростом выростов перед носовым отверстием, вокруг глазницы, в области затылочных гребней и снизу заднего отдела нижней челюсти. То есть у этой формы изменчивость как бы вырывается на волю лишь у взрослых самцов и в немногих строго локализованных точках черепа. Как тут не вспомнить многочисленные выросты на черепах взрослых самцов различных копытных зверей.

Как показывают все три формы рассмотренных ушастых тюленей, общим для всех будут, по-видимому, и шесть блоков черепа, и жесткие рамки, не дающие индивидуальным колебаниям превышать 10 % кондилобазальной длины, и немногочисленность ограниченных зон повышенной изменчивости (разных не только у разных видов, но и у разных возрастно-половых групп одного вида). Общим будет и большее разнообразие вариантов индивидуальных пропорций черепа секачей по сравнению с самочьим. Три рассмотренных таксона представляют основные подразделения семейства (морские львы, морские коты и стоящий особняком калифорниец) и оставляют мало вероятности для обнаружения чего-нибудь принципиально отличного среди других ушастых тюленей.

Отчетливые намеки на расчлененность (даже взрослого черепа со сглаженными швами между костями) на двусторонне-симметричные идущие друг за другом отдельности получаются как побочный результат графического анализа индивидуальных отличий в пропорциях черепа ушастых тюленей. Но появившись, эти указания затрагивают очень важную для изучения строения тела позвоночных животных проблему. Построение тела из повторяющихся вдоль длинной оси отдельностей, блоков (или, по анатомической терминологии, метамеров) — универсальный принцип, легко наблюдаемый и у взрослого дождевого червя, и у ранних человеческих эмбрионов (см. рис. 4). У взрослых позвоночных эта многочленность (метамерность) строения маскируется происходящими на протяжении жизни перестройками, отчетливо сохраняясь лишь в чередовании элементов позвоночника и туловищной мускулатуры да в отхождении нервных корешков. Череп уже на ранних стадиях своего формирования выглядит монолитным, лишенным следов метамерности. Появление в начале прошлого века и распространение позвоночной теории черепа, по которой он рассматривался как результат слияния нескольких видоизмененных блоков (позвонков), было попыткой найти универсальный строительный модуль для всего скелета и увидеть метамерность там, где ее на первый взгляд не было. Однако через несколько десятилетий сходство позвонков и блоков в черепе было сочтено внешним и неинтересным.

Действительно, череп взрослого зверя можно разбивать на части различными достаточно произвольными способами (снова вернемся к рис. 11). Засечки, которые дает наложение контуров отдельных черепов на составной портрет выборки, могут быть соединены между собой многими способами. Предлагаемый вариант разбивки пятью плоскостями, перпендикулярными длинной оси отариидного черепа, привлекателен только малым числом секущих плоскостей и учетом двусторонней симметрии конструкции.

Однако если сопоставить эту схему с топографией межкостных швов в черепе молодой особи кого-нибудь из ушастых тюленей (с возрастом швы закрываются и делают взрослых особей малопригодными для такого сравнения), то с учетом неточности проведения границ между блоками и индивидуальной изменчивости в расположении межкостных швов совпадение двух вполне независимых схем членения черепа оказывается удивительно полным.

Первая плоскость отсекает предчелюстные и верхнечелюстные кости, вторая хорошо совпадает с решетчатой костью, т. е. с границей мозговой полости, третья очерчивает передний край теменных, чешуйчатых и основной клиновидной кости, четвертая проходит через передний край основной затылочной кости, слуховые барабаны и передний край сосцевидных костей, отделяя заднюю часть теменных костей в том месте, где у взрослых самцов проходят затылочные гребни (там же у многих млекопитающих можно видеть самостоятельные окостенения вроде хорошо известной в анатомии человека кости инков). Последняя, пятая, секущая плоскость отделяет боковые и верхнюю затылочные кости.

Получается нечто большее, чем простое совпадение реально наблюдаемых швов между костями и вычисленных для удобства операций условных границ между шестью блоками черепа. При этом то, что единая у всех млекопитающих нижнечелюстная кость рассекается двумя плоскостями (на кусок с зубами, кусок в заднем отделе с угловым и сочленовным отростками и срединный кусок), заставляет вспомнить ее многочленность у всех прочих (кроме млекопитающих) позвоночных. Может быть, все-таки возможно сохранение каких-то следов прежней многочленности нижней челюсти, несмотря на ее коренную перестройку в связи с преобразованиями слухового аппарата и челюстного сустава.

Как раз шестичленная разбивка черепа известна в одном из вариантов позвоночной теории, где она выводилась только из топографии межкостных границ. То же дает независимое рассмотрение индивидуальной изменчивости пропорций черепа. Наконец, число сегментов среднего зародышевого листка — мезодермы, участвующих в построении будущего черепа, маркируемое местоположением слухового пузырька и последних пар черепно-мозговых нервов (языкоглоточный и подъязычный), тоже, по-видимому, шесть.

Но если столь различные и независимые способы Разбивки одной и той же конструкции вдоль ее продольной оси дают одно и то же число, оправдано допустить общность механизмов, сегментирующих головную мезодерму в первые недели эмбриональной жизни, упорядочивающих распределение окостенений черепа и швов между ними, а также сохраняющих блочность уже монолитного черепа после сглаживания швов между костями. Подвижность крупных блоков черепа птиц и рептилий, определяющая у взрослых особей механику захвата добычи, показывает длительное сохранение метамерности черепа и в других классах позвоночных животных.

Таким образом, частный вопрос о блочности черепа ушастого тюленя быстро выводит на общую проблему поиска механизмов, управляющих возникновением и сохранением метамерности и определяющих ее индивидуальные, возрастные и таксономические особенности.

Вернемся, однако, к частной проблеме: посмотрим, что происходит с пропорциями черепа ушастого тюленя по мере взросления зверя. У северного морского кота (см. рис. 10) изменения после рождения сводятся к уплощению крыши черепа и сужению передней части мозговой коробки при малых изменениях профиля затылочной области. То есть события сосредоточены в третьем и четвертом блоках, мало затрагивая первый и шестой.

Столь отличные на первый взгляд черепа секача и взрослой самки разделяет лишь то, что самочий череп уже, ниже и с меньшими сосцевидными отростками, чем самцовый. Вот и все, кроме разницы в абсолютных размерах, чем оперирует крайний половой диморфизм этого вида отариид.

В отличие от возрастных половые различия захватывают в основном два первых и два последних блока. Контур черепа секача больше похож на щенячий, чем на самочий, хотя эта псевдоинфантильность достигается скорее за счет надстраивающих череп гребней.

Сохранение неизменных пропорций при явном половом диморфизме у калифорнийского морского льва очень показательно, так как это сходство не искажает даже громадный сагиттальный гребень, позволяющий с первого взгляда опознать череп секача.

У третьей формы — южноамериканского морского льва — после рождения не только меняется форма мозговой коробки, но и сдвигается назад задний край твердого неба, причем у секачей этот сдвиг заметнее и к нему добавляются сдвиг носового отверстия и увеличение высоты нижней челюсти. Гребни и выросты черепа секача как бы компенсируют потери в относительных размерах мозговой коробки при повзрослении. Опять повзросление больше затрагивает средние блоки (третий и четвертый), а половые различия — два передних и два задних.

В общем получается, что размах изменчивости щенячьих пропорций вполне сравним с размахом таковой у самок и секачей, и с учетом всех этих трех групп детали конструкции черепа могут ходить у одного вида, например у северных морских котов, уже в пределах 15–20 % кондилобазальной длины. Но таких зон повышенной подвижности немного — передний край орбиты, профиль крыши черепа и сосцевидных отростков (позади слухового прохода).

К тем же результатам можно прийти, строя составной портрет другим способом. Возьмем по одному щенку каждого рода семейства ушастых тюленей, потом отдельно по одной самке каждого рода, затем по одному секачу (вместо того чтобы брать по десятку из каждой группы, но в пределах только одного вида). И при таком раскладе различия полов оказываются связанными не столько с разными пропорциями, сколько с разными размерами. Локальными особенностями пропорций секачи могут больше походить на щенков, чем на взрослых самок. Никто из щенков в семействе никакими деталями своего черепа не отстоит от соответствующих деталей никого из секачей этого семейства больше чем на 20 % кондилобазальной длины черепа. То есть размах изменчивости в пределах всего семейства не выше, чем в пределах любого таксона этого семейства, по крайней мере, когда речь идет о пропорциях (см. рис. 2).

Насколько универсален способ, которым достигается половой диморфизм черепа ушастых тюленей, судить пока нельзя, но показательно, что и в другом семействе ластоногих, у настоящих тюленей, при высоком сходстве пропорций самцов и самок самцовый череп все же имеет более инфантильную форму крыши черепа и более сдвинутые назад носовое отверстие и задний край твердого неба (как у ушастых тюленей).

Стратегия преобразований на протяжении жизни особи может предполагать либо сохранение пропорций неизменными на протяжении значительного отрезка времени, либо непрерывность изменений. Осуществленный первый вариант дает морской кот, у которого после рождения меняются лишь относительные размеры мозговой коробки, что к тому же частично компенсируется развитием в местах ее сжатия надстраивающих гребней и отростков. Более подвижный вариант дает южноамериканец, у которого к сжатию (с возрастом) черепной коробки добавляются сползание назад носового отверстия и заднего края твердого неба, а кроме того, значительно увеличиваются размеры (но только в высоту) нижней челюсти.

Совсем текучим кажется вариант, используемый близкой родней ушастых тюленей — моржами, где к перечисленному для морского льва добавляется значительное расширение предглазничной части черепа и смещение назад постепенно уменьшающейся в относительных размерах глазницы. В первом варианте возрастные изменения захватывают лишь третий и четвертый блоки черепа, во втором — уже блоки с первого по четвертый, а в третьем — все шесть блоков. Хотя во всех случаях набор стабильных деталей, не меняющих своего местоположения в конструкции после появления владельца конструкции на свет, значительно превышает число заметно перемещающихся деталей. Расстояние между младенческими и взрослыми контурами лишь в немногих участках достигает 15 % кондилобазальной длины черепа, во всех же прочих сдвиг меньше.

Интересно, возможны ли еще более радикальные изменения пропорций после рождения, чем у моржа. Однако трудно представить полный отказ от сохранения хоть какого-то костяка неменяющихся с возрастом признаков конструкции.

После составных портретов индивидуальной и возрастной изменчивости посмотрим, чем оперирует разнообразие самостоятельных родственных форм, заключенных в одно семейство. Три составных портрета семейства ушастых тюленей (для одного взяли по щенку каждого рода, для другого — по взрослой самке каждого рода, для третьего — по секачу каждого из семи признаваемых сегодняшними систематиками родов семейства) показывают тот же размах изменчивости межродовых отличий пропорций черепа в пределах семейства, что и размах различий особей соответствующей возрастно-половой группы в пределах одного вида того же семейства. Но у самок и щенков межтаксоновое разнообразие в отличие от индивидуального захватывает и изменения положения заднего края твердого неба. У самцов же всего семейства число изменчивых локусов больше, чем у самок и щенков, и больше, чем у секачей внутри какого-либо вида.

Поблочное сравнение форм ушастых тюленей друг с другом выявляет лишь разнобой. Зато целые контуры у щенков объединяют северного морского кота с калифорнийцем, оставляя прочих равноудаленными от них и друг от друга. У самок (рис. 12) по целым контурам сходны южный и северный коты с калифорнийцем при равной удаленности всех остальных друг от друга и от этой компании. Среди секачей (рис. 13) оказывается по крайней мере две пары (калифорниец с южным морским котом и австралийский морской лев с новозеландским) со сходными контурами черепов. Но хотя отец похож на одного, мать — на другого, а детеныш — на третьего, в целом каждый из родов семейства представляется равноудаленным от любого другого.

Так же как и при портретах индивидуальной изменчивости, в портрете всего семейства каждая из форм ушастых тюленей разными частями своего контура выходит на оба предела изменчивости, участвует в построении и робустного, и грацильного контуров, обнаруживая те же блоки, что и индивидуальная изменчивость.

Число локальных очагов повышенной изменчивости у секачей достигает семи (против щенячьих одного-двух) рассредоточенных по всем шести блокам черепа.

При всем том виден достаточно жесткий каркас конструкции, мало подверженной внутривидовым и надвидовым преобразованиям. Вся конструкция, к тому же, вписывается в параллелепипед с постоянным соотношением высоты, длины и ширины для любого черепа ушастого тюленя.

Рис. 12. Размещение отдельных таксонов в пределах составного портрета семейства ушастых тюленей (штриховка показывает размах изменчивости)

Портрет построен по семи самкам семи современных родов, но прекрасно вмещает череп миоценовой имаготарии (сплошная толстая линия). Прерывистая линия — самка северного морского кота, пунктир — сивучиха, чередующиеся точки и тире — самка южноамериканского морского льва

Рис. 13. Размещение отдельных таксонов в пределах составного портрета семейства ушастых тюленей

Портрет построен по семи секачам семи современных родов. Сплошная толстая линия — миоценовый талассолеон и современный южный морской кот, прерывистая — северный морской кот, пунктир — калифорнийский морской лев, точки и тире — южноамериканский морской лев

То, что расстояние между грацильной и робустной рамками семейства не случайно и не в первую очередь зависит от числа взятых в работу таксонов, показывают две пробы. Убрав двух или даже трех участников сборного портрета, нельзя существенно сузить размах изменчивости, можно лишь уменьшить число очагов высокой изменчивости. Также не заузит рамок и замена одиночек из разных таксонов группой особей одного таксона. Другое подтверждение — найденные в последние десятилетия несколько ископаемых форм, причисляемых к ушастым тюленям и имеющих возраст 15–20 миллионов лет (см. рис. 12 и 13). Палеонтологи спорят об их таксономическом статусе. Но сами звери, даже те, в которых хотят видеть близкую родню современных моржей, прекрасно вписываются в рамки сегодняшнего семейства, не выходя за пределы ни сегодняшнего робустного контура, ни сегодняшнего грацильного контура. То есть для такой четко очерченной группы, как современные ушастые тюлени, размах изменчивости выявляется уже немногими членами данной группы.

Попытка извлечь новые сведения об отариидах из их составных портретов неизбежно ведет к необходимости взглянуть и на их ближайших соседей по системе млекопитающих. С одного бока — это настоящие тюлени, четко оформленное семейство ластоногих, с другого — разнообразные наземные хищные, и в первую очередь близкое по крови (в прямом смысле — по сывороточным пробам) семейство медведей.

Построив портрет настоящих тюленей отдельно по самкам (13 особей 13 родов) и по самцам, также по одному из каждого рода, найдем, что межродовые отличия пропорций нигде не выходят за пределы 7—10 % кондилобазальной длины черепа, кроме нескольких локальных участков, где размах достигает 20 % (затылочные гребни и местоположение переднего края орбиты и заднего края твердого неба). В то время как у отариид и моржей стойко выдерживается неизменность относительных размеров носового отверстия (даже в перекореженном по сравнению с ушастыми тюленями моржовом черепе), у настоящих тюленей оно меняет размеры в очень широких пределах (15 % кондилобазальной длины), особенно у самцов. Каждая особь, как и у ушастых тюленей, выходит на оба предела данной группы, но сами пределы, грацильный и робустный, не реализованы никем из выборки. Половой диморфизм, по-видимому, сводится к возможности укрупнить носовое отверстие и увеличить за счет гребней выпуклость крыши черепа у самцов. Сравнение целых контуров четко объединяет в одну группу хохлачей Северной Атлантики и морских слонов Южного полушария, противопоставляя эту группу как целое всем остальным настоящим тюленям (рис. 14). Если бы убрать, вычленив в самостоятельную группу, хохлача и морского слона, оставшиеся 11 современных родов дали бы такую же однородную и с примерно таким же размахом изменчивости группу, как современные отарииды.

Рис. 14. Размещение отдельных таксонов в пределах принимаемого систематиками современного семейства настоящих тюленей

Составной портрет семейства отчетливо двоится на пару хохлач — морской слон (сплошная толстая линия) и группу из восьми родов, заключенную между тонкими линиями под штриховкой. Три рода стоят несколько особняком, но явно тяготеют к большей группе (прерывистая линия — тюлень Росса, пунктир — монах, точки и тире — тевяк)

Рис. 15. Составной портрет девяти форм плейстоценово-голоценовых медведей (штриховка между тонкими линиями) без затруднений принимает в себя раннемиоценового эналиарктоса (сплошная толстая линия), прочимого в ближайшую родню ушастых тюленей

Прерывистая линия — бурый медведь, пунктир — очковый медведь. Компактность семейства и размах изменчивости вполне сравнимы и с семейством ушастых тюленей, и с усеченным семейством настоящих тюленей (без морских слонов)

Внутри такого усеченного семейства по контурам черепа заметно выделяются тевяк (увеличенным носовым отверстием), тюлень Росса (увеличенной глазницей) и тюлень-монах (развитием затылочных гребней), а остальные мало отличимы друг от друга (особенно трудно различимы гренландский, обыкновенный и каспийский тюлени). Ясно, что один признак, даже такой жесткий, как пропорции черепа или набор зубов (а он-то как раз подкачал у ластоногих), не позволяет перекраивать систему зверей, но может быть добавочным аргументом при сравнении разных вариантов системы. Имея распространенный вариант разбивки настоящих тюленей на три подсемейства: десятирезцовых (нерпы и настоящие тюлени), восьмирезцовых (монахи и антарктические тюлени) и шестирезцовых (хохлач и слон), можно считать, что составной портрет семейства не противоречит еще большему обособлению третьей группы, но сглаживает несходство первых двух.

Теперь о медведях, с которыми нет таких таксономических трудностей, как с настоящими тюленями. Составной портрет, построенный по семи современным формам, свободно включает в свои рамки и евразийского пещерного медведя, и две плейстоценовые североамериканские формы (рис. 15). Расстояние между пределами лишь в одном месте превышает 10 % кондилобазальной длины черепа. Это — местоположение переднего края орбиты, где межтаксоновые отличия достигают 15 % кондилобазальной длины. Каждая форма касается разными участками своего черепа обоих предельных для семейства поверхностей, выявляя знакомые шесть блоков в конструкции черепа. Поблочный анализ дает ту же на вид неупорядоченную пестроту в чередовании минимальных и максимальных блоков. Сравнение целых контуров выявляет три группы, несколько неожиданные по составу: бурый, пещерный и барибал; тибетский и белый; губач и малайский медведи. Особняком остаются южноамериканский очковый медведь и один из плейстоценовых североамериканцев (арктодус). Зато сходство пропорций пещерного медведя и его сегодняшнего бурого собрата не вызывает сомнений. Еще любопытнее, что в узкие рамки современного семейства, тесно примыкая к современным мелким южноазиатским формам, хорошо вписывается мелкая околоводная или водная раннемиоценовая форма не то медведей, не то ушастых тюленей, обитавшая двадцать с лишним миллионов лет назад по обеим сторонам Северной Пацифики (эналиарктос).

Рассмотрев составные портреты черепов трех семейств, хоть и с малым числом форм в каждом и принадлежащих к связанным друг с другом арктоидным хищным млекопитающим, можно найти некоторые общие закономерности в характере межродовых отличий пропорций.

Размах изменчивости пропорций внутри одного вида оказывается сравнимым с тем размахом, который обеспечивает межродовые отличия внутри одного семейства (т. е. группы отчетливо сходных форм). Межродовые отличия так же локальны, как и внутривидовые, и так же скованы жестким шестичленным каркасом, но лишены намечавшейся на внутривидовом уровне упорядоченности в чередовании минимальных и максимальных блоков. Представитель каждого рода данного семейства участвует в построении обоих пределов изменчивости. При этом создается впечатление, что уже пять родов данного семейства очерчивают границы, за которые не выйдут и следующие пять родов того же семейства. Дальнейшее увеличение числа родов в семействе (например, 13 у настоящих тюленей) сочетается уже с неоднородностью группы и выпадением нескольких форм из однородной массы прочих.

Хорошо бы проверить эти наметки на других отрядах и на более многочисленных по числу форм семействах. Правомочно, однако, предположение о наличии жесткой постройки, допускающей лишь ограниченное количество строго локальных изменений и соответственно ограниченное число моделей данной конструкции.

Может ли составной портрет сказать что-либо об отличиях следующего ранга, отделяющих семейство от семейства. Например, у семейства моржей (рис. 16) по сравнению с семейством ушастых тюленей резко увеличена преорбитальная часть черепа (при тех же относительных размерах носового отверстия). Увеличение захватывает и переднюю часть нижней челюсти, увеличены и сосцевидные отростки, но зато уменьшена глазница. При этом последних двух отличительных признаков еще нет у новорожденного моржонка. Если теперь примерить недавно описанных миоценовых ластоногих (айвукус и имаготария) к этим двум группам, то они, вопреки своей причисленности к семейству моржей, хорошо уложатся не среди них, а среди современных ушастых тюленей, порождая сомнение в надежности их пристежки к моржам. Другая пара миоценовых родственников современных ушастых тюленей (аллодесмус и десматофока) почти реализует условную поверхность одного из пределов изменчивости современных отариид. Это ожившая в миоцене максимально грацильная модель, что как раз и противопоставляет ее владельцев ушастым тюленям, так как нарушается многократно подтвержденное правило — каждый член группы участвует в построении обеих предельных для данной группы поверхностей (рис. 17). При хорошем перекрывании портретов настоящих и ушастых тюленей их различают уменьшенные сосцевидные отростки и больший размах изменчивости размеров орбиты и носового отверстия у настоящих тюленей. Медведей можно было бы вписать в отариидный портрет, уменьшив носовые кости и сосцевидные отростки черепа и вдобавок уменьшив и сдвинув назад глазницы.

Рис. 16. Возрастные преобразования пропорций в семействе моржей и степень их сходства с ушастыми тюленями

Возможности обобщенной модели видны при совмещении выравненных по длине черепа новорожденного моржонка (сплошная толстая линия), взрослого моржа (прерывистая линия) и составного портрета семейства ушастых тюленей по щенкам (штриховка между тонкими линиями)

Рис. 17. Результаты наложения составных портретов трех семейств, признаваемых родственными

Семейство ушастых тюленей (редкая штриховка между тонкими сплошными линиями), семейство медведей (густая штриховка между прерывистыми линиями) и выпадающее из обоих семейство миоценового аллодесмуса (сплошная толстая линия). Даны все пять проекций черепа (детали, как на рис. 10)

Повторим теперь прежний опыт соотнесения изменчивости в пределах одного таксона с изменчивостью в пределах одной из составляющих его единиц (прежде — межродовую с внутривидовой, теперь — межсемейственную с внутрисемейственной). Межвидовые отличия в семействе медведей сильно затрагивают (размах в 15 % кондилобазальной длины) лишь один локус черепа — местоположение орбиты. В отличиях же; семейств хищных друг от друга тот же размах (15 % кондилобазальной длины) достигается уже в трех локусах: местоположение орбиты, местоположение заднего края твердого неба, местоположение заднего края носовых костей. Отличия от семейства медведей в кошачьем семействе сосредоточены локально, но во всех блоках: в гиеновом — в средних и задних блоках; в собачьем — в передних и задних; в куньем — в средних; в виверровом — в последних; в енотовом семействе — в средних блоках. Моржи, настоящие тюлени и медведи отличаются от ушастых тюленей по локусам, рассредоточенным по всем блокам (см. рис. 8 и 9).

Жесткая конструкция сохраняется общей и у зверей из разных семейств, но число подвижных локусов (при размахе перестроек не больше 15 % длины черепа) растет по мере перехода с уровня на уровень при сохранении размаха изменений постоянным, и внутри вида их меньше, чем внутри семейства, а между семействами больше, чем внутри семейства, так что в группе близких семейств локальные отличия в пропорциях расползаются уже по всем блокам черепа. Но при этом, вопреки общепринятым представлениям о родстве, вдруг обнаруживаются варианты — дубли, например помещаемые в разные семейства бамбуковый медведь и гиена (рис. 18).

Рис. 18. Три пары внешне несходных, но одинаковых по пропорциям черепов

Результаты наложения выравненных по длине черепов (вид сбоку и вид снизу): А — рогатый благородный олень (прерывистая линия) и безрогая кабарга (сплошная); Б — бамбуковый медведь (прерывистая линия) и гиена (сплошная); В — зубатый кит (прерывистая линия) и утконос (сплошная)

Локальны межгрупповые отличия не только среди наземных и водных хищных зверей. Локальные перестройки в предглазничной части черепа позволили хоботным дать поразительный набор вариантов (два верхних и два нижних бивня, только верхние бивни, только нижние бивни, передняя часть нижней челюсти превращена в выдвинутую вперед длинную ложку и т. д.), не затрагивая всю конструкцию. Еще удивительнее сходство пропорций у рогатых и безрогих копытных, когда локальные выросты громадных рогов оленя не требуют каких-либо сопряженных перестроек пропорций черепа. По удачному выражению одного эмбриолога, рога проходят по другому ведомству.

Сходство пропорций у бамбукового медведя и гиены еще можно списать на близкое родство всех наземных хищных, хотя зубы уж больно различны. Но как быть со сходством пропорций черепа у мелких клоачных млекопитающих и громадных китообразных. Даже беглый осмотр различных групп млекопитающих показывает как наличие конструкций, явно несхожих с на шей модельной отариидной (у копытных, китообразных и других форм с далеко отставленной назад глазницей), так и удивительно похожих — у форм с укороченной предглазничной областью и увеличенной орбитой. Так, ленивец и лемур, несмотря на редукцию у первого предчелюстных костей и замкнутую орбиту второго, так же как и маленькая рукокрылая летучая лисица, разделяют с ушастыми тюленями общую по соотношению основных деталей конструкцию черепа. И это — при анатомических различиях, разной биологии и экологии, большой удаленности друг от друга в системе млекопитающих.

Правомерны два предположения: либо общепринятые представления о таксономической близости нуждаются в пересмотре и можно всех владельцев данной конструкции черепа рассматривать как близких родственников, т. е. делать то, что гласно или негласно делается в отношении владельцев сходного набора зубов, либо общего варианта конструкции можно достигать независимо от родственников как одного из ограниченного набора возможных моделей. Но принятие второго предположения ведет дальше. Если сходны неродственные морские львы и ленивцы, то так ли уж обязательно принимать родство разнообразных сходных с ушастыми тюленями ископаемых, не проверив детально, не втерлась ли среди них какая-нибудь неродная летучая лисица или ленивец? И дальше: так ли родственны все те, кого принято считать родственниками?

В любом случае нужно представлять реальное разнообразие вариантов конструкции черепа, реализованных двумя-тремя сотнями семейств современных и ископаемых млекопитающих. Пока неизвестно, кто еще владеет отариидной моделью, остается единственное, что объединяет этих океанских, древесных и летающих зверей — совладельцев, — жизнь в трехмерном пространстве, которая, однако, не обеспечила китообразным сходной модели черепа.

Пока не решен вопрос о существовании (или несуществовании) гомологичных рядов для моделей черепа и сохраняется более или менее неизменной система класса млекопитающих, трудно удержаться от попытки сравнить два составных портрета: всех современных ластоногих (три семейства) и всех современных наземных хищных (7 семейств).

Размах изменчивости сходен у обоих отрядов и достигает 15 % кондилобазальной длины черепа (у ластоногих — в преорбитальной части черепа, в скулах и сосцевидных отростках, а у хищных — в скулах и местоположении заднего края носовых костей, заднего края твердого неба и переднего края орбиты). То есть удвоение числа семейств тоже не сопровождается заметным увеличением размаха изменчивости и в обоих случаях он имеет максимальные величины, которых достигали и роды одного семейства, и разновозрастные особи одного вида.

В пределах отряда оказывается еще больше локальных участков повышенной изменчивости, чем в пределах семейства. При совмещении портретов двух отрядов малоизменчивыми (размах меньше 10 % кондилобазальной длины) остаются лишь несколько локусов: межглазничная ширина, высота скуловой дуги, высота заднего отдела нижней челюсти, профиль участка заднего отдела крыши черепа. Добавить еще несколько отрядов — и их составной портрет превратится в туманное пятно, заключенное в одну лишь наружную оболочку. Надежды найти внутри этой оболочки (бесформенной поверхности условного робустного черепа) какие-нибудь стабильные локусы мало. То есть жесткий каркас стабильных элементов конструкции черепа хорошо прослеживается у групп особей одного вида, у видов одного рода, у родов одного семейства и даже у некоторых групп семейств.

Рис. 19. Возможности увеличения разнообразия пропорций в пределах близкородственной группы

Совмещенные на одном рисунке породы домашних собак (вид сбоку и снизу выравненных по длине черепов). Сплошная линия — неотличимые по пропорциям друг от друга дог, борзая и волк; прерывистая линия — болонка; пунктир — декоративная японская тама

Насколько же жесток этот каркас и что может его поломать? Посмотрим на несколько случаев явных поломок конструкции, из тех, что принято с давних пор именовать уродствами. Вспомним сверхкомплектный зуб морского кота, вклинивающийся в зубной ряд, не меняя его длины, или дефект твердого неба («волчья пасть»), который не мешает всем остальным деталям контура черепа владельца вписываться в узкие рамки индивидуальной изменчивости. Или возьмем известные из любого руководства по человеческой анатомии предельно искаженные на первый взгляд черепа «штеттинского ткача», гипсицефала или акромегалика. При сравнении с нормой они показывают, что соответствующие человеческие уродства связаны с одной или несколькими локальными надстройками в рамках стандартной конструкции (как, скажем, у черепа моржа по сравнению с черепом морского льва). Столь же локальны отклонения от стандартных пропорций тела при ахондроплазии[13], ужасной у человека, но вполне терпимой у разнообразных домашних животных. Все перечисленные дефекты конструкции строго локальны, не меняют жесткую рамку, но число поврежденных локусов меняется (рис. 19).

Размах локальных повреждений стандартной рамки на первый взгляд не превосходит наблюдаемого в ходе нормальной индивидуальной и групповой изменчивости. Получается, что возникновение уродств (тератогенез) в индивидуальной жизни моделирует то, что в норме реализует только история таксонов (филогенез). Отсюда очевидный параллелизм между локальными перестройками пропорций конечностей при появлении аномальной ахондроплазии и происходящим в различных эволюционных ветвях подобием этого или между локальным изменением относительных размеров нижней челюсти акромегалика и филогенетической судьбой нижней челюсти в ряду морских коров. Остается понять, в чем же разница, что реализует эти потенции в несвойственном месте и с несвойственной скоростью.

Применительно к изучению механизма возникновения уродств, тератогенеза, графический метод составных портретов позволяет опознать возникновение перестройки, точно установить поврежденный участок и оценить размах новообразований. При знании нормальной изменчивости пропорций соответствующей конструкции можно найти ее наиболее уязвимые места, понять, бьет ли тератогенный фактор по наиболее изменчивым или по стабильным звеньям постройки.

Дальше встает вопрос о пределах прочности самой конструкции: сколько блоков должен тератогенез захватить локальными перестройками, чтобы старый вариант постройки оказался несостоятельным (не достигнут ли этот предел у декоративных собачек?)? Что происходит в такой критической ситуации, если набор конструктивных вариантов ограничен? Если филогенез заменяет исчерпавший свои возможности конструктивный вариант другим из ограниченного набора возможных, то не может ли это быть смоделировано тератогенной ситуацией в индивидуальной жизни? Как видно из перечня проблем, вопросов гораздо больше, чем вразумительных ответов. Но одновременно видны и некоторые возможности в поисках решения. И на этом пути череп млекопитающих представляется хорошей моделью, а сравнение составных портретов сулит определенный успех.

Само по себе расчленение единой конструкции на систему блоков с относительной независимостью событий в каждом из них сразу вовлекает при попытках истолкования более общий вопрос о пространственной локализации признака, т. е. о расчлененности, дискретности фенотипа, который строит дискретный же генотип. С другой стороны, свидетельства того, что конструкция черепа метамерна не только в ранней жизни эмбриона, но и у взрослых особей, заставляет по-новому взглянуть на, казалось бы, хорошо разработанный вопрос о механике работ, производимых черепом позвоночного животного. Эти же свидетельства подводят опять же к общей проблеме причин и механизмов возникновения метамерности в эмбриональной жизни.

События, происходящие с черепом в онто- и филогенезе нескольких групп ластоногих и хищных зверей, заставляют обратить внимание на те признаки конструкции, которые сохраняются неизменными, несмотря на различие биомеханики, размеров и экологии владельцев. Становятся видимыми жесткие рамки, ограничивающие происходящие изменения, например постоянство формы параллелепипеда, в который вписан череп вместе с нижней челюстью, или сохранение неизменного контура свода независимо от того, выполнен ли он стенкой мозговой коробки или дополнительными гребнями и выростами. Локальные подвижки в одну пятую длины возможны без преобразования всей конструкции черепа. Размах локальных подвижек примерно один и тот же, независимо от того, ведет ли он к индивидуальным, межродовым или межсемейственным отличиям. Встает проблема определения потенциальных возможностей конструкции и присущих ей ограничений. Решение сделало бы возможным вычислять неизвестные сейчас, но потенциально возможные формы млекопитающих.

У рассмотренных групп зверей широко распространена стратегия онтогенеза, при которой пропорции почти не меняются после появления зверя на свет из утробы матери (см. рис. 7). Но отсюда — необходимость найти время становления пропорций, понять, что смещает его то в эмбриональную, то во взрослую жизнь.

Анализ возможностей конструкции черепа имеет и очевидный филогенетический аспект, интерес к которому повышается возможностью появления сходных вариантов у систематически далеких форм. Заманчиво было бы представить, какими вариантами оперирует весь класс млекопитающих, и поискать, нет ли подобия гомологичных рядов для моделей звериного черепа.

Еще современник Ф. Гальтона и Д’Арси Томпсона Генри Осборн полагал в начале века, что разнообразие форм среди млекопитающих обязано не столько качественным, сколько количественным отличиям. Отличия к тому же, по его представлениям, мозаичны, локальны. Составные портреты позволяют говорить об этом увереннее и использовать метод для выяснения связей различных групп зверей.

Стабильность пропорций черепа делает этот признак столь же важным при любых ревизиях системы млекопитающих, как и широко используемые признаки строения зубной системы и ушной области черепа. А насколько важно знание структуры нашего собственного класса для представлений о собственном теле, собственном хозяйстве и мире, вряд ли надо дополнительно аргументировать.

То есть не слишком много шагов надо сделать, чтобы от частных проблем изучения небольшой замкнутой группы ластоногих зверей и от столь же частных проблем применения ограниченного графического метода сравнения пропорций, фотографического курьеза прошлого века, выйти к обступившему их со всех сторон кругу общих, фундаментальных и актуальных проблем.

Когда появились на сцене ушастые тюлени

Появление нового персонажа на сцене в разгар действия вызывает у зрителя понятное желание узнать, откуда он взялся и не родной ли его брат стоит сейчас рядом с ним на сцене, и не его ли родителей мы видели в предыдущем акте. И вот уже складно выстраивается в голове его родословная и не хочется обращать внимание на мелкие, назойливые неувязки и думать о том, что тот, кого мы прочим в родители, мог быть и непричастен к этому, а за момент появления героя на сцене мы приняли просто переход из темного угла громадной сцены на ее освещенный пятачок.

Ископаемые находки последних десятилетий показывают, что уже 10–15 миллионов лет назад у калифорнийских берегов плескались ластоногие звери, хорошо вписывающиеся в сегодняшние рамки семейства ушастых тюленей. Настоящие тюлени в это время освоили европейские берега, а по евразийскому континенту были широко расселены члены медвежьего семейства. Дальнейшие палеонтологические поиски, если повезет с находками, покажут, существовали ли более древние медведи, фоциды и отарииды и как они были расселены. Поскольку ясно, что геологическая летопись не очень склонна сохранять океанских ластоногих (шансов на то, что костяк океанского зверя будет захоронен раньше, чем разрушится, а захороненный минерализуется и сохранится, гораздо меньше, чем для костяка медведя или тигра), а вероятность найти их чудом сохранившиеся останки мала (нужно, чтобы океанские отложения оказались на суше, в обследованном районе, в поле зрения заинтересованных людей), то присутствие сегодняшних находок в миоценовых слоях Калифорнии не свидетельствует об отсутствии ушастых тюленей в других районах и в более раннее время. Миоценовые океанские млекопитающие до сих пор неизвестны ни с одного континента Южного полушария, хотя никто, видимо, не сомневается в его заселенности. Так или иначе сегодняшним рамкам, ограничивающим отариидную конструкцию (хотя бы только черепа), не меньше 10–15 миллионов лет.

Само по себе освоение океана оказалось, по-видимому, не слишком сложным для многих групп млекопитающих. В него в разное время внедрялись и выдры, и морские коровы, и различные группы китообразных, и малопонятные звери десмостилии. А уж пресноводные формы можно найти чуть не в каждом отряде.

Для всех трех групп современных ластоногих и строение тела, и сходство белков сыворотки крови тесно связывают их со стволом наземных арктоидных хищных, объединяющем вместе медведей, енотов, куниц и собак. То есть любое ластоногое ближе к собаке, чем кошка.

При этом ушастые тюлени оказываются теснее связанными с медведями, а настоящие — с куньими. Так сошлось старое немецкое название морских котов (морские медведи, Seebaren) с сегодняшними представлениями о родственных связях. Несходство ушастых и настоящих тюленей, а особенно их взаимоисключающие способы плавания, как будто указывают на возможность расхождения их путей еще до ухода в океан и независимого его освоения, как, скажем, различны пути сегодняшних потомков наземных хищных — морских «бобров» и сегодняшних потомков других групп наземных хищных — ластоногих. Напротив, сегодняшние моржи по всем признакам тесно примыкают к ушастым тюленям.

Как выяснилось за последние двадцать лет, в миоценовой Северной Пацифике жило еще две группы хищных зверей, история которых смыкается с историей отариид. Около 15 миллионов лет назад одновременно или почти одновременно с ранними ушастыми тюленями жили крупные (величиной с крупного сивуча, т. е. не меньше тонны весом) ластоногие, по-видимому, с отариидной моделью поясов конечностей, с черепом, отличным в равной степени от фоцидного и отариидного и вдобавок еще с хоботом, как у морского слона (см. рис. 17). Звери эти — аллодесмиды — были найдены еще в двадцатые годы (как и многие другие ископаемые североамериканские морские звери) Р. Келлоггом, но детальное описание их анатомии было опубликовано лишь в шестидесятых годах Э. Митчеллом. Чуть позднее тот же Митчелл издал описание другой группы — водных или околоводных (скелет их конечностей неизвестен) — эналиарктид — зверей размером со среднюю собаку, с вполне медвежьим черепом, но с несколько увеличенной черепной коробкой и мелкими и более простыми зубами (см. рис. 15). Их заметно различающиеся формы жили по обоим берегам Тихого океана (в конце семидесятых годов одну из них нашла И. А. Дуброво на западном побережье Камчатки) между 20 и 25 миллионами лет назад. Наличный черепной материал не противоречит тесной связи эналиарктид с современными медведями, не позволяя ни достаточно аргументированно обособить их друг от друга, ни пристегнуть миоценовых жителей тихоокеанских берегов к какой-либо другой группе.

Если верно представление о жестких рамках, сковывающих изменчивость конструкции в пределах хорошо очерченных семейств, то замкнутая в пределах семейства группа медведей имела своих представителей на берегах Тихого океана уже почти 25 миллионов лет назад (они немного старше наиболее древних из найденных материковых форм). Такая же замкнутая группа несомненных ластоногих (аллодесмид) какое-то время благоденствует в этом районе 10 миллионами лет позднее, а потом исчезает. Чуть позднее на той же сцене уже действует хорошо очерченная и разнообразная группа ушастых тюленей. Наиболее древние из известных членов семейства ушастых тюленей моложе наиболее древних из известных членов семейства настоящих тюленей. Обе эти группы имеют около себя каждая по отчетливо сателлитной группе гигантских родственников, претендующих по своей обособленности на статус самостоятельных семейств: для ушастых тюленей — моржи (до 4 м длиной и 2 т массой), для настоящих — морские слоны (до 6 м длиной, 5 т).

На протяжении последних примерно 10 миллионов лет все перечисленные семейства, кроме выбывших из игры аллодесмид, в уже оформившихся рамках двигались параллельным курсом, сохраняя неизменными интервалы между собой. Но их отношения в предыдущие 15 миллионов лет можно моделировать по-разному.

Сходство каждой пары сравниваемых групп может быть истолковано трояко: либо одна получила наследство другой (родительская и дочерняя группы), либо обе несут наследство общего ближнего или дальнего предка (тогда встает проблема определения давности их разделения), либо к обеим группам общие признаки пришли независимо при ограниченности набора реализуемых вариантов (как, вероятно, оказались сходными пропорции черепа у ленивца и морского кота).

При рассмотрении самого простого перехода, от родительской группы к дочерней, возможны два варианта: либо сам переход между двумя стабильными состояниями быстр и краток (тогда почти нет шансов, что его уловит летопись), либо он достаточно долог и идет через цепь стабильных промежуточных состояний, но тогда нужны свидетельства перехода от звена к звену, без чего вместо цепи окажется лишь еще некоторое количество изолированных группок с проблематичными связями между ними. При этом хорошо бы не упускать из виду ограничений, налагаемых возможностями родительской и дочерней конструкции на предполагаемый переход от первой ко второй. Соответственно гипотетическому предку ушастого тюленя нужны следующие условия.

1. Предпосылки для сосредоточения теплоотдачи на поверхности кистей и ступней, увеличение которых не должно иметь конструктивных препятствий.

2. Предпосылки для приобретения отариидного способа плавания, т. е. кандидат в ушастые тюлени должен быть средних размеров, коротколапым, стопоходящим зверем с длинной шеей и непригодным для плавания тонким или укороченным хвостом. Последнее обстоятельство сразу исключает из числа претендентов выдрообразных зверей (вроде калана или еще недавно претендовавшего на роль предка позднемиоценового семантора). Тот же, отличный от фоцидного способ плавания свидетельствует в пользу расхождения путей предков настоящих и ушастых тюленей еще на берегу.

3. Свидетельства водного или околоводного образа жизни, помимо устройства конечностей (редко известного для ископаемых зверей). Широкое использование палеонтологами в качестве маркера океанской или сухопутной жизни соотношения деталей среднего и внутреннего уха не слишком надежно из-за неоднозначности этих особенностей. Да и сухопутное млекопитающее — человек, ныряющий на стометровую глубину, вполне обходится без этих усовершенствований. А именно на однозначно толкуемых деталях ушной области черепа основывается причисление эналиарктид к морским зверям.

4. Нужны простые конические щечные зубы, а владельцы таких зубов перевелись среди млекопитающих задолго до миоцена, либо нужно доказывать возможность постепенного или скачкообразного преобразования сложного звериного коренного зуба в простой конус. Среди аномальных вариантов зубной системы у современных хищных можно найти примеры усложнения зубной коронки, по неизвестны случаи уподобления сложного зуба тюленьему. Пока нет ни экспериментальной, ни какой-либо другой аргументации в пользу таких преобразований, эналиарктиды остаются еще одной интересной группой хищных обитателей морских побережий, если и связанных с ушастыми тюленями, то скорее окольно. Проще допустить происхождение эналиарктидной зубной системы из отариидной, чем наоборот. Та же проблема должна быть преодолена и в отношении сегодняшних претендентов на роль предков зубатых китов.

5. Нужны предпосылки для приобретения еще одного маркера отариидного черепа — загнутого внутрь углового отростка нижней челюсти. Этот признак ставит его владельцев особняком среди плацентарных млекопитающих (у сумчатых этот отросток тоже загнут внутрь, но иначе). Но неясно, когда его приобрели ушастые тюлени (или их предки) и какую специфику он дает работе челюстного аппарата.

6. Нужны предпосылки для приобретения эмбриональной диапаузы и рождения необычно зрелых для наземных хищных детенышей.

7. Нужны предпосылки в возможностях головного мозга и рецепторов для выхода в трехмерный мир и более или менее длительная изоляция районов обитания предполагаемых предков от контакта с континентальными животными сообществами. И сейчас ушастые тюлени в отличие от настоящих лучше вписываются в сообщества небольших океанских островков, чем океанских побережий материков.

Если теперь соотнести ограничения, накладываемые современным материалом, с известным в настоящее время палеонтологическим материалом (из северной части Тихого океана за последние 25 миллионов лет) и со схемой эволюции сывороточных альбуминов, то вместо красиво ветвящегося единственно верного филогенетического древа у нас в лучшем случае окажется некоторое количество шероховатых грубо сколоченных заготовок, сильно отличающихся друг от друга, но вероятных в равной степени.

Возможные исторические пути

Предполагая скорость изменений альбуминов постоянной на протяжении всей послемеловой истории (около 65 миллионов лет) В. Сэрич (Sarich), тот самый, который определил дату расхождения путей предков человека и шимпанзе в 5 миллионов лет назад, посчитал иммунологические дистанции для 7 современных наземных хищных и 11 современных ластоногих по 7 антисывороткам (антисобака, антикошка, антимедведь, антиенот, антикуница, антинерпа и антиморской лев). Он прикинул время расхождения путей различных групп. Получилось, что от общего хищного ствола около 60 миллионов лет назад отделилась ветка с будущими кошками, около 30 миллионов лет назад оставшийся ствол развалился на три ветки (к будущим псам, ко всем ластоногим, к енотам), около 15 миллионов лет назад расходятся пути настоящих и ушастых тюленей. От настоящих тюленей около 10 миллионов лет назад отходят тюлени-монахи, а чуть позднее расходятся пути нерп и морских слонов. В это же время в другой ветви ушастые тюлени отходят от моржей. Схема красива, но исходит из сомнительной предпосылки о постоянстве скорости изменений и явно искажает распределение игроков по игровому полю использованием меньшего числа мерок (антисывороток), чем число участников. Одновременно ощущается боязнь автора вступить в противоречие с сегодняшней зоологической системой.

Активно работающие палеонтологи Ч. Репенинг (Reppening) и Р. Тедфорд (Tedford), выведшие из небытия многих североамериканских ископаемых зверей, представляют схему Сэрича растянутой по своему материалу: где-то в конце олигоцена от арктоидного ствола наземных хищных отщепляется один сук о двух ветвях (одна — медведи, другая — эналиарктины, будущие ушастые тюлени) и другой сук тоже о двух ветвях (одна — куньи, другая — семантор, предок настоящих тюленей). На протяжении миоцена эналиарктины выходят из игры, но оставляют после себя по крайней мере две дочерние группы — специализированных аллодесмид, протянувших почти до конца миоцена, и собственно отариид, которые в конце миоцена вычленили еще внешне неотличимых от ушастых тюленей членов моржовой ветви (тех самых имаготарию, айвукуса и других с пропорциями черепов, неотличимыми от современных морских львов). А в плиоцене отариидная ветвь распалась на современные роды ушастых тюленей. Четыре миллиона лет назад отошла веточка северных морских котов, два миллиона лет назад оставшийся стволик разделился на южных морских котов и всех остальных (кучкой — сивуч и калифорниец и другой кучкой — южноамериканский, новозеландский и австралийский морские львы).

Схема тоже красивая и показывает, что для палеонтолога иммунологические свидетельства не абсолютны, но зато важна убежденность в трех вещах: 1) эволюция может манипулировать конструкцией зверя без ограничений (медвежий зуб свободно превращается в тюлений), 2) прежний жилец данной квартиры — почти несомненно предок сегодняшнего (если в миоценовой Калифорнии аллодесмидам предшествовали эналиарктины, то они и предки), 3) по деталям черепа можно однозначно определить образ жизни зверя при отсутствии прочих частей скелета, а значит, можно постулировать принадлежность эналиарктид к ластоногим, не дожидаясь находки их костяка.

В прошлом веке Ж. Кювье приписывали уверенность в возможности по одной кости восстановить весь скелет. Сейчас мало кто верит и в эту возможность, и в то, что Кювье говорил подобное, а в своем фольклоре сами палеонтологи шутят над слишком категоричными реконструкциями: «На основе копролита голова слона отлита». Но, по-видимому, сам характер ископаемого материала и работы с ним понуждает к уверенности, что сегодняшние запреты тогда не действовали, а найденное решение единственно. В результате каждая новая находка заставляет перерисовывать красивое филогенетическое древо предыдущей публикации. Что это относится не только к ластоногим, показывают постоянно меняющиеся (с каждым новым черепом и даже зубом, по которым также уверенно строится облик владельца) схемы происхождения человека. Если исключить из рассмотрения неисследованный вопрос о гомологичных изменениях целостной конструкции и ограниченном наборе стабильных вариантов конструкции, а оставить очень мягкие допущения, что сходство альбуминов падает у потомков общего предка не обязательно всегда с постоянной скоростью и что чуть раньше появившаяся на арктоидном стволе ветка не обязательно родительская по отношению к чуть более молодой ветви, то не следует отбрасывать и третий вариант возможной истории: пути медведей и ушастых тюленей разошлись еще в момент формирования обеих этих групп, так же как пути фоцид и какой-то из групп арктоидных хищных. Семантор — водный вариант куньих, а эналиарктины — водный или околоводный вариант медвежьих. Каждый из них имеет отношение к событиям внутри своего семейства, но не к событиям в соседних семействах. Аллодесмиды же — независимая океанская ветвь арктоидного ствола, равноудаленная и от отариид, и от фоцид. То есть для миоцена арктоидный ствол — совокупность равноудаленных друг от друга и сохраняющих эту равноудаленность с течением времени семейств наземных (собачьи, куньи, медвежьи, енотовые) и океанских (отарииды, фоциды и аллодесмиды) хищных. Равноудаленность друг от друга семейств арктоидного ствола не противоречит иммунологическим дистанциям Сэрича, так же как и допущение их равновозрастности. Схема не противоречит и палеонтологическому материалу. Очевидны и ее прорехи: она не решает проблемы появления новой ветви, а просто отодвигает ее назад и оперирует возможным, но недоказуемым допущением о существовании трех групп ластоногих раньше их самых древних сегодняшних находок (ведь нет пока сведений о третичных морских зверях ни одного из южных континентов).

То есть наличный анатомический, палеонтологический и биохимический материал, не давая однозначного, единственно верного ответа на вопрос, когда и откуда появились на сцене владельцы отариидной конструкции, предполагает равновероятность нескольких сценариев. Какие из этих схем придется отбросить и какие новые взять в рассмотрение, покажут только новые находки — не только среди ископаемых, но и среди современного материала.

Знать историю наших современников ушастых тюленей не менее важно для представлений о мире и не менее полезно для ведения хозяйства, чем интересоваться собственной историей, понять которую опять же можно лишь в рамках единой системы, биосферы. Но понять историю владельцев отариидной конструкции можно лишь в той степени, в какой будут преодолены барьеры между исследователями современного и ископаемого материала, говорящих пока на существенно различающихся языках, т. е. нужно построение единой системы знаний об уже вымерших и еще не вымерших зверях.

Как живет ушастый тюлень

Представив устройство и возможности отариидной конструкции, владельцы которой уже не меньше десяти миллионов лет притираются к месту среди прочих компонентов биосферы и противостоят переменам в океане и на суше, попытаемся представить основные вехи жизни ушастого тюленя, умудренного таким историческим опытом.

Щенок появляется на свет примерно через год после оплодотворения зрячим, подвижным, с весом в одну десятую материнского (от 5 кг у морских котов до 20 кг у сивуча). Прямая противоположность, скажем, медвежонку, родившемуся через полгода после зачатия слепым и весящим около полукилограмма (одна пятисотая матери). Из этого года, потраченного самкой Ушастого тюленя, на собственно беременность приходится лишь около двух третей, т. е. примерно восемь месяцев, а четыре месяца — на отсрочку в установлении контактов зародыша (на этой стадии — комочка клеток с полостью между ними) со стенкой матки. Такая отсрочка, эмбриональная пауза, достаточно обычна для млекопитающих различных групп, и хищных, и копытных, и неполнозубых, а степень ее обязательности и продолжительность неодинаковы даже в пределах одного вида зверей. Так, у косули от зачатия до родов может проходить и шесть, и десять месяцев. Ускорение развития зародыша после паузы происходит на фоне событий, которые охотоведы описывают как псевдотечку и псевдогон. Такое же осеннее оживление половой активности через несколько месяцев после основного весеннего пика демонстрируют многие звери и птицы (вспомним хотя бы осеннее появление поющих скворцов у пустовавших с лета скворечников). Не вполне ясно, кто участвует во втором пике: то ли отдохнувшие за лето участники первого раунда, то ли пропустившие его взрослые или только вступающие в игру молодые. Не ясно также, насколько велика реальность оплодотворения в это предзимнее время. Но ясно, что какой-то будильник будоражит даже зверей и птиц с четко очерченным сезоном размножения дважды в году, а не однажды. Для всех морских котов и львов обычно называют годичным срок, за который оплодотворенная яйцеклетка становится новорожденным. Но у северных морских котов и у южноамериканских морских львов найдены осенние и зимние случаи родов, что может свидетельствовать и о неурочном спаривании, и о вмешательстве чего-то, управляющего паузой в ходе развития зародыша.

Переход из теплой материнской утробы на переполненное зверями, негостеприимное лежбище ставит и пятикилограммового котового щенка и двадцатикилограммового сивучонка в очень жесткие условия. Нехорошо быть затоптанным или загрызенным, но нехорошо и утонуть.

«Не суйся в воду, пока тебе не исполнилось шесть недель, не то голова перетянет пятки. И летние штормы и киты-косатки скверны для маленьких котиков, так скверны, что хуже и не придумаешь. Но плескайся и набирайся сил, и ты не ошибешься, Дитя морских просторов». Так не вполне последовательно наставляет своего сына котиха в сказке Р. Киплинга «Белый тюлень».

Действительно, в воде новорожденный щенок неуклюж, хотя и может проплыть несколько метров, высоко задрав голову, и старается как можно скорее выскочить из нее. Но виноваты здесь скорее не пропорции тела, которые у него как раз уже родительские (за исключением крупной детской головы), а неумение окунать голову под воду и промокающий насквозь мех. Под промокшим мехом кожа уже после 15-минутного купания остывает с 38° до 25°, а сам мех даже после отряхивания щенка на берегу удерживает на себе около полулитра воды, медленное испарение которой еще долго будет студить детеныша. Остуживание мокрым мехом мало подходит для промозглых летних дней на островах Берингова моря, зато оно же спасает от теплового шока на о-ве Сан-Мигель, где в жаркие дни температура воздуха на лежбище доходит до 35°, а песок раскаляется до 50°.

У сивучонка проблемы другие, он добровольно идет в воду сразу после рождения, и, возможно, этому способствует меньшая зрелость скелета его конечностей по сравнению с менее крупными отариидными щенками (окостенение элементов кисти и стопы к рождению опережает у котика на месяц ход у сивучонка), делая плавание более легким, чем хождение. Детский мех его ненамного уступает котиковому, но соотношение поверхность тела — объем заметно отличается. Однако котик, нарастивший ко второму месяцу жизни на лежбище, вне материнской утробы, запас сала и более густой мех (после отряхивания на берегу мех удерживает на себе не больше стакана воды), уже уверенно лезет в воду при любой возможности (помните: «не суйся в воду, пока тебе не исполнилось шесть недель»), хотя вес его все еще не больше половины веса новорожденного сивучонка. Но особых дел в воде у недавно родившегося щенка нет, зато на берегу он должен найти свое место в структуре лежбища. Он может достаточно свободно перемещаться по личным территориям секачей, так как на него еще не распространяются территориальные ограничения, жестко регламентирующие передвижения взрослых самок и самцов. К тому же связь его с матерью из-за ее многодневных отлучек между кормлениями не привязывает к одной-единственной точке лежбища.

Рис. 20. Возрастные перемены в поведении ушастых тюленей

Внизу — два щенка новозеландского морского льва (по фотографии Б. Марлоу) пытаются завладеть куском стебля морской травы, демонстрируя элементы будущего взрослого территориального поведения. Вверху — разгар территориального конфликта между секачами северных морских котов (в окружении четырех законных владельцев своих территорий незадачливый вторженец, блокированный собственниками, каждый из которых, в свою очередь, не может выйти за пределы своего крошечного удела, не будучи атакован потревоженным соседом)

Блуждая по окрестностям места своего рождения, щенки скапливаются на местах, свободных от взрослых зверей. К месячному возрасту котик осваивает уже участок до 75 м радиусом от места появления на свет. Все больше и больше времени взрослеющие щенки проводят в играх, в которых можно найти элементы будущего взрослого поведения (рис. 20). В играх же осваивается вода. Время первого знакомства с водой сильно меняется в зависимости от того, насколько близко к урезу воды находился гарем с его матерью. Во время игр же проглатываются первые твердые предметы — чаще несъедобные камешки, перышки и кусочки дерева.

Высокая жирность молока (20–40 %) позволяет кормить реже, но, по-видимому, не ускоряет рост и не сокращает срок выкармливания. Большинство ушастых тюленей кормят щенка до рождения следующего, а в случае его гибели — и дольше, т. е. год-полтора. Однако уже пяти-шестимесячного щенка можно перевести на чисто рыбную диету. Такая пятимесячная лактация стала нормой у северных морских котов Берингова и Охотского морей, где необходимость и щенкам и самкам покидать острова на зиму с неизбежностью ведет к разлуке в море и разным местам зимовок для взрослых и щенков. То же происходит и в другом полушарии у морских котов субантарктической Южной Георгии. Осенний отрыв щенка от кормилицы на субарктических и субантарктических лежбищах, связанный с необходимостью ухода в море, показывает не только зависимость длительности лактации от внешней ситуации, но и поразительную слабость связей между особями (даже такой сильной, как связь мать — дитя) у этих зверей, Эта слабость связей разительно контрастирует с прочностью и длительностью личных привязанностей у ближайших родственников отариид — моржей, где, несмотря на почти круглогодичные скитания матерей среди льдов в крайне неблагоприятных для сохранения родительских привязанностей условиях, самку могут сопровождать (кроме выкармливаемого в данный момент щенка) ее потомки прошлого и даже позапрошлого приплода, получающие свою долю молока.

Можно ожидать, что если убрать внешние помехи продолжению молочного кормления у ушастых тюленей с необычно укороченной лактацией, ее срок достигнет обычного для других года. К сожалению, нет сведений о длительности выкармливания щенков северных котов на теплом калифорнийском острове Сан-Мигель, но на Утришской биостанции беринговоморская котиха продолжала кормить своего щенка и глубокой осенью, яростно обороняя его от любой угрозы (на лежбище мать обычно бросает щенка на произвол судьбы при первой угрозе).

Независимо от степени предопределенности отлучения в первую осень оно достаточно болезненно и стоит жизни многим младенцам. Порвав с кормилицей в возрасте полугода или года с лишним и не имея тесной связи с местом рождения, ушастый тюлень получает свободу в перемещениях по громадной акватории. Скитания могут длиться год и дольше (некоторые беринговоморские коты появляются на лежбищах лишь в двух-, а то и в трехлетнем возрасте). По мере роста зверя добыча, заглатываемая целиком, должна оставаться соразмерной глотке, и соответственно набор кормов будет неодинаков у особей разной величины, определяя распределение в море сеголетков, взрослых самок, молодых самцов и секачей. Ежегодная линька постепенна и не нарушает водонепроницаемости меха, а для морских львов проблемы с мехом вообще не должно существовать, но как раз морские львы выглядят более оседлыми.

Малая доля неполовозрелых зверей, не считая щенков, среди толпящихся на лежбище в летний сезон а большая примесь пришельцев из разных точек видового ареала среди вернувшихся домой трехлеток говорят о том, что запечатление образа родного лежбища у молодых отариид не очень жестко и может быть легко позабыто. Те холостяки (трех-четырехлетние самцы), которые составляют основу промысловой добычи на лежбищах северных морских котов, проводят на берегу за три летних месяца не больше 20 дней (не подряд, а с перерывами). Тем не менее приближающееся созревание заставляет все большую и большую часть выживших в море ровесников собираться каждое лето к родному или по каким-то причинам выбранному чужому лежбищу. Но даже в разгар летней береговой жизни примерно треть любого стада остается рассеянной по океану, путая карты береговым наблюдателям и прогнозистам. Самки ушастых тюленей созревают в два-три года и в этом же возрасте могут оказаться оплодотворенными, если нет каких-либо существенных нарушений в структуре взаимоотношений на лежбище. Такие нарушения могут отсрочить вступление самки в размножение на несколько лет.

Со следующего после оплодотворения года жизнь самки будет регламентироваться ежегодно до 20— 30-летнего возраста необходимостью выходить на берег, часто из года в год на один и тот же его участок, за несколько дней до родов, оставаться несколько дней при новорожденном, зачинать следующего, а затем раз в неделю возвращаться из моря и отыскивать среди тысяч слоняющихся по всему лежбищу и около, орущих и пытающихся сосать любую самку щенков именно своего, накормить и снова уйти надолго в море. И только у тех немногих отариид, чьи самки кормят меньше года, получается перерыв между концом лактации и очередными родами, да гибель щенка (если возникшая пустота не заполняется выкармливанием приемыша) или нарушение в сроках прихода течки разрывает непрерывность этой цепи событий.

Самцы отариид как будто способны к оплодотворению почти в том же возрасте, что и самки, но обычно надежно устраняются пространственной изоляцией от контакта с находящимися в течке самками. Вступив в физиологическую зрелость, но не достигнув социальной, они продолжают быстро расти, обгоняя почти остановившихся в росте самок за несколько лет в три — пять раз по весу и в полтора раза по длине тела. Лишь в 5–8 лет (у разных форм ушастых тюленей) самец приобретает статус секача, претендующего на собственную территорию на гаремном лежбище.

Следующие 10 лет, а у редких удачников даже 15 он будет каждую весну, не дожидаясь прихода самок, участвовать в переделе лежбища между владельцами, стремясь обосноваться из года в год в одном и том же месте, караулить занятый плацдарм несколько дней или несколько недель независимо от присутствия или отсутствия самок на нем, многократно покидать свой клочок берега и с трудом пробиваться на него. И так до конца лета, а когда уж все как будто затихло на лежбище, вдруг начинается поздней осенью второй пик активности, совпадающий по времени с концом задержки развития зародышей у оплодотворенных самок и связанный то ли с восстановлением сил у ветеранов, то ли с приходом только подготовившихся к размножению особей обоего пола. Бывает ли осеннее оплодотворение или это действительно лишь ложное оживление, не известно ни применительно к отариидам, ни применительно к поющим осенью скворцам.

По мере приближения конца лета не связанные больше с лежбищем секачи, так же как и нелактирующие самки, рассеиваются по океану, скапливаясь в благоприятных районах различных для разных полов и возрастов, чтобы через некоторое время снова рассеяться по акватории и успеть к концу весны на свое лежбище.

Жестко ли расписана хронология

Если теперь разметить жизненный путь ушастого тюленя основными вехами: продолжительность беременности после окончания эмбриональной паузы, степень зрелости и относительные размеры новорожденного, срок созревания (и физиологического, и социального), длительность участия в размножении, период лактации и продолжительность жизни, то обнаружится, что жизнь отариид до деталей повторяет схему жизни далеких от них и по биологии, и по положению в системе класса млекопитающих — копытных (сходных размеров, конечно), отличаясь одновременно по распределению тех же вех на жизненном пути от варианта своей медвежьей родни.

Морской котик родится через 8 месяцев после окончания эмбриональной диапаузы массой в 5–7 кг, кормит его мать 4–5 месяцев, половой зрелости он достигает в 3 года, когда самка и начинает размножаться при массе в 50 кг, но у самца начало размножения откладывается до восьмилетнего возраста и массы в 300 кг. Самки доживают, сохраняя способность к размножению, до 25 лет, самцы не достигают двадцатилетнего возраста. Бурый медвежонок появляется на свет после 6 месяцев в утробе, весит при рождении полкило, сосет мать полгода, созревают оба пола к 10 годам, когда самка весит 300 кг, а самец — 500, плодятся до 30—35-летнего возраста. Зубренок вынашивается 8 месяцев и при рождении весит около 20 кг, в пятимесячном возрасте может быть переведен на взрослую диету, созревает на третьем году, но самцы участвуют в размножении лишь после 7 лет (масса самки 500, самца — до 1000 кг), самки могут плодиться до 25-летнего возраста, самцы, обычно не доживают до 20 лет. Внешние события могут изменить некоторые детали, но в целом каждый вариант достаточно жесток.

Еще раз взглянем на расписание жизни ушастого тюленя, чтобы представить себе наиболее уязвимые места этой схемы. Первое — задержка установления контакта бластоцисты со стенкой матки повышает риск потери зародыша и ставит длительность беременности в зависимость от конкретной обстановки. Промысловики предполагают, например, значительные потери зародышей у самок южноафриканских морских котов во время осенних отгонов на лежбищах.

После имплантации зародыша идут восемь относительно безопасных месяцев его роста в теплом и покойном плодном пузыре, подводящие его ко второму кризису — переходу на холодное и негостеприимное лежбище, где нерасторопному или потерявшему мать — гибель. Миновав этот кризис, щенок входит в ровную жизнь среди сверстников на детских площадках, размеренную редкими, но регулярными визитами матери с молоком. Структура лежбища еще не сковывает щенка так жестко, как взрослого. Затем приходит третий кризис — рвется связь с матерью. Очевидно, что чем раньше это происходит, тем острее ломка и вероятнее гибель.

Пережив и это, ушастый тюлень заработал следующие несколько лет спокойной жизни (если не считать морских хищников и возможности лишиться шкуры на берегу) в океане с недолгими визитами на побережье. Четвертый кризис связан с необходимостью для взрослеющего зверя найти свое место в сложившейся структуре лежбища, которая определяет и срок наступления социальной зрелости у самок и самцов данного стада, и степень трудности перехода в категорию размножающихся особей, и успех размножения в дальнейшем. Ясно, что это четвертое испытание мягче дается самкам, чем самцам, и секачам калифорнийских морских львов при более рыхлой структуре их лежбища, чем секачам северных морских котов, у которых костяк лежбища жестче. Собственно, для секачей этот кризис, хоть и в несколько смягченной, привычной форме, повторяется ежегодно при возобновлении структуры лежбища.

Последний, пятый кризис определяет конец жизни зверя, избежавшего гибели в четырех предыдущих ломках, не съеденного в море и не погибшего во время промысла. Наступает он у секачей раньше (у северных котов на десять лет раньше), чем у самок, но в разное время в разных стадах одного вида ушастых тюленей и у разных их видов.

Легко заметить, что все четыре перелома на протяжении жизни особи связаны с переменой места в системе: мать — зародыш, мать — щенок — лежбище, щенок — океан, океан — особь — лежбище. Лежбище и освоенная его членами акватория представляют собой хорошо очерченную единицу, которая связана с другими такими же единицами совсем слабым или, напротив, сильным обменом особями, а также эксплуатацией общих ресурсов. В результате система таких блоков образует единый и дробный одновременно ареал, освоенный сегодня данным видом ушастых тюленей. Но прежде чем говорить об ареале, посмотрим на одну из составляющих его структур — структуру берегового лежбища.

Как из отдельных особей строится скопление

На первый взгляд на берегу без всякого порядка, явно мешая друг другу, копошатся звери, согнанные сюда нехваткой места для более просторной жизни. Английское название этого скопища — грачевник (rookery) объединяет в одну категорию облепленные галдящими птицами и их гнездами деревья и кишащий столь же крикливыми ушастыми тюленями участок на берегу океана. Структурирован ли этот беспорядок, и если структурирован, то что общего и что отличает конструкцию лежбища и птичьей колонии?

Рис. 21. Совмещенные на одном рисунке участки гнездовой колонии белых гусей (рисунок Е. В. Сыроечковского) и берегового лежбища морских котов. Позволяют сопоставить их пространственную структуру, схожую и несхожую одновременно

На котовом лежбище еще нет щенков и только начали появляться первые самки, но берег уже поделен между секачами, каждый из которых отделен от соседей непреодолимыми интервалами и может удержать какую-нибудь из подошедших самок только в пределах своего пятачка (в верхней части рисунка — как раз такой момент). Если самка выйдет за его пределы, в игру вступит сосед (например, тот, который сейчас безмятежно спит чуть ближе к нам).

В гусиной колонии гусыни, охраняемые каждая своим гусаком, уже выбрали по гнездовой ямке, сближению соседей препятствует взаимная агрессивность гусаков; появились уже первые кладки, и на колонии воцарился временный покой до появления новой «непрописанной» пары, прерываемый лишь ритуализованными выпадами гусаков-соседей

Для упрощения сравнения заменим трехмерный грачевник развернутой на плоскости, удобной для наблюдения колонией белых гусей в центре острова Врангеля. Маленький кусок ее нарисован рядом с таким же маленьким куском колонии северных морских котов (рис. 21). Любой внимательный наблюдатель быстро найдет элементы порядка на обоих рисунках. «Здесь каждый одинок и равнодушен, покамест сам внезапно не укушен, не сдвинут с места, не поддет клыком», — такой не слишком гуманистичный порядок увидел писатель Ф. Искандер на котовом лежбище. Этот порядок, обеспечивающий одиночество в толпе, прочен и основан на простой структурной единице: у значительной части секачей каждый владеет участком в несколько метров поперечником, который недоступен для самцов любого возраста старше щенячьего. Любая же самка будет приветствоваться на любом участке, и владелец приложит все усилия, чтобы ее удержать. Отдельные владения, плотно смыкаясь, образуют единый монолитный костяк любого лежбища. Среди ушастых тюленей наиболее отличен от котового вариант, осуществляемый калифорнийскими морскими львами, у которых индивидуальное владение секача разрастается до нескольких десятков метров в поперечнике и включает не только кусок берега, но и прилежащую акваторию, а кроме того, оно доступно и для не достигших полных размеров самцов на условиях их беспрекословного подчинения владельцу.

После весеннего раздела территории между удачливыми секачами новым претендентам остается либо пристраиваться со своими участочками с краю обжитой территории, либо ждать вакансии на лежбище, занимая любой безнадзорный клочок. В разгар сезона поделенной оказывается даже литораль, обнажающаяся во время отлива перед лежбищем, которая через несколько часов вновь окажется под водой. Так как секач, хотя и может просидеть на своем береговом владении активным и голодным десять и больше дней, но почти никогда не высиживает весь летний сезон безвылазно, то в течение сезона происходит постепенное обновление набора владельцев. Секачи, не имеющие в данный момент претензий на владение собственным куском пляжа и не достигшие статуса секача самцы, не могущие соответственно претендовать на что либо, оказываются вне каркаса лежбища и могут образовывать самостоятельные залежки, иногда примыкающие вплотную к гаремному лежбищу, а иногда удаленные на десятки и сотни километров от основного лежбища.

Эти холостяковые залежки не имеют структуры и объединяют секачей, покинувших свои владения на лежбище (после отдыха некоторым из них удастся вновь прорваться туда), с молодыми самцами и немногочисленными самками, забредшими сюда. Присутствие самок поблизости от секачей приводит к тому, что то один, то другой из них вдруг вспоминает о своей роли и начинает преследовать самку, отгоняя подвернувшихся соседей. Однако такого запала хватает обычно ненадолго, и вскоре все снова успокаивается.

Тем временем на гаремное лежбище после возникновения каркаса, образованного территориальными секачами, стали выходить самки (выходят самки незадолго до родов) и располагаться группами вплотную друг к другу в пределах этого каркаса, примыкая к пришедшим раньше товаркам. Вскоре каркас оказывается заполненным более подвижной и плотно упакованной массой самок. Но одновременно идет и развал структуры.

Родившие и оплодотворенные самки все больше времени проводят в море, возвращаясь на берег лишь для того, чтобы отыскать и накормить своего щенка. Щенки же, чуть окрепнув, перебираются на места, свободные от взрослого зверя. Секачи по-прежнему несут вахту на своих местах, но место выбывших уже не всегда занимается новыми рекрутами из-за постоянного уменьшения числа претендентов. То есть в каркасе появляются все новые и новые бреши, и к концу лета он окончательно разваливается. Лежбище становится таким же скопищем разнополого и разновозрастного зверя, как и холостяковая лежка. Лишь иногда можно видеть одного или двух секачей, пытающихся удержать около себя каждый свою облюбованную самку.

Число таких секачей увеличивается во время осеннего пика активности, ложного гона. Все больше зверей покидает лежбище, рассеиваясь по океану. Однако при благоприятных погодных и кормовых условиях в окрестностях часть зверя может досидеть на лежбище до следующей весны, когда быстро начнет восстанавливаться его структура. С другой стороны, и в разгар летней жизни часть стада остается рассеянной по океану.

Это сильно схематизированное описание событий на лежбищах северных морских котов в Северной Пацифике может быть приспособлено для любого ушастого тюленя путем поправок в трех местах: 1) меняется размер индивидуального пространства секача, т. е. пространства вокруг особи, куда не допускаются особи одного с ним ранга, и набор допускаемых внутрь владения особей (только самки, или и молодежь, или и взрослые субординатные самцы впридачу); 2) меняется степень плотности (или рыхлости) упаковки соседних владений секачей в единый массив; 3) меняется длительность существования описанных структур па протяжении года (от весенне-летней до круглогодичной). При этом одним крайним вариантом будет галапагосское лежбище калифорнийского морского льва, где секач атакует только близкого по размерам самца, беспрепятственно пропуская всех более мелких. Включение акватории во владения каждого территориального секача исключает для всех обитателей опасность перегрева и обеспечивает беспрепятственный уход в воду и выход из воды. Участки секачей могут и смыкаться друг с другом, и быть разделены неудобными кусками берега. Сезон размножения растянут на полгода на Галапагоссах, а па северных калифорнийских лежбищах сокращен до трех месяцев. Секача-владельца легко сгоняет с места и человек, и вышестоящий в иерархии секач.

У прочих морских львов секачи владеют меньшими участками, соответственно недоступными для субординатных самцов, но вне гаремных территорий между самцами устанавливается иерархия. В сезон размножения секачи и половозрелые самки присутствуют не на всех лежбищах (у сивучей А. Н. Белкин нашел даже отдельные лежбища молодняка, годовиков и двухлеток). Сезон размножения длится несколько месяцев, и на его протяжении набор территориальных секачей обновляется за счет запаса претендентов.

Из морских котов галапагосские и гваделупские похожи на калифорнийских львов большими владениями секачей, рыхло разбросанными среди неблагоприятных местообитаний, но, по-видимому, так же мало терпимы даже к субординатным самцам, как и прочие морские коты.

Завершает этот ряд вариантов уже знакомая модель лежбища северных морских котов, повторяющаяся в общих чертах почти у всех южных и диаметрально противоположная наблюдаемому у калифорнийских морских львов.

Внутривидовая изменчивость конструкции лежбища должна оперировать теми же ее характеристиками, что и межвидовая изменчивость, но, к сожалению, остается совершенно неизученной.

Свободное перекрывание ареалов калифорнийца, прочих морских львов и морских котов сопровождается перекрыванием, хотя и неполным, сезонов размножения и предпочитаемых мест скопления на берегу. Таким образом, создаются предпосылки для совместного залегания двух и даже трех видов ушастых тюленей и образования конгломератных лежбищ. Такие химеры известны для сивучей и морских котов на Командорах, для калифорнийских морских львов и тех же котов — на о-ве Сан-Мигель и для сивучей и калифорнийцев — на о-ве Аньо-Нуэво. При этом в индивидуальные владения секачей калифорнийских морских львов допускаются нетерриториальные звери других видов, чего не допускают территориальные секачи морских котов, которые, в свою очередь, оттесняются территориальными секачами сивучей.

И все это происходит на фоне того, что так же, как особи одного вида тяготеют к обществу друг друга, стремясь сбиться в одновидовую кучу, так особи разных видов отариид явно предпочитают совместное залегание раздельному. В результате гаремные территории одного вида либо оттесняются на место холостяковых залежек другого вида отариид, либо территориальные секачи одного вида располагаются мозаично среди территориальных секачей другого вида. На холостяковых же залежках свободно смешиваются нетерриториальные особи любых видов ушастых тюленей.

Возникновение и история колонии

Несмотря на многочисленные темные места в жизни отариидного лежбища (не ясно, что ограничивает размеры гаремного лежбища при обилии претендентов во владельцы участков, чем определяется место первого в жизни данного секача участка, чем определяется степень привязанности данной особи к данному лежбищу, чем определяется место и время выхода на лежбище неоплодотворенных самок), можно в общих чертах представить историю лежбища с момента его возникновения. Поскольку у всех ушастых тюленей взрослые самки и секачи из года в год стремятся выйти не только на одно и то же лежбище, но и на один и тот же небольшой его участок (облюбованный то ли в детстве, то ли в зрелости, если не навсегда, то надолго), можно полагать основным контингентом для основания новых колоний самцов и самок, только вступающих в пору социальной зрелости. Так как самкам легче вписаться в существующую структуру любого лежбища ушастых тюленей, доля непристроенных самцов будет существенно выше, хотя и у самок есть свои трудности, на что указывает иногда очень значительное запаздывание первой беременности (самки прибыловских котов, например, созревая к трем годам, приносят первого щенка в пяти-шестилетнем возрасте).

Для всех отариид известны не только скопления холостяков вокруг гаремных территорий, но и залежки неразмножающихся зверей в десятках, сотнях и даже тысячах километров от ближайшего гаремного лежбища. Так, в нескольких тысячах километров от родительских лежбищ залегали холостяки северных морских котов на еще не продуцировавших лежбищах о-ва Сан-Мигель. Известно также, что на некоторых из этих залежек со временем появляются размножающиеся особи и превращают их в продуцирующие лежбища. Наконец, возвращение молодых на родное лежбище после ухода с него щенками за год или несколько лет до возвращения, притом, что в море связи между особями слабы и молодые держатся отдельно от взрослых, однозначно говорит о запечатлении образа дома еще в детстве. Остается допустить, что запечатлевается ограниченный участок берега в пределах, скажем, ста метров вокруг места рождения, где были сосредоточены впечатления первого месяца жизни, и станет понятной судьба лежбища.

Небольшое по размерам лежбище может принимать всех своих щенков по мере их взросления, давая им возможность прирастить его территорию собственным участком с краю, который при малых размерах лежбища все еще оказывается в пределах их запечатленного дома, или надеяться на освобождение кем-нибудь из старожилов места в центре.

Каждое новое приращение будет раздвигать края лежбища, и если процесс идет быстро, то скоро подросшие щенки из центральных районов обнаружат, что они могут претендовать только на краевые участки, которые уже настолько отодвинулись от центра, что вышли за границы запечатленного как дом. Попасть домой можно, только ожидая вакансии на обнажающейся в отлив литорали, и таких претендентов с каждым годом все больше, а шансов все меньше. То есть появляются особи, для которых дом их детства в момент приобретения физиологической зрелости и подхода социальной окажется недоступным несколько сезонов подряд. Связи с домом рвутся все у большего числа взрослеющих особей, они либо должны проводить жизнь в море, либо искать любые пригодные по рельефу и климату места для временных залежек. А поскольку при утрате связей с домом сохраняется тяга к выходу в места, где уже лежат звери своего или близких видов, то место выхода на берег одного зверя будет привлекать и других скитальцев.

В результате растущее лежбище будет продуцировать не только молодежь, оттесненную на края лежбища и ждущую своего срока, но и все большее количество бездомных скитальцев, залегающих сначала только осенью, а потом и летом в одной или нескольких точках, удаленных от родительского лежбища. Тем временем исходное лежбище все еще растет с краев, но его середина уже продуцирует только мигрантов, а естественная убыль резидентов в центральных районах компенсируется уже не своими, а периферийными особями. Лежбище оказывается трехслойным: центр дает выселенцев за пределы лежбища, все реже оседающих здесь же, и принимает все больше вселенцев с краев лежбища. Примыкающая к центру зона продуцирует выселенцев и достаточное количество резидентов, исключающих вселение посторонних. Периферия лежбища все еще обеспечивает прирост территории, но он уже замедлен оттоком переселенцев к центру лежбища.

На холостяковых лежках тем временем взрослеют пришедшие прежде других самцы и появляются первые самки, которых рост родительского лежбища тоже лишил дома. Гаремная территория вмещает плотно упакованных самок больше, чем рыхло упакованных секачей, но самок становится больше, чем может вместить и плотная упаковка. Остается один шаг до оплодотворения самок на холостяковой залежке, появления там первых щенков и превращения бывшей холостяковой залежки в маленькое продуцирующее лежбище.

Место не каждой холостяковой залежки может обеспечить условия (на берегу и вокруг), необходимые для выживания приплода, и соответственно лишь некоторые из них могут превратиться в продуцирующие лежбища. Но движение в этом направлении неизбежно.

Итак, в пределах акватории, известной обитателям исходного разбухшего лежбища, появляется одно или несколько сателлитных лежбищ, гаремные территории которых будут еще более притягательны для переселенцев, чем холостяковые залежки на их месте. И отток, и приток особей обладают некоторой инерцией. Так что молодые лежбища еще некоторое время будут расти ускоренно за счет переселенцев и собственной продукции, пока сначала переселенцы, а потом и часть собственных потомков не будут блокированы разбуханием территории уже дочернего лежбища. Из-за той же инерции отток с родительского лежбища не прекратится сразу, как будут выравнены продукция и выселение, и лежбище не только остановится в росте, но и начнет сокращаться в размерах, либо сжимаясь к центру, либо распадаясь на несколько самостоятельных кусков.

Уменьшение размеров неизбежно позднее пресечет выселение, и начнется вначале очень медленный рост за счет только своего небольшого поголовья. Цикл замкнулся.

От освоения нового необжитого места под холостяковую залежку, на которой спустя десять-двадцать лет появятся первые беременные самки и еще лет через десять начнется медленный рост гаремной территории, через фазу ускоряющегося роста к продуцированию выселенцев и образованию удаленных холостяковых лежек (будущих дочерних лежбищ), а затем и к обособлению от событий на прочих лежбищах в пределах собственной резко сократившейся территории должно проходить не меньше полувека, если не век.

В этой упрощенной схеме не учтены по крайней мере три группы факторов, влияющих на смену и длительность фаз: ограниченность пригодных мест для береговых лежбищ (кусок пригодного берега может быть длиной и сто метров, и в несколько километров) и кормовых ресурсов в море; включение регулятора — детской смертности при повышении плотности населения и влияние выборочного (или невыборочного) промысла на структуру данного лежбища. Но сам ход событий как будто не противоречит известному об отариидных лежбищах сейчас.

Универсальны ли пространственные структуры

Рассмотрев структуру отариидной колонии, возможности многовидовых конгломератных поселений и историю отдельной колонии от детства к зрелости, попробуем примерить отариидную схему к на первый взгляд похожей второй половине рис. 21, где Е. В. Сыроечковский нарисовал часть гусиной колонии.

Вся наличная площадь ее поделена между отдельными владельцами — гусаками, изгоняющими все постороннее, каждый со своего участка. На колонии остаются только территориальные самцы и взрослые самки, участвующие в размножении в этом сезоне. Если вычленить основной элемент конструкции колонии, то обнаружатся прочные многолетние пары, в которых место для гнезда выбирает гусыня, а привязанный к ней на невидимый поводок гусак старается не отстать и одновременно очистить ближайшую округу радиусом от одного до пятнадцати метров (в зависимости от обстоятельств радиус меняется) от попадающих туда гусей одного с ним ранга, т. е. от любого гусака. Невольно вспомнишь секача, преследующего на залежке среди разнополого и разновозрастного зверя избранную самку и очищающего свое индивидуальное пространство вокруг от конкурентов.

К месту гнездования весной гуси приходят уже парами, сбившимися в стаи по нескольку десятков особей, вместе с некоторыми родителями держатся их прошлогодние птенцы (числом от 1 до 5). Уже через неделю после появления первых гусей на острове место будущей колонии распределено между отдельными парами, рассеянными с интервалами от нескольких до нескольких десятков метров. Взаимное расположение гнезд определяется притягательностью места колонии для многих гусынь и невозможностью для привязанных к ним гусаков располагаться близко друг к другу. Место выбирает самка по своим неясным для нас меркам, с учетом качеств биотопа и привязанности к местам своих прошлых гнезд.

После выбора точки на местности самка, а следовательно, и самец с индивидуальным обороняемым пространством вокруг него прочно закреплены в ней. Различные интервалы между гнездами могут быть связаны как с непригодностью отдельных участков, неотличимых на первый взгляд от соседних, занятых, так и с личными качествами гусаков. Закрепленный на местности гусак как будто ничем не отличается от территориального секача. Оба они будут защищать свою землю от посторонних и пытаться спариваться с любой попавшей туда самкой своего вида. То, что гусыня вместе с гусаком нападает на вторженцев, показывает, что и у нее в это время есть свое охраняемое пространство. В то же время гусак, по крайней мере к концу насиживания, покидая надолго гнездо с гусыней, как бы выходит на это время из своего индивидуального пространства, и ничто не показывает наличие неприкосновенной зоны вокруг него (опять же полная аналогия секачу, покинувшему на время свое место на гаремном лежбище).

Таким образом сформировавшаяся колония представляет собой местами плотное, местами диффузное скопление закрепленных на местности индивидуальных пространств гусаков. Прошлогодние птенцы и не участвующие в этом году в гнездовании одиночки и не закрепившиеся пары активно изгоняются резидентами (в том числе и собственными родителями) и в разгар сезона уже кочуют группами по острову.

Отклонения от схемы двояки: гусак, потерявший гусыню или ушедший от нее достаточно далеко, пытается спариваться с любой гусыней, независимо от того, в паре она или нет; часть гусынь в парах либо по реальной непригодности незанятых другими участков, либо по индивидуальным особенностям поведения не находит места для гнезда и откладывает яйца в чужие гнезда или около них.

За гусыней, прорывающейся к чужому гнезду, следует ее гусак, что неизбежно ведет к конфликту с хозяином, который то гонит вторженцев, то пытается спариваться с ними независимо от их половой принадлежности. В результате таких попыток некоторая часть территориальных гусаков успевает за сезон покрыть по нескольку прошедших через их индивидуальное пространство самок, т. е. проигрывает нормальный для территориальных секачей ушастых тюленей вариант.

Первыми колония отторгает прошлогодков, изгнанных из родительских индивидуальных пространств. Затем уже в тундре, вдали от колонии, к ним присоединяются не участвовавшие в размножении или потерявшие кладку (или партнера) особи, державшиеся до этого в пределах колонии. Птицы сбиваются в крупные (до 700 птиц) табуны, где индивидуальные пространства особей, если и сохраняются, то радиус их минимален. У гусаков на гнездовье индивидуальные пространства прикреплены к гнездам до вылупления гусят. Якорь, державший территорию самца на месте, оказывается поднятым, и гусак уходит из колонии, не отставая от гусыни с гусятами и отгоняя вторженцев от своей передвижной территории.

Выводки один за другим покидают гнездовье. Уже двух-, трехнедельные гусята участвуют в защите от вторженцев (сначала от мелких, потом и от более крупных) общего для семьи индивидуального пространства гусака. Попыток раздела пространства внутри семьи не видно. К подъему выводка на крыло индивидуальное пространство оказывается сжавшимся до предела, как уже случилось раньше у незагнездившихся особей.

Сначала вылинявшие годовики, потом взрослые неудачники и, наконец, вылинявшие выводки начинают группами покидать остров, двигаясь к местам зимовок. При этом места зимовок разных пар одной колонии могут оказаться существенно различными. Как обстоит дело с индивидуальным пространством особей на зимовках, неясно. Но именно на зимовках происходит образование новых пар, а также иногда восстановление старых прерванных связей. Это и определяет поведение гусака — носителя индивидуального пространства — на следующий год или часто на многие годы (т. е. репродуктивное перемешивание происходит на местах зимовок и затруднено на местах гнездовий). В то же время на зимовке сохраняются еще связи родителей с последним выводком.

Образование конгломератных колоний с совместным гнездованием разных видов гусей не редко и связано, помимо привлекательности одних и тех же угодий для разных гусей, еще и с отчетливым предпочтением компании (даже других видов) одиночеству и малочисленности. При этом дистанция между гнездами разноплеменников меньше, чем между гнездами единоплеменников, т. е. индивидуальное пространство гусака, закрытое для своих, частично открыто для чужих.

Наиболее занятным результатом влечения гусиных пар к иноплеменникам, да еще очень далеким, пожалуй, будет гнездование в пределах активно охраняемого индивидуального пространства гнездящейся пары белых сов (или других крупных хищников). Исследовавший это рискованное сожительство Е. В. Сыроечковский полагает, что именно оно позволяет первым десяткам пар вселиться и окрепнуть в месте, защищенном присутствием гнезда хищников от прочих охотников до гусиных яиц, положив тем самым начало новой растущей колонии.

Вероятно, начало гусиной колонии может быть и другим (например, на островке или в другом защищенном месте), но несомненно, что начало кладут не одиночки, а немногочисленные пары, по каким-то причинам порвавшие со своим местом рождения и нуждающиеся в годах спокойного гнездования на новом месте, при постоянном приращении площади гнездовья и сохранении плотной упаковки индивидуальных пространств гусаков. Лишь после этого спокойного роста за счет туземного приплода и переселенцев из других мест будет сформирован достаточно прочный костяк из достаточного количества достаточно прочно закрепленных и достаточно скученных гнезд, который может противостоять разрушительному действию непогоды и хищников.

Выйдя из-под опеки и продолжая расти, гнездовье должно пройти, по-видимому, те же фазы, что и отариидная колония, с неодинаковостью работы разных зон колонии, неизбежным (при отсутствии помех) продуцированием выселенцев, усиленным оттоком их в новые места гнездования, сокращением территории гнездовья и временной стабилизацией перед повторением цикла. Разумеется, и здесь ограничение ресурсов (кормовых и территориальных), изменение смертности приплода и выборочное (или без разбора) разрушение гнезд будет определять ход и длительность отдельных фаз.

Индивидуальное пространство

Сравнение гусиной и отариидной колонии показывает, что в основе образования обеих лежит стремление большого количества особей закрепиться на ограниченном участке и претензии взрослых самцов не допускать в ближнее пространство вокруг себя (индивидуальное пространство) особей своего ранга. Эта мерка — недоступное для других пространство — позволяет довольно надежно описывать геометрию взаимного размещения особей в сообществе, ту основу, на которой из отдельных особей одного вида возникает постройка следующего порядка. Кроме того, введение этой мерки позволяет заменить ей одной многочисленные частные характеристики, прижившиеся в зоологической литературе, где отдельно называют дистанцию, активно поддерживаемую между особями в стаде (индивидуальная дистанция), отдельно — охраняемое вокруг движущейся особи пространство (передвижное пространство), отдельно — охраняемое пространство вокруг оседлой особи (территория), хотя все три — лишь характеристики единого механизма, препятствующего сбиванию в кучу. Индивидуальное пространство либо перемещается вместе с владельцем, либо оказывается закрепленным в какой-то точке местности. Кроме того, варьируют величина владения, его проницаемость и степень скученности владений. То есть для достаточно полного описания можно обойтись ограниченным количеством параметров, комбинация которых даст любую конкретную конструкцию поселения.

Радиус индивидуального пространства и у гусаков, и у ушастых тюленей не превышает десятка длин тела, хотя обычно гораздо меньше (1–2 длины). Он может меняться в каких-то пределах у одной и той же особи, позволяя, например, после ухода соседей по колонии оставшимся несколько расширить свои владения, так же как и гусаку в момент перехода его гусыни к оседлости (до этого момента радиус не превышает 10 м, после — может достигнуть 16 м).

Внутрь индивидуального пространства самца и у гусей, и у морских котов допускаются лишь самки и сеголетки, но у морских львов к ним добавляются и субординатные самцы более старших возрастов. Основным контингентом владельцев индивидуального пространства и у гусей, и у отариид стали взрослые самцы в сезон размножения. Но его можно найти и у самок (гусыня защищает пространство вокруг кладки и выводка, но только в присутствии гусака, а котиха при благоприятных условиях долго защищает пространство вокруг щенка в одиночку), и у детенышей (у щенков — в играх со сверстниками, а у гусят — при защите родительского индивидуального пространства от гусят других выводков).

Необходимость смыкать края индивидуальных пространств соседей можно предполагать с большей уверенностью для морских котов, с меньшей — для морских львов и гусей (но и здесь одиночное гнездование пары — скорее результат утраты прежде бывших соседей).

И у гусей, и у отариид четко наблюдается фантастичная на первый взгляд ситуация присутствия индивидуального пространства в отсутствие владельца, если он перед уходом успел оставить достаточно следов в памяти соседей.

Напротив, владелец может обнаруживать свое индивидуальное пространство либо только в присутствия определенной особи, за которой и следует неотрывно (гусак с еще незагнездившейся гусыней, секач с одиночной самкой вне гаремного лежбища, котиха со щенком), либо даже в отсутствие полового партнера (секач до прихода самок, ищущий место на будущем гаремном лежбище). А кроме того, возможны два внешне похожих варианта: 1) владелец пространства привязан только к точке на местности (гусыня у еще пустой гнездовой ямки и территориальный секач на лежбище) и 2) владелец привязан к особи, закрепленной на местности (гусак при загнездившейся гусыне, гусыня у кладки, котиха у только что родившегося и неспособного к перемещениям щенка).

Можно еще больше упростить описание и построить таблицу, расположив по горизонтали характеристики индивидуального пространства, а по вертикали — способы ограничения перемещения владельца, и, получив в ее клетках возможные варианты, сопоставить их с реализуемыми в наблюдаемой модели.

Из сравнения же гусиной и котовой моделей обнаруживается не только нехватка прямых наблюдений (событий вне сезона размножения; индивидуальной, возрастной и сезонной изменчивости поведения), но и возможность увидеть некоторые частные и более общие закономерности.

Так, для понимания возникновения гнездового паразитизма у птиц (наиболее известна обыкновенная кукушка) важна наблюдаемая в гусиной колонии ситуация, когда часть пар оказывается незакрепленной на местности и гусыни либо бросают свои яйца поблизости от чужих гнезд, либо с риском для жизни из-за активной обороны хозяевами своего индивидуального пространства откладывают яйца в чужие гнезда, т. е. практикуют гнездовой паразитизм внутри вида. Неясно, насколько это определяется качествами гусыни и насколько — конкретной ситуацией в колонии.

Несколько иную окраску получает и такая, казалось бы, простая проблема, как отличие полигама от моногама. Гусака-моногама и секача-полигама различают не столько количество оплодотворенных за сезон самок (через территорию гусака нередко проходит несколько гусынь, а многие секачи, долго просидевшие на гаремном лежбище, так и не увидели самок на своих территориях), сколько привязанность владельца индивидуального пространства к конкретной самке или конкретному месту.

Рис. 22. Три схематизированные модели пространственного размещения особей

Слева — белые гуси, посредине — калифорнийские морские львы, справа — морские коты. Самки и территориальные самцы обозначены обычными для полов значками, субординатный самец — кружком, детеныши — точками, границы индивидуального владения очерчены прерывистой линией, а привязанность особи к другой особи или точке на местности показана короткими парными штрихами. Обращает внимание различный способ ограничения перемещений особи в гусиной и котовой моделях, а также большие размеры и неотчетливость части пограничной линии в индивидуальном владении калифорнийского морского льва

Но главное, что у таких далеких таксономически и биологически, как сравниваемые, просматривается общая тенденция к уравновешиванию скучивания многих особей на ограниченном участке проявлением у некоторых групп населения (здесь у взрослых самцов) владения индивидуальными пространствами. Набор вариантов индивидуального пространства и способов взаимодействия их владельцев достаточно ограничен, чтобы поддаваться классификации (рис. 22). Особи, в норме не обнаруживающие наличия индивидуального пространства (здесь самки и молодняк), сохраняют потенциальную способность к его проявлению, а владельцы в разных ситуациях демонстрируют разные варианты индивидуального пространства.

Так же и в пределах обоих таксонов потенциально возможны разные варианты индивидуальных пространств, т. е. набор их общ, а употребляемость различных вариантов неодинакова и норма для одного таксона оказывается редкостью в другом, В результате при явном несходстве способов ограничения подвижности носителей индивидуального пространства можно найти у морских котов типичные гусиные варианты (секач на холостяковой лежке, привязанный к избранной самке и неотвязно следующий за ней), а у гусей — типично котовые, когда через закрепленное на местности индивидуальное пространство гусака проходят свободно перемещающиеся по местности самки (хоть и в сопровождении собственных гусаков).

Обе колонии сходны и тем, что собраны из индивидуальных пространств взрослых самцов и недоступны для всех, кроме полового партнера владельца и последнего приплода. Различие же моделей — в противоположных способах закрепления владельцев индивидуальных пространств на местности, разной степени их скученности (индивидуальные пространства смыкаются краями у котов и более дисперсны у гусей) и в большей отчетливости намеков на владение индивидуальными пространствами у гусят и гусынь по сравнению с котовыми щенками и котихами.

Итак, на двух половинках рисунка 21 — похожие постройки, но сделанные из разного строительного материала. Набор стройматериалов небезграничен, и, так же как пропорции черепа ленивца повторяют пропорции черепа ушастого тюленя, так и строение котового лежбища оказывается и в целом, и в деталях повторяющим скопление собравшихся для размножения североамериканских лягушек-быков, с разделением участка между территориальными самцами с последующим прохождением через их сплоченные индивидуальные пространства позднее приходящих готовых к икрометанию самок.

Сравнение колоний разных групп животных помогает увидеть общие для всех законы и специфику каждого варианта, но не восполняет недостаток прямых наблюдений. А даже для наиболее изученных северных морских котов неизвестно, где и как включаются в структуру лежбища впервые размножающиеся самцы и самки, чем определяется интенсивность обмена особями внутри лежбища и между соседними лежбищами, как влияет более чем вековой выборочный выбой молодых самцов на окраинах лежбищ на расселение зверей и структуру лежбищ. Без этих знаний приходится постоянно сталкиваться с несовпадением реального положения в стаде с прогнозами.

Применимость пространственного анализа

Изучение пространственного распределения животных (да и растений) долгое время проводилось лишь на видовом уровне, отмечая наличие или отсутствие данного вида в том или ином месте и его численность. Позже оно стало различать отдельные популяции, составляющие видовое население, а в последние десятилетия неизбежно распространилось и на события, происходящие с отдельными особями.

Каждая особь на протяжении своей жизни определенным образом перемещается в пространстве, формируя тем самым и структуру своего вида, и структуры включающих его многовидовых сообществ. Достаточно очевидно, что, не зная характера взаимного размещения и подвижности именно отдельных особей, нельзя сколько-нибудь обоснованно говорить ни о продуктивности угодий, ни об эффективности природоохранных мероприятий.

Не вызывает сомнений, что, говоря о территориальных самцах, гаремах и скоплениях гаремов у кашалотов, морских слонов и морских котов (так же как при сравнении морских котов и ближайших их родственников калифорнийских морских львов), мы общими словами называем разные вещи и обсуждаем различные системы землепользования.

Но, как показывают гусаки и секачи, при самых разных системах землепользования можно пользоваться общей меркой и ограниченным набором параметров для достаточно полного описания пространственного распределения особей. Для некоторых из характеристик видна их взаимозависимость.

Так, при относительно большом поперечнике индивидуального пространства внутрь допускается широкий набор особей, включающий, кроме полового партнера, неполовозрелых особей и субординатных взрослых одного пола с владельцем. При сокращении же поперечника уменьшается и терпимость к вторженцам, в крайнем варианте допускается лишь краткое пребывание полового партнера. Владеть индивидуальным пространством могут либо все особи данного вида на протяжении всей жизни, либо только взрослые обоего пола, либо только часть взрослых одного из полов на протяжении незначительной части года. Максимальная скученность сопряжена с терпимостью (если не с влечением) к присутствию соседа того же ранга настолько близко, насколько позволяют сомкнувшиеся края индивидуальных пространств, минимальная — предполагает активное избегание контактов с какими-либо следами присутствия соседа.

Большая привязанность к местности, чем к значимой особи своего вида, определяет необходимость привязать дом к определенной точке земной поверхности, большая привязанность к значимой особи — и дом в любом месте, где эта избранная особь. И та и другая привязка (иногда меняясь в жизни одной особи) не позволяют владельцу унести свое индивидуальное пространство неизвестно куда.

Наличие индивидуального пространства с той или иной комбинацией перечисленных характеристик легко прослеживается в опубликованных описаниях распределения особей в многочисленных группах морских и наземных позвоночных и беспозвоночных животных, не говоря уже о млекопитающих. Так, владеющего небольшим индивидуальным пространством самца, следующего за одной и той же самкой и допускающего внутрь своего пространства последний и предпоследний ее приплод, легко увидеть в описанных Георгом Стеллером — единственным натуралистом, видевшим это, — скоплениях командорской морской коровы. Морской слон (взрослый самец) владеет большим индивидуальным пространством, внутрь которого допускаются даже субординатные взрослые самцы, довольно свободно перемещается по побережью от одной группы неоплодотворенных самок к другой. Секач же калифорнийского морского льва при сходных характеристиках индивидуального пространства скован привязанностью к определенной точке побережья. А секач морского кота при малых размерах индивидуального пространства, доступного лишь самкам и новорожденным щенкам, скован еще взаимоотношениями между соседними владельцами. Большие стада дельфинов, судя по описаниям, распадаются на отдельные подвижные группы, состоящие из территориального самца, нескольких самок, полувзрослых самцов и детенышей, близко соответствуя модели павианов.

Эти модели, не исчерпывая и не упраздняя поведенческой специфики, позволяют увидеть общую геометрию в построении населения разных видов из отдельных особей. Широкий же набор групп многоклеточных животных с наличием свидетельств об индивидуальных пространствах особей заставляет поискать аналогии и в других сообществах. Но в первую очередь интересны лишенные полового размножения протисты и сидячие колониальные животные. Есть ли индивидуальное пространство при отсутствии полового размножения и как в случае его наличия образуется колония сальп и кораллов? Затем: так ли уж далека от зоологических проблем с пространственным распределением особей проблема пространственных структур растущей колонии бактерий, если бактериологи считают систематическим признаком внешний вид колонии на питательной среде? Сидячие животные ставят вопрос о совместимости наличия индивидуального пространства с отсутствием активного перемещения особи, подводя к рассматриваемому кругу многоклеточные растения. Чем достигается рассредоточение экземпляров растений при слишком плотном высеве? И, наконец, неизбежно вовлекается в рассмотрение тот вид приматов, к которому мы принадлежим, несмотря на наши качественные отличия, и чья высшая нервная деятельность не исключает безусловных рефлексов. Интерес территориальных аспектов человеческого поведения вполне очевиден, но не менее интересным представляется попытка пространственного истолкования архаичных систем исчисления родства, проводящих границу между доступными и недоступными соплеменниками. С другой стороны, качественная специфика человеческой природы позволяет ставить вопрос о пространственном структурировании не только в географическом пространстве, но и в том, где разворачивается специфическая человеческая творческая активность.

Как особи становятся населением

Частный вопрос о пространственном распределении особей ушастых тюленей и его закономерностях так же быстро выводит обсуждение на широкий круг актуальных проблем, как и рассмотрение частных проблем изменчивости плана строения тела ушастого тюленя. Но определение применимости найденного к другим группам организмов не исчерпывает неизбежных вопросов.

Во-первых, встает вопрос о природе сил, распределяющих особи в пространстве, стягивая их в скопления и разгоняя в стороны. И рассеивание, и скучивание не совсем хаотичны. Рассеивание вызывается как ослаблением привязанности особи к месту своего рождения (это ослабление географических привязок может быть и однократным, и многократно повторяющимся на протяжении жизни), так и избеганием контактов с другими особями своего вида, т. е. следствием некоторого взаимного отталкивания. Скучивание же зависит как от стремления многих особей занять одну географическую точку независимо от наличия пли отсутствия там соплеменников (например, стремление вернуться в точку рождения), так и от влечения особей к соплеменникам, что ведет не только к встречам половых партнеров, но и к сбиванию в кучу однополых зверей на лежбище или членов одной стаи рыб или саранчи. Это влечение гонит к соплеменникам независимо от локализации и перемещений последних.

То есть положение особи в пространстве будет определяться действием на нее двух независимых пар сил: притягивание к определенной географической точке — собственная подвижность особи и притягивание к определенной особи (или группе особей) — отталкивание от особей своего вида. Сфера вокруг особи — индивидуальное пространство — своими размерами и проницаемостью для соплеменников будет менять результаты взаимодействия перечисленных четырех сил. Хорошо бы, конечно, иметь возможность измерять тягу к скитаниям и тягу к возвращению домой, стремление изолироваться от соплеменников и стремление контактировать с ними.

С другой стороны, взаимодействие этих сил формирует сами характеристики индивидуального пространства: наличие или отсутствие охраняемой зоны определяется наличием или отсутствием взаимного отталкивания особей; диаметр охраняемого пространства— степенью отталкивания; набор допускаемых внутрь пространства особей — набором неподверженных отталкиванию особей; необходимость контакта с соседними владельцами индивидуальных пространств — степенью взаимного притягивания особей определенной категории; привязка к точке на местности или к определенной особи — степенью преобладания тяги к одному над тягой к другому; степень подвижности владельца индивидуального пространства — результатом взаимодействия хоминга[14] и трех остальных сил, да и значимость даже пустого места ушедшего соседа — мера инерционности отталкивания от соседей. То есть характеристиками индивидуального пространства можно косвенно померить четыре действующие на данную особь в данный момент силы.

Поскольку понятно, что реакция на любой раздражитель происходит лишь при приближении его на какое-то пороговое расстояние, то в чем причина наличия именно этого, а не другого, порогового расстояния? Очень заманчива аналогия с биологическими полями клеток, определяющими их пространственное размещение, а также возможная сопричастность наличия индивидуального пространства особи и фундаментального отличия клетки как части организма от особи как части ценоза. Во всяком случае, понятие поля все чаще применяется при описании агрессивных и коммуникационных взаимодействий особей (вспомним сигнальные поля в описаниях коммуникации зверей Н. П. Наумовым).

Наличие индивидуального пространства позволяет двигаться по крайней мере в трех направлениях.

1. В меру возможностей организма и наличной модели индивидуального пространства можно укреплять и усложнять владение, создавая некоторое подобие наружного скелета из нор, гнезд, убежищ и системы сигнальных меток.

2. Дальше на основании характерного для данного вида способа оперирования с индивидуальным пространством при сохранении наряду с ним добавочных, редких и краткосрочных вариантов (основных для других таксонов) можно строить из них замкнутые системы — популяции, заполняя ими все доступное особям данного вида пространство. Сейчас основными, по крайней мере для позвоночных животных, представляются три модели (см. рис. 22): скопление одноранговых владельцев индивидуальных пространств, свободных от субординатных особей; раздутое индивидуальное пространство владельца, заполненное разнородными подчиненными ему особями; переносное индивидуальное пространство, привязанное запечатленном к особи своего (а иногда чужого) вида, перемещение которой и определяет перемещения владельца. Число реализуемых моделей разумеется больше трех, но существенно меньше количества таксонов, что ведет к частому использованию систематически далекими формами организмов общей модели пространственного размещения особей.

3. Если принять за исходное сообщество, состоящее из особей, владеющих индивидуальными пространствами и равных по рангу, то возможен либо путь к установлению иерархии среди владельцев при росте владений у доминантов с поглощением владений субординатов, либо путь к установлению сопряженности собственных перемещений с перемещениями других особей. Оба пути, вероятно, осуществлялись многократно и независимо в разных ветвях и веточках эволюционного древа.

Популяция, таким образом, оказывается не просто скопищем свободно скрещивающихся особей в кольце непригодных или неприятных мест, изолирующих от других таких же скопищ, а собранием жестко регламентированных структурой связей между особями участников единого сообщества, изолированного от других таких сообществ не столько географией, сколько трудностью внедрения в чужую постройку.

Соответственно для белых гусей репродуктивно изолированным от соседей комплексом будет место зимовки, где формируются брачные пары и комплекс (иногда сокращающийся до одной) принимающих их гнездовых колоний, где могут бок о бок находиться пары с разных зимовок. То есть гнездовая колония окажется конгломератом репродуктивно изолированных кусков, как было недавно показано для врангелевской колонии Е. В. Сыроечковским. Для морских же котов картина будет прямо противоположной. И центром, перемешивающим партнеров, окажется именно колония — лежбище, сохраняющее способность извлекать свой контингент из удаленных друг от друга точек океана и одновременно могущее быть надежно изолированным от расположенного в нескольких километрах побережья соседнего лежбища.

Единое поселение членов одного вида может представлять конгломерат репродуктивно изолированных кусков. В то же время конгломерат разных видов, привязанных к общей географической точке, несмотря на специфику их видовых экологических ниш, может быть конструктивно единым.

Зависимость пространственных структур вида-хищника от системы землепользования у особей кормового объекта широко известна. Однако хищник не только деформирует пространственное распределение особей кормового объекта, по и обеспечивает, как показывает пример белой совы и белого гуся, начальные этапы колонизации другим видам. Взаимное проникновение пространственных структур, нескольких даже не связанных пищевой цепью видов (многовидовые лежбища, многовидовые стаи) дает разнообразные пространственные композиции. То есть внутривидовые закономерности пространственного размещения особей формируют те шипы и пазы, которые сшивают отдельные, даже не едящие друг друга виды в единую многовидовую постройку. Вот и снова частный эпизод с отариидным лежбищем помог увидеть один из общих интегрирующих механизмов надындивидуальных систем.

Различные системы землепользования при разных моделях пространственного размещения особей дают неодинаковый ответ на неблагоприятные воздействия. Из трех подробно рассмотренных моделей наиболее защищенное детство будет обеспечивать гусиный вариант, но он же будет давать наибольшую нагрузку на самок. Котовый вариант кладет тяжкое бремя на территориальных самцов и оставляет приплод почти беззащитным, но не слишком перегружает самок. И вариант калифорнийского морского льва секачам дает меньшую нагрузку, чем котовый, но большую, чем гусиный, давление на самок меньше, чем в двух других, щенкам же легче, чем в котовом, но тяжелее, чем в гусином варианте.

Соответственно демографические пирамиды будут терпеть больше ущерба снизу (щенки) и сверху (секачи) в котовом варианте, нежели в двух других. Наложение добавочной нагрузки ухудшением кормовых или климатических условий, по-видимому, сильней ударит по секачам и щенкам котового варианта, резко увеличив их смертность по сравнению с другими группами населения, такое же увеличение смертности при гусином варианте более равномерно распределится между всеми группами населения. Что касается хищников, то для тех, кому доступны лишь детеныши, котовая модель дает больше возможностей поживы, чем гусиная, для тех же, кому доступны взрослые, будут привлекательны центральные наиболее плотно заселенные зоны скоплений территориальных самцов любого из трех типов.

При всех этих напастях урон демографический (потери в определенном поколении и потери в определенных возрастных и половых группах стада) будет сопровождаться менее очевидным уроном для остающихся в живых в условиях сообщества с нарушенной структурой. К чему ведет нарушенная структура пространственного размещения особей и регламентированных контактов между особями, показывают, например, наблюдения над обитателями зоопарков Десмонда Моррисса. Неспособность вступать в нормальные контакты с особями своего вида, неспособность выходить потомство и убийство собственных детенышей, неспособность сохранить собственную жизнь оказываются следствиями лишения хорошо ухоженных обитателей зверинца всего лишь возможности свободно перемещаться и в нужное время вступать в контакт с нужными особями своего вида.

Если теперь повреждаемость структур в трех наших моделях попробовать оценить, то придется признать, что гусиный вариант с его мелкими ячейками (пара взрослых и последний приплод) позволяет скорее разбить колонию на составляющие ее ячейки и уничтожить каждую поодиночке, чем деформировать отдельную единицу. Вероятно, наиболее разрушительным для внутренних связей здесь будет увеличение диспропорции между смогшими осесть в колонии парами и парами, лишенными этой возможности, что ведет к патологическому росту числа подкидышей с последующим ростом гибели всего приплода.

В противоположность гусиному котовый вариант из-за сравнительной легкости повышения выборочной гибели щенков и территориальных секачей будет сохранять привязку к месту колонии, когда уж нет секачей, обеспечивающих структурирование населения (а перед этой последней стадией будет держать структуру недостаточным количеством секачей), превращая колонию в бесформенное скопление, если не свалку, разнополого и разновозрастного зверя, не способного исполнять свои роли.

Вариант калифорнийского морского льва должен запять промежуточное положение и по повреждаемости, и по способности к компенсаторным перестройкам между котовой и гусиной моделями. Таким образом, неблагоприятные воздействия в зависимости от того, на какой вариант структуры они действуют, могут но только влиять па численность данного вида, но и продуцировать больные сообщества. То есть рациональное использование ресурсов должно предполагать не только слежение за динамикой освоенных данным видом животных площадей и за динамикой его численности, но и за сохранением (или несохранением) структурных связей между особями. Соответственно оценка эффективности промысла, особенно если он выборочно захватывает лишь одну группу видового населения (как выборочный промысел молодых самцов северного морского кота), должна идти с учетом и его влияния на структуру поселений. А мероприятия по улучшению ресурсов должны включать не только хирургические мероприятия по отрезанию, консервации и пересадке кусков ткани видового населения (акклиматизация, реакклиматизация и удаление ненужных поселений), но и терапевтические — по восстановлению нормально работающих структурных связей между особями поселения.

Нормированы ли события индивидуальной жизни

Попытка соотнести устройство особи, устройство ее жизненного пути и устройство того, что из отдельных особей строится, и поискать нечто целостное в событиях, происходящих на разных уровнях, трудна. При ставшем, к несчастью, традиционным обособлении специалистов, обследующих разные уровни организации (жизнь и устройство зародыша, взрослого, популяции, ареала, биосферы), переход с уровня на уровень оказывается ничьей землей. Попадая в эту нейтральную полосу, исследователь рискует оказаться чужеродным и для коллег слева, и для коллег справа.

В то же время вроде бы ясно, что события верхнего уровня накладывают некоторые ограничения на события на нижнем, а то, что происходит на нижнем уровне, строит верхние этажи. Отсюда — двойственность объектов, которые, с одной стороны, самостоятельны и независимы в поведении, а с другой — отчетливо обнаруживают скованность рамками и вовлеченность в построение целого следующего порядка. На разном материале и на разных уровнях наряду с многочисленными факторами, определяющими широкую индивидуальную и групповую изменчивость хода онтогенеза, постоянно обнаруживается действие противоположных сил, налагающих на изменчивость достаточно жесткие рамки, ограничивающие набор вариантов как в онтогенезе, так и в филогенезе.

То, что для каждой конкретной формы организмов размах сегодняшней изменчивости ограничен видовыми рамками, выглядит банальным. Но представляется перспективным для понимания исторических преобразований попытаться понять механизмы, удерживающие муху Fannia scalaris, известную из эоценовых балтийских янтарей и широко распространенную сегодня, в одних и тех же видовых рамках на протяжении по крайней мере 50 миллионов лет (т. е. одно и то же воспроизводится из поколения в поколение не меньше 50 миллионов раз). Известная долговечность таксонов млекопитающих существенно меньше. И хотя о видовой принадлежности зуба или куска звериной челюсти судить труднее, чем о насекомом в янтаре, возможно, ход онтогенеза в нашем классе более подвержен изменениям.

Целостность особи аргументировать не нужно. Однако и сохранение во взрослом черепе следов расчлененности по продольной оси на крупные блоки (метамеры), нормальной для ранних зародышей, не столь очевидно, но все же выявляется довольно простым графическим способом. То есть то, что, действуя в жестких рамках осуществления наследственной программы, обособляет друг от друга массы множащихся клеток, замыкая их в блоках-метамерах, продолжает до старости зверя держать границы между блоками несглаженными и обеспечивать некоторую независимость событий в разных, даже соседних, блоках.

События с блочной особью разворачиваются по крайней мере на двух различных полигонах: там, где происходят таксономические превращения с появлением и расцветом новых таксонов, и в географическом пространстве, где формируются и живут совокупности особей данного вида.

На таксономическом поле индивидуальные варианты распределяются не равномерно, а скапливаются группами, и из всей многоступенчатой, детально разработанной систематиками иерархии особую значимость обнаруживает ступень, обозначаемая обычно как семейство. Рамки, замыкающие формы одного семейства, по-видимому, не растягиваются с появлением каждой новой модели, а, напротив, лимитируют число членов семейства. Во всяком случае, размах изменчивости пропорций черепа в пределах таксона не имеет прямой зависимости от числа входящих в него таксонов следующего порядка. Локальность отличий пропорций при переходе от семейства к семейству позволяет лишь несколькими надстройками превратить череп ушастого тюленя в череп представителя другого семейства — моржа (см. рис. 8). Локальные преобразования лишь предглазничной области черепа обеспечивают большое разнообразие среди хоботных. В то же время локальные выросты громадных оленьих рогов не нуждаются в сопряженных перестройках, а рогатые и безрогие формы легко умещаются в рамках одного семейства. К тому же размах отличий форм одного семейства не превосходит размаха индивидуальной внутривидовой изменчивости любого из членов семейства.

Все эти неожиданности складываются в схему некоторой единой совокупности (семейства), в пределах которой различия между рангом членов не столь существенны, а число членов небезгранично. Выход за пределы этих рамок требует, по-видимому, принципиально отличных перестроек по сравнению с событиями внутри рамок. Среди нескольких сотен семейств млекопитающих, доживших и не доживших до нашего времени, имеют место как «профессиональные союзы» (крупные и мелкие травоядные, крупные и мелкие ловцы мелкой подвижной добычи, крупные и мелкие собиратели малоподвижной добычи и т. д.), так и объединения владельцев одинакового имущества (общая модель черепа у кита и утконоса или у морского кота и ленивца, общая модель зуба у зубатых китов и неполнозубых, общая модель конечностей у литоптерн и лошадей). Представить себе временную развертку событий на этом поле, увидеть всю крону зеленеющего древа жизней, образом которого (des Lebens goldner Baum) гетевский Мефистофель дразнил школяра, мешает и темнота геологической летописи, и невозможность отойти от нее.

Одновременно с жизнью на таксономическом поле блочная особь живет на доступной прямым наблюдениям географической поверхности. И здесь как раз временная развертка вполне доступна. Основные вехи жизни (рождение, отлучение от матери, фазы физиологической и социальной зрелости, срок окончания жизни) особей каждого вида представляются обычно зависящими в первую очередь от комплекса сиюминутных факторов, меняющихся в широких пределах. В то же время все эти события, отмечая созревание и включение в работу различных систем развивающегося организма (предмет разработок П. К. Анохина и его школы), являются существенными характеристиками онтогенеза, а перемены в расположении этих вех обеспечивают филогенетические приобретения и утраты. На зыбкой почве хронологии, оказывается, тоже существуют достаточно четкие границы, и выбор возможен лишь между ограниченным числом моделей с чередованием жестких и гибких звеньев в каждой. Ни разница в размерах зверя, ни диаметрально противоположная биология, ни филогенетическая дистанция не мешают зубру и морскому коту делить общую хронологическую модель. Так же как сходство по этим признакам медведя и морского кота не понуждает их следовать общей модели.

Фиксированные вехи на жизненном пути в рамках любой модели легко увязываются с переходом особи на новое место в системе (зародыш — мать, мать — младенец — сообщество, особь — сообщество — живое и неживое окружение сообщества), что после появления особи на свет с каждым новым сезоном в жизни все больше связывается и с перемещениями (или избеганием их) по земной поверхности. А эти перемещения нормируются контактами особи с ближайшими соседями, что, в свою очередь, определяется наличием и характеристиками индивидуального пространства вокруг особи, куда не допускаются соплеменники одного с ней ранга.

Получается, что тело животного вписано в целостную постройку (той или другой из некоторого числа моделей), как рак-отшельник в свою раковину, которую можно на время снять, можно заменить на раковину другой модели, но без которой нельзя обойтись. Характеристики этой внешней по отношению к особи постройки, направляющие агрессивность и коммуникабельность особи, изменчивы и на протяжении жизни особи, и в разных ветвях филогенетического древа, где каждая из моделей постройки многократно и независимо вводится в употребление, так как число моделей существенно меньше числа таксонов.

Таким образом, вместо совокупности особей получается совокупность построек, нормирующих и структуру скоплений особей одного вида и образование конгломератов особей разных видов, объединяемых географией. То есть здесь онтогенетические события выходят на два уровня: система своих и система, объединяющая своих с чужими.

Оперируя на уровне особи, приходишь к выводу, что все три рассмотренных типа структур (анатомические, хронологические и пространственных связей особи с соплеменниками) в своих перестройках следуют ограниченному числу моделей, большему для анатомических структур и меньшему для структур индивидуального пространства. Разнообразие увеличивается локальностью перестроек в рамках единой конструкции, которая представляется системой блоков с относительной независимостью событий в каждом из них, даже если внешне они столь же консолидированы, как в черепе взрослого млекопитающего. Блочность позволяет конструкции сохранять одновременно гибкость и жесткость при разновременности изменений в разных блоках. Представляется перспективным пытаться определить потенциальные возможности конструкции и характер присущих ей ограничений, что позволило бы вычислять возможные, но не реализуемые в данный момент формы (и анатомии, и жизненного пути, и надындивидуальных структур).

Переход к надындивидуальным структурам нормируется возможностями анатомических структур особи и возможностями структур межиндивидуальных связей. Анатомия зверя определяет набор приемлемых для него характеристик неживого окружения, возможности перемещения в пространстве, набор доступных кормовых объектов и способ (и возможности) противостояния врагам. А следовательно, налагает рамки на его расселение, очерчивая потенциально пригодные для него территории или акватории, лимитируя одновременно плотность населения и возможности контактов между особями. Но контакты между особями дополняют или урезают спектр определенных анатомией пригодных условий, так как скопление может и согреть особь, там где в одиночку она уже не согреется, и перегреть ее там, где в одиночку она еще не перегреется, может сделать доступной недоступную для одного добычу и лишить доступной для одиночки пищи. А контакты между особями соплеменников зависят от анатомических возможностей и географии, складываются из структур индивидуального пространства. Индивидуальные пространственные блоки, сочетаясь в блоки следующего порядка, строят замкнутые стабильные или меняющие объем, открытые для вселенцев (или выселенцев) поселения, нормированные следованием определенной структурной модели, и заполняют ими доступное пространство.

Потенциально пригодное для всего единого комплекса соплеменников место в системе таких же комплексов организмов других видов, экологическая ниша данного вида, очерчивается анатомией особи, хронологией онтогенеза и структурой межиндивидуальных связей. Все три составные представляют собой системы жестких и гибких звеньев, нормированные каждая своими жесткими рамками. И экологическая ниша, заключая все события, происходящие с соплеменниками, налагает прочную узду на строение особи и ее онтогенетические преобразования, и на межиндивидуальные связи. В пределах ниши живет, однако, не особь, а сотканная из особей живая ткань вида, стремящаяся, если она здорова, расползтись на все доступное пространство, от одного непреодолимого барьера до другого.

В принципе любая особь крупного подвижного зверя может в пределах соответствующей экологической ниши попасть в любую точку и оставить там потомство, если, конечно, порвет связь с местом рождения и его населением, сумеет добраться до этой точки, найти там полового партнера и вписаться в структуру тамошнего населения. Однако и для особи, не прикованной на всю жизнь к своему локальному блоку населения, перемещения нормируются двойным подчинением: особь — экологическая ниша и особь — структура видового населения. Двуединая конструкция — экологическая ниша и живущий внутри нее вид — стоит, в свою очередь, на двух якорях: многомерную нишу держат соседние такие же образования и связь с географией, а конструкцию из особей одного вида — тоже привязка к географии и образование конгломератных поселений с другими топографически связанными видами. То есть прослеживаются в многоступенчатой иерархии систем от особи до биосферы как регулирующее влияние биосферы через видовую экологическую нишу и структуру видового населения на особь, так и обратное воздействие особи и ее индивидуальной жизни наверх, по крайней мере до уровня вида и его экологической ниши.

В итоге проблема нормировки онтогенеза оказывается одной из сторон проблемы построения из частей целостной постройки и вопроса о целом как о многоступенчатой иерархии соподчиненных систем с прямыми и обратными связями между уровнями.

Оторвавшись от особи ушастого тюленя, перейдем к их видам, начав с неизбежной инвентаризационной проблемы — сколько видов ушастых тюленей живет на земном шаре.

Сколько видов ушастых тюленей живет сейчас

Вопрос о том, сколько же видов и как они очерчены в пределах исследуемой группы (любых организмов), неизбежно встает при первых же попытках упорядочить наличный материал. Скоро обнаруживается, что уже двум долго и независимо работающим исследователям трудно получить сходные ответы, даже если группа мала, хорошо изучена и четко очерчена.

Систематика набрала силу уже достаточно давно, и многие виды растений и животных благополучно живут в тех рамках, которые им определил в позапрошлом веке Карл Линней. А для ушастых тюленей крупные размеры, расселение по трем океанам, удобство для наблюдения и интерес как к промысловым объектам создают, казалось бы, максимально благоприятные условия для однозначной интерпретации разнообразия и взаимоотношений членов семейства (рис. 23). И тут трудно удержаться от того, чтобы привести рядом пять вариантов системы отариид (см. таблицу), четыре из которых почти одновременны.

Соотношение видов ушастых тюленей в пяти вариантах системы

Gray, 1874

Siversten, 1954

Scheffer, 1958

King, 1964

Reppening et al., 1971

Euotaria compressa

Ar. pusillus

Ar. pusillus

Ar. pusillus

Ar. (1) pusillus

Е. schisthyperoes

Ar. tasmanicus

Eu. cinerea

Ar. forsteri

Ar. forsteri

Ar. forsteri

Ar. (2) forsteri

Gypsophoca tropicalis

Ar. gazella

Ar. gazella

Ar. tropicalis

Ar. (3) gazella

Ar. antarcticus

Ar. (4) tropicalis

Euotaria nigriscens

Ar. australis

Ar. australis

Ar. australis

Ar. (5) australis

Eu. latirostris

Ar. galapagoensis

Ar. philippii

Ar. philipii

Ar. (6) galapagoensis

Arctophoca townsendi

Ar. (7) townsendi

Arctophoca philippii

Ar. (8) philippii

Callorhinus ursinus

C. ursinus

C. ursinus

С. (9) ursinus

Zalophus gilliespii

Z. californianus

Z. californianus

Z. (10) californianus

Zalophus wollebaeki

Phocarctos elongatus Eumetopias stelleri

Eumetopias jubatus

Eumetopias jubatus

Eumetopias (11) jubatus

Otaria jubata

Otaria byronia

Otaria byronia

Otaria (12) byronia

Otaria minor

Otaria ulloae

Neophoca lobata Phocarctos hookeri

Neophoca cinerea

Neophoca cinerea

Neophoca (13) cinerea

Neophoca hookeri

Phocarctos (14) hookeri

Рис. 23. Размещение сегодняшних береговых лежбищ 14 форм, образующих семейство ушастых тюленей (по Дж. Кинг, 1964, с изменениями)

Номера соответствуют тем же формам в табл. 1: 1 — южноафриканский морской кот, 2 — новозеландский морской кот, 3 — антарктический морской кот, 4 — субантарктический морской кот, 5 — южноамериканский морской кот, 6 — галапагосский морской кот, 7 — гвадалупский морской кот, 8 — хуан-фернандесский морской кот, 9 — северный морской кот, 10 — калифорнийский морской лев, 11 — сивуч, 12 — южноамериканский морской лев, 13 — австралийский морской лев, 14 — новозеландский морской лев

Удобно было бы отнести противоречия за счет недостаточности морфологического материала от мелких, поставленных на грань уничтожения локальных стад. Так, одно время опытные систематики находили достаточно признаков для обособления в отдельные виды трех стад северных морских котов (курильского, командорского и прибыловского). По мере роста стад и накопления сведений об обменах между ними исчезали сомнения в принадлежности их к единой форме Callorhinus ursinus. Исчезли в новом материале и многие формы, вычлененные более ста лет назад Грэем. На нехватку материала можно списать чередование слияния и расчленения новозеландских и австралийских морских львов (у Джудит Кинг они в разных родах, у В. Шеффера — в двух видах единого рода, а у Э. Сиверстен они просто составляют единый вид) или гвадалупских, галапагосских и хуан-фернандесских морских котов, которые у Кинг образуют единый вид, а у Сиверстен — три вида двух разных родов. Но об ином говорит неожиданное признание единым видом легко доступных, многочисленных и, казалось, хорошо изученных и надежно разобщенных австралийских и южноафриканских морских котов.

Выходит, что обилие материала не спасает от диаметрально противоположных выводов при наличии нескольких интерпретаторов. Более того, обилие материала как будто понуждает одного и того же автора менять истолкование с течением времени. Кроме приуроченности таксономических неясностей к небольшим островкам и группам островков, таблица (порядковый номер вида на рис. 23 и таблице совпадает) показывает и смену волн дробительства и укрупнительства. На смену дробителю Дж. Грэю приходит укрупнитель В. Шеффер, а его почти сразу сменяет неодробитель Ч. Рененинг. Причем эти волны захватывают как будто не только самих создателей систем. Можно довольно уверенно ожидать прихода следующей волны укрупнительства, но было бы заманчиво запастись к ее приходу дополнительной аргументацией, помимо обычной интуитивной оценки значимости того или иного признака и достаточности локальных отличий для придания им видовой специфики. Злободневность проблемы усиливается тем, что для многих малочисленных стад ближайшее время не принесет заметного увеличения численности, а многочисленные стада не сегодня завтра легко могут потерять это свое преимущество.

Без повидовых кадастров ни о рациональном использовании ресурсов, ни о составлении Красных книг говорить не приходится, так что вопрос о числе и границах видов ушастых тюленей или любого другого семейства, а главное, о том, как их надежно сосчитать, не только любопытен. В этих условиях хорошо бы вначале рассмотреть характеристики самих ящиков, по которым мы раскладываем наличный материал, а не полагать эти ящики, как принято на практике, безразмерными. Если реальна дискретность совокупностей особей со сходными характеристиками, отделяющая такие совокупности друг от друга, то столь же реально и единство построенной из этих дискретных единиц земной биосферы. Условиями стабильности совокупности особей должны быть тогда постоянное и четко очерченное место ее в системе (экологическая ниша), некоторый общий набор признаков конструкции и отсутствие размывания и помех при передаче генома от поколения к поколению. То есть там, где совпадают дискретная морфологическая единица с дискретной экологической нишей и с дискретной совокупностью потенциально скрещиваемых друг с другом, но репродуктивно изолированных (не только сейчас, но и потенциально) от не входящих в совокупность особей, мы получим стабильную на протяжении ряда поколений совокупность, надежно изолированную от других таких же совокупностей — видов. Попробуем теперь примерить эти простые соображения к наличному материалу об ушастых тюленях и посмотреть на вытекающие возможности.

Дискретность вариантов конструкции довольно хорошо выявляется при сравнении пропорций черепов, показывая одновременно и жесткость рамок, заключающих изменчивость в пределах таксона как всего семейства, так и каждого из семи родов системы Джудит Кинг. Неясной остается ситуация внутри рода Arctocephalus из-за отсутствия соответствующего материала. Диагностика по особенностям зубной системы малоубедительна, пока не доказано, что принимаемые за видоспецифичные варианты отсутствуют в пределах нормальной изменчивости соседних видов. Не хватает материала по анатомии ушной области черепа, а уж о привлечении для опознания видовых отличий строения чего-либо в теле, кроме черепа, все еще не может быть и речи из-за отсутствия знаний об изменчивости. Тем не менее обнаружение блочности конструкции и соответствующей локальности возможных перестроек, а также предположение наличия конструктивно запретных вариантов позволяют надеяться на выявление морфологической дискретности у отариид даже на сегодняшнем материале. Однако работа крайне трудоемка и почти не начата.

Дискретная экологическая ниша, определяющая место ее обитателей в системе биосферы, труднее всего поддается очерчиванию. Но несомненно, что именно ее проекцией является потенциальный ареал вида. А даже с изучением потенциального ареала дело обстоит настолько плохо (хотя и с реализуемым ареалом много неясностей), что все изменения, происходящие с сегодняшним ареалом на наших глазах, оказываются неожиданными. Достаточно назвать сенсацию, вызванную обнаружением колонии прибыловских котов на калифорнийском острове Сан-Мигель, и удивление от вселения калифорнийских морских львов, сбежавших из различных зверинцев, в биоту атлантического побережья Северной Америки.

На другие параметры ниши будут указывать энергетика обитателей (траты на пребывание в воде и на суше, траты на поиск и сбор корма, общая стратегия трат и приобретений) и набор связей их с другими членами ценоза. И здесь разграничить эти характеристики, хотя бы для двух форм отариид и хотя бы в отношении лишь набора кормов, не позволяет наличный материал. В то же время попытки разграничить видовые стратегии сбора корма, найти видовую специфику энергетики и рассчитать потенциальные ареалы отдельных форм ушастых тюленей представляются вполне возможными и уместными при сегодняшнем уровне исследований. Ведь даже реализуемые сейчас, после нескольких видов нерегламентированного промысла, ареалы отариид содержат свидетельства степени их совместимости для отдельных форм, в одних комбинациях дополняя один другой, в других — свободно перекрываясь.

То есть и вычленение дискретных экологических ниш возможно уже на сегодняшнем уровне исследований при некоторой координации рассредоточенных по глобусу исследователей и разработке методики сбора рассеянной по архивам, музеям и библиотекам информации о вчерашнем и позавчерашнем расселении исследуемых зверей.

Дискретность населения по потенциальной способности к скрещиванию и оставлению плодовитого потомства, без учета которой мы еще долго будем описывать под разными названиями популяции одного вида, разобщенные общим сокращением численности или гибелью промежуточных популяций, как будто доступнее для наблюдения, чем морфологическая дискретность и тем более дискретность экологических ниш.

Можно попробовать разные варианты скрещиваний в неволе (сейчас ушастые тюлени плодятся во многих зоопарках и океанариумах), но нет заинтересованности у владельцев приплода. Так что даже судьбу случайно полученных гибридов калифорнийского морского льва и южноафриканского морского кота (т. е. межродовых гибридов, редких среди млекопитающих) проследить не удалось. Дожили ли они до повзросления, были плодовиты или стерильны? Еще доступнее и проще по методике посмотреть совместимость гамет разных отариид в культуре, тем более, что благодаря успехам скотоводства есть надежные способы длительного хранения и транспортировки яйцеклеток и спермиев. Но и здесь проблема упирается в необходимость сосредоточить материал с громадной акватории в одних заинтересованных и технически оснащенных руках.

Наконец, анализ сходства сывороточных белков крови помог бы оценить дистанции между популяциями одного или предположительно разных форм ушастых тюленей. Но снова иммунологи не имеют еще интереса к таксономическим проблемам и вполне удовлетворяются обнаружением сходства медвежьей и тюленьей сывороток, а зоологи не владеют методикой и обычно имеют доступ к материалу лишь из одного региона. То есть потенциальная репродуктивная дискретность может быть оценена с помощью разных методик при наличии заинтересованных учреждений и решении организационных проблем. Пока же эту изоляцию показывает лишь свободное перекрывание ареалов, сезонов размножения и лежбищных структур отдельных форм ушастых тюленей.

Как же быть сейчас, пока эти проблемы еще не решены, с разбивкой четко очерченного семейства ушастых тюленей на отдельные аргументированно выделенные виды, обособленные друг от друга репродуктивно, конструктивно и по месту в биосфере? Можно попытаться подытожить то положительное, что уже накоплено.

Не вызывающее сомнений в своей самостоятельности семейство членится на биосферном уровне по крайней мере на три части (калифорниец, морские коты и морские львы).

На уровне репродуктивных изолятов единиц пока меньше (пока есть сомнения в надежности изоляции, скажем, калифорнийца и южноафриканского кота), чем позволяет опознать морфология. А на уровне строения особи есть не меньше семи равноудаленных друг от друга вариантов (две формы котов и пять форм львов) при значительных неясностях в пределах того, что называется родом Arctocephalus. И так же как и в случае с моделями филогенетических связей всего семейства, для сегодняшнего членения содержимого семейства приходится допустить равновероятность нескольких моделей таксономии. Эта неоднозначность, по-видимому, неизбежна, хотя и представляется далекой от оптимальности, т. е. и таксономические проблемы, поначалу, казалось бы, ограниченные лишь одним семейством, при ближайшем рассмотрении оказались достаточно общими.

Где живут ушастые тюлени

Сегодняшнее расселение

Если не вдаваться в таксономические неясности, то выяснить расселение ушастых тюленей по земному шару как будто не должно составить труда. Стоит лишь нанести на карту известные всем специалистам береговые лежбища десятка ли, полутора ли десятков форм, выделяемых наиболее новой системой группы (см. рис. 23). Ареалы одних ушастых тюленей дополнят или перекроются с ареалами других, и получится зона, освоенная всем семейством. Тут же всплывают трудности.

Кроме береговых лежбищ, есть акватория, а распределение особей в море более или менее целенаправленно изучалось лишь для северных морских котов в связи с проблемами морского промысла, причем степень изученности хорошо показывает удивление от обнаружения в середине нашего века зимующих у Камчатки зверей. Для всего же Южного полушария, где котов на воде бить не было надобности, происходящее с ушастыми тюленями в море покрыто густым туманом. В этом тумане малочисленные сейчас стада выглядят вполне изолированными друг от друга, пока меченые звери, иммунологические пробы или записи прошлых веков не обнаружат вдруг какой-нибудь любопытной связи (например, неожиданной идентичности австралийских и южноафриканских морских котов).

Впрочем, сегодня и эти трудности скорее технические, чем принципиальные. Можно с помощью биохимических тестов определить степень разобщенности (или общности) всех сегодняшних стад ушастых тюленей. Можно разместить по океанским берегам сеть квалифицированных наблюдателей и наладить сбор и обработку получаемой от них информации. Постоянно совершенствуемая техника учетов животных с помощью авиации не сегодня, так завтра позволит картировать размещение отариид в океане. А если к этому добавить экипировку некоторого числа особей данного стада (разного пола и возраста) портативными передатчиками с надежными и долговечными батареями, сигналы которых будут приниматься на один из многочисленных спутников, что опять же активно обсуждается в рамках различных проектов мониторинга ресурсов в последнее десятилетие, то можно будет уже через несколько лет уверенно говорить о закономерностях размещения этих зверей во всех трех океанах. В пределах освоенного данной формой ушастых тюленей (или всем семейством в целом) пространства вычленяются несколько зон:

1. Зона, охватывающая все сегодняшние точки побережий, где появляются на свет щенки данного вида ушастых тюленей и где соответственно, сегодняшние условия пригодны как для длительного и регулярного пребывания на берегу взрослых особей, так и для выживания приплода.

2. Одна или несколько зон плотных скоплений особей в море, т. е. зон, доступных для многих особей и обеспечивающих их стабильным и обильным запасом кормов.

3. Зона, очерченная самыми дальними от мест размножения точками, посещаемыми особями от случая к случаю, т. е. пригодная по сегодняшним условиям и доступная для сегодняшних обитателей.

Выйдя за пределы предыдущей зоны, мы окажемся в местах, либо не пригодных по сегодняшним условиям и потому недоступным сегодняшним обитателям рассматриваемого ареала (т. е. выйдем за пределы экологической ниши владельцев этого ареала), либо пригодных по сегодняшним условиям и недоступных из-за нехватки рекрутов, т. е. в запустелой части данной экологической ниши. Эти две внешне неотличимые ситуации (зверя нет, потому что не может быть его там; зверя нет, потому что он пропал, но может еще вернуться) хорошо бы было различать, но делать это труднее, чем картировать распределение сегодняшних обитателей. Уже вчерашнее распределение зверей, не говоря уже о позавчерашнем, мешает вспомнить и короткая память, и недолговечность свидетельств.

Неожиданные свидетельства

Насколько трудно вспомнить, что же жило несколько веков назад даже не в океане, а в более доступных для наблюдения водоемах, показывает существование очень интересного пласта свидетельств о неожиданных зверях в неожиданных местах. Авторитетность очевидцев не позволяет вроде бы просто отмахнуться от их наблюдений, а несуразность фактов не позволяет использовать эти факты без предъявления добавочных доказательств. Вот, к примеру, три евразийских тюленя.

Не так широко известно неспециалистам, но не вызывает сомнения у зоологов, что в, казалось бы, давно обжитом Черном море дотянул почти до наших дней один из экзотических тюленей — средиземноморский тюлень-монах. Этому есть множество очевидцев, и до сих пор предпринимаются попытки найти у болгарских и турецких берегов последних из оставшихся в живых зверей. Но если открыть опубликованную чуть меньше века назад книгу авторитетного петербургского профессора А. М. Никольского «Позвоночные животные Крыма» (СПб, 1891), то в ней, кроме черноморского монаха, окажется и другой вид тюленей — Phoca vitulina. Этот тюлень водится, по словам квалифицированных очевидцев, в Черном и Азовском морях, везде так же редок, как и монах, почти не выходит на берег, но довольно часто заходит в Севастопольскую бухту. Чуть позже крупнейший российский специалист по ластоногим Н. А. Смирнов в обзоре распространения ластоногих Северного полушария для бассейна Средиземного моря называл обоих тюленей, хотя и писал, что «последний вид — под сильным сомнением». Можно было бы отмахнуться от этих свидетельств как от ошибочных (просто не узнали тюленя-монаха). Но почему бы, собственно, форме, родственной каспийскому тюленю (он из того рода, что названный А. М. Никольским зверь) и обитавшей в едином прежде Каспийско-Черноморском бассейне, не сохраниться в обособившейся Азово-Черноморской части. Тем более, что остатки каспийского тюленя известны из нижнеплейстоценовых отложений азовского побережья. К тому же, как выяснилось в последние годы, современный каспийский тюлень освоил не только северные, но и южные районы Каспия, принося щенков недалеко от Красноводска. Так что климат Черного моря и его плейстоценовые перемены не должны были бы быть серьезной помехой.

Еще менее можно предполагать тюленей в соленом озере Кукунор вблизи верховьев Хуанхэ в северо-восточных предгорьях Тибета. Но вот недавно опубликовано письмо исследователя Центральной Азии геолога В. А. Обручева из Су-Чжоу географу Г. Н. Потанину, написанное 24 августа 1893 г. (опубликовано в журнале «Природа» (1983, № 2. С. 67)): «Озеро Кукунор, несомненно, усыхает, представляя собой остаток внутреннего азиатского моря, как и озера западного Цайдана… Мнение о реликтовом характере Кукунора подтверждается рассказами монголов о существовании в этом озере тюленя; рассказы правдоподобные — людей, видевших убитого тюленя (которого они называют морской собакой) и описывающих его наружность вполне верно; это факт новый и не менее интересный для зоолога, чем для геолога, Байкал нашел себе соперника, еще перещеголявшего его своей абсолютной высотой…». Если оставить в стороне занимавшую В. А. Обручева гипотезу о недавнем центральноазиатском море, останутся неподтвержденные ни ископаемыми остатками, ни письменными источниками рассказы охотников о тюлене (морской собакой называют тюленя жители всей Восточной Азии), ближайшими соседями которого (если, конечно, он сам реален) были бы байкальская нерпа и гипотетический тюлень, якобы виденный в прошлом веке вблизи устья Хуанхэ. Что касается байкальских ластоногих, то вот что писал сосланный в те края в середине XVII в. протопоп Аввакум (по тексту кн.: Изборник. М.: Худ. лит-ра, 1969. С. 650): «Поехали из Даур… и до Байкалова моря доплыли… Погода окинула на море и мы гребми перегреблись: не больно в том месте широко — или со сто или с осьмдесят веръст… Около ево горы высокие, утесы каменные и зело высоки… Птиц зело много, гусей и лебедей, — по морю, яко снег плавают. Рыба в нем — осетры и таймени, стерьледи и омули, и сиги и прочих родов много. Вода пресная, а нерпы и зайцы великия в нем; во окияне море большом, живучи на Мезени, таких не видал». Существует несколько списков его «Жития» со многими разночтениями, но во всех говорится как об общеизвестных сейчас байкальских нерпах, так и о других тюленях, которых он называет поморским названием — морским зайцем (или лахтаком), виденных триста лет назад в байкальских водах. Конечно, мог и протопоп Аввакум ошибиться, несмотря на опыт своих многолетних скитаний по Поморью и Сибири, могли напутать безымянные переписчики, донесшие до нас его записи, но отбросить это свидетельство без проверки не хотелось бы.

Эти три полумифических, полуреальных зверя хорошо иллюстрируют, с какими проблемами приходится сталкиваться при попытке восстановить облик промысловой фауны не самых глухих мест и не самой глубокой древности. В любом случае эти сведения заставляют при анализе сегодняшнего расселения ластоногих искать их следы и в незаселенных сегодня местах. Если духи тюленей бродят по Центральной Азии, то уж в океанах они заполняют все, казалось бы, непригодные для тюленей районы.

В Океании на севере до сих пор сохранились последние остатки гавайских тюленей-монахов (еще и сегодня одиночки достигают атолла Джонстон на 17° с. ш.), жители центральной Полинезии говорят о каком-то «тюлене» на расположенном на экваторе острове Ошен. На о-ве Новой Ирландии, вблизи о-ва Новая Гвинея, местные жители верят в существование водяного существа «ри» с человечьими руками и двумя ластами сзади. Тур Хейердал в книге «Искусство острова Пасхи» приводит изображение тюленеобразных статуэток.

В тропической части Индийского океана европейские мореходы конца XVIII в. видели каких-то полуфантастических тюлене- или дюгонеобразных зверей у нескольких из островов группы Сейшельских. В эту зону и сейчас заходят скитающиеся по океану молодые морские слоны, так что легко допустить несколько большее число тех же визитеров в позапрошлом веке и списать на них все наиболее правдоподобные встречи. Но и эта, хотя и правдоподобная, версия висит в воздухе из-за недостатка фактов.

В Атлантике сейчас пустуют по крайней мере две тюленьих вотчины. На Канарских островах какие-то тюлени дожили до времен Колумба, о чем напоминают и хроники, и названия островков, бухт и мысов. Этот зверь заполнял отчасти брешь между тюленями-монахами Вест-Индии, исчезнувшими лишь в последние десятилетия, и побережья Северо-Западной Африки, где все еще тлеют одна или несколько их колоний. И в этом случае систематическая принадлежность канарских обитателей определяется простым соображением, что, кроме монаха, быть больше некому, хотя ни рисунков, ни костного материала не найдено. К югу же от экватора несомненно были тюлени на о-ве Святой Елены, На нем добывали каких-то «морских коров» и в 1682 г., и в 1739 г., а последнюю прикончили в 1810 г. Может быть, это были те же морские слоны, одного из которых, к счастью, догадался нарисовать удивленный его видом Питер Мёнди в середине XVII в. Этот рисунок — один из немногих дошедших до нас однозначно толкуемых документов о фауне малообжитых земель.

Приведенные примеры, во всяком случае, показывают, что ластоногие не приурочены только к шельфовым зонам и приполярным районам и что отсутствие в каком-либо районе следов ластоногих в памяти местных жителей и исследователей не исключает возможности их обитания здесь даже в недавнее (век или несколько веков назад) время. Наконец, получается, что уверенно утверждать невозможность присутствия каких-нибудь ластоногих нельзя практически ни для одного района мирового океана.

Сбор и анализ материала

Эти же примеры, однако, показывают, насколько труден сегодня сбор фактов о прошлом распространении зверей. Анализ устных сведений, передаваемых из поколения в поколение местными жителями, для опознания и привязки к месту действующих там разнообразных зверей требует специальной подготовки или хотя бы более тесных, чем сейчас, контактов между фольклористами и зоологами. Анализ сведений о зверях, сохраненных в старых записках и отчетах, а также в названиях различных деталей местности (мыс, скала в море, бухта), требует каталогизации разбросанных по разным странам архивов и возможности извлечь нужное. Результативность же зоологических исследований архивов была прекрасно показана исследованиями С. В. Кирикова недавней промысловой фауны российской лесостепи.

Но наиболее значимы, конечно, костные остатки ушедших обитателей. А кость плохо сохраняется почти на всех побережьях, да и редко привлекает там квалифицированное внимание. Крайне важны костные скопления у поселений и мест промысловой активности прежних насельников. Однако археологические сборы редко получают полноценную зоологическую обработку, так же рассредоточены, как зоологические и палеонтологические коллекции. Информация об остатках фауны в них, как о не самом важном для археолога-владельца, еще труднее доступна для исследователей других специальностей и мест обитаний.

В итоге проблема сбора фактов о прошлом распространении зверей упирается в специфику современных исследований (наверное, в любой области), состоящую в резком увеличении числа исследователей, их узкой специализации с одновременным уменьшением самостоятельности в проведении работ и постановке вопросов и соответственно и контактов не только между специалистами в разных областях, но и между близкими соседями. И все это — в условиях резкого роста технической оснащенности и расширения возможностей в коммуникациях и технических перспективах.

Для выяснения степени близости существующих сегодня стад отариид нужна хорошо оснащённая иммунологическая лаборатория, имеющая в своем распоряжении сыворотки крови из нескольких десятков точек в трех океанах и заинтересованная в решении конкретной таксономической задачи. Для изучения морской жизни каждого стада нужна практически глобальная система слежения за несколькими десятками снабженных радиопередатчиками особей каждого стада, занимающаяся этим делом из месяца в месяц на протяжении по крайней мере нескольких лет. Для работы с накопившимися за несколько веков и продолжающими поступать сообщениями о встречах отариид (живых или костных остатков) вдалеке от сегодняшних лежбищ нужна предварительная каталогизация (с составлением предметных и географических указателей) материалов архивов, музеев, картохранилищ, охотничьих и рыболовных инспекций, метеослужб и т. д. многих стран мира. Необходимо создание соответствующих поисковых систем. То есть нужно то, что еще далеко не достигнуто даже в отношении библиотечных фондов. Кроме всего этого, нужны целенаправленные поиски следов островных фаун, существовавших на освоенных человеком островах при начале колонизации, а такие поиски на океанических островах практически только начинаются. Об их плодотворности говорят работы С. Олсона по исчезнувшим птицам Гавайских островов и о-ва Св. Елены.

Сегодняшние границы ареалов

Однако пока возможность получения новых фактов только маячит впереди, даже то немногое, что есть в руках сейчас, позволяет увидеть ареалы сегодняшних отариид несколько по-иному, чем на приведенной выше схеме (см. рис. 23).

Сначала посмотрим по отдельности каждую из трех свободно перекрывающихся групп.

У морских котов (Callorhinus) линия, связывающая северные гаремные лежбища, тянется от юго-восточной оконечности Сахалина (о-в Тюлений) к Командорским и еще дальше на северо-восток к островам Прибылова. К северу от этой линии в Охотском море лежит о-в Ионы, на котором в конце прошлого века, по отчетам зверобоев, было взято две с лишним тысячи котовых шкур и лежбище иссякло. Но в существование здесь всего сто лет назад гаремного котового лежбища трудно поверить и из-за суровости условий, и из-за отсутствия подтверждений от более поздних и более ранних наблюдателей, проще списать все на ошибку в отчетности (сивучьи шкуры — а сивучиное лежбище существует на острове и сейчас — по ошибке были означены в отчете котовыми).

К северу от северной границы зоны береговых лежбищ тянется зона, в которой котов регулярно видят на плаву и иногда их небольшие группы выходят на берег в разных участках азиатского и американского берегов, вплоть до южных подходов к Берингову проливу. Наконец, еще севернее отмечены лишь отдельные встречи котов, но эти встречи очерчивают большую акваторию в Северном Ледовитом океане от Колючинской губы на западе до восточных берегов моря Бофорта на востоке. Говоря о редкости встреч котов в окрестностях Берингова пролива, надо помнить о малой плотности наблюдателей и о том, что, несмотря на это, например, узко локальный язык одной из групп азиатских эскимосов (науканцы, живущие вблизи мыса Дежнева) имеет отдельное название для морского кота, чего не приобрел, скажем, никто из латиноамериканцев.

Рассматривая южную границу береговых лежбищ северного кота, видим сильно ломанную линию, идущую от того же Тюленьего острова через центральную часть Курильской гряды (сейчас лежбища только на островах Ловушки и Среднева, а в прошлом веке — и на островах Райкоке и Броутона) к центральной части Алеутской гряды, где на одном из Крысьих островов (о-в Булдырь), по словам алеутов, были лежбища. И затем — круто на юго-запад к о-ву Сан-Мигель у калифорнийских берегов, смыкаясь с зоной, заселенной южными морскими котами (Arctocephalus).

Южнее границы береговых лежбищ идут хорошо освоенные акватории до 38-й параллели у корейских берегов и до 36-й параллели у восточных японских берегов. А затем их южная граница пересекает океан на уровне той же параллели (о регулярных встречах котов к северу от Гавайских островов писал еще сто лет назад Л. Стейнегер, а в наши дни — китобои А. А. Ровнин и Л. М. Вотрогов), опускаясь на подходе к калифорнийским берегам до 33-й параллели. То есть при явно неравномерном распределении лежбищ вдоль азиатского и американского берегов Тихого океана глубина проникновения на юг примерно одинакова и там и там.

Не ясно, приведет ли дальнейший рост лежбищ Сан-Мигеля к проникновению его резидентов за сегодняшние морские границы на юг, во владения южных морских котов. Пока же нет никаких свидетельств выхода рода Callorhinus к южной оконечности о-ва Кюсю, северным Гавайским островам или к о-ву Гваделупе, хотя, кажется, доплыть туда при котовых способностях ничего не стоит.

Гваделупский морской кот, самый северный из рода Arctocephalus, прежде, возможно, заселял острова вблизи американского континента между 34° и 18° с.ш. Он и сейчас, при сохранении единственной небольшой колонии на Гваделупе, контактирует с северным собратом на Сан-Мигеле, т. е. звери могут уходить от лежбищ не меньше чем на 500 км. Но сведения о проникновении на острова Ревилья-Хихедо (юг предполагаемого ареала) содержатся лишь в записках капитана Моррелла (1832 г.), а их правдивость сейчас находится под сомнением. На южных границах этого вида начинается пяти- (или четырех-, если верить Морреллу) тысячекилометровый разрыв в ареале рода вплоть до экваториальных Галапагосских островов. Расстояние между краями разрыва не больше расстояния, преодоленного прибыловскими котами при колонизации Сан-Мигеля, но острова на этом пути пустуют (правда, на одном из них, Клиппертоне, Моррелл кого-то добывал, но это все тот же подозрительный Моррелл), и большинство современных исследователей уверены, что для преодоления разрыва нужны глобальные климатические перестройки.

Зато ареал галапагосского морского кота, охватывая лишь этот архипелаг с малочисленным и на первый взгляд малоподвижным населением (в разгар промыслового бума в 1816 г. взято лишь 8 тыс. шкур; а сегодняшние встречи в море приурочены к 50-километровой зоне вокруг островов), примыкает к ареалу южноамериканского морского кота, лежбища которого охватывают континент от перуанского мыса Паракас вдоль берега, включая Фолклендские (Мальвинские) острова, до уругвайских островов Лобос.

На юге южноамериканец отделен только проливом Дрейка от котов Субантарктики, на западе к нему примыкает океанский форпост — хуан-фернандесский морской кот, прежде насчитывавший в обоих своих очагах (архипелаги Сан-Феликс и Хуан-Фернандес) более миллиона особей. Тысяча километров между двумя архипелагами вполне преодолима, а в двух тысячах километров на запад лежит о-в Пасхи с его легендами, но без каких-либо подтверждений присутствия ушастых тюленей когда-нибудь. Субарктические острова южной Пацифики (Петра I, Скотта и Баллени), по-видимому, непригодны для котов из-за ледовой обстановки. Так что между южноамериканскими и новозеландскими лежбищами оказывается порядка 8 тысяч километров, лишенных каких-либо следов присутствия не только морских котов, но и вообще ластоногих (впрочем, на о-ве Пасхи Т. Хейердал все же нашел зуб морского леопарда).

Западнее начинается чересполосица. Новозеландский морской кот плодится в зоне от о-ва Маккуори (55° ю. ш.) до островов Чатем на востоке, а на запад — до юго-западного края Австралии, включая все южное побережье материка западнее западного входа в Бассов пролив. К северу от этой зоны проникают одиночки, достигающие на востоке ареала Новой Каледонии, а на западе, вероятно, тоже заходят севернее гаремных лежбищ, но наблюдений нет. Между новозеландской и австралийской частями ареала этого вида морских котов вклинивается кусок ареала южноафриканских котов, непонятно как оказавшихся разделенными Индийским океаном, но тем не менее благополучно заселившими Тасманию, острова на востоке Бассова пролива и юго-восток Австралии, проникая на север вдоль побережья, по крайней мере до 27-й параллели. Разрыв в 9 тысяч километров без каких-либо следов южноафриканских котов на островах Индийского океана отделяет западный кусок видового ареала от восточного. При этом, почти не проникая на восточное побережье Африки (нет находок ни на берегу, ни в море севернее 33-й параллели), африканский морской кот распространяет зону береговых лежбищ по западному (атлантическому) побережью до 21-й параллели, а в море его видят до 11-й параллели. Хотя коты этого вида уходят на несколько сот километров от берега, свидетельств прошлого или сегодняшнего присутствия за пределами материкового шельфа нет.

Напротив, два других индоатлантических вида морских котов явно не сторонятся глубоководных районов: один идет узкой и длинной широтной полосой к северу от границы антарктической конвергенции, размножается на островах Тристан-да-Куньи, Марион, Сен-Поль, Амстердам и Маккуори (т. е. вклинивается между восточными и западными южноафриканцами и смыкается с новозеландцами); другой примыкает к ареалу южноамериканца, идя от Южных Шетлендских островов (Ливингстон и Кинг-Джордж), где гаремные лежбища немного не доходят до Полярного круга, по островной дуге к Южной Георгии с ее стадами, сравнимыми при открытии с прибыловскими, а затем к островам Буве, Марион (смешиваясь с предыдущим видом), Кергелену и Хёрду, где упирается во что-то, устанавливающее видовую границу здесь, посреди Индийского океана.

Получается, что среди девяти видов морских котов (если действительно число и границы видов таковы) наименее приурочены к ограниченным участкам шельфов наиболее южные и наиболее северная формы. В целом же вся зона, освоенная морскими котами, простирается от летней границы льдов в Чукотском и Бофортовом морях на юг примерно до 30-й параллели. Места зимовок и летовок вполне могут совпадать, но зона, пригодная для береговых лежбищ, не заходит так далеко в приполярье, как освоенная, и заключена между 60-й и той же 30-й параллелями. Особи любого стада могут достигнуть практически любой точки видового ареала, включая центральные районы океана. К этому массиву на юго-востоке прилеплен изолированный сейчас форпост южных котовых стад.

В Южном же полушарии морские коты в продвижении на юг также ограничены морскими льдами, а на север могут проникать до Анголы и Новой Каледонии. Хотя зона береговых лежбищ, как и в северной Пацифике, зажата между 60-й и 30-й параллелями, но ее язык в восточной Пацифике выходит за пределы зоны на 30° к северу, достигая и осваивая экваториальные Галапагосские острова. Подвижность особей внутри родового ареала, во всяком случае, в его приполярной части, высока, и коты с о-ва Амстердам выходят на о-в Маккуори, пройдя по открытому океану не менее 7 тыс. км, т. е. всего в полтора раза меньше, чем отделяет о-в Маккуори от берегов Южной Америки.

Так что, несмотря на трудности в истолковании разрывов между новозеландскими и южноамериканскими (как и между галапагосскими и гваделупскими в Северном полушарии) стадами, можно считать членов группы морских котов (и северных, и южных) достаточно подвижными, чтобы совершать трансокеанские миграции и обживать районы от Полярного круга до экватора.

Из пяти форм морских львов по крайней мере две — сивуч и южноамериканец — образуют хорошую группу дополняющих друг друга ареалов. Сивуч дублирует распространение северного морского кота: наиболее северные береговые лежбища у мыса Наварин и на островах Прибылова. Так же как и коты, сивучи обжили не только район Берингова пролива, но и проникают вдоль берега моря Бофорта до 139° з. д. Обжиты лежбищами острова северной части Охотского моря — обе островных дуги (Курильская и Алеутская). Самые южные гаремы с американской стороны на том же острове Сан-Мигель, а с азиатской стороны сивуч, судя по топонимике, заселял Японские острова до 37-й параллели со стороны Японского моря и до 35-й, если не до 33-й, со стороны Тихого океана. О заходах сивучей южнее сан-мигельской параллели нет сведений, так что от самых северных (изредка наблюдаемых на Галапагоссах) южноамериканских морских львов отделяет около четырех тысяч километров американского побережья. С западной стороны океана японских сивучей отделяет от австрало-новозеландских морских львов около восьми тысяч километров. Расселение южноамериканского морского льва тоже в общих чертах дублирует соответствующего морского кота: лежбища — от северной части Перу на юг до о-ва Эстадос и с атлантической стороны, включая Фолклендский (Мальвинский) архипелаг, до уругвайских островов Лобос. Одиночки с одного края ареала доходят до Галапагосских островов, а с другого — до южной Бразилии, где щенок пойман на 32-й параллели. Распределение лежбищ на Фолклендских (Мальвинских) островах показывает, что что-то делает неприятной для зверей повернутую в сторону Антарктиды юго-восточную сторону архипелага. А на лежащих всего в 1000 км к востоку островах Южной Георгии морских львов не нашли и в момент открытия. Что такое расстояние не помеха само по себе, показывают визиты на Галапагоссы. Климатических различий между заселенными районами и Южной Георгией не заметно, но что-то мешает львам идти к западу от Фолклендов. Что-то сделало для этой группы недоступной Африку и Субантарктику. Можно было бы постулировать для группы тесную привязку к материковым прибрежьям и непригодность к трансокеанским переходам, если б не Галапагоссы да не разорванные островные дуги северной Пацифики.

Заведомо отделен от предыдущей пары форм калифорнийский морской лев, чей ареал перекрывается и с сивучей, и с южноамериканцем. Сегодня ареал калифорнийца разорван на три неравные части, одна из которых погибла на наших глазах. Основной массив, давший видовое название, охватывает береговые лежбища от 36° с.ш. (наиболее северные встречи самок чуть севернее, вблизи Сан-Франциско) до 21° с.ш., острова Лос-Трес-Мариас, на юге, захватив и Калифорнийский залив. Заходы к югу от этой зоны неизвестны, если не считать сомнительных свидетельств Морелла о каких-то отариидах на Клиппертоне (как раз на полпути до Галапагосс). Но зато на север и к тому же как раз зимой эти, по общему мнению, теплолюбивые звери регулярно уходят до о-ва Ванкувер, хотя делают это сегодня только самцы, оставляя самок за санфранцисской параллелью. О выходах в открытый океан ничего не известно и считается, что звери ограничиваются каботажными плаваниями.

Второй угол треугольника дает галапагосское стадо, ограниченное только этим архипелагом, несущее как будто морфологические следы (им придают статус подвида) длящейся изоляции. Достоверно отмеченных встреч зверей этого стада дальше 100–200 км от береговых лежбищ не было. По всем признакам получается типичный изолят в трех тысячах километрах от основного калифорнийского стада.

Третье стадо, существовавшее еще в начале нашего века, было тогда отделено от двух других девятью и двенадцатью тысячами километров соответственно. Звери, не отличимые по сохранившимся немногим музейным черепам от номинального подвида, заселяли берега Хонсю, Кюсю и юга Корейского полуострова, а также острова в Японском море. Наиболее южные лежбища топонимика отметила на 33-й параллели (Кюсю), а наиболее северные заходы одиночек в этом веке были отмечены у южного Сахалина и на южных Курилах, т. е. на 45-й параллели. Судя по немногим ископаемым находкам, калифорнийцы жили в этих районах уже в плиоцене. Очевидно, что азиатский кусок ареала сжат чем-то внешним, не дающим освоить тот же набор условий, который освоен у берегов Северной Америки. В противном случае азиатское стадо должно было доходить на юг до о-ва Тайвань, а на север — до Камчатки, но свидетельств этого нет.

Получается занятное противоречие между способностью зверя жить в широком спектре условий от зимнего Ванкувера до летнего тропика, приживаться на новых местах (беглые из зверинцев калифорнийские морские львы освоили атлантическое побережье Северной Америки от Ньюфаундленда до Луизианы) и сохранять морфологическое единство популяций с двух противоположных берегов океана, а с другой стороны, ограниченностью каждого стада сравнительно узким районом расселения и отсутствием видимых контактов между сегодняшними (да и вчерашними) стадами. И наиболее простым способом убрать противоречие представляется предположение, что контакты между стадами, если и прекратились, то совсем недавно, а прежде либо ареал был шире, захватывая все три стада, либо трансокеанские миграции позволяли стадам контактировать достаточно свободно.

Рис. 24. Границы освоенных в обоих полушариях ушастыми тюленями зон с учетом морского распределения и контактов показаны толстой сплошной линией

Видно их хорошее совпадение и для Арктики, и для Антарктики с летней границей плавучих льдов (короткие зигзаги). Штриховка вдоль экватора показывает выделяемую климатологами зону, в которую сегодня не проникают ушастые тюлени. Хорошо виден зазор между полосой неосвоенного климата и реальным сегодняшним расселением

Последняя пара дополняющих расселение друг друга морских львов — австралиец и новозеландец — может быть и является единой ареальной группой с сивучем-отарией или с калифорнийцем, но и до тех и до других плыть надо весь Тихий океан поперек (либо 8, либо 10 тысяч километров). Так что до появления новых материалов пара остается особняком. Лежбища австралийца еще в историческое время были от Тасмании и островов Бассова пролива вдоль всего южного и юго-западного побережья континента и, возможно, до скал Хаутмена (на 28° ю.ш., в 70 км от западного побережья), куда и сейчас при стаде, не превышающем 5 тысяч, заходят небольшие группы зверей. Дальние выходы в океан неизвестны, и вид считается оседлым. Напротив, новозеландец заселяет удаленные друг от друга океанские острова (Окленд, Кемпбелл, Снэрс) примерно в пятистах километрах к югу от Новой Зеландии, а одиночки посещают и Новую Зеландию на севере, где есть костные остатки тысячелетней давности, и о-в Маккуори на юге. То есть пятисоткилометровые вояжи в открытом океане нормальны и сейчас, а освоена меридиональная полоса между 55° и 45° ю. ш., несмотря на общую численность всего стада менее пяти тысяч.

Все ушастые тюлени вместе (рис. 24), таким образом, осваивают в обоих полушариях акваторию от северной полярной шапки до южной полярной шапки, за исключением Атлантики к северу от линии южная Бразилия — Ангола, половины Индийского океана к северу от южного тропика и экваториального клина в Тихом океане между линиями южная Япония — Гавайи — Коста-Рика и Коста-Рика — о-в Пасхи — северовосточная Австралия.

Преграды расселению

Сразу возникает вопрос, давно ли так стало и что, собственно, мешает сегодняшнему ушастому тюленю последовать примеру белого прибыловского кота из сказки Р. Киплинга и обшарить оба полушария в поисках безлюдного и безопасного места для лежбища или хотя бы просто немного расширить существующие границы на юг и на север. То есть не ясны соотношения потенциально возможного сегодня ареала и того, который реализован в данный момент. С реализуемым ареалом сравнительно просто — собирай сведения и наноси на карту. Вот только побольше бы наблюдений в океане и получше бы знать связи между отдельными стадами, было бы на карте меньше тумана. А как узнать потенциальный ареал?

Многочисленные связи соединяют каждый из живущих на планете видов (соответственно и каждого из десятка или полутора десятков ушастых тюленей) с широким кругом видов, поставляющих ему необходимые компоненты атмосферы, доступную воду, пищу и разнообразную информацию о происходящем вокруг, а также с видами, для которых он сам — пища или источник чего-либо другого, необходимого. Одновременно морфологические и поведенческие возможности зверя лимитируют набор пригодных для него климатов и рельефов.

Поскольку то же можно сказать о любом из нескольких миллионов существующих ныне видов, то в целом получается сложное, тесное и прочное переплетение нескольких миллионов компонентов друг с другом и геосферой в единую целостную конструкцию, где каждый вид имеет свое четко очерченное и устойчивое место, видовую экологическую нишу.

Это многомерное место в системе, проецируясь на двумерную поверхность, очерчивает потенциально пригодную для данного вида зону (т. е. то, что он мог бы заселить, если бы перед расселяющимися особями не вставали бы барьерами непроходимые или бескормные места, заслоны из хищников и нехватка собственных рекрутов для заселения пустот). Ко всему и с самой нишей может случиться что-либо, меняющее ее размеры.

Все же очень заманчиво исходя из видовых характеристик оценить экологическую нишу данного вида и, прикинув сегодняшние факторы в климате и структуре земной поверхности, рассчитать, где именно и до каких пределов должен наш зверь обитать сегодня. А коль его нет в предназначенных районах, то на наших глазах происходит либо разрушение популяций, либо разрушение экологической ниши.

Посчитав все это, можно было бы заранее знать, куда расселятся в Евразии ондатра или колорадский жук, где еще сохранились места, потенциально пригодные для исчезающих мадагаскарских лемуров, и какой уровень промысла трески еще не повреждает ее ареала. Но быстро оказывается, что для таких прогнозов нужен другой уровень знаний. Для ушастых тюленей же все расчеты осложняются тем, что они в отличие от медведя и дельфина живут в двух мирах.

Но попробуем прикинуть, что может остановить ушастого тюленя в воде, кроме сплошных льдов, слишком горячей (или слишком холодной) воды, бескормного пространства, невыносимого давления хищников и отсутствия рекрутов для освоения далеких от дома акваторий.

Плавучие льды (родной дом для отариидной родни — моржей), по-видимому, непреодолимы для ушастых тюленей. Об этом говорят и прямые наблюдения, и совпадение самых полярных встреч этих зверей в водах обоих полушарий с означенными на картах летними границами льдов. Поскольку теплоизоляция ушастых тюленей настолько надежна, что позволяет месяцами (а то и годами) находиться в неограниченном по теплоемкости теплопроводнике, Мировом океане, без переохлаждения, то трудно представить, что это можно делать только при температурах воды в 10–20° и нельзя в акваториях, остуженных до 0°. Так что даже для тех отариид, которые явно не идут в воды, близкие по температуре к точке замерзания, как, например, калифорнийский, южноамериканский, австралийский и новозеландский морские львы, это нельзя списать на переохлаждение в воде. Тем более, что наиболее теплолюбивый (или теплоустойчивый) калифорниец как раз на зиму откочевывает от согретой Калифорнии к холодному Ванкуверу.

Скорее можно ожидать в теплой воде препятствия к расселению хорошо изолированных от рассеивания тепла зверей. Тем более, что прямые наблюдения как будто однозначно показывают приуроченность заходов в теплые воды к ветвям соответствующих холодных течений. Легко представить себе трудности, возникающие у преследующего рыбу на большой скорости в воде, близкой по температуре к температуре тела, если тело укрыто надежной шубой. Но неразрешимы они лишь при наличии в конструкции чего-то, мешающего перегревшемуся в воде зверю снизить мышечную активность и соответственно теплопродукцию или, наоборот, увеличить кроветок в больших по поверхности и лишенных теплозащиты четырех ластах и благополучно сбросить избыток тепла в безграничный по теплоемкости океан, если, конечно, окружающая вода хоть на несколько градусов холоднее тела. Такого препятствия в конструкции как будто нет хотя бы у калифорнийского морского льва. Он, по всей видимости, вполне благоденствует в водах Калифорнийского залива, где поверхностный слой воды прогревается до 30° и не остывает ниже 15°. То есть общая для всех членов семейства конструкция тела позволяет достаточно длительные теплые ванны. Как будто об этом же свидетельствуют морские львы и коты в теплой летней воде зверинцев и океанариумов в тропических и субтропических странах.

Бескормное пространство, способное остановить зверя, который может проплыть в день километров двести и долго обходиться без еды, должно быть достаточно большим и лишенным широкого набора кормовых объектов, так как ушастый тюлень не слишком привередлив в выборе и готов проглотить все соразмерное глотке. Акватория должна быть настолько бедной, чтобы при скоростях плавания 10–15 км/ч и освоенной стометровой толще нельзя было собрать пяти-десятикилограммовый суточный рацион из рыб, кальмаров или планктонных беспозвоночных.

Низкопродуктивные зоны Мирового океана представляют собой пятна в центральных, далеких от континентальных шельфов районах трех океанов и в общем приурочены к обоим тропикам, примыкая с севера и юга к высокопродуктивным экваториальным районам. Как будто все эти голодные места можно обойти по сытным шельфам, да и сами голодные зоны низкопродуктивны по сравнению с высокопродуктивными, обильными жизнью Субарктикой и Субантарктикой.

В 1852 г. появилась «Меркаторская карта пяти частей света, изображающая: ход, временное и постоянное местопребывание различного рода китов, с показанием удобнейшего времени года для их ловли. Издана Российско-Американскою Компанией по новейшим сведениям». На этой карте отчетливо видно, что еще во времена Г. Мелвилла интересовавшие промысловиков скопления усатых китов и кашалотов заходили глубоко в эти низкопродуктивные районы. Сегодняшние ареалы океанских дельфинов, например, такой обычной и сходной по размерам и разнообразию кормовых объектов с ушастыми тюленями формы, как дельфин-белобочка, вполне равномерно охватывают просторы всех трех океанов от умеренной полосы одного полушария до умеренной полосы другого полушария (см. карты видовых ареалов океанских дельфинов во II томе сводки «Млекопитающие Советского Союза» под редакцией В. Г. Гептнера (М., 1976)). Ресурсы низкопродуктивных океанских зон оказываются достаточными и для некоторого количества обитающих там рыбоядных птиц, т. е. и на бескормицу нельзя списать полное отсутствие любых отариид в тех или иных местах, если, конечно, не говорить о вторичной бескормице в результате нерегламентированной человеческой активности.

Крупные морские хищники, скажем, акулы, несомненно могут как-то влиять на численность и плотность распределения тех или иных видов ушастых тюленей в море. Но полностью блокировать освоение какого-либо района им не под силу из-за надежной обратной связи между численностью добычи и потребителя. Это под силу, однако, совсем мелким хищникам. Так, муха це-це блокирует проникновение рогатого скота во многие районы экваториальной Африки (но не блокирует зебр и крупных антилоп), но и на это у природы есть свои обходные пути. Быстрый рост возможностей человека с его оружием и зверобойными шхунами может сделать то, что было не под силу львам и акулам. Но развитый морской промысел был лишь в северной части Тихого океана и начал довольно рано подвергаться регламентации. Теперь, правда, появилась другая опасность: неумеренным промыслом или загрязнением вод подорвать численность служивших отариидам кормом объектов. Но это уж проблемы сегодняшнего, а не вчерашнего дня.

Остаются внутренние проблемы стада, привязанность к месту рождения, склонность к оседлости и нехватка рекрутов для выхода в дальние воды. Но привязанность к своему лежбищу не мешает уходить на несколько тысяч километров, и даже принимаемый обычно за оседлого калифорнийский морской лев идет зачем-то па зиму на две тысячи километров к северу. Можно предполагать, что запечатление на местность происходит еще в раннем детстве, а на подвижность молодых влияет степень легкости их вписывания в структуру стада.

В качестве предварительной гипотезы можно было бы предположить, что чем меньше и компактнее стадо, тем меньше у него шансов выделить рекрутов для освоения дальних окрестностей, тем теснее (особенно рано взрослеющие самки) и раньше его молодежь приковывается к месту рождения. Можно полагать, что оседание молодежи более надежно в стадах с менее выраженной сезонностью событий. Тогда более приближенные к тропикам стада одного и того же вида отариид будут существенно более оседлы, чем удаленные к полярным широтам. Но пока это только спекуляции, для проверки которых нужно длительное наблюдение меченых зверей. Крайне важно было бы узнать характер миграций (если они есть) наиболее южного из наличных стад северных морских котов — сан-мигельского.

Таким образом, сейчас можно лишь говорить, что если и существуют факторы, препятствующие ушастым тюленям плавать от одного полярного круга до другого, как дельфины или белый кот из сказки, то это скорее особенности структуры стад, привязывающие потенциальных первопроходцев к месту, чем гипотетическая возможность перегрева в воде или малокормные акватории.

Посмотрим теперь на помехи в освоении побережий, перебрав тот же набор из риска перегрева и переохлаждения, бескормицы, напора хищников и неспособности стада продуцировать достаточное число колонистов.

На первый взгляд трудно представить, как может ушастый тюлень, избегая переохлаждения в воде, опасаться его на воздухе. Но вот — неравномерность распределения береговых лежбищ и морских львов и морских котов на приполярных островах. Так, котовые лежбища на обоих Командорских островах последние два века располагались таким образом, как если бы прятались от чего-то неблагоприятного, идущего с севера, или, напротив, ориентировались на что-то благоприятное, идущее с юга. Так же неравномерно освоены берега и более северных островов Прибылова, и на одном из них, действительно, северной и западной сторон коты избегают, но на другом что-то меняет ситуацию на прямо противоположную. В Южном полушарии отсутствие котовых лежбищ на обращенных в сторону Антарктиды побережьях можно увидеть, скажем, на о-ве Херд (53° ю. ш.) и на острове Элефант (61° ю. ш.), но вот на Южной Георгии все нынешние лежбища открыты на юг. Зато вся юго-восточная сторона Фолклендских (Мальвинских) островов свободна от лежбищ южноамериканских морских львов.

При всей противоречивости этих наблюдений несомненно одно: в приполярных стадах различных видов ушастых тюленей действует какой-то четко ориентированный по сторонам света фактор, надежно исключающий образование береговых лежбищ на как будто вполне пригодных для этого и легко доступных пляжах. Неизвестный фактор ориентирован по-разному в разных местах и для разных видов. Это вряд ли опасность перегрева, так как речь идет о приполярных, а не о субтропических частях соответствующих ареалов. Скорее можно подозревать опасность переохлаждения (не с ней ли, кстати, связано отчетливое убегание взрослых морских котов от дождя в воду), хотя бы для щенков с их несовершенной теплоизоляцией (их часто можно видеть сбившимися в кучу и дрожащими), или опасность появления способных блокировать подходы к береговому лежбищу плавучих льдов.

Напротив, если возможность переохлаждения на суше проблематична для взрослого ушастого тюленя, риск перегрева и теплового шока висит над ним летом даже на нежарких Командорских островах, где в ясный день не выдерживают и сходят в воду даже стойкие гаремные секачи. Та же проблема и на других островах Субарктики и Субантарктики. Но универсальный способ — сойти при перегреве в воду или только зайти в лужу холодной воды и намочить ласты — позволяет жить и на раскаленных берегах Калифорнийского залива, где даже вода залива прогревается до 30°. Еще показательнее Галапагоссы с морскими котами и двумя формами морских львов. Обычно вспоминают о холодном течении, омывающем берега архипелага и влияющем на микроклимат пляжа, но забывают о ясной погоде и экваториальном солнце в зените.

Получается рискованная игра: легко получить смертельный тепловой удар на берегу (треть сан-мигельских котовых щенков погибает в отдельные годы от перегрева, хотя это только 34° с. ш. и песок при воздухе в 19° нагревается до 35°) или его избежать, найдя возможность в критический момент остудиться в воде. Можно прятаться не только в воду, а просто поселиться в прохладных гротах, как гваделупские морские коты. Нужны бы специальные исследования тепловыносливости ушастых тюленей, но и так ясно, что поведенческими находками можно многое компенсировать. Так что, глядя на климатическую карту океанов и видя необжитой отариидами лишь одну климатическую зону (см. рис. 24), было бы преждевременно списывать ее неосвоенность только на невыносимую жару на суше. Но зато можно уверенно говорить об отсутствии климатических барьеров для рассредоточения береговых лежбищ в пределах зоны, включающей климат Галапагоссов, т. е. зона неосвоенного сегодня климата оказывается неширокой экваториальной полосой.

Естественно, что миллион котов может существовать на одном острове только при наличии в ближайших окрестностях, в одном-двух дневных переходах, угодий, обеспечивающих на протяжении хотя бы летних месяцев стабильный ежедневный сбор примерно 5 тысяч тонн корма, учитывая, что основной потребитель — кормящая самка, холостяки могут сплавать и в дальний район, секач постится, щенок — на молочной диете. Полагая, что колония из тысячи голов обеспечивает каждому виду ушастых тюленей достаточно прочную структуру лежбища, получим величину ежедневного сбора урожая в три-пять тонн, т. е. столько, сколько нужно для прокорма примерно пятитысячной колонии некрупных морских птиц (олуша, баклан, кайра), а такие колонии есть или еще недавно были в каждом районе Мирового океана. То есть бескормица, делая тот или иной остров непригодным для отариид, одновременно сделала бы его непригодным для рыбоядных птиц. Так что вроде и кормность наличных в океане угодий может лишь ограничить численность прокармливаемых отариид, а не исключить их из сообщества нацело.

Наземные хищники и эпизоотии должны бы разгуляться в переуплотненных береговых скоплениях ушастых тюленей. Но роль паразитарных болезней не изучена и для больших стад. Правда, одна из форм гельминтоза признается ответственной за существенную детскую смертность на благоприятных для ее распространения песчаных пляжах, но истребить полностью какое-либо лежбище, а тем более целое стадо паразитам вряд ли под силу.

Неизвестно, как происходило (если происходило) взаимодействие лежбищ ушастых тюленей с крупными и средними наземными хищниками африканских, азиатских и американских побережий. Насколько бы могли повредить структуру лежбищ медведи или стаи собак при малой связи щенка с родителями и неспособности ушастых тюленей к групповой защите или нападению на берегу. Ведь даже командорский песец время от времени одолевает то одного, то другого котового щенка на глазах у взрослых обитателей лежбища. Сейчас контакт ушастых тюленей с наземными хищниками сведен к минимуму из-за сосредоточения лежбищ на труднодоступных островах и островках. Исконна ли эта изоляция или приобретена недавно, может ли колониальный морской зверь вписаться в материковое сообщество с малоспециализированными стайными хищниками и противостоять их напору, нельзя сказать без прямых наблюдений таких контактов или их результатов. А тем временем как раз такой эксперимент происходит на побережье Южной Африки, где морские коты начинают с мелких прибрежных островков заселять оставленные несколько веков назад берега континента в запретных для людей районах. Роль наземных хищников в динамике стад ушастых тюленей, вероятно все же, вполне сравнима с ролью морских хищников в морском расселении.

Рис. 25. На этой фотографии из журнала прошлого века хорошо видна техника забоя морских котов на берегу и экипировка промысловиков, вполне доступная и в каменном веке и сохранившая рациональность до наших дней

Обратите внимание на поведение диких сильных зверей, не делающих никаких попыток группового отпора

Эффективности же человеческого морского и берегового нерегламентированного промысла различаются радикально. Хорошо известна и документирована способность небольшой группы людей, вооруженных только палками, т. е. с экипировкой возрастом по крайней мере в сотни тысяч лет, очистить лежбище за ограниченное время (см. рис. 25). Вспомните морского волка из предисловия, инструктирующего новичка-зверобоя, как за два-три сезона полностью вычистить найденный остров. Это ставило судьбу каждого конкретного лежбища в прямую зависимость от его доступности для людей и способности этих людей соразмерять промысел с необходимостью сохранять ресурсы. Чем разнообразнее ресурсы острова и чем меньше зависят прибывшие на остров от отдельного продукта, тем меньше у тамошних ушастых тюленей шансов пережить встречу с пришельцами.

Через какое-то время о прошлых стадах, возможно, пожалеют и попытаются сохранить остатки. Но произойдет это не при первом знакомстве, а позднее, и то, если не появится волна новых колонистов, не имеющих местного опыта.

Эти простые доводы как будто легко объясняют приуроченность котовых лежбищ в момент их обнаружения европейцами к необитаемым, необжитым индейцами, алеутами или курильцами островам. Опасность новой волны колонистов наглядно показали происходившие затем события. Первобытные морские охотники к этому времени использовали добычу очень полно. Так, шкура убитого сивуча шла на обтяжку байдары, мясо и жир — в пищу, кишки — на водонепроницаемую одежду, зубы и кости — на поделки. Новая волна переселенцев-европейцев интересовалась больше товарной стоимостью меха и ворвани, емкость рынка была большой, и лежбища быстро пустели одно за другим. Понадобилось почти двести лет, чтобы осознать необходимость выработать и внедрить простейшие правила регламентации промысла. И теперь нам приходится по крупицам восстанавливать картину размещения и жизни отариид до начала широкого промысла. Действенность человеческого пресса на современное распространение морских львов и котов несомненна, надо лишь оценить его реальное действие.

Остается поискать, нет ли и в структуре берегового лежбища чего-либо способного замкнуть его население и воспрепятствовать продуцированию переселенцев в соседние и дальние страны. С одной стороны, чтобы сделать расстояние между двумя пригодными пляжами непреодолимым препятствием для колонизации, нужно либо удалить их друг от друга дальше, чем на пять тысяч километров (расстояние между источником колонистов — островами Прибылова и местом колонизации — о-вом Сан-Мигель), либо вводить дополнительные ограничения вроде предположения о большей изолированности лежбищ в более теплых районах ареала вида. С другой же стороны, вероятнее всего, именно особенности связей внутри стада мешают подвижным и не самым малочисленным фолклендским морским львам преодолеть тысячу километров по течению и вдоль той же параллели и присоединиться к морским котам Южной Георгии.

Существование замкнутого стада должно предполагать, что приплод только покрывает убыль в стаде, и вся молодежь, по крайней мере все самки, легко вписывается в существующую структуру лежбищ данного стада, не имея возможностей и позывов покидать надолго родимые берега. Рост крупного лежбища, по-видимому, с неизбежностью должен сопровождаться чередованием фаз изоляционизма и открытых дверей. Но возможно, в монотонных субэкваториальных условиях при стабильном и ограниченном количестве доступного корма и при ограниченности термально безопасных мест на берегу можно, сократив рождаемость и увеличив оседлость, получить небольшие замкнутые и стабильные группировки. Тогда, если по каким-нибудь причинам погибнет одна или несколько таких группировок, в видовом ареале надолго образуется прореха с пригодными землями и отсутствием желающих туда вселиться.

Таким образом, помех в расселении ушастых тюленей по берегам заметно больше, чем преград в океане, и они существенно заметнее. При этом в субполярных частях ареалов граница зоны береговых лежбищ значительно не доходит до границ освоенных акваторий, в субтропических же частях обе границы совпадают. Резкое возрастание теплового риска по мере приближения лежбищ к экватору сокращает количество пригодных пляжей и ставит возможность существования береговых лежбищ в зависимость от поведенческих уловок, т. е. придает еще больше значения внутренней структуре стада в вопросе о возможности заселения того или иного теплого района. Наконец, очевидным и очень мощным ограничителем в береговом расселении отариид служит активность людей, способных перемещаться от острова к острову.

Получается, что потенциальным ареалом семейства ушастых тюленей в первом приближении можно считать всю акваторию Мирового океана, от одной полярной шапки до другой, в пределах которой распределение определяется возможностью наличной формы ушастых тюленей образовывать береговые лежбища. А для них существует зона повышенного риска в области экватора, которая в сочетании с большей оседлостью субэкваториальных стад по сравнению с субполярными превращает экватор в преодолимый, но действенный барьер между отариидами Северного и Южного полушарий.

Так что проблемы конфликта белого котика, могущего проплыть от Берингова пролива до мыса Горн, и его соплеменников, не желающих сдвинуться с места, не ограничиваются только сказочной ситуацией, придуманной Р. Киплингом.

В пределах потенциального ареала семейства возможно несколько вариантов соединения отдельных стад в единый, реализуемый видовой ареал: 1) члены каждого стада рассеиваются по всему видовому ареалу в те или иные периоды индивидуальной жизни, разделяются же стада лишь привязанностью особей к разным лежбищам; 2) члены каждого стада рассеиваются лишь в ближних окрестностях своего лежбища, ограничивая контакты с соседними стадами своего вида не только привязанностью к разным лежбищам, но и использованием разных акваторий.

Первый вариант наглядно показывают сегодняшние северные морские коты, второй вариант вероятен, но нуждается в подтверждении прямыми наблюдениями. Если реальны оба варианта, то сочетать их можно либо как видоспецифичные и приуроченные к разным видам, либо как приполярный и притропический варианты в пределах одного вида, либо как отдельные фазы в истории каждого стада одного вида (время прохождения может либо совпадать, либо не совпадать у разных стад одного вида).

Вернемся снова к карте (см. рис. 24) с очерченной зоной, в которой сегодня можно встретить ушастого тюленя. По самым умеренным прикидкам получается, что климат, кормовые ресурсы и миграционные способности допускают значительно более широкое расселение ушастых тюленей, чем то, кажущееся сейчас золотым веком отариид, с которым столкнулись землепроходцы позапрошлого века. Особенно удивительна пустота пригодной по всем параметрам Северной Атлантики, чью пригодность для заселения подтверждают все более частые встречи беглых из неволи калифорнийских морских львов, прижившихся на воле. То есть реализуемый ареал семейства не только сегодня, но и до начала массового европейского промысла оставлял в пределах потенциального ареала много места незаполненным, и этот зазор не удается списать на достоверно известные барьеры расселению.

История семейства

А если попробовать поискать причины сегодняшних проблем с расселением ушастых тюленей глубже тех очень недавних времен, когда европейские зверобои начали обшаривать Мировой океан. Ушастые тюлени современного облика, хорошо вписывающиеся в современные рамки этого семейства, обитали у берегов Калифорнии, т. е. в пределах современного ареала семейства, еще 10 млн лет назад и, следовательно, имели некоторое время пообжиться в пределах ниши семейства. Для неспециалиста рискованно спускаться на зыбкую почву реконструкций даже близкого геологического прошлого (разные варианты изменений объема Земного шара, разные модели перемещений тектонических плит и уж совсем разные у разных авторов реконструкции климата и географии конкретных эпох). Но все же на фоне меняющейся географии и перераспределяющихся климатов большинство исследователей видят некоторое количество вех, отмечающих радикальные и глобальные перестройки, хотя степень радикальности и глобальности всегда дискуссионна.

Для разговора о наших зверях надо помнить уж во всяком случае три последние такие вехи. Порядка 60 млн лет назад какие-то катаклизмы с заметным похолоданием, расползанием ледников и полярных шапок и понижением уровня Мирового океана сочетались с исчезновением со сцены многих групп чудовищных рептилий и широким расселением по Земле разнообразных крупных млекопитающих, в том числе и не менее чудовищных. Следующие тридцать миллионов лет все вроде выравнялось, если не считать тектонических подвижек и миграций полюсов, полярные шапки отступили. Уровень Мирового океана приблизился к современному. На месте нынешней Прибалтики среди сосновых лесов можно было встретить среди насекомых современные виды, но о ластоногих известные нам куски геологической летописи молчат (о китообразных базилозаврах и морских коровах они же кое-что рассказывают).

25 млн лет назад — снова похолодание с сопряженными переменами в Мировом океане и распределении климатических поясов. О существенности этой вехи говорит геологическая терминология, именующая время до нее палеогеном, после нее — неогеном. Двадцать с лишним миллионов лет последующих событий (миоцен — плиоцен) проходили, по-видимому, на фоне климатической обстановки, близкой к современной, и вывели на сцену в начале этого промежутка медведеобразных эналиарктид и тюленеобразных аллодесмид, а в середине — у калифорнийских берегов видны предшественники командорской морской коровы и несомненные ушастые тюлени, в Северной Атлантике разнообразны настоящие тюлени, а где-то в Африке уже ходят (или вот-вот пойдут) двуногие приматы.

Полтора миллиона лет назад — последняя веха, начало протянувшейся до нашего времени череды ледниковых и межледниковых эпох с последним отступлением холода всего лишь десять тысяч лет назад. Эти события в отличие от миоценовых и плиоценовых даже таких важных для расселения ушастых тюленей, как образования 5–7 млн лет назад сплошного ледяного панциря зеленой до этого Антарктиды с сопутствующим 50-метровым понижением уровня океана, захватывали циркуляцию атмосферы и гидросферы всей планеты. Размах этих глобальных событий определяется по-разному разными авторами, но большинство склоняется к тому, что в периоды максимального развития полярных шапок они покрывали до трети поверхности Земли (против примерно одной шестой сейчас), понижая океан, по разным оценкам, на 80— 130 м к современному уровню.

Сложнее с температурным режимом, особенно между тропиками, так как по одним расчетам в тропической Пацифике средние температуры опускались на 3° (т. е. тропические условия заменялись на субтропические), а в тропической Атлантике — даже на 5–6°. По другим же, не менее авторитетным (реконструированные на август 18 тысяч лет назад климатические карты, международный проект «CLIMAP») раскладкам выходит, что максимальное развитие полярных шапок больше влияло на климат умеренных зон по сравнению с тропическими и материковых областей по сравнению с океаническими, хотя и в океанских тропиках сказывается глобальное охлаждение поверхностных вод и локальные языки холодных течений проникают к экватору у западных берегов Африки, Австралии и Южной Америки.

Так или иначе, сто тысяч лет начавшейся полтора миллиона лет назад ледниковой эпохи сменились двумя сотнями тысяч лет межледниковья с условиями, близкими к современным. Потом сто двадцать пять тысяч лет следующей ледниковой эпохи — и новый возврат к современным климатам на шестьсот с лишним тысяч лет, новое похолодание на пятьдесят тысяч лет и новое трехсоттысячелетнее потепление. Последнее перед нашим временем пятидесятитысячелетнее похолодание сменяет наша оттепель, длящаяся уже (или еще только) десять тысяч лет.

Такую историю читают по океанским осадкам, и трудно представить, чтобы ушастые тюлени не заметили происходивших на планете перемен.

Но перемены происходили не только в географии, менялось и разнообразие форм млекопитающих. Простой подсчет числа семейств млекопитающих, выходящих на сцену и уходящих с нее в каждом действии, сделанный Н. Н. Каландадзе и А. С. Раутианом, обнаружил довольно хорошее постоянство общего известного палеонтологам числа участников на протяжении всего послемелового времени (130 семейств в палеоцене, 150 — в миоцене, 120 — в плейстоцене). За это время отмечено появление 250 новых семейств и исчезновение 160 старых, причем если исчезновение выглядит довольно равномерным и постоянным, то появление новых семейств, достаточно бурное в начале (в эоцене половина семейств неизвестна для предшествующего периода), редеет в середине (в миоцене новых — меньше трети) и практически прекращается в последние десять миллионов лет. То есть нас, гоминид, объединяет с отариидами и то, что обе группы успели на сцену как раз перед тем, как выход новых актеров прекратился. Да и со старыми участниками не все ладно: после плейстоцена их осталось на треть меньше, чем было в миоцене (а ведь мы заведомо знаем не всех миоценовых). А среди оставшихся положение многих семейств такое же, как у некогда процветавших слонов, жирафов и носорогов. Так что Красные книги лишь отмечают современное состояние процесса, начавшегося для млекопитающих по крайней мере в плейстоцене, если не раньше. И, вероятно, это звериное отступление нельзя списать на климатические перемены в ледниковые эпохи последних 60 млн лет (это ведь не первые глобальные перестройки климата на их веку).

Опять частный вопрос о расселении ушастых тюленей оказывается пробным камнем наших знаний, на этот раз представлений о глобальных перестройках климатов и животного мира в преддверии наших дней, в плейстоцене, и степени взаимосвязанности этих событий.

Равновероятные модели

Поскольку на расселение отариид с несомненностью влияют климат, распределение и продуктивность пастбищ и давление, оказываемое человеком, а прямых свидетельств плейстоценового ареала ушастых тюленей вне сегодняшних границ не найдено, объяснить это равновероятно могут по крайней мере три модели.

I. Существуют незамечаемые нами, но вполне отчетливые для каждой конкретной формы ушастых тюленей барьеры, надежно удерживающие зверей в их сегодняшних границах. Эти границы соответственно должны чувствительно реагировать на изменения климатов, меняясь вслед за ними. Следовательно, отсутствие отариид, например в Северной Атлантике (где найдены обильные ископаемые настоящие тюлени), однозначно показывает, что плиоценовый проход на месте сегодняшнего Панамского перешейка между Атлантикой и Пацификой и сегодняшний экваториальный барьер, отделяющий северную Атлантику от южной, были всегда непроходимы для ушастых тюленей. Так же непроходим был еще более надежный барьер в Индийском океане. Тихоокеанский барьер вел себя в рамках этой модели более странным образом, оставаясь непроницаемым в западной Пацифике и приоткрываясь в восточной, образуя проход между Галапагоссами и Калифорнией, пустивший южных морских котов и калифорнийских морских львов (не смогших с Галапагосс попасть к перуанским берегам) и не пустивший северных морских котов, сивучей и южноамериканских морских львов.

То есть плейстоценовые похолодания практически не затрагивали экваториальной зоны ни одного из трех океанов, кроме локальных и краткосрочных событий у берегов Центральной Америки. Влияние человеческого промысла сказывалось только на численности отдельных видов ушастых тюленей, не меняя существенно границ их расселения, так как даже интенсивный европейский промысел XVIII и XIX вв. как будто достоверно не уничтожил ни одной из самостоятельных форм ушастых тюленей, а очищенные промыслом архипелаги вновь заселялись через несколько десятилетий после прекращения промысла из сохранившихся в пределах ареала очажков. Кроме того, даже в прошлом веке промысловики, поселившиеся на Курилах, долго не находили котовых лежбищ на островках в центре островной дуги, т. е. и технические возможности прошлого века не позволяли даже в давно осваиваемой области полностью взять наличное поголовье промыслового вида (в данном случае северных морских котов). При этом менее оснащенный и интенсивный доевропейский промысел можно просто не принимать в расчет.

Получается экологическая ниша семейства чуть больше — на Северную Атлантику и узкие полосы вблизи 30-х параллелей — реализуемого сегодня ареала, а история последних миллионов лет — череда пульсаций границ всех трех вложенных друг в друга ареалов (потенциальный, реализуемый полный и реализуемый репродуктивный) вблизи современных пределов. Повреждение структуры стад не сказывалось на структуре ареалов:

В пользу этой модели свидетельствуют неспособность калифорнийских морских львов галапагосского стада колонизовать перуанское побережье и еще более показательное отсутствие фолклендских морских львов на Южной Георгии при ее первых посещениях мореплавателями, дальние заходы южноафриканских морских котов вдоль западного побережья Африки при полном отсутствии их наблюдений к востоку от 30° в. д. и прочие свидетельства стабильности сегодняшних ареалов.

Против — идентичность привязанных к шельфам калифорнийцев из Калифорнии и Японии и морских котов из Африки и Австралии.

Рис. 26. Сравнение распределения сегодняшних береговых лежбищ ушастых тюленей (штриховка вправо) и сегодняшних гнездовых колоний морских птиц (чистиковых птиц северного и пингвинов южного полушарий) (штриховка влево)

Совпадение этих двух групп колоний (звериных и птичьих) дает крестообразную штриховку. Отчетлива большая терпимость рыбоядных птиц ко льдам и достаточность ресурсов Северной Атлантики

За говорит надежность климатических барьеров, угрожающих риском теплового шока на берегу и жестко сковывающих расселение холоднокровных кормовых объектов в море (а через них и едоков), и наличие аргументированной климатической модели, полагающей сохранение экваториального океанского барьера в плейстоцене. За говорит и хорошее совпадение ареалов отариид с ареалами пингвинов в Южном полушарии и чистиковых птиц вместе с серыми китами в северной Пацифике (см. рис. 26).

Против — сегодняшнее обитание чистиковых птиц и вчерашнее (по крайней мере до XVII в.) обитание изолированного стада серых китов в Северной Атлантике. Не заходящие в тропики и привязанные к мелководьям серые киты как-то преодолели сдерживающие их сегодня барьеры. Против — и реконструкции плейстоценовых внедрений холодных вод в тропики.

Наконец, основной довод в пользу рассматриваемой модели — отсутствие встреч отариид вдали от современных береговых лежбищ (северного морского кота можно бы посчитать исключением) — требует наличия специальных механизмов блокировки расселения в структуре стада. Он дискредитируется несомненным присутствием ушастых тюленей в пределах значительной акватории Ледовитого океана вопреки полному молчанию об этом первопроходцев, топонимики, археологии и палеонтологии, при крупных (сравнительно) размерах ближайших отариидных стад, небольших размерах акватории и довольно большом числе наблюдателей (по сравнению, конечно, с огромными пространствами, свободными ото льда в трех остальных океанах). При всех трудностях, оставляемых в стороне этой моделью, ее кажущаяся очевидность обеспечивает ей сегодня наибольшую популярность.

II. Отсутствие ясности в понимании механизмов, способных исключить расселение ушастых тюленей в многочисленные пустующие сейчас области, и возможность компенсировать поведенческими уловками неудобства на берегу и в океане позволяют допустить проницаемость экваториальной зоны для всех или, по крайней мере некоторых, членов семейства. Тогда потенциальный ареал захватывает всю акваторию трех океанов от одной полярной шапки до другой, а реализуемый расползается на всю ширь потенциального, следуя за его колебаниями при изменениях климата. То есть калифорнийским морским львам издавна был открыт доступ в южную Пафицику, южноафриканским морским котам и австралийским морским львам — в северную часть Индийского океана, а Северная Атлантика должна была принять морских котов и по обоим своим берегам, и по островам Срединно-Атлантического хребта да еще южноамериканских морских львов в придачу (а может быть, и калифорнийских морских львов — через плиоценовый пролив между Америками). Плейстоценовые похолодания, какими бы они ни были, могли лишь облегчить трансэкваториальные связи.

С другой стороны, образование компактных и жестко структурированных береговых поселений, ежегодно скучивающих зверей в одном месте, даже при сильных неблагоприятных воздействиях делает членов семейства, одних больше, других меньше, но всех уязвимыми к перегреву на берегу, ухудшению кормовых условий в районе лежбища и появлению людей, способных достигнуть океанских островов. Соответственно наиболее уязвимыми оказываются наиболее жаркие и заселенные людьми острова Океании и Индийского океана, а в послеколумбовые времена — и острова между Старым и Новым Светом. Наименее уязвимы осваиваемые лишь с конца XVIII в. острова Субарктики (недаром крупнейшие стада северных морских котов оказались на необжитых в момент открытия Командорских и Прибыловых островах) и Субантарктики, где периферийные для зоны береговых лежбищ условия сочетают высокую кормность акваторий с сезонными переменами благоприятности лежбищ и риском прихода непредвиденной обитателями катастрофы (блокирование лежбища плавучими льдами, мор массового кормового объекта).

Возможность пребывания сегодняшних ушастых тюленей в более теплых местах показывает их благоденствие (сохранение хорошей спортивной формы) в тропических и субтропических океанариумах и то, что приуроченность их в океане к холодным фронтам можно списать не на предпочтение холодной воды, а на предпочтение привязанных к этой холодной воде кормовых объектов. Решили бы вопрос удачные опыты по разведению, скажем, калифорнийского морского льва в тропических водах или специальные исследования физиологической и поведенческой тепловыносливости. Пока этого нет, остаются сильные доводы против (легкость доведения ушастых тюленей до теплового шока и отсутствие заходов в тропики сейчас, в противоположность редко, но встречаемым морским леопардам, слонам и монахам).

Доводом против доступности сегодняшних тропиков остаются климатические карты, где галапагосский район — еще не экваториальная зона. Доводом за служит схема районирования растительности земного шара, построенная С. М. Разумовским. Полагая растительность более тонким индикатором климатической ситуации, чем расселение теплокровных отариид, и видя освоенность ушастыми тюленями только части единого ботанического района, можно полагать пригодность и прочих его частей, а тогда от экваториальных барьеров остается немного.

Вторая половина модели, деформация ареалов промысловых видов промыслом, более бесспорна. Опыт зверобойного промысла показывает, что дюжина человек с крепкими палками за несколько приемов выбивает все население крупного лежбища (см. рис. 25). А дальше все зависит от доступности лежбища и способа хозяйствования: либо судьба япономорского стада калифорнийских морских львов, гибель которого сократила видовой ареал сразу на треть, либо судьба калифорнийского стада морских котов, ожившего через полтора века после уничтожения за счет сохранившегося на противоположном конце ареала источника реколонизации.

Насколько плотно осваивали острова мореплаватели каменного века, показывают открытия многочисленных эндемиков среди птиц Гавайских островов и Новой Зеландии, переживших все плейстоценовые перемены, но сметенных полинезийской колонизацией. Насколько эффективно влияли на географию животного населения еще не слишком технически оснащенные (парусные суда и ручной гарпун) люди железного века, показывает общеизвестный пример с локальным стадом командорских сирен, потеря которого превратила всю группу из широко распространенной в ограниченную только тропиками, так же известен пример с истреблением (полным за несколько веков) широко распространенной по северной Атлантике еще во времена Колумба бескрылой (но прекрасно плававшей по океану) гагарки и менее известный пример полного уничтожения к концу XVII в. североатлантического стада серых китов, что сократило видовой ареал его с двух океанов до одного. Причем коров успешно добывали простейшим гарпуном предельно ослабленные цингой люди, гагарку истребили с помощью палки и сбора яиц, а серых китов добили гарпунщики на весельных ботах.

Эти бесспорные примеры дают настолько простую и наглядную связь между ходом расселения людей с экипировкой еще охотников каменного века и гибелью многочисленных форм крупных птиц и млекопитающих, что трудно удержаться от экстраполяции этих событий и на плейстоценовое вымирание крупных млекопитающих. Попытки оценить опустошения, причиненные появлением на сцене и перемещениями по ней плейстоценовых охотников на хоботных и копытных, делались И. Г. Пидопличкой для Евразии, а позже оформились в гипотезу перепромысла П. Мартина. Получается достаточно складная картина единого плейстоценово-голоценового процесса изымания набирающим силу человечеством одного промыслового (или косвенно связанного с хозяйственной активностью человека) вида за другим из богатого, доставшегося ему в наследство миоценово-плиоценового мира. В рамках этого общего процесса рассматриваемая модель (отступание отариид из осваиваемых человеком районов с сохранением к нашим дням лишь на окраинах прежнего ареала) выглядит частными, несколько запоздавшими, но хорошо укладывающимися в общие рамки событиями. Европейские же зверобойные шхуны лишь завершали и чуть было не завершили процесс, начатый палеолитическими ордами, но тут начали действовать новые силы, пытающиеся упорядочить использование ресурсов оказавшейся вдруг такой маленькой и уязвимой Земли.

Слабые места модели перепромысла (или промысла на износ) так же очевидны, как и сильные. Ход колонизации побережий континентов, а тем более островов, археология представляет не вполне отчетливо. Свидетельства плейстоценовых взаимоотношений с ластоногими если и сохранились, то у тогдашней береговой линии, оказавшейся сейчас под стометровым слоем воды. Исследования демографии и взаимоотношения с ресурсами наших палеолитических предков только начинается, и опереться здесь почти не на что. Исчезновение после, казалось бы, ничем не омраченного расцвета многочисленных семейств млекопитающих (не говоря уже о гигантских рептилиях) началось задолго до выхода человека, и раз происходило без его участия прежде, то и по новым обвинениям надо его судить осторожно.

Наконец, гибель от преследования человеком, коснувшись одних, надолго миновала других. Стеллерова корова не протянула и полувека после открытия, дюгони (то же семейство) служили регулярной добычей жителей давно обжитого Персидского залива еще во времена Гильгамеша и дожили в малом числе почти до наших дней. Сохранение курильских лежбищ северных морских котов до конца прошлого века, несмотря на близость человеческих поселений и активный промысел, говорит о мозаичности использования угодий, дающей ресурсам шанс оправиться. На заселенном сразу после открытия в 1502 г. острове Св. Елены какие-то «морские коровы» протянули до начала прошлого века, а на Гавайских островах с четвертью миллиона жителей (перед появлением Кука) погибли бескрылые гуси и ибисы, но сохранились до наших дней тюлени-монахи.

III. Компромиссный вариант модели, исходя из наличия сегодняшних экваториальных барьеров и барьеров, привязывающих к окрестностям лежбища, вместе с наличием плейстоценовых перемен в уровне океана и распределении климатов, понуждающих отариид к перемещениям со старых лежбищ и открывающих на время какое-то число ворот в экваториальных барьерах, должен также с неизбежностью рисовать картину расселения ушастых тюленей, отличную от сегодняшнего. В пределах модели возможны варианты, приближающие ее либо к модели I, либо к модели II, но в любом случае остается взаимодействие идущих, помимо человека, событий и человеческого вклада.

После миоценовых перетрясок и выхода последних, еще не известных по предыдущим листам геологической летописи семейств млекопитающих из небытия наступает, по-видимому, какая-то стабилизация в распределении ролей в системе и мест на поверхности земного шара. Климатическая ситуация и уровень океана, вероятно, сравнимы с современными. Отарииды, по крайней мере в Пацифике, преодолели экватор (есть находки в Перу с датировкой 5 млн лет). Если они заселяли и берега Антарктиды, на них должно было произвести впечатление и сдвинуть с насиженных мест образование сплошного антарктического панциря 5–7 млн лет назад. Если же не заселяли, то непонятно, что отгораживало Антарктику от побережья нынешнего Перу. Сейчас из отложений этого времени известны богатые захоронения морских зверей (кроме калифорнийских находок) из Южной Африки, Европы и атлантического побережья Северной Америки. Но в них во всех при большом разнообразии сирен, китообразных и настоящих тюленей нет никаких следов ушастых тюленей, что можно либо списать на неполноту летописи, либо на неизвестные барьеры, которые, соответственно, надо изобретать.

В то же время правдоподобной представляется картина широкого расселения тех групп млекопитающих, которые сегодня рассматриваются как приуроченные самой своей конструкцией к одной климатической зоне (так, носороги, сирены, хоботные, крупные пантеры, быки широко расселены вне сегодняшних ареалов соответствующих групп) с одновременным существованием высоко эндемичных островных фаун, замкнутых территорией своего островка или архипелага и давших миру поразительных и разнообразных нелетающих птиц (бескрылая гагарка и разнообразные пастушки атлантических островов, дронты и эпиорнисы островов Индийского океана; нелетающие гуси, бакланы, ибисы и нелетающие птицы Новой Зеландии в Тихом океане).

Небезразличные для судьбы ушастых тюленей Южная Америка, Антарктида (пока ее совсем не прикрыла ледяная шапка) и Австралия дают своим обитателям больше свободы, чем океанские острова, но меньше, чем громадные полигоны материков Северного полушария. Кстати, одно время всплывала идея определить отариид в уроженцы Антарктиды, но потом заглохла из-за отсутствия надежных доводов.

Третий независимый мир, заполняющий пространство между большими и маленькими кусочками суши и населенный не вовлеченными в сухопутные проблемы китообразными, как будто все-таки достаточно един (родня белух и нарвалов — у центральноамериканских берегов, а родня лаплатских речных дельфинов — у калифорнийских) последние 10 миллионов лет, судя по анализу Л. Барнса наличных находок.

Получается, что роль связок между независимыми ойкуменами приходится на летающих птиц, морских черепах да ластоногих. К этой же роли связки отдельных частей воедино история подводит, наконец, и одну из форм гоминид, хотя когда именно человек получил возможность преодолевать океанские преграды, не вполне ясно.

Пока гоминиды копят силы в Афро-Евразии, плиоценовым сообществам надо тесниться под напором климатических встрясок, делающих положение вблизи полярных шапок неустойчивым и экстремальным, а экватор преодолимым и для тех, кому он раньше мешал в расселении, т. е. неизбежно усиление обмена между и теплокровными обитателями океанов Северного и Южного полушарий и проникновение каких-то отариид в экваториальную зону с выходом в северные части Индийского и Атлантического океанов (если их там не было прежде).

С концом ближнего к нам ледниковья, поднятием уровня океана на десятки метров и освобождением из подо льда новых земель и акваторий следы старых лежбищ уходят глубоко под воду. Их обитатели переходят на новые места, а популяции, слишком близкие к экватору, оказываются в положении заметно ухудшенном невыносимым климатом или бескормицей. Единый до этого ареал семейства около десяти тысяч лет назад должен был распасться на сплошной ареал Южного полушария и оторванные от него куски в северной Атлантике, северной части Индийского океана и северной Пацифике. В тропиках и субтропиках еще долго могли сохраняться небольшие, изолированные друг от друга малыми размерами и большей оседлостью стада.

Вот тут-то и должно было вступить начатое еще людьми каменного века освоение все новых и новых побережий на континентах и на все более и более удаленных островах. Там люди сталкивались с остатками прежних фаун, которые должны были казаться пришельцам сказочно изобильными. Острова северной Пацифики населяли морские выдры, ушастые тюлени, нелетающие птицы разных групп, а у берегов плавали морские коровы. Вероятно, столь же богаты были острова Северной Атлантики и океанов Южного полушария. Для попавших на остров людей это была легкая добыча и незаменимое подспорье на первых, самых тяжелых фазах колонизации. Первыми должны были лишиться своих лежбищ побережья континентов, а затем и острова.

К началу европейских великих географических открытий острова северной части Индийского океана (включая Мадагаскар), Полинезии, Японии и Филиппин были очищены и заселены. Возможно, последние отарииды Северной Атлантики дожили до прихода испанцев и португальцев на Канарские и Азорские острова, где и пошли на шкуры, смешавшись под общим названием «морских псов» с последними тюленями-монахами.

Еще больше ужали ареал семейства промышленники последних веков, планомерно очищавшие остров за островом и донесшие до нас смутные рассказы о зверях на островах Св. Елены, Реюнион и Клиппертон. Но это было лишь продолжение задолго до них начатого дела, приведшего к сохранению отариид лишь в краевых частях ареала. Так же лишь в нескольких краевых участках оставались доведенные до грани уничтожения остатки ареалов зубра или бамбукового медведя.

Деструкция касалась не только отдельных видов, но и их комплексов, поэтому сегодняшнее совпадение границ распространения береговых лежбищ отариид и гнездовых колоний пингвинов и чистиковых птиц (см. рис. 26) надежнее связывать не с одними лишь климатическими границами или определяемыми ими деталями распределения кормовых объектов, а и с прессом человеческого населения.

Аргументированность всех трех рассмотренных моделей плейстоценово-голоценовой истории береговых поселений ушастых тюленей примерно одинакова, пока новые находки не увеличат шансы какой-либо из них или не приведут к построению новой модели.

Проекция многомерной экологической ниши на поверхность планеты, потенциальный ареал, может Сжиматься от наступающих льдов, усиливающейся жары или терять куски, отхваченные человеческой экспансией. Наполняющее потенциальный ареал живое содержимое может вести себя по-разному: с разной скоростью заполнять пустоты в потенциальном ареале ареалом реализуемым и с неодинаковой скоростью восполнять утраты в разных участках единого видового ареала. При этом наиболее значимыми для понимания происходящего с ареалом любого таксона будут события в краевой зоне реализуемого в данный момент ареала.

Варианты поведения реализуемого ареала (характер блочности целого и возможности роста) так же не бесконечны, как и варианты потенциального ареала (характер расчлененности барьерами и степень стабильности), и, по-видимому, не очень большой цифрой будет число моделей, надежно описывающих систему ареал — экологическая ниша. Так что при некотором минимуме наблюдений над размещением особей и их группировок в пределах сегодняшнего ареала, скажем, того или иного ушастого тюленя, можно было бы вполне надежно отвечать не только на вопрос, где живет данный вид, но и где он жил вчера и, что важнее, где для него останется место завтра.

В этом отношении отарииды изучены не хуже других промысловых видов и могут служить хорошим индикатором приближения того времени, когда события с видовыми ареалами будут прогнозироваться так же, как сейчас прогнозируются метеорологами перемещения холодных и теплых масс воздуха в атмосфере.

Пока накапливаются необходимые для прогнозов наблюдения, остается сделать еще один шаг в иерархии систем и перейти от видового ареала с вмещающей нишей к системе, объединяющей отдельные виды организмов воедино, и попытаться оценить место отариид в ней.

Где место ушастым тюленям в современном мире

Если каждый из нескольких десятков видов ушастых тюленей, прошедших, сменяя друг друга, или, вернее, проплывших по поверхности нашей планеты с миоцена до сегодняшнего дня, занимал свое неповторимое место в системе связей между видами, то как отражалось на системе его исчезновение и как вписывался в систему новый вид? Где была видовая экологическая ниша сивуча до его выхода на арену, и что случилось с видовой экологической нишей миоценовой имаготарии после гибели последнего зверя этого вида? Наконец, что происходит с надвидовой системой с утратой того же сивуча или даже всего семейства отариид (утрата дюжины видов близких родственников из нескольких миллионов наличных): оказывается ли эта утрата незаметной, или она повреждает только локус системы, или она служит началом длинной и все более ветвящейся цепи сопряженных событий?

Эксперименты по изъятию вида из системы, правда, с сохранением некоторого количества старых связей, и перевода его в статус домашнего и полудомашнего проводятся человеком с разной степенью обдуманности уже не одно тысячелетие и накопили достаточно большой материал по сопровождающим этот процесс, обычно достаточно постепенный, деструктивным изменениям морфологических, поведенческих и социальных структур. Много материала и по обратным экспериментам: введению в надвидовую систему одичалых домашних зверей или специально выбранных для завоза и акклиматизации видов. Здесь одновременно с нормализацией внутривидовых структур вселенца деструкции подвергается сама система (опустошения от одичалых собак, коз и кроликов хорошо известны).

Изъятие нескольких компонентов системы, например замена диких копытных в саваннах стадами одного-двух видов домашнего скота, и последующие экологические катастрофы хорошо смоделированы всей практикой монокультур в животноводстве и земледелии, показывая рост риска деструкции системы при уменьшении числа составляющих ее компонентов.

Получилась ситуация, когда и общие проблемы ведения человеческого хозяйства на планете, и попытки понять происходящее с маленькой группой ушастых тюленей упираются в необходимость исследовании структуры биосферы, с тесным переплетением и взаимопроникновением результатов рассмотрения конкретных проблем.

Известное об отариидах достаточно надежно укладывается в схему, где каждый отдельный вид является узлом, соединяющим воедино три независимые системы: систему дискретного таксономического разнообразия; систему дискретных и одновременно сопряженных друг с другом своими пространственными структурами видовых ареалов; систему функциональных связей между видами.

Появление нового вида, так же как и исчезновение старого, невозможно без сопряженных перестроек во всех трех системах. Хотя неизвестно, насколько каждая из систем способна предотвратить расползание локальных событий на всю конструкцию в целом, можно говорить о плейстоценовом и продолжающем его голоценовом вымирании млекопитающих как об утратах разнообразия, дестабилизирующих все три сопряженные системы. При этом независимо от причин исчезновения конкретного вида зверей разрушение проходит ряд фаз, в которых вмешательство человека может либо сделать происходящее необратимым еще скорее, либо затормозить или повернуть вспять.

В первой фазе происходит либо запустевание видовой экологической ниши с разрушением тканы видового ареала, либо разрушение самой ниши, либо оба процесса одновременно.

Следующая фаза разрушает уже не просто куски ареала, а внутривидовые связи, формируя различные патологические состояния оставшегося ареала или его частей. При этом состоящее из внешне здоровых зверей стадо оказывается неспособным найти оптимальную стратегию использования ресурсов (кормов, убежищ), неспособным быстро восстанавливать утраченные после неблагоприятных воздействий поселения, неспособным обеспечить оптимальный режим воспроизводства и возрастной смены ролей отдельной особи.

При увеличении силы или длительности давления на вид (или того и другого вместе) наступает третья фаза, когда распавшийся на очажки ареал теряет их один за другим, лишаясь даже при благоприятном раскладе дальнейших событий возможности вернуть свое недавнее место полноценно работающего компонента биосферы. А поскольку биосфера не только наш дом, но и машина, достаточно давно производящая для нас еду, питьевую воду и кислород, то, скажем, съеденная морским львом рыба не просто пропала с нашего стола, а обеспечила работу одной из деталей системы нашего жизнеобеспечения.

Применительно к биосфере риск потери вида для работы системы несколько выше, чем риск испортить телевизор или сходный по сложности аппарат, выдернув из него деталь наугад. Разумнее было бы не допускать утери видов из биосферы, а уже выпавшие оттуда, но сохранившиеся, скажем в зоопарке Дж. Даррелла, вернуть обратно, не забывая одновременно собирать необходимый человеку урожай с биосферы, а не только с десятка видов взятых в культуру животных. Но чтобы снимать урожай не годится ни музейный экспонат, сохраняющий только анатомию или детали анатомии особей, ни обитатели зверинца, сохраняющие, в лучшем случае, кроме анатомии и физиологии, еще и крошечную выборку из бывших в распоряжении вида геномов, ни заповедник с куском более или менее поврежденной ткани вида. Лишь видовой ареал, соизмеримый с потенциально возможным, определяемым видовой экологической нишей, дает полноценно работающий компонент биосферы.

Этот компонент можно использовать по-разному: либо собирать без разбора то, что дает какая-то территория, рискуя потерять кусок видового ареала (первая фаза деструкции); либо проводить выборочный выбой отдельных возрастных или половых групп, рискуя получить патологические изменения внутривидовых структур на данной территории (вторая фаза деструкции); либо взять вид целиком в культуру, для чего надо донести до последней фазы деструкции многочисленные сопряженные с ним виды, попадающие при этом в категорию «вредных», но и для оберегаемого вида та или иная степень патологии внутривидовых структур (т. е. вторая фаза деструкции) неизбежна.

Эта неопределенность хорошо отражает сегодняшние проблемы распутья, на которое вывела человека эволюция его взаимоотношений с биосферой. Нечто подобное, по-видимому, происходило во времена так называемой неолитической революции, когда человек стал ориентироваться на культивирование немногих перспективных с его точки зрения видов вместо прежнего использования рассредоточенных, разнообразных, но ограниченных ресурсов (еще недавно жители Алеутских островов использовали в качестве пищевых объектов несколько сотен видов животных и растений). При этом громадное большинство видов неизбежно попадает в число жизненно не необходимых и соответственно не заслуживающих какого-либо оберегания или в число мешающих культивированию жизненно необходимых немногих видов-избранников и подлежащих соответственно изъятию из обживаемых человеком мест.

Наконец, число не заселенных человеком мест сократилось до некоторого количества каменистых, дремучелесных и ледяных пустынь, ожидающих своего освоения со дня на день. Уже сегодняшнее население (человеческое) земного шара дает человек тридцать на квадратный километр суши (или десять, если считать и акваторию океанов). Глобальной стала проблема, с которой прежде закономерно сталкивались жители любого острова через некоторое время после его колонизации (опять взаимоотношения человека с отариидами хорошо моделируют общечеловеческие проблемы): наличные ресурсы не есть манна небесная, подаваемая в нужном количестве в нужное время.

С выходом в околоземное пространство человек приобрел более реалистичный взгляд: планета стала представляться не очень крупным космическим кораблем с ограниченными ресурсами и необходимостью считаться с возможностями систем жизнеобеспечения. Нужно выбирать долговременную стратегию, а вариантов, как всегда, три (как издавна известно из похождений героев сказок).

1. Либо посчитать роль биосферы выполненной, как исполнившей свое предназначение плаценты, и заменить ее некоторым подобием искусственной системы жизнеобеспечения космического корабля, легко управляемой и с предельно упрощенным разнообразием используемых компонентов, т. е. идти путем людей, перешедших от охоты к животноводству, а потом и к промышленным методам производства пищевых объектов.

2. Либо, напротив, совершенствуя технологии и локализуя производства в местах наименьшего контакта с природными комплексами, превратить всю очищенную от загрязнений и реставрированную от повреждений биосферу в заповедник или национальный парк.

3. Либо найти способ снимать урожай со всего наличного ассортимента видов, не повреждая при этом ни деталей системы, ни связей между ними и максимально используя при этом как получаемое сырье, так и работу системы из одного-двух миллионов видов организмов, т. е. попробовать стратегию альтернативную к выбранной несколько тысячелетий назад.

Что дает изучение ушастых тюленей

Возвращаясь теперь к началу рассказа и вопросу о том, может ли разговор о проблемах изучения строения, биологии и расселения небольшой группы связанных очевидным родством зверей — семейства ушастых тюленей — иметь интерес для не имеющих с этой группой дела людей, я бы рискнул ответить на этот вопрос утвердительно.

Во-первых, довольно наглядно очерчивается соотношение известного и неизвестного в обследованиях давно известных групп животного мира. То, что в данном примере прорехи в знаниях связаны с распределением особей в море, степенью близости отдельных видов и популяций в пределах каждого вида, плейстоценово-голоценовой истории ареалов, приуроченностью палеонтологических находок лишь к двум-трем районам, физиологией зверя в экстремальных условиях и изменчивостью (индивидуальной и групповой) анатомических, физиологических и поведенческих характеристик, представляется довольно общим положением.

Соответственно общей представляется и неизбежная необходимость оперировать несколькими равновероятными моделями при истолковании почти каждой группы фактов: недавнее отхождение отариидной ветви от ствола наземных хищных и давнее их расхождение с последующим параллельным ходом; разные варианты плейстоценовой истории; большая дробность субтропических частей ареала по сравнению с более монолитными субполярными и равная степень дискретности разных частей ареала вида; определение срока задержки имплантации, конца лактации и начала полового созревания внутренними часами или, напротив, внешними факторами; различные оценки тепло- и холодоустойчивости на берегу.

Однозначность других построений показывает сходство событий у далеких друг от друга животных при несходстве близких родственников. Жесткие рамки, сковывающие изменчивость, и конструктивные варианты, блочно построенные и могущие работать в режиме минимального обеспечения, укладывают преобразования организма зверя в рамки системы запретных и дозволенных путей. Сам организм со всеми своими локальными перестройками вовлекается в иерархию систем следующих порядков. По общим схемам для животных разных групп из особей строится лежбище, то стягивающее обитателей к себе, то рассеивающее их по акватории (рис. 27 и 28). В свою очередь, из этих единиц (лежбище с освоенной акваторией) строится новая система — реализуемый видовой ареал, а из нескольких миллионов видовых ареалов — система следующего порядка — биосфера. Так очерчивается место изучения маленькой группы зверей в деле изучения глобальных событий.

Во-вторых, сам поворот в видении, превращающий вчерашнюю экзотическую, любопытную (и только) зверушку в элемент сложной жизненно необходимой глобальной системы, ставит новую общеобразовательную проблему. А в спорах об актуальности тех направлений исследований и роли таких традиционных наук, как зоология или анатомия, в общем продвижении системы наших званий вперед достаточно очевидно проступает злободневность (наряду с астрофизическими и субмолекулярными исследованиями) исследований структуры биосферы с прозаической инвентаризацией ее быстро исчезающих компонентов.

Рис. 27. Еще раз взгляните на степень скученности ушастых тюленей на береговом лежбище

Каждая из трех групп населения живет своей достаточно отдельной жизнью: слева — территориальный секач придавил к земле нетерриториального секача-вторженца, рядом с ними — сбившиеся на свободном от взрослых месте щенки, на заднем плане — толпа лежащих бок о бок самок

Рис. 28. Контрастом к предыдущему рисунку выглядят те же звери, покинувшие лежбище и рассредоточившиеся но прилежащей акватории

Характерна поза крупного, отдыхающего на тихой воде зверя с поднятыми вверх задними и одним из передних ластов

В-третьих, конкретная история взаимоотношений человека с дюжиной промысловых видов ушастых тюленей ставит нас перед необходимостью обдуманного выбора долгосрочной стратегии взаимоотношений с этими и другими компонентами целостной биосферы. При этом очевидно, что ценность морских львов и котов, помимо разнообразного традиционного и нетрадиционного сырья (шкура, жир, мясо, витаминное сырье), состоит и в той работе, которую они выполняют в системе жизни на планете, и в тех знаниях, которыми они нас снабжают, и в красоте живого и вольного зверя.

И еще несколько слов о прорехах в нашей системе знаний о жизни на Земле. Неожиданно, на первый взгляд, но неизвестное об ушастых тюленях покрывается одним, казалось бы, обветшавшим и не привлекающим внимания в наш век словом — анатомия. Только-только собирается из кусочков нормальная анатомия особи для промысловых зверей. Появляются лишь первые наметки анатомии поселений. Все еще бесформенным и текучим кажется видовой ареал, хотя уже давно все попытки прогнозировать происходящее с ареалом (даже на уровне прогнозов погоды) разбиваются о что-то невидимое, но реально существующее и диктующее ход событий, разбиваются о жесткие внутривидовые структуры, об анатомию видового ареала. Еще хуже обстоит дело с знаниями анатомии надвидовых построек (биогеоценозов, биот и самой биосферы), где после обнадеживающего начала, положенного работами академика В. Н. Сукачева, наметившиеся анатомические структуры исчезли в клубах многочисленных информационных и заимствованных из экономического прогнозирования моделей. Т. е. пока мы радуемся находкам в анатомии субмолекулярных и внутриклеточных образований, анатомия особи все еще далеко не ясна, а об анатомии надиндивидуальных образований мы знаем непозволительно мало.

К счастью, трудно представить, скажем хирурга, при подготовке которого было бы обойдено изучение нормальной и патологической анатомии особи. Но вот зоологи как-то обходились до сих пор без знания нормальной анатомии особей большинства видов, с которыми они имели дело. И уже нельзя восполнить многое упущенное в изучении реализованного разнообразия живого. Анатомию вчера еще жившего австралийского сумчатого волка (единственного дотянувшего до нас крупного сумчатого хищника) мы так и будем знать хуже, чем анатомию мамонта. До сих пор незнание возможностей перестроек нормальной индивидуальной анатомии дает пищу произвольным истолкованиям роли рассматриваемых деталей строения особи, заставляя исследователя удовлетворяться подобием диалога доверчивой Красной Шапочки и Волка; большие глазки — чтобы лучше видеть… и т. д.

Незнание анатомии надиндивидуальных образований позволяет нам поступать с ними вольно. Можно пытаться переселением беременных самок морского кота на необжитый участок берега создать новое лежбище, можно безгаремных секачей продуцирующего лежбища объявить излишними и отстрелять. И неудачи обоих экспериментов будут лишь побуждать хвататься за первое подвернувшееся объяснение (любое, кроме единственного: надо выявлять анатомию и, выявив, сообразовываться с ней). Можно любое увеличение численности нужного зверя или появление его в обжитых местах объявить результатом успехов хозяйствования, а потом ненадолго изумиться разрушениям, причиняемым деструктурированными стадами лосей пли обживающими с голодухи помойки полярных поселков белыми медведями. Изумиться лишь для того, чтобы объявить вчерашних подопечных сегодняшними «вредителями» и начать их отстреливать, так и не увидев те анатомические структуры видовых ареалов, о которые разбились наши ожидания.

Только нежеланием увидеть анатомию ценозов и биосферы можно объяснить легкость в списывании разрушения ценозов на деятельность местных видов — «вредителей» при одновременном самодовольстве «обогащением» флоры и фауны вселением чужеродных видов. Легко объявить виновными в нескладывании диалога между биосферой и техносферой индивидуальных браконьеров, труднее увидеть разрушительные последствия собственного хозяйствования, но даже увидев тот и другой вред, но не поняв, какие именно анатомические структуры повреждаются, мы остаемся в положении хирурга, не знающего анатомии, перед постелью тяжелобольного.

Рис. 29. В зажатой между полярными плейстоценовыми шапками ойкумене складывались начальные фазы диалога современного человека и биосферы

Рис. 30. Становление глобальной техносферы обострило диалог человечества и биосферы

Небрежение анатомией биосферы имеет и другую сторону, поскольку структурированность биосферы неотделима от структурированности таксономического разнообразия в населении нашей планеты, представлению об аморфной биосфере соответствует непредсказуемое и не знающее запретов филогенетическое дерево с размытыми, перетекающими вольно друг в друга таксонами, где потеря любого таксона не безвозвратна, а легко восполнима соседями. При таком раскладе действительно временную последовательность любых похожих форм легко счесть одновременно и чередой генетически преемственных форм, где соответственно любой таксон — плод творчества систематика, вольно трансформирующийся в другой такой же плод.

Сумеем ли мы соотнести стратегию нашего поведения с осознанием прорех в системе знаний, пугающей быстротой накапливаемых в живом мире планеты разрушений и стремлением сохранить жизненные стандарты? Наш пробный камень — мир ушастых тюленей, выйдя из передряг ледниковых эпох (рис. 29), оказался зажатым в щелях техносферы (рис. 30). Оба рисунка, скомпонованные Е. В. Сыроечковским, естественно, несколько усугубляют ситуацию. Но вот заметка из газеты «Советская Россия» от 3 июля 1986 г. в разделе любопытных фактов, где корреспондент С. Штейнберг пишет: «Он появился среди бела дня в самом центре Владивостока — в Спортивной гавани. Взобрался на одну яхту, полежал, осмотрелся, переполз на другую. Устроившись поудобнее, довольно рявкнул, к восторгу мальчишек… Что привело в город дальневосточного тюленя (речь идет о морском льве-сивуче. — Прим. автора)!… Кто следующий наведается в богатый рыбой залив Петра Великого, где в свое время гостили и летучие рыбки, и морские черепахи, и змеи, и акулы, и даже киты?»

Подумаем не спеша над заключительным вопросом газетчика и над неизбежно стоящим рядом вопросом: почему общительному пришельцу (так озаглавлена заметка) не нашлось места в заливе Петра Великого, где почему-то перестали гостить и летучие рыбки, и морские черепахи, и даже киты. Вспомним и о лосях, забредших в город, и о медведях на помойках полярных станций, и о натыкающихся на самолеты птицах, и о прочих общительных пришельцах, которым не находится места в преобразованном нами мире.

На этом самое время закончить с надеждой на то, что доброжелательного читателя этот далекий от совершенства текст может натолкнуть на плодотворные размышления о темных местах картины, и с благодарностью людям, поощрявшим работу, и в первую очередь герпетологу Б. Д. Васильеву и орнитологам В. М. Гаврилову и Е. В. Сыроечковскому, без участия которых она не была бы написана.

Литература

Адам-Смит П. Охотники на лунных птиц. М.: Наука, 1983. 184 с.

Берх В. Н. Известие о меховой торговле, производимой россиянами, при островах Курильских, Алеутских и на северо-западном берегу Америки // Сын отечества, 1823. Книги 39, 43 и 44.

Бляхер Л. Я. Проблемы морфологии животных. М.: Наука, 1977. 360 с.

Боумен У. Графическое представление информации. М.: Мир. 1971. 225 с.

Бычков В. А. Охрана и рациональное использование ластоногих. М.: ВНИИТЭИСХ, 1976. 62 с.

Ваксель С. Вторая Камчатская экспедиция В. Беринга. М.; Л.: Главсевморпуть, 1940.

Вениаминов И. А. Записки об островах Уналашкинского отдела. СПб, 1840.

Вернадский В. И. Живое вещество. М.: Наука, 1978. 358 с.

Дуброво И. А. Новое подсемейство ископаемых тюленей // ДАН СССР. 1981. Т. 256. № 4. 970–974 с.

Канаев И. И. Фрэнсис Гальтон. Л.: Наука, 1972. 133 с.

Карус К. Г. Основания краниологии. СПб, 1844.

Крушинская Н. Л., Лисицина Т. Ю. Поведение морских млекопитающих. М.: Наука, 1983. 336 с.

Меркаторская карта пяти частей света, изображающая: ход, временное и постоянное пребывание различного рода китов, с показанием удобнейшего времени года для их ловли. Изд. Российско-Американскою компанией по новейшим сведениям. 1852.

Млекопитающие Советского Союза/Под ред. В. Г. Гептнера. М.: Высш. шк. 1976. Т. 2. Ч. 3. 718 с.

Мужчинкин В. Ф. Пространственное распределение особей и индивидуальное пространство животных. Биогеография /Итоги науки/. М.: ВИНИТИ АН СССР, 1976. Вып. 1. С. 219–247.

Мужчинкин В. Ф. О береговых лежбищах ушастых тюленей // Экология, 1977. № 1. С. 83–91.

Мужчинкин В. Ф. Блочность конструкции млекопитающих па примере семейства ушастых тюленей // Журн. общей биологии. 1978. Т. 39. № 5. С. 777–782.

Разумовский С. М. Ботанико-географическое районирование Земли как предпосылка успешной интродукции растений // Интродукция тропических и субтропических растений. М.: Наука, 1980. 318 с.

Соколов В. Е. Редкие и исчезающие животные; Млекопитающие. М.: Высш. шк. 1986. 519 с.

Федорова С. Г. Русское население Аляски и Калифорнии. М.: Наука. 1971. 275 с.

Хенниг Р. Неведомые земли. М.: Иностр. лит-ра, 1961–1963. Т. 1. 515 с.; Т. 2. 518 с.; Т. 3. 471 с.; Т. 4. 547 с.

Хлебников К. Т. Русская Америка в неопубликованных записках К. Т. Хлебникова. Л.; М.: Наука, 1979. Т. 1, 279 с; 1984. Т. 2. 302 с.

Шелихов Г. И. Российского купца Гр. Шелихова странствования из Охотска по Восточному океану к Американским берегам. Хабаровск, 1971. 176 с.

Antarctic Pinnipedia/Burt W. (ed.) // Antarctic Research Ser., 1971. Vol. 18.

Barnes L., Damning D., Ray C. Status of studies on fossil marine mammals // Marine Mammals Science. 1985. Vol. 1 (1). P. 15–53.

Bering Sea Biology. An evaluation of the enviromental data base related to Bering sea oil and gas exploration and development / Lewbel G. ed. Sohio, Anchorage, 1983. 180 p.

Banner N. The fur seal of South Georgia // Sci. Rep. British Antarctic Survey. 1968, Vol. 56. P. 1—81.

CLIMAP. The Surface of Ice-age Earth // Science. 1976. Vol. 191. N 4232. P. 1131–1137.

Craig A. Histology of reproduction and the astrus cycle in the female fur seal // Fishery Res. Board of Canada. 1964. Vol. 21. N 4. P. 773–811.

Fetcher E. The water balance in marine mammals // Quart. Review of Biol. 1939. Vol. 14. N 4. P. 451–453.

Flenley J., King S. Late quaternary pollen records from Easter island // Nature. 1984. Vol. 307. P. 47–49.

Hamilton J. The Southern Sea Lion//Discovery Report, 1934–1939. 1934. Vol. 8. N 2. P. 269–318; 1939. Vol. 19. N 2. P. 121–164.

Harrison R., Tomlinson D. Observations on diving seals and certain other animals // Symp. Zool. Soc. L. 1964. Vol. 13. P. 59–70.

Howell A. Contribution on the comparative anatomy of the eared and earless seals // Proc. U. S. Mat. Museum. 1929. Vol. 73. N 15. P. 1—142.

Irving L., Peyton L, Bahn C. Regulation of temperature in fur seal // Physiol. Zoology. 1962. Vol. 35. N 4. P. 275–284.

King J. Seals of the world. L. 1964.

Mammals in the seas. FAO Fisheries series. Rome. 1978. Vol. 5. N 1. P. 1—268.

Quarternary Extinction (a prehistoric Revolution) / Martin P., Klein eds. Tacspn: Univ. of Arizona Press, 1984. P. 1—896.

Ray C. Locomotion in the pinniped // Natural History. 1963. Vol. 72. N 3. P. 11–21.

Reppening C., Tedford R. Otarioid seals of the Neogene // U. S. Geol. Survey Prof. 1977. Paper 992.

Sachet M.-H. Monographic physique et biologique de l’ile Clipperton // Annales de l’institut Oceanografique. 1962. T. 40. P. 1—108.

Sarich V. Pinniped origin and the rate of evolution of the carnivore albumins // Systematic Zoology. 1969. Vol. 18. N 3. P. 286–295.

Scheffer V. Pelage and surface topography of the northern fur seal. Washington, 1962.

Seals // IUCN Publications New Series. 1973. Suppl. Paper 39.

Stelneger L. How the great northern sea cow became exterminated // Amer. Naturalist. 1888. Vol. 21. P. 1047–1054.

Stumpke H. Bau und Leben der Rhinogradentien. Stuttgart, 1962. S. 1—82.

Taylor J., Braithwaite C., Peake J., Arnold E. Terrestrial faunas and habitats of Aldabra during late Pleistocene // Philosoph. Transac. Roy. Soc. London (B). 1979. Vol. 286. N. 1011. P. 17–66.

Thompson D’Arcy. On growth and form. 1917. Cambridge, 1917.

Watanabe H. The Ainu Ecosystem: Enviroment and group Structure. Tokio, 1972.

Примечания

1

Использование латинизированных названий для единиц системы организмов (например, для названий семейств животных) позволяет избежать разночтений, вносимых многозначимостью каждого слова живого языка, свободно оперировать названиями ископаемых форм, не имеющими эквивалентов в русском языке, а главное, четко ограничить употребление термина «отарииды» (вместо «ушастых» или, как теперь чаще пишут, «ушатых» тюленей) обозначением очерченной единицы — семейства Otariidae. Такие же удобства даст употребление названия «фоциды» (вместо «настоящие тюлени») для семейства Phocidae и «аллодесмиды» (не имеющие русских имен третичные ластоногие) для семейства Allodesmidae.

2

Американский писатель, в молодости моряк, автор знаменитого романа «Моби Дик», содержащего подробные и разнообразные сведения о китобойном промысле середины прошлого века.

3

Единственный из участников экспедиции Магеллана, оставивший записки.

4

Шотландский моряк, высаженный после корабельной ссоры на необитаемый остров и проведший на нем несколько лет (1704–1709).

5

Просветитель алеутов, составитель алеутской грамматики, автор «Записок о делах Уналашкинского отдела» (1840).

6

Именно так: «союз сохранения (сбережения) (conservation)» назвали свою организацию ее устроители несколько десятилетий назад, и пусть она и впредь не только охраняет, но и сберегает обитателей планеты.

7

Присущем классу млекопитающих.

8

Палеонтологи, предложившие в начале века удобную схему постепенной трансформации простых по форме коронок коренных зубов ископаемых зверей в различные по сложности варианты, наблюдаемые у современных форм.

9

Это произведение Петра Федотыча обычно попадает в общий том с трудами его знаменитого сына (см.: Сочинения Козьмы Пруткова. М.: Гослитиздат, 1955).

10

Немецкий живописец и график, теоретик искусства, автор «Четырех книг о пропорциях человека» (1528).

11

Английский математик и биолог, автор исследования «О росте и форме [организмов]» (1917).

12

Принятое в зоологии одно из стандартных измерений черепа млекопитающего.

13

Врожденное отставание в росте конечностей при нормальном развитии туловища, шеи, головы.

14

Хоминг — стремление особи к дому.

Content

Вадим Фёдорович Мужчинкин
Морские львы и котики

Чем интересен ушастый тюлень

Как складывалось знакомство с ушастыми тюленями

Строение тела ушастого тюленя и освоение океана

Составные портреты Фрэнсиса Гальтона и возможность увидеть размах изменчивости

Когда появились на сцене ушастые тюлени

Возможные исторические пути

Как живет ушастый тюлень

Как из отдельных особей строится скопление

Нормированы ли события индивидуальной жизни

Сколько видов ушастых тюленей живет сейчас

Где живут ушастые тюлени

Где место ушастым тюленям в современном мире

Что дает изучение ушастых тюленей

Литература

Примечания